Высшая мера

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Стоит он на юру, как на войсковой поверке, и к боку его кривой казацкой саблей прижимается старица Урала. Сам-то Урал годов сто назад выправил русло, отошел далее к востоку, а на память о себе оставил вот эту кривулину-старицу с высоченным яром — шапка падает, ежели от воды глянуть. И на том поднебесном лбище стоит форпост Излучный, так его прежде называли, а по-нынешнему — поселок.

В Излучном — две улицы, неширокие, из окна в окно можно видеть, что сосед делает. Главная — Столбовая. С нее выбирается в степь, в кочевой простор расколоченная колесами дорога, устами излученцев — «градская», потому что ползет она долгие версты между сусличьих глинистых бугорков, между полыней и ковылей к главному городу области — Уральску. Пыльной обочиной ее, след в след, уходят из поселка телеграфные столбы, засиженные на макушках беркутами и коршуньем.

А Речная улица льнет к зеленой уральской пойме, к берегу старицы. Есть еще три проулка: Косой, Пьяный и Севрюжий. Косой проулок назван так в память жившего здесь есаула, который окривел во время завоевания Хивы. А по Пьяному проулку, говорят, в троицын день спускались казаки в луга водку пить, «бышеньку»[1] выплясывать да любушек-забавниц из круга умыкать… Третий проулок и поныне чаще Севрюжьим взвозом кличется. В стародавнее время, когда Урал еще у огородных плетней, у самых бань колыхался, по этому взвозу плавенщики да баграчеи-ловцы красную рыбу возами поднимали. В ту пору, сказывают старики, осетра да севрюги в Урале было видимо-невидимо, налипало в суводные сети-ярыги как репьев в овечий хвост. Да только небыль, наверно, вяжут ведуны белобородые! Их послушать, в старину все лучше, все слаще было. Но тогда какого же пса они то к Стеньке Разину прислонялись, то Емельяна Пугачева облыжно императором возглашали, то на Арал-море из-под царской руки уходили?! От сладкой, что ли, жизни?

Не поймешь этих стариков!

А может быть, и поймешь, если вспомнишь, что селилась на крутых берегах Яика Горыныча[2] вольница — народ дерзкий, отпетый. От него и семя бунтарское, неспокойное шло: ему и это не так, и другое не этак, всяк наособицу выворачивается, потому как казаки — поголовно все атаманы. Недаром же и посейчас ветхие пращуры на непокорливых внуков ворчат доброхотно: «У, Р-разина порррода!»

Вот вы только послушайте Стахея Силыча Каршина, который в Пьяном проулке живет по-над самой старицей. Он вам наговорит черт-те что! В германскую Каршин до вахмистра выслужился, два «Георгия» храбростью заработал, позже белоказачий атаман Толстов сделал его сотником, а уж потом, у красных, Стахей Силыч шашкой да удалью отмолил грехи перед Советами и даже эскадроном командовал на польском фронте. Но в Излучном и по сей день кое-кто прозывает его беляком. И это не столько за прошлое, сколько за теперешние Стахея Силыча разговоры… Уж больно охоч он былое-неворотное ворошить, так и кажется, что о том ему ежечасно сытая отрыжка напоминает.

А излученцы крепко знают, что в прежние-то времена эта отрыжка и не снилась Стахею, ибо голодранец он был первейший на весь форпост. Такая уж натура у казака. И за это его недолюбливают. И особенно не может переносить Дуся, Душаичка Осокина, бабенка горячая, злая и веселая безудержно.

Сроду эта ее нелюбовь не печалила душу Стахея Силыча, а ноне всколыхнула, отенила. У Осокиных на неделе свадьба, младший брат Евдокии женится на фельдшерице. И вряд ли пригласят на эту свадьбу Стахея Каршина — больно уж поцапался третьего дня с Душаей. Он так полагает, но целый день не уходит из дому — надеется.

Слонялся он по надворью, на весь белый свет обиженный, а шея сама выкручивала голову в сторону мазанки Осокиных. За плетнем лишь глинобитная крыша виднелась со стожком сена на сарае. Наконец вошел в свой высокий, на подклете, дом, подмел без нужды горницу и сел к окну. Отсюда хорошо видны излучина старицы, а за ней — пойменный, бордово-желтый лес. Там сейчас по сизым терновникам и ежевичникам черные косачи с молодыми тетерками жируют, там гомон грачиных предотлетных стай, там шум листопада… А он, как девка-перестарок, у окна протухает, ждет, позовут не позовут Осокины?

Стахей Силыч досадливо крякнул. Но тут его заинтересовал парнишка, что брел по кромке противоположного берега. Как назло, это Костя Осокин оказался, сын Душаички, Павловны, как ее все чаще и чаще величают. В Костиных вытянутых руках — длинное удилище с привязанной к нему блесной. На прожорливых нахальных щук охотится.

Знатная должна быть у Осокиных свадьба… Позовут или не позовут? Еще Костька этот глаза мозолит… Эх, кабы позвали! Любил Стахей Силыч, чтобы из ноздрей — дым, из-под копыт — звезды!..

Прошла почтальонка — к Каршиным не завернула. И Стахей Силыч с готовностью переключил свою досаду на сыновей: редко пишут, стервецы! Это потому, что ничего в них казачьего не осталось. Один — паровозный машинист, другой — адвокат, а младший на учителя обучается в Уральске. Вон ведь в какую линию ударились. На корню высыхает казачество!

И начал бы Стахей Силыч припоминать былое, заветное, да узрил, как вывернулась из-за угла Душаичка Осокина. Ясное дело, за сыном! Понадобился! Ходко, быстро мчит по Пьяному проулку проворная бабенка. Как бы мимо не промчала любезная Евдокия Павловна!

Каршин молодо вымахнул из избы, приткнулся к столбцу калитки. И великое равнодушие легло на его лицо. Будто ну от скуки непереносимой доит он белый пушистый ус и гуляет прищуром поверх мазанок, поверх опустевших скворечен. Но видит старый, как летит казачка. Она еще не поравнялась с ним, а он уж:

— Далеко ли бежишь, клюковка?

Остановилась, по-хорошему взглянула:

— А я думала, ты на бакенах, Стахей Силыч, на работе…

— У бога дней много — наработаюсь! Далеко ли бежишь, спрашиваю?

А она лукавила что-то, спросила, как живется ему, Стахей Силычу, в одиночестве, что пишет из города Степанида Ларионовна, как ее здоровье?

— Чего ей сделается! Все такая же белуга! — Каршин начинал не на шутку нервничать, теряя всякую надежду. И свое раздражение вымещал на ни в чем не повинной жене: — Она иль выработалась! Вечно, матри, богородицей сидит, извека — сложа ручки за моим горбом!..

Павловна, похоже, догадывалась об истинной причине его паршивого настроения, но томила, выматывала душеньку, как потроха на кулак. А потом неожиданно в избу предложила войти. У Каршина грешный туманец колыхнул башку седую. Бежал впереди Павловны и свои мысли выкладывал ей: «Он, матри, ничего казачина! Высокий, прямой, как свечка… Вполне строевой для любви! Мой-то что, мой всегда в степи, возле тракторов. А тут такой сокол-беркут!..»

В сенцах весело боднул сапогом тыкву, выкатившуюся из кучи в углу, с молодой проворностью откинул перед Душаей скрипучую дверь и так же проворно громыхнул стулом: садись, мол, клюковка разлюбезная, моментом самовар организую, а не то — бутылочку…

Но Павловна — как не слышала! Стояла и, словно привередливый покупатель, неспешно и придирчиво оглядывала просторную избу. Выжидательно замерший Каршин следил за ее серыми глазами и боялся слюну проглотить, чтобы ненароком мыслей не выдать своих, даже пытался думать о чем-то другом, о бакенах например, которые он сегодня не проверял.

— Изба мне ваша нужна, Стахей Силыч…

— Та-ак… — Он уже окончательно понял, что не ради его красивых усов пришла она, и остывал, будто босыми ногами в таз с холодной водой влез.

— У невесты дядя должен подъехать, а он у нее красный командир. Вот и решили… У нас мазанка, сам знаешь, не больно хоромистая…

— Госпыди, Душаичка, Евдакея Павлывна то есть, да пожалуйста, стол и погреб милости вашей! — Каршин ликовал: не объехала судьба на кривой бударе. — Я ведь тоже, когда женился, то сам наказной атаман у меня за посаженого отца-батюшку… Вот так — он, вот так — я…

Павловна насмешливо сузила глаза: брешет старый!

— Только у тебя тут, — повела взором по заснованным паутиной углам, — дерьмом подавись. Ладно, выгребем…

Ух как взыграла казачья спесивая кровушка! Да поунял ее Стахей Силыч до поры лучшей: «Ужо я те припомню, Душаичка, ужо вспомяну!..»

2

Октябрьским листопадом кружила над поселком осень. Глуше, длиннее залегали ночи. По утрам на старице нет-нет да зарождались прозрачные закраины, и под ними потерянно толпились пучеглазые мальки. Изредка на ветки и провода ложился блесткий рафинадный иней. К обеду он начинал таять, и тогда всюду пульсировала капель, как весной. И лишь к исходу недолгого дня становилось по-летнему тепло, пахло свежевзрытой землей и горьковатым, грустным духом отмирающей листвы. Слышнее позвякивали на огородах лопаты, в пустые ведра гулко падали первые картофелины…

Осокины выкопали картошку еще третьего дня, ранее всех. Костина мать вообще любила все вперед всех делать. «Неистовая Душаичка», — величали ее старухи. Если за что взялась, то сама исколотится и других надсадит. От этого жизнь Косте казалась временами несносной.

Но сегодня Евдокии Павловне не до Кости. Косте — праздник, Костя нацепил на руку вязанку сушеной воблы, уселся на теплой завалинке и «залупляет», грызет воблу. Будто на губной гармошке играет, только скелеты откидывает. Поджидает Айдара Калиева. Тот ковыляет из школы, зажав под мышкой учебники. У Айдара левая нога короче правой, поэтому ходит он плечом вперед, с прискоком. За это дразнили его кузнечиком. Правда, не в глаза: кулак у Айдара небольшой, но железный.

— Ты зачем в школе не был? — Айдар опустился рядом, вытянул короткую ногу, давая ей отдых.

— Ровно не знаешь! — Костя оторвал у очередной рыбины голову, швырнул на дорогу. Вторую воблу протянул Айдару: — Хошь? Залупляй.

Айдар взял, принялся лупить.

— Приехал?

— Давно! Не похож на героя. Маленький, без усов. И все молчит. Молчит и улыбается. Как невеста наша. Она ж всегда молчит. Найдет — молчит и потеряет — молчит. Маманя говорит, неизвестно, что скрывается за этой благодатью… Рыжая — хоть прикуривай от волос!

— Много задали?

— Только по математике…

Некоторое время молчком грызли воблу. Проницательный Костя считал, что Айдар просто помирает от зависти к нему. Еще бы! У него, Кости, теперь такой родственник объявился: танкист, герой Испании и Халхин-Гола! Но Костя — великодушный человек, предложил:

— Пойдем свадьбу смотреть? У Каршиных печь как паровоз. Залезем — сверху все увидим.

Предложение было заманчивым, но Айдар считал, что мальчишествовать ему уже не к лицу: все-таки шестнадцатый год, не то что Костя с его тринадцатью… Айдар отказался.

— А я потопаю. Там завелось. Слышишь?

С каршинского подворья долетали выголоски песен, охальный хохот. Иногда растерзанно вскрикивала гармонь. В небе набирались звезды. Кое-где в избах зажглись огни. Но самые яркие окна были у Каршиных, они длинно, до противоположного берега отражались в старице. С улицы о стекла расплющивались носы и губы зевак, и Костя резонно считал, что люди прилипли к окнам из-за красного командира.

Из распахнутых сенцев — шум, гам, смех. В лицо — духота застолья, запах дешевых духов и нафталина. Прошмыгнуть к печке дело двух секунд, но у порога Костю придержал, заставил прислушаться непонятный сторонний звук. Кто-то протяжно и безнадежно кричал, только глухо, словно из погреба или бани.

В Косте мигом проснулся разведчик. Он стиснул правый кулак, словно была в нем рубчатая рукоять нагана, и вкрался в каршинский задний двор. Черными вражескими крепостями, танками и броневиками надвинулись на Костю многочисленные катухи и сарайчики, и было тут темно и тревожно, как в брошенном колодце. Обычно храбрости у Кости — хоть отбавляй, но сейчас ему отчего-то страшно стало. Вздохнула вдруг тяжело корова, и Костя даже присел. Огляделся. За изгородью — пятно белесое. Ну да, корова, чтоб ей… А это? Костя приблизился. Нагнулся. У него клацнули зубы, распрямился с силой лука, у которого обрезали вдруг тетиву. Кинуло Костю через двор в переполненную избу. В кухоньке поймал мать, колдовавшую над новыми закусками, потянул за собой в сенцы.

— Там… дядька Устим… Горобец… — Снова цокнули Костины зубы. — Кто-то голову отрубил…

Павловна схватилась за сердце:

— Господи… Да что ты мелешь… Где?

Побежали к сарайчику. Вытянутое, обезглавленное тело кузнеца Устина Горобца лежало на прежнем месте. Опасливо склонились над ним, и у каждого словно с горки кувырнулось все: свадьба, красный командир, милиция, связанный убийца, похороны…

А из-за двери сарайчика как завопит вдруг Устимов бас:

— Гр-ра-ажданы-ы!.. Това-аришчи-и!

Павловна отпрянула, у Кости сердце катнулось куда-то к самому кобчику. За дверью всполошились куры.

— Чтоб ты на своей штанине удавился! — Павловна торкнулась в дверь — закрыта, да еще на гиревой замок. Схватила за ноги: — Помогай, Костя!

— Ой, не тягны! О-ой, ухи оторвэшь!..

— Налакался, паразит, по удила по самые!

— О-ой, голова! О-ой, ухи!..

От усердия Костя стащил с Горобца нагуталиненный хромовый сапог. Он уже сообразил, в чем дело. Похоже, хмель опрокинул Устима на заднем дворе, но он не сдался окончательно, полз до тех пор, пока не воткнулся в дверь сарайчика. Голова пролезла в квадратное отверстие, выпиленное внизу для кур, а назад уши не пускали. А уши у Устима — на весь Излучный: большие, хрящистые.

— Беги за ключом к Стахей Силычу! — приказала мать, во всех склонениях вышептывая слово «паразит» — излюбленное ругательство уралок.

Свадьбу взбудоражило.

Отчаянно кудахтали в катухе перепуганные куры, рычал и матерился Устим, а излученцы тешились!

— Метился к куме под кровать, ан — кровать не та!

— Устимушка, рррадимый, ты там кого выбагриваешь? Кого шшшупаешь?!

— Самого щупайте, бабоньки, самого!

Кто-то из мужчин нагнулся — Устим взвыл и яростно заколотил по земле ногами. А охальник ржал:

— Там уж болтун тухлый… И-гы-гы!..

— И-и, зенки-то залил бесстыжие… Стахей Силыч, где же ключ?!

А ключа не было. Пропал ключ. Стахей Силыч припрятал его еще со дня (дальше положишь — ближе возьмешь!), а теперь не мог вспомнить где. Он шарил под застрехами, метался по избе и вслух скорбел:

— Понос прошибет птичку, нестись перестанет… Вот зар-рразынька!

— А тебя, часом, не пронесло з горя? — Это сказала жена Горобца Варвара. Пожалуй, лишь она осталась безучастной к судьбе бесславно застрявшего мужа (хай вин сказыться!). С достоинством сидела суровая сухопарая хохлушка за столом и пичкала разными разностями пятилетнего внука. — Тебя, кажу, не прошибло, Стахей?

Каршин шепотком помянул ей святую богородицу и крутнулся вон из горницы. Костя скользнул мимо него и проворно взобрался на широченную каршинскую печь. Глянул поверх ее борова вниз и остался доволен: все видно и слышно. Только духота здесь копилась непереносимая: от людской тесноты, от горячих закусок, от двух сорокалинейных ламп, ослеплявших белым светом. И еще Костя ругал себя за то, что слопал неизвестно сколько вобл, — пить хотелось. Но отсюда Костю ничем не выморить! Не часто такие свадьбы случаются.

А свадьба царская была! Может быть, не совсем царская, но расстаралась Павловна! Не пожалела расходов. Да и то: крепенько начали жить Осокины. Сам Василий Васильич — бригадир тракторный, Павловна — известная звеньевая по просу. Да и жених целое лето где-то у геологов работал, говорят, с хорошими деньгами вернулся.

Больше всего следил Костя за Иваном Петровичем. Тот вернулся со двора и все еще смеялся над разносолом казачьих шуток. Костины глаза прямо липли к его орденам, привинченным к толстому сукну гимнастерки. Присматривал и за женихом с невестой. Настя почти не поднимала головы, клонила пылающее лицо, и Косте виден был лишь венец из белой, тончайшего кружева фаты. Но и без того знал он, как красиво Настино лицо, озаренное вишневыми глазами. Зато Сергей, высокий, сутуловатый, в черном костюме, живо поглядывал вокруг и все время улыбался. Еще бы! Рад-радешенек: какую девку отхватил! Он сразу же узрел над беленым боровом, под самым потолком Костину конопатую рожицу. Подмигнул ему и, тронув локоть Насти, глазами показал на Костю, счастливо растянувшего рот с редкими, «брехливыми» зубами. Настя улыбнулась и вновь потупилась. А Сергей лукаво кивнул Косте на стеклянную вазу с конфетами: как, мол, смотришь, на эти штуковины? Только перед женихом с невестой стояли такие неслыханно дорогие конфеты, коим даже названия Костя не знал. И он согласно мотнул головой. Сергей выловил из вазы несколько штук и сунул в карман. Для него, для Кости!

Почти все свадебщики были заняты во дворе Устимом Горобцом, и жених с невестой выпали из надгляда. Поэтому Сергей, снова моргнув Косте, тоже нашел чем позабавиться. Он, очевидно, уже давно приметил, как Горобчихин внук жадно поглядывает на тарелку с горчицей: больно уж вкусно крякали и хвалили ее гости, намазывая закуску. Сергей незаметно пододвинул тарелку к мальчугану, и мальчишка, воспользовавшись заварухой, поднятой его дедом, не замедлил зачерпнуть полную ложку да скорей в рот… Вытаращил бедолага глазенки, по щекам слезы покатились, и только через минуту, наверно, передохнул:

— Бабо, и хто цэ такэ поганэ на стил постав-выв?!

Тут уж и Настя не выдержала, рассмеялась, прикрыв рот батистовым платочком.

А в задней комнате угорело качнулись стены от пьяного галдежа и хохота. Костя повернулся к двери. Подталкиваемый в спину, легко переступил выбитый порожек Устим Горобец — догадались-таки свернуть шейку у замка, введя в расход хозяина. В вороных волосах Устима — и перо, и пух куриный, и… Такое ж разве можно упустить! Снова — зубоскальство, снова — потеха.

Устима увели, чтобы облагообразить. Варвара даже бровью не повела на своего «чоловика». Она вытерла внуку нос и продолжала разговаривать с Анджеем Линским. Впрочем, говорила она, а Анджей молчал и, могло быть, совершенно не слышал ее. Был он уныл и неподвижен, как надгробный памятник. Этот поляк, появившийся в Излучном полгода назад, всегда был таким. Если и улыбался, то смотрел на собеседника грустными глазами больной птицы. Казалось, он — сама невыплаканная скорбь по распятой, истоптанной родине. Голова его мелко-мелко вздрагивала — контузия.

Костя увел от него взгляд. На красивого, с пушистыми бакенбардами поляка всегда было тяжело смотреть. И особенно сейчас, на свадьбе! Но к Анджею пересел Иван Петрович, и Костя невольно напряг слух: о чем разговор? На одном была гимнастерка, на другом — френч с накладными карманами. Пуговицы тоже разные. На френче — белые, тусклые, с заносчивым орлом, а на гимнастерке — латунные, начищенные, остроконечная звезда лучи испускает.

— На каком участке воевали, солдат?

— Под Пинском, пан майор! — Анджей сделал попытку встать, но Иван Петрович обнял его за плечи, усадил: «Что вы, что вы!» Анджей сел, но чувствовал себя, видимо, неловко. — Двадцать первого сентября контужило меня, пан майор.

Табаков промолчал и как-то странно засмотрелся на добродушного Николу-угодника, взиравшего на свадьбу из большого, засиженного мухами киота. Костя недоброжелательно глянул на мать, запевавшую почему-то украинскую «Розпрягайтэ, хлопцы, коней…» «Не могла выбросить этого бородатого хрыча!» Понял, что командир смотрит на образ, но не видит благодушного старца. Вероятно, был он мыслями и чувствами где-то далеко-далеко. Прямые, с рыжинкой брови шевелились, поднимались ступенькой одна над другой. Хотел бы Костя знать, о чем Табаков думает.

— Го-орька-а! — взгорланил вдруг Стахей Силыч, нетвердо поднявшись с места и плеская из граненой рюмки на жареного гуся. Верно, отошел старина, забыл о сломанном замке и перепуганных курах. Пучил остекленевшие глаза: — Горька-а! — А потом пытался вытянуть свое яицкое захудалое «войско». С артистическим надрывом, со слезой в надтреснутом голосе:

Жаль, что нас не тысяч сорок,

М-мы не хуж-жа бы донцов…

Тянул, голову картинно откидывал, напруженной шеей багровел, а сам прострельные взгляды на молодых баб метал. Баяли, будто и любил-то Каршин свадьбы из-за этого крапивного семени!

Золотник хоть мал, да дорог! —

Погоово-о-орка стариков…

Ладно, толково вплелись в песню басы и подголоски. Хорошо подхватили. И полилась бы, и пошла бы ввысь да вширь давняя, с вызовом и спесью казачья песня, да от порога рявкнул некстати густейший басище:

Мала куча, да вонюча —

Погово-о-орка старриков!

Сбил с настроя, смешал песню Устим Горобец, снова явившийся на свадьбу уже переодетый и с еще влажными после мытья волосами.

Лютовал за столом Стахей Силыч, тряс, сучил кулаками:

— Н-ну, Устимушка! Н-ну, заррразынька надоедная! Ужо я тебе!..

Его удерживали, а он рвался к Устиму, грозился. Устим отмахнулся:

— Тю, чи ты сказывся! Аж усы задымились!..

Костя впервые увидел, как по-ребячьи широко и громко хохочет Табаков, глядя на рассвирепевшего старика, у которого даже мягкие круглые щеки прыгали от ярости. И снова убедился, что командир хоть и невелик ростом, но плечи У него размашистые, прямые, на них, наверно, хорошо эполеты лежали бы, как у Лермонтова, например. А брови очень, очень подвижны, так и играют над небольшими пристальными глазами.

Новый родственник все больше и больше нравился Косте. Особенно располагали к себе веснушки, усеявшие сухощавое лицо Табакова: «Как и я — в крапинку!..» Только, по его мнению, он зря опять с этим Анджеем заговорил. Анджей вечно недоволен, все ему не нравится в Излучном: и порядки колхозные, и веселая беззаботность людей, и казачья скороговорка. И зачем мать пригласила его на свадьбу!

Поговорили бы двое военных — и делу конец, но Устиму Горобцу всегда надо вмешаться там, где его не просят! Вот и сейчас он с пьяной решительностью раздвинул перед собой посуду и перегнулся через стол к Табакову:

— Тут я слухав вас… Все правильно у тебя, Иван Петрович. А только скажи мени: чого цэ мы з Гитлером в обнимку начали, га? Нет, ты мени, будь ласка, скажи, чого мы з ним водимся, як на собачьей свадьбе?

«Вот паразит! — Костя обернулся, пошарил глазами по печи. — Чем бы тебя огреть, куродав проклятый. Сроду не женюсь на его Таньке, такая ж зануда будет…»

Ответа Табакова он не расслышал: ахнула, сыпанула «барыню» трехрядка сомлевшего, измученного Гриши Шапелича. Этот Григорий приехал с матерью из Белоруссии, говорят, их выслали сюда. Но все равно парня на любую гулянку приглашали: играл он здорово! Как пустит проворные пальцы по белым кнопкам, как тряхнет льняным густым чубом — попробуй устоять! Значит, ты не русский, значит, ты мертвец, если у тебя от азарта поджилки не дрогнули, душа не взликовала! Хватит на скамье задом елозить, хватит чужую жену глазами маслить — вылетай в пляс-перепляс, ударь с перебором, чтоб ведьма в трубе от зависти сто раз перевернулась!

И — пошли!.. И сестра жениха Евдокия Павловна косынку низом стелет, и муж ее Василий вприсядку идет, и Устим Горобец козлом взбрыкивает, и отец Айдара Калиева шут знает что выкамаривает. И даже Стахей Силыч пролез под столом, чтобы попасть на середину своей большой, а нынче тесной горницы. Да как врезал старый казак каблуками коваными, будто кто цепами взмолотил наперегонки на току! Да как свистнул разбойничьи, по-казацки! От такого свиста в ушах костенеет, кровь останавливается в жилах.

Черевички мои

Сверху выстрочены,

Не хотела танцевать —

Сами выскочили!..

«Ух, ух!» — стонали полы.

«Ах, ах!» — отзывались стены.

И пускались вприсядку огни ламп. И звякала посуда на столах.

Пяткам тесно — шире круг! В кругу «казачок» буйствует:

Казынька-казачок,

Любит каза каймачок!..

Нет, не умел Костя переносить такое, да еще на печи. Прыгнул на пол, схватил две деревянные ложки и сыпанул с колена, из-под ладони густейшую дробь, кинул задыхающимся басам подмогу, подбросил плясунам пылу-жару. А сам косил глазом: видит ли командир Табаков? А тот видел! Улыбался Косте и озорно, поощряюще подмигивал: дуй, браток, вваливай!

…Уходил Костя со свадьбы вконец уморенный и счастливый. Уходил, когда начали кричать первые петухи.

А свадьба еще только-только добиралась до вершины своей: в полуосвещенных сенцах кто-то на спор бил задом тыквы…

3

Сквозь сон Костя услышал приглушенный говор. Женщина сказала: «Пускай спит, не трогайте…» Потом скрипнула дверь в горницу и опять тот же голос пожелал: «Ну дай, первая ночка, и сынка и дочку!..»

Костя успел подумать, что это, наверно, молодых привели. Не знал, что их сюда приведут, а то бы к Айдару ушел ночевать.

Дальше все смешалось в голове и пошло по-другому…

Снился Косте майор Табаков. Командир мчит впереди на лихом коне, за его плечами хлопает на ветру черная бурка, а в руке шашка блестит. Костя на таком же коне несется следом и направо и налево рубит врагов. Головы их летят на землю и хряскают, как переспелые арбузы. Оглянулся Костя — укатано ими все поле, точно бахча. Потом перед строем красных конников командир крепко жмет Косте руку и говорит: «Ты настоящий казак, Костя! И за твою великую храбрость и геройство я отдаю тебе в жены мою племянницу Анастасию…» Тут рядом с Костиным локтем появляется Настя в прозрачной вуали, но без фаты. В ее непокрытых темно-рыжих волосах — цветы, огромные полевые тюльпаны. С другой стороны невесты встает неизвестно откуда взявшаяся старуха в траурной шали. Она смотрит на алые тюльпаны и шепчет проваленным ртом: «Цветы, ах какие цветы! Ими украшают невест, ими украшают могилы…» Но Настя не слышит ее, она повернулась к Косте. И он вблизи видит ее необыкновенные вишневые глаза, они будто летним дождем промыты. А Косте непонятно: она же вроде невестой дяди Сергея была… Но командир кричит «горько!». Командиру лучше знать, чья она невеста. Настя кладет на Костины плечи руки и тепло прижимается к нему, а затем долго и сладко целует. У Кости сердце заходится в груди, а сам он от такого поцелуя как бы даже сознания лишается и куда-то летит, летит в голубые небеса и видит, как внизу, по такой же голубой траве кузнечиком скачет дружок Айдар Калиев и говорит неведомо кому: «Любовь — она куда хошь поднимет и занесет человека. А у Насти — гла-за-а!..» Но почему-то в этот момент голос дяди Сергея зло и громко произносит: «Позор! Это позор!..»

И Костя проснулся. Находясь еще в чумной лихорадке после увиденного во сне, он не мог сообразить, где он и что с ним происходит. Наконец понял: лежит дома, в задней комнате, на вынесенной туда койке… Свадьба, танкист Табаков, невеста и жених… Костя даже сел на своей железной койке — до того ему неловко стало, как вспомнил сон. Казалось, до сих пор ощущался на губах запах духов и пудры, запах полевых цветов… И приснится же такое! А Настя — за полуоткрытой дверью, в горнице, и это оттуда прорывался нервный голос дяди.

В избе и на улице было светло. По небу гуляла полная луна. Костя, вытягивая шею, осторожно заглянул в горницу.

Сергей сидел в белой сорочке за столом, и перед ним темнела бутылка водки. Рядом белели тарелки с закуской. Видно, свахи для молодых оставили. Он взял бутылку и наклонил ее над стаканом, послышалось бульканье.

— Не пей, Сережа! — шепотом попросила Настя. Она стояла около окна, прислонившись спиной к его косяку. С плеч свисала серая оренбургская шаль. — Не пей, прошу тебя…

— Ну ты как думаешь, ну мне разве не обидно?! Опозорила… — Он опрокинул в рот стакан, хрустнул соленым огурцом. Проглотил трудно, как при больном горле. — Я человек честный… Ну как ты не понимаешь! — Быстро повернулся к ней: — Ты… ты что это надумала?

Настя натягивала через голову платье, молчала. Нагнулась, ища под кроватью туфли.

— Ты куда это? — У Сергея дрогнул голос. — Настюш!..

— Лучше сразу, Сережа, чем всю жизнь…

— Да ты что! — Он вскочил, уронив стул. — Настюш! Ну ты что уж… — Взял ее за плечи, ловил взгляд, а она отворачивала лицо и была, казалось, совершенно бесчувственна к его поцелуям. Голос у него был напуганный. — Ну прости… Но ведь я же человек… Я же тебя на руках всю жизнь… Люблю же я тебя, Настусь… И больше никогда о том… Не это главное…

Он поднял ее и отнес на кровать. Целовал, целовал и что-то шептал — жаркое, несвязное, отчаянное…

Костя лег. Нехорошо было у него на душе. Такая царская, развеселая свадьба. Такой гость-краснознаменец. Такое необычайное голубое сновидение…

Почему в семьях так часто ссорятся? Мать и отец Кости тоже ссорятся. Начинает всегда мать. По ее словам, замуж она вышла неудачно. А почему, собственно, неудачно? Если судить с передовых позиций, то, Костя вот считает, очень даже удачно. Отец приехал за ней, когда ему было девятнадцать, а ей — семнадцать. Она жила не в Излучном, а на хуторе, и отец привез для невесты новенькие валенки, потому что через свах Костина бабушка передала: к жениху Дусе не в чем ехать по морозу. Сам папанька прикатил в хорошем пальто с шалевым воротником из каракуля. Но это была одна видимость. Спустя неделю после свадьбы маманя спросила, где же у тебя, Вася, пальто, в котором ты, мол, сватать приезжал? Папаня не ответил, лишь улыбнулся. В чужом приезжал.

В общем, с Костиной точки зрения, родительница его очень даже удачно вышла замуж: сама из пролетариев и попала в семью самую распролетарскую. А теперь Осокины жили не хуже других. Может быть, и получше. По крайней мере, у них уже был свой патефон. А в Излучном пока всего четыре патефона, и то один из них — колхозный, клубный. Но, несмотря на это, в семье Осокиных всегда вроде бы прохладно. Наверно, мать не любила отца. Или, возможно, у них совершенно разные характеры. Отец — здорово уравновешенный человек, его ничто не может вывести из себя. А говорить он, кажется, мог только о бригаде да о тракторах. У матери — совсем другое: хоть петь, хоть плясать, хоть работать — везде первая. Душа вон, а станет первой. Ну и вспыльчивая. Страшно, какая вспыльчивая!..

Лежал Костя с раскрытыми глазами, думал обо всем этом и считал, что у него жизнь взрослая наладится иначе. На Таньке Горобцовой он конечно же не женится. Характеры у них разные, вечно она со своим носом суется кругом… Целый свет обскачет, но отыщет похожую на Настю. Пускай она будет не командирская племянница, а самая обыкновенная, но с рыжими вьющимися волосами и с глазами как спелая-спелая, почти черная вишня…

Интересно, вспоминает ли о нем, Косте, командир? Наверно, вспоминает. Скажет: такого бы мне в разведчики!.. А как же утром, если майор услышит обо всем? Ух, некрасиво, чертовски некрасиво выйдет! Это, вероятно, дьявольски сложная штука, как получилось у дяди с Настей… Он же почти не знал Насти: вернулся назад из геологоразведки — и женился. С ходу, говорят, напропалую. Она не здешняя. Перевели из района. Открыли медпункт — и перевели… Дядя все простит, он влюблен по маковку. Весь этот месяц только и слышно было в доме: Настусь… Настенька… Настюша…

А теперь рогами землю роет от обиды!..

Через одинарное окно слышал, как во дворе проснулись гуси. Они тарабанили старым жестяным рукомойником, который висел на столбце. Из него утоляли свою первую утреннюю жажду, приподнимая штырек клювом. Но нынче вода в рукомойнике, похоже, замерзла, и гуси направились мимо окон к старице. Переговаривались недовольно, бранчливо. У Осокиных было их штук сорок. С десяток маманя заколола на свадьбу.

В горнице после долгого молчания опять вполголоса заговорил дядя. Слова он произносил с тяжкими паузами. Вздыхал. Впечатление оставалось такое, будто говорил он одно, а думал совсем другое. Напряженный слух Кости улавливал все, что с такой подневольностью произносил чуть-чуть охрипший голос:

— Ту комнату, что тебе дают, отремонтируем…

«Там та комната! — пренебрежительно поморщился Костя. — Маманя сказала, в ней кошке хвостом негде повернуть…»

Костя вслушался и заметил, что тон у дяди переменился. Чувствовалась заинтересованность в том, что говорилось.

— Понимаешь, Настусь, я в последние годы словно скакал на детской лошадке-качалке: движение есть, а все на месте… А ведь слышу силищу в себе! Верю, на многое меня хватит. Но не поймаю конца, чтобы ухватиться. Как, знаешь, у спортивного каната, когда его ветром качает. Но я взберусь!..

«Он взберется! — с гордостью подумал Костя о Сергее. — Он все может! Повезло фельдшерице…»

Хваткий был у Кости дядя, напористый, под стать Костиной маманьке — своей сестре старшей. Хотелось бы и Косте закончить школу с отличием, как Сергей, которому теперь все институты открыты. Костю лишь удивляло, почему дядя никак не мог выбрать институт по душе, переходил из одного в другой. И главное, никто его не осуждал: мол, пускай выбирает, такая башка должна найти дело по своему плечу…

— Скоро свахи придут… Ненавижу эти дурацкие церемонии! — Скрипнула кровать. Босыми ногами Сергей прошлепал к столу, плеснул в стакан водки.

— Не пей, Сережа…

Костя осторожно слез с койки и быстро оделся. Так же осторожно, без скрипа, прикрыл за собой дверь задней комнаты. А сенцы оказались запертыми снаружи. Костя знал, что так заведено — запирать молодых в отдельной избе, но не знал — для чего. «Чтобы невеста не удрала, что ли? Бывают, поди, такие шалые…» В сенцах имелась другая дверь, небольшая, в полроста, она вела в сарай, это чтобы ночью или в непогоду к скотине выйти, сена подбросить в ясли. Хорошо, что свахи не вспомнили о ней!

По двору — кленовый лапчатый лист, будто гуси наследили. А за Уралом — заря раскалялась. И с дальних стариц и котлубаней, с ночевок тянулась в поля, на кормежку перелетная дичь. Низко и быстро пронеслись кулики. Повыше лег путь отяжелевших за осень крякв. А в самом зените строила лесенку журавлиная стая. Где-то в стороне от нее ржавой уключиной скрипел отставший молодой журавль. Костя поискал его глазом: догонит ли?

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Пробыв три дня, Табаков собрался уезжать. Завтра утром за ним обещали прислать легковушку из райвоенкомата. Поэтому и засиделись у Осокиных за полночь. Были только свои.

Костю не провожали спать, и он тоже сидел за столом. Ели блины, потом долго, не торопясь, пили чай из напевного самовара.

Костя сидел по правую руку от майора. Нравилось ему это место: чуть поведешь глаза в сторону — сразу увидишь в простеночном большом зеркале себя и Ивана Петровича. Рядом с Костей маманя разливала чай, левее Табакова сидел Василий Васильевич, а напротив, плечо к плечу, жались Сергей и Настя. Они еще засветло пришли к Осокиным, да только неизвестно зачем пришли. Дядя больше на свою Настю смотрел, чем на Ивана Петровича, словно бог знает сколько времени не виделся с ней. Она еще надоест, а боевой командир чуть свет уедет. И вообще он вел себя не по-мужски: подшучивал над Настей, а сам перед ней расстилался — то конфетку развернет и подаст, то чашку с чаем, то рыжую кудряшку с ее брови отведет… Костя замечал, что и отец тоже поглядывает на них с чуть заметной, снисходительной усмешкой: дескать, молодо-зелено!

Если бы не Табаков, Костя давно ушел бы из-за стола. Больно уж скучные разговоры шли — о том о сем и ни о чем. Можно подумать, что за эти три дня, как сроднились, успели вчистую выговориться. Хотел уж подняться, как вдруг отец, протягивая жене порожнюю чашку с блюдцем, спросил, не глядя на гостя:

— Скажи, Иван Петрович, воевать будем?

— С кем? — вытягивая губы, Табаков осторожно схлебнул горячий чай и пристально посмотрел на хозяина дома.

— Тебе лучше знать. Хотя бы с Гитлером…

— А пакт о ненападении? На десять лет.

Василь Васильич пожал плечами. Приняв от Павловны наполненную чашку, налил в блюдце и снова пожал плечами:

— Странно как-то, непонятно… К кому подтабаниваем-подгребаем? За кого мы?

— За мир! — запальчиво вмешался Костя. — Нас не тронь, и мы не тронем, а затронешь…

— Помолчи! — одернула мать. — Всем делам покрышка.

— Он прав, Павловна, — вступился Табаков, с улыбкой обняв Костю. — А затронешь — спуску не дадим. Так ведь?

Кое-кому показалось, что Иван Петрович уходит от правды, а ее-то и ждали за столом, особенно Василий Васильич.

— Сложный ты вопрос задал…

— Понимаю. Мол, скажешь курице, а она — всей улице… А все ж таки? Все же!

Табаков остановил взгляд поочередно на каждом, кто устроился за большим крестьянским столом, покрытым суровой скатертью. Поймет ли Павловна? Она сидит, подперев миловидное лицо узкой ладонью. Ответа ли ждет, задумчиво приподняв свои русые брови, или вслушивается в плаксивое пенье остывающего самовара? А Сергей? Племянница — не в счет. Где ее мысли бродят, в каких краях, в каких райских кущах? А может, они не дальше Сергеева плеча, к которому прислонилась щекой? Будь счастлива, Настя!.. Василий Васильич — особь статья. Он обеими ногами на земле стоит. Этому подавай нагую правду. А нужна ли она ему? Не так она проста, как людям иногда мерещится. Павловна вчера обронила своему Костьке: «Говори правду, правда завсегда светлее!» Так-то оно так, Павловна, да не совсем так… А глаза свата в самую душу, кажись, заглядывают. Ждут правды.

— Считаю, Васильич, что рано или поздно, а цокнемся мы лбами с фашистами. Это мое личное убеждение.

— Стало быть, что? Готовиться?

— Стало быть, да. Готовиться.

— А я уж, смотри, и устройство винтовки забыл…

— Ну подготовка — это не только устройство затвора или противогаза! У тебя сколько женщин-трактористок, Васильич?

— Пока ни одной… Работенка у нас не очень-то…

— А ты подумай. Нужны, боюсь, будут трактористки… С фашизмом мы знакомы по Испании. Его благими намерениями не остановишь. Жестокая будет война.

Качнулся Сергей, отстранил от себя Настю, поставил локти на край столешницы. Возразил:

— С немцами, мне кажется, не будет войны в ближайшие годы. История их научила. Да и что Германия против СССР? Карлик!

— Дай-то бог, — суховато отозвался Табаков. — Во всяком случае, их знаменитый Бисмарк еще в прошлом веке остерегал: не ходи на Россию, один дождь в мае — и она непобедима… Но не в дожде дело, конечно…

Не хотелось Табакову напоминать сватам и зятю о недавней финской кампании… Меняются времена, меняется тактика войн, не меняются лишь фразеры, которые любят в тиши кабинетов размахивать руками. Это приводит к печальным итогам. В 1904 году собирались шапками забросать «карликовую» Японию, а потерпели сокрушительное поражение. А ведь у главнокомандующего русской армией все было красиво расписано, вплоть до пленения микадо… Дело, конечно, не в Сергее, он повторяет чужое. А оно убаюкивает даже очень трезвых людей. И чаще всего это происходит потому, что, как говаривал тот же Бисмарк, «никогда так много не врут, как перед войной…».

— Фашизм остается фашизмом, — тихо, но твердо произнес Табаков. Поднялся, поблагодарил за хлеб-соль. — А не пройтись ли нам, Костя, по свежему воздуху? Как считаешь?

Костя солидно кивнул: конечно! Украдкой сунул пару конфет в карман: они на столе не часто бывают. В прихожей оделись. Костя втягивал в себя воздух — ему хотелось уловить запах сгоревшего пороха, окопной земли, запах разгоряченных танков, летящих в атаку… Нет, командирская амуниция не отдавала войной! От долгополой шинели, ловко наброшенной Иваном Петровичем на прямые плечи, пахнуло казенным сукном и дорогими папиросами. Яркие сапоги отражали свет керосиновой лампы и ощутимо источали будничный запах гуталина. Даже походные ремни были новенькие и скрипучие, как снег на морозе.

Луна еще не взошла, и над поселком стояла черная-черная ночь. Огней уже нигде не было. Только возле сельмага ветер раскачивал на столбе керосиновый фонарь, словно стрелочник на маневровых путях. Голосили, наверно, вторые петухи. В дальнем конце Столбовой улицы однотонно тявкала собака.

— Это у Горобцовых лает, — убежденно сказал Костя. — Она у них круглые сутки лает, как заводная. Говорят, с перепугу. Во время свадьбы старшей дочери дядька Устим внес в мешке кошку и собаку, да как встряхнет их там — они беду делают! Танька говорила: все животами полегли со смеху. После этого кошка стала уходить из дому за три дня до гулянки. Чует. А этот вот облаялся совсем…

— А кто эта самая Танька?

— Младшая дочь дядь Устима. Мы с ней в одном классе учимся.

— Вероятно, хорошая девочка, отличница?

— Да-а! — Костя пренебрежительно мотнул рукой. — Отличница, но задавака — поискать таких!.. А на войне, Иван Петрович, здорово страшно?

— Жутковато, Костя. Первый раз у меня от страха шапка на волосах приподнималась.

— А я для войны невезучий, — вздохнул мальчишка. — На озере Хасан надавали самураям, на Халхин-Голе тоже, белофиннам наклали, а я все… А когда вырасту окончательно, никто не посмеет на нас лезть…

Табаков улыбался, но Костя не видел этого в темноте. А улыбался Иван Петрович с грустинкой… Война! У всех это проклятое слово на языке. Даже у мальчишек. Он-то знал, что и на Костину долю хватит в мире пороху и патронов. Озеро Хасан — всего лишь разведка боем. Уж лучше бы Костиным сверстникам всю жизнь «не везло», чем под пули идти.

— Тебе сколько лет, Костя?

— Скоро пойдет четырнадцатый. А что?

— Моему Вовке одиннадцать. Приедем с ним как-нибудь, познакомлю. Летчиком мечтает стать. Все время самолеты мастерит. — По тону чувствовалось — заскучал командир по сыну.

Они вышли на крутой берег старицы. Тут дуло, а внизу было тихо, и на черной воде неподвижно лежали звезды. «Будто зайцы наследили, — подумалось Табакову. — Хорошо бы с ружьишком побродить по свежей пороше. Каждый год собираюсь — и все не получается… В будущем году возьму отпуск, заберу Вовку с Машей и укачу в какую-нибудь глухомань, хотя бы даже сюда…»

А Костя видел в воде воспаленные глаза таинственных голодных рыб, они смотрели на темный угрюмый яр, где стояли Костя с командиром. Одна звезда сорвалась, показалось, что это вспугнутая рыба метнулась в глубину.

Внизу, у воды, засмеялась девушка. Может быть, звезда высекла этот девичий смех? Но Костя услышал и шепот.

— Русалки на берег вышли, Костя…

За пойменным лесом показалась малиновая макушка луны. Потом луна вся вылезла, огромная, красная. Замолк горобцовский пес, возможно, очумело смотрел на небесное чудище, озарившее все вокруг багровым светом. Как при пожаре.

В лунном зареве Костя увидел фигуру майора, застывшую над обрывом. Пожалуй, так бы вот Иван Петрович следил за ходом боя, а Костька-порученец, подобно чапаевскому Петьке, ждал бы его коротких приказаний и потом птицей летел бы туда, где бой, где сеча…

И еще Костю точила, мучила мысль о том, что Иван Петрович воевал в здешних местах, а он ничегошеньки об этом не знает. Изнывая, Костя выдохнул:

— А вы Чапаева живого видали? Настоящего.

— Видел, Костя. Он же у нас, в самарских степях, начинал. Мы с братом двоюродным к нему в отряд записались… А белочехи отца его в отместку расстреляли…

— А брат ваш… тоже красный командир? — Костя боялся даже дыхание перевести.

— Брат погиб при первом штурме Уральска, в восемнадцатом. Мы ведь несколько раз подступались к казачьей вашей столице… Уральск ведь был головой и пупом старого казачьего войска…

В соседнем доме простуженно прохрипела дверь на несмазанных навесах. Кто-то вышел на крыльцо, откашлялся, прочищая горло, и начал спускаться по скрипучим ступенькам.

— Дядь Стахей топает, — с досадой сказал Костя. — Услыхал. Вы с ним, Иван Петрович, не шибко. Он же беляк натуральный. Знаете, когда к нам первый раз привезли «Чапаева» и когда беляки в кино строчили из пулемета по плывущему Василию Ивановичу, так Стахей Силыч на весь клуб возмутился: «Врут, грябу их милость, не там пулемет стоял!» Ну после кино парни перестрели его в переулке да и ввалили. И жаловаться не стал…

Табаков глядел на шаркавшего пимами Каршина и горьковато улыбался.

Костя заранее приподнял кепку и неискренне воскликнул:

— Здоров, дядь Стахей! Как спал-почивал?

— Да уж не твоими молитвами, шайтан тя защекочи! Че шляешься под окнами в заполночь?

Табаков шагнул навстречу:

— Извините, Стахей Силыч, это мы вдвоем… Решили побродить напоследок, утром уезжаю…

— А, Иван Петрович! Здравствуй, краском… Стало быть, время приспело к долгу, к службе вертаться? На машине? Машиной хорошо, споро, а то лошади ноне пошли — страм один! Раньше за одну покормку до Уральска доезжали, а ноне и в два дня еле-еле. Вот у меня был конь, на весь полк из коней конь. Копыта — стаканами, морда горбатая, ровно у падишаха турецкого…

«Теперь — держись! — с неприязнью покосился на Каршина Костя. — До восхода солнца не остановишь!..»

Не стал слушать, отошел к обрыву. Костя до сих пор не мог забыть обиды, нанесенной ему Стахеем Силычем года три назад. Шел он как-то мимо Каршина и не поздоровался, даже наоборот, отвернулся от «беляка». А тот кличет: «Подь-ка сюда, пустельжонок желтоклювый!» Хотя и с независимым видом, но пришлось подойти. А толстые грубые пальцы Каршина сцапали Костино ухо и завернули, наверно, оборота на три. Взвыл Костя! Затанцевал! А Стахей Силыч, не выпуская уха, строевым шагом повел Костю через две улицы в школу, к директору. Света невзвидел Костя от стыда и боли! А тот вел и приговаривал: «Засеки-запомни: ты супротив меня агнец… Засеки-запомни, пустельжонок…» Разговор у директора был памятным. Ну а дома, само собой, маманя встретила…

Не мог Костя забыть того лиходейского дня и потому здоровался теперь со старшими даже через улицу.

…Что-то бубнил Стахей Силыч, поддакивал ему Иван Петрович, а Костя смотрел на луну. Стала она и меньше, и белее, точно обтаяла в холодной вышине. Под яром приглушенно говорили и тихо смеялись парень с девушкой. Наверно, сидели они на коряге, лежавшей возле самой воды. У девушки вдруг прорвалась веселая досада: «Ох, уж эти мне руки!..» Костя сложил ладони рупором и неожиданно захохотал филином — гулко и устрашающе. Внизу притихли. «То-то же!» — усмехнулся он, возвращаясь к Ивану Петровичу и Каршину.

2

На дворе стояла та студеная октябрьская пора, когда в Излучном начинают шинковать капусту, колоть, палить гусей, то есть самая вкусная пора. В это время даже воздух, кажется, свеж и крут, как тугой капустный кочан.

Петух взлетел на опушенный инеем плетень и ожесточенно захлопал крыльями, словно вздумал погреться. Заголосил надсадно, сорвался на верхней ноте и еще долго и сконфуженно ворчал и топтался на кромке плетня. Потом тяжело слетел к гребущимся внизу курам.

«Не можешь — не берись!» — философски заметил Костя. Сначала он решил сходить на старицу, посмотреть, далеко ль кромки замерзли.

— Костя!

«Увидела!» — с досадой узнал он материн оклик.

Крутнул головой. За горобцовым плетнем, на заднем дворе, рыжим курганом высился одногорбый верблюд, голова и шея — Змея Горыныча, глаза — Стахей Силыча, выпуклые, надменно-презрительные: дескать, плевал я ровным счетом на всех, будь тут хоть сам председатель колхоза! Впряжен в сани-площадку с большим дощатым ящиком. Над ящиком курился сизоватый прах. Мать и еще одна женщина совковыми лопатами набрасывали в него печную золу из кучи, скопившейся у Горобцов за несколько десятилетий. Сам хозяин стоял на пороге сенцев, засунув руки в карманы стеганых штанов, и хмуро балагурил, отвлекая женщин. У него — выходной, у него — отдых, он конечно же не вытащит сегодня рук из теплых карманов. Может, и вытащил бы, да сегодня сердит. С похмелья дядька Устим всегда сердит. Оттого, что корова не тем боком почесалась, оттого, что жена не туда помои выплеснула, оттого, что в кисете махорка перетерлась в пыль…

— Ну что, маманя?

— Хлеб вынул из печи?

— Вынул.

— А корову напоил?

— Напоил.

— Навоз вычистил?

Костя сказал, что вычистил, искренне возмущаясь праздностью ее вопросов. Верит и доверяет она только себе. Вот натура у человека!

— Костя! — сказала и замолчала, словно обдумывая, о чем бы его еще спросить, какую бы ему еще работу придумать, чтоб не болтался зряшно по поселку. Уж он-то знал маманин характер. Помалкивала, смотрела, как товарка взрезала лопатой слежалую золу и кидала в сани. Железо лопаты неприятно скрежетало о камешки и осколки стекла — в кучу не только золу ссыпали.

— Ну что еще? — сердито напомнил о себе Костя.

— Где-то в Севрюжьем проулке бабы куриный помет собирают. Ступай найди их, скажи, чтобы везли не к ферме, а прямо к нам во двор. Пускай возле бани выгрузят. Поближе к глазам. Ступай!

Это жизнь разве?! Но попробуй возрази ей, звеньевой. У нее — планы, у нее в голове двести пудов проса с га!

Пришлось идти. Но прежде чем искать в чужих курятниках баб из материного звена, Костя решил проверить яйценоскость своих кур. Всякий полезный труд должен вознаграждаться. Из гнезд, из-под урчащих, клюющихся несушек Костя вынул три тепленьких яйца и понес в сельмаг. Протянул продавщице:

— «Раковой шейки». На все.

Это его любимые конфеты. Засунул кулек в карман. Теперь оба кармана пальто полны съестного, домой можно не возвращаться до темноты, когда опять нужно будет кинуть корове сена на ночь и принести пару ведер воды. Если б она ведрами молоко отдавала!

Передав женщинам наказ матери, Костя удовлетворенно и шумно выдохнул воздух, точно бревно с загорбка сбросил. Вполне заслуженно отправил в рот соблазнительную карамельку, пустив обертку с красным рачком по ветру. Она перескочила через ближний плетень и улепетнула дальше. В этом Костя увидел хорошую примету: «Все, больше не попадусь мамане на глаза!..» И вдруг ахнул: на обочине валялась чья-то рогатка, да еще какая замечательная: из эластичной красной резины, с хорошим развилком! Два года назад за такую отдал бы самую дорогую книгу. А сейчас придется подарить Айдарову братишке.

Казачьи дворы не отличались добротной городьбой. Вдоль улиц и переулков вкось и вкривь торчали выбеленные дождями и солнцем плетни. Не охочи уральцы домашностью заниматься, им гожее с бредешком по песчаным отмелям бродить, с шабром лясы на завалинке точить.

За таким вот дряхлым плетнем и увидел Костя Стахея Силыча. Тот просеменил по двору с полной бадьей — нес свиньям пойло. Переломился через изгородь закута, вылил в корыто, а все что-то не разгибался — видно, за ухом хрюшке чесал. Над изгородью торчали его сухие ягодицы, обтянутые старыми шароварами с отпоротыми лампасами.

У Кости зачесались руки. Зыркнул взглядом, поднял круглый, словно картечина, голышок и вложил в кожицу рогатки. Поспешно прицелился из-за угла дома, оттягивая резину до самого уха.

Тонко вынькнув в воздухе, галька чмокнула в ляжку. Свечой взвился Каршин, громыхнула оброненная бадья. Люто озирнувшись, он рысцой ударился в избу, зажимая обожженное место ладонью.

Костя приподнялся на цыпочки, заглянул в нижнее звенышко окна. Перед старинным трюмо, выворачивая голову, Стахей Силыч рассматривал на ягодице красное тавро. И надо же было казаку кинуть невзначай взгляд в окно!

…Один хорошо бежал, но и другой прытко гнался, пыхтя во все ноздри. Левой рукой Стахей Силыч зажимал в кулаке незастегнутый пояс шаровар, а правая карающе помахивала вязовым дверным засовом: вот-вот хряпнет по горбу! Казалось, совсем настиг он Костю, да, видно, от предвкушения расправы незадачливо упустил шаровары. Они тут же скользнули до колен, и Стахей Силыч, не помолясь, грохнулся на мать сыру землю.

После этого — ищи-свищи ветра в поле!

…В избе у Калиевых был тот порядок, какой бывает там, где есть хозяйка, и тот шум и смех, где полным-полно детей. В горнице — как на собрании. Семья у Ильяса Калиевича и Анны Никитичны немалая: сами, бабушка да шестеро ребят. Самый старший — Айдар, самая младшая — годовалый ползунок Наташка.

Лет двенадцать назад появился в Излучном овдовевший казах с матерью-старухой и сыном-малолетком. Пас он коров у излученцев, зимой валял кошмы и валенки, снимая летнюю кухню у хохотушки Нюси, оставшейся после ареста мужа с дочкой на руках. Потом, чтобы люди не говорили пустого, поженились. И пошли после того Садык, Булат, Тоська, Наташка…

Ильяс пристроился у окна на маленькой табуреточке и, держа в зубах концы дратвы, обсоюзывал кожей задник старого валенка, ковыряя в нем кривым шилом-кочедыком. К зиме готовился. Бабушка укачивала на коленях Наташку.

Склоняя над ней свой белый жаулык[3], она напевала что-то знакомое и грустное, как осенний дождик в степи. На столе краснел взрезанный рябой арбуз, и возле него пыхтела пятилетняя Тоська, замусленная алым медовым соком по самые глаза.

— Мам, а семечки можно нечаянно глотать? — в который раз добивалась она истины, но никто ей не отвечал.

Анна Никитична пострачивала зингеровской машиной, из лоскутов сочиняя кому-то не то штанишки, не то платьице. Белобрысый Садык, которому Костя преподнес найденную рогатку, пнем застыл на стуле, а над его головой сосредоточенно колдовал Айдар с ножницами и расческой в руках.

Половину глухой, полевой, как говорят уральцы, стены занимал стеллаж с книгами. Книги здесь встречались самые необыкновенные, некоторым было по сто лет. Это — хозяйство Айдара. Пристрастился он к ним и начал собирать со второго класса, когда почти два года пролежал со сломанной ногой. И все в доме относились к книгам с тихим благоговением, даже малышня не рвала, не трогала. Ильяс Калиевич, сам неграмотный, не жалел денег, когда Айдар просил на книги.

Сейчас возле стеллажа стояла Костина ровесница Ольга и, морща нос, листала толстенный том словаря Даля.

— Меня подстрижешь? — спросил Костя. — Хочу красивее стать.

— Садись. — Айдар дал братишке легонький подзатыльник — «готов!» — и, дунув на ножницы, устрашающе поклацал ими: — Садись, Осокин! Сделаю из тебя первейшего красавчика. Люблю командирских родственников в лесенку стричь!

Анна Никитична притормозила ладонью шкивок швейной машины и повернула улыбчивое лицо к дружкам:

— Красавцем ты не станешь, Костенька, но девкам будешь нравиться!

У стеллажа фыркнула Ольга:

— Конопатый, как ящерица…

Костя не нашелся с ответом на ее ехидство. Он сжимал рукой ворот рубашки, чтобы волос не набился за шиворот, и исподлобья глядел на Ольгины тонкие ноги. «Тоже еще понимает!.. У отца же нет веснушек. А были…» Поднял глаза выше: под ситцевым платьем вострились, словно молодая редиска, девчоночьи груди… Еще выше вскинул взгляд: рот большой, губы розовые, влажные. На костлявые плечи падали пушистые белые волосы. «У меня-то сойдут веснушки, а вот твои сивые кудлы так и останутся кислым молоком!» Ольга была копией матери, но только у Анны Никитичны глаза синие, а у дочери — черные. Говорят, отцовские. Они ярко выделялись на Ольгином лице. Наконец Костя придумал ответ.

— А нос у тебя все равно будет горбатый! — сказал он и посмотрел на нее так, точно, играя в шашки, запер ей, по крайней мере, пять «нужников».

Все рассмеялись. Ольга захлопнула словарь и помахала им перед Костиным лицом:

— И нет! Нет, нет и нет!

Когда была поменьше, то боялась, что нос ее будет с горбинкой, как у отца на фотографии. Однажды, ложась спать, Ольга потихоньку от всех задрала пальцем свою носулю и туго перетянула лицо косынкой. Так и пролежала до утра. Потом долго не сходила полоска, красневшая поперек носа.

Анна Никитична накрыла машинку колпаком и откатила от подоконья в угол. Потом, щуря на мужа лукавый глаз, пригладила перед зеркалом волосы на висках, карандашом дотронулась до бровей и пошла к вешалке.

— Куму проведаю… Вы тут не шалите мне, дети!.. Оля, полы, дочка, притрешь…

Ильяс-ага смолил дратву варом, зацепив ее за гвоздь, вбитый в дверной косяк, и тоже с лукавинкой поглядывал на свою пригожую, веселую жененку.

— Которую куму, Нюса! — Он произносил Нюса вместо «Нюся», мягкое славянское «я» частенько заглушалось у него твердым тюркским «а». Пропадал у него порой и мягкий знак в конце слов. — Ты, Нюса, хоть вешки ставь, где тебя искат…

— Соскучишься — и без вешек сыщешь!

— Может, и мы? — Айдар вопросительно взглянул на Костю. — Давай к Анджею сходим, а? Давно обещал я ему «Тихий Дон» Шолохова занести.

«По Таньке, верно, соскучился!» — понимающе хмыкнул Костя.

Анджей обитал в маленькой кухоньке Устима Горобца, отделенной от общей избы темными сенцами. Днем он ходил на колхозную работу, а вечерами почти безвылазно сидел дома, радовался, если к нему кто-нибудь заглядывал. Из вербы, из толстой древесной коры Анджей вырезал игрушки или фигурки людей, очень смешные и всегда кого-нибудь напоминавшие. Выреза́л он и между делом рассказывал что-либо из своей довоенной жизни или поругивал порядки в Излучном. Иной раз заводил речь о прошлогодней кампании, когда Гитлер напал на Польшу.

Однако Костя Осокин недолюбливал Анджея Линского. По нему, что Стахей Силыч, что Анджей Линский были равнозначны. Поперек души и привычка Анджея, здороваясь, целовать женщине руку, будто барыне какой или царской особе. Каково переносить подобное передовой, скажем, колхознице, орденоноске, как, например, его, Костина, мать. Будь он на месте любой из них — отпел бы этому пану-старорежимщику! А они краснеют, но руки не отнимают, можно подумать, им нравится эта буржуйская манера.

Веские у Кости доводы, чтобы не идти к Анджею Линскому, но Айдар будто и не слышал его отговорок. Вытащил из книжного плотного ряда тяжеленный том, стал одеваться. Пришлось и Косте браться за пальто и кепку.

На улице еще больше похолодало и натучилось. Казалось, вот-вот тронется первый снег, что для октября маловероятно, конечно. За староречьем, в оголенной роще, накапливались по-осеннему ранние и студеные сумерки.

— Привет, хлопцы! — крикнул дружкам Григорий Шапелич, проезжая мимо на своей рыдван-полуторке. Ее расшатанный, разболтанный кузов грохотал на весь Излучный. А цепи на лысых скатах позванивали тихо и мелодично, казалось, пересыпаются серебряные монеты. — К Анджею? Я тоже приду!..

Уехал Григорий, а Костя все еще думал о нем. Наверно, Григорий пошел в отца, потому что мать свою, которая преподавала в школе историю, даже отдаленно не напоминал. У Григория характер мягкий, дружелюбный, парень охоч на доброе дело. Вот и сейчас, поди, кому-нибудь из стариков дрова привозил из лесу, иначе бы не стал надевать на скаты цепи. А мать у него строгая, неразговорчивая, дружбы ни с кем не водит.

Айдар, засунув правую руку за борт бобрикового полупальто, хромал рядом и тоже о чем-то думал. Брови сдвинулись к переносице, взгляд — под ноги. Может быть, он думал о своей короткой ноге? Айдар тяжело переносил несчастье, его угнетала мысль о том, что на всю жизнь остался калекой. Потому-то он, видать, и вспыльчив. Ему постоянно мнилось, что над его скачущей походкой тайком насмехаются. И он не любил бывать там, где много народу, предпочитал копаться в библиотеке или сидеть у кого-то дома, где никого лишних. Возможно, поэтому частил он к Анджею и Танька тут ни при чем?

— Айда-ка лучше к дяде Сергею, — сказал Костя. — Может, у него какая новая книжка найдется.

— Зря ты на Анджея… Человек он добрый, понимающий.

Вон о ком, оказывается, размышлял! Костю заело:

— И от доброй собаки блох наберешься.

Из-под вороной изогнутой брови Айдар повел на Костю тем нечастым взглядом, от которого зябко становилось. Не следует заходить дальше, если Айдар взглядывал вдруг вот так криво. Кривой серп иной раз пуще прямого ножа режет.

— Нет совершенно одинаковых людей, Костя, — заговорил Айдар, убавив шаг. — И это хорошо. У моего народа есть пословица: «Если желаешь угодить богу — будь богомольным; если желаешь угодить людям — будь гостеприимным». Анджей — наш гость.

3

Комната у поляка была маленькая. Справа, возле входа, стояла жарко натопленная русская печь. В ней хозяйка через день или два пекла хлебы. Между печью и стенкой едва втиснулась низкая железная койка, такая же, как у Айдара, как у Кости. Из остатков старой молотилки их выковывал излученский кузнец, и были они вечными и неподъемными, хоть узников к ним приковывай. Над койкой висело деревянное распятье, вырезанное самим Анджеем. Кое-как помещались еще стол и два табурета.

Когда вошли Айдар с Костей, он сидел на перевернутом табурете и держал на коленях баян. Зорко следя за пальцами правой руки, тыкал ими в белые пуговки ладов. Получалась какая-то незнакомая, но бравая и в то же время трогательная мелодия. Ребята поздоровались, и Анджей поднял голову.

— А я думав, Гриша йдет… — В его печальных глазах какое-то время жила мысль о наигранном мотиве, но, остановив их на лице Кости, он как бы проснулся: — А шапку чи не надо знимать, паныч?!

«Может, и перекреститься на твоего Иисуса?!» — сердито подумал Костя, но кепку стащил с головы. Они сели: Айдар на табурет, а Костя на койку, застеленную серым суконным одеялом. Теперь Костя видел дверь и сбоку от нее деревянную вешалку, на которой висели зеленая, цвета молодой осоки, шинель с вшитыми мягкими погонами и четырехугольная фуражка-конфедератка с темным пятном на околыше. «Хорошо, хоть кокарду с орлом снял со своей «рогативки»! А погоны так и носит. Наверно, назло всем…»

Анджей опять склонился над баяном, снова, теперь более уверенно, проиграл ту же мелодию. Потом свел мехи и помрачнел, задумавшись.

— Наша песня, панычи. Добжа песня, солдатская…

У Айдара, по мнению Кости, любопытство всегда сверх меры. Ему нужно все на свете знать.

— А какие у нее слова, пан Анджей?

Тот оживился:

— Чи поймешь, паныч? Слухай…

Вторя себе на баяне, он запел. Голос у него несильный, но слова с мягким пришепетыванием лились ладно, по-строевому четко и бодро. Однако за мотивом, за незнакомыми чужими словами угадывалось какое-то скорбное томление, какая-то подспудная горечь. Он попробовал перевести: «Хорошо тебе, моя любимая, белых орлов вышивать. Мы обязаны, божии солдаты, в широком поле в ряду стоять…»

— А потом жолнежа, солдата, ранило, и он пишет своей любе: «Права рученька прострелена, лева нога отнята, отнята… Спой же, спой же, моя наймилейша, яка война проклята!» Ой, дуже зле дело — война, кавалеры!

Анджей поставил локти на баян и сжал ладонями щеки, прикрыв пушистые бачки. Наверно, он хотел удержать подергивание своей светло-русой головы. О чем ему думалось в эти минуты? Может быть, о сентябрьском раннем утре прошлого года, когда самолеты с черно-желтыми крестами низко пролетели над его деревней и, прострочив из пулеметов, убили старого ксендза, вышедшего из костела? Не задерживаясь, они унеслись в сторону Познани, и оттуда потом доносились глухие, чуть слышные бомбовые взрывы. Может быть, вспомнилась первая схватка с немецкими автоматчиками? Или тот час, когда полк новобранцев был срочно погружен в вагоны и передислоцирован к русским границам? Или тот быстротечный бой под Пинском, где контузило?..

— А я думав, Гриша йдет, — снова, ни к кому не обращаясь, проговорил Анджей. — Обешчався…

Григорий Шапелич учил Анджея игре на баяне. Это и баян был Григория. Анджей опросил всех излученцев, ища скрипку, ее ни у кого не оказалось. А в польских деревнях она встречается так же часто, как в Излучном — балалайка. И тогда Григорий вызвался научить Анджея игре на баяне. Косте тоже страсть хотелось овладеть этой чудо-гармонью. Бренчать на балалайке он мог, на гитаре — тоже малость. Впрочем, в поселках над Уралом редкий мальчуган сызмалу не хватается за трехструнку, не умеет на ней более или менее тренькать. А вот на баяне…

— З Гришею мне легче якось. Он разуме польский езык…

— Вы сами мелодию подбираете? — спросил Костя, не теряя надежды заиграть когда-нибудь не хуже Григория Шапелича.

— Пан Григорий не зна этой песни… Пан Григорий меня другим учит, своим… — Анджей поправил на плече ремень и, глядя на свою вылинявшую конфедератку с широким строченым козырьком, легонько тронул голоса, в ответ им рокотнули басы. Нашел аккорд. И наполнилась комната величавой, раздольной, неторопливой мелодией. Но Анджей не довел ее до конца, оборвал. — Любимая пана Григория!

Айдар кивнул:

— У нас все ее любят, пан Анджей.

Ввалился Григорий Шапелич. Низкорослый, широкий в плечах крепыш внес в комнату запах свежего вечера. Кинул варежки и шапку на лежанку, ловко вскинул баян на грудь. Жадно, быстро пробежался короткими пальцами по ладам. Видно, соскучился по своей гармонике. С белорусским жестковатым акцентом спросил:

— «Лявониху» вам заграть, хлопцы? Сгопаете?

Айдар вспомнил вдруг, зачем они пришли. Вытащил из-за пазухи книгу.

— Чуть не унес обратно! Обещанный «Тихий Дон», пан Анджей.

Поляк бережно принял книгу, тяжелой ладонью погладил обложку.

— Дзякую, спасибо, — и глаза у него стали печальными, словно у больной птицы, как тогда, на свадьбе. Медленно прикоснулся ладонью к груди: — Вот тут, в середке, болит, ой как болит, панове. У меня ж за Варшавой пани Ядвига осталась, да панночка, доцурка моя… У зло́дия Гитлера остались! Чи живы…

Затишье установилось в комнатке.

На своем опрокинутом табурете Анджей качнулся к подоконнику и среди заготовок из корья выбрал одну незаконченную статуэтку. Щелкнул складным ножом, обнажив острое кривое лезвие, по-птичьи примерился одним глазом, потом другим. Мелкими тычками и надрезами стал выделывать что-то хитростное. Промеж его широко расставленных коленей на пол сорилась коричневая крошка, похожая на махорку. Говорил как-то Григорий, что заняться таким рукодельством насоветовал Анджею врач в госпитале: дескать, хорошо нервы унимает. Поначалу у Анджея не очень-то получалось — навыка не было, руки тряслись, — а теперь эвон как, будто картошку чистит! И голова перестала дергаться.

— И яка ж она, панове, слодка, жизнь мирная на родине! — вздохом нарушил молчание Анджей, не переставая ворожить над чуркой. Вздохнул так, точно с белым светом прощался. — Ранэк-рано встаю з мягкой перины и выхожу до скотины в сарай… На дворе зимно, а в сарае цепло, клевером да млеком пахнет, корова спокойно дышит, в закуте кабанцы хрюкают… Пока я вычишчаю навоз, пока задаю корм, моя жена Ядвига кофе варит, бигос готовит — то капуста з мясом… Войдзешь в дом, а уже доцурка моя, Густочка, поднялась: «Дзень добры, ойцец!» Я беру ее на руки… Завтракаем тихо, добже, Ядвига о правый локоть, Густочка — о левый… А пойдзем в костел — все нам низко кланяются, всем же и мы низко кланеемось. Все ж свои, всех же знаем! В костеле орган грает, старый ксендз служит… Впереди пан Ружецкий сидит с панночками да панычами, к молитве обрашчен… Богатый пан, шэсьсэт гектаров земли да ферма. А яки у него коровы, як бы ж вы знали! На всю Польшу порода. Обешчав мне пан Ружецкий: збирай злоты, Анджей, продам тебе телку в осень, бо вижу, моцно ты хозяйственный да грамотный человек… Да тут Гитлер-злодий!..

В горле Анджея копилась едучая слеза. Боль проступала из глаз, как кровь через бинт. Тяжело было смотреть на его сгорбленную фигуру.

Разгибаясь, Анджей меланхолично сдул со своего творения крошки, иглой приколол к нему шарик и выставил на «обгляд». Оживившиеся очи щурил оценивающе: добже ли сработано?

Айдар вместе с табуретом придвинулся к столу. Подвинулись поближе Костя с Григорием. Анджей догадливо снял с десятилинейной лампы стекло, ширкнул о коробок спичкой. Оказывается, давно стемнело, а они как-то не замечали сумрака, схоронившего углы комнаты.

При свете лампы в игрушке распознали знакомую личность. Нос и глазницы Григория обложило потом.

— Это же… Гитлер!

В ответ Анджей нехорошо захохотал. Он позвончел и, казалось, помолодел даже. Редко кто видывал поляка таким. «Зарадовался, сейчас пузыри начнет пускать!» — сопя, негодовал Костя. А тот услаждался, взирая на статуэтку.

— Добже, пан! Добже угадав! Это он, холера ясна!

Григорий, взяв статуэтку, оглядывал с осторожностью, как если бы ежа в руках держал. Из-под ножа Анджея родилось туловище зверя, а голова человеческая. Рот у фюрера немыслимо широко раззявлен, а челка съехала на бровь. Лапы волка (или овчарки) когтисто лежали на шаре, земном шаре.

— Сховай, спрячь, — негромко сказал Григорий, сжимая на коленях баян. — А еще лучше — сожги. От греха…

— Да, за такое… — Айдар многозначительно покачал головой.

— А вы докладайте! — с бесшабашно-злым вызовом вскрикнул Анджей, и губы его маленького женского рта стали тонкими, острыми. — Чи я боюсь?!

— Польское правительство спровоцировало немцев, — сказал Григорий, — захватили их радиостанцию, ну и поплатились за это. Бельгия и Голландия бомбили германский город Фрейбург — тоже поплатились! Я об этом читал. Може, не совсем так, а вот читал. Не надо огнем играть, пан Анджей…

Откуда было знать этим ребятам, что немецкую радиостанцию в городе Глейвиц захватили 31 августа прошлого года не поляки, а эсэсовцы в польских мундирах, что сами они были потом уничтожены для сокрытия следов провокации; что старейший университетский городок в земле Баден-Вюртенберг атаковали не бельгийские и голландские пилоты, а 51-я бомбардировочная эскадрилья немцев… Били своих, чтобы чужие боялись, чтобы потом безнаказанно бить этих чужих. Справедливо считал Анджей, что его родину предали и растоптали, но не знал он, в какой мере способствовали этому союзники — Англия и Франция. Лишь через многие годы прочтут его соотечественники слова повешенного фашистского генштабиста Альфреда Йодля, сказанные на Нюрнбергском процессе:

«Если мы еще в 1939 году не потерпели поражения, то это только потому, что примерно 110 французских и английских дивизий, стоявших во время нашей войны с Польшей на Западе против 23 германских дивизий, оставались совершенно бездеятельными».

За свою «странную» войну Англия расплатилась катастрофой в Дюнкерке, Франция — унизительнейшим подписанием капитуляции в Компьенском лесу, причем в том же салон-вагоне, где некогда французский маршал Фош принял капитуляцию кайзеровской Германии.

И Анджей, и сидевшие рядом с ним парни не ведали глубин мировой политики, но каждый старался держаться своего берега. А берега их были разны.

А вот и она — Танька! Черт-те что это была за Танька! Она перешагнула порог с видом посланницы строгих, но милостивых богов. Очи полуприкрыты ленивыми густыми ресницами, а над ними высоко-высоко выгнулись брови. И очень заметно было под вышитой украинской сорочкой, под клетчатой тесноватой юбкой, что неудержимо наливалась девчонка от грудей до коленок. Словно бы нехотя отворила выпуклые блестящие глаза. Сломив руку в локте, поправила гладкий зачес волос. Широкий белый рукав сорочки скользнул к плечу, оголив крепкую, не ребячью руку.

— Мамо сказали: «Пускай Анджей идут кушать…»

Костю передернуло: не есть, не снидать и даже не вечерять, а, видишь ли, кушать! Сроду тетка Варвара не скажет так.

Она выжидающе держалась за скобу неплотно прихлопнутой двери — низом начал полоскаться холодок. Он натягивал из сенок, из горобцовской хаты запахи вкусного варева. Должно быть, Танькина «мамо» выставила на стол горячие, обжигающие чесноком и перцем пельмени. Костин рот сразу наполнился пресной голодной слюной. Он незаметно пощупал в кармане несъеденную горбушку: сейчас выйдут с Айдаром за калитку и разломят ее.

Наконец Анджей пообещал прийти, и Танька столь же царственно, как и вошла, удалилась, блеснув вдруг в сторону заробевшего Айдара таким взглядом, который, по мнению Кости, стоил многих и многих вопросительных и восклицательных знаков. От этого взгляда даже у Кости, презиравшего высокомерную Таньку, сладкие судороги свели дыхание, и он великодушно простил ей придуманное «кушать». Однако, увидя, как у Айдара заревом пылали уши, не удержался, отодвинул от него цветок столетника:

— Завянет!..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Если Излучный — околица Европы, то немецкий Кляйнвальд — ее пуповина. Как и русский поселок Излучный, немецкая деревня Кляйнвальд также стоит на высоком западном берегу реки. Только этим они и схожи.

По узким кривым улочкам Кляйнвальда, вдоль его булыжных тротуаров — острые, как сложенный зонт, тополя, шатры конского каштана, кружево канадского клена. Такой красоты нет, конечно, в пыльном, степном Излучном. Нет и кляйнвальдской, мощенной гранитом площадюшки, на краю которой веретеном уходит в небо кирха с рыбьим глазом часов над колокольней, с чешуйчатой зеленью старой черепицы на скатах шпиля. Справа от кирхи — кирпичный сарай пожарной службы и, впритык к нему, кирпичная же каланча, поверху защищенная от непогоды и солнца широкими щитками жалюзи. Ну где есть кирха, там непременно и пивная вблизи. В Кляйнвальде она слева от божьего храма, в низкой длинной постройке из камня-дикаря, неодолимой, словно стены тевтонского замка. Напротив, через площадь, — двухэтажный дом бургомистра, облепленный пилястрами и обвитый плющом. Чуть дальше — тоже двухэтажный дом: внизу, за витринами из бельгийского стекла, магазинчик, наверху, за белыми занавесками, — жилье ее владельца Ортлиба. Для кляйнвальдцев Ортлиб — всемогущий человек, неограниченную власть которому дает его партийная должность — партийный вождь селения.

Ближе всех к воде, к каменистой дамбе, отбивающей стремя к правому берегу, кирпичный, с мансардой, дом Ганса Рихтера, крытый легкой и звонкой, как саксонский фарфор, черепицей. Дом словно бы съехал сюда по кривой улочке и уперся в каменную ограду своим высоким фундаментом из дикаря. К реке можно спуститься через узкую калитку.

Двадцатипятилетний Ганс Рихтер, вернувшийся с русского фронта после ранения, принял дом в свои пахнущие порохом и окопной землей руки после того, как из части, в которой воевал его отец, пришло письмо. Сердобольный фельдфебель сообщал, что унтер-офицер Вильгельм Рихтер погиб во время газовой атаки англичан.

Горевали вчетвером: престарелый дед, Ганс, его четырехлетний братишка Макс и мать. Через год они остались вдвоем: дед умер, мать, выкроив кое-что из продуктов, поехала в голодный Берлин обменять их на одежду да и сгинула навеки. То ли грабители убили, то ли под поезд угодила. Розыски не принесли ответа.

Гансу невмоготу показалось одному и за хозяйством следить, и себя с малым братишкой обихаживать. Ну что за дом без хозяйки? Телята не напоены, поросята и куры не накормлены, даже кошка и та не дает ходу, под ногами мяукает. И печь не топлена, и братишка хнычет, и самому есть охота, да и голова что-то чешется, а там, смотришь, и рубашка грязная, и слышно, что-то живое под ней шевелится. Жизнь такая, что и плохому соседу не пожелаешь!

Помыкался Ганс да и поехал в Кюстрин, что на другой стороне Одера. Разыскал в городе заморенную нуждой девушку Герту. Еще на фронте Ганс обещал умиравшему другу, что непременно женится на его сестре, если сумеет отвертеться от услуг могильщика. У Гертруды в доме таракана не сыщешь, мебель и вещи променяла на хлеб и маргарин. Остались лишь старенькая фисгармония да швейная машина. Фисгармонию ей купил в день конфирмации погибший на фронте брат, а швейная машина была памятью об умершей матери.

Некрасива Гертруда, но работяща, ее сильные руки, казалось, не знали усталости. Ганс оттаивал, мягчел: такая жена трех батраков стоит! Детей им бог не дал, потому нерастраченную нежность они отдавали беленькому застенчивому Максу. Среди сверстников он вроде бы не выделялся — помогал пахать, сеять, жать, ухаживать за скотом, купался в реке, по береговым кручам шарил в орешнике и ежевичнике, набирая в картузик спелых орехов и ягод, но пристрастился с детства к рисованию. На бумагу, карандаши, краски Рихтеры денег не переводили, но Макс обходился и без них, рисуя на песке заостренной палочкой. Брата беспокоило его увлечение: не крестьянское дело мазней заниматься, уж лучше бы каким-нибудь ремеслом овладел. Его тревоги рассеял пастор. После исповеди Ганса он пришел к Рихтерам посмотреть на рисунки Макса, а потом, прощаясь, говорил взволнованно: «От бога у него! Учить надо мальчика, учить! Не зарывайте талант в землю. Грех, грех…» Пораскинули Ганс с Гертой, вздыхая, согласились: пусть учится.

Сегодня Ганс Рихтер вместе с женой полуночничал на своем картофельном поле. Он шел за плугом и в сотый раз прикидывал, сколько они возьмут нынче картошки. Лемех выворачивал набористые кусты, пять-шесть — и полна Гертрудина одноручная корзина. Герта старалась не отставать от плуга, но это ей не удавалось, и тогда Ганс останавливал на конце загона лошадей, помогал добрать рядок, отнести и высыпать картошку в бурт.

Через ровные промежутки времени он присаживался возле притухшего костра, подбрасывал в огонь сухую ботву и закуривал сигарету. Попыхивая дымком, устало смотрел на нежную наколку звезд, на молодой круторогий месяц. Сейчас он ярок, отсвечивает голубоватыми закраинами, а к утру поседеет, вылиняет, как осенний заяц.

Опрокинув корзину набок, заморенно устраивалась рядом Герта и тупо уставлялась на меркнувшие под пеплом красноватые угольные стебельки. До осенней неранней зорьки еще есть запас, и до нее надо одолеть этот загон. Хорошо, что с вчерашнего утра приостановился дождик. Старый Антон Штамм вчера посулил: «Бери на два дня молотилку и трактор. И сына дам Отто, пусть полову оттаскивает…» И с оплатой не сильно прижал, по-соседски.

Они сидели, смотрели на тусклое пепелище костра и молчали. Молча поднимались, Герта бралась за ивняковую корзину, а он брел к притомленным, дремлющим лошадям, ласково трепал их повлажневшие холодные гривы, разбирал отсыревшие вожжи. Чмокал:

— Поехали!..

И шагал за плугом крестьянским как бы неустанным шагом; торопилась следом Герта, кланяясь и кланяясь взрытой лемехом земле, одарившей их хорошим урожаем. От бродного, терпкого запаха земли тяжелела голова, картофелины выскальзывали из рук, и Герта думала, что ни при одном благодарении, ни при одной молитве не бьет она столько поклонов, сколько отдает их земле вот в такие страдные будни.

На сон выпало два часа. Ведь до начала молотьбы дома надо прибраться: вычистить под лошадьми и коровами, задать им корму, посыпать зерна курам, для свиней намыть и поставить на плиту чугуны с картошкой. О, если ты хозяин своего двора, своего хозяйства, некогда в постели нежиться. Это богатым хорошо, у них на то работники есть. У господина Ортлиба, например, пять военнопленных поляков гнут горб помимо своих батраков; ему можно и поспать, и в гости съездить, и в Карлсбад — подлечить печенку, надорванную шнапсом. Катнуть бы этого Ортлиба с высокого берега. Так ведь и хотели сделать в двадцатом вернувшиеся домой фронтовики, да очень тугодумными, неповоротливыми оказались: пока судили и рядили — самих к ногтю прижали, а потом и совсем взнуздали и давай удилами губы рвать, кнутами задницы кровенить: не смей садиться, не смей размышлять, тянись перед помещичьим прихлебателем — отставным унтер-офицером Ортлибом. А нынче Ортлиб — ого! После помещика самый богатый человек в деревне. Да в его же руках еще и вся полнота власти, той власти, за которую Ортлиб голосовал в тридцать третьем и против которой голосовал он, Ганс Рихтер, близорукий искатель равенства. Теперь послушаешь фюрера и руками разведешь: оказывается, национал-социалисты всегда выступали и выступают за равенство богатых и бедных. И Ганс видел, что при них крестьяне действительно стали лучше жить, правительство делает им всякие поблажки. Даже его, Ганса, не обошли: в прошлом году за хороших свиней, поставленных армии, наградили вон тем французским радиоприемником. Правда, в нем лампа фукнула, купить бы новую. А может, и к лучшему, что он себе помалкивает, не соблазняет. Табличка-то на приемнике своя, немецкая: «Слушание иностранных передач есть преступление против национальной безопасности нашего народа. По приказу фюрера сурово карается». Что правда, то правда, карается. Даже в Кляйнвальде об этом наслышаны…

Размышляя так, Ганс с трудом натягивал на отекшие тяжелые ноги ботинки и прислушивался, как на кухне охает и хватается за спину, отнявшуюся от земных поклонов на пашне, его многотерпеливая Герта. Ее тихие стоны рассердили Ганса: и ему не легче, да кому пожалуешься? Такова доля крестьянская.

Штамм не дождался Ганса, сам прицепил молотилку к маленькому черному «Геркулесу» и привез ее на гумно Рихтеров. Когда Ганс и Герта пришли, он уже натягивал между шкивами трактора и молотилки длинный погонный ремень. Поднял руку в приветствии, беззубо улыбнулся:

— Хайль Гитлер! Долго спите, молодые люди!

— Извините, господин Штамм! — виновато откликнулась Герта. — Спину не разогну, под утро с картофелем кончили…

— Ладно, ладно, — проворчал Штамм, не любивший лежебок. — Сейчас Отто прибежит…

Вскоре все встали на свои места. Герта и батрак Артур Медноголовый, нанятый на эти два дня, забрались на приземистую широкую скирду. Ганс раскорячил ноги на дощатом помосте молотилки, приткнутом к торцу скирды, поплевал в ладони, взвешивая вилы. Под соломотрясом молотилки заспанный тринадцатилетний Отто держал под уздцы чалую лошадь, впряженную в примитивную волокушу — поперечная слега и длинные веревочные постромки. Антон Штамм копошился возле своего тахкающего одним цилиндром трактора, готовясь включить привод. Включил, мотнул головой:

— Пошел!

Затарабанила на холостом ходу, затряслась молотилка, радостным ознобом отзываясь в теле Ганса. Перед его глазами жадно засверкали наполированные зубья приемного барабана: давай, давай, давай! А он не спешил, растягивал удовольствие первого броска. Вилами распушив на досках помоста беремя длинностебельной ржи, кинул наконец малыми частями, враструску. Потом еще, еще! Молотилка заурчала довольно, полным ртом, сыпанула на голову Отто свежей половой, а он и не отошел, заулыбался, вдыхая ее теплый хлебный запах. Над помостом все проворнее и проворнее мелькали локти Ганса и вспыхивали жала вил, а под помостом в пристегнутый мешок с шорохом потекли первые зерна. Ганс не мог услышать этого волнующего шороха за шумом молотилки, но сквозь щели помоста увидел, как вдруг дрогнула под струйкой зерна мешковина и стал оседать, полниться низ мешка.

— Слава богу! — прошептал он и улыбнулся Герте, подкинувшей ему тяжелый пласт слежалой ржи.

В полдень, когда молотильщики обедали, к ним на двуколке подъехал Ортлиб.

— С добрым намолотом, Рихтер!

— Спасибо, — нехотя отозвался Ганс, немного удивляясь дружескому тону ортсбауэрнфюрера. У него с ним никогда не водилось дружбы. А тут… Ганс повторил, чуть подтеплив голос: — Спасибо, господин Ортлиб…

Но смотрел на высокие резиновые колеса двуколки, на мягкое кожаное сиденье, где мясисто, ширококостно восседал Ортлиб. И смотрел на коня. Рысак у Ортлиба дорогих кровей, большой, статный, по белой шелковистой шерсти — темные мушки, словно родинки на породистом бабьем теле.

— Запоздал ты нынче с обмолотом, Ганс! — Ортлиб вылез из двуколки, стал разминать толстые ноги, обтянутые в икрах коричневыми бриджами. Сытый толстощекий бычина, сразу видно: в легком ярме ходит, легкую пашню пашет. Плечи коромыслом, покатые, на них, без шеи, — круглая голова с глазами вприщур. Щель рта, как у бульдога, прямая. — Другие уже в государственный пункт свезли хлеб, а ты только молотить надумал…

Ганс, не зная, как принять его слова, сказанные вроде бы с располагающей простотой, даже фамильярностью, начал оправдываться. Ортлиб, казалось, слушал и, похоже, не слушал. Он обошел молчавшую молотилку, зачерпнул ладонью зерно, встряхнул его, попробовал на зуб. Иногда скашивал на Ганса светлые, неожиданно благожелательные глаза: «Он еще ничего не знает. Да, конечно, не знает. Ему не до газет и радио… Самое время смазать сухой кнут. Надо подсказать Штамму, пусть уступит кое-что… Можно ли было подумать, что их фамилию сам фюрер приподнимет!..» И Ортлиб торопился погреть руки на чужом маленьком счастье.

— Мы же старые камрады, Ганс! — с наигранным упреком произнес он, возвращаясь к обедающим у скирды молотильщикам. — Ты мог бы запросто ко мне обратиться. Разве я не дал бы молотилки?! Мы, немцы, должны помогать друг другу.

Он поставил подошву на тонкую оглоблю, рукой ухватился за окрашенную охрой спинку двуколки и кинул себя на сиденье — тяжко просели рессоры, качнулся кузовок. Тронул было жеребца, но потом натянул вожжи, обернулся к Гансу:

— Если надумаешь прикупить земли, то обратись ко мне. Всегда помогу… Хайль Гитлер!

Покачиваясь на податливых, мягких рессорах, укатил. Слышалось, как екала селезенка породистого коня, набиравшего рысь.

Провожая взглядом квадратную спину ортсбауэрнфюрера, Ганс не знал, что думать о его последних словах. К чему Ортлиб о земле помянул? Ганс и разговора о ней не заводил раньше. Без капитала землевладельцем не станешь, а марки, да и пфенниги, ох как туго оседают в крестьянском кошельке… Земля! В любой момент Макс потребует своей доли наследства, тогда и последних сбережений лишишься.

— Вчера теленок на самую вершину навозной кучи влез, — светло, на свой лад толковала перемену в Ортлибе Герта. — Влез и смотрит оттуда на меня, будто смеется. Ну, думаю, быть чему-то приятному! И вот тебе, пожалуйста: господин Штамм дал молотилку, а господин Ортлиб так душевно обошелся.

— Да-а, непонятно! — протянул озадаченный Ганс и поднялся с пахучей свежей соломы. — Пора за молотьбу приниматься…

К ним возвращались старый Штамм и его сынишка: обедать они ходили домой.

2

А тем временем скорый поезд мчал Макса Рихтера в Берлин. За окном — Тюрингия, зеленое сердце Германии. На лесистых холмах — пожарные вышки. На лесах — пожар осени. Позади — Мюнхен, только-только успокоившийся после летних паводков Изар, а над Изаром — низко висящие дымы и туманы большого города, родившего его, Макса, славу. Впереди — Берлин. Берлин!

Макс достал пачку сигарет, закурил и, словно бы не замечая сердитых взглядов соседки, выпустил густой клуб дыма. Прикрыл глаза, откинулся на спинку дивана и будто наяву увидел события только что минувших дней.

Три года назад в Мюнхене по воле фюрера построен Дом немецкого искусства, и теперь в нем каждую осень проводятся выставки лучших работ художников страны. Как утверждают, фюрер — знаток живописи, сам когда-то увлекался ею, поэтому перед открытием выставок он лично осматривает экспонаты и для показа оставляет только истинно немецкие. Открывая на днях очередную выставку, фюрер произнес большую речь о будущем национал-социалистского рейха, о задачах немецкой интеллигенции на ближайшие десятилетия, о том, каким должно быть немецкое искусство. И каким не должен быть истинно немецкий художник. Когда заговорил об импрессионистах, символистах, экспрессионистах и прочих «истах», неистовствовал:

«Либо эти так называемые художники страдают зрительными недостатками, и тогда министерство внутренних дел должно принять меры, чтобы помешать их размножению, либо они недобросовестны, и тогда подпадают под уголовный кодекс…»

Потом он успокоился и стал называть картины, которые здесь, на выставке, ему понравились. И среди них…

Едва улеглись овации, как Макс вышел на воздух и, не обращая внимания на возбужденных людей, валивших из зала, прислонился щекой к холодной мраморной колонне. С глуповатой улыбкой смотрел перед собой.

Небо, свершилось чудо! Среди лучших картин года фюрер назвал и два полотна Макса Рихтера. Он сказал, что художнику удалось выписать лицо нации, передать красками ее ратоборческий дух, ее оптимизм и патриотизм. Особенно высоко он оценил картину «Победитель на Великой реке». Назвал ее гимном германскому солдату.

От края полотна до края расплеснулась могучая река. Все в огне от заходящего где-то за спиной зрителя солнца. Ее стремнину взрезает дамба из камня и щебня, кое-где поросшая изумрудной зеленью. На дамбе — солдат Германии. Он зачерпнул каской воду и, запрокинув голову, пьет. К потному нордическому лбу прилипла белокурая прядь, сверкающие капли падают к запыленным сапогам. С плеч солдата тяжело свисает ранец, на шее — вороненый автомат. Под широко раздвинутыми ногами — латунные, тронутые пороховым дымком гильзы. Пейзажем, всей позой победителя, стоящего к зрителю вполоборота, Макс подчеркивал значимость пройденного солдатом пути, его волю к подвигу во имя Германии, стремился создать впечатление, будто вот сейчас этот белокурый рослый парень в серо-зеленом френче отведает воды из завоеванной реки, наденет мокрую каску на разгоряченную голову, и снова заговорит в его мускулистых руках автомат, снова он ринется туда, куда ему укажет фюрер. Несомненно, картина эффектна, но никак не ожидал Макс, что взволнует она и фюрера.

На втором полотне Макс изобразил одухотворенное лицо женщины, в руках она держала вскрытый конверт со штампом полевой почты. Она и соскучилась по сыну, и тревожится за него, и гордится им, а еще больше гордится тем, что она — мать воина. Макс так и назвал картину — «Мать солдата».

За этими двумя картинами год изнурительной работы. Прерывал ее лишь для того, чтобы подтвердить старую истину: искусство тоже питается хлебом. Приходилось подрабатывать на оформлении рождественских и пасхальных открыток, на оформлении витрин крохотных магазинчиков и кинотеатриков. Это унижало, терзало самолюбие выпускника художественной академии. Однако голод, как говорят французы, — лучший повар, приходилось мириться, идти на поклон к чванливым бюргерам, ведь все его прежние картины не принимались на выставки, за них не давали и пятнадцати пфеннигов. Потом началась победоносная война с Польшей. Она-то и натолкнула его на мысль поставить победителя на берегу реки, а потом написать мать солдата. И теперь то, пережитое, что раньше унижало и оскорбляло, стало даже символичным: ведь и фюрер в молодости очень нуждался, и ему приходилось рисовать поздравительные открытки и печатать их у дрянного издателя, дважды не приняли в Венскую академию художеств…

После выступления Гитлера в мюнхенском Доме искусства Рихтера пригласил к себе партийный функционер. Поджарый длинный человек во френче сидел за ореховым столиком, пристально рассматривал Макса, неуверенно опустившегося на предложенный стул.

— Вас можно поздравить, молодой человек, — холодно, без малейших модуляций в голосе произнес он. — Ваши картины, господин Рихтер, будут украшать стены национальной галереи. Во сколько вы их оцениваете? Если мы предложим четыре тысячи марок?..

Четыре тысячи марок! У Макса ладони вспотели. Это же целое состояние! Хорошая квартира!.. Начинается выпуск «фольксвагена» — народного автомобиля. Такую автомашину фюрер обещал каждой немецкой семье за тысячу марок. А ему, Рихтеру, предлагают целых четыре тысячи!

Функционер понял его состояние и усмехнулся.

— Вы согласны. — В голосе его появилась проталинка, вокруг желтых глаз собрались складочки сухой кожи, и стал он похож на обыкновенного немолодого чиновника. — Укажите ваш счет в банке… Ах, понимаю! Узнаю истого немца: самый лучший расчет — это расчет наличными… Думаю, в самое ближайшее время с вами пожелает познакомиться доктор Геббельс. — Он поднялся, с высоты своей худобы окинул взглядом Макса. — Хайль Гитлер!..

Да-да, хайль Гитлер, дорогой искусствовед, наконец-то вы признали Макса Рихтера, наконец-то познакомиться с ним сочтет нужным сам доктор Геббельс! Вне сомнения, увидеть его, Макса Рихтера, захочет и высокомерный фюрер художников Бено фон Арент. К этому барону, как к богу, допускаются одни избранные, и то лишь для того, чтобы в коленопреклонении поцеловать край его академической мантии.

Постукивали на стыках колеса, покачивался на крутых поворотах вагон, мелькали за окном фольварки, зеленые полоски озимей, бурты не вывезенного с полей картофеля. То тут, то там паслись по сочной отаве черно-белые коровы и телята с ближних хуторов, здесь же стояли одноконные тележки с железной или деревянной бочкой — скот поить. Начиналась равнина центральной Германии, только в этих местах разводятся высокоудойные изнеженные коровы черно-белой масти. Ближе к югу, в предгорьях, более практичной считается выносливая темно-красная порода крупного рогатого скота.

Но все это — мимо, мимо! Долой, долой с глаз! Скоро Берлин! Из этого города Макс Рихтер уезжал беднее церковной мыши… Как-то теперь встретит его город?! Как встретит Хельга? Хотел бы Макс сию минуту увидеть ее лицо, а еще больше — лицо ее отца. И недоумение, и любопытство, и неверие отразилось бы на нем. Ведь месяц назад тот без околичностей показал ему на дверь, когда Макс с согласия Хельги обмолвился насчет их брака. «К горшку, как бы он ни был плох, крышка всегда найдется. Или чересчур плох мой горшок? Или слабоват горшечник?!» — бывший мясник громко захохотал.

Не зря говорят, что за чужой щекой зуб не болит. У Макса не зуб, а сердце болело, когда видел, как любезничал с Хельгой этот хлыщ из СС, нацеливая на Макса водянистые глаза и презрительно выдвигая покрытый прыщами подбородок. Несомненно, грации не стояли у колыбели оберштурмфюрера, Хельге он был неприятен, но, запоздай фюрер с оценкой полотен Макса, эсэсовец вскоре смог бы представить Хельгу друзьям и знакомым как «лучшую половину».

Проезжали небольшой городок. Макс взглянул на шестиугольные часы городской ратуши, проплывшей мимо, и опять закурил. Экономя, он выкуривал в сутки всего пять сигарет, ровно столько, сколько продавалось киоскерами в одни руки. И вдруг сквозь голубую вуаль дыма разглядел сердитые, осуждающие глаза молодой попутчицы. На женщине шерстяной свитер. Рядом, на вешалке, висело манто из голубого песца, на шелковой подкладке Макс увидел фирменную этикетку: «Made in Norge» (Сделано в Норвегии).

— Фюрер не курит, — сказала она. — Фюрер не курит, доктор Геббельс не курит, радио и газеты ведут антиникотиновую пропаганду, а молодой человек не стесняется пускать в лицо даме отвратительный табачный дым.

Попутчица словно к кому-то другому обращалась, но в купе больше никого не было, и Макс должен был понять: бьют по мешку, а имеют в виду осла. Он извинился, затушил сигарету и сунул окурок в пепельницу. Сердито взглянул на хорошенькую соседку: «Могла бы перейти в другое купе, если не нравится дым. Вагон почти пустой… Видно, избалована. Хельга, напротив, убеждена, что от истинного мужчины должно пахнуть табаком…» Снова стал смотреть в окно, машинально скользя взглядом по возникающим и исчезающим купам деревьев, аккуратно распланированным полям. Неожиданно мелькнула дерзкая мысль написать портрет доктора Геббельса. Пригласит тот Макса к себе, а он подарит ему портрет. Написать надо так, как никто, чтобы вновь обратить на себя внимание. Но как? Макс несколько раз видел Геббельса, до недавнего времени вожди нации не стеснялись и не боялись появляться свободно на улице или в общественных местах. Довелось слышать речь доктора на митинге в громадном берлинском «Спорт-паласте». Удивительный у Геббельса голос: высокий, светлый — прямая противоположность хрипловатому, яростно накаленному голосу фюрера.

Все великие неповторимы, каждый из них по-своему оригинален. Как же вас написать, дорогой доктор, чтобы вы… Лицо довольно мелкое, с мелкими чертами, глаза в глубоких впадинах и лихорадочно блестят. Глаза выразительные, если тонко передать их горячий блеск, живую, бьющую из них мысль. Что еще можно подчеркнуть? Лоб? Вспомнилось: в мюнхенской старой пинакотеке есть знаменитая створка Альбрехта Дюрера, изображающая четырех апостолов. У крайнего слева, накрытого, как знаменем, красной накидкой, черты лица тоже очень мелки, хотя и выразительны, но у него замечательный, удивительно облагораживающий весь облик апостола лоб, он высокий, равен по величине всему лицу от линии подбородка до бровей. Внешность Геббельса отдаленно напоминала того апостола-сангвиника, как считали современники, под именем Иоанн…

Попутчица рассеянно поглядывала в окно и немного — на соседа по купе. Кажется, не могла решить, что же интереснее: заговорить с ним или смотреть в окно? Или читать лежащую на коленях книгу?

Макс взглянул на обложку: ну и ну! Повесть Геббельса «Михаэль». Издана, наверно, лет десять назад. В книжной лавке для народа, принадлежавшей отцу Хельги, Макс брал читать эту книгу о злоключениях демобилизованного солдата Михаэля. Странный этот Михаэль. И любимую девушку бросает только потому, что она мещанка, и университет оставляет ради того, чтобы выразить этим протест господствующему классу. И лишь после речи Гитлера, услышанной в Мюнхене, Михаэль видит цель в жизни, становится рабочим на шахте, дабы через физический труд стать достойным «нового времени», о чем и говорил в Мюнхене фюрер. История довольно напыщенная, написана высокопарным языком. Вероятно, доктор знал настоящую цену своим стихам и романам: после прихода национал-социалистов к власти ни «Михаэль» не переиздавался, ни повесть «Кнорке» («Замечательно»), ни антисемитская «Книга Изидора», ни другие художественные творения нынешнего шефа пропаганды. Сейчас на всех книжных прилавках наравне с «Майн кампф» фюрера лежали «Революция немцев», «Пробуждающийся Берлин», «Борьба за Берлин», «С Кайзерхофа к рейхсканцелярии», «Наступление»… Эти собрания дневников, статей и выступлений доктора Геббельса Макс тоже перечитал за последние месяцы, беря их у Хельги в магазине и выплачивая ей по два пфеннига «за прокат» (любовь любовью, а денежки врозь!). Книги заставили Макса переломить себя и, вместо подражания Хансу Балушеку, Кете Кольвиц, Максу Пехштейну, безусловно талантливым, но сидящим ныне без хлеба старшим современникам, взяться за тему, обещавшую и хлеб и известность.

— Хотите, я нарисую ваш портрет? — внезапно предложил он ей.

— Вы живописец? — удивленно спросила она и критически окинула его одежду. Пожала плечами: — Нарисуйте. Времени еще много.

Макс, уязвленный ее недоверчивостью, достал свой фибровый чемоданчик и вынул альбом отменной ватманской бумаги. Набрасывал портрет, изредка взглядывая на соседку. Большие, с голубинкой глаза. Будто сквозь дымок, через туман светятся… Высоко вскинутые скобочки бровей… Спелые, «клубничкой», губы… Кружевной воротничок блузки, облегавший высокую грудь…

Рисовалось легко, с настроением. Впрочем, Макс не рисовал, не доводил линий, он делал штриховые наброски, и получалось цельное, очень похожее… Внизу поставил закорючку своей росписи.

— Может, не совсем удачно… — Вырывая лист из альбома, Макс посмотрел спутнице в глаза. — Дело в том, что выражение ваших глаз… ну… трудно передаваемо… Они у вас как бы с дымкой, с поволокой. Их даже пастелью написать…

— Вы мне дарите? Благодарю. Скажите же наконец, с кем я ехала: мы приближаемся к Берлину. Кто вы? Неудачник? Но теперь они идут в армию, где удача поджидает каждого. Между прочим, к вашему бледному лицу, к вашим светлым волосам очень бы шел черный мундир СС.

— Кесарево — кесарю, фрау…

— Фрау Эмма.

— Спасибо за комплимент, но останусь скромным художником, фрау Эмма.

— Я назвала себя. Ваше имя?

— Макс Рихтер.

— Рихтер… Рихтер… — Всматриваясь в Макса, она старалась вспомнить, где слышала это имя совсем-совсем недавно. Обрадовалась своей памятливости: — Ваши полотна отметил фюрер?! Так вот кто в пуделе сидел! — торжествующе воскликнула она словами гетевского Фауста, наводя Макса на мысль, что перед ним сидит довольно начитанная женщина. — Я весьма рада нашему знакомству. — Засмеялась, показывая безукоризненные зубы. Глянула в окно: поезд тормозил у перрона Ангальтского вокзала. — Вот мы и прибыли.

Она встала, покрыла голову черной кружевной накидкой. Макс подал ей манто — в лицо дохнуло дорогим мехом. Сочувственно спросил:

— Вы потеряли кого-то близкого?

— Да. Во Франции месяц назад погиб мой кузен. Ему было двадцать лет. Я ездила к его маме в Мюнхен…

— Как-то не укладывается в голове. Все время мне почему-то представляется, что наши побеждают, но ни в коем случае не гибнут…

— Давайте отпустим зайца, — негромко сказала она, употребив простонародное выражение, предлагающее переменить тему разговора. — Нам выходить. Надеюсь, мы еще увидимся? — Она прямо посмотрела в его глаза, так, что он невольно смутился. Эмма понимающе улыбнулась: — Вы еще не привыкли к своей славе? В новой одежде всегда чувствуешь себя несколько стесненно…

Макс тоже усмехнулся, подумав о том, что Эмма, вероятно, не чувствует себя стесненно в норвежских мехах и парижских туфлях. Стало быть, это ей уже привычно. А он еще не привык к нежданной славе.

Женщина молча отошла к двери и, помедлив, сказала сдержанно:

— Пожалуйста, не следуйте за мной… Меня встречает муж…

На перроне Эмму ожидал оберштурмбаннфюрер СС в черной шинели с серебряным шитьем петлиц и погон, в черной фуражке с вогнутой, как седло, тульей. Высок, подтянут, строг. Она губами прикоснулась к его щеке, привстав на цыпочки, он нагнулся к ней и что-то сказал. Потом, оживленно переговариваясь, направились к лакированному «ситроену». Щеголеватый шофер в черной пилотке выскочил из-за баранки, открыл перед ними заднюю дверцу.

«Вот и все!» — с невольным сожалением подумал Макс.

Как ни велик был соблазн немедленно объявиться перед Хельгой в роли победившего д’Артаньяна, здравый смысл подсказал, что разумнее будет, если он вначале пройдет по лучшим магазинам Берлина, выберет отличный костюм, пальто, ботинки, шляпу, полдюжины сорочек и галстуков. Нужно побыстрее повергнуть в прах не только Хельгину мать, но и всех обывательниц с его узкой кривой Раабештрассе. В погожие дни эти почтенные матроны часами просиживают возле открытых окон и не пропускают ни одного события на улочке. Переговариваясь из окна в окно, от балкона к балкону, они знают о жителях Раабештрассе вся и все. А поскольку они теперь прослышали о его, Макса, славе, то лучше будет, если они больше не увидят его в перелицованном костюме, в разбитых башмаках и пальто с чужого горба. Он явится в свою конурку под крышей поздно вечером, незамедлительно пойдет к хозяйке дома и попросит сдать ему две большие комнаты с кухней на третьем этаже. Раньше там жил монтер службы освещения города, но полгода назад он загадочно исчез, семье его нечем стало платить за квартиру, и хозяйка предложила ей съехать. Говорили, что монтер был социалистом.

Комнаты у монтера по сравнению с его, Макса, были превосходные. В одной он устроит свою мастерскую, в другой — жилье. Хо-хо! Он потрясет обывателей улицы!.. Впрочем, нынче трудно потрясти кого бы то ни было, переоценки ценностей происходят порой с катастрофической быстротой. Вон отец Хельги. Был обычным бюргером, мелким мясником. Над входом в его лавку, надо полагать, висел, как и у его коллег, белый флажок с вышитой на нем жирнющей свиньей — знак мясной торговли. Чем-то отличился папаша Шмидт в штурмовых отрядах, став вдруг владельцем книжной лавки, а потом и одного из лучших ресторанов Берлина. Чем отличился? Об этом в доме Шмидтов предпочитают не упоминать. Отец Хельги грубоват, циничен, но из той категории берлинцев, о коих говорят: сундук с фарфором. То есть очень осторожный человек, даже в кругу семьи говорящий лишь то, что ни в коей мере ему не повредит.

Пропорхнула стайка девиц из «Союза немецких девушек», во всем одинаковом, словно инкубаторный выводок: юбки, жакеты, темные галстуки с толстым узлом, береты, из-под них — косички на старо-германский манер. У каждой на груди значок «гитлерюгенда». Оглядывались на Макса, громко смеялись: «Литфасская тумба с глазами!..»

Он заметил, что стоит прислонившись к афишной тумбе. Таких тумб в Берлине много. Даже им не на шутку завидовал Макс: у них был свой творец, свой создатель — Литфас. Пустячным изобретением увековечил этот человек свое имя. На фоне красочных, кричащих афиш и объявлений, обляпавших тумбу, Макс, вероятно, выглядел смешным и жалким…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Хозяйка дома была твердой в своих принципах: брала квартирную плату за месяц вперед. Макс отдал за два месяца: ему не терпелось перейти со своего чердака в двухкомнатную меблированную квартиру, только что отремонтированную, оклеенную бирюзовыми и светло-зелеными обоями.

Макс взял ключ и вышел от фрау Евы степенно, с достоинством, но наверх, в прежнее свое жилище, ринулся скачками через три ступеньки. Распаленно дыша, остановился на пороге, прощально оглядывая приют минувших лет. Это была обыкновенная чердачная комната, каких в Берлине сдается великое множество. Потолок скатный, в него врезано наклонное окно размером в ватманский лист. На узком подоконнике — этюдник, в углу — тренога самодельного мольберта. Справа небольшой камин — главная радость зимнего бытия. Хорошо сидеть возле него по вечерам и длинными щипцами ворошить в очаге полыхающие плитки прессованного угля, мечтать о лучших днях… И они наступили!..

Через полчаса в новую квартиру перекочевало все движимое имущество Макса. В комнатах запахло масляными красками, деревянным клеем и скипидаром.

Макс вышел на балкон, с удовольствием обвел взглядом ряды окон, балконов и трекеров на противоположной стороне — видят ли там нового владельца квартиры в бархатной малиновой куртке? Видят! Отодвинулись кое-где гардины, открылись балконные двери…

А как Ганс обрадуется! В конце каждого года он высылал Максу обусловленную наследственным правом денежную сумму, иначе бы Максу совсем плохо пришлось. Надо сообщить Гансу, что может повременить с уплатой последней, причитающейся Максу суммы, пусть она будет в резерве, на всякий случай.

Макс опустился в кресло: каким нарисовать доктора Геббельса? Мысленно прикидывал и так, и этак… Под ложечкой сосало — не от голода: курить хотелось!

Бросил в рот пару леденцов и, катая их языком за щекой, начал укреплять на мольберте подрамник с натянутым и загрунтованным холстом. Пока перед глазами зримо, почти осязаемо стоял образ Геббельса, причем в найденном ракурсе, хотелось немедленно набросать его углем, чтобы потом уж неторопливо, точно положить на холст краски…

В дверь долго и решительно позвонили. Макс с неохотой отложил уголь, вытер руки ветошью: «Может быть, из магазина?» Новый костюм, сорочки, шляпа, галстуки были уже доставлены, а пальто задерживали. Макс готов еще трое суток не появляться у Хельги, чем идти к ней в старом пальто, даст понять будущему тестю, с кем он имеет дело.

Отодвинул задвижку на круглом глазке, глянул: на плохо освещенной лестничной площадке стояла пожилая женщина, лицо ее скрывала тень от полей суконной зеленой шляпки. Макс открыл дверь, все еще предполагая, что это разносчица из универмага. Но когда включил в прихожей свет, то изумился:

— Фрау Кете?! Простите, но… «моей ли хижине такая честь?»

— Полно, Рихтер: цитировать Шиллера ныне небезопасно, да и жилище ваше менее всего напоминает хижину… Помогите-ка лучше раздеться.

Она поставила в угол полированную палку. Слова произносила затрудненно, с одышкой. Нелегко в ее годы лишний раз подниматься по крутым ступенькам, ведь и сама Кольвиц жила, как и Макс, на третьем этаже. Ее дом знали едва не все слушатели академии, но бывали в нем лишь самые смелые. Однажды вечером зашел и Макс. Он принес свои акварели. Сидел на стуле, положив ладони на прямо поставленные коленки, следил за каждым ее движением. Щуря глаза, она взглядывала на картоны и откладывала. Закончив, отошла к балконному окну, задумчиво покрутила обручальное колечко на безымянном пальце. Повернулась к своему полуслепому, больному мужу, сидевшему в кресле возле кафельной печи. Сказала негромко:

— Карл, этот юноша очень талантлив.

— Если твой диагноз верен, — Карл Кольвиц с улыбкой повел на нее и на обомлевшего от радости Макса тяжелыми стеклами очков. — Если это так, поздравляю вас обоих. Мы, немцы, нередко ошибаемся в оценке произведений, чаще меряем их на фунты и квадратные метры…

Он не терял чувства юмора и на пороге смерти. А художница подала Максу свою маленькую крепкую руку:

— Вы талантливый человек, Рихтер. Не распорядитесь своим талантом опрометчиво… Приходите…

Макс ушел от Кольвиц взволнованный. Несколько дней в его ушах звучал ее глуховатый голос: вы талантливый человек. Это сказала профессор Берлинской академии художеств, руководитель ее графической мастерской, преподаватель училища на Принц-Альбрехтштрассе, 8. Бывший руководитель. Бывший преподаватель бывшего училища. И — бывший член академии. При национал-социалистах Кольвиц отовсюду изгнали. В отместку за то, что выступала против них в предвыборной кампании 1933 года. Ирония судьбы, но в том самом здании на Принц-Альбрехтштрассе, 8 ныне разместилось ведомство господина Гиммлера…

Макс тогда обещал заходить непременно, однако вначале повседневные заботы о хлебе насущном помешали ему выполнить свое обещание, а потом взялся за «Победителя на Великой реке» и «Мать солдата». Находил самые убедительные для себя причины, лишь бы оправдать подсознательный страх за свое настоящее и будущее. И сегодняшний неожиданный визит Кольвиц… Кто знает, как истолкует его блоковый уполномоченный партии, живущий в доме напротив. Блоковый из тех, что слышат, как в чужом доме блоха кашляет.

— Вы неплохо устроились, Рихтер, — констатировала она, осматривая комнаты. — Старый мужчина внизу — видимо, ваш дворник — сказал, что до вчерашнего дня вы жили на чердаке.

«Успел, одноглазый циклоп!» — с сердцем подумал Макс о Пауле.

Кольвиц остановилась перед мольбертом, сложив сухощавые сильные руки на плоской груди и слегка откинув голову. Долго, щуря темные глаза, смотрела на контуры портрета и, быть может, профессиональным взглядом уже видела, каким он будет в красках. Была необыкновенно задумчива и строга в своем темно-синем длинном платье, белом шерстяном жакете, с которым сливалась белизна ее волос, расчесанных на прямой пробор и собранных на затылке в тощий узелок. Крупные, четкого рисунка губы плотно сжаты, чуть заметная левая бровь приподнята…

Максу не нравилось ее затянувшееся молчание. И нарушить его он боялся, не смел: перед ним Кете Кольвиц, а не торговка овощами.

— Да, в искусстве одно из двух: или Аполлону служить, или — Маммоне, — вздохнула она, отходя от мольберта. — Я сяду, Рихтер, что-то устала… Старость… Садитесь и вы…

Сказала каким-то виноватым, извиняющимся тоном. И Макс мог заметить, как она изменилась со времени последней их встречи, как состарилась, вспомнил, что Кольвиц похоронила в этом году мужа, с которым совсем немного не дожила до золотой свадьбы. Но Макс, сознательно взвинчивая себя, ничего не хотел видеть и вспоминать. Готовый отразить любые нападки, он сел на стул, локти утвердил на столе, а ладонями подпер горящие щеки.

— Я не собираюсь щадить ваше самолюбие, Рихтер, — грустно улыбнулась она. — Вы уж простите мою прямолинейность… Ваши картины еще не выставлены, но я с ними познакомилась. Жаль, что талантливые люди идут в услужение к негодяям.

— Фрау Кете, вы пришли ко мне с оскорблениями? — Макс упрямо смотрел в коричневую полированную столешницу, смутно видел свое отраженное красное лицо. — Я не продавал свое первородство за чечевичную похлебку. Я выразил то, что, чувствую, добился…

— Чего? — резко вскинулась женщина, и на ее блеклых щеках выступил румянец. — Чего добились, Рихтер? Того, что вас упомянули в Мюнхене, где каждую осень отделяют овец от козлищ, избивают непокорных духом?

«Стены мои, да не услышите вы того, что говорит эта старуха! И не верьте ей, хотя она и… Но что она имеет от своей правоты? Что? Нищету? Забвение? И мне возвращаться на свой чердак?!»

Он не выдержал, выкрикнул:

— Фрау Кольвиц, я запрещаю вам оскорблять имя и дела фюрера! — Выкрикнул и тут же, сломленно: — Простите… Мне кажется, что вы пришли убить меня. Зачем вам мой труп, фрау Кете?

— Нации вы нужны, Рихтер, нации. Живой, талантливый.

— Нации! — горько усмехнулся Макс. — Пока я рисовал на чердаке, нация плевать на меня хотела.

«Наци, Рихтер, наци! — хотелось ей возразить. — Не отождествляйте нацистов с нацией». После паузы она сказала негромко:

— Все честные художники или эмигрировали, или замолчали до поры. Они не верят в долговечность наци…

— Пока трава вырастет, лошадь сдохнет, фрау Кете. — Макс долго молчал. — Я в герои не гожусь, я — обыкновенный человек…

Кольвиц с трудом поднялась с кресла, подошла к приоткрытой балконной двери и застыла перед ней, опустив сцепленные в пальцах руки с выпуклыми, синеватыми венами. Руки эти всю долгую жизнь были в труде. Да и сейчас она, Макс знал, ни на один день не выпускала карандаша, гравировальной иглы, кисти… А толку? Ее полотна, листы пылятся и плесневеют в запасниках. В лучшем случае. В худшем — они уничтожены. Отлично помнилось, как год назад прибежал на чердак коллега по заработкам на открытках и с дрожью в голосе сообщил: только что во дворе пожарной охраны сожжены целые штабеля, тысячи картин и акварелей неугодных правительству художников. В том костре обратились в пепел многие листы и Кете Кольвиц. А она храбрится!

И Максу стало жаль ее. Захотелось сказать ей что-то теплое, хорошее, но — что?

Из балконной двери потягивало угольной сыростью, бензиновой гарью, доносились резкие сигналы автомобилей на бойкой Пренцлауер-аллее, которую пересекала тихая, узкая, кривая Раабештрассе. Снизу слышались шаги редких прохожих.

Внезапно там возник легкий быстрый топот множества ног, взлетели детские голоса:

Дети и женщины,

Все на врага!

Станьте, не дрогнув сердцем!

Возьмем на себя все невзгоды войны:

ночь, и огонь, и нужду, и жестокую смерть,

коль повелит судьба…

Детвора возвращалась из школы. Вдохновенно, с горячей непосредственностью ребята напевали стихотворение из хрестоматии, которое им велели заучить дома.

Художница повела худыми лопатками так, словно бы озябла, и осторожно прикрыла дверь. Заговорила вполголоса — то ли для себя, то ли для сидевшего набычившись Макса:

— В последнее время я плохо сплю… Проснусь среди ночи и до утра глаз не сомкну… Балкон открыт… Тишина ночью необычайная!.. И вдруг среди этой тишины: тук-тук, тук-тук… Однажды не вытерпела, вышла на балкон… По тротуару идет слепой и палочкой дорогу нащупывает: тук-тук, тук-тук… Замечаю, все больше становится слепых. Чаще — молодые парни… В полуночную пору учатся самостоятельно ходить по городу…

Она прошлась по комнате, встала рядом с Максом, опираясь рукой на край стола.

— Не ходит ли среди них ваш «Победитель»? Или его очередь еще не настала?.. Я очень понимаю этих несчастных. Мой муж к концу жизни почти ослеп. Он перенес несколько сложных операций. Ужаснее слепоты, говорил он, ничего нет… Впрочем, я отвлекаюсь… Слепота духовная, пожалуй, еще страшнее…

— Вы глубоко заблуждаетесь в отношении меня, фрау Кольвиц. — Макс больше не называл ее «фрау Кете». — Вы заблуждаетесь… Вы попрекаете меня тем, что я создаю свои произведения по заказу эпохи…

— Наци, Рихтер, наци!

— Хорошо. Допустим. Вам ли не знать, что все великие художники творили по заказу владык. Я уж не говорю о посредственностях, история просто не оставила их в памяти человечества. Великий Микеланджело стал велик потому, что творил по прихоти церкви и императорского двора. Шекспир создавал свои драмы в угоду королевскому театру. Бах стал великим потому, что писал свои произведения по заданию католической церкви. А кто покровительствовал Шиллеру? Принц Августенбургский. Все поднялись до своих классических высот благодаря тому, что их кормили, их поддерживали вельможи и церковь! Разве не так?

Художница смотрела на него как на непрописанный участок холста, для которого никак не могла подобрать нужные краски. Пальцами левой руки прокручивала на правом безымянном пальце обручальное колечко, будто отыскивала на нем таинственные знаки.

— Не думала, что вы так наивны. Впрочем, вы же кончали теперешнюю академию… На костер средневековой инквизиции шел Джордано Бруно. О мировой гармонии мечтал Фурье. Кампанелла в темной сырой яме, изувеченный, писал свой «Солнечный город». Все они призывали к добру, к разуму. Хотя зачем я это вам?! Вы даже не были свидетелем невиданного костра инквизиции, который зажгли наци на площади Оперы, сжигая на нем не книги, нет, — мировую культуру! Таких костров даже в мрачное средневековье не было… А Микеланджело… Он, Рихтер, потому велик, что создавал произведения, которые и через тысячи лет будут потрясать людей. Его роспись потолка Сикстинской капеллы — не прихоть владыки, а вершина гения, вершина разума. То же самое можно сказать о Шекспире, и о Бахе, и о Шиллере. Их творения будут жить и жить! А ваш «Победитель на Великой реке» будет жить? Сомневаюсь. Он канет в Лету, ибо еще никогда не переживало своего творца искусство, проповедующее насилие и вражду к другим нациям. А ваш «Победитель» пьет воду из чужой реки, стоит на чужой земле, его оружие убивало людей чужой страны. Только за то убивало, что они родину свою хотели оградить… Вот в чем разница, дорогой Рихтер, между вами и Микеланджело!

«Что, она опять права? Да? Возможно. Пожалуй. Но чтобы творить бессмертное, необходимо что-то жрать. Хотя бы не досыта. Эти два полотна дали мне хлеб. Теперь, право, можно заняться и… Ну да, скажи ей, что теперь ты готов взяться за бессмертное! Попробуй! И она уничтожающе ткнет в набросок портрета Геббельса: «Это — бессмертное?!» А хотя бы! Есть, есть, право, доказательства тому, что и вы, Кете Кольвиц, заблуждаетесь. Есть!» Максу казалось, что его осенило.

Он быстро встал. Книжных полок и шкафа у него еще не было, свою нищенскую библиотеку он держал в двух дешевых чемоданах. Нагнувшись, откинул крышку одного из них, вытащил большую, роскошно изданную книгу. Кольвиц короткого взгляда было достаточно, чтобы безошибочно узнать фундаментальное исследование Карла Юсти о блистательном художнике семнадцатого века Диего Веласкесе.

— Посмотрите!.. Вот кого изображал бог живописи Веласкес!.. Портрет Филиппа Четвертого с золотой цепью… Портрет Филиппа Четвертого в черном костюме… Портрет Филиппа Четвертого в латах… Около десятка великолепных портретов короля! Сага о короле! Почти столько же портретов вельможи Оливерса, портретов придворных карликов и шутов… Почему же, ну почему же!..

Подыскивая слова, Макс кинул книгу в чемодан. Кольвиц кивнула:

— Понимаю. Почему же им, великим, можно было писать вельмож, а мне, Максу Рихтеру, фрау Кольвиц запрещает? Так?

Он не ответил, лишь стиснул руки так, что пальцы хрустнули в суставах. Обозлился: «Как у нервничающей кокотки!»

— Веласкес жил триста лет назад. Выходит, за три века мы ничуть не ушли вперед? Служили и будем служить только тем, кто может платить за счет ближних? Будем писать только элиту, только сливки общества? А как же те, кто хлеб растит, кто металл варит, кто холсты ткет и краски добывает для наших полотен? Они недостойны наших кисти и резца, так как бедны, бесправны?

Художница снова остановилась перед эскизом портрета Геббельса, скрестив руки на груди и слегка откинув назад гордую седую голову. Губы, обычно слегка выпяченные, сжала в прямую линию. Вздохнув, подошла к столу, к Максу. Смотрела на его ссутуленную спину, на которой горбом топорщилась новая куртка из малинового бархата, на мягкие белокурые волосы: мальчишка, совсем мальчишка! Но — с гонором. Ему в тягость любая опека.

И он заметил, что голос Кольвиц зазвучал тихо, доверительно. Она называла его Максом, словно родного сына. Кстати, как звали ее младшего сына, погибшего в прошлую мировую войну? Не Максом ли? Нет, его звали Петером. Говорят, ему было восемнадцать…

— Есть такое выражение, Макс: не бойся начала, бойся — конца. Мне тяжело и скорбно оттого, что одареннейшие молодые люди отдают свой талант духу алчности. Горек хлеб настоящего искусства в сегодняшней Германии, горек, Макс. Однако еще горше будет конец у тех, для кого сегодня тот хлеб сладок. Это я твердо знаю… Вот набросок портрета. Он исполнен уверенной рукой мастера. Но кого вы пишете, Макс! Апостола какой морали?

Макс вздрогнул: она очень точно угадала, он ведь и правда за пример взял апостола с картины Дюрера. Исподлобья следил, как прохаживалась по комнате художница.

— Вы пишете величайшего со времен средневековья инквизитора! Придет время, и вы, Макс, будете стыдиться этого портрета, вы будете казниться собственной совестью.

— Фрау Кольвиц! — Макс встал, по-крестьянски упрямый, насупленный. Дышал тяжело, будто боролся не с маленькой женщиной — ее и сквозняком из форточки сдунет, а с могучим великаном внутри самого себя. — Я не хочу вмешиваться в политику, я — художник, я создаю то, что считаю нужным. Оттого что великие живописцы прошлого писали портреты монархов и завоевателей, они ничуть не стали меньше. Мы восторгаемся их полотнами не потому, что на них изображены кровожадные монархи, а потому, что они принадлежат кисти прославленных мастеров, мы восхищаемся их умению подбирать и накладывать краски, строить композицию, находить, подчеркивать в облике натуры наиболее характерное, типическое… Разве не так, фрау Кольвиц? И как сказать, может быть, потомки будут благодарны художнику за полотно, вами отвергаемое. Как бы там ни было, снова повторяю: в политику я не хочу вмешиваться.

— Да, чисто по-бюргерски: всяк мети перед своей дверью?

— Как хотите понимайте, но не впутывайте меня в политику.

Кольвиц остановилась, с грустью смотрела на красивого парня. От долгого недоедания обесцветилась кожа на его лице, залегли глубокие темные провалы под глазами. Рихтеру страшно снова оказаться нищим, потерять подброшенный ему кусок. Кольвиц уже убедилась, что на этом построена вся политика национал-социалистов: немецкому бауэру, немецкому бюргеру, немецкому интеллигенту и мелкому буржуа подбрасываются жирные куски в виде премий и ссуд, в виде земельных участков, парфюмерных и колбасных лавок. За счет других народов. За счет того миллиарда марок контрибуции, взятой с германских евреев потому, что обыватели, прикрывшись фразой «всяк мети перед своим порогом», в «хрустальную ночь» вдруг разнуздали свои животные инстинкты и, упиваясь безнаказанностью, грабили, разоряли, жгли еврейские синагоги, магазины, торговые дома, жилища[4]…

Это потом, потом исследователи подсчитают, что из Норвегии в первые годы оккупации было выкачано 400 миллионов долларов, что Франция ежедневно платила фатерлянду немцев 20 миллионов марок. А сейчас…

Сейчас старая мудрая художница хотела остановить, спасти молодую душу, этот большой, но неокрепший талант. Всегда содрогалась она, мать, бабушка, женщина, когда вспоминала слова Гитлера:

«Свою созидательную работу я начну с молодежи… Мое учение жестоко. Мягкость должна быть отброшена. В моих школах вырастет молодежь, от которой в ужасе отпрянет мир… Неистовая, активная, властная, неустрашимая и жестокая молодежь — вот то, что я получу».

— Подумайте, Макс, одумайтесь. — Дрогнул ее голос, когда она подошла к двери прихожей. Приняла от него свою палку, еще раз окинула взглядом молодого художника. — Все же надеюсь на лучшую встречу в лучшие времена.

Дверь за нею закрылась. Макс слышал, как медленно, по-старушечьи осторожно переступала она с одной ступеньки на другую, постукивая палочкой. В стуке этом ему вдруг почудился стук тех палочек слепцов, что бредут по ночам мимо окон художницы. И он отчетливо понял, что вместе с Кольвиц уходит его прошлое, его былые идеалы, мечты о высоком призвании художника, все то, с чем он переступил порог академии.

2

…Несмотря на то что начал накрапывать обычный для этого времени года дождь, Макс не сел в трамвай или автобус и не пошел к метро, решил дойти до Хельгиного магазинчика пешком, чтобы развеяться.

По уклону Пренцлауер-аллее тяжело поднималась громадная телега с пивом. Почти все прохожие оглядывались на нее. Неудивительно: как только начались военные действия против Польши, в стране сразу же были введены карточки на продовольствие, значительно сократилась продажа бутылочного пива, его можно купить лишь в хорошем ресторане. А тут, на виду у всех, двигалась целая гора ящиков с отменным напитком. Эту чудо-гору на широких железных колесах тащила шестерка так называемых пивоваренных лошадей — бауэрпферд, запряженных попарно цугом. Эти «холоднокровные» мощные битюги с толстыми, как литфасская тумба, ногами могли возить немыслимо тяжелые грузы.

Макс дотронулся до узла галстука, непривычно давившего шею: «Хорошо бы сейчас бутылочку пропустить, особенно «бокк-биер»! Почему его назвали «козел-пиво»? Сейчас оно, черт возьми, должно быть, по идее, в каждом баре, в каждой семье. Ведь осень на дворе, праздник пива начинается — боккбиерфест! А его, говорят, почти нигде нет…»

Взглянул на башню Красной ратуши: круглые часы вот-вот должны были пробить половину третьего. За ратушей высилась кирха святого Николая, и Макс в который раз отметил, что она выглядит как-то внушительнее, чем ратуша. На ней и циферблатов не четыре, как на ратуше, а шесть. «Понятно! — ухмыльнулся Макс. — Храмы, как и сама вера, как само христианство, незыблемы, за ними века и века, а ратуша — что проходной двор: сегодня в ней одни правители сидят, а завтра, глядишь, другие. Не осознание ли этой непрочности побудило национал-социалистов преследовать церковь? — Макс опять мотнул головой, чтобы вытряхнуть эти наскоки мыслей. Понимал, что для современного немца мыслит слишком обобщающе, а это рискованно. — Хельга, наверно, полагает, что я все еще в Мюнхене, и любезничает с угрястым эсэсманом. Он всегда в это время заглядывает к ней в лавку…»

Постояв перед витриной, Макс открыл зеркальную дверь. На звонок, поданный открывшейся дверью, эсэсовец и Хельга одновременно повернули головы. Стояли они по разные стороны прилавка, он — облокотившись на прилавок, она — спиной к полкам с книгами. У обоих были возбужденные веселые лица.

— О, Макс! Макс! — всполошилась Хельга. Вывильнула из-за прилавка и подставила Максу для поцелуя щеку. — Как долго тебя не было!

— Однако ты, кажется, не скучала, — исподлобья повел он взглядом на эсэсовца.

Кончиками пальцев Хельга сняла с Макса шляпу, стряхнула капли. Смеющиеся глаза прятала под опущенными короткими ресницами. — Господин оберштурмфюрер, как всегда, шутит. Сегодня его любимая острота: «Ein Moment — zwei Kinder; Geschenk für Führer!»[5] Правда, очень остроумно?

— Да, весьма милое остроумие. На уровне господина оберштурмфюрера. — Макс ласкающе провел ладонью по ее волосам. Тугие черные локоны спадали на плечи и спину девушки.

— Вам не кажется, дорогой живописец, — офицер не изменил позы и цедил слова, как цедят холодное пиво, — не кажется ли вам странным, когда некий образованный интеллигент, вырядившийся в новые тряпки, умышленно забывает о принятом в нашем государстве приветствии? — Он вдруг щелкнул каблуками высоких лакированных сапог и выбросил правую руку вперед и вверх: — Хайль Гитлер!

«Он более глуп, чем то дозволено полицией, — сворачивал Макс в кармане фигу эсэсману. — Но шутки с ним плохи. Он, видимо, из той породы типов, что вваливаются в дом вместе с дверью».

— Господину оберштурмфюреру следовало бы поменьше у девиц торчать и больше знать, что говорит наш фюрер Адольф Гитлер…

— Но господин Мольтке не слышал о тебе…

— Носителю знаменитой фамилии и офицеру СС следовало бы слышать, что наш фюрер Адольф Гитлер назвал Макса Рихтера, — Макс потыкал пальцем в свою грудь, — одним из значительнейших живописцев третьего рейха. Господин Мольтке обязан был знать об этих словах фюрера. Обязан! — По-бычьи угнув голову, Макс медленно шел на опешившего эсэсовца. Резко остановился перед ним и, вскинув руку, рявкнул: — Хайль Гитлер!

— Хайль! — сорванным голосом откликнулся тот, светясь малиновыми пятнами на месте выдавленных прыщей.

— Отлично. А теперь поставим точку. До свидания, господин оберштурмфюрер! — И Макс отвернулся от него.

Дверь проводила эсэсовца тонким заливистым звонком, словно рассмеялась вслед. За толстым стеклом витрины промелькнула его надутая физиономия под низко надвинутым козырьком фуражки. Там же, на улице, как растопыренные крылья летучей мыши, мелькали черные, лоснящиеся от дождя зонтики — берлинцы спешили по своим делам.

— Ты выпил лишнее, Макс?! — в ужасе, сквозь который прорывался восторг, спросила Хельга шепотом и прижала кончики пальцев к разгоревшимся щекам.

Он громко и облегченно рассмеялся:

— Не пугайся, моя милая! Все отлично: мы с тобой поженимся, я теперь состоятельный человек!

— Дорогой, — Хельга сцепила пальцы на его затылке, притянула голову Макса и, закрыв глаза, со вздохом поцеловала, — я так устала ждать этой минуты… Но ведь я верила, верила…

— Спасибо, дорогая… Однако я не хочу, чтобы здесь отирался этот тип!

— Не сердись, милый! — Хельга вновь поцеловала Макса в губы, в щеки, прохладные и чуточку влажные после улицы. — Это же… это просто старый друг. Ты же знаешь, Макс…

Он знал, конечно. Как и все молодые немцы, Хельга после окончания средней школы обязана была два года отбыть в лагерях трудовой повинности. Макс видывал эти лагеря: длинные бараки, обнесенные колючей проволокой, в них — сотни юношей и девушек в полувоенной форме. Жесткая армейская дисциплина, карцеры для провинившихся, категорическое запрещение отпусков. Вместо винтовок — надраенные до блеска лопаты и ломы. Выматывающая работа на строительстве дорог, мостов, иногда — на полях и фермах помещиков. И кроме того, учеба: умение маршировать, пользоваться противогазом, перевязывать раны. Офицеры пропаганды всегда около: рассказывают о славе немецкого оружия, об Аттиле, о Фридрихе Барбароссе и Фридрихе Великом, о Бисмарке и Мольтке-старшем, о великой миссии Германии в будущем. О сегодняшнем у них тоже превосходные факты: воле немецкого рейха подчинилась почти вся Европа. Недалек день, когда Германия будет диктовать свою волю всему миру.

Лагеря — звено тех школ, из которых, по мысли фюрера, должна выходить неистовая, активная, властная, неустрашимая и жестокая молодежь. Ребята выходят из лагерей действительно здорово подготовленными, хотя, на взгляд Макса, в их мышлении всегда улавливается некий интеллектуальный перекос. Впрочем, Максу это, быть может, казалось, может, ему просто не везло на знакомства с недавними выходцами из лагерей.

Хельга прошла лагерную школу и очень гордилась этим. Кажется, она весьма серьезно полагала, что только после отбытия трудовой повинности стала настоящей немкой. Там она познакомилась и с Мольтке. Армейский лейтенантик учил девушек маршировать, петь строевые песни, пользоваться противогазом. А с полгода назад он появился перед Хельгой в черной форме оберштурмфюрера охранных войск — похоже, сработали какие-то влиятельные связи.

Но Хельга посмеивалась: «Думаю, Мольтке все-таки немного сожалеет о прошлом… Почему? Из цветника да на асфальт. Там он гонял нас, муштровал, в карцер сажал, но и… вниманием не обходил. Особенно хорошеньких. Стоило даме-наставнице отвлечься или уйти…» — Хельга не договаривала и, прикрыв глаза, громко смеялась. Максу казалось, что глаза она прикрывала для того, чтобы лучше представить, как вел себя Мольтке, оставшись наедине с «хорошенькой». И у Макса закипало внутри. Хотелось спросить: «Тебя… тебя тоже не обходил вниманием?!»

— Я не хочу, чтобы он у тебя бывал, Хельга! — с раздражением сказал Макс.

Она посмотрела на него и удивленно, и с укоризной.

— Ма-а-акс! Да брось ты. Он же не в квартиру ходит, а в лавку. И я к нему совершенно равнодушна, ты же знаешь… Ну-ну… — Хельга прильнула к нему, ладони прижала к его щекам. — Ты, наверно, голоден? Есть хочешь?..

В маленькой комнатке сзади лавки они сидели за столом друг против друга, ели вафли и запивали их подогретым лимонадом. Им было тепло от кафельной голубой печки, возле которой на вешалке сушилось пальто Макса, тепло от взаимной близости, от счастья победы…

— Хорошо, что русский министр Молотов приезжает, — промолвила Хельга. — Войны с ними не будет.

— Да, хорошо…

3

Было уже восемь вечера, когда Хельга и Макс поднялись наконец наверх. Макс почти не бывал здесь раньше. Не любил бывать. Его угнетало великолепие множества комнат, раздражала холодноватая вежливость фрау Марты и откровенная издевка во взгляде папаши Шмидта, издевка над нищетой и неприспособленностью Макса.

Хельга с веселой решимостью забрала у Макса пальто и шляпу, подтолкнула не к дверям своей комнаты, как бывало раньше, а к гостиной, где люстра из множества хрустальных штучек одинаково ровно освещает и бежевую добротную мебель стиля «бидермайер», и стеклянную горку с фирменным фарфором и хрусталем, и цветной портрет фюрера над спинкой дивана, и «Майн кампф» на столике в переднем углу.

Папаша, Шмидт сидел в глубоком кресле в мягкой полосатой пижаме, с влажными редкими волосами на широком темени. Круглые роговые очки скрашивали его мясистое лицо с толстым носом. Забросив ногу на ногу, он читал свежий номер «Фелькишер беобахтер», читал не очень проворно, полз коротким пальцем со строчки на строчку. Из-под вздернутой штанины выглядывали розовые фланелевые кальсоны, заправленные в клетчатые шерстяные носки, подштопанные на пятках. На кончиках пальцев покачивался войлочный расшлепанный тапок.

В доме его — тишина, покой, уют. Сытость. Крепкая, надежная сытость: к запахам жарящейся на кухне ветчины прибавились запахи лукового салата, горячего кофе. Эти запахи надоумили Макса взглянуть на меню в рамочке, висевшей возле кухонной двери: рукой фрау Марты там были вписаны на ужин сосиски и простокваша. Значит, гостя здесь ждали, если нарушено меню, скрупулезно составляемое Хельгиной матерью на каждый день.

Шмидту вдруг весело стало, и он расхохотался:

— Слушай, Марта, что говорил Фридрих Великий: «Богатые жиды более любят наличные деньги, нежели синагоги…» Га-га-га!

Увидев Макса, тяжело поднялся, вскинув руку в партийном приветствии, за очками блеснули глаза.

«Как два новеньких пфеннига! — мгновенно сравнил Макс. — Сейчас скажет о предполагаемом приезде русского министра. Или нет?»

— Рад, рад за тебя, дорогой! — произнес тот без обиняков. — Все мы рады. Да. Вот так. И — согласны! Благословляем. Да. Фюрер не ошибся в тебе.

В груди Макса словно бы высокие волны стали биться, какие бьют о берег, когда по реке пройдет пароход. Не верилось, что все свершилось так быстро и обыденно, не дав ему насладиться праздничным фейерверком сбывающейся мечты. Волнение настолько быстро погасло, что, когда из кухни вышла фрау Марта и тоже поздравила Макса с успехом, он довольно равнодушно отнесся к ее бесцветным словам.

«Черт побери, неужто у них при помолвке кровь не играла?! — Макс обиженно смотрел то на отца девушки, то на мать. — А впрочем, все возможно. Чем прельстил эту красавицу увалень с лицом как задница?» Макс сидел хмурый, как неузнанный принц.

Выручила Хельга. Едва она вышла из своей комнаты, переодетая в белое шерстяное платье, облегавшее грудь, узкую талию и крепкие бедра, как у него отмякло сердце. Она села на подлокотник его кресла и в упор глянула ему в глаза, словно спрашивая, хороша ли в этом наряде. Конечно же хороша!

Папаша Шмидт скрылся за газетой, и Хельга, щекой коснувшись Максовой щеки, вскочила и стала проворно помогать матери накрывать стол. Сервировка давалась ей легко, каждая тарелочка, вилка и нож ложились на свое место на крахмальной скатерти и больше не передвигались.

Папаша Шмидт вновь отложил газету, снял очки и, потирая ладони, сказал:

— Есть уважительная причина бутылочку набок положить! Да. Бургундского. Так вот. А ты молодец, Макс! Да. Выпьем за удачу!.. Ну а жить?.. Нет? Правильно, в любом деле должна быть самостоятельность…

Ужинали молча. Макс впервые видел, как жадно ест папаша Шмидт. Фрау Марта часто уходила на кухню за новыми закусками, едва прикасалась к еде. Макс и Хельга лишь для виду ковырялись в своих тарелках. Впервые он сидел с ней в такой близости, касаясь девушки локтями и коленками… Вино они выпили. Оно помогло Максу оценить хлебосольство будущих тестя и тещи, доброжелательнее отнестись к просьбе папаши Шмидта, когда тот попросил рассказать о фюрере: как он выглядел, что говорил? Поощряя Макса на красноречие, подвинул к нему бутылку «козел-пива».

— Да-да, Макс, пожалуйста! — кивнула несколько раз фрау Марта и с нетерпением уставилась на него выразительными (вот они чьи у Хельги!) глазами. — Он такой же, как в кино и на открытках?

«Что ж, видимо, фюрер сейчас действительно популярнее Иисуса Христа!» Перед внутренним взором Макса вновь (в который уже раз!) возник переполненный зал Мюнхенского Дома искусств, его светлые стены, увешанные картинами участников выставки. Перед глазами опять — сцена, опять — тысячегорлое «Хайль Гитлер!», «Хайль!», «Хайль», «Зиг хайль!», когда из боковой двери появился и быстрой походкой прошел к рампе фюрер, чуть сутуловатый, в темном, с коричневым отливом костюме, с круглым партийным значком на френче. Заложив руки за спину и несколько склонив голову, с тщательным пробором в черных волосах, он терпеливо ждал конца оваций. А потом начал говорить, сперва глуховато, даже монотонно, как бы для себя одного, но постепенно голос его раскалялся, слова стали сопровождаться резкими жестами. Необычайно богатой была у фюрера мимика, словно у глухонемого. Богатая мимика, умение владеть голосом помогали ему до предела накалять зал, в котором то и дело разражались овации. «Улыбки и овации можно организовать, а чувства — нет, — размягченно философствовал подвыпивший Макс. — Там были чувства…»

А говорил фюрер о тысячелетнем рейхе, об историческом предначертании и задачах германской нации, о миссии ее интеллигенции, цвет которой собрался в этом зале…

Макс видел завороженные, устремленные на него глаза Шмидтов-старших и удивлялся себе: до чего красиво врет! Верят? Ну и прекрасно!

Внезапно в эту увлекательную тишину, сопровождавшую эмоциональный рассказ Макса, врезался надрывный, плачущий вой сирены воздушной тревоги.

— Спокойно! — рявкнул папаша Шмидт, за руку хватая вскочившую жену. — Хельга, выключи свет… Пойдемте к окну. Вот так. Потрясающее зрелище! — Он громко отрыгнул. — Душа с богом разговаривает!

Щелкнул выключатель. В темноте папаша Шмидт раздвинул на окне шторы, поднял жалюзи, распахнул створки высокого окна. В гостиную хлынул свежий влажный воздух.

В лужах ночной улицы покачивались мелкие звездочки. Желтой тряпкой зацепилась за антенну на соседней крыше луна. Вдалеке прожекторы расклинили небо. Надрывались сирены, в тихие промежутки доносилось торопливое татаканье автоматических зениток. Иногда где-то на далеких подступах к городу рвались бомбы. Однажды тряхнуло пол под ногами, в гостиной слабо качнуло зазвеневшую подвесками люстру, и папаша Шмидт засмеялся:

— Англичанина сбили! Люблю смотреть в окно, когда сирены воют, пушки стреляют… Воодушевляет. Да. Недаром Герман сказал: называйте меня Майером, а не Герингом, если хоть одна бомба упадет на Берлин! Наши асы не допустят…

— Где наш Ральф? — тихо вздохнула фрау Марта, глядя поверх мрачных крыш, над которыми продолжали метаться лучи прожекторов, стригущие осеннее небо.

Никто не отозвался на вздох, Макс почувствовал, как прижалась к нему Хельга. А папаша Шмидт усиленно засопел, словно его обсчитали в лавке. Ральф служил где-то в Польше, но писем не присылал уже месяца три. Он и раньше писал лишь Хельге. Над последним его письмом она очень смеялась: «Понимаешь, Макс, он так и пишет: «У ворот парка прибита табличка: «Собакам и полякам вход воспрещен!» Макс догадывался, что пером Ральфа водило отнюдь не чувство юмора. Схожее Ральф прочитал бы и в Берлине: у входа в Тиргартен целое лето висела табличка: «Евреям вход запрещен!»

Ральф у Шмидтов оригинал, свихнувшийся, как считает сам папаша. Еще в тридцать восьмом году ушел из дому — прознал, что в «хрустальную ночь» отец был одним из активнейших погромщиков. Работал на газоперегонном заводе, жил в убогой каморке и конечно же, по мнению Шмидта-старшего, якшался с недобитыми коммунистами и евреями. Поэтому папаша пустил в ход свои связи, и Ральфа досрочно призвали в армию. «Там ему мозги прочистят! Снова немцем станет. Да. Вот так…»

Прозвучал отбой воздушной тревоги. В темноте улиц разом вспыхнули огни фонарей, магазинных витрин и ресторанов. Откуда-то зазвучала торжественная медь фанфар. А из раскрытого окна соседней квартиры грянул хриплый бас:

Дрожат одряхлевшие кости

Земли перед боем святым!

Боязнь и сомненья отбросьте —

На приступ! И мы победим!

К басу подхалимски прилип, потом взвился выше и звонче необычайно тонкий, как у кастрата, тенор:

Нет цели святей и желанней!

В осколки весь мир разобьем!

Сегодня мы правим Германией,

А завтра всю землю возьмем!..

Макс распрощался со Шмидтами.

— Не сердись на моих родителей, — просительно шептала Хельга внизу, в подъезде. Она прятала руки под его пальто, под теплыми подмышками, щекой прижималась к груди и заглядывала в глаза. — Не сердись. Они очень старомодные.

— Не сказал бы! — насильно улыбнулся Макс. — Не сказал бы… Как ты чувствуешь себя в этой квартире?

— Как себя чувствую? — в недоумении поиграла бровями Хельга. — Прекрасно. У меня отдельная комната…

Макс с непонятной пристальностью смотрел на тусклую лампочку над входом. Заговорил с остановками:

— А у тебя не бывает такого ощущения… ну будто из угла на тебя смотрят глаза Иисуса?

— Иисуса?

— Да… Он же был евреем… А в вашей квартире… евреи жили…

Хельга засмеялась сердитым деревянным смехом:

— Я понимаю: ты художник, у тебя воображение! Может быть, немного больное, но — воображение… А кто распял Иисуса? Евреи! — Она обняла его за шею. — Выкинь ты пустяки из своей головки!

Он заключил ее в объятия: «К черту, к черту мировую скорбь!..»

Дома на лестничной площадке его встретила квартирная хозяйка фрау Ева. Взглянув на нее, Макс, как и всегда, еле подавил улыбку: «Действительно Ева! Когда под кроватями полы моет, то всю пыль грудями соберет…» Точно впервые увидел, что состоит она из окороков и бюста: хоть в длину, хоть в ширину — одинакова. Улыбаясь, фрау Ева почесывала жирный висячий подзобок, напоминающий пеликаний мешок.

«Что ее так обрадовало? Прямо оплывает от улыбок!..»

— Стоило вам стать известным, как начали звонить дамы. Такой приятный голос… Попутчица, говорит… Три раза звонила. Просила вас дозвониться до нее… Сказала, ее телефон вы знаете…

Фрау Ева ушла к себе, в дверь напротив Максовой квартиры, оставив его на площадке перед настенным телефоном. Макс достал записную книжку и отыскал номер. Снял трубку. А набрать не решался: подобные забавы неизвестно чем могут кончиться. Под ладонью потела трубка. Вдруг муж окажется дома.

Но Эмма же! Она просила!..

На другом конце провода клацнуло, но в наушнике слышалось бог знает что: и скрипка, и женское сопрано, и писк морзянки, только Эмминого голоса нельзя было разобрать. Внезапно все смолкло, и чистый знакомый голос — будто в двух шагах от Макса:

— Да. Это я… Макс?! Добрый вечер, дорогой Макс, рада вас слышать! Вы, наверно, забыли обо мне? Знаменитости всегда быстро забывают своих поклонников и поклонниц… Шучу, шучу, Макс! Я хочу вас видеть. Хочу знать ваши новые замыслы. Хочу… Господи, да мало ли что может захотеть экспансивная, неуравновешенная женщина, если ей понравился кто-то! — Эмма дразняще рассмеялась. — Шучу, Макс. Скучно. Сижу одна. Мой милый куда-то укатил. — Она опять рассмеялась, но несколько принужденно. — В общем, Макс, как выберете время, позвоните мне с утра, часов в одиннадцать. Я очень хочу вас видеть. Спокойной ночи!..

Макс не успел ответить. Да и вряд ли что-то вразумительное произнес бы. Он держал черную телефонную трубку в оттопыренной руке, как держат приблудного котенка, с которым не знают, что делать…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Сергей вскинул руку, скосил глаза на массивные кировские часы. Вот-вот должен прозвенеть звонок. Последний урок всегда казался длинным. Пока семиклассники записывали домашнее задание по немецкому языку, он пытался представить, чем занята сейчас его Настасья. Поди, внесла в комнату дров и разжигает печку. Сырой тальник разгорается нехотя, шипит, попискивает, на его концах пузырится сок. На еще холодную плиту Настя ставит зеленый эмалированный чайник с колодезной ледяной водой. Делает все неспешно, обстоятельно, молча. Так же терпеливо выслушивает какую-нибудь старуху, которая пришла с жалобами на поясницу или грудь, потом через коридорчик, соединяющий квартиру и амбулаторию, идет в свой стерильный кабинетик и приносит пациентке порошки или таблетки. Коротко объясняет, что и как принимать, а сама посматривает на подаренный в день свадьбы будильник: с минуты на минуту должен прийти он, Сергей, а чайник еще и не закипел…

А может быть, Настуси и дома нет. Увезли ее срочным порядком куда-нибудь на зимовку к заболевшему чабану или скотнику. И приедет она в полночь или к утру — прозябшая и усталая. И он будет дышать на ее красные негнущиеся руки, отогревать ее маленькие ступни в своей волчьей шапке, которую всегда кладет на боровок печки…

Наконец в коридоре торжествующе рассыпалась длинная трель колокольчика: все, ребятня, окончены уроки, марш-марш по домам! Не успела уборщица отмахать «даром Валдая», как школьники, отстреляв крышками парт, выпорхнули из-за них, словно воробьи из просянища.

— Сергей Павлович, кто такой Бисмарк?

Сергей удивленно поднял голову. Чуть скособочившись на короткую ногу, перед ним стоял Айдар Калиев, лицо строгое, брови сдвинуты. На смуглых острых скулах оливковый отсвет керосиновой лампы, горящей сбоку на стене. За спиной Айдара, сгибаясь, застегивал портфель племянник Костя и из-за плеча друга поглядывал на Сергея хитроватым угольничком глаза. Сергей знал: от ребят так просто не отделаешься.

— Бисмарк был крупным дипломатом прошлого столетия, главой правительства. Он объединил Германию. А почему он вас заинтересовал?

— Да вы тогда с Иваном Петровичем, — сказал Костя, — с майором, говорили о нем. Потом я у Ивана Петровича книгу Бисмарка видел. Только полистать успел. У тебя ничего нет о Бисмарке, дядя? — После уроков преподавателя немецкого языка и военрука школы можно было называть просто дядей.

— Нет, — ответил Сергей на ходу. — Вы, по-моему, проходите сейчас историю Древнего Рима? Историю цезарей? У Стахея Силыча есть старая-престарая книга, называется она «Жизнь двенадцати цезарей». Попросите. Он мне как-то давал читать…

— Попросим, — многозначительно сказал из-за спины Айдара Костя, справившись наконец с поломанным замком портфеля.

Сергей вошел в учительскую, чтобы оставить классный журнал да одеться, и чуть не задохнулся. Накурено здесь страшно, свет керосиновой лампы пробивался словно сквозь толщу мутной воды. В этом дыму только окорока коптить. На диване устроилась учительница истории Августа Тимофеевна Шапелич, пальцы ее тонкой нервной руки сжимали папиросу. Верхом на стуле чадил Устим Горобец, пряча неуклюжую самокрутку в горсти. Дым едва процеживался через непролазную чащобу его усов. Брови у Устима, как и усы, тоже большие и лохматые, будто из черной овечьей шерсти, они разрослись настолько, что за ними почти не видно глаз.

Директор школы Цыганов присел на корточки перед батарейным приемником, гудевшим в тумбочке, и его широкая лысина желтела в дыму как масленый блин. Цыганов вертел рукоятку настройки. Школьный приемник был единственным на весь поселок, в Излучном еще только собирались проводить электричество и радио, поэтому по вечерам в учительской собирались охотники послушать новости, побалагурить. И курили в эти часы без стеснения.

Сергей оставил дверь широко распахнутой, в нее хлынула из комнаты голубовато-серая река.

— В этой коптильне и помереть недолго, — сказал он, отыскивая на вешалке свое пальто.

— Помрем — жаба цыцки даст, — успокаивающе пробасил Устим. — Зато копченые долго портиться не будем, як те мумии в Печерской лавре.

Он скрестил руки на спинке стула и стал рассказывать быль иль небыль:

— Це було еще на батьковщине… — Все знали, что батьковщиной он называл свою родину — Украину, как называло ее большинство украинцев, переселившихся в начале века на мятежные, но хлебородные берега Яика. — Поехали мы с дедом в Киев на базар. А дед мой был дуже богомольный, каже мени: давай, внук, святэ мисто посмотримо, в лавре побываемо. — Устим восхищенно мотнул кудлатой головой: — От, клята душа, красыво! Я таких красывых церквей ще не бачив, як в лавре. А потом спустылысь в пещеры, а там мумии в гробах, мабуть, по тыще лет мертвяки лежат, коричневые, як вобла копченая, и страшные. Дед мэнэ за руку и — геть назад: «Давай тикать звитсиль, хлопче, бо я ни спаты, ни исты не сможу…» А в вечер дед напывся горилки с переляку да и уснул под возом на рядне. Я ж колотился всю ночь на возу, все мени покойники мерещились… На восходе солнца чую, хтось кличе: «Кум, а кум! Убери ноги, бо перееду!..» Дед трохи очухався, пидняв голову: «Езжай, кум, це не мои, мои в чоботях…»

В учительской засмеялись. Дольше всех смеялся сам Устим. Глаза его под мохнатыми бровями совсем пропали, а на темном, почти черном лице под устрашающими усами вспыхнула белизна густейших зубов, из распяленного рта слышалось лишь редкое, удушливое: «Й-хиа… й-хиа… й-хиа…»

— Не чув дед, як с него сапоги вороги сняли, — уточнил наконец Устим, боясь, что кто-то не поймет соли рассказа. И тут же обратился к нервничавшему Сергею: — А скажи, Сергей Павлович: чи будет война, чи нет? И с кем, як шо не секрет?

— Откуда мне знать? — Сергей не мог найти свою волчью шапку. Заглядывал за книжный шкаф, за диван, под столы. — Куда это шапка запропастилась?..

Устим сидел на ней и, моргая остальным, с ехидцей дощупывался до истины:

— Не, ты, будь ласка, скажи, ты обязан знать. Ты ж военрук, ты же немецку мову преподаешь, у тебя ж родственник геройский командир…

— Дьявол, где же шапка? — Сергей обессиленно и раздраженно опустился на свободный стул. Шапка была из шкуры добытого в прошлом году зятем Василием волка. — Куда могла деться?

Не вытерпел Устим, вытащил из-под себя шапку, похлопал ею, будто пыль выбивал, по колену, обтянутому толстыми, стеганными, как одеяло, штанами. Осклабился:

— Це я, шоб моль не потратила!

Сергей с сердцем выхватил у него шапку и направился к двери.

Новожены Стольниковы, как молодой неубродивший квас, жили тихо, потаенно, сами ни к кому не ходили, к себе никого не звали. Была у них та медвяная пора, о коей Стахей Силыч с непременной ухмылкой сказывал: молод князь — молода и думка. После работы Сергей всегда спешил домой, к жене.

Нынче тоже, выйдя из школы, правое плечо вперед и — быстро, быстро по Столбовой, к саманному домику амбулатории, к которой со двора притулилась их крохотная мазанка в два окна: одно в горенке, другое в кухне. Пальто у Сергея — вразлет, нараспашку, шапка — на затылке.

Красноватыми керосиновыми огнями светились закуржавевшие окна в избах, тянуло запашистым кизячным дымком. И тихо было — хоть мак сей. Даже собаки не лаяли. Набирал силу мороз. Возле сельмага с зарешеченными окнами топтались под фонарем женщины. На каждой одежек — как листов на капусте: боятся бабы озябнуть. Головы до самых глаз укутаны платками или шалями, на ногах — мужнины или сыновние пимы, в которых две-три пары чулок и носков да еще портянка для тепла. Бабоньки приготовились к постою на всю ночь, а это неспроста. Похрустывали молодым подмороженным снежком, вполголоса переговаривались.

Сергей свернул, поздоровался. Спросил, за чем стоят.

— Ситец завтра выкинут. Хороший ситчик, залюбуешься индоль… Записать тебя, что ль, Сергей Павлыч? Давай ладошку-то…

Сергей поколебался. Затем быстро снял перчатку, протянул ладонь: «Настуся обрадуется. Сюрпризом преподнесу…» Женщина, с головы до бедер укутанная в огромную толстую шаль, послюнявила химический карандаш и покосилась на молодую луну.

— И не светит, и не греет, понапрасну хлеб у бога ест! Айда-ка, Палыч, под фонарь…

Сергей узнал в ней жену Стахея Силыча.

— С приездом, Степанида Ларионовна! Когда из Уральска?

— Да уж ден пять, матри.

Она старательно вывела на его ладони цифру «20». И Сергей подумал: «Вот совпадение: Настусе тоже двадцать!» Ларионовна запрятала карандаш куда-то под шаль, похукала в кулак, согревая руку, потом сунула ее в варежку.

— Ну вот, держись своей очереди…

— Мне что же, всю ночь? Так я схожу оденусь покрепче…

— Ай нам самим не в управу! Зачем всем-то потроха морозить? Наглядывай, в охотку ежели…

— Спасибо. — Ради приличия, в благодарность за ее великодушие, справился о здоровье Стахея Силыча, которого давненько не видел.

— Тыщу лет проживет! — категорично заверила Ларионовна, прикрывая рот шалью. — Поплевывает в небушку на печи. Слышь, хорошо на печи пахать, да заворачивать круто…

Сергей улыбнулся и направился домой. В Излучном знали, что третья жена Стахея Силыча (одну похоронил, другая — ушла) — бабка острая на язык и о своем благоверном не держит тайн. Поэтому он с превеликой охотой спроваживал ее в Уральск, к их общему сыну, студенту педучилища. Стахей Силыч говорил, что его старуха выпускает в минуту больше слов, чем пулемет «максим» пуль. И едва она начинала доставать его резвой скороговоркой, как он разводил усы, вздымал правую бровь и зычно взывал: «Пики к бою, шашки — вон!» Однако чаще ему приходилось переходить в глухую оборону или, схватив свою казачью фуражку, бежать из дому. Случайному свидетелю своего мужского позора выкладывал горячее откровение: «Два раза, матри, жена мила бывает: когда из-под венца ведут да когда вон несут».

«Неужто мы к старости такими станем?! — страшился будущего Сергей. — Неужели и я невзлюблю, возненавижу?..»

Вечерами, после школы, едва он переступал порог, как тут же, кинув пальто и шапку на вешалку, нетерпеливыми руками взносил свою Настасью, прижимал к груди и, большой, сутуловатый, кружил с ней по тесной горенке, нашептывал что-то хмелевое, бессвязное, а уж потом, зацелованную и обмякшую, как переспелая ягода-тернина, относил на кровать…

Затем молча и жадно, будто после бани, пили чай, сидя друг против друга. Настя не поднимала глаз, но когда случайно ловила на себе ласкающий, несытый взгляд мужа, то девчоночьи розовела и нагибала огненно-рыжую голову. И в эти минуты у рта ее Сергей замечал складочку, полную, казалось, того горького меда, который находят в дуплах пойменного леса. Сергей обходил стол и целовал Настю в эту горькушу-складочку, Настя еще сильнее смущалась и начинала собирать со стола. Потом поверх зеленого клетчатого пледа лежала на кровати и читала романы, принесенные Сергеем из школьной библиотеки, а он со словарями и справочниками зубрил французский язык.

Ложились рано. Силен хмель, сильнее хмеля — сон, да сна сильнее — жена молодая. Не засыпали до петухов. Под конец Настя, по обыкновению, молчала, а Сергей переворачивался на спину, закладывал руки за голову и говорил, говорил. Красно, раскидисто говорил. Но непоследовательно. В любую секунду мог без всякой логической связи переметнуться с одного на другое. Однажды учительница Шапелич сказала с усмешкой: «Движение мысли у нашего Сергея Павловича подобно полету летучей мыши: зигзаги и виражи…»

— Что такое философия? — спрашивал я себя, когда еще в нашей излученской школе учился. Представлялись мне философы людьми, которые ловят черного кота в совершенно темной комнате, когда им там и не пахнет. Одним словом, бессмыслицей представлялась мне философия. Но позже вдруг удивился, разглядев большую разницу в философских взглядах. Современный человек обязан разбираться в подоплеке всех явлений… Вот, допустим, поступлю я в следующем году в институт, где работников посольств готовят, окончу его. Возьмут на дипломатическую работу, станем жить за границей. Почти постоянно будем иметь дело с буржуями. Как вести себя с ними? Как разговаривать?.. Скажи, Настусь, ты будешь меня ждать, когда я уйду на войну? Ведь я — запас первой категории! А война вот-вот, кажется… Будешь?

Он отрывался от смятой подушки, привставал на локте и ждал… А Настя немо следила за лунным зайчиком, отраженным настольным зеркалом. В ее глазах тоже отражалось зыбкое сияние высокой луны за окошком. Долго смотрел Сергей в белое, белее наволочки, лицо жены, и в его сердце зрела досада. Не талан тебе, Сергеюшка, в любви… Обскакали тебя, объехали. Оттого и немая-ледяная… Он забывал, что некоторое время назад была его Настасья совсем иная. Вместо того чтобы поискать к ее душе броду, он, объятый мужской гордыней, искал внимания к себе, к чересполосице своих монологов. А сам точно с товарищем лежал, точно не медовая развеселая свадьба ими отыграна, а золотая или, на крайний пример, серебряная. Настя гораздо медленнее остывала после ласк, и ей во сто крат желаннее было бы его несвязное горячее нашептывание или усталая сладкая полудрема — щека к щеке.

Так — из вечера в вечер, из ночи в ночь. И сегодня Настя украдкой вздохнула и потихоньку отвернулась к стене, подсунув сложенные ладони под щеку. Уснула.

Сергей смотрел на двускатный потолок и механически пересчитывал жерди, идущие от толстой матицы в обе стороны, к саманным стенам. Лунный зайчик, словно бы тоже считая, вяло переползал от жерди к жерди. Их десять. Обмазанные глиной, побеленные известью, они оставались кривыми.

Настя во сне повернулась к мужу, обняла горячими руками, прижалась и вдруг громко, страстно прошептала: «О, Артур!..» И сама от своего шепота мгновенно проснулась. Сергей зажмурился, утаивая дыхание. Слышал, как слепо, отчаянно колотилось сердце — точно рыба в садке.

Настя успокоилась, хотя, чуть отодвинувшись от мужа, долго не засыпала, разбереженная сновидением.

«Что угодно, только не рога! Что угодно…» — Стараясь утишить сердце, неискренне измывался над собой: «Мы — деревня, в нас вскормлен, рычит, гнусавит, сопит староверческий идиотизм, мы алчем того, над чем смеется цивилизованный мир!..» Вспомнился немец-инженер, который приезжал в геологоразведочную экспедицию, и Сергей был за переводчика. Как-то в минуту откровения гость взялся иронизировать над русскими причудами: на свадьбах надевать невестиной матери хомут на шею, ежели она не усмотрела за дочкой, мазать дегтем ворота, позоря дом, в котором девица не соблюла невинности.

Да, искони, извека не щадила сельская молва вольности нравов, по-староверски круто, непрощающе остерегала целомудрие тех, кто, как говаривали прародители, «выкунел», кому на женихов под рождество Христово гадать. Праведную сообразность этих обычаев пытался Сергей доказать заезжему чужестранцу, а тот, хватив русской водки, глумливо склабился: «Пред прахом преклоняете колени, камрад! Ваши мужчины закрепощают женщину, сами оставаясь вольными в своих поступках…»

Врал бы себе Сергей, если б полностью согласился с ним. Сердце-то ныло и протестовало, не желало мириться с невозбранной упрощенностью нравов. Настя, Настуся была рядом, теплая, живая, неотъемная для сердца, как вешний привой…

Перекатил голову в ее сторону. Укрытая по грудь, лежала она лицом к стенке, сжавшись, подобрав коленки к животу, ладошки — под щекой. Меж лопаток угадывалась мягкая ложбинка. Просыпаясь по утрам, он любил целовать ложбинку, и Настя ответно, в дремоте поворачивалась к нему, прижимала рыжую голову к его шерстистой груди, уютно, как малыш, посапывала. И сейчас дышала ровно, тихо, но бог знает, что ей в эти минуты снилось! Не обернется ли опять, не произнесет ли чужое ему, незнаемое имя?..

И опять неутоленно взыграла в Сергее обида, с которой было справился: «Почему он, а не я? Почему, почему?.. Почему она вдруг такой безучастной, инертной становится, как осенняя вода? Не любит? А я, а сам?..»

И будто в низкой тучевой наволочи солнечное окошко прорезалось. Словно бы подсветило Сергею, и он пригляделся, приценился и — вроде в холодную воду босой ступил: да любит ли он Настасью?! Ведь бежит к ней, как олень через бурелом, напрямик, неоглядно. И подхлестывает не просто желание видеть ее, любоваться ею, радоваться каждому слову и жесту ее, влечет звериное, ненасытное, то, что в период гона влечет изюбра к самке через чащобы и пропасти… А кончалось это, и его честолюбивое краснословье легонько, локотками отпихивало Настю назад и в сторону, и она гасла, удалялась, и снился ей неведомый Артур…

Сергей в смятении провел ладонями по груди и животу: откуда в нем такое?! Возможно, Настя была той женщиной, что способна лишь мужское, первичное будить? Возможно, правы фрейдисты, утверждающие, будто всеми поступками людей движет подсознание и они рабы собственных гормонов? Но это же чушь! Если бы именно эти стимулы довлели над разумом, то не было бы и цивилизации. Но тогда как объяснить их с Настей отношения? Значит, любовь его к ней плотская? Значит, мужское, оленье, может угнать его и к другой женщине?

Ну и чертовщина же лезла в Сергееву голову!

Осторожно, чтобы не сбить Настиного сна, он поднялся, прикрыл ее одеялом, а сам стал одеваться, в сумраке отыскивая галифе, носки, гимнастерку… Пора наведаться к магазину, к недреманной очереди за ситцем. Застегивая на ощупь латунные пуговицы гимнастерки, туго затягивая широкий командирский ремень, он все посматривал, покашивался на спящую жену. Сергей переполнился теперь внезапным приливом незнакомой дотоле нежности. И прикидывал, каких расцветок будет ситец, хорошо бы — голубой или белый с мелкими цветочками, он бы к лицу был Насте. Да ведь ей всякое к лицу! Умела она вроде бы из ничего скроить, переиначить одежку так, что бабы только ахали, удивлялись. А в сущности, стоящих нарядов и не знала бывшая детдомовка…

На улице прозрачно от снега и лунного света. Раскатисто гукнул на старице лед, разорванный стужей. Сергею подумалось о женщинах в очереди. Всю ночь перетаптывают они снег у сельмага, карауля очередь ради двух-трех метров копеечного ситца, всю ночь перемалывают от скуки уже поднадоевшие сплетни, и смотрят на яркую усеченную луну, и гадают, прикидывают, когда же будет вдоволь и ситца, и бумазеи, а потом вздыхают: бог с ней, с вольной материей, можно и в очереди возле накаленного морозом замка позябнуть, абы войны не стряслось. Сергей знал эти длинные, со вздохами, со сморканьем в угол платка, разговоры, слышал их не раз и не два еще в мальстве, в очередях то за керосином, то за мануфактурой, то за синеватым, крепким, как речной голыш, рафинадом… Насунув поглубже шапку, шагал Сергей к сельмагу и в смятении сутулил плечи: неужто опять России от немцев отбиваться? Неужто прав Иван Петрович? Но тогда почему с немцами договор заключен, почему к ним такая нежность проявляется? Сергею живо представился высоколобый белокурый министр иностранных дел Германии, каким он его увидел в прошлогодних газетах. Ничего кровожадного в его облике не было, ничего страшного. Стоял он рядом с улыбающимися Сталиным и Молотовым и тоже мягко, приветливо улыбался, сверкали его белоснежные манжеты. После своего второго приезда в СССР фон Риббентроп с огорчением говорил корреспонденту ТАСС:

«Мое пребывание в Москве опять было кратким, к сожалению, слишком кратким. В следующий раз я надеюсь пробыть здесь больше… Переговоры происходили в особенно дружественной и великолепной атмосфере. Однако прежде всего я хотел бы отметить исключительно сердечный прием, оказанный мне Советским правительством и в особенности гг. Сталиным и Молотовым…»

Мог ли Сергей, мог ли кто-то другой подумать, какой смысл вкладывал германский визитер в слова: «В следующий раз я надеюсь пробыть здесь больше…» А сейчас, казалось, все обстояло очень, очень хорошо — зер гут! Но в душе смута, тревога.

2

Двор у Стахея Силыча чисто выметен и глянцевито блестит от огней, падавших из окна дома. На веревке вдоль плетня висели задубелые, в морозном куржаке рубахи, кальсоны, кофты. Из трубы опадал книзу дымок, и пах он печеной тыквой, жареной картошкой и сдобой. Чувствовалось: в дом заявилась хозяйка.

Все это проворно заметил Костя. Но остановила их с Айдаром у калитки не перемена в каршинском подворье, обычно засугробленном, обляпанном выплеснутыми где попало помоями. Застыли они от совершенной неожиданности. Коряча ноги, Стахей Силыч ерзал на новеньком, сверкающем эмалью и никелем велосипеде и пытался оттолкнуться от стенки подклета, чтобы поехать. Был он в фуфайке, стеганых штанах и в белых чесанках с блестящими галошами. Похоже, учился езде потемну, дабы избежать сраму от случайных зевак. Оттолкнулся, но не успел поймать ногами педали и, вполголоса матерясь, грохнулся наземь. Жалобно звякнул звонок.

Казак на полном скаку мог взлететь в кавалерийское седло, в ночь-полночь носок сапога без промашки ловил каленое стремя, а тут не получалось — педали вертелись, сбивая старика с толку. Стахей Силыч снова, как коня-неуку, заводил велосипед на прежнее место, чтобы с саманной приступки сесть на узкое скрипучее седельце. На этот раз сел, оттолкнулся и — судорожными рывками, вихляя — поехал. Айдар с Костей вошли в калитку.

— Дядь Стахей, никак велосипед купил?!

Старик упал. И голос его сорвался на истерический фальцет:

— До скольких разов говорил вам, заррразыньки, не обзывайтесь, не то упаду! Вишь!..

Ребята рассмеялись: старик не только ничего не говорил им, но и не видел их.

— Сынок, грябу его милость, подарил. С родительницей переслал… Поди, угробить папаньку вознамерился… Ну-ка айда, подержите маненько маштака… Я уж разов несколько переобувался… И сапоги надевал, и пимы тож… А на бакены ездить — самый раз…

Айдар с Костей держали велосипед, а Стахей Силыч, пыхтя, примерялся к нему, словно на незнакомую печь собирался влезть. Пар валил от старика, как из теплого хлева в мороз. Из-под шапки катил пот на брови, капало с поникших мокрых усов. Тяжела была для него эта джигитовка!

До калитки он кое-как довилял, а развернуться не сумел. Ребята вновь помогли ему сесть и доехать до крылечка. На большее у него духу не хватило: взял велосипед правой рукой за рамку и, как борону, волоком втащил в сенцы.

Вошли в заднюю комнату. Здесь было жарко до истомления. В открытом зеве могучей печи, на которой совсем недавно восседал Костя, наблюдая за свадьбой, красно дотлевали кизячные крупные угли. На выскобленном столе дожидался ужин: тыквенник в сковородке, смазанный каймаком, жареная картошка, стопка горячих лепешек возле пиалы с арбузным медом, тарелка ежевичного киселя. Лежали горкой соленые огурцы в зябких пупырышках. Тут же стояла миска с кислым молоком. Сбоку вкусной горбушкой дразнилась высокая буханка хлеба. Такой хлеб придавишь сверху — сожмется мягко и податливо, отпустишь — еще выше, кажется, подымется.

В доме постились по случаю какого-то церковного заказа, но ели сытно, как говорится, в окунку, хозяйка откармливала мужа, отощавшего за время ее долгого отсутствия.

— Пои, корми, жена, казыньку-казака! — сорванно, фистулой выкликнул Стахей Силыч.

Степанида Ларионовна виднелась в горнице напротив киота с образами, над ее покрытой головой тоще мерцала лампадка. Хозяйка истово молилась. Кинула без оглядки на вошедших:

— Что ты дверью бесперечь хлопаешь? Хлоп-хлобысть, хлоп-хлобысть, чисто дурная муха ужалила…

И опять — поклоны и шепот, поклоны и шепот. Рука в широком ситцевом рукаве так и моталась, так и моталась от лба к плечам и ниже.

Стахей Силыч осторожно кашлянул, с ехидцей прошептал:

— Сколько, матри, ни машет перед ликом угодника, а он, окаянный, и не смаргивает… Боевой угодник, верная казачья застоя. Перед такой бабой не дрейфит, а!..

Настроение у Стахея Силыча было хорошее. Он, верно, видел себя верхом на велосипеде, катящем в луга, к Уралу. Это был конь, коему ни уходу, ни корму не нужно — мечта, а не конь. При таком настроении у Стахей Силыча, пожалуй, можно было не только книгу выманить. Напрасно Костя побаивался идти с Айдаром, помня свой безупречный выстрел из рогатки.

Стахей Силыч, сняв фуфайку и шапку, полотенцем вытер усы и лоб, велел и хлопцам раздеваться.

— Ужинать будем, чай пить будем…

Ребята разделись, но к столу не торопились: шут его знает, как отнесется к этому крутонравая Степанида Ларионовна. Наслышаны были, что в доме не бывает тишины и мира, если из города возвращалась хозяйка. Стахей Силыч и Степанида Ларионовна уверяли порознь, по секрету, что оба они сделали «огромадную» промашку, сойдясь под уклон годов и родив сына-поздняшку. Каждый считал себя во мно-о-ого раз лучше другого. Глядя порой на свою дородную богомолку, Стахей Силыч удивлялся: как это на пятом десятке сумел он так обмишулиться, взяв в жены эту сварливую скуластую старуху с маленькими, черными, как арбузные семечки, глазками. Начисто забывал, что в сорок-то лет и она была баба в соку, сладкая — оскомины ввек не набьешь, как тогда считал, забывал, что из-за нее прежняя жена ушла, что токовал около нее, почитай, год целый, пока разлюбезная Стешенька не смилостивилась и не переехала из Уральска в Излучный, чтобы на сорок пятом году родить чертыхавшемуся Стахею казака.

А Степанида Ларионовна только перед любезным супругом притворялась, будто стыдобушка ей глазыньки ест (в такие-то годы отяжелела!). Зато перед соседками была нараспашку: «Всю жизнь не рожала, бабоньки, а тут — как на облигацию выиграла!» И ныне больше в Уральске жила, чем в Излучном, чтоб к Петяньке своему поближе быть…

— Самовар-то потух никак? — сказала вышедшая наконец Степанида Ларионовна, глянув на приткнувшийся горбатой трубой к печной отдушине самовар.

— Счас он у нас! — Из чугунка на шестке Стахей Силыч горсткой зачерпнул гашеных древесных углей и, сняв трубку, всыпал в самоварное нутро. Подмигнув незаметно ребятам, спросил сочувственно:

— Устала, поди, молиться-то, родительница?

— Знамо дело! Нет тяжеле — молиться, долг платить да отца с матерью кормить. — После паузы со вздохом добавила: — И в очереди по ночам стоять… Не у всех же такие мужчины, как у докторши… Вот складно живут люди!

— Зря заришься, родительница, ей пра. Это им пока что пчелки мед таскают, позрим-посмотрим, как далее-то будет. Может, хвалы много, а толку мало… Айдате, ребяты, приваливайтесь к нашей трапезе!

Косте вспомнилась первая послесвадебная ночь Сергея и Насти, вспомнилось невестино тихое, но решительное: «Лучше сразу, Сережа, чем всю жизнь…» Не на меду зачиналось их супружество, а вот уже и люди завидуют им. Только Стахей Силыч не верит в их благополучие, этот беляк вообще ни во что хорошее не верит, для него лишь старина казачья имеет нержавеющую цену.

— Ты какой же веры придерживаешься, тетя Стеша? — подтаскивая табурет к столу, Костя сдвинул брови, сделался глубоко заинтересованным. Ему хотелось говорить о чем-то приятном для Степаниды Ларионовны — в благодарность за теплые слова о Стольниковых. Но старуха уклонилась от прямого ответа.

— Ноне, милый, все крестами смешались, с зажженной свечой не сыщешь чистой веры.

Из застекленной горки она достала городских кренделей и половинку пеклеванного хлеба, положила перед незваными гостями. А от высокой буханки, прислонив ее к своей груди, отрезала несколько ноздреватых, пахнущих хмелем ломтей. Крылья ее небольшого приплюснутого носа дрогнули.

— Я больше домашний калач люблю, магазинный мне что-то не кажется…

— Калач мягкий, рот большой — наворачивай левшой! — Стахей Силыч был чревоугодником и к столу всегда веселым садился.

Ужинали молча, с деревенской степенностью и уважением к еде. Первой поднялась Степанида Ларионовна, привычно мотнула рукой, крестясь на угол, где укрепилась крохотная медная иконка:

— Господи, насытил мя земных благ и не лиши небесного царствия!..

Стахей Силыч вытер пальцы о белые голенища новых чесанок, подкрутил усы и тоже обмахнулся крестом, щуря на хлопцев глаза:

— Без толку молимся, без меры согрешаем… Айдате в горницу. Хоша и знаю, за каким вы делом припожаловали, говорил мне об нем Сергей Павлыч, однако ж разговор предстоит сурьезный…

Степанида Ларионовна осталась убирать со стола, а они проследовали в горницу. Сейчас она казалась теснее той, в которой игралась свадьба. Тогда по команде Костиной матери были вынесены на время и вот эта широченная деревянная кровать с пирамидой тугих, распираемых пером подушек в цветастых новых наволочках (Степанида Ларионовна только что пошила их из ситца, за которым стояла ночь в очереди), и этот медью окованный сундук, такой здоровый, что в нем, наверно, можно было океан переплыть. Выдворен был и надменно пузатый комод со множеством завитушек, как на голове барышни-модницы. Он занял весь правый простенок. Над ним большая ясеневая рамка. Под ее стеклом великое множество фотокарточек — от старинных, на тисненом картоне, до нынешних выжелтевших пятиминуток. Здесь мирно уживались все три жены Стахея Силыча, и Костины двоюродные братья, с которыми он встречался редко, недолюбливали они отца, и Петянка Степаниды Ларионовны — скуластый, с махонькими калмыцкими глазками, этот каникулы проводил пока в Излучном, но с отцом тоже держался суховато, словно квартирант. И Стахей Силыч ярился: «Грамотны, учены больно стали! Вот и чураются родителя, у коего два класса с коридором!..»

Стахей Силыч гремел хитрым замком на сундуке.

— Ну, благослови бог встать, а ляжем и сами!

Ахнуть можно было, взглянув на внутреннюю сторону крышки, такая она была заслуженная перед временем. Всю ее оклеили конфетными обертками таких расцветок и размеров, каких Айдар с Костей отродясь и во сне не видывали. Вероятно, налепляли их еще и бабушка и прабабушка Степаниды Ларионовны. Сундук был крепко набит одежинами, и из него старомодно дохнуло нафталином и лежалым сукном. Стахей Силыч долго ковырялся в нем и наконец извлек на свет божий свою драгоценность. С державной торжественностью уселся за шаткий столик напротив ребят и на левой распятой пятерне любовно взвесил тяжеленный фолиант с золотым потемневшим обрезом, а правой обласкал, огладил рельефную, прозеленевшей бронзы инкрустацию по углам и корешку переплета. Впалыми очами умерших эпох смотрели на завороженных хлопцев вдавленные в сафьяновую обложку буквы старых, непривычных начертаний. У Айдара даже острые скулы побледнели, заметнее стали темные редкие волоски над верхней губой и на подбородке.

Стахей Силыч, послюнявив палец, стал переворачивать лоснящиеся, желтоватые и ломкие от старости страницы, останавливался там, где целые абзацы были отчеркнуты синим, плохо очиненным карандашом. Хмыкал, приоткрывая под усами влажный рот:

— Они, цезари, веселые люди были. Нашей, казацкой породы! Выпить там, песняка взгаркнуть… А особливо баб любили, окаянные!

Водя обросшим ногтем по строчкам, он без спотычки, чуть ли не наизусть, читал наиболее непристойные моменты из жизни цезарей. Увлеченный чтением, он не видел, как мальчишески беспомощно пунцовели ребята.

Зато Степанида Ларионовна увидела и услышала, плавно, тишком обошла всех окольно, с железного штыря под главной иконой сняла ременную лестовку и, размахнувшись, со всей силой жиганула старика по горбу. Соколом взвился Стахей Силыч! А она его еще раз, еще в хлест-перехлест! Прытко изловчился он и перенял в воздухе лестовку, выкликнул высочайше:

— Что это тебе в башку-то плеснуло, карга защипанная?!

И пошло тут, понеслось вскачь да под гору, м-м!..

Но с парнями Стахей Силыч все же сторговался: отдаст книгу насовсем, ежели привезут ему хороший воз сухостоя. Вначале, правда, заломил два воза, мол, печь у меня, как паровоз, много жрет, а потом уступил.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Макс стоял перед крашеной оградкой, отделявшей его от чиновника за столом, мысленно вписывал лицо чиновника в еще не придуманную картину. Характерная внешность: маленькие, как проколы булавкой, зрачки, табачного цвета радужка вокруг них, вдавленный кривоватый нос (такие бывают у профессиональных боксеров), большая нижняя губа, засасывающая после каждой фразы тонкую верхнюю. На такой рыхлой, с сизоватым выворотом губе хорошо держался бы окурок сигареты, который придавал бы значительность всему выражению лица. Но чиновник, похоже, был ортодоксальным сторонником антиникотиновой кампании, на столе его не имелось даже пепельницы. Воспоминание о табаке вызвало в Максе непреодолимое желание хоть раз затянуться сигаретным дымом. Он проглотил слюну.

— Вот вам форменная бумага, потрудитесь ознакомиться с ней и принести нам все сведения…

Тремя пальцами сунул в руки Макса листок и уткнулся в какую-то папку, подчеркивая, что для него Макс больше не существует. Макс метнул взглядом по листку и едва не выругался вслух, хотя и раньше был наслышан о малых кругах предсвадебного ада. Прежде чем его брак с Хельгой Шмидт будет зарегистрирован, нужно было в бегах по инстанциям натереть ноги, как молодой заяц по снегу. Следовало побывать у врачей, чтобы они подтвердили арийское происхождение жениха и невесты, удостоверили их пригодность к браку и что у них отсутствуют наследственные болезни, способные повредить будущему потомству. Требовалось полицейское свидетельство о поведении сторон. Нужна была справка о том, что они не были судимы. Их политическую благонадежность должен удостоверить блоковый уполномоченный партии…

— Наши родители за полчаса умудрялись узаконить брак в ближайшей церкви, — пробурчал Макс, пряча бумагу во внутренний карман пальто и направляясь к выходу.

Чиновник вздернул голову, но ничего не сказал, только проводил посетителя тяжелым взглядом.

Утро было типично осенним, типично берлинским: под ногами хлюпало после ночного хилого дождика, над землей стлался туман. Это был белый и немного странный туман, он очень низко пластался по улицам, и над ним видны были только головы пешеходов, их влажные от водянистой пыли шляпы и шляпки. Воображение Макса тотчас сработало мрачно и жутковато: отрубленные головы плывут по вспененной белой реке. Казалось, где-то в начале улицы неутомимо делает свое дело гильотина, и головы проплывают, покачиваясь, мимо Макса, моргают, шевелят губами, зажимают в зубах трубки и сигареты, смеются. Какое-то жуткое видение на волнах тумана!..

Переходя Эльзесештрассе, Макс взглядом наткнулся на многоэтажный кирпичный дом, который мощным углом врезался в перекресток, как нос океанского лайнера, разваливая туман и пешеходов на два потока. Когда-то, не очень давно, жил в этом доме еврей Альтхоф, держал в нем большой универмаг, почитаемым человеком значился в Берлине… Где нынче Альтхоф? Не его ли голова проплывает мимо Макса, семитским носом втягивая сырой воздух?.. А в его доме — центральный комитет «гитлерюгенда».

Неподалеку от их дома в Кляйнвальде жила многодетная семья сапожника Герца, с его сыном Абрамом Макс дружил. Приехал Макс прошлым летом домой, чтобы с натуры писать реку для своего будущего «Победителя…», а Герцев в деревне уже не было. На его вопрос Ганс только рукой мотнул. Может, и голова старого Герца проплывает мимо? Страшно, право, очень страшно!

Вскоре он добрался до книжной лавки Шмидтов. Согбенному старцу в шляпе с отвислыми большими полями Хельга заворачивала новое издание книги Гитлера «Майн кампф». Макс озабоченно поежился: в квартире у него тоже пока нет этого программного произведения фюрера.

Когда покупатель ушел, Макс поцеловал Хельгу в щеку, попросил и для него завернуть книгу с серебряным мечом на темно-коричневой коленкоровой обложке. Хельга не удивилась его просьбе. Она не удивилась и не огорчилась и его рассказу о том, какие формальности предстоят им для того, чтобы зарегистрировать брак.

— Я это знаю, Макс, — улыбнулась она, легким касанием руки поправляя пружины волос. — Чего ж здесь плохого? — И смотрела на него своими светлыми, чуть подсиненными глазами так, словно осуждала его недомыслие. — О нас же, Макс, заботятся!

Макс облокотился на прилавок, смотрел на Хельгу. Хотелось бы знать, как воспримет его женитьбу Ганс. Малоразговорчивый, тугодумный брат вряд ли одобрит столь скоропалительное решение своего пестунка, скажет: это не по-нашему! Действительно, поступает Макс не по-кляйнвальдски. Тамошний крестьянин вначале скапливает деньги для расчета с банком за купленные плуг или сеялку, обзаводится крепким хозяйством, добротной обстановкой в доме, которую можно продать для поправки дел. В это время он живет впроголодь, ходит в обносках. А потому и женится он годам к тридцати, а то и к сорока. Конечно, Макс может возразить: ты-то, Ганс, тоже не старцем женился! Но Ганс — великая душа: он исполнил обет, данный умиравшему фронтовому другу, Ганс не смел ждать, покуда от голодухи умрет и сестра друга.

Знает ли Ганс, как перевернулась жизнь младшего брата? Узнает! И против женитьбы не станет возражать. Хельга ему понравится. Не то что его некрасивая, замордованная крестьянской работой Герта. Он, если женщина произведет на него впечатление, долго обходит взглядом жену, чтобы не прочла она в его больших голубых глазах затаенной неудовлетворенности. Двадцать лет он греется у холодной печки и потому оттаивает при самом малом тепле, забывая свое философское изречение: красота нужна артистам да господам… Оттаивает, но тут же, словно спохватившись, начинает бормотать себе под нос мудрости вроде таких: «Топор потерян — и топорища не надо», «С погляденья сыт не будешь!..» Ганс вдруг берется за любую подвернувшуюся работу и делает ее до седьмого пота, после этого возвращается в дом и неуклюже, с робкой лаской гладит Гертину костлявую спину, заставляя серое лицо жены вспыхивать неярким огнем далекой, замученной, заезженной нуждой и горестями молодости.

Хельга не познает всего того, что познала Гертруда, Макс обеспечит ей хорошую жизнь.

— Хельга…

Повлажневшими глазами смотрел он на свою невесту и не стеснялся вспыхнувшей в нем сентиментальной нежности. Она заметила блеск его глаз, поняла, что в душе Макса происходит нечто очень значительное, быстро юркнула из-за прилавка и, не дичась присутствия двух молодых людей, глядевших более на нее, чем на выставленные новые открытки, прильнула всем телом к нему.

— Что, милый?

— Я люблю тебя…

Парни услышали его слова и глумливо, по-лошадиному фыркнули. Макса покоробило. Он легонько отстранил Хельгу и, скрутив кулаки, шагнул к парням. Хельга кошкой скользнула между ними.

— Макс, ты же не уличный хулиган… И они всегда покупают у нас открытки и бумагу…

Довод был внушительный. Макс отвернулся от них и, чтобы успокоить себя, стал считать прохожих за окном. «Все-таки мы, черт возьми, до мозга костей немцы! — страдая от неутоленного самолюбия, думал он и все сбивался со счета. — Очень мы расчетливы, очень предусмотрительны. Вместо того чтобы набить этим пошлякам морды, мы улыбаемся им и льстим: они ведь клиенты, на двадцать пфеннигов покупок сделают! — Кипя и злясь, углублялся, проводил параллели. — Папаше Шмидту перепал этот магазинчик, а потом и ресторан, папаша счастлив, славословит фюрера и партию. Мне перепали крохи с того же стола, я тоже теперь преданнейший человек империи, хотя незадолго до этого мыслил почти как фрау Кольвиц… Видимо, все это у нас в крови, в наших национальных особенностях. — И подытожил иронически: — Эти особенности я должен буду подтвердить завтра у врача…»

Когда за парнями дзинькнул звонок закрывшейся двери, Макс принял в свои объятия Хельгу без той юношеской экзальтации, что несколько минут назад была столь естественна и понятна обоим. Сейчас он обнимал девушку, а думал не о ней. Она это почувствовала, гибко выгнулась из-под его почужевших рук и зашла за прилавок, обиженно подобрав губы.

Договорились вечером идти в кино, а уж с утра начать хождения по врачам и официальным инстанциям. Простились несколько холоднее, чем обычно. Все еще обиженная, Хельга не проводила Макса за порог лавки, как делала всегда.

В маленьком захудалом баре он съел горячие сосиски, яйцо вкрутую, выпил чашку черного, отдающего солодом бочкового пива. Ел, пил без аппетита. Он сам не мог бы объяснить толком, что его угнетало, почему недоволен собой, Хельгой, всем окружающим. Может быть, потому, что глаза поверх кружки уперлись в красочный плакат на беленой стене: «Тсс, враг подслушивает!»? Рядом — не лучше: «Знай, что твоим соседом может оказаться еврей». Невольно оглянулся: в баре, кроме него и хозяина, никого не было. Видимо, хозяин следил за его взглядом, он с достоинством поклонился:

— Можете не беспокоиться: евреи у нас не обслуживаются.

Макс расплатился и вышел на улицу. Шлялся возле толстых кирпичных стен, окружавших большой холм и печально известную водонапорную башню. Потом зачем-то пересек узкий переулок и пробрался за кирпичную ограду еврейского кладбища — одного из немногих, уцелевших в Берлине. Слонялся между холмиков, между осенних, уныло шумящих деревьев и кустов, на камнях надгробий, на обелисках читал надписи, имена и даты. Делал это отвлеченно, не думая об увиденном и прочитанном. И только чуть позже несколько надписей точно бы разбудили его, и он ужаснулся их схожести. Вытягивая шею, Макс заспешил от надгробия к надгробию. Пропуская даты рождения, выхватывал глазами лишь имена и год смерти. Авраам Гринберг — умер в 1938… Соломон Штейн — умер в 1938… Сара Леви… Исаак Бернштейн…

Имена, имена и — дата, одна и та же дата: 1938-й, 1938-й… Память о погромной «хрустальной ночи», память, почему-то еще не изъятая пунктуально-ретивыми однокровцами Макса. Ему почудилось, что вот сейчас встанут из могил старики, женщины, мужчины, дети в истлевших за два года одеждах и, простирая к нему белые кости рук, спросят: «Немец, за что?! За что?!» И будут смотреть на его подрумяненное сытостью лицо страшными пустыми глазницами, будут сеять вокруг него тлен и прах разверзшихся могил и будут повторять, повторять: за что, за что, за что?.. В одном из мертвецов, быть может, узнает он друга детства Абрама Герца и его младшую сестру — чернобровую Дину, в которую был по-мальчишески влюблен…

Макс почти бежал с кладбища. Возле ворот шарахнулся было в сторону, напугавшись белобородого старца с такими же белыми пейсами на вваленных висках и с печальными и большими, как у апостола Павла, глазами; на секунду ему и впрямь показалось, будто перед ним встал покойник. Уже оставив позади кладбище, сообразил, что это был не то еврейский раввин, не то рядовой смотритель обители усопших.

По тротуарам липы и клены сорили неяркую в сумраке осеннего дня листву. Листья напоминали кляксы краски, наляпанные чьей-то размашистой раздраженной кистью. Макс давил их подошвами так, точно хотел размазать по серому мокрому базальту мощенки. Он чувствовал все то же гнетущее одиночество, что испытывал с самого утра, и лишь теперь честно признался себе, что бродит тут в надежде встретить Кете Кольвиц. Сегодня город представлялся ему огромной пустыней, где невозможно встретить человека, способного понять и утишить всю смятенность его души. Оставалась лишь Кете Кольвиц, старая художница… Дом ее был рядом, несколько минут — и можно взбежать к ней на третий этаж: прости, мать, ты была и сильнее меня, и мудрее!..

Пакостно, слякотно на душе! Вся она в кляксах, как этот тротуар в затоптанных, зашмыганных грязными подошвами листьях. Скудеет мир на доброту, жиреет на пошлости и самодовольстве. И нечего бродить тут, ожидая случайной и желанной встречи, если не хватает духу подняться в квартиру художницы…

На следующее утро Макс чувствовал себя невыспавшимся, однако вчерашней тяжести на душе не ощущал. Даже похвалил себя за то, что не решился зайти к Кольвиц. Облегчил бы на время душу и совесть, а потом пришлось бы за свою слабость расплачиваться, как расплатился за некие свои ошибки бывший жилец этой вот квартиры. Лучше быть в телеге, чем под ее колесами. Вероятно, прав фюрер: в белых дамских перчатках мир не перестроишь!..

Теплая мягкая постель, уютные домашние запахи клея и красок, монотонные, как тиканье часов, звуки капель из крана над раковиной — все это умиротворяло, настраивало на оптимистические мысли, хотя еще вчера то же самое отстукивание капель напоминало работу часового механизма взрывателя.

Макс направился в клинику профессора Фрицлера, расположенную в нескольких кварталах от его дома. Профессор должен был научным обследованием удостоверить доподлинную принадлежность Макса Рихтера к арийской расе.

Профессор, маленький, жирненький, в меру лысоватый, от уха к уху — бородка колбаской, встретил Макса, пришедшего первым на прием, с суетливой поспешностью. Усадил в белое кресло, с той же поспешностью приготовил инструменты, выпроводив медсестру, пытавшуюся ему помочь. В помощники он пригласил Макса.

— Так, так… Придержите это вот так… Хорошо! Сейчас подвинтим, замерим…

Дыша на Макса кислинкой простокваши, съеденной натощак, Фрицлер приспособил ему на голове какой-то железный хромированный венец с винтами и кронштейнами. Макс обеими руками поддерживал эту штуку снизу, а профессор крутил винты, которые постепенно сжали череп с боков и со стороны лба и затылка, обхватили скулы. Он ходил вокруг кресла, что-то подсчитывал, что-то записал в журнале, потом развинтил полукружья, обнимавшие череп, снял хитроумную штуковину с головы Макса и упрятал в застекленный шкаф. После этого еще походил вокруг пациента, ощупывая его череп крепкими белыми пальцами, от которых чуть уловимо пахло хорошим туалетным мылом. Так брат Макса Ганс осматривает и ощупывает коров. Не раз он поучал Макса: если у коровы рога острые и гладкие, точно перламутровые, — жидкое у нее молоко. Если молочные жилы на брюхе плохо прощупываются, лежат грубо — малоудойная скотина. У хорошей коровы должны быть шероховатые рога (сливками доиться будет!), в паховых колодцах у крестца непременно должен кулак утопать. Добрый знак, если число зубов нечетное…

— У вас великолепная форма черепа! — отметил Фрицлер с удовлетворением, очень похожим на удовлетворение Ганса, когда он натыкался на породистое животное. — Правда, в младенчестве вас, полагаю, чаще клали на правый бочок, отсюда весьма заметная асимметричность головы. Но это не порок. С асимметрией мы встречаемся повсюду. Немыслимо найти человека с абсолютно симметричными лицом, черепом, ногами, руками, грудной клеткой. Вам, как художнику, это должно быть известно не хуже меня. Не секрет, что даже скульптуру Венеры Милосской ее творец создал асимметричной.

— Стало быть, все нас окружающее асимметрично?

— Все! — категорически подтвердил профессор. — А вашим черепом можно гордиться, такой свойствен лишь настоящему арийцу. Вы, дорогой молодожен, будете достойным продолжателем арийской расы!

— Независимо от содержания этой коробки? — Макс с усмешкой постучал пальцем по собственному черепу.

— Независимо! — Профессор не принял его иронии.

В этой же клинике, только в другом кабинете, Макса осмотрела женщина-венеролог. Пока она обследовала его обнаженное тело, заглядывала в рот, в нос, расспрашивала, чем и когда болел, чем и когда болели близкие родственники, две лаборантки анализировали состав крови будущего мужа и отца. Макс делал все, что ему велели, отвечал на вопросы и мысленно чертыхался: где-то в другой клинике все эти унижающие процедуры проходит и его Хельга!

В общем-то, он оказался здоровым, полноценным во всех отношениях женихом, с чем его и поздравила регистраторша, вручая необходимые справки.

Осечка вышла там, где Макс и ожидал: блоковый уполномоченный партии отказался удостоверить его политическую благонадежность. Уполномоченный был хозяином небольшой прачечной, и Макс вошел к нему прямо в приемную, где пахло и грязным, слежалым бельем, принесенным в стирку, и чистым, старательно отутюженным, лежащим высокими стопами на полках стеллажа.

Хозяин стоял за конторкой и выписывал квитанцию на принятое от чьей-то служанки белье. Макса встретил взглядом исподлобья. На худом длинном лице щеки провалились, и казалось, что хозяин все время хочет втянуть воздух, делая губы трубочкой. Когда-то Иоганн Фогель был рабочим в этой прачечной, а потом стал ее владельцем. Как он сумел накопить столько денег на тяжелой низкооплачиваемой работе, чтобы в один прекрасный день встать за хозяйскую конторку?

Но Макса не прошлое беспокоило сейчас, его встревожил исподлобный взгляд Фогеля: «Не глаза, а свиной студень! И физиономия сырая, рыхлая, словно ее в щелоке вываривали… Тут добра нечего ждать!»

Он подошел к конторке, негромко объяснил свою просьбу. Тот неторопливо, аккуратно оторвал квитанцию от корешка, подал ее ожидавшей служанке в цветастом переднике — видно, где-то рядом служила, даже без пальто пришла, — заложил квадратик копирки под чистый очередной листочек книжечки.

— Не дам я тебе, Рихтер, своей подписи, — сказал Фогель без околичностей, грубовато. — Я тебя, дорогой, меньше знаю, чем твои сорочки и кальсоны. Вот так, дорогой. Кланяюсь!

Фогель уперся глазами в толстую бухгалтерскую книгу, положив правую костлявую руку на косточки счетов. Его бледные редкие волосы распались в стороны, обнажая бескровную нитку пробора от лба к двойной макушке. Здесь, у этих двух завинтившихся маковок, пробор как бы приостанавливался в нерешительности, не зная, к которой свернуть. Макс подумал, что такую любопытную макушку можно где-то и в картине использовать.

— Но почему же, господин уполномоченный партии? — смиренно спросил он.

Сам того не ведая, Макс обласкал слух честолюбивого прачечника. Если бы назвал его по фамилии, тот наверняка и не поднял бы головы, но его назвали уполномоченным партии…

— Проси в академии, Рихтер. Или валяй в деревню. Ты там вырос. Там тебя больше знают. Кланяюсь!

Макс понял, что большего он не добьется. Он мог только догадываться, что уполномоченный знает о визите Кольвиц, знает, быть может, еще о чем-либо незначительном, но бросающем на него, Макса, тень. Но знает же Фогель и об отзыве фюрера! Непременно знает! В чем же дело?!

В чем? Не мог этого сказать Максу сверхосторожный Фогель. Всего лишь вчера приходили к нему два сотрудника службы безопасности в плащах и широкополых охотничьих шляпах, с глазу на глаз долго и весьма пристрастно выспрашивали о молодом художнике Максе Рихтере, живущем в зоне его партийной деятельности. Для чего, с какой целью они выпытывали? Такого вопроса сотрудникам господина Гиммлера не задашь. Но ничего нынче просто так не делается, всему есть государственные причины. А потому — кланяюсь!..

«Эта прачка действительно слышит, как в чужом доме паук паутину снует!» — подумал разозленный Макс, выходя на улицу.

На западном спаде светило, пригревало солнце. После короткого дождя обсыхали на горизонте облака. Дул свежий ветер. С крестьянской привычкой заглядывать вперед, Макс решил, что должны прийти хорошие ясные дни и что в Кляйнвальд можно будет ехать на мотоцикле, если только папаша Шмидт даст свой старый БМВ с коляской. Там, на родине, каждая тропинка знакома-исхожена, там каждый житель с пеленок знает Макса Рихтера…

2

Не доезжая до Кюстринского моста, Макс и Хельга свернули на отвилину проселка, и скорость погасла. Мотоцикл тихонько ворчал, переваливаясь на кочках, а Хельга всему радовалась: полету незнакомой полевой птицы, зеленому плюшу озимей, изгибу Одера, сверкнувшему, как слюда, за пригорком. Макс поощрительно улыбался: она ведь почти не покидала в своей жизни города.

Слева, за деревьями, проплыла мельница здешнего помещика — точно поставленная на ребро огромная спичечная коробка с маленькими оконцами в три этажа. К ней примыкал и жилой дом юнкера с такими же маленькими, как бойницы, окнами.

Невдалеке от Кляйнвальда Хельга вдруг с дурашливой демонстративностью втянула носом воздух, крикнула:

— Скоро деревня?! По-моему, свиным навозом пахнет!

— Воняет! — уточнил Макс. — Нашу деревню всегда за километр учуешь. Как и всякую другую. Свинина здесь не так пахнет, как в городе, на прилавке…

На самой окраине Кляйнвальда, поблизости от кладбища, затененного кленами и акацией, стоял черный обелиск. Под сумраком тяжеловесно-старого каштана мрамор его казался еще чернее и строже, и Макс в который уже раз подумал о том бургомистре селения, который ставил обелиск. Он знал, где его ставить. В других деревнях обелиски кряжисто оседали и в центре, на площади, и возле кирхи, то есть там, где могут скорее примелькаться, а тут — на въезде и выезде из деревни. Перед дальней дорогой, перед неизвестностью судьбы — помни о павших. Возвращаясь из чужестранья, из ближних и неближних скитаний, помни о павших.

Макс подвернул мотоцикл к обелиску и заглушил мотор. Для Хельги эта остановка была новым открытием. Она не знала, что со времен Бисмарка и Мольтке, со времен войны с Францией в прошлом столетии стоят в деревнях обелиски в память о погибших односельчанах…

Сверху — каменный орел, распростерший крылья. Ниже, под мраморным венком, вырублен символ мужества — железный крест, а под ним: «Пали на поле чести во имя отечества из села Кляйнвальд…» И — воинские звания, фамилии погибших в войну 1914—1918 годов. Среди них Хельга прочла «Рядовой Вильгельм Рихтер». Она прислонилась к Максу.

— Твой отец?

— Да, — ответил он так же негромко, надевая кепку. — Его отравили газами англичане. — Толкнул ногой заводной рычажок.

На гумне за предпоследним двором двое мужчин махали цепами, молотя хлеб. В одном из них Макс узнал Артура Медноголового по его кудлатой красной голове. Свое молотил батрак или кому-то помогал, такому же бессильному, как сам? Редко кто сейчас молотил дедовскими цепами, всячески выбивались в люди, чтобы иметь молотилку, хотя бы одну на несколько дворов, хотя бы на конном приводе.

Затормозили перед крепкими тесовыми воротами. Макс повернул железное кольцо и медленно открыл высокую, в полтора роста, калитку (у кляйнвальдцев и калитки, и заборы, и ворота — все высокое, чтоб подальше от любопытных глаз!). Пропустил Хельгу вперед. Заметно волнуясь, проговорил:

— Это дом моего отца. Дом моего деда, моего прадеда…

Хельге передалось его волнение. Она остановилась, лицом к лицу встретившись с детством Макса. Глазами вбирала все — быстро, жадно, оценивающе. Ей показалось, что двор у Рихтеров необычайно тесен. Слева — дом на каменном фундаменте, возле него раскатился небольшой бурт мелкой, подсыхающей на солнце картошки. Видимо, ее будут спускать в подвал через полуокна-щели в цоколе. С жилым домом смыкался буквой «г» сеновал. Далее, отрезая двор от спуска к реке, стоял хлев, рядом с ним — деревянная постройка, через распахнутую широкую дверь в ней виднелись конные грабли, косилка, сеялка. Тут же приткнулась дощатая конура с выведенной вверх вентиляционной трубой из старого пожарного шланга. Около конуры то вскакивала, то опять садилась черная маленькая собачка, она и скулила, и облизывалась, и хвостом по земле колотила от переполнявшего ее восторга. Конечно же она сразу узнала Макса, но из деликатности не решалась подскочить к нему без приглашения. Макс чмокнул ей, и собачонка комом катнулась ему под ноги, лизнула руку, свечкой взметнулась, чтобы и в лицо лизнуть, и, шалея от избытка чувств, взвизгивая и взлаивая, бешеным галопом обнесла двор и навозную кучу, распугав кур и голубей.

Герта вышла к порогу, слепо сощурилась от яркого солнца, пока рядом с хорошенькой девушкой не узнала Макса. Хельга поняла, кто это, и подивилась ее худобе — как лыжа! Жидкая коса Герты была мелко-намелко заплетена и уложена вокруг головы — на старинный лад. Убранные волосы будто нарочно оголяли глубокие впадины на висках.

— Макс! — По щекам Герты побежали слезы, она пошла навстречу, протянув руки ладонями вверх. — А я сегодня сон видела… Будто купаю тебя в корытце, а ты такой розовенький, маленький, такой веселенький… Я сразу разбудила Ганса и сказала, что тебя надо ждать…

Она прижалась головой к груди Макса и расплакалась.

— Ну что ты, что ты, Герта милая! Ведь все хорошо, все очень хорошо…

Макс смущенно поглядывал на Хельгу и гладил невестку по спине, даже через толстую кофту-самовязку ощущая ее худые лопатки и острые позвонки. Он утешал ее для Хельги, потому что сам-то прекрасно разбирался в Гертиных настроениях: ни горе, ни грусть не могли вызвать у нее слез, плакала она только тогда, когда была очень счастлива.

Герта обняла холодновато-вежливую Хельгу, поцеловала сухими шершавыми губами в крепко припудренную щечку, догадалась, кого привез напоказ Макс. Обирала плоскими потрескавшимися пальцами слезы и смотрела в лицо Хельге влажными счастливыми глазами, и они вновь наполнялись, слепли, и она сквозь пелену, застившую ей Хельгу, видела себя, свое прошлое, то жуткое время, когда она, девчонка-подлеток, одна осталась в голодном разбойном Кюстрине и, чтобы не умереть, пыталась продать собственное оголодавшее вконец тело, нет, не тело — кости да кожу, душу да совесть, продать хозяйке ночного заведения, а старая многоопытная гетера окинула ее презрительным взглядом и выгнала вон: от тебя, дескать, два убытка будет и ни одного прибытка!

— Ой, и чего же мы стоим?! — опомнилась Герта и кинулась открывать ворота, чтобы Макс мог закатить мотоцикл во двор.

— А где Ганс?

— Ой, да он же… Мы как получили твою телеграмму, мы… Ганс выпил целую бутылку вина и весь день ходил по деревне с твоей телеграммой, всем показывал… Зашел к старику Штамму. А тот ему: раз ты теперь такой богатый, раз тебе брат дает отсрочку на выплату долга, то бери у меня пятнадцать моргенов земли, входи в совладельцы молотилки!.. Ганс одурел просто, еще с ним выпил, прикупил земли и вошел в пай иа молотилку… Так вот теперь он ту землю пашет. Ты же знаешь, где поле Штаммов?!

— Знаю. Пожалуй, я съезжу за Гансом, — сказал Макс, думая о том, почему это старая лиса Штамм решился вдруг продать землю. — Хельга, ты поедешь со мной?

— Она никуда не поедет. Мы с ней заварим кофе, поговорим…

Герта закрывала непонадобившиеся ворота, рассказывала, как все кляйнвальдцы поздравляли их, как вместе с ними радовались за Макса, которого сам фюрер назвал одним из самых лучших молодых художников рейха.

С усмешкой глянув на женщин, Макс пошел к мотоциклу. Он знал, что Герта еще долго будет рассказывать Хельге и о телеграмме, и о том, как накануне петухом пела хохлатая курица, и что она, Герта, думала — это не к добру, ибо точно так, по-петушиному, пела курица перед тем, как у Герты случился выкидыш.

Возле поля Рихтеров Макс остановился. Оно было вспахано и гладко забороновано — ни морщинки. Сорок моргов, или, как говорили крестьяне, моргенов… Семнадцать лет они кормили Макса, до семнадцати лет ходил и ездил он сюда, хаживал по нему за плугом и сеялкой, катал на лобогрейке вначале погонщиком на переднем сиденье, потом, поокрепнув, на заднем, сталкивая вилами-коротышками копенки тяжеловесного, немного недоспелого хлеба. Если со времен пращуров стала эта земля солоноватее, значит, прибавилась к ней соль и его мальчишеского пота…

Ганса он нашел, как и подсказывала Герта, на клине Штаммов. Ганс увидел Макса, но не остановил лошадей, споро тянувших двухлемешный плуг, помахал ему:

— Сейчас, Макс, еще прогон! Через три круга курю свою сигарету!

Брат пахал купленную землю. Там, где лемех еще не тронул по́ля, медленно катила телега-площадка с навозом. На ней, бросив вожжи на круп ленивого старого мерина, враскорячку стоял мужчина и вилами неспешно разбрасывал навоз. «У Ганса батрак?!» — удивился Макс, хорошо знавший, что брат лучше три ночи кряду спать не будет, но ни единого пфеннига не отдаст в чужие руки. То была не скупость — мать всех пороков, а крайняя нужда. Не верилось, что доля Макса в отцовском наследстве была так велика, чтобы позволила Гансу разом встать на ноги и пуститься в такое расточительство, как наем батрака.

Макс приткнул мотоцикл возле зеленой брички — в ней Ганс всегда привозил на поле плуг, бороны, торбу ячменя для лошадей. Сняв с головы кепку, пошел навстречу пахарю. Легкий ветерок прикоснулся к его лицу, обласкал уставшие глаза, осушил испарину на открытом лбу и нес, нес Максу запахи родины. Перевернутый плугом суглинок пахнул прелью, горьким соком подрезанных лемехом корней. Остро ударял в нос раскиданный, слегка курящийся навоз, по которому скакали неведомо откуда налетевшие сороки. Знакомо пахло смазанной дегтем сбруей, конским потом. Проглотил слюну, когда обоняния коснулся дымок дешевого грубого табака: у работника, меланхолично кидавшего навоз, чадила в зубах огромная самокрутка.

Братья радостно, по-кляйнвальдски, обнялись, пошлепали увесисто друг друга ладонями по спинам, довольные тем, что довелось свидеться, что могут присесть на дышло брички и неторопливо поговорить, кое-что вспомнить, кое о чем помолчать. Так у них всегда водилось при встречах.

Сели на крашеное дышло, лоснящееся там, где его касались конские бока. Ганс, вытянув ногу, полез за сигаретами в карман хлопчатобумажных штанов. Сколько этим штанам лет? Заплата на заплате! Они уже давно бы расползлись от времени, но Герта, выстирав, накладывала на них все новые и новые латки, зачастую совсем иного цвета, и от этого казалось, что штаны сшиты из шкуры какого-то пятнистого зверя. Мастерские заплаты красовались и на локтях куртки. Под ней — такой же старый жилет и сатиновая белая рубашка. Макс подумал, что, быть может, теперь-то все они, Рихтеры, выйдут из нищеты, которая так долго ходила в их ближайшей родне. Он отказался от предложенной сигареты, и Ганс одобряюще кивнул: правильно, насчет курева нынче туговато!

— Вот! — повел он рукой с дымящейся в пальцах сигаретой. — Мое теперь поле! — И глубочайшее удовлетворение послышалось в его хриповатом голосе. — Спасибо тебе, брат… Теперь даже почтеннейший господин Ортлиб за руку здоровается. Рихтеры, значит, выходят в люди…

Для малоречивого Ганса сказанное сейчас, единым разом, превысило предел, и он надолго замолчал. Глубоко затягивался, пьянел от дыма, пьянел от вновь и вновь осознаваемой собственной значимости, смотрел, как работник раскидывал навоз. Тот понукал мерина, чтобы провез шагов десять, останавливал и старательно, смачно плевал в ладони, брался за вилы, а кидал кое-как, сразу видно, на чужого работал.

— Лентяй? — кивнул Макс на работника.

Ганс сдавил пальцами огонь окурка, словно червя удавил, растер его на земле подошвой ботинка.

— Ничего, и от мелкой скотины навоз остается… Лучше, чем ничего. Это мне господин Ортлиб своего работника на день дал. У него пленные поляки… Один хромой, у другого пальцев на руке нет. А этот, — тычок подбородком, — крив на правый глаз. Теперь уж никогда в наших парней не будет целиться!.. А господину Ортлибу они совсем дешево обходятся…

В его голосе Макс уловил нотки, каких раньше не замечал. Обычно, когда речь заходила о богатом лавочнике и землевладельце Ортлибе, то Ганс ворчал: «Знаю я этого Ортлиба. Готов шкуру с блохи содрать шерсти ради!..» А теперь? Видимо, почувствовал себя тем счастливчиком, у которого и бык телится? Стало быть, действительно Рихтеры выбивались в люди, с кровью и потом, с хрипом и стоном, но — выбивались.

— Чего это ради Штаммы… и землю, и молотилку?

— Его сыну возле Познани большое поместье дали… Завтра уезжают…

И опять замолчали.

— Легче становится жить, Макс. Значительно легче… Фюрер знает, что делать. Голова! С этим следует согласиться…

— Да, пожалуй, — не очень уверенно поддакнул Макс. Поднялся с дышла. — Давай я за плугом похожу. Соскучился…

— Хорошо… А я пока обед приготовлю…

Коротким, но быстрым шагом шел Макс за плугом, в левой руке держал ременные вожжи, в правой — деревянный, с железным наконечником чистик, которым время от времени счищал налипшую на отвалы землю. Этим же чистиком прибивал мышей-полевок, выскакивавших из-под плуга. Уху его приятны были пофыркивание сытых сильных лошадей, легкий треск корешков и земли, вспарываемых острыми лемехами, мягкое постукивание деревянных барок о дышло. Даже скандальный стрекот сорок, хватавших прибитых мышей, не раздражал. Через много времени он снова шел за плугом, вдыхал запах пашни, снова чувствовал себя не суетливым горожанином, а тем степенным сыном земли и поля, что все делает не спеша, но уверенно и надежно.

Он сделал три ходки. Ганс пригласил передохнуть и перекусить. Поляк уже сидел на разостланном брезенте и жевал бутерброд, прямо из бутылки запивая его лимонадом. Был он в старой, заштопанной форме польской армии, на плечах — знакомая драповая куртка: лет пятнадцать назад ее, новенькую, носил господин Ортлиб. На Макса поляк глянул своим единственным оком коротко и настороженно, не поздоровался.

«Дикарь! Обычная польская спесь. Вечно воюют, вечно задираются, а потом расхлебывают то, что заварили, кровавым поносом ходят…» Макс с неприязнью покосился на работника и, сев к нему спиной, принял из рук брата кружку горячего кофе, налитого из термоса, и бутерброд с тонким куском шпика, дразняще припахивающего чесноком.

Пил, ел, радовался, расслабленным взором лаская поля, коней, многоцветную черепицу крыш за прозрачным, почти облетевшим леском. Тишина, покой. Идиллическая пастораль жизни. Казалось, сама сытость скрестила руки на круглом животе его милой напобеждавшейся родины.

3

На следующее утро все Рихтеры пошли прощаться со Штаммами. Говорят, не хвали день по утру, но это воскресное утро было на редкость тихим, солнечным, умиротворенным, оно обещало обласкать мир теплом давно минувшего бабьего лета. Свободные от хозяйственных дел кляйнвальдцы высунулись за свои калитки и ворота, жмурились на солнце, словно вылинявшие коты, а потом, откланиваясь направо и налево, медленно шли к дому Штаммов: выпить по рюмке шнапса, если угостят, высосать по кружечке традиционного в эту пору «козел-пива», если оно есть у Штамма, пожелать ему всех благ на новом месте. Пожелать — кто от чистого сердца, кто с завистью, кто с радостью (катись, чтоб тебе на Кюстринском мосту опрокинуться!). А уезжали старые Штаммы на земли, отвоеванные солдатами фюрера. Там, за какие-то заслуги перед рейхом, старшему сыну Штаммов отдана большая усадьба с постройками и пашнями, на которых, хвалился Штамм, могла бы половина их деревни кормиться. В предвкушении безбедной, сытой жизни на Познаньщине Штамм с легким сердцем, по терпимой цене распродал здешние землю, сад. Зятю Ортлиба уступил дом и прилегающие к нему хозяйственные постройки, двор.

Перед распахнутыми воротами стоял на ящике дубовый бочонок с пивом, а вокруг него топтались кляйнвальдцы с высокими стеклянными кружками. Старик Штамм щедр сегодня. Приподнимая вновь наполненные кружки, мужчины произносили традиционное «Прозит!» и окунали носы в пышное кружево пены.

Все были доброжелательны, каждого вновь пришедшего встречали шуткой. Перемигнулись, навострили глаза в конец улицы, где показался Медноголовый Артур со своей женой. Фамилия у Артура была другая, но ее никто не помнил, для всех этот извечный батрак был Медноголовым, так как волосы на его голове горели, словно медь пасхальных или рождественских колоколов. Длиннее Артура в Кляйнвальде никого не было — два метра и пять сантиметров. И походки такой, как у него, никто не имел. Когда он шел, чуть подавшись вперед, то как бы приседал, словно бы окурки притаптывал.

— Как всегда! — весело проговорил кто-то. — Живая каланча.

Артур шел со всем своим семейством: на правой и левой руках — дочки четырех и пяти лет, верхом на плечах — трехгодовалый малыш, вцепившийся в отцовскую пылающую шевелюру. Все трое — в отца: ярко-рыжие и голубоглазые. Рядом, зацепившись рукой за локоть мужа, семенила, не успевая за его длинными шагами, жена. Она почти вдвое меньше его, пухленькая и коротконогая.

Переговаривались женщины:

— Бедная, ноги у нее как пестики.

— Ее б ногами масло сбивать…

— Они уже и так насбивали: четвертым ходит…

Макс заметил, какой хищной завистью блеснули глаза Герты: у одной много детей, а у другой — ни одного. Макс рад был встретиться с нестареющим, веселым и беззаботным Артуром, с его Розой, способной по ничтожному поводу плакать горючими слезами, будто на похоронах близкого родственника, и столь же быстро утешаться, если Артур скажет ей ласковое слово и погладит по волосам. Женился Артур по-кляйнвальдски — в тридцать пять лет, на восемнадцатилетней.

Процокал коваными копытами серый жеребец Ортлиба, прошуршали резиновые колеса двуколки, обгоняя семейство Артура. Артур что-то крикнул Ортлибу, видимо озорное, тот полоснул его взглядом, а батрак расхохотался. Не боялся он ни бога, ни черта, ни господина Ортлиба. Когда его остерегали, Артур осклаблялся: «Голодному везде одинаково!» Всю жизнь он жил впроголодь. По восемнадцать часов работал у богатых односельчан, чтобы семья имела горшок с кашей.

Артур тоже обрадовался Максу, спустил на землю свой медноголовый выводок, сердечно тряхнул мозолистой ручищей его руку. Смеющимися глазами показал на Ортлиба в двуколке: «У злых собак — уши рваные!» Хохотнул, обнажая крепкие зубы. При смехе его грубое обветренное лицо становилось даже красивым.

Рихтеры и Артур с Розой приняли от старика Штамма по кружке пива, дотянулись, чокнулись с господином Ортлибом, сидевшим в своей высокой двуколке, с охлестнутыми вокруг левого кулака вожжами. Сытый жеребец Ортлиба лоснился, словно его протерли с керосином, грыз удила, ронял к копытам пену, вроде как тоже пива хлебнул. Хотя фюрер кляйнвальдцев без всяких разговоров дал вчера вечером необходимое Максу подтверждение о его благонадежности, сейчас он, не глядя чокнувшись с братьями, щурил глаза выше края кружки, из которой отсасывал пиво, выше голов и Рихтеров, и высоченного Артура, выше всей этой карусели. Точно бы всматривался в заодерную, размытую солнцем дымку, точно бы силился увидеть за ней те жирные польские земли, на каких отныне будет жить-поживать верный член партии Штамм. С ним они когда-то начинали, с ним, как функционеры партии, ездили на один из первых, самых первых съездов в Нюрнберг… Осадком благородного металла остались в памяти те дни.

Медноголового Артура веселило нерушимо-каменное величие Ортлиба. Он смешливо оскалил зубы и — к Максу:

— На его пузе хоть рожь молоти цепами!

Рядом засмеялись, но поторопились отойти от Артура: не нажить бы беды.

Господин Ортлиб не понял причины смеха, но опустил взор вниз, на односельчан: то был не стадион Нюрнберга, то не шеренги штурмовиков и эсэсовцев. Перед ним толпились, громко переговаривались, шутили, чокались кружками простые смертные, которые и в землю-то лягут, так и не хлебнув того счастья, что в два рта глотал он с уезжающим сегодня Штаммом…

Ортлиб опрокинул кружку и, не глядя, передал ее в чьи-то услужливые руки. Рукавом замшевой, на молниях, куртки вытер рот. Ну что ж, пусть так! Пусть земляки его смертны, богомольны, но ведь они, как и он, Ортлиб, бесконечно верны фюреру и великой Германии.

Дождавшись, пока Штамм откатит в сторону опустевший бочонок, Ортлиб торжественно, врастяжку раскатил над головами, над улицей:

— Земляки!

Макс, отглатывая пиво, следил за Ортлибом с иронией, как следят за подвыпившим, но в общем-то неплохим парнем. Заметил, однако, что стоило Ортлибу произнести одно это слово — и кляйнвальдцы разом смолкли, обратились к нему, к его двуколке с пританцовывающим, в мушках по серой лоснящейся шерсти жеребцом.

— Рвотный порошок! — прокомментировал Артур вполголоса, теребя золотые кудри своих малышей и пряча под жесткими толстыми ресницами злую усмешку.

— Земляки! — повторил Ортлиб, не поднимаясь с мягкого сиденья, вскидывая толстую сильную руку. — Земляки! Мы провожаем нашего дорогого Штамма, заслуженного члена нашей национал-социалистской партии. Мы провожаем его на новые земли рейха как нашего полномочного представителя, носителя настоящего немецкого духа и порядка…

Артур — вполголоса Максу:

— Его жернова не обрастают мхом: если не болтает, так жрет…

Макс сделал вид, что не слышит реплики. Возле Артура как возле огня: того и гляди, обожжешься, а то и сгоришь вместе с ним. Как видно, Артур по-прежнему верил в порядочность бывшего односельчанина. Пускай верит, но теперь Макс предпочитал усердно вслушиваться в речь Ортлиба: тот ведь удостоверил преданность Макса фюреру и отечеству, поспособствовал кое в чем и Гансу.

— Фюрер, земляки, только фюрер все нам даст! Вы помните, земляки, фюрер говорил: каждый горожанин будет иметь хорошую квартиру и автомобиль, каждый крестьянин будет иметь трактор и большой участок земли. Пожалуйста! — Ортлиб выбросил руку в сторону Штамма, прислонившегося к резному столбу ворот. — Наш дорогой Штамм все это уже имеет. И вы все будете иметь! Будете! Так заявляет фюрер! Ибо только немец обладает правом властвовать и повелевать… Враги нас унизили, отняли оружие, хотели втоптать в пепел, но мы, — Ортлиб потрясал над головой кулаком, большим, мясистым, — мы воспряли, мы, немцы, возродились, как сказочная птица пфеннигс из пепла!..

Макс быстро наклонил голову, чтобы скрыть ухмылку. Видно, когда-то читал или слышал местный фюрер о мифической птице, да малость запамятовал, как она зовется. Но все вокруг молчали, полагая, что так и надо — пфеннигс. Вероятно, и Хельга так считала, восторженно глядя на сидящего, как на троне, Ортлиба.

Вконец распалясь, он вспрыгнул на ноги и, метнув руку в нацистском приветствии, с такой силой гаркнул «Хайль Гитлер!», что жеребец сначала вбок прянул, потом рванул вперед. Ортлиб не устоял и кувырнулся на землю, как мешок с овсом. Кто-то неосторожно хохотнул, Герта и еще кто-то из женщин отчаянно вскрикнули. Но Ортлиб как ни в чем не бывало поднялся, отряхнулся от пыли и, скрывая боль от ушиба, улыбнулся. Подошел к Штамму.

— Всех благ, дорогой, всех благ! — похлопал по сухим лопаткам друга.

— Спасибо, спасибо! И тебе всех благ, всех благ! — расчувствовался Штамм. — Приезжай в гости. Как говорят, дорогой да редкий гость — никогда не в тягость… Приезжай!

— Благодарю, дружище. Будь здоров, мы еще пригодимся отечеству!

Ортлиб хлестнул жеребца бичом, и тот галопом рванул с места. Следом, вытесняясь из толпы, тронулись и некоторые односельчане. Заторопился и Штамм:

— Спасибо, земляки, что пришли, всего вам!.. И я буду трогаться — путь далек…

Рысцой вбежал во двор, запруженный телегами и скотом, взобрался на клеенчатое сиденье маленького черного «Геркулеса», тихо и редко тахкавшего своим единственным поршнем. С трактора окинул взглядом поредевшую толпу у ворот, медленно провел глазами по надворью, по дому и сараям. Видно, стиснуло сердце перед расставанием с родным гнездом.

Он включил скорость. Тракторишко зататакал громче, отрывистее, кинул в воздух черный дымный ком и покатил за собой большущий рыдван с домашним скарбом, нагруженным до самых небес и перехлестнутым веревками так и этак. К прибитой поперек задка слеге были привязаны четыре белопахие коровы. Их черные спины качнулись, как широкие лавки, тронулись за рыдваном. Следом выехала на паре лошадей жена Штамма. В правой держала вожжи, а левой обирала волосы с дряблого лица. Кивала, улыбалась, шептала мокрыми рыхлыми губами:

— Тоска, тоска… не могу из своих стен ехать…

На ее бричке стояли клетки с курами, с выводком поросят, на привязи шли сзади, пугливо упираясь, телята и телка-полуторница.

Замыкал обоз тринадцатилетний Отто. Он правил одноконкой, в которой астматически хоркали две жирные свиньи. Парнишка не скрывал своего счастья. О, его манила неведомая далекая земля! Дом, где родился, Кляйнвальд, где рос, Отто больше не интересовали… Трогаясь, он уронил кнут, пришлось соскочить на землю. Заворачивая за угол, отец увидел, что он замешкался.

— Эй, Отто! Не отставай: последнего собаки рвут!..

Основательно, навсегда, навечно уезжали Штаммы на новые земли германского рейха.

4

— Скоро Ортлибы должны прийти… Обещал, — сказал Ганс.

Они пришли — старый партиец умел держать слово. По случаю таких редких для Рихтеров гостей в чистой половине дома был накрыт круглый семейный стол с откидными крыльями. В чистой половине небогатые крестьяне, как правило, не живут. В ней стоит под чехлами дорогая мебель, дух тут нежилой, здесь прохладно даже в летнюю жару. Малому ребенку известно, что эта мебель держится как ценность, ее можно продать на случай неурожая или падежа скотины, чтобы рассчитаться с банком.

Женщины постарались. На столе истекал жиром «фальшивый заяц» — рулет с мясом, напоминающий по форме тушку зайца. Розовыми тончайшими ломтями лежала ветчина; заманчив холодец из свиных ушей и хвостиков; нежный румянец лежит на яблочном пудинге. А посреди — бутылки пива, можжевеловая водка.

Ортлиб сел во главе стола, плотно притиснулся к столешнице широкой выпуклой грудью. Оглядел изучающим взглядом питье и яства, оценил: всего полно — вилку положить негде. И вдруг вместе с креслом отъехал от стола, решительно встал. У Герты выпал из руки нож — она собиралась разрезать «фальшивого зайца». Ганс осторожно опустил на столешницу бутылку с можжевеловой, не успев ее раскупорить. Макс и Хельга обменялись быстрыми взглядами.

В чем дело? Ортлиб — что тигр в зоопарке. Тигр получает пищу из рук человека, но не допускает с собой фамильярного «ты». Может, Рихтеры перешагнули грань?.. Суди да ряди, а господин Ортлиб решительно встал и властно спросил:

— Где у вас можно руки сполоснуть?

Черт знает как сложна и в то же время элементарно ничтожна жизнь человеческая! Только что ты был низвергнут в пропасть резким движением бровей и жестом бывшего унтер-офицера, с тебя его взгляд даже одежду и шкуру совлек, а вот сейчас ты с ним уже чокаешься, ты ему уже чуть ли не ровня, и свет белый уж не застит никакая тень, и на лице твоем написано ликование ящерицы, потерявшей хвост, но спасшей жизнь…

Конечно же беседа вначале не задавалась, хотя страшащую пустоту пауз Ганс и старался заполнять шнапсом и пивом, а Герта — закусками и неуклюжим красноречием. В эти проклятые минуты казалось, что и еда и питье проваливались мимо ортлибовских желудков: гроссбауэр и его супруга-синичка наглухо вдруг затворялись, были сдержанными, словно присутствовали на приеме у японского императора, где, как слышно, уши нужно востро держать.

Рихтеры, опять же, могли только догадываться о причинах такого душевного настроя высоких гостей. Макс сидел с таким видом, словно у него нестерпимо жали ботинки. Свободнее всех держалась Хельга. Она чувствовала себя если не выше, то равной с Ортлибами и потому вольготней себя вела. Ее веселила манера фрау Ортлиб надолго закрывать свои цепкие глазки, тогда казалось, что в глазных впадинах покоились два пестрых яичка — настолько веснушчаты были ее веки. Прожевав очередной кусочек и отглотнув пива, фрау Ортлиб закрывала глаза и сдержанно, постно вздыхала.

— Мы присутствуем при вынужденном восстановлении равенства! — с улыбкой шепнула Хельга Максу.

И у Макса отлегло от души, он тоже понял состояние гостей. Молодец Хельга, умница! Он попросил извинения и вышел из комнаты. Через минуту вернулся с бутылкой французского коньяка, прихваченного на всякий случай из Берлина.

На Ортлиба будто живой водой плеснули. С ловкостью лавочника он покрутил бутылку в руках.

— «Наполеон»?! Потрясающе! — И с задушевностью, на какую способны только такие, как он, польстил: — Пра-Рихтер забирал в плен одного Наполеона, а праправнук пленил и привез другого! Интеллигентом стал наш дорогой Макс, обыкновенный шнапс ему уже не по ноздре! Молодец, браво, так и нужно: знайте кляйнвальдцев! А скажи, Макс, как выглядел фюрер, когда говорил о твоих картинах? Ведь ему они по душе пришлись. Твой «Победитель на Великой реке» просто замечателен, я тогда еще говорил, когда ты только рисовал…

— Да, вы были правы, господин Ортлиб, — наклоном головы Макс то ли подтвердил сказанное Ортлибом, то ли прятал улыбку (Ортлиб даже не видел того полотна).

Тем не менее кляйнвальдский фюрер развивал свою мысль:

— С такими солдатами, как на твоей картине, с такими матерями, как на твоей второй картине, мы будем всегда непобедимыми… Благодарю, дорогой Макс! — Он с благоговением принял наполненную рюмку и, произнеся «Прозит», с торжественной неторопливостью наклонил ее в широко открытый рот. Зажмурившись, проглотил и, сомкнув губы, вслушивался, как коньяк шел, разливаясь по внутренностям. Потом громко чмокнул и облизал губы: — Славно! Сразу в голове заходило. Хороший немец не любит французов, но с удовольствием пьет их вино. Помню, рюмочку «Наполеона» мне преподнес однажды сам Гиммлер. О, тогда мы еще только начинали! А давно ли мы начинали, Ганс?! — обратился он вдруг к смутившемуся хозяину с беззастенчивостью окосевшего унтера. — Давно ли начинали! А сейчас! — Он ткнул вилкой в квадратик свиного сала и вознес его над головой. — Сейчас мы, как этот шпик, подняли на штыке всю Европу! А помнишь, Ганс, как мы за нашего дорогого Адольфа Гитлера голосовали?!

Опьяневший Ганс покорно улыбался и кивал, да, кивал. Он, безусловно, помнил, он все помнил, только голосовал он тогда не за Адольфа.

— А помнишь, Ганс, какие стихи читал в пивной еврей Герц?!

Ганс кивал, но он и не слыхивал о них. Помнил те стихи Макс. Вместе с сыном сапожника Герца он, тогда еще подросток, заучивал их наизусть. И сейчас понимал, что имел в виду памятливый господин Ортлиб. То были «Ослы избиратели» Генриха Гейне. Эге, ныне и под пыткой не всякий решится их прочесть…

Отец мой покойный, что всем знаком,

Осел был немецкий, упрямый,

Ослино-немецким молоком

Вскормила меня моя мама.

Осел я и сын своего отца,

Осел, а не сивый мерин!

И я заветам ослов до конца

И всякой ослятине верен.

Я вам предлагаю без лишних слов

Осла посадить на престоле.

И мы создадим державу ослов,

Где будет ослам раздолье.

Мы все здесь ослы! И-а! И-а!

Довольно терзали нас кони!

Да здравствует ныне и присно — ура! —

Осел на ослином троне!..

— Скажите, господин Ортлиб, — осторожно вошел в краткую паузу Макс, — а где сейчас Герцы?

Ортлиб откинулся в кресле и расхохотался:

— Ты вчера на свет народился, дорогой Макс! В земле, дорогой Макс, в земле обетованной! — Оттягивая большим пальцем зеленую резинку подтяжек, пощелкал ею по выкатившемуся тугому животу. — Я, конечно, не стану напоминать тебе, что ты якшался с сыном того пейсатого еврея: молодо-зелено! Я знаю, что ты настоящий немец. Рихтеры всегда были немцами! Не будь я в том убежден, разве подписал бы тебе справку… А сейчас мне хочется выпить за твою невесту. Надеюсь, она дочь настоящего немца?..

Сшиблись рюмками, потянулись к закускам.

— Он, тот Герц, еврей из евреев! — с сердцем произнесла Герта, подсовывая фрау Ортлиб пирожок с сушеными сливами, и Макс не узнавал в побледневшей, озлобившейся вдруг невестке ту, прежнюю, мягкую, отзывчивую. С тем же дребезжанием в голосе она продолжала: — Как напала на нас Польша, я как раз понесла к Герцу туфли чинить. Те, Ганс, помнишь, что ты мне из Кюстрина привез? Принесла, а Герц ворчит и все нос утирает, все нос утирает. Жизнь, говорит, так коротка и печальна, а мы опять воюем, опять убиваем друг друга. Я ему, господин Ортлиб: не друг друга, а наши солдаты врагов убивают, пшеков проклятых…

«Что с ней случилось?! — думал Макс, от неловкости за Герту боясь даже на Хельгу взглянуть. — Стрекочет, как лобогрейка на холостом ходу! — Скосился на Хельгу — та смотрела на Герту с поощряющей улыбкой. Дернул плечом: — Видимо, здесь один я дурак. Милостью фрау Кете Кольвиц, что ли?..»

— А Герц мне опять: и чего людям мало? Земли? Так чем убивать, говорит, один другого, лучше бы вон у помещика или у господина Ортлиба отобрали да…

У Ортлиба лицо на мгновение протрезвело.

— Гертруда! — кашлянул Ганс, поняв, что при случае болтовню ее не оправдаешь нечаянностью и выпитым вином. Он повысил голос: — На чужую колокольню залезла и трезвонишь. Свалишься… У того Герца в Польше родственники, вот он и…

— У евреев на всем белом свете родственники! — желчно уточнил Ортлиб. — Богом проклятая нация.

— И я хотела это сказать! — воодушевилась Герта, и лицо ее зарозовело. Она перегнулась через стол, чтобы подать гостю чистую тарелку, и под кофточкой выпукло обозначилась решетка ребер. — А тот Герц все господина Ортлиба впутывал. Я ему говорила: ой, Герц, чует мое сердце — плохо ты по нынешним временам кончишь! А он мне…

Ортлиб взял инициативу в свои руки, бесцеремонно перебил:

— Э, хватит о том безродном иудее! Жизнь для него и правда оказалась короткой. — Захохотал, пощелкал тесьмой подтяжек по животу, поднял рюмку, предусмотрительно наполненную Гансом. — Выпьем за нашего знаменитого Макса!..

— За господина Ортлиба!..

— За фрау Марту!..

— За фюрера!..

— За тысячелетний рейх!..

Скоро Ганс и господин Ортлиб уже сидели в обнимку, потчевали один другого выпивкой и закусками, громко говорили, не слушая друг друга. Герта пристроилась возле старенькой фисгармонии и, накачивая ножными педалями мехи, пела добрые старые песни, какие певала ее мать, а фрау Магда вторила придавленным тонким голоском, подперев остроносое личико ладошкой.

Поскучневший Макс выбрался из-за стола.

— Хочу пройти к Одеру, — сказал в сенцах Хельге, выскользнувшей следом. — Нынче погода чудесная. Быть может, последний денек такой в этом году…

— И я с тобой… Нет-нет, ты не противься! Я буду тихо-тихо идти рядом. Макс, милый, я же понимаю!..

Он обнял ее и поцеловал: у него будет хорошая жена! Постоял с минуту, прислушиваясь к бренчанию расстроенной фисгармонии, к безголосому пению женщин, к громким откровениям мужчин. Усмехнулся:

— Прекрасны! О человеке, умеющем вести за собой людей, влиять на них, говорят: он хорошо владеет смычком. Для господина Ортлиба подходит лишь дубина. Ох, он тут когда-то разворачивался!

— Ну, пойдем, пошли, милый, — заторопилась Хельга. — Веди меня…

А у Макса замутилось вновь на душе, давняя, детская обида вдруг заточилась кровью. Было это, наверно, году в двадцать пятом. Подвыпивший Ортлиб встретил его, лапнул за плечико: «Рррихтер?! Братец твой — пес подстольный. На живодерку сплавлю… Перрредай ему!..» А теперь вот — пили, обнимались. Мало надо человеку!..

— Рассказывают, будто в молодости фрау Магда не соблюла верность Ортлибу, пока тот покорял Украину. Вернулся он, узнал об этом и придумал ей наказание: в течение месяца ловить каждую ночь сорок штук мух. Сам лежит в постели, спит или не спит, а она без огня, в темноте, по всем закоулкам лазит, мух ловит. Осторожно сажает их в спичечную коробку, чтобы не задавить. Утром господин Ортлиб принимает в зачет только живых…

Хельга долго смеялась его рассказу.

Вышли во двор и ослепли, немного даже ошалели от солнца и погожего дня. Небо над ними обронило тихие трогательные звуки. Макс вскинул голову. Завершался великий птичий перелет: к югу тянула припоздалая журавлиная семья. Колышущейся плетью истаяла она в синеве. Чуть слышное курлыканье оборвал воробей. Громко чирикая, он забрался под застреху сарая, выглядывая оттуда близкую зиму. Я, мол, не аристократ, мне и тут прокормно! Или, может, радовался, что не попал в лапы вон того гладкого грациозного кота. Шел кот по двору, как циркач по канату.

Узкая, отполированная подошвами тропа, словно приводной ремень, соединяла двор Рихтеров с береговой кромкой Одера. Через заднюю калитку спустились по тропе в низину. Медленно шли среди красных, бордовых и желтых деревьев. Почему-то здесь, в низине, листва еще держалась на них, облетала неохотно. Хельга подбирала яркие листья клена и дуба, нанизывала их на нитку: будет красивый венок! Издалека, откуда-то из-за поворота реки, гукнул буксир, и в прозрачном, слегка остуженном рекой воздухе катнулось звонкое эхо.

На минуту Максу показалось, что он попал в некое необычайное, неправдоподобное цареванье природы, оно было как бы прелюдией ко всей его столь же необычайной будущей жизни. Оглянулся на Хельгу, ища и в ее душе отзвука своим сиюминутным чувствам, а она присела перед большим груздем, сорвала его и молча показала Максу. Из-под атласной, лихо выгнутой шляпки гриба выворачивались розовые, свежие, как у только что пойманной рыбы, жаберки, не тронутые червоточиной. От гриба исходил запах сырой земли и прохлады осени…

Вышли к длинному каменистому языку дамбы, отсекавшей стремнину реки к середине, к противоположному берегу. У самого среза ее кучерявились мелкие волны-толкунцы. Хельга осторожно тронула Макса за руку.

— Та самая?

— Та! — шепотом на шепот.

На эту дамбу поставил Макс своего «Победителя», отсюда тот пошел в Мюнхен, шагнул в славу.

Илистая кромка — в крестиках птичьих лапок. Дальше, в тихой смирной заводи, — еще зеленая, обоюдоострая осока. На ней, как лезвие ножа, блеснула паутина. Макс пожалел, что она не легла на полотно картины: отличный штришок ранней осени.

Озирал Макс этот до боли знакомый и родной мир и с мимолетной печалью думал, что, наверно, не будет больше в его жизни таких вот минут единения, такой близости с деревьями, мятыми травами, с покойной величавой рекой и столь же покойным и неоглядным небом.

— Макс!

Он обернулся на ее голос, показавшийся несколько приглушенным, изменившимся. Хельга стояла под золотым венком из листьев, и глаза ее были под ними особенно яркими и незнакомо большими. Жакет расстегнулся, под шелком кофточки вострились маленькие груди. На поцарапанной ладошке Хельга протягивала ему ягоды терна, тяжелые, сизоватые, как крупная картечь.

Макс шагнул к ней, положил горячие ладони на ее крепкие, дрогнувшие плечи, стиснул. С шорохом попадали в опавшую листву ягоды. Хельга кинула руки вокруг его шеи.

…К дому возвращались рука в руке, молчаливые, тихие, обессиленные радостью любви. Не думалось, что завтра их снова ожидают городские будни, тесные и малоотрадные для того, кто родился и вырос на полевом просторе, на берегу большой и ласковой реки.

Над приречьем мягким эхом расплескивался вечерний благовест — звонили на кляйнвальдской кирхе. Прямо перед собой видели они ее чешуйчато-зеленый шпиль, высоко-высоко вознесший над землей золоченый сверкающий крест, с кончиков которого словно бы и стекал колокольный звон.

Объятые благовестом, они замерли на месте. Хельга сжала пальцы Макса, выдыхала жарко, с остановками:

— А помнишь… в июне? Вся Германия в серебряном звоне утопала… И все ходили светлые, ясные… праздничные. Помнишь?

— Помню… Макс помнил.

Всегерманский благовест застал его здесь, в Кляйнвальде. По случаю победы над Францией фюрер приказал целую неделю праздновать и звонить в колокола, десять дней не снимать государственных флагов. Макс помнил, что в те дни не на всех лицах видел он светлость и праздничность. Не было их на лице Ганса. Тревожно было и на сердце самого Макса, хотя он и писал в это время своего «Победителя». «Не нажить бы нам нового позора!» — буркнул однажды Ганс по поводу красных заголовков в газетах, кричавших, что «смыт позор 1918 года!». А сейчас Ганс пил с Ортлибом, радовался, что тот не побрезговал его хлебом-солью. Видимо, все идет так, как надо…

И вновь их привлекло небо. Тяжелые тревожащие звуки пригасили медь колоколов, ознобом тронули нервы. Оба подняли головы. В недосягаемой выси плыли черные крестики бомбовозов. От солнца, опадавшего к горизонту, они правили на восток, к аэродромам бывшей Польши, туда, куда уехал довольный и бодрый Антон Штамм…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

В детстве Костя иногда просыпался среди ночи и со страхом прислушивался: запоют ли петухи? Он искренне полагал, что если не запоют, то и солнце не взойдет и придется жить в потемках — не будешь же спать и спать. Взрослым он верил на слово, а взрослые часто говорили: как третьи петухи пропоют, так сразу начинает светать. В то далекое-предалекое время к своему черно-оранжевому, большому, как теленок, петуху Костя относился с величайшим почтением. Но зато утром — о! Маманя до пяти-шести раз приступается к нему: «Вставай, соныга, солнце в пятки уперлось!» Он столько же раз садится на койке, не разлепляя глаз, и столько же раз как ванька-встанька кувыркается в постель, желая добрать сон.

Хотя и поздновато, однако проснулся сегодня Костя сам. Прислушался, огляделся. Тихо, светло, солнце, привстав на цыпочки, заглядывает в разузоренные морозом окна. Пахнет вареной картошкой, хлебом и оттаявшими сырыми поленьями вербовника, положенными на печной загнеток. Ходики свели стрелки на девятке и укоризненно повторяют: так-так, так-так!..

«Елки-палки, сегодня же воскресник! Не разбудили, именинничка пожалели!» Костя отбросил к стенке лоскутное одеяло (мамино, девичье), с изголовья сдернул штаны и рубашку.

Нынче воскресенье, но все полетело вверх тормашками с самого утра. В зимние месяцы воскресенье — всегда праздник в доме Осокиных, потому что на выходной день трактористы-излученцы приезжают из МТС домой. Там они живут по чужим квартирам и почти всю зиму ремонтируют тракторы. А уж дома, дома-то им рады-радехоньки: бани натоплены, пироги с рыбой да капустой, блины да творожные ватрушки испечены, осургученная бутылка взята в лавке…

В этот день Костин отец надевает свои темно-синие кавалерийские галифе, обшитые черной кожей в тех местах, где они больше всего трутся о седло, надевает гимнастерку, туго-натуго затягивается широким ремнем, талия получается тонкая, как у черкеса на картинках. Эта форма у него с времен службы в переменном составе Красной Армии, когда Костя еще только-только учился пешком под стол ходить.

В воскресные дни оказывается, что мать Костина любит отца, иначе с какой бы ей стати в канун его приезда зажигать средь дня лампу, совать в нее щипцы и затем завивать ими веселые легкие кудряшки на висках и над лбом? С какой стати потом ежеминутно выспрашивать: «Вась, тебе лапшицы сварить?.. Вась, ты чаю хочешь?.. Вась, у тебя платок чистый?..» Целый день — Вась, Вась, Вась!.. Как у дяди Сергея «Настусь, Настусь, Настусь…».

И Костя не понимал маманю: то холодна, сердита, ругает себя за то, что за Осокина замуж вышла, то словно ручная кошка по пятам ходит за ним, трется и ласкается. А уж когда отец берет в руки балалайку, тут маманя вовсе на десятом небе. Тут, правда, и понять ее нетрудно: играет он — ого! В прошлом году на Первое мая к Стахею Силычу какой-то приятель приехал — знаменитый игрок на саратовской гармошке. Возле каршинской избы, на солнцепеке, устроили состязание, «байгу и джигитовку», как сказал Стахей Силыч. Вначале играл гость с казачьими косящими глазами и кучерявой цыганской бородой. Как играл! В жар и озноб кидало. И казалось: все, конец, верх за гостем, за его колокольчатой певуньей. Наверно, он и сам в этом не сомневался, сдвинул мехи, глянул победительно на Костиного отца: ну!

Заскребло тогда у Кости на сердце: осилит ли папанька? И успокоился: осилит! На снисходительно-торжествующий взгляд гармониста отец ответил коротким кивком, вроде того: что ж, пожалуйста. Наклонив голову к струнам, почти неслышно, летуче коснулся, тронул их правой, вслушался. Снова коснулся — тихие, как капель, звуки стекали с его опущенных пальцев. И внезапно ударил сильно, быстро, пальцы будто брызнули по струнам, высекли из них такое страстное, ошеломляющее, что даже гармонист ерзнул на табуретке и завистливо крякнул.

А балалаечка сыпала-рассыпала, брала не за руку — за сердце и вела, увлекала куда-то, а потом забирала такую высь, что само солнце вертелось, как запущенный в зенит желтый картуз, и покорной тенью падало к ногам игроков. Куда там гармонисту с его маленькой, черной гармоникой! И он это чувствовал, он это понимал, он с беспокойным нетерпением ждал череда, чтобы вступить, чтобы одолеть трехструнку.

И Костин отец дал ему вступить, в неистовом азарте раскатить серебряные колокольцы и медные подголоски. А сам как ни в чем не бывало опять притих, чутко вбирая в себя эти колокольцы, легонько дул в пальцы. На сдвинутых коленях его остывала раскаленная балалайка, чтобы, поостыв, откликнуться еще звончее, еще задорнее…

Не разделили игроков излученцы, обоих первыми признали. Степаниде Ларионовне отчего-то захотелось выпытать у Костиной матери:

— Коиму ты, Душаичка, чудотворцу молилась, когда выбирала Василича? И стружит гладко, и стружки кудрявы…

Все это, как пластинку, прокрутил Костя в памяти, живо-наживо одеваясь, и, хватая с тарелки, глотал куски холодца. Можно было и вареников парочку проглотить, но Костя любил вареники горячие, блестящие от пара и масла, а в миске лежали потемневшие и холодные, с поднятыми затвердевшими уголками.

Прожевывая, в спешке прикидывал: маманя, видно, спозаранку своих «бабенок» на воскресник поднимает, а отец направился к чабану Шукею. Приходил вчера старый казах, жаловался: волки беспокоят, звал поохотиться. У отца с волками свой разговор, без ружья, без капкана, руками берет. В Излучном никто так не умеет. Вот и ходит к нему Шукей каждую зиму. С прошлогодних волков у отца меховой жилет под фуфайкой, а у дяди — шапка… Интересно, папаня в сарае вычистил или нет? Напоил ли скотину, корму дал ли? Вторая прелесть воскресных зимних дней в том, что все Костины заботы по уходу за коровой, теленком, овцами и кабанцом берет на себя отец.

Вскоре Костя убедился, что отец поддержал традицию, ничего не оставалось, как взять лопату и рысцой бежать к правлению колхоза.

Улица напротив правления сперлась от народа и саней. Увидеть здесь можно всех, кого пожелаешь. Одеты по-разному. На мужчинах фуфайки и полушубки, мужики — народ нефорсный. Зато женщины словно бы не в зимнее поле собрались, а так, шелухой подсолнечной поплеваться, посплетничать. Одним словом, в чем в пир, в том и в мир.

Почему-то первой Костя увидел Настю, дядину Настусю. На ней — короткополая борчатка с белой меховой оторочкой. Дядя Сергей купил. Голова повязана пуховым платком, по полю платка — дымчатые узоры, как мороз на стекле. Тоже дядя купил. Топтался он рядом в своей большой волчьей шапке, разговаривал с учительницей Августой Тимофеевной Шапелич, одетой в длинное пальто с круглым стоячим воротником наподобие хомута, а смотрел-поглядывал на Настусю.

Костя искал в толпе Айдара. Может быть, Айдар и не пришел? Вчера военрук Сергей Стольников, дядя то есть, организовал марш-бросок в противогазах, Айдар мог не участвовать в нем, но поупрямничал, шел и бежал наравне со всеми. А вернулся с побитой до крови ногой. И даже не морщился. Крепкий парень. А мог бы поберечься. Прав дядя Сергей, когда говорит, что не в длине ценность жизни, а в содержании. Можно, говорит, прожить до ста лет, и люди скажут: он дожил до ста. Но ничего не найдут вспомнить из его ста лет. Можно, говорит, как Александр Македонский, как Емельян Пугачев, как Чапаев, прожить полных или неполных тридцать три, но навсегда остаться в памяти людей. Даже придуманный церковниками Иисус Христос жил лишь тридцать три года, а на него две тысячи лет молятся…

Дядя Сергей, если захочет, умеет рассказать интересное!

Айдар был здесь, и был он конечно же возле Таньки Горобцовой. Забрались в большие сани с «наделками» по бокам, запряженные парой гнедых лошадей. В таких санях зимой солому и сено возят из степных скирдов. Танька сама по себе, облокотившись на правую боковину-решетку, Айдар — сам по себе, облокотившись на левую. Она поплевывала подсолнечной шелухой, он калякал с Анджеем и Григорием Шапеличем.

Пусть себе калякают, Костя поговорит с Танькой — больно уж у нее вид задавалистый. Смуглые Танькины щеки горят на морозе таким ярким румянцем, словно натерла их красным кирпичом.

— Айдара случайно не видела?

— Не пасла я твоего Айдара…

Очень остроумно ответила. Костя ответил бы Таньке еще острее, да обернулся Айдар. У него — деловой вопрос:

— Жив? — изо рта облачко пара. — Здоров? — второе облачко вытолкнул.

Костя, поздоровавшись с Анджеем и Григорием, вздернул и опустил плечи:

— Куда ж денешься!

— Я думал, ты захворал. Глаза пухлые. Да и закутался, точно за сеном собираешься ехать.

На Косте — старая отцовская фуфайка, поверх нее — облезший от долгой носки кожушок, тоже отцовский. Да еще иногда Костя укрывается им ночью, а спит неспокойно, когда упарится, всю ночь ногами его пинает, где ж ему быть приглядным. В общем, вся одежка на Косте и старая, и великоватая, да ведь пареньку страсть как хотелось казаться постарше, посолиднее. Айдар или не понимал этого, или понимал и нарочно язвил при Таньке.

— Не жарко тебе будет в поле?

— Пар Костю не ломит. — Заметив улыбки Анджея и Григория, мигнул Костя на Таньку:

Мне Татьянка все портянки

Вышила букетами,

А за это я Татьянку

Угощу конфетами!..

Григорий захохотал, откидывая голову. Засмеялся и Анджей. Айдар сначала нахмурился, потом тоже улыбнулся: мол, зачем обострять отношения. Косте ведь ничего не стоит придумать другую частушку, еще ядовитее. Ему сочинить частушку — что псу блин проглотить, Айдар это хорошо знал.

Видимо, так подумала и Танька, потому что обернулась и сочла возможным улыбнуться, чуть-чуть, немножко, ровно настолько, чтобы показать белую каемку зубов, еще не испорченных сладостью обещанных в частушке конфет.

На порог правления вышел председатель колхоза Ковров. Сероглазый, курносый, порхнул веселым взглядом по утихшей площадюшке, удовлетворенно ссунул мерлушковую шапку на затылок.

— Товарищи женщины! Прошу внимания! Трещите вы все разом, как пулемет «максим» без единой из его сорока двух поломок. Вот так, спасибо! Гляжу на всех вас, родные излученцы, и думаю: да разве с такой силой не обеспечим мы стопудовый урожай! Вырастим, сдержим слово, данное товарищу Сталину! Правильно я говорю?

Одобрительный гул качнулся к стенам правления, к белозубому Коврову. Знали излученцы: не громыхнет их Ковров пустым словом, не скраснобайствует. Семь лет одними улицами ходили, одними думами жили, разглядели и вызнали двадцатипятитысячника Коврова до самого донышка, вызнали и полюбили.

Председатель снял шапку, махнул ею:

— Так по коням же, товарищи!

И впрыгнул в ближние розвальни. Вслед за ним попадали на сено парни, гикнули на лошадь, вынеслись из заворочавшейся, заторопившейся толпы односельчан. Эти тоже стали рассаживаться по саням всяк на свой вкус: школьники к школьникам, старики к старикам, парни к девкам. К саням Григория, Шапелича подгреб Стахей Силыч. Увидев его, сюда же завернул Устим Горобец, чем, по догадке Кости, сильно раздосадовал Айдара: Танька сейчас же ушла к одноклассникам, облепившим соседние розвальни. Ушла важевато, с достоинством, похрумывая валеночками по снегу. Серо-дымчатая большая шаль из козьего пуха укрывала девчонкины плечи, широким углом спадая по спине. Айдар смотрел вслед так пристально, что Костя хмыкнул:

— Зубчики на кайме считаешь? Пятнадцать, я сосчитал. Правда, красивая шаль? — Поскольку Айдар не нашел обязательным отвечать на глупости, Костя переключился на Стахея Силыча: — Дядь Стахей, ты чего же это не на велосипеде?

— У тебя забыл спросить, каржонок желтоклювый!

— Зря не спросил.

Оскорбленный Костя отвернулся: не знал старый хрыч, что ему, Косте, не каких-нибудь двенадцать или тринадцать, а уж четырнадцатый вчера пошел. Дядька Устим щерит зубы под усищами:

— А говорилы, шо ты, Стахей, отказался ехать на ударник, га?

— Знамо дело, отказался! Я что, колхозник разве, мне какой навар от вашего ударника?

— А поехав же, га?

— Ларионовна!.. Зря, что ль, говорят: где черт сам не справится, туда бабу пошлет. Я тебе, сказываю ей, пимы подошью, у меня, сказываю, сеть-четверик не довязана, а ты на снегозадержание впрягаешь! На бабу ай угодишь?! У нее сто хотеньев на дню.

— И лопату она тебе дала, чи ты сам взяв? — допытывался Устим.

— Сам. Без струменту и вошь не убьешь. — И, чтобы от Устима не последовало других никчемных вопросов, Стахей Силыч обратил свое внимание к Григорию: — Айда-ка, айда, подневоливай, погоняй своих маштаков! Вишь, как отстали…

На малое время все замолчали. Фыркали заиндевелые лошади, похрустывал под копытами навощенный полозьями снег. На дорожных раскатах сани бросало то в одну сторону, то в другую, дружно ссовывались и звякали лопаты, мужчины цапались за санные боковины, чтобы не упасть. Сергей обхватывал и прижимал к себе единственную в санях женщину.

— Смотри, не утеряйся, Настуся…

Костя прятал за овчинным воротником ухмылку. Он-то понимал, что такие остережения — просто лишняя причина обнять Настю. Из-за воротника прищуром погуливал по степи. Неохватна степь для взора, конца-краю нет. Вся бела, вся в морозных утренних искрах, без прищурки и не посмотришь — глаза режет. Увидел стайку куропаток, упорхнувших от старого остожья. На нем тут же вспыхнул желтый флажок: привстав на лапках, вслед куропаткам огорченно смотрел молодой корсак. Неведомо откуда пролетела ворона, каркнула в ледяном воздухе, будто расколола его. Села далеко сзади на дорогу, затрушенную сеном и соломой, боком подскакнула к свежему конскому котяху.

Догнали передних. В ближних розвальнях сплошняком сидели женщины, оглядывались, что-то кричали, смеялись. Стахей Силыч крутнул ус, не поленившись вынуть руку из варежки:

— Эко сияют, обливные горшки с простоквашей! Некому их поссуливать в снег, ведемок…

Там запели. Казак навострил ухо, сдвинув шапку. Потеплел, расчувствовался:

— «Уралку» поют, язви их в сердце!

Волновала, колыхала душу Каршина старинная песня. Пели ее, как и положено, не на полный голос, с задумчивой протяжностью. Хороша она где-нибудь на берегу Урала, в тихий-тихий летний вечер. Именно на берегу и именно в такой вечер слышал ее однажды Костя, пала она на его мальчишескую душу теплым дождем, и поэтому (исключительный случай!) не осуждал он сейчас Стахея Силыча, вместе с ним ловил чуть слышные распевные слова. Не удержался, за Каршиным стал легонько, почти шепотом подпевать:

Кто вечернею порою

За водой спешит к реке,

С распущенною косою,

С коромыслом на руке?

Мягко, без нажима вошел в их голоса и баритон Сергея. Вторил, улыбался и смотрел Сергей на свою Настю.

Ясно вижу взор уралки,

Брови лоснятся дугой,

По груди неугомонной

Кудри стелются волной…

Допели до конца и будто роднее стали друг другу, будто хорошего «фамильного» чаю вместе попили. Стахей Силыч мотнул головой, крякнул:

— Прошла младость, прокатилась, печаль-старость навалилась! Мы, бывало, в первую империалистическую, когда с германцем воевали, сидим в окопах, загрустим, Урал вспомним… Ну и, само собой, запоем. «Уралку», само собой… У нас, на Яике, все ведь песни хороши, кою ни возьми. Ну хоша бы эта:

Круты бережки, низки долушки

У нашего преславного Яикушки…

Ладом-то я не знаю эту песню, а за людями скажу. Ей, этой песне, годов-годов!.. Совсем от казачества отстаем: рыбу не ловим — запрет, каймаков[6] не ставим — сепараторы…

— Стахей, а хочешь, я ще одну песню тебе обскажу? Только я спивать не можу ее, я своими словами…

Каршин из-под седой брови недоверчиво нацелился в Устима Горобца:

— Об чем твоя песня?

— Як о чем! О вас, казачишках, як вы из белужьей икры вылупились, як осетров баграми таскали да пластали…

Стахей Силыч угадывал подвох и потому отмахнулся: хохлы казачьих песен не знают! Но остальные навалились с просьбами: спой, дядька Устим, расскажи, дядька Устим! И он раскурил очередную самокрутку, пыхнул дымом в сторону Каршина.

— С германской войны шел солдат домой. Шел через Излучный. Зашел к уральскому бородачу передохнуть. Бородач со снохой пельмени едят, а солдат на крыльце табак курит, животом скучае. «Солдат, а ты нашего Стахея, часом, не встречал на войне?» — «Как же, — отвечает тот, — обязательно!» — «Как он там, а?» — «Геройский казак! Ужасно, скажу вам, геройский…» — «Ты, солдат, садись к столу! Паша, наложи ему пельменев… Расскажи-ка, солдат, расскажи о Стахеюшке, как он там геройство объявил». — «А вот так». Солдат ложкой работае, як казак веслом: пельмени у него швыдко в рот летят. Сам побаску не забывает: «Храбрость, отец, проверяли. Хто усидит верхом на стволе пушки во время выстрела — тот герой. Один сел, выстрелили — свалився!.. Другой — тоже. Тогда Стахей ваш взобрался… Бабахнули — сидит…» — «И будет сидеть! — ликует папаня. — Пашенька, налей солдату чарку!» Выпил солдат, утерся рукавом, опять привалывся к столу. Далее балакае: «Зарядили пушку, еще раз бабахнули. А Стахей сидит!..» — «И будет сидеть! Потому как — казак! Налей солдату еще, Пашшшенька!» Служивый уже и наевся, и напывся. От стола отпихнулся, на дверь поглядае. А отец Стахея — до него: как, слышь, далее-то было? «Настоящий, — говорит тот с отрыжкою, — настоящий ваш Стахей казак, чистых кровей казак. Стали его снимать со ствола — снять не могут: штаны прилипли…»

В санях долго смеялись. Даже Стахей Силыч смеялся — умел ценить шутку. Но жарче всех радовался сам Устим, из его распятого рта, из-под чернющих усов выталкивались клубки пара и придушенное: «Й-хиа… й-хиа… й-хиа…»

— Я трохи не вмер, як рассказалы мени такое про нашего Стахея! — успокаивался Устим, утирая слезы и любовно поглядывая на Каршина. — Они ж все, казаки, выродились не из грозовой тучи, а из навозной кучи…

Стахей Силыч подкрутил усы, стрельнул глазом на Настю, привалившуюся к плечу Сергея: она даже не улыбалась. Или продрогла и ей не до смеха, или в коем-то ином царстве-государстве мыслями бродит? Удавил в груди завистливый вздох: эх, хороша лебедушка!

Вспомнил об Устиме.

— Что его слушать?! Наврет всегда — конца нет. Лишь бы грох-смех поднять. Мастер рикошеты строить, охальничать, стало быть… Ну хоша, конечно, если шутку не шутить, то и в люди не ходить… Только я вот правду баить буду. Про то, как в четырнадцатом годе Устимушка казаком чуть не стал…

— Стахей!

Кое-кто начал улыбаться.

Сколько помнили излученцы Стахея Каршина и Устима Горобца, столько и знали: Стахей и Устим — вечные, непримиримые и влюбленные друг в друга враги. Медом их не корми, только дай поизгаляться одному над другим. Немыслимо было даже представить, чтобы какое-то застолье, какая-то компания обошлись без них, без их перепалок, без их песен. Хороши они были каждый на свой манер, а уж если оказывались вместе, то им и цены, как говорят, не сложить.

Такими знали Стахея и Устима люди. Но лежала меж ними кровавая тайна, которую они старательно оберегали от чужих глаз и ушей.

В 1919-м, когда белоказаки атамана Толстого и алашордынские националисты восемьдесят дней душили осадой красный Уральск, в тылу у них стали активно действовать партизанские отряды из левобережных поселков, где жили преимущественно переселенцы с Украины. Карателям никак не удавалось их выследить и разгромить, и они вымещали злобу на всяком, кто попадал под руку.

Окружили однажды белоказаки и село Долинное, что в шестидесяти верстах от Уральска. Окружили и давай шарить по домам и дворам, выискивая мужчин. Штыками и прикладами согнали к площади сорок семь человек, были тут не только крепкие мужики, но и старики, подростки.

Арестованных повели в степь, а следом громыхала телега с лопатами. За телегой бежал босой мальчонка лет девяти, плакал и кричал: «Отпустите тятьку!» Казаки матерились, отгоняли его, а он все бежал и бежал за оцепленной конниками колонной.

Долго гнали людей по горячей ковыльной степи. А возле одного буерака остановили и дали в руки лопаты: копайте яму! Долинцы поняли: конец… Да и казаки не скрывали: «Это вам коммуния будет, краснопузики! Вместе ляжете. Гы-гы!..» Кое-кто из смертников просил смилостивиться: «Я ж ни при чем тут, господа казаки! Отпустите, у меня ж восемь душ детей!…» — «Бог отпустит!» — глумились и ржали конвоиры.

И долинцы замолчали. Сосредоточенно и хмуро делали последнюю в своей жизни работу: врубались лопатами в затвердевшую под летним зноем землю. И только один украинец глухо просил: «Сынку, уходи до дому!.. Сынку, прошу, тикай до хаты… Я скоро вернусь, сынку… — И страшными от горя глазами смотрел на палачей: — Казаки, увезите отсюда хлопчишку… Прошу вас, казаки…» Один из казаков подскакал на коне к мальчику и стегнул плеткой: «Ступай отселева, паршивец!»

Тот отбежал в сторонку, но взахлеб продолжал свое: «Отпустите тятьку!..»

Когда яма была готова, казаки стали подводить долинцев по шестеро и ставить на краю. «Та-та-та!» — пересчитывал их пулемет с тачанки и замолкал, словно бы удивленный, что на краю ямы никого не оказывалось. Подводили очередную шестерку, и опять, постукивая, пересчитывал обреченных «максим», и опять замолкал, недоуменно вынюхивая воздух ежачьим рыльцем.

Так, деловито, не спеша, пересчитал всех. И тут казаки увидели, что мальчонка сидит невдалеке на земле и, подтянув острые коленки к подбородку, трясясь, молча грызет кулаки. Он сошел с ума. Тогда одноглазый урядник взял у казака винтовку, подошел к мальчику и, проткнув его штыком, кинул, дергающегося, в яму с расстрелянными. Спокойно, неторопливо, по-хозяйски — точно со стога навильник сена сбросил в сани.

В то время Устим тоже был в Долинном. Он перебрался туда из своего правобережного Излучного, чтобы избежать белой мобилизации и примкнуть к партизанам. В Долинном у него жили дед и двоюродный брат. Казаки расстреляли их возле той общей ямы, а девятилетнего племянника заколол тот одноглазый урядник. Сам Устим спасся чудом: спрятался в колодце на огороде. Сквозь щели сруба видел, что творилось в поселке. И одноглазый урядник, особенно усердствовавший при обысках и арестах, врезался в память Устиму навеки.

Встретиться им довелось в январе следующего года в Гурьеве, только что освобожденном от белых 25-й Чапаевской дивизией. Заскочил разгоряченный боем Устим в одну из мазанок воды напиться, а в ней — он, урядник. Только не в казачьей походной форме, не при погонах с лычками, а в старом, заношенном полушубке и казахском малахае-треухе. Сидит на корточках перед топящейся печуркой, из бороды сосульки выбирает, отогревается. Устим вначале не признал его и потому, как всякий победитель, отнесся добродушно:

— Шо, отвоевался, казак?!

— Какой я вояка, товарищ! — и вскинул на Устима левый глаз, круглый, настороженный. Вместо правого — запавшая морщина. — Еще в четырнадцатом, на германской, одну гляделку осколком вышибло…

И тут Устим узнал карателя. Потащил наган из кобуры, потащил шашку из ножен.

— Постой-постой, друже!.. Постой… Не вояка, значит? Це правда, не вояка — каратель. Кат кровавый! Долинное помнишь?..

Казак медленно поднялся с корточек, лицо его стало белым. Руки, как бы отталкивая воздух вместе с Устимом, мелко тряслись:

— Что ты, что ты, товарищ!.. Какой такой Долинный?! Отродясь не слыхал…

— Брешешь, стерво! У меня два глаза, они не забудут, если хоть раз побачут… Сорок семь безоружных, старых и малых… И деда моего, и брата моего, и хлопчишку-племянника… Ходим на двор, стерво!

Тот рухнул в ноги: прости, товарищ, не моя, дескать, воля была! Но Устим поднял его пинком и вывел во двор, держа наготове обнаженную шашку.

— Становись до плетня, кат! За кровь невинных буду тебя казнить…

В эту минуту увидел их Стахей Каршин, спешившийся у калитки, где стоял конь Устима, Стахей увидел бледное, скованное смертным ужасом лицо казака, увидел перекошенное яростью лицо Устима, занесшего шашку для удара. Ринулся к ним:

— Устим, так твою! Это ж мой брат!..

Минуты три стояли Устим и Стахей над зарубленным урядником, который все никак не мог распроститься с жизнью и, лежа на спине, сильно и часто двигал по бокам руками, словно в веслах угребался, плывя по весеннему Уралу.

Наконец Устим сказал с ледяным смешком:

— Сробыв я из твоего брата двухголового царского орла! — И резанул Каршина взглядом: — Може, и ты таким, як он, был, пока до нас не перейшов, га? Скажи, будь ласка. Так я зараз и тебя рядом положу…

Стахей со звоном выдернул свою саблю, щеки его тряслись, а глаза плакали:

— Зарррублю!

— Тихо, Стахей, тихо! — потыкал ему в грудь шашкой Устим.

Стахей повалился на снег, и из его горла вырвался не плач, а рев, от которого даже у Устима по спине озноб прошел.

В тот же день Стахей Каршин попросился перевести его в другой эскадрон. Он не был уверен, что в первом же бою не срубит односельчанина…

2

За разговорами незаметно проехали шесть километров. Поднялись на взгорье, объехали курган. Глазам открылось поле, большое, гектаров на триста. Не скупилась зима на снег, а гребни пашни все же виднелись то здесь, то там. Они казались черной пеной, гонимой ветром по белому полю. Те, кто ехал впереди, уже выпрягали лошадей, ставили к саням с сеном. Многие, не мешкая, взялись за лопаты, рубили наст, ставили снежные плиты торчмя, сооружали заборчики, шалашики — преграду метелям.

Стахею Силычу такая поспешность вроде бы и не понравилась:

— Уже дают ноздрям пару, стараются без роздыху. — Становясь в цепь, перекрестился, шутя ли, всерьез — по лицу не понять: — Ну, до первого обмороку!..

Костя оказался между Настей и Айдаром. Огляделся. За Настей был дядя Сергей, дальше учительница Шапелич, еще дальше — Танька, рядом с ней Калиева Ольга. Эти — справа. Слева, за Айдаром, с хеканьем рубил наст Григорий, проворно поспевал возле него Анджей, потом — Стахей Силыч, Устим Горобец, его жена Варвара, жена Стахея Силыча Степанида Ларионовна, за ними, но уже далеко впереди, мать Кости Евдокия Павловна со своими бабоньками. Хрустел снег под лопатами, скрипел под ногами. Казалось, по всему огромному полю десятки людей шинкуют капусту.

Пока осматривался Костя, отстал, руки озябли в варежках. Подышал в них. Востер глаз у Стахея Силыча — тут же заметил:

— Только взялся за дело, а уж в коготки дуешь?!

Костя взмахнул лопатой так, словно собирался отсечь голову поверженного врага. Вырубил большой квадрат наста, подцепил снизу, точно хлебину с печного пода, вывернул в сторону, укрепил торчмя. К нему приставил еще, потом — впритык, елочкой — еще и еще. Разогрелся, разохотился, воюя с выдуманными врагами, коля и рубя их широким острием своего оружия. Крупной дробью осыпался с лица пот и на снегу смерзался в мутно-белые шарики. Расстегнул кожушок. Потом фуфайку. В карманы засунул варежки. Жарко! А Настя уж позади. На целый шаг отстал и Айдар. Дядя Сергей вернулся и, выручая свою Настасью, посоветовал:

— Ты не очень, Настусь, ты поберегись…

Сказал вполголоса, а слышно в солнечном морозном воздухе за версту. Остановившиеся передохнуть Степанида Ларионовна и тетка Варвара незамедлительно отметили:

— Третьего дня зашла ко мне Настасья, увидела огурцы соленые на столе. Прямо упала на них, наесться не могла…

— Э, зараз у них почнется: як жнива — так дытынка мала. Та и слава богу, абы в миру да в ладу жилы, абы не омелело их щастье.

— Говорят, из тыщи — муж, из тьмы — жена. Они как раз и нашли друг дружку. Судьба…

Настя краснела, то ли от мороза и работы, то ли от слов женщин. Костя заметил, как Сергей улыбнулся ей:

— На днях спрашиваю у Степаниды Ларионовны: как жизнь? Хороша ли? Она мне: «Грех особо жаловаться. И чай есть, и сахар есть, только вот лестовок что-то в магазин не привозят…»

Костя тоже улыбнулся, вспомнив, как Степанида Ларионовна старой заслуженной лестовкой хлестанула по спине Стахея Силыча, читавшего им Светония.

Работали излученцы споро, но не так уж, чтобы вконец упыхаться. Знали, что даже при самой складной работе добрый отдых — делу подмога. Поперек поля прошли до конца, сдвинулись влево, на непочаток, и, кромсая его, повернули обратно. Через час вернулись к меже, от которой начинали, где оставлены были лошади и сани. Тут, возле саней, и решили сообща отдохнуть. Кто сел на мягкое сено в розвальнях, кто прислонился к решетчатым боковинам больших саней Григория Шапелича, некоторые стояли, упершись грудью в черен лопаты.

Сначала молчали, смотрели на пройденное поле. Оно напоминало осеннюю реку, когда лед на ней замерзнет, а потом его разломает, насдвигает в торосы, припорошит снежком и вновь заморозит.

— Це добрячий урожай будет, — проговорил Устим, склеивая языком самокрутку.

— Урожай в оглоблю вырастет! — поддакнул Стахей Силыч.

И сдвинулись, и пошли разговоры-шутки, смех да прибаутки! Косте хотелось разбудить Таньку, жавшуюся поближе к Августе Тимофеевне, вывести из неприступного равновесия. Как равной, говорила что-то учительнице и никого больше не видела. А голос у Таньки тугоналивной, низкий, почти совсем оформившийся, не как у него, Кости, или у Ольги, которая дома — хохотушка, а здесь, на людях, строга и дика, словно сайга. Костя подобрался к Таньке сзади и сунул комок снега под дымчатый угол шали, за воротник пальтеца. Она отчаянно взвизгнула и, проворно размахнувшись, увесисто съездила Костю лопатой по сухим чреслам. Костя торжествовал: вот теперь она — свойская девчонка! Он сковырнул в снег Айдара, запустил комом в Ольгу. Разгорелась война! Нашлись; сторонники и у Кости, и у девчонок.

— Растут! — со значением сказала Степанида Ларионовна. — Уж мочечки ушей под сережки пронимать, прокалывать пора…

— В сладкую пору входят, — подтвердил Стахей Силыч. — Это у них еще не разум, а побудка, инстинкт. Я-то в их годы уж и пахал, и сеял, и в веслах на плавне упирался…

— Для того и революцию сделали, чтобы жилось легче, чтоб молодые учились… Нелегко досталось…

И многие вспомнили в эту минуту, как оно, новое, рождалось здесь, в их Излучном. Приехавшего из Уральска землемера — отмерять землю для коммуны — убили здесь в степи, там вот, под курганом, а в рот набили чернозему и оставили записку: «Вот тебе земля, коммунарская гадина!» С той поры курган и зовется Убиенным маром… Когда на месте коммуны создавался колхоз, подкулачники сожгли избу секретаря партячейки.

Жестокая, страшная борьба шла по стране. Излученцы знали об этом. А исследователь записал: в 1926 году зарегистрировано 400 террористических актов со стороны кулаков, в 1927-м — уже 700. 1929 год стал свидетелем почти 30 тысяч поджогов только в селах Российской Федерации…

Когда-то все это станет историей, а сейчас у белого колхозного поля были те, кто не по книжкам знал то богатое муками, злобой и радостью время, на кого искренне дивился и кого не мог понять чужеземный крестьянин Анджей Линский, волею случая заброшенный в степной поселок.

— Колхоз нам тоже не за шапку сухарей достался! — вздохнул кто-то негромко.

— Жить по-людски начинаем… Только бы войны не было… Стахей, скажи время…

Стахей Силыч посмотрел зачем-то на солнце, увидел по бокам его радужные морозные столбы, вывод сделал:

— Погода, матри, испортится: солнце с «ушами»…

Только после этого задрал овчинную полу и из «пистончика» стеганых штанов извлек блестящую машинку с решеткой на циферблате, подвигал, всматриваясь, бровями:

— Да уж половина первого с четвертинкой…

Выругаться бы другому, нездешнему, услышав такой ответ, а тут все поняли: без пятнадцати час дня. Такова уж и нескладная, и порой заковыристая, и необычайно емкая речь уральца. Сотни лет назад сбегались со всей Руси стрельцы да холопы на восточный кордон, подальше от барских кнутов и воеводских рук, обживали берега запольной реки Яик, именовали себя вольными казаками, а кто они, откуда, можно было догадаться лишь по кличкам, обратившимся позже в фамилии: Самарцев, Ярославцев, Казанцев, Арзамасцев, Астраханцев, Саратовцев, Тамбовцев, Рязанцев…

Вся допетровская и послепетровская Русь была представлена на Яике беглыми мужиками. Каждая сторожа несла с собой свою речь, свой диалект, а здесь все это перемешивалось, обогащалось тюркизмами, становилось нормой, тем самым диалектом уральских казаков, которому нет схожих, которому удивлялись Пушкин и Лев Толстой и которым искренне восхищался Владимир Даль…

Позатаптывали мужики окурки, бабы сбросили с губ подсолнечную шелуху, взялись за лопаты. Делу — время, потехе — час!

Костя, ушедший далеко вперед, услышал вдруг вопль. Оглянулся: кричал-голосил Стахей Силыч:

— О-го-го! Васька бирюка гонит!

— О-го-го-о-о! — тоже пялил ревом рот Устим Горобец. — О-го-го-го-о-о, едри-т-твою в корэнь!..

— Вася-а! Васяна-а-а! Своячо-о-ок! — неистовствовал от охотничьего азарта Стахей Силыч.

Примерно в километре от поля по снежной целине наметом стлался вороной жеребец, к его гриве жался всадник. А впереди широкими скачками уходил от погони волк.

Все бросили работу и следили за гоном.

Рядом с собой Костя увидел и мать. Евдокия Павловна тоже смотрела туда, где муж гнал зверя. И понял, что не мороз и не работа разрумянили щеки мамани. Глаза ее светились тревогой и гордостью, той тайной гордостью, что лишь во взгляде и угадывается. Павловна, казалось, чувствовала себя на голову выше других женщин.

Костя тоже смотрел на отца с нескрываемым восторгом. Гонит волка, гонит, сейчас брать будет, сейчас прыгнет на него с коня. У Кости заныло в середке, под самой-самой ложечкой. От горя, что еще (по отцовским понятиям) мал. Сколько раз просился: возьми, папанька, с собой на волков! Тот одно и то же: «Как стукнет четырнадцать, так возьму… Волк, Костя, зверь серьезный…» Ух эти четырнадцать! И в комсомол с четырнадцати, и на волков с четырнадцати, и на косилку сажают лишь с четырнадцати, а до этого изволь на граблях трястись…

А до четырнадцати еще целый-расцелый год ждать-страдать!

3

Погонять волков просил вчера вечером белобородый Шукей. Шукея нужда под ребро брала: почти каждую ночь наведывались звери к его кошаре с овцами, не давая спать. Палил он по ним из древней длинной одностволки десятого калибра, у которой курок был с петушиную голову, но те уж и не боялись его пустых выстрелов: где Шукей наберется картечи да дроби, когда их и в городе не всегда купишь?! Правда, иногда старик закладывал в патрон рубленые гвозди, и тогда утром в двадцати шагах от того места, где стрелял Шукей, на снегу виднелись бороздки — словно кошка лапой царапнула. Эта пальба рублеными гвоздями — волкам на смех, не более. Да будь у чабана и картечь — попадешь ночью в зверя? Он ведь не привязан за плетень. Есть, говорят, такие охотники, которые целыми ночами сидят, схоронясь, вблизи палой скотины, поджидают голодного хищника, чтобы с короткого расстояния шибануть. Но в Излучном что-то не слышно о таких, не водились тут такие стойкие люди, готовые и ночь, и две, и десять высидеть на морозе ради одной волчьей шкуры, а она, здраво рассуждая, ничуть не лучше собачьей. К тому ж, из одной тулупа не выкроишь, а на пять пусть рассчитывает бездельник, у которого ни домашних, ни колхозных дел, а есть лишь праздное желание всю зиму мерзлый махан караулить. Таких в Излучном тоже не водилось.

…Охотники рысили по слабо накатанной луговой дороге. Вороной жеребец Василия Васильича просил отпустить поводья, просил воли, но тот сдерживал его. По бокам дороги трусили, обнюхивали каждый кустик два шукеевских волкодава и штук пять разномастных дворняжек. Остальная собачья мелкота дальше околицы не пошла — у каждого есть свой предел храбрости.

Шукей ехал чуть впереди, покачиваясь в седле. Полушубок налезал ему сзади на голову, горбил спину, и аксакал походил на большую нахохлившуюся птицу. Стремена подтянуты высоко, коленки торчат на уровне конской гривы. Так ему, видно, нравится.

У коня Шукея та странная побежка, которая называется иноходью, при ней вперед заносятся сразу две правые или сразу две левые ноги, чего не делают лошади обычной породы. При этом спина иноходца покачивается, как бы «подсевает», словно сито в руках бабы. Старики казахи любят таких коней: они не тряски, шагом почти не ходят, но и не разнесут, так как на галоп их поднять трудно.

Утро разгоралось, но мороз не слабел. И казалось, что под копытами не снег, а воздух скрипел и визжал от мороза. Даже сквозь ватную стеганку, сквозь меховой волчий жилет чувствовал Василий Васильич, как он лют. Чуть отпустил поводья — поравнялся с Шукеем.

— Не поторопиться ли нам малость, дядя Шукей?

Старик минут пять ехал молча, словно и не слышал вопроса, будто и не было с ним попутчика. Иноходец его громко отфыркнулся и, приостановившись, потер храпом о переднюю тонкую коленку, чтобы стереть наледь с ноздрей. И только когда вновь пошагал-засеменил, Шукей отвернул воротник полушубка. Высвободил длинную узкую бородку. Произнес в никуда:

— Неторопливый и на арбе догонит зайца.

Свернул с дороги, срезая большую поляну наискосок. Дальним своим окрайком она упиралась в крутую взлобину, переходившую потом в степь. Взлобину словно бы гигантский удар разрубил. Сделали это вешние воды. Собираясь ручейками где-то далеко отсюда, в степи, они тысячелетиями бежали к пойме, к Уралу, пока не образовали на своем пути глубокий буерак, заросший крушинником, шиповником, дикой вишней. В нем даже в самую маковку лета сумеречно и прохладно. Без мужчин женщины боялись ходить сюда за ежевикой и вишней, говорили, что там под каждым кустом волк или барсук сидит, зубами щелкает.

Шукей, чуть тронув поводья, свернул к устью буерака.

Василий Васильич перестал чувствовать мороз и холод. Камчу из правой руки — в левую. Правая понадобится, чтобы сцапать зверя за ухо. На передней луке седла потрогал тугие кольца волосяного аркана, сплетенного Шукеем. Поглубже натянул смушковую шапку. Последнее «товсь!..».

Собаки ринулись по дну распадка. Те, что помельче и моложе, неистово взголосили, вкладывая в голос весь свой страх и всю ненависть к вечному врагу, которого еще не увидели, но учуяли. И в их голоса и подголоски врывалось редкое, басовитое, хриплое «г-га-фф, г-га-фф!» Шукеевых волкодавов. А ближе к верхней кромке правого уклона мчался сам Шукей, вопя за десятерых. Он то появлялся на прогалинках, то исчезал среди зарослей, и тогда с кустов осыпался снег и долго курился тончайшим белым дымом.

Держа Шукея и собак «вназерку», как говорят уральцы, то есть не упуская из виду, Василий Васильич коротким галопом скакал по противоположному склону, несколько отставая от аксакала. Ошибся или не ошибся старый чабан? Может, зряшны эти сборы и эта гонка?

Однако минут через десять собаки и вовсе закатились в разноголосом, стервенеющем лае, но зато не стало слышно волкодавов. И Василий Васильич понял: не зряшный выезд, собаки усекли зверя, и взбалмошный порыск их кончился. Сейчас они, вероятно, уже и погнали его…

В следующую минуту Василий Васильич невольно выругался: из оврага, наперерез ему, выскочила лисица. Неужели из-за нее собачня подняла такой гам-тарарам? Патрикеевна остановилась на мгновение, поджав переднюю лапку в белом носочке, удивленно посмотрела на скачущего всадника, рассерженно тявкнула и длинными красивыми прыжками понеслась в степь.

На безрыбье и рак рыба, можно бы и лисицу затравить на воротник Павловне, но собаки не выскочили вслед за Патрикеевной из буерака, чувствовалось, что они даже не удостоили ее своим вниманием. Шли по следу более крупного зверя. Об этом же говорило и поведение коня Василия Васильича: он не поигрывал железом удил, как обычно, а закусил их, прижал точеные уши, норовил отвернуть влево от оврага, приходилось подергивать правый повод.

Там, где овраг подрезал собой небольшой увал, наметанный глаз Василия Васильича увидел на снегу волчью тропу. С увала она спускалась в буерак. Казалось, прошел всего один зверь. Но волки не ходят табуном, как коровы или овцы, они отправляются на разбой и возвращаются цепочкой, след в след. Несколько выше в боку увала, как гарпун, торчал сухой осокорь. Возле него Василий Васильич заметил пять небольших вмятин в снегу, расположенных полукругом. Это был привал волков, возвращавшихся с вылазки. Тут они, задрав морды, долго и тягостно выли в морозное небо, и отсюда, вероятно, доносился их жуткий вой до Шукея, выходившего ночью во двор.

«Значит, в буераке целая стая! — удовлетворенно подумал Василий Васильич, натягивая поводья, потому что жеребец, перепрыгнув через волчью тропу, как через препятствие, наподдал ходу. Василий Васильич похлопал его по горячей шее: «Успокойся, дурашка, тебе же не впервые!..»

Зверь появился из кустов, как это всегда бывает, неожиданно. Да не один, а два! Первый громадный, с седым загривком и выжелтевшими от матерости боками, а второй поменьше, видимо сеголеток. Матерый тяжелым скоком брал подъем, по брюхо проваливаясь в снегу, розовой пастью выдыхая морозный пар. Младший прыгал следом. Всадника увидели разом и разом, опешив, остановились, уставившись на него немигающими желтоватыми глазами. Всхрапнув, резко затормозил, уперся конь, попятился, приседая на задние ноги.

«Уйдут! — забеспокоился Василий Васильич. — Повернут обратно и проскочат по верхнему краю мимо собак… Слишком близко я оказался… — Он вздыбил жеребца и бросил его на волков, стараясь отрезать от уклона. — Отсечь, выгнать в степь!..»

Да, самое верное для зверей было бы повернуть почти навстречу ринувшемуся на них охотнику, проскочить мимо него и по кустам верхней кромки уклона прорваться к уральной пойме. Но, видно, старому самцу захотелось уберечь молодого подъярка. Он глухо рыкнул, хватнул пастью снег и тем же тяжелым скоком взял остаток склона, оказался наверху и теперь уже легче, резвее поскакал в степь, выманивая на себя охотника, не сомневаясь, вероятно, что уйдет от него. А молодой, чуть приподнявшись на задних лапах, всем своим сильным, крепко слитым туловищем перекинулся в обратную сторону и тут же скрылся в кустах. Похоже, встреча с человеком буквально носом к носу его больше напугала, чем улюлюканье Шукея и лай собак в глубине распадка.

Василий Васильич погнался за матерым. Тот только для виду рванулся в открытую степь. Отмахав с километр и убедившись, что охотник погнался за ним, он стал забирать влево, к лугам. Пока доскачет до него всадник, он, многоопытный зверь, будет возле поймы с ее спасительными перелесками и кустарниками.

Разгадав его тактику, Василий Васильич подхлестнул коня, но не стал догонять хитреца, а свернул еще круче, чем зверь, влево, чтобы выйти тому наперерез. Волк, в очередь, понял маневр охотника, однако ни в сторону, ни назад не повернул, а все так же стлал свой бег к недалекой пойме, только машистее, длиннее стали его скачки. Он или надеялся опередить Василия Васильича, или не очень боялся близкой встречи с ним.

Расстояние между ними сокращалось под острым углом. Ни конь, ни зверь еще не выдохлись, хотя обоим было нелегко: глянцевитый искрящийся наст не держал ни того, ни другого. Может, именно это недоучел зверь, уводя охотника от оврага в степь. Если бы он шел шагом или бежал легкой трусцой, то наст нес бы его, а при намете легко проламывался. Будь снег чуть поглубже, волку совсем плохо пришлось бы.

Морозный ветер бил Василию Васильичу в лицо, стегал по глазам, но у него была своя степняцкая прищурка, при которой ни ветер, ни солнце не ослепят, не выдавят слезу. Прижавшись к колючей, коротко подстриженной конской гриве, он не спускал с волка глаз. Снова отметил, что зверь необычайно крупный и мощный, что таких ему еще не приходилось брать. Похоже — вожак стаи.

Еще немного, и конь стопчет его, если тот не остановится или не увильнет. Василий Васильич был уверен, что произойдет последнее, и тогда он сумеет отжать зверя снова в степь. Но тот оказался коварнее и смелее, чем думалось. В последнее мгновение волк как бы сложился вдвое, подобно стальной пружине, и сделал огромной силы прыжок к горлу коня. В ту же секунду Василий Васильич рванул поводья и вздернул жеребца на дыбки, и волк, клацнув зубами, косо пролетел мимо. Однако он вновь не стал уклоняться от поединка, рыча, развернулся и снова взвился в могучем прыжке, только теперь метил сомкнуть челюсти не на конской шее, а на самом охотнике.

«Этот постоит за себя!» — мелькнуло в голове Василия Васильича, и он с левой руки стеганул летящего на него зверя камчой по оскаленной треугольной морде. Камча сбила волка, оглушенный, он с урчанием перекувырнулся в снегу, но отступать не собирался, опять скакнул к лошади…

Хрустел снег под копытами, перемалываясь в муку, ржал и всхрапывал напуганный не на шутку конь, рычал и щелкал зубами разъяренный зверь. Тревожился и сам Василий Васильич, не ожидавший такого отпора. Матерый не зря был вожаком стаи, он умел не только душить и рвать беззащитных овечек, но и, коль уж пришлось, сражаться, а не уходить. Тут, охотник, не зевай, тут зверю достаточно одного щелчка стальных челюстей, чтобы выпустить коню кишки.

У Василия Васильича не было ни ружья, ни ножа — только гибкая, из сыромятных ремней сплетенная камча — подарок Шукея. Да еще — надежный быстроногий конь. Камчой трудно отбиваться от ловкого и смелого зверя, но и показать ему конский хвост удирая — из позора позор. Редкостное упрямство оказалось у волка. Похоже, он всерьез намерился разделаться с охотником и конем и не помышлял о бегстве. А может быть, просто-напросто понимал, что бегство грозит неминуемой смертью? Кто знает. Во всяком случае, Василию Васильичу стало жарковато. Он то вскидывал коня на дыбки, то бросал его в сторону или вперед, стараясь, чтобы волк был справа от него, под ударами камчи, которую он перекинул-таки из левой руки в правую. Зверь, дыбя седую шерсть на загривке, отскакивал назад, приседал, плотно прижимаясь животом к снегу, и с новой силой, опять и опять кидался на охотника, норовя намертво вцепиться ему в бок или ногу, резануть клыками по брюху или горлу коня. Он ловко увертывался от ударов, тонкая, дрожащая от ярости верхняя губа задиралась, оголяя розовые десны и крепкие острые зубы. Лют и нещадящ был огонь волчьих глаз.

Несколько секунд человек и зверь смотрели друг другу в глаза. Волк лежал, прижавшись к снегу, готовясь к длинному прыжку. Всадник, удерживая коня, ждал его. Уши волка словно впаялись в затылок, но Василий Васильич разглядел на правом боку рваную дырку.

— Шукеева метка! — сразу же вслух решил он. — Такую дыру только рубленые гвозди могут сделать. Дробь или картечь ровненькую прожгли бы. Э, на вот тебе!

Удар камчи встретил метнувшегося к охотнику волка.

Василий Васильич искал момент, чтобы прыгнуть на зверя и в схватке переломить ему горло. Обстоятельства неожиданно сложились так, что тут не то что живого, а хотя бы шкуру хищника привезти. Однако тот, казалось бы, ни с того ни с сего кинулся вдруг наутек, причем не к пойме, а в степь. Василий Васильич оглянулся и увидел, как невдалеке, ближе к пойме, из буерака клубком выкатилась свора собак, настигающая молодого волка. Следом выскочил на иноходце Шукей. В пылу погони старик где-то в кустах потерял свой малахай. Видно, шибко велик был его азарт, если не остановился, чтобы поднять любимую шапку, которую редко снимал даже в летний зной.

Волк за считанные секунды ушел довольно далеко, на скаку хватая пастью и заглатывая снег. Видно, нешуточная жажда одолевала зверя, похоже, ночью была трапеза: то ли на скотомогильнике палую скотину всей стаей раздирали, то ли удачно наведались в кошары соседнего колхоза. Оттого, верно, и уходил он хотя и быстрым, но все-таки тяжеловатым наметом.

Василий Васильич направил коня вдогон. Теперь он был почти уверен, что возьмет волка живьем, «тренит» его, как говорят казаки. Жеребец, заломив назад тонкие уши, летел, быстро настигая зверя, который чуял погоню и теперь отжимался вправо, к оврагу, чтобы в критическую минуту метнуться в его едва проходимые для коня заросли. Василий Васильич разгадал замысел и взял несколько правее. Волку пришлось бежать в степь.

Километра три они, руша наст, неслись с одинаковой скоростью: волк впереди, охотник сзади. Наконец, когда кругом оказалась ровная степь и волку некуда было податься, чтобы укрыться, Василий Васильич подстегнул коня и нагнал беглеца. Охотник и не равнялся с ним и не отставал сильно, так, чуть-чуть сзади и справа скакал, вынуждая волка выворачивать голову вбок настолько, насколько позволяла его короткая толстая шея. Такая гонка не будет длиться долго, можно сказать, минуты матерого сочтены. Если, конечно, охотник не зазевается. Вот проскачут они так версты полторы и…

Оттого что волк, глядя на противника, все время держит голову вбок, судорогой ему сводит сухожилия шеи. Зная об этом, охотник резко притормаживает коня и тут же заскакивает с другой стороны. Зверь хочет обернуться в ту сторону, но шея сведена судорогой, и он кувырком летит в снег. Именно в этот момент казак должен прыгнуть на него с коня и тренить, то есть сунуть поперек пасти рукоять камчи и тут же обмотать морду арканом, а уж потом хоть вяжи пленника, хоть на сворке веди, как домашнего пса.

Собираясь заскочить с левого бока волка, Василий Васильич снял с седельной луки аркан, вдел в него руку. Крепче стиснул рукоять камчи. Прошла минута! Он дернул повод влево, и конь, понимая важность момента, мгновенно переметнулся туда…

Перекувыркиваясь через голову и спину, волк покатился по снегу. Василий Васильич выстрельнулся из седла и плашмя, животом упал на зверя. От шерсти дохнуло густопсовым духом, хрипящая пасть обдала горячим смрадом. Правой рукой — за то самое, меченое ухо. Миг, и левая воткнула рукоять в пасть, концом камчи отхлестнула ее. Еще миг, и аркан надежно обмотал волчью морду вместе с рукояткой камчи.

А под боком бился, выворачиваясь, мощный клубок мышц. Василий Васильич едва удерживал волка. Наконец тем же арканом скрутил ему лапы.

— Ну вот и все!

Он поднялся и почувствовал, как дрожали и подгибались собственные ноги, словно под коленки кто-то сильно ударил ребром ладони. Опустился прямо в снег напротив волка. Тот, поняв свое бессилие, перестал дергаться, лишь мелко-мелко дрожал его мех возле левой лопатки. Василий Васильич вынул из-за пазухи овчинную рукавицу, вытер ею мокрое лицо. Отломил кусочек снега, кинул в рот. Сосал и смотрел в волчьи глаза. Глаза в глаза. Ни один из девяти пойманных Василием Васильичем зверей не смотрел на него так пристально, так немигающе и зло, как этот. Прежние жмурились, отводили свои желтые гляделки, точь-в-точь как провинившаяся дворняжка. А этот — нет!

Минут через десять Осокин шел по целине, проваливаясь в снегу. Под уздцы вел прядающего, приседающего от страха жеребца. Поперек седла висел волк. Налившиеся кровью глаза его уставились в заснеженную степь.

Подбежали люди, окружили, касаясь волка кто рукой, кто череном лопаты, удивляясь матерости зверя, по телу которого пробегали длинные судороги.

— Ый, настоящий ты, своячок, казак! Молодца, хвалю! — Стахей Силыч, переводя дыхание, льстил, чтобы хоть чуток погреться возле чужой удали.

— А вам не приходилось тренить, Стахей Силыч?

Очень некстати проявил интерес председатель Ковров. С ответом опередил Устим Горобец:

— Тю, найшлы у кого спросыть! Он же не казак, а выказак! Таких дюжину за одного хохла дают. Такому ж дай яйцо да еще и облупленное, бо не возьмет…

Против ожидания, Стахей Силыч не вспылил, как обычно, не озлобился. Как-то очень грустно вздохнул, ни на кого не глядя.

— Был яр, а теперь земля, Устимушка! Ничего не попишешь…

Дескать, был молод и силен, а теперь стар и маломощен, и над этим не след смеяться, ибо и сам ты ничуть не крепче. Погладил волчий загривок с колючими остьями седой щетины, поцокал восхищенно языком. А краем уха услышал-таки побранку своей Ларионовны: «Изжил век ни в чести, ни в радости!» Принял это не на волка, а, как всегда водилось, на себя, и таким семиэтажным взглядом покрыл старуху, что у другой душа бы в пятки провалилась, а Степанида Ларионовна даже глазом не смигнула — храбрая была женщина.

Стахей Силыч отвернулся, вроде как тут же забыл о ней. Снова ласково погладил зверя и, наморщив лоб, как голенище сапога, кротко попросил:

— Василия, уступи мне этот каскыра на воротник Ларионовне. Живого. Сразу окочурится от страха.

— Ларионовна?

— Зачем, волк!

Вокруг засмеялись. А по телу волка вновь пробежали длинные судороги.

Направились к полю, к саням.

— Никак не пойму, бабы, за-ради чего Василич так рискует? — Женский озабоченный голос сзади, кажется, в третий раз спрашивал одно и то же. — За-ради какой корысти? Взял да ушиб его сразу, а то рискует, живьем пленит…

Действительно, «за-ради чего»? Бахвальством полон Василий Васильич? Полон честолюбивой удали? Нет? Ну а «за-ради чего» же тогда он рискует?

А «за-ради» других! Да-да, «за-ради» Колек, Петек, Ванек, Санек. Хочет, чтоб они подражали, чтоб казачий молодняк не шкуру в волке ценил, а смелого противника, с которым лишь смелый и потягаться может, без ружья и капкана. Вот у Устима Горобца сын проворный, неробкий парень, теперь вот и действительную отслужил, а только на третий раз решился прыгнуть с коня на кувыркнувшегося волка. И то не совсем удачно: зверь успел прокусить ему руку. Зато в четвертый раз не допустит такой оплошности…

У взрослых зажигаются завистью и отвагой глаза, когда Василий Васильич привозит в поселок живого волка, а уж о мальчишках и говорить не приходится: на целую зиму хватает у них жарких споров о том, как ловчее струнить зверя. И некоторые начинают вострить свою сноровку на собственных и соседских дворняжках. Заберется такой «ухарь-охотник» на плетень или сарай и сигает с него на ничего не подозревающую собаку, хватает за уши, сует палку поперек пасти, обматывает веревкой. Струнит! Потом матери, ругаясь на весь поселок, ведут искусанных укротителей в амбулаторию.

Ругаются они и летом, эти непонятливые мамани. Потому что Василий Васильич ныряет в старицу с самого крутого яра. С него, с того яра, смотреть-то вниз — дух захватывает, а он, Васильич, ныряет себе с разгону и без разгону. Копьем входит в воду, почти без всплеска, а выныривает у другого берега, считай, полста маховых саженей проходит под водой. Ну за ним, само собой, ребятня. Никого не зовет Осокин, никого не неволит, пацаны сами увязываются. Сначала ногами вниз пробуют прыгать, потом — головой. У одних сразу получается, а другие еще в воздухе помирают от страха и перекувыркиваются. В таком случае резнется хлопец об воду животом или задом и тогда несколько дней очухивается, вводя родительницу в благородную ярость против шалого совратителя Осокина, который на все отмалчивается, только знай усмехается… Ну чисто мальчишка!

А ничего, пусть учатся пацаны брать зверя голой рукой, пусть не боятся высоты и воды, настоящими мужчинами растут. Сильным и смелым хотел он вырастить и Костю. И потому в следующую зиму возьмет его с собой на волчью охоту.

Оглянулся, полюбовался сыном.

Костя никого не видел и не слышал. Несколько минут назад, заперев дыхание, он смотрел на волка. А сейчас, облеченный отцовским доверием, вел под уздцы коня с волком через седло. Он уже представлял, как через год, ну, на крайний случай, через два года сам тренит волка и повезет вот так через поселок. Весь Излучный выбежит встречать, а он, Костя, будет так же, как отец, устало шагать в высоких красивых чесанках, так же у него будет мотаться на темляке тяжелая камча, а лицо Костино будет выражать самое незамутимое равнодушие, потому что ловля живых волков станет для него самым обычным делом. Только бы скорей исполнилось четырнадцать лет!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Каникулы! Спать бы да спать в это благодатное времечко, а потом, не вылезая из постели, подгрести под грудь подушку и читать новую книгу, читать до звона в голове. Тем более что сегодня как раз воскресенье, и папанька дома, позаботится о порядке в скотиньем базу. Но мать, встав затапливать печь, разбудила: «Вы же собирались в лес ехать. Вставай, если так…»

Ну да, конечно, правда собирались. Айдар сказал: «Наточи пилу!» Это хорошо сказать — наточи! А попробуй, если она одна на целый окраек поселка. Пил в Излучном, возможно, чуть больше, чем велосипедов или патефонов, но все равно мало. Потому пила Осокиных, словно блудливая животина, более по чужим дворам шлялась, чем дома жила. То один попросит, дай дрова попилить, то второй, то третий. Как пройдет по кругу — не зубья, а круглые карасики остаются, хоть верхом на ней до Уральска скачи, не обрежешься. А Костя — точи. Не только точи, но сначала еще и зубья разведи, в меру, чтоб инструмент не заедало в дереве. А на это тоже и время, и умение нужно иметь. Вот и вчера пила отыскалась аж у Горобцовых, тупая-претупая. Маманя потчевала приехавшего из МТС отца блинами да чаями после бани, вела с ним разные интересные разговоры про снегозадержание, про ремонт техники да про курсы трактористок, а Костя весь вечер был прикован к пиле. До сих пор от напильника ладони горели. Наточил, так теперь еще и вставай чуть свет. Каторга, а не жизнь. Ну ладно, на что не пойдешь ради дружбы. Да и книга о цезарях, если говорить правду, очень привлекает. Ломались они с Айдаром для порядка, чтобы сбить цену, а ушли от Стахея Силыча — радовались, Айдар даже улыбнулся мечтательно, первый раз после смерти бабушки улыбнулся. Она у него на прошлой неделе скончалась. А калиевский Рябчик еще до того три дня не вылезал из конуры и скулил, будто ему ноги отдавили.

Костя сунул в торбочку кус свиного сала и краюху хлеба, в сенцах взял дрожащую и звонкую, как гитара, пилу и направился к избе Калиевых.

Дни пошли на прибыль, но прибавляло всего на воробьиный шаг. По летнему времени солнце в дерево вышиной стояло бы, а сейчас над поселком еще дремала предрассветная немота. Луна, как пловец голым плечом, расталкивала облачную рябь, ярко освещала улицы. Редкие печные дымки маячили там и сям, иногда с посвистом наскакивал ветер и будто шашкой сносил эти ленивые дымы, оголяя черные обрубки труб, а белесая дымина испуганно и торопливо сучилась низом, по надворьям, по-за спинами изб. А со льда старицы — тюк, тюк! После паузы — тюк, тюк, тюк!.. Ага, это Стахей Силыч вышел с пешней и проволочным саком к прорубям, скоро скотину погонят поить. Зимой бакенщику — безделья куча, он и идет в колхоз бить да чистить проруби.

У Калиевых в задней комнате красновато горел огонь. Костя вошел во двор, заглянул в оконце — ничего не увидел за крепко замороженным стеклом. Можно бы прямо войти в избу, но Косте не хотелось, он, как маленький, до сих пор боялся покойников. А нужно было прошмыгнуть через темные-претемные сенцы, в которых, чудилось, обязательно столкнешься с умершей бабушкой и она, беззубо шепелявя, скажет со смешком: «Аманба, мен бала, аманба, Костя-жян!» («Здравствуй, мой мальчик, здравствуй, милый Костя!») Да еще и за руку возьмет. Не верил Костя ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай, а вот покойников боялся как последний чудак. И ничем не мог побороть в себе этого страха.

Согнутым пальцем тукнул в оконце. С той стороны приник силуэт головы, мотнулась тень руки: «Входи!» Костя поставил постанывающую пилу к стенке и пролетел через сени стрижом, за которым гонится ястреб. В избе, унимая колотящееся сердце, забыл даже поздороваться с тетей Нюрой, разжигавшей кизяки в печи, и с Айдаром, тот сидел на лавке возле стены, обувался.

Неторопливо ожидая его, Костя отметил для себя, что в мазанке Калиевых на одного человека стало меньше, а теснота и духота от тесноты остались прежними. Ох и семьища же у них — цыганский табор! Дышать станет легче, когда тетя Нюра разожжет огонь, печь сменит застоялый ночной воздух, и тогда дети, накатом спящие в горнице на полу, начнут подтягивать к подбородку коленки от прихлынувшей свежести, станут нашаривать край одеяла или кожушка, откинутого ночью.

— Костик, правда, что ли, твой папанька записывает баб да девок на курсы трактористов? — Анна Никитична повернула лицо от печи к пареньку, по правой щеке ее и виску метались красные блики от разгоревшихся кизяков.

Была она сейчас совсем не такой, какой ее привыкли видеть излученцы: глаза припухшие после сна, брови и губы не подкрашены, волосы белые, с желтизной, не причесаны. Ничего удивительного: каждая хозяйка вперед старается печь растопить, а уж потом себя приводит в порядок.

«Потускнеет теперь тетка Нюра без бабушки, — думал Костя. — Такая орава на одну ляжет… А Олька дрыхнет…» Переступив с ноги на ногу, подтвердил:

— Правда. Он вчера рано из МТС приехал и ходил к председателю колхоза. Говорит, с ремонтом тракторов полегчало, и он сможет приезжать домой в пятницу. Чтоб можно было два вечера в неделю вести занятия в кружке, на курсах, значит.

— А для чего это ему понадобилось, Костенька, а? — Лукавая улыбка звучала в вопросе Анны Никитичны, которую можно было истолковать и так, и этак. — Зачем ему столько много баб да девок в бригаду спонадобилось, а, Костенька?

— Удивляюсь я твоей непонятливости, тетка Нюра! — И Костя пояснил снисходительно: — Ну а если война? Если мужиков заберут на войну? Кто будет на тракторах работать?

— Типун тебе на язык, Костенька! Это какую ж такую войну нужно разгрохать, чтоб всех мужчинов выбрать подчистую? Зряшная выдумка у твоего папаньки, Костенька.

— Ничего не зряшная! Об этом и Иван Петрович говорил.

— Это какой же такой важный Иван Петрович? Уж не танкист ли тот, кой на свадьбу приезжал? А маманя твоя записывается на курсы?

Косте не хотелось уже разговаривать с Анной Никитичной: оскорбило ее пренебрежение к герою Испании и Халхин-Гола.

— Нет, — ответил он. — За десять лет, говорит, осточертело и с одного мазут отстирывать.

Анна Никитична заливисто рассмеялась, совершенно не беспокоясь, что в горнице могут проснуться дети.

— Уж что правда, то правда, трактористов она не любит! Ха-ха… Говорила как-то: жили-были три брата — два умных, а третий тракторист. И тот, мол, ей достался… Ха-ха!

Громко похохатывала, влажно поблескивала большими голубыми глазами.

В горнице сначала захныкала, а потом разревелась Наташка. Анна Никитична махнула оголенной до локтя рукой, сказала нарочито по-уральски:

— Незамай позевает маненько! Привыкла, закадычная, чтоб ее во все четыре ремня качали…

Но Наташка быстро утихомирилась. Послышалось поскрипывание ремней и железного кольца под потолком. Видно, кто-то из ребят сонно, по привычке, дотянулся до зыбки и стал покачивать.

— А я вот запишусь на курсы! — вернулась Анна Никитична к прежнему разговору. И, сказав это, на секунду или две задумалась, смотря мимо ребят. Покусывала свои крупные, охочие до смеха губы. Похоже, представляла себя на высоченном сиденье грохочущего трактора. Трактор черный, страшный, а она на нем — белокурая, голубоглазая, красивая, всем бабам на зависть.

Легонько вздохнула и взялась подбивать на столе ком пшеничного теста. Норовисто встряхнула головой:

— И запишусь вот! И буду работать на самом большом, который с этими, с гусеницами. Как его прозывают?

— «ЧТЗ», — сказал вместо Кости Айдар, доставая из-под лавки сверкнувший топор. Засунул топорище за веревку на поясе, взял сумочку с харчами. Кивнул Косте: — Пошли.

— Погодили бы маненько, Айдарик, я б вас горячими лепешками попотчевала. А?

— Спасибо, мама. Лошадь нам не на весь день дают. К тому ж не какую-нибудь клячу, а саму Горобчиху.

Произнес все это Айдар очень суровым тоном, а мать его, мачеха, улыбнулась:

— Тогда — конечно, тогда — торопитесь!

Был ли в Излучном такой человек, который бы не знал Горобчихи? Не было такого человека! Горобчиха — знаменитая кобыла. Когда в тридцатом году Устим Горобец отвел ее в колхоз, то истово перекрестился на все четыре угла света: «Слава богу, избавился, холера ее матери!» Толстая мохноногая гнедуха умела кусаться, лягаться, а уж ленива была — страх божий! Кнут и палка для нее что слону мухобойка. Правда, если ее все ж таки пронимали, то она кидала задки, лягалась нещадно, в щепы разнося передок телеги или саней, до тех пор, пока не прекращали бить. Это — в худшем случае. В лучшем, при добром настроении, Горобчиха трунила такой рысцой, что позавидовать ее рыси могла разве только черепаха. И лишь при возвращении домой, в конюшню, Горобчиха охотно развивала скорость, равную галопу коровы. Странные были у нее глаза: правый — темный, обыкновенный, лошадиный, а левый — бело-серый, как у свиньи, только большой. Но видела обоими отлично, особенно если она где-то паслась, а к ней шли с уздечкой. Даже стреноженная удирала с непостижимым для нее проворством.

Вот на такой знаменитой кобыле предстояло хлопцам ехать в лес за дровами. На месте Стахея Силыча следовало бы за одно это отдать им книгу о цезарях, не дожидаясь ни воза, ни полвоза дров.

Они вышли из избы. Теперь в сенцах было совсем нестрашно, потому что рядом похрамывал Айдар. После избяной духоты тут вздохнулось хорошо, просторно. У некоторых излученцев в сенцах пахнет мышами, хлебной пылью сусеков, застарелой паутиной углов, а у Калиевых чуть слышно пахло летней степью, бередящей горечью трав. Такой запах издавали полынные веники. Костя знал: связанные попарно, они висят на шесте вдоль задней стенки, в дневные сумерки напоминая седые бороды дедов. Надергали этой серебристой, пахучей прелести по-за канавами на задах, по уклонам лощин, разобрали аккуратно и туго-натуго постягивали шпагатом, а корешки ровнехонько отрубили топором. Люб-мил духовитый веник не только в сенцах, но и в избе, всю долгую-предолгую зиму от него пахнет августом, полем, особенно если его чуток обдать варом-кипятком. Сразу напоминаются степной сенокос, ночь с прядающими большими звездами и вот этот запах, исходящий от охапки свежего полынкового сена, брошенного под бока. Калиевы всегда много запасали веников, а весной Анна Никитична, непрактичная женщина, как считали некоторые бабы, задарма раздавала остатки тем же малозапасливым хозяйкам, которые ее судили.

— А ведь она запишется на курсы, — сказал вдруг Айдар, когда уже подходили к колхозной конюшне.

— На кой?

— Характер. Если что вдолбит себе в голову — никто не своротит.

Костя промолчал. Об упрямстве тетки Нюры он наслышан. Веселая, общительная хохотунья, но уж и упрямая так упрямая. Рассказывают, когда в Излучном организовалась коммуна, то первый муж Анны Никитичны подкараулил с дружком землемера возле мара и убил: ишь, мол, казачьи вольные земли захотел окоммунить, поделить! Милиция, быть может, и не нашла бы убийц, да Анна Никитична день и ночь подступала к мужу с одним и тем же: «Признайся сам, а не то я выдам! Признайся…» Он пригрозил, что и ее укокошит, пусть только пикнет, а она все ж пошла в сельсовет и заявила. Дружка суд приговорил к расстрелу, а мужа отправили на десять лет тайгу пилить. Передал через людей: «Вернусь — все равно убью подлюку!» И добрые люди советовали Анне Никитичне: уезжай подальше из поселка, сделай аборт, чтоб не рожать обузу-безотцовщину! Двадцатилетняя бабенка — ни вдова, ни мужняя жена — засмеялась, зло сверкнув глазами: «Рученьки у него коротки — убить меня! Вернется — еще на коленочках передо мной поползает. Сама себе хозяйка, не рабыня! И никуда я не поеду и рожу себе ребеночка. Вот так, бабоньки-заступницы!..»

И не уехала, и родила Ольку, и за нищего-разнищего Ильяса замуж вышла, и нарожала еще целую кучу ребят во зло «практичным» да «сердобольным» односельчанкам. И правильно сделала. Их, «сердобольных» сударушек, не поймешь ведь, с ними вконец запутаешься, если станешь всерьез их советам внимать.

Мыли-перемывали ей, горькой, косточки. Почти единодушно сходились на одном: потому-де она такая-разэдакая, что не уральских казачьих кровей, что заневодил ее шалопай Петька где-то в «мужланском» краю, не то под Саратовом, не то под Самарой. Казачка бы так ни в жизнь не поступила, истая казачка — жена верная, догробная, она, мол, всегда чиста перед мужем и богом, подол свой не марает.

Тут, конечно, следовало помнить, в какое время все эти несоответствия происходили. Это потом никого не стали удивлять и вызывать желчную отрыжку самые раз-любые смешанные браки. А ведь Анна Никитична творила «несоответствия» в двадцать седьмом буреломном году, когда даже здесь, из уральской казачье-общинной целины, свято чтившей старину, стали выламываться крутыми плечами колхозы.

Темные, сплошь замордованные раскольничьим бытом, были уралки все же владычицами в дому, и царевал матриархат в казачьих старых семьях от тех самых времен, когда живучий в легендах атаман Гугня не убил калмычку-полонянку, как полагалось по тогдашним ватажным обычаям, а оставил в живых и женился на ней. То было триста, а может, четыреста или пятьсот лет назад, но и доныне говорится стариками, что уральские казаки повелись от «баушки Гугнихи». А бабушка Гугниха, надо полагать, была женщина волевая.

Но это все — отступ в сторону и назад, чтобы понятнее стало, почему в мгновение ока или того быстрее вчерашняя Нюрынька, Нюшенька, Нюша-ластынька стала вдруг Нюркой, Нюськой, Анькой — ни дна ей, ни покрышки. Только ей этакое низвержение, шайтан ее защекочи, вроде бы и нипочем было: похохатывала, поддакивала, будто соглашаясь, а делала все по-своему. Дескать, ну вас всех, все равно без хулы век не проживешь, а без стыда лица не износишь. Дошло наконец до прапранаследниц бабушки Гугнихи, присмирели: видно-де, их небушко тучками заволоконило, видно-де, Нюркина пора пришла, ей-де сам господь бог стрелки на часах вперед подталкивает. Мало-помалу забылась ее «супротивность», и вновь Нюрка, Нюська, Анька — ни дна ей, ни покрышки — начала обретать Нюрыньку, Нюшеньку, Нюшу-ластыньку быстролетную, а потом уж и Анну Никитичну и просто Никитичну, по-родственному, по-близкому. Отстояла свое и накрепко укоренилась средь тугодумных староверок и развеселых станишников.

Вот какая мачеха была у Айдара.

— Отец не запишет ее на курсы, — убежденно сказал Костя.

— Разумно, конечно, сделает, — согласился Айдар. — За такой трактористкой нужно вагонетку с детяслями возить. Только мать все равно будет ходить на занятия. Баба — кырсык! (Упрямец, упрямая.) Слушаться и понимать она могла только мою бабушку…

Айдар угрюмо замолчал и поковылял быстрее.

Ночной конюх, светя себе фонарем, вынес из кладовки пахнущую дегтем и конским потом сбрую. Потом ушел в тьму конюшни. Там похрустывало на зубах сено, пофыркивали лошади, иногда зажигался фиолетовым огнем большой глаз. Конюх вывел к дверям упирающуюся Горобчиху с злобно прижатыми ушами и гривой, замахнулся на нее фонарем:

— Но-но, ты у меня, стерьва! — Из рук в руки передал ребятам повод, съехидничал: — Смотрите не запалите мне лошадь. Ей цены нет…

Быстро запрягли и по Севрюжьему проулку спустились на лед старицы. Когда выбрались на противоположный берег, стало заметно, как посветлело кругом, ободняло. Руки и ноги у Стахея Силыча ломало две недели назад, а погода начала портиться лишь сегодня. На северном уклоне неба зашевелилась и поползла к поселку темная туча. Казалось, даже небо шелестело от ее движения. Сорвались и полетели вниз первые лепешки снега. Откуда-то взнялся ветер, еще немного, и он возьмется нагребать на полянах сугробы, точно грабельщик валки из подсохшего сена. Шел зачин зимы.

У Кости настроение отличное. Лежа в розвальнях на локте и лениво следя за отодвигавшимися назад кустами и деревьями, он негромко запел:

Прикатили Таньку сватать

С позолоченной дугой;

Пока пудрилась, румянилась —

Уехали к другой!..

Айдар конечно же «не слышал» частушки. Сидел на коленях, лицом вперед, легонько бодрил Горобчиху вожжей, за кнут не брался — начнет, сатана, лягаться. Вероятно, понимал, что Костя хочет отвлечь от хмуро бегущих мыслей. Мол, пусть лучше о Таньке Горобцовой думает, чем об умершей бабушке, лучше нравоучения Косте читает, но не горбится молчаливым сычом.

…Назад возвращались часа через четыре. Горобчиха в упор тащила нагруженные сани. Дрова были легкие, звонкие, сухой вербняк да осокорь, наложили ребята на совесть, утянули веревкой с помощью вязовой укрутки. Воз получился большой, стромкий, говоря по-уральски.

Но Горобчиха тащила в упор не потому, что стромкий, а потому, что дорогу почти сплошь замело метелью, особенно на полянах, угадывалась она лишь по оголенным мысикам на всхолмках, где снег срывало ветром. На глубоких снежных переносах кобыла останавливалась, тяжело поводя круглыми мохнатыми боками, оглядывалась на шагавших позади воза ребят. Похоже, ждала, что начнут понукать, кнут в дело пустят, тогда она могла бы сорвать свое зло, раза два-три шарахнув задними копытами в передок розвальней.

Однако ребят никак не сердили ее остановки, пожалуй, они даже радовались им: сразу же поджимались к возу с подветренной стороны, терли варежками красные, настеганные вьюгой лица. И Горобчихе ничего не оставалось, как, передохнув, рывком срывать с места воз. Пареньки откидывались этим рывком в сторону и потом пристраивались сзади, каждый шагая по канавке от полоза. Пополам сгибались от косого, почти встречного ветра, смешанного со снегом.

Наконец поднялись по Севрюжьему взвозу в поселок, отворили каршинские ворота и въехали во двор. Никто не встретил, никто не сказал спасибо. Ладно, спасибо потом будет! Развязали веревку, стали сбрасывать дрова. Сбросили.

И тут, кутаясь в накинутый на плечи полушубок, вышел Стахей Силыч. Дрова ощупал голой ладонью, похвалил — хорошие! И ребят похвалил:

— Настоящие джигиты! Слово умеете держать. Вьюга эвон какая, а вы — привезли, не испужались. Айдате, отведите одра в конюшню и… Как раз самовар поспеет, родительница разожгла только что. Книгу получите. Айдате, одна нога там, другая — здесь!..

А через пятнадцать минут он встретил их в избе слезным криком:

— Сожгла родительница цезарей! На огне инквизиции сожгла! — И тянул трясущуюся руку к распахнутому зеву печи: — Смотрите, что сотворила окаянная баба!..

На красных углях высилась серая горка бумажного пепла.

— Пока я с вами во дворе тары-бары, она экс… экспроприировала. Оком-махом не успел повести, моргнуть то есть… Не дозволю, грит, малолетков непотребным книжьем развращать! Тварь, иудино семя… Пока искал, чем ушибить, — убегла… Ох, ребятушки, печаль-то какая. Я ведь за нее… ботинки аглицкие и наган самовзводный… Топор на пороге положу, пускай только вернется!..

Горе его было неподдельное.

Жарко натопленная изба и услышанная новость сварили измученных ребят. У них не стало сил даже для того, чтобы сделать шаг к порогу. Их будто исподтишка шубой накрыли и молотильным катком раз десять прокатились.

— Пошли, — выговорил наконец Айдар и взялся за дверную скобу.

— За Горобчихой?

— Домой. К черту.

— Давай заберем дрова!

— Пошли. Слепой теряет палку только один раз. Будем умнее вперед…

Выходя за Айдаром, Костя приостановился в раскрытой двери. Окинул потного, жалкого в своем несчастье Стахея Силыча уничтожающим взглядом.

— На углях из-под наших дров тебя, дядя Стахей, и твою бабку будут в аду черти поджаривать… Эксплуататоры трудового народа!

У того на кончике поникшего уса дрожала мутноватая капля пота. Через расстегнутый ожерелок рубахи видно было, как на заросшем горле катнулся кадык. Старик проглатывал оскорбление. Бессильно мотнул рукой:

— Ладно-ка, иди-ка!..

2

А дома ругалась мать и смеялся отец. Оказалось, маманя накрыла горшок с молоком разбитой патефонной пластинкой и заставила его в печь. Теперь вот вынула, чтобы вынести затомленное молоко в сенцы. Хотелось ей утром своего Вась-Вась свежим каймачком попотчевать. Вынула горшок, а крышки сверху нет. От жара пластинка свернулась и комком нырнула в молоко. Невелика беда, если б корова по-хорошему молока давала, а то вот-вот совсем перестанет доиться, вот-вот «причинать» начнет, как говорят о корове, близкой к отелу. Понятно расстройство матери, которой пришлось выплеснуть в помойное ведро целый дневной удой.

— Это, мамань, потому, что химию и физику не изучала. Если б изучала, не стала б накрывать пластинкой. А знания свои ты можешь пополнить на курсах трактористок. Правда, папаня?

— Еще один агитатор обозначился! — Павловна походя замахнулась на Костю рукой. — Шибко грамотный, как посмотрю, сразу видать, что не из простых свиней, а их вислоухих. — Ушла в заднюю комнату, хлопнув дверью.

Косте не привыкать. Знал, что мать любила его какой-то неласковой любовью. Не помнил, чтобы погладила по голове, что-то ласковое шепнула или просто рядом помолчала. Если Костя болел, ходила злая и не спала ночами. Если его хвалили на родительском собрании за хорошую учебу, она рдела от гордости, а дома грозила пальцем: «Смотри у меня, Костя!» И он знал, что это не пустая угроза: отшлепает и ох не скажет. Да еще и плакать не даст: «Цыц у меня!» А ладонь у нее железная, каленная череном лопаты да мотыги, колючими стеблями сорняков, которые приходится выдирать на посевах проса. Но в общем-то Костя маманю нисколько не боялся. Даже уважал за решительность. Даже любил иногда.

— Нарвался? — Василий Васильич сидел возле окна и смотрел на сына насмешливыми карими глазами. В руках он держал свежий номер «Приуральской правды», относительно свежий, потому что газеты шли из Уральска три-четыре дня. — Нарвался, говорю? Мать в твои годы не химию с физикой изучала, а у кулака коров доила и за свиньями ухаживала.

— Потому так хорошо в свиньях разбирается! — обиженно огрызнулся Костя. День был определенно невезучий. Решил подпортить его и отцу: — Зато тетка Нюра Калиева хочет записаться на твои курсы. Кровь из носу, говорит, а буду на самом главном «ЧТЗ» работать.

— Вон как! — отец помолчал, словно бы представляя себе Анну Никитичну за рулевыми колонками мощного гремучего «Челябинца». — Что ж, согласен. Хотя и не верю в такую возможность. Впрочем, от тетки Нюры всего следует ожидать… Полагаю так: если из двадцати курсанток хотя бы половина сядет на трактор — отлично. Боюсь, очень понадобятся нам трактористки! — Василий Василич пошуршал газетой так, точно в ней вычитал эту истину.

— А почему боишься? Знай, учи себе и не бойся…

Василий Василич засмеялся:

— Ты великий оптимист, сын! Буду учить.

Хотел рассказать Косте, как горячо поддержали его предложение об организации курсов и председатель колхоза Ковров, и начальник политотдела МТС, хотел даже слова начальника политотдела повторить: «Верный прицел, Василий Васильич! Нам, чувствую, не избежать схватки с Гитлером. На камнях Варшавы он точит нож, чтобы воткнуть его промеж лопаток Советам…»

Хотел да передумал: не дорос еще Костя до серьезных разговоров, мальчишка еще совсем. Вон как прижался щекой и ладонями к горячей голландке, не может прийти в себя после уличного холода. Но не забыл прежде пимы и варежки кинуть на лежанку. Молодец. Вроде неплохой парень растет.

Глянул в окно, по которому бились снежные всплески.

— Не утихает вьюга?

— Разошлась на неделю. До трубного гласа архангела, как заявил Стахей Силыч.

— Пусть не торопится архангел. Обязательства в письме товарищу Сталину большие взяли. Снег нам поможет. Буран нужен… Где брали дрова?

— В Мироновой луке.

— Далековато!

— Я еще летом видел, что там сухостоя много. Да и лесник советовал.

— Значит, библиотека Айдара обогатилась?

— Шиш! Без мака шиш. — Костя мстительно засопел. — Я этим эксплуататорам Каршиным устрою, они еще попомнят тот трудовой воз…

Узнав, в чем дело, Василий Васильич покачал головой:

— Не будь злопамятным, сын. Стахей Силыч не хотел же вас обмануть. А у Степаниды Ларионовны, видно, какие-то свои соображения. Когда-нибудь и они вам хорошим отплатят…

— От них дождешься!

Вошла Павловна и стала собирать на стол. Пора ужинать.

Потом отец ушел в школу, где должны были собраться те, кто пожелал учиться на трактористок, а мать отправилась к соседке поплеваться подсолнечной шелухой, «стряхнуть пыль с языка», как пояснял в таких случаях Василий Васильич.

Костя остался один. После поездки отлеживался на своей кованой койке. Теперь ему никто не мешал изобретать самые коварные планы мести Каршиным. Залезть на крышу и забить тряпьем трубу, чтоб поугорали от дыма? Крыша у Каршиных не обычная, глинобитная, мазанная глиной с навозом, а тесовый шатер, не так просто на нее взобраться. Да и ничего особенного не случится, просто повыкидывают тряпки, и все. Вот если б под угол избы динамиту заложить да рвануть! Нет, не годится из-за дров людей убивать. Да и где возьмешь того динамиту, если в Излучном даже охотничий порох — дефицит. Дефицит, конечно, а все-таки можно добыть. Например, у дяди Сергея. Костя видел у него целую коробку на боровке печи. Если незаметно унести…

И Костя не стал откладывать замысел.

Стольниковы чаевничали. На столе приглушенно пофыркивал большой медный самовар с вырезной, как царская корона, конфоркой. А у его фасонных лап жались белые чашки с робкими незабудками на боках. Под цвет незабудкам была и стеклянная сахарница с белыми мелкими бородавками. Из фарфорового чайника Настя наливала в чашку заварку. Из-за круглого плеча, обтянутого ситцем платья, глянула на вошедшего Костю, улыбнулась, показала глазами на свободный стул возле этажерки:

— Придвигай к столу, садись греться…

Костя стряхнул с шапки снег, стукнул пим о пим. Выпалил:

— Здоров, дядь Сергей! Здоров, тетк Настя! — И после маленькой заминки: — Здравствуйте, Августа Тимофеевна…

Извеку велось у уральцев называть друг друга на «ты», будь то старик или малолеток, мать или отец, атаман или сам царь-государь, и никого это не оскорбляло — обычай! А теперь вот ломалось правило, ломались обычаи, учителя приучали детей обращаться к незнакомым и старшим на «вы». Ну пока что их наставлениям следовали только ученики, да и то не всегда. Потому и споткнулся маленько Костя, прежде чем поздороваться с учительницей истории: как-никак на каникулах, поотвык.

Августа Тимофеевна Шапелич зашла к Насте за валерьянкой («Что-то сердце расшалилось…»), а ее усадили чай пить. Была она сейчас домашняя, совсем не строгая, какой сроду не видели в школе. Там она — учительница, там она — неприступная, суховатая, там на ней серый коверкотовый костюм с белым воротничком батистовой кофты или такое же серое коверкотовое платье с глухим воротом. Сейчас на ней трикотажная хлопчатобумажная кофточка, растянувшаяся в рукавах, и широкая юбка из синей бумазеи.

Костя еще от порога, снимая отцовский кожушок, стрельнул глазом на боровок печки, успокоился: коробка с порохом лежала на месте. Сел к столу, в налитую Настей чашку опустил два кусочка рафинаду. Помешал ложечкой, не пробуя на вкус, решил, что не очень сладко. Скосился на Сергея с Августой Тимофеевной (у них, как всегда, словесная стычка — не разбери-пойми о чем), повел око на Настю — смотрит на мужа и гостью, слушает, тихо, уголками губ улыбается. Костя кинул в чашку еще три куска. Теперь закрутил ложечкой весело, звонко!

Когда выпил чашку сахарного сиропа, от которого губы слипались, начал думать, как утащить порох. Если просто спросить у дяди — начнет допытываться, зачем да для чего. Полагал, что Сергей в школе, слушает из интереса, как зять преподает устройство трактора, а он, похоже, и не собирался туда идти.

Костя наконец понял, о чем они говорят и почему у Августы Тимофеевны расшалилось сердце. Вчера ее сын Григорий вернулся из райкома комсомола. Там ему отказали в приеме в комсомол. Здесь, в Излучном, приняли, а там решение излученского собрания не утвердили. Не то чтобы совсем отказали, объяснили помягче: временно воздержимся, временно. Узнав о том, что не приняли, Айдар сказал: «Дураки! Это ему за отца…»

— Трудно после всего этого ходить по земле, дорогой Сергей Павлович. Душа отравлена. А хочется вынести ее из передряг чистой…

— Понимаю вас. Частные досадные издержки нашего сложного и великого времени. Вы историк, Августа Тимофеевна, должны знать это. История рассудит.

— Рассудит? — Она улыбнулась.

Костя даже удивился: какие у учительницы добрые, талые глаза! Нет в них жестковатой, холодной отчужденности, которая прозвучала в голосе.

— Знаете, Сергей Павлович, историю делают люди, записывают ее тоже человеки. Известно ведь, что самый лживый монарх найдет себе еще более лживого историка, который бы его возвеличивал. Попробуй потом, по истечении десятков, сотен лет докопаться у такого летописца до истины!

Разговор между дядей и Августой Тимофеевной шел, быть может, и интересный, но, по мнению Кости, не настолько, чтобы ему торчать у Стольниковых весь вечер. Он решил выпить еще одну чашку сладкого как мед чаю и уйти. Порох не возьмешь, а переждать беседу трудно — самовар огромный, вечер длинный, Настя еще подсыпала в синюю крапчатую сахарницу колотого рафинаду. Раз такие богатые, то Костя воспользуется этим: без оглядки на собственную совесть он от души наложил сахару в чашку. У каждого человека есть недостатки, у Кости — любовь к сладкому. Может быть, потому, что сладкого никогда не было вдоволь. Вместо сахара и конфет на столе уральцев чаще курага из тыквы, вяленые ломтики дыни, терновое да ежевичное варенье, реже — арбузный мед..

Чай у Августы Тимофеевны остыл, и она допила его маленькими частыми глотками. Поставила чашку в блюдце, отодвинула в сторону. Жестом остановила движение Насти:

— Спасибо, Настенька, я напилась, спасибо… — Она поднялась.

«Ага, сейчас уйдет! — обрадовался Костя. — А дядя — человек культурный, пойдет провожать… Настасье скажу честно насчет пороха, она должна понять».

Сергей снял с вешалки ее пальто с воротником-хомутиком, помог одеться. Она не была высокой, но в своем длинном прямом пальто казалась выше всех. На прямые, по-мальчишески коротко подстриженные волосы (любимая стрижка комсомолок тридцатых годов!) натянула вязаный берет, еще поблескивавший каплями растаявшего снега. Попрощалась, и они вышли.

Настя проводила их грустными глазами. Может, глядя вслед уходившим, страшилась мысли о том, что Сергею с ней, Настей, скучно? Разве могла она сравниться с Августой Тимофеевной! У той — дореволюционная гимназия, участие в гражданской войне, учеба в институте, почти двадцатилетняя работа в школе. А что у Насти? Детдом да медшкола. Конечно, она читает книги, много читает, следит за газетами, любит стихи. Но этого, наверно, мало…

Настя украдкой вздохнула и повернулась к Косте, который что-то там шуршал, двигался.

— Ты что, Костик?

Костя засовывал в карман штанов теплую пачку пороха.

— Я экспроприирую, — он еле выговорил новое понравившееся ему слово, — изымаю у вас порох. Вы не умеете его хранить. Хоть и говорят: держи порох сухим, но не на печке же, где он в любую минуту может взорваться!

— Зачем тебе порох? Из самопала стрелять? Без глаз останешься. Одному такому самопальщику недавно зашивала разорванную руку…

— Не, теть Насть, не для самопала. Не вру, честное слово. Чтоб мне печкой подавиться!

Настя улыбнулась такой страшной клятве, заглянула ему в глаза. Костя увидел ее лицо близко-близко. Даже страшновато стало от такой близости. Какие-то окаянные глаза у тетки! А может, Косте просто казалось так? В Косте ведь все еще жила влюбленность в Настю. Никогда не терявшийся, тут он брякнул совсем ненужное:

— У те что на губах-то, теть Насть?

Она, слегка выпятив нижнюю губу, потрогала волдырчик, засмеялась:

— С домовым целовалась, Костик… Зачем тебе все-таки порох?

— Никому не скажешь? Даже дяде Сергею? Поклянись!

— Чтоб мне печкой подавиться.

— Ладно. Только печкой не мы с тобой, а Каршины подавятся, теть Насть. Этим порохом, теть Насть, я взорву несправедливость…

Костя рассказал о своем плане мести. Насте только-только стукнуло двадцать, она еще была полна детдомовского и студенческого ребячества, которое приходилось таить под ликом солидной замужней дамы возле умного серьезного мужа. Она поднесла ладонь ко рту, заговорщически прошептала:

— Костик, здорово! Молчу, как рыба в пироге!..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

В окно — тихонько: тук-тук! Стучалась черная от сажи синица. Видимо, зимним прибежищем ей давно служила чья-то печная труба. Она была старой знакомой Макса, он часто выносил ей на балкон крошки хлеба, корочки от шпика.

Сейчас он поленился вылезать из кресла. Сочувственно посмотрел на нее: «Бедная, хлопочешь о себе, мытарствуешь, как моя Хельга!»

Клювом синицы в окно стучалась весна, а Макс с Хельгой все еще не стали мужем и женой. Официально, на бумаге не стали. Кто-то из недругов семьи Шмидтов донес в гестапо, будто у Хельги в каком-то колене генеалогического древа была прабабушка-еврейка. В подтверждение указывалось на черные вьющиеся волосы Хельги и ее матери. Подтверждение абсурдное, но пока в архивах шли розыски документов столетней давности, удостоверявших чистейшую арийскую ветвь Хельгиных предков, от которой она «отпочковалась», пока нервничали, дрожали за свою судьбу ее родители, не могло быть и речи о свадьбе, о регистрации брака, это отлично понимали и Хельга, и папаша Шмидт с фрау Мартой. В противном случае ведь и Макс подпадал под статью расового закона, что не сулило радостей.

В коридоре, на лестничной площадке, чуть слышно зазвонил телефон. Хлопнула дверь хозяйкиной квартиры, фрау Ева с кем-то начала громкий разговор. Потом вдруг раздраженно затарабанил звонок в прихожей. «Значит, это меня к телефону… Эмма? Пусть уволит от своих прихотей, мне достаточно с Хельгой забот. Можно подумать, что правда влюблена. Чувства ее, надо полагать, как платьице на вырост: раз, раз — и вон, пожалуйте следующий для коллекции!» — Макс нарочно опошлял образ Эммы, чтобы набраться мужества и отказаться от встречи с ней. И ему это пока что удавалось: за всю зиму он виделся с ней всего дважды. Идя к двери, он думал также о том, что пора свой личный телефон завести, дабы не обременять хозяйку, то и дело выходившую к общему аппарату.

Даже не глянув в дверной глазок, так как был совершенно уверен, что это фрау Ева приглашает к телефону. И страшно оторопел, когда перед открытой дверью увидел Хельгиного поклонника оберштурмфюрера Мольтке. Не в пример Максу эсэсовец умел владеть своими чувствами лучше, хотя тоже не ожидал встретить на этом пороге удачливого соперника.

— Очень рад вас видеть, господин… Рихтер. — Он сделал паузу, прежде чем назвать фамилию. Видимо, удивлялся себе: почему не придал значения знакомой фамилии, когда получал приказание? — Внизу вас ждет машина. Надеюсь, вам хватит пяти минут на сборы?

— Н-но… куда? Зачем?

Известно: когда Макс волновался, то ощущал в груди удары речных и даже океанских волн. Сейчас же он чувствовал, что стоит перед ним не физиономия Мольтке, а холодная белая луна и вызывает отлив: не слышал собственного сердца. За стоящей перед ним луной с продолговатыми, как застарелые цыпки, веснушками он видел еще и перепуганное лицо квартирной хозяйки. Ее округлившиеся глаза как бы говорили: эти парни в черном с добром не приходят! Видимо, песочные часы перевернулись и теперь показывали время в пользу оберштурмфюрера Мольтке. В Максовой половине песку оставалось все меньше и меньше. Мгновенно вспомнилось все, что произошло в тот раз в книжной лавке. «Кому слишком везет, тот голову теряет!» — права старая пословица. А я ему порядком нахамил! Или это из-за Хельгиной родословной?..»

— Я жду вас, господин Рихтер, внизу.

Мольтке четко повернулся, и железные подковки его сапог поцокали вниз.

— Мужайтесь, Макс, возможно, какая-нибудь ошибка, — прошептала фрау Ева. — Ох и невезучая эта квартира… Макс, ключ, пожалуйста, не забудьте оставить…

Она повесила телефонную трубку, которая давно издавала в ее руке гудки отбоя, и тихо скрылась за своей дверью. Конечно же она будет из-за шторы смотреть на улицу, будет вздыхать, сморкаться в фартук и горестно думать о том, что вот опять надо искать приличного жильца в освобождающуюся квартиру. Хорошо, что этот хоть вперед за месяц уплатил…

Мольтке сидел на заднем сиденье зеленого «опель-капитана», жестом пригласил садиться рядом.

Макс кинул взгляд по родной улице, по небу. Шел снег. Казалось, не быть ему больше, город по-весеннему почернел, оттаял. Но зима лукава и обманчива. Крупные снежинки снова наносили белые штрихи на даль темных улиц, на дома и прохожих, на влажный булыжник. Снежинки таяли на теплом капоте машины и собирались в капли.

— Фрау Холла выбивает свои перины! — сказал Мольтке. Не лишен юмора человек, знает пословицы.

Шофер вывел автомобиль на Пренцлауер-аллее, повернул у светофора налево и рванул вниз, мимо ратуши, мимо отключенного фонтана Нептуна, мимо оперного театра…

— Куда и зачем вы меня везете? — в горле было сухо, и голос неузнаваемо хрипел.

— Узнаете, господин Рихтер. — Мольтке наслаждался, Макс это чувствовал. — Скоро узнаете.

Показалось мрачное пятиэтажное здание министерства авиации — гнездо «душки» Геринга, как в годы молодости он назывался газетами. За министерством красным плечом выдвинулось здание бывшего художественного училища, о нем еще совсем недавно говорила Кете Кольвиц: гестапо, ведомство незримого, всевластного Генриха Гиммлера. Увидит ли Макс снова свет из его подвалов, где раньше хранились холсты, краски, сломанные подставки и прочий реквизит будущих и бывших живописцев? А инквизитор с веснушками сидел и ухмылялся!..

На перекрестке за министерством авиации «опель-капитан» круто повернул и помчался по Фридрихштрассе. Странно! К новой рейхсканцелярии, что ли? Или в этот респектабельный отель «Кайзерхоф», что напротив канцелярии? Ныне он знаменит, этот отель. До взятия власти национал-социалисты размещали в нем свою резиденцию. Этот кратчайший путь от отеля к власти доктор Геббельс красочно описал в книге «С «Кайзерхофа» к рейхсканцелярии…».

У Макса расслабло все тело: ну конечно же они едут к министерству пропаганды, к его П-образному, многооконному, светлому зданию! Неужто свершилось?! А этот типчик все ухмыляется, рад своей эсэсманской шуточке!

Машина остановилась на гранитной площадке подъезда, над ним свисал тяжелый красный флаг с белой свастикой в середине. Снова бурно заработавшее воображение Макса сравнило свастику с огромной нетающей снежинкой, опустившейся на красную лужу. Видно, поездка мимо учреждения господина Гиммлера не прошла для него бесследно.

В вестибюле два бесстрастно-вежливых эсэсовца проверили документы Макса и показали на гардеробную: там следует оставить пальто и шляпу. Тем временем Мольтке кому-то позвонил по внутреннему телефону и через минуту передал Макса надушенному, как женщина, мужчине в штатском. Тот пригласил Макса к широкой лестнице, застланной мягкой ковровой дорожкой.

В небольшой светлой комнате постукивали на «Ундервудах» машинистки, они не обратили, казалось, внимания на вошедших. Одна была в годах, с седыми буклями, другая — совсем молодая, миловидная. Но у обеих на полувоенных куртках горчичного цвета поблескивали партийные значки.

Сопровождающий скрылся за высокой дверью, а Макс остался стоять напротив машинисток. Он боялся даже думать, что вот сейчас окажется лицом к лицу с доктором Геббельсом, которому неделю назад отослал портрет. С тех пор как обратился в своем творчестве к военной тематике, Макс часто мыслил как военный, сравнения брал из армейского обихода. Сейчас, осторожно разглядывая машинисток, он думал, что в столе у каждой, вероятно, лежит пистолет, а машинки их, черные и тяжелые, напоминают станковый пулемет, только стрекот у них слишком частый и малосильный, как у автомата…

Открылась дверь, человек в штатском сделал четкий шаг в сторону, сомкнул каблуки и, вытянувшись, наклоном головы пригласил:

— Доктор Геббельс ждет вас!

Макс прошел к двери будто на протезах.

В кабинете было много света. Профессионально, механически, Макс отметил, что все здесь большое, значительное: и письменный стол, и стулья с высокими узкими спинками, и глобус в углу, и гобелены на стене. По яркому цветному паркету, отражаясь в нем и постукивая высокими каблуками, ковылял навстречу маленький большеголовый человек с заложенными за спину руками. Глаза его излучали понимающую улыбку, нижняя губа приоткрывала нижние, немного покривленные зубы: «Вот и еще один превратился в соляной столб, как наказанная богом жена Лота… Однако очень симпатичный, располагающий к себе молодой человек». Геббельсу сразу понравился белокурый стройный художник с несколько удлиненным черепом и лицом. Обычно у людей ущербного здоровья или телосложения против своих антиподов, здоровых и красивых, исподволь вздымается глухая неприязнь, смешанная с завистью. Постепенно они начинают их ненавидеть. Часто такое наблюдалось и у Геббельса. В редких же случаях проявляется совсем обратное: обиженные «при кройке» испытывают к здоровому лицу и телу симпатию и даже своеобразную любовь. К Рихтеру Геббельс почувствовал последнее.

Он пожал ему руку.

— Мне приятно познакомиться с автором полотен, отмеченных фюрером, — сказал он тем светлым высоким тенором, что покорял берлинцев своей проникновенностью еще задолго до прихода национал-социалистов к власти, еще когда страной правил Гинденбург. Ведь уже в то время блестящий оратор Геббельс был депутатом рейхстага. Легонько взяв Макса под локоть, он провел его к креслу возле стола. — Садитесь, пожалуйста.

Макс сел и изумился: прямо перед ним на низком столике стоял портрет доктора, прислоненный к стене. Возможно, Геббельс специально посадил его, Макса, в это кресло, чтобы он увидел свою работу здесь, в святая святых нынешней немецкой интеллигенции?

— За портрет, дорогой Рихтер, спасибо. Сидите, сидите! Я им доволен, господину Бено фон Аренту тоже понравился. Я хочу показать его фюреру. Сидите, Рихтер! Кстати, вы не из потомков знаменитого в свое время живописца Людвига Рихтера? Нет? Что ж, тем приятнее ваш талант…

Геббельс знал о Максе все, что нужно было знать, компетентные органы проверили его родословную до седьмого колена. Свой вопрос доктор задал, чтобы польстить самолюбию молодого художника.

Геббельс не садился, говорить он любил стоя или прохаживаясь. Припадая на правую ногу в ортопедическом ботинке с утолщенной подошвой, он ходил перед столиком и бросал быстрые внимательные взгляды то на портрет в скромной багетовой рамке, то на присмиревшего художника. В свою очередь Макс пытался угадать, что думает рейхсминистр, бросая эти взгляды, уж не понял ли он его маленькой хитрости? Когда Макс писал портрет, то решил не утаивать почти незаметной непрофессиональному взгляду детали: когда министр пропаганды стоит за кафедрой или просто вот так, как сейчас перед своим портретом, то скорее неосознанно, чем умышленно, подтягивает короткую ногу, чтобы не кособочиться, а в результате и его правое плечо чуть-чуть приподнимается. Злополучная хромота вытягивала также шею доктора — и без того худую и жилистую. Но эту деталь Макс стушевал тем, что зритель смотрит на портрет доктора как бы немного снизу — плечи выравниваются, и еще тем, что на уровне шеи, прикрывая ее, находится стиснутый в накале страсти кулак. От портрета, по замыслу Макса, должно исходить на зрителя впечатление, будто Геббельс вот-вот произнесет значительнейшую из своих ролей.

Да, видно, он уловил хитринку художника, потому что задал несколько неожиданный вопрос:

— На вашей картине «Победитель на Великой реке», Рихтер, все происходит где-то после полудня. Так ведь? Судя по наклону камышинок в воде, по легким струям течения, солдат стоит на западной стороне реки. Я правильно понял? Значит, «Победитель» ваш стоит на берегу французской Сены, ибо пришли мы на нее справа. Если учесть эти моменты, дорогой Рихтер, немецкий воин должен стоять или на берегу польской Вислы, или, — Геббельс усмехнулся, — или, допустим такую гиперболу, на берегу русской Волги. Удивляетесь? Художник должен быть точен в малейших деталях. Вы детали умеете подмечать. Но в «Победителе» вас подвело обыкновенное незнание обстановки. Такие дамбы, как на вашей картине, имеются только на немецком Одере. Даже знаменитая Сена к картине не подходит, ибо ее берега в широком течении закованы в основном в бетон или гранит. Тем более не подходят Висла и Волга! У них берега или обрывисты, или пологи и заросли камышом, кустарниками. Дикие берега, необлагороженные… А ваш солдат стоит на идеальной немецкой дамбе. Поэтому, дорогой Рихтер, я приказал не выставлять пока вашей картины в галерее…

Макс опять перестал чувствовать собственное сердце, минутой раньше гнавшее кровь частыми, упругими, мощными толчками. «Можно сказать, карьера моя приказала долго жить!» — мысленно поставил он жирный чернильный крест на своих притязаниях.

Геббельс угадывал его настроение, но решил еще поиграть с поверженным художником, чтобы тот до конца дней своих нес воспоминания о проницательности и эрудиции министра пропаганды.

— Кстати, Рихтер, в каких вы отношениях с Кете Кольвиц? — спросил он как бы между прочим. — Сидите, сидите, пожалуйста!

Будь сейчас Макс в другом состоянии, его любящий анализировать, делать логические выводы мозг обязательно копался бы в загадке: почему доктор Геббельс сам прохаживается, а гостя все время усаживает? Из вежливости это делается, из уважения к собеседнику или из нежелания казаться хромым карликом рядом с цветущим красивым собеседником?

Макс все-таки поднялся и стоял по стойке «смирно», как учили в академии в часы военной подготовки.

— Доктор… Экселенц… С Кете Кольвиц у меня ничего общего… Ничего! Хотя она и интересовалась моим творчеством… Недавно, когда я вернулся из Мюнхена, Кете Кольвиц приходила ко мне…

— Такая старая?! — странная ухмылка изменила аскетическое лицо Геббельса, но Максу было не до его двусмысленностей.

— Да, доктор… Она приходила, чтобы сказать, что мои картины, отмеченные фюрером, ей понравились…

— Но она враг ваш или не враг, Рихтер? Враг или не враг? Ваш и третьего рейха. Я хочу ясности, Рихтер!

— М-м… П-пожалуй, да, пожалуй, больше враг, чем не враг…

Геббельс с улыбкой на тонких губах быстро проковылял взад-вперед, остановился перед Максом. Когда он останавливался и хотел произнести что-то значительное, то эффектно втыкал кулаки в бока, оттопыривая локти вперед.

— Сядьте, пожалуйста. И не волнуйтесь, если… если, конечно, Кольвиц — ваш враг…

Геббельс зашел сбоку от Макса, художник повел за ним головой и вздрогнул от неожиданности: со стены, из недорогой рамы на него пронзительно смотрели глаза Гитлера. Под портретом до самого пола свисало темно-красное полотнище штандарта со свастикой. Макс похолодел от вспыхнувшего в возбужденном мозгу сравнения: из-под фюрера вытекает река крови! Фантазер ты, Макс! И он поторопился перевести взгляд на Геббельса.

— Рихтер, а как вы смотрите на то, чтобы сменить ваш цивильный костюм на другой? А?

«На арестантский?!» Сейчас Макс не смог бы подняться — навалились бессилие и опустошенность.

— Я говорю, Рихтер, о военном мундире. Я позабочусь о присвоении вам офицерского чина…

Макс опять вскочил:

— Буду счастлив, экселенц, носить мундир немецкого офицера!

Действительно ли счастлив? А черт его знает…

— Садитесь и не называйте меня превосходительством… Вам надо повидать мир. Повидать его вы сможете только с нашей победоносной армией! И тогда вы не будете допускать тех оплошностей, какие допустили в «Победителе…». Кстати, я дал указание, чтобы вам позволили переписать явные недочеты. И еще, дорогой Рихтер: об этих недостатках картины должны знать только вы. Фюрер мог их не заметить, ибо он говорил об общем впечатлении от вашего творчества… Я думаю, вам понятна моя мысль?

— Так точно, доктор!

Геббельс подошел к нему.

— Вы будете числиться офицером пропаганды, но оставаться художником в прямом и переносном смысле. В наши воинские подразделения мы посылаем десятки, сотни фотографов, кинооператоров, журналистов. Они запечатлевают исторические победы немецкой армии. Но я считаю, что этого недостаточно. Ни фильм, ни фотография, ни газетная статья не дадут того фундаментального, вечного, непреходящего, что могут дать талантливые полотна художников, книги романистов. Я это категорически утверждаю! Ведь это с их помощью мы ныне познаем прошлое, как бы сопереживаем его с теми, кто жил давно-давно…

Рейхсминистр любил бывать красноречивым, благодарил судьбу хоть за этот дар господен. Прервал его речь приход того же человека в штатском, что сопровождал Макса. Шепотом, на сдавленном выдохе он произнес:

— Фрау Магда!..

Геббельс резко крутнулся к нему на левой, более длинной ноге:

— Но меня же…

— Мой доктор, она сказала: если… Она сама сию же секунду приедет!

— Хорошо! — примиренно кивнул Геббельс, одновременно показав глазами на художника.

Помощник был понятлив:

— Господин Рихтер, можно вас на минутку?

И они удалились.

2

Рейхсминистра пропаганды разыскивала жена. Он протянул руку к большому многокнопочному аппарату и поднял трубку.

— Добрый день, моя дорогая! Как чувствуют себя наши крошки?

— Ты вспомнил, — Магда задыхалась от негодования, — вспомнил наконец о крошках!.. Ты в Берлине, но ни разу за вчера и сегодня не позвонил… Два дня твои… эти… говорят, доктор вышел, доктор выехал…

Геббельс, держа трубку чуть-чуть на отлете, ибо слышимость была великолепная, сел в кресло за своим столом и выдвинул средний ящик. Сверху, на недоконченной статье для «Фелькишер беобахтер», лежала фотография юной актрисы с распущенными по плечам светлыми волосами. Глядя на нее, он думал, что все женщины в сущности одинаковы. Вот и Магда. Была когда-то молода, красива, довольно талантлива как актриса и спортсменка, он не посмотрел, что у нее сын от другого мужчины, женился… Кажется, должна бы век благодарной быть, ведь стала одной из первых дам рейха. Ничего подобного! Устраивает сцены ревности, закатывает истерику… Вот и сейчас… О чем это она?

— Йозеф, ты слушаешь меня? Я вынуждена буду жаловаться фюреру… О твоих шашнях с киноактрисами весь Берлин шепчется… Ты опять с какой-то шлюхой ночевал…

— Магда! — как можно резче прервал ее Геббельс, не спуская глаз с фотографии красотки. — Такие разговоры не для телефона… Ты откуда звонишь? Из Ланке? Ужинать буду дома… Целуй крошек. Тебя целую… Успокойся, дорогая. Работа! Столько работы!..

Он положил трубку. Посидел несколько минут в задумчивости, потом поднялся с места и тихо рассмеялся. Прохаживаясь, увидел свое отражение в зеркальных стеклах книжного шкафа и опять засмеялся. «Милая Магда, — он ласково посмотрел на себя в стекле, — я же кентавр, хромой кентавр! Как ты этого не поймешь! Приглядись, у меня туловище коня, я конь хороших кровей. И пусть служит это туловище своим целям, а голова — своим… Я кентавр, Магда, и этим все сказано!..»

Вздумал позвонить. Нажал на одну из кнопок аппарата. С улыбкой представил, как Гиммлер вынет сейчас трубку из вилок рычага и с присущей ему настороженностью поднесет к оттопыренному круглому уху, а сам боком, одним глазом, как петух на жука, станет косить на аппарат, словно желая разглядеть того, кто решился названивать ему.

Соратники превосходно знали привычки друг друга. Думая при случае один о другом, они, против воли, часто проводили параллели между нынешними поступками того или иного и прежними его занятиями и повадками. Наделенный неплохой фантазией, в душе называвший себя величайшим выдумщиком, Геббельс в мыслях нередко видел Гитлера с кисточкой и красками, рисующим поздравительные открытки по заказу дрянного издателя. Фон Риббентроп представлялся в винной лавке, за стойкой, с мокрым клеенчатым фартуком на животе. Стоит себе, глубокомысленно споласкивает в ванночке стаканы, с недоливом нацеживает жаждущим вина и пива… Гиммлер был владельцем птицефермы.

В трубке возникло посапывание и затем сдержанное:

— Слушаю!

— Рад слышать ваш голос, Генрих… Дорогой мой, жена моя жалуется на какие-то слухи обо мне. Я недоволен работой гестапо, которое не может оградить от сплетен… О, Генрих! Любите вы о своей сети говорить, а ведь даже самая густая сеть, дорогой мой, состоит главным образом из дырок… Что? Насчет стихотворения? Да, я не забыл, Генрих, я помню. Ищем, сличаем, изучаем…

Голос Геббельса стал несколько мягче, потому что речь зашла о невыясненном авторе антинацистского стиха, и тут Гиммлер не без злорадства подкалывал: «Из вашей братии, Йозеф, помогите найти! Или своих плохо знаете? Щупайте, доктор, щупайте, писаку нужно непременно нащупать!» Своим «щупайте-щупайте» Гиммлер каждый раз выводил Геббельса из себя, и ему с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не сказать сопящему Генриху неких обидных слов о несушках и их хозяине.

Геббельс не опустил, а бросил трубку, словно она была виновата и в том, что по Берлину ползут сплетни об его альковных шашнях, и в том, что до сих пор не найден анонимный поэт. Это раздражало, но не пугало Геббельса, особенно любовные штучки — фюрер терпимо относился к маленьким слабостям своих соратников. Но Магда!.. Магда неугомонна: Йозеф Геббельс, шеф пропаганды, человек, перед которым трепещут таланты с мировым именем, он должен принадлежать ей, только одной ей — не ирония ли это судьбы?! Ох, Магда! Ну, Магда!..

Геббельс взял из стола фотографию юной актрисы, покривил улыбкой рот: да, эти две ночи он провел с ней, милашка была неопытна, но далеко не наивна. Правда, вначале смущалась и трепетала, как Венера, у которой амур развязывает пояс, зато потом… Сегодня он должен переговорить насчет нее с Лени Рифеншталь, она как раз запускает новый фильм, пусть даст девчонке какую-нибудь роль…

Он кинул фотокарточку в стол и задвинул ящик. Улыбаясь, потер руки: хорошая штука жизнь! Остановился возле огромного глобуса. Крутнул его, как шкивок швейной машины, и притормозил. Глаза обласкали Россию, даже ладонью провел слева направо — от Бреста, через Москву, до пустот Сибири. Так оглаживают большого связанного зверя, с которого предстоит снять шкуру ради ценного меха. Вспомнилось, сколько хитроумных уловок пустили в ход и фюрер, и Риббентроп, и он, Геббельс, чтобы убедить Молотова и его делегацию в том, что Германия свято соблюдает условия договора с Россией, в том, что на своих западных границах русские имеют самого надежного соседа. Но убедить, кажется, не совсем удалось: Молотов оказался упрямым, как и все русские. Своим упрямством он вывел из себя фюрера, кислым ходил Риббентроп. Да и ему, Геббельсу, почти нечего было давать в газетах о визите русского флегматика в старомодном пенсне: слишком ничтожны результаты переговоров! Когда Молотов уехал, фюрер сказал многозначительно: «Йозеф, вы должны убедить русских в нашем миролюбии. Вам поручается величайший акт воздействия на общественное мнение!..» Сказал и несколько дней спустя с легким сердцем утвердил директиву № 21, которую назвали «планом Барбаросса», по имени императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы, одного из вдохновителей и руководителей третьего крестового похода против мусульман, за освобождение «гроба господня». «Надеюсь, мы будем лучшими пловцами, чем он», — проворчал толстый Герман, намекая на то, что во время крестового похода Барбаросса утонул в реке. «У него не было ваших самолетов, Герман!» — с улыбкой ответил Герингу фюрер.

Директива предписывает германским войскам сокрушить Советскую Россию в быстротечной кампании. Фюрер, безусловно, прав, говоря, что он не может бросить все силы против Англии, пока за его спиной маршируют русские. Да пока что и нет смысла, по словам фюрера, громить Англию в военном отношении, ибо если Британская империя и распадется под германскими ударами, то плоды победы достанутся Японии, Америке и другим государствам. В первую очередь надо сокрушить Россию.

В сердце порой ворошатся сомнения, но изощренный, холодный ум повелевает им замолчать, давит их логикой фактов, сравнений. Что такое сегодняшняя Германия? Компактное, мощное государство, сцементированное идеей национального возвышения и единения. Что такое сегодняшняя Россия? Колоссальная, рыхлая, пестрая страна, сшитая, как лоскутное одеяло, из десятков антагонирующих наций и народностей. Здесь — лучшие в мире организованная промышленность и сельское хозяйство, там — вековая отсталость во всем. Лишь в 1928 году Советы заявили, что достигли уровня 1914 года! Нашли чем хвастаться. Практически, с нуля начали тяжелое машиностроение, практически, разгромили наиболее крепкое крестьянство, заменив его колхозами, куда сгоняли лодырей, — и хвастаются. Смех берет, когда смотришь кадры их кинохроники. Голытьба в лаптях, в дранье, ломами, лопатами, тачками «догоняет» передовые, промышленно развитые страны, чтобы «отстоять завоевания Октября от внешних врагов». Юмористы, конечно, но что-то в их коммунистических лозунгах, похоже, есть. Что? Всеобщее равенство? Справедливость? Ликвидация крупного собственничества? Лозунги эфемерные, эрзац-лозунги, но они, видимо, впечатляют темные нищие массы. А массы — что стадо быков, взбудораженное запахом свежей крови, они способны сокрушить на своем пути все… Против таких идей и лозунгов необходимо беспощадно бороться. Сама судьба вкладывает в руки Германии меч. Никогда не было и не должно быть высшей несправедливости — всего всем поровну. От каждого — по возможностям, каждому — по потребностям? Ничего глупее не придумаешь! Тысячелетия развития земной цивилизации не дали проку, человек человеку был и остается волком. Он, Йозеф Геббельс, сказал бы: волком еще более свирепым, изощренным. И это врожденное свойство человека-хищника, собственника коммунисты хотят переделать? Наивные потуги! Новых десятков тысячелетий не хватит! Для этого необходимо физически уничтожить владельцев шахт, заводов, концернов, поместий. В лучшем случае — изгнать. Но куда изгнать, если, допустим такую невероятность, коммунисты всюду победят? А человек ни за что так яростно, жестоко, колоссально не борется, как за свою собственность, за обладание ею. И в любом обществе найдутся такие люди, обладающие властью, которым чего-то да будет мало, которым захочется иметь не один, а два автомобиля, не одну, а три виллы, не одну, а пять женщин… Какое же тут равноправие?

Нет, господа коммунисты, не с того конца вы взялись за переустройство мира, не с того, он, Йозеф Геббельс, заявляет вам это самым категорическим образом! Быть господином, повелителем, обладателем — вот главная побудительная пружина всей жизни человека. На эту его, человека, слабость и ставят национал-социалисты. Ставка их, вне всякого сомнения, беспроигрышная.

Возвращая начальнику штаба сухопутных сил утвержденную директиву, фюрер, хорошо помнится, обвел присутствовавших повеселевшими глазами: «Аттила не подписывал никаких бумаг, у него не было танков и самолетов, но он объединил германские племена и подчинил себе ту самую территорию, о которой идет речь в «плане Барбаросса», — от Рейна до Волги. Я совершу величайший акт справедливости, возвратив эти земли Великой Германии. Мы со спокойной совестью можем повторить слова императора Фердинанда, сказанные четыреста лет назад: «Пусть погибнет мир, но свершится правосудие…» Поздравляю вас, друзья!..»

Трудно, порой почти невозможно угадать замыслы фюрера, но в конечном счете он всегда непреклонно последователен. Геббельс снял с полки «Майн кампф», раскрыл на закладке:

«Мы, национал-социалисты, сознательно отворачиваемся от направления внешней политики довоенного периода. Мы начинаем там, где мы остановились шесть столетий тому назад. Мы покончили с вечным германским устремлением на юг и запад Европы и устремляем свой взор в сторону земель на востоке…»

Когда эти слова были написаны, когда впервые прочитал их он, Геббельс?! Очень давно! А фюрер им до конца верен.

— Да, именно так! — вслух сказал Геббельс и поставил книгу на место, задержал взгляд на корешке другой, добавил: — В этом отношении нетитулованный Йозеф из Рейдта давно превзошел вас, барон Шенгаузен-Бисмарк, хотя вы, как говорят, были величайшим изобретателем блефов!..

И вот в то время, когда униженная Германия становится по-настоящему Великой Германией, когда перед ней склоняются государства и континенты, когда все национал-социалистское находит широчайшую поддержку в немецком народе, в это время какой-то негодяй пишет пакостные стишки.

Геббельс вынул из папки фотокопию с рукописного оригинала стиха, снова прочитал, как читал уже не раз, в одной руке держа лист, а другой упираясь в бедро. И тонкая кожа лица побледнела до прозрачности.

Всюду карьеры,

премии, льготы.

Нет лишь у эры

взмаха и взлета.

Подлы — от силы.

Честны — от лени.

Долебезили.

Доуцелели.

Тела — наросты.

Духа — изъяны.

Кто не прохвосты,

те — обезьяны.

Женщины наши —

в прошлом Минервы[7], —

если не наци,

то Геббельса стервы.

Век опостылел.

Больше нет мочи.

Мы — как пустыни.

Сброд одиночеств.

Тянемся к винам

и к незнакомкам.

Скоро — на вынос.

Снова — в потемки.

Ночью услышав

крик лебединый,

всем лицемерьем,

всею гордыней

в небо уткнемся,

будто в подушку,

и… задохнемся,

продавшие душу…

Посмотрел в окно. Снег перестал идти, солнце растолкало тучи и ослепляюще зажгло белизну площади Вильгельма, не тронутую пока ни единым следом. Вновь пробежал глазами стишок. Неожиданно для себя обнаружил, что в стихотворении нет ни одного восклицательного знака.

— Ничтожный пигмей! — Геббельс бросил лист на стол. — Ты действительно «доуцелел». Как Кете Кольвиц. Или Ремарк. Или Манны. Если ты еще не за границей, то ты пожалеешь, что на свет родился… И придет время, не укроетесь, предатели, и за границей. Это я вам обещаю!..

Геббельс сунул пальцы за борт френча и медленно, бесшумно прошел к окну. Он словно бы крался к нему, словно бы ожидал увидеть из него тех, «доуцелевших», кто еще должен был пожалеть о своем появлении на сем белом свете.

На площади Вильгельма, сминая снежную белизну, промаршировала рота солдат. В красивом четком ритме высоко, «до аппендикса», поднимались ноги в сапогах. Даже из окна видно было, как среди прилипшего к подошвам снега рядками поблескивали головки кованых гвоздей. В ритмичном покачивании вспыхивали над касками жала широких штыков. Правый кулак каждого солдата крепко стискивал жесткий ремень винтовки. Впереди роты шагал маленький худой офицер в фуражке с необыкновенно высокой тульей. Глядя на него, Геббельс невольно усмехнулся: «Хочешь казаться выше, дорогой обер-лейтенант?» Ему вспомнилось, что и сам он когда-то носил необычайно высокий цилиндр, чтобы не выглядеть коротышкой с таким, скажем, верзилой, как Герман Геринг.

Он глянул на себя в стекле шкафа, глянул на удачный портрет работы Рихтера. Полюбовался лбом, ладонью пригладил волосы, чтобы они его не закрывали.

«Я сделаю Рихтера великим художником эпохи национал-социализма! — решил Геббельс. — Даже тот обер-лейтенант, что провел роту, будет отдавать ему честь! А этот? — метнул взгляд на глянцевый лист фотокопии. — Этого мы еще найдем…»

3

Когда Макс вновь вошел, Геббельс опять усадил его в кресло, стал прохаживаться, рассуждая о месте каждого немецкого художника в тысячелетнем рейхе, о его задачах и ответственности перед историей — ни больше ни меньше… Выдвинув на несколько секунд ящик стола, полюбовался фотокарточкой и, задвинув обратно, спросил:

— Вы с натурщицами работаете?

— В моих произведениях пока нет… таких женщин, доктор… Натурщицы дорого стоят… стоили, — быстро поправился Макс.

— Я имел в виду не только обнаженных натурщиц, — насмешливо посмотрел на него Геббельс. — Впрочем, работа с голыми натурщицами — одна из неосуждаемых привилегий живописцев. И они, как правило, не уклоняются от нее… Я считаю, что вам тоже нужно чаще обращаться к образу женщины. Мне представляется, что душа того художника, который не пишет женщин, мелка как блюдце. Нам, Рихтер, нужен культ здорового женского тела, наши женщины должны рожать здоровое потомство. Здоровая женщина — здоровая нация. Я презираю американок, тощих, анемичных. От наших женщин мы должны получать здоровых парней…

Геббельса часто прерывали телефонные звонки. С аппарата, напоминавшего своей громоздкостью пишущую машинку «Ундервуд», он снимал трубку, тыкал пальцем в одну из кнопок, светлым тенором кидал:

— Я слушаю!..

Ему что-то говорили, он в ответ бросал несколько фраз, клал трубку и возвращался к разговору с Рихтером. Да, художник нравился ему. К тому же Геббельсу хотелось выговориться, не с трибуны, а вот так, наедине, тет-а-тет, что ли, интимно, и пусть золотым сном вспоминаются Рихтеру минуты, проведенные в кабинете рейхсминистра…

— Вы бывали в Веймаре, видели картон Карстенса «Ночь и ее дети»? Какова Ночь там! Каковы женщины! Такие женщины нужны нации, Рихтер, такие. Такое искусство, я говорю, вечно. Это не мазня вроде так называемой графики Пикассо или «Башни синих лошадей» Марка. Нагромождение каких-то подобий лошадей… Вы видели эту вещь? Впрочем, вряд ли: я приказал убрать из музеев чушь этого бездарного маляра!

Лицо Геббельса горело, руки его то сцеплялись энергично за спиной, то втыкались кулаками в бока, то искали что-то на столе или передвигали с места на место подаренный портрет, чтобы свет падал на холст из разных точек. Вероятно, более благодарного слушателя, причем понимающего глубоко, профессионально, ему не столь часто приходилось встречать. Как ни странно, Максу в это время пришла совсем другая мысль: «Из-за своей больной ноги доктор никогда не сможет ходить в высоких лакированных сапогах…»

— Рихтер, вы женаты? — Геббельс отлично знал, что Макс холост и только собирается жениться, но все же спросил: — Женаты?

— Никак нет, господин доктор… У меня есть невеста…

— Кто она?

Возникла секундная пауза, а в голове Макса за это мгновение пролетела тысяча тревог. Кажется, он готов был проклясть тот день и тот час, когда познакомился с Хельгой. Но что делать, если доктору уже доложили, будто невеста у художника Рихтера какая-то полукровка?! Но ведь это еще не доказано, пока есть лишь подозрение по чьему-то доносу? А не работа ли это оберштурмфюрера Мольтке — отставного ее поклонника? Мог же он такое придумать, а?..

— Я повторяю, у немца должна быть жена, способная рожать полноценное потомство, умело вести домашнее хозяйство. То есть во всем должен быть порядок… Вы познакомите меня с вашей невестой?

— Я буду счастлив, господин доктор! Хельга будет тоже счастлива!..

Геббельс чуточку улыбнулся, поглядев на вскочившего Макса, и стал перебирать на столе бумаги.

— На сегодня достаточно. Теперь мы будем встречаться с вами чаще. Вас введут в курс обязанностей и дел, о вас позаботятся. — И вдруг он протянул Максу фотокопию стиха. Пока не найден автор, можно ли не думать о нем? Спросил, держа перед Максом лист: — Вам, Рихтер, не знаком случайно этот почерк? Внимательно всмотритесь.

Большой палец рейхсминистра закрывал строчку «если не наци, то Геббельса стервы…». Зато некоторые другие взгляд Макса схватил цепко. Тонкий колючий холодок пробежал по спине художника. Он решительно замотал головой:

— Нет-нет, доктор, мне этот почерк совершенно неизвестен!

— Я верю вам, Рихтер. — Геббельс бросил лист на стол и подал Максу руку, пожатие его было крепким, энергичным: — Всех благ вам, Рихтер!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Второй час сидит в пустом школьном классе и ждет будущих курсантов Василий Васильич Осокин. Объявление об открытии курсов висит в конторе и клубе два дня, а желающие почему-то не торопятся. Василий Васильич вынимает из брючного кармашка посеребренные часы, отщелкивает крышку и смотрит на тонкие ажурные стрелки. Головой покачивает. Досадливо защелкивает крышку. Успокаивает себя тем, что знает излученский обычай опаздывать везде и на все. Поглядывает на окна, за которыми не на шутку разыгралась вьюга, на дверь — в нее изредка всовывается голова председателя Коврова: «Никого?» Тоже переживает. Закрыв дверь, Данилыч возвращается в учительскую, где, как всегда, сидят любители покалякать, покурить, радиоприемник послушать. С удовольствием ушел бы туда и Василий Васильич, если б не курсы…

А в дверь деликатно постучали:

— Можно войти?

Василий Васильич обрадовался:

— Да-да, конечно!

Бочком вошла Анна Никитична Калиева.

— Здрасте вам, Василий Василич. Здесь на курсы трактористок записывают?

— Записывают здесь. — Василий Васильич хмурился. Приход соседки вызывал недоумение и даже легкую досаду: ей-то для чего курсы? На руках вон какая семьища. Проку для МТС и колхоза — как от летошнего снега. — А тебе это на что, Никитична?

— Запиши, стало быть…

Она прошла к передней парте, села за нее, как раз напротив Василия Васильича. Сняла вязаные рукавички, от переносья к вискам провела ладонями, зябко дрогнула плечами под старенькой фуфайкой.

— На улице-то как пуржит, Василич, страсть просто.

— Ты, Никитична, хорошо подумала, прежде чем записаться?

Она навалилась локтями и грудью на парту и, шевеля крупными, чуть подкрашенными губами, долго с удивлением смотрела на Осокина. Словно впервые увидела, как он широк в плечах и как тонок в талии, какая у него круглая, точно крепкий кочан капусты, голова, красиво сидящая на короткой сильной шее.

— Ну и бестолковый ты, Василич, как я посмотрю! — засмеялась наконец.

«Вымотает она меня своими фокусами, как коня — джигитовка!» Сердито сжал губы. Помолчал.

— Ты все-таки подумай, Никитична. Мы не пустяками собираемся заниматься, не посиделками…

— Ладно баюкаешь, Василич, да сон не берет. Председатель встрелся, похвалил: молодец, Анна Никитична! А ты… Я ж говорю, прореха у тебя в голове, коль не помнишь Паши Ангелиной. У нее ведь тоже дети, а она почище тебя бригадир тракторный, ей товарищ Калинин самолично орден привертел к кофточке…

— И ты орден решила получить?

— А хотя бы! Чего ж зазорного… И чего боишься? Сказывают же, лучше жареная курица, чем дохлый индюк. Айда записывай!

Ее длинное объяснение не смягчило Осокина. Складка меж бровей не разгладилась, однако тетрадь он открыл, провел ладонью, разглаживая страницы, окунул перо в Костину чернильницу-непроливайку, взятую с собой.

— Ладно, авось действительно пригодишься. — И написал: «Список женщин и девушек, изучающих трактор». После цифры «1» тщательно вывел фамилию и инициалы Анны Никитичны. — Только предупреждаю: без опозданий и пропусков. И… без этих, без хахынек-хохотков на занятиях. Сразу прогоню…

Сказал строго, положил ученическую ручку на стол и выжидательно оглянулся на дверь. Никто не входил. Перевел строгий взгляд на самую распервую курсантку. Исподволь отметил: в старенькой, замызганной фуфайчонке, в шерстяном стираном-перестиранном полушалке, а все ж — свежа, женственна, привлекательна, будто не на ее руках семья, кою и трактором не увезешь. И сейчас же насторожился под ее взглядом: показалось ему, что смотрела она на него глазами ласковой кошки, готовой в любую минуту потереться о ноги хозяина и помурлыкать.

Вот, пожалуйста!

— Ха-ха! Василич, ты знаешь, на чем земля держится?

— На ките и трех слонах.

— Опять же бестолковый! На любви да верности бабьей, вот на чем.

Лицо Васильича будто пчелы покусали, красными пятнами взялось. На лбу вздулась вена.

— Все ж ты зря пришла на занятия!

— Да какие ж занятия, Василич, ежели мы с тобой вдвоем сидим! Самый раз про любовь говорить… Ха-ха!

— Во-во! Получится из тебя не кадра, а сто рублей убытку. У тебя шестеренки не в ту сторону вертятся…

Из раскрытого рта Анны Никитичны совсем было хотело выпрыгнуть ее верное «ха-ха!», но открылась дверь и в класс вошла, нет, не вошла — вплыла важевато Танька Горобцова, вся белая, завьюженная. Глаза у Анны Никитичны продолжали смеяться, лукавить, а вслух выдохнулось горестное:

— Совсем запинали бедную женщину!

— Здрасте, Анна Никитична. Здрасте, Василий Васильич, запишите меня на курсы… Можно рядом с вами сесть, Анна Никитична?..

Танька — девчонка воспитанная, современная, не чета Косте Осокину. Она и к Анне Никитичне на «вы», и к Василию Васильичу на «вы», знает, что здороваться надо вначале с женщиной, а уж потом с мужчиной. Чинно села, развязала концы пуховой шали, сдвинула ее с головы на плечи. Снег на Таньке начал обтаивать, вся она засверкала капельками-росинками.

— Тань, а сколько тебе лет? — неуместно поинтересовался приободрившийся преподаватель.

Она медленно, чрезвычайно медленно подняла на него выпуклые осуждающие глаза. Ну конечно же Василий Васильич допустил непростительную бестактность, спросив о возрасте. Уже по одному тому, что она и его, и Анну Никитичну назвала по имени и отчеству, назвала на «вы», можно было понять, что она если и не ровня им, то и не ребенок, не какая-то неотесанная деревенщина, как тот же, к примеру, невыносимый Костя, который из-за Айдара едва ли не шестилетним пошел в школу и только потому в одном классе с ней учится.

— Я на полтора года старше вашего Кости, Василий Васильич. Меня в комсомол уже приняли… Странный какой-то вопрос…

— Прошу… извини, Таня. — Василий Васильич не был близорук, но нагнулся над тетрадкой низко-низко. Хитрый, улыбку скрыл от обидчивой Таньки. Обмакнул перо в чернила. — Запишем: Горобец Татьяна Устимовна… Будешь второй после Анны Никитичны…

Одна по одной собирались курсантки. Пришла жена председателя Коврова, женщина тихая, неразговорчивая. Общий язык она находила только с детьми, с ними у нее были своя задушевность, свои тайны, малыши с охотой шли в садик к няне Вале. Вкрались две девушки, недавно кончившие семилетку. Похоже, их больше влек огонек в школьном окне, чем курсы трактористок. Они малость разочаровались, увидев в классе лишь женщин да девушек. Но не повернули назад, пристроились на «Камчатке», сейчас же зашушукались, удавленно захихикали, так что Танька обернулась на них строго-настрого.

К девяти вечера подмело к школе и двенадцатую курсантку. Она влетела запыханная, вся в снегу. Прибежала Феня — калачиком ножки, одна из тех, о ком говорят: в девках уквасилась. А почему засиделась — обидное прозвище яснило. Не знала Феня покоя от своей доли. Объявят, скажем, с клубной сцены: «Выступает Феня Думчева!..» Феня собирается петь, а местный острослов пускает по залу шепотком: «Феня исполнит танец с саблями…» И уж мало кто слушает, как она поет, похихикивают, глядя на ее крепенькие, но кривые, сабельками, ноги. Или сорганизовалась где-либо молодежная гулянка-выпивка, так и тут найдется насмешник: возьмет печной рогач и ну с ним по горнице кружиться, вальсировать. «С Феней танцую!» — скажет под гыгыканье подвыпивших приятелей. И старухи на завалинках вздохами провожали Думчеву Феню: «От уж наградил господь сударушку ногами…» — «Не говори, сваха. Ее крючками только варежки вязать…»

Это ведь так: не уродишься телом — не угодишь и делом. Даже самый замухрышенный кавалер не ценил ни лица Фениного, ни ее белых, мягких, как паутина бабьего лета, волос, ни красивого голоса ее, ни характера.

Тяжело переживала Феня свою беду. Да только умела она душевное горе отделять от забот повседневных. Неустанно танцевала, высоко выводила веселые и грустные песни, и никто никогда не видел, чтобы она плакала. А плакала она часто. Плакала, когда в хозяйстве нужна была мужская сила, а у них с матерью-вдовой ее не было. Плакала, когда на мельнице молодые мужики уступали ей очередь, а сами напрашивались в гости. Плакала и в зимние холодные ночи, но не от холода, и в летние ночи не от духоты, а потому что молодое тело ее вызрело и полнилось нерастраченным огнем.

Знала о ее слезах только мать, да чем она могла помочь, как утешить. Мать и сама-то в двадцать лет стала вдовой…

Феня остановилась на секунду у двери.

— Ну вот и я пришла, — сказала со вздохом. Вздохнула так, словно спустила с плеч тяжелую ношу.

Василий Васильич всматривался в каждую пришедшую с пристрастием ротного старшины, принимающего пополнение из новобранцев. Записывал их в тетрадь и думал, что не каждая из курсанток — находка для него. Приходилось мириться: курсы ведь не стол находок. Если даже шесть из двенадцати записавшихся сядут когда-нибудь на трактор — и то спасибо.

Давеча шуряк Сергей встревоженно спросил:

— Слушай, Васильич, ты и впрямь хочешь девушек и женщин на трактор сажать?

— Непонятный вопрос, Сережа…

— И они будут вертеть заводную рукоятку «СТЗ-ХТЗ», заводить ломиком «ЧТЗ»? И будут в грязь и холод лежать под трактором, делая перетяжку шатунным подшипникам? И будут в весенней и осенней грязи копаться с лопатой, вызволяя застрявшую машину? Все это будут делать женщины и девушки наши, дорогой Василий Васильич?

— Видимо, придется делать. А что?

— Черт знает какая нелепость! Женщина с ломом, женщина с железной тачкой, женщина на тракторе, под жгучим солнцем, холодным дождем, под вьюгой, в пыли, в грязи, в мазуте… До каких пор, скажи?! Во всех мифологиях, во всех сказаниях и преданиях женщина — это украшение жизни, цветок, это радость… Мы же, Васильич, строим новый мир! Допустим, к примеру, в чужой стране я представляю наше социалистическое государство, и меня там спрашивают: «Если вы совершили великую революцию, то чем отличается ваша крестьянка от нашей?»

Василий Васильич помолчал тогда, собираясь с мыслями.

— Ну, во-первых, Сережа, на дурацкие вопросы необязательно отвечать даже за границей. Известно ведь, что на вопрос одного дурака порой не могут ответить и сто мудрецов. Во-вторых, Сережа, ведь во все времена женщины и поле пахали, и жали, и косой косили, и коров доили.

Сергей ушел. Для него все ясно и просто, а другие не понимали этого.

Ну а сейчас Василий Васильич дождался своих курсанток, они сидели перед ним, ждали его первых слов, и на минуту установилась в классе такая удивительная тишина, что казалось, даже огонек в керосиновой лампе от нее присел. Лишь иззябшийся ветер подвывал за стенами, зло швыряя снег в талые окна.

Василий Васильич поднялся со стула, взглядом — на всех сразу. Так умеют смотреть опытные ораторы — ни на кого в отдельности и в то же время как бы на каждого. У Василия Васильича это получилось невольно. Потом стал глядеть на своих слушательниц в отдельности, задерживая на каждом лице пытливые задумчивые глаза.

«Как ты будешь вести себя возле трактора, Фенечка? А ты, Валентина Алексеевна? А вы, девчушки милые? Тебя, Анна Никитична, не беру всерьез… Как вы будете управляться, милые, возле наших машин? Я буду вас учить, дорогуши, буду, хорошо буду учить, вы будете знать трактор. Но пока я бригадир, пока не придавила беда, работать вам на тракторах не позволю… Никогда вы не унываете, но жизнь ваша не сладка возле печки, корыта, зыбки детской. Да еще ж и работаете! Нет, к трактору я вас не допущу, если не накроет нас лихо безвыходное. А за то, что пришли, за то, что откликнулись, — спасибо вам!..»

Его мысли прервал стук в дверь.

Вошел Анджей Линский. Поздоровался и замер у порога. Вроде как дверью ошибся. Был он в сапогах, в шинели с вшитыми погонами, на голове — рогатая фуражка (в такую-то пургу!). Красив, приятен, да вот глаза, если б не глаза… Угадывалась в них всегдашняя грусть, казалось, будто он только что над чем-то вырыдался, будто все еще страдал, все еще содрогался от горя. Глядя в эти глаза, собеседник исподволь начинал поеживаться, чувствовать себя вроде бы виноватым за что-то перед Анджеем.

В классе стало совсем тихо, все смотрели на поляка.

— Вы что-то хотели спросить, Анджей? — Василий Васильич отметил, что тот совершенно не запорошен снегом, даже шинель и фуражка просохли — видно, Анджей давно в школе. Не знал, конечно, Осокин, что Анджей пришел к семи, к означенному в объявлении времени, но таился в темном коридоре, стесняясь войти в класс.

— Пан бригадир, как можно, то я буду изучать трактор. Не прогоните?

Вон как! Если «пан бригадир» не прогонит, то пан Линский сядет за одну парту с колхозницами. Если же не разрешит, то пан Линский щелкнет каблуками, повернется кругом и выйдет… А с какой стати, собственно говоря, вздумалось Линскому записываться на курсы? Чего ради они понадобились ему, человеку в Излучном временному, из чужеземья?

Анджей смотрел на Василия Васильича, вновь испеченные курсантки не сводили глаз с Анджея, а Василий Васильич уставился в застарелое чернильное пятно, расползшееся по крашеной доске стола. Он понимал, что отмалчиваться ему, Осокину, негоже, что его молчание может быть истолковано совсем не так, как надо, но сразу, тут же ответить не мог. Да и кто бы на его месте сумел без спотычки ответить? Кто такой Анджей? Колхозник? Нет. Рабочий МТС? Совпартслужащий? Нет и нет… И почему захотелось Линскому записаться на курсы? Почему? От скуки? Или из каких-то своих, спрятанных в душе, соображений?

Василий Васильич поднял глаза на курсанток. Теперь они смотрели на него. Ждали. Понимали, каковскую задачу-загогулину задал Осокину Анджей. Ведь смотря как повернется дело, а то и несдобровать Василию Васильичу, попросят и партбилет на стол выложить: за политическую близорукость, за потерю партийного чутья, за потакание чуждым элементам… Мало ли какую мотивировку можно придумать при желании! А после того и не верь в дурные приметы, в тринадцатое число: Анджей-то как раз тринадцатым может стать в списке, если Васильич внесет его…

Осокин кивнул в глубину класса:

— Проходите, садитесь, Анджей…

И вмиг ожил, загомонил класс. Женщины как бы вдруг вспомнили свое правило говорить всем враз, перебивая и не слушая одна другую.

— Садись со мной, Анджей, у меня мужик неревнивый!

— Как бы не взвыла, касатушка…

— И рада бы взвыть, да муж не мрет!

— Двенадцать баб и один мужик, да еще заграничный — умора!

— Глянь-ка, что скажу: Анджей главным заводильщиком будет и ремонтером, а мы — только рулить… Ха-ха!

— Он те заведет-завертит башку-то!

— И на занятиях подсказывать будет…

Такие вот пустые, никчемные словечки-побрякушки посыпались с парт, как только бригадир разрешил Анджею сесть. Не останови — до петушиного клика прозубоскалят, начисто забыв, для чего пришли. Танька Горобцова начала уже головой вертеть досадливо и осуждающе: сколько, мол, пустяками можно забавляться?!

И Василий Васильич остановил развязавшиеся языки.

— Начнем, товарищи…

Остались на учительском столе тетрадь и ручка. Василий Васильич шагнул вперед, оказался меж партами. Им, «родным дорогушам», навстречу шагнул, чтоб в каждые глаза близко глянуть — в синие, голубые, карие, в серьезные, лукавые, внимательные. Сознают ли торжественность минуты? А у самого румянец заветренные скулы поджег, зубы сухую нижнюю губу покусывают. Эх ты, педагог! Волнуешься, словно невесть какое событие сотворяется на твоих глазах.

Событие? А как же? Еще какое!

— Я вас поздравляю, дорогие женщины и девушки… Дело-то какое, товарищи: такие вот курсы — первые в нашем районе…

— Важные, стало быть, мы птицы! — не сумела скрыть притворного восхищения Анна Никитична. — Ха-ха…

— Тетя Нюра!

Молодец Танька: нигде не потерпит легкомыслия. И Никитична заоправдывалась:

— Да я что, Тань… я ведь ничего. Непривычно. И не гляди на меня, Василич, бураном: рта боле не раскрою…

— Прежде чем рассказать вам, что такое есть машина трактор, я вам втолкую, что такое есть тракторист…

— Знаем… Жили три брата — два умных, а третий…

— Правильно, третий тракторист, — жестко перебил Анну Никитичну Осокин. — Я слыхал и другое: жили-были три сестры, две были умные, а третья глупые слова о трактористах говорила.

— От твоей Душаи слышала, Василич, — смутилась Анна Никитична.

— Потому-то Душаи и нет на курсах… А тракторист ныне — соль земли, корень колхозного крестьянства. Понятно объясняю? На трактористе хлеборобство нынче держится. Тракторист, Никитична, наиглавная фигура в стране, после рабочего, конечно, класса. Кто пашет? Он. Кто боронует? Он. Кто сеет? Он. Кто травы косит, кто хлеб убирает? Опять и опять он. Тракторист — наиглавный кормилец страны нашей. Поняла ты, Анна, на кого ты пришла учиться, или не поняла? Я ж говорил, у тебя шестеренки не в ту сторону крутятся…

Василий Васильич задержал взгляд на Анджее Линском. Больше, чем хотелось бы Анджею, задержал.

— Верно, Анджей?

Тот нервно подвигался на скамейке парты, насуплен-но уставился в носки белых бригадирских чесанок.

— Я человек темный, пан бригадир…

— Ну ладно. В общем, товарищи, — продолжал Василий Васильич, — выгоды ясные и понятные. Нам бы только буржуи не мешали. Рабочий класс понаделает нам таких тракторов, что ахнешь, в белых перчатках можно будет работать. Как, скажем, в легковом автомобиле: и мягко, и чисто… Это придет попозже, а сейчас…

Василий Васильич развернул бумажный рулон, один из листов приколол к классной доске кнопками. На нем был схематический продольный разрез колесного «СТЗ-ХТЗ».

— Сейчас я вам расскажу основные данные трактора по фамилии, так сказать, «СТЗ-ХТЗ». Его выпускают на Сталинградском и Харьковском тракторных заводах…

Самый первый урок на самых первых в районе женских курсах наконец-то начался. И был среди курсанток только один мужчина-слушатель — Анджей Линский.

2

Сергей Стольников разглядел сквозь пургу, что в школьных окнах светятся огни. Горели они в учительской и в одном из классов. Понял: в учительской вокруг приемника «заседали» мужики, а в классе зять Василий вел занятия будущих трактористок. «Неужели все-таки пришли?!» — не поверилось Сергею. И он со двора на минуту заскочил домой:

— Настусь, я ненадолго сбегаю в школу. Хорошо? Не обидишься?

А Косте, взявшемуся было за шапку и кожушок, особо:

— Костя, развлекай тетку! Будь рыцарем…

Сергею не терпелось узнать: действительно ли Анджей Линский пошел на курсы, действительно ли зять Василий записал его, не подумав о возможных последствиях?

Днем Сергей увидел Анджея в правлении колхоза, тот стоял перед объявлением, прикнопленным к стене. Задирая голову и заложив руки за спину, он перечитывал скупые строки объявления, красиво написанные Костей цветными карандашами.

— Учиться хотите, Анджей? — спросил Сергей, так, лишь бы спросить.

Анджей повернул лицо к Сергею.

— Скажите, пан Сергей, а за ту учебу чи много злотых надо платить?

Глаза его смотрели тревожно, озабоченно, и Сергей сообразил, что читал поляк объявление и впрямь не ради праздного любопытства.

Кто-то из мужчин, услышав вопрос Анджея, хмыкнул:

— Ежель своих не хватит — одолжу, пан Анджей…

Анджей даже не глянул в ту сторону, но скулы его порозовели, голова несколько раз дернулась. Сказал глухо:

— Чужих злотых мне не нужно. Я николе чужого не беру…

— Ну правильно! — согласились с ним. — Берешь ведь чужое, а отдаешь свое…

— Эти курсы бесплатные, пан Анджей, — поспешил Сергей успокоить поляка.

— Шутите, пан Сергей? Кто ж за бесплатно будет учить? Или у пана бригадира времени много? Или он богат, как наш пан Ружецкий?

Уже сколько времени жил Анджей в Излучном, а не переставал удивляться. Узнал, что за школьное обучение тут не платят, — крутил головой, пушистыми ресницами подрагивал. Узнал, что за лечение не надо платить, лежи в больнице хоть год, хоть два, — плечи выше мягких бакенбард поднял. Удивлялся, что погорельцу избу гуртом построили и денег на обзаведение дали, удивлялся, что в воскресенье гуртом выехали на снегозадержание, не истребовав за это ни рубля, ни трудодня. Чудными, непрактичными казались ему здешние порядки, такими же виделись и люди. Но что с него спросишь! Человек он не бестолковый, да попал в Излучный если не с другой планеты, то все же издалека, из буржуйского края. И потому прощались Анджею и его удивление, и его непонятливость, и его нередкое ворчание на колхозные порядки-беспорядки.

Когда убедился, что Сергей не шутит, что курсы в самом деле бесплатные и добровольные, вначале повеселел, но тут же сник.

— Курсы ж те женские, пан Сергей. Меня ж на них не запишут.

— Позвольте, а зачем они вам?

Анджей вскинул голову:

— О, пан Сергей! Я б же ж как вернулся б домой, так скопил бы деньги да и купил бы ж трактор! Я б же ж вернулся домой трактористом, пан Сергей! Я б же мог сразу у пана Ружецкого работать на тракторе! О, пан Сергей, я б большим человеком став у себя в селе!..

У Анджея Линского не от обиды и раздражения розовели скулы и подергивалась голова, нет, сейчас он видел себя дома, на тракторе, в окружении восхищенных односельчан, сейчас румянился, сиял глазами от пригрезившегося ему счастья, того счастья, которое не очень понятно было излученцам. Уловив наступившую после его восторженных восклицаний тишину, увидев лица излученцев, Анджей словно бы проснулся и понял, что все было лишь сладким быстролетным сном. А действительность — печальна. И в глазах Сергея он вычитал сочувственное понимание: дескать, о чем говоришь, пан Анджей, о чем грезишь, когда и родина твоя, и село твое, и Ядвига и Густочка твои под чужим сапогом, крепким, беспощадным, надежно подкованным для бессрочной службы! Дескать, сама матка бозка не знает, что с ними там, не знает даже, что с тем же паном Ружецким, хоть он и богат-разбогат. Может, их никого уже и в живых нет…

Видел Анджей и сочувствие в глазах Сергея, и отчуждение, плотно сжавшее его губы.

— Думаете, пан Сергей, меня не запишут на курсы?

— Полагаю, что не запишут, пан Анджей.

И тут все — и бухгалтер, и счетовод, и кассирша, и другие колхозники — увидели глаза Анджея такими горькими, страдающими, что Сергею стало от этого взгляда не по себе.

— А вы сходите к руководителю курсов, — пожалел он Анджея, — возможно, Василий Васильич и запишет вас.

— Вы думаете? — чуть оживился Анджей.

— Я просто говорю, — уклонился Сергей от прямого ответа, уже сожалея, что дал совет. — Это — компетенция бригадира Осокина, он решает…

— Я попрошусь, пан Сергей, — сказал Линский, на что Сергей лишь пожал плечами и подсел к бухгалтеру, к которому зашел по своему делу.

В школьном коридоре было темно, однако Сергей безошибочно нашел дверь нужного класса, осторожно, как это делают выставленные из класса школьники, приоткрыл ее, чтоб заглянуть в узенькую щелочку. Дверь предательски скрипнула, но в классе на скрип не обратили, кажется, внимания: голос Василия Васильича звучал по-прежнему ровно, без сбивки. Самого Василия Васильича за косяком не видно, зато весь класс — как на ладошке. И конечно же среди курсанток высился Анджей Линский!

За день класс порядком выстудился, и все сидели в фуфайках, пальто, полушубках, и только Линский снял шинель и, аккуратно свернув, положил на свободную парту, поверх нее устроил свою «рогативку» с белым орлом. Он внимательно слушал преподавателя и старательно записывал что-то в тетрадку. Для него не существовало курсанток, которые тоже слушали преподавателя и тоже писали в тетрадках, но те, что помоложе, не реже, чем в тетрадки, поглядывали и на него, красивого пана Линского.

«Неразумно ты все-таки поступил, зять! — решительно прихлопнул дверь Сергей Стольников. — И я завтра скажу тебе это со всей прямотой…»

Пошел он к ним один, без Насти, потому как к ней забежала Сергеева сестра, нянька, как он называет ее порой и доныне. Забежала Дуся «на минутку», а Сергей уж знал, что минутка эта по случаю выходного дня растянется на часы. Тут и причина превесьма уважительная: Настуся забеременела, и, хотя звалась фельдшером, страхов и забот незнаемых было полным-полно. Посекретничать об этом с золовкой — самый раз.

На улице по-прежнему мело и пуржило. Вот зарядила вьюга! Передышки не ведает. Тискает со всех сторон, дыхание забивает…

Лицом к лицу (чуть лбами не сшиблись!) — Фенечка Думчева, Феня — калачиком ножки. Закуталась в шаль — одни глазенки поблескивают.

— Далеко ли, трактористка будущая?!

— К Горобцовым семечки грызть да в лото играть! Айда, Павлыч?!

— Дела, Фенечка, не могу!..

Убежала, укатилась на своих «колесиках». Славная девушка, да судьбой объеханная… Лото ли ей у Горобцовых нужно? Разве не могла дома подсолнухи пощелкать? Грезится Фенечке счастье, ой грезится, не дает во вьюжный час в маманиной избе сидеть. У Горобцовых сын из армии вернулся, красивый пан Анджей квартирует, Гриша, Шапелич с баяном наведывается… Феня-Фенечка, доля горемычная, лить тебе да лить слезы в подушку-непроливайку, примет она их и высушит, никому не скажет!

К кому-то прошла, почти вдвое сгибаясь и кутаясь в полушалок, Анна Никитична. Свербят языки у баб, не сидится дома бабам! Печь истоплена, корова подоена, семья накормлена — чего ж сидеть-то в воскресный день! Либо к себе зови шабриху, либо к ней поторопись да не расплескай по дороге услышанные или придуманные новости, принеси их горячими, с пылу с жару…

Эге, по самую крышу занесло Осокиных! Под калитку подбился и лег громадный, как верблюд, сугроб, ерошил на ветру горбатую спину, затвердел так, что можно прямо по нему пройти во двор, перешагнув плетень. От дверей, от окон избы — свежие тоннели-проруби в снегу, сделанные недавно, да только их снова заметает вьюга…

В сенцах — сумрак, пахнет зерном из сусека, полынными вениками, мышами. Цветом старой бронзы блеснули со стены плетенки лука.

Василий Васильич стоя брился перед большим зеркалом в переднем простенке, старое трюмо словно бы чуть присело перед хозяином на львиных лапках. Был он в своих праздничных кавалерийских галифе, обшитых кожей, в исподней белой рубашке, не застегнутой на груди. Бритву вытирал о четвертушку старой газеты, лежавшей на подставке трюмо, вытирал неспешно. Так же неспешно окунал ее в стакан с горячей водой и нес к намыленному подбородку. Священнодействовал. На Сергеево «Здравствуй!» кивнул.

— Ты его все-таки записал?

— Кого, Сережа?

— Его, Линского…

— А-а… — Глаза в зеркале покашивались на Сергея, посмеивались. — Ты, Сережа, бритвы умеешь выбирать? Я знаю, у тебя неважная. В людях я, может быть, не очень, а вот… в бритвах разбираюсь. Вот если дохнешь на лезвие, а пар от дыхания сползает с металла еле-еле, то не бери, дрянь. Если парок буквально отпрыгивает от жала, то бритве цены нет, хороша. Погляди-ка вот… — Василий Васильич протер бритву и, дохнув на благородный изгиб лезвия, поднес к глазам Сергея. — Видишь, дыхание к ней не пристает, жало вообще не запотевает… Хочешь, подарю тебе свою? Эту вот. Хочешь? У меня вторая есть. — Он засунул протертую бритву в футлярчик и воткнул в нагрудный карман Сергеевой гимнастерки. — Бери-бери!

— Дают — бери, бьют — беги?

— Бьют — сдачи давай, так надежнее. А вот насчет бери — верно, не отказывайся. Мне, знаешь, приятно будет: где бы шуряк ни был, а как вздумает бриться, так сразу и вспомнит зятя…

Карие треугольнички посмеивались, в улыбке обнажались редкие, как у Кости, зубы. Пошел умываться после бритья.

Напыжившийся, недовольный собой Сергей поднялся и глянул на себя в зеркале, даже подбородок задрал. Вон что! И щеки, и подбородок испещрены порезами и красными пятнами раздражения после сегодняшнего бритья. Отсюда и великодушие зятя. Стало быть, бритва у него, Сергея, действительно ни к черту, только карандаши чинить.

Он вынул из футляра подарок, рассмотрел возле окна. Бритва редкостной заграничной марки, с белой костяной колодочкой, расписанной золочеными вензелями. Пожал плечами: опять все та же простота, та же непрактичность, обнаженно видная всем и каждому в их, Стольниковых, зяте. В прошлом году показалось Василию Васильичу, что Сергей с затаенной завистью рассматривает его новую волчью шапку, взял и насунул ее на его голову: «Носи! Я себе еще зверя поймаю…» И ходит до сего времени в старенькой мерлушковой. А еще раньше так же, не жилясь, с легким сердцем отдал Сергею свою берданку. Так он высыпает первому встречному курильщику последнюю махорку из кисета, так же легко подписывается на займы индустриальных пятилеток. Сам меж тем легонько улыбается, показывая свои редкие, с желтизной, подкуренные зубы.

Сергей опять сел на стул. Продолжая думать о зяте, как-то внезапно увидел, что у Осокиных новая варшавская кровать с никелированными набалдашниками и шариками, на ней высокая-высокая постель с белым кружевным свесом почти до половиц, а на постели — гора надроченных, как говорят уралки, пуховиков-подушек, от самой большой, в два обхвата, до самой крохотной думки.

Над кроватью два фотопортрета в деревянных рамках. Совсем юная Дуся и столь же юный Васильич. Фотографировались вскоре после свадьбы, когда ездили в Уральск, а портреты с карточек сделал наезжий фотограф.

Собственным детством пахнуло с тех фотографий на Сергея, перекинуло памятью в осень тысяча девятьсот двадцать шестого, когда он, Сергей, стал как бы главным сватом для Васи Осокина и няньки Дуси.

Жили в ту пору Стольниковы на хуторе дворов из пятнадцати, считалось — большой хутор. Раньше по уральским степям хуторов было не перечесть, особенно таких: стоит соха-врывина, на ней надето старое колесо, чтобы ставить на ночь горшки с молоком, висят тут же глиняный рукомойник о двух носках и «урыльник», если понятнее сказать — утиральник. Бывал такой «урыльник» нередко из старых штанов, с которых хозяйка не удосужилась даже пуговицы срезать. Вот и весь хутор! Жили тут наездами, ночуя в тагарках, крытых лубком или кошмой. А сеяли на таких хуторах иногда порядочно.

Потому, конечно, хутор, на котором жили Стольниковы, был и впрямь большим. Однако Излучному он годился разве в подпаски, Излучный был станицей, в нем церковь красовалась, купец две лавки держал… Гражданская война крепко повытряхнула из него народ: кто ушел в отступление с белым атаманом Толстовым и сгинул в адаевских вьюжных степях на Мангышлаке, кого тиф закопал на мазарках, кто потом от коллективизации умахнул в город. Вот и поредел Излучный.

Через время он снова вырастет, это точно, потому что сейчас стал для окружающих его хуторов и поселков еще большей столицей, чем прежде, ибо в нем — сельсовет, открыли десятилетку. Все, кому желалось учиться дальше, ехали в Излучный, тут ходили в школу, а жили у дядек и у теток, у крестных отцов и у сватов, у всяких близких и неблизких родственников и знакомых. После хуторской четырехлетки Сергей тоже жил в Излучном, у зятя с нянькой.

Вспомнилось вдруг: мать никак не хотела выдавать Душаю за Осокина — более богатый сватался. А та уперлась: только за Ваську пойду! И тогда десятилетний Сергей прыгнул на меринка и поскакал в Излучный, нашел Василия.

— Айда, приезжай… Нянька извелась вся, других женихов взашей гонит…

— Она послала?

— Чай, я не слепошарый! Сам вижу…

Ну а потом маманя только и вздохнула: «Думалось одно, а бог повернул по-другому…»

Под рождество была свадьба.

…После умывания ледяной водой Василий Васильич вернулся румяным, помолодевшим. Под тонкой кожей щек явственно проглядывались темные пятнышки, напоминая, что когда-то и у Костиного отца по веснам несметно выплаживались веснушки, что с годами и Костино лицо станет таким же вот чистым, как у отца, без тягостной ему, Косте, лаптастой ржавчины.

Василий Васильич сел с другой стороны стола, веселыми глазами уставился на Сергея, точно спрашивал: «Ну что тебя привело ко мне? Только ли Анджей Линский выгнал на буран? Или еще что?»

Начал Сергей не прямо.

— Очень уж ты бескорыстный, Вася, честное слово! Очень уж нежадный…

— Черта, быть может, конечно, не очень-то… — Василий Васильич вроде бы смутился, потер кулаком подбородок с глубокой ложбинкой. Склоняя большую круглую голову то к одному плечу, то к другому, стал рассматривать голубой узор на белой льняной скатерти. — Черта, конечно, не очень… Ну а жадным разве лучше быть? — вскинул на Сергея враз похолодевшие глаза. — От жадности, Сережа, половина всех несчастий на земле происходит. Кому-то все мало-мало-мало. И — начинается, заваривается от этого «мало». Не жадный я, Сережа, только на свое, личное. А попробуй общее при мне взять, колхозное!.. Тебя что волнует-то? Ну записал я Линского, ну шайтан с ним, пускай учится.

— Ты забываешь о бдительности. Мы же единственная в мире социалистическая держава, мы всюду окружены врагами. А ты Линского записал на курсы. А еще член партии!

— Постой, Сережа! — покривился и поднял руку Василий Васильич. — Не путай ты хрен с редькой. В других странах тоже не одни буржуи живут, есть рабочие и крестьяне, их больше, чем буржуев… Это же, по-моему, хорошо, что мы взяли Анджея на курсы. Обточим, пошлифуем малость…

Он снял со спинки кровати шелковую голубую косоворотку, надернул через голову и ловко застегнул дюжину пуговиц-шариков, пальцы словно по ладам гармоники пробежались. Опоясался витым черным шнуром с золотистыми кистями. Снял со стены балалайку, сел на стул, тронул струны, покрутил колки, настраивая инструмент.

Василий Васильич готов был праздновать воскресенье.

Но Сергей нервничал. Он встал и прошелся по горнице, выдавливая из половиц мышиный писк.

— Ну и прост же ты, Вася! А что, если вы будущего кулака на советских курсах бесплатно учите, возможно будущего помещика, а?! Не понимаешь этого? Если б ты видел, как у него глаза загорелись, когда он представил себя за рулем собственного трактора!

— Ничего-ничего, Сережа. Мы его отшлифуем. От нас он поедет совсем не таким, каким к нам приехал. Польша не вечно под Гитлером будет, и ей, Сережа, понадобятся Анджеи Линские, которых мы подшлифуем…

Сергей остановился посредине горницы и смотрел на зятя изумленными глазами. Неожиданная диалектика мышления у Василия Васильича. Этого «бессребреника» нисколько, оказывается, не беспокоило завтрашнее, он думал о после-послезавтрашнем. Ну и ну!

— На днях я видел воробья-альбиноса, — заговорил Сергей, стискивая сцепленные за спиной руки так, что потрескивали суставы пальцев. — Совершенно белый воробей, из ряда вон выходящий случай. Бывают совершенно белые львы, тигры, слоны. Редкость, короче. Такой необычайной редкостью начинаешь казаться мне и ты. Честное слово. Не то неисправимый романтик, не то юродствующий мужик-хитрован, не то… В общем, с каждым разом я все больше не понимаю тебя…

Василий Васильич улыбался, показывая редкие свои зубы. Этакая простоватость взирала на Сергея, хоть руками разведи и отступись, потому как ничегошеньки этой простоватости не докажешь, потому как сродни она пословице: мужик прост, как ворона, а хитер — как черт.

— Сыграть тебе что-нибудь? Ну, скажем, «Хас-Булат удалой»? — Василий Васильич затренькал по струнам на разбитной сельский манер, кося на Сергея смеющимся карим глазом. И вдруг спросил: — А как твой институт, Сережа?

Сергей перестал мучить половицы своим тяжелым шагом. Он насторожился, как зверь, почуявший под привадой капкан. На широком обветренном лбу зятя Сергей видел не вилюжины молодых морщин, а непрочтенную загадочную клинопись.

— Что это тебя мой институт заинтересовал? — Сергей рывком сел на прежнее место перед столом. — Готовлюсь понемногу. А что?

— Так просто. Интересно. Там, говоришь, на послов учат?

— Ну не совсем, конечно… Работников дипломатических миссий готовят, переводчиков, служащих Наркомата иностранных дел…

— Замах у тебя, Сережа! Не как у того Ивана-печника, который говорил: «Во-о-от такой свод у печи поставлю!» А поставил — еле одно полено влазит. У тебя не получится так? Ты вот упрекнул меня в простофильстве… А чего хорошего в твоей, Сережа, жадности? Ну языки изучаешь — ладно, согласен. Но объясни мне, Сережа, зачем ты из одного института в другой, как длинноухий куян, скачешь? В одном учился — бросил, в другом учился — бросил. Теперь в третий метишься. Понаваристее место ищешь?

— С какого боку тебе этот навар приснился, Василий?! — У Сергея в уголке губ дрожала обиженная усмешка. — Завидуешь?

— Еще бы не завидовать! В мою юность такая роскошь не могла и примерещиться. Но, полагаю, и в теперешнее время надо совесть знать, а то от жадности можно всю жизнь по институтам тыкаться, как телок в поисках полного вымени.

— Я не жирный навар ищу, дорогой Василий Васильич, не полное тугое вымя, ты ошибаешься. — Сергей, казалось, вслушивался в свои слова, в то, как чеканил их, отделяя короткими паузами. — Я ищу себя, ищу место, на котором смогу дать государству наибольшую пользу. Надеюсь, тебе это понятно?

Тот промолчал, угнув голову, разглядывая левую ладонь, словно гадал по ее линиям. А ладонь у него широченная, темная. И все-таки это уже не хрестоматийная рука прежнего хлебопашца. У того, прежнего, пальцы почти не разгибались, то были не руки, а ороговевшие тяжелые клешни. Всю жизнь они знали только черен вил и рукоять пешни, коей проруби всю зиму рубят, грубую веревку, что воза с сеном утягивает, да чапиги плуга. А удержи-ка с темна до темна те чапиги-ручки, тот плуг на крепком клине, на целине, когда лемех то вглубь врезается по самую раму, то норовит вверх выпрыгнуть, будто сазан через верхнюю подвору невода. Такие железные мозоли нарастали на подушках ладоней и пальцев, что и в бане не отпаришь, чтобы пятерню распрямить.

Василий Васильич размышлял о Сергее и его словах. Если разобраться по-настоящему, то знали-то они друг о друге не так уж много. Десятилетку Сергей окончил давненько, а после бывал в Излучном наездами, держался с зятем и сестрой чуть-чуть покровительственно, как человек, повидавший и познавший мир. Встречи их и беседы были, как правило, невелики и поверхностны. Глубины не забирали, так как один считал другого способным лишь плавать по газетным сообщениям и не видеть донной глубины подтекста, а второй улыбался и больше помалкивал, не торопясь разубедить первого. Сегодня, кажется, им предстояло выговориться.

— Знаешь, Сережа, белых ворон и белых воробьев я лично не встречал. А вот странных людей встречал. Они как-то… очень пристальны к себе, к своей особе. Все у них рассчитано. Они, слышь, накапливают себя, чтобы проявить где-то аж потом. Сто лет могут так гореть и не перегорят. Непонятны мне эти вполнакала живущие люди, не люблю их. Живут про запас. Один такой брился, нечаянно родинку порезал. Через неделю помер от заражения крови. Для чего, спрашивается, жил?

— Намеки какие-то, что ли, зять? Залезли с тобой в крапиву и вроде бы без всякой надобности. Чего ты сегодня навалился на меня, не понимаю!

— Непонятливый какой! — улыбнулся Василий Васильич, а на лбу его, поперек морщин, вспухла пульсирующая вена. Верный знак того, что Осокин с трудом сдерживает себя. Эту примету Сергей знал еще со школьных лет. Знала ее и Душая. Бывало, пилит-пилит она мужа, ругается-ругается, но как увидит, что на лбу его вспухла и часто-часто бьется кривая жила, сразу язык прикусывает: черт-те что может сделать в такую минуту Васильич! Это только несведущие могут говорить, что у Душаи Васильич на коротком поводу…

Сузил он похолодевшие глаза-угольнички, но улыбался. Эге, Сергея не проведешь этой улыбкой! Он стушевался:

— Ну чего ты, чего, Васильич, кипятишься? Как хочешь, так и поступай. Я тебе не указ.

— Не указ, говоришь? А зачем же тогда насчет Анджея просвещал, всякими страхами пугал? Кипячусь, потому как думы теснят сердце. Какой же из тебя дипломат, думаю, если ты плетень аж до самого неба городишь, чтоб другие не увидели и не поняли нашей жизни? Никакого из тебя, Сергей, дипломата не получится, если не станешь повыше плетня смотреть, если своей тени будешь бояться…

Разобиженный чужим непониманием Сергей по-мальчишески громко сопел, исподлобья поглядывая на зятя. Плохо узнавал его. Давешняя свежесть лица Василия состарилась, видно стало, как долго и старательно жгли это лицо морозы и солнце, как оно от этого огрубело, лишь глубокие залысины нежно-белы, потому что всегда они под шапкой или кепкой. И на лбу опять не морщины, стиснутые мыслью, а недоступная Сергею доисторическая клинопись…

3

Возмездие свершилось!

В один прекрасный вечер Степанида Ларионовна, которой Стахей Силыч так и не отрубил на пороге голову топором за сгубленную книгу, хотя клялся это сделать, в один распрекрасный вечер сунула в печь толстое сухое полено, звонко-певучее, как фаянсовый кувшин, сунула вместе с другими поленьями, только не такими толстыми и звонкими, плеснула на них керосинцу и подожгла. А минут через двадцать, когда в печи уже гудело и тяга была такая, что могла выкидывать головешки в трубу, в этот момент… рвануло!

Рвануло в отсутствие Стахея Силыча, он побежал к Устиму, у коего после вчерашнего вечера оставалась домашняя бражка. Сколько раз зарекался пить, да зарок тот — от воскресенья до поднесенья. Видно, глотка больно уж покатая у Стахея…

Рвануло так, что из боков печи кирпичины повылетали, а свод треснул, как переспелый камышинский арбуз. Потухла лампа. Ларионовна валялась на полу в кромешном дыму и в саже, истошно вопила «караул!». Только никто ее не слышал в тот прекрасный сумеречный час. Сообразив это, она быстренько подобралась, повкидывала вылетевшие головешки обратно в печь и с невиданной скоростью зарысила через поселок к Горобцовым. Прямо без шубейки, в одном сарафане, простоволосая.

Влетела в горобцовскую избу запыхавшаяся, мокрая, вывоженная сажей. Глаза выпученные, голос дрожащий, как незастывший студень. Никак не могла слово к слову пристроить. Варвара, перестав месить в корыте, ощипывала с рук тесто, со строгим недоумением посмотрела на Степаниду Ларионовну.

— Чи пожар?

— Не-нет… Стахей!..

Устим и Стахей Силыч с деловитой сосредоточенностью доцеживали в стаканы брагу из четвертной бутыли. Они не торопились, они могли подождать, пока Ларионовна придет в себя и объяснит свой неожиданный «аллюр — три креста». А когда она все-таки выкричала им все, что собиралась, мужчины думающе посмотрели один на другого.

— Поди, трехдюймовый снаряд оказался в дереве, — спокойным голосом высказал предположение Стахей Силыч.

— Мабудь, так, — согласился Устим. — С братской войны. Воткнулся чертяка в дерево и не разорвался. А в печи его припекло… Пей, Стахей! Хай живэ кооперация…

Опрокинули стаканы в рот, ладонями, шершавыми как ржавая жесть, вытерли губы.

— Дывлюсь я, Стахей, и думаю: с чего це ты так швыдко лысеть став?

— Жизнь такая, Устимушка: за голову часто хватаюсь. — Глазом моргал на красную, перекаленную Ларионовну. — Я ведь, Устимушка, как мечтал. Я мечтал прожить так, чтоб в старости было кому подать мне ковш рассола на похмелье… Ан не вышло. Оттого и хватаюсь за голову…

— Парразит! — Степанида Ларионовна сорвала с вешалки шапку и полушубок мужа, хлестнула ими Стахея Силыча. — А ну сбирайся! Там, может, изба дымом-полымем в небо ушла, а он глухтит тут!..

Дома Стахей Силыч быстро установил, что братская война и трехдюймовый снаряд здесь ни при чем. Морща нос от запаха сажи и дыма, он отыскал половинки злополучного полена, поднес их к свету лампы.

— Хитро придумано!

Ничего хитрого, конечно, не было. Костя расколол толстое полено и, выдолбив в одной половинке углубление, высыпал туда порох, а потом сколотил половинки большими гвоздями. «Снаряд» свой сунул в поленницу, наколотую Стахеем Силычем из привезенного ребятами сухостоя.

— Ловко! — снова восхитился Стахей Силыч, разглядывая Костино оружие возмездия. И — Ларионовне: — Это тебе, церковная запирка, одним моментом за все. Особливо за цезарей…

— Костя?! — подхватилась Ларионовна, как строевая лошадь, услышавшая зов трубы.

— Молодца́, хвалю! — И по этой реплике можно было судить, что Стахей Силыч не тот человек, который хвалит лишь тех, у чьего костра греется.

Ни слова не говоря, Степанида Ларионовна собралась и прямехонько к председателю сельсовета. Привела, распоказала. И была в ту минуту скорбна и тиха, как молитва. Кого не тронет такая печаль!..

А еще через час из сельсовета вернулась Костина маманя, вызванная туда тем же председателем. Вернулась туча тучей. Молча сняла с дверного косяка короткий толстый ремень, на котором Василий Васильич обычно наводил бритву, и — к Косте, читавшему за столом роман «Айвенго». Почуяв неладное, он скосился на нее из-за плеча. Но не шелохнулся.

Неуклюже, по-бабьи замахнувшись, Павловна стебанула сына по спине.

— Нашел дурак забаву: лбом орехи колоть! — И еще раз стебанула. И еще, и еще!

Костя чуть заметно вздрагивал, но не вскакивал, не отводил ударов, только пристально и зло смотрел матери в глаза. Он, конечно, мог увернуться, мог перехватить ремень, мог зареветь от злости и боли. Только ему противно было показывать свою слабость. Он, в конце концов, не Стахей Силыч, свечой взвившийся, когда Ларионовна хлестанула его кожаной лестовкой. В конце концов, он, Костя, вот-вот станет комсомольцем. А комсомольцы в гражданскую молчали даже тогда, когда беляки им шомполами спины кромсали…

— Не устала, маманька? — На Костином бледном лице лишь веснушки проступили, цвели они и на белых дрожащих губах.

Евдокия Павловна швырнула к порогу ремень, села на кровать и расплакалась, уткнув лицо в руку.

— У людей дети как дети, а у меня… один, и тот… Тут налоги платить, а тут… за печь…

Костя стащил через голову рубашку, сходил в заднюю комнату. Вернулся с мокрым полотенцем, наброшенным на исполосованную спину. Опять сел к столу и воткнул глаза в роман Вальтера Скотта.

Сказал глухо, отчужденно:

— А еще орденоноска… Вот приедет отец, спросим, кто из нас более справедлив…

Впервые при ней назвал не папаней, не папанькой, а отцом — по-взрослому, по-чужому. Павловна перестала всхлипывать, смотрела на сына, на его отросшие волосы, язычком сползшие в ложбинку на шее, на крутые плечи, заметно раздавшиеся за последний год… И вновь заплакала, только тише и горше. И теперь другая причина была ее слез.

Потом она вытерлась фартуком и сказала обиженно:

— Больно уж ты, Костька, настырный, и покор тебя не берет. Куда это годится!

Костя не ответил, лишь плечом дернул: «Ровно сама не такая!..» Настойчиво вчитывался в строки, чтобы приглушить обиду, забыть о спине, горевшей, словно ее кипятком окатили. Не получалось: обида путала строки.

Очень у матери непостоянная и неуравновешенная натура. И главное, она как-то всегда не доверяла Косте, что оскорбляло больше, чем подзатыльники, на которых, собственно, и вырос. Вспомнилось, как шестилетним надумал покататься по старице в деревянном стиральном корыте. Плавать он еще не умел. Утащил потихоньку корыто из дому и под восторги пацанов-сверстников спустил на воду. Сел в него, ладошками погреб. Такая радость разбирала, такая отвага перла из души, что запел, загорланил бог знает что. К противоположному берегу старицы греб, туда, где лежали на черной воде плоские лопухи да маленькими желтыми костерками горели кувшинки и стыли белые недотрожливые лилии.

Наверно, маманька тоже услышала, как горланил среди лопухов и кувшинок Костя. А может, просто-напросто корыта хватилась. Выскочила на самый берег да как закричит: «Я же с тебя шкуру спущу, паразит эдакий! Плыви назад сейчас же!..»

Шкура Косте была дорога, поэтому заторопился грести не к мамане, а к противоположному берегу. И догреб бы, да где-то невдалеке от береговой кромки стукнулось корыто о подводную корягу, мигом перекувырнулось, и Костя стакашком пошел ко дну. Вверх, мимо растопыренных глаз, метнулись пузыри. В первое мгновение они показались Косте даже красивыми — белые, с оранжевыми ободками шарики. Потом он хлебнул воды и перепугался, заколошматил руками. Вынырнул, больно ударившись о перевернутое корыто, схватился за него. И увидел, что к нему плывет маманя, гребя чисто по-бабьи, обеими руками разом, под себя.

Косте подумалось, что дело его худо, а до берега еще шага три-четыре по глубине. Страшась наказания, он все-таки бросил корыто («Подавитесь вы им, если жалко!») и ринулся к берегу. Это был первый в его жизни самостоятельный проплыв. Плыл по-собачьи, шлепая перед лицом руками, и держал его на поверхности, видимо, только страх.

В общем, выскочил на берег, а в кустах попробуй найти его! Домой вернулся лишь поздним вечером, когда маманька успокоилась и даже не поругала. Выставила перед ним большую кружку парного молока и кусище пирога с пасленом, сама долго и непонятно смотрела на Костю.

— Не смей мне больше плавать, — сказала наконец. — Утонешь ведь…

— Не утону, — промычал он набитым ртом.

Не верила ему. Как всегда. Сегодня тоже не поверила Костиному здравому заключению: зло надо наказывать злом.

— Уроки выучил?

«Спасибо за напоминание!» — опять дернул он плечом, но не ответил. Стащил со спины нагревшееся полотенце, повесил на спинку стула. С вниманием уставился в книгу, но по-прежнему не мог вникнуть в повествование. Несправедливость всегда оскорбляла Костю больше других зол, выращенных человечеством.

Мать задала вопрос и ждала ответа где-то рядом, за спиной, Костя ее чувствовал. Но отвечать ей не собирался.

И вдруг она тихо подошла, склонилась к нему, осторожно обняла за плечи. И — так же тихо, с паузами:

— Я понимаю тебя, сынок. Обидно: дрова привез, а книгу не дали, обманули… Хотел отплатить за обман — опять самому досталось. Да еще штраф сельсовет преподнес… Как видишь, толку что от свиньи: визгу много, а шерсти мало… Это ж еще и в школе с тебя да с меня спросят. Хулиган, скажут, невозможный, ни крестов, ни перстов не признает… Такого и в комсомол не примут…

— Да-а? — вскинулся и вытер кулаком слезы Костя. — Да-а? Не примут? Из-за этого беляка? Да я тогда избу ему подожгу!

Евдокия Павловна, узнавая в его горячности себя, невольно рассмеялась:

— Ну и порох ты, Костька!

Поняла, что слезы у сына отошли назад, что он опять готов постоять за свою справедливость. Пока что легкие они у него, мальчишеские. Дай бог, чтобы не пришлось плакать мужскими слезами, наверное, нет ничего тяжелее тех слез… Она видела их. Особенно запомнился отец, когда он глухо, утробно рыдал над убитой бандитами Пашей. Он будто вырыдал всего себя, всю свою силу, на глазах стал хиреть, сохнуть, а через год помер.

Материна рука все еще лежала на Костиной голове, а он сердито смотрел в ее серые, как бы чуть затуманенные глаза.

— Тогда кого же в комсомол-то? Я не гожусь, Гриша Шапелич не годится. Беляков таких, как Каршин?

— Стахей Силыч не беляк… А Гришу в комсомол приняли…

— Приняли?! — вскочил Костя.

— Вчерашним вечером приехал из района. Вызывали. Говорят, недоразумение вышло…

— Пойду Айдару скажу!

Через минуту Костя вылетел на улицу. Рванул было к избе Калиевых, да потом остановился. К Айдару? А что он скажет про взрыв в каршинской печи? Начнет тоже мораль читать. Или выгонит из дому… В школе встретятся, там и скажет о Григории.

Костя повел глазами окрест. После недавних буранов поселок зыбился среди высоких сугробов. В стоячий ледяной воздух столбами поднимались дымы из труб. Степь за поселком была белым-бела и взблескивала под утренним солнцем как лисий мех, посыпанный нафталином. По ней, растянувшись в цепочку, шли лыжники в противогазах, вразнобой, как спичками, чиркали по снегу палками, высекали солнечные искры. Дядя Сергей вел на военное занятие старшеклассников… За каршинским плетнем вспыхнуло сизое облачко. Видимо, Степанида Ларионовна высыпала на заднем дворе золу. Над шатровой крышей тоже тоненько закурилось дымком, а потом поперло гуще, боевее и вскоре задымило вровень с другими трубами. Видать, починили печь, затопили на пробу.

— Нашими дровами греются беляки! Отремонтировались…

Кто-то ехал в розвальнях по улице, то выныривая на гребнях сугробов, то пропадая меж ними. Сначала Костя узнал в мохнатой заиндевелой лошади Горобчиху, только что, видно, выведенную из теплой конюшни и потому злую, непрестанно крутящую хвостом, хотя ездок не беспокоил ее кнутом. Кто-то по своим личным делам ехал — или за дровами, или за соломой, или на мельницу. Лишь в этих случаях излученцы соглашались брать Горобчиху. Эге, да это же Гриша Шапелич! И Костя кинулся ему наперерез, забыв о своих горестях.

Григорий натянул вожжи.

— Тыр-р-р, Горобчиха! Здорово, Костя! — голос звонкий, праздничный.

— Здоров, Гриш! — Костя сунул ему теплую, согретую варежкой руку. — Приняли?! Правда?!

Мог бы и не спрашивать. О том, что правда, что приняли, можно было видеть по лицу Григория. Три дня назад Григорий если и улыбался, то улыбка у него получалась бедненькая, сиротская. А сейчас… Да что говорить! Сейчас любому могло показаться, будто под крылья Григорию, наполняя их, дует упругий свежий ветер… Григорий расстегнул на груди полушубок, залез вглубь внутреннего кармана и достал заветную новенькую книжицу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Если не считать затянувшихся розысков утерянного звена в Хельгиной родословной (ссылались на хаос девятнадцатого-двадцатого годов!), если не считать неопределенности их супружеского союза, то в остальном жизнь Макса складывалась вроде бы хорошо. У него даже телефон появился. Однажды пришел немолодой монтер и установил в его квартире черный, как дремлющая кошка, аппарат: пользуйтесь, господин офицер, благами цивилизации!

Необъяснимо почему, но первой об этом благе Макс сообщил Эмме, своей попутчице в поезде Мюнхен — Берлин. Кривил душой, конечно, объясняя это тем, что хотел просто-напросто предупредить ее: не звони, мол, по общему телефону, что в коридоре, у меня теперь свой есть.

И вот сегодня она позвонила по квартирному. Предложила встретиться в Трептов-парке. Подальше от людей и нескромных глаз. Он положил трубку на аппарат с такой обреченностью, с какой нажимают спусковой крючок пистолета, прижатого к собственному виску.

Хельгу он любил, только Хельгу видел в образе своей жены, матери своих детей, хозяйки дома. А Эмма влекла как грех, как то яблоко, что совратило первожителей рая. Она не так часто звонила, еще реже они встречались, но ни разу Максу не пришло в голову отказать ей в чем-то. Посмотрит своими голубоватыми, будто через дымок, через туман светящимися глазами, и Макс теряет волю и решимость. Даже разговаривая по телефону, словно бы наяву видел ее глаза, они совершенно не походили на Хельгины, светло-светло-синие, с крапинками по радужке. Вглядываясь мысленно то в одни, то в другие, он с профессиональной ненасытностью удивлялся природе: до чего ж она мастерица великая, какую непохожесть создает!..

Едва спустились от вокзала к первым деревьям парка, как Эмма попросила Макса повернуться и так, и этак, чтобы разглядеть его во френче с белокаемчатыми погонами гауптмана, лакированных сапогах с длинными голенищами, фуражке с необычайно высокой тульей, которая, казалось, самого Макса делала вдвое длиннее. Но, в общем-то, выглядел он щеголевато-подтянутым, вышколенным, словно с пеленок носил военный мундир.

— Хорошо. Хорошо, господин капитан. — В голосе Эммы улавливались ирония и грусть, непонятные Максу. — Невеста ваша, наверное, без ума от восторга? Правда?

Макс улыбнулся криво, ничего не ответил. Хельга действительно была без ума от радости, когда он вдруг вошел в книжную лавку в новеньком мундире. Это был сюрприз! Ей. Да и себе. Он до последнего часа слабо верил в то, что его произведут в офицеры. А уж о звании капитана (гауптмана) и мечтать не мог.

«Фюрер удовлетворил мою просьбу о присвоении вам чина гауптмана, — сказал, поздравляя Макса, Геббельс. — Причем с удовольствием! — проговорил он с нажимом и приподняв губу над белыми зубами, точно высветил это слово. — Он помнит ваши полотна, экспонировавшиеся в Мюнхене… Фюрер умеет ценить настоящую живопись, дорогой Рихтер, ведь он сам художник. А я всегда утверждаю: кто не умеет рисовать, должен растирать краски. Вы, Рихтер, умеете рисовать… Говорят, русский царь присвоил маринисту Айвазовскому звание адмирала. Мы более скромны, дорогой Рихтер, не обижайтесь: у вас еще все впереди…»

Какой там обижаться! В ту минуту хотелось рыдать от радости…

Молча направились в глубину солнечного весеннего парка. Макс нерешительно поддерживал Эмму под руку, через шелковистое полотно легкого пальто ощущая тепло ее локтя. Под ногами мягко вдавливалась земля, покрытая молодой зеленой травой. В вершинах нагих еще деревьев иногда шумел ветер, мелодично перезванивались синицы. За спиной гудели рельсы под проносившимися поездами.

— Вам не понравился мой мундир, Эмма? — произнес он наконец, чтобы не молчать. — Это я понял по выражению вашего лица. Конечно, он не идет в сравнение с мундиром эсэсовца.

— Да, вы правы. Черное вам больше к лицу. — Эмма прятала подбородок в приподнятый воротник пальто и смотрела в пространство перед собой, вероятно, думала о чем-то другом. — Не правда ли, странно: талантливый художник, живописец — и в армейском мундире? Погоны, кокарда… Только шпор не хватает, золотых. В давние времена, когда молодых людей посвящали в рыцари, им вручали золотые шпоры. Но ведь вы не рыцарь, не воин… Впрочем, в наше время в любую минуту можно сказать: пусть мне зажарят аиста[8]. Ныне никого ничем не удивишь…

— Я пытаюсь поймать направление ваших мыслей, но…

Эмма вскинула на него насмешливый взгляд:

— Надев мундир, вы не имеете права мыслить, вы имеете право только на точность исполнения чужих мыслей и предписаний. Вам известна офицерская пословица: «Размер моего жалованья не позволяет мне иметь собственное мнение»? Не обижайтесь, я шучу и повторяю моего мужа, которому тоже очень идет черный мундир.

Подошли к реке с немножко странным названием — Дамме. Берег был очень пологий и почти незаметно уходил в воду. Как правило, зимой речка долго не замерзала, вероятно подогревали сточные воды множества заводов и фабрик. Сейчас у берега сбился слой мусора, серовато-грязного как накипь. Дальше к середине медленная вода несла на себе нефтяные фиолетовые пятна. В летние месяцы здесь копошатся, бултыхаются тысячи лысух и крякв, важно плавают белые лебеди.

— Вы видели тут осенью серых лебедей?

— Видел, — ответил он, думая об этой черной грязной луже, способной отражать такой прекрасный мир — синее весеннее небо, тонкие, словно остро очиненным карандашом нарисованные, ветки кустов и деревьев, ослепительно белые крылья пролетевшей над рекой сороки…

— А вы знаете, почему они серые, те лебеди?

— Как-то не задумывался..

— Потому что они молодые! — торжественно сообщила Эмма и засмеялась: — Как вы, Макс! Вы еще серый-серый. Не от мундира серого, Макс, а от молодости.

Они бродили долго, пока не почувствовали, что крепко похолодало. В завечеревшем небе поплыли белые круглые облака. Словно венки из ромашек. Резче стали порывы ветра. От этих порывов река вздрагивала вдруг, как шкура возбужденного зверя.

Медленно направились к вокзальчику. Макс размышлял об Эмме. Кто все-таки она? Кто? Неужели из гестапо? А тот оберштурмбаннфюрер, надо полагать, никакой не муж ее, а прямой начальник. Платят ей, если судить по одежде, модельной обуви, прилично. Стало быть, она старается добросовестно отработать эти деньги… Дать ей повод, что он догадывается об ее истинной профессии? Не нужно. Пусть проверяет на здоровье! Другого пути все равно нет. Лучше уж идти вместе со всеми или, может быть, чуть-чуть впереди других. Одно для него было безусловно: даже в мундире он оставался художником, а не стрелком по живым мишеням!..

— Эмма, мы, кажется, достаточно знакомы, но я знаю о вас лишь то, что вы — жена подполковника. Не более. Кто вы?

Она засмеялась. Быть может, уловила в его вопросе не только озадаченность, но и недоверие.

— Все — начистоту? Пожалуйста. Детство мое прошло в Лотарингии. Так что по духу — француженка. Потом переехали в Дрезден. Мама вела дом, папа — профессор медицины, большой любитель и знаток литературы, искусства, человек, как тогда говорили, широких взглядов. Однако, когда к нам впервые пришел мой будущий муж, папе он не понравился своей самоуверенностью. Папа не советовал выходить за него, ну а я… дети даже в свои семнадцать не любят слушать родителей. Еще бы! Гордость консерватории! Будущая знаменитость! Довольно симпатичен… Стала я его женой, просто женой. Обыкновенная история. — Эмма прошлась, искоса, с невеселой усмешкой глянула на хмурого Макса: — Не нравится моя откровенность?

— Продолжайте, — сказал Макс, отмечая про себя, что поступки Эммы свойственны скорей француженке, чем немке.

— Ну а через шесть месяцев после свадьбы он вдруг пришел домой в военном мундире. В таком, как у вас. Потом сменил его на черный, эсэсовский. Смычок заменил кинжалом с надписью: «Meine Ehre heißt Treue» («Моя честь — это верность»). — Эмма говорила быстро, но четко, ясно, словно стенографистке диктовала. — За семь лет стал оберштурмбаннфюрером. Наверно, здесь он оказался талантливее — сделал карьеру. Скрипку берет только по праздникам. И в минуты, когда он играет, я снова на какое-то время влюбляюсь в него… А потом он опять становится холодным, циничным и, думаю, жестоким. И я опять становлюсь одинокой и злой женщиной.

— У вас, простите, есть дети?

— Я не хочу детей. Категорически. Боюсь за их будущее.

— Возможно, вы по-другому бы смотрели и на мужа, и на окружающее, если б у вас были дети. Не так ли, Эмма?

— О нет! От него — никогда! К моему несчастью, я воспитана по-другому, Макс…

«Нет, так невозможно притворяться! — успокаивал он себя, медленно шагая рядом с Эммой. — И я ей нравлюсь?! Как мужчина? Как живописец? Юпитер в образе быка соблазнил деву Европу. Бык-эсэсман в образе скрипача соблазнил тебя. А ты теперь искушаешь меня? А может быть, она настолько хитра и коварна, что… Черт возьми, ну и времечко настало! Как тут не вспомнить фрау Кольвиц… Мне-то, конечно, гневаться не на что: обогрет и обласкан… Интересно, имел бы я все это при другой власти? Имел бы или нет? Очень интересно…»

— Поехали ко мне! — вдруг решительно сказал он, остановившись.

2

Выпили вина, но не стали пьянее того, как были.

— Мне кажется, вокруг нас гремит церковная служба… а мы с тобой безумны и счастливы, как падшие ангелы…

Эмма, заласканная, лежала на кровати, закинув обнаженные руки за голову и смежив ресницы. Дышала глубоко, часто, неуспокоенно. Приподнявшись на локте, Макс смотрел в ее лицо и вновь, вновь ощущал, как сердце набухало, полнилось чувством к этой женщине. Так распирают весеннюю почку земные соки.

— Какая ты была раньше?

Вместо ответа она вдруг начала читать стихи. Все так же, с прикрытыми глазами, она вслушивалась в музыку произносимых вполголоса слов:

Слова смолкали на устах,

Мелькал смычок, рыдала скрипка,

И возникала в двух сердцах

Безумно-светлая ошибка…

Открыла глаза, долго глядела в склоненное к ней лицо Макса. Повторила:

— «Безумно-светлая ошибка…» Или сейчас ошибка, или тогда, тогда?.. «И возникала в двух сердцах…» А ты… Я никогда не буду сожалеть, что узнала тебя… Тебе опять нужно мое прошлое? Изволь. Когда мне было пятнадцать, папа разводил руками: «Странный возраст: шьет платьица куклам и запоем скабрезного Мопассана читает!» Вот такая я была… Но я еще и Жан-Жака Руссо читала. И Ницше. И Бальзака. И Достоевского… Мечтала о великом и святом искусстве. Мечтала писать о нем… Может быть, когда-нибудь и буду писать. Только не сейчас, не в эти времена… Сейчас все не так. Даже такие, как ты, мундир надевают… Сейчас меня мой муж и его приятели хотят видеть лишь Гебой, богиней вечной юности… Дабы я всегда была виночерпием на пирушках этих богов со свастикой, богов из Тиргартена[9]. А я не могу! Я не хочу! Я по-другому воспитана. Я в другой среде выросла… И я не могу развестись с мужем! Вот что самое ужасное, Макс… Ты не волнуйся, я не стану навязываться тебе в жены. — Засмеялась дробно, по-чужому: — Хотя и оказалась в твоей постели…

Макс покрыл ее лицо поцелуями.

— А что, если бы действительно, Эмма, а? — выдохнул он, почти уверенный в своей искренности. — Другой жены я не желал бы…

Эмма поднялась, натянула платье, перед зеркалом расчесала прекрасные каштановые волосы.

«Что, если она и вправду вздумает развестись?! — забеспокоился, поругивая свою поспешность, Макс. — Что тогда делать?..»

Эмма медлила с ответом, а он, лежа в кровати, смотрел на нее, но от беспокойства, от волнения видел ее как сквозь толстый слой зеленой воды. Она заговорила, и в ее голосе Макс услышал иронию:

— Не торопись, милый… Тебе это очень, очень повредит, если я разведусь с мужем и сойдусь с тобой… Тебя просто уничтожат… А почему бы тебе не иметь любовницы, Макс? Любовницы хороши тем, что их всегда можно за дверь выставить…

Внезапно во входную дверь два раза сильно стукнули, будто в раздражении, а потом резко звякнул звонок. Макс оглянулся, точно от выстрела за спиной. Зрачки его расширились. Его испуг заметила Эмма.

— Твоя невеста пришла? Мой муж вот так же бледнеет. Только не от испуга. От ярости. Впрочем, он и без того всегда бледный.

— Я не испугался. Просто… неожиданно как-то… Не откроем? Меня нет дома…

— У тебя же, как ты говоришь, внизу всезнающий дворник…

— Верно.

Макс пошел открывать, а Эмма оправила постель.

Молча отстранив Макса, в прихожую стремительно шагнул муж Эммы, оберштурмбаннфюрер Эмиль Кребс.

— Эмиль?! — Эмма прислонилась спиной к платяному шкафу, прижала ладони к щекам.

— Удивлена?

Она покачала головой, не отрывая ладоней от щек:

— Я теперь ничему не удивляюсь…

Кребс сел в кресло. Расстегнул верхний крючок френча, освобождая багровую, сдавленную шею. Под острым кадыком твердый воротник, как под топором, развалился в стороны — справа зигзаги молний, слева — звезды отличия. Сжатое с боков, удлиненное лицо. Ноздри сухого высокого носа раздувались в сильном, частом дыхании, но глаза щурились мягко, даже вроде бы ласково. Смотрел на Эмму, на ее невысокие, почти девчоночьи груди, на покатые несильные плечи, красивые ноги в прозрачных чулках, в дорогих французских туфлях. Это тело, эту женщину он нежил, одевал в шелка и меха, а она, видимо, больше не принадлежала ему, ее ласкал этот выскочка художник. Кребс зябко потер ладони, крякнул:

— У вас здесь тепло. Теплая обстановка. А на улице похолодало. И ветер завывает, как струна под свеженаканифоленным смычком…

Оберштурмбаннфюрер пытался поймать Эммин взгляд, но она смотрела куда-то поверх его высокой черной фуражки, в пространство, и видела там только ей понятное, решенное. Он перевел взгляд на Макса, стоявшего возле косяка двери, ведшей в смежную комнату. Недобрая улыбка словно при-морозилась к губам Кребса, обнажая мелкие частые зубы. «Такие зубы всегда быстро портятся», — ни с того ни с сего подумал Макс, ежась под жестким прищуром его глаз. Так же машинально отметил, что руки у Кребса изящные, маленькие, движения их легки, летящи. Казалось, они вот-вот коснутся каких-то волшебных струн и вызовут музыку, способную остановить мгновение, не остановленное даже Фаустом.

— С натурщицами, Рихтер, работаете? Вы так бледны, Рихтер, словно вас только что стошнило. Извините мой mauvais ton[10].

Слова у Кребса тоже мягкие, как подумалось Максу, точно кошачьи лапки с втянутыми когтями. И еще подумалось, что эсэсовец давно следит за ним, если знает его фамилию, и где он, Макс, живет, и где может находиться в этот час его жена. А все это означало конец. Конец всему: карьере, чести и даже, быть может, жизни. Непростительная опрометчивость, непростительная самоуверенность: мол, теперь ему, Рихтеру, сам дьявол не страшен. А ведь еще тогда, когда приехали из Мюнхена и он увидел на вокзале Эмминого мужа, поклялся не связываться с женой эсэсовца. Да и сегодня утром не хотелось ехать на встречу с Эммой, предчувствие не обманывало. Поневоле станешь суеверным, как Герта…

Макс неотрывно смотрел на плетеный поблескивающий погон Кребса, украшавший правое плечо. И, перебивая другие, влезала мысль о форме эсэсовцев: «Почему только на правом плече погон? С левого будто во время потасовки сорвали… И на воротнике: тут молнии, там — знаки отличия…»

Кребс встал, прошелся по комнате. Сел. Исподлобья, ненавидяще взглянул на Макса, и тот тяжело, как уморенный конь, переступил с ноги на ногу.

— Смирно, гауптман! Как стоите перед старшим офицером?! Вот так! Можно подумать, что мундир немецкой армии вас ни к чему не обязывает.

Это уже был другой Кребс: ни мягкой улыбки, ни растянутых губ, ни вкрадчивых слов. Сидел в кресле Кребс, тот, перед каким дрожали, наверно, не только арестованные, но и соратники по ремеслу. Это был Кребс из красного дома на Принц-Альбрехтштрассе, 8, мимо которого добрые люди проходили крестясь и шепча молитву. Уставившись на Макса белесыми, как перламутровые пуговицы, глазами, он отсекал каждое слово взмахом руки. Теперь движения руки не были столь легки, изящны, как вначале. Сейчас это была белая длиннопалая рука, жестко, неумолимо стиснутая в кулак, точно сжимала горло врага.

Кребс поднялся и подошел вплотную к жене.

— У вас все было с ним? Все?!

Она отвернула от него лицо и поморщилась. Так отворачиваются и морщатся от запаха несвежего мяса. Он схватил ее за подбородок, повернул к себе.

— Все?!

Она молчала, по-прежнему глядя выше его фуражки. Презрение и гадливость были в ее взгляде. И он выцедил:

— Meretrix…[11]

— Господин оберштурмбаннфюрер… обязательно ли это?..

Кребс крутнулся на подковках к Максу:

— Ах, вы еще живы, Рихтер? Вы еще живы? Может, вы скажете? Было?! Было?! Было?! — как гвозди вколачивал. — Да?! Да?!

Наверно, не более десяти секунд длилось молчание Макса, скованного взглядом эсэсовца. Победил инстинкт самосохранения, победил обыкновенный животный страх, вытеснивший в художнике все мысли. Победила древнегерманская закваска натуры, обязывающая или повелевать, или четко исполнять повеления той натуры, для которой нет нюансов, нет середины.

Макс инстинктивно подтянулся, прижал к ребрам локти:

— Так точно, было!

Эмма вздрогнула, как от пощечины, на мгновение взглянула на Макса и опять застыла в молчании, уставившись в пространство перед собой. Раздавленный, униженный, гадкий самому себе за предательство, за элементарную непорядочность, Макс глядел на Эмму и мысленно обращал к ней когда-то вычитанную строчку из Шиллера: «Великий дух всегда страдает молча…» «Господи, как велика эта женщина духом, какое я по сравнению с ней ничтожество!»

— Макс! Почему это у тебя дверь не только не заперта, но и не прикрыта даже?! Макс, дорогой, метрики найдены, все в порядке!..

В комнату ворвалась раскрасневшаяся на вечернем прохладном воздухе, счастливая Хельга. Увидев немую сцену, замороженные лица троих, она испуганным шепотом сказала «Добрый вечер», и весенний свет ее глаз под короткой голубой вуалеткой погас. Кребс, делая улыбку, кивнул ей на стул:

— Садитесь, пожалуйста!.. К вам по расписанию приходят поклонницы, Рихтер? Простите, я хотел сказать — натурщицы…

— Господин оберштурмбаннфюрер! — выпрямился Макс, решившись наконец защищать собственное достоинство и достоинство женщин. — Вы не смеете так!

— О-о! Сидите, гауптман! Вот так!..

— Макс, что здесь происходит? — Хельга перебрасывала вопросительный, недоумевающий взгляд с Макса на Эмму, с Эммы на эсэсовца.

— Простите, фрейлейн, кем вы доводитесь господину художнику? — Кребс несколько оживился. Казалось, он мог оживать только тогда, когда выпытывал, допрашивал, видимо, это доставляло ему удовольствие. — Жена, сестра, любовница?

— Не разговаривайте со мной таким тоном, господин офицер! Так вы можете говорить с какой-нибудь уличной девкой. — Даже Макс удивленно взглянул на Хельгу: какой звенящий голос, какой негодующий взор! Такой Хельги он не знал. А она требовала: — Объясните же в конце концов, что здесь происходит?!

— Кем вы доводитесь господину Рихтеру? Спрашивать здесь буду только я, фрейлейн! — отчеканил каждое слово Кребс.

— Я невеста Макса! — И в ее голосе было столько горделивого достоинства, что Макс позавидовал ей, а Кребс поощрительно улыбнулся. — Через три дня мы узаконим наш брак…

— А вы достаточно хорошо знаете своего жениха, фрейлейн? — на губах Кребса, подвижных, тонких, расцветала знакомая Максу иезуитская улыбка.

— Мы с ним уже более года знакомы…

— Вы знакомы, а эта женщина, — легкий кивок в сторону Эммы, — эта женщина…

Эмма оторвалась от платяного шкафа и быстро пошла к вешалке. Кребс проводил ее насмешливым взглядом.

— У подъезда машина, Эмма. Подождешь меня в ней…

Надев пальто и шляпку, Эмма посмотрела на всех и шагнула за порог. Максу показалось, что глаза ее были пусты и темны, как окна ограбленного дома. Такими глазами смотрит только тот, для кого потеряно все.

В кухне забулькало, словно кто-то горло полоскал. «Вода пошла! — отстраненно подумал Макс, вспомнив, что это он забыл закрыть кран, еще тогда, когда они пришли с Эммой. — Звук — точно кому горло ножом перехватили».

Хельга сходила в кухню и закрутила кран. На Макса — мимолетный укоряющий взгляд: что ж это ты такой бесхозяйственный, разве можно оставлять кран открытым? Не знала, каким счастливым был в тот час ее Макс, в тот час он о многом-многом забыл, даже о ней, Хельге, невесте своей.

— Так вот, милая фрейлейн, мне хотелось бы знать, как вы относитесь к измене вашего жениха. Мне хотелось бы знать, как вы вообще относитесь ко всему этому. Смею вас уверить, это очень интересно для меня!

Хельга подошла к зеркалу, вделанному в шкаф, и, откинув вуалетку на верх шляпки, с минуту изучала свое лицо. Словно давно не видела своего прямого носика, своих светлых с крапинкой глаз, крутого упрямого подбородка. Ведь хороша же, красива! И Макс променял ее?

Вынула из сумочки напудренную пуховку, коснулась ею щек и подбородка. Она не торопилась с ответом. Пряча пуховку, сказала с расстановкой:

— По-моему, даже вам неприлично копаться в чужом белье. Это во-первых. А во-вторых, господин оберштурмбаннфюрер, — глаза Хельги стали холодными, лицо — надменным, какого Макс тоже не знал, — во-вторых, меня мало интересует сегодняшняя и вчерашняя жизнь моего жениха. Меня интересует только то, каким он будет завтра и послезавтра, когда станет моим мужем.

— Браво, фрейлейн! — Кребс вскочил и подошел к Хельге, двумя пальцами приподнял ее и без того высокомерно вздернутый подбородок. — Вы настоящая немецкая девушка!

— И потом, — Хельга отстранилась от него, усмехнулась, — если что-то и было у них… ведь она, эта женщина, надеюсь… не еврейка?

— Браво, фрейлейн, браво! — Кребс был очень доволен. Он прошелся по комнате, сбросил фуражку на стол перед Максом. — Настоящая немецкая девушка! У вас такая замечательная невеста, Рихтер, а вы…

Хельга с едва заметной усмешкой взглянула на сидевшего Макса — к щекам его наконец прилила кровь — и перебила Кребса:

— Ваши слова лестны мне, господин оберштурмбаннфюрер, но они чуточку, извините, высокопарны. А ведь немцы — люди дела прежде всего, а не разговоров. Я вас не обидела?

«Вот это да! — с удивлением смотрел на нее Макс. — В Кляйнвальде она с открытым ртом слушала такие же вот разглагольствования господина Ортлиба, а тут обрывает без стеснения…»

А Кребс надулся. Он застегнул крючок воротника, петлей поймал верхнюю пуговицу френча.

— Правильно, мы — люди дела. Я ухожу, но — не прощаюсь. Я говорю: до встре-ечи…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Шел последний месяц весны, на пороге был трагический июнь. Что думали, что записывали, что делали в эти дни те, от кого зависело: быть или не быть войне? Те, кто был причастен прямо или косвенно к этому гамлетовскому «быть или не быть»?

5 мая:

«Полковник Кребс возвратился из Москвы, где замещал Кестринга. По отношению к нему там была проявлена большая предупредительность. Россия сделает все, чтобы избежать войны. Можно ожидать любой уступки, кроме отказа от территориальных претензий.

Русский офицерский корпус исключительно плох (производит жалкое впечатление), гораздо хуже, чем в 1933 году. России потребуется 20 лет, чтобы офицерский корпус достиг прежнего уровня…»

Ф. Гальдер. «Военный дневник», т. 2.

5 мая:

«И. В. Сталин выступил перед слушателями академий Красной Армии на приеме в честь выпускников…

Товарищи, говорил он, вы покинули армию 3—4 года назад, теперь вернетесь в ее ряды и не узнаете армии. Красная Армия далеко не та, что была несколько лет назад…

Вы приедете в части из столицы, продолжал И. В. Сталин. Вам красноармейцы и командиры зададут вопрос: что происходит сейчас? Почему побеждена Франция? Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия непобедима?..

Факт, что у Германии лучшая армия и по технике, по организации. Но немцы напрасно считают, что их армия идеальная, непобедимая. Непобедимых армий нет. Германия не будет иметь успеха под лозунгами захватнических, завоевательских войн, под лозунгами покорения других стран, подчинения других народов и государств».

Г. К. Жуков. «Воспоминания и размышления».

30 мая:

«Муссолини в беседе со мной заявил, что предвидит возможность конфликта между Германией и Россией. Он сказал, что мы не можем оставаться в стороне, так как речь идет о борьбе против коммунизма».

У. Кавальеро. «Дневник начальника итальянского генерального штаба».

31 мая:

«Операция «Барбаросса» развивается. Начинаем первую большую маскировку. Мобилизуется весь государственный и военный аппарат. Об истинном ходе вещей осведомлено лишь несколько человек. Я вынужден направить все министерство по ложному пути, рискуя, в случае неудачи, потерять свой престиж.

За дело!..

Если не проболтаются, а на это, учитывая небольшой круг посвященных, можно рассчитывать, то обман удастся.

Марш вперед!..»

Из дневника Й. Геббельса.

31 мая:

«Полеты самолетов разведывательной авиации вдоль восточной границы разрешены».

Ф. Гальдер. «Военный дневник», т. 2.

3 июня:

«Беседа Сталина с финским посланником (Хайниненом), во время которой Сталин подчеркнул желание поддерживать с Финляндией добрососедские отношения. Предложено финнам 20 тыс. тонн зерна».

Там же.

2

Над Беларусью ночь, темень, небо подогнулось от тяжести туч, и сеет оно, сеет мелким нескончаемым дождем, а дождик сеет шорохи, невнятное хлюпанье в травах, в непроходимых болотах, в чащобах леса. Мелко-мелко стучат капли по козырьку фуражки, по непромокаемому плащу пограничника, стучат недремно, востря глаза и слух, — граница, рядом граница. А за границей — враг ли, друг ли, кто скажет, кто утвердит в одном, неоспоримом? Вчера вот здесь взят шпион, и на прошлой неделе взят…

Спит на руке жена, женушка. Сопит на своей кроватке, видит сны мальчишеские Вовка, сынока, сынурочка, как зовет его, лаская, Маша. От настороженного закордонья к ним ведут его, Табакова, думы. А что, если?.. Что, если враг коварнее окажется, чем мыслится всем, от товарища Сталина до рядового красноармейца? Что, если не солдаты, а они, жены и дети, первыми встретят вражеский свинец и вражью сталь?.. И надо было эвакуировать городок, всех женщин и детей вывезти. Уж очень, очень неспокойно немецкое приграничье. Но как, какими путями все это сделать?

Табаков спустил с кровати ноги, нащупал на тумбочке часы — подарок испанских товарищей. Светящиеся стрелки показывали два часа пополуночи.

Мария сразу же проснулась, дотянулась до него рукой. Шепотом:

— Опять учения?

— Опять…

— Включи свет…

Свет ночника на тумбочке вычертил ровный, величиной с зонтик круг. В этом кругу оказались спущенные на коврик босые ноги Табакова, тумбочка, две подушки у никелированного изголовья кровати, на той, что к стенке, — белое лицо Марии с черными вспугнутыми глазами. Двенадцать лет жила она со своим Иваном, двенадцать лет ложилась к стенке, чтобы не мешать ему быстро вскакивать и одеваться, а так-таки и не привыкла к его ночным всполошным подъемам. За ними для нее всегда таилась настоящая тревога, которая может однажды увести ее Ивана и никогда не вернуть.

— В термосе кофе…

— Спасибо…

Она могла бы и не говорить, он отлично знал, что кофе для него всегда приготовлен, независимо от того, будет или нет ночной внезапный подъем. О предстоящих учениях он никогда не уведомлял ее, даже если сам планировал их. Впрочем, если он сам замышлял поднять ночью полк, или батальон, или роту, то Мария догадывалась об этом: муж брился с вечера, перед сном.

Мария уперлась локтем в подушку и, положив щеку на ладонь, через раскрытую дверь смотрела, как в кухне Иван ее плескался под рукомойником, как ожесточенно растирал полотенцем грудь и плечи, и они становились густо-багровыми, только длинный косой шрам от правой ключицы до левого соска был по-прежнему фиолетово-синим, а правая рука от предплечья до кисти стала как бы пегой — красное с белым. Шрам от гражданской войны достался, лаптастые пятна на руке — следы ожогов: Иван горел в танке под Барселоной. Жутко даже представить: живой человек, ее Иван — в пылающей, раскаленной железной коробке, в которой вот-вот начнут рваться боеприпасы!..

Он стоял у порога и держался за дверную скобу — сейчас уйдет.

— Иван!..

Он бросил у порога плащ с сумкой и на цыпочках прошел в горенку. Мария обвила его шею руками, приоткрытыми теплыми губами встретила его губы. Через распахнутый ворот ночной сорочки увидел он ее небольшие крепкие груди, под ладонями ощутил упругость, молодость ее горячего тела, жадно вдохнул запах ее любимых духов, исходивший от темных волос, рассыпавшихся по плечам.

И ему жалко стало Марию: сколько на ее счету бессонных ночей, сколько таких вот проводов! А сколько изнуряющих недель и месяцев осталось на ее памяти, пока он воевал в Испании и на Халхин-Голе… Ни разу не упрекнула, не посетовала на свою долю, долю командирской жены, а ведь молода, совсем еще молода, студенточкой музыкального училища «выскочила» за старшего лейтенанта…

— Ваня… ничего серьезного? — она держала его руки в своих, испытующе смотрела в глаза.

— Ничего… Обычные учения.

— Тревожно как-то… В городке всякие слухи ходят.

— Граница, жена. Вовку поцелуй за меня, как проснется…

Табаков выключил в кухоньке свет и вышел на крыльцо. Накинул на себя плащ, закурил. Постоял, вслушиваясь в темноту ночи. Дождь был совсем не таким, каким представлялся в доме, когда барабанил по жестяному сливу на подоконье. Здесь он был тихим, хилым, обычным для нынешней весны. Табаков даже ругнулся: ждешь грозы, грома, яростного недолгого ливня с одуряющим озоном, а тут — выматывающая душу тянучка: хлюп да хлюп, хлюп да хлюп. И день, и два, и три может хлюпать. Погода словно бы подстраивалась под приграничные будни. А будни эти такие же муторные, истомляющие, надоевшие своей неопределенностью. Рядом был кордон, за кордоном — немцы, и вели они себя как-то весьма странно, настораживающе, будто не сегодня, так завтра собирались танками советские пограничные столбы валить. Но сверху — то и дело окрики: не сметь, не трогать, не провоцировать, с ними у нас пакт о ненападении!

Это только для Марии Табаков подыскивал бодрые, успокаивающие слова, а у самого душа не становилась на место, не было в ней равновесия, колыхали ее думы-тревоги. И потому не давал он спокойной жизни своим танкистам, устраивал то и дело учения, отлаживал взаимодействие подразделений полка, сколачивал, как говорят танкисты, экипажи, приучал бойцов к мысли, что войны не избежать.

В хлюпании и бормотании дождя услышал осторожное чавканье сапог по грязи: вдоль тесового забора городка прохаживались часовые. Своим приказом Табаков удвоил в ночное время посты у танкового парка, возле складов с боеприпасами и горюче-смазочными материалами, около штаба. В округе пока не знали о таком «самовольстве», а то, наверно, накрутили бы хвост. Хорошо также, что не запрещено сегодняшнее учение в зоне возможного конфликта, вблизи границы. Но зато и согласовывалась его, Табакова, просьба о таком марш-броске параллельно границе долго. Якобы даже у Генерального штаба испрашивалось разрешение.

Как оно, нынешнее учение, пройдет? Какую пользу даст? С начальником штаба и полковым инженером он досконально исследовал весь пятидесятикилометровый путь от расположения полка до деревни Каменской — конечного пункта марш-броска. Батальоны должны двигаться к ней параллельно, в пяти километрах один от другого, минуя попадающиеся шоссейные и профилированные дороги, то есть избегая облегченных решений. Танкам разрешалось идти только строго по маршруту, намеченному на карте. Маршрут был такой, что малейшее отклонение от него могло закружить в неисчислимой путанице дорог и дорожек, привести к непроходимой речушке или к неведомому полесскому болоту, которое ни обойти, ни объехать, а то и просто растворить дорогу в лесной непролазни.

Но и по маршруту было немало труднопреодолимых препятствий: незнакомые броды, заболоченные низинки, малоезженные, чуть намеченные колесами крестьянских телег летники и заросшие травой зимники. На преодоление пятидесяти километров решили дать пять часов. Это, безусловно, много, если не брать в расчет необычайную сложность пути и забыть, что в батальонах около половины машин устаревших образцов, они тихоходны, сильно изношены, часто ломаются, а запасных частей к ним не найти днем с огнем. Табаков знал немецкие и итальянские танки по Испании, японские по Халхин-Голу, знал, что для них эти наши «Т-24», «БТ-5», «БТ-7» не представляют серьезной опасности, на них и броня и вооружение слабые. Ни в какое сравнение не идут они с тройкой новеньких красавцев «Т-34», только что поступивших в полк. Но что делать, если все это старье числится боевыми единицами, стало быть, с него и спрос без всяких скидок!..

Табаков шел к штабу полка — единственному в городке кирпичному двухэтажному зданию. Оно угадывалось по свету лампочки над входом. Занятый своими мыслями, Табаков не заметил, как вдруг перестал идти дождь. Его поразила лишь внезапная тишина, он даже остановился и столкнул с головы капюшон, чтобы понять, отчего это стало так тихо.

«Утомился дождишко! — И улыбнулся: — А ты, жена, пугала ливнем…» Обернулся назад — провожало его теплое, как солнечный зайчик, пятнышко света. В сосновом доме, за белой занавеской была его, Табакова, семья: жена и сын. Мария еще долго не будет выключать на тумбочке лампу, будет мысленно считать его шаги по насыпной песчаной дорожке, будет поверх занавески вглядываться в тьму, ожидая, когда на втором этаже штабного дома вспыхнет свет в большом окне его кабинета. Вот тогда она успокоенно погасит ночник, но не вдруг уснет, уж Табаков-то знал ее привычки. Она еще будет вслушиваться в возникающий в ближнем лесу рокот танковых моторов и по тому рокоту определять: роту ли он поднял по тревоге, батальон или весь полк. Если поднимал полк, то ждала своего Ивана не раньше чем к вечеру. И готовила большой ужин, и грела много воды, и готовила чистое белье, ибо после полковых учений он возвращался и усталый, и голодный, и, в зависимости от погоды, весь в пыли или грязи. Табаков видел, что ей было приятно приводить его в «божеский» вид, она посмеивалась: «Бог вылепил Адама из глины, а тебя вылепил из грязи. Только в моих руках ты можешь стать человеком…»

Прошел прямо в кабинет начальника штаба Калинкина. Вешая в прихожей плащ, увидел того через приоткрытую дверь над большой картой Западной Белоруссии, расстеленной на столе. Склонив бритую, мерцающую как полированный шар, голову, Калинкин пощелкивал отточенным карандашом по карте и мурлыкал:

Соловей-соловей, пташечка, канаррреечка…

Других слов песни он или не знал, или не хотел произносить, а эти повторял без конца.

Комиссар полка Борисов курил у форточки и с улыбкой прислушивался к «пташечке с канареечкой». Под большой красной звездой на его рукаве искрился золотой угольник шеврона. Ярко сверкали хромовые сапоги. Будто Борисов и ночевал в штабе, будто и не выходил на слякотное непогодье. Приходилось лишь удивляться, как этот сугубо штатский человек за год превратился в образцового военного.

Борисов был из числа тех тысячи пятисот коммунистов, которых в начале прошлого года ЦК ВКП(б) направил на партийно-политическую работу в армии и на флоте. На «гражданке» он работал секретарем райкома партии по пропаганде где-то на Вологодщине. Но, по его словам, кадровую служил на Балтфлоте, а потому, дескать, во всем любил «флотский порядочек». Должности меняются, а привычки остаются. Лицом Борисов не красавец: белесые ресницы и брови, широкие губы, широкий нос. Глаза, правда, запоминающиеся: очень синие, славянские, словно бы вобрали всю синь вологодского северного неба, под которым родился и вырос.

Увидев Табакова, шагнул навстречу, мимоходом сунув окурок в пепельницу на столе начштаба. Энергично встряхнул руку Табакова:

— Полк трех Иванов в сборе.

Случилось так, что и Табакова, и Калинкина, и Борисова звали одинаково. Но самым «Иванистым», как говорил комиссар, был он, Борисов, у него и отца звали Иваном, и деда, и, может быть, прадеда…

— «Соловей-соловей, пташечка, канаррреечка…» А походных кухонь нам так и не дают. Даже термосов нет… Без горячей пищи боец не боец, по себе знаю…

— Но не у каждого же бойца язва желудка, как у тебя, Иван Артемыч, — ответил Табаков на реплику начальника штаба. — Без походных кухонь плохо, но еще хуже — без хороших танков и без запасных частей к этим старым «примусам»…

— Истинно, — мотнул бритой головой Калинкин, не отрываясь от карты. — «Соловей-соловей, пташечка…» У нас в семье все любили песню. А шла эта любовь от нашего отца-сапожника. Сидит он, бывало, на низком табуретике перед окном, подбивает чью-нибудь расхлябанную обутку и высоким красивым голосом ведет: «И он запел про ясны очи, про очи девицы-души…» И тихо становится в доме, говорят все шепотом, ходят на цыпочках…

В полку знали, что и у самого Калинкина великолепный тенор. Несколько раз было такое: придет он на концерт полковой художественной самодеятельности, приткнется в первом ряду, но не сидит, а ерзает от возбуждения, в конце концов не вытерпит и выбежит на сцену под красноармейское «бис!» и росплеск аплодисментов. Засунет большие пальцы рук за широкий ремень, сдвинет их назад, оправляя гимнастерку, смущенно спросит: «Ну что вам спеть?» И сколько просят, столько поет. А поет так, что душу до самого донышка расколышет. Когда комиссар-новичок впервые услышал Калинкина со сцены, то восторженно воскликнул:

— Замечательный у нас начальник штаба!

У Табакова одна рыжеватая бровь встала над другой, в глазах блеснула ирония.

— Да, хорошо поет человек. — И после паузы спросил, все с той же иронией в глазах: — Допустим, ты, Иван Иванович, со стороны услышал такое: «Милый, Н. Н. так восхитительно танцует, у него такие изысканные манеры — почему бы тебе не поставить его начальником Генерального штаба?!» Что бы ты подумал и ответил, услышав такое?

— Анекдот из армейского быта? — комиссар широко улыбался.

— Отнюдь. О Мольтке слышал?

— Это кто-то из немцев?

— При Бисмарке начальником прусского генерального штаба был. Вначале приобрел себе известность не как военный теоретик и полководец, а как великолепный танцор с тонкими манерами, что, оказывается, было первостепенным для аристократических салонов. Говорят, именно это способствовало его выдвижению в начальники генштаба.

— Но он, насколько знаю, слыл хорошим стратегом и тактиком?

— Да, к счастью немцев, им повезло. Один случай из тысяч. По его планам пруссаки одержали немало крупных побед. Уверовав в гений фамилии Мольтке, они и племянника его сделали начальником генштаба. Но это оказался Федот, да не тот: в первом же крупном сражении на реке Марн, проведенном по наметкам его штаба в сентябре четырнадцатого года, немцы потерпели от французов сокрушительное поражение.

— И Мольтке-младший был отстранен от должности! — артистически продекламировал Борисов.

— Совершенно верно, товарищ комиссар, — засмеялся Табаков, поняв, что разъяснял ему известные истины. — Рад, что комиссар полка вникает в историю войн.

— Почитываю, — скромно опустил глаза Борисов, но тут же посерьезнел: — Калинкин — плохой начальник штаба?

— К счастью, и нам повезло: Калинкин знает дело.

— Ну и слава богу, значит, я не ошибся в оценке!..

Табаков вызвал дежурного и приказал поднимать полк по учебно-боевой тревоге.

— Командиров батальонов и рот — в кабинет начальника штаба! — добавил он вслед.

Через полчаса полк был на марше.

Работники штаба уехали в Каменское на двух автомобилях по кратчайшей и более удобной дороге. Оттуда, разделившись, они выедут навстречу батальонам, чтобы судить об организованности их движения и потом решить, кто был лучшим на марше.

Комиссар полка ушел на танке с первым батальоном, Табаков — со вторым.

Вначале Табаков был головным на своей «тридцатьчетверке». Он отвернул барашек верхнего люка, вытолкнул вперед бронекрышку и высунулся из башни по грудь. Снял с потной головы шлемофон. Сразу обняла свежесть ночного мокрого леса.

На небольшой скорости танк, мягко покачиваясь, бежал по узкому зимнику, густо заросшему травой. Высокое разнотравье хлестало по бортам танка, обрызгивая Табакова росой, травы кидались под широкое днище и грохочущие гусеницы. На свет фар из темноты выступали то старые кряжистые дубы, то молочные, слегка заштрихованные стволы берез, то темно-зеленые ели, похожие на молчаливых часовых в островерхих красноармейских шлемах и длинных шинелях. На повороте возник белый скелет засохшего дерева с воздетыми к черному небу костлявыми ветвями… Жирные, тяжелые, как бильярдные шары, пауки покачивались в растянутых поперек дороги круговинах сетей, драгоценными каменьями сверкали на паутине капли недавнего дождя.

Табаков оглянулся. Из выхлопных труб танка с ровным рокотом вырывалось темно-оранжевое пламя. Метрах в ста покачивались горящие фары второго танка. За ним шли еще и еще машины. Когда следовавший сзади «БТ-7» выходил на прямую и полностью освещал табаковский «Т-34», Иван Петрович видел, что его машина уже заляпана грязью до башенных люков.

Вверху, похоже, гулял ветер, он рвал облака, расчищая небо, обнажая зябкую голубизну звезд, высунулась кривая луна.

Табаков включился во внутреннюю связь и попросил водителя:

— Товарищ Ильин, отверните на обочину и пропустите всех. Пойдем в хвосте.

— Есть, товарищ командир!

Танк, тормознув одной гусеницей, вильнул в сторону и остановился под старой ольхой. Ветер тряхнул ее, и на вылезшего из башенного люка Табакова сыпануло крупным дождем. Снизу тоже потянуло ветром. Это механик-водитель приподнял крышку своего переднего люка, образовался сквозняк, тяга, как в хорошей печи.

Мимо проскакивали танки, уже с погашенными фарами, глушили моторами и лязгом гусениц все живые звуки. Когда они взрыкивали при торможении на крутых поворотах, то с листвы деревьев в траву испуганно ссыпалась капель.

На грозном новеньком «КВ-2» прогромыхал командир батальона «Дятел», высунувшись из башни до пояса. Приложил руку к шлемофону, отдавая честь комполка. У «КВ-2» устрашающе приподнят ствол мощного орудия. Однако Табаков не считал этот танк лучшей машиной, слишком он был высок, громоздок — хорошая мишень для противника. Единственным преимуществом его перед «КВ-1» можно было считать лишь 152-миллиметровую гаубицу. Стало быть, с таким орудием надо не в рядах прорыва и атаки находиться, а где-то подальше от линии фронта. Но там могут и обыкновенные гаубицы вести обстрел врага. Нет, Табаков браковал такую крепость-мишень!

Из башен других проносившихся танков высовывались короткие стволики малокалиберных пушчонок. На одном и вовсе не было пушечного вооружения — лишь крупнокалиберный пулемет. На «длинном зажигании», то есть на прицепе у другого, вхолостую протарахтел траками и легкий «Т-26» с заглушенным двигателем, на боковинах его башенок четко выделялась белая цифра «3». «Что случилось с «тройкой»? Створки капота были открыты, и механик-водитель на ходу копался в моторе, чтобы не терять времени. Над ним враскорячку — командир экипажа Воскобойников: шлемофон сунут за пазуху комбинезона, кучерявый чубчик на виске, серая кубанка на затылке, а руки воткнуты в бока. Артист! Только шпор на сапогах не хватает.

Шесть месяцев назад кавалерист Воскобойников был переведен во вновь формируемый танковый полк Табакова, но потом еще два месяца бренчал по городку шпорами и не расставался с кубанкой, пока не нарвался на командующего округом Павлова. А тот в свою очередь ревниво опекал механизированные части, так как совсем недавно был начальником автобронетанкового управления Красной Армии. И конечно же он не мог оставить без внимания танкиста со шпорами да еще и в кубанке с малиновым верхом.

— Он у вас и в танк при шпорах лазит? — раздраженно спросил командующий у Табакова. — А черкеску с шашкой надевает?

Воскобойников получил десять суток ареста, а Табаков с комбатом — внушительную головомойку за «расхлябанность» в подразделениях.

Сейчас Воскобойников чувствовал себя недосягаемым для высокого начальства и красовался на броне во весь свой немалый рост, точно в стременах, пружинил длинными ногами при толчках и поворотах танка. Жила в нем кавалерийская лихость, но была она, как убедился Табаков, не в ущерб службе: Воскобойников быстро стал хорошим командиром танка. Вспомнил Табаков, что однажды был случайным свидетелем того, как Воскобойников распекал своего заряжающего, заставляя его учиться вождению танка: «А вдруг водителя ранят в бою! Кто выведет машину из-под огня? Я? А если и меня ранят или убьют? Кто спасет машину? Нет, ты, парень, привыкай и к рычагам управления, пригодится!..» Как видно, заставил-таки: механик ремонтировал потекший радиатор, а машиной управлял другой член экипажа, хотя и шла она на буксире. Молодец Воскобойников, ничего не скажешь, ведь при обычном порядке ремонтировать пришлось бы только во время остановок… Тогда же, как услышал «накачку» Воскобойникова заряжающему, Табаков издал приказ, обязывавший всех танкистов полка изучать и технику вождения, и устройство танкового оружия, и стрельбу из него, чтобы каждый мог заменить товарища в бою.

Проурчал мимо автозаправщик с цистерной, за ним — тяжелый грузовик походной ремонтной мастерской с крытым кузовом. Заключал колонну опять двухбашенный «Т-26». Видимо, на случай, если какая автомашина застрянет, — вытаскивать.

— Поехали, товарищ Ильин, — сказал Табаков водителю.

За деревьями всходило солнце. Танки стеснились на узкой дороге и остановились. Голос «Дятла» в наушниках приказывал командирам рот глушить моторы, чтобы не расходовать зря горючее. Изучаются брод и переправа через речку. Экипажам — короткий отдых и завтрак.

Табаков вылез на броню. Вдохнул сырой прохладный воздух всей грудью: пахло недавним дождем, свежестью намытой листвы и трав. К грязному, заляпанному борту танка жался пышный куст цветущей калины. Над нежными белыми созвездиями, осыпанными росой, в нерешительности трепыхались две бабочки-пестрокрыльницы. Возле щеки Табакова, как с ладошки, скатилась с тополиного листа капля, увлекая за собой половину голубого утреннего мира с розовыми облаками и птицами, кружащими над лесом. Из-за мокрых вершин вырисовывалась горячая маковка солнца, обещая хороший теплый день. Ближнюю тишину брюзжащей струной тронул пролетевший жук.

Из-за поворота дороги высовывалось всего три или четыре машины, остальных не было видно, однако голоса перекликавшихся танкистов, множимые эхом, слышались четко. Кто-то совсем рядом бил топором по сухому стволу. Видимо, топор отскакивал от дерева и звенел пустым обиженным звоном. Удары смолкли, и вместо них — столь же обиженный, даже злой голос Воскобойникова:

— Дуб — как железный, собака! А пчелы… О, зверина, укусила все ж таки! Петро! У тебя больше всех тележка дымит, за тобой едешь — как за дымовой завесой. Подкатывай задом да на подсос поставь, чтоб побольше дыма. Мы их швыдко выкурим…

Взрокотнул мотор танка, затем легонько поклацали траки, затрещали кусты. А голос Воскобойникова командовал: «Левее, правее. Так, так, прямо, Петро, прямо!.. Стой! Дыми!» Танк прибавил обороты двигателя. И снова застучал топор, только теперь мягче, спокойнее.

«Что они там сочиняют?» Табаков спрыгнул с танка и по изорванной гусеницами, с вмятой в грязь травой дороге направился вперед. Танкисты повылезали из машин, сидели на броне, жевали сухой паек и жмурились на солнце, лиц не отворачивали — грелись. Некоторые осматривали траки машин, полезли к моторам. Молодой, крепкий народ. За несколько недель, месяцев сдружились, сроднились, хотя пришли в формируемый танковый полк из пехоты, кавалерии, артиллерии. Немало было и новобранцев из приписных к армейским частям.

Отвечая на приветствия танкистов, Табаков думал о том, что очень все они молоды и неопытны, ни одного нет из побывавших в боях. Как они поведут себя на войне, хорошо ли представляют себе, что такое настоящий бой, что такое поединок с артиллерией и танками врага? Ни один даже отдаленно не представляет ада, в котором оказывается танкист, когда его машина вдруг загорается от прямого попадания снаряда, горят и взрываются баки с горючим, с шкворчанием, как яичница на сковороде, горит краска на броне, начинает тлеть и дымиться комбинезон, кожа на руках и лице вдруг вздувается пузырями и от жара лопаются глаза, гладкие тела нерасстрелянных снарядов в бортовых кассетах постепенно раскаляются и вот-вот сдетонируют, взрывом разворотят танк… На поле боя остается обугленная железная коробка с выгоревшими подчистую номерными знаками, и только свои, из родной части могут сказать, кому она принадлежала, кто встретил в ней свой последний час, ибо танкисты горят вместе с документами…

Дорога, уклоняясь, огибала высоченный, в три обхвата, осокорь с шапками грачиных гнезд в развилинах веток. Тут развернувшийся на месте танк оставил срезанную гусеницей, оголенную землю, след пропадал в придавленных траками папоротнике и молодом осиннике.

— Что они там делают? — спросил Табаков у танкиста, соскочившего со стоявшей впереди машины — это была воскобойниковская «тройка».

— Они там курят, товарищ майор, а мы здесь плюем на них! — Парень был, видимо, из веселых. Заметив, что Табаков досадливо нахмурился, уточнил: — Реквизируют мед у диких пчел. Выкуривают.

— Воскобойников?

— Так точно! Кавалерийская хватка, товарищ майор: везде успевает. Замесили на дрожжах — не удержишь на вожжах. Он так говорит.

— А «тройку» свою наладили?

— Так точно!

Он свернул в лес по следу танка. Идти нужно было осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых, вмятых в землю ветках кустарников. Путал ноги пружинящий колючий ежевичник, напоминавший спирали проволочных заграждений. Шагов через сорок — пятьдесят увидел над верхушками кустов башню такого же старенького, маломощного, как и у Воскобойникова, «Т-26». Близко подойти не решился: в воздухе гудели лесные крупные пчелы, за ними почти не слышно было рокота старательно дымившего выхлопом танка. В дыму том, взобравшись на угластую башню, высился сам Воскобойников. Был он в противогазной маске и в неизменной кубанке. Приподнимаясь на цыпочки, осторожно засовывал руку в свеженадрубленное дупло старого дуба и выламывал там соты. Большие куски, похожие на вышелушенный подсолнух, подавал товарищу, стоявшему внизу. Тот, тоже в противогазе, держал над собой котелок. Из ячеек сот и с краев котелка капали тяжелые светло-янтарные капли. Еще один котелок, наполненный, стоял на крыле танка, и к нему липли озабоченные пчелы.

Воскобойников мягко спрыгнул на землю. Из-под маски глухо выкрикнул:

— Все! Лезь с котелком в танк, а я галопом к дороге, пока пчелы не заели! — Длинными прыжками поскакал к Табакову. Вероятно, через запотевшие стекла противогаза не узнал командира полка, на бегу мотнул рукой: — Мылься в обратную!

И шастнул с танкового следа в кусты, в высокое разнотравье: за ним гналась туча ограбленных, рассерженных пчел, звенящий гуд их был мстителен. Табаков видел, как они кружились над качающимися верхушками трав и осинника, выслеживая Воскобойникова. И подумал, что сейчас достанется и ему, Табакову, что слабый дымок папироски, зажатой в зубах, не спасет. Эффектно будет выглядеть командир полка с искусанной физиономией.

Хотел было ринуться вслед за находчивым Воскобойниковым, да вспомнил, как в детстве поучал дед: не беги от пчелы и не отмахивайся — не тронет. Замер на месте. К счастью, пчелы действительно проносились мимо, вдогон обидчику. Тогда он пошел медленно, настороженно, мгновенно застывая, едва вблизи возникало жужжание. Услышал, как, взвизгнув на петлях, захлопнулась крышка башенного люка, как захохотали танкисты. Понял: Воскобойников спасал свою грешную душу в танке.

Когда подошел к танку Воскобойникова, увидел, как осторожно приоткрылась крышка башенного люка, сначала показался черный кожаный шлемофон, затем высунулось и лицо командира машины с белейшим бинтом через лоб и левый глаз — замаскировал шишак после пчелиного жала. Правый глаз округлился в изумлении, узнав в идущем Табакова. Видимо, первое желание было — немедля нырнуть в прохладный сумрак собственной машины, спрятаться. Но тут же Воскобойников понял никчемность такой уловки, резко откинул бронекрышку. Ррраз — и уже стоял перед Табаковым навытяжку. Бравый подтянутый танкист в синем комбинезоне и наглухо застегнутом шлеме! Мол: «Виноват! Так точно! Готов нести наказание!»

«А стоит ли мне кипятиться? Ведь парень находчив, по-кавалерийски расторопен, этого не отнять. Пока другие сухари грызли да зубоскалили, он дополнительный паек организовал… И от батальона не отстал, когда машина вышла из строя…»

Табаков, улыбчиво поиграв бровями, прошел мимо Воскобойникова молча. Что означала эта легкая улыбка, Воскобойников не знал. На всякий случай резко крутнулся вслед, провожая комполка стойкой «смирно», ел уцелевшим глазом. А скакали в том глазу чертенята.

3

Переправа через речку затянулась.

Автомашины прошли по мостику, усиленному срубленными соснами, а танки стали буксировать по дну, под водой. Делал это «Большак», как называли в полку первый полученный с завода «КВ». Сам он одолел речку вброд, не залив двигателя, остальные машины, герметично задраенные, перетаскивал длинным счаленным тросом. Дело не быстрое, но все больше и больше танков выстраивалось на противоположном берегу. Раздраивались люки, жалюзи, выхлопные трубы, механики опробовали моторы.

Табаков перешел реку по мосту и несколько минут понаблюдал за ходом «донной» переправы, остался доволен: работа шла сравнительно споро, без нервозных выкриков и ругани, как это было в подобной ситуации полмесяца назад. Еще несколько таких учений, и полк, скомплектованный второпях да впопыхах, для увеличения количества «боевых единиц», станет боеспособным. Совсем отлично будет, если старые машины потеснятся и уступят место таким, как проворные «Т-34».

Небо было чистым, по-утреннему голубым и свежим. Белая чайка упала в воду и тут же взмыла с серебристым трепещущим мальком в клюве. А по воде медленно раскатывались округлые волны, гасли в прибрежной куге. Влево от моста виднелась небольшая луговина, покрытая желтыми веснушками одуванчиков. Почему-то напоминали они улыбчивого редкозубого Костю Осокина, у него сейчас, наверно, тоже лицо цветет от желтых молодых веснушек. Вспомнилось его последнее письмо:

«Если что, Иван Петрович, вы только знак подайте, я сразу же удеру из дому к вам! Вчера у нас была военная подготовка, стреляли из малокалиберки. Я выполнил норму на ЮВС. Вы, конечно, знаете, что такое ЮВС — юный ворошиловский стрелок. Так что не забывайте меня, Иван Петрович!..»

Дорогой мальчишка, ты все бредишь войной, военными подвигами. А ведь все это ой как близко.

Выше моста речка была заперта плотиной. На краю луговины стояла низкая, точно просевшая в сырую прибрежную землю мельница. Над кромкой запруды шел от нее к широкому деревянному колесу приводной ремень, складываясь в длинную подвижную восьмерку. Из-под лопастей медленно вращавшегося колеса падала вода, вспенивая под плотиной реку. Белые соцветия пены лениво сплывали к мосту, у свай сбивались в кружевные шапки. И мельница, и сарай возле нее были сложены из хорошо просмоленных бревен. В таких постройках клещуки и всякая иная пакость не заводятся, в них куры не болеют.

Около мельницы стояло несколько подвод с мешками, ходили мужики. А близ сарая сидели на сложенных бревнах несколько танкистов (их машины уже переправились на этот берег) и три или четыре крестьянина.

Увидев Табакова, танкисты встали, отдали честь. За ними, угадывая в нем большого военного начальника, поднялись и крестьяне. Были они в длинных, почти до колен, рубахах из домотканого холста. Из того же серого холста были у них и штаны. Обуты все в лапти из лыка, икры до самых коленок аккуратно обмотаны онучами и крест-накрест подвязаны лыковыми же оборинами. Тут, в Западной Белоруссии, жили еще в крайней бедности.

Табаков поздоровался, опустился на рыжий, неошкуренный ствол недавно спиленной сосны.

— Я не помешал?

— Нет, товарищ майор! — живо отозвался Воскобойников, поправляя под шлемофоном бинт. — Товарищи вот спрашивают насчет немцев, насчет пакта с ними. — И повернулся к обсыпанному мукой мельнику, горячо возвысил голос: — Вы знаете, что бывает с жеребцом, когда его облегчат? Как бывший кавалерист, скажу: он становится мерином, спокойным скотом. Так вот, договором о ненападении мы облегчили фашиста, и он теперь мерин. Значит, не очень беспокойтесь, дяденька.

— Складные слова гаваришь, камандир, складные. — Лицо у мельника крупное, белое, у немолодых глаз — морщинки. Сам — могуч. В плечах так широк, что верхняя пуговица вышитого ожерелка домотканой рубахи расстегнута. — А вы ешьте, хлопцы, не стесняйтесь! Таварыш камандир, — обратился мельник и к Табакову, — придвигайтесь!

Перед бревнами, прямо на траве был расстелен рушник из отбеленного холста, украшенный по краям белорусской, красными нитками, вышивкой. На нем лежали ржаной пахучий хлеб, вареные яйца, бульба в мундире, крупная сероватая соль на лоскутке бумаги. Танкисты чинно тянулись к еде, столь же чинно, без обычной армейской спешки ели. Табаков тоже не удержался — очень захотелось этой холодной картошки с настоящим ржаным хлебом.

Воскобойников мигнул своему башнеру, и через полминуты тот бегом принес котелок, полный меду и сот. Воскобойников поставил его перед молчаливыми крестьянами.

— Угощайтесь, товарищи!

И сразу несколько алюминиевых ложек вынырнуло из-за голенищ красноармейских сапогов, танкисты протянули их белорусам:

— Пожалуйста!

И те, и другие неторопливо потчевались, не теряя линии разговора.

— Дагавор дагавором, — говорил мельник, беря в рот кусочек облитого медом сота, — а тольки душа не на середке, таварыш. Все ж гадаю, хто будзе бить меня у третий раз. У первый раз меня били петлюровцы у гражданскую. У второй раз — панские наймиты. То вже у тридцать восьмом. Те — шомполами, гэти — плетьми. — Вероятно, он уловил в глазах слушателей некоторое недоверие. — Не веряте?! Глядите!

Мельник облизал ложку, положил ее рядом с собой на чешуйчатую кору бревна. И закатил рубаху. Поворачивался спиной в разные стороны. По его широкой жилистой спине, как дождевые черви, расползались неровные, красные, с синим отливом рубцы.

Опустил рубаху, взялся за ложку. Повертел ее в руке, повертел, протянул, возвращая, Воскобойникову:

— Спасибо, камандир.

Сыты не сыты, но есть всем как-то расхотелось. Настроение стало другим.

— Теперь я ня вядаю, хто у третий раз будзе мою спину пороть. — Мельник закурил предложенную кем-то из танкистов папиросу, ладонью отмахнул дым. — Мы яшче не вышелушились, не очистились от панского гнета, мы всяго яшче пугаемось, всех подозреваем…

— Это же закономерно! — воскликнул Воскобойников. — Вне подозрений только жена цезаря! Но и та, говорят, изменяла.

Шуткой он пытался просветлить пасмурное настроение, оставшееся после того, как увидели изувеченную спину мельника. Шутка не получилась, никто ей не улыбнулся. Мельник, казалось, даже не слышал ее. Может, ни он, ни крестьяне просто не знали, кто такой цезарь и кто его жена. Мельник курил, отгоняя дымом комаров и тяжкие мысли, а мысли, похоже, тяжелее мельничных жерновов, крутились, не давали покоя.

— Не стоит душа на середке, таварышы. Сумно на душе. — Говорил он, глядя на переправлявшиеся танки. Из речки вначале показывалась, как шелом Черномора, мокрая зеленая башня, потом вылезало приземистое тело всей машины, обтекавшее ручьями воды. — Не, нас не побить, не-е! — уважительно и горделиво протянул вдруг, вытирая пальцем выжатую папиросным дымом слезу. — Няхай они заткнутся, гады, няхай гырчат, гавкают, а мы сдюжим любого…

И такая вера прозвучала в его голосе, что и Табакову, и танкистам — всем стало теплее в прохладной тени под сараем. И они как бы заново увидели и горбатый мост, отразившийся в реке, и белые лилии среди атласных лопухов в небольшой заводи у противоположного берега, и мельничку, соединенную с неуклюжим деревянным колесом длинной восьмеркой приводного ремня. Увидели крестьянина в мягких лапотках и длиннополой рубахе — с кривой раздерганной телеги, запряженной рябыми волами, он вприпрыжку носил мешки с житом и складывал клеткой на больших весах под навесом возле мельницы. Мельник поднялся с бревна, пошел, взвесил, записал в затертую книжечку. Мужику сказал: «Тягай у сарай свое жито!» Вернулся, опять сел около танкистов. Кивнул на проворного мужичка:

— Колгосп «Алая звязда» привез молоть. Полста лет знаю то сяло, не помню, чтоб хоть одно лето не мешали там в хлеб бульбу, лебеду чи кору вербовую. А как воссоединились с матерью Беларусью, как организовались в колгосп, так начали лучше жить… Сытый желудок — наикращая агитация за колгосп. А сначалу ох и дурные были…

С какой-то неприметной тропки, будто прямо из кустов, вышагнула на поляну сытая гнедая лошадь. За ней поскрипывала на деревянных осях тележка, в тележке на мешке с зерном сидела девчонка лет семнадцати. Возле весов натянула вожжи, обмотала их вокруг передней наклески, крепким, смазанным дегтем сапогом нащупала ступицу колеса, слезла на землю. Огляделась, увидела танкистов, мельника, нерешительно, смущаясь, подошла к ним, поздоровалась. Белый платочек шалашиком, белая холстинная, разукрашенная вышивкой кофта с рукавами до запястий, синяя юбка из тонкой шерсти — до ушек сапог. Собиралась на мельницу как на праздник, как на смотрины. Наверно, разом надела на себя все свое богатство да и вывезла из лесу сюда. И заволновались парни в комбинезонах и невиданных ею шишкастых шапках из кожи, засветились, заулыбались. Помягчели, разгладились складки на угрюмоватом лице мельника.

— Дочка лесника… Мабуть, гречиху привязла, Олеся? Батька гречишных блинов захотел? — Олеся кивала. — Клади на весы, дочка. Жито пропустим вот, тогда и гречиху смелем…

— Вам помочь, девушка?! — вскочил Воскобойников. Увидел на ее кофточке значок «ГСО» — «Готов к санитарной обороне», округлил рот: — О!

Леся покраснела, нарочито похмурила бровки:

— Я сама…

И почему-то посмотрела на свои руки. Из вышитых широких рукавов высовывались большие руки крестьянки, в ссадинах и с заусенцами возле ногтей. Она не застеснялась их, как сделала бы другая на ее месте, подняла к лицу, поддернула под подбородком концы платочка, более мягко взглянула на стоявшего перед ней Воскобойникова, на его чистый бинт через лоб и левый глаз. Повторила:

— Я сама, пан солдат.

Но «пан» Воскобойников не был бы Воскобойниковым, если б так просто отступился от сероглазой лесняночки с замечательным оборонным значком. Он побежал впереди нее, легко выхватил из телеги мешок и кинул на весы. Посовал гирькой по линейке шкалы:

— Шестьдесят три кило.

Леся осталась возле лошади, поправляла на ней сбрую, разбирала гриву, а Воскобойников правил назад. Был расстроен.

— Красивая дикарочка, ни слова не уронит! А ведь чувствую, что неровно на меня дышит… — Прилащивался к мельнику: — Папаша, а как ей писать, ну если письмо, допустим, а? Какой у нее адрес, если не секрет — военная тайна?

Кто-то ввернул:

— На деревню — деду: черта с два приеду!

Дружный смех вспугнул аиста с крыши сарая. Покачался в воздухе на тяжелых крыльях и вновь опустился на свое гнездо. Озадаченно поглядывал на людей с высоты — сроду не слышал здесь громкого смеха.

Посмеиваясь, стали подниматься — через реку перетаскивался последний танк. Вот-вот последует команда: «По машинам!» От каждого — спасибо и рукопожатие мельнику. А он придержал Табакова:

— Можно вас на минуту, таварыш камандир? — Мельник вынул из книжечки, в которой вел учет, сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его и протянул Табакову. — Будьте добры, прочитайте…

Написано было на белорусском языке, грамотно, четко, и Табаков без труда переводил.

«Здравствуй, Степан!

Надеюсь, ты еще не успел меня забыть. Пишет тебе Полещук, твой хозяин, который для всех вас там должен быть превыше Иисуса Христа и богородицы. Мне известно, Степан, что комиссары поставили тебя управлять моей мельницей. Это — хорошо, все-таки свой человек, давно знакомый и даже поротый мною (не будем помнить зла, Степан!). Пишу тебе вот по какому случаю. Скоро я вернусь, очень скоро. Поэтому предупреждаю тебя: своей головой отвечаешь ты за полную сохранность мельницы и подсобных построек. Я оставлю тебя управлять мельницей, если ты еще окончательно не продался красным комиссарам. А если что — под землей найду.

Помни: скоро вернусь. Аминь, Степан, и — до скорой встречи! Борони тебя бог от любви комиссаров!..

16 мая 1941 года».

Прочел, поднял глаза на мрачного мельника.

— Откуда это у вас?

— Племянник принес, таварыш камандир: граница хотя и на замке, да для знающего полесюка, выросшего здесь, шляхи всегда найдутся.

Табакову показалось: мельник язвит по поводу «границы на замке». А тот супился, надвигал на глаза припудренные мукой брови, словно страшился встретиться с Табаковым взглядом, словно командир мог прочитать в его взгляде что-то тайное.

— Боитесь встречи с бывшим хозяином?

Вскинулись брови мельника: так плохо думаешь обо мне, командир?! Отвернул лицо от Табакова, смотрел поверх леса. Заговорил отчужденно, даже с неприязнью:

— Это письмо, пан камандир, передайте куда следует. Полещук бряхать не станет. Знаю яго. И еще передайте: за кордоном немец танки да пушки стаскивает — земля стонет от железа. Солдаты окопы роют. Машины с понтонами в лесе стоят. Немец лапти плетет, а концов хоронить ня умеет. А може, и не хочет хоронить: сляпой — не увидит…

— Вы там были?!

Его неприязнь задела Табакова, и он спросил резче, чем следовало бы. Подавил в себе секундную вспышку раздражения, понимая, что мельник, по всему, прав и доверяет свои тревоги не ему, Табакову, у которого может быть красивая или некрасивая внешность, приятный или неприятный голос, доверяет командиру Красной Армии, она совсем недавно освободила его от панов и помещиков, от свирепого и юродиво-набожного Полещука, стало быть, он, Табаков, должен выслушивать встревоженного человека не как обыватель, а как полномочный представитель Красной Армии.

— Извините, товарищ Степан… Племянник вернулся туда? Это он вам рассказал? Он не провоцирует? Он не выполняет чье-то задание, чтобы сеять панику? Возможно, задание того же Полещука, а?

Мельник вдруг прямо и весело посмотрел в глаза Табакова, стал вдруг каким-то близким, очень-очень своим, с кем не один котелок солдатской каши вместе съедено, с кем и табак, и патроны в трудную минуту — пополам. И стал он вдруг смеяться, беззвучно, трясясь широченными своими плечами и покачивая большой, запорошенной мучной пылью головой. Покачивал, как понимал Табаков, осуждающе.

— Странно мяне как-то, таварыш камандир! Своим ня верим, а чужим — верим. — Кивком — на Олесю, ждавшую его возле весов. — Когда Олеся прибяжала ночью у село и постучала милиционеру в окно, так он тоже, как вы: чи вам не показалось, чи ты не ошибаешься, чи не провокация то? Ну а когда приехали на лесникову заимку, то и правда у стогу сена спал чужой человек. Шпионом немецким оказался… И племянник мой, таварыш камандир, брехать не стане. Он хоть и женат на богатой шляхтянке, да Беларусь любит, как я, как Олеся, как все наши здесь. И Гитлеру не верит. Ляхи верили Гитлеру, да вера та оглоблей под ребра уперлась, дыхнуть не можно…

— Спасибо вам, товарищ Степан. Спасибо. Извините…

Распрощались дружески. Уже с дороги, от танков Табаков оглянулся. Степан стоял на прежнем месте возле сваленных у сарая бревен, расставленные сильные ноги точно вросли в землю, руки заложены за спину. Рядом с ним тянулась, словно хотела побежать за танками, Олеся, даже на цыпочки приподнялась.

Табаков махнул им рукой. И тут же ответно вскинулась Олесина ладошка, вышитый спелыми вишнями белый рукав скользнул вниз, к плечу, оголяя тонкую незагорелую руку девчонки. Степан тоже поднял свою большую тяжелую руку, задержал ее над головой в медленном помахе, словно напутствовал: в добрый час, други, в час добрый, мирных дорог вам!..

4

В Каменский батальон пришли с небольшим опозданием, но растеряли во время марша чуть ли не треть танков. Сложного перехода не выдержали из-за поломок старые, изношенные машины. И теперь было жарко ремонтной службе полка: Табаков дал сутки на устранение неполадок и возвращение боевой техники в расположение части.

После получасового привала полк развернулся в обратном направлении. Правда, теперь танки шли по кратчайшему пути, хорошими дорогами. Начальник штаба Калинкин пригласил Табакова и комиссара полка Борисова в штабную «эмку», и они поехали домой вместе. Автомобиль Калинкин вел сам, вел мастерски, как бы небрежно: правая рука на баранке, левая локтем небрежно на дверце.

Табаков, сидевший на переднем сиденье рядом с Калинкиным, то и дело вскидывал глаза на вечереющее небо. Точно с минуты на минуту ждал, что из-за разомлевших на дневном солнце вершин берез и сосен опять выскочит немецкий самолет-разведчик. Так было несколько часов назад: только батальон остановился перед заболоченной низинкой и танкисты, поснимав со своих машин пилы и взяв топоры, направились валить деревья, чтобы загатить дорогу, как из-за леса выскользнул самолет с крестами на плоскостях и свастикой на хвостовом оперении. Прошел над танками, видимо, заметил их и развернулся для второго захода.

От танка к танку эхом прокатилась команда:

— Замаскировать машины! Замаскировать машины!..

Табаков включился в радиосвязь:

— «Дятел», я — «Ветер». Отставить маскировку! Повторяю: отставить маскировку! Как понял? Прием.

«Дятел» доложил, что приказание понял, и сейчас же по колонне прокатилось новое:

— Отставить маскировку! Отставить маскировку!..

Но по радио «Дятел» недоуменно и обиженно спрашивал:

— «Ветер», ну почему — отставить? Почему, «Ветер»?

Недоумение и обида его на командира полка были понятны: сказал, что будет только наблюдать, а сам вмешался вдруг. Вопреки, казалось бы, здравому смыслу.

А самолет делал третий заход, на бреющем, от рева его моторов трепетала листва на деревьях. Табаков зяб, понимая, что фотокамера авиаразведчика выщелкивает кадр за кадром, снимая танки. Но маскироваться в этой ситуации считал бесполезным, даже вредным. Заметил фашист танки — ну и ладно: мало ли куда они передислоцируются! Хоть и рядом с границей, но идут без утайки, не прячутся. А если после того, как их уже увидели, начать маскировку, это можно истолковать и вкось и вкривь: «Прячетесь? Значит, не случайно и не без злого умысла оказались у кромки границы! Хорошо, что наш самолет сбился с курса и случайно увидел вас, мы это учтем…»

И в ту минуту, с ненавистью следя за самолетом, услышал Табаков впереди злую пулеметную очередь. «С ума сошли! Это же война, немцы только и ждут повода!..» Выпрыгнул из танка и побежал туда, где стреляли.

— Прекратить! Немедленно прекратить стрельбу!

Навстречу из головы колонны бежал командир батальона капитан Тобидзе, прижимая к бедру прыгающую сумку противогаза. Тоже кричал:

— Прекратить! Прекратить!

Стрельба оборвалась. По плечи высовываясь из башни своего танка, Воскобойников снимал с ручного пулемета расстрелянный диск. Поставленный на сошки, пулемет неудовлетворенно смотрел в небо раскаленным раструбом ствола. Выпяленный, сумасшедший глаз Воскобойникова следил за самолетом. Наверно, не видел, как вынырнули из-за леса две краснозвездные «чайки» и устремились к немцу. Тот взмыл вверх, как отпугнутый ястреб. «Чайки» прижались к нему, покачивали крыльями, приглашая идти на их аэродром. Но разведчик сделал крутой вираж, лезвием крыла срезая горизонт, и, как с горки, покатился в сторону границы.

Теперь танкисты, задрав головы, ждали, что сделают «чайки». Истребители покружились в растерянности минуты две и пошли на свой аэродром.

— Т-твою мать! — выругался и сплюнул Воскобойников. Бинт у него сполз, и в голубоватой опухоли стала видна узкая щелочка левого глаза. Ребром ладони танкист сдвинул с открытой крышки люка еще горячие, с пороховым дымком гильзы, и они, позванивая, поскакали к ногам Табакова. Точно желуди осыпались.

— Старший сержант, кто вам приказал стрелять?

С высоты танка Воскобойников зло глянул на Табакова.

— Душа приказала, товарищ майор! Душа-а!

— Товарищ майор, — высунулся из люка второй башенки танкист, — он же, немец, как обнаглел! Он нее, подлый…

Танкисты дружно защищали проштрафившегося товарища. Табаков понимал их чувства, но тут же приказал командиру батальона отстранить Воскобойникова от командования танком и взять под арест…

Вспоминая этот случай и предостережения мельника, Табаков все больше убеждался: неотвратно назревают трагические события…

— И все-таки первое слово за тобой, Иван Петрович, — напомнил Табакову с заднего сиденья комиссар полка. — Каковы первые впечатления от учений?

Из-за кювета, с маленькой полянки махали командирской машине ребятишки, тянули вслед букетики лесных цветов. Беловолосы, одеты кое-как, в обноски, босые ноги искусаны комарами. Проплыли они мимо Табакова, как его собственное неворотное детство. И отступило ожесточение, потеплело на сердце. Он повернулся к комиссару.

— Каким бы ни было тяжелым детство, а вспоминается всегда хорошо и живет в сердце и памяти до самой смерти. — Табаков улыбнулся, улыбнулся немножечко странно, как давно прошедшему горю, одними уголками губ. И одна прямая рыжеватая бровь ступенькой встала над другой прямой. И пороховые крапинки на лице стали напоминать в полумраке кабины обыкновенные мальчишеские веснушки. — Впечатления? Воскобойников, ох этот мне Воскобойников!.. В общем, мы хотя и долго пробивались к Каменскому, но зато, кажется, безрезультатно. А?

— Ну не скажи, командир! — отозвался Борисов. — Ведь и цель такая была: сначала создать трудности, чтобы потом успешно их преодолеть.

— Афоризм?

— Не скажи. Полк преодолел трудности. Воины полностью выявили свои моральные и деловые качества.

— Особенно если вспомнить стрельбу Воскобойникова, да?

— Не будь я комиссаром, тоже бы, наверно, стал стрелять, всеми калибрами. Слишком нагло ведут себя.

— Тебя если послушать, то все у нас было очень даже хорошо, отлично. Как в песенке Утесова: «Все хорошо, прекрасная маркиза!..»

— Совершенно верно. Танкисты увидели, что сложные переходы в район сосредоточения — дело ответственное, что воро́н ртом не следует ловить, что противник может оказаться и сверху, и сбоку, и спереди, и сзади. Коли ты воин, держи ушки топориком.

— А промахов все-таки было много, — изрек наконец и начальник штаба. — Не ожидали всамделишной авиаразведки. Ночью шли с открытым светом фар. Переговоры по радио были закодированы так, что только дурак не догадается о движении танковой части. — Помолчал, помурлыкал: — «Соловей-соловей, пташечка, канареечка…» Одним словом, подумать нам есть над чем, дорогие товарищи.

— Задним умом сильны. Ничего, для начала неплохо, можно считать. В следующий раз пойдем без света фар. Водительский состав малоопытный, чтобы сразу вслепую ходить… Ну а радиопереговоры наши при наших радиосредствах не слышны далее шума танковых моторов… Если б не шалая выходка Воскобойникова, то и впрямь я согласился бы с тобой, Иван Иванович, что поход был сносным, бойцы не терялись ни перед речками, ни перед болотами. Дома подробно разберем и недостатки, и достигнутое… Если б не этот Воскобойников! — опять посокрушался Табаков.

Ему не хотелось наказывать командира танка, парень нравился непосредственностью и находчивостью, угадывался в нем отчаянно неустрашимый солдат, который в любой боевой ситуации не растеряется. Табаков встречал таких ребят и в Испании, и на Халхин-Голе, они всегда первыми напрашивались на самые рискованные операции. И на таких всегда можно положиться — не подведут. Зато и с дисциплиной у них, как правило, взаимоотношения натянутые, любви меж ними не наблюдалось, нет.

Впрочем, Табаков узнавал в Воскобойникове себя. Это сейчас, «повзрослев», стал Табаков сдержаннее, вдумчивее, осмотрительнее, ибо опробован за малый срок и огнем, и железом. Лихим был. И никто другой, а сам нынешний командующий военным округом Павлов представлял его, Табакова, и к первому, и ко второму ордену Красного Знамени. Первый раз за бои в Испании, второй — за бои с самураями на Халхин-Голе. И никто другой, а, пожалуй, сам Павлов взыщет с Табакова за промахи нынешнего похода. Ведь не может же быть, чтобы ему не доложили о стрельбе по немецкому самолету. Стрелять запрещалось в самой категорической форме. И хорошо, что Воскобойников в спешке и ярости не попал в проклятого разведчика, иначе бы вообще…

Не хотелось думать о том, что было бы «вообще», если б пробитый пулями самолет рухнул на землю, да еще по ту сторону границы, у немцев. Если не судить — значит, поощрять партизанщину, значит, сквозь пальцы смотреть на всякие нарушения воинской дисциплины.

— Стало быть, под суд Воскобойникова? — не выдержал табаковского молчания комиссар. — Жалко, право.

— Странно слышать такое от человека, отвечающего за всю политико-массовую работу в части. Может быть, объявить Воскобойникову благодарность за бдительность?

— Ну не благодарность, конечно. Но и не так строго. Будь это на «гражданке», вызвали бы мы Воскобойникова на бюро райкома, поставили бы перед собой на коврик и закатили выговор.

Табаков усмехнулся:

— И правильно бы сделали! Потому что один Воскобойников не смог бы у вас сорвать посевную или хлебоуборку. А здесь один недисциплинированный красноармеец может вызвать целый международный конфликт, войну, в которой погибнут тысячи людей. Видишь, чем отличается воинская часть от твоего райкома?

— Наверное, зря меня призвали из запаса, — вздохнул Борисов. — Мягкотелый я для военной службы.

— В политотделе дивизии это учтут, когда поставят на тот самый коврик. А может, и на Военный совет округа пригласят для объяснений.

— Но война-то будет или не будет?! — рассердился Борисов. — Должны мы быть готовыми или не должны?! Мы же с фашистами имеем дело, черт подери!

— И поэтому должны поддаваться на провокации и первыми открывать огонь? Первыми нарушить договор о ненападении? Для начала прошлой мировой войны хватило одного револьверного выстрела в Сараево, он стал поводом. Сбей мы самолет, и он тоже мог стать поводом. — Табаков помолчал, покосился на начштаба Калинкина, по-прежнему мурлыкавшего свою «пташечку-канареечку». — А война, видимо, будет. Немцы, похоже, всерьез готовятся. Как сказал один здешний житель, лапти плетут и концов не хоронят.

Табаков рассказал, что сообщил ему мельник, а потом протянул комиссару письмо бывшего хозяина мельницы. Борисов сначала про себя прочитал его, а потом вслух, для Калинкина. Калинкин перестал напевать и даже скорость сбавил. Сощурился, перекатывая желваки под бритой кожей щек, снял и положил рядом с собой щеголеватую фуражку.

— Письмо чрезвычайно любопытное, — произнес наконец тоном, не обещавшим ничего хорошего. — И вы, товарищ командир полка, не взяли с собой того мельника? И даже не поручили проверить, прощупать работникам контрразведки? Странная близорукость…

Калинкин замолчал. Табаков развернулся к нему всем телом, ждал, одна бровь замерла над другой, ступенькой. Ждал продолжения и Борисов, подавшись к переднему сиденью.

— Ну что вы на меня уставились?! — передернул плечами Калинкин. — Вы уверены, Иван Петрович, что самолет-разведчик — не его работа? Может, он немецкий шпион. Матерый, хитрый шпион. У него где-нибудь и рация припрятана, допустим, под мельничным колесом.

— Фантазия у тебя разыгралась, начштаба, — с досадой отвернулся и сел прямо Табаков.

— Вон как! — Калинкин оскорбленно сжал губы. На щеках поигрывали желваки. Обе ладони прочно лежали на черном колесе руля. — Странная близорукость…

— Еще более странная дальнозоркость. Скорее даже не дальнозоркость, а дальтонизм. Когда путают черное с белым, хрен с редькой, бузину в огороде с дядькой в Киеве и так далее.

Борисов рассмеялся на заднем сиденье, положил руки на плечи одного и другого, как бы обняв:

— Хватит вам пикироваться! Вражеский резидент, я допускаю это, сидит где-то в лесу, он мог сообщить о движении танков. Но необязательно мельнику быть резидентом или просто рядовым шпионом. И не было смысла ему вызывать самолет, если своими глазами мог увидеть танки, пересчитать их, сфотографировать из-за кустов. Мельник тут ни при чем, и ты не ершись понапрасну, Иван Артемыч.

— А проверить надо. Если не немецкий, то, возможно, английский шпион. И выполняет задания английской разведки. А англичане спят и видят, как бы столкнуть нас с немцами лбами. Для этого, понятно, все средства хороши. Даже письмо, подсунутое мельником. Логика простая. Где сейчас польское правительство? В Англии. Чьим подданным был мельник? Польским. Мельника надо поручить контрразведке, она ему развяжет язык.

Табакову вспомнился немолодой кряжистый Степан, запорошенный мучной пылью, как бы наяву увидел его темные от тревоги глаза, услышал глуховатое, с болью: «От того, что рассказывает племянник, холодно… мерзну. Сугробы на душе…» А еще — его слова: «Гадаю — хто будзе бить меня у третий раз…»

Искоса взглянул на Калинкина. Тот непроницаемо холоден, следит за дорогой исподлобья, колюче, словно она виновата в возникшей размолвке. И Табакову подумалось, что в решительности и упрямстве Калинкину, видимо, не откажешь, знает себе цену. И еще подумалось Табакову, что он, к сожалению, почти ничего не ведает о своем начальнике штаба. Знал, конечно, что ему двадцать семь лет, что по служебной лестнице продвигался быстро, знал даже, что при Ворошилове, когда тот был наркомом обороны, Калинкин носил усики и короткий чубчик с «зализом», а заменил его в прошлом году Тимошенко, и Калинкин сбрил усики, а заодно и голову обрил — под нового наркома. Такие подробности в шутливой форме сообщили Табакову в штабе дивизии, коротко аттестуя молодого майора, назначенного в танковый полк. А что собой представляет Калинкин как личность, каково его жизненное кредо, каковы его внутренние принципы, взгляды, привычки? Каков он в быту, в кругу близких, среди друзей? Всего этого Табаков не знал. Калинкин любил петь, без стеснения шел на сцену, и за это его любили танкисты. Но, пожалуй, никто из сослуживцев не бывал у него дома: он сам не ходил в гости и к себе никого не приглашал. Как начальник штаба полка был, пожалуй, неплох, расторопен, грамотен, но как-то так получалось, что и в дивизии, и в округе в первую очередь от него узнавали о самых незначительных промашках Табакова, Борисова или других командиров. Причем подавались эти промашки или просто недочеты в этакой ласково-мимоходной форме, что и обижаться вроде бы неудобно было: «В полку все отлично, учения прошли безукоризненно. Одним словом, все в полном порядке. Ну была у товарища имярек махонькая ошибочка, но на нее, право, не стоит обращать внимания…» И если вышестоящее начальство все же спросит, в чем заключается эта «махонькая ошибочка», то Калинкин ее выложит. С многочисленными оговорками, чуть ли не с реверансами, но выложит, причем так, что у вышестоящего исподволь возникает вопрос: а соответствует ли данный товарищ, допустивший «махонькую ошибочку», занимаемой должности?

Табаков снова и снова вскользь глянул на Калинкина. «А ведь он, пожалуй, карьерист! — пришел к внезапному заключению. — Служебная карьера — цель его жизни, альфа и омега. Никто не собирается утаивать дурацкого обстрела немца, но Калинкин в первую очередь сообщит. Он не утаит конечно же ни о своих соображений о мельнике, ни того, что ночью шли со светом фар, ни радиоразговоров, ничего не утаит. И ему самому будет нахлобучка, разумеется, но мне и комиссару — вдвое большая… А почему бы ему, собственно говоря, не стать командиром полка? Может он так думать? Может. А если так думает, то отчего бы и в дивизии, и в округе не стали думать подобно же? Возьмут и подумают: у Табакова полк не на плохом счету, а если поставить в командиры Калинкина, глядишь, лучше будет… — Табаков чуть заметно усмехнулся и полез в карман за папиросами. — Тоже фантазия разыгралась! У человека, быть может, и в голове ничего подобного нет… Поиздерганы мы событиями последних лет».

Молчание в машине затянулось, и разрядить его взялся Борисов:

— Опасения наши велики, конечно, факт неоспоримый. И все же Гитлер не решится, думаю, напасть. Я не читал еще трудов Бисмарка, но вот Иван Петрович говорит, что Бисмарк предупреждал: не ходи на Россию, если хочешь целым остаться. Об этом же говорил и Наполеон. Уже в заточении на острове Святой Елены он сказал: «Я должен был бы умереть сразу же после вступления в Москву…» То есть чтобы не знать позора бегства из нее и дальнейшего падения. Москва, Россия надломили ему хребет, после чего он уже не сумел окончательно разогнуться… Слов нет, капиталисты хотят стравить нас с Гитлером. Но человек, за семь лет поставивший Германию на ноги, завоевавший почти всю Западную Европу, такой человек не должен быть дураком, чтобы после столь авторитетных предупреждений идти на Россию. Причем на какую Россию!

— Фашизм есть фашизм, Иван Иванович, — ответил Табаков. — Аппетит приходит во время еды.

— Странная у вас какая-то философия, Борисов! — тоже отозвался Калинкин. — Какая-то разоружающая, что ли, или какая-то профашистская, не пойму. К чему все это краснобайство — о Бисмарке, Наполеоне, о великом Гитлере? Странно, товарищ комиссар.

— Могу я поразмышлять среди соратников, среди товарищей, в конце концов?! — рассердился Борисов. — Никто не называет Гитлера великим, но и не дурак он. Не могу я по-солдафонски мыслить, извините. Пуля и та по траектории летит, а не прямо. Человеку тем более не к лицу брести по луже, если можно обойти ее. Человек обязан мыслить, анализировать.

— Когда я анализирую, предполагаю, наконец подозреваю, то вы оба ополчаетесь на меня. Когда же товарищ комиссар мыслит, причем не лучшим образом, то я обязан молчать.

— Тем более не провоцируй меня своими «разоружающая», «профашистская»! Порох надо держать сухим, но не надо в каждом соотечественнике искать врага. Как ты, например, в мельнике.

— Неведомо до чего так можно договориться, Борисов. Ты прав был, когда сказал, что, пожалуй, напрасно тебя призвали из запаса. Звание у тебя батальонного комиссара, должность — полкового комиссара, а уровень подготовки, прости, уровень размышлений — ротного политрука.

— Перестань, Калинкин! — попросил Табаков.

Борисов заговорил после трудной паузы:

— Поскольку вы, Калинкин, красный командир, то я, мыслящий, как вы сказали, на уровне ротного политрука, советовал бы вам почаще заглядывать в большие партийные документы. В решения и резолюции партийных съездов, например. И в частности в резолюцию Восемнадцатого партийного съезда, которая сурово осуждает действия клеветников и карьеристов, порочащих кадры партии. С этим партийным документом каждый политрук и каждый член партии в нашем полку знаком. Осталось за начальником штаба полка!

Дружеский откровенный разговор перерастал в брань. То ли сказывались изнурительные сутки похода, то ли влияла сама обстановка приграничная, то ли виной была психологическая несовместимость, обнаружившаяся вдруг в каждом.

— Остыньте малость, — остановил товарищей Табаков.

Помолчали.

— У меня создается впечатление, — заговорил снова начштаба, — что оба вы немного устарели для современной армии. Живете традициями и взглядами армии двадцатых, начала тридцатых годов, когда она была из переменного состава, делилась по территориальным признакам, то есть когда была далеко не тем, чем стала сейчас.

— В чем же выражается наша «старомодность»?

— То вам мельника жалко, то вы готовы за Войскобойникова горой встать… Мягкотелость, так называемая гуманность всегда были противопоказаны настоящей армии…

— Тоже интересная философия! — ухмыльнулся Борисов.

— Современная, по крайней мере. Груз пережитков, устарелых взглядов периода военного коммунизма, как балласт, мешает вам, за ноги цепляется. Думаю, только поэтому нарком обороны и товарищ Сталин взяли совершенно правильный курс на омоложение командных кадров. Примеры вам, наверно, не нужны? А то — пожалуйста. Сколько лет новым наркому обороны и начальнику Генерального штаба? Чуть более сорока. Моложе их обоих наш командующий округом. Вы, Иван Петрович, полагаю, знакомы с трехтомным трудом маршала товарища Шапошникова «Мозг армии». Вспомните, что он говорит о продвижении по служебной лестнице, когда разбирает жизнь начальника австро-венгерского генштаба Конрада. Он говорит: «Только через 35 лет службы в офицерских чинах, на 54 году от рождения, Конрад призывается на пост начальника генерального штаба. Для нашего скоротечного времени такое продвижение по службе нужно признать очень и очень запоздалым…» Чувствуете: «очень и очень запоздалым»!

— Маршал писал это, когда сам был сравнительно молодым и не был маршалом. Сейчас ему под шестьдесят, и он этого, думаю, не написал бы теперь. Не столько возраст важен, сколько содержимое этой штуки, — Табаков постучал пальцами по черепной коробке.

— В вас, Иван Петрович, говорит возраст. Вас обижает выдвижение молодых командиров.

— Отнюдь. Мне еще далеко до старческого маразма. Правда, некоторым свойствен маразм и в молодости. Борони меня бог от него!

Сзади, скрипнув пружинами сиденья, шевельнулся, сел поудобнее комиссар. Если б Табаков и Калинкин оглянулись, то увидели бы, как помрачнело его лицо.

— Это ты верно, Иван Петрович, — произнес он. — Страшен не физический маразм, а духовный. К сожалению, пока ни одно общество, даже самое передовое, не застраховано от рецидивов духовного маразма. Признаки его различны. У одних он выражается в желании полапать чужую жену, у других — присвоить чужое изобретение, у третьих — «потеснить» стариков…

В словах комиссара звучала неприкрытая горечь, но эта горечь была не оттого, что надо потесниться, а оттого, что он-то знал по недавнему опыту страны, как происходило кое-где «потеснение».

— Вы неправильно истолковываете меня, — заулыбался наконец Калинкин, поняв, что хватил через край. — Народ пошел пужливый, ей-богу! Чуть что — небо с овчинку кажется. Ведь по-дружески…

— Между прочим, товарищ майор, из люка башни небо всегда с овчинку кажется, — двусмысленно сказал Табаков, не принимая оговорок «по-дружески». — Вам не доводилось видеть, майор?

— Я не виноват, что меня не послали в Испанию или на Халхин-Гол! — с вызовом отрезал Калинкин, раскусив намек по-своему: насколько любил он штабную работу, настолько избегал обычных армейских будней, за время пребывания в полку ни разу не видели его, чтобы он спустился в танк. — Мое от меня не уйдет, Иван Петрович. Сами же говорите, что война не за горами-долами.

— К сожалению, да, — со вздохом согласился Табаков.

Нет, дружеского спокойного разговора никак не получалось.

Табаков вновь посмотрел на небо, вспомнив о Войскобойникове, оглянулся назад, не на комиссара, просто так, на дорогу. Через заднее окошечко увидел следующий за ним бронеавтомобиль.

— Вы, начштаба, приказали, чтобы за нами телохранители следовали?

— Инициатива начальника особого отдела. Граница, говорит, рядом.

— Видите, он считает, что мы, старики, еще можем пригодиться.

— По-моему, он считает, что лучше придать охрану, чем, в случае чего, расплачиваться должностью.

Табаков остановил на Калинкине долгий изучающий взгляд.

— Вы, оказывается, удивительный человек. Ваша проницательность буквально обескураживает.

— И разоружает! — смеясь добавил Борисов.

Калинкин щурил на дорогу глаза и покатывал под скулами желваки. Заговорил раздельно, четко, словно диктовал машинистке приказ:

— Когда я составляю план учений, когда я планирую учебный бой моей части с «красными» или «синими», я предусматриваю и обходные маневры, и вклинения, и замаскированный отход. Но когда я разговариваю с товарищами по оружию, с равными себе, я не терплю хитроумства, стараюсь быть предельно прямолинейным… За это я не прошу любить меня и жаловать, но прошу принимать и понимать таким, каков есть. — В усмешке приподнял уголки губ: — Когда я был маленьким, отец учил: не бей в спину, бей в брюхо — скорее целковый выскочит. Так и привык: не по заглазью, а в глаза правду-матку резать…

Табаков и Борисов быстро переглянулись, как бы сказали друг другу: их начальник штаба гораздо круче замешен, чем им думалось до сегодняшнего дня! Такая «пташечка-канареечка» может раз клюнуть в темечко, другой раз, а после третьего может в темечке и дыра образоваться. У честолюбцев и карьеристов несть числа приемам и способам для продвижения. И бог с ними, когда они не мешают делу, когда помогают ему. Но если во имя личной корысти попираются элементарные нормы порядочности и предаются интересы общего дела, тут уж надо не только глаз и ухо востро держать, тут… А не время, не время сейчас для служебных и личных раздоров!..

До городка доехали молча, условились, что для разбора учений завтра будут собраны командиры подразделений, попрощались и разошлись.

Но часа через полтора, уже из дому, Табаков позвонил на квартиру Борисову.

— Очень устал? Знаешь, хотелось бы встретиться… Ничего не случилось. Решил написать письмо Военному совету округа… Как говорят, куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Нет, не по Калинкину! Не время. Не такие уж крупные фигуры, чтобы личные отношения выносить аж в округ… Ну что ты допытываешься, комиссар! Набрались всякие мысли. Баба, знаешь, с печи летит — семьдесят семь дум передумает. Так и я… Приходи, посоветуемся…

Пришло к Табакову твердое решение: обо всем, что думалось в бессонные ночи, что виделось и слышалось, что угадывалось и предполагалось, обо всем этом подробно написать членам Военного совета округа. Пусть решают, пусть насторожатся, взглянут правде в глаза.

Государство несокрушимо, если народ верит своему правительству и поддерживает его. Государство несокрушимо, если правительство не боится своего народа и во всем опирается на него. А народ — это миллионы единиц, таких, как он, Табаков, как комиссар Борисов, как мельник Степан, как излученский бригадир Василий Осокин, как «сумасшедший» танкист Воскобойников… Люди, на которых возложена огромнейшая ответственность за покой страны, за благополучие ее народа, эти люди должны уметь, обязаны уметь прислушиваться к тому, что говорят комиссар, мельник, красноармеец, колхозник, и не горячиться, если те ошибаются…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Вовке одиннадцать, но это не значит, что он не мужчина. Положив косы на плечи, они с отцом выходят из дому, когда по закрою-горизонту ярко обозначается зорька. Идут рядом, молча, сосредоточенно, как идут крестьяне на работу. Иван Петрович шаг сделает — Вовка два, старший — два шага, Вовка — четыре. Если посмотреть сзади, очень схожи: русоголовы, с рыжиной, ноги чуть кривоваты, чуть выгнуты — кавалерийские. Люди с такими легкими, быстрыми ногами отменно пляшут, особенно вприсядку. Оба в сапогах, на обоих галифе и расстегнутые у ворота гимнастерки. Одной рукой Иван Петрович придерживает древко косы, в другой покачивается зеленый солдатский вещмешок, в нем хлеб и масло, две кружки и термосок с горячим чаем. Накосившись, они обычно садятся на волглую пахучую копешку травы и завтракают. И в эти минуты отец напоминает: «Учись слушать тишину! Многое в ней можно услышать: и как птицы поют, и как дикий кабан чешется о дерево, и как роса падает с травы на землю… Кто не умеет слушать тишину, тот вслепую живет…»

Когда идут косить, то, не доходя до полянки, отец передает сыну свою косу и вещмешок, папиросы и спички. А сам падает на тропу ладонями и вскидывает вверх тело. Так, на руках, он идет долго, а Вовка считает: «Раз… два… пять… двенадцать…» Наверно, и до ста мог бы досчитать Вовка, ибо отец вроде бы и не утомляется вышагивать вверх ногами. Но есть и Вовкин черед, Иван Петрович встает на ноги с побагровевшим лицом, ошлепывает с ладоней приставшие камешки и травинки, кивает: «Давай, Владимир Иваныч!» И забирает у него свою большую и Вовкину маленькую косы и все остальное. Вовка опрокидывается и тоже шагает на руках. Сдает он, конечно, быстро. Отец, однако, одобряет: «Молодец! Сегодня на три шага больше…»

Вчера Вовка уехал в пионерлагерь под Минском, и потому сегодня Табаков вышел за ворота городка один. Шагал и слушал тишину. Воздух был чист, свеж и подсвечен первыми солнечными иглами, пронзившими листву деревьев. Лишь низом еще путался туманец: легкий, размывчивый, он цеплялся за ноги прозрачными полосами, как папиросный дым.

Когда по узкой тропе подошел к своей излюбленной полянке, остановился. В выси на песне-ниточке звенел жаворонок, где-то в кустах каркала ворона, а на поляне сочно ширкали косы и раздавались мужские голоса. Табаков подосадовал на то, что его место занято, и опустил к ноге косу. Сбоку возле низкого толстого пня лежала кучка сучьев, побелевших, как в поле кость.

«Поискать другое место? — подумал он, глядя на эти сучья. — Дерево спилили, увезли, а бренные останки лежат. Наверно, во время строительства городка спилили… «Деревья умирают стоя!» — кто это сказал?..»

От случайных необязательных мыслей отвлекли все те же голоса.

— Ты на пятку косы нажимай, на пятку! Тогда носок не будет в землю втыкаться…

— Стараюсь, Артур…

— То-то и видно: как пешая вошь возишься. У нас в станице вроде тебя казак был, все приговаривал: пока батенька треух надевает, я сосну немного. От лени губы блином висели.

— При чем тут лень, если не умею?

Замолкли на время. Слышно было: косы врезались в травяную густень размеренно, через широкий неторопливый взмах, вжикала наостренная сталь, хрустели подкошенные стебли, и в такт этим звукам размеренно, с паузами, заговорил, вернулся, похоже, к неоконченной ранее исповеди косец:

— Понимаешь, у нее — выпускной вечер. Я должен прийти, она ждет… А меня с товарищами — фьють! — в эшелон… И давай катать по стране. Волнуюсь, но не очень… Думаю, вот определят на место, буду знать точный адрес… Сразу и напишу ей с тысячью извинений… Неделю прокатали нас. Подержали день в санпропускнике, посадили опять в вагоны… Еще неделю катали. Тут я, правда, бросил на станции письмо: не беспокойся, дорогая, скоро адресок пришлю… Наконец в танкисты нас определили, из кавалеристов переделали… Пишу ей на радостях: броня крепка и танки наши быстры! Так, мол, и так, я теперь танкист и нахожусь в нашей дорогой Западной Белоруссии… Пишу одно письмо, пишу второе, пишу десятое, а от нее — молчок… Молчок — и баста! Возвращаются мои послания: адресат, дескать, выбыл…

Написал начальству фельдшерской школы: где такая-то, почему молчит, ведь она мне почти что жена законная?! Завуч отвечает: отбыла ваша почти что законная жена в один из районов по распределению… А в какой, слышь, не знаем… Врет классная дама, знает, только не захотела сообщить… Старорежимная дама, нас, кавалеристов, считала ветреным народом, не рекомендовала на вечера в школу пускать… Потерял, одним словом, любушку дорогую, мною обиженную…

— Обдурил девку, а теперь кается, как у попа на исповеди! — насмешливо уточнил третий голос, до этого молчавший. — Жена, почти что жена! У тебя их, как у петуха, таких-то жен.

Ширканье кос оборвалось. И — тяжело, с жарким выдохом:

— Ты-ы-и! Да я тебе за такие слова… язык отсеку!..

— Но-но, арестованный, назад! Чего орешь во всю варежку? Назад, говорю! — Угрожающе клацнул затвор винтовки.

— Бросьте дурака валять! — миролюбиво вошел меж ними голос второго косца. — Нашли из-за чего сцепляться — из-за девок…

— Девка девке рознь… Свою я все равно отыщу. И тебя, олуха с винтовкой, на свадьбу позову…

— Спасибо, не стою твоего приглашения, старший сержант…

«Ох и зеленые еще! — с усмешкой крутнул головой Табаков, притаптывая окурок. — А хорошо, что парень так девку любит, молодец!»

Даже присниться не могло Табакову, что «обиженная любушка дорогая» — его племянница Настя, у которой совсем недавно на свадьбе плясал. Столь велика страна, и так тесен мир!..

Майор понимал, что нужно или повернуть назад, или выходить через кусты на поляну. Одного из косцов Табаков давно узнал по голосу: Воскобойников. Комиссар полка все-таки уговорил Табакова ограничить наказание старшего сержанта гауптвахтой. При нынешней нехватке подготовленных танкистов и эта мера казалась тяжкой, ибо боевая машина осталась без командира.

Табаков вышел на поляну. Два бойца в распущенных, не подпоясанных гимнастерках (как и положено арестованным) махали косами. У обоих из карманов защитных галифе торчали пилотки без звездочек, вместо них — темные пятнышки невыгоревшей хлопчатки. Особенно ладно получалась косьба у переднего, у Воскобойникова. Взмахи у него широкие, легкие. Точно серебристая рыбина, коса взметывалась в воздух, зависала на мгновение — и ж-жик в зеленую глубь.

Третий сидел на копенке сена, сложенного вчера Табаковым с Вовкой, держал меж коленей винтовку со штыком. Увидев Табакова, вскочил, гаркнул «смирно!» и доложил, вытянувшись в струнку:

— Товарищ майор, арестованные Воскобойников и Рязанов занимаются заготовкой сена для лошадей хозвзвода по приказанию начальника караула! Часовой Бычко!

Табаков поздоровался, сказал «вольно» и снял с плеча косу.

— Я тоже вот решил помахать до завтрака… Думаю, не помешаю вам, а? Компанией веселее будет, правда?

— Так точно, товарищ командир полка!

— Между прочим, часовому не полагается на посту разговаривать! — ввернул от себя Воскобойников, ширкая бруском по лезвию косы. — Простите его, товарищ майор, он только позавчера присягу принял, зеленый, как вон тот осот.

— Так точно, товарищ командир полка! — с готовностью подтвердил часовой, опять вытягиваясь по стойке «смирно». — Виноват, исправлюсь!

— Исправляйтесь! — усмехнулся Табаков — и к Рязанову: — А вы за какую провинность на гауптвахте?

Тот переминался с ноги на ногу, левой рукой комкал высунувшуюся из кармана пилотку, правой намертво стискивая черен косы, словно ее у него собирались отнять.

— Приказание командира танка не выполнил!..

— Разрешите, товарищ командир полка? — Воскобойников не мог оставаться в стороне при таком занятном, по его мнению, разговоре. — Рязанов органически не переваривает службу в танковом подразделении…

— А что в ней хорошего?! — с неожиданной злостью выкрикнул в его сторону белобрысый Рязанов. — Один час поездишь, а неделю канителься после! Мало мне пушки как заряжающему, так и остальное…

Встали один за другим уступом, поплевали в ладони, взмахнули косами и по-о-о-шли, и по-о-о-шли! Взмах серебристой стали вправо, за спину, налегке, по воздуху, а потом звенящим полукружьем влево, по самому низу, под корень высоких трав. Вздрогнув, словно от электротока, травы с шелестом и шорохом падали, сбивались в валок. После косы оставалась коротенькая ровная щеточка, будто голова новобранца, остриженного под нулевку. Подошвы сапог оскальзывались на щетке, орошенной зеленью сока и сбитой с трав росой. Этот сок из отворенных вен разнотравья наполнял воздух дурманящими запахами, от которых слегка кружилась голова, во рту становилось горьковато, а грудь хватала их жадно, с наслаждением. Забывались часы ночного бессонья, уходили тревоги приграничного бытия, мнилось, будто тебе снова шестнадцать, будто идешь ты вслед за дедом по цветущему лугу возле родного села под Самарой, кладешь «литовкой» высокий и ровный валок, а сам стреляешь глазом на соседскую Нюрку в белом платочке шалашиком, Нюрка копнит граблями подсохшее сено, а сама тоже, как и он, глядь-поглядь на него, Ваньку, да вдруг и вспыхнет на ее загорелом лице белозубая улыбка, и тогда сбивается Иван с ритма, машет косой почти по самым макушкам трав, а сердце, как перепел по весне, бьет часто и громко…

Остановились поточить косы. Вытирая лезвие пучком травы, Воскобойников с уважением смотрел на Табакова.

— Товарищ майор, вы, наверно, недавно в армии? Если не секрет, конечно. Косите здорово, не угнаться…

— С шестнадцати лет. А сейчас мне тридцать восемь. Вот и считайте, давно ли…

— А косите, как заправский колхозник.

— Видно, потому, что все время мечтаю вернуться к гражданской жизни. Кончатся же когда-нибудь войны, будет же когда-нибудь сокращение армий. Я даже в педагогический институт поступал на заочное… Ну поехали? — И Табаков первым взмахнул косой.

А в голове — думы, думы… Вызывают в округ. К Павлову. Может, напрасно написал письмо Военному совету? Нет, не напрасно. И Борисов готов был подписаться под письмом. Комиссар согласен с ним, что война вот-вот может разразиться, что необходимо усилить боевую готовность, что семьи военнослужащих приграничных частей нужно постепенно эвакуировать подальше в тыл, ибо при нынешних средствах и возможностях ведения войны женщины и дети могут пострадать прежде и больше всех. Разве за эти вроде бы здравые, логичные, но очень прямые мысли вызывают, как говорит Борисов, «на коврик»? Нет, скорее всего вызывают из-за того вон косца, выпалившего в немца целый диск патронов. И надо же было такому совпадению случиться: как раз за день до учений командир дивизии приказал загрузить в танки боевые снаряды и патроны. Не появись такой приказ, нечем было бы Воскобойникову стрелять. Самооправдание, конечно, детское, однако, когда голому нечем прикрыться, он и горсткой прикрывается. Кстати, то, что командир дивизии приказал загрузить машины боеприпасами, выдает его тревогу и озабоченность. Интересно, это его личная инициатива или указание сверху? Если сверху, то письмо будет к месту, ко времени, не вызовет болезненной, самолюбивой вспышки у командующего округом: дескать, знай, сверчок, свой шесток! А что командующий — человек с самолюбием, известно.

Но штабники дивизии говорят, что инициатива все-таки принадлежит комдиву. И то, что комдив всерьез озабочен обстановкой на границе, подтвердилось его согласием полностью затемнять на ночь их военный городок. «Правильное решение! — сказал он Табакову. — Порекомендую и другим приграничным частям делать затемнение…»

Из городка долетела песня. Длинноногий аист стоял в своем большом гнезде на сухом тополе и вскидывал головой, наверно, как и остановившиеся разом косцы, тоже вслушивался в слова песни. Молодые сильные глотки с азартом выпаливали слова о трех танкистах.

— Первая рота на завтрак идет! — с чуть заметной завистью промолвил Воскобойников. — Всегда первая рота вперед других строится, всегда всех обставляет… — И тут же просветлел: — Ну а это наша шагает!

Из городка, вперехлест с первой песней, взнялась другая, о Катюше, и о пограничье тоже, как и в той, что о танкистах.

«Пограничье — самая дорогая тема у поэтов, у композиторов, у всего народа. Очень все хотим, чтоб не только в песне был здесь «врагу заслон поставлен прочный…». Табаков насухо протер косу и попрощался с красноармейцами.

Мария стояла на крыльце и смотрела, как он вывернул из-за забора, прошел через проходную и, не глядя по сторонам, направился к их домику.

Она приняла от него косу. Так казачки принимали из рук мужей конский повод, когда те возвращались из боевого похода.

Ополоснулся под рукомойником, намахнул на себя приготовленную женой гимнастерку со свежим подворотничком, пригладил перед настольным зеркалом волосы и сел к столу выпить стакан чаю. Уходя сказал:

— Через час еду в Минск. Есть желание по столичным магазинам пройтись?

— С удовольствием бы, Табаков, да у моих же десятиклассников выпускные. — Она преподавала в соседнем местечке русский язык и литературу, а в младших классах — музыку и пение.

— Что еще? — спросил Табаков, заметив на лице жены какое-то необычное выражение.

— Бестолковый ты, Табаков! — Мария схватила со стола то большое квадратное зеркало с откидной деревянной ножкой, в которое он мимоходом гляделся перед чаем, и поднесла к лицу мужа. — Да посмотрись же ты! И поздравляю, и целую…

Табаков рассмеялся:

— Твори, бог, волю твою! Спасибо, жена, спасибо! — Не удержался, взял у Марии зеркало и еще раз посмотрелся — на его петлицах было не по две шпалы майора, а по три — подполковника. — Были звонки?

— Борисов, Калинкин… Командир дивизии! Обязали меня прикрепить еще по шпале.

— Да… Это — неожиданность…

2

Калинкин и Борисов были уже в штабе. Они поздравили Табакова с внеочередным званием, причем Борисов — шумно, сердечно, а Калинкин — суховато. И в это время воздух задрожал от гула, на стеклянной подставочке о графин с водой зазвенел пустой стакан. Кинулись к открытым окнам.

Над городком, ложась на крыло, разворачивался самолет с крестами и свастикой, ложился на обратный курс — к границе, откуда, вероятно, только что прилетел. Возможно, это был тот самый, по которому стрелял Воскобойников. Проплыл громадным серым крестом над штабом, холодком мазнула тень его по домам, по соснам, по лицам высунувшихся командиров, и вибрирующий, торжествующий гул стал удаляться.

С минуту стояли молча, словно прибитые этим пронесшимся железным ревом. Борисов искал по карманам папиросы, хотя пачка лежала на краю стола возле пепельницы.

— Чем пахнет в воздухе, начштаба? — Табаков, заложив руки за спину, быстро прошелся по кабинету. Глазом косил на Калинкина. — Чем?

Калинкин, похоже, знал, какого ответа ждал от него командир полка, но был он из тех, о ком говорят: тонок, как щепка, упрям, как столб. И раз наметившуюся натянутость, подчеркнутую официальность во взаимоотношениях не хотел смягчать первым.

— Пахнет дымом папиросы, которую наконец-то раскурил товарищ комиссар.

— Порохом пахнет, дорогой товарищ Калинкин, порохом!

— Вот вы и скажите так в штабе округа, Иван Петрович.

— Обязательно скажу. Точнее, подтвержу то, о чем написал в письме, которое вы читали, кстати.

— Добавьте: читал и категорически не согласился с ним.

— Да, читал и не согласился. И…

— И написал в округ свое мнение.

— Вот как? И не показал своего письма ни мне, ни комиссару? Где же взаимность?

— В письме — сугубо мое личное мнение. Видимо, оно было… несколько ошибочным, иначе бы… — Глаза Калинкина задержались на петлицах табаковской гимнастерки, и Табаков остановил его:

— Ясно! Можно не объяснять.

Но от окна, пуская папиросный дым на улицу, подал голос Борисов:

— Личное мнение есть личное мнение, это так. Но все же мне, к примеру, любопытно, какие контрмотивы выставлял Иван Артемыч…

— Они не расходятся с указаниями Центрального Комитета партии, Советского правительства и Народного комиссариата обороны, товарищ батальонный комиссар!

— О, вы от их имени писали? Еще немного, и вы станете писать и говорить от имени бога. Но для этого, товарищ майор, нужны верительные грамоты, иначе никто не поверит. Только неувязочка у вас: то вы говорите, что излагали «свое личное» мнение, а теперь, выходит, — равняясь на указания вышестоящих органов.

— Я исходил из местных условий. Анализ мною этих условий показал, что они соответствуют времени и политическому направлению ЦК партии.

— Мудрено как-то! Ах, товарищ Калинкин, товарищ Калинкин! — Борисов со вздохом затушил окурок в пепельнице. — Чувствую, не было на вас морозов, не было холодов, в тепле вы выросли. А на калину нужен мороз, только тогда она вызревает. В тепле — красна калина, да горька.

Спокойная насмешливость, игра словом «калина» взвинтили начальника штаба, и он действительно покраснел, как спелая, но еще не тронутая заморозками ягода.

— Вы трусите перед немцами, у вас поджилки трясутся, простите за грубость! А поводы для этого — самые обычные в современных условиях. — Калинкин отвернулся к политической карте мира, висевшей на стене, руки скрестил на груди, а плечи возмущенно вздернул.

— Все мы трусим, Иван Артемыч. Только мы с Табаковым внешних врагов побаиваемся, а вы — внутренних. Плохо, если все трое преувеличиваем, еще хуже — если недооцениваем их…

— Товарищи, — довольно сухо сказал Табаков, склонившись над картой городка и прилегающих к нему лесов и деревень, — как вы смотрите на то, чтобы переместить танковый парк в другое место? Ну, допустим, вот сюда и сюда. Причем, думается мне, батальоны надо дислоцировать отдельно один от другого. И базу снабжения отделить от них…

Борисов и Калинкин подошли к столу, следили за карандашом Табакова, тыкавшим то в один пятачок лесного массива, то в другой. Оба не стали спрашивать: для чего? Чем чаще менять места паркования машин, тем больше гарантии сохранить боеспособность батальонов в случае внезапного нападения.

— Да, немцы не отличаются рыцарством, — задумчиво произнес Борисов. — Опыт Польши и других стран — тому пример.

— Не сгущайте все-таки туч, Иван Иванович! Черт знает до чего можно докатиться, когда и у командира полка, и у комиссара такое паническое настроение.

— Вы, товарищ Калинкин, против такого рассредоточения полка?

У Табакова бровь встала над бровью, глаза холодно уперлись в аскетически сухое лицо начальника штаба. Внезапно подумалось: «Может, чертовщина в нем сидит не столько от врожденного упрямства и самомнения, сколько от болезни желудка? Ему лечиться надо, а он почти сутками не вылезает из штаба. К врачам не обращается: ерунда, дескать, важно диету выдерживать! Возможно, боится увольнения в запас? Сложный человек. Но, безусловно, способный оперативник, дело знает…»

Калинкин словно бы прочитал его мысли. Он сделал такое лицо, точно борол в себе внезапно вспыхнувшую боль, которую не хотелось выдавать окружающим, отошел к тумбочке с графином, налил в стакан воды. Вытряхнув из пакетика белую таблетку, кинул в рот. Запил.

— Я не против перемещения, с военной точки зрения оно разумно. Не знаю только, как это воспримет старшее командование.

— Готовьте приказ по полку!

— К вашему возвращению подготовлю. Но… очень не нравится мне эта нервозность, явная подготовка к войне: то боевые снаряды положили в танки, то внезапное рассредоточение полка, перемена баз. Полагаю, нервозностью и вызван поступок старшего сержанта Воскобойникова, открывшего огонь по самолету дружественной страны.

— Так что же нам — разоружиться, если мы пакт подписали? — спросил Борисов, прямо смотря в глаза Калинкина.

— Хорошо, хорошо! — поднял руки Калинкин и помахал ими в сторону комиссара. — Я же не говорю этого! Цапаемся без конца, когда работать надо… Могу быть свободен, товарищ подполковник?

— Зловредный мужик! — с улыбкой сказал о нем Борисов, когда дверь за Калинкиным закрылась.

— Работник толковый. — Табаков не то соглашался с комиссаром, не то отвергал его вывод. Видимо, отвергал, потому что тут же сказал: — У всех язвенников характер неустойчивый, чаще всего желчный, неуживчивый. Надо заставить его лечиться…

Как бы они удивились, если б узнали, что никакой язвы у Калинкина не было, не было даже легонького гастрита. И глотал он в присутствии других не какие-то там «желудочные» таблетки, а обыкновенные мятные лепешки.

К симуляции болезни он стал прибегать года четыре назад, когда понял, что общение с сослуживцами в домашнем кругу, на рыбалке, на пикнике нередко чревато нехорошими последствиями. Сам черт не знает, что в душе у каждого. После одной из маленьких холостяцких пирушек его пригласили куда следует и тоном, исключавшим малейшее возражение, спросили: «Говорил капитан Самойлов, что труды Тухачевского зря изъяты, в них, мол, много умного?» Захмелевший Самойлов действительно высказывал мысль, что военные труды бывшего маршала следовало бы взять на вооружение хотя бы без фамилии… И вот кто-то из тех, кто вчера пил с Самойловым на брудершафт, сегодня на него донес. Калинкин сказал, что ничего не помнит, потому как был сильно пьян. Спрашивающий недобро усмехнулся: «Вот здесь написано, что из всех вы были самым трезвым. Хорошо, идите. И хорошенько подумайте, вспомните. Мы вас пригласим…» Пригласили! В маленьком кабинете, кроме спрашивавшего, он увидел бывшего капитана Самойлова. Трудно было признать в нем стройного веселого балагура и любимца красноармейцев. Пришлось-таки вспомнить, ч т о  тот говорил. А через день был назначен на должность командира роты, вместо Самойлова…

Табаков опустился на стул, кивнул комиссару на соседний, свободный.

— Посидим перед моей дорогой…

— Мало мы, в сущности, знаем друг о друге. Только анкетные данные… А нам ведь, в случае чего, рука об руку в бой, на смерть идти. И за собой людей вести… Когда идет война, тогда все обострено и оголено до предела, врага знаешь и видишь в лицо, труса и предателя за версту распознаешь… А вот так… теряюсь… Хотя меня, как ни странно, с мальства стали звать агитатором и комиссаром.

— Вон как!

— Да! Любил оповещать людей на сходку или собрание, сначала — по поручению сельского старосты, а потом — председателя сельсовета. Это — чтобы потом не вытурили с собрания. Страсть любил слушать, как мужики спорят, житье-бытье обсуждают. Однажды приключился у меня конфуз, лет пять мне было… Карабкаюсь к оконцу деда Терентия, чтобы заглянуть да постучать, на сходку пригласить. Места у нас лесистые, сырые, избы на высокие фундаменты ставятся… Карабкался да оскользнулся — и выбил лбом самую большую шибку в окне. Вернулся домой ни жив ни мертв. Бабушка со вздохом к моей матери: «Что теперичо делать-то будем, Мотьша? Стекла-то нет в магазее». А мать: «Что же теперичо! Приидется Ваньче задницей окно-то Терентию затыкать, пока стекло из городу привезут…» — «Приидется!» — соглашается бабушка. Потом они уж, похоже, и забыли о том, а меня горе-горькое съедает, еле от рева удерживаюсь, как представлю себе, что затыкаю деду Терентию окно, а мимо идут и взрослые, и дружки мои, пальцами тычут, смеются. Смиряясь с долей, прошу об одном: «Ма-а-ам, а ты подменишь меня на обед?..»

Табаков засмеялся:

— Вот вернусь из Минска, обязательно расскажу дамам!

— Ну сие, Иван Петрович, пожалуй, ни к чему! Не для дамского слуха. — Посмотрел на Табакова пристально: — Волнуешься? Может быть, и мне все-таки поехать?

— Тебя не приглашают. Волнуюсь, конечно, только, полагаю, напрасно. Там ведь люди с головами, поймут мои… — запнулся, поправился: — Наши тревоги…

После небольшой паузы Борисов сказал, все так же пристально всматриваясь в лицо Табакова:

— Знаешь, Иван Петрович, я очень рад, что назначен в твой полк. Ты из тех, кто не боится притягивать на себя молнии…

Табаков сердито отмахнулся:

— Не будем один другому комплименты отвешивать. Смешно было бы нам, коммунистам, при виде опасности совать голову под крыло или в песок, подобно страусам. Мы, безусловно, убеждены, что товарищ Сталин все знает. Но ведь может же быть и так, что и его иногда неправильно информируют? Он не стоглазый мифологический Аргус, он человек из плоти и крови. Именно поэтому и хочет, чтобы наши директора заводов и совхозов, наши военачальники, наши ученые, писатели были лучшими, чтобы можно было им верить, на них положиться… Но в душу каждому нельзя заглянуть. И потому в наши ряды проникают враги…

— Так много врагов! — вздохнул Борисов.

— Да, немало! — Табаков встал, резким движением рук оправил под широким ремнем гимнастерку. — Если б их было мало, то не попадали бы за решетку честные, до конца преданные партии и народу люди. Только враги могут оговаривать проверенных в деле людей, а другие враги — сажать их…

— Слушай, Иван Петрович, — Борисов понизил голос, — и у стен бывают уши… Хотя ты и повторяешь в какой-то степени некоторые положения резолюции последнего партийного съезда, но…

Табаков, ходивший по кабинету, остановился и долгим взглядом посмотрел на комиссара. Глаза его, обычно светлые, быстрые, Борисов почти не узнавал, были они сейчас как две проруби. Дышала в них тяжелая темная вода.

— Уши у стен вырастают только в том случае, комиссар, если хозяин стен — подлец!

— Я не хотел тебя обидеть…

— Знаю, что не хотел… Давай прощаться, мне пора ехать. Не бойся, — ободряюще улыбнулся Табаков Борисову, вычитав в его глазах тревогу, — не к Ежову еду! И не к его подручным, их, слава богу, разоблачили и выгребли. Еду к герою республиканской Испании, к тому, кто подписывал представления на эти вот награды, — Табаков ладонью коснулся орденов на груди. — Опять ты возвращаешь меня к разговору о страусиной тактике. Дам тебе как-нибудь почитать сочинения бога германской стратегии Клаузевица. Даже он, до мозга костей пруссак, солдафон, просил своих потомков не чураться политики, шевелить извилинами. У него есть такие слова: «Для того чтобы блестяще довести до желанного конца целую войну или хотя бы одну кампанию, необходимо глубоко вникнуть в высшие государственные соотношения. Война и политика сливаются тут вместе, и полководец становится мужем государственным». Видишь, г о с у д а р с т в е н н ы м! Пускай наш калибр помельче, не главный, но мы же коммунисты, нам революция приказала быть людьми государственными в большом и малом, дорогой мой товарищ комиссар.

— На рискованные авторитеты ты ссылаешься, — за шуткой прятал тревогу Борисов.

— Сейчас это неопасно: Германия — дружественное нам государство, как принято говорить в официальных отчетах. Между прочим, Клаузевица можно считать чуть ли не в равной степени и русским генералом. Ты это знаешь?

— Впервые слышу! Клаузевиц для меня пока что если не белое, то серое пятно в географической карте…

— Ага, наконец-то и я могу политбеседу для комиссара устроить! Слушай. В годы нашествия Наполеона на Россию Карл фон Клаузевиц служил в русской армии, был начальником штаба корпуса. В прусскую армию вернулся лишь в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Так что свои труды по стратегии и тактике он в немалой степени списывал с русского опыта войны с Наполеоном. Может быть, и мыслить он начал не только как стратег, но и как политик потому, что на него дохнуло ветром вольнолюбия и патриотизма передового русского офицерства!

— Увлекающийся ты человек, Иван Петрович. А почитать сочинения барона дай. С немцами надо знакомиться не только по Гёте и Шиллеру.

— И пакту о ненападении! — съязвил Табаков, и оба засмеялись. — А если серьезно — читать и учиться никогда и ни у кого не зазорно. Когда мы с Машей были заочниками в педагогическом, то знали там одного мудрого старца. Читал диамат. Он любил повторять: «Всяческая учеба есть трамплин для самостоятельной работы». Между прочим, философ войны Клаузевиц до конца жизни делал ошибки в письме.

— Что из этого следует? Что и на солнце есть пятна?

— Дефект начального образования. Учиться надо всю жизнь.

Табаков надел фуражку, взял со стола черный портфель с бумагами, защелкнул замки. Борисов тоже поднялся.

Заглянул адъютант, сказал, что на минутку просится начальник особого отдела. Табаков пригласил.

Вошедший капитан был как-то очень нетороплив, даже вял. Табакова начинало раздражать то, как он, не по-военному сутулясь, шаркая подошвами сапог, прошел к столу, положил на край портфель из толстой воловьей кожи, стал отмыкать его маленьким ключиком, потом открыл клапан, и можно было увидеть, что в портфеле — одна-единственная тонюсенькая папка. Когда капитан вынул ее, Табаков смог прочитать: «ДЕЛО Воскобойникова Артура Патрикеевича. Начато 23 мая 1941 года. Окончено .........»

«Опять Воскобойников!» — заволновался Табаков, понимая, что просто так особисты не станут его беспокоить. Капитан развязал черные тесемки, вынул из папки форменный бланк и подал Табакову.

Краснодарское краевое управление НКВД сообщало на запрос особого отдела воинской части такой-то, что

«отец Воскобойникова Артура Патрикеевича — Воскобойников Патрикей Никонович — репрессирован в 1930 году как кулацкий элемент, выслан в Мурманскую область. О Воскобойникове Артуре Патрикеевиче можем сообщить следующее. До призыва в ряды Красной Армии работал по месту рождения в станице Белореченской в колхозе, был активным общественником, комсомольцем. Компрометирующих данных не выявлено…».

Табаков тяжело наливался гневом. Подрагивали короткие густые ресницы, задиралась бровь.

— Ваша инициатива, товарищ капитан?

— Д-да… как вам сказать, товарищ подполковник… Товарищ Калинкин рекомендовал поинтересоваться…

— А в своей автобиографии старший сержант Воскобойников скрыл, что его отец был репрессирован органами советской власти? Проверяли? Скрыл?

— Проверяли, читали… Не скрыл.

— Ну, знаете! — Табаков развел руки, повернулся к Борисову: — Вы что-нибудь понимаете из этой волокиты, товарищ комиссар? Так в чем же дело, товарищ капитан? Вы же не баба, дорогой товарищ контрразведчик, вы же советский чекист. Зачем человека треплете? С мельником набузили своей проверкой, а теперь и с Воскобойниковым…

— Работа наша такая, товарищ подполковник…

— Тяжкая у вас работа, понимаем, — мягко заговорил Борисов, — но будьте осторожнее с людьми, ведь за вашими плечами замечательнейшие традиции чекистов Феликса Эдмундовича.

— Что же вы от меня хотели? — дернул плечом Табаков.

Капитан вдруг улыбнулся, и такой неожиданно обаятельной была на его суровом лице улыбка, что даже Табаков остыл.

— Я зашел посоветоваться…

— Почему же не к товарищу Калинкину?

Капитан улыбался, но не говорил, почему не захотел идти к начальнику штаба. Ведь понятно же: тот его дважды подвел своими советами.

— В общем, я пришел сказать, товарищ подполковник, что к Воскобойникову у нас никаких претензий нет. Затеяли мы все это еще и потому, что ожидали: вдруг из Москвы или Минска будет звонок… Но немцы не пожаловались на обстрел самолета, значит, Воскобойников ни одной пулей не попал… Одним словом, все обошлось. Я очень рад за Воскобойникова, мне он понравился как человек…

— Вот, — опять повернулся Табаков к улыбающемуся Борисову, — пойми этих чекистов! То они железны, то сентиментальны, как барышни. Чаще заходите к комиссару полка, капитан. Будете с ним чаще встречаться, меньше ошибок допустите… Сколько вам лет?

— Тридцать. А что?

— Желаю успехов! — Табаков не сказал, что капитан выглядел на все сорок.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Когда Стахей Силыч принимал по весне вахту у бакенов, когда часами смотрел с крутоярья на родную реку, то опять и опять повторял себе: нет на земле места лучше Приуралья! И что бы ни говорили ему, он держался своего мнения: Излучный — ось и голова земли-матушки. И вспоминал древнюю, еще времен Петра Великого, пословицу: житье — как на Яике! И если Яик, для забвения памяти о Пугачевском восстании, переименован Екатериной Второй в реку Урал, то от этого, по мнению того же Стахея Каршина, ровным счетом ничего не изменилось: земля — прежняя, река — та же, любовь к ним у истых казаков — нержавеющая.

Ну посудите сами, прав ли он! Встали вы на кромке высоченного яра, за спиной у вас Северный полюс, перед лицом — Южный. Правой рукой вы можете похлопать по плечу Европу, левой — дотянуться через реку до Азии. А кинете взгляд в прозрачные летние воды Урала — и увидите, как бредут в глубине осетры и севрюги, как по прибрежному мелководью прожорливые жерехи гоняют и глушат хвостом молодь, как речные струи отражаются на галечном дне радужными бликами. А из-за излучины наползает горьковатый дымок рыбацкого костра.

Потом киньте взор окрест. Ведь шла еще та золотая половина двадцатого века, когда во всем Излучном насчитывалось не более трех-четырех дробовиков, и пестрые важные дрофы ходили средь ковылей целыми табунами, и серые стрепеты с оглушительным треском крыл вырывались чуть ли не из-под каждого куста травы, и кишмя кишели в тех степных травах перепела и куропатки. А в пойменных котлубанях тысячами селились и растили потомство утки и гуси, в лесах и перелесках неисчислимо водились зайцы и лисы, хорь и барсук…

Шла та самая половина века, когда еще многие на веру принимали притчу о яловом осетре, запросто пойманном Васюней. Якобы казак говорил своей жене: «Васюня, ступай сбегай к Яику, пумай небольшого осетрика на похлебку, да только, матри, ялового!» Васюня брала багор и вскоре возвращалась с желанным осетриком.

Словом, широка и обильна была земля приуральская, близка и понятна любовь к ней Стахея Каршина. И можно с сочувствием войти в его возмущение «предательством» сыновей, покинувших место, где у них отрезалась пуповина, где первые свои шаги делали, оценить горечь его и непонимание Сергея Стольникова, опять вознамерившегося оставить Излучный, только теперь уже навсегда, неворотно.

— Неужто совсем не будешь наведываться?

— Ну иногда, родина все-таки… Мир велик, Стахей Силыч, а жизнь мала. Надо и сделать много, и увидеть много…

Они стояли на той кромке яра, с которой и Урал до самого, почитай, донышка высмотреть можно, и низкодолой Азией полюбоваться, и теплым июньским солнцем насладиться, подставив под его лучи лицо и руки.

— Занятия у меня в школе закончились. Беру расчет… Хожу вот, прощаюсь… с лугами, с Уралом… Помните, вон с того песка я судака поймал — шесть с половиной килограммов! Аж мохом оброс, такой старый.

Не ответил Стахей Силыч, гуляя прищуром по вершинам верб и тополей на Бухарской стороне реки. Кулаки засунул в карманы просторных старых шаровар со следами споротых казачьих лампасов. Носок сапога постукивал в такт забытой молодыми песне, которую Каршин вдруг запел вполголоса:

Встала, проснулась зоренька алая,

Слышится цокот подков:

Скачет с набега станица уда́лая —

Сотня орлов-казаков…

Смолк, крякнул с ругательством:

— Редеет казачество, туды его!.. Недаром старики говорили: на крови-де Яик зачался, на крови-де и закончится. А крови он хлебнул… До сих пор вода в нем солонит…

Ни тому, ни другому торопиться было некуда, и они опустились на комолый, с опиленными сучьями ствол упавшего осокоря. Утренняя роса уже сошла, и в травах обрадованно стрекотали кузнечики, точно сотни малюсеньких сенокосилок вдруг ринулись на обсохшее цветущее разнотравье. Над Уралом плаксиво кричали малые острокрылые чайки. Порой с реки на яр выскакивал ветерок, и тогда за спинами сидевших мужчин какое-то время озабоченно перешептывались деревья. При ветерке от саманной избушки, в которой летовал бакенщик, доносило вкусным запахом вяленого балыка. Сергей косил глаз и видел под ее свесом длинную низку вялившейся рыбы, широкие плотные лещи блестели от выступившего жира, янтарные капли назревали на развилках хвостов.

Обманутый тишиной и покоем, из кустов неспешно выковылял молодой серый зайчонок. Сел на прогалине возле яра, потерся трегубой мордашкой о передние лапки, словно умылся. Потом, поставив уши, приподнялся столбцом на задних лапах, огляделся. Очень удивился, увидев сидевших на поваленном дереве людей. Шевелил усиками, морщил пятнышко носа. И вдруг словно тень сиганула в кусты, а над тем местом, где только что сидел зайчонок, с гудящим шумом взмыл беркут, убирая к белому подхвостью когтистые лапы. Мужчины не видели, когда он свалился с поднебесья, а зайчишка узрил.

— Молодца, косой, хвалю! — Стахей Силыч покрутил от удовольствия ус. И философски заключил: — В жизни завсегда так: кто кого. Кто ловчее, тот и сверху. Не сила берет, а разум, смекалка то есть.

Стахей Силыч крутил ус, всматривался в далекий изгиб Урала, наверно прикидывал, не шибко ли раскачало у правого берега кол с привязанным к нему веником из солодки. Если раскачало, то придется оставить приятного собеседника и плыть на бударе к тому «бакену» из веника. Скоро должен сверху колесный буксирик с баржей скатиться, а ему фарватерные знаки выставь, иначе напорется на мель… Нет, вешка дрожала на крутой стремнине у поворота, но ничуть не кланялась воде. Можно продолжать беседу.

— Ежели б гурьевский выскочка атаман Толстов не подкусил, не подбил нас на драку с красными, глядишь, по-иному жизнь на Урале кроилась бы, не так, как теперь…

— О чем жалеть-то, Стахей Силыч? Каких привилегий лишились? Штанов с лампасами? Так никто ж не запрещает, носите! Или фуражки с малиновым околышем? Носите и ее, никем не возбраняется.

— Так-то оно так, да вроде бы и не так все ж… Прищемили нас все ж… Вон император Петр Великий переконовалил всю Россию на немецкий лад, перво-наперво с «отечества» зачал, с бородушки то есть. А уральских казаков даже он не тронул, разрешил бороды носить, помнил их заслуги. А ноне прищемили…

Сергей засмеялся:

— Я что-то не видел, Стахей Силыч, чтобы вас связывали и брили! Думаю, по своей охоте от бороды отказались. Чтобы красивее и моложе казаться, чтобы женщины оглядывались!

— А ну тя, Сергейка, к лешему. — Стахей Силыч обиженно поднялся. — Свернул на какое-то несерьезное легкомыслие… Ты лучше-ка в заграницах своих не забывай Урал и землю, коя выродила тебя на свет божий. И врагов упреждай: слышь, не цепляйтесь к нам, а то как поднимутся наши русские да все прочие российские народы, особливо казаки уральские, да казаки донские, да кубанские — костей не соберете, мол!

— Обязательно буду упреждать.

Попрощались. Проходя мимо избушки Стахея Силыча, Сергей всей грудью вдохнул соблазнительный запах вялившихся на бечеве лещей. От колыбели этот запах знаком и дорог. И — не удержался, подошел, снял двух, завернул в широкий лист лопуха. Оправдался: «Для Настуси! Так стала любить вяленую рыбу… Наверно, от беременности…»

Дверь в избушку была открыта, и Сергей увидел в ней деревянный топчан, низкий столик с закопченным чайником, засохший кусок хлеба. Возле стенки стоял, поблескивая никелем, новенький велосипед. Сергей улыбнулся. Старик плакался о забытой молодежью старине, а сам отказался от лошади, которую предлагало бакенщику пароходство, предпочел велосипед — коня, не просившего у казака ни корму, ни уходу. Тропы, что вела от избушки к поселку, в это лето, кажется, ни разу не касалось конское копыто, зато она изрядно укатана узорчатыми велосипедными шинами. Ох эти старики-слезомои!..

2

Не прошло и часа, как Сергей ушел от Каршина, а Стахей Силыч уже оказался возле амбулатории. Звенел велосипедным звонком под окнами, затянутыми марлей.

На порог вышел Сергей, до пояса голый, босой, зато топырились на нем новые командирские галифе. Удивился:

— Вы?

— Ага, я, матри. — Стахей Силыч не слезал с седла, одной ногой упираясь в землю, а другую поставив на педаль. — Настасья дома? Пусть-ка на один момент выйдет…

— У нее больная там… Сейчас. — Сергей скрылся в амбулатории и тут же вернулся. — Идет. А что случилось?

Настя вышла с Ольгой Калиевой. У Ольги — флюс, щека вздулась, искривив девчоночье лицо. Потупив глаза и прикрывая щеку ладошкой, она быстро просеменила мимо Стахея Силыча. Он проводил ее сочувственным покачиванием головы.

— Поди, из речки не вылазила, вот и простудилась… А девка будет — я те дам! Волосы — маманин ковылек, а глазыньками в Петьку. Глаза у Петьки были — м-м-м! — В подтверждение слов Стахей Силыч сильно звякнул звонком. — Девки в обморок падали, как глянет на какую… А привез чужую, ненапуганную, так она ж его и в тюрьму…

— Слушаю вас, Стахей Силыч, — напомнила о себе Настя и невольно покраснела под долгим взглядом Каршина, будто загорелась от своих рыжих, с краснинкой волос.

— Нравится? — улыбнулся сзади Насти Сергей.

— Хороша, чертушка, — откровенно выдохнул Стахей Силыч. — Красивая она у тебя, Сергейка, даже на сносях — я те дам…

Сергей обнял Настины плечи, туго обтянутые белым халатом, скользнул взглядом по «интересному положению», засмеялся и поцеловал в щеку.

— Скоро у нас будет человечек, похожий и на мамку, и на папку…

— Ну, Сережа! — еще пуще зарделась Настя.

— Не зазнавайся, жена… А красота, Стахей Силыч, — величина относительная. Древнеегипетскую царицу Нефертити тоже считали красивой, даже очень красивой, а ведь она брила голову. Представьте нынешнюю красавицу с бритым черепом!

Каршину не понравилось его предложение, и он нахмурился.

— Начитался ты, Сергей Павлыч, всяких разностей и мутишь людям разум… Настенька, я за тобой, голу́ба. С Бухарской стороны казах знакомый кричал, доктора просит. Мальчонка у него заболел крепко. Аул в трех верстах от берега, недалеко. Казах на таратайке приехал. Айда-ка, милая, докачу тя до берега на велосипеде, а там на бударке переправлю… Помочь надо человеку…

Настя вопросительно взглянула на Сергея. Он неопределенно пожал плечами: как знаешь, мол, Настюша, но ты ведь в таком положении…

— Не боись, Серега, я ее на багажничке тихохонько, легохонько…

— Хорошо! — согласилась Настя и пошла в амбулаторию, стаскивая с себя халат.

Стахей Силыч повесил ее маленький чемоданчик с медикаментами и инструментами на руль, Сергей помог Насте устроиться бочком на решетке багажника, пробежал немного за велосипедом, придерживая жену, и отстал. Стоял и смотрел вслед с обеспокоенной улыбкой. Настя держалась за плечи Стахея Силыча и оглядывалась на Сергея успокаивающе, с лукавинкой в больших темно-вишневых глазах: дескать, не волнуйся, видишь, как старательно пыхтит старый кавалерист, нажимая на педали!

Они скатились по Севрюжьему проулку к старице, а Сергей только теперь увидел, что стоит посреди улицы полуобнаженный, босой и что женщины, идущие к общему колодцу за водой, поглядывают на него озорно и насмешливо. Его это не смутило. Чувствовал себя сильным, счастливым, удачливым! Нарочно прошелся по дороге, загребая ступнями мягкую пыль. Может, больше никогда-никогда не придется вот так, босиком, пройтись по родной улице!

И вдруг ощутил, как в шелковистой мякоти пыли ступня коснулась чего-то острого. Он нагнулся и увидел бутылочный осколок. На ступне выступила кровь. Сергей насмешливо мотнул головой: какая нежность! В детстве его ноги, от зимы до зимы не знавшие обуви, зараставшие цыпками, и не почувствовали бы этой стекляшки.

Ополоснув под рукомойником ноги, Сергей прошел в Настино царство. Словно на грех, никак не мог найти ни йода, ни бинта, хотя и обшарил весь шкаф с медикаментами. Из уголка достал небольшую картонную коробку: может, здесь? Снял крышку. Что-то прикрыто чистым листком из ученической тетрадки. Приподнял его. Там — диплом об окончании Настей Уральской фельдшерско-акушерской школы. Под ним — ее паспорт, комсомольский билет, членские книжечки Осоавиахима и МОПРа.

Все это Сергей с удовольствием перелистал, перечитал. На самом дне коробки лежала пачка чистых конвертов, в каждом, чувствовалось, было что-то заложено. Верно, бес-искуситель подтолкнул руку Сергея, взял он эти конверты. И в каждом увидел исписанные Настиным почерком тетрадные листки, сложенные вчетверо. Вынул один, начал читать и тут же опустился на табурет, крашенный белой краской. Совершенно забыл, зачем сюда зашел.

Настя писала неведомому Артуру, писала и вкладывала в конверты, писала и вкладывала. Каждое письмо начиналось почти одними и теми же словами:

«Я люблю тебя, верю в тебя, я знаю, я убеждена, что ты чист, что ты не подлец… Внезапные обстоятельства помешали тебе сообщить свой адрес… Не допускаю, Артурчик, мысли, что с тобой случилось несчастье, что тебя нет в живых…»

Она вспоминала день их знакомства, их редкие, но счастливые, по ее мнению, встречи, когда он вбегал вдруг в общежитие, звеня шпорами… Вспоминала многое-многое, выворачивавшее Сергею душу. Оказывается, Настя даже стихи писала!

«Знаешь, Артур, а я стихи начала писать. Правда-правда! Говорят, у меня получается…»

— Кто, кто это тебе говорил?! — скрипнул зубами Сергей. — Мне ты ни разу об этом не сказала… Ух, как-к-кая же ты!..

А в письме — больше того:

«Несколько стихотворений я даже в газеты посылала, Артурчик. Смеешься? Сроду не подозревал во мне такой смелости? Я и сама удивляюсь. И ты знаешь что? Два стиха моих напечатала областная газета! Я ходила такая зазнавшаяся, страх просто! И никто об этом не догадывался. Потому что я не своей фамилией подписывалась. Знаешь, какая фамилия стояла под стихами? «А. Воскобойникова». Не сердись, что твою фамилию взяла…»

— Господи, какой же я олух царя небесного! — прошептал Сергей, вспоминая, что видел в газете стихотворение под такой фамилией.

Рвал глазами новые, новые строчки писем.

«А вот это стихотворение мне вернули. Говорят, слишком пессимистическое, упадническое. Разве человек только лозунгами живет? Вот оно. Читай, читай!

Вечерний воздух

Листву колышет…

А ты не слышишь,

А ты не пишешь.

Урал в окно

Прохладой дышит…

А ты не слышишь.

А ты не пишешь.

Луна встает

Все выше, выше…

А ты не видишь,

А ты не пишешь.

Тебя люблю!

Ты меня слышишь?

Нет, он не слышит,

Он мне не пишет…

Прочитал? Ты-то, надеюсь, понял мой пессимизм?

Целую. Твоя Настюрка».

Вон как: Настюрка! И Настусей, и Наточкой, и Натулей, и Асюшкой, и многими другими ласкательными именами называл он, Сергей, свою жену, а вот Настюркой — нет, не приходило на ум.

Заметил, как дрожали пальцы рук, когда клал все на место. «Словно у пьяницы… От таких «открытий», наверно, тоже пьяницами становятся. Вот и пригрел, вот и порадовался! Кто-то слизнул каймачок, а тебе… И она его не может даже во сне забыть… Тихоня! Змея!..»

Сергей вошел в свою избенку и упал спиной на кровать. Смотрел в потолок, но, ослепленный болью и ревностью, ровным счетом ничего не видел. Вот так. Стоял человек — и рухнул. Как подмытый яр. Все рухнуло: мечты, планы, любовь. В кружливый речной омут рухнуло. Сверху лишь мусор да грязная пена кружились.

«Я убью ее! Убью! И себя убью!» Сергей соскочил с кровати, обулся, надел гимнастерку. Сорвал с гвоздя подаренную зятем пятизарядную берданку.

Шел по той же тропе, по которой недавно возвращался от Стахея Каршина. Слепо, как через стену дождя, смотрел на деревья, на травы, на птиц, на небо, мысленно прощался с ними: «Прощайте… Прощайте все… Не состоялся из вашего земляка ни второй Чичерин, ни второй Войков. И не моя в том вина, не моя… На этой тропе… Но прежде я скажу ей: «Посмотри мне в глаза, Н а с т ю р к а! Посмотри. Я все знаю, и я тебя убью…» И ее прекрасные лживые глаза остановятся от ужаса. И я приставлю ружье к ее груди и…»

Невдалеке от избушки бакенщика опустился на пенек. Ждал. Полагал, что Стахей Силыч будет везти Настю на велосипеде. Наконец услышал их. Они, вероятно, не ехали, а шли. Показались из узкого сумрачного коридорчика меж верб и вязовника. Стахей Силыч вел велосипед, на руле покачивался Настин фельдшерский чемоданчик, а сама Настя шла сзади, придерживаясь рукой за рамку багажника. Шла и смеялась, да так громко и заливисто, как Сергею вроде бы и не приходилось слышать.

«Сейчас ты у меня посмеешься, подлая!» — стискивал зубы Сергей с такой силой, что скулы ныли.

— А еще было с Устимом такое…

Стахей Каршин пеленал и агукал любимое и ненавистное детище: Устима Горобца. Рассказами о нем веселил Настю.

— Ходит Устим по уральскому базару, сам с собой вслух разговаривает: «Ух и жрать же ж хочу! И чего б же ж мне поисты, шоб не дорого и много?..» Услыхал его цыганенок и говорит: «Дядько, там татарин продает необработанную бычью требуху. Так ты купи, навоз сам съешь, а требуху опять продашь! В барыше будешь!..»

Сергей вышагнул из-за куста.

— М-ба! — по-бабьи изумился Стахей и съязвил: — Подслеживаешь, не доверяешь старому казаку?

— Сережа, ты чего это? Ты…

И Настя осеклась. Они оба с Каршиным осеклись под взглядом Сергея. Таких глаз у Сергея ни тот, ни другая прежде не видели. И весь он был до предела несчастный, потерянный. Правая рука судорожно стискивала ружейное цевье.

— Ты чего это, Павлыч? — забеспокоился Каршин, полагая, что тот и в самом деле приревновал его к Насте.

— Стахей Силыч, вы… возвращайтесь. Мы сами… У нас разговор свой… Оставьте, пожалуйста…

Каршин еще раз окинул Сергея цепким пристрастным взглядом: диагоналевые синие галифе облеплены паутиной, тополиным пухом и прошлогодними репьями (видно, по чертоломным зарослям лазил!), новехонькая гимнастерка на плече клоком выдрана (наверно, на острый сук напоролся, как глаз на нем не оставил!). Многозначительно хмыкнул, но ничего не сказал. Приподнял велосипед за рамку и развернул в обратную сторону. Перекинул ногу через седло, нащупал подошвой сапога педаль.

— Ну коль ладно, до свиданья.

Настя опустила к ногам чемоданчик, приникла ладонями к Сергеевой часто вздымающейся груди, ловила его убегающий взгляд.

— Что-нибудь случилось, Сережа? Плохое что-то, Сережа?

Сергей никак не мог ответить, бескровные губы его липли к сухим зубам и деснам. Наконец облизнув их, выдохнул прямо в лицо ей:

— Я тебя убью…

Так же просто и коротко, как и тогда, у вечерней старицы: «Я вас люблю…»

— Что с тобой, Сереженька?

Остановившимися, безумными глазами он все-таки видел, как от ее лица отливала кровь, как расширялись и становились еще красивее темно-вишневые глаза. Разразился злобным лающим хохотом, словно человек, у которого ум сдвинулся:

— Будешь валяться в кустах… Ха-ха-ха! И сороки с воронами глаза твои выклюют. — Вдруг пригнулся к Насте, вцепился в ее плечо, перешел на шепот: — Я с тобой… за все, за все…

— Дозанимался ты, Сереженька. Пусти мое плечо, мне же больно. И пойдем, милый, домой…

— Ага, тебе больно? Больно?! А мне… а мне, думаешь, не больно? — В уголках его губ сбивалась пена. — У-ух ты-ы-и… Настюрка-а-а! Шлюха полковая-а!

Он оттолкнул от себя Настю, отшагнул назад. Поднял ружье.

— Прощайся с белым светом, Н-настюрка… Ну!

Она, опустив руки, с тоской окинула глазами лес, поляну. Над поляной трепетал в небе и пел жаворонок. Настя задержала на нем взгляд.

— Ну! Посмотри сюда в последний раз, ну!

Настя смотрела на жаворонка.

3

С пастбища возвращалось стадо, и над поселком висела красноватая, как зарево, пыль. Бабы голосисто зазывали своих чернавок, пеструшек, буренок. Жалобно мычали наголодавшие за день телята. Погогатывали гуси, ведя домой желтые вереницы гусят. И все эти вечерние звуки густой хриплой октавой крыл общественный бугай, трудно поспевавший за стадом.

Потом, уже в сумерки, тучей пролетели над поселком грачи, за старицей расселись на тополях возле гнезд, — и оттуда долго слышались их звонкие голоса. У каждого грача — свой баритон, не какой-нибудь там тенорок малой птахи, а именно баритон, даже у грача-сеголетка, только что опробовавшего крылья. Астматическим басом возвестил о своем возвращении старый ворон, пролетевший стороной.

Наконец пришла та лучшая минута, когда станица умиротворенно затихает, люди неторопливо ужинают, готовятся ко сну, когда от речки начинает тянуть запахами воды и луга и прохладная пахучая свежесть входит в маленькие тесные мазанки. Тогда хорошо сидеть на завалинке, ни о чем не думать, просто отдыхать, уронив на колени руки, просто слушать тишину, глубокую, баюкающую.

Только тишина та недолга, обманчива. Вот где-то в переулке серебром рассыпался девичий смех. У чьих-то ворот потренькала и смолкла балалайка. Густым, частым перебором отозвалась ей гармошка. И — молодой веселый голос:

— Колька, мандолину захвати!

— Ладно-о!

Шорох шагов, приглушенный смех, сорванный со струны звук — все удаляется к клубу, к центру Излучного. Там, на выбитом каблуками пятачке возле клуба, будут танцы, песни, хороводы, там будут гармоники, балалайки, гитары, мандолины. В Излучном еще журчало то время, когда почти каждый пацан, не говоря уж о парнях, мог играть если не на мандолине, так на балалайке или гитаре. Впрочем, как и в любом поселке по уральской линии.

Возле каршинской избы сидели на завалинке и молчали Стахей Силыч и Сергей Стольников. Давно молчали. Давно смотрели на темную воду под яром. Будто каждый сам по себе считал звезды в ней. Но так как густеющий вечер набрасывал их туда все больше, то Каршин и Сергей сбивались со счету и начинали снова.

Внезапно Стахей Силыч вскинул голову, подобрался, вроде как помолодел даже. А Сергей еще больше угнулся, замер.

Вечерней волной качнуло песню, и поплыла она по тем волнам без руля и без весел, всколыхивая души, забирая сердца:

Устелю свои сани коврами,

В гривы алые ленты вплету,

Пролечу, прозвеню бубенцами

И тебя на лету подхвачу…

Пел парень, видимо очень счастливый и радостный, с необычайно сильным и красивым голосом.

Мы ушли от проклятой погони,

Перестань, моя детка, рыдать, —

Нас не выдадут быстрые кони,

Вороных уж теперь не догнать!..

Песня взобралась в поднебесье, к самым звездам, и, отзвенев, пала вдруг вниз. Так, сложив белокаемчатые крылья, падает в траву птица жаворонок, падает и сидит в молчании долго-долго, словно ошеломленная своей песней.

Стахей Силыч вздохнул:

— Эх-ха! Молодца, хвалю! Гошки Великанова голос… У него и отец песельник был, чудо песельник, войсковой, как говорится. — Он еще раз вздохнул, зацепив памятью далекую свою молодость.

Кто-то вспугнул на старице диких уток, они торопливо пронеслись над плесом, соря с лапок и перьев каплями воды — будто дробь на излете падала. Посвист их крыльев растаял в темноте.

— Ты что, Сергейка, все молчишь, как на сладком обеде? Ты уж ладно-ка, не ударяйся больно-то. — Стахей Силыч подождал ответа. — Опять молчит! У вас, у Стольниковых, всякого обилья полно, пороховитые шибко, норовистые шибко. Оттого всякие несоответствия выходят хоть у тебя, хоть у Душаи, хоть у Паши, жены моей покойной то есть… Кабы не ее характер настырный, до нонешнего денечка жила бы… Не убивайся, говорю тебе!

— Зачем вы помешали?

— Будет тебе алалу-вздор нести-то! Ты мне благодарство за это должон сказать, голова аховая, а не корить. Хоть какая Настя пускай была, а на сейчас она — мать, твое дите под сердцем носит.

— Я б и себя там положил, с Настей…

— Опять же дурак! — возмущенно, по-бабьи, всплеснул руками Стахей Силыч.

— Может быть, и дурак, — угрюмо согласился Сергей. — Может, и правильно, что помешали…

Неустанно возвращался Сергей к тем минутам, когда стоял перед Настей, когда поднимал на нее ружье. Силился представить развязку. Какая она была бы? Какая, если б сзади, из кустов, не выпрыгнул вдруг Стахей Силыч? Старик ловким вывертом вырвал из рук Сергея ружье, трахнул прикладом о пенек. Приклад разлетелся в щепки, а ствол Стахей Силыч закинул в кусты. Очевидно, он, Сергей, совсем все силы потерял, потому что и не сопротивлялся почти, когда у него отнимали берданку. Что было бы, если б не Каршин?

Бросив велосипед в кустах, Стахей Силыч довел Настю и Сергея до своего поста над Уралом. Оставил одних в маленькой избушке.

— Вы тут посидите, поостыньте малость, а я чайник согрею.

Сергей сидел за одноногим столиком, врытым в земляной пол, а Настя, прислонившись к дверному косяку, стояла, смотрела поверх деревьев. Словно искала того веселого жаворонка, что пел над ней полчаса назад, когда Сергей поднимал на нее ружье. Белые красивые руки сложила над приподнятым животом («Мальчушечка будет у те, Настасья, — говорили бабы, — потому как живот востренький»). Голубенькая кофточка, застроченная в мелкую прямую складку, была для Насти несколько просторной, но это — чтобы скрыть полноту. Настя, правда, не стеснялась беременности, но и не подчеркивала ее.

Смотрела на свою невидимую птицу, на свою песню. В лице — ни страха, ни раскаяния, в нем лишь скорбное ожидание, как на иконописных ликах мадонн.

— Ты не баба, а… какая-то ведьма! — хрустнул зубами Сергей. — Слишком высокую цену себе сложила.

— Артур говорил, что я — бесценная…

— Настя! — яростно стукнул кулаками по столу и вскочил Сергей. И со стоном опять повалился грудью на стол. — Ты ни в чем не раскаиваешься, подлая?

— Конечно, ни в чем… У тебя, конечно, ни одной женщины до меня не было, святой человек?

— Не было!

— Лжешь, Стольников.

— Ну и не твое дело, в конце концов!

— Конечно, не мое. Я тебя никогда и не спрашивала о прошлом…

— Потому что у самой было прошлое с хвостом…

— И однако же я ни в чем не раскаивалась и не раскаиваюсь, потому что Артура я больше жизни любила…

— И любишь?!

— И люблю, если хочешь…

Вот тебе и Настя-Настуся, вот тебе и тихоня! Дернула плечами, как бы сбрасывая Сергеев ненавидящий взгляд.

— Я только вначале, как тебя встретила, забыла о нем. Ты очень понравился. И я не писала ему. Долго не писала. А потом опять начала.

— Разочаровалась?

— В тебе? Не знаю. Наверно… Чурбан ты… Холодно и скучно возле тебя. Сделаешь свое мужское дело и… забываешь, что рядом жена, человек, друг. Взахлеб — только о себе, о своей карьере, о своем высоком предначертании… Я и засыпала под эту заигранную пластинку…

— А он… не такой, конечно! — саркастически засмеялся Сергей! — Он по другому принципу: наше дело — не рожать, сделал тело — и бежать.

— Тебе, Стольников, не к лицу пошлости. Ты же в дипломаты готовишься, а поступки и слова твои сродни босяку…

— Как я жалею, что не застрелил тебя! Зачем только Стахей помешал…

— Если б и не помешал… Ты, Стольников, не выстрелил бы. Я вначале только испугалась. А потом поняла: не выстрелит! Слишком себя любит, очень любит. Не угадала разве?

— Нет!

— Опять лжешь…

Настя посторонилась, пропуская в избушку Стахея Силыча. Он вошел с парящим чайником в руках.

— Ну как вы тут, голуби, поворковали? Помирились? Айдате чай пить.

То все было после полудня там, на берегу Урала, в избушке бакенщика. Сейчас же Настя что-то делала дома, а может, ничего не делала, стояла у амбулаторного крыльца, подперев плечом столбик, и высматривала в небе свою птицу, свою звезду. А он, Сергей, сидел здесь, под избой Стахея Каршина, сидел и, как нашкодивший пацан, которому натрепали уши, выслушивал бранчливые укоры старика. Он ведь, Каршин, до сих пор верил и будет верить, что, не помешай он, Сергей непременно убил бы и Настю, и себя.

— Вот ты, голубь, скажи: почему об покойниках плачут? Потому, Серьга, что шибко жалко человека. Человек мог еще жить, разные полезности делать, жавороночков всяких слушать, а его смерть подбрила, его в яму тащут. Ну когда костлявая с косой сама подкрадется, изловчится — ладно. В срок она, стерва, никого не обминет. Но когда человек сам себе и другому решку, каюк делает, то тут, Серега, никакого ему прощения не может быть! Надо до крайнего предела жить. Как сказано в писании: «Уклонися от зла и сотвори благо». Я вот тебя уклонил, а у самого душа черная, незамоленная.

Стахей Силыч сердито засопел, поерзал на завалинке, снял с головы форменную фуражку речника, тылом ладони вытер лоб, снова надел. Сгорбился, уткнув лицо в руки.

— О чем вы, Стахей Силыч? — с нескрываемой досадой спросил Сергей, думая о том, могут ли быть у людей казни и муки большие, чем у него.

Оказалось, могут.

— Ты вот ругаешь — зачем упредил тебя, не дал стрельнуть… Я вот… один раз-разочек стрельнул, да теперь… девятнадцать годочков казнюсь. И нет конца моей казни!.. — Стахей Силыч вздыхал, кряхтел, таскал ус. — Ладно… Скажу все, ослобожу сердце… Твоя тайна у меня тоже ведь есть… Ваша с Настей… — Уставился в темноту, не шелохнется, как перед приговором, который сам же и выносил себе. — Вишь, какое дело, Серега, палач я, кат, душегуб… Все как считают? Ехал Стахей с Пашей, банда перестрела… пульнули, в Пашуню мою попали… А я сам ее, сестру твою. Своей рукой, в сердце под грудь материнскую…

Сергей медленно повернулся к Каршину, потом, упираясь ладонями в завалинку, отодвинулся. С ужасом смотрел в его лицо. Сумерки смазали черты, и Сергею казалось, что перед ним страшная карнавальная маска, вылепленная из белого воска. И белые руки Каршина, прямо лежавшие на коленях, казались гладкими, неприятными, как застывшее сало. Руки убийцы. Лицо убийцы…

— Этого не может быть!.. Неужели, Стахей Силыч? Да к-как же?..

— Ишь залепетал! Как да как?! А как ты Настасью свою хотел? Воистину, грех одесную и грех ошуюю, справа то есть и слева…

— За измену? За неверность?..

Собственные несчастья сдвинулись назад, в сумерки вечера, перед Сергеем встали чужая беда, чужое преступление, о котором столько лет никто не догадывался даже. Перед собой он видел сейчас не хитроватого веселого казака, помнил которого и знал всю жизнь, а изувера-карателя из староверческой крестоносной дружины Кабаева, что зверствовала на Уральском фронте, забивая ранеными красноармейцами колодцы, живьем сжигая пленных в сараях и амбарах. Эти бородачи с медными осьмиконечными крестами на папахах и иконами на груди своей жестокостью вызывали омерзение и ропот даже среди белоказаков: «Ровно креста на них нет! Чего уж лютуют так старцы, ровно оскопили их всех подряд!..»

— Вы… вы в дружине Кабаева против красных воевали?

— Окстись, Серьга, бог с тобой!

— Почему ж вы… такой? Почему… Пашу? У вас же двое ребят было… На молодой захотелось жениться?

Каршин тяжело вздохнул:

— Слушай, ежели есть охота… Сказ длинный… Тебе первому… — После небольшого трудного молчания вновь заговорил: — Ты, наверно, плохо помнишь двадцать первый год. Страшная засуха. Даже семян не вернули. А с зимы двадцать второго пошло-поехало. Голод, тиф, мертвяков возили на кладбище как дрова, сани в окат грузили, веревкой увязывали. Жуткое дело. А тут еще всяких банд развелось, как блох у Полкана… Население грабят, большевиков да сельсоветчиков вырезают… Страшно, что делалось. Весна пришла — опять же сеять нечем, пахать не на чем, опять, одним словом, ложись и помирай. Но тут в самую распутицу — бумага из волости: государство выделяет бедноте семена, пришлите подводу с надежными людьми… Судили, рядили: кого послать? Меня да Устима Горобца выбрали. Мол, бедняки да опытные вояки. У кулака Самарцева истребовали добрых коней, подобрали бричку на железном ходу. Паша моя: «И я с вами! Может, в волости детишкам хоть рубашонки куплю, обносились до мослов…» Как ни отговаривал — настояла, стольниковская порода!

Поехали. В волость благополучно добрались. Получили там восемь мешков семенной пшенички, назад метимся ехать. Председатель волисполкома и спрашивает: «У вас, ребята, оружие-то есть?» Есть, говорим: «винт» да наган. «Мало, — говорит он. — Банды кругом орудуют. Возьмите под расписку ручной пулемет, на всякий случай. Неоценимое богатство, ребята, везете…»

Дали нам пулемет, и поехали мы назад. Как в воду глядел предисполкома! Отъехали мы верст десять и вдруг видим: на дальнем взлобке, в маревце апрельском вершники маячат, человек тридцать. Узрили нас и — аллюр — три креста! «Банда!» — шепчет Устим. А я и сам вижу, что банда. Потом-то узнали, что ее наш Самарцев навел, сообщил, с каким грузом будем ехать из волости.

Заворачиваем лошадей в обратную, вожжи и кнут — в руки Паше: гони, сколь есть мочи, а мы попугаем бандитов! Да разве уйдешь! Они верхами, налегке… Поджимают они нас, близятся, а совсем не решаются, потому как Устим из винтовки пуляет по ним, а я из пулемета короткими, экономлю, стало быть. Одного уж ссадили, в грязи валяется, а конь по степи мечется да ржет. Они в нас тоже из карабинов да обрезов шмаляют. Ну нас за мешками не вдруг зацепишь. Зато коня задели, крепко, видно, зацепили: захрапел и кувыркнулся под передок, едва не перевернулись. А второй стоит и дрожит весь, всхрапывает, кровь чуя. Кинул я на минуту пулемет, снял с барок постромки, Паше кричу: «Айда, мчи верхом в волость! Мы их тут попридержим пока!..» Скакать Паша умела: вспрыгнула на оставшегося меринка и аллюр — три креста. Да только шагах в ста и ее спешили, в коня попали. Прибежала назад вся в грязи: «Вместе помирать будем!.. Дай мне наган, Стахей!..» Наган я ей не дал, потому как с такого расстояния только патроны зазря тратить. Велел лежать за мешками, не высовываться. Бандиты тем временем спешились, лошадей отдали коноводам, и те увели их за бугорушку. Не рискнули, одним словом, лавой пойти против пулемета. Берут в кольцо нас, награбленных полушубков не жалеют, елозят пузами по грязи. Стреляют, правда, не густо, похоже, патронов маловато. А из обрезов вообще не стрельба, а трата: пуля фырчит, кувыркается в воздухе, за сажень от цели идет… Ну ползли, ползли они, а потом вскочили и молчком, по-волчьи, кинулись к бричке цепью. Тут я и чесанул по ним! Сразу уткнулись мордами в грязь.

«Стахей! — во все горло радуется моя Паша. — Троих насмерть!»

«Спрячься ты, — матерюсь ей, — чертова болячка!..»

Бьют-то бандиты не часто, да зато прицельно, особенно из карабинов и винтовок… Все мешки в дырках, пшеничка из них течет. Устим тоже, не лучше Паши, то и дело высовывается. Но он — по делу. Пульнет, клок сена жгутиком скрутит и высовывается, дырки в мешках затыкает, чтоб пшеничка в грязь не текла. Тут его и достала пуля: ойкнул и отвалился от винтовки, сразу и память потерял. Видел у него над левой ключицей отметину? Та самая, бандитская…

Паша кой-как закрутила ему рану своим платком и легла, простоволосая, за его винтовку. Посмотрел я: бьет, а глаз от страха не зажмуривает. Молодца, говорю ей, целься крепче! А бандиты все ближе подползают, уже рожи их видим меж прошлогодних бурьянов. Ну, одним словом, приехала та минутка, когда и у Паши патроны кончились, и мой магазин опустел. Только в нагане семь штук. Почувствовали это бандиты, маты-перематы орут. Если, слышь, не сдадитесь, то из мужиков ремни на подпруги будем вырезать, а бабу через «войско» свое пропустим и вверх ногами на дышле подвесим…

— Что будем делать, Силыч? — шепчет Паша. Смотрю, сама бледная, а глаза огнем пышат. — Ты меня, Стахеюшка, лучше сам… не пожалей патрона…

— Не мели, — ругаюсь я, — дурная! У нас еще целых семь пуль для них… Ты только не высовывайся…

— Нет, Стахеюшка, милушка мой, конец наш пришел. Ребятков жалко, сиротками останутся… Не кори, что поехала…

Тут ближние бандюги сызнова вскочили… Ну, я цок, цок, цок, какого ранил, какого насовсем ушиб. Попятились, легли в грязь. Крутнул барабан в нагане — два патрона осталось. Тут уж все, амба, думаю себе. А Паша опять под руку лезет, шепчет, христом-богом просит не дать ее живьем бандитам. Да и у меня тоска горючая на сердце, знаю, что измываться над ней будут, допреж надругаются до предела всякого, потом убьют. Она расстегивает шубенку, кофтенку расстегивает, рукой левую тощую, голодом иссушенную грудь приподымает:

— Через грудь не надо, Стахеюшка, она детей наших кормила… Сюда стрельни…

Приткнул я дуло к тому месту, зажмурился и выстрелил. Дрогнула моя Паша, с мешков легонько посунулась и стихла. Встал я перед ней на коленки, смотрю на нее, а она серыми глазами своими в небушко весеннее смотрит, словно там первого жавороночка видит-слышит. Стою я на коленях, на виду у бандитов, а они не стреляют, может, думают, я сдаваться намерился. Да мне-то и свет белый не мил, одного хочу — смерти. Поцеловал Пашу, ссунулся с брички и пошел на бандитов, кидает меня в стороны, как пьяного… Пусть убивают. Даже о ребятенках своих забыл, такая сумность на меня навалилась. Но соображаю все ж: захотят живьем взять — уложу еще одного, в нагане патрон остался…

И тут вижу: попятились головорезы, потом назад побегли, пригибаючись. «Коней, — кричат, — коней!..» Что за диво, соображаю себе опять, меня испужались? Оборачиваюсь: конники скачут, в лаву разворачиваются, гикают да шашками на солнце посверкивают. На папахах ленты, звезды красные. Отряд наш, чоновский!.. Где-то, верно, близко проезжали и стрельбу услыхали…

Вернулся я к бричке, повалился возле Паши горемычной, дуло в рот свой поганый сую, на спуск нажимаю и раз, и два, и три, а выстрела нет, а я все живой. Бог ли, черт ли спас мою душу грешную, но патрон последний осечку дал. Катаюсь я меж мертвой Пашей и стонущим, беспамятствующим Устимом, белугой реву оттого, что нет мне смерти. А командир чоновский надо мной стоит, уговаривает: «Не сокрушайся, Стахеюшка, у тебя ж ребятки малые, им отец нужен…» Умел, чертушка, говорить. А мне-то, а мне… Э! Я и по нынче не могу пшеницу видеть без крика душевного. Как увижу — оборачивается она мне Пашиной кровью горячей облитая.

Стахей Силыч откашлялся и смолк, свесив голову к широко раздвинутым коленям. Молчал и Сергей, смотря в его ссутуленную спину.

— Вишь, Серега, какая казнь мне на всю жизнь досталась. А кабы не поторопился, кабы Паша не поторопилась…

Сергей поднялся с завалинки. Рассказ потряс его, но ни упрекать, ни ненавидеть Каршина за убийство сестры он не мог.

— Домой пойду…

— Ну коль ладно, Серьга… Только не дури, голуба…

Они расстались.

В окнах у Стольниковых было темно. Сергею стало не по себе: неужто ушла она? Нет, дверь не заперта ни снаружи, ни изнутри. Настя, постелив себе на полу, спала под простыней, свернувшись, как обычно, калачиком — коленки к животу, ладошки — под щеку. Для него разобрала кровать. Ждала все-таки!

Короткая июньская ночь показалась длинной, изнуряющей. Не разговаривали, старались не шевелиться. На рассвете не выдержал он.

— Насть… — Она не ответила, не шевельнулась. — У нас все-таки… ребенок будет…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Четырнадцать дней промелькнули незаметно. Макс благодарил судьбу и доктора Геббельса за эту продолжительную командировку, она умчала его подальше от Кребса, от Эммы, от Хельги с ее внезапными молчаливыми взглядами. Тот день и тот вечер хотелось стереть с памяти, как кляксу из ученической тетради. И поэтому он работал. Командование частей, размещенных в генерал-губернаторстве, охотно давало известному художнику транспорт, и Макс бывал в пехотных и танковых соединениях, у летчиков, у здешних крестьян-немцев, всюду рисовал, всматривался, запоминал, прикидывал, обдумывал сюжеты будущих полотен и картонов.

Сегодня срок командировки истекал. В маленьком номере офицерской гостиницы было душно, и Макс, взяв со стола несколько альбомов, подтянул кресло к открытой балконной двери. Стал просматривать рисунки и эскизы.

Первый альбом начинался с карандашного портрета молодого танкиста в пилотке. Крепко сжатые губы, нахмуренные темные брови и холодные глаза с крапинками по светлой радужке. Красивый и неулыбчивый парень. Ральф Шмидт, брат Хельги. По просьбе Макса управление кадров танковой группы быстро установило местопребывание Ральфа. Часть его стояла в леске под городом Седльце. Самого Ральфа Макс нашел возле зеленого тяжелого танка. Опустив ствол башенной пушки, парень вместе с другим танкистом драил его длинным деревянным банником. Со среза ствола на траву капала мутная щелочь.

Макс назвался мужем его сестры, передал привет от родителей, но Ральф воспринял все как-то довольно равнодушно, словно ему говорили о полузабытых дальних именах. Позировать не хотел, согласился только тогда, когда Макс сказал, что об этом очень просила сестра. Пока Макс рисовал, Ральф непрерывно комкал в руках промасленную паклю и не отвечал на подначки товарищей. Чувствовалось, в Максе он видел чужака. Потеплел, заговорил только после того, как они с Максом плотно пообедали и выпили в офицерском казино…

На тумбочке возле кровати зазвонил телефон. Макс дотянулся до него рукой, взял трубку. Недоумевал: кто бы это мог звонить?

Звонил адъютант командующего танковой группой генерал-полковника Гудериана, сказал, что, если господин Рихтер не против, он заедет за ним, мол, командующий хотел бы встретиться с художником.

Через час он был в штабе танковой группы, адъютант ввел его в кабинет Гудериана. И только здесь Макс стал догадываться, зачем его пригласили.

В подразделении Ральфа Макс нарисовал тушью жанровую сценку — «Танкисты на привале». Рисунок сразу же отправил в армейский иллюстрированный журнал. Редакция сработала оперативно, по-военному. Свежий номер этого тоненького журнала с иллюстрацией Макса на всю страницу был в руках Гудериана, сидевшего за письменным столом. Генерал-полковник поднялся навстречу Максу, ответил на приветствие капитана-художника.

— Ваша работа, господин капитан? — показал на рисунок.

— Так точно, господин генерал! — вытянулся Макс.

— Мне приятно познакомиться с вами и поблагодарить вас, господин художник! — Гудериан пожал Максу руку и пригласил садиться в кресло. — Я, конечно, не сторонник того, чтобы мои танкисты пачкали машины всякими надписями, но в данном случае это весьма удачное и поучительное «пачкание»…

На броне мощного «T-IV» экипаж начертал белой краской горделивое: «Я брал Варшаву, Брюссель, Париж, Афины!» Танкисты наперебой рассказывали Максу, какую вмятину на башне они получили в боях за Варшаву, какая царапина осталась после Парижа, какой трак пришлось заменить у стен греческой столицы… Еще немного, говорили они, и на броне прибавится «Лондон». Танкисты были уверены, что в самое ближайшее время им предстоят бои на британских островах.

Этих парней Макс и изобразил на фоне танка.

Гудериан и Макс несколько секунд молча изучали друг друга. Максу понравилось энергичное, подвижное лицо генерал-полковника. Выразительны были цепкие умные глаза под глыбой квадратного лба. О силе характера и воли говорила твердая складка рта — чуть-чуть высокомерная, чуть-чуть надменная. Щеточка усов, более темных, чем брови, зачес волос слева направо, через лысеющее темя… Все нравилось в Гудериане Максу! С него можно написать великолепный портрет…

Гудериану художник тоже понравился. Не столько званием художника, сколько молодцеватой выправкой. Таких молодых офицеров стареющий генерал любил скорее всего потому, что они напоминали ему его сыновей. Он ими очень гордился. Среди военных было известно, что сыновья его — смелые ребята-танкисты, отличившиеся в боях под Варшавой и во Франции, оба награждены Железными крестами первого и второго класса.

— Я тоже, господин генерал, очень рад познакомиться с вами лично, — искренне и горячо сказал Макс, опускаясь в предложенное Гудерианом кресло возле стола. — Когда я отбывал сюда, доктор Геббельс напомнил мне, что я еду в части выдающегося военачальника, которого по праву называют отцом наших бронетанковых войск.

Гудериан поблагодарил коротким кивком, но лицо его осталось непроницаемым. Он был конечно же польщен.

— Довольны ли командировкой, капитан?

— Так точно, доволен, мой генерал.

— И сегодня уезжаете?

— К сожалению, да, господин генерал.

— Почему — к сожалению?

— Мне очень хотелось бы написать ваш портрет. Упрекаю себя за то, что не подумал об этом раньше…

Гудериан встал из-за стола.

— Сидите, капитан, сидите! — сказал Максу, когда тот тоже хотел подняться. Нажал на кнопку звонка, приказал вошедшему адъютанту: — Позаботьтесь о нас… — Прошелся перед Максом, крепкий, плотный. — Сколько времени может занять ваша работа?

— Три-четыре сеанса, мой генерал, — встал-таки Макс. — Если бы вас не затруднило… по часу, по полтора в день.

— Хорошо. Если портрет будет удачным, то отвезете его моей жене в Берлин. Она непременно захочет подарить мне портрет к дню моего рождения. Через несколько дней мне будет пятьдесят три. Немало. Не замечаем, как старимся. Но это, говорят, единственный способ жить долго.

Адъютант внес на небольшом подносе бутылку коньяку, две рюмки величиной с мизинец, шоколад и нарезанный лимон. Бесшумно удалился.

Гудериан налил в рюмки.

— Прошу, дорогой капитан! Ваше здоровье…

Выпили, оба не стали закусывать.

— Хорошо, дорогой Рихтер, я согласен.

— Благодарю вас…

— О продлении вашей командировки я позабочусь…

За два квартала до гостиницы Макс остановил машину и отпустил шофера. Сейчас можно без спешки пройтись и поглазеть на людей, на витрины, может быть, даже что-то купить.

Обратил внимание, что возле некоторых магазинов стояли длинные очереди варшавян — женщины, старики, дети, тут же сновали, суетились какие-то типчики с вертлявыми глазами, что-то произносили шепотком, что-то показывали из-под полы пиджака или рубахи. Очереди были за продуктами, а роились около них, как понял Макс, спекулянты, перекупщики. Здесь же, рядом, сверкали витринами другие магазины, очередей возле них не было. За стеклами — богатый, намного богаче берлинского, выбор: свежие куропатки, кролики, куры, свинина, зеркальный карп, яйца. Не свободно, а по карточкам, но не столь уж и мало: восемь яиц на каждую карточку, два килограмма рыбы… Эти магазины — для немцев. Только для немцев. И те, за витринами которых виднелись норвежские меха, парижские туфли, бельгийское полотно, тоже для немцев.

Значительно лучше жили немцы в бывшей Польше. И ели лучше, и одевались лучше.

— Пан офицер может купить у нас интересные книги, — предложила из-за стойки открытой лавчонки полька на ломаном немецком языке. — Для красивого пана офицера есть большой выбор…

Макс приостановился. Полистал одну, другую книгу… «Как завлечь женщину», «Любовь и сладострастие»… Откинул. Полистал те, что на польском языке. Прочитать не мог, но почти с каждой страницы смотрели на него полуобнаженные или совсем голые девы с русалочьими глазами, целующиеся парочки, мужские бицепсы и женские груди. В переводе такой язык не нуждался, это был язык эсперанто, язык секса и порнографии.

Макс смущенно хмурился. Вспомнил, что таких лавочек и магазинчиков с порнографической продукцией он видел десятки, и не только в Варшаве, но и в других городах новых земель рейха, видел, но не обращал на них внимания. И сейчас не обратил бы, не останови его эта… Вспомнил, что в министерстве пропаганды однажды слышал в пересказе слова доктора Геббельса: «Завоеванные страны мы заполоним порнографической литературой и изопродукцией. Побежденные не должны думать о политике. Вместо политики и борьбы — водка, секс и еще раз секс…»

Макс, не оглядываясь, пошел к гостинице.

2

Писалось хорошо, легко и потому, наверно, что внешность генерала была фотогеничной, и потому, что вскоре генерал стал держаться с Максом запросто. Произошло это, вероятно, по той причине, что Гудериан перестал видеть в Максе офицера, то есть человека подчиненного и недосягаемо малого в сравнении с ним, генерал-полковником. Он принимал Макса только как талантливого живописца, высоко оцененного фюрером и Геббельсом. А после одной-двух рюмок коньяку старый солдат вообще размягчался, на него находили минуты лирического настроения, и он вспоминал всякие боевые эпизоды из своей жизни, зная, как молодежь любит слушать рассказы бывалых воинов.

Макс слушал, поддакивал и клал на холст мазок за мазком, часто, пристально взглядывая на сидевшего за столом генерала.

Придвинувшись к столу, Гудериан одной рукой подпер голову, другой начал листать какую-то папку. Мыслями перенесясь в Берлин, домой, к жене, верной подруге его долгой солдатской жизни. Она никогда не роптала на судьбу, но однажды прорвалось невзначай: «Вся моя жизнь, Гейнц, состоит из проводов и встреч, из проводов и встреч!..» А потом попросила прощения за минутную слабость. И он, прощая, погладил и поцеловал ее слабую руку.

Гудериана растрогали воспоминания: «Благодарю господа бога за то, что послал мне тебя! Я ведь знаю: главного ты не досказала… Может прийти день, когда у тебя состоятся только проводы. Какая-нибудь шальная пуля, случайный снаряд. Да и не из трусов твой муж и твои сыновья… Но — с нами бог и фюрер, дорогая моя!»

Гудериан вскинул повлажневшие глаза на портрет Гитлера, висевший в скромной ореховой раме. Верил он в фюрера более, чем в бога и его архангелов. Как мало времени понадобилось, чтобы эта вера сцементировалась. Еще в начале тридцатых годов приметив, что на портретах и фотографиях Адольф Гитлер почти никогда не смотрит прямо, а все как-то в сторону, полковник генштаба Гудериан саркастически усмехнулся: «Выскочка, гроб повапленный! Одной шляпой хочет сто голов покрыть…» В то время еще ходким было выражение престарелого фельдмаршала президента Гинденбурга: «Этого человека назначить канцлером? Я его сделаю почтмейстером — пусть лижет марки с моим изображением!» Но — назначил-таки канцлером.

Вскоре полковники и генералы с удивлением узнали, что, оказывается, и черная корова дает белое молоко. И каждый захотел надоить побольше. В том числе и Гудериан. Шутка ли, за каких-то пять лет выйти из полковников в генерал-полковники. Помнится, он, Гудериан, наслаждался осмотром музеев и театров Парижа, любовался Лувром, Версалем, Фонтенбло, когда его срочно вызвали в Берлин. Там на заседании рейхстага был зачитан приказ фюрера о присвоении Гудериану звания генерал-полковника… Фюрер крепко пожал ему руку, и после того лихорадочно убегающий взгляд Гитлера стал казаться полным тайны и глубокого значения. Сейчас ему и далеко не солдатская походка Гитлера нравилась — чуть косолапая, носками внутрь. Ничего странного: только дураки не меняют своих убеждений.

Перевел взгляд на работающего Макса, на свой портрет. Мысленно опять возвратился к беседе с женой. Перерешил: «Не она мне, а я ей подарю этот портрет. И напишу: «От того, кто в молодости покорил тебя, а в зрелости — Вену, Варшаву, Париж и Москву…» Да-да, дорогая, и Москву. Туманный Лондон — потом, потом. Сейчас — Москву…» Вспомнилось, как на днях, во время инспекционной поездки по приграничным войскам, начальник генштаба сухопутных сил Франц Гальдер спросил, тепля на сухих губах улыбку: «Не снится по ночам московский Кремль, дорогой Гейнц?» — «Если будем и впредь откладывать вторжение, то русский Кремль только во сне и увидим!» В ответ Гальдер поджал губы. И Гудериан прочел на этих едких губах: «Да, мы с тобой, дорогой Гудериан, армейские товарищи. Да, мы одно время вместе работали в генштабе на вторых ролях. Да, мы в одном звании. Да. Да. Но как ты смеешь этаким тоном разговаривать со мной? Кто ты? Ты! Сын обер-лейтенанта, который первым в твоем роду стал кадровым военным! А взгляни на генеалогическое древо Гальдеров: триста лет поставляем мы воинов немецкому народу!..»

Гальдер разжал губы: «Так и передать фюреру?» Гудериану пришлось неуклюже отшучиваться: «Быка берут за рога, человека ловят на слове. Прошу пардона, мой генерал. Я по-солдатски». — «Вы генерал-полковник, а не солдат, — несколько смягчился Гальдер. — Плохие завоеватели и посредственные журналисты страдают одной болезнью глаз: в Париже видят лишь Эйфелеву башню, в Берлине — Бранденбургские ворота, а в Москве — Кремль и купола церквей. Должно же видеть и страну, и ее народ в целом. Вы видите за Кремлем Россию, дорогой Гудериан? Скажете, я, мол, солдат, а не политик? Нет, вы — генерал, друг мой, и от принципа, — Гальдер взял со стола Гудериана том Клаузевица, покачал им перед собой, — от железного принципа «война и политика сливаются… полководец становится мужем государственным» вам не уйти. — Открыл несколько страниц, прочитал: — «Война дело серьезное и опасное; самые же худшие в ней ошибки те, которые проистекают из добродушия… Кто употребит силу, ничем не стесняясь и не боясь кровопролития, непременно возьмет верх над более застенчивым противником…» Мы должны помнить эту заповедь гениального Клаузевица. Легче всего начать войну, труднее — выиграть ее. Конечно, в отношении большевистской России у нас нет ни малейших сомнений. Кампания будет быстрой и легкой. Но мы должны выиграть победу самой малой кровью. Соотношение потерь — один к одному — нас не устраивает. Один павший немец на сто уничтоженных русских — вот что нам нужно, дорогой Гудериан. И поэтому мы должны знать о противнике все. Все! Вы, дорогой, все знаете о противостоящих вам войсках русского генерала Павлова?..»

Гудериан сдвинул брови: Павлов, Павлов!.. И Кремль, и купола церквей, и сама Россия — за широкой спиной генерала Павлова и его армий.

После отъезда Гальдера Гудериан стал пристальнее интересоваться работой разведки. Вчера принесли красную папку, в ней находились сведения о войсках Западного Особого военного округа, добытые разведкой. Ручаться за их точность нельзя было, но представление о силах русских они все же давали. Там же лежал листок с биографическими данными и фотографией командующего округом генерала армии Дмитрия Павлова. И Гудериан, и начальник штаба не без любопытства разглядывали бритоголового полководца с резкими складками в межбровье, думали, пожалуй, одинаково: как поведет себя Павлов в ближайшие дни, после вторжения германских войск? В храбрости ему, похоже, не откажешь.

— Не кажется ли вам, господа, что этот русский фельдмаршал чрезвычайно молод для своего поста?

Офицер разведки не уловил почему-то уязвленности в голосе командующего, сказал:

— В его возрасте, ваше превосходительство, Наполеон покорил Европу и сжег Москву. В Испании и финской кампании Павлов отличился, у русских он национальный герой.

Гудериан быстро, из-под выгнутой брови взглянул на майорские погоны разведчика, и тот смутился.

— Между прочим, господа, — сухо свернул разговор Гудериан, — информация слишком общая, господа. Очень мало знаем о противнике…

— Русские так засекретили армию, что даже номеров не присваивают полкам…

— Ну тогда разведчики чужой хлеб едят!

Руководитель разведки молча проглотил упрек.

Это было вчера. Гудериан взглянул на часы: через минуту майор должен принести сведения, поступившие за истекшие сутки.

И тот вошел. Как бы вкрался в кабинет. На вопросительный рывок генеральских бровей четко сомкнул каблуки:

— Кое-что есть, господин генерал.

Положил перед командующим знакомую красную папку с грифом «Совершенно секретно» и, получив разрешающий кивок, так же бесшумно удалился.

Гудериан открыл папку, наморщил лоб: «Не густо, разведчики! Невод ваш всегда почти пуст. — И поймал себя на мысли, что брюзжит несправедливо. — Действительно, старым становлюсь…» И войсковая разведка, и сам он многое знали о Красной Армии. К примеру, то, что ее пехотные дивизии вдвое слабее немецких и по вооружению, и по числу активных штыков. Знали приблизительное количество войск, противостоящих танковой группе Гудериана. Знали, что противник, кажется, догадывается об истинных намерениях немцев и потихоньку подтягивает войска, сосредоточивая их вдоль границы, не понимая, что вся эта масса войск будет мгновенно расчленена танковыми клиньями, окружена и уничтожена.

«Так-так-так, это уже что-то интересное! «Танковый полк на марше в приграничной зоне. Командир полка Табаков». Это и впрямь интересно: будущий конкретный противник!..»

Гудериан опустился в кресло, с профессиональным любопытством рассматривал фотографии, сделанные с воздуха. Тяжелый танк, средние, легкие… броневики… автомобили… Колонна растянулась по лесной дороге, и авиаразведчику, чтобы отщелкать всю ее с небольшой высоты, пришлось пролететь из конца в конец. Из этого рейда, сообщили Гудериану, самолет возвратился с пулевыми пробоинами в плоскостях. Первый случай, когда сосед решился обстрелять нарушителя. Верно, и у русских терпение лопнуло. Может, следовало бы доложить об этом в Берлин? Пусть бы Риббентроп выговорил Москве за столь недружественный акт… А вообще, если взвесить здраво, теперь ни к чему эта дипломатическая пикировка, не осталось времени на нее. Русские прекрасно знают, что вовсе не случайно перелетают границу германские самолеты, но категорически запрещают своим войскам обстреливать их. Боятся осложнений. Хотя известно, кто остерегается крапивы, того она чаще и жалит. И вдруг — обстреляли! Что это: приказание свыше или собственная инициатива командира полка? Сегодня Гудериан приказал повторить облет русской приграничной зоны — авиаразведчика не тронули. Значит, во вчерашнем случае была частная инициатива…

Не зная, что разведчик заснял движение лишь одного батальона, Гудериан с сочувственной насмешкой думал о Табакове и благодарил за то, что тот не сбил нарушителя, в его руки попали бы и фотокамеры…

Среди других снимков Гудериан увидел и фотографию человека в форме майора Красной Армии. Глаза строгие, одна бровь вопросительно взведена над другой, как курок. Над кармашком гимнастерки два ордена. В петлицах эмблема танковых войск. К фотографии приколота краткая характеристика, отпечатанная на машинке: фамилия, возраст, звание, участие в боевых действиях, награды, с какого времени в Западном Особом военном округе…

Гудериан качнул головой: напрасно сетовал на свою разведку!..

— Дорогой Максимилиан… Извините, что я вас отвлекаю… Каково ваше мнение о человеке, изображенном здесь? С точки зрения художника…

Макс подошел к столу, взял фотографию.

— Этот русский, — сказал через минуту, — очень энергичный и волевой человек, господин генерал…

— У него занимательная фамилия: Та-ба-ков… Табак. Занимательно и то, что и на немецком, и на русском это зелье одинаково называется: табак.

— Наверное, потому, господин генерал, что слово это испанского происхождения. Без изменений оно вошло во множество языков мира…

— Спасибо, — сердечно поблагодарил Гудериан, убирая снимок.

Наконец Макс положил последние мазки, отошел, посмотрел, еще кое-что подправил.

— Портрет готов, господин генерал…

Он макнул маленькую кисть в черную краску и в нижнем правом углу портрета расписался и поставил год — 1941-й.

Гудериан долго стоял перед мольбертом, лицо непроницаемое, но Макс заметил, как чуть заметная краска удовольствия прилила к его широковатым скулам.

— Благодарю, дорогой Макс! Вы действительно очень одаренный живописец. На портрете я намного лучше, чем в жизни.

— Я не приукрашивал, мой генерал…

Очень довольные друг другом, Макс и Гудериан распрощались.

3

Они встретились с Вилли совершенно случайно у книжного киоска и вот теперь ехали в Познань, к Штамму.

Сначала вдалеке показался костел с узкими, как крепостные бойницы, окнами. Зеленью отсвечивал на его шпиле крест, ловя угасающие за горизонтом лучи солнца. У перекрестка дорог, на деревянном кресте вялился на ветрах и солнце распятый Христос, вырезанный тоже из дерева. Тут Вилли велел свернуть влево, мимо деревни с белеными хатами и темнеющими садами. Отвилина дороги вела к помещичьей усадьбе — фольварку, он виднелся в полукилометре от селения.

Макс смотрел на большой белый дом с просторной мансардой, на длинный коровник из красного кирпича, на круглую силосную башню, на хозяйственные пристройки, на пышный парк, за которым старым серебром поблескивал пруд. Просто не верилось, что все это принадлежало теперь кляйнвальдскому крестьянину Антону Штамму.

— А как воспринял перемену бывший хозяин фольварка?

— Бывшего паралич хватил вначале, а потом его отнесли вон туда, — Вилли показал на кладбище за оградой возле костела. — Был пан Ружецкий и сплыл. А жена и дочь его, говорят, уехали в Швейцарию отдыхать да там и остались, как услышали, что мы захватили Польшу. Пусть отдыхают, песьи морды! — Вилли хохотнул.

Автомашину с шофером оставили возле кирпичных ворот, а сами пошли к дому пешком. Вильгельму хотелось удивить неожиданностью своего появления.

— Отец здорово обрадуется тебе, — вновь и вновь повторял он Максу. — Очень ему хочется, чтобы кто-нибудь из кляйнвальдцев увидал, как нынче живет Антон Штамм. Ты первым увидишь…

Старый Штамм сидел на широких деревянных ступенях крыльца, закатав до колен синие трикотажные кальсоны. Ноги его были опущены в эмалированный таз с теплой водой, и их мыла ему девочка-холопка лет одиннадцати. Рядом со Штаммом лежала крупная овчарка, навострив глаза и уши на приближавшихся офицеров. Старик гладил ее по загривку, успокаивая, и тоже щурился, всматриваясь в гостей, не узнавая их в золоченых летних сумерках.

А когда узнал, то широко, радостно заулыбался, но была это совсем не та улыбка, какую хорошо знал Макс. Раньше старый Штамм, улыбаясь, совсем по-детски высовывал кончик языка меж голых десен. Теперь у него были зубы. Зубы дантист встроил, похоже, крепкие, надежного литья и к тому же очень белые.

Старик не поднялся навстречу, дождался, когда девочка вытрет ему ноги полотенцем и уберет таз. Только после этого сунул ступни в войлочные шлепанцы, встал и поочередно обнял дорогих гостей.

— Спасибо, спасибо, ребята!

Из глубины дома выскочил и повис на шее брата значительно подросший за год Отто, которому, выезжая из Кляйнвальда, отец кричал, чтоб не отставал, ибо отстающего собаки рвут. Присеменила и приникла к Вилли, а потом к Максу старая фрау Штамм.

— Я так рада, я так рада! — Долго сквозь слезы смотрела на Макса. — Увидела тебя, дорогой Макс, и как в Кляйнвальде побывала…

— Скучаете, фрау Анна?

— Скучаю, мальчик мой. Родилась, выросла там…

Дом ожил. Зажглись огни в комнатах, где-то зазвякали ножи и вилки.

Минут через двадцать фрау Анна позвала к столу.

Садясь рядом с Вилли за стол, Макс втайне опасался, что поесть по-человечески не удастся. Как и все кляйнвальдцы, он знал, что жена старого Штамма была добрейшей души человек, но насчет еды — страшно скупая. Говорили, что первое и второе крепко пересаливала, чтобы гости меньше ели и больше воды пили. Причем, говорили злые языки, густо солила только в тарелках гостей. По крайней мере, второй раз не польстятся на дармовое угощение…

Сегодня все подавалось вполне съедобным, даже вкусным. Быть может, потому, что у Штаммов была теперь своя кухарка, а к столу подавала не сама фрау Анна, а молодая служанка из местных полячек? Скорее всего, пожалуй, потому, что стали Штаммы неслыханно богатыми. Говорят, что чем богаче человек, тем он скупее. Но здесь врожденная доброта натуры пересилила в женщине скупость.

Выпито и съедено на радостях было немало. Потом старый Штамм решительно встал:

— Пора спать. Подниму по-деревенски, рано. Отдыхайте…

Максу и Вилли постелили на раскладных деревянных кроватях, вынесенных на балкон мансарды.

Некоторое время Макс и Вилли молчали. Прохладное полотно простыней приятно освежало усталое, полусонное тело. Июньская ночь была светла и тепла. В широкий подол земли шлепались крупные звезды, гасли в травах и ржи, волглых от ранней росы. Промеж балясин перил виднелись высокие прямые тополя парка. Казалось, они, подобно людям, сложив руки, стояли на тихой полуночной молитве, прося у неба тишины и покоя. И если ветерок внезапно давил на них, они, так же тихо шепча, кланялись в молитве и вновь выпрямлялись, вновь стояли недвижимо, облитые серебристым лунным светом.

— О чем думаешь, Вилли?

— Ночь дьявольски хороша. Не часто такие выдаются солдату. И луна-то, ах, чертовка, какая луна! Будто мордашка девки, повязанная косынкой… — Вилли повернулся со спины на бок, спросил, глядя на Макса: — Ты обратил внимание на ту служаночку, что закуски подавала?

Макс, разумеется, обратил внимание на девушку, но не хотел в этом признаваться: Вилли обязательно опошлит разговор о ней. У служанки была пленительная особенность стана: плечи слабые, покатые, талия тонкая, но зато бедра развитые, а ноги стройные и крепкие… И еще заметил, как Вилли взглядывал на нее, как Зося краснела и опускала голову, молча ставя на стол закуски. А после ужина, когда она носила на балкон подушки и простыни, Вилли поймал ее за локоть и стал что-то быстро и горячо шептать, не сводя с ее лица несытый взгляд своих желудевых глаз. Она смеялась и отрицательно мотала головой…

— А ты о чем думаешь, Макс?

— Думаю о том, что сейчас, в эту дьявольски хорошую ночь, над Берлином воют английские бомбардировщики и на город падают бомбы…

— Да разве Геринг допустит?

— Видимо, допустил… Я при шофере не стал тебе говорить. Сегодня звонил домой, жена говорит, что ночи берлинцы проводят в подвалах. Англичане усилили бомбардировки, очень много самолетов прорывается к городу… Есть разрушения, есть жертвы…

— Что-то не верится…

— Хельга никогда не лжет.

— Блажен тот муж, который верит жене! Ты не обижайся, Макс: я женщинам никогда и ни в чем не верю…

— Спим!..

Будто сняли иглу с патефонной пластинки: замолчали, и вскоре Макс стал всхрапывать.

Разбудил его душераздирающий крик. Макс испуганно сел на своей низкой раскладной кровати. Кругом было тихо. Луна перешла небо и светила с другой стороны. Успокаивая колотящееся сердце, Макс взглянул на кровать Вильгельма: она была пуста. «Вот ловелас! Смотался-таки к Зосе…»

Крик повторился, Макс прошлепал босыми ногами к перилам балкона. Среди двора, хорошо освещенные луной, выясняли свои взаимоотношения два кота. Один стоял на цыпочках, изогнув спину дугой и винтя хвостом воздух. Другой припал на живот, уши прижаты, морда ощерена, хвост учащенно колотит землю. Оба истошно вопили, вводя в ужас проснувшихся под застрехой воробьев и мышей под полом. А дама сердца, серая молодая кошечка, сидела в сторонке и неторопливо прилизывала шерстку на груди.

Откуда-то из кустов черемухи прогудел вдруг в воздухе обломок кирпича, котов словно пружиной кинуло в разные стороны. Сиганула на дерево кошечка, огорченно мяукнула оттуда.

Макс улыбнулся: «Видимо, Вильгельм нарушил рыцарский поединок! Прячется с Зосей но кустам, ловелас чертов…» Но из-за кустов вышел старый Антон Штамм, ведя на поводке овчарку. Новый помещик обходил свое имение, не спалось в предутренний час.

Уже засыпая, слышал Макс, как скрипнули деревянные балясины балкона. Прямиком, подтянувшись на руках, минуя комнаты, возвратился Вильгельм. Лег и затаился как ни в чем не бывало. Казалось, только смежил Макс глаза, как услышал над собой насмешливый баритон Вилли:

— Вставай, а то трамвай на задницу наедет! Слышишь, поляки мечи против немцев куют?

Макс сел на кровати, тряхнул головой: не выспался. А Вилли стоял перед ним как молодой месяц: свежий, непомятый, улыбающийся, в светло-серых офицерских бриджах и начищенных сапогах. Через голое плечо — махровое полотенце.

— Купаться пойдем на пруд? Отто приглашает… Ну собирайся, мы внизу тебя подождем…

Макс окончательно проснулся. Услышал звон колоколов в сельском костеле и голос старого Штамма в глубине мансарды. Он шепеляво, беззубо повторял одно и то же:

— Где Густа? Хочу знать, где Густа?!

Антон Штамм искал девчонку, которая должна была растереть ему поясницу спиртовым раствором. Только чтоб она растерла, и никто другой. Этакая старческая прихоть! К старости из Штамма, похоже, выпирали не только болячки и хвори, но и все капризы и пороки натуры, которые в кругу односельчан-кляйнвальдцев приходилось таить и которым там никто не стал бы потакать — не велик барин был на селе.

Вошла в мансарду Зося, Макс видел ее через открытую дверь. Вся она — прелесть и соблазн, хотя и одета очень скромно: серенькое платье с длинными рукавами, белый короткий передничек, белая наколка на волосах, убранных в тяжелый светло-золотистый узел. И все-таки Макс смотрел на нее с чувством брезгливости: такое чудо природы провело ночь с чудищем.

Зося объясняла хозяину:

— Приходила Ядвига Линская, мать Густы. Говорит, заболела Густочка.

— А, черт! — выругался он и, кряхтя, стал одеваться. В стеклянной вазе с водой выловил поочередно розовые челюсти с белыми зубами, вставил в рот. Теперь заговорил без шепелявости, другим голосом: — Так поясницу ломит, черт… А они, дармоеды, только и знай болеют…

Всходило солнце, в костеле продолжали звонить, «выковывая мечи». Густой прохладный воздух туго рвался от мычанья коров, выгоняемых на пастбище. На перилах крыльца матовым налетом лежала роса. По дорожке, посыпанной мягким желтым песком, направились к пруду. Над водой стлался туман, и в нем раздавались крики невидимых стрижей.

Накупавшись, убежал к дому Отто. Он — не гость, у него много дел и обязанностей, еще вчера отец сказал, что с утра пошлет его к косцам трав на дальнем лугу, стало быть, надо подкачать шины у велосипеда, приготовить сумку с едой.

А мужчины остались сидеть на мостках, спустив ноги в воду. В икры тыкались, щекотали кожу любознательные мальки. Вилли почесывал волосатую грудь, изредка взглядывал на Макса. Взгляды были завистливые: Макс безупречно сложен, белотел, а он, Вильгельм, как коряга и весь зарос черным густым волосом.

— Мне бы твои данные!

— Что тогда? — Макс побултыхал ногой воду, разгоняя мальков.

— О, ни одна красивая девка не устояла бы. Ты много теряешь, интеллигент!

— По-моему, перед тобой и без того ни одна не может… Например, эта… служанка…

— Зося? Ни черта не капитулировала, представь себе! Надел ей вчера миленький перстенек, просил ночью в парк выйти… И не вышла, и перстенек, — Вильгельм сердито сплюнул в воду, — под моей подушкой оказался… Их, полек, не поймешь. Одна за двадцать пфеннигов продается, а другая и за миллион не поступится. Как эта Зося. Ну она от меня не уйдет! Приеду в отпуск — обломаю…

— Странно, а где же ты пропадал почти до самого утра?

Вилли засмеялся, показывая свои крепкие, с желтизной у десен зубы.

— По другому адресу ходил… В пристройке возле свинарника одна холопка живет. Постарше меня, но красивая полька. Во время войны в ее хату снаряд попал, говорят. А землю и прочее местные немцы отобрали. Дело в том, оказывается, что ее муж в первый же день войны попросился в действующую армию, хотя его год еще не призывали. Сам где-то пропал, а здешние фольксдойче припомнили жене… Ну первое время батрачила у кого придется, жила по чужим углам. А приехали мои сюда, так родительница моя сжалилась над ней и поселила в той комнатке при свинарнике…

— И ты сошелся с ней, разумеется…

— Разумеется, нет. Строга, как тигрица… А сегодня ночью решил: пойду! Кто я? Победитель или не победитель? Офицер великой Германии или грязный холоп, вычищающий навоз из-под свиней моего отца? Пошел!

— Пришел, увидел, победил…

— Победил. Вот, видишь? — Вилли показал кисть руки: под кожей на ребре ладони чернели сгустки спекшейся крови. — Укусила, стерва, еле вырвал из зубов. Никак не поддавалась. Сладил, конечно, да не тот, знаешь, эффект. И еще эта девчонка настроение портила… Проснулась, поганка, вопит, колотится в своем углу…

— Что за девчонка? — Макс уже томился пошлостью разговора, и ему не по себе становилось от догадки: неужто та самая Густа?

— Какая, какая! Дочь ее, разумеется. Которую отец мой все утро искал… Такой звереныш…

Макс оторопело смотрел на товарища своего детства.

— Слушай, Вилли… это же подло… Мы же цивилизованные люди. Ты же оскорбил, унизил женщину и ее ребенка, ты человека в себе унизил…

— Дурак ты, Макс! Да она, если хочешь знать, рада, что я ее потешил! Ведь сколько времени настоящего мужчины возле себя не видела… Дурак, ей-богу!

— У меня другие взгляды на такие вещи…

После завтрака старый Штамм торжественно стал собираться к поездке по своим полям — показать их Максу, чтобы тот потом рассказал об увиденном в Кляйнвальде. От автомобиля, предложенного Вильгельмом, старик отказался: лестно, конечно, да что увидишь на большой скорости? Но вначале он решил показать коровник, свинарник, овощехранилище, другие постройки. Пока будут осматривать, конюх подмажет колеса у рессорной тележки, положит в нее свежего сена, запряжет лошадь.

В коровнике было пусто, стадо давно угнали на пастбище. Два работника совковыми лопатами подчищали бетонные желоба, складывая навоз в деревянную тачку. Увидев хозяина и незнакомого офицера, распрямились, стащили с голов картузы.

— Работайте-работайте! — строго сказал Штамм. — Да подстилку экономьте. А то сгребаете вместе с навозом, не напасешься… Прогоню, если еще раз увижу такую бесхозяйственность…

Побывали они и на свиноферме. Штамм показывал клетки с поросятами разных возрастов, хвалился породистыми матками, возлежавшими в загородках на чистой соломе. Увидев одну из свинарок, старый Штамм, насупившись пуще прежнего, поманил ее пальцем. Она подошла, опустила перед хозяином глаза. В длинной домотканой юбке, в ситцевой синей кофте, посекшейся на плечах и лопатках. Русые крылатые брови, вьющиеся волосы, собранные в узел, бледное красивое лицо.

— Ядвига, почему не пришла Густа? — строго спросил Штамм.

На одно, почти неуловимое, мгновение вскинула она глаза, но Макс успел увидеть в их синеве столько ненависти, что мороз по спине прошел. А голос тихий, покорный:

— Заболела она, пан хозяин…

— Еще чего! Болеть мне перестаньте! Чтоб завтра Густа была в доме!

— Она придет, пан хозяин, — еще тише ответила женщина, и густые длинные ресницы ее дрожали от внутреннего огня, не поднимались, чтобы не расплескать его, не обжечь до времени хозяина, не вызвать его гнев. — Она придет…

— То-то же, — смягчился Штамм. — Маток мне не перекармливайте, зажиреют — молока для поросят не будет…

И громко выбил нос в клетчатый платок. Когда уходили, Макс оглянулся на Ядвигу — женщина мгновенно опустила глаза, и к щекам ее прихлынула кровь. То ли она полагала, что Макс знает о визите к ней хозяйского сына и своей оглядкой напомнил ей о ее позоре, то ли лютый гнев бросил к ее щекам кровь, дескать, все вы, немцы, порядочные гады — бог знает, но глазами она не выдала себя, спрятала их под густыми ресницами. И стояла, уронив руки вдоль тела, пока Штамм и Макс не ушли из свинарника.

До обеда объехали поля, принадлежавшие Штамму. Больше посеяно ржи, и она как на дрожжах перла в рост, выбрасывая тяжелый, в ладонь величиной колос. В стрелку шла пшеница, кучерявились овсы. На полях картошки работали женщины, пропалывали ее, рыхлили землю вокруг молодых побегов, недавно вылезших из-под пласта. Заехали и на луг, где стрекотали две конные сенокосилки и пять пожилых поляков махали ручными косами промеж кустарников тальника и валунов, оставленных доисторическим движением ледника. На конных граблях работал самый младший Штамм — Отто. Он спрыгнул с граблей и подбежал к тележке отца.

— Я думаю, ты, отец, будешь доволен, — сказал мальчишка. — Все работают хорошо.

— Да, вижу. — В голосе отца звучало снисхождение. — После сенокоса вырубим все кустарники и вывезем валуны. Тот пан Ружецкий не хозяин был, а ленивый барин. Столько земли зря пустовало, столько сенокосов заболочено…

На обратном пути Антон Штамм, не обращая внимания на кучера, сидевшего впереди, увлеченно строил перед Максом планы на будущее, взахлеб рассказывал о переустройстве всего имения, о том, как завезет новые сорта зерновых и картофеля, новую породу свиней и кур (коровы у пана Ружецкого были хорошие, отметил Штамм), купит тракторы, хорошие плуги и сеялки…

Он еще цвел, он еще мечтал, словно старость еще не аукнула его, не вошла ломотой в суставы и поясницу, словно ему самим богом отмерено Мафусаилово долгожитие, словно ему неведома была житейская повседневная истина: мечта — птица, а жизнь — крючок.

— Трудно вам будет, господин Штамм, — осторожно сказал Макс. — История говорит, что поляки плохо уживаются под чужой властью.

— Мы, немцы, заставим уживаться! — тускло сверкнул всеми зубами старик. — Уже заставили! Посудите, дорогой Макс: и двух лет нет, как мы сюда пришли, а уже почти все поляки говорят по-немецки. Мы вытравим из них все польское, вплоть до языка…

Макс пожал плечами, ко промолчал. Да и не было смысла доказывать обратное человеку, который вступил в партию Гитлера еще до прихода национал-социалистов к власти. Да и судить о таких вещах Макс не решался, чувствуя себя не очень уверенно. Может, и правда, если у нации отнять ее родной язык, если мыслить она будет на ином языке, что от нее останется? Традиции останутся, обычаи? А кто их передаст, если живые носители вымрут, а остальное погибнет под обломками войн?! И ведь не всегда происходит закономерность: чем больше притесняется нация, тем крепче держится она за свои обычаи, за свою культуру и за свой язык, и наоборот, чем свободнее она, независимее среди других народов, тем быстрее и безболезненнее ассимилируется. Может, права Германия, решив онемечить поляков первым путем, насильственным? Быстрые радикальные меры иногда дают хороший эффект…

4

Въехали в город на заходе солнца. Шофер хорошо изучил улицы, быстро добрался до гостиницы. Остановился возле подъезда, не выключая мотора, ждал дальнейших приказаний.

Вилли обернулся к Максу:

— Будем прощаться?

— Слушай, а что если мы в вашем ресторане по кружке пива выпьем на прощание?

— Я не против…

Не спеша жевали горячие сосиски, запивали прохладным пивом. Следили глазами за двумя танцующими в центре зала парами — офицеры с дамами. Аккордеонист на эстраде играл штраусовский вальс, тихо, на приглушенных вздохах играл, волнуя и размягчая сердца.

— Как приеду домой, так в первую очередь сходим с Хельгой на танцы. Она давно мечтала потанцевать в баре или ресторане, среди людей, под хорошую музыку… Вероятно, ничего серьезного впереди не предвидится, раз доктор Геббельс разрешил танцы…

— Я этому ничуть не радуюсь, Макс. Не в моей натуре плесневеть и ржаветь на одном месте… И другая сторона щекочет: если мы в бездействии, значит, не жди продвижения по службе, не жди новых наград…

Аккордеон смолк, и стали слышны шарканье подошв по полу, звук отодвигаемых стульев, негромкий говор за столиками. И вдруг Макс и Вилли услышали за окном грубый мужской смех и приглушенные вскрики женщины. Офицеры повернулись к окну, в легких прозрачных сумерках увидели на противоположной стороне узкой улицы двух солдат из дивизии СС. Похоже, они были в крепком подпитии. Огромный верзила — рукава закатаны, ворот рубашки расстегнут — сомкнул пальцы на запястьях худенькой вырывавшейся девушки, а дружок его запускал лапы под ситцевое платье и рычал от удовольствия:

— Тащи ее в подъезд, Ррроберт!.. Волоки, Ррроберт!..

Девушка дергалась в стороны, извивалась, но не могла вырваться. Она не кричала, а только со слезами вскрикивала:

— О, пан жолнеж! О, пан солдат!..

Голова Макса отяжелела от мгновенного прилива крови, и в это время ладонь Вильгельма легла на его руку:

— Сиди, Макс! Сиди…

— Но это же свинство!

— Отчасти — да, Макс. Но не ввязываться же из-за каждой польки в скандальные истории…

— Какой-то табун жеребцов, а не воинов! — процедил Макс сквозь зубы и отвернулся от окна.

— Всех благ, Макс! — Вилли поднял кружку с пивом.

Не успел донести до рта, как вместе с Максом разом обернулся к окну: с улицы — выстрелы, крики.

На тротуаре лежал навзничь тот самый верзила, мелко и часто совал ногами, словно вращал педали велосипеда. Второй солдат, сломившись вдвое и зажимая руками живот, вертелся на месте. Из распяленного рта его тянулся тонкий нескончаемый вой. К близкому перекрестку бежала девушка-полька, увлекаемая за руку маленьким мужчиной в рабочей спецовке. От подъезда гостиницы, встав на колено, по ним бухал из винтовки часовой, из окон номеров хлопали револьверные выстрелы. Пули с фырканьем рикошетили от стен и мостовой.

Вильгельм вскочил:

— За мной, Макс!

Выскочили на улицу и побежали за мужчиной и девушкой. На перекрестке те свернули за угол, но Вилли с Максом скоро добежали до него и снова увидели их, только теперь беглецы удирали врозь.

— Догоняй девку! — крикнул Вильгельм Максу, а сам кинулся за мужчиной.

Прохожих почти не было, и никто не мешал Максу быстро настигать девушку. Зачем он это делал — не задумывался.

Девушка поднырнула под низкий свод кирпичных ворот. Когда и Макс свернул в них, то беглянка виднелась довольно далеко в сумеречной узости двора, который оказался проходным — от улицы до улицы. Макс расстегнул крючки воротника и наподдал ходу, делая двухметровые скачки. Настиг ее у противоположных ворот.

— Стой! — приказал негромко, хватая за локоть.

Девушка остановилась и спиной притиснулась к стенке.

— Стой, — повторил Макс хрипло, с трудом переводя дыхание.

Для чего повторил, не знал, потому что она не только стояла, она почти падала. Она тряслась, не произнося ни слова, и часто дышала открытым маленьким ртом, в остановившихся глазах Макс увидел ужас обреченного человека.

— Идем, — тихо приказал Макс, успокаивая скачущее сердце глубокими вдохами. — По-немецки понимаете? Нет? — Макс второпях вспоминал все польские слова, какие знал. — Прошэ пани: покой, покой…

Не выпуская ее локтя, Макс быстро вывел девушку на улицу — это была шире и шумнее, чем та, где стояла гостиница. Прохожие оглядывались на стройного поджарого офицера, кидавшего взгляды по сторонам. Девушка рядом с ним казалась совсем неприметной.

Слева приближался, погромыхивая по мостовой, военный грузовик. Макс разглядел, что рядом с шофером в кабине никого не было. Ступил с тротуара и повелительно вскинул руку, приказывая остановиться. Шофер затормозил, пересунулся по сиденью к правой дверце, открыл ее перед капитаном. На плечах водителя топорщились погоны с голубым кантом автотранспортных войск.

— Эту девушку срочно отвезите на вокзал! — Макс подтолкнул польку в кабину: — Влезайте! — Вспомнил, как по-польски вокзал: — Пани, прошэ на двожэц. До свиданья!

— До видзэня, пан офицер, — прошептала она, все еще плохо веря в чудо, но шофер откозырнул Максу, и грузовик тронулся с места…

Макс устало вытер платком мокрое лицо и пошел назад, к гостинице. А где-то уже совсем близко тарахтели мотоциклы гестаповцев: сейчас близлежащие кварталы будут оцеплены, начнется облава.

«Теперь ее не возьмут, — с удовлетворением подумал Макс. — Зачем я ее, собственно, догонял? Она же ни в чем не виновата… Ах, да, Вилли приказал! Черт побери!.. Все же я, кажется, был человеком…»

Настроение его упало, когда он вышел из-за угла и увидел на тротуаре перед гостиницей убитого солдата в черном мундире. Теперь тот лежал смирно, вытянувшись в последнем своем потяге. А более удачливый его товарищ, корчась и поскуливая, влезал с помощью военных санитаров в автобус с крестами на боках. В свете уличного фонаря на асфальте чернели разводья крови. Заложив руки за спину, чуть в стороне стоял Вильгельм Штамм, исподлобья смотрел на убитого.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Табаков опустился на стул возле своего стола. Только теперь он почувствовал, как разбит, как изнурен двумя минувшими сутками. Захотелось хотя бы на несколько минут остаться одному в тихом небольшом кабинете, наедине с книгами в шкафу, с лесными далями за окнами, со своими длинными невеселыми думами, непередуманными даже за неблизкую дорогу из Минска.

При теперешней опустошенности и усталости самое лучшее — побыть недельку-две на глухой речке, позагорать, покупаться, посидеть возле рыбацкого костра. Костер — самый понятливый товарищ: он никогда не мешает думать. Впрочем, все это — река, рыбацкий костер — не за горами. Табаков решил ехать на Урал, в Излучный…

Но как же, как можно быть спокойным там, вдалеке, наслаждаться покоем, когда здесь, у границы, назревают неминуемые, жестокие события, когда здесь не дымом рыбацкого костра пахнет, а порохом! То, что пахнет порохом, он уверен, ни командующий округом, ни член Военного совета не смогли его успокоить своим оптимизмом. Как оставить полк, в сколачивание которого вложил всего себя? Как в канун испытаний оставить боевых товарищей, того же Калинкина, хорошего начальника штаба в мирных условиях, но бог знает какого военачальника в боевой обстановке? А Мария! Разве не жутко оставлять ее одну в эту тревожную пору? Она, конечно, не знает всего и потому так весело успокоила обещанием сразу же после школьного выпускного вечера забрать из пионерского лагеря Вовку и прикатить в «забытый богом» Излучный, чтобы вытащить там из реки самого большого осетра. На меньшее не соглашалась — только осетра! И непременно самого огромного!

Перед глазами вновь возник командующий округом генерал армии Павлов, по чьей воле комполка Табаков нежданно-негаданно оказался в отпуске. Павлов прохаживался по своему кабинету, заложив пальцы правой руки за широкий ремень, туго обхвативший по талии гимнастерку добротного сукна. Через правое плечо — портупея, на груди — три ордена Ленина, два — Красного Знамени, над ними — Звезда Героя. Матово сияет бритая голова, еще не успевшая загореть.

Он прохаживается, а член Военного совета округа Фоминых сидит в глубоком, как корзина, кресле, нога на ногу. Пальцы рук сцеплены на колене, округленные толстые ногти блестят, словно пуговки. Фоминых лишь изредка вставляет реплики. Говорит преимущественно Павлов, говорит громко, раздраженно. В глаза его почти никогда не удается заглянуть. Нет, командующий не отводит их от собеседника, не прячет, просто в них трудно смотреть, так же как на близкие всполохи молнии.

А молнии Павлов мечет нешуточные.

— Комиссия утверждает, что ваш полк один из лучших среди танковых подразделений. Рад! Поздравляю! Но почему, черт побери, в этом полку вдруг открывают боевую стрельбу? Вопреки категорическому запрету. Почему? Почему командир полка упрятал от суда этого злостного нарушителя приказа? Я не хочу слушать ваших объяснений! Приказ есть приказ, а за нарушение — под суд! И мне кажется, Табаков, все идет от вас, от вашей личной неуравновешенности. Почему, собственно говоря, вы, именно вы сочли себя самым ответственным за судьбы людей, страны и пишете Военному совету вот эти бумаги? — Павлов двумя пальцами (остальные брезгливо оттопырил) приподнимает со стола и потрясывает письмо Табакова. — Почему?! У вас других дел нет? И что же выходит из этих бумаг? Выходит, надо взять и эвакуировать куда-то в символический тыл семьи военнослужащих — как бы, мол, не пострадали! — и вызвать тем самым переполох во всей приграничной полосе? Мы не можем исключать из поля зрения военный конфликт с фашистами, но, дорогой мой… Пусть не с нашей стороны будет повод!..

Громы и молнии бушевали над его, Табакова, головой минут двадцать. А он стоял навытяжку, словно у войскового знамени, и не мог ни слова возразить — ему не давали. Наконец Павлов сказал, что если б не знал Табакова по Испании и Халхин-Голу, то разговаривал бы с ним не столь мягко, этой оговоркой заставив Табакова подумать: «Ничего себе — мягко!» И еще сказал, что он, Павлов, расценивает поведение подполковника Табакова как политически незрелое. Одно дело — быть хорошим воякой, другое — уметь мыслить по-государственном у.

— Вам нужно поучиться, товарищ Табаков! — пришел к внезапному для Ивана Петровича решению. — Что вы кончали?

— Ленинградские бронетанковые курсы, товарищ командующий, и два курса пединститута, заочно…

— Вот-вот! — с сожалением и осуждением качнул бритой головой Павлов. — Пошлем вас в военную академию. Согласен? — перешел вдруг на «ты».

— Поздновато, товарищ командующий. Мне под сорок…

— Ишь старец какой! Учиться никогда не поздно. Может, в отставку по старости попросишься?

— Я человек военный, товарищ командующий! Готов любой приказ выполнить…

— Историк, а не знаешь, что Бисмарк предупреждал соотечественников: не воюйте против России, сие грозит погибелью для вас! Может, не совсем так сказал, но смысл, в общем-то, такой. — Павлову, видимо, понравилось, что Табаков промолчал, стало быть, действительно тот не читал Бисмарка, хотя, конечно, труды «железного канцлера» подполковник знал хорошо. Павлов же развивал свою мысль: — А что говорил он фон Клаузевиц? Он говорил: «Наличные средства подлежат арифметическому исчислению и потому могут быть определены хотя бы приблизительно верно. Но сила воли ускользает от сколь-нибудь точного определения; мерилом ее может быть разве только самый повод, то есть предмет спора». И если мы знаем труды немецких военных и политических авторитетов, то уж сами немцы знают их назубок, будьте уверены. Исключаю, что Гитлер не учитывает той самой «силы воли» нашего народа, о которой упоминает Клаузевиц. Пусть Гитлер не знает слов генералиссимуса Суворова о том, что «русские всегда бивали прусских», но Клаузевица-то и Бисмарка он, уверен, читал. И уж наверняка учитывает силу и несокрушимость нашего социалистического строя, сплоченность наших советских народов. То, что он нервирует наши границы, еще ни о чем серьезном не говорит, вполне вероятно, что хочет добиться от нас каких-то уступок. — Неожиданно спросил: — Новые машины получили, разумеется?

— Пять штук.

— Хороши?

— «Т-34» — отличный танк. «КВ-2» не очень нравится.

— Чем?

— Слишком громоздок. Объемная мишень для артиллерии противника. Не танк движется, а водонапорная башня.

— Личное мнение?

— Нет. Мнение танкистов.

— Гм!.. Пожалуй, можно согласиться. А то, что вы тут пишете насчет устаревшей боевой техники, насчет нехватки запчастей к ней… Нам это известно, товарищ Табаков. Страна постепенно свертывает выпуск устаревших машин, стало быть, закономерно и сокращение выпуска запчастей для них. Танки будут менять полностью, Табаков… Да ты садись. Промышленность даст нам столько новых отечественных машин, сколько потребуют интересы обороны… Недооценили мы крупные механизированные соединения, при наших-то оперативных просторах. Теперь торопимся, наверстываем упущенное, чтоб от немцев не отстать. От тех самых, что в годы первой мировой войны писали: «Танки — это нелепая фантазия и шарлатанство». — Во взоре Павлова сверкнула веселая ярая молния. — А восьмого августа тысяча девятьсот восемнадцатого года англо-французы устроили им самый «черный день» за годы войны. При поддержке около пятисот танков союзники наголову разгромили две германские армии… Урок, как говорится, пошел впрок. Ныне немцы наголову разгромили французов и англичан их же оружием.

— Мы отклонились от темы нашего главного разговора, Дмитрий Григорьевич, — мягко напомнил член Военного совета. Вероятно, давал Павлову понять, что с проштрафившимся командиром полка необязательно говорить много и откровенно, даже если он и давний знакомый.

Павлов нахмурился, издалека сверкнул на Табакова глазами. Но заговорил миролюбиво, спокойно:

— Ты вот что, Табаков… Я тут погорячился. Но и ты хорош фрукт! Ишь стратег-самородок, политик! Ты хоть понял то, что мы тебе здесь внушали?

— Так точно, товарищ командующий, понял!

— Что ты понял? — Павлов совсем смягчился. — Да ты сиди, Табаков…

— Понял, что война с фашистами не за горами!

Командующий растягивал возникшую паузу, гонял под скулами желваки и немигающе смотрел на строптивца. Наконец крутнулся к члену Военного совета.

— Перед такими твердолобыми, товарищ Фоминых, я иногда теряюсь: не то казнить, не то к орденам представлять?! Ты ему — стриженое, а он тебе — бритое!

— Вы в трех компаниях, как я понял, участвовали, товарищ Табаков? В нашей гражданской войне, в Испании и… на Халхин-Голе?

— Так точно, товарищ член Военного совета!

— В отпуске давно отдыхали?

Была в голосе Фоминых успокаивающая доброжелательность, член Военного совета словно бы извинялся за резкость и горячность командующего. И перекаленный Табаков несколько остыл.

— Давно, товарищ член Военного совета. Три года назад. По возвращении из Испании…

— Вот-вот, это чувствуется… — Фоминых повернул голову к Павлову: — Этим, мне кажется, и можно объяснить его неуравновешенность, Дмитрий Григорьевич, его крайности в оценке положения. Человек устал. Человек просто очень устал.

— Вот что, Табаков! — Павлов рубанул ладонью воздух. — Чтобы через три дня духу твоего не было в гарнизоне! Не мути воду. Езжай в отпуск. Отдохни, подлечись. Заслужил. Вернешься — посмотрим, подумаем, где твои знания и опыт применить наилучшим образом. Счастливого пути!

Сейчас, сидя за своим столом и заново переживая тот тяжкий для него день, Табаков мотнул головой и чертыхнулся вслух:

— Сколько можно об этом думать?! Отпуск так отпуск, и нечего вздыхать, как брошенная девка!..

И тут зазвонил телефон. Табаков покосился на него, как на предавшего друга: не мог помолчать! Все-таки взял трубку. Из мембраны ворвался голос комиссара:

— Слыхал? Нет, ты слышал?

— О чем ты?

— «Последние известия» слушал? Сообщение ТАСС!

Табаков похолодел: война!

А Борисов уже отключился, и трубка в руке Табакова гудела, словно от перегрева. Он перекинул ее в другую руку, потом опустил на аппарат.

«Но почему тогда у нас такая тишина? Может, японцы начали? И почему штаб дивизии молчит?» Мысли, как электрические разряды, одна за другой.

В кабинет ворвался красный, возбужденный Борисов с листком бумаги в поднятой руке.

— Это здорово, черт возьми! Хоть какое-то прояснение!

— Не война?

— Радио надо слушать, товарищ комполка! Сообщение ТАСС. Я тут кое-что успел записать, главное… Вот: «…в английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о «близости войны между СССР и Германией»… Эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны… По мнению советских, кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы…»

Он читал, а Табаков заглядывал через его плечо в листок, не доверяя своим ушам, точно комиссар выдумывал все эти строгие и весомые фразы… То, что не успел записать, Борисов в горячем возбуждении, с удовольствием передал своими словами. И заключил:

— В общем, дорогой Иван Петрович, все не так уж плохо! Теперь видишь, что в округе и тебя, и меня не без оснований называли паникерами, слабонервными хлюпиками… Правильно сделали, что дали тебе отпуск. Отдохнешь, наберешься оптимизма…

— И пойду в запас, — с невеселой улыбкой закончил за него Табаков. — А в общем то действительно отрадная новость!

И вспомнил, как не согласился с Павловым и Фоминых, стоя на своем: война — не за горами! Поистине, «стратег-самородок», решивший операции государственного масштаба излагать по карте-десятиверстке. Ясно, что и Павлов, накануне вернувшийся из Москвы, и член Военного совета знали в тысячу раз больше, чем комполка Табаков.

Но как же тогда понимать все остальное, что слишком явно говорило о приближающемся столкновении? Или… просто нервируют нас немцы, как сказал Павлов, уступок добиваются? Ладно бы, а вот газеты… Они ведь тоже очень насторожены, считай, в каждом номере отводят место для сообщений о жизни и учебе бойцов и подразделений Красной Армии и Военно-Морского Флота, усиленно поощряя бдительность и боевую выучку…

Табаков в задумчивости прошел к отдельному столику, на котором лежали подшивки газет. Полистал последние номера «Правды». Пожалуйста вам! Восьмое июня: репортаж с Балтфлота «Воспитание на боевых традициях». Девятое: статья «Развивать планерный спорт» и фотография из Н-ской части. Десятое: снова репортаж о балтийцах, с линкора «Марат». Двенадцатое июня: статья «Стрелковая рота». Во вчерашнем номере под заголовком «В горах» рассказ о воинах-альпинистах…

Он закрыл подшивку «Правды» и вернулся к Борисову. Как можно беззаботнее сказал:

— Давай-ка вечерком ко мне, Иван Иванович! Спрыснем «шпалу» и отпуск, да и это сообщение ТАСС. Чем меньше войн, тем меньше шансов выдвинуться в маршалы. Зато гораздо меньше шансов и в покойники угодить. У меня, честное слово, немного отлегло от сердца. Давай приходите с женой…

2

Гости разошлись. Остались лишь Борисовы.

Вышли на воздух. Женщины сели на ступеньку крыльца, заговорили о чем-то своем. Табаков с Борисовым отошли к черному кусту жасмина, усыпанному белыми созвездиями цветов. Курили.

Далью, горизонтом шла гроза, разламывая тучу молниями. Какая-то вероломная шла гроза, без грома, молчаливая, как в немом кино. В мгновенных вспышках молний Табакову чудилось что-то тревожное. Напомнило историю. В крови и муках рождалась Русь, кровью и муками отстаивала свою государственность… То гунны со своим Аттилой, то половцы, то немецкие псы-рыцари, то монголы, то полчища Бонапарта… Каких только завоевателей не перевидала Русь! От края до края усеяли они ее своими костями. И все им неймется, все им одолеть ее хочется.

— Ты полагаешь, Калинкин и впрямь занемог? — Табаков наступил на светлячок окурка. — Кстати, он просил не оставлять его вместо меня. В общем, мы оба пришли к такому решению.

— Завидую тебе: река, костер, уха… Наслушаемся от тебя рыбацких баек, как вернешься…

— Не хитри, комиссар, скажи просто: давай сменим пластинку. — Скрестив на груди руки и широко, как матрос на палубе, расставив ноги, Табаков некоторое время смотрел на клубившуюся тучу. Она все близилась и, словно бабочек, проглатывала звезды. Кивнул в ее сторону: — Как думаешь, заденет или мимо пройдет?

Борисов тоже с минуту понаблюдал за движением корчившейся от молний армады.

— Эта не страшна…

— Ты все над словами Когана думаешь?

За время совместной службы они научились понимать друг друга без лишних слов. И сейчас Табаков верно уловил мысль комиссара. Уезжая, секретарь райкома отозвал их вот к этому же кусту жасмина, заговорил темпераментным шепотом: «Ребята, боюсь, что вас размагнитило заявление ТАСС! Боюсь, станете благодушными и доверчивыми… А беда — рядом! Народ в наших селах и городках по границе не успокоился, ждет этой беды. В магазинах, особенно продовольственных, — шаром покати. Запасаются люди. Вы думаете, это паника обывателей? А вы хорошо вчитались в заявление ТАСС? Вы умеете между строк читать? А ну, ребята, прокомментируйте мне вот эти сидящие в моем мозгу, как уголья, строки: «Происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям…» Прокомментируйте мне, ребята, это «надо полагать»! Мы нее не уверены, что Гитлер не против нас эти войска готовит, мы, ребята, только «полагаем»!.. Ну а с тем и до свиданья, ребята!» — Сел в «эмку» и уехал. А им оставил беспокойные размышления.

— Давно не был в отпуске, но, откровенно говоря, именно сейчас страшно не хочется уезжать. Если б не личное распоряжение командующего…

— Езжай отдыхай… Забудь обо всем хотя бы на месяц. Тебе надо отдохнуть. В нынешней сложнейшей обстановке нам нужны железные нервы, железная воля, чтобы, если что, — не дрогнуть…

— Мужчины, не пора ли отдыхать? — подала голос жена Борисова, поднимаясь со ступеньки крыльца. — Ваня, человеку еще ведь и собраться, уложиться в дорогу надо — пойдем-ка…

Попрощались. Борисов сказал:

— Утром, надеюсь, встретимся в штабе?

Они ушли, а Табаковы еще постояли на крыльце. Иван Петрович, ворочая думы и так и этак, смотрел на грозу, шедшую уже над ближним лесом. Мария, прижимаясь плечом к его груди, смотрела на его лицо. Над затемненным — ни огонька вокруг! — городком стояла прохладная предрассветная тишина. Глуше пахли жасмин и черемуха, замолчали сверчки. Будто притихло все в страхе перед грозовым шквалом.

— О чем думаешь, Марусенька?

Он очень редко называл ее Марусей, Марусенькой, но если уж называл, то она знала: он озабочен, встревожен, думает о ней и Вовке, это — перед разлукой. Она потерлась щекой о его щеку, подбородком ощутила холодок орденов на его гимнастерке, прижалась к ним виском. Завидуют бабы-дурехи: «Счастливая ты, Петровна, у тебя муж-то вон какой заслуженный! А у наших всех наград — значки ГТО и ПВХО…» Ах, женщины, бестолковые! Если б знать им о тех долгих жутких ночах, когда была Мария одна, и неделю, и месяц, и год одна с малым ребенком на руках. А он, ее Табаков, где-то там, и в него стреляют, его заживо жгут, и она ни одну минуточку не уверена, что он вернется к ней живым и невредимым… Завидуйте, женщины, боевым орденам, да не забывайте, какой ценой они заработаны!..

За последние годы она впервые могла провожать его из дому без тревоги: в отпуск ехал, в далекое, неведомое ей Приуралье, где живет веселый парнишка Костя, где течет большая река, а в ней табунами ходит рыба, где ее Табакову ничто не будет угрожать, кроме завистливых и ласкающих глаз поселковых красавиц. Не на войну провожала, а жила в сердце смута, поднималась, как ядовитый болотный туман…

— О чем думаю, Ваня? О счастье…

Он провел рукой по ее пушистым волосам, они были прохладными и чуточку влажными. И тоже высказал желанное:

— Едем утром вместе, а? Захватим из лагеря Вовку и…

Маша покачала головой:

— Что ты, Ваня! Выпускной вечер, ребята так готовятся к нему… А мы с Вовкой следом за тобой приедем…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Прежде чем уехать на службу, он целовал ее в макушку головы, словно ребенка. Она чмокала его в щеку. По возвращении повторялось то же самое. Было это привычным, как ежедневная заводка часов.

Теперь все изменилось. Пружина сломалась, время остановилось. Утром Кребс на секунду задерживался у порога, еще надеясь, что Эмма выйдет из своей комнаты. Ему давно не хватало церемонно-привычных обменов поцелуями. Он еще на что-то надеялся, но пронзительно понимал: все рухнуло. Эмма разлюбила его. Она ушла от него сердцем. Так уходят от потухшего костра. Без оглядки. В ее сердце расцвели новые ромашки, ее согревает новый огонь!

Да, сердцем, душой ушла. А мыслями, разумом они, похоже, давно врозь жили. Пожалуй, с той самой минуты, когда он, желая ошарашить, восхитить, предстал перед ней в новеньком мундире СС. Вместо радости и восхищения увидел в глазах ее недоумение и слезы. Вернее, не слезы, а блеск их. Когда Эмма очень волновалась или расстраивалась, ей почему-то сразу же хотелось плакать. Это у нее, как она утверждала, с детства. Чтоб не расплакаться, Эмма научилась широко-широко раскрывать глаза, тогда слезы не вытекали, а лишь увлажняли их, отчего они из дымчатых становились ярко-голубыми.

Он долго объяснял ей, почему решил идти с национал-социалистами. Сказал, что много думал о своем будущем. Мол, нельзя до бесконечности плыть по течению, пора приставать к какому-то берегу. Но к какому? Справа — жутковатый яр в изломах, без тропинок, к вершине которого карабкаются храбрецы Гитлера. Слева — покойный, пологий берег, выйди на него и пиликай на своей скрипке до седых волос, до старческого слабоумия. Если даровит, то к чечевичной похлебке будешь иметь и хлеб с маслом. А если не очень?..

Людям свойственно больше на звезды смотреть, чем на кормилицу землю. Оттого они часто спотыкаются. И особенно любят задирать головы немцы. Смотрят на звезды — и слепнут. Кребс знал их. За углом, в полуподвале, за кружкой пива все они Робеспьеры и Мараты, а в толпе — слепое стадо, слизняки, черви извивающиеся. Без сильной личности они — ничто. Историю Германии делали и делают личности: Фридрих Барбаросса, Фридрих Великий, Бисмарк…

— И разумеется, Адольф Гитлер? — сказала Эмма. Его горячий монолог она слушала как бы не ухом, а виском, склонив голову.

И он подтвердил: да, и Адольф Гитлер. Гиганты редки, посмотри: на целое тысячелетие — четыре имени. Всего четыре!

— О! — удивилась она притворно. — Почему же так мало? Или в школе фюрера учат лишь до четырех считать?

Это было в ее манере — говорить, отвечать вопросами. Будто бы спрашивает, но уже самим своим вопросом и отвечает. Он просил ее не язвить и отнестись к национал-социализму серьезно. Только национал-социалисты способны навести в несчастной Германии порядок!

— О?! — опять удивилась она, но с более ядовитым оттенком. — А разве можно навести порядок при помощи беспорядка? Не привалит ли вас тот крутояр, по которому карабкаетесь?

Она тут же извинилась перед ним, сказав, что, наверное, мало смыслит во всем этом, воспринимает события не умом, а сердцем, а сердце — не всегда надежный советчик, тут, дескать, и его, Эмиля, вина, дескать, не он ли ей, девчонке, говорил, когда она спрашивала, кто такой Гитлер: «Человек среднего роста, со средним образованием, с нижесредним дарованием художника»; о Гиммлере: «Человек среднего роста, со средним образованием, с нижесредним интеллектом»; еще злее — о Геббельсе: «Ничего среднего — уродец о трех ногах!» Тогда, дескать, он, Эмиль, еще не колебался, не принимал их веры, а сейчас… сейчас, как говорят, стал большим католиком, чем сам папа римский, да? Но, несмотря ни на что, Эмиля она любила и будет любить, а это неожиданное ощущение (душа — как ощипанная ромашка!) пройдет, со временем она поумнеет, и они будут жить счастливо…

И они, как ему казалось, жили счастливо. Целых семь лет! Он много работал, она тоже, ему казалось, не имела ни минуты свободной. Даже когда они наняли прислугу, у Эммы, ему думалось, не оставалось времени на пустяки.

Так могло бы и сейчас казаться, если б не прозвучал тот телефонный звонок и чей-то скабрезный голос не сказал, что он — осел-рогоносец, а убедиться в этом может по адресу такому-то… Кребс не поверил звонку: у молодого преуспевающего оберштурмбаннфюрера завистников много. Но все-таки не выдержал, поехал…

Лучше бы не ездил!..

Служанка держала в одной руке одежную щетку, в другой — фуражку и выжидательно, с легким страхом смотрела на хозяина. Он не брал у нее фуражку, не уходил.

— Так продолжаться не может, — сказал он себе, точно не видя служанки. И шагнул к Эмминой комнате. Постучал, вошел, плотно прикрыл за собой дверь.

Служанка положила фуражку на полку вешалки и на цыпочках выкралась из прихожей в кухню. «Так дальше продолжаться не может, Эмма!» — вновь услышала, проходя мимо хозяйкиной двери. В последнее время фрау Эмма почти не выходила из этой комнаты. Сюда она и постель свою перенесла из общей спальни.

— Смею уверить вас, не может! — еще громче повторил Кребс, останавливаясь перед Эммой.

Она полулежала в разобранной постели на диване, в руке раскрытый томик Гёте. Легкий пеньюар почти не скрывал ее тела: через полупрозрачную розовую ткань Кребс видел приподнятые юные груди с острыми сосками, матовость живота, сумеречность под ним, стройные ноги, сунутые под сбившееся одеяло.

Всевышний, сейчас это тело во сто крат желаннее, чем прежде! Что это? Почему? Парадокс бытия?

— В глазах святость, а… в душе — помойная яма? Грустно, Эмма.

Он лгал. Ничего в глазах ее он не видел. Она смотрела на него снизу вверх, но в то же время как бы отстраняла его, не впускала к себе.

— Если ты не порвешь с ним, я уничтожу его…

Эмма молчала.

— Я это сделаю!

Она опять промолчала.

— Смею вас уверить, ce n’est pas comme il faut![12]

Чем сильнее он кричал, тем более отдалялась Эмма. Казалось, она вообще не слышала его. Но смотрела на мужа все так же, снизу вверх, исподлобья, не впуская к себе.

Говорят, когда стены Иерихона не падают, пророки униженно стучатся в его ворота. Кребс встал на колени, заглянул жене в глаза:

— Ну чем тебя не устраивает наша жизнь, Эмма? Ты обеспечена, у тебя любящий, преданный муж… Я даже не трогаю твоих книг, хотя половина их подлежит уничтожению. Я нарушаю свой служебный долг, за это меня… Чем я тебя не устраиваю, Эмма? Или я плох как мужчина? Ну не молчи! Я готов все простить, но только… Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась. Я не трону его, только оставь его. Неужели у тебя к этому красавчику банальнейшее либидо? Он же примитивен как личность! Вспомни, как он предал тебя… Нельзя на случайный порыв, на случайную связь менять семью, благополучие, честное имя…

Она покачала головой, разжала наконец губы:

— Нет и нет, Эмиль. Отвечу тебе стихами Гюго: c’est bien que la terre et ciel, — c’est l’amour![13]

Кребс резко встал.

— Французы говорят: что слишком глупо для обычной речи, то — поют! У тебя, смею уверить, слишком много свободного времени, вот и лезут глупости в голову. Смею уверить, я позабочусь о тебе. Будешь работать. К станку станешь. В прачки определю.

— На благо рейха?

— Во имя моей репутации! Я офицер СС, и я не позволю марать мою честь! Да, смею вас уверить! Пойдешь работать. Иначе… Иначе ты можешь… вы можете заплатить дорогой ценой.

— Вы снимете наши черепа и будете палочками поглощать наши дышащие мозги, как древние китайские мандарины? Ты об этом прекрасно рассказываешь. Пожалуйста! Кому нужны сейчас мозги?

— Прекрати свои шуточки!

— Или поступишь, как твой старший брат?

— Я велю прекратить! — окончательно взорвался Кребс.

Эмма напомнила историю, которой он в свое время очень гордился и часто рассказывал друзьям. Старший брат в двадцатые годы был правой рукой шефа штурмовиков Рема. Жена и дети почти не видели его дома, он слишком был занят сражениями с коммунистами и социалистами. И вот однажды он застает в своем доме чужого мужчину. Жена объяснила: друг детства. Друг детства вообще ничего не мог объяснить и имел лишь одно желание — улизнуть. Но Кребс-старший, расстегнув кобуру, удержал: «Вы подзаросли, сэр, я вас побрею!» Тщательно намылил ему щеки и горло, тщательно, очень тщательно брил, то и дело наводя бритву на оселке и плотоядно щуря глаза. Выбрил. И потребовал плату. Но не бумажками. А мелочью. У того нашлась лишь десятипфенниговая монета. Кребс-старший проводил «клиента» до порога, благодаря и кланяясь: «Приходите еще, сэр, рады будем обслужить!» А для монеты он заказал специальный ларец, монету вделал в крышку и даже протирать его запрещал жене. Когда у него интересовались, что все это значит, он говорил: «Об этом у моей верной супруги спросите».

Любовник сошел с ума сразу после ухода, а жена выбросилась из окна через несколько недель. Суд не решился привлечь Кребса-старшего к ответственности, ибо не нашел состава преступления в действиях штурмовика, но среди товарищей он стал еще более популярным. Правда, это не помешало Гитлеру расстрелять его вместе с Ремом и другими вождями штурмовиков, как только они стали ему мешать.

Эмма встала, сунула босые ноги в меховые шлепанцы, накинула на себя шелковый халат. Принялась расчесывать волосы перед трюмо. Заговорила она как-то иначе, чем прежде. Слова произносила с остановками, сбивчиво, словно посредственная актриса, плохо выучившая роль.

— Говорят, маленькие горшки быстрее кипят… Но… почему ты кипишь, Эмиль? Ты же… ты же не какой-нибудь горшок? Ты… вместилище! Занимаешься изучением психики, настроений тысяч людей, целой нации… К лицу ли тебе, Эмиль, принимать так близко к сердцу измену… заурядной женщины?

— Жены!

— Hélas! Je sens trop fort ma misère![14]

— Сентиментальный вздор!

Эмма вздохнула:

— Эмиль, ты не опаздываешь на службу?

Он хлопнул дверью. Сапоги его прострочили по ступеням лестницы. Гулко стрельнула внизу входная дверь. Фыркнул мотор поджидавшей его автомашины.

Похоже, нынче сам господь бог не с той ноги встал. Дома жена вывела из равновесия, а на службе тоже ждали неприятности. Обычно сдержанный, хладнокровный рейхсминистр Гиммлер вдруг устроил сотрудникам их отдела колоссальную головомойку. Чуть ли не обвинил в том, что они даром хлеб едят. У него были к тому причины: несмотря на жесточайшие контрмеры, случаи саботажа на предприятиях не прекращались, по Германии то здесь, то там появлялись листовки и прокламации, выпущенные коммунистическим подпольем, пеленгаторы засекали работу все новых тайных радиопередатчиков…[15]

Домой Кребс возвратился издерганным и разбитым. Сразу же потребовал крепкого кофе.

— Фрау Эмма дома? — спросил у служанки, хотя по особенной тишине, по тонкому запаху духов знал: ее нет. Этими духами она пользовалась перед тем, как выйти из дому.

— Фрау Эмма обещала скоро прийти…

Старая женщина замечала что-то неладное в семье, была робка и пуглива, словно чувствовала себя виноватой в этом.

«Ушла к художнику? Но он в командировке. Возможно, приехал? Позвонить к нему?.. Тьфу, черт побери, я начинаю превращаться в песика, обнюхивающего все углы и столбики: не здесь ли оставила свой след подружка?..»

Он тыкался по комнатам и не находил себе места, не находил дела. Взял любимую миниатюрную пилочку и стал полировать, обтачивать свои узкие ногти.

Почти до мяса обточил их, а Эмма все не возвращалась. Вошел в ее комнату, хотя прежде считал неприличным это в отсутствие жены. Обдало теплом и уютом, запахами, свойственными лишь Эмме. Всюду лежали безделушки, флакончики, баночки, щипцы для подзавивки волос. В застекленном шкафу — ее любимые книги. Гёте, Шиллер, Гейне, Вольтер, Кант, Бальзак… Внизу теснились и Шопенгауэр с Ницше, прижатые томами Гитлера, Геббельса и Розенберга. Почти из каждой книги торчит закладка.

Что ее привлекает? Никогда не интересовался Эммиными вкусами. Может быть, поэтому и потерял ее? Из-за нелюбопытства! Не принимал всерьез все ее душевные, как он считал, аномалии. Дескать, нет такой женщины, которая бы всем была довольна. Такова уж натура у слабого пола.

Выдернул томик Гёте. Кажется, именно этот она держала в руках утром… Развернул на одной закладке, на другой, на третьей… Подошел ближе к трехлапому хрустальному бра… Читал подчеркнутое карандашом. Читал написанное на полях — Эммой, ее рукой. Господи, да этого с избытком достаточно для того, чтобы и Эмму, и самого Кребса без суда и следствия отправили в концлагерь или на гильотину!

У Гёте: «В жизни необходимо действовать, радость и страдания приходят сами собой». Эмма — на полях: «Я лишь пассивно созерцаю? Конечно. Как и большинство моих соотечественников: «Смотрят, но не видят, слушают, но не слышат».

Гёте: «Во всех самодержавных государствах содержание поэтических творений диктуется сверху». Эмма: «Если б только содержание поэтических творений!»

Гёте — о Фридрихе Великом. Оказывается, благодаря ему «в Пруссию так и хлынула французская культура, весьма благотворная для немцев, ибо она поощряла их к сопротивлению и противоречию. И точно такой же удачей была для развития нашей литературы явная антипатия Фридриха ко всему немецкому». Карандаш Эммы, продавливая бумагу: «Больше не будет поощрять! Сначала Бисмарк растоптал ее, а теперь — мы! От нас, арийцев, и не такого жди!..»

Гёте: «Нация всегда испытывает удовлетворение, если ей умело напоминают об ее истории; она радуется добродетелям предков и посмеивается над их недостатками, полагая, что давно их преодолела». Эмма: «Неужели немцы когда-нибудь будут радоваться добродетелям нынешних фюреров? Неужели станут когда-нибудь посмеиваться над нынешней ночью нации?»

В предыдущей реплике сарказм, здесь, похоже, боль. Далеко же зашла твоя жена, оберштурмбаннфюрер Кребс! Что еще она комментирует?

У Кребса крупно вздрагивали руки.

Гёте — опять о немцах: «Ими владеет порок, заставляющий их уничтожать все, что уже достигнуто. Их требования всегда преувеличены, а живут они только за счет посредственности». Тут Эмму заело: «У поэта разлилась желчь? Он забывает о великих именах прошлого, которые мы чтим. Можно сколько угодно насмехаться над собственными костылями, лучше ходить от этого мы не станем: нужно лечить ноги…»

И еще, еще подчеркнуто, еще! Без комментариев… Расовая ненависть «симптом самой низшей ступени культуры…». «Подозрительность — добродетель труса…»

— И такие книги стоят в моем доме?! — Кребс даже оглянулся — на стены, на зашторенное окно.

Быстро, с ненавистью стал сбрасывать гётевские тома на ковер. Будто старую кирпичную кладку разбирал, застившую свет, закрывшую доступ воздуха. Сбросил, усталым жестом стер пот со лба, посмотрел на полки: «Эти тоже… умничают?» Раскрыл Канта: «Имей мужество пользоваться собственным умом». По краю страницы — карандашная цепочка букв: «А зачем он нам, ум? За нас фюрер думает!»

Новая закладка: «Не предстоит ли нам еще одна революция, которую осуществит славянское племя?» Приписка Эммы: «Старый философ, ты был прозорливым!..»

Туда же его, в кучу! Старый болтун! А что у Бальзака нашла? Гм: «Там, где все горбаты, прекрасная фигура становится уродством». И никаких комментариев. Тоже в кучу! На всякий случай.

И у Шопенгауэра заложено? Ну-ка! «Поставить кому либо памятник при жизни — значит заведомо признать, что потомство этого не сделает…» И тоже никаких комментариев. Будто под рукой у Эммы карандаша не оказалось.

Кребс сгреб в охапку сброшенные на пол книги, как дрова, свалил возле камина в зале. Рвал, раздирал их на части и бросал в огонь. Бумага вспыхивала, скручивалась, точно от боли, и, превратившись в пепел, вместе с пламенем, гудя, неслась в зев дымохода. Вспышки озаряли бледное, в холодном поту лицо Кребса, его длиннопалые руки, раздиравшие книги, и весь он, худой, в черном мундире, и его огромная сломленная тень на стене и потолке, отброшенная светом камина, выражали экстаз, злое, наслаждающее его священнодейство. Неслышно вошедшая Эмма иронично заметила:

— Великий инквизитор за работой?

Кребс вздрогнул от ее насмешливого, ровного голоса, уронил полуразорванный том. Оглянулся, сгреб оставшиеся книги и с размаху швырнул в камин. Облако дыма и пепла вырвалось в зал, огонь был похоронен. Но Кребс, протягивая к камину длинную, словно бы вдвое удлинившуюся руку, процедил:

— Попробуй только погасить… Попробуй взять…

Волосы его блестели от пота и плотно прилегали к безупречному арийскому черепу, а Эмме показалось, что этот череп только что кем-то облизан. Она подошла к мужу вплотную. Ослепительно заголубевшие глаза ее уставились в дрожащие, бешеные зрачки.

— Оберштурмбаннфюрер Кребс, не волнуйтесь. Все, что нужно, я помню. Я для вас старалась, оберштурмбаннфюрер. Для вас подчеркивала и комментировала. Надеялась, что вы все-таки прочтете. И — найдете «мужество пользоваться собственным умом». Вы и эту мою иллюзию сожгли, оберштурмбаннфюрер Кребс.

Не снимая плаща и шляпки, она вышла.

2

Опустив голову, долго стояла перед разрушенной стеной любимых книг, словно у открытой могилы друга. В такие минуты вялая память вынимает из прошлого неожиданное, необязательное, забытое, словно рука — акварели из запыленных папок. О настоящем, о будущем не думается.

Мама вздыхала, готовя дочку к таинству первого причастия: «Упрямая ты, Эммочка. Вся в отца. Плохо тебе будет во взрослой жизни. Женщине не положено много знать и быть упрямой… Напрасно отец фарширует тебя, как зайца, книжными мудростями…» Она права была? Права ли?

В 1935-м к ним зашел попрощаться приятель отца, писатель. Грустно шутил: «До лучших дней, друзья, если они настанут. Наполеон был недурен на коне, но дурен без коня, ибо имел длинный позвоночник и короткие бедра. Фюрер всегда прекрасен! Хотя тоже имеет длинную спину и короткие ноги. В наших жалких мозгах ныне лишь одно его лучезарное имя сияет. Это сделано просто: сначала нам сломали хребет, а теперь льстят. А лесть, друзья, — самая фальшивая монета…»

Эмма уже была женой офицера, но писатель не боялся ее. Когда-то он дарил ей книги, хорошие книги: «Дружи с ними, девочка: они никогда не предают». Где он сейчас? О чем пишет? Германия уничтожила его книги…

Руссо нищенствовал, спал в пещере близ Лиона… Макс ткал свое счастье в убогой мансарде. Оно запуталось в паутине… Мансарда была придумана при Людовике XIV…

Господи, о чем ей думается?!

Эмма поморщилась и коснулась перчаткой горячего лба. И словно сдвинула заслонку — хлынуло настоящее, будущее.

Где Макс? Возвратился? Что тебя, Эмма, прельстило? Почему ты влюбилась в него? Вроде бы ни с того ни с сего? Слюнявая какая-то любовь. Если чувства поддаются объяснению, значит, это не любовь… Но у нее — любовь, любовь, черт побери! Тайная мука! А вначале?.. Да, вначале был легкий дорожный флирт. Не более…

Эмиль обмолвился: «Русским устроим немецкую баню!» Они что, на Россию теперь? Кант поднял руку на бога, Гитлер — на человечество? Бог не может отринуть руку. А человечество? Грубые, неотесанные, кровожадные твари — кому немцы отдались?! Кант считал, что немцы способны ужиться с любым деспотическим режимом. Неужели? Немцы, а?! Уживаетесь? Уживаемся?

Отмахнув дверь, вошел Эмиль. Не постучавшись, как бывало.

Она повернулась к нему. Смотрела в глаза.

— Ты пришел за истиной? Хочешь выслушать ее?

— Хочу, чтобы ты поняла меня. Я твой муж!

— Пыталась понять. Потому что любила тебя. Но действительность оказалась такой… — она брезгливо поморщилась. — Потом я стала жалеть тебя. Чисто по-женски. Полагала: заблуждается мой Эмиль… Поняв, что ошибаюсь, стала презирать.

— После того, как влопалась в этого?..

— Раньше. Сейчас, после… вот, — Эмма повела подбородком на книжные полки, — я ненавижу тебя.

— Эмма!

— Я ненавижу тебя. Ненавижу ваш режим, ваши скотские идеи, ваше…

— Замолчи!

— Скоты, дорвавшиеся до власти. Я ненавижу вас.

О, этот тихий, ровный голос! Эта неподвижная холодность глаз, брезгливая кривизна губ!..

У Кребса ладони узкие, пальцы длинные, хлесткие. Он бил ими по щекам Эммы — левой, правой, левой, правой. Бил зло, неистово, облегчая себя. Голова Эммы дергалась — вправо, влево, вправо, влево, слетела шляпка. Но жена, сволочь, не отстранялась, не защищалась. Тварь, хоть бы слезинка! Лишь кровь из прикушенной губы. Ладони обжигаются об исхлестанные щеки. Ее сапогами, сапогами надо топтать! Гнуть, ломать мягкие кроличьи кости! Чтоб разбитые губы пощады просили, чтоб бьющий сапог ловили и целовали…

Тварь! Дерьмо! Шлюха!

Молчит.

Да не смотри ты такими… Убить мало!

Кребс повернулся и, сломив спину, сутулясь, вышел. Оберштурмбаннфюрер плакал. От обиды. От бессилия. Оттого, что любил Эмму.

3

Наливая Максу вторую чашку утреннего кофе, Хельга смотрела на то, как цедилась темная струйка, и наконец заговорила:

— Надеюсь, ты не станешь возражать, если в следующее воскресенье мы сделаем свадьбу. С моей стороны будет пары четыре. Как раз подруга выпишется из больницы. Кто будет с твоей стороны? Брат с женой приедут? Ты просто молодец, что привез мне новые туфли — я их надену в церковь…

Он выжидательно всматривался в ее лицо, в ее глаза, она прятала их за ресницами, словно за легким забралом. Нет, не это она готовилась сказать, что-то у нее другое на уме.

— Знаешь, дорогой, — она подвигала блюдце с чашечкой и подняла глаза, — знаешь, я не хочу работать в книжной лавке отца…

Макс продолжал ждать, отхлебывая кофе маленькими глотками. «Теперь ты скажешь, что хочешь быть все время дома? Чтобы ни одна поклонница не посмела мне звонить и приходить домой? Неужели ты столь же примитивна, как многие другие?.. Я не возражаю, конечно, сиди, хотя в министерстве существует негласное правило: супруга каждого сотрудника должна где-то работать во имя процветания рейха. Это, мол, тоже неплохой пропагандистский козырь…»

Но Хельга сказала совершенно неожиданное:

— Я, Макс, хочу быть полезной рейху, более полезной, чем прежде. Если ты не возражаешь, я пойду на курсы медсестер и массажисток… Стране очень нужны медработники… А если учесть будущее наступление на Англию, то… Ты понимаешь меня, надеюсь…

Решение это укрепилось в Хельге после того, как она много часов провела возле раненой при английской бомбежке подруги. Белизна накрахмаленных халатов с голубоватыми тенями в складках, строгая вежливость медперсонала, благодарные слова выздоравливающих — все это произвело на нее впечатление, и она бесповоротно решила, что ее место среди тех, кто возвращает людям жизнь и здоровье. Только бы Макс не стал возражать. Думала, он мягкий, покладистый, слабовольный, а услышала, как прикрикнул в лавке на прыщавого Мольтке, — ушам своим не поверила. Потом роман с женой оберштурмбаннфюрера… Нет, Макс совсем не такой теленочек, каким казался!

— Но если война, то могут и на фронт послать! Ты об этом не задумывалась?

— Ты наивен, Макс! — засмеялась Хельга. — Ведь я скоро матерью стану…

— Действительно! — засмеялся и он.

— Сегодня я поеду и скажу о своем решении папе. Вот рассердится!

— Да, конечно. Ты ведь почти задаром работала в лавке, а чужому человеку придется платить…

Хельга пропустила мимо ушей его иронию.

— Занятия сестер с шести вечера…

— Я буду тебя встречать.

— Значит, сегодня встретишь?

Макс покачал головой:

— Ну, плутовка!

— Но, дорогой, во-первых, тебя не было дома, а во-вторых, я же знала, что ты согласишься! — Хельга вышла из-за стола, обняла Макса за шею, прижалась щекой к щеке.

— Мне пора, — сказал он наконец, и Хельга расслабила руки. Роговой гребенкой любовно расчесала светлые пряди Макса.

Он поднялся со стула, поцеловал ее в губы, и они приоткрылись в ответном поцелуе, мягкие, теплые, пахнущие кофе. Ознобило воспоминанием: в Трептовом парке от Эммы, как от крестьянки, исходил запах свежести, яблок и сена, наверное, потому, что были они оба в талом весеннем лесу. «Когда ты перестанешь вспоминаться?!»

Вернулся он часа через три. Хельги дома не было, очевидно, еще не приехала от родителей. Макс попытался представить, какой разговор состоялся там. Отцу, безусловно, не по нутру решение Хельги! Так-то, папаша Шмидт!

Шмидт… Макс расстегивал френч, вешал фуражку на вешалку и напрягал память: кому еще принадлежала эта фамилия? В Германии Шмидтов как в России Ивановых или Кузнецовых, как в Англии Смитов. Одна из самых распространенных фамилий. Однако Макс чувствовал, что она связана с кем-то очень знакомым, что ему нужно непременно вспомнить — с кем?! Ощущение было такое, точно от этого зависела его дальнейшая судьба.

Вспомнил! И поморщился от неожиданности. Фамилию Шмидт носила до замужества Кете Кольвиц. Нет, жизнь, похоже, не бывает без подножек!

Настроение испортилось. Остановился перед мольбертом, накрытым простыней. Новое полотно: «Возвращение к Родине». Один из командиров частей в генерал-губернаторстве насмешливо фыркнул: «Что вы все рисуете этих польских немцев? Грешно говорить, капитан, но мне они антипатичны. Как их ни мой, а все от них пахнет кислым польским бигосом, проще говоря — капустой с мясом. Несет от них польскими флячками, проще говоря — вареной требухой… Не спешите их увековечивать, капитан!..» Может, отчасти напоминания о его совете не настраивали на работу? Или все та же Кольвиц?..

Услышал звонок в дверь. Открыл. Перед ним стоял кривой Пауль, глаз дворника излучал восторг.

— Я вам три раза звонил, господин капитан! Три раза! — Цифру «три» он произносил с таким удовольствием, словно ему было двадцать лет и он называл номер телефона любимой девушки. — Какой-то мальчишка принес вам вот это письмо. Велено, сказал, в ваши собственные руки…

В комнате Макс с недоумением оглядел большой самодельный конверт. Четкими круглыми буквами было написано: «Максу Рихтеру, художнику. Берлин, Раабештрассе…» Обратного адреса не было. Он взял столовый нож и осторожно взрезал край конверта. Руки его задрожали от волнения и недоброго предчувствия: Эмма вернула ему карандашный портрет, рисованный им в вагоне. Из-под высоко вскинутых бровей на Макса смотрели Эммины глаза, с «дымкой», с «поволокой», как он тогда говорил. Внизу его росчерк: «Made in Deutschland». Непрошено и непрощенно вспомнилась вся она, все, что было с ней связано.

«Наверно, я ее любил… Люблю, наверное. Вот история… А не Кребс ли подстраивает? Он же мог обнаружить рисунок! Такие, как Кребс, не прощают…»

Кроме ватманского листа, вырванного когда-то Максом из альбома, в конверте ничего не было. Что, возврат за ненужностью? Или… провокация?

Недоумевая, Макс машинально перевернул картон и увидел, что обратная его сторона исписана. Кинул взгляд вниз: да, подписалась Эмма!.. Начал читать.

«Дорогой Макс!

Надеюсь, ты уже вернулся из командировки. Впрочем, все равно…

Я возвращаю твой входной билет. Верно говорят: любовь слепа. Ты показался мне совсем не похожим на других, я считала: вот сын века! Почему? Не знаю. Но ты, к сожалению, тоже оказался как многие…

Может быть, я очень впечатлительная, возможно, у меня больное воображение? Все это возможно, если смотреть на меня глазами моего мужа. Первое время я еще металась, искала утешения и объяснения всему у него, он ведь кончал консерваторию, он одаренный музыкант, у него должны быть, как я мыслила, тонкая натура, тонкое обостренное чутье к чужой боли. Он пожимал плечами и хмыкал: «У тебя несварение желудка. Пей минеральную зейдлицкую, она слабит…»

Ты не такой, Макс, я в этом уверена. Но и ты на первый план поставил личное благополучие, и ты за чечевичную похлебку отдаешь талант, любовь, даже родину. Да-да, не возражай! Я видела, я понимала тебя в тот час, когда ты, серый от страха, стоял перед Кребсом, когда ты, чуть ли не щелкнув каблуками, с готовностью отчеканил: «Так точно! Было!» Несмотря на трагикомичность моего положения в твоем доме перед Кребсом, я, как ни странно, могла мыслить, анализировать, сравнивать. И мой анализ был не в твою пользу, Макс. Хотя… хотя, буду откровенной, мне и сейчас хочется погладить твои волосы, прикоснуться губами к твоим глазам…

Если верить легенде, на месте казни Иисуса Христа, на Голгофе, вырос «цветок страстей», и в его чашечке запечатлелись орудия пыток Христа. Дорогой Макс, в чашечке цветка, который вырастет на моей могиле, будет свастика! Не удивляйся и не осуждай: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Я не создана для водевилей и трагедий, но и мелодрама у меня не получается.

Итак, ко мне в дверь стучит дама в белом.

Прости и прощай!

Эмма. 17 июня».

Макс ошалело покружил по комнатам. Набрал Эммин телефон — молчание. Ужас!

На полную мощность включил радиоприемник, купленный перед отъездом в Польшу, нашел маршевую музыку. Откинул с натянутого холста простыню и, схватив палитру и кисти, с ожесточением стал класть мазки на свое «Возвращение к Родине». Голова была огромна и пуста, как колокол без языка. Она и гудела подобно колоколу на ветру. В нее не входила взвинчивающая мелодия «Баденвайлера» — любимого марша фюрера.

Он вышел из дома и часа полтора бродил по улицам, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей. Не зная зачем, зашел в ближайшую церковь, опустился на крайнюю к выходу скамью, рядом с молодой женщиной в черном платке. Положив молитвенник на колени, женщина устремила глаза вверх и шептала что-то быстро и страстно. Под сводами храма, обладавшего хорошей акустикой, гремел голос священника. Его слова доходили до Макса так же, как недавняя маршевая музыка из включенного на полную силу приемника. Гораздо слышнее была молитва женщины. Понял: молит бога упокоить душу ее мужа, убитого где-то в Польше…

И Макс, точно наяву, снова увидел перед собой сраженного на варшавской улице немца, увидел Эмму, покрытую черной кружевной накидкой, услышал ее горькое: «Во Франции месяц назад погиб мой кузен. Ему было двадцать лет, он был офицером…» Опять Эмма! О, всевышний… Что с ней сейчас, почему она так распрощалась? Неужели и впрямь задумала уйти из жизни? Как узнать?..

Вышел из церкви, опять бродил по городу. Далеко-далеко звучал колокол. Звуки были редкие, грустные, похоронные. Каждый удар — строка.

Бом-м-м!

Век опостылел…

Бом-м-м!

Больше нет мочи…

Бом-м-м!

Мы — как пустыни…

Бом-м-м!

Сброд одиночеств…

Надвигалась гроза, и он вернулся домой. За окном грянул короткий летний ливень с яростными вспышками фиолетовых молний. Тяжко вздыхал гром, словно кровельщики сбрасывали на мостовую старое железо.

Макс нашел пепельницу, давно потерявшую запах табака, на цыпочках прокрался в кухню и там, нервно ломая спички, с угла, где стоял его росчерк, поджег Эммин портрет. С лихорадочным облегчением смотрел, как над пепельницей, сворачиваясь в черную трубку, догорал ватманский лист с карандашным портретом Эммы, с ее последним приветом и прощанием…

Гроза за окном прошла. О жестяное подоконье била капель. Точно кто-то монеты отсчитывал в железную кружку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Сенокосы… Пора дивная!.. Праздник, романтика мальчишья, отрада крестьянская — вот что такое сенокосы по Уралу, когда в каждой копне — пуд меду и воз запаху. Начинаются они не с лугов, там еще сыро после вешнего разлива, начинаются по дальним целинным взлобкам, по степным стрепетиным распадкам. Вначале ставятся шалаши из плетней, толсто-натолсто укрывают их сеном первой косы, чтоб и в зной хранили прохладу, поодаль роют в земле печурку, вмазывают в нее два котла для похлебки и каши, привозят наковальню для клепки косогонов и кос, рядом с ней ставят, точильный круг с нежным приводом — стан готов. В час добрый, люди! И пускай труд ваш будет жарок, пахуч сеном и потом, но неприедлив, радостен, в охоту…

Крепких матерых мужиков тут мало, они нынче на тракторах, на ремонте комбайнов, на колхозной стройке, главная сила на сенокосе — парни да девки. Да еще пять-шесть стариков-скирдоправов, умеющих без отвеса и угломера такие скирды ставить, что ахнешь, залюбуешься. Уважительно принимают здесь и зеленую лапшу, вроде Кости Осокина. Правда, косилок им еще не дают, но конные грабли — пожалуйста. И ни один излученский пацан не променяет те высокие тряские грабли на рыбалку, на лазание по гнездам в лесу, только бы доверили ему желанные грабли! Только бы не сказали: мал ты еще, братец, подрасти на вершок или более.

День длинен и тяжек покажется новичку на граблях, нагребающему по уклонам зеленые сугробы духовитых трав, но зато скрашивает его вечер, когда после горячей похлебки, заправленной луком и свиным салом, после пшенной, пахучей от коровьего масла каши начинаются сказки-байки под летними звездами. Ложатся не в шалашах, они от дневного зноя да на случай дождя, а под открытым небом, на дерюгах и одеялах, постланных поверх сена. Парни и девки ложатся вперемежку, потому что девки не боятся парней — те не вспугивают их доверия. Ну, конечно, не всегда парни выдерживают стойкий нейтралитет, так на то ж они и парни. Случается, рука самовольно потянется туда, куда самой природой велено ей у доброго парня тянуться, чтобы девке не скучно было, и тогда — вскрик, визг: «Колька, паррразит, по роже получишь!..» А в ответ — смех, хохот отовсюду. Только такое, ей-богу же, редкость…

Среди сенокосчиков обязательно найдется тот, кто до утра может всякие были-небыли рассказывать. Журчит, журчит его негромкая речь, как родник в лесу, уносит слушателей в неведомые выси и дали, наполняет душу сладостью грез, у девок, непонятно почему, на глазах выступают слезы… И на смену сказке-были приходил сон, короткий, крепкий, сладкий.

Кто-то сказал: рассвет в степи начинается запахом. Это верно. По-степному чуть тронутой росой, первой просыпается полынь. Еще и зорьки нет, а она уж источает свой горько-волнующий дух, придавая воздуху и необычайную свежесть, и прохладную густоту, какой бывает ключевая вода, выбивающаяся из-под осокоревых горьковатых корневищ. А потом, ближе к восходу, в низинках оживает чебрец, богородская трава по-здешнему. У него свои запахи — пряные, душновато-сладкие… И тут же просыпаются птицы, перво-наперво жаворонок забирается ввысь, видит оттуда окраек свежего солнца и рассыпает свои колокольчатые трели-песенки на землю, на травы, на спящих косарей. И слышит его только бригадир. Отбрасывает он волглое одеяло, спешит к жестяному рукомойнику с нахолодавшей водой.

— Подъе-ом, ребята! Подъем!..

А неохота же подниматься, спится в этот час — ой-ой!

Но бригадир поднимает. Бригадир уже идет по стану, по сторонам взгляды сеет, не просто сеет, а все подмечает: тому совет даст, того взгреет, третьему косилку поможет настроить. У бригадира сенокосного колготная, беспокойная должность, не знает он ни скамьи, чтобы присесть, ни койки, чтобы прилечь — некогда. Бригадиром тем назначили сына Устима Горобца, Петю, Петра Устимовича, если хотите, того самого, что осенью из Красной Армии демобилизовался. Ходкий, проворный получился из него бригадир. Сегодня Петр Устимович не ночевал в бригаде, домой ездил, а поутру вернулся к самому разу.

— Подъем, ребята! Подъе-о-ом!..

Далеко не первым вскочил Костя с пахучей постели.

Айдар сидит на дышле раструски и выстругивает ножом затычку к смазочному отверстию муфты косогона — железная закрутка, видно, где-то затерялась. Губы у Айдара — как растрескавшаяся кора старой вербы, сухие, черные. Еще бы: с зари до зари под зноем, на горячем степном ветру. Увидев Костю, показывает подбородком на кармашек своей латаной рубашки:

— Возьми здесь… Устимович тебе телеграмму из поселка привез…

— Мне? Телеграмму? От кого еще?

— От дорогой и любимой, — брякнул сбоку парень, наворачивая за обе щеки шматок сала с хлебом.

Костя выдернул из Айдарова кармашка сложенный вчетверо листок.

— Чего ж сразу не разбудил?

— Успеешь…

На стандартном зеленоватом бланке — карандашные строчки:

«…Излучный Константину Осокину Костя готовь удочки зпт еду тчк

Твой Табаков».

— Табаков едет! — сорванно, детским фальцетом выкликнул Костя. — Что делать?

— Что… Удочки, сказано, готовь…

— Я сейчас домой слетаю! Маманьке… Стольниковым…

Айдар усмехнулся: чудак, право! Телеграммы в Излучный раз в год приходят, если не реже. Зато о каждой из них половина поселка вперед прослышит, чем адресат. И уж конечно о табаковской телеграмме еще вчера знали и Костины папанька с маманькой, и Стольниковы, и весь Излучный. Но не отговаривать же Костю!

Отпросившись у бригадира, Костя ловил свою раззамечательную Горобчиху, взнуздывал ее, а сам глох от торжествующего гула собственного сердца, тревожила сладкая мысль: «Лично мне прислал!.. Удочки всегда готовы — пожалуйста! Лови, Иван Петрович, в свое удовольствие! Самые лучшие удочки отдам тебе!»

Парень со шматком сала вел к косилке двух лошадей. Дожевал, остановился, полез в карман за табаком. Костя бросил бесталанную Горобчиху, выдернул из-под мышки у закуривавшего парня повод и мигом взлетел на молодого буланого жеребчика. Стиснул его бока ногами, рванул удила, хлестнул сложенным кнутом под брюхо. Конек вздыбился и, чуть не смяв опешившего хозяина, рванул к дороге. Костя обернулся на скаку, поскалился:

— Покоси на Горобчихе!

И вовремя пригнулся к гриве: над головой со свистом пролетел обломок дубового косогона с наклепанными на конце железными щечками. Попади опомнившийся ротозей — убил бы к черту! Но бог не без милости, как сказывал Стахей Силыч, а казак не без счастья…

За Костей лишь пыль взнялась.

…Сергей и Настя одновременно услышали частый топот конских копыт. Кто-то летел по улице галопом. Как на пожар! Топот замер возле амбулатории. Настя сразу подобралась, быстро взглянула на свой белый халат на вешалке, выстиранный, но еще не отутюженный, глянула на чемоданчик с медикаментами. Предполагала: к ней, со срочным вызовом к больному.

Сергей тоже подумал, что это за ней прискакали, и почувствовал даже облегчение: все-таки лучше, если без нее сядет в Гришину полуторку и уедет. Примирения у них не получилось. В общем, наломали дров, неизвестно, как гореть будут…

В комнату ворвался Костя, в латаных штанах, в майке, на ногах — расшлепанные чувяки, в руке — смотанный кнут.

— Фу, думал, не застану тебя, дядь Сергей! — выдохнул облегченно, счастливо, в широкой улыбке показывая редкие зубы. — Я прямо с сенокоса…

— Очень похвально, — сдержанно отозвался Сергей.

Ни он, ни Настя не смотрели на лобастого, как бычок, паренька. И это не ускользнуло от его внимания.

— Что вы какие-то… не такие? — озадаченно спросил он, садясь на стул и выбирая из русых волос зеленые сенинки. — Будто навек расстаетесь! Смешно даже.

— Навек, Костя, ты угадал… Разве Стольников ничего никому не сказал? Он же не трус, надеюсь…

— И так узнают! — злобно выкрикнул Сергей, защелкивая на полу замки чемодана.

И только теперь Костя увидел, как изменилось лицо Насти, было оно землистым, мертвым, волосы не прибраны, лишь гребенкой схвачены. Увидел, как суетливы, нервны движения дяди.

Костя медленно поднялся, слыша тяжелые удары крови в ушах.

— Ты… бросаешь Настю?

— Да, мы расходимся…

— Ты… ее бросаешь?

— Отстань, племяш, не до тебя нам…

— Как же ты… — Костя чуть ли не со слезами лез под майку, тащил из-за пазухи телеграмму. — Что мы Ивану Петровичу скажем? Он же едет, он же телеграмму вот прислал! Он же, он, — Костя искал убивающие своей логикой слова, — он же герой, командир полка! А ты… ты…

— Я, племяш, не на командире полка женился, а вот на ней. — Сергей, собираясь, старался быть к Косте спиной. — Будь здоров. Поклон папаньке с маманькой…

Палящая обида сдавила Костино сердце. Ничего себе подарочек приготовил к встрече дядя! Кнутом бы его сейчас! От плеча до поясницы. Чтобы гимнастерка на спине лопнула! Но это ж, это опять… диктатура кулака и кнута! Так сказал зимой отец, когда узнал о взрыве каршинской печи и экзекуции, которой подвергся Костя. «Скверно, сын, — сказал отец, не скрывая огорчения. — Умный человек никогда не станет доказывать свою правоту силой. И маманька не права, и ты не прав…»

В одной руке у Кости взмокла телеграмма, в другой — вязовое тонкое кнутовище.

— Ты… ты… подлый!

Сергей вздернулся, как от удара. Шагнул к Косте. Тот чуть отступил и выпустил к ногам змеиную плетенку кнута, кнутовище отвел назад: попробуй тронь!

— Вон отсюда, щенок!

— Уйду. Но… не дядя ты мне больше! — Костя повернул бледное лицо к Насте. Она сидела возле стола, опустив лицо на руку. — Ты, тетк Насть, не очень-то… Ты — наша, всегда! — Вышел, и сейчас же раздался топот копыт — с места в карьер. Вскоре заглох вдалеке.

А в открытое, затянутое марлей окно слышалось урчание автомобильного мотора, погромыхивание разболтанного кузова. Григорий Шапелич ехал в Уральск и обещал захватить Сергея.

2

Спали Табаков и Костя на плоской, мазаной крыше сарая, настелив побольше свежего лугового сена. В первую же ночь комары, налетевшие со старицы, в одночасье согнали их оттуда, но потом Настя сшила им из марли полог, они натянули его на крыше, и оттуда он далеко белел, словно свежий сугроб.

Вначале Костя думал, что как только Табаков услышит об уходе Сергея от Насти, так и знаться с Осокиными не станет. А Табаков — ничего. Лишь долго о чем-то говорил с Настей, потом с отцом и матерью Кости. И жить остановился у Осокиных, а не у племянницы.

В один из вечеров, лежа под пологом, Костя спросил, переходя с Табаковым на «ты» (свой человек, чего стесняться!):

— Ты очень сердишься, Иван Петрович, на моего дядю? Только знай: он мне больше не дядя. Он хуже беляка для меня!

Не отвечал командир полка. Молчал, вроде как наповал сраженный этакой категоричностью. Затем повернулся на бок, приподнялся на локте, тепло и улыбчиво посмотрел в Костино лицо.

— Жизнь, Костя, пресерьезнейшая штука. Это только перекати-поле, катун по-вашему, мчится туда, куда ветер дует. А человек, Костя, чаще против ветра идет. Ему бы по ветру, а он — против, против. Даже вот ты. Дядя оставил Настю — и ты на крайность: нет у меня дяди! Знаешь, как народ говорит? Язык вперед ума рыщет… Ты вот уже закончил семь классов, почти взрослый человек. Скажи, что для человека главное в жизни?

Польщенный таким обращением, почти на равных, Костя для солидности выдержал паузу.

— Оно ведь, Иван Петрович, смотря с чьей точки зрения… Для мамани, например, самое главное, чтобы я не получал плохих отметок в школе и чтобы ее просоводческое звено всегда было первым в районе. А для папани, думаю, главное — исправные трактора и… урожай в оглоблю.

— А для тебя самого?

— Ну… раз я закончил семилетку, значит, я уже не дурак. А хочется еще умнее быть. Ну как ты, Иван Петрович, или как товарищ Ленин. И еще, чтобы в бою с врагами не испугаться, пятки не показать…

Беседы их затягивались допоздна. Внизу, в загородке, пыхтела корова, там, в старом жестяном тазу, курился кизяк, отгоняя от скотины комаров, а в выси, над лицами Табакова и Кости, висели по-летнему крупные звезды, процеживая через марлю голубоватый свет. Временами оба замолкали, и тогда Иван Петрович закуривал, пускал дым вверх — с полога тучей срывались комары, гудели, пищали рассерженно, голодно.

— Полог — наша броня, — делал заключение Костя.

— Да-а, — соглашался Табаков, думая о своем. И добавлял: — Хорошая штука жизнь…

На рассвете их разбудил нетерпеливый легкий стук. Откинув влажный край полога, Костя высунулся наружу: внизу стоял Стахей Силыч и, глядя себе под ноги, палкой постукивал по концу жерди, будя рыболовов:

— Мир зореньке вашей, ребяты!

— Сейчас, дядь Стахей…

Минут через десять по Севрюжьему проулку спустились к старице, стоячая вода дохнула тиной, карасями и кувшинками. Пучеглазо смотрели из воды звезды, удивляясь столь ранним молчаливым путникам, гуськом поспешавшим кромкой берега. Брызгая, всполошно сигали в воду вспугнутые лягушки.

Перебрались через хлипкий мостик. Под ним бурчал ручей. До августа будет он выцеживать воду из старицы, стремясь к Уралу. Вливается в Урал, а тот даже не замечает его в своем величавом течении к морю. Пока не отшнуруется в этом месте, под мостком, старица, ее надо объезжать, давая крюк километров пять. На автомашине — полбеды, а на быках полдня потеряешь, прежде чем доберешься к лесу и луговым сенокосам. Раньше пытались тут плотину насыпать с ревунком-водоспуском, да потом отказались: полые воды начисто размывали ее.

Углубились в луга. Темные, тяжелые от росы травы омывали армейские сапоги Табакова, обжигали Костины ноги в чувяках и коротких старых штанах. Когда подошли к лесу, над лугами начал собираться туман. В ветках скрипела неведомая птаха, нетерпеливо, точно ржавый замок открывала, торопясь побыстрее зарю впустить. Река блеснула как пролитое серебро. Наискось от избушки Стахея Силыча, у самой кромки яра, Костя разглядел новый перевальный столб, полосатый, с черными шарами, подвешенными к верхней перекладине. В прошлом году его не было. Вдалеке слышалось клокотание воды в узком горле переката.

Стахей Силыч громыхнул тяжелым замком на двери, вынес весла. По земляным ступенькам спустились к востроносой бударе. Качнулась под людьми будара, заскрипела днищем по гальке. Стахей Силыч с коротким рулевым весельцом прошел на корму, Иван Петрович положил ладони на отполированные рукояти весел, а Костя с тяжелой торбой уселся на носу. Речное сильное стремя оторвало суденышко и повлекло вниз, но Табаков с легким всплеском опустил весла в темную под яром воду, и будара упруго толкнулась вперед. Вода под веслами всхлипывала, закручивалась колечками. Проголодавшееся за ночь стремя хватало и глотало клочья тумана, как хватает щука белый дым, павший от костра на воду.

Подрулил Стахей Силыч к высоченному глинистому яру, на лбище которого заря уже высветила желтизну. Прошлой весной вместе с подмытым берегом рухнул здесь вековой тополь, и теперь его сучья торчали из реки почти до самой середины русла. Чуть ниже этого тополя и выбрал для рыбалки место Стахей Силыч: «Рыбы тут — тьма-тьмущая!»

Иван Петрович с двумя удочками остался в бударе, а Костя устроился поодаль на обрывистом мыске, возле которого вода, кружась, пенилась и хлюпала.

— Ну вы тут рыбальте, а я пойду каких-нито дровец наберу, — сказал старик. — Уху варить будем, чай кипятить будем… А гребешь ты, Иван Петрович, ятно, чисто казак уральский.

Иван Петрович придавил комара на щеке, с иронией глянул на бакенщика:

— Что-то ты, Стахей Силыч, усиленно в казачью родню меня верстаешь. С какой такой целью?.. А с уральскими казаками я лишь в гражданскую войну роднился: то они мне горсть свинцовых леденцов из «максима» сыпанут, то я им…

Каршин неопределенно хмыкнул, подвинтил ус, полез наверх за дровами. Из-под его подошв с шорохом осыпалась глина. Костя проводил Стахея Силыча злым прищуром.

— Клюет, Иван Петрович?

Табаков оторвал взгляд от кончиков удилищ, перекинул его на противоположный пойменный лес — над ним закраснелся ободок солнца. Вода у берега сразу стала малиновой и словно бы густой, как сусло.

— Нет, Костя, не клюет. — И вдруг приподнялся с доски, застыл над удочками.

Гибкий кончик правого удилища изогнулся, клюнул воду и подался вслед за леской в сторону. Иван Петрович сделал резкую подсечку и начал вываживать. Подбежавший Костя, по леске проследив за поведением рыбы в глубине, разочарованно протянул:

— Это не саза-а-ан! — И пошел к своим удочкам.

У самого борта будары металось на толстой леске что-то большое и черное. Иван Петрович, одной рукой удерживая леску, другой метился подвести сак под добычу. С трудом, словно пудовую гирю, перевалил в лодку метрового сома. Сел на перекладину, не спеша вытер ладонью забрызганные лицо и шею, любовался добычей.

Сом плямал широким ртом, шлепал по днищу узким, как шашка, хвостом. К голове его присосались две пиявки, брюхо бело-пятнистое и мягкое, как у лягушки.

— Видал, экое чудо вытащил?! — желал Табаков обратить на себя внимание, счастливый и в то же время уязвленный равнодушием Кости. — Килограммов восемь. Ребята в полку не поверят…

— Это разве со-о-ом, — пренебрежительно отозвался наконец Костя, не сводя глаз со своих удочек. — Это не сом, а сомишка… Вот дядька Устим Горобец поймал в тридцать четвертом году — сом так сом был! Тащил его дядька Устим, тащил из воды — никак. Замотал подпуск вокруг дерева и побежал за трактором «Фордзон». Приехали с трактористом, пока отматывали подпуск от дерева, пока привязывали к прицепной серьге, сом ка-а-ак рванулся — и трактор за собой упер. Не стало «Фордзона»…

Табаков обтирал тряпкой руки, щурился на Костю. На Костином лице — невозмутимая сосредоточенность тертого рыболова.

— Ну и что… судили их?

— Кого?

— Тракториста с дядькой Устимом.

Костя засмеялся, сразу выдав себя «брехливыми» редкими зубами:

— Не-е-е!..

А через несколько минут пришла очередь Табакова смеяться над Костей. У того на одной из удочек, воткнутых комлем в берег, наметилась поклевка. «Сазан!» — жарко вышепнул Костя и, присев на корточки, немигающе уставился на кончик снасти. Пальцы рук осторожно свел меж коленей, полагая, что сцепил их под удилищем, чтобы в секунду новой поклевки рвануть его на себя. Сазан клюнул, и Костя рванул с таким азартом, что полетел на спину, задрав босые ноги. А удилище дремало себе, надежно воткнутое в глинистый мысок. И сазан, верно, погуливал в другом месте, закусив личинкой майского жука, снятой с Костиного крючка.

— Такой сазан ушел! — чуть не плакал Костя, насаживая на крючок белую личинку с коричневой головкой, похожую на окурок.

— Большой? — хохотал Табаков. — Азарт тебя подвел, Костя!

Паренек не ответил. Раскачал в опущенной руке грузило на леске и метнул его подальше от берега. Булькнув, свинчатка увлекла за собой крючок с насадкой вглубь, туго натянула леску. Мир Кости сосредоточился на кончике удилища.

С яра спустился Стахей Силыч. Он бросил на берегу охапку сушняка, шагнул в лодку, враскорячку постоял над сомом, потом пренебрежительно пнул его носком сапога.

— Выкинь, — сказал удивленному рыболову. — Выкинь, говорю! Что сом, что щука — одинаковая погань. Лягушатники. Уральский казак сроду не станет есть такую тварь. — Видя, что Табаков не собирается выпускать первую свою добычу, Стахей Силыч сунул толстые пальцы под колючие жабры и выплюхнул сома за борт. У Табакова злая бровь взлезла на лоб.

— Кто вас просил?

— Не гневайся, краском, лучшую пумаешь. Сазана али судака… А завтра севрюжку иль шипа зацепим, расстараюсь для тебя, краском.

— Премного благодарен, — сердито буркнул Табаков.

Осторожного сазана им не удалось взять, а двух судаков и нескольких крупных лещей поймали. Костя живо выпотрошил их и бросил в ведерко с кипящей водой. Туда же Каршин кинул три картофелины, пучок молодого укропа. А в закопченный, заслуженный чайник вместо заварки нарезал веточек смородины, найденной им в лесу. По берегу разлился аппетитнейший запах ухи. Из закипевшего чайника пахло душистым терпким паром.

На куске брезента старик расставил миски, разложил деревянные ложки, нарезал хлеба, в обрывок газеты насыпал соли, рядом кинул пук зеленого лука, нащипанного, верно, с грядки Степаниды Ларионовны. Опустив руку в воду, вытащил поллитровку водки, воткнутую в дно для охлаждения. Утвердил ее в центре рыбацкого стола.

Солнце уже хорошо припекало, и Табаков с Костей наперегонки сплавали до середины Урала и, снесенные течением, прибежали издалека освеженные и голодные. Прямо в мокрых трусах опустились на брезент, с благоговением следили за тем, как Стахей Силыч большим деревянным половником разливал по мискам уху. Затем он взял бутылку.

Выпили, похрустели сочными стрелками лука, макая их в соль, взялись за ложки. От второй командир отказался, а Стахей Силыч выпил, громко, азартно крякнул. Осоловел. И его потянуло на всякие разговоры. Вначале поинтересовался, как и где горел Табаков, долго ли заживали ожоги. Покрутил головой:

— Не приведи бог в танке воевать!

Затем мотнул подбородком на длинный сизоватый шрам, пересекший волосатую грудь подполковника:

— Самураи тавро наложили? Иль тоже испанские фашисты?

Шов на груди Табакова небрежный, торопливый, такие беглые крупные стежки бывают на прохудившихся мешках, когда их латают мужики на мельнице. Так не зашивают раны в хороших, удаленных от фронта госпиталях.

— Белоказаки, — сказал Табаков. — Может, ты рубанул, дедуня?

Старик пьяненько хехекнул:

— Могет статься, могет статься!.. Только, замечу тебе, опосля моего удара никто не воскресал.

— А я вот воскрес.

— Значит, не я ослонил тя шашкой…

— Немало казачки́ кровушки красной, рабоче-крестьянской пролили.

У Каршина дрогнули мягкие круглые щеки, на них четко выступила голубая паутинка сосудов. Седой острый ус поднялся, как сабля на взмахе.

— А вы, а красные?! — И — придержался, опять хехекнул: — Злой я воин был, краском, ей-ей…

Табаков тяжело и долго смотрел на старика.

— По твоим делам — к стенке бы тебя, дед. И что ты мне в девятнадцатом под Уральском не попался!..

— Фу! — Стахей Силыч дунул в Костино конопатое лицо. — Ты погляди, как разгорелся! Остынь маненько! Ишь, глаза ровно у волчонка полыхают… А тебе я скажу, голуба: возле стенки я уже стоял. Помиловали. Как раз в Уральске, в девятнадцатом. Опосля я знаешь скольким Врангелям да белым полякам кровь отворил? Несть числа! Шашкой замаливал грехи, советская власть сполна отпустила их… А ты, часом, не в обороне Уральска стоял? Часом, не по берегу Чагана, не у Казенного сада?

— Где это ты читал мой послужной список, Стахей Силыч? — ухмыльнулся Табаков.

— Ну тогда помнишь майскую ночь! — обрадованно воскликнул тот. — Как не помнить! Несть числа, сколько будар мы навезли к Чагану, спустили их потемну в воду, тронулись… Ну, думаем, все, Уральск наш. Бож-ж-жа ж ты мой, как вы нас встрели! Чаган к утру красным от крови стал. Будары — в щепки снарядами, нас — пулеметами, пулеметами… могет статься, твоя отметина? — Стахей Силыч закатил рукав косоворотки, показал синюю рубчатую звездочку выше локтя.

— Вполне возможно. Мы с товарищем в развилке осокоря сидели, ручным пулеметом работали…

Воспоминания накатились лавиной и накрыли обоих, как внезапный артиллерийский налет. Надолго замолчали. Смотрели в разные стороны. Только Костя поглядывал на обоих: исподлобья, сторожко — на бакенщика, с гордостью — на командира. Ему опять хотелось проникнуть в мысли Ивана Петровича. Почему он приехал каким-то не таким, как в прошлый раз? То и дело уходит танкист в свои думы — как в ночь, как в туман.

А Табакова память вернула к осадным дням в Уральске, к тысяча девятьсот девятнадцатому… Майский десант белоказаков… Повальный тиф, нехватка медикаментов, одежды… Заговоры контрреволюции в городе, в сердце осажденных… Митинги по случаю телеграммы Ленина красным уральцам, державшим на «привязи» целую армию генерала Толстова, стремившегося соединиться с Колчаком и Деникиным.

Было это в девятнадцатом. Сейчас — тысяча девятьсот сорок первый. Двадцать два года минуло, а перед ним сидел тот, кто был по другую сторону. И этот, бывший, и ныне еще настроен странно, загадочно…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

В два часа ночи по берлинскому времени командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Гудериан энергично сел в свой большой, играющий лунными бликами «мерседес». Помимо адъютанта пригласил к себе начальника штаба барона Курта фон Либенштейна и художника Макса Рихтера. По лицам генералов и старших офицеров Макс угадал, что это приглашение командующего они приняли как старческую прихоть. По званию и положению место Макса в одной из последних машин, несшихся следом по шоссе Варшава — Брест. Может быть, командующему хотелось поговорить с художником о чем-нибудь отвлеченном, далеком от тех забот, которыми напряженно жил в последние месяцы и недели? Об искусстве, например? Разрядить, расслабить уставший мозг, уставшие нервы. Ведь предстояло такое!..

Но в салоне автомобиля молчали. Точно вслушивались в свист рассекаемого воздуха, в рокот бетонки под колесами. Время от времени фары задних машин высвечивали сидевших, и тогда Макс, сидевший сзади меж адъютантом и начальником штаба, хорошо видел перед собой Гудериана. Плечи квадратные, над погонами золотистое свечение. Туго напруженный, выбритый затылок тонко подчеркнут белым подворотничком. Широкая тулья фуражки затеняет левую щеку, но все равно виден на ней круто выступивший желвак — признак высшей сосредоточенности командующего. Если скосить глаза вправо — прямоспинный, замерший вертикально адъютант, вторые руки и ноги Гудериана. Слева — его второй мозг: барон глубоко откинулся на спинку сиденья, черты его лица заострились, и даже в полумраке заметно, как он бледен. Переутомлен? Недоспал? Волнуется?

«Все мы думаем сейчас об одном и том же: через несколько десятков минут — свершится! Мы, счастливчики, на острие исторического события. Загрохочут орудия, взревут танки, устремятся в небо бомбовозы… — Макса лихорадило, непривычно потели ладони. Даже волдырчики на губах повыпрыгивали. — Нервы? Страх? Необычайность грядущего? Говорят, к виду убитых и человеческой крови можно привыкнуть… «Кто убивает человека, тот убийца. Кто убивает миллионы людей, тот победитель. Кто убивает всех, тот бог…» Кому принадлежат эти слова? — Он мучительно морщился, напрягая память, но не мог вспомнить. Передернул лопатками: — Не знаю, не знаю, можно ли стать богом, убив всех!..» Вспомнил о Хельге: она, наверное, смогла бы стать. Позавчера, провожая, немного всплакнула, потому что догадывалась о скорой войне. Однако тут же твердым голосом сказала: «Пусть тебя ничто не угнетает, дорогой! Ты — немец, а каждый немец обязан быть выше всех других людей. Я всегда верила и верю в тебя, в твою высокую звезду, ты это знаешь».

Их там, в трудовом лагере, знали, как и чем начинять!

Доктор Геббельс тоже, напутствуя, сказал: «Я верю в вас, Рихтер!..» Он энергично прохаживался по кабинету и азартно потирал ладони, говорил высоким возбужденным голосом: «Что, где, как? — я вам не скажу, Рихтер! Досужих толков много, а истины нет и не будет до часа икс. Мы создадим вселенский хаос, чтобы породить звезду. О часе икс вы узнаете от генерал-полковника Гудериана, к штабу которого я вас прикомандировываю. Генералу вы понравились, поздравляю!..»

Макс горячо благодарил, почтительно поворачивался вслед за хромавшим министром пропаганды. Тот напрасно напускал туману, Макс на сто процентов был убежден: война — против большевиков. Став за последние полгода более внимательным, он приметил, что доктор Геббельс патологически не любит русских и даже, казалось, не стремился скрывать этого, ходили разговоры, что он ни одной собственной строки не опубликовал в пользу германо-советских отношений. Получалось, Советам вовсе не рука протягивалась, а лапа со спрятанными когтями. Лапа тигра.

«Повторяю: я верю в вас, Рихтер, — продолжал он пророчествовать и все ходил по сияющему паркету, теперь заложив одну руку за спину, а другую за борт военного френча. — И потому делаю вас свидетелем и соучастником величайших исторических побед немецкого оружия. Фюрер и нация обязывают вас силой искусства увековечить эти события…»

Макс тянулся от усердия: «Благодарю за высокое доверие, доктор!.. Но… доктор…»

«Что? — резко крутнулся тот на здоровой ноге, похоже, услышав сомнение. — Что, Рихтер?»

«Доктор… я бесконечно люблю наше отечество… Доктор, я должен льстить ему или говорить правду своими произведениями?»

Министр, чуть обнажив нижние длинные зубы, смотрел на него, Макса, и не глаза были у министра, а холодные узкие щели, бедой грозившие — неувертливому, непонятливому. Разомкнул обтянутые сухой тонкой кожей челюсти, сведенные раздражением, пояснил назидательно: «Для того чтобы запечатлеть мгновение, Рихтер, я посылаю туда фотографов и кинооператоров. Вы же, Рихтер, обязаны возвысить германскую нацию и ее армию в живописи. Но это не должно быть ни лестью, ни эпитафией: и там, и там правда опускает глаза… Высшая правда подвластна лишь большому художнику. Когда мы смотрим на изображенный им цветок, то слышим жужжание пчелы, хотя ее и нет на рисунке. Такова сила искусства!.. Знаю, вы, Рихтер, слишком мягки и добры для немца. Я велю вам быть более немцем, потому что добрые люди никогда не говорят правды, они лгут из сострадания. Добрые всегда были началом конца. А я велю вам сказать правду силой вашего таланта…»

Говорил Геббельс и длинно, и довольно выспренне, языком, каким были написаны его романы и повести, но Макс был охвачен тихим радостным помешательством, и все ему казалось глубокомысленным и уместным. Боги поддаются лести пигмеев. Мог ли пигмей устоять перед лестью бога! Сделай в те мгновения Геббельс ласковый поощряющий жест, и он, Макс Рихтер, ринулся бы целовать его ботинки. В те мгновения, сглатывая сладкую слюну счастья, Макс безоговорочно верил в пляшущую звезду, которую породит обещанный шефом пропаганды хаос. К ней! И в кисельный туман уходила обратная связь, подмеченная популярным философом: чем больше стремится человек вверх, к свету, тем сильнее устремляются корни его в землю, вниз, во тьму, вглубь — во зло… Не вспомнились в те мгновения иные слова того же Фридриха Ницше: «Нет ничего выше меня», — говорит чудовище. И не одни только длинноухие и близорукие падают на колени». Но они, эти слова, еще, быть может, вспомнятся…

А в тот час подмывало его красной ценой отблагодарить доктора. Язык мой — враг мой, откусить бы его, потому что с него просилось: доктор, я нашел государственного изменника! Тот мерзкий стихотворный пасквиль писал мой шурин!

Да, сомнений не могло быть: почерк Ральфа соответствовал тому, какой видел Макс у доктора Геббельса на фотокопии, Макс был уверен в зрительной памяти. «Ты сообщишь о нем в гестапо? Или прямо самому доктору Геббельсу?» Глаза Хельга отвела, голос сухой, отчужденный. Макс пожал плечами: ни того ни другого он пока не собирался делать. Все так же глядя в сторону, она промолвила: «За укрывательство тебе грозит концлагерь. Всем нам». Но на вопрос, что же она предлагает, тоже неопределенно пожала плечами. Потом сказала, что непутевого брата надо как-то спасти. Больше они не возвращались к Ральфу, хотя оба часто думали о нем.

Подлы — от силы.

Честны — от лени.

Долебезили,

Доуцелели…

Попробуй забыть, не думать!.. Где он сейчас, солдат вермахта? В последний раз проверяет легкость поворотов башни, хищно поводя пушкой? Или горячими нервными ладонями ощупывает холодные тела снарядов в ящиках и бортовых кассетах? Или перед атакой высунулся из танка и жадно курит, курит и смотрит на звезды? Почему он так озлоблен против нового порядка? Коммунисты или социалисты влили в его жилы желчь? Коммунисты или социалисты…

Помнишь, Макс, зимние дни 1933 года? Голодный, ненавидящий весь мир первокурсник художественной академии стоит перед афишной тумбой и читает предвыборный плакат. Плакат призывает левые силы оставить в стороне разногласия и объединиться в борьбе против фашизма. Фотографическая память по сей день выхватывает заключительные слова воззвания:

«Постараемся сделать так, чтобы природные пассивность и трусливость сердца не дали нам погрязнуть в варварстве…»

«Коммунист или социалист?» — раздается сзади вкрадчивый вопрос. Макс оборачивается, и трое молодчиков налетают на него, валят на тротуар и бьют — кулаками, пинками, стальной цепочкой. Вспугнутые чьим-то свистом, быстро исчезают в переулке, успев содрать с тумбы воззвание. Он кое-как поднимается и, пошатываясь, прикладывает к разбитым губам и носу снег. Мимо по тротуару стучат, шуршат, поскрипывают шаги прохожих, до Макса никому дела нет. Снег в руке быстро напитывается красным. Кровь капает к ногам, к обрывку плаката. На обрывке остались слова: «…природные пассивность и трусливость сердца не дали нам погрязнуть в варварстве…» И Макс сквозь слезы начинает хохотать…

На обрывке воззвания остались несколько подписей, очень знакомых избитому голодранцу: писатель Генрих Манн, художница Кете Кольвиц, врач Карл Кольвиц… А через несколько дней, недели, пожалуй, за три до всеобщих выборов в рейхстаг, Генрих Манн и Кете Кольвиц изгоняются из Прусской академии художеств. Мужа художницы, Карла Кольвица, лишают врачебной практики. Их сына Ганса увольняют с работы в больнице…

Все это быстро становится известным среди студенчества, но почему-то мало кого волнует. «Природная пассивность и трусливость сердца»?.. Но почему тогда крылатость обретают слова симпатяги Розенберга, произнесенные в Мюнхене при закладке Дома искусств?

«Германские штурмовики, несомненно, больше сделали для искусства, чем многие профессора высших школ. Отсюда исходит право нового движения предписывать новому миру свои законы».

И многие слушатели покидают учебные аудитории и мастерские академии, идут в отряды штурмовиков, в армию, в партийные канцелярии, воспитателями в трудовые лагеря…

Отнюдь не «пассивность и трусливость» звали их туда. Однокашников влекла та же причина, что и мужа Эммы Кребс, сменившего карьеру музыканта на карьеру эсэсовского подфюрера. Почти в каждом человеке заложена жажда переустройства мира, желание повелевать им…

У Макса никогда не было такого желания, а тем более желания отдуваться за чужие страсти собственными боками. И этому мальчишке Ральфу давно бы пора успокоиться, не петь с чужого голоса. Если уж терять голову, то в грядущем сражении, нынче в этом больше чести и славы…

Век опостылел.

Больше нет мочи.

Мы — как пустыни,

Сброд одиночеств…

«Тьфу, ну и заскоки у парня! Но ведь и талантливо, право!» Макс мученически встряхивает головой и заставляет себя думать о другом.

…В салоне чуть слышно пахнет дешевым солдатским одеколоном (таким освежается после бритья Гудериан) и дорогими французскими духами — слабость начальника штаба. За приспущенным стеклом бьется упругая свежесть ночи. За кюветом вспыхивает роса на травах.

— Роса падает на траву, когда ночь наиболее молчалива…

Сказана фраза — и опять немота в мчащейся на предельной скорости машине. А минут через пять — снова:

— Кто делает наиболее нужное для всех? Тот, кто приказывает великое. Исполнять великое трудно, но еще труднее приказывать великое…

Барона определенно потягивает на философию и афоризмы. Либенштейн не свои мысли изрекает, но не это сейчас важно. Важно, вероятно, то, что и Либенштейну, как и Максу, невмоготу долее молчать.

— Земля стала слишком круглой!

— Сейчас ей вскроют вены, — обещает адъютант.

— И за рытвинами дело не станет, вы хотите сказать?

— Конечно, господин подполковник.

Гудериан шевельнулся на своем месте.

— Не поломайте ноги, друзья мои, в этих рытвинах.

Все с готовностью улыбаются шутке командующего.

— Кстати, о вскрытии вен, — после паузы начинает начальник штаба. — Вы знаете, ваше превосходительство, Кребса?

— Того, что из Москвы недавно вернулся? Подполковника?

— Нет, Кребса из СС. Его красавица жена, говорят, вскрыла себе вены. Говорят, какая-то любовная история. И якобы сам Кребс просится в действующую армию…

— Не верю в последнее, — сухо произносит Гудериан и двигает головой — тугой воротник давит шею. — Меня гораздо больше интересует полковник Кребс, вернувшийся из России. Много занятных вещей рассказал… А тому — не верю! — И тонкие губы его смыкаются, как сработавшая гильотина.

— Пожалуй, вы правы, ваше превосходительство, — соглашается начальник штаба, поняв, что этот разговор командующему неприятен.

Конечно, не о столичных сплетнях надо сейчас говорить. Они опошляют и принижают надвигающийся час. Но о чем тогда говорить и думать? Напрасно считают, что у военных нервы свиты из морских канатов. Военные тоже люди живые. Думать о предстоящем наступлении? Ему отдано все. Все! Оно до последней запятой обдумано и расписано. И, как все гениальное, выглядит ныне чрезвычайно просто: мощные танковые клинья разваливают оборону русских на куски, куски эти уничтожаются войсками второго эшелона, а лавины танков неудержимо устремляются к Москве, Ленинграду, Киеву… Победа будет достигнута быстро и малой кровью. Не случайно же прикомандирован к штабу этот белокурый красавчик: увековечить! Не меньше.

В наступившем молчании Макс ловил на себе пытливые взгляды барона. Истолковывал их по-своему. Знал ли барон подробности? Не нарочно ли заговорил о ней, чтобы увидеть, как отнесется к этому он, Макс?

Бедная, бедная Эмма…

Вскоре автомашины свернули с шоссе на рокаду и заторопились влево, на север. Затем по слабому проселку выехали на небольшую возвышенность и остановились возле вышки, поставленной, похоже, недавно: от нее пахло свежеоструганной сосной.

Подскочивший майор что-то докладывал вылезшему из машины Гудериану, а Макс, потихоньку разминаясь, огляделся. Кругом стояли штабные автобусы, устремив в небо острия антенн. В стороне виднелась большая палатка. Больше ничего не увидел не привыкшими к темноте глазами. Зато услышал чьи-то быстрые шаги, комариное нытье телефонного зуммера, писк морзянки. В темноте слух обостряется. И еще — запахи. Они были родными, деревенскими. Ветерок навевал сладковатую пыльцу цветущей ржи, острую прель перегорающего навоза (наверно, где-то недалеко была деревня). Они растрогали Макса. Если б не примешивались к ним запахи каучука и бензина!..

— Как там, на той стороне? — различает Макс слова Гудериана.

— Русские ничего не подозревают, ваше превосходительство.

— Благодарю, майор…

Вчера и позавчера командующий с темна до темна объезжал свои части, проверял их готовность к наступлению. Несколько раз с приграничных наблюдательных пунктов рассматривал в бинокль русский берег: там — тишина и покой. В Бресте, который хорошо просматривался, играл духовой оркестр и шел развод караулов. Макс потом слышал, как Гудериан говорил своему начштаба: «Русские ни о чем не догадываются. Элемент внезапности стопроцентный, и мне жаль, что мы запланировали массированную артподготовку на целый час. Жаль снарядов. Успех гарантирован и при более экономном расходовании боеприпасов…»

Подняться на вышку по узкой крутой лесенке Гудериан пригласил немногих. Среди них был и Макс. Стеснились на верхней, огороженной перилами площадке. Тут ветерок посвежее, но Гудериан отказывается от предложенного адъютантом плаща. Он поднимает руку, всматриваясь в стрелки светящегося циферблата.

— Господа, сверим еще раз… Три часа десять минут…

Все быстро смотрят на свои часы и столь же торопливо устремляют взоры на восточный край неба, чуть подсветленный зарей. Смотрит туда и Макс…

Через пять минут начнется… Через четыре… Через три…

А в небе трассируют звезды. В польской деревне поют петухи и лают потревоженные собаки. Резко, как выстрел, хлопает дверца машины, заставив людей вздрогнуть. Гудериан что-то сердито шипит, и адъютант, перегнувшись через перила, грозит вниз, в темноту, кулаком.

В руке начальника штаба, на отлете, напряженно гудит телефонная трубка.

Через две минуты…

И тут наступает морозная, знобящая тишина, от которой у слабонервных зубы начинают, как при лихорадке, пощелкивать. Даже звезды помельчали. О таких минутах немцы говорят: «Слышно, как тянутся тучи». И — по-другому: дурак родился. Макс ощутил в себе туго скрученную стальную пружину, готовую разорвать внутренности. Он ждет чуда. Такое бывает раз в жизни. Не ошибется ли фокусник?!.

Через минуту…

Барон фон Либенштейн несет к уху трубку, медленно, как кажется Максу, чуточку театрально несет. И еще кажется Максу, что собственное его сердце начинает вдруг угасать, тикает еле-еле, словно в нем завод кончается…

Вначале в небо прыгнула ракета и, как кошка, выгибая спину и шипя, осветила всех красным дрожащим светом, точно на пожаре. В то же мгновение по горизонту прошла огненная судорога, и Макс понял: из десятков орудий выпрыгнуло дульное пламя. И еще через мгновение уже за рекой, за границей, задрожали белесые зарницы. Только после этого землю покорежила судорога, встряхнула наблюдательную вышку — Макс непроизвольно и постыдно ухватился за холодные от росы перила, — туго качнулся воздух, и расстояние принесло тяжелые, утробные вздохи, слившиеся в непрерывный гул. «Как под мостом, когда по нему проносится товарняк!» — машинально отметил Макс, вновь ощущая мускулистую силу своего сердца. — Это и есть, значит, артиллерийская подготовка? Немецкий Давид нанес первый удар русскому Голиафу…»

Грохотало впереди, справа, слева, по всему восточному горизонту, смятому, изорванному скачущими огнями бешеной орудийной пальбы.

Гудериан отрывает бинокль от глаз и протягивает его Максу.

— Полюбуйтесь. Грандиозное зрелище. — Оборачивается к генералам и офицерам, напрягает голос: — Друзья мои, русскому фельдмаршалу мы можем крикнуть: «Доброе утро, господин Павлов! Вам нравится наш немецкий фейерверк?»

Шутка командующего вызвала улыбки. Макс тоже вдруг неестественно хихикнул, засмеялся, а затем и расхохотался, не помня, когда еще так неудержимо и бессмысленно хохотал. И никак не мог остановиться, хотя и понимал, что хохот этот у него дурацкий, истерический, и его, точно икоту, не унять, пока не расслабятся закрученные до предела нервы.

— Капитан! — сердито обернулся Гудериан.

Сконфуженный Макс умолк так же внезапно, как и начал. Чувствовали себя сконфуженными и остальные, стали хвататься за бинокли, планшеты, разворачивали карты местности, хотя в них еще ровным счетом ничего нельзя было разглядеть… Нехорошо, право. Пускай молниеносная, пускай победоносная, но все-таки война. Будут раненые, будут и убитые. А у главнокомандующего в передовых батальонах два сына…

— Как там?! — Гудериан все еще не остыл от раздражения.

— Все по плану, ваше превосходительство! — Голос начштаба стушевался в напряженном, нарастающем гуле, который придавил и землю, и артиллерийскую канонаду. Вышка дрожала в мелком ознобе.

Гудериан, а вслед за ним и остальные взглянули на часы.

— Хорошо! — Гудериан помягчел. Истово любил пунктуальность.

В светлеющем небе шли армады бомбардировщиков, шли без истребителей сопровождения, спокойно, уверенно, как на учения. «Везу-у-у, везу-у-у!..» — басили их перегруженные моторы. Везли кому-то последний час, последний миг…

Было три часа сорок минут.

— Началась переправа передовых частей семнадцатой и восемнадцатой дивизий через Буг! — рапортует фон Либенштейн, не отрывая телефонной трубки от уха.

Гудериан удовлетворенно взглядывает на часы: четыре пятнадцать…

— Первые танки семнадцатой и восемнадцатой дивизий форсируют реку!

— Отлично! — не удерживается от восклицания командующий, опять вскидывая руку с часами: четыре сорок пять… — Чье подразделение первым перешло?

— Рота старшего лейтенанта Вильгельма Штамма!

— Помню героя по варшавским боям… Отлично, отлично…

Только ближайшие его помощники знали, почему он особенно обрадовался последнему сообщению. Сегодня впервые в боевой обстановке испытаны танки, способные преодолевать брод глубиной до четырех метров. Подготовку и проверку этих машин Гудериан начал среди песчаных дюн французского побережья, когда еще всерьез помышлялась против Англии операция «Морской лев». Нынче, перехитрив всех, «лев» прыгнул не через Ла-Манш, а через Буг. И раз танки уже там, на русском берегу, значит, идеи и надежды командующего успешно приняты практикой боя.

Легко, молодо Гудериан стал спускаться по крутым деревянным ступеням, похлопывая черной перчаткой по влажным перилам.

Макс, все еще чувствуя себя виноватым за дурацкий смех, отстал, задержался на вышке. Опять окинул взором даль горизонта, понимая, что такие минуты не повторяются. И это, конечно, не восходящее солнце выкрасило восток, это война его обагрила. Оттуда, кажется, тянет гарью пожарищ. А в воображении лепятся, набрасываются сюжеты.

«Хорошо, право же! — Макс, по-мальчишески прыгая через две-три ступеньки, сбегает вниз. — А тебя, дорогой Вилли, поздравляю. Жжешь ты свою свечу с обоих концов и горишь ярко. Я тебя тоже напишу! Я придумаю, как тебя изобразить, милый большеухий земляк… — Теоретизировал: — Человека, особенно героя, надо представлять публике более чем в натуральную величину. Обывателя волнует легенда, а не сам человек. Ореол, как правило, более притягателен, нежели объект…»

В штабном автобусе, сизом от росы, на полную мощь включили радиоприемник, и оттуда поплыли величественные звуки фанфар. Шагавший впереди Гудериана офицер заторопился:

— Господа!..

Остановились, замерли возле автобуса с опущенными стеклами и распахнутой дверцей. Густая, торжественная медь смолкла на вздохе и снова лилась, растекалась по утренней польской равнине, стискивая и вздымая сердца. От этих неземных звуков мурашки бежали по спине. Макс видел, как побледнело лицо начальника штаба. У Гудериана подрагивала коленка. Сосед справа закрыл глаза и жарко дышал сквозь стиснутые обнаженные зубы. О, сила музыки! О, сила искусства!..

Наконец, после значительной паузы, — знакомый и дорогой Максу голос. У доктора Геббельса за плечами дышала история. Он сам творил историю. Горячо и вдохновенно зачитывал он воззвание фюрера к германскому народу. Русские хотели напасть на Германию исподтишка, как разбойники на большой дороге, фюреру удалось разгадать коварный замысел большевистской Москвы, поэтому он, фюрер, решил нанести незамедлительный упредительный удар, чтобы спасти немецкое государство, всю мировую цивилизацию от смертельной опасности…

Сквозь звенящий, накаленный страстью голос Геббельса приглушенно докатывались гул дальней канонады, уханье бомбовых взрывов. Мелко, судорожно вздрагивала под ногами перепуганная земля. У солдат охраны восходящее солнце высветило на пряжках поясных ремней четкую готику: «С нами бог».

«Бог всегда на стороне больших батальонов!» — ни с того ни с сего вспоминает вдруг Макс слова Вольтера. И еще вспоминается ему фотография русского майора-танкиста в руках Гудериана: «Где вы сейчас, Табаков?»

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Вверху послышался конский топот, стих. Фыркнула лошадь. Затрещал валежник, вниз посыпалась земля. Разом вскинули головы. Прыгая с выступа на выступ, к рыбакам спускался отец Кости. Кивком, хмуро, поздоровался, вяло опустился на брезент. Молча принял кружку с водкой, выпил. Был он чем-то удручен. Все с тревогой смотрели на его лицо с каплями пота в молодых морщинах лба.

— Война, Иван Петрович… Немцы по всей границе напали… Молотов только что по радио выступал — директор школы слышал…

Тихо-тихо стало возле костра. Лишь над рекой длинно и печально кричали чайки. Первым обронил слова Стахей Силыч:

— Вот эт-т-то да-а!.. Ты меня прости, Иван Петрович, за всякие несуразные слова. То — не в счет. У всех у нас один прикол — родина-матушка…

По течению быстро спустились к избушке с новеньким перевальным столбом, возле которого их ждал с лошадью Василий Васильич. Гуськом поднялись на яр. Здесь Табаков на минуту остановился, обвел взором горизонт. Колыхливы дали, качали их горячие марева. За острой азиатской скулой дальнего яра приглушенно ворковала вода на перекате. А на душе — дума думу перебивала. Что с Машей? Как Вовка? Как полк встретил войну?

Вспомнилось утро отъезда из Минска. Он, Табаков, лежал на верхней полке и смотрел в вагонное окно. Вдалеке, над самым горизонтом, свисал белокаемчатый подзор облаков, легких, спокойных. Но внезапно там раз за разом всплеснулась зарница. Потом четко стало видно, что это молнии вспарывали облака. Чуть погодя оттуда отделилась назревшая, лилово-серая туча и стала догонять поезд. И догнала на какой-то станции. Дождь вначале длинно лизнул первыми каплями по стеклу и вдруг затарабанил по стенкам, по железной крыше гулко и часто. У Табакова возникло такое ощущение, будто он застрял под прицельным огнем в бронеавтомобиле, по которому лупят из крупнокалиберного пулемета. Пули не страшны, но под ложечкой — тоска: вдруг шарахнут из пушки!..

И вот теперь — шарахнули. Выдержит ли броня?..

К поселку шли споро, молча. Не слышали, как стрекотали кузнечики в разомлевшей траве, как позвякивал уздечкой и отфыркивался от комаров и слепней конь, топавший на поводу за Василием Васильичем. Не видели белого облачка в высоком небе, оно скользнуло по солнцу, легкой тенью прошло по лугу, по лицам людей. Над головами путников беспрестанно мельтешила, не отставая, коричневая пустельга. Из-под их ног выскакивали толстобрюхие кузнечики и грузно взлетали зеленые большие богомолы, пустельга складывала острые крылья, ныряла вниз и тут же вновь взмывала, держа в коготках добычу.

Костя забегал вперед, оборачиваясь, вглядывался в лица взрослых. Ему казалось, что все трое очень уж угнетены, точно на их веку это была первая война. Неужто испугались фашистов? Да сроду не одолеть фашистам Красную Армию! В кино показывали парад на Красной площади — там такие танки шли, такие самолеты летели! Получат гады по зубам, это уж точно, долго будут помнить. И эта война прогремит мимо Кости, как летняя гроза.

Когда поднялись по взвозу в поселок, увидели возле осокинской мазанки черную «эмку», окруженную ребятней. «За мной, похоже», — сказал Табаков. Шофер сидел за баранкой и нетерпеливо смотрел на подполковника в расстегнутой старенькой гимнастерке и на его спутников. Табаков кивнул ему, здороваясь, и вошел в избу. Минут через пять появился переодетый, туго затянутый широким ремнем со звездой, в фуражке с черным танкистским околышем. Следом Костя нес кожаный чемодан.

Возле машины Табаков сначала пожал всем руки, а потом, секунду или две помедлив, обнял поочередно Евдокию Павловну, Василия Васильича, Каршина, Костю, поцеловал каждого.

— Доведется ли…

И только по этому молчаливому, горячему прощанию Костя наконец осознал, насколько тяжкой видится взрослым война с немцами. У него дрогнуло внутри, спазмы сдавили горло.

— Иван Петрович… можно, я с вами поеду? Хотя бы до вышки. Можно?

— Садись, Костя. Садись…

Василий Васильич придержал Табакова за рукав, вопросительно, с надеждой взглянул:

— Отобьемся, Иван Петрович?

Тот помедлил — и как гвоздь в мягкое дерево, по самую шляпку:

— Обязательно! — Добавил после небольшой паузы: — Фашисты сами себе приговор вынесли. Но… твоим выпускницам-курсанткам, похоже, придется сесть на трактор, Вася…

Табаков сел рядом с шофером, Костя забрался на заднее сиденье, старательно захлопнул за собой дверцу. Завернули к амбулатории. Настя быстро, но с осторожностью беременной женщины вышла на крыльцо. Увидев в машине дядю, успокоилась, даже улыбнулась:

— Это вы! Я подумала, тяжелобольного привезли… Ко мне ведь мало кто с радостью…

Она еще не знала о войне. А когда Табаков объяснил ей причину внезапного отъезда, стала белой, как ее халат.

— Дядя… Иван Петрович… ведь это, наверно, очень серьезно?

— К сожалению, да.

— А как же Вовка, жена ваша? Они же там…

У Табакова дрогнули ресницы.

— Не знаю, племяшка. Будем надеяться…

Поцеловал Настю трехкратно, и она уткнулась лицом в его грудь, расплакалась. Настя тоже, оказывается, умела плакать, Костя этого не знал. Табаков гладил ее волнистые темно-рыжие волосы и повторял одно и то же:

— Ну, ничего, Настюша… Ничего, ничего… Все будет хорошо, все будет хорошо…

В заднее оконце Костя еще долго видел Настин ослепительно белый халат. В ушах его звучали ее последние слова-всхлипы: «Вот… опять одна… Всегда… всегда я одна…» Она ведь, правда, почти всю жизнь без родни. Родители умерли в двадцать втором от тифа и голода, а грудную Настюшку соседи отдали в детдом. Целых семнадцать лет Иван Петрович разыскивал племянницу, знал о которой понаслышке.

Слева, в километре, примерно, от дороги показалась чабанская юрта, возле нее, как вскинутое удилище, торчал колодезный журавль. К юрте тюхал на саврасом иноходце казах. Стремена у него подтянуты высоко и коленки на уровне конской гривы. Подпоясанный арканом стеганый бешмет собрался на спине коробом. На голове — войлочная шляпа-самовалка. Ясно — Шукей!

Увидев пылившую по дороге машину, Шукей задергал нетерпеливо поводьями, развернул лошадь и, охаживая ее слева и справа камчой, поскакал наперерез. Обгоняя его, с лаем мчали собаки — настоящие волкодавы. Чабан отчаянно махал над головой камчой, прося остановиться.

— Останови! — нервно сказал Табаков. — Что ему надо?

Шукей по-стариковски неловко ссунулся с седла, прикрикнул на собак, повод обмотал вокруг переднего буфера «эмки». Улыбающийся, довольный, что остановил-таки «шайтан-арбу», протиснулся в кабину, обеими руками поздоровался с каждым.

— Здоровы ли ваши дети? Здоровы ли ваши руки? Крепки ли ноги?

— Спасибо, аксакал, все в порядке. Извините нас, мы очень торопимся. Очень!

— Зачем торопиться? Русские всегда торопятся! Айда в кибитку, чайку попьем, айран попьем, барашка зарежем — бесбармак сварим… Новости, начальник, скажешь. В степи живу, совсем ничего не знаю. — Чабан открыл роговую табакерку, натрусил на ноготь большого пальца тертого табаку, всосал ноздрей, стряхнул остатки с жидких усов. — Айда, пошли в гости. Не отказывайся, начальник, обидишь Шукея… Война? Какая война? Война скоро кончится, кунак. Война — плохо: парнишка мой, Арман, в армии. Кончится война, начальник, победим… Пошли, мал-мал чай попьем, а? Скучно Шукею — один, один…

Пришлось распрощаться. Через некоторое время, все еще думая о чабане, Табаков произнес негромко:

— Не скоро до всех дойдет, как страшна будет эта война…

— Все равно разобьем!

— Конечно, разобьем, Костя, только какой кровью…

Костя выпрыгнул из машины возле Убиенного мара. Протянул руку Ивану Петровичу. Тот пожал ее крепко, энергично, как мужчина мужчине. А Косте вдруг захотелось расплакаться, еле удержался.

— До встречи, Костя… Мы еще с тобой порыбачим! — Табаков прижал паренька к груди, к орденам. — Будь счастлив, дорогой мой мужчина…

Завернув за крутое плечо мара, машина скрылась.

Костя побежал к мару. На его макушке — белохвостый беркут, как казачий пикет, азиатским прищуром уставился вдаль, туда, где расстилалось пшеничное поле, куда уехала машина. Костя и раньше взбирался по крутизне скатов, поросших жестким блескучим ковылем, но сейчас курган показался особенно крутым и высоким, подошва чувяка то и дело оскальзывалась.

Беркут повернул к нему сплюснутую голову, помедлил, потом развел громадные крылья и, вытягивая шею, сделал пробежку для разгона, поднялся в воздух. Пролетел над густым малахитом пшеничного поля, где зимой и Костя вместе с другими занимался снегозадержанием, ушел в небо, к солнцу.

Целая вселенная виделась с макушки мара. Сзади — далекие белые пятнышки излученских изб, синеватая кайма леса в уральной пойме. Впереди, за хлебным полем, — петляющая серая дорога. Она то подвиливала под телеграфные столбы, то сновала меж ними, то отбегала далеко в сторону. И мчалась по ней, подпрыгивая на ухабах, сверкающая маленькая машина, увозя дорогого Косте человека. Удаляясь, обтаивала как ледышка. Наконец исчезла за увалом.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Ну вот, не прошло и месяца, как они снова встретились. Вернее, еще не встретились, но были уже рядом. Командующий фронтом сидел под деревом на табуретке, зажимая в руке простыню, а подвижный черноглазый красноармеец проворно намыливал ему щеки и голову большим помазком, собираясь брить. Угнув нахмуренный лоб, Павлов неподвижно, устало смотрел в землю перед собой и не замечал остановившегося невдалеке Табакова, тоже хмурого и измученного. Он молчал, но боец, видно, знал его не первый день, то и дело приговаривал вполголоса: «Мы сейчас… Мы быстренько, товарищ генерал…» Бритва в его руке сверкнула широко и хищно, как шашка.

С полчаса назад Табаков, намытарившись в дороге, добрался наконец до командного пункта фронта, только что переехавшего в лес восточнее Могилева. Этот спешный переезд вызвал в Табакове различные ассоциации и внутренний протест. Во-первых, в годы первой мировой войны в Могилеве была царская ставка, не снискавшая себе, как известно, ратной славы. А во-вторых, почему такой прыжок от фронта, от Буга — к Днепру? По прямой — пятьсот километров! Кадровики, к которым он в первую очередь наведался, на его удивление горько усмехались: «Было пятьсот — стало триста. Или того меньше…» — «Так здорово драпаем?!» — «Аж патроны отсырели… Ты, собственно, по какому вопросу, Табаков?.. По поводу должности топай к командующему: он тебя отстранял, он пусть и дальше решает…»

Пришлось «топать» и теперь вот ждать, пока командующий закончит утренний туалет. Осматривался.

Утренний лес свеж и ярок от солнца и зелени, но ромашки и одуванчики на полянке затоптаны сапогами и ботинками, раздавлены машинами и мотоциклами. По ним даже рубчатый след танкетки прошелся. Чувствовалось, что отделы и управления штаба фронта устраиваются здесь надолго. Тут и там красноармейцы роют землянки и щели укрытия. Над тем, что не удалось спрятать в кустах и под деревьями, натянуты лаптасто-зеленые маскировочные сетки. Подвязанные к шестам и деревьям провода внутренней связи деловито бегут к большим и малым палаткам, потемневшим от ночной росы, к тяжелым двухтумбовым и самодельным, наскоро сколоченным столам, на которых громоздятся папки и пластаются, свисая, географические карты. Шумно, суетно, нервозно. Все чем-то заняты, все в заботах: говорят по телефону, колдуют над картами, отдают приказания, куда-то бегут, уносятся на мотоциклах, стучат на пишущих машинках. Возле палатки командующего приземистый красноармеец в хорошо подогнанной форме, пуча глаза и кашляя, раздувает самовар. С озабоченным писком носятся комары.

Один вроде бы командующий бездельничает, подставив голову под бритву. Да еще — Табаков, вяло прислонившийся к стволу молодой березы.

На западе, за деревьями, должно быть, над Могилевом — воздушный бой. Тут, на командном пункте, схватка никого, кажется, не интересует: и некогда людям, и не в диковинку. А в небе красиво, как в кино, виражировали, срывались в пике и снова взмывали самолеты, гоняясь один за другим. И строчили то длинно, расточительно, то коротко, экономя патроны. Протарахтит пулемет, и к земле, винтя черный дымный хвост, падает самолет.

— Еще один преставился… Царство ему небесное!

— Фашисту, что ли?

— Не видел я, Егорий, чтоб фашист падал.

— А я вот видел. Очень даже распрекрасно падают, Степан…

Переговаривались двое красноармейцев. Под ближней сосной они копали щель. Оба стрижены под нулевку, в распоясанных линялых гимнастерках с черными петлицами саперов, в измазанных землей обмотках. Из карманов хлопчатобумажных галифе торчат, звездочкой наружу, такие же линялые складени пилоток.

Разговаривают спокойно, буднично. Один широк в кости, темнолиц и толстогуб. Другой щупл и голубоглаз, он то и дело обтирает лоб пилоткой, она уже черна от пота. Табаков по речи, по сноровке догадывается: смуглый крепыш — житель села, голубоглазый — горожанин.

Работали они споро, но не в охотку. Щель была им выше пояса. Лопаты с хрустом врубались в грунт, вначале выбрасывали направо и налево желтый, с примесью песка суглинок, дальше шла вязкая сизоватая земля. Табаков наслышан про здешние почвы: на два-три штыка лопаты — сухой крепкий дерн, переплетенный корнями трав, копать трудно, а чуть углубился — сыро, болотом пахнет. В окопах и блиндажах всегда затхлый дух и осклизь.

— Вот я тебя спрошу, Степаш, — проговорил щуплый Жора, поплевав в ладони. — Что ж дремлет немецкий рабочий класс? Не раскусил еще, что ли? Нам ведь говорили, что он не позволит своим правителям против нас подняться? Я, Степаш, все же полагаю: вот-вот немецкие солдаты повернут винтовки в обратную сторону.

— Повернут, ежели мы дадим им пинка под зад. А пока что мы роем окопы не возле ихней реки Одер, а возле нашего Днепра. Совсем ты темный, Егорий, хоть и читаешь книжки, сон свой красноармейский воруешь.

— Жить, Степа, тороплюсь.

— Почто? Боишься, места на кладбище вздорожают?.. Я, Егорий, так смекаю: промашку мы дали. Злого кобеля подкармливать, конечно, надо, но гладить и спать с ним не след: не укусит, так блох наберешься…

Табаков устало опустился на свежий ольховый пень, вздохнул с горечью: «Всюду одни и те же вопросы: «Как? Почему? Кто виноват?» Всюду: в поездах, на вокзалах, в Излучном, здесь… А однозначного, исчерпывающего ответа нет и не будет!..»

Над Могилевом все еще сражались самолеты. Много их там сошлось. То и дело вспыхивали в той стороне купола парашютов. Чьи это спускались пилоты, понять можно было лишь по тому, в какую сторону они, натягивая стропы, направляли парашюты. Вероятно, немецкие летчики хотели сесть поближе к своим, чтобы, где-либо спрятавшись, дождаться их прихода.

Внезапно в разных концах леса вспыхнуло, пробежало тревожное:

— Воздух!.. Воздушная тревога…

Заметались, засуетились люди. Кто прятался под кроны деревьев, вжимаясь в теплую шероховатость стволов, кто прыгал в готовые серые щели. Красноармеец в элегантных хромовых сапогах и командирских бриджах неизвестно зачем спрыгнул в щель с тяжелой пишущей машинкой в руках, вызвав у товарищей смех. «Наверное, писарь, — решил Табаков и невольно пошарил вокруг себя глазами: где бы укрыться? Отмахнулся: — Не всякая пуля по кости, иная и по кусту… Неужели немцы уже разнюхали, где разместился штаб армии?..» В кузове замаскированного ветками грузовика выжидательно приподняла счетверенные пулеметные стволы зенитная установка.

Командующий не пошевелился. Только глаза светлые, холодные ширил в припухших веках, смотрел вперед, да ничего, похоже, не видел, занятый своими мыслями. Боец, искоса, нервно поглядывая в небо, быстрыми, профессионально точными движениями добривал ему подбородок, на котором лопались радужные пузыри пены.

А эти двое… У одного лицо вспухло, побледнело, голубые глаза забегали, ища укрытие. Но второй спокойно прижал его худое плечо широкой ладонью, и тот покорно опустился рядом с ним на бруствер, точно на завалинку, ноги в обмотках свесили в щель. Оба, малость демонстративно (чихали мы на фашистов!), достали и размотали кисеты, задымили. Смотрели на запад. Большие натруженные руки Степана по-крестьянски спокойно лежали на раздвинутых коленях. На черных его, испеченных губах самокрутка — как белая заплатка.

— Ишь ты, сколько! — Георгий откашлялся, прочищая высохшее горло. — На большой высоте летят…

— Ничего, Егорий, они спустятся, когда надумают бомбить…

Точно гуси, косяк за косяком шли с запада бомбардировщики. Табаков пытался считать, сбивался почему-то на четвертом десятке. Куда они идут? У самолетов непривычно беркутиный, с желтыми подпалинами окрас, на плоскостях и фюзеляже черно-белые кресты. Дрожал воздух от их тяжелого, с чужим, тоже непривычным, подвыванием гула. В молчаливом ужасе низом пронеслась и забилась в кусты сорока.

Бомбовозы шли мимо.

— Парко сейчас будет на переправах… Не позавидуешь…

«Действительно, они же идут к переправам на Днепре… А где же наши истребители?»

Миновав расположение командного пункта армии, бомбардировщики начали резко снижаться. «Над переправами!» — догадался Табаков. Первый самолет круто, будто у него крыло подломилось, стал падать вниз. За ним в пике сорвался второй, третий, четвертый… И сейчас же сгущенной серией туго заухали взрывы. Сквозь слитный гул бомбежки еле-еле пробивались хлопки зенитных пушек.

Степан, поплевав на окурок, ссунулся с бруствера в щель, отряхнул сзади брюки. Взялся за лопату.

— У безделья ноне не посидишь — немец не дает…

Начали копать. Возобновилась работа и у штабников, повылезавших из укрытий. Павлов, обнажившись до пояса, фыркал и крякал под струей воды, которую лил ему из ведра на голову и мускулистую спину ординарец. Свежевыбритая голова и торс командующего белы, а лицо и шея коричневые от загара. Над самоваром возле палатки, вырываясь, вспыхивал парок, на конфорке напревал в цветастом чайнике чай, распространяя соблазнительный запах. Если б не черные дымы над Могилевом, не вздергивающие землю взрывы у Днепра, — идиллия, золотое времечко летних лагерей, спокойных армейских будней…

Не привыкший еще к этой войне Табаков больно, нервами вслушивался в несмолкающую гущу разрывов. «Прилети они часом раньше — досталось бы и мне… А вдруг там сейчас Вовка! Или Маша!» — и он жмурился, как от боли, представляя, как взлетают в воздух мокрые куски понтонов, рушатся пролеты моста, хороня в клокочущей, взбаламученной воде автомашины, повозки, людей, как среди черной пены и обломков захлебываются, молят о помощи обезумевшие женщины, дети… И среди них — Вовка, Маша… А он праздно стоит под березкой, любуется, как генерал умывается, как кипятит самовар проворный ординарец.

И Табаков почти с ненавистью посмотрел на Павлова. Тот рывком натянул походную гимнастерку, щелкнул пряжкой широкого ремня. «Ордена-то догадался отвинтить! Или совестно?.. Прохлопали, прозевали!.. И теперь… Нет, Маша и Володя — они уже где-то там давно, в глубине страны… Их не должно быть у Днепра…»

Ждал Табаков минут пятнадцать, но перед его внутренним взором прошло столько, сколько за иную жизнь не проходит, поэтому и полагал: долго!

В Рязани рядом с его поездом остановился эшелон, переполненный детворой. Зеленые бока некоторых вагонов изранены, издырявлены. «Откуда, ребята?» — спросил Табаков, не веря, не соглашаясь с тем, о чем догадывался. «А из пионерских лагерей, — охотно, с белорусским выговором ответил мальчишка в красном галстуке. — С-под Минска…» Острая тревога кинула Табакова вдоль вагонов, и бегал он до самого отхода эшелона. С надеждой заглядывал в глаза мальчишек и девчонок, спрашивал осипшим вдруг голосом: нет ли среди них Володи Табакова, не отдыхал ли кто из них с Володей, не слышал ли кто о мальчике с такой фамилией? У него на голове буденовка! Он с буденовкой не расстается!.. Притихшие, повзрослевшие дети (они уже видели войну, видели смерть) оглядывались друг на дружку, как бы отыскивая счастливчика, с которым неожиданно отец встретился, сочувственно смотрели в глаза Табакова: нет, мальчика с такой фамилией, в буденовке, никто не знал. Потом он и к другим эшелонам с беженцами (почему-то русское понятное слово «беженцы» вдруг заменили косноязычным «эвакуированные») выскакивал, присматривался, выспрашивал, надеясь-таки среди спасшихся «счастливчиков» встретить Вовку или Машу, а то и обоих сразу.

Не встретил…

После Смоленска, после Орши тревога еще жестче стиснула сердце, боялся самого страшного: не здесь ли?! То справа, то слева от путей зияли свежие, с обожженными краями воронки, чернели остовы сгоревших вагонов, встречались завалившиеся набок паровозы с задранными красными колесами — курьерские. То там, то там угадывал в отдалении желтые сугробы новых могил, над ними — ни креста, ни дощечки с именем. И он стискивал зубы и кулаки, уверяясь, что отныне и спать будет со сжатыми зубами и кулаками, до той самой поры, пока последний завоеватель не ляжет в землю.

За последние сутки побывал и под бомбежкой, но спрыгивал с товарняка и бежал в лес без обостренного ощущения опасности, как, бывало, в Испании или Халхин-Голе, сейчас оно подавлялось более сильным чувством переживаний за жену, за сына…

Павлов обмахнул щеткой забрызганные при умывании сапоги, распрямился и свел брови: чего надо подполковнику? Табаков остановился перед ним, вскинул подбородок и бросил руку к козырьку:

— Разрешите обратиться, товарищ командующий… Подполковник Табаков прибыл из предписанного вами отпуска для прохождения дальнейшей службы…

Тот и после этого не сразу понял, кто перед ним. Солнце, пробиваясь сквозь листву, пятнало его череп. Наконец удивленно рокотнул:

— Ты, родимый?! Одна арматура! Не видывал я тебя таким прежде, друг мятежный. Лишь синь-порох на физиономии.

Табаков не принял шутливого тона командующего.

— Прошу направить в действующую часть…

Командующему его слова не понравились, он сузил зрачки:

— Шустрый какой!

Под таким взглядом, как у Павлова, трудно, почти немыслимо устоять, не опустить глаз. Табаков не опустил. И вблизи ощутимо понял, как сдал за дни войны командующий. Ворот гимнастерки стал просторным. На бритых висках появились впадины, словно у загнанной лошади, меж бровей прижилась острая складка, не та, знакомая, волевая, смыкавшая брови, а какая-то болезненная, недоумевающая. Да и глаза, прежде светлые, колючие, как взятая изморозью сталь, были сейчас другими. В припухших от бессонницы веках они словно бы тонули, уменьшились, в быстроте, в подвижности глаз командующего жила не столько былая решительность, сколько затравленность.

«Трудно ему!» — посочувствовал Табаков, но характер держал:

— Разрешите идти в управление кадров?

Вот теперь знакомо, почти люто зыркнули глаза командующего: дескать, как смеешь! Но Павлов сдержался. Табакова он помнил, такого на испуг не возьмешь. Тем и люб.

И опять пророкотал, тише, замиряясь:

— Ишь, шершавый — не нашей державы!.. Ладно, пошли чай пить. Ну-ну, не имей привычки отказываться от гостеприимства начальства — плохо кончишь.

В палатке ждал завтрак. Был он, несколько удивив Табакова, спартанским: черный хлеб, вареная картошка в мундире, селедка, колотый сахар в блюдце. Табаков знал, что командующий не гурман, но поесть любил плотно и вкусно. Украшая стол, прохладой светился графин с прижавшимися к нему гранеными стопками. Табакову оставалось лишь догадываться о причине столь скромной трапезы, но ему не до того было.

Ординарец, коряча ноги и приседая, внес перед собой и водрузил на край стола пыхающий самовар. Отпустив красноармейца легким кивком, Павлов налил в стопки, столкнулся с табаковской:

— Ну, будем, как говорили наши отцы! За… скорую, трудную победу!

Желанно прозвучал тост, да не шибко уверенно. Споткнулся он, командующий, перед словом «скорая». Какая уж там к дьяволу скорая, если немец за четыре дня пол-Белоруссии оттяпал! Вот у него, немца, скорость! Вбивает в оборону мощные танковые клинья, сочетая их с такими же мощными ударами авиации по советским войскам и коммуникациям. В результате у него, Павлова, почти нет сплошной линии фронта, есть отдельные, большие и малые, очаги ожесточенных сражений. Страшно подумать: враг изучил и перенял опыт Красной Армии по сколачиванию крупных танковых соединений, сделал их своей главной сокрушающей силой. А в Красной Армии танковые корпуса были расформированы как «не оправдавшая» себя громоздкая организация. И за это расформирование наиболее рьяно выступал он, тогдашний начальник автобронетанкового управления. Ссылаясь на их негибкость и уязвимость, которые увидел в испанских боях. Исправили ошибку, да, верно, поздновато…

Молча пожевали, соленым заедая горькую. Хотя и наголодался Табаков, а пища не шла в горло: тошно было на душе. Не ел и Павлов. Зато охотно принялись за чай. И опять же молча. Словно бы приглядывались друг к другу перед главным разговором, который, полагали оба, должен состояться: ни один не забыл той, минской, размолвки. В иной обстановке она произошла, по-иному они смотрели тогда один на другого. А сейчас вроде как ролями поменялись…

Наконец Павлов отсунул от себя блюдце со стаканом, скрестил на столе руки, нервно похлопал пальцами по золотым шевронам на рукавах. Спросил глухо:

— О семье своей что-нибудь знаешь?

— Не знаю.

И новое, еще более тягостное молчание. Ведь не о семье просился меж ними разговор. Хотя оброненный вопрос не случаен конечно же: именно опасением за судьбу семей военнослужащих начинал Табаков то свое письмо в округ: отправить, мол, их нужно подальше от границы, пока не поздно. Где сейчас жены, дети, родители? Что с ними? Ведь о многих даже в нынешней критической, полной неразберихи и паники обстановке известно: погибли в первый же час, в первые же минуты войны… По его, Павлова, вине. Пусть не полной, но — все-таки да, все-таки! И осознание этой вины, безусловно, мучило.

Если же к тому прибавить нечто более страшное, происшедшее на его фронте, то менее слабого оно должно просто-напросто раздавить. Горько, больно, а признаться нужно: катастрофические потери можно было предотвратить. Можно. Не сумели и не схотели. Осторожничали. Но осторожность подменили перестраховкой: кабы чего не вышло… Поганая это штука — перестраховка. Сколько несостоявшихся добрых дел, сколько великих замыслов украла она у человечества!

Табаков смотрел на командующего фронтом тяжело, непрощающе и все же с сочувствием. Понимал: не следует на одного Павлова вешать собак, не только он повинен. Виноваты и те, кто переоценил его, полагая, что дано ему не только храброе сердце, но и зоркая мудрость полководца, что он с вершины своего высокого положения сумеет увидеть и здраво оценить все то, что происходит и может произойти в его приграничье, в его самом главном, Западном  о с о б о м  военном округе. Ведь вот же о храбрейшем своем маршале Мюрате Наполеон Бонапарт говорил, что вне сражения тот слабее женщины и монаха, у него совсем нет моральной храбрости. А именно наличие этой  м о р а л ь н о й  храбрости, как подчеркивают и нынешние теоретики, должно отличать истинного полководца… Была ли она у командующего округом неделю, две, три недели назад?

На Белорусском вокзале в Москве Табаков случайно встретился с соратником по Испании, работавшим сейчас в Главном штабе Военно-Морских Сил. Он горделиво сказал: военный флот встретил врага в полной боевой готовности и в первые часы нанес ему большой урон, сам не потеряв ни одной боевой единицы… Почему же у других получилось так, а в Западном особом — иначе? Есть пища для размышлений! Но расплачиваться, к сожалению, приходится всем, правым и виноватым…

Павлов догадывался, о чем думает его более молодой товарищ по оружию. В Москве считают: он, Павлов, потерял управление войсками, не знает истинного положения дел, а потому, мол, рассылает иной раз некомпетентные приказы. Допустим, так. А они там, в Москве, в Генеральном штабе, много знают?! А они здраво управляют?! Тоже порой такие директивы спускают, что хоть за голову хватайся. А политики. Теперь они смотрят на армию как на зонтик, который должен укрыть их от грозы. А что они заявляли десять дней назад, уполномочив на это ТАСС?.. Понятно, уходить от признания своей вины и кивать на вышестоящие инстанции — не достоинство, а трусость. Военачальник не имеет морального права уходить от ответственности даже в том случае, когда высшее командование действительно просчиталось. Устав требует от войск и командиров быть всегда в боевой готовности. Армии содержатся не для учений и парадов, а для немедленного отражения и наказания агрессора.

Нелегко признаваться, но получалось так, что этот ершистый подполковник прозорливее и решительнее своего командующего, что как раз за это он, генерал армии Павлов, отстранил подполковника от командования частью, отправил в нежеланный отпуск. Приходится признать, что и без Табакова заведенные им порядки в полку остались прежними: дежурные экипажи круглосуточно находились возле боевых машин, командиры спали не раздеваясь, строго соблюдалось затемнение, роты и батальоны были так рассредоточены в лесу вокруг военного городка, что практически не пострадали от первой бомбежки и артобстрела. И еще: в минуту нападения немцев большинство танков оказалось с полным боекомплектом. Тут, конечно, заслуга и командира дивизии, с его согласия танкисты загрузились снарядами и патронами. Заслуга?! А не начнись война — комдив мог с должности полететь за такое самовольство.

В отдалении, за парусиной палатки, возник, близился гул, переходящий в высокую звенящую ноту. Раздалось знакомое, протяжное: «Во-о-оздух!» Павлов и Табаков одновременно подумали, что возглас этот скорее для страховки, потому как отбомбившиеся пикировщики, набирая высоту, возвращались налегке, винты их звенели победно.

«Почему же безнаказанно?! — выспрашивал настойчивый взгляд Табакова. — У нас же много, очень много самолетов! Сам видел на аэродромах, сам!..»

Внезапно их насторожил новый звук: свистящий, стремительно нарастающий. «Бомбежка?! Командный пункт обнаружен?..»

В следующее мгновение где-то рядом оглушительно ахнуло, под ударом воздушной волны рванулась в сторону палатка, на столе подпрыгнула и сдвинулась посуда, а потом несколько секунд падали на брезент и с шуршанием скатывались комья земли. И наступила тишина. Табаков даже удивился ей: «Как после контузии! А где же бомбардировщик?..»

Уши продавило криками: «Санитара! Санитаров сюда!..»

Павлов и Табаков выбежали из палатки. Рядом с сосной, под которой копали щель Степан и Георгий, дымилась огромная воронка — танк можно спрятать. Ветви сосны, обращенные к яме, были как бы стесаны, обнажив иззубренный осколками желтый ствол с обломанной вершиной. Трупно пахло сгоревшей взрывчаткой, обожженной землей и паленой хвоей. К воронке бежали санитары с носилками. Опасливо поглядывая на голубое небо, сходились красноармейцы и командиры. А за кустами раздраженный громкий голос распекал, как видно, командира зенитного расчета:

— Почему вы не стреляли?! Почему, вас спрашиваю?!

— Да он как будто не собирался…

Зря распекали командира расчета, ясно же, что упала на командный пункт шальная, случайная бомба. Видимо, механизм сбрасывания у бомбардировщика не сработал, и не отцепившаяся вовремя бомба сорвалась на обратном пути.

Перед командующим люди у жаркого кратера воронки, молча козыряя, расступились. Санитарам тут нечего было делать: Степана и Георгия бомба разорвала в куски.

Здесь еще не свыклись со смертью. В больших штабах ее относительно редко видят, тем более в начальные дни войны. Поэтому бойцы и командиры, потрясенные внезапностью и нелепостью случившегося в сотнях километров от фронта, молчали.

Табаков вслед за Павловым вернулся в палатку. Остановился у входа, ожидая распоряжений командующего, но тот снова показал ему на стул: садись, мол, доведется ли еще когда вот так — с глазу на глаз, будто чувствовал, что дни сочтены.

Табаков неохотно опустился на прежнее место.

Павлов всем своим большим сильным телом рывком откинулся на спинку стула и ожесточенно потер ладонью лоб, глаза, тряхнул головой.

— Зверски устал. — В голосе — просьба извинить.

Табаков отодвинул стул, поднялся.

— Спасибо за угощение, товарищ командующий… Разрешите идти?

— Пожалуй… — Павлов тоже встал, и в палатке от его большой фигуры стало тесно, Табаков перед ним выглядел подростком. — Тебя, конечно, интересует родной полк. Начинал он неплохо. Грамотно, умело командовал им нелюбезный тебе Калинкин. Да-да… Твой заместитель ведь погиб при первом артналете… К сожалению, Табаков, и командир дивизии погиб. В танковом бою. — Павлов прошелся между столом и узкой солдатской койкой, пригибал голову, чтобы не задеть брезента. Остановился, снова сильно потер лоб, задержал усталые глаза на Табакове: — Вот что… Второй день мы ничего не знаем о вашей армии. Технические средства связи нарушены, радио не берет — далеко. Армия бьется в окружении. Посланные нами делегаты связи не вернулись, нам неизвестна их судьба… Короче, возвращайтесь в свой полк. — Павлов перешел вдруг с грубовато-фамильярного «ты» на «вы». — Возвращайтесь, дадим самолет. Зайдите сейчас к начальнику штаба фронта Климовских, он даст вам пакет для командарма. Очень важно, чтобы вы нашли командный пункт армии. Очень важно, Иван Петрович.

— Я постараюсь, товарищ командующий! — пообещал Табаков, тронутый переменой в Павлове, этим неожиданным обращением на «вы» и по имени-отчеству.

Тут (чего только не бывает в жизни!) в палатку заглянул («Можно?»), а потом и вошел Ворошилов, запросто, вроде как к соседу на огонек.

— Здравствуйте. — Он пожал обоим руки, скользнув взглядом по столу.

— Здравствуйте, Климент Ефремович!

— Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!

Табакова его появление ошарашило: как, Ворошилов здесь, на фронте, в этом лесу? Он не знал, что Сталин отправил сюда еще двух маршалов — Шапошникова и Кулика. Может быть, солнечный полумрак палатки скрадывал Ворошилова, но показался он Табакову несколько мешковатым, вялым, с помятым лицом, совсем не тем блестящим красивым маршалом, каким привык видеть его на портретах и в кадрах кинохроники. Но его рукопожатие было крепким, энергичным.

— Командир танкового полка Табаков, — представил Павлов. — Вместе сражались в Испании… Вот… возвратился из отпуска… За короткий срок товарищ Табаков сумел сколотить отличную часть. Инициативный, грамотный командир. Его полк наиболее организованно встретил врага в первые часы…

«Что-то слишком уж длинно и старательно нахваливает! — промелькнуло у Табакова. — Оправдывает выпивку со мной? Или… на безрыбье и рак рыба? Непонятно…»

Ворошилов внимательно посмотрел на Табакова.

— Что ж, рад, коли у командующего есть такие подчиненные. — В словах Ворошилова, как показалось Табакову, звучало больше иронии, чем похвалы.

В свой огород, видимо, истолковал его иронию Павлов, лицо командующего помрачнело, в глазах плеснулась обида.

Табаков откозырял и вышел. Из палатки слышался, угасая, голос Ворошилова:

— Только что звонил товарищ Сталин. Его очень беспокоит положение…

Дальше Табаков, удаляясь, не слышал. Да и так было понятно, ч т о  беспокоит товарища Сталина…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Обычно он ложился далеко за полночь, часа в три-четыре, а вставал в одиннадцатом или двенадцатом часу дня. К этому его распорядку подлаживались ответственные работники ЦК партии и Совнаркома, народных комиссариатов и Генерального штаба. Пожалуй, он и сам не смог бы объяснить, почему предпочитает ночные часы работы. Не потому же, конечно, что родился в самую длинную ночь года! И, конечно, не ради льстивой молвы: «Спят колхозники и рабочие, спят наркомы и маршалы, а товарищ Сталин не спит, работает!» Не ради этого, конечно. Льстецы, если захотят, всегда докажут, что белое — не белое, а черное. И наоборот. Что делать, добродетель, к сожалению, не передается по наследству.

Привычка работать в ночное время укрепилась, скорее всего, в дореволюционные годы. Для подпольщиков ночь — спутница и покровительница. Ныне эта привычка тоже имела свои плюсы: к полуночи в Политбюро и Совнарком ручьями стекались все главнейшие сведения о прожитом страной дне. В эти же часы можно было принять срочные постановления, которые почти сейчас же становились известными советским людям и загранице из утренних передач московского радио. Особенно важным стал такой порядок с началом войны, когда промедление воистину смерти подобно.

Сегодня он лег на раннем рассвете. Против обыкновения никак не мог уснуть. Сказывалось нервное напряжение последних дней. Слышал, как за открытым окном пошепелявила и смолкла листва берез, как несколько раз тявкнули спросонья молодые галки. Потом в кустах возник трепещущий звук, точно одинокий лист на ветру бился. Сталин знал, что это колотилась ночная бабочка, попавшая в тенета, и вначале не обращал на нее внимания. Но судорожное, с короткими промежутками трепетание стало, наконец, раздражать. Старался не слышать его, а слышал еще больше.

Он встал с постели, набросил на плечи куртку и прошел к окну. Постоял некоторое время. Влажно, свежо за окном. Пахло хвоей и мокрыми розами. По небу медленно брела луна и поглядывала вниз вроде бы нехотя, рассеянно, занятая своими высокими небесными думами. А за деревьями нарождалась заря. Сейчас кончится птичья немота. Самые короткие ночи, время, когда солнце работает в две смены. Работает на завоевателя.

Сделалось зябко и захотелось курить. В кустах по-прежнему обреченно трепыхалась бабочка. Сталин закрыл окно и вернулся к софе, на которой ему стелили.

В засыпающий мозг откуда-то вошли слова: «Естественное состояние человека есть слепота…» Кто это сказал?.. Когда диктатор приходит к власти, то подданным остается лишь повиноваться и ненавидеть. Ненавидят ли немцы Гитлера? Или обожают? «Естественное состояние… слепота…» Плохой гражданин всегда становится хорошим рабом… Или прав Тацит, говоривший, будто мир для германцев является тяжелым состоянием, что они предпочитают сражаться, а не обрабатывать землю?.. А еще раньше — Юлий Цезарь: германцы считают грабеж и опустошение единственным подходящим упражнением для молодежи… Война — естественное состояние целой нации? Аттила, Фридрих, Бисмарк, Вильгельм, Гитлер — подтверждение? Или исключение? Может, все-таки слепота?..»

Спал беспокойно, и даже во сне был хмур.

Проснулся внезапно и сразу же сел, опустив босые ноги на ковер. Сидел неподвижно, тер мягкой ладонью седую грудь, успокаивая колотящееся сердце. Пытался вспомнить, что его разбудило: то ли тяжкое сновидение, то ли какой звук снаружи? Сновидение. Кошмарное…

Ни в какие предрассудки не верил, а тут как-то тревожно, нехорошо стало на душе. Мнительным, что ли, сильно стал? Пожалуй, любой, даже со стальными нервами, человек станет и осторожным, и мнительным, если пропустит через свою жизнь столько, сколько прошло через его, Сталина, жизнь. Будешь мнительным! Но… мнительность — сестра боязни и двоюродная тетка совести. Конечно, совесть — не соглядатай, но — бог каждого человека, и уж от человека зависит, где он этого бога держит: в красном углу или за печкой. Да ведь она, совесть, и из-за печки нет-нет да выглянет…

Сталин опять потер мякотью ладони грудь, посмотрел на часы: семь утра. И хотя чувствовал себя невыспавшимся, почти разбитым, ложиться больше не хотел. Тяжба с собственной совестью начинается чаще всего в тишине и бездействии, самое лучшее — заняться делами.

Он стал одеваться. Принесли стакан чаю. Он выжал в него целый лимон, добавил ложечку армянского коньяку, отхлебнул.

Минут через сорок Сталин был уже в своем просторном кабинете. Свеже выбрит. В горсти легонько дымилась трубка. Одет — как всегда: полувоенный серый костюм, ставший униформой почти для всех руководящих работников любого ранга, на ногах — мягкие козловые сапоги с подносившимися каблуками.

Остановился над картой, расстеленной на большом столе. Синие и красные линии, кружочки, стрелы немо кричали о катастрофе. За несколько суток потеряны едва ли не вся Прибалтика, треть Белоруссии, многие районы Украины, Молдавии. Пали Гродно, Брест, Даугавпилс, Слуцк…

Потянулся было к телефону, позвонить в оперативное управление Генштаба, — что нового на фронтах? — отдумал. Недолюбливал обращаться в этот пресловутый, по его мнению, «мозговой центр» армии. С долей предвзятости относился к нему. Может быть, потому, что знал, с каким старанием советские военачальники и штабисты изучают военную историю, причем особенно упорно — наследие немецких теоретиков. Имена Клаузевица, Мольтке-старшего, Мольтке-младшего, Шлиффена и иных едва ли не заглавных в программах военных академий. Это естественно, военную доктрину противника надо назубок знать, а гитлеровская Германия всегда считалась наиболее вероятным противником. Помня об этом, знакомился с их трудами и он. Немало в них разумного. Но немало и раздражающего высокомерного пруссачества, подчеркивающего исключительность армии и ее полководцев. Доктрина Мольтке-старшего утверждает мысль о том, что вся жизнь государства должна фокусироваться на армии. Мол, государства процветают и гибнут вместе с армиями. По Мольтке, наука и техника обязаны быть вассалами вооруженных сил. Потом идет еще дальше. Если у армии есть главнокомандующий (понимай — глава государства), то это, мол, еще ничего не значит, ибо за его кивером и эполетами стоит начальник генерального штаба. Он-то и является фактическим полководцем, ему, стало быть, и регулировать всю жизнь государства. Ни больше ни меньше!

Очень настораживающая концепция. Для некоторых армейских эпигонов мольткизма она прямо-таки находка, указание к действию. Им и в самом деле начинает казаться, что они полномудрые государственные мужи, незаслуженно оттертые на заднее крыльцо. Вот и начинают копошиться, сговариваться, воображая себя неузнанными родственниками талантов Юлия Цезаря и Наполеона Бонапарта. И забывают уроки истории о том, что никогда еще гегемония военных не приводила к истинному расцвету государств, даже если эти государства обогащались за счет грабительских войн (а при диктатуре военных завоевательские войны — непременное условие). Любая тирания, тем более тирания военных, ненавистна народам. В конце концов гнев народный свергает ее, пусть с помощью яда или кинжалов Брута и Кассия, но все же свергает.

Вчитываясь в труды таких, как Мольтке, зная нравы своих генералов, немецкий рейхстаг, наверное, поэтому держит их на почтительном удалении от кормила власти, военные в Германии даже избирательных прав лишены. Гражданская верхушка как бы говорит: «Армия — вне политики. Ее дело — стрелять, рубить, жечь. Ее дело — воевать и непременно побеждать!» Тут, безусловно, другая крайность: человек с ружьем превращается в слепую машину завоеваний и уничтожения.

Думая обо всем этом, Сталин опять возвратился к мысли о Мольтке, о штабах. И опять с прежней предвзятостью заключил, что из ста генштабистов не слепить и одного хорошего полководца. Факты? Случай с Павловым. Один полководец сротозейничал, растерялся — и ничем ему не в силах помочь сто штабных работников западного направления: фронт прорван, многие дивизии попали в окружение…

Мольтке переоценивал роль начальника генштаба, вообще всех военных, Сталин же, наоборот, недооценивал. «Когда под Царицыном назревала катастрофа, — усмехнулся он, вспомнив годы гражданкой войны, — то посылали туда невоенного Сталина. Посылали его и на другие фронты, когда они трещали…»

С годами Сталин поверил в то, что внушали льстецы. А если поверил, то и историю гражданской войны следовало перекраивать. Ну, а тех, кто воспринимал перекройку с юмором… Поправили их!..

К сожалению, одна голова хотя и складно думает, да частенько подслеповато рожает. Пройдут еще дни и дни, недели и недели, прежде чем Сталин в вопросах военного командования окончательно начнет мыслить новыми категориями, начнет опираться, широко доверять тому коллективному уму, который во всех армиях мира называют генеральным штабом…

Он снял телефонную трубку и набрал номер. Ничуть не удивился тому, что Тимошенко был на месте, как будто и глаз не смыкал в минувшие сутки.

— Здравствуйте, товарищ Сталин. — Голос у Тимошенко глухой, с хрипотцой, голос смертельно уставшего человека.

— Здравствуйте. Доложите обстановку…

Каких-то две или три секунды молчал на противоположном конце провода маршал, но Сталин, не привыкший к тому, чтобы нарком обороны мешкал, понял: за эти несколько часов на фронтах произошли тяжелые изменения. Такие, о которых не сразу решается докладывать даже этот мужественный человек.

— Сегодня на мурманском направлении немцы и финны атаковали наши позиции…

— Этого следовало ожидать, — сдержанно заметил Сталин и потянулся рукой к курительной трубке, пососал холодный мундштук — потухла. Положил рядом с папиросной коробкой. — Полагаю, у вас что-то еще есть?

— Вчера вечером войска Западного фронта отошли… от Минска.

Теперь молчал Сталин. Тимошенко слышал лишь какой-то шорох. Зная Сталина, он догадывался, что тот нашаривает папиросную коробку. Если Сталин терял внутреннее равновесие, то спешил закурить. Замечалось это даже тогда, когда он промахивался во время игры в городки.

Во что выльется гнев Сталина?!

Тимошенко стоял навытяжку и ждал, готовый ко всему. После того, как ему сообщили о падении Минска, он считал, что в его положении худшего уже не может быть. Сидеть ныне в кресле наркома — быть козлом отпущения. Ни одного сколь-нибудь серьезного решения не примешь без утверждения Сталиным. Номинальный нарком. Зато спрос за неудачи — максимальный.

Они с Жуковым предвидели эту двойственность и уже в первый же день войны внесли на заседание Политбюро предложение назначить Сталина главнокомандующим Вооруженными Силами страны. Сталин лишь похмурился: «Ответственности боитесь?» И оставил все по-прежнему.

Боялся он, Тимошенко, не ответственности, побаивался многоступенчатости в руководстве армией, — случай, когда у одной наковальни десять кузнецов и все бьют на свой лад. Боялся того, что уже сейчас, не особенно считаясь с мнением Наркомата обороны, идет частая замена одних командиров другими, других — третьими. Плохо, когда полководцы часто меняются, еще хуже, конечно, когда плохие остаются на местах. Но всегда ли, всегда ли на смену приходили и приходят лучшие?! И — каскад блистательных имен: Блюхер, Тухачевский, Егоров, Якир… Оттого, что их место занял ты, содеянное не оправдывается…

Маршал притискивал трубку так, что ушная раковина побелела.

Сталин кончиками ногтей откинул крышку коробки, вынул длинную папиросу и, немного покатав ее в пальцах, сунул в рот… Прижав плечом телефонную трубку к уху, ширкнул по коробку спичкой, прикурил, далеко выпячивая губы. Жадно вдохнул тяжелый аромат дыма. Выдохнул вместе с раздражением:

— Что это вы, товарищ Тимошенко, изъясняетесь терминологией институтских барышень? Минск сдан врагу?

— Да, товарищ Сталин.

Опять молчание. И опять — раздраженно:

— Что с Павловым происходит? Чем занимаются его «няньки»?

Тимошенко понимал, о каких «няньках» спрашивал Сталин: в начальный же день войны на помощь командующему Западным фронтом генералу армии Дмитрию Павлову были «брошены» его, Тимошенко, заместители маршалы Шапошников и Кулик. Выехал туда Ворошилов… На Юго-Западный фронт Сталин отправил начальника генштаба Жукова, его заместителя Ватутина услал на Северо-Западный… Дескать, без них мы здесь как-нибудь обойдемся, пусть на местах наводят порядок. А порядка не получалось. Юго-Западный пружинил, прогибался, вот-вот лопнет. Западный на куски раскромсан танковыми клиньями врага. Павлов не знает толком, что делается в его войсках, спускает скоропалительные, нередко путаные приказы. А его «няньки»… Шапошников заболел, о чем прекрасно осведомлен Сталин, о Кулике же…

— О маршале Кулике, товарищ Сталин, никаких сведений не поступило пока. Вероятно, где-то в войсках находится… Со многими армиями и корпусами связь еще не налажена…

— Вояки!

Сталин бросил трубку на аппарат. «Ничего у них конкретного нет! Конкретна только сдача городов. — Он прошелся по кабинету, положил недокуренную папиросу в пепельницу, а двумя новыми, сломав их, набил трубку. — Где Кулик? Не хватало, чтобы немцы похвастались пленением заместителя наркома обороны!..»

Походил по кабинету, остановился перед книжным шкафом. Постоял, зачем-то пальцами провел туда и обратно по корешкам книг, словно по клавишам рояля. Помедлив, вытащил из стиснутого ряда старый, большого формата том. Макьявелли. Выдающийся мыслитель средневековья. Хотел было засунуть обратно, передумал, машинально полистал, машинально задерживался глазами на строчках. Иногда усмешливо, иногда одобрительно покачивал головой.

«Дисциплина важнее храбрости…»

«Советуйтесь со многими, вверяйтесь избранным…»

«Для избежания замешательства не должно, в продолжение боя, изменять беспрестанно назначения частей войска…»

«Презрительное обращение с неприятелем происходит часто от самонадеянности, возбуждаемой победой или обманчивой надеждой на победу…»

«Государи, когда дело идет о верности и единстве их подданных, не должны бояться прослыть жестокими…»

«Государь должен строго обдумывать свои слова и действия, не быть подозрительным без причины и следовать во всем правилам благоразумия, не забывая гуманности. Он должен одинаково заботиться, чтобы из излишней доверчивости не сделаться недальновидным и в то же время не стать несносным по своей подозрительности…»

Сомкнул книгу и осторожно вставил в щель меж томами. «Что верно, то верно!» — подумал о последнем изречении. Однажды на крупном совещании по вопросам обороны он резко, но, как оказалось, не весьма квалифицированно выступил. Тогда поднялся Тухачевский и сказал, что ему, Генеральному секретарю партии, нельзя выступать таким неподготовленным. Корректно сказал, но в подтексте прочитывалось: профа-а-ан. И поныне вспомнится — будто персты в свежие раны вложишь. А прошло полтора десятка лет. Цепка память уязвленного самолюбия!..

Часы показывали восемь утра, передача «Последних известий». Включил радио. Из репродуктора — не голос, а сама бодрость! Там-то и там-то противнику ценой больших жертв удалось потеснить наши войска, там-то и там-то советские воины прочно удерживают свои позиции, предпринимают смелые контратаки, нанося врагу огромный урон. О сдаче Минска — ни слова. Похоже, редакторов радиокомитета еще не уведомили об этом… Сообщил диктор о повсеместной записи добровольцев в действующую армию, о решимости советских людей отдать все силы на разгром фашистской нечисти. Сообщал о подготовке кубанских хлеборобов к жатве, о трудовых достижениях шахтеров Кузбасса…

Сталин знал, что не только у диктора такое бодрое настроение. Легковесным оптимизмом и бодрячеством начинены еще многие люди, особенно те, кто наслышан о войне по бодрым радиопередачам. На самом-то деле все и сложнее, и горше. Вопрос — ребром: быть советской власти или не быть?! И надо, видимо, честно, прямо сказать советскому народу всё, всю горькую правду. Ныне правда, разбавленная сиропом, вредна как никогда.

Зажженной спичкой Сталин провел несколько раз над примятыми волокнами табака, раскурил трубку, с новой жадностью втянул в легкие дым и незнакомо почувствовал легкое головокружение. На веранде, где обычно раздевались и приводили себя в порядок гости, мимоходом глянулся в большое зеркало: под глазами желтоватые, словно у почечника, натеки, щеки одрябли, а скулы заострились, как у азиата. Усы стали светлее от новой, понавтыкавшейся седины. Досадливо пыхнул трубкой: «Не слишком ли много для восьми дней, товарищ Сталин?!» Вспомнил, что ни разу за эту неделю не подумалось о городках, хотя часок игры был бы хорошей разрядкой. Забытыми оказались птицы и белки, живущие в дуплах старых берез и сосен около главной аллеи, — не насыпал в кормушки зерен и хлебных крошек. Рука не брала в эти восемь дней садовой лейки, граблей, лопаты.

«Не годится так, товарищ Сталин!» — снова упрекнул себя как бы со стороны. В углу веранды взял свою любимую штыковую лопату — металл остро отточен, вербовый черен легок, наполирован ладонями. На песчаную дорожку сошел по широким деревянным ступеням, выкрашенным, как и вся дача, в зеленый, приятный глазу цвет. Остановился, неторопливо выколотил трубку о черенок лопаты, спрятал в карман куртки. Грудь заядлого курильщика лишь после нескольких вдохов по-настоящему ощутила свежесть солнечного утра, вобрала всю пестроту запахов. От пруда навевало прохладой, запахами водорослей. Там озабоченно крякала дикая утка, видно, расшалившихся утят сзывала. Он не раз с улыбкой наблюдал, как они вдруг начинали озоровать, наперегонки ныряя и брызгаясь водой. Вынырнет пушистый черноклювый пацан, осыпанный сверкающими каплями, глянет лупасто по сторонам и опять — нырь, только лапки мелькнут в воздухе да вода взбурлит на том месте. В азарте иной так далеко уплывет под водой, что, вынырнув где-либо среди камышей, начинает испуганно пищать и отчаянно грести на бранчливый отзыв матери.

Со стороны леса, подступившего к самому дому, пахло хвоей, молодым листом березы и почему-то разворошенной медвежьей берлогой. Память, что ли, приблизила тот январский полдень девятьсот четвертого года, когда в первый раз бежал из ссылки? Пробираясь через заваленную снегом иркутскую тайгу, остановился вдруг от какого-то странного запаха. Средь зимы дохнуло в лицо прелыми листьями, теплой землей и зверем. Так пахло от необработанных звериных шкур, которые покупал у охотников отец-сапожник, — лесом, чащобой, таинством… В десяти шагах от себя, сбоку, увидел под корнем вывороченного кедра рыжую ямину берлоги, раскиданный снег, старые листья, мох. От берлоги уходили широкие, носками внутрь, следы, точно от больших крестьянских постолов. Какое беспокойство разбудило и выгнало зверя из обжитой теплой ямы в самое лютое время? И где он? Медведь-шатун свиреп и агрессивен. Вначале зябко стало под меховой дохой, а потом отошло: посмотрим! За пазухой лежал маленький черный браунинг, подаренный товарищами по ссылке.

Зверя не встретил, но запах берлоги лег в память. И сейчас конечно же пахло просто прелью листьев, гниющих веток, пригретой солнцем земли. Ведь рядом рос почти что дикий, никем не ухоженный лес, трогать который Сталин запретил. Он любил его первозданность. Как любил и эту дачу, и яблони с вишнями у прибрежья пруда, и тихо плещущийся фонтан в центральном круге перед домом. Любил здесь отдыхать, здесь работать. Здесь часто проводил заседания Политбюро ЦК партии, принимал ответственных работников…

Едва ли не всякий раз, выходя вот так на воздух, он немного сожалел о том, что является рабом своей привычки работать по ночам, что обкрадывает себя, спит, когда окрест дачи зарождается самое жизнерадостное, самое нарядное пиршество красок и звуков. Он встает тогда, когда всё уже обретает будничность, когда птицы уже отпоют свои лучшие песни, когда уже, обсыхая, с шорохом распрямляются под деревьями травы.

Но — что делать? Не им сказано: привычка — вторая натура.

Сталин постоял несколько минут, щурясь, подставляя бледное лицо солнцу. Не часто, но глубоко вбирал в себя густой утренний воздух. Среди запахов леса и воды уловил очень близкий, очень домашний аромат свежеиспеченного хлеба. Он любил хлеб домашней выпечки, высокий, пахучий, с подрумяненной горбушкой набекрень. Пекли его здесь же, на даче. С другой стороны дома была пристроена просторная кухня, а рядом с ней, за перегородкой, высилась русская печь. Направился к кухне. Легонько позвякивала лопата, втыкаясь в песчаную дорожку. Из кухни его увидели, поняли, что товарищ Сталин идет к ним. Впервые за восемь дней войны. Прежде почти ежедневно наведывался, задавал два-три вопроса, брал припас для белок и птиц и отправлялся подкармливать. А вот больше недели не появлялся. Видно, плохи дела на фронтах. Вон как осунулся. Не подвело б здоровье, ведь шестьдесят второй годок Иосифу Виссарионовичу.

Не поднимаясь на веранду, остановился, поздоровался. Ему ответили взволнованно, радостно.

— А я повел вот так, — Сталин с улыбкой показал, как он, подняв лицо, повел носом, — чувствую — хлебом пахнет. Дай, думаю, схожу к моим кормильцам, проведаю их…

— Удачным хлеб получился, товарищ Сталин. — На веранду вышла немолодая женщина в белом халате и накрахмаленной шапочке. Полная, разрумяненная, с крохотными капельками пота возле носа. Наверное, прямо от кухонной плиты или пышущей печи. В округлых руках любовно вскинула высоченный каравай. — Вот он какой, красавец!

— Замечательный каравай. Хорошие дрожжи, стало быть, Анна Ивановна. Помню, в детстве матушка показывала мне на самую большую полость в хлебе и говорила: «В этой пещере, сынок, Христос ночевал».

— Да, так говорят в народе, Иосиф Виссарионович…

Женщина молчала, но по ее озабоченному лицу, по строгим, окруженным морщинками глазам Сталин видел, что ей очень хочется о чем-то спросить, но не решается.

— Ну-ну, Анна Ивановна! — обласкал он ее взглядом. Догадывался, о чем будет ее вопрос. Знал, на западной границе служил сын Анны Ивановны.

Она, как ребенка, прижала хлеб к груди. Брови ее сломились над переносицей шалашиком, лицо стало печальным.

— У всех одна боль, Иосиф Виссарионович. — С надеждой глядела в его глаза, карие, с желтоватой светлинкой по краям радужки. — Скоро ль проклятых фашистов разобьем? Свет белый из глаз вон катится от переживаний…

И она, и все, кто осторожно посматривал и прислушивался, все, конечно, ждали, что товарищ Сталин спокойно и твердо скажет: «Скоро!» Нет, он не мог этого сказать. Враг чрезвычайно силен. На врага вся порабощенная Европа работает. Разведка утверждает, что более половины фашистских дивизий, напавших на СССР, оснащены трофейными французскими автомобилями. Красноармейцы подбивают французские, итальянские, чешские, румынские, бельгийские танки… У врага богатый боевой опыт, да к тому же — внезапность нападения.

Тощая правда лучше масляной лжи.

Сталин прислонил к себе черен лопаты и занялся трубкой. Выпустил изо рта голубое облако, мундштуком поправил усы. Посмотрел в глаза женщины тоже строго и прямо.

— Немцев мы разобьем, Анна Ивановна. Но не сразу, этого не обещаю.

— Силен фашист?

— Силен. Но не сильнее нас, Анна Ивановна. Мы закопаем нечисть! — Сталин приподнял и опустил лопату.

Говорил он чуть-чуть с улыбкой, чуть-чуть с желанием подладиться под настроение и понимание женщины. То есть внушал, что все будет хорошо. И она прерывисто, с облегчением вздохнула:

— Дай-то бог!

— Не бог, Анна Ивановна! Советские люди, наша Красная Армия сделают это.

И вдруг почувствовал, что похож сейчас на того радиодиктора, который читал сводку Совинформбюро. Бодрячок. Нахмурился, сдержанно кивнул женщине и пошел по дорожке, ритмично, под свой медленный шаг, переставляя лопату. В полусогнутой руке неизменная трубка. Говорили, что эту руку товарищ Сталин серьезно повредил во время бегства из царской ссылки, с тех пор она сохнет.

Женщина смотрела вслед и невольно отмечала: постарел он за эти дни, как-то даже ссутулился. И вроде бы особо видной стала продолговатая лысинка в его волосах. Воистину беда и время щадят только бога. И, похоже, забыл, зачем приходил к кухне. Не взял корма для птиц и белок. Прошел мимо сухих деревьев, мимо столиков для подкормки, не заметил, как зверьки, завидев его, с радостным верещанием скакали по сучьям, спускаясь к кормушкам, как оживленно затрещали воробьи, падая вниз, как выжидательно выглядывали голуби и галки.

Походил между яблонь и вишен, кое-где подправил лопатой круги. На спиленном сучке антоновки ощупал замазку — хорошо ли присохла. Еще до войны спиливал и замазывал. Со ствола вишни сколупнул светло-лучистый, как капля меда, сгусток натека. Помял его, клейкий, в пальцах.

Постоял на берегу пруда. В тени деревьев вода кажется густой, синей. Изнутри мальки не то воздух, не то пух тополиный хватают, и похоже, будто мелкий слепой дождик накрапывает. В глубине проплыла радуга окуневой стаи, и мальки метнулись от нее с шипящим шелестом, словно в то место горсть пшена кинули. Наиболее резвый долго выщелкивал по воде, узкий и серебристый, — подальше от греха. Над плоскими атласными лопухами и шафранными кувшинками кружили, чуть слышно трепеща, большие разноцветные стрекозы. С лопуха на лопух перелетывали щеголеватые голубовато-серые трясогузки, ловили мошек и счастливо вздрагивали длинными хвостами. В зеленой кромке молодого камыша на той стороне вскрякивала утка.

Неужели где-то идет война?

Сталин скосил глаза на часы и решил еще минут двадцать побыть в одиночестве, среди тишины и покоя, чтобы потом снова, как вчера, как позавчера, как будет все четыре долгих военных года, — работать, работать, не щадя ни себя, ни других. Сегодня он проснулся намного раньше обычного и мог разрешить себе получасовую прогулку на воздухе.

Медленно прошелся вдоль берега, по-прежнему слегка опираясь на лопату и попыхивая трубкой. Глядел, как обычно, метров на пять впереди себя, ничего не видя и не слыша, углубленный в собственные мысли. Тревоги, сомнения, надежда, вера, гнев — все проходило, тасовалось, взвешивалось в его усталом, напряженном мозгу, выкристаллизовываясь в единственно нужные и верные, по убеждению самого Сталина, выводы и решения…

Где ошибки? В чем? Не хотелось оправдывать себя, тешить мыслью: дескать, самые великие умы делают самые большие ошибки. Это страусиная логика. Какие б ни были ошибки, большие или малые, их нужно находить и исправлять. Не спотыкаются только безногие.

Не скажет ли советский народ своему правительству, ему, Сталину: «Вы, товарищи, не оправдали нашего доверия, наших надежд, уйдите прочь!..» Нет, не скажет этих слов советский народ своему правительству. Потому что ни одно другое правительство, ни одна другая партия не сумели бы сплотить вокруг себя народ так, как правительство советское, как партия Ленина. И потому цель у них была единая: сделать страну могущественной, непобедимой. Начинали практически с нуля. Только к 1928 году народное хозяйство страны достигло довоенного, 1914 года, уровня. За следующие 12 лет 5 месяцев и 22 дня бывшая Россия царей и нищеты забыла о деревянной сохе, о лаптях, об ужасных голодовках, уносивших в могилу десятки тысяч жизней. Ныне голод может лишь заглянуть в дом, но войти не решится. На пустом месте выросли целые отрасли народного хозяйства, такие, как машино-, тракторо-, станко-, самолетостроение.

Для кого сейчас секрет, что валовая продукция промышленности СССР лишь за последние десять лет выросла в пять раз? Только для слепого это секрет.

Сталин приостановился, вопросительно двинул бровью, как бы желая увидеть того, кто хочет возразить ему. Вновь медленно, очень медленно начал прохаживаться.

Кто не видит, что по объему промышленного производства СССР уже к 1938 году занял первое место в Европе и второе — в мире? Только слепой этого не видит. Кто осмелится ругать колхозы и совхозы? Только враг осмелится ругать, ему не нравится, что коллективизация укрепила сельское хозяйство, создала огромные резервы продовольствия, его может хватить на несколько лет войны. Кто решится говорить, что Советский Союз не готовился к нападению империалистических держав? Только недруги и злопыхатели могут говорить это. Они умышленно забывают цифры, которые СССР определял на оборонные нужды: 25,6 процента государственного бюджета в 1939 году, 32,6 — в 1940 и 43,4 процента в нынешнем году. Что сумели сделать за два, два с половиной года, которые удалось выкроить благодаря германо-советскому пакту о ненападении? Удалось произвести 17 тысяч боевых самолетов, около 8 тысяч танков, свыше 80 тысяч орудий и минометов, резко увеличить тоннаж Военно-Морского Флота. За эти же два, два с половиной года численность Красной Армии возросла более чем втрое. Кто этого не видит? Политический слепец не видит и злопыхатель, враг советского строя не видит.

Сталин на секунду замедлил шаг, сильно пыхнул трубкой. Расстегнул верхнюю пуговицу куртки.

Значит, здесь не было ошибок? Значит, советские люди не могут упрекнуть здесь свою партию, свое правительство? Но тогда почему, могут сказать, Красная Армия отступает? Менее мудры и талантливы стали ее командиры? Не результат ли это, может спросить советский народ, недавних чисток в армии? Отчасти, возможно, да. Но на пороге жесточайших войн Красной Армии нужно было освободиться от вражеских элементов!

Сталин сделал движение трубкой, точно хотел поставить большой восклицательный знак в конце этого утверждения. Он оставался верным своему ошибочному тезису, считая, что по мере дальнейшего развития социализма в советской стране внутренняя классовая борьба будет обостряться. Он не мог забыть, сколько вреда социалистическому строительству принесла явная и подпольная подрывная деятельность троцкистов, сколько времени, сил, нервов отняла у партии борьба с оппозицией, с капитулянтами, не верившими ни в возможность быстрой индустриализации СССР, ни в успех коллективизации сельского хозяйства. А тут контрреволюционные действия «шахтинцев», едва не парализовавшие угольную промышленность страны. А тут кулацкий террор — убийства, поджоги. Только по Российской Федерации в 1929 году ежедневно пылало в среднем около сотни пожаров. А тут сообщение Бенеша о том, что группа высших советских военачальников сговаривается с немецким генеральным штабом о правительственном перевороте в СССР[16].

«И все равно, так нельзя, Коба!»

Чей это голос опять? Сталин досадливо качнул головой: этот голос нет-нет да и напоминал о себе.

Лгут люди, когда утверждают, что им-де безразлично мнение современников и, тем более, потомков. Даже самый пропащий тип таит на донце своей души надежду на то, что кто-то да вспомнит о нем, помянет добрым словом, ну — хоть полусловом. Для людей незаурядных память и мнение потомков трижды дороже: что они скажут? Современникам легче доказать желаемое тобой, особенно, если у тебя есть нажитый ранее авторитет, а все твои деяния льстецы пишут с заглавной буквы. Перед лестью и самый сильный беззащитен. Потомки же судят по свершенному, по фактам, а иные факты даже мертвых убивают, и та смерть страшнее физической. Потому что мертвые живы до тех пор, пока их чтут живые. Не случайно говорят, что жизнь великих людей начинается с момента их смерти.

Да, неважно, кем родишься, очень важно — кем помрешь. В шестьдесят два об этом задумываешься чаще, чем в двадцать два и даже в сорок два. Суд потомков — праведный суд. Очень важно — жить и умереть человеком…

Беспокойство не оставляло Сталина. И мысленно он пристально оглядывался назад, взвешивал настоящее, всматривался вперед, оценивал себя и свои поступки как бы со стороны, глазами тех, кто придет позже, кто вправе будет спросить: что и как вы сделали, наследники Ленина, что оставили нам? Это и страшило, и вынуждало критичнее относиться к себе. Велико ль удовольствие критиковать себя, самокритика — что собственный плевок против ветра. Хочется ли то и дело вытираться, когда у тебя уже есть большое имя. «Имя не безделица, — утверждал Гёте, — недаром же Наполеон, чтобы получить великое имя, вдребезги расколотил чуть ли не половину мира…»

Вспомнившееся иронично-назидательное высказывание великого немца вновь подняло настроение Сталина. Конечно же, когда море безветренно, за штурвал может любой встать. Но когда шторм!.. Шторм оправдывает любые действия кормчего, лишь бы корабль не сел на мель и не был разбит в щепки.

Несомненно, в борьбе с внутренними врагами были перегибы и даже злоупотребления. Пришлось кое-кого одергивать, поправлять, а самого наркома НКВД Ежова предать суду. Нечто подобное было ведь и в период коллективизации, тогда ему тоже пришлось по поручению ЦК партии выступить со статьей «Головокружение от успехов».

«Ну, а ты, Коба, ты об этом не ведал? Ты узнал все в самый критический момент? Ты не причастен к перегибам?..» Допустим, что-то знал, о чем-то ведал. Но ведь плохим веником избы не подметешь! Если б у Фемиды не было меча, ее забросали бы чашами от весов. Что стало, если бы Красная Армия, страна в целом не выявляли своих врагов со всей решительностью? Сейчас Гитлер имел бы в СССР мощную «пятую колонну», ее нож уже торчал бы в спине сражающегося народа. Вот что могла принести беспечность.

«Даже так?! Стало быть, бдительность помогла нам за одну неделю драпануть до Минска и далее? А не просчет ли здесь твой, Коба? Вспомни-ка заявление ТАСС, оно еще свежее, ему всего 14 дней от роду…»

О эти мысли! Сколько их приходит в нынешние дни и ночи! Цепляются к тебе на каждом шагу, точно репьи к штанам…

Как бы там ни было, нужно еще и еще раз заявить народу о необходимости повышать бдительность. И самым жестоким образом бороться с ротозейством, расхлябанностью, дезертирами, паникерами. Вспомнилось: в гражданскую войну под Царицыном один паникер едва не увлек к бегству целый полк. Паника заражает, как насморк, и при ней людей гибнет больше, чем в сражении. Поэтому, безусловно, одними увещеваниями и призывами тут не обойтись. Вон попы: с богом на дружеской ноге, а громоотвод над церковью не забывают ставить. Важно, разумеется, не перешагивать границ, чтобы борьба со злом не оказалась хуже самого зла. У моряков есть правило: если корабль дал большой крен, перенеси часть груза на противоположный борт, но не более требуемого, дабы корабль не перевернулся.

Сталин убеждал себя, что ему всегда удавалось выравнивать опасный крен. Во время недавних разоблачений врагов — тоже. Блажен, кто верит!

И неужели у истории, у потомков не будет других, более важных дел, и они станут выискивать в его действиях ошибки и судить за них? Искать малое в великом — смешно. В конце концов, алмазу прощаются его острые грани, шлифовать их слишком накладно. Кто хочет нравиться всем, тот, в конечном счете, никому не будет нравиться. Насколько ему, Сталину, известно, история не искала и не ищет в делах великих людей темных пятен, а если и находит, то относится к ним снисходительно: на солнце тоже есть пятна!

Но внутренний голос не соглашался: «Слабые аргументы, Коба! У нас строится совершенно новое, невиданное дотоле общество, выковываются люди совершенно новой духовной формации. Об этом никогда, никогда нельзя забывать!..»

Вслушивался Сталин в этот голос, и порой чудилось ему, что это вовсе не его внутренний монолог, что это продолжение какого-то спора. С кем? И почему хотелось все-таки оправдываться, вместо того чтобы заставить тот голос замолчать? Почему?

Молодой стране история отвела чрезвычайно мало мирного, спокойного времени, невозможно было без издержек подготовиться к бедам более страшным и неотвратимым.

«Издержки велики и трагичны. Даже в последнем — в просчетах…»

Да, с этим надо согласиться. По его расчетам гитлеровская Германия должна была начать войну несколько позже. Надеялся оттянуть этот день, полностью подготовиться к неминуемой схватке. Теперь, конечно, многие говорят: мы предвидели, мы предупреждали! И американцы. И тот же Черчилль. А что он, Черчилль, сказал по лондонскому радио 22 июня? Обещая Советам помощь, не преминул напомнить: «За последние 25 лет не было более последовательного противника коммунизма, нежели я. Я не возьму назад ни одного своего слова, сказанного против коммунизма…» Это его-то предупреждениям можно было верить? И верить, после того как в Англию перелетел заместитель Гитлера по делам партии Рудольф Гесс? Кто мог дать гарантии, что Уинстон не провоцирует? А кто мог с достоверностью сказать, что вместе с немцами не нападут Япония, Турция, Иран, не говоря уж об Италии, Финляндии и прочих? Поддаться на провокацию в таком окружении, в таких невыгодных условиях? Зачем, скажите, змее на хвост наступать, если она спит? Или хотя бы притворяется спящей?

«Есть ли другие ошибки?» — может спросить советский народ. Есть. И он, Сталин, и генштаб Красной Армии ошиблись в определении главного удара германских войск. Если только это можно принять за ошибку. Здравый смысл подсказывал, что в первую очередь Гитлер постарается захватить украинский хлеб, донецкий уголь и кавказскую нефть. Какая страна выдержит большую войну без стратегических ресурсов?! Никакая. Но Гитлер избрал Москву для главного удара. Он надеется на молниеносную войну. Пусть надеется. Говорят, надежда — хороший завтрак, но плохой ужин. У нас были просчеты, но и фюрер скоро поймет, что это — второй его главный просчет.

Первый главный его просчет — само нападение на СССР. Он захотел тотальной войны против СССР? Он получит войну тотальную. Он узнает, что это такое — советский народ. История с благоговейным шепотом вспоминает испанского епископа, который за своим столом отравил и себя, и французских генералов-завоевателей. На земле Советов такое пиршество ждет немцев едва ли не в каждом доме. Едва ли не в каждом селе их ждет новый Иван Сусанин. Оккупантов будут уничтожать, как бешеных собак. Это не просто война, это будет война классовая, бескомпромиссная. Вчера ему, Сталину, рассказали о подвиге летчика Николая Гастелло. Самолет комсомольца подбили, экипаж мог спастись, выбросившись на парашютах. Но рука пилота направила пылающий бомбовоз на вражескую механизированную колонну. Ненависть к врагу была выше естественного желания выжить.

Гитлер и его клика — кучка невежд. Их разуму недоступны сущность народных революций и психология людей, познавших свободу. Древний Рим четыреста лет воевал, чтобы покорить свободную Италию. Гитлер решил за четыре недели растоптать Советский Союз. Посмотрим, что останется от Гитлера и его нацизма хотя бы, ну, через четыре года!

Воистину нет границ зазнайству. И невольно приходят на ум слова их же, немецкого, просветителя Лихтенберга: «Скажите, есть ли на свете страна, кроме Германии, где задирать нос научаются раньше, чем его прочищать?» Почему Гитлер думает, будто с Россией уже все покончено? Потому, что Красная Армия отступает. Что нужно предпринять? Огромное недомыслие — переоценивать силы врага, но тягчайшее — недооценивать. Велик патриотизм советского народа, он все отдаст для победы над классовым врагом номер один, однако есть, есть основания полагать, что еще не каждый советский человек понял, как велика опасность. Дешевый оптимизм, зазнайство и в то же время неразворотливость, «расейская» раскачка отдельных ответственных работников — вот с чем надо сейчас бороться. Еще не на полную мощь работает железнодорожный транспорт. Неудовлетворительно ведется подготовка к эвакуации и сама эвакуация важнейших предприятий на восток страны. Кое-кто даже руки к небу возводит: мыслимое ли дело этакую махину перебросить с Украины или из Белоруссии в Сибирь! И — примерчики. Царское правительство, мол, в годы первой мировой войны пыталось эвакуировать из Риги в Петроград Русско-Балтийский завод. Что из этого получилось? А ничего! Оборудование вместе с платформами пришлось сбрасывать под откос, чтоб не мешало продвижению воинских эшелонов на фронт. Пятьсот километров не смогли одолеть. А мы — эка размахнулись!..

Тут скептикам можно привести другой пример, пример тех же немецких фашистов. На свои национал-социалистские торжества в Нюрнберге они, имитируя внезапное нападение, перебросили за девять суток около миллиона человек. Втрое больше, чем перебрасывалось здесь за это время в первую мировую войну. Расстояния у немцев, конечно, не российские…

Сталин нахмурился: «Кто мы, черт возьми?! Царские министры и генералы или — коммунисты, люди, свергшие царя и создавшие Красную Армию в день разгрома немецких интервентов в феврале восемнадцатого?! Мы должны организовать эвакуацию ценностей так, чтобы оккупантам даже винтика не осталось.

Всё будет у Красной Армии, в избытке будет. Важно первые удары вынести. Германия не выдержит длительной борьбы. У нее людские резервы иссякнут, некому будет воевать, некому будет работать на заводах и фабриках, хлеб растить. В первую мировую кайзер призвал в армию почти двадцать процентов населения. Не думаю, что Гитлеру придется призвать меньше. Первый поплатился за свой авантюризм и незнание объективных закономерностей ведения войны. Второй тоже поплатится. Жестоко поплатится…»

Внезапно его привлек непонятный шум со стороны пруда. Сталин удивленно остановился. По воде в ужасе метались, молча ныряли, выныривали и опять ныряли утята. Тут же сновала и отчаянно крякала серая утка. А над ними завис коричневый коршун. Вот он выпустил желтые когти и, со свистом рассекая воздух, спикировал на вынырнувшего утенка. Туда же рванулась утка, хлопая по воде крыльями и крича. Утенок успел нырнуть, а коршун взмыл, чиркнув кончиками когтей по воде. И снова завис над переполошенным семейством, и снова вошел в пике, и снова не удалось ему схватить птенца…

Сталин шугнул, но коршун будто и не видел машущего лопатой человека. Не отпугнул его и брошенный ком земли.

И тут произошло неожиданное. Когда коршун, сведя крылья и выставив когти, устремился вниз, утка сорвалась с пруда и ринулась ему навстречу. Коршун не успел увернуться, и они столкнулись в воздухе, полетели завитки утиных перьев, а сами противники плюхнулись в воду. Утка нырнула, но тут же появилась на поверхности и, встряхивая окровавленной головой, с торжествующим кряканьем поплыла к ближним камышам. Впереди матери торопились десять утят. А коршун, нелепо шлепая враз отяжелевшими крыльями, подбивался к берегу правее того места, где стоял Сталин. Обессиленный, выковылял и упал клювом, грудью на песчаную кромку, слипшийся хвост стыдно задрался, мокрыми тряпками лежали по бокам крылья. Не мог отдышаться — в раскрытом тяжелом клюве часто билось розовое острие языка.

Под усами Сталина шевельнулась ухмылка:

— Молодец против овец, а против молодца — сам овца?

И вспомнил: утят-то лишь десять уплыло в камыши. Вчера их было одиннадцать. Значит, этот грабитель уже украл одного? Ну, теперь, пожалуй, не скоро решится на новый разбой!

Взглянул на часы: пора. И тут заметил, что, как это часто бывает в Подмосковье, погода резко изменилась. Стало прохладнее, откуда-то приволокло черную тучу. Сабельно сверкнула молния, и небо с оглушительным треском пошло по швам. С плащом в руках рысцой трусил к Сталину дежурный генерал.

— Накиньте, товарищ Сталин…

Он-то знал о его застарелом радикулите и не раз видел, как Сталин с кряхтеньем взбирался в кухне на горячую печь, чтобы прогреть поясницу.

Снова с ярым злорадством ахнул гром: «И-ах-ах!» Выщелкивая, пересчитали листву первые капли и в то же мгновение пруд словно бы вскипел от дождевых струй, словно бы серебристая шерсть вдруг поднялась на нем. Фонтанчики песка вздыбились на дорожке. Пополз под дерево коршун.

Сталин накинул на себя плащ и энергично зашагал к даче. И не было в его плечах недавней сутулости, недавнего старчества.

Несколькими минутами позже в длинной черной машине поехал в Кремль. Но прежде побывал в Наркомате обороны. У наркома Тимошенко спросил, не улучшились ли дела на западном стратегическом направлении. И высокий бледный маршал доложил, что нет, не улучшились, а кое-где даже ухудшились. К вечеру Сталин сызнова побывает у военных и опять спросит, не улучшились ли дела, и в ответ сызнова услышит неутешительное «нет». И тогда он не сдержится, бросит в адрес военных резкие, не во всем, быть может, справедливые упреки: не зря ли они народный хлеб едят? А наркому скажет:

— Запросите у Военного совета Западного фронта, что он думает о действиях командующего Павлова и его заместителей, о действиях его штаба. Судить их надо по законам военного времени!

— Согласен с вами, товарищ Сталин.

— Еще бы! Фронт разваливается, как сырая глина, а вы бы не согласны были!.. — А потом уже, на заседании Политбюро, жестко уточнит: «Лично, товарищ Тимошенко, поедете на Западный фронт. Вас поставим командовать этим фронтом. Сами напортачили, сами и исправляйте положение. Думаю, члены Политбюро согласятся с моим мнением…»

Эти наезды в Наркомат обороны, эти разносы и перемещения будут лишь краткими эпизодами в его деятельности на восьмом дне войны. Этот восьмой день войны, день воскресный, будет для Сталина одним из самых насыщенных и тяжких. Он искал себя, искал свое место в жестокой, не на жизнь, а на смерть, классовой битве. Ощупью, оступаясь, выходил на верный курс. Тяжело он ему дался, но еще тяжелее — стране, народу. В этот день правительством и партией будут приняты важнейшие постановления по усилению отпора врагу, по эвакуации за Урал промышленных предприятий, по мобилизации коммунистов и комсомольцев на фронт в качестве политбойцов, по организации в крупных городах народного ополчения… В этот день ЦК ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров адресуют партийным и советским организациям свою директиву, которая явится, в сущности, первым за истекшую неделю четким военно-политическим планом мобилизации страны на решительное отражение вражеской агрессии.

Было воскресенье, 29 июня 1941 года. Шел восьмой день войны.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Тяжелейшая обстановка сложилась к концу июня на Западном фронте, особенно в районе столицы Белоруссии. Уже на четвертый день войны советские войска вынуждены были занять оборону на подступах к Минску. Здесь против пяти танковых дивизий немцев самоотверженно сражались четыре стрелковые крепко изреженные дивизии 13-й армии генерал-лейтенанта Филатова. То было слишком неравное противоборство.

После жестоких боев советские войска, понеся большие потери, вынуждены были оставить Минск. Но и отступать было некуда: 7-я немецкая танковая дивизия, захватив город Смолевичи, перерезала железную дорогу Минск — Борисов — Орша. Петля захлестнулась вокруг одиннадцати дивизий и других частей Западного фронта. Им предстояла отчаянная, полная трагического мужества борьба.

Почему все это произошло? Спустя десятилетия военные историки и мемуаристы дали исчерпывающие, хотя порой и противоречивые, объяснения. С высоты времени они смотрели на один и тот же запутаннейший лабиринт, но входы и выходы из него выбирали те, которые казались им единственно правильными. Сколь же тяжело было тем, кто на исходе июня сорок первого года плутал в самом лабиринте войны, ища выхода, плутал впотьмах, на ощупь и зачастую безнадежно!

Но, как бы ни плутало высшее командование, в каком бы отчаянном положении оно ни находилось, войскам надлежало сражаться и побеждать. Или умирать. Третье почиталось несмываемым позором.

2

Из штаба фронта Табаков улетел в тот же день. Чтобы избежать встреч с немецкими истребителями, пилот «У-2» прижимался к зеленым гривам лесов, лавировал в распадках долин, едва не сшибая колесами копны сена. На одной из полян сели. Табаков попрощался с летчиком и предъявил свои документы обросшим, недоверчивым красноармейцам, высунувшимся из кустов.

Только на вторые сутки удалось ему найти штаб окруженной армии и передать пакет командующему. Тот пробежал воспаленными глазами вынутый приказ, повеселел:

— Ясно! Наконец-то единый замысел… Отправляйтесь побыстрее в полк, товарищ Табаков, задача ваша прежняя: задержать врага. — Подал толстопалую сильную руку. — Очень, очень на вас надеемся, Иван Петрович. Сдержите… — А черные глаза просили прощения, глаза не скрывали: «Знаем, на что бросаем полк, на что оставляем…»

К вечеру горбатый броневичок доставил Табакова в расположение родного танкового. И в ремонтной автолетучке, приспособленной под штаб, вновь встретились три Ивана: Табаков, Борисов, Калинкин…

Майор Калинкин докладывал обстановку. Он стоял возле верстака, покрытого красным сатином, косил глаза на расстеленную карту-двухверстку. Верхний ее край придавлен черными танковыми часами со светящимся циферблатом, они показывали половину девятого вечера. Выше, на крючке, висела зеленая каска с хорошо прорисованной звездой. За тот же крючок зацеплена автомобильная лампа-переноска.

Заканчивая каждую фразу, Калинкин сильно, до поведения суставов, вдавливал кулак в верстак, будто точку ставил.

— От полка — рожки да ножки… Пять танков… Три орудия. Восемь-девять снарядов на ствол… По три коробки лент на пулемет. По двадцать пять патронов на винтовку… Горючего — только в баках машин… Двести десять активных штыков. Из танкистов, потерявших машины, сформирована отдельная рота. Если точнее — взвод…

Борисов легонько покачивается на откидном топчане, баюкает руку. По неопытности прислонился к броне в момент прямого попадания снаряда, ее и отсушило. Могло быть и хуже. И думает сейчас, возможно, только о том, как бы унять саднящую, не стихающую ни на минуту боль. Не успевает стирать пот со лба. Сдал комиссар крепко. Седина в волосах повыбилась, складки высеклись по бокам у рта. Но чисто выбрит и свежий подворотничок подшит.

А Калинкин вроде и не изменился. У него прежний сдержанно-снисходительный тон, какой усваивает для себя человек, хорошо знающий свое дело. Поджар, стянут широким ремнем до последней дырочки. Те же аскетически впалые щеки, тот же рот, бледный и чувственный. Возвращение Табакова встретил без воодушевления, не как Борисов, без конца восклицавший: «Вот здорово! Вот здорово!» Может быть, уязвлен тем, что кто-то где-то там, в верхах, не поверил в его, Калинкина, командирские способности и вернул Табакова?

— Итак, каковы наши планы? — рвет паузу Табаков.

Узкой ладонью Калинкин разглаживает изгибы у карты, щелкает включателем переноски. Длинный его палец обводит кружок.

— В селе противник. Мы оседлали шоссе вот здесь, восточнее. Задача — удержать дорогу как можно дольше. Это позволит остаткам армии оторваться от наседающего с тыла противника, прорвать внешнее кольцо окружения и соединиться с частями фронта. Наши преимущества: справа обширное болото, слева — густой лес, а затем заболоченный овраг. Фланги, можно сказать, в безопасности.

— Давно оседлали шоссе?

— Мы приняли позиции в полдень. Сменили совершенно обескровленный стрелковый полк. Уже отбили две атаки, поддержанные танками и авиацией.

— Участок обороны, судя по карте, невелик.

— Да, около километра. Но долго его, конечно, не удержать. Шоссе необходимо противнику. Как воздух. Оно — главная артерия, питающая фронтовые соединения. В общем, мы — арьергард, заслон, прикрытие, как хотите назовите. Во время первой сегодняшней атаки один наш боец связкой гранат подорвал себя и вражеский танк. Своей смертью остановил махину. Подобная задача и у полка: своей смертью остановить махину и спасти других.

— Ясно. Что сделано?

— Шоссе разорвано рвом. Подступы ко рву заминированы. Здесь танкам с ходу не пройти. Справа и слева от шоссе сырые низинки. Они непроходимы для танков противника с их узкими гусеницами. Легко проходимые участки хорошо бы заминировать на большую глубину обороны. Но нет противотанковых мин. Тут поставлены орудия, вкопаны танки.

— Немец больше не пойдет здесь танками, не дурак! — Комиссар поднялся, прижимая к груди руку. — У него хватит снарядов и бомб, чтобы смешать нас с землей. И хоронить не нужно…

— Очень верно подмечено, Иван Иванович!

В реплике начштаба прозвучала ирония. За время боев у Калинкина и Борисова не сложилось воспетой поэтами фронтовой дружбы. Хуже того, между ними легла трещина. Правда, Борисов считал, что появилась она в день последних полковых учений, а Калинкин — в первый день войны. У Калинкина были причины так полагать. В тот самый, первый, он, исполнявший обязанности командира полка, решительно отказался садиться в танк и вести батальон в бой. Мол, дело командира части — руководить боем, а не бросаться в пекло с винтовкой наперевес. Мол, голова у командира не для пули-дуры.

«Популярно и благоразумно! — усмехнулся тогда Борисов, закидывая ногу в люк танка. — Впрочем, трусость всегда благоразумна». И грохнул за собой бронелюком. Возглавил атаку и… выиграл бой. Личной храбростью и смекалкой. Немцев вышибли из села, но стоила победа шести сожженных танков. И в одном из них мог дотлевать Калинкин.

«Дорогая победа», — сказал он черному, провонявшему пороховыми газами Борисову.

«Но все же — победа! — с вызовом ответил тот, стаскивая с пропотевшей головы шлемофон и подставляя ее ветерку. — Будь на месте Табаков, мы б не понесли таких потерь. Вполне возможно, он не пошел бы сам в атаку, но подготовил бы ее грамотно. Нужны маневр и скорость, а мы — как на параде!»

«Ты сам говаривал: кто не пашет, у того и огрехов нет. А у нас это первый бой. Первый, черт побери!» И он, Калинкин, по сей день считал себя правым.

— Посмотрим на месте, — предложил Табаков и начал спускаться по ступеням приставной лесенки.

Над рощей, где разместился командный пункт полка, легко, сиренево туманились поздние летние сумерки. Табаков вспомнил командный пункт фронта, похожий на лесной уютный лагерь-городок, и только бровью повел: здесь, конечно, не то! Два блиндажа, наспех накрытых в один накат, сутулый броневик, всунувшийся, как слоненок, в кусты орешника, да ремонтная автолетучка, приспособленная под штаб, — вот и весь КП. Зато война чувствовалась явственно: снарядные воронки, ободранные, расщепленные вершины берез и сосен, летучий запах йода и хлороформа. За молодым ольшаником виднелась палатка санроты, и оттуда через промежутки доносился жуткий, переходящй в бульканье вопль, от которого с непривычки кровь в жилах стыла. Там кто-то долго и мучительно умирал. При каждом вопле часовой у блиндажей останавливался, втягивал голову и зажмуривался. Вдалеке с передышками пострачивал немецкий пулемет. Изредка отвечала ему красноармейская трехлинейка.

Ориентируясь по телефонному проводу, направились к передовой.

— Маша эвакуировалась вместе с другими семьями командиров, — сказал Борисов. — В первые же часы. Знаю, что до Минска добралась благополучно.

— Спасибо!..

— О сыне, к сожалению, ничего не знаю. Слышно было, что пионерские лагеря отправлялись в тыл первоочередно.

— Спасибо, — повторил Табаков, понимая: желает хоть чем-то утешить.

Навстречу по узкой, свеженатоптанной тропке — красноармеец в юбке. Девушка с зеленой санитарной сумкой на одном боку и противогазной, такой же зеленой, но без красного креста, на другом. Козырнула неумело, отступила с тропы в гущу ландышей с красными шариками плодов. И вдруг — растерянно-радостно:

— А я вас узнала, товарищ командир!

Табаков хотел пройти молча, но остановила необычность восклицания, совсем не военная. Вгляделся. Кажется, встречал, но… Великоватая гимнастерка с приподнятыми нагрудными кармашками, пятнистая юбка из маскхалата. На светло-русой голове лихо сдвинута новенькая темно-зеленая пилотка. Серые глаза распахнуты, сияют. Ничего не скажешь, ладный санинструктор, только скрученная в узел коса на затылке не уставная. Где-то он ее, эту зеленую девчушку, видел.

Она не замедлила напомнить:

— Так Леся ж я, товарищ командир! Мельника Степана помните? Так я ж гречиху привозила молоть, лесникова дочка…

— Во-он кто! — Вспомнилась: белый платочек шалашиком, холстинная, расшитая кофта, длинная, до ушек сапог, шерстяная юбка. «Дикарочка». Улыбнулся: — Ишь ты, бравая какая. Как ты здесь оказалась?

Сразу же сникла.

— Война ж, товарищ командир… Батьку немцы во второй же ж день расстреляли. Им сказали, он ихнего шпиона выдал… А я… вот… С вами теперь. — И с непосредственностью юности, не способной долго горевать, вскинула голову, опять оживилась: — Теперь мы немцам ой же как дадим! Теперь они…

— Отчего вдруг, Елена?

— А Артур же ж говорит: «Вот кабы подполковник был, мы б им показали! Без Табакова, говорит, дело наше табак…»

Мужчинам стало неловко от ее наивного простодушия. Но если губы Борисова тронула прощающая улыбка, то Калинкин обидчиво отвернулся.

— Что еще за Артур? — нахмурился Табаков.

— А Воскобойников же ж!

— Ах этот…

Табаков приподнял ладонь к козырьку фуражки, жестом этим отпуская Лесю, и пошел дальше. Гуськом тронулись за ним и Борисов с Калинкиным. Леся недоумевала: почему так переменились командиры? Улыбнулась и успокоилась лишь тогда, когда комиссар оглянулся и дружески помахал рукой.

Вышли на опушку. Отсюда начинался неглубокий ход сообщения. Виляя меж кустов, он вел к окопам, угадывавшимся метрах в ста пятидесяти. За кустами слева трое красноармейцев, подровняв дно воронки, хоронили в ней убитых. Справа от тропы — круглый окоп ротных минометчиков.

Задержались в траншее первого батальона. Ноги оскальзывались на грязи: не очень-то тут глубоко зароешься, подпочвенные воды близко. Вдавив локти в бруствер, через бинокль рассматривал поле перед окопами. Вблизи оно густо изрыто воронками, а дальше — ровнее, постепенно переходит в пологую возвышенность. По склону ее вразброс — деревья, будто поредевшая цепь пехоты, идущей в наступление. Между ними, теряя в сумерках четкость очертаний, темнели пять подбитых немецких танков. Над одним, самым близким, все еще проблескивали язычки пламени, слабый ветерок тянул запахами сгоревшего мазута, жженой резины и поджаренного мяса.

По выпуклости холма растянулось, как гармонь, село. В центре белела церковь без колокольни — снесена снарядом, видимо, вместе с наблюдателем. Чуть в стороне на светлой кромке неба четко рисовались кресты и ограда кладбища. Из села спускалось шоссе. От НП батальона оно проходило правее шагах в двухстах. Сквозь ров, разорвавший шоссе, просвечивало болото с бородатыми кочками.

С возвышенности немцам хорошо обстрел вести: все цели просматриваются. Но наступать пехотными порядками — не очень-то: обороняющиеся видят каждого. Тут не потерять только выдержки. Но этими качествами, как успел понять Табаков, солдаты полка обогатились. В окопе они располагаются по-хозяйски, обстоятельно. В передней стенке, на уровне пояса, небольшая ниша, в ней рядком уложены гранаты, обоймы с патронами. Более широкая и глубокая ниша вырубается внизу. В ней красноармеец спит, застелив ложе ветками и шинелью, в ней прячется при артналете и бомбежке, ныряет туда, когда на окоп наползает танк. Если не завалила, не похоронила, то выкарабкается, встряхнется и снова воюет. Загодя сделана каждым бойцом и ступенька в стене, на которую можно встать, когда поднимаешься в атаку. Делались, доглядел Табаков, ступеньки и в обратную сторону, на случай, если убегать придется.

Молча разглядывали позиции и Калинкин с Борисовым. Пригибались, когда вдруг резко начинал бить крупнокалиберный пулемет немцев. Задевая гребень бруствера, пули взбивали пыль, и она оседала на плечах и фуражках. Взлетала ракета и красновато-белым комом, оставляя дымный хвост, падала вблизи окопов. Когда умолкал пулемет, тишина становилась тягостной. Удивительными были лишь скрипучие, по-родному знакомые звуки, возле болота их издавал с паузами коростель. «Какой-то холостяк, что ли? — стороной отметил Табаков. — Коростельи свадьбы давно кончились».

За поворотом окопа послышались шаги. Характерный голос Леона Тобидзе:

— Как настроэние, Васыльев?

— Жду, товарищ капитан.

— Чэго, Васыльев, ждешь?

— А чего-нибудь, товарищ капитан. На войне, я понял, сплошное ожидание. Кашу, чай ждешь, потому что они через сутки бывают. Ждешь смерти каждую минуту, ждешь ранения, ждешь танков, самолетов, ждешь нагоняя от начальства…

— Только этим и занят, Васыльев?

— Нет, товарищ капитан. Еще я зло коплю. На войне, я понял, без зла никак нельзя. Без зла, товарищ капитан, голова ленива, все ее, проклятую, ко сну клонит. А тут — нельзя, тут уж так: убей немца, или он тебя убьет. Середины, я понял, нет и не бывает на войне.

— Вот это совершенно правильно, Васыльев.

Только появился Тобидзе, как рядом оказалась и Леся. Она, похоже, бежала и теперь, прижимая руку к груди, с трудом ровняла дыхание. Со страхом и ожиданием уставилась на Тобидзе.

— Товарищ… — судорожное проглатывание воздуха, — товарищ капитан, где… сержант Воскобойников? Ему… я хотела перевязку, рана… у него…

— Здесь, санинструктор, есть старшие по званию. Необходимо спросить разрешения на обращение ко мне, товарищ санинструктор.

— Ой, ну что уж вы! Я ж, мне ж…

И вот они, слезы на глазах. Леся повернулась опять куда-то бежать, но суровый капитан смягчился:

— Успокойся, Леся. Старший сержант Воскобойников на задании, он скоро вернется… Успокойся, Леся!

— У него ж рана! Его ж перевязать… Молчал, как стена окопа! Няхай только ж вернется, я ж ему…

И убежала, оставив в окопе улыбки. Один Табаков не улыбался, внимательно и сочувственно посмотрел на Тобидзе. Пока только у Леси и Тобидзе есть глубоко личное горе — гибель близких. У остальных оно пока общее, как бы коллективное, переносимое потому с меньшей болью. У комбата беременная жена погибла в первую же бомбежку, но Тобидзе держался. Видимо, горе его ушло в глубину. Так уходит в темную глубину камень — тихо, без всплеска. А с Калинкина и Борисова — что спросить, за минувшие дни через сердца их прошло столько утрат, что о смерти жены Леона они вспоминают не чаще, вероятно, чем о других смертях.

— Хорошая девушка, — с явным опозданием сказал Борисов, потому что думал, наверное, о чем-то другом.

— На каком задании Воскобойников?

Тобидзе, осторожно высунувшись из-за бруствера, протянул вперед руку:

— Вон тот немецкий танк цел. Во время последней атаки он сэл днищем на пень. Воскобойников попросил не трогать его снарядами. А сэйчас пополз к нему со своим мэхаником-водителем. Хочет пригнать к нам.

Над плечом высунувшегося Тобидзе пульсировала вечерняя яркая звезда. Опустился он немного, и над тем же плечом прочертились кресты погоста. Табаков поежился.

— Надо бы попозже…

— Позже нэльзя, товарищ подполковник. Позже немцы тягачом утащат танк.

— А сумеют ребята снять его?

— У Воскобойникова механик — экстракласс. Если надо — зубами на болтах резьбу нарэжет…

Табаков двинулся дальше. Вместе с комиссаром и начальником штаба, где переползая, где перебегая, он придирчиво осмотрел все участки обороны полка. Экипажам уцелевших танков и артиллеристам сразу же приказал подготовить запасные позиции: «Немцы мгновенно возьмут вас на мушку. Поэтому — менять позиции после каждого выстрела. Немедленно!..» Встречаясь с глазами бойцов, Табаков чувствовал себя неважно: в них и радость, и надежда, будто с его возвращением начнутся удачи и победы. Вера бойца — лучшая награда для командира. Но что он может дать взамен?

А в окопах пахло отступлением. Шибало в нос давно не мытым телом, пропотело-соленой амуницией, прелостью издырявленных коричневых портянок, растянутых кое-где для просушки. Но ядрено покрывал эти запахи тяжкого воинского многотрудья махорочный дымок. Эту немыслимую, противоестественную человеческую жизнь он как бы одомашнивал, делал обыденно-привычной, как бы успокаивал: мол, и не такое видывали! А поскольку немцы почти не тревожили, то и напряжение у обороняющихся спадало вместе с дневным зноем. Над обороной гуще витали запахи махорки, густели разговоры, шутки, смех.

3

Костер потрескивал, пощелкивал, беглыми бликами освещал немецкого танкиста. Он лежал на расстеленной красноармейской шинели, маленький, в черной форменной курточке с погонами унтер-офицера — розовый и серо-голубой кант, в петлицах — скрещенные кости и череп. Большой широкий лоб, заострившийся, с крутой горбинкой нос, темные впадины закрытых глаз, слабые капельки пота на висках… Помогут ли ему старания военфельдшера, туго забинтовывавшего его простреленную шею? Много крови потерял.

Час назад Табакова, прилегшего возле костра вздремнуть, разбудили вой мотора и лязг гусениц. Вскакивая, он подумал, что уже утро и началась танковая атака противника. Но была ночь, а танк, вспоров заросли кустов, заглох поблизости. Зато с немецкой стороны надрывались пулеметы, невдалеке шмякнулись мины, трижды ударило орудие, а в небе непрестанно висели осветительные ракеты.

В сопровождении комбата Тобидзе к освещенному кругу на КП полка вышли Воскобойников и его механик-водитель Дорошенко. Около костра опустили прямо на землю этого танкиста.

— Отвоевался, вша наползная! — брезгливо сказал Воскобойников и только после этого весело приложил руку к пилотке: — Здравствуйте! Рад вашему возвращению, товарищ подполковник! Докладываю: средний немецкий танк «T-IV» в полной исправности и с полным боекомплектом доставлен в расположение вверенного вам полка!

— В танке восемьдесят семь снарядов и много патронов к пулеметам, — со сдержанной гордостью за своих подчиненных уточнил Тобидзе. — Полные баки горючего.

— Молодцы, ребята… Спасибо. — Суховатый, сдержанный Табаков неожиданно обнял смутившегося Воскобойникова, с чувством пожал руку рыжего здоровяка Дорошенко, мельком отметив: «Как такой в танк влезает?» Кивнул на немца, лежавшего без сознания: — А этого где подобрали?

— В танке, на водительском месте концы отдавал. Свои же — пулю в затылок. Видно, за то, что сплоховал, шел на малой скорости да и посадил машину на пень. А посадил крепко: насилу сорвали!

О таких, как Воскобойников, говорят: артельный парень! Такие в любой обстановке осваиваются быстро и прочно, чувствуют себя как дома. Если большерукий, сутуловатый механик сроду, видно, не выкашлянет лишнего слова, то Воскобойников, возбужденный, счастливый удачной вылазкой, смеется, жестикулирует, теперь уже почти любовно поглядывая на немца. Забинтован Воскобойников почти так же, как и тогда, когда его куснула пчела, — наискосок через весь лоб и левую бровь. Только этот бинт не был ослепительно белым, он сер, захватан, сквозь него проступает бурое пятно засохшей крови. Эх, не знает Леся, что ее подопечный объявился!

— Как же вам удалось сорвать танк?

— Да очень просто, товарищ подполковник! Впрочем, не совсем… Вначале и ножом, и пилкой пробовали тот родимый пенечек срезать, а потом прибинтовали к нему три гранаты, от гранатной чеки протянули и привязали к гусенице бечевку. Залезли, закрылись, завели мотор и включили скорость, гусеница дернула бечевку… Ахнуло, пень разлетелся, а мы как с цепи сорвались и аллюр — три креста к нашим! Словом, черти в воду, а пузыри — вверх!

— Спасибо, ребята.

— Служим Советскому Союзу! — за обоих ответил Воскобойников и локтем сильно толкнул своего механика, прошипел: — Ш-што молчиш-ш-шь, как стена окопа? — И тут же «выручил» товарища: — Это он такой с тех пор, товарищ командир полка, как с верхней вагонной полки упал. Поезд ка-а-ак затормозит, Дорошенко ка-а-ак шмякнется об пол! Вот, говорит, гэпнувся, аж поезд остановился! С тех пор страдает речью…

— От бреше, аж уши охота карболкой промыть!

Теперь все захохотали, и громче всех — Воскобойников. Из автолетучки высунулся, кутаясь в наброшенную на плечи шинель, заспанный начштаба Калинкин. Покачал головой и опять скрылся. В следующую минуту над верстаком в летучке вспыхнула лампочка. Не снимая с плеч шинели, хмурый Калинкин склонился над бумагами.

Табаков еще раз поблагодарил танкистов, прежде чем отпустить, и тут его глаза напрямую встретились с глазами Воскобойникова, посуровевшими, ставшими как бы вдруг намного старше. «Вот так, товарищ командир полка!» — «Да, так вот, товарищ старший сержант…»

Табаков и Тобидзе сидели возле костерка и ждали, когда военфельдшер перевяжет немецкого танкиста. От нашатырного спирта, поднесенного к его носу, тот пришел в себя, медленно открыл помутненные болью и слабостью глаза. Увидев незнакомых людей, чужую форму, в страхе попытался даже приподняться, но тут же опять отвалился на спину.

— Wo bin ich? (Где я?)

Табаков объяснил. В совершенстве он не знал немецкого языка, но мог обходиться без переводчика. Изучал он этот язык и в Испании, и позже, а сейчас постоянно носил в полевой сумке русско-немецкий словарь.

Немец закрыл глаза, сделав углом брови:

— О, черт возьми!.. Славный эпилог! Вы комиссар?

— Нет. Я командир подразделения. Хочу задать один вопрос.

— Пожалуйста.

Будь это просто захваченный в плен танкист, вряд ли бы он что-либо рассказал. Чисто из гордости и презрения к противнику. Но тут лежал немец, в которого стреляли свои. Только за то, что во время атаки не заметил злополучного пня. И раненый рассказал.

Русские задержали маршевый пехотный полк, шедший к фронту. Задержали также танковый батальон 17-й танковой дивизии из группы генерала Гудериана. После первой недели боев батальон приводил себя в порядок, пополнялся материальной частью, а сейчас догонял свою дивизию. Да вот некстати нарвался на русский заслон. Командует батальоном капитан Вилли Штамм, второй день командует. И он, конечно, не мог простить ему, высококлассному механику-водителю, такой оплошности в первом же бою, который Вилли вел как командир батальона. После того как танк выгреб под гусеницами канавы и перестал даже вздрагивать при переключении передач, взбешенный капитан назвал водителя дерьмом и в гневе выстрелил в затылок… Русским, пока ночь, лучше уйти. Им не устоять. Тем более что к полудню ожидается подход еще какой-то механизированной части, идущей на фронт… Лучше уйти…

— Густо! — поежился Калинкин, выслушав пересказ Табакова. — Густовато.

— Радуйся! Столько вражеских сил задерживаем…

— Радуюсь, Иван Петрович, и плачу. Кровавыми слезами. И вспоминаю то золотое время, когда человек на человека ходил с дубиной. Да что ж это такое?! — в нежданном порыве он длинно и грубо выругался. Его трясло.

Табаков крепко обнял его за плечи и повел от костра к автолетучке.

— Успокойся, Иван Артемыч. Успокойся… Что бойцы подумают и скажут…

В автолетучке Табаков налил в алюминиевую кружку водки и притиснул к зубам Калинкина: пей! Тот, не сопротивляясь, выпил ее большими, громкими глотками. Вытер плоской ладонью губы, успокоился, прилег на топчан.

— Извини… Всегда считал: имею стальные нервы… Извини… Может, нам с тобой — считанные часы жизни… В общем, извини, Табаков… За все, ну, недоброе… Я всегда хотел быть честным, полезным… Нет, не для себя. Не для друзей. Только для Красной Армии, для Родины… Ради этого, товарищ Табаков, много радостей жизни терял. Своими ногами затаптывал. Как цветы в поле… А итог?!

— Есть библейское выражение: во всех делах твоих помни о конце.

— Да на черта мне твоя поганая библия, эта ересь церковная!

— По-разному, Иван Артемыч, можно смотреть на библию и библейскую мифологию. Один увидит лишь лужу после дождя, а другой разглядит еще и небо со звездами…

— Мы сидим в порядочной луже. Вот итог! — Калинкин вновь стал взвинчиваться, подаваясь всем телом к Табакову, закрывшему собой дверной проем. — Лечь костьми, плотью в эту лужу? За чужие ошибки, за чужую близорукость? Зверя бьют по осени, а дураков — всегда. Значит, мы с тобой — дураки, Иван Петрович? Бьют-то, — он яростно потыкал большим, круто загнутым пальцем за свое плечо, — бьют не тех, кто выше, а… — И опять сник: — Ну извини… Нервы… Отступаем, отступаем, нас бьют, бьют!… Я прилягу на полчасика. Ладно?

— Отдохни, Иван Артемыч…

Табаков вернулся к костру. Немца уже унесли санитары. Постоял в задумчивости над догоравшими поленьями. «Побываю-ка еще раз у бойцов. Не дай бог, так же вот запаникуют, разнервничаются…» Отошел от костра, и сразу небо приблизилось, а в нем — такая гущина звезд, что кажется, протяни руку — и зачерпнешь целую пригоршню.

Побывал на всех участках обороны. В одном месте невольно рассмеялся оклику часового: «Стой, кто идиот?!» — «Сам ты идиот! — добродушно проворчал командир роты, сопровождавший Табакова. — Ни одного слова правильно не скажет этот мордвин…» Работы всюду не прекращались ни на полминуты. Пока одни бойцы спали, свернувшись в сырых нишах, другие копали, копали, копали. Стожильные, стосильные люди! Только тяжкая ненависть к врагу способна вот так держать человека на ногах.

Проворными ящерицами выскальзывали из окопов и уползали в темноту саперы, волоча за собой коробки противопехотных мин. Было условлено: ставить их как можно дальше от линии окопов, чтобы они не детонировали, не рвались при обстреле или бомбежке окопов.

Далеко в сторону противника уходили узкие извилины отсечных засад. Табаков свернул в одну из них. Отвилина оказалась неглубокой, при вспышках ракет приходилось ложиться на дно, однако окончание ее было расширено и углублено до полного человеческого роста. Здесь только что начали устраиваться три красноармейца: делали ниши для боеприпасов, кольцевой бруствер маскировали травой, мелкими ветками, примеряли к стрельбе вкруговую ручной пулемет и автомат. У этих ребят будет самая сложная задача: пропустить через себя танки и фланговым огнем отсечь от них, положить или вынудить к бегству пехоту сопровождения. Если это им не удастся, то они почти наверняка погибнут. Табаков просил направлять в засады только добровольцев, смелых, проверенных. И очень удивился, узнав среди троих бывшего пастуха Рязанова, с первого часа невзлюбившего танкистскую службу. Рязанов сердитый, невыспавшийся, пилотка натянута на самые уши, левое запястье обмотано грязным бинтом. На поясе его с полдюжины ручных гранат, похожих на толкачи, какими бабы толкут картошку. Горка яйцевидных «лимонок» виднелась в нише. Табаков обратил внимание на длинные жилистые руки бойца: такие гранату на добрую сотню метров зашвырнут.

— Таки ушли с танка, Рязанов?

Рязанов долго, с ненавистью смотрел в сторону возвышенности.

— Немцы помогли… Бьют они нас, гады…

— Ничего! — с задорной злостью отозвался его товарищ, прищелкивая к пулемету диск. — За одного битого двух небитых дают. Нам бы сейчас — эх… Мой дед почти до ста лет прожил, потому что просил у бога не много: дай, боже, соли, чтоб хлеб посыпать, и дай, боже, хлеба, чтоб солью посыпать. А мои потребности еще скромнее, товарищ командир полка: дайте вдосталь патронов! Чтоб не экономить!

Отлегло у Табакова от сердца: нет, народ в трудный час не паникует, не отдыха, не еды просит, а патронов.

— Придет время, всего будет у нас с избытком, товарищи бойцы. А сейчас…

— Не числом, а умением?

— Да. Большая надежда на вас. Очень большая, ребята…

Вместе с ними послушал рокот мотора — словно на колхозном поле трактор работал. Ясно: немцы утаскивали свои подбитые танки. А ударить по ним нечем. Не досада ли?

На обратном пути Табаков в группке красноармейцев встретил комиссара. Остановился в тени окопа за выступом, не стал мешать. Борисов, взяв здоровой рукой саперную лопатку, подравнивал стену траншеи, негромко говорил:

— Нет, это, товарищи, не Кутузов, а Суворов кричал своим бежавшим в панике солдатам: «Заманивай их, ребята, заманивай!» Вот мы тоже вроде бы «заманиваем» немцев. По нужде.

— Как считаете, товарищ комиссар, мы тоже, как Кутузов, сдадим Москву?

— За такие разговорчики, Воеводкин, — осадил его младший сержант, — знаешь…

— Знаю. Только я не враг народа… Можно говорить, товарищ батальонный комиссар? — обратился вдруг красноармеец к Борисову. Тот разрешил. Красноармеец поставил лопату к ноге, полез за кисетом. — Я сам бы, своей рукой расстреливал врагов народа. Много они нам вреда учинили. Вот думаю: если б те наши бывшие маршалы, командиры не продались внешнему врагу…

Говорил красноармеец ровным рассудительным тоном, как будто урок вел в начальных классах, и Табакову подумалось, что он, видимо, недавно призван из запаса, а до этого учительствовал где-нибудь в сельской школе.

— Разговорчики, Воеводкин, ррразговорчики! — угрожающе пророкотал младший сержант, выбрасывая на бруствер сырую землю. — Ты бы не языком, а лопатой…

— Я и лопатой управлюсь, младший сержант, — сказал боец, бросая окурок под ноги — он зашипел в жиже, взбитой подошвами. — С тобой бы я такие «разговорчики» не вел, а с товарищем комиссаром — желательно, перед боем хочется просветление душе получить.

Табаков невольно посочувствовал в эти минуты Борисову: тяжело быть командиром отступающих частей, но втрое тяжелее быть в них комиссаром. На каждом шагу вопросы, вопросы, недоумение, упреки, язвительные реплики.

Взмыла над нейтральной полосой ракета, повисла на парашютике. Прекратив работать, бойцы вместе с комиссаром смотрели на этот белесый, дрожащий свет, опускавшийся все ниже и ниже. Лица в этом свете казались бледными, высеченными из холодного белого камня. Застрочил немецкий пулемет, и пули свистнули над головой, чмокнули в сырой бруствер.

Борисов пригнулся:

— Наши головы нам еще пригодятся… А насчет Москвы, товарищ Воеводкин, — Москву мы не сдадим. Не сдадим! Момент внезапности иссяк. Вот сколько нас здесь, на этом рубеже? А враг не может нас даже с места сдвинуть, хотя имеет десятикратное превосходство. И с каждым новым шагом он будет встречать все более упорное…

Табаков тихо ушел дальше.

Начинало светать. К травам и кустам — не прикоснись: обожжет холодной росой. Такие росные травы они с Вовкой совсем-совсем недавно косили. По такой росной траве шел он с Костей и Стахеем Силычем на рыбалку. Стиснула боль сердце, дыхание перешибла. Табаков привалился на минутку к стене окопа. И услышал далекий гул, плечом ощутил чуть уловимое подрагивание земли. Там, на востоке, началось, продолжается! В двадцати или тридцати километрах отсюда остатки армии идут на прорыв! Удастся ли пробиться? А здесь… Здесь пока тихо. Тишина опустилась, как знамя над братской могилой, строгая и печальная. Что она несет?

Он пошел на свой наблюдательный пункт. Его оборудовали у кромки леса на небольшом, скрытом редким кустарником возвышении. Блиндаж невелик, но зато накрыт тремя накатами бревен. Скорее дзот с узкой амбразурой, чем наблюдательный пункт.

Внутри дежурили возле аппаратов телефонисты. В углу на аккумуляторных банках стояла рация с танка, от нее к двери тянулся провод антенны. При свете свечного огарка адъютант Курков прилаживал возле амбразуры треногу рогатой стереотрубы.

— Уберите, — сказал Табаков, — только мешать будет. Здесь и с биноклем все увидишь.

Припав к амбразуре, проверил сектор обзора. Остался доволен. Поводя биноклем, отметил, что за ночь немцы уволокли два подбитых танка. А третий, целенький, стоял теперь в кустах позади табаковского наблюдательного пункта. Вот психует, наверное, тот Вилли Штамм!

Табаков приказал проредить кусты, чтобы лучше была видна своя линия обороны, и вышел наружу. Опустился на решетчатый ящик из-под телефонной катушки. Благодать-то какая, воздух какой! Сидеть бы сейчас с удочками на берегу. Или идти с звонкой косой на плече. И чтобы Вовка в своей буденовке сзади посапывал, стараясь не отстать от армейского шага отца… Эге, это кто же так сладко храпит? Прямо-таки ревет, как аэроплан на взлете. Кто-то возле трофейного танка расстарывается. И оттуда же — смеющийся баритон Воскобойникова:

— В гору везет Дорошенко! Разбужу, чтоб на бок лег…

— Не надо. — Ну конечно же Леся у плеча танкиста пригрелась! Сочувствует спящему: — Смотри, он так дергается во сне…

— Как противотанковое ружье при выстреле.

Леся заливисто смеется, и Табаков улыбчиво думает: «Когда на земле мир, беспокойно спят лишь старики и влюбленные. Во время войны влюбленные, похоже, совсем не спят».

Шуганул по кустам рассветный ветер, кого-то там ища, не нашел — утих. Заговорили, зашептались смолкшие было парень с девушкой.

— У нас помер Панькин… Ой же ж мучился, бедный, ой же ж кричав… Говорят, до армии был артистом.

— Знал я его. Еще по Уральску. Хороший кавалерист был…

«В Уральске служил? Вон как… Уйти, что ли? А то вроде как подслушиваю». И не хотелось вставать, идти в мрачный сырой блиндаж.

А Воскобойников завел какую-то байку.

— В Уральске, в Пушкинском садике, помню, один артист все пел, из местных. Идет однажды вечером после пенья, с поклонницей под крендель идет. А навстречу, понимаешь, — жена родная! Он так, знаешь, растерялся, что: «Здравствуй, Мусенька!» А она его интеллигентно — по щечке. И ушла. Спрашиваем потом у него: а что было дома? Дома, говорит, она меня долго била.

Опять Леся рассыпалась легким, беззаботным смехом. Как она счастлива в эти минуты! И была ли вокруг война! Опять улыбнулся Лесиному смеху Табаков. Припомнился и ему тот Пушкинский садик в Уральске. В нем он, выздоравливающий после ранения боец, познакомился с красивой молодой женщиной. Первый роман!..

С немецкой стороны застрочил пулемет. Несколько пуль щелкнули по сосне, под которой сидел Табаков, посыпалась сбитая хвоя.

— Начинаются дни золотые! Как в песне… Итак, родная моя, прощаемся. Плакать будем тихо, а смеяться громко.

Слышно было: Леся вздохнула в ответ. Оказывается, весь мир можно вместить в один-единственный вздох.

«Эх! Понимает ведь, что за бой предстоит». Табаков торопливо ушел в блиндаж. Послал за Воскобойниковым. Старший сержант сейчас же сбежал по ступеням в блиндаж. Бинт на его голове свежий, и глаза счастливейшие.

— Вот что, товарищ старший сержант. — Табаков избегал смотреть в эти его глаза. — Со своим «немцем» будете у меня в резерве. Рация на нем исправна?

— Исправна. Кое-как разобрались в ней.

— Настройтесь на нашу волну и ждите команд. Ваши снаряды и патроны прибережем для самых критических моментов. Идите.

— Есть! — Воскобойников выбежал.

В блиндаж спустился Борисов, потом — Калинкин, он виновато отворачивался от Табакова.

Быстро светлело. И вот из-за спин обороняющихся, озолотив верхушки леса, брызнуло солнце, но в поселке на возвышенности не зажгло ни одного окна — еще вчера стекла повылетали.

— Странно, почему они молчат? — У Калинкина руки в мелкой нервной сыпи, кое-где на пальцах лупилась белая кожица.

— Возможно, обошли нас стороной?

— Исключаю, комиссар. Немец не любит ходить пешком. Да еще по лесам и болотам. На Западе он шел по асфальтным дорогам, привык. Пожалуй, ждет авиацию.

Справа, от болота, пополз туман. Белый, клубящийся, он нехотя вползал в низину между возвышенностью и лесом. Вскоре окопы ослепли, но возле амбразуры НП туман лишь шевелился. Пока что хорошо были видны и вершина холма, и хаты, плетни, скворечники на шестах, белые ребра прясел. Ярко освещенный остров словно парил на живом, медленно клубящемся облаке.

— Наше спасение, — сказал Калинкин, поправляя на голове каску, она все время сползала ему на глаза. — Прикрыл нас на часок-полтора.

— А если ловушка?

— Почему?

— Нырнут немцы с горки в туман и подойдут к нашим окопам, забросав гранатами.

Табаков тут же связался по телефону с командирами подразделений и приказал уводить бойцов под прикрытие леса и блиндажей, какие удалось сделать за ночь. Он полагал, что перед атакой немцы непременно предпримут мощный артналет.

— Дар предвидения? — недоверчиво улыбнулся Борисов.

— И отчаяния. Если вчера был такой же туман, то немцы должны сделать выводы…

Он не ошибся: противник начал ураганный артиллерийско-минометный обстрел. К счастью, били немецкие батареи исключительно по первой линии окопов, она у них со вчерашнего дня пристреляна. Грохот такой, что не слышно кричащего что-то Калинкина. Лишь по его подвижным, нервным губам, лютым глазам, вперенным из-под каски в сторону противника, можно было догадаться, что он изощренно костерит немцев.

Табаков не отрывался от бинокля, ища за избами и плетнями скопления немцев. То и дело в окулярах взметывались огнем и грязью верхушки взрывов, обрезанные по низу туманом. Из белого туман становился серым, над ним нависали дым, гарь. Нет худа без добра: будь земля сухая, пыль, поднятая взрывами, закрыла бы всякую видимость не только из блиндажа, но и с дерева, на котором сидел наблюдатель.

К уху Табакова припал губами Борисов:

— Много бы там полегло, если б не отвели!

Табаков кивнул. И сейчас же сквозь дымную мглу увидел немцев. Они выбегали из-за строений и, растекаясь по склону вправо и влево, трусцой спускались вниз. Густо! Одна цепь, другая, третья. Похоже, в атаку брошен весь пехотный полк. Пяти-шестикратный перевес! Они подойдут вплотную к своим взрывам, артиллеристы и минометчики тотчас перенесут огонь вглубь, а пехота одним рывком свалится на головы обороняющихся, задавит их в окопах. Но окопы почти пусты, их надо быстрее людьми заполнить, только сделать это под таким огнем немыслимо.

Табаков натянул на голову шлемофон, включил рацию.

— Танкисты! Воскобойников!

Те мгновенно отозвались: «Слушаем, первый!»

— Засекли огневые? Надо подавить или хотя бы отвлечь на себя. По три снаряда всем, Воскобойникову — пятнадцать. Действуйте! — А по телефону приказал приготовиться к броску вперед, но в первой линии окопов не задерживаться, а продвинуться дальше и залечь перед своими минными полями. — Там встретим!

Грохнули танковые пушки, громыхнуло единственное, уцелевшее 76-миллиметровое орудие. И еще, еще… И сразу поредели взрывы над красноармейскими окопами, а батареи противника перекинули свой огонь на запасные позиции полка, на лесную опушку, где прятались танки. И теперь вокруг наблюдательного пункта неистовствовал шквал огня и дыма. Один снаряд рванул землю перед самой амбразурой НП, затопив блиндаж чадом и пылью, другой ахнул по накату, и внутри стало еще темнее, со стен, из щелей между бревен посыпалась земля.

— Я пошел! — крикнул Борисов, кашляя и отстегивая от пояса каску.

Табаков остановил взгляд на его непослушной левой руке, покачал головой, но отговаривать не стал. Да и где место комиссара, как не среди тех, кто впереди!

— Иди во второй! А я — к Тобидзе! Да поберегись, Иван!

Борисов помедлил секунду, шагнул к Табакову. Они обнялись… Убежал комиссар. Табаков обернулся к Калинкину:

— Оставайся здесь за меня!

— Я тоже пойду! — Калинкин дрожащими пальцами крутнул барабан нагана, проверяя, все ли гнезда с патронами. Будто свою судьбу провернул: орел или решка? Золотых донышек выглядывало вроде бы вдвое больше, чем надо; двоилось, как в несовмещенных окулярах бинокля.

Табакова рассердила его напускная, жертвенная храбрость, он видел, что на самом-то деле тому страшно идти в первый свой и, быть может, последний рукопашный бой, и как ему не хочется, чтобы Табаков догадался о его боязни.

— Где у нас гранаты? — суетился Калинкин.

— Оставайся здесь, черт побери! В случае чего, кинешь на подмогу всех, всех! Вплоть до поваров и санитаров!

— Ты же командир! Нельзя тебе…

— Если не сдержим этой атаки, то командиры больше не понадобятся!..

Важно проскочить грохочущую разрывами зону, а в первой линии изувеченных снарядами окопов было тихо и сумеречно от дымного смрада и тумана. Бойцы перепрыгивали траншеи и, пробежав, падали, переползали, ища воронку, бугорок, кустик, жались грудью, щекой, подбородком к милой, пахнущей сырыми травами и взрывчаткой земле: прикрой, убереги, родимая! Левая рука стискивает винтовку с четырехгранным штыком, правая — трубчатую рукоять гранаты. Грудь загнанно дышит, глаза ждут, иногда скашиваются вправо, влево: близко ли товарищ? А товарищ в этой треклятой мути едва угадывается шагах в трех-четырех темным холмиком…

Немецкие батареи вдруг смолкли. Сейчас, сейчас вырастут перед глазами серые мундиры, глубокие каски, широкие, обоюдоострые, точно кинжалы, штыки. Сейчас… А над головой, над туманом и дымом, в солнечном утреннем небе поет-заливается жаворонок. Совсем как на родном российском покосе. Милый певун! Или это показалось, в ушах кровь звенит? Пролетел и прокаркал какой-то шалый ворон. Беду накликивает, что ли, вещун лешачий? И уже слышна тяжелая поступь сотен ног, влажные травы, податливая земля скрадывают эту недобрую торопливую поступь.

— Г-гах! — подорвался на мине какой-то завоеватель. Г-гах! — еще один. Г-гах-гах! И взрезает туманную преисподнюю нечеловечески высокий, сердце замораживающий крик: «А-а-ааааа!»

Пора! Приподнявшись на локте, а кто — с колена, взмах, швырок. Летят, кувыркаясь, гранаты — одна… другая… десятая… Несильные, приглушенные туманом хлопки сливаются в громыхание, будто по железной крыше катятся, подпрыгивая, камни. Из отсечных засад чесанули по наступающим пулеметы и автоматы. Молодцы, ребятки! Во фланг им, в правый, в левый, только по своим не сыпаните! Спасибо, хватит! Теперь — сами! Теперь их меньше, чем пятеро на одного!

И вот взмывается как стяг:

— Коммунисты, вперед! За Родину!

И поднимаются роты:

— Ур-р-р-а-аааа! В бога! В спасителя и заступничка!..

Мало еще воюют ребята, не научились еще враз кричать: «За Родину! За Сталина!..» Научатся, кто останется живой.

Хряск… Лязг… Вскрики… Мат… Распятые рты, распятые ноздри, с хрипом и свистом всасывают они испоганенный воздух, вхлебывают копоть пороха, нашатырную свирепость пота и давно не стиранных рубах, чужеземный запах одеколона. И — вдруг! — парная свежесть крови и распоротых кишок, и по земле боком, локтем опираясь, ползет красноармеец — стриженый мальчишка, белое лицо, голубые губы, дотягивается до валяющейся винтовки, черными, окровавленными руками перезаряжает и, не целясь, палит в кого-то и сам падает навзничь, брошенный отдачей. Сквозь прорезь истончавших век смотрит вверх, синюшные губы в последней муке оскаливают рот…

Рукопашная. Можно ли вообразить что-либо страшнее рукопашной, когда — глаза в глаза, грудь в грудь, или ты меня, или я тебя, или ты наступишь на мои выпущенные потроха, или я на твои… В будущих глобальных войнах, если человечество допустит их, люди не будут сходиться в рукопашных схватках, они будут уничтожать друг друга заочно, сидя за тысячи километров у пультов и нажимая на красивые кнопки. За шесть тысяч лет цивилизации они наконец завоюют себе такое благо — не сходиться в рукопашной.

Хруст. Лязг. Хеканье, как при колке дров. Мат. Пистолетные хлопки. Короткая, захлебнувшаяся очередь. Молодец, немчик: вместо чужого двух своих по ошибке укокошил! Вали и дальше! О, нет! У-ух ты-ы! Нашего изрешетил, упал, корчится присмертно… Не выдерживаете, фрицы, рукопашной, автоматами отстрачиваетесь? Кишка тонка, на перехватах рвется?!

Светлеет, подтаивает мгла. Да отвернись ты, солнце!

— Комиссара убили-и-и! Комиссара-а-а!..

Не поймут немцы: что это? Крик отчаяния, вопль погибающих? Или вроде русского «ура», только еще злее, зверее? От этого ужасного «комиссар» добра не жди… Еще, кажется, больше остервенели иваны, не кровь — кипяток в жилах!

Словно оглоблей, размахивает ручным пулеметом Рязанов, ухватив его за ствол. Крушит черепа, только орленые каски, как котелки, в траву катятся. Желтые зубы ощерены, на губах пена и рык: «Ы-ы, р-ры-цари!.. Р-р-растуды вашу! За комиссара вам, р-р-растак вашу!..»

Катается по мокрой, истолоченной траве Тобидзе, в обнимку с длинноногим гауптманом катается, яростно взбрыкивают оба, вырывают локтями и каблуками землю, кряхтят, храпят. Поймал Тобидзе под пальцами вражье горло, стиснул… Сбросил с себя обмякшего, затяжелевшего немца, бешеные белки шныряют туда-сюда, как затвор у скорострельной винтовки: ну, кто следующий?! Схватил гауптманский парабеллум и — трах! — в упор, точно медведя, заваливает наскочившего унтера…

А у Табакова — черный немецкий автомат, втискивает Табаков в гнездо новый, нерасстрелянный магазин, никак не вставит в спешке. Успеет или не успеет? — на него бежит не бежит, а прямо-таки надвигается двухметровая глыбища, щеря зубы и выставив плоский штык. Табаков швыряет в лицо ему автомат, а сам подныривает солдату под руку: велик ты, да глупышка, Ванька Табаков еще в гражданскую научился таких… Р-раз, раз! Болевой захват, тычок под дых, рывок… Вот она твоя винтовка с ножевым штыком! Отскок назад — и стремительный выпад. Поздно хвататься за лезвие, кровенить пальцы: штык, пропоров сукно, свирепо проходит под соском, меж ребер, как сквозь учебную фашину. Глаза немца лезут из орбит, истошный рев ужаса и боли раздирает молодой рот…

Рукопашная. Всю жизнь мучает она во сне тех, кто побывал в ней. Мычат они и скрипят зубами, выхрипывают команды и удушливо плачут. Не приведи вам бог хоть раз побывать в рукопашном бою!

В низине под белорусским селом Ольшаны он продолжался. Хрип легких. Лязг металла. Молча, молча. Мочи нет! Скорей бы уж: или — или…

И — непосильная радость: бегут! Немцы бегут!.. На последнем дыхании: «Урр-р-ра-аааа!» Мины под убегающими: и-ах, и-ах!..

А над всем — протяжное, свое:

— Вернуться в окопы! Вернуться в свои окопы!..

4

— Что доложить командующему, товарищ подполковник? — связной мотоциклист в тонком хромовом шлеме со сдвинутыми на лоб очками, в пропыленном комбинезоне нетерпеливо переминался сзади Табакова, как и Табаков, тоже смотрел через амбразуру на недавнее поле боя.

Окопов не угадать среди сотен воронок. До самого подножия возвышенности низина густо покрыта трупами. Там и фашисты, и наши. Немцев больше. Полегло их столько, что и утаскивать, похоже, некому. И по этому чудовищному кладбищу, как черные надгробья, — подбитые и подожженные немецкие танки.

— Что доложить? — Табаков медленно поворачивается, и глаза его под изломом бровей, белесых от пыли и соли, кажутся мотоциклисту пустыми и мертвыми, точно окна брошенного дома. Да и голос глухой, невыразительный. — Что доложить…

Действительно, что он может доложить командующему армией? За полдня — семь вражеских атак, кроме первой, остальные поддерживались танками и артиллерией. Массированная бомбежка с воздуха. Пять минут назад окончилась. Вон угол блиндажа обрушен тяжелой бомбой. Осколками убиты радист и адъютант Курков, Калинкину рассекло щеку, а у забежавшей сюда Леси раздробило ступню. Бедная девочка: столько потерять и увидеть за неделю! Ей бинтуют ногу, а она тоненько причитает: «Кому ж я, мамочка, нужна такусенькая!..» И черный от копоти Воскобойников прижимает ее руки к своим губам, целует их и что-то шепчет тихое, нежное, исцеляющее — Леся улыбается сквозь слезы. Господи, он ей и сейчас прекраснее всех сказочных принцев, хотя брови его и ресницы опалены и торчат редкими пенечками, на щеке пузырится волдырь от ожога, опухшие губы потрескались и кровоточат, бинт на голове черен, а гимнастерка — горелые лохмотья. На самые «жароопасные» места кидал Табаков Воскобойникова, четыре танка подбил кубанец из своего «немца», несколько орудий и пулеметов поднял в воздух, но и его «немец» заполыхал от снаряда.

Санитары берутся за носилки с Лесей.

— Погодите, — останавливает их Табаков и, вынув из полевой сумки блокнот, что-то торопливо пишет. Вырывает листки, вкладывает в Лесину руку, сжимает: — Держи. Это тебе пригодится, Леся. Будь счастлива, поправляйся!

За санитарами уходит и Воскобойников, тяжело закинув на плечо пулемет, выдернутый им давеча из погибшего «немца».

— Что доложить, говоришь? — Табаков только теперь, кажется, по-настоящему видит нетерпеливого связника. На языке — горестный перечень: боеприпасы на нуле, в наличии один танк, от полка осталось семьдесят три человека, из них каждый второй ранен. Тяжело ранен и комиссар полка, в грудь, навылет… Но разве этого перечня ждет командующий? О непоправимых потерях он если и не знает, то догадывается. И Табаков говорит: — Доложи, старший лейтенант, что полк до конца выполнит свой долг.

— Есть! Разрешите идти?

— Иди. Нет, постой… — Табаков заглядывает в карие глаза мотоциклиста и с надеждой, осторожно, тихо спрашивает: — Ну а там… как? Есть надежда?

Тот секунду медлит, но отвечает убежденно:

— Обязательно! — И тут же просит: — Только уж и вы, товарищ подполковник… До вечера, только до вечера продержитесь!

— Постоим, старший лейтенант… Счастливо!

Минуту спустя заурчал и умчался мотоцикл. И слышен баритон Воскобойникова, чуть-чуть грустный, чуть-чуть иронический:

— Ты о нас с Дорошенко не волнуйся, Алена, знай поправляйся, а мы — мы же не старики! Это в старости смерть всех поголовно берет, а на войне — по выбору, кто понравится…

Табаков присел на ящик возле Калинкина с перебинтованной головой.

— Итак, Иван Артемыч. Что мы имеем на данном этапе, как говорят бюрократы?

Калинкин, оторвавшись от подсчетов в блокноте, кривит губы и, косноязыча, отвечает исчерпывающе:

— Ноль целых и хрен десятых имеем на данном этапе!

И Табакову всерьез кажется, что после ранения в щеку, после сегодняшних схваток, после всего пережитого за последние дни Калинкин наконец стал воином, мужем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Август немилосердно жарок. В изнывшей от зноя и пыли траве одурело звенят кузнечики. На глинистых бугорках остолбенели суслики, по-бабьи сложив на груди лапки. Составленные в козлы бороны черным-черны от тысячеголосой стаи скворцов. Им зной нипочем. Поют они, выщелкивают на все лады и, вдруг смолкнув, разом снимаются. Стая косо, точно брошенная шаль, опускается на горбатый ворох ячменя.

— Пашеницу обработали, за ячмень взялись, — добродушно журчит старик Каймашников, вынутый председателем из нафталина и определенный в заведующие током. — А вот на просо, матри, не садятся. В просе, матри, нет насекомой. Ячея в решетах для проса мельче, не пропускает насекомую тварь… Сейчас налопаются — и айда на Урал, водицы испить. Вернутся, попоют на боронах — и сызнова вороха чистить. Силу наедают перед кочевьем. Ты там чаво увидел, Василич? — Вслед за Осокиным из-под ладони щурится ввысь, ничего не видит в белесой слепящей мари. Ни лениво парящего коршуна, ни одинокого белого облачка, похожего на застрявший в небе парашют. Но соглашается: — Не говори, Василич, жара-то — н-н-н. На лопате блины можно печь…

Слонится старик словом, а тракторный бригадир никак не отвечает на его журчание. Каймашников вытирает кепчонкой лысый череп и отходит, мелко-мелко кивая: «Оно конечно, оно понятно… Томится казак: и его под седло ведут. Эка поганая нация эти фашисты!» Берет метлу и похаживает вокруг ворохов, снимая с них мякину. Потом начальнически покрикивает на женщин, рассевшихся по вороху прохладного червонеющего проса: «Хватит, заразыньки, языком веять!» Они зубоскалят из-под холодка надвинутых козырьком платочков, но поднимаются. Через минуту шумно тарахтят решетами обе кургузые деревянные веялки, ветер лопастей гонит из них пахучую мякину. А железный триер ворчит, ворчит солидно, приглушенно, с шорохом пересыпается в его цилиндрической утробе пшеница. Вербовые деревянные лопаты в загорелых руках проворно и в то же время как-то бережно отгребают в сторону тяжелое, отвеянное, родниковой чистоты зерно. Ковши машин просят новых и новых порций. Крепкие полногрудые колхозницы зачерпывают из вороха, легко вскидывают полную пудовку на плечо и несут к веялке, опрокидывают над ковшом: бери! Имечко какое: пудовка. Устим Горобец гнет их из толстой жести, оковывает железными обручами, в самой полпуда да зачерпывает пуд — хороша пудовка! А женщины — ничего. К чему они, крестьянские женщины, не привычны!

Над током, над всей степью виснет духовитая хлебная пыль. Для Василия Осокина ничего нет лучше этой августовской страды, когда жаркий воздух наполнен горчинкой конопли и полыни, запахами обмолоченного хлеба, разогретого железа и машинного масла, рокотом моторов и перестуком колес бестарок, возящих зерно от комбайнов. Нежелателен ему в эту пору самый развеселый ливень. Пусть бродят по горизонтам слепые зыбкие марева, пусть на горячих дорогах танцуют пыльные полосатые смерчи, грациозные, как зверь на задних лапах. Хлеба нынче нажинистые, урожай несвозный, пощади, небо, радость рук человеческих, не насылай дождя!

Василий Васильич стоит на кромке улитой водой и укатанной площадки тока, легкий залетный ветерок ласкает его голую шею и распахнутую грудь. Бригадир вбирает взором и работающих женщин, и пирующих скворцов, и деда Каймашникова. И следит взор бригадира за движущимися вдалеке комбайнами. Два ходят в сцепе, их таскает гусеничный «ЧТЗ», а третий на буксире у колесного трактора. Над ними — облака пыли и половы. На рысях подлетают к ним брички-бестарки, поверх нагружаются просом и тут же отъезжают. Отъезжают тихо, грузно, увязая колесами в стернистой мякоти пашни. Кони ступают в упор, машут головами от жары, от мух, от усталости. На боках, под постромками, сбивается мыло. На бричках, зарыв ноги в зерно, важно восседают пацаны лет по тринадцати-четырнадцати. Вожжи в руках, кнут воткнут рядом. Это только кажется, что работа их — мальчишеская забава, на лошадях по степи скакать. А попробуй-ка! Еще жаворонок в небо не поднялся, а уж бригадир сны ребячьи рвет: «Вставай, ребята: лошадей пригнали! Комбайнеры вон уж копошатся…» И — до самого темного часа, пока комбайны не остановятся. За день не меньше двадцати возок, десять — двенадцать тонн перевезет пацан, привезет и вычерпывает пудовкой из бестарки в ящик на весах. Трудно, мытарно, а охотники находятся. И не дай бог у кого-то из возчиков обнаружат непрошпаклеванные щели в бортах, доглядят утечку зерна! Не видать ему больше резвых коней, веселой громыхающей брички с крашеными бортами.

Что-то вроде как пустая мчит от комбайна зеленобокая бестарка: лошади срываются в галоп, задние колеса подпрыгивают на бороздах, возчик цепко пружинит на расставленных ногах, локти его оттопырены, рубашка за спиной пузырем вздулась. Вымчал на край тока: тпру! Спрыгнул на землю — и к бригадиру.

Да никак Костя! Гожехонек! Лицо черно от пыли и солнца, вокруг рта семена паслена, левая штанина распорота по шву от развилки почти до щиколотки и сколота булавкой, серые босые ноги всунуты в расшлепанные сандалии.

— Вот ты где, папаня! Айда, у Фени Думчевой комбайн сломался…

Впрыгнули в бестарку. Щелкнул кнут. Поскакали. Василий Васильич стоял сзади сына, придерживаясь за его острые, хлипковатые еще плечи. Отросшие выгоревшие волосы Кости пахли зноем и пыльной половой. По-родному пахли. Василий Васильич чуть наклонился, прижался грудью к его лопаткам, щекой — к голове.

— Ты что, папаньк? — недоуменно оглянулся Костя, уводя плечо.

— Да так… Тряхнуло…

Фенин «Коммунар» застрял на выезде из небольшой ложбинки. Над раскаленным металлом трактора и комбайна струился воздух. Возле них ждали бригадира расстроенные Феня и Анджей Линский, у которого пушистые бакенбарды свалялись и стали белесыми от пыли. Руки у обоих измазаны зеленью. Ясно: барабан и приемную камеру очищали. Глаза и губы у Фени сырые.

— Приемную камеру забило?

— Забило. — Феня зачем-то расстегивает и застегивает пуговицу замасленного комбинезона. В комбинезоне она статненькая, он скрашивает ее ножки-калачики, сломавшие, как она утверждает, девичью судьбу. — И цепь порвало! — добавляет Феня.

— Поздравляю. Вздумай еще зареветь!

Три дня назад Феня была просто штурвальной, да остригли ее комбайнера военкоматские парикмахеры, увезли колеса воинского эшелона. И стала Феня полноправной комбайнеркой. Частая, обычная для нынешнего лета история. Вон и Анджей приказом директора МТС возведен в трактористы.

Взрослые принялись за ремонт, а Костя нырнул в метровые заросли проса. В таких вот падинках среди проса всегда много паслена-вороняжки. Костя опускается на корточки перед круглым, черным от ягоды кустом: здравствуй, уральский «виноград», лакомство малых и старых! Ты, вороняжка, хороша с куста и сушеная, в пирогах и варениках, в творожниках и ватрушках. Никакие сита не могут отбить твои семена от семян проса. А еще много тебя бывает на бахчах — как грязи. Уралки все выпалывают, а тебя оставляют.

Костя горстями сдаивает с кустов черную ягоду и запихивает в рот, чуть не мурлычет от удовольствия. И конечно же не слушает взрослых.

— Цепь склепывается вот так. Ничего сложного…

Василий Васильич учит, как починить порванную цепь. Предостерегает от косьбы на полный захват в низинах. Здесь и просо, и сорняки вроде вороняжки гуще, выше, сочнее, тяжелая сырая масса обязательно забьет камеру с барабаном, порвет цепи, косы, полотна.

— Как считаете, товарищ Осокин, устоит или не устоит ваша Советская Россия?

Вот как — «товарищ Осокин»? Никогда, ни одного излученца не называл поляк Анджей Линский товарищем, наоборот, особенно в минуты душевной смуты, даже подчеркивал свою отстраненность. Стало быть, понял, что Россия, большевики — его последняя надежда, последняя надежда его родины. Стало быть, свершился в нем какой-то перелом.

— Россия всегда отбивала нападения, Анджей. Отобьет и фашистов…

Анджей отмолчался, сосредоточенно поддерживая звенья цепи, которые склепывал на балансирном грузе Василий Васильич. Феня вздохнула:

— Блажен, кто верит — так любит говорить моя мама.

— Это в библии так сказано, — хмуро уточнил Анджей.

— Да хоть где! — Феня стояла на коленях, следила за мужчинами, училась. — Раньше я тоже верила: хоть какой — кривенький, хроменький — да и мне достанется муженек, а теперь… Гребет война, как в прорву, и кривых, и прямых…

Цепь склепана, надета на шестеренки-звездочки. Под ботинками Анджея затрещала стерня: он побежал заводить свой «ХТЗ». Феня взялась за заводную рукоятку «Коммунара». Зарокотало, затряслось, запылило. Тронулись. Ни пуха вам, ни пера, Анджей и Феня!

— Тебя отвезти, папань? Успею, пока бункер наполнится.

— Не надо. Ты лучше доскачи до Айдара, скажи, чтоб вечером домой приехал. Дяде Ильясу повестка пришла. Забирают. Ты тоже приезжай.

— И тебе? — У Кости дрогнули губы.

— Да, сынок.

Ой, редко же произносил отец это «сынок»!

Костя молча, раздирая лошадям губы удилами, развернул пароконку и погромыхал в противоположный конец поля. Там, на ячмене, стрекотало пять лобогреек. На одной главным был Айдар.

Когда пропылило коровье стадо, возвращаясь с пастбища, когда отзвенели подойники и женщины понесли к обладателям сепараторов пропускать молоко, в тот не темный еще, но уже и не светлый час приехали со степи Василий Васильич и Костя с Айдаром. Возле Осокиных Айдар соскочил с бригадирского тарантаса и наискосок через улицу похромал к своей мазанке. Костя заметил, с какой немой тоской смотрел вслед его ссутуленному дружку отец. И кажется, понял отца: на плечах Айдара остается многогорлая семья — один другого меньше. А тут еще нежданный рот прибавился: откуда-то из-под Смоленска приехала мать Анны Никитичны. Жила она там у зятя с дочерью, а те оба врачи, обоих мобилизовали в действующую армию. Куда податься старухе? Собралась к старшей, к Анне.

Костя распряг Рыжего и поставил к сену в тарантасе, а отец прошелся, как бы прощаясь, по надворью, заглянул в избу.

— Где это у нас мать? — удивился.

— Может, молоко понесла перепускать? Хотя… — Костя поглядел на Чернавку: вымя ее распирало, толстые соски торчали в разные стороны. — И корова еще не доена…

Минут через пятнадцать он нашел ее у Насти. Стоит себе перед окошком, протирает ершиком стекло лампы, посматривает через него на свет — чисто ли? — и потихонечку калякает с Настей. Дороже дорогого стала ей Настя, как родила мальчишку. Настя лежит на кровати, и возле ее груди почмокивает крохотное существо.

— Повестку папаня получил!

Брякнул не подумавши, а у матери стекло ламповое — дзынь об пол. И села на табуретку. Молчит. В остановившихся глазах — паника. Не понимает Костя: чего, собственно, паниковать? Давно ждали. Отец два раза писал заявления, на фронт просился. На третий раз услышали вот, повестку прямо в бригаду привезли, под расписку вручили: 20 августа, в среду, послезавтра, значит, быть к девяти часам утра в военкомате, иметь при себе военный билет, продуктов на сутки, мыло, полотенце, пару сменного белья. И видно, шибко люди фронту понадобились, ни в один призыв столько не забирали — сразу восемнадцать человек.

У Настиной груди захлюпало, захлюпало — и раскричался, развопился Иван Сергеевич Стольников. Горластый! Похоже, с характером казак родился, никак не успокоит Настя. От крика того Павловна, кажется, пришла в себя. Встала.

— О, господи… И зачем на свет родиться — столько мук всяких! — Повернулась от порога к Насте: — Приходи? — не то вопрос, не то приглашение. — Посидим в остатний разочек с лапушкой Васей…

Называла ли когда-нибудь она мужа лапушкой! А вот теперь… Удивляясь и возмущаясь, Костя вышел за матерью. Да и Настя подумала вслед: «Такие мы все… Лишь когда теряем — ценим. Душевнее, сердечнее становимся. Уж сейчас бы Сережа от меня не ушел, на пороге бы, как собака, легла, не выпустила. Я ж виновата, мой грех… Если лошадь, говорит Стахей Силыч, то заноровилась, если баба, то заартачилась. Значит, я заартачилась? Испортил ты мою судьбу, Артур… Теперь вот одна. Какое уж счастье — остаться одной, какое счастье — с одним крылом! — Настя плакала и целовала, целовала несмышленыша-крохотулю, свою радость, свое окошечко светлое: — Только ты у меня… только ты…»

Уже совсем потемну пришли к Осокиным Настя с ребенком и Стахей Силыч со Степанидой Ларионовной. Сели к столу. «Мы на один момент! — уточнил Стахей Силыч. — Еще нужно к Устиму зайти, он сына провожает. Эка, обоих бригадиров враз — и полеводского, и тракторного…» Ларионовна то и дело вздыхала: «Ое-е-шеньки!» Она думала о своем Пете-Петяне: вот-вот и его угонят на войну.

«Момент» растянулся часа на два. Меж опрокидыванием напутственных, прощальных чарок, меж прощальными разговорами Павловна замешивает на завтра тесто, подает на стол шкворчащую яичницу со шматками старого свиного сала, подрезает ломтей хлеба, подкладывает помидоров и огурцов. А Костя в задней комнате-кухоньке над тазом ощипывает зарубленных и ошпаренных кипятком кур, целит ухо в открытую дверь горницы.

Стахей Силыч рокочет как моторка винтом:

— Стал быть, в честь деда Ивана Табакова назвала, Настена? Молодца, хвалю! А от самого любезного Ивана Петровича так-таки ничего? Ну ты не горюй, объявится-обозначится наш лихой краском, верь моему слову. — И тут же Василию Васильичу: — Главное, свояк, не робеть. Ни в коем разе не робеть! Как сробел перед супротивником, тут тебе и крышка. Вот у нас как однова было…

И пошел-поехал были-небылицы вывязывать! Тут уж только Ларионовна может его языку укорот дать. Особенно строга она, если Каршин по забывчивости хвалится удалью на стороне белых.

— Да не ширяй ты меня под девято ребро! — вскликивает Стахей Силыч слезно. — Ну было дело, жизнь же не переметная сума, не выкинешь лишнее!.. Ну айда, Василич, тащи стремянную! Да погребу-ка я к Устимушке…

— На здоровье, Стахей Силыч и Степанида Ларионовна! Ежели что — не поминайте лихом…

— Каким тебя лихом поминать, Василич! — прожевывая, говорит Каршин. — Вот я лихо вспоминаю, это, скажу тебе, изо всех лихостей лихо…

Степанида Ларионовна поднимается.

— Айда-ка, пошли. Неча рассиживаться. Людям сбираться надо, поговорить о всяких важностях надо, а ты черт-те каку алалу несешь… Спаси Христос за хлеб-соль, Василь Василич и Евдакея Павлывна! — Ларионовна широко, до самого пола кланяется. — Дай вам бог всего желаемого. А провожать мы завтра придем. — Останавливает свои крохотные глазки на Косте, жалостливо оттаивает, не поминая зла: — Надежа ваша! Большой. Он у вас прямо по коровьей «лепешке» в день растет-прибавляется.

«И на том спасибо, — сердито думает Костя. — А цезарей все-таки сожгла!»

Стахей Силыч лезет целоваться к Василию Васильичу, в его голове возникает светлая мысль:

— И-ых, голубь… Споем?

— Споем…

Прежде Ларионовна говаривала о муже и Осокине: «Ведь они страсть как хорошо поют, сядут за столом — всю компанию держат». А сейчас она плюет с досады и уходит. С ней уходит Настя. А казаки садятся за стол друг против друга.

— С коей зачнем, Василич?

— Не мой указ, Стахей Силыч…

Вскинув подбородок, подвертев ус, Каршин подпирает указательным пальцем свою нежную мягкую щеку. По лицу его разливается умиление, лицо становится добрым-добрым, будто Стахею нежно щекотят пятки. И он заводит — старинную, казачью:

По-о-олынушка — горька тра-а-авынька,

Горчей ее в поле не было…

Один глаз жмурит, второй пучит на Осокина: «Поддерживай!» Все жилочки на щеках кровью налились, шея багрово напружилась.

Горчей ее служба царская,

Охотничков в нее не была-а-а…

— Нет, Стахей Силыч! — трясет головой Осокин. — Другую.

— А ты возьми балалайку, свояк!

Прыгнула в руки Осокина рыжая балалайка — и присмирела. Василий Васильич ласково прижал ее, струны тронул легонько, поочередно — будто девочка-талиночка по кругу на цыпочках прошлась. Прошлась и потом цокнула каблучками: а ну, веселые, выходи! И топнул Стахей, притопнул, пошел с вывертами по горнице:

Ни стать привыкать

Нам врага побеждать,

Ни стать привыкать

Нам в бою помирать!..

Ушел-таки Стахей Силыч к Устиму.

Василий Васильич согнулся над тазом, попросил Костю опрокинуть на его голову бадью колодезной воды. Тряхнул кудрями, сея брызги, растерся полотенцем. Улыбнулся легко и трезво:

— Ну вот, я опять в полном здравии… Давайте теперь сами посидим, родные мои…

Сели. Загорюнилась Павловна. Костя не узнавал матери. Она не сводила сухих горячих глаз с больших, неотмывно пропитанных машинным маслом рук мужа, лежавших на столе.

— Хлеб растили, а теперь…

Василий Васильич растерялся, тоже посмотрел на свои руки, даже словно не узнавая их.

— Что ж делать, Дуся…

В восемнадцати домах горели той ночью жаркие, будто воспаленные огни, в восемнадцати семьях шумело горько-пьяное веселье и плакали жены, плакали матери. В двенадцать из этих восемнадцати домов не вернутся с войны солдаты, лишь один из восемнадцати вернется целым, не тронутым огнем и железом…

А наутро — проводы. Всем поселком. Потом — еще, еще. Всю войну. И будут вспоминать старые излученцы: в первые дни, в первые месяцы задорно стучали крепкие колеса бричек, увозя на войну мужчин, тоже крепких, бравых, горластых. Колеса у бричек высокие, ошинованы новым железом, спицы крашеные. Брички набиты душистым, родным луговым сеном, мешками и торбами с едой, которой хватит новобранцам едва ль не на месяц. Другим все станет к исходу войны: будут визжать и плакать железные истершиеся оси, будут вихлять в ступицах рассохшиеся, со сползающими ободьями колеса, жутки будут плоскогрудые бабы, ревущие вослед последним семнадцатилетним мужчинам.

Да, это потом нечего будет есть, нечем будет смазывать колесные оси. И новобранцы будут легки от голода и зеленой своей молодости.

А сейчас и колеса хохочут на конском галопе, и мобилизованные сильны и задорны, и бабы сыты и красивы. Сейчас вся и все верят в святое и легкое: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами…» А что немец под Киевом и Смоленском — то ничего еще не значит, то всего лишь «временные неудачи». Вот они, вновь призванные, возьмутся за оружие и тогда… Настроение еще бодрое, еще ни одной похоронки не получили в Излучном, еще и раненых-то всего ничего…

Проводы. Последняя оглядка на родной поселок. Разноцвет провожающих. У крайней избы, как вдова, верба ссутулилась. Из-за плетней на цыпочках тянутся желтоголовые подсолнухи. А с ближнего огорода чучело пустым рукавом машет…

Прощай, Излучный! Прощайте, милые сердцу луга и старицы. Прощай, степь родимая. Прощай, светлая колыбель детства — Урал! Прощай…

2

Мобилизованные прошли все комиссии и в ночь на четверг выехали в Уральск. Утром возле облвоенкомата на Советской улице — пруд пруди: новобранцы, провожающие, зеваки. Там и там — зеленые гимнастерки «покупателей» из самых различных родов войск. У сержантов и лейтенантов зычные, натренированные голоса, несуетная распорядительность. Они выкликают новобранцев по фамилиям, сколачивают их в команды и уводят в отведенные им квартиры, общежития, школы, клубы.

Команду, в которую попал Василий Осокин, разместили в саманном клубе какой-то промартели. Судя по петлицам и эмблемам, «покупатели» были из танковой части. Отбирали они трактористов, комбайнеров, машинистов, народ по тому времени грамотный. Из восемнадцати излученцев попал сюда только Василий Васильич.

— Говорят, что в ночь будут отправлять…

У Василия Васильича усталый голос, усталые глаза. В эти трое суток спать почти не пришлось, зато много было выпито, спето, излито в душевных разговорах. На нем — лучшее, оставшееся от службы в кавалерии: суконная, стянутая широким ремнем гимнастерка, застегнутая, несмотря на жару, до верхней пуговицы, красивые галифе, обшитые кожей, и яловые сапоги. И совсем не шла к галифе и гимнастерке новая драповая кепка с большим козырьком, криво сидевшая на стриженой голове.

Отец и сын смотрели друг на друга. Многие приехали провожать мобилизованных. Приехал и Костя. Евдокия Павловна отказалась: «Не хочу травить, Вася, ни тебя, ни себя. Распрощаемся дома, лапушка…» Он согласился: на миру только смерть красна, но никак не бабьи слезы и причитания.

Побежал в длинный приземистый клуб, потому что от распахнутой его двери кричал бровастый сержант, приказывая всем собраться на политбеседу.

А что делать Косте? Впереди полдня.

В Уральске он бывал два раза. Первый — семи лет, второй — в четвертом классе, вместе с другими отличниками. Под Первомай колхоз им по десять рублей выделил и отвез в город: празднуй, ребята, объедайся мороженым и конфетами, заслужили! Запомнилось: Варьку Горобцову всю дорогу тошнило в машине, из-за нее сколько раз останавливались.

Пойти поглазеть на город? Не тянуло. В Излучном жара, а тут — пекло, застойное, непродуваемое. Пойти на дворню? Там нынче заездно, в тамошней колготне да тесноте нынче, как говорят, верблюд со вьюком пропадет, не сыщешь. Как, наверное, во всяком другом заезжем дворе, которых в Уральске не меньше, чем торговок на базаре: каждый колхоз и совхоз имеет свою «гостиницу», «дворню», снимая или покупая для этого дом с просторным двором.

Купив сливочное мороженое с вафельными кругляшами и полизывая его, Костя направился к станции. По пути заглянул к Каршиным: очень просили сказать, когда будет отправка мобилизованных.

Дома была одна Наталья: детвора где-то бегала, а Алексей, паровозный машинист, опять в рейсе. У Натальи глаза наплаканные, припухшие.

— Ты что это, тетк Наташ?

И Алексей, и Наталья вдвое старше Кости, но если к первому, на правах двоюродного брата, он обращался запросто, по имени, то Наталью звал теткой.

— Нажиться хотела. — И Наталья покачала гладко причесанной головой: — Ну и люди мы, ну люди!.. Соседка говорит: «Ты что, Натка, не воспользуешься? Эвакуированные каждый день едут мимо. У них за миску пшена или кружку молока какое хошь барахло выменяешь!» Я сдуру польстилась. Выдоила утром корову, сварила десяток яиц. Пошла на станцию. Остановился товарняк с беженцами. Наши бабы кинулись к теплушкам: кто каймак предлагает, кто творог, кто помидоры, кто что… Одна женщина, худая такая, глаза… — Наталья потрясла головой: — Не могу я вспоминать ее глаза… Свесилась из вагона ко мне: «У вас молоко? Пожалуйста… У меня доченька заболела…» И стаскивает с себя платье, осталась в мужской майке да какой-то исподней юбчонке. «Возьмите, говорит, другого ничего нет…» Ну я и разревелась. Молоко, яйца отдала и побежала домой. Потом пришла соседка. Я от слез отобраться не могу, а она злится: ты, мол, всю торговлю испортила, из-за тебя, мол, все, почитай, бабы стали за так раздавать эвакуированным. Да ты возьми в толк себе, говорю ей, разве ж можно эдак-то! Они ж все, все потеряли, а мы с них и последнее платье за кружку молока для хворенького ребенка… Назвала она меня дурой, сказала, что всех не пережалеешь, сама без исподней рубашки останешься… А я не могу! Я как вспомню той женщины глаза, как она тянула мне свое платье… — У Натальи вновь появились слезы. Вытерла их концом косынки. — Обедать будешь?

Костя отказался. Сказал, что отправка мобилизованных ожидается в ночь. Наталья кивнула и пошла в глубь дворика, густо засаженного помидорами, огурцами, капустой, луком. Накачала из колодца воды в бадью, стала поливать. Запахло сырой землей, укропом. Время от времени Наталья сморкалась в запон и вздыхала. Костя мысленно поругивал ее (надо ль так расстраиваться?) и жалел: женщина, что с нее спросишь, у них, женщин, глаза всегда на мокром месте. Если Костя мужчина, так из него слезу не вдруг вышибешь, а ведь он отца на войну провожает…

Даже издали одноэтажный вокзал показался Косте большим и красивым. А на самом деле он низкий и длинный, с толстыми стенами, с башенками, с манерной кирпичной вязью карнизов. Наивная стилизация под Восток времен Тимура. До революции тут был тупик, край Европы. Лет десять назад железная дорога перепрыгнула через реку Урал и прошла к Соль-Илецку, сделав Уральск узловой станцией. Теперь отсюда кати, куда душенька просится.

Привокзальная пыльная площадюшка заполнена подводами, грузовиками, ржут лошади, рявкают верблюды, плачут дети, ругаются взрослые, и весь этот шум-гам покрывают вдруг могучие, то короткие, то длинные, гудки паровозов. В самом вокзале — духота, хоть бери веник да парься, не помогают и распахнутые двери, окна. Здесь сотни, а может быть, тысячи людей. Сидят на скамейках и подоконниках, на узлах и чемоданах, стиснулись в проходах, спинами и плечами подпирают затертые, лоснящиеся панели. Не то что пройти — руки не протащить! Эвакуированные. Грязные, изможденные, с лихорадочными или потухшими, равнодушными ко всему глазами. Несколько позже их будут встречать прямо у поездов и сразу же отправлять по селам и аулам, а сейчас еще не приноровились местные власти, не вошли в ритм, и потому так велико вокзальное скопище. Да и кто мог подумать, что таким потоком хлынут беженцы. А тут в обрез транспорта (почти весь мобилизован для нужд армии), тут хлебоуборка, заготовка кормов, размещение эвакуированных предприятий, организаций и ведомств, срочная организация госпиталей…

От входной двери — раскатистый сильный голос:

— Внимание! Внимание-е-е, товарищи! — У высокого мужчины чахоточно пылают щеки, на рукаве красная повязка. Уполномоченный облисполкома по встрече и распределению эвакуированных. — Внимание! Кто определен в Федоровку — выходи на отправку! С вещами. — И закашлялся.

Загудело, зашевелилось в зале. Хлынуло, цепляясь узлами и чемоданами, к выходу. Куда, что это за село Федоровка? — не важно! Лишь бы над головой крыша была, лишь бы у детей кусок хлеба, да не выли бы в небе бомбовозы. А Федоровка — большое украинское село из дореволюционных переселенцев, оно на Бухарской стороне в сорока километрах от Уральска. Пока что расселяют по ближним районам. Потом, когда все более-менее отладится, повезут украинцев, белорусов, москвичей, ростовчан, краснодарцев в глубь степей, за двести, за триста, четыреста километров. И большинство из них впервые увидит казахов, услышит казахскую речь, многие сами научатся говорить на их языке, увезут отсюда теплую память о гостеприимстве степняков. Иные же полюбят неброскую красоту Приуралья, врастут, свяжут с ним свою судьбу.

Костя смотрит, как грузятся эвакуированные, как укладывают в подводы вещи, усаживают детей, взбираются сами. Молча, деловито. От подводы к подводе носится все тот же чахоточный уполномоченный с красной повязкой на рукаве темно-зеленого френча-сталинки, щеки его горят еще более ярким румянцем. Убегался, дышит открытым ртом.

— А почему вы не садитесь? Где ваши вещи?

Он остановился перед старой изможденной женщиной. На длинной худой шее и костлявых плечах ее висит чернобурка. В руке крохотный узелок. Глядит куда-то поверх голов.

— Не беспокойтесь. Мои вещи со мной. Я пройдусь немного…

Уполномоченный горестно взглядывает на ее узелок, на туфли-лодочки с высокими каблуками, но ничего не говорит и убегает к голове обоза. Обоз из двух десятков подвод трогается. Замыкает его женщина в горжетке — движущийся крест с темным венком.

— Господи, твоя воля, и шо ж воно такэ робыться на билом свити!

Костя оборачивается на знакомый голос. Стоит и жмет конец платка к мокрым глазам тетка Варвара Горобец, а с ней рядом Танька, по-взрослому печально подпершая щеку ладонью, черные дуги бровей поднялись еще выше, губы крепко сжались. Тетка Варвара говорит, что их Петра Устимовича тоже в ночь будут отправлять, и увязывается за Костей на перрон: «Е с кем побалакать!»

Очень Косте хочется «балакать» с ней, а пуще того — с ее Танькой! Дома эта Танька — фырчки кверху и идет никого не замечает… Тетка Варвара — тоже. Неразговорчивая, высокомерная, а тут — словно прорвало: все время бормочет и вздыхает. Оно конечно, заговоришь, завздыхаешься!

На первом пути остановился санитарный поезд. На зеленых пассажирских вагонах — большие красные кресты. Сразу запахло по-больничному. К самым путям подкатили грузовики. Побежали к вагонам санитары в белых халатах и медицинские сестры. Встречают раненых.

И вот они появились. В нижнем белье и серых байковых халатах. Те, у кого забинтована голова или рука, спускаются по ступенькам сами. У кого под мышками костыли, а вместо ноги култышка или тяжеленный гипс, те опираются на товарищей, на руки и плечи поездных медсестер. Сладостно жмурятся на вечереющее солнышко, подставляют голую грудь ветерку, вдыхают полынный воздух степей. Смотрят на сочувствующие лица женщин, мужчин, детей, их тут собралось много на проводы мобилизованных.

— Мужики, у кого закурить найдется? — Черноглазый парень висит на костылях возле автомашины, поджав ногу в гипсе, с надеждой смотрит на толпящихся людей. Десятки рук с готовностью протягивают кисеты, папиросы. Раненый сворачивает огромную цигарку, прикуривает от нескольких поднесенных спичек. Жадно вглатывает в себя дым, блаженно вздыхает: — Хорош самосадик!

— Как там, браток, жарко?

Он понимает вопрос немолодого колхозника с угрюмоватым лицом.

— Жарко, дядя. — Боец затягивается, болезненно морщится. — Очень жарко! Баня. Железные веники по нашим спинам ходят.

Он сует костыли в грузовик, пытается по стремянке сам взобраться. Несколько человек кидаются ему помогать.

И вот начали выносить тяжелых, неподвижных. Стоящие на перроне санитары осторожно принимают из вагонов носилки с беспомощными, искалеченными людьми, так же осторожно несут их и вдвигают в кузова машин. И все-таки где-то качнут, где-то не очень мягко ступнет нога, и забинтованный, скованный панцирем гипса юноша мертвенно бледнеет, слышится скрип его зубов. Другой умоляет сиплым, схваченным жаждой голосом:

— Сестрица, пить… Родненькая, водицы…

— Потерпи, миленький, потерпи, — просит его сестра в белой наколке и влажной марлицей обтирает его испеченные жаром, в язвочках губы, пылающее лицо с темным пушком на щеках. Он жадно ловит губами, языком эту прохладную марлицу, снова просит хоть глоточек, хоть полглоточка, а девчушка, больше семнадцати не дашь, уговаривает по-матерински мягко, терпеливо, словно малыша-несмышленыша: — Потерпи, родной мой, тебе нельзя…

— Господи, это ж и наших такэ ожидае! — у тетки Варвары голос хлюпает, ломается. — Живем мы тамочки у себя, ничего такого не знаемо, не бачимо… А люди ж вон як тяжко страдають… и ивакуировани, и ранены, и помырають… Шоб ты своею печенкою подавывся, проклятый Гитлерюка!..

Опустевший санитарный поезд тихо отходит. Через час, через два его осмотрят, помоют, приведут в порядок — и снова в путь, к фронту.

Через короткие интервалы проносятся из Сибири в сторону Саратова военные эшелоны. На платформах укрытые брезентом танки, пушки, автомашины, ящики с боеприпасами, из распахнутых теплушек весело машут красноармейцы, свесив ноги в сапогах и обмотках. Вагоны торопятся, торопятся, твердят, твердят колесами на стыках: «На войну! На войну! На войну!..» Пропуская их, останавливаются встречные, на их платформах какие-то станины и краны, станки и огромные чугунные колеса-маховики, металлические балки и плиты…

— Завод эвакуируется, — слышит Костя чей-то голос.

Степные перегоны длинные, малолюдные, паровозы изнемогают, их словно бы одышка одолевает, на остановках они часто и шумно дышат. Но вот раздается свисток дежурного. Паровоз вскрикивает, печально, жалобно. Шипит пар, локти кривошипа толкают колеса, но они вертятся вхолостую, будто на лед попали. Наконец поезд трогается и, набирая скорость, спотыкаясь на стрелках, вихляя последним вагоном, скрывается за поворотом.

И вдруг перед теми, кто ждет отправки мобилизованных мужей, братьев, сыновей, кто томится, переживает, утирает потихоньку слезы, клянет и Гитлера, и фашистов, и всех немцев подряд, перед ними останавливается эшелон с пленными. Чудо — пленные немцы! Сразу же с подножек тормозных площадок соскакивают вооруженные красноармейцы и начинают прохаживаться вдоль состава. А из узких зарешеченных окон теплушек выглядывают натуральные немцы в пилотках и без них, видны расстегнутые воротники их серо-зеленых френчей. Гогочут между собой, смеются, показывая пальцами на столпившихся людей. Один просовывает сквозь прутья огромный, обросший рыжими волосами кулак, трясет им и орет:

— Рус капут! Сталин капут!

Срываются с места бабы, дети, кое-кто из мужчин, прорываются к вагонам: «Пустите нас к ним!» Но часовые ощетиниваются штыками, сердятся:

— Назад! Нельзя!

Бежит вдоль состава испуганный лейтенантик, вздымает руки:

— Да вы что, товарищи?! Нельзя, товарищи! Они же пленные! Безоружные… Они нам в тайге, в шахтах…

— Гады! Супостаты! Кровоеды! Так-перетак!..

Кипит гневом, яростью, бурлит вокзальный перрон. Люди готовы в щепы разнести вагоны и учинить святой самосуд над этими нахальными смеющимися фашистами. В окна летят камни. Наглые физиономии живо ныряют в глубину вагона.

Уходящим эхом прогромыхали из конца в конец буфера — сменился паровоз, и эшелон трогается. Но еще долго грозят ему вслед стиснутые кулаки и несутся проклятья.

— А все-таки мы их колотим! — Костя видит веселое, торжествующее лицо колхозника, который мрачно спрашивал у раненого: «Как там, браток, жарко?» Сейчас у него другое настроение. — Вот уже и пленных везем! Не вешай носа, бабы!..

Неожиданно люди настораживаются, прислушиваются. Издалека, нарастая, всколыхивая сердца, подтягивая нервы, — песня:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!..

Качнуло, кинуло всех туда, на привокзальную площадь, навстречу.

На погрузку, на отправку шли, ровняя строй, завтрашние пехотинцы, танкисты, летчики, саперы, артиллеристы… Песня сливала их в монолит, крепила, чеканила их шаг. И ничего, что были они в кепках, шляпах, без головных уборов, одетые и обутые кто во что: они чувствовали в себе силу, чувствовали себя частицей родной Красной Армии.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна:

Идет война народная,

Священная война…

Продираясь сквозь толпу, Костя бежит навстречу одной из колонн: в первом ряду ее, правофланговым, идет его отец — Осокин Василий Васильич.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Желтым сарафаном шуршала в перелесках осень. Блесткая паутина низала воздух, в седину обряжала жухлые травы и рыжую стерню. В строгом, нахолодавшем небе шло великое переселение птиц.

В былые годы осень — самая отрадная пора для излученцев: хлеб убран, бахчи скатаны, сено в стогах, картошка выкопана. По первым крутым заморозкам мужики колют подсвинков, женщины палят гусей. Из двора во двор начинают плыть свахи в шелковых цветастых шалях с кистями до обреза длинных широких юбок, до кованых каблучков, выговаривают невест, означают дни свадеб.

Нынче притих, посуровел Излучный. Задерживая дыхание, прислушивается: как там, на фронте, неужто все отступаем? А на фронте отступали, и гуще шли оттуда похоронки или бесстрастные строчки: «пропал без вести…» И уж почти нет в Излучном окошка, из которого не выглядывали бы почтальонку — желанную и нежеланную. Завидев ее, старухи всполошно крестятся: господи, пронеси и помилуй! Но если она вручала жданный треугольничек, клали перед девчонкой истовый поклон: спасибо, родная, жив мой ненаглядный, моя утробушка!

Сегодня Осокины тоже получили письмо. Как и в прежних, Василий Васильич сообщал, что заниматься приходится много, но зато скоро он станет механиком-водителем танка и поедет громить заклятых фашистов. О своих делах — двумя-тремя строчками, а о домашних расспрашивал подробно. Как дела в тракторной бригаде? Сумел ли колхоз подготовить зябь под весь яровой клин? Какой урожай проса сняла Дуся со своим звеном? А как там семейство соседей Калиевых, не бедует ли? Где Ильяс Калиевич находится? Пришлите его адрес. Нет ли вестей от Ивана Петровича Табакова? И как смел Костя бросить школу?! Что он, уже слишком ученый?

Вопросов больше, чем грачиных гнезд в роще за старицей. И письма, и вопросы Василий Васильич обращает в основном к Дусе своей, а ответы писать приходится Косте. Мать пишет редко, тайком от Кости, потому что грамоты у нее самая ничтожная малость, когда пишет, то шепчет слова, шепчет одно, а на бумаге, если прочитать, получается другое. Совсем переменилась маманя к отцу. Состриг он перед отправкой чуб свой веселый, а она собрала волосы в чистую тряпицу и спрятала в изголовье под периной. Ложится спать — сунет туда руку, вздохнет, а уж потом, поворочавшись, засыпает.

Вечером, когда Костя пришел с пахоты, Павловна отдала ему отцовское письмо: ответь как надо! Сама куда-то подалась.

Костя поставил перед собой керосиновую лампу и вырвал из тетрадки два листа. Задумался: с чего начать? С дел в тракторной? Дела не шибко хорошие. Были два гусеничных «ЧТЗ», сейчас — один. Второй, вместе с трактористами, забрали на фронт. С колесных «СТЗ» тоже почти всех опытных трактористов призвали, а у новичков они часто ломаются, простаивают. Да и насчет запасных частей совсем туго. Одним словом, папаня, война! И потому вся зябь конечно же не будет вспахана, хотя и бросил колхоз тракторам подмогу — десять конных однолемешных плугов, ржавевших за ненадобностью возле кузницы. Да что зябь! Хлеб еще не весь обмолочен, чего, колхозники говорят, давным-давно не бывало. Ведь нынче весь ячмень и много проса с пшеницей лобогрейками косили. Сейчас Фенин «Коммунар» молотит тот хлеб, что в поле заскирдовали, а потом его притащат в поселок, здесь тоже сложена огромная скирда пшеницы. А в поле на корню подсолнух.

Мамкин урожай? Да она ж помрет с горя, если маленький возьмет! Всех в районе обскакала. Дома сусеки поверх просом засыпаны — премия за высокий урожай. Да еще пять центнеров сдала в Фонд обороны.

Ну у Калиевых жизнь пока что нормальная, незаметно бедования. Многое, понятно, от характера Анны Никитичны зависит: там, где другая охает да ахает, она смеется. Другая, как говорит Степанида Ларионовна, обкладется детьми, роздыху ей не видно, а у Никитичны все шутейно, легко идет. Растут пацаны как подсолнухи, один другого обгоняя. Тут, конечно, большое дело — бабушки: то одна была, теперь другая объявилась. С бабушками просто растут дети, незаметно… Об Ильясе Калиевиче тоже пока тревог мало: под Уфой, в запасном полку службу проходит.

Насчет его, Костиной, учебы отец какое-то непонятное недомыслие проявляет. На это даже отвечать не хочется. Война ж! Айдар вон в молотобойцы к дядьке Устиму подался, лемеха для пахарей отбивает, Ольга пошла в погонщики к нему, Косте. Половина восьмого класса не села за парты! А он, Костя, хуже других, да?! Или он вроде Таньки Горобцовой, у которой совести нет, которая продолжает полной сумкой отличные отметки таскать домой? Ему через два месяца в комсомол вступать — с какими глазами он понесет заявление о приеме! Отец по-своему судит: в таком возрасте, мол, все от школы лыняют.

Если откровенно, Костя уже соскучился по школе. Месяц назад она казалась каждодневной безрадостной принудиловкой, а сейчас, наверное, с превеликой охотой сидел бы над учебниками и тетрадками. А ведь ни маманя не хотела, чтоб Костя бросал школу, ни учителя, и отец вот против… Но не возвращаться же! Стыдно! Людей не хватает для работы. Когда собрали и подремонтировали эти десять плугов — кого к ним приставить? Десять плугатарей, десять погонщиков — где столько мужиков набрать? Воюют мужики! И за один встал Костя, а погонщиком напросилась Ольга Калиева. Работа тяжкая.

Запрягать, во-первых, приходится не одну, а три пары волов, потому как правление колхоза решило распахать большой клин целины, чтобы верняковый урожай получить. Руководить этой рогатой шестеркой — немалая мука. Чемберлен не хочет в ярмо входить, намучишься, пока запряжешь. Гитлер норовит в сторону от борозды вильнуть, сбивает упряжку. Геббельс, молодой, малообученный бычишка, то заламывает соседа по ярму, вперед скачет, то сдуру, перестаравшись, начинает отставать, аж ярмо на рога лезет.

В первый же день такой вот нервный, глупый бычишка наступил Ольге на ногу, Ольга весь день хлюпала носом и до сих пор хромает.

А плуг! Пока его не настроишь, не приноровишься к нему, он хуже самых непутевых быков. То он, проклятый, зароется на такую глубину, что быки встают, а ты его не выдернешь, то выскакивает сияющим лемехом наружу, точно играющий сазан, и ты никак не вгонишь тот лемех обратно в землю даже при его, Костиной, как он считает, немалой силе. Или неожиданно захват получится настолько широким, что опять же останавливается тягло. Или, наоборот, лемех отрезает столь узкую полоску, что можно рысью пахать. И приходится без конца: «Ты-р-р-р! Стой, подрегулирую!..» Ты его за рога-чапиги держишь, упираешься, а он тебя из стороны в сторону по той целине кидает, руки-ноги вывихивает. От чапиг, от преподобных ручиц, ладони с непривычки горели, на них, как при ожоге, пузыри вздулись. Сейчас они полопались, и оттого боль в ладонях еще сильнее. После первого дня пахоты он, Костя, ночь не спал, мослы болели, словно их палками побили, а утром едва поднялся и кое-как добрел до плуга. Вот уже вторую неделю Костя пашет, а еще ни разу не выполнил нормы. Трактор-колесник может вспахать за день до пяти гектаров, гусеничный — до десяти, а Костя никак не вытянет свою никчемную «бычью» норму — один-единственный гектар…

Костя по-взрослому вздохнул и окунул перо в школьную свою непроливайку. Склонился над листом.

«Здравствуй, дорогой папаня!

Письмо твое мы получили, и мы очень рады ему. Поклоны твои всем передали. И Калиевы, и Каршины, и дедушка Шукей — все тоже кланяются тебе и желают крепкого здоровья…»

Написав имя старого чабана, Костя пронзительно вспомнил, как он забежал к Шукею с поклоном от отца. В тесной мазанке бились стон и плач. Жена Шукея и еще две или три немолодых казашки гнулись на нарах, как от сильного ветра, и, закрыв лица, навзрыд причитали: «Ой-бой, Арманка… Ой-бой, кишкентай бала!…» А сам Шукей стоял посреди мазанки, заложив руки за спину, и широко открытыми глазами слепо смотрел в пространство. Нелепым выглядел на старике черный, с атласными лацканами фрак, подаренный ему кем-то из проезжавших через поселок беженцев. Может, то артист был, может, костюмер театральный. Шукей увидел наконец Костю, и глаза чабана, выцветшие, из карих ставшие почти голубыми, заслезились.

— Зачем война, а? Зачем, Костя, а? Арманка — нет. Вот бумажка, смотри: нет, нет Арман… Зачем война, а?

Так и остался он в глазах Кости в том нелепом фраке, с трясущейся жиденькой бородкой, с трясущейся рукой, протянувшей четвертушку серой бумаги: «Ваш сын… смертью храбрых…»

Костя снова обмакнул перо в чернильницу.

«Должен тебе, папаня, сообщить горькую весть: дедушка Шукей получил извещение, его сын погиб смертью храбрых, защищая нашу Советскую Родину. Если попадешь на фронт, отомсти за Армана, за всех, убитых проклятыми фашистами… А теперь — насчет твоих, папаня, длинных вопросов…»

Поскрипывало перо, шипела, иногда потрескивала лампа, а Косте чудилось, что с шорохом переворачивается вздымаемая плугом земля, потрескивают коренья ковыля, подрезанные лемехом, поскрипывают ярма и дышла упряжи. И перед глазами не фиолетовые строчки письма, а борозды, борозды, ложащиеся одна на другую, они сливаются в черную нескончаемую пашню, та застит Косте свет, и он уже ничего не различает…

Айдар услышал важную новость и поторопился к Косте. И увидел: на столе горит лампа, а Костя, положив щеку на недописанное письмо, сладко спит. Айдар сочувственно улыбнулся: «Сильно устает с непривычки. С темна до темна, не всякий мужик выдержит… — И уже иронически хмыкнул: — Как будто мне легче у наковальни!»

Разбудил Костю.

— Пошли!

— Куда? Не хочу. — Костя перекатил голову, другой щекой лег на стол.

— Пошли-пошли, новость большая… Одевайся.

Попусту Айдар не станет говорить. Костя, почти не разлепляя глаз, начал одеваться, спросонья тыкая кулаками мимо рукавов фуфайки.

— К Насте вашей раненая девушка из госпиталя приехала. С вашим Иваном Петровичем воевала, записку от него привезла.

— Правда?! — Костя даже остановился, хмурую сонливость с него точно живой водой сняло. Он нетерпеливо, с досадой глянул на хромую ногу друга.

— Крыльев не нужно! — понял его взгляд Айдар. — Тут рядом. У Каршиных сегодня баня топилась, так Степанида Ларионовна забрала девушку…

— Вот здорово!

Над поселком яркая луна. За старицей осинами светится прозрачный, озвученный первыми заморозками лес. А в каршинской избе над крутоярьем пылают окна. «Как в праздник!» — радостно думает Костя.

Изба — полным-полна, сидят где кто. Тут и маманя Костина, и тетка Варвара Горобцова, и Анна Никитична, и сами Каршины, и Августа Тимофеевна Шапелич, и еще, еще. Нет только гостьи. Она, оказывается, в бане, ей там, как пояснила Степанида Ларионовна, «фершальша изранетую ногу перевязывает».

Улиткой проползла от порога бабка Каймашникова, бабака, как ее зовут в поселке. Села, прижалась щекой к теплому боку печки. На обоих глазах красные ячмени.

— Еще и покрова не было, а уж холодно, матри, как на Николу. — Отогрелась чуть и со вниманием пастуха, считающего отару после длинного перегона, ощупала блеклым взором сверстниц: — А Палагеи нет? Не захворала ль?.. Правду баят ай врут, быдто теплые вещи будут для фронта сыбирать? Я уж напряла на варежки. Вдруг Мишатке нашему попадут…

Откуда-то из-под допотопной широкой кофты достала клубок шерсти, недовязанный носок со спицами — и замелькали узловатые, кривые пальцы, наращивая вязку, поддергивая нитку из клубка. Сколько помнил Костя бабаку Каймашникову, всегда она занята вязкой носков и варежек. И детей, и внуков у нее — тьма, пока свяжет последнему, у первого уже прохудились носки или варежки. И снова она прядет да вяжет!..

Иные заботы и разговоры у Анны Никитичны. Не откладывая минуты, она пересела к Анджею. Подведенные брови, крепко накрашенный рот, готовый в любую секунду к смеху, — не очень серьезно выглядела Анна Никитична, а вопросы к поляку — серьезнейшие: какие у его трактора поломки случались за последние дни, как новый карбюратор работает, нет ли пережога горючего или перерасхода масла? Не теряла надежды сесть-таки на трактор! Обещала: «Вот подрастет малость моя мизинная, последняя — уж тогда!»

Бахнула дверь, и в окнах заговорили стекла, жалобно дзинькнула посуда в горке. Это под аминь, под конец то есть, явился Устим Горобец. Глянул из-под черных лохматых бровей: «Э, да у вас сегодня заездно!» И прошагал в передний угол, сел на лавку, широко, просторно сел, как в собственные сани, шире того полы брезентового дождевика раскинул. Жарко гневя Ларионовну, полез за кисетом.

— Ровно чирей: где захотел, там и сел! Сам не молится, закоммунарился, других бы уважал…

Устим, прежде чем прикурить, долго держал горящую спичку торчком, словно хотел рассмотреть Ларионовну, горсткой подсыпавшую в самовар древесные угли. Прикурил, пыхнул дымом.

— Я чоловик добрый, в поселке на меня ни одна собака не гавкае, хвостом виляют. Чи тут друга держава?

Сказал и больше даже оком не повел в сторону Ларионовны. Нещадно коптил махоркой ее богов, морщил, как гармоний мех, лоб, «слухав» Стахея Силыча. Тот, верно, в сотый раз, взахлеб, рассказывал, как они с Устимом повстречали незнакомую девушку, сошедшую с попутной машины, как дознались, кто она и к кому.

— Я сей же час пришел в изумление: от самого от Ивана Петровича девица красная! Не было ни слуху ни духу, а тут — на-ка поди-ка! А девка, скажу вам, краса-зоренька.

— Це правда, гарна дивчина, — солидно подтверждает Устим. — Только трошки захарчована, тощая.

— И русским языком плохо обладает. Белорусцы — они все так: ровно бы и по-нашенски, а все ж таки и не вовсе по-нашенски. Вон как Августа Тимофеевна с Гришаткой попервоначалу.

— А у нас тоже радость, — подает голос бабака Каймашникова. — Пришел давеча мой и сказывает: «Жив наш Мишатка, жив, матушка! Из мертвых тел встал! В плену, слышь, был. Германцы, слышь, расстрелять его наметились, слышь, чернявый да кучерявый Мишатка, стало быть, еврей, а евреев они поголовно изничтожают…»

— А потом же как? — с простодушным испугом смотрит на согбенную бабаку Анна Никитична.

Та, похоже, совсем отогрелась, спустила с головы на плечи шаль, неторопливо осмыслила вопрос, и ее собранные морщинистые губы напоминали конец завязанного мешка.

— Потом, матри, в Уральский написали, спросили. Ответили им: уральский казак Минька Каймашников, чистых кровей казак!..

Невольно грохнули люди смехом. Любил Костя всякие веселые разговоры-прибаутки, ему только подсыпь — хохотать будет до слез, но сейчас они его злили. Ну о чем действительно мелют здесь ископаемые старики да бабаки, когда мысли должны быть о геройском командире Иване Петровиче Табакове! И где та преподобная «краса-зоренька» запропастилась вместе с Настей?!

Ага, хлопнула наконец дверь в сенцах, женские сдержанные голоса воркуют, мешканье, наверное, дверную скобу в потемках не нашарят.

Стахей Силыч живо снялся с места и понес от печи к столу самовар. Ларионовна достала из горки чайную посуду.

Вошли Настя и Леся. Настя румяная, крепенькая, а Лесю и банный жар не выкрасил — лицо бледное, как у больного ребенка, лишь губы ярки и сочны. Охочих до поцелуев парней такие губы влекут больше, чем остальные девичьи прелести. И еще — «захарчована» Леся, это уж точно. Непомерно просторными кажутся на ней Настины ситцевая кофточка и старая юбчонка, а кирзовые армейские сапоги будто с великана сняты и надеты на тонкие Лесины ноги. Совсем вроде пацанка, но на плечах шинель внакидку, на шинели черные квадраты петлиц с маленькими желтыми танками. А сапоги, понятно, потому и велики, что в них надо всунуть забинтованную ногу. Да и этот полированный костыль-посошок в руке!..

— Здравствуйте! — негромко сказала она, явно смущенная многолюдьем избы.

Ларионовна бережно подхватила ее под локоть, повела, прихрамывающую, к столу. Стахей Силыч — тут как тут: проворно снял с Леси и повесил на гвоздь шинель. Костя, упираясь плечом в стенку, украдкой коснулся щекой колючего армейского сукна, вдохнул его запах. Нет, здесь он другой, не тот, казенный, какой исходил от шинели Ивана Петровича во время его приезда на свадьбу. Здесь, чудится Косте, пахнет сукно пороховым дымом, походными кострами и чем-то больничным. Устойчивый запах войны. Хотел бы Костя заявиться домой в такой шинели, с костылем в руке! Весь Излучный сбежался бы к Осокиным — на воина посмотреть.

Леся не пила чай, она то брала из руки в руку горячий стакан, то ставила его на блюдце, то опять поднимала. И вовсе не видела замершего, околдованного ею Костю, никого в этой просторной избе она не видела. Перед ней было еще недавнее, пережитое, что осталось там, в белорусских лесах и болотах. Об этом медленно, вздрагивая и поеживаясь, и поведала притихшим излученцам.

Рассказывала, как перешли границу немцы, как расстреляли ее отца, как она попала в полк Табакова и как полк отступал, в непрестанных страшных боях теряя людей и машины. Дошла Леся до последнего боя, которым руководил Табаков и в котором ее ранило. И особенно волновалась, когда вспомнила последнюю атаку немцев, она видела ее уже из кузова санитарной машины, которая никак не заводилась…

2

Командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Гудериан нервничал: механизированные части ушли далеко вперед, а пехотные подразделения безнадежно отстали и не закрепляли успех, достигнутый танкистами. Отстали они потому, что были вынуждены втянуться в затяжные бои с отдельными группировками русских, оставшимися в тылу быстрых танкистов. Противник буквально терроризировал вторые и третьи эшелоны Гудериана, то и дело вступая в бой и перерезая коммуникации. Волей-неволей приходилось признавать правоту начальника генштаба Гальдера, который настойчиво требовал немедленного очищения занятой территории от остатков советских войск, иначе, мол, они потом наделают хлопот. Накаркал, ворон!

Подтверждение — задержка пехотного полка и танкового батальона. Так же застыла колонна с горючим и боеприпасами у села Ольшаны. Какая-то насмешка! По словам начальника разведотдела, у Ольшан взят в плен красноармеец, и он сказал, что немецкие части сдерживает танковый полк подполковника Табакова.

— Танковый полк? Табакова? — удивленно переспросил Гудериан, пытаясь припомнить, где он уже слышал эту фамилию. — Черт знает что! И эти слюнтяи… Кто командует батальоном?

— Капитан Вильгельм Штамм, господин генерал.

Гудериан продиктовал телефонограмму:

«Капитан, за успешное форсирование Буга я представил вас к награде. Капитан, если через два часа вы не раздавите жалкие остатки русских и не возьмете шоссе, я вас разжалую. Подчиняю вам все подразделения, находящиеся в деревне. С богом, капитан!..»

И Вилли Штамм принял меры.

В полдень, в самый зной, наблюдатель, сидевший на сосне с биноклем, доложил об оживлении у неприятеля. Табаков приник к амбразуре блиндажа. Посмотрел в бинокль, протер глаза, вновь припал к окулярам. Сунул бинокль Калинкину:

— Глянь, Иван Артемыч…

Тот поправил бинт на рассеченной осколком щеке, вгляделся.

— Т-т-твою мать! — вполголоса произнес Калинкин, обычно умевший выбирать более сдержанные выражения. — Т-твою мать! Детей и женщин впереди цепей. Довоевались, докатились! Они ж на… на наши мины гонят! — От волнения Калинкин косноязычил сильнее обычного, часто теряя звук «л»: — Свовочи! Из-за спин женщин и детей… В первый день войны, у деревни Мотыкалы, вот так же… мирных жителей впереди… Командир батальона рассказывал, зубами скрежетал…

— Отступили? Наши.

— А что сделаешь?! — Калинкин морщился и притискивал к забинтованной щеке ладонь. — Но там мин не было! Сволочи. Они ж… знают, что мы минируем подходы… Как можно!

— Фашисты, Иван Артемыч…

Калинкин как бы прозрел от жестких слов Табакова. И сник.

— Да. Правда. — Как и Табаков, он навалился грудью на нижний венец амбразуры, уставился запавшими глазами туда, откуда спускались вражьи цепи. — Твое решение… комполка?

Табаков, не отрываясь от бинокля, молчал. Стискивал зубы так, что ныло в висках. Легко сказать — решение! А в бинокль — вот они, немцы, рядом. И если б только немцы! В окулярах — родные, советские люди, бредут как смертники, бредут почти сплошной ломкой линией, человек сто пятьдесят. Наверное, всю деревню выгнали. Платки, косынки, кофточки, стариковские косоворотки, мальчишеские кепки — горький разноцвет. Красивая молодайка в белом, косо повязанном платочке. Смотрит под ноги, иногда вскидывает испуганные, страдающие глаза, вглядывается, будто хочет увидеть тех, на кого ее гонят, может, в замерших окопах кто-то из ее близких — муж, брат, отец. Сдернула с головы платок, несет в опущенной руке, губы что-то шепчут, может, последнее «прости». Рядом семенит босой подросток, то и дело поддергивая заплатанные штанишки и оглядываясь на солдат, а его подталкивают сзади прикладом. Боже, как парнишка похож на Вовку! Только этот немного постарше…

А цепь близится. Упавшую старуху поднимает пинком смеющийся солдат. Неуклюжей трусцой она догоняет своих, плачет, крестится. Обреченно, угнув черную кудлатую голову, идет немолодой мужчина с култышкой вместо правой руки… А там еще, еще — бабы, дети, старики… За их спинами — немцы, держа на изготовку карабины и автоматы. Они неторопливы, вышагивают по спуску вразвалочку, чуток откидываясь и выбрасывая ноги в сапогах с раструбами. У большинства каски болтаются сбоку на ремне, идут простоволосыми. Солдаты обходят воронки, перешагивают через трупы, перекликаются меж собой, смеются.

«Шнапсом подзарядились», — догадывается Табаков.

Красноармейцы в окопах тоже разглядели баб с детьми и стариков, разгадали. Над передовой повисла тяжкая тишина. Каждый слышал только шорох собственной крови в ушах да немой, рвущий горло крик: «Немцы, да люди ли вы?! Опомнитесь!..» И рядом — лихорадочный, почти истерический вопрос: «Что делать? Что делать?..» Если бы пореже была цепь мирных жителей, метким огнем можно бы стрелять по немцам. Крохотная надежда на выдвинутые вперед отсечные окопы: чуть пройдут мимо них передние — по задним хлестануть из пулеметов и автоматов. Гражданским крикнуть, чтоб ложились, а самим врукопашную…

Авиация и артиллерия немцев перемесили передовую, многие противотанковые и противопехотные мины сдетонировали, но все же немало их и уцелело, немало вновь удалось поставить. И вот теперь бойцы с ужасом видели, как приближалась к заминированным участкам пестрая цепь из женщин, стариков, детворы. Что делать? Напряженный до предела слух, кажется, улавливает шаги идущих, они — как удары метронома, отсчитывающие роковые секунды: сейчас, сейчас…

Внезапно в окопах кто-то разразился чиханием. Чих неудержимый, лютый, взахлеб. И наверное, сам чихающий не объяснил бы, отчего он у него: то ли от набившейся в нос пыли с гарью и дымом, то ли от нервного сдвига. А в кустах некстати застрекотал, как сорока, стартер санитарного грузовика. Стрекотал и стрекотал — не заводился мотор.

Эти неожиданные звуки будто предохранитель сорвали с тишины. Кто-то громко и яростно выматерился. Где-то рядом раздраженно клацнул затвор винтовки. И — ввинтился в тишину визжащий панический крик:

— Бра-а-ац-цы! Спасайси-и!

Из окопа выскочил молодой тонконогий красноармеец. Распятый криком рот, безумные, выпершие из орбит белки. Сдавливая грязными руками виски, длинными заячьими скачками — в тыл, к лесу. Взметывалась за ним длинная раскрутившаяся обмотка.

Сухо и коротко щелкнул выстрел. По инерции красноармеец, выгибаясь и мучительно скаля зубы, пробежал еще метров десять и косо, щекой и плечом, ткнулся в серую, истоптанную, изрытую траву подлеска.

Ветер качнул кусты, траву. И принес слабый, едва слышный гул канонады: остатки армии вели тяжелый, изнурительный бой, вырываясь из окружения.

— Что же ты, командир?! — Калинкин вцепился в локоть Табакова. Лицо его страшно, глазные ямы и запавший рот словно обуглены. — Командуй отход!

Табаков высвободил из его рук локоть и вновь оцепенел у амбразуры.

«Только что… заверил связного: продержимся до вечера, продержимся… И вот! Отходить? Лучший выход — пуля в лоб. Личный, а не лучший! С живого б себя дал снять кожу, только бы остановить немцев, спасти несчастных! Есть ли предел фашистской подлости?!»

Табаков ловил биноклем того, главного, кто додумался гнать крестьян на мины и пули, но не находил: за солдатами поспешали младшие офицеры в высоких фуражках, с пистолетами в руках.

Он обернулся к телефонисту. На том гимнастерка коробилась от грязи и пота, сквозь дыры виднелась грязная исподняя рубаха. Измученный ожиданием, он приподнялся с ящика навстречу Табакову — не глаза, а красные воспаленные раны.

— Связь есть?! Соедините с командирами! — Взял трубку — и напрямую (не до кода сейчас!): — Я — Табаков. Приказываю: всем — ни шагу назад! Ни шагу!.. Всем в отсечные позиции, в ходы сообщения! Всем!.. Штыками, ножами… руками, зубами! Ни шагу! Шоссе должно быть нашим… Ни шагу!

— Табако-о-ов! — У Калинкина струпьями дрожали пересушенные губы.

Табаков крутнулся к нему:

— Майор, проверьте ваш револьвер и запаситесь гранатами!

И увидел, как навстречу идущим высунулся до пояса капитан Тобидзе. Сложив ладони рупором, он кричал, надрывая легкие:

— Товарищи! Граждане! Остановитесь! Перед вами минное поле! Остановитесь!.. Деутше, ахтунг! Гиер мине! Цурюк!..

Длинно, осатанело застрочил автомат, с Тобидзе сбило фуражку. Он спрыгнул в окоп.

А цепь ольшанцев приостановилась, заметалась, завыли, запричитали женщины, заплакали дети, послышались выкрики. И снова заговорил «шмайсер». Сначала пули пошли веером над головами невольников, а потом полоснули по спинам — женщина и подросток упали.

— Шнель, шнель! Вперед!..

И обезумевшая от ужаса, плачущая цепь двинулась. Позади остались скорчившийся на земле босоногий мальчишка и молодая крестьянка.

И тут — ахнуло. И еще ахнуло. Полоснул по сердцам, по обнаженным нервам детский вопль: «Мама-а-а!»

— Н-на наших минах — н-наши дети… — Калинкин тыкался головой в стенку блиндажа, борясь с рыданиями.

Табаков, бледный, злющий, схватил его, длинного, худого, за плечи, тряхнул, голова у Калинкина безвольно мотнулась.

— Ты кто? Ты где?! Возьми себя в руки! — Выхватил из кобуры пистолет, взмахнул: — За мной! Всем!

3

…Леся обеими руками поднесла к губам стакан, глотнула остывший чай, поставила обратно. Поворошила пальцами короткие, не просохшие еще волосы, темно-русые брови сдвинула к переносице, и ее бледный высокий лоб перерезала тонкая длинная морщинка. Казалось, девушка пыталась еще что-то вспомнить и досказать, но покачала головой:

— Это все, что я видела да от других слыхала. Як раз наша машина завелась, и мы уехали… Вот записку от товарища подполковника привезла. Ой же ж хороший командир был…

«Был!» Настя судорожно кусала губы, по щекам текли слезы. Родители — когда-то «были». Муж — «был». Теперь вот и дядя… Если б остался жив, то за минувшие три месяца какая-то да пришла бы от него весть.

Сморкались и вздыхали женщины. Усиленно курили мужчины. Айдар, подвернув под себя ногу, сидел прямо на полу возле порога, и смуглые его пальцы мелко-намелко ломали стебелек полыни, выдернутой из веника. И все смотрели на Лесю. В свои семнадцать она казалась женщиной от чужой взрослости и жестокости и в то же время — юной беспомощной девочкой, почти ребенком.

«Я вам за все, за все, фашисты! — грозился Костя. Он и не думал плакать, но от спазм у него ломило в горле, болело за ушами. — И за Ивана Петровича, и за Лесю, и за Армана… За всех!»

— Не ной их косточки на том свете! — тяжело вздохнула тетка Варвара.

— Не каркай! — зыркнул на нее Устим. — Сколь мы били германцев, а им неймется.

— Крута гора забывчива.

— Ужель нельзя было отступить нашим? А?

— Нельзя! Ой же ж нельзя! Як же ж вы не понимаете! — И дуги Лесиных бровей сломались, сердито разошлись в стрелки, губы крепко сжались.

— Каку болячку они знают в этом деле! — загорячился Стахей Силыч. — Одно слово: бабы. Ты, конечно, другой резон, иная песня, ты, Алена, всю беду насквозь прошла.

Устим задумчиво качнул головой:

— Настоящая беда ще тильки распочинается…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Геббельс прошел к окну: над площадью Вильгельма завязывались ранние ноябрьские сумерки. С работы возвращались люди. В основном женщины. Походка у всех быстрая, озабоченная, по сторонам никто не смотрит. Одна, молодая, в шляпке, с горжеткой на плечах, вскинула глаза, кажется, даже шаг убавила, вглядываясь в окна министерства пропаганды.

Ему казалось, что он не ошибся: мимо прошла и взглянула на окна жена художника Рихтера — Хельга. То же матово-белое лицо, те же черные пружинки волос из-под серой шляпки с откинутой вуалеткой…

Старый неисправимый ты волокита, Йозеф! Без страстей нет жизни, нет человека. Страсти пожирают одна другую, и тут важно, чтобы большие не пожирались малыми. Женщины — его, Геббельса, малая страсть.

Хельга Рихтер сама добивалась встречи с ним. И он принял ее здесь, в кабинете. Он был в этом же строгом френче с накладными карманами, при этом же светло-коричневом галстуке. Вначале, пораженный ее светлыми, с черной крапинкой, глазами, прямо и доверительно, скорее даже обожающе смотревшими на него, он плохо вникал в то, что Хельга говорила. Но потом до него дошел смысл ее просьбы. Она просила повлиять на ее брата, пока тот не так далеко, по ее мнению, зашел. Она честная немка, недавно состояла в союзе гитлеровской молодежи, сейчас работает сестрой милосердия в госпитале, отец — активный функционер национал-социалистской партии, муж — художник, которого ценят и фюрер, и он, доктор Геббельс. И ей очень досадно, что брат подпал, как видно, под влияние злейших врагов немецкого народа.

— Почему вы, милая Хельга, решили, что ваш брат сочиняет недозволенные стихи?

— Вначале это подозрение возникло у моего мужа… Я написала Ральфу письмо, просила образумиться. — Хельга открыла бархатный ридикюль, вынула листок бумаги, сложенный вчетверо. — Вот… ответил…

Геббельс пробежал глазами строки письма: «…Все вы там… Повальный психоз! Особенно у женщин и барышень. «Женщины наши — в прошлом Минервы, — если не наци, то Геббельса стервы!»… Извини, сестра, но это так, хотя я и не хочу обобщать…»

— Вы… не очень его наказывайте, доктор. Он еще молод… Это все коммунисты…

— Не беспокойтесь, милая Хельга! — сказал Геббельс мягко, ласково, словно гортань его была гагачьим пухом выстлана. — Я позабочусь… Не беспокойтесь. — А сам недоумевал: как цензура прохлопала такое письмо?

Он проводил ее до двери, поцеловал ручку, отчего Хельга счастливо вспыхнула. В те минуты он, Геббельс, оставшись один, был не менее счастлив. Колоссальная удача! Наконец-то найден этот проклятый стихотворец! Геббельс утрет нос «курощупу» Гиммлеру! Не далее как за день до прихода Хельги на стол Геббельса лег стишок:

Ты хром, как лютый Тамерлан.

Как Наполеон, самоуверен.

Двуличен ты, как Талейран,

А глуп, как сивый мерин…

О том, чтобы Геббельс его прочитал, позаботился, разумеется, сам Генрих Гиммлер. Нелюбовь меж ними давняя, еще с двадцатых годов. Однажды Геббельс как бы шутя сказал: «Генрих, вы — черная тень нашего движения». Тот не остался в долгу: «Йозеф, есть афоризм: для шума выбирают маленьких людей — барабанщиков».

Сегодня Гиммлер позвонил и сказал, что пасквилянт Ральф Шмидт арестован и доставлен в Берлин. Он — танкист застрявшей под Москвой бронеармады Гейнца Гудериана. Можно посочувствовать полководцу: наличие во время наступления таких солдат, как Шмидт, не делает чести войскам. Кстати, как и афоризм, стихи — дальнобойное и чрезвычайно массированное оружие, от него не уберегут ни блиндажи, ни бетон, ни решетки. Они заучиваются и расходятся с быстротой гриппа. Во время неудач они вызывают в войсках эпидемию пессимизма, что отчасти, видимо, и случилось под Москвой.

О эта большевистская Москва!

Сегодня в полночь — совещание у фюрера. Из-за Москвы. Из-за не взятой немецкими войсками Москвы. Козлами отпущения будут, разумеется, генералы. У фюрера их ждет грандиозный Ausputzer (головомойка). Верховное руководство рейха понимает, что на восточном фронте не добиться решающих успехов до тех пор, пока не будет взята Москва. У русских она — вдохновляющий и организующий центр борьбы. Во время летнего наступления прорваться к ней с ходу, к сожалению, не удалось, пришлось перейти к обороне. Фюрер, разумеется, был крайне раздосадован и приказал вновь готовить решающую операцию по захвату советской столицы.

В течение месяца шло интенсивное накопление наступательных сил. На московское направление было стянуто около половины войск и боевой техники, имевшихся у фюрера на всем германо-советском фронте. Тут сосредоточили свыше семидесяти дивизий, причем двадцать две из них — танковые и моторизованные. Геринг выделил в помощь наземным войскам почти тысячу самолетов. Чудовищной силы кулак!

А сколько забот было у него, Геббельса! Ведь всю программу вступления войск в Москву, празднеств по этому случаю разрабатывал он. Радио и печать, как дважды два, доказали нации, что падение Москвы — дело считанных дней.

Но Геринг, ухмыляясь, спросил как-то:

— Слушай, Йозеф, а что, если перед сдачей русские взорвут Москву? Или сожгут? Их предки ведь уже поступали так…

Самый светлый и радостный миг Геринг может испортить какой-нибудь неуместной репликой. В тридцать третьем фюрер провозгласил рождение третьей, тысячелетней империи, а Геринг буркнул: дай бог, чтоб мы продержались более наших веймарских предшественников!..[17]

30 сентября на московском направлении началось генеральное наступление. Германские войска обрушили на защитников Москвы невиданной мощи удар. И, как постоянно утверждал начальник генштаба сухопутных сил Франц Гальдер, наступление все более обретало классический характер. Треплом оказался этот Гальдер! А вслед за ним — и германское радио, германская печать.

Безусловно, оборона советских войск была смята. Безусловно, их армии или отступали, или дрались в окружении. Безусловно, успех был близок, и некоторые командиры наступающих соединений уже видели в полевые бинокли окраины Москвы.

Однако безусловным оказалось и то, что Москва не пала.

— Проклятье! — Геббельс с досадой крутнул глобус против часовой стрелки и поковылял к письменному столу, всей спиной ощущая, слыша тихий шелест вращавшегося глобуса. — Проклятый русский фанатизм!..

Прохаживаясь, вспомнил, как они в Берлине ждали падения Москвы.

2 октября фюрер обратился к войскам восточного фронта с воззванием. Он призывал к «последней решающей битве этого года».

3 октября сам Геббельс в публичной речи, а 4 октября в газете «Фелькишер беобахтер» заявил:

«Сегодня я могу вам сказать, — и я не мог этого сказать раньше, — что враг разгромлен и никогда больше не поднимется».

9 октября на пресс-конференции и по радио Отто Дитрих торжественно заверил:

«Исход войны предрешен!»

12 октября ведущие газеты вышли с некоторым опозданием, ибо он, Геббельс, распорядился ждать экстренного сообщения о взятии Москвы, держал для этого специальное место на первых страницах.

Да, падения Москвы ждали. Ждали, пожалуй, с большим нетерпением, чем верующие фанатики — явления Христа народу. Ожидание достигло, пожалуй, такого же нервозного накала, как в августе 1939 года, когда в горной вилле фюрера они ждали вестей от Иоахима фон Риббентропа и — тоже из Москвы. Рейхсминистр иностранных дел полетел туда, чтобы встретиться со Сталиным и Молотовым и, если удастся, заключить с Советами пакт о ненападении. Он, Геббельс, плохо верил в успех этого вояжа. Ведь кроме респектабельной внешности, кроме утонченных манер в переговорах нужен еще и глубокий изощренный ум. Им, как считал Геббельс, бывший виноторговец не блистал. Чего можно было ждать от человека, который и родной-то язык плохо знал! Зато непомерно тщеславен, выдает себя за личность, не будучи таковой. Геббельс намекал фюреру о несоответствии барона занимаемой должности, но тот отмахнулся: «Во время переправы через бурную реку не следует менять лошадей! Пока что Риббентроп меня устраивает…»

И все же он, Геббельс, в тот раз ошибся: Риббентроп позвонил из Москвы и сообщил фюреру, что пакт о ненападении подписан. Видимо, Советам этот пакт был нужен не меньше, чем Германии.

Не забыть, какая буря радости обуяла всех, кто был в тот час у фюрера! Происходило нечто безумное. Положив телефонную трубку, фюрер бил по коленям ладонями и приплясывал. Ровный, чуть флегматичный Борман заливался тонким смехом, как мальчик, которому щекочут шейку. Он, Геббельс, в экстазе произносил какие-то возвышенно-бестолковые слова и все пытался поцеловать бесподобную руку обольстительной шлюшки Евы Браун, которая все щелкала и щелкала фотоаппаратом, увековечивая исторический момент. Потом она подарила Геббельсу целую пачку тех снимков. «Почему мне так хотелось поцеловать ее руку? Пустая, недалекая мещаночка — не более… Да, но — красивая. Красота повинует сердцем, а оно редко советуется с разумом…»

По возвращении из Москвы Риббентроп взахлеб хвастался тем, как его встретили и приняли, какой ужин устроили, какие тосты произносились. К тому времени первое впечатление от его звонка из Москвы улеглось, и теперь все более хладнокровно и трезво оценивали успех миссии. По-прежнему радовались удаче, но и понимали, что во время ужина, данного Кремлем в честь германской миссии, звенел не сошедшийся в тостах хрусталь, то звенели невидимые, но уже скрестившиеся клинки. Высокие договаривающиеся стороны конечно же не верили одна другой.

Похожую радость соратники фюрера переживали и ровно через год, на совещании в Оберзальцберге. В своей исторической речи фюрер заявил тогда, что он даст генералам пропагандистский повод к войне. Дескать, победителей не спрашивают, сказал он правду или нет. При развязывании войны важно не право, а победа… Польша будет обезлюжена и населена немцами. А в дальнейшем, заверил фюрер, с Россией случится то же самое, что он проделает с Польшей. Германия разгромит Советы, и тогда грядет немецкое мировое господство… «Вперед на врага! Встречу отпразднуем в Варшаве!»

Боже, что началось после заключительных слов фюрера! Объятия, поздравления, воинственные выкрики. Но более других, как всегда, во всем, отличился экстравагантный Геринг. Он вскочил на стол, что-то орал и плясал, как дикарь.

Что ж, в этом ничего нет плохого. Непосредственность — отличительная черта героев и мудрецов. Неумение радоваться — свойство тупиц.

Да, так и сейчас, ждали радости, триумфа, но осеннее наступление на Москву провалилось. Генералы подвели и ведомство Геббельса. А их ставленник, их официальный военный радиокомментатор Дитрих прибежал к нему же, Геббельсу, и чуть ли не рыдал: «Что я должен говорить, что говорить?!» Глядя на растерянного Дитриха, Геббельс отчеканил: «Дитрих, истерия — обезьяна всех болезней. Я запрещаю вам поддаваться истерии. Себе скажите, что весь пар ушел на свисток, а слушателям найдите более объективные причины». Комментатор как-то разом подобрался, вытянулся: «Я понял вас, доктор! Извините, доктор. Ведь нас так подвели…»

После этого краткого разговора Дитрих, садясь к микрофону, довольно умело изворачивался. Помешали операции «Тайфун», безусловно, самые объективные причины: грязь и русское бездорожье. О генералах, проигравших ее, приходилось молчать.

Но только ли они виноваты? Пожалуй, неудачу надо бы рассматривать в комплексе. И фюрер, и он, Геббельс, и все остальные, военные и не военные, видимо, действительно плохо знали большевистскую Россию, ее моральный и материальный потенциал. Здесь оказалось нечто вовсе не похожее на кампании в Польше, Франции, Греции…

Вошла секретарша. Положила на стол папку.

— Доктор Фрич просил передать…

Он проводил ее слепым, невидящим взглядом, все еще занятый своими мыслями. Автоматически открыл принесенную папку, полистал бумаги. Заинтересовался: «Переводы с русского?! Доклад Сталина на торжественном заседании общественности Москвы в честь 24-й годовщины Октября… Парад русских войск на Красной площади 7 ноября…»

Геббельс, не глядя, пошарил рукой, ища спинку кресла, сел. Впился в текст доклада, выхватывал абзацами:

«Не может быть сомнения, что в результате 4-х месяцев войны Германия, людские резервы которой уже иссякают, — оказалась значительно более ослабленной, чем Советский Союз, резервы которого только теперь разворачиваются в полном объеме…»

— Посмотрим, посмотрим! — дернул тонкой губой Геббельс — Все промышленные центры в наших руках, а Германия «оказалась значительно более ослабленной». Юмористы! Так, далее… Ага, цитируем фюрера, господин Сталин? «Человек, говорит Гитлер, грешен от рождения, управлять им можно только с помощью силы. В обращении с ним позволительны любые методы. Когда этого требует политика, надо лгать, передавать и даже убивать»… У вас не так? Вас это шокирует, Сталин? Перелистайте историю мировой политики! Идеалистические бредни гуманистов всегда разлетались под крепкими кулаками практиков… Так, что еще? «Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат…» — Геббельс захлопнул папку, посидел в оцепенении. Машинальным движением выдвинул заветный ящик стола. Зачем? Рука нашарила толстые тетради. Дневники! Приходя утром в министерство, он имел правило записывать все, что произошло вчера… Немцы любят вести дневники. Особенно если рассчитывают на их публикацию — тропа к бессмертию.

Вынута последняя заполненная тетрадь. Май — июль 1941-го. Прямые буквы в спешке наседают одна на другую.

Вот она, дата отсчета…

«22 июня… 3 часа 30 минут. Загремели орудия.

Господь, благослови наше оружие!

За окном на Вильгельмплац все тихо и пусто. Спит Берлин, спит империя. У меня есть полчаса времени, но не могу заснуть. Я хожу беспокойно по комнате. Слышно дыхание истории.

Великое, чудесное время рождения новой империи. Преодолевая боли, она увидит свет…»

А раньше что? 15 июня, воскресенье.

«Русские без особых трудностей будут отброшены назад. Фюрер рассчитывает закончить эту операцию примерно в четыре месяца. Я полагаю, в меньший срок. Большевизм развалится, как карточный домик. Впереди нас ждет беспримерная победа…»

Июльские записи:

«Смоленск сильно бомбардируется. Все ближе к Москве…» «Мы не успокоимся, пока не добьемся падения красных… Это нам удалось в 1933 году. Удастся и теперь.

Капитуляция! Таков лозунг…»

Геббельс засунул тетрадь в ящик стола, закрыл на ключ. Потер пальцами выпуклый лоб.

«Идет пятый месяц войны… Что скажет на совещании фюрер? Что ответят ему генералы?.. Что я завтра запишу в дневнике?..»

Посмотрел на часы: до начала совещания еще немало времени. Посмотрел на черный неуклюжий ящик телефонов. Можно позвонить Магде, сказать, что приедет на вечерний чай. Где она сейчас? В каком из домов? В Ланге? В Шваненвердере? Или здесь, в городе? Он располагает куском времени и лучше, если жена была бы в Шваненвердере. Там — упоительно чистый воздух, настоянный на запахах озера и опавшей листвы, там — идиллическая, умиротворяющая тишина, тишина глухомани.

Позвонил на Герингштрассе. Да, Магда с детьми была в Берлине.

В вестибюле, около лестничных перил, увидел художника Рихтера, он беседовал с личным фотографом фюрера Гофманом. Геббельс, глядя на высокого, прекрасно сложенного Макса, опять вспомнил о его жене: «Он достоин ее. Оба красивы. И молоды. А в молодости, говорят, и черт был красив. — И с внезапной ущемленностью позавидовал: — Мне бы внешность Рихтера!.. Впрочем, важна не вывеска, а то, что за ней… Она или не она прошла полчаса назад? Безусловно, это ее взгляд искал мои окна. Жаль, что она беременна… Надо распорядиться, чтобы ей было выдано достойное вознаграждение. Безусловно, она — подлинная патриотка…»

Макс и Гофман разом повернулись к нему и выбросили в приветствии правую руку. Он ответил им и пожал руки.

— Вы вернулись, Рихтер? Мне кажется, что от вас окопной землей и порохом пахнет… Завидую!

— Французскими духами от него пахнет, доктор! — громко засмеялся Гофман и дружески, бесцеременно похлопал Макса по плечу. — И профитом.

— Вот как?

— Доктор Гофман шутит…

— Не скромничайте, Рихтер! — Маленькие хитрые глаза Гофмана светились добродушием, а толстые губы растягивала улыбка. — Молодой человек делает блестящие успехи, доктор, и я, с вашего позволения, договариваюсь с ним. Хочу, чтобы фоторепродукции с его картин и рисунков шли только через меня. Бизнесу не до шуток, бизнес любит наличные! — И он опять громко засмеялся, довольный своей остротой. Гофман вообще производил впечатление человека, который восхищен собой выше всякой меры.

Геббельс кивнул одобряюще.

Об этом можно было бы, конечно, и не говорить: о лейб-фотографе фюрера и его соратников Макс давно наслышан, — монополизировав право фотографирования фюрера, Гофман стал миллионером. Фюрер любил фотографироваться. А ведь, говорят, Гофман был заурядным фотографом-порнографистом. Так и остался бы им, если б фюреру не приглянулась вдруг его красивая прислужница. Ева Анна Пауле Браун стала любовницей, а ее бывший хозяин — фотографом фюрера, профессором, доктором искусствоведения. Игра случая. Неисповедимы пути твои, господи!

— Рихтер, вы мне будете нужны… Хайль! — Геббельс пошел, но возле самой двери остановился, как раз между двух рослых охранников, так что оказался как бы под аркой из их вскинутых рук. — Слушайте, Рихтер. Едемте ко мне на чашку кофе! Согласны?

И наслаждался растерянностью художника, ошалело смотревшего на него: разве можно не согласиться? Разве можно!

…Величина и высота комнат, их количество поразили Макса. Он ликовал, когда ему удалось наконец перебраться из чердачной конуры в двухкомнатную квартиру фрау Евы, когда ему дали просторную светлую мастерскую при Академии художеств, а можно, оказывается, и так вот жить… В богатстве, говорят, сердце отвердевает быстрее, чем яйцо в кипятке. Если это правда, то доктор Геббельс — исключение?

Кто-то помог им снять плащи, не то адъютант, не то камердинер, Макс не обратил внимания. Из комнат показывались и воспитанно уходили девочки, очень похожие одна на другую. Прежде чем скрыться в многочисленных дверях, они, подогнув ножку и придерживая пальчиками край юбки, делали книксен: «Добрый вечер, папа!» Вышел и мальчишка в коротких штанах и курточке, в белых гетрах.

— Хайль Гитлер! — вскинул он руку.

По мелким чертам лица, по непропорционально большой голове можно было сразу догадаться, что это единственный сын Геббельса Гельмут. Один сын и пять дочек. Образцовая немецкая семья. Кое-где шептались, говоря, что жена Геббельса ходила к фюреру с жалобами на неверность мужа, даже хотела якобы уйти от него, но фюрер уговорил ее не делать этого. Мол, нации нужен образец многодетной дружной семьи. Таким образцом должна быть ее, Магды Геббельс, семья.

Сейчас Макс не верил этим слухам. Хилая сплетня брюзгливого бюргерства. У доктора Геббельса действительно образцовая семья.

— Папа, Москва еще не взята?

Геббельс потрепал сынишку по щеке, улыбнулся себе: «Дети, конечно, чудо природы. И все-таки они — банальнейшее воспроизводство человеческого стада».

— Она будет взята, сын! — говорит он мягко. — Неси свои карандаши и тетради, дядя художник нарисует тебе настоящих солдат и танки… Проходите, Рихтер, устраивайтесь! — Широкий жест — на мягкие кресла в гостиной, застланной огромным пушистым ковром, в котором нога утопает по щиколотку.

Макс остается с мальчиком, а Геббельс, прихрамывая, ушагивает в комнаты. Жену он находит в ее спальне. На бархатном пуфе она сидит за туалетным столиком и что-то пишет, вся отражаясь в огромном зеркале, — шелковый розовый халат с глубоким вырезом, белая высокая шея, строгое лицо с очень правильными чертами, выразительные глаза. Женщина, о которой не скажешь, что она бальзаковского возраста, но которой еще и до пятидесяти далеко. Он обнимает ее за покатые теплые плечи, прижимается щекой к голове, ласково и чуточку брезгливо, осторожно, чтобы не сдвинуть белокурую накладку с ее выредевших волос.

— Чем занимается моя милая крольчиха?

Настроение у него хорошее, несмотря на то что через полтора часа будет совещание у фюрера (головомойка-то генералам предстоит, а не политикам!), а когда настроение у него хорошее, то он называет жену милой крольчихой. Нарожала ему вон сколько! Да от первого брака взрослый сын. Крольчиха и есть!

Заглядывает через ее голову. Составляет реестр на покупки: наименование, количество, цена.

— Я приобрела чудный винный сервиз для дома в Шваненвердере. Чешское стекло. Надеюсь, ты одобришь мой выбор?

Он засмеялся несколько двусмысленно:

— Разве я разочаровывался когда-либо в твоем вкусе? — И зашагал, зашагал по комнате. — Покупай, бери все, что твоей душе угодно! Я буду только приветствовать! Мы боролись, терпели лишения не для того, чтобы сейчас в чем-то себе отказывать!

Его бархатный голос возбудился, то поднимаясь до звона, то опадая до страстного шепота. Магда, исподлобья поглядывая в трюмо, видела, как муж расстегнул френч, отпустил галстук и убыстренно шагал-похрамывал позади нее туда-сюда. На лбу гуще, чем обычно, набрались длинные горизонтальные морщины, которых не увидишь ни на одной фотографии, ни на одном портрете. Магда могла, конечно, не знать всего, но уж он-то знал, как эти братья по партии, эти «аскеты» и «спартанцы» хапают и делают тайные вклады в зарубежные банки, не очень-то, похоже, веря в тысячелетний третий рейх. У него у самого за границей денег и ценных бумаг на сумму около пяти миллионов долларов. Не сомневался, что и у остальных вклады не меньше[18].

И он, Геббельс, может сколько угодно утверждать: изменяют армии, отворачиваются подданные, верными остаются лишь деньги. А они — всему голова. Не будь у партии денег «пожертвователей», она бы никогда не была тем, чем стала, никогда бы не добилась в Германии того, чего сейчас имеет.

Вспомнилось вдруг одно выражение Сократа о женитьбе, и он рассмеялся. Магда впервые подняла на него лицо, глаза ее оживились, заулыбались. Ей нравилось, когда он вот так весело и, казалось, непритворно смеялся.

— Чему ты?

— Да над собой! Не могу решить, кто я: философ или исключение из правил. Сократ говорил: женись несмотря ни на что, если попадется хорошая жена, будешь, мол, исключением, а если плохая — станешь философом. Но я соглашаюсь больше со стариком Шопенгауэром. Он напоминал, что в браке человек должен наполовину уменьшить свои права и вдвое увеличить свои обязанности. Чему мы с тобой, моя милая крольчиха, и следуем. Он был мудрым немцем и колоссально сильной личностью. Наше движение многое у него почерпнуло. Шопенгауэр первый в философии обосновал антисемитизм. А в истории он видел повторение одной и той же трагедии, торжество глупости, дерзости, подлости и бесчеловечности. Чтобы избежать этого, злобной ограниченной массе должны противостоять исключительные личности, гении. Лишь они создают человеческую культуру…

Мужа «понесло». Очень кстати заглянула служанка в белом передничке, показала глазами: готово! Магда отложила бумаги и ручку, поднялась с пуфа.

— Йозеф, стол накрыт…

Он как бы споткнулся, не вдруг поняв, что она сказала. Потом кивнул, улыбнулся:

— Да-да, спасибо, дорогая. Я сейчас переоденусь… Кстати, я не предупредил тебя: со мной гость. Художник Рихтер. Тот самый. Обаятельный молодой человек. И удивительно наивный, теряется как девица, когда начинаешь говорить ему о прозе жизни. Ведь вот кто такие натурщицы? Объективно это — шлюхи. Они позируют всем, кто берется за кисть и хорошо платит. И Вирсавия Рембрандта, и Венера Кранаха-Старшего и Пуссена могли быть шлюхами. Шлюхи в музеях, на алтарях… Говорю ему об этом, а мой художник прямо шокирован, будто слышит нечто исключительно кощунственное…

— Но художник он, видимо, талантливый?

— Безусловно, моя дорогая. Сейчас я переоденусь и… — Геббельс снял френч, кинул через руку. От порога обернулся с усмешкой: — Между прочим, он не так свят, как кажется. Был у него короткий роман с женой одного из подчиненных Гиммлера. Тот прихватил их… Жена покончила с собой. Так что смотри на живописца не через розовые стеклышки!..

2

Мысль пригласить на кофе художника не явилась минутным капризом вельможи и мецената. Геббельс вовсе не собирался следовать завету Руссо:

«Необходимость воздвигала троны; Науки и Искусства их укрепили. Сильные мира сего, возлюбите дарования и покровительствуйте тем, кто их развивает».

Всему свое время. Сейчас у него были менее возвышенные, но более практические цели.

Рихтер только что возвратился с восточного фронта, из-под Москвы, его наблюдательный, цепкий взгляд мог подметить такое, чего не прочитаешь в официальных сводках и даже не услышишь от строевых офицеров и генералов, вышедших из огня.

Что мешало достичь целей на полях большевистской России? Только ли исконный русский фанатизм, упрямство? Возможно, что-то недооцененное, непредусмотренное заметил там и расскажет художник? Хотелось прийти на совещание у фюрера с каким-то новым багажом.

Сидели в низких мягких креслах за низким чайным столиком и беседовали. Вначале — о том о сем. Как в настоящих светских гостиных. Фрау Магда разливала кофе. Была она в восхитительном вечернем платье с желтовато-кремовой большой розой возле глубокого выреза на груди. В ушах сверкали бриллиантовые сережки, на пальцах — перстни. На Геббельсе — черный строгий костюм с нарукавной повязкой — свастикой в красном кругу. Костюм подчеркивал некрасивость худого серого лица с застарелыми следами юношеских угрей.

Напротив них в камине, обложенном цветными изразцами, горели брикетики угля, распространяя по гостиной тепло и уют. Иногда хозяин приподнимался и инкрустированными щипцами подкладывал в огонь новые брикеты, беря их из ящичка.

Макс стал забывать, что он ел год, два года назад. Новое положение и высокие гонорары позволяли ему питаться хорошо. Но тут было подано столько, что глаза терялись: сандвичи с лососиной, осетриной, салями, ветчиной, сыром, горячий поджаренный хлеб с черной и кетовой икрой… Впервые в жизни Макс ел черную икру и простодушно признался в этом.

— Русская икра, — с улыбкой подчеркнул Геббельс, отхлебывая кофе из чашки тончайшего викторианского фарфора, украшенного цветочками и порхающими бабочками. — Между прочим, из добываемых человечеством осетровых девяносто процентов приходится на Россию. Представляете, какое богатство идет к нам в руки?!

Черная икра, собственно, и стала поводом для непринужденного, как бы случайного разговора о Советском Союзе, о его народе, о фронтовых впечатлениях. Фрау Магда попросила извинения, сказав, что у нее неотложные дела, ушла, стеля подол платья по мягким цветам ковра.

— Победоносная война, Рихтер, — неисчерпаемо богатая тема, особенно для талантливого художника. Однако, дорогой Рихтер, я велю вам не забывать, что вы не только художник, но и офицер вермахта, вы, Рихтер, еще и — быть может, прежде всего — наш идеологический работник, наш представитель в войсках…

— Я это всегда помню, доктор…

— Верю вам, Рихтер. Генерал Гудериан говорил как-то, что вы храбры, не боитесь огня, охотно беседуете с солдатами на передовой… Кстати, чем вы объясняете пресловутый русский фанатизм? Я хочу откровенности, Рихтер!

— Понимаю, доктор…

Неужели ловушка? Брошенный вверх камень падает назад и может ушибить бросавшего, кинутый вверх человек тоже может возвратиться обратно, но расшибется при этом сам. Не летит ли Макс со своей высоты вниз? Если и не летит еще, то каждое неудачно сказанное слово может ускорить падение. Вполне возможно, что доктор Геббельс играет с ним, как кошка с мышью, что он не столь великодушен к нему, Максу, как казалось. Если он, Макс Рихтер, догадывался об авторстве Ральфа Шмидта, но не сообщил о своих подозрениях властям, то далеко ли он ушел от него, можно ли доверять ему?

Но, может быть, ложная тревога (blinder Alarm)?!

И он, взяв себя в руки, сосредоточился на обдумывании ответов — понятных и убедительных. За время пребывания в частях Гудериана Макс много, очень много увидел и по-своему осмыслил… Сожженные, разрушенные города и селения… Горы трупов… Неистовая храбрость отступающих войск… Бесстрашие и неукротимая ненависть в глазах партизан, идущих на виселицу…

Максу начало казаться, что запущенная доктором Геббельсом пропагандистская машина имеет лишь одну передачу — вперед и в одном направлении. А прямая — кратчайший, но, право, не всегда лучший путь к достижению цели. «Русские дикари», «русский фанатизм», «русское тупое упрямство» — все эти расхожие определения ведомства пропаганды слишком примитивны для объяснения неудач, случившихся с немцами на полях России. Столь же примитивны, как и ссылки на «русскую грязь», на «русское бездорожье». Чего доброго, потом придется ссылаться на «русский мороз», на «русскую зиму». Как будто обороняющиеся меньше страдают от всех этих поганых неурядиц!

Но высказать все это напрямую, право же, весьма рискованно.

— Доктор, — начал Макс, робея от собственной решимости, — мне кажется, обобщенно объяснять все «русским фанатизмом» — ошибочно.

— Интересно!

— Мне кажется, Сталин и его партия проделали нечто очень большое по перековке психологии своего населения.

— Больше, чем мы, Рихтер? — в голосе Геббельса и уязвленность, и насмешка.

— Нет, доктор, я этого, право, не намерен утверждать. Надо ведь учитывать и то, что Советы двадцать четыре года у власти, а не восемь, как партия фюрера…

— Браво, Рихтер! Продолжайте!

— Государство большевиков, доктор, вбирает в себя множество наций и народностей. При другом режиме оно развалилось бы как карточный домик…

— Гм! Продолжайте…

— Большевики все-таки немало сделали, это, право, надо признать. Под нашим танком мы видели останки красноармейца, нашли его солдатскую книжку. Связкой гранат он подорвал машину. Боец был грузином. Во время их контратаки один красноармеец лег грудью на амбразуру нашего дзота, заглушил пулемет и обеспечил успех наступлению. После отражения атаки я видел изрешеченный пулями труп смельчака. Он был узбеком… Таких примеров много, доктор… Большевики сделали своих людей фанатичными единоверцами.

Геббельс засмеялся.

— Это потому, что все они азиаты! Как-то Сталин говорил японскому послу: мы с вами азиаты. Своим учением Магомет насильственно объединил в одну веру тьму народов Азии. Сарацины фанатично верили в загробную жизнь, не боялись физической смерти, и поэтому в бою бесстрашнее их не было. Нечто подобное сделали со своими людьми большевики.

— Согласен с вами, доктор! Отличие, быть может, лишь в том, что красноармейцы не верят в загробную жизнь, в подавляющем большинстве они атеисты.

— По вашим словам, Рихтер, я могу заключить, что советские войска сражаются храбрее германских солдат? Но тогда, Рихтер, почему армия фюрера под Москвой, а не наоборот?

— Доктор, я отвечал на ваш вопрос. Вернее, хотел ответить. Видимо, мои впечатления и выводы слишком поверхностны. Наши солдаты храбры, особенно дерзостно храбры воины из частей СС. Но, доктор…

— Говорите, Рихтер!

— Мне, доктор, не приходилось видеть и слышать, чтобы наши солдаты бросались с гранатами под танки или закрывали собой пулеметные амбразуры…

Геббельс остро взглянул на него, остановился возле камина, поворошил щипцами раскаленную грудку углей — вверх рванулось синеватое пламя, стрельнули искры, запахло угольным дымом, как возле паровоза. Поставил щипцы и снова начал ходить, опадая на увечную ногу.

— Прошу вас, доктор, извинить меня…

— Перестаньте, Рихтер! Неужели вы думаете, я могу причислить вас к отщепенцам нации, подобным вашему шурину! Кстати, на ваш взгляд, Рихтер, какого наказания заслуживает желчный виршеплет Ральф Шмидт? — быстрый колючий взгляд на Макса.

— Сурового, доктор.

У Макса высохло во рту: он, похоже, выносил приговор. То есть приговор без него вынесут, но и он свою подпись должен поставить под ним. Максу вспомнились встреча с шурином, его отчужденно-ироническая улыбка, холодное рукопожатие, их так и не склеившаяся беседа за бутылкой вина. Если Макс, подозревая Ральфа в сочинении издевательских стихов, все-таки не делал после встречи далеко идущих выводов, убеждая себя, будто Ральф просто-напросто дурно воспитанный молодой человек, обозленный на судьбу, то Ральф, как казалось, вывод сделал категоричный: «Таких сейчас, к сожалению, большинство. Я не верю в него: птица, клюющая зерно с ладони, высоко не летает…» Это он ответил Хельге на вопрос, какое впечатление произвел на него Макс. Хельге бы утаить его ответ, а она…

— Самого сурового наказания заслуживает, доктор! — резче, даже со злобой повторил Макс.

— Я не сомневался в вашем ответе, Рихтер. Вы истинный немец и патриот.

Макс вскочил:

— Благодарю, доктор!

— Сидите, Рихтер.

Не любил Геббельс, чтобы на него смотрели с высоты роста, пусть даже самыми преданными глазами, какие были сейчас у Макса. Тот послушно опустился в кресло, а Геббельс продолжал ходить по гостиной, размышляя над тем, что услышал от художника, что напрашивалось на выводы само собой. Фюрер, безусловно, дальновиднее всех оказался, еще до начала операции в России подписав приказ о комиссарах. Они — враг № 1. И безусловно, подлежат беспощадному и немедленному уничтожению. Если Россия Советов не развалилась под первыми ударами, то причиной тому идеологическая обработка населения и армии большевистскими комиссарами. Успех их временен, их политическая работа обернется против них же.

Ницше говорил:

«Нашей целью будет не образование массы, а образование отдельных избранных людей, вооруженных для великих и непреходящих дел».

А большевики призывают ко всеобщему образованию и равенству. Наивная близорукость! Образованная масса все равно остается стадом, которое перестает слушаться пастухов и затаптывает их.

«Восстание — это доблесть рабов, — утверждал Ницше. — Вашей доблестью пусть будет послушание».

Последнее относилось к немецкому народу. И немцы восприняли слова философа почти мистически, как священный завет. Немцы всегда были отважными воинами и самыми смиренными гражданами. У смиренных — самая толстая шкура. Если на протяжении веков безропотное послушание приводило немцев и к драмам, и к трагедиям, то ныне оно ведет к величайшему расцвету германской государственности, к тысячелетнему рейху. Французская республика, большевистская Россия рождены восстанием рабов. Империя национал-социалистов рождена послушанием. Национал-социалистская революция — кажется, единственная в мировой истории! — победила без гражданской войны, без жестокого сопротивления. Руководители Коминтерна нервничают и без устали призывают разобраться и понять, почему, дескать, немецкий народ столь покорно принял, по их словам, «эту самую зверскую революцию».

Над камином бьют часы, их неторопливый торжественный звон, покачиваясь, плывет по всему дому.

— Нам пора, Рихтер… Кстати, вы любите Ницше? Читайте и любите Ницше, он очищает душу от скверны и прозябания. Каждый должен носить его в сердце, он — наш предтеча…

Через четверть часа Геббельс вышел из машины возле парадного входа в рейхсканцелярию. Шоферу приказал отвезти «господина художника», куда скажет.

— Передайте мой привет вашей супруге, Рихтер… Кстати, Рихтер, не пора ли вам сменить квартиру? У вас она без мастерской? Я позабочусь об этом, Рихтер… Хайль!..

Макс попросил шофера остановить машину в двух кварталах от квартиры. Хотелось пройтись по воздуху, привести в порядок взбудораженные чувства. Минувший день слишком значителен, чтоб завершить его осторожным, плебейским прищелком автомобильной дверцы у своего порога!

«Читайте и любите Ницше…» Прежде философ ничего не внушил Максу, кроме желания запомнить некоторые его остроты и афоризмы. Говорят, Ницше был душевнобольным человеком. Так и думалось тогда Максу: лишь в воспаленном мозгу могла возникнуть столь странная философия — предание анафеме нравственных ценностей и разнуздание стихийных, анархических сил личности, «сверхчеловека», любовь не к ближнему, а — к дальнему, к «сверхчеловеку». Он хотел строить, прежде разрушив все. И еще говорят, за всю жизнь Ницше не имел близости ни с одной женщиной. А между тем сколько хлестких афоризмов посвятил им.

«Если ты идешь к женщине, не забудь захватить плетку». Или: «Не лучше ли попасть в руки убийцы, чем в мечтания страстной женщины?..»

«Читайте и любите… Он наш предтеча…» Странно все-таки, право. Если придерживаться нынешних порядков, то Ницше следует вычеркнуть из германской истории: философ установил, что его предок — поляк, шляхтич Ницкий, королем польским Августом Сильным возведенный в графский титул.

Что это? Ханжество, ипокритство? Или необходимость? Или признательность? За любовь — к дальнему, к «сверх человеку»? А таковыми и являются, надо полагать, фюрер и его сподвижники. Он их предтеча, они — его дальние. И они написали на своих знаменах его слова:

«Вы должны любить мир, как средство к новой войне. И короткий мир — более, чем долгий. Я советую вам не труд, а войну…»

Вероятно, он, Макс, не дорос до понимания этой философии. Он должен ее понять и усвоить. Иначе можно оказаться в канаве. Слепых котят бросают в сточную канаву не для того, чтобы научить их плавать…

3

Головомойка у фюрера была колоссальной. Для генералов. Прежде чем записать впечатления в дневник, Геббельс посидел, повспоминал. Не хотел бы он быть тогда на месте генералов.

Первым фюрер поднял главкома сухопутных войск. Вальтера фон Браухича. У того под глазами нездоровые мешки. Сердце шалит. Он, Геббельс, даже усмехнулся в душе: так-то оно в шестьдесят лет бросать старую жену и обзаводиться молодой! Молодыми должны быть любовницы, а не жены. Иначе у мужей не будет оставаться времени и здоровья для государственной службы.

Фюрер обеими руками яростно стукнул по сукну стола:

— Я вас спрашиваю, Браухич: почему это случилось?! — Главком вскочил. — Почему мои армии еще не в Москве?! Молчать!.. — Гитлер застучал кулаками по столу: — Вы мне здесь, здесь, здесь говорили с Гальдером: операция «Тайфун» развивается классически! Изо дня в день повторяли: наступление группы армий «Центр» принимает все более классический характер! Вы уверяли меня, уверяли, уверяли!.. Что помешало вам, Браухич, завершить вашу классическую операцию? Что?! Падение начальника вашего генштаба с коня?

Геббельс тогда подавил улыбку, а Геринг гмыкнул откровенно. Случится же такое: кадровый офицер упал на прогулке с лошади и выбил ключицу. Почти на месяц Гальдер вышел из строя, как раз когда велось наступление на Москву.

— Я вас спрашиваю, Браухич! Я дал вам все, все, что вы просили! Я утвердил все ваши сроки. Я пошел у вас на поводу. Ответьте мне!..

Геббельс отодвигает дневник. Встает. Ходит, ходит.

Кабинет огромен, ночь за окнами тоже огромна, по-ноябрьски темна и промозгла. В кабинете горит лишь настольная лампа, и кривая тень Геббельса вихляет по стенам, по лепному потолку.

Гром и молния, впервые он по-настоящему чувствует, как в душу закарабкивается страх! Стал забираться, насмешливо, дерзко похихикивать из души не после сорвавшегося взятия Москвы — после беседы с художником. Мягкий, нерешительный, но честный голос его повторяет в ушах настораживающую фразу: «Сталин и его партия проделали нечто очень большое по перековке психологии своего населения».

Нет, тут что-то не то. Не только это. Фюрер и все они просчитались. Большевики оказались сильнее, чем предполагалось. Фюрер и все они видели их колоссально нарастающую мощь и поэтому очень торопились. И все же — опоздали. Но, дав большевикам еще два-три года отсрочки, о победе над ними не стоило бы и помышлять. Не глупы. Фюреру, всем им хорошо знакома история.

Геббельс остановился перед книжным шкафом. Сочинения Фридриха Великого. Лучшего назидания (не связывайся с россиянами!), чем он, никто не оставил в эпистолярном наследии. Стоит взять вот этот том, и, точно наяву, увидишь, как король склоняется над листом бумаги и при свете сальной свечи пишет письмо-вопль тогдашнему коменданту Берлина графу Финкельштейну:

«Этшер, 12 августа 1759 г.

Я атаковал врага сегодня утром около 11 часов; мы отбросили его к Юденкирхгоф вблизи Франкфурта. Все мои войска действовали и совершали чудеса. Я собирал их трижды; наконец я сам чуть было не попал в плен, и мы вынуждены были оставить поле боя. Мой мундир пробит пулями; две лошади были убиты подо мной, мое несчастье в том, что я остался жив… Из армии в 48 тысяч я имею теперь, когда пишу, не более 3000, и я больше не хозяин своих сил. В Берлине поступят правильно, если подумают о своей безопасности. Это великое бедствие, и я не переживу его. Последствия этой битвы будут хуже, чем сама битва. Я не вижу выхода из положения и, чтобы сказать правду, считаю все потерянным. Я не переживу гибели своей страны. Прощайте навсегда…»

А что было раньше, до встречи с русскими войсками? Англичанину Кейту, перешедшему с русской службы на службу прусскую, Фридрих говорил: «Москвитяне суть дикие орды, они никак не могут сопротивляться благоустроенным войскам». Сын туманных островов отвечал туманно: «Вы, ваше величество, вероятно, будете иметь случай покороче узнать этих дикарей». И позже королю пришлось с огорчением и уважением признаться: «Легче сих людей побить, нежели победить…»

Русские вошли в Берлин, взяли контрибуцию, взяли городские ключи, разрушили пороховые фабрики и оружейные заводы и покинули столицу Пруссии. За время Семилетней войны Фридрих не выиграл у русских ни одного сражения. Такова, к сожалению, история, таковы, к сожалению, факты, черт побери. История, возможно, не знала бы Фридриха Великого, а помнила бы лишь незадачливого Фридриха Второго, если б судьба не повернулась к нему лицом: скончалась русская императрица Елизавета. Ее преемник Петр III немедленно прекратил все военные действия против Фридриха, которого обожал.

Но кто из нынешних немцев знает, помнит о поражениях Фридриха? Единицы. Для остальных он есть и будет Великим. Как для французов — Наполеон. Хотя и он колоссально колочен русскими, от 600-тысячного войска вторжения уцелело лишь 50 тысяч. Как для шведов — Карл XII. О Полтавской битве вспоминают только русские.

Пусть вспоминают. Это тешит их самолюбие. Для немцев Фридрих II — Великий, его никто никогда не побеждал. Никто! Никогда! Об этом позаботится он, Йозеф Геббельс.

Но… гром и молния, что за наваждение! Вновь и вновь лезет в уши вкрадчиво-почтительный голос художника, перед глазами — вновь растерянный, осунувшийся Браухич, по нервам — опять и опять гневный крик фюрера. Неужто на самом деле ошиблись, вторгшись в Россию? Но кто-то должен разгромить большевиков, остановить коммунистическую заразу? Должен. Обязан! Это сделают немцы. Сделают! Они верят в звезду своего фюрера. Как верят в нее все люди дела — промышленники, финансисты, крупные собственники. Не только Германии. И напрямую, и окольными путями помогают ей и англичане, и американцы, и… Легче перечислить тех, кто не помогает. В великую миссию обновленной германии верил даже последний немецкий кайзер, недавно скончавшийся в эмиграции. Настолько верил, что запретил своему сыну претендовать на германский престол. Миссия та — уничтожение коммунистической России. Она будет уничтожена. Будет!

Геббельс саркастически, так, как только он умел, усмехнулся. «Даже издыхая, медведь может нанести тяжкую рану. Но воскреснуть ему все же не дано. Клянусь бородой Фридриха Барбароссы и мечом Фридриха Великого!.. Я начну перестраивать свою пропаганду, но главная суть ее останется прежней: немцы — высшая нация, немцы — народ без пространства… Я это внушу немцам. Я это сумею. Когда нации льстят, она теряет здравый рассудок. И дурак-обыватель охотно становится жертвой для пулеметов и пушек…»

Страх отступил. Настроение поднялось. Он придвинул дневник, перо побежало по листу:

«Фюрер приказал готовить новое наступление на Москву. Оно будет последним, заявил фюрер… Я начинаю перестраивать нашу пропаганду. Она будет еще более действенной и энергичной. Я приказываю начать съемки фильма о Фридрихе Великом. Он с малыми силами побеждал всех своих многочисленных врагов. Император — воин, аскет, поэт, философ. Воодушевляющий пример…

Мне звонят: главкома Браухича хватил жесточайший сердечный припадок. Жаль, он любит шутку и острое словцо, свойство, немыслимое для офицера старой школы. Но сейчас — не до шуток! Благослови бог наше оружие!..»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

По ночам за поселком выли волки. Говорили, что их стало больше, чем в прошлом году, но они в эту осень не беспокоили излученцев. То и дело мимо Излучного гнали эвакуированный с Украины и Смоленщины скот. Огромные стада измученных долгой дорогой, отощавших животных. Там, где они проходили, часто оставалась павшая скотина. И потому волки были сыты и не беспокоили излученцев. Но поскольку их никто нынче не гонял, то звери подходили к поселку вплотную, устраивали свои концерты на ближних буграх, наводя панику на собак, поднимавших истошный брех.

Когда Настю будили в такую ночь и звали к больному, она с ужасом прислушивалась к волчьему вою. Всюду надрывались собаки, а ей чудилось, что из-за соседнего угла непременно выскочит и бросится на нее большой свирепый зверь, такой, каких привозил в прошлую зиму Василий Васильич Осокин. Трусиха она.

Сегодня ее позвали к старикам Каймашниковым. Нет, не к ним самим, у них умирал чужой человек, гуртоправ. Сам гурт расположился на ночь возле поселка, там горели костры, побренькивали ботала на шеях коров, а гуртоправ умирал от чахотки в маленькой, жарко натопленной мазанке стариков Каймашниковых. Во время переправы скота через Дон немецкие самолеты бомбили и обстреливали беженцев, потопили паром, убили двух скотников. Оставшиеся в живых несколько часов провели в осенней холодной воде, спасая и переправляя животных. У всех обошлось, а у этого открылась скоротечная чахотка. Он часто кашлял, его температурило, но он не сдавался. А вечером горлом хлынула кровь. Товарищи перенесли его в ближайшую мазанку.

Дед Каймашников суетливо помог Насте раздеться, стряхнул с пальто и полушалка снег, слил из ковша на руки (ох эти староверы, ни кружки, ни стакана не признают, пьют, черпают из ведра только ковшом!). Дед растерян и суетлив. Бабака лишь крестилась и шептала молитвы. Угрюмые, заросшие, пропахшие дымом и пылью мужчины расступились перед Настей. Умирающий увидел над собой склонившуюся женщину в маленькой шляпке и белом халате, слабо и снисходительно улыбнулся:

— Не треба. — Перевел дыхание, в груди у него булькало и хрипело. Повторил: — Не треба вже…

Вскоре он тихо, не теряя сознания, умер. Словно уснул с приоткрытыми остывающими глазами. Бабака Каймашникова, шепча «успокоился раб божий, царствие ему небесное», придавила пятаками глаза, зажгла у изголовья свечку, байковым одеялом завесила зеркало. Никто из товарищей умершего ничего не говорил, все стоя подавленно смотрели на него. Из родной Белохатки под Харьковом они уходили с гуртом вдевятером. Теперь осталось шестеро. Сколько останется, пока дойдут до неведомой Актюбинской области? А сколько вернутся на родину?

С небритого лица покойного уходил болезненный румянец. Настя постояла вместе со всеми, думая о горе, постигшем этих пастухов, потом тихо, почти на цыпочках, прошла через горенку в заднюю комнату, развязывая тесемки халата. Так же суетливо старик помог ей одеться. А бабака не удержалась:

— Мы, матри, ноне опять от Мишутки письмо получили! — счастливо заулыбалась, показывая бледные беззубые десны. — Сказывает, медаль ему за храбрость выдали…

— Рада за вас. — И Настя попрощалась.

Письма. Люди получают письма. Люди счастливы. А Настя несчастна. И принесли ей мучения письма. Она их очень долго не получала, ни от Сергея (с ним, похоже, все кончено!), ни от дяди Ивана Петровича (особенно после рассказа Леси о последнем бое), но в глубине души все же тлела надежда, обещала что-то. Бывало, среди ночи перевернет в сухие пеленки маленького Ивана Сергеевича, покормит грудью, укачает и лежит потом с открытыми глазами и думает, думает: «Не бывает без горя счастья, не бывает! Вот — кончается очередная ночь. А вдруг следом за ней будет утро! Мое утро, а?!»

И то светлое утро пришло. Руками почтальонки оно подало Насте письмо от дяди. Рядом оказалась Леся, и они вместе перечитывали письмо и плакали от радости. Иван Петрович был жив-здоров, не писал долго потому, что воевал в тылу врага, а теперь вот с боевыми товарищами пробился через линию фронта, готовится к новым боям.

После первых минут счастья и радости пришло огорчение: Иван Петрович ничего не знал о жене и сыне. Где они, что с ними? Может, Насте Маша написала? Обе постарались утешить себя: надо полагать, Маша с Вовкой на оккупированной врагом территории, и с ними ничего страшного не случилось.

А еще чуть позже на Настю навалилось злосчастье, от которого она не знает, куда и деться. Точно сглазил кто. В письме Иван Петрович спрашивал о Лесе, приехала ли она в Излучный, если да, то просил передать ей большой привет и намекнуть, что некий пылкий ее ухажер жив и почти здоров, ему она может написать по этому же адресу: полевая почта такая-то…

— Кто этот «пылкий ухажер»? — смеясь, лукаво спросила Настя.

Леся жарко вспыхнула, но не стала скрывать своей светлой тайны. А лучше б умолчала. Иногда простодушное откровение страшнее изощренного коварства.

— Ой, да Артур же, Воскобойников же! Танкист!

— Артур? Воскобойников?!

Если б Леся не была так счастлива, она заметила бы, как побледнела Настя, как у нее опал голос.

Поклониться тебе, Леся, или проклясть?!

Артур… Пушкинский садик в Уральске. Первый ее «взрослый» танец… Первая любовь, которую не вытравляют ни годы, ни беды, ни рождение ребенка — от другого, тоже любящего и ненавидящего…

А она тебя, Леся, приветила, под свою крышу ввела, кусок пополам делит, рану твою дыханием своим согревает-лечит. Ты на одной кровати спишь с ней, Настей, одним воздухом дышишь, одними тревогами и заботами живешь. Как же так?! Зачем такое?! Кто виноват? Дурят сопливых девчонок востроглазые, развеселые хлопцы, обдуряют походя, а те потом…

Ах, да что — потом?! И потом он — самый желанный и незабываемый, свистни ей — и побежит она за ним на край света, как побитая, но верная собака.

— Ты чегось сумна, Настусенька…

Настя опустила глаза, боясь, что Леся увидит в них больше, чем ей, Насте, хотелось бы.

— Ничего, Леся, ничего… Айда-ка нашего Ивана Сергеевича купать.

И девушка не поняла ее внезапной перемены.

Теперь Леся почти каждый день получала от Артура письма, длинные, как степные дороги, и, похоже, радостные, как весенняя перекличка журавлей в небе. Когда человек счастлив, он необычайно щедр, готов делиться своим счастьем с каждым встречным. Человек не может в одиночку ни радоваться, ни горевать.

— Вот ты послухай, Настусенька, послухай, што он пишет! — И Леся, счастливо шмыгая носом, сглатывая слова, начинала читать Насте письма Артура.

Но Настя довольно резко отказалась быть ее наперсницей:

— Не надо! Они же тебе… Нехорошо в чужие тайны лезть…

Замечая на себе странные взгляды Насти, Леся смущенно прятала письмо и вспыхивала:

— Ой, да у нас же ничего-ничего! Мы только целовались!..

Или:

— Ой, да не завидовай, Настуся! Вернется и до тебя твой Сергей. Ты ж такая красивая, такая красивая, што и слов нема сказать!..

А сегодня Леся, получив от Артура очередное письмо, вдруг внимательно и настороженно посмотрела на Настю.

— Слухай, Настусенька, а какая твоя девичья фамилия? Чи ни Огнева?

— Огнева. А что?

Настя уже догадалась, почему спрашивала Леся, и кусала губы, чтобы не расплакаться. Конечно же Леся написала Артуру о том, где и с кем живет, а тот заподозрил: не та ли Настасья, от которой удрал, не помахав даже ручкой? Неужто помнит?.. Села на кровать рядом с Лесей и, уткнув лицо в ладони, заплакала.

— Он… тебя… обманул?

Настя нашарила под подушкой платок, вытерлась.

— Нет… не обманул… Но я его люблю… Мы расстались…

— Я ему все, все напишу! — страстно погрозилась Леся, и в ее голосе, будто в холодном чистом ключе, звенели льдинки, ударяясь одна о другую.

— Не надо, Леся… Может, у вас очень серьезное… Любовь нетрудно потерять. А вот как вернуть ее?.. Не горячись, девочка, не надо. Напиши, что нет, не та это Настя, другая у нее фамилия…

Леся до самого вечера плакала. Вечером собрала свои пожитки (шинель да солдатский вещмешок со сменой белья) и, как ни отговаривала ее Настя, ушла к Каршиным.

— Я не сможу, Настусенька. Не сможу на твоих глазах… Я ж его люблю…

Осталась Настя опять одна. С несмышленышем сыном. Почему ее оставляют? Почему она всегда брошенная? Артур. Сергей. Теперь вот и Леся… Одна знакомая, лицом дурнушка, говорила: лучше быть несчастной, чем некрасивой. Несчастье, мол, не вечно, а уж некрасивость — по гроб. Но она, Настя, несчастна. Она очень долго несчастна, с самого рождения. Много ль проку от красоты!..

Их с Лесей мог рассудить только тот, кто никогда не любил.

Хорошо было с Лесей, главное — неодиноко. А теперь… Леся — умница, она правильно поняла и себя, и Настю. И может быть, оценила молчаливое, плачущее мужество Насти последних двух недель, когда Леся стала получать от Артура письма.

Время — лекарь? Возможно, и забудется, травой зарастет все. А пока что — ой же тяжело на сердце! Да и у Леси… Война же! Сколько похоронок пришло на поселок! Нет-нет, пусть берегут Артура его судьба и наша с Лесей любовь! Пусть…

Настя прячет руки в рукава пальто (рукавички забыла дома впопыхах), ускоряет шаг, отвлекает себя: не проснулся ли там ее кроха. Надорвется от рева. У Ивана Сергеевича все полной мерой: реветь так реветь, во все горло, до посинения, спать так спать, может ни разу не проснуться с вечера до утра, сосать — тоже всерьез, до молочной отрыжки.

Иван Сергеевич…

Стольников и не знает, какой у него замечательный сынище растет. Может, женился на другой? О нет, Стольников слишком любит свободу и, кажется, очень любил ее, Настю. Может, уже где-то голову сложил? И может, стояли над ним, мертвым, такие же заросшие, прокопченные, угрюмые товарищи, как стояли сейчас над телом умершего гуртоправа? Им, бедным, завтра еще и могилу копать. А земля промерзла, затвердела, как камень. Нет, пожалуй, Устим Данилыч кого-нибудь из колхозников отрядит рыть ямину. Он сильно переменился за последние дни, как стал председателем колхоза. Раньше был трехжильным, а сейчас вроде бы стожильный: всюду успевает, кому надо поможет, слово бодрое скажет, кому надо — не постесняется матюка подкинуть. И колхозники качают головами: как же они раньше не знали, что в нем такой председательский талант дремлет! Был просто Устим, дядька Устим, а теперь через дорогу люди уважительно шапку ломают: «Наше вам почтеньице, Устим Данилыч!» А как же, голова колхоза. Круглая печать в кармане, на которую он долго и шумно хукает, прежде чем к бумаге пришлепнуть. Конечно, это не погибший Костров Вениамин Данилыч, но все же, мужик не без царя в голове.

И опять думы Настины — об Артуре, о нем, проклятом, неразлюбленном. А вроде бы и не стоил он ее дум, ой не стоил! Хотела заслониться Сергеем, забыть, начала семью строить — ан стена-то без раствора клалась, чуть тронули — и рухнула. Посреди развалин лишь она, Настя, осталась с ребенком у пазухи.

Ну а была б ли она счастлива с Артуром? И что же такое вообще любовь настоящая?

Вспомнился вдруг один спор, случайно подслушанный ею в библиотеке фельдшерской школы. Она стояла за стеллажами, выбирая книгу, а пожилая библиотекарша и молодая, вчерашняя выпускница литфака, спорили о любви. Молодая горячо доказывала, что настоящая любовь та, что на всю жизнь, рука об руку, душа в душу. А седая библиотекарша легонько, покровительственно улыбалась:

— Настоящая любовь, милочка, та, о которой помнят и сожалеют всю жизнь, то есть любовь незавершенная. Будь у каждого человека любовь пожизненная, то есть до конца, мы не получили бы обилия прекрасных стихов, песен, симфоний, книг о любви. Их, милочка, рождали и рождают не пресыщенность и скука любви до «гробовой доски», а, как правило, чувство неполноты, то есть неудовлетворенности, которая волнует и бередит всю жизнь. Будь по-другому, мы не наслаждались бы такими шедеврами, как шекспировские «Ромео и Джульетта», как пушкинское «Я помню чудное мгновенье…». Приметь, милая: поет ли скворец или соловей после того, как выведет птенцов?..

Возле крыльца амбулатории остановилась. Прислушалась. Шелестит торопливый, отвесно падающий снег. А куда бы, спрашивается, торопиться? Еще только половина ноября, впереди — целая зима! Колхозники тревожатся: рано легла зимушка, рано ставим скот к яслям. Ладно бы только свой, колхозный скот, а то ведь принято несколько сот эвакуированного, его тоже кормить надо. Вряд ли хватит на долгую зиму сена и соломы.

В дальнем конце поселка, возле саманного зернохранилища, возле полудюжины амбаров, стащенных в одно место с кулацких дворов, там еле слышно рокочет комбайн. Там почти круглосуточно молотят хлеб. Оттуда пробивается заревце развешанных над комбайном фар и фонарей. Настя знает, что там сейчас шумно, суетно от народа и весело. Там в основном молодняк. И ей тоже хочется туда.

«Пойду! Невмоготу одной. Вот только Ванечку проведаю — и пойду…»

Она ныряет в темные сенцы, в комнате зажигает лампу. Ванюшка спал в плетенной из тальника кроватке, лишь нахмурился во сне на внезапный свет и усиленно зачмокал пустышкой. И пеленки под ним сухие. Безвольно опустилась на стул, размотала и сдвинула со шляпки полушалок. Посидела минут пять, потом потянулась к шкафчику: в нем стояла бутылка водки, наполовину выпитая с Лесей в октябрьские праздники. Налила в граненый стакан, понюхала, поморщилась, брезгливо тряхнула головой. Затем, будто в омут бросалась, с отчаянием кувыркнула водку в рот.

2

Необычен и непривычен этот шум молотьбы. Кругом ночь, с тьмы неба снег натрусывает, от мороза губы и веки слипаются, а здесь — комбайн тарахтит, в желтом свете подвешенных фар и керосиновых фонарей клубятся пыль, полова, свежо и остро пахнет хлебом, коноплей, молочаем. Люди снуют, копошатся возле высокой скирды. Костя Осокин конечно же наверху. Работа у него трудная. Попробуй-ка без хватки и уменья выдернуть из слежалой, туго пружинящей массы добрый навильник! Просто это сделать, когда солома вымолочена, она тогда мелкая и легкая, а тут стебли длиннющие, колосья тяжелые… Вон Танька Горобцова топчется с вилами, пытается вырвать навильник пшеницы и напоминает утенка, который ухватился клювом за травинку, а оторвать никак не может или, наконец, отрывает и падает на хвост. Это тебе, Таньча, не возле классной доски стоять с задранным носом!

И Костя прямо перед этим ее носом проносит, откидываясь назад, огромный навильник. Красиво сбрасывает вниз. Затем великодушно помогает Таньке выворотить неподдающийся пласт.

— Ты не подцепляй где попало! Сначала ногой пробуй, надавливай. Где пружинит, там и бери…

Танька поджимает губы: без тебя, мол, знаю. Ох и задавака же! Зато у Айдара классно получается: р-раз — и летит вниз пластающийся навильник, р-раз — другой летит. У Айдара, конечно, и сила в руках — не сравнить с Костиной. Что ни говори — кузнец! Теперь главный колхозный кузнец. За три месяца не только силы набрался, а и опыта, знаний. Дядька Устим, правда, не забывает его, часто заходит, учит, подбадривает: «Старайся, молоток, кувалдою будешь! Зимой работы в кузне мало, як раз и приспособишься до железа…»

Айдар имеет законное право отдыхать после молота и наковальни, но он заскучал, когда Костя начал собираться на ночную молотьбу: «Пойду с тобой!» Что, шибко сознательный? Да к Таньке ему захотелось!

Глаз у Кости приметливый, работает Костя, а сам все видит, осмысливает. Раз да другой глянул на Анджея Линского, оценил: управляется вилами не хуже Айдара, может, даже лучше. Настроение у Анджея, похоже, преотличное, маленький рот улыбается каждому, кто ни повернется к Анджею, даже вроде бы бесповодно улыбается. А повод есть: сегодня Анджей возвратился из военкомата, там ему наконец сказали, что на территории Советского Союза начато формирование польской армии. Для борьбы с фашистами. Уже и командующий есть: генерал Андерс. Так что, мол, ваш черед, гражданин Линский, не за горами.

Страшно рад Анджей. И все ж иногда вдруг приостановится, упрется грудью в черен вил и задумается. «О чем ты, Анджей?» — «Ох, не вам, не знаю, паныч, чи живы мои Ядя с Густиночкой…» «Живы-здоровы, Анджей!» — бодро утешает Костя, хотя и не особенно верит своим словам: уже столько наслышаны о зверствах фашистов…

Жарко! Костя засовывает шапку в карман фуфайки, расстегивает пуговицы на рубашке. И уже не сбрасывает играючи, а спихивает навильники пшеницы.

Внизу тоже и парко, и жарко, и пыль столбом. Одни поддевают на вилы скинутый со скирды хлеб и бегут к приемной камере комбайна, другие, до глаз закутавшись платками, выгребают из-под соломотряса мякину и солому. Копну схватывает петлей конная веревочная волокуша и оттаскивает в сторону, где идет скирдование.

Среди работающих внизу, под Костей, он видит Лесю, чаще других видит, потому что хочет этого. Она в шинели без ремня, в солдатской ушанке, в сапогах. Прихрамывая, таскает к комбайну необмолоченные охапки, голову нагибает, шапка надвинута на глаза. Похоже, не от пыли и половы надвинута. И Костя нешуточно беспокоится: почему Леся такая замкнутая, молчаливая? Неужели не замечают ее необычайного состояния Костина мать и Анна Никитична Калиева?

Нет, не замечают. Они увлечены работой и своими разговорами. Больше Анна Никитична что-то рассказывает, а смеются, даже хохочут обе. Только хохота их почти не слышно: фыркает, перегруженно рычит мотор комбайна, грохочут решета, гремят приводные цепи, с подвыванием гудит приемный барабан, заглатывая и заглатывая тяжелые, стреляющие спелыми зернами пласты стеблей.

У приемной камеры объявляется председатель. Устим Данилыч азартно плюет в ладони и, взяв вилы, сменяет сухого жилистого старика из беженцев. По рангам — это самая тяжелая работа. То, что во время косьбы захватывал и подавал под барабан многометровый транспортер жатки, приходится делать человеку. Даже с высоты Косте видно, как над председателем вскоре заклубился пар. Вначале дядька Устим сбрасывает свой добротный черный полушубок, потом кидает в сторону и шевиотовый пиджак. Пиджак праздничный стал будничным: председателю негоже в каком-нибудь ходить. На второй же день после избрания Горобца председателем Костя принес ему «Поднятую целину» Шолохова: «Если хочешь быть умным председателем, дядька Устим, прочитай эту книгу!»

Устим, конечно, оскорбился, потому что даже самый глупый человек не считает себя глупым. Однако книгу взял и прочитал в две ночи. О Давыдове он был наслышан, излученским Давыдовым звали погибшего недавно Кострова, но вплотную познакомился с ним Устим только теперь. И теперь часто смешил Костю, к месту и не к месту вставляя в свою речь «хвактически», деликатно обходя излюбленное Давыдовым «факт».

Эх и могуч Устим Данилыч. Лопатки ворочаются под сатиновой рубахой, как мельничные жернова. Бросает на зубья барабана такие шматки пшеницы, что мотор взвывает от надрыва, грозясь заглохнуть, и к нему подлетает испуганная Феня, дергает, дергает за рычажок газа и что-то кричит распаленному председателю. Он, не разгибаясь, не замедляя работы, склабится на нее из-за плеча. И парит от него еще гуще, а он вроде как радуется, вроде как банным веником сладостно охлестывается.

Но царствовала над током, безусловно, Феня. В неизменном своем комбинезоне, натянутом поверх фуфайки и стеганых брюк, она важно похаживала подле комбайна, неторопливо комкая в руках ветошь, присматривалась, прислушивалась к работе машины. Когда подкатывали сани с большим деревянным ящиком, она взбегала по лесенке на мостик и включала червяк выгрузного рукава: в ящик падал светлый поток зерна, пахучего и, как думалось Косте, теплого. Вон на мельнице: подставишь руку под струю муки, она теплая, в ноздри горячим кремнем отдает.

Хорошо!..

Не совсем, конечно, и хорошо, если вдуматься. Молотить в середине ноября — чего ж здесь хорошего! Люди уже забывать стали о такой неурочной работе, лет пять или шесть минуло, как свезли к кузнице лобогрейки и молотилки, думали — насовсем, да, вишь, пригодились. Правда, уцелели только лобогрейки, а молотилки развинтили — раскулачили. У молотилок добротные металлические рамы и широкие колеса, они приглянулись плотникам, которые поставили на них бригадные будки. Цепляй ее к трактору и кати куда надо. Да и шут с ними, с теми молотилками, комбайну они и в подмастерья не годятся, даже вот так, на стационарной работе. Комбайну только успевай подтаскивать!

Но вот что-то с ним приключилось, мотор начал давать перебои. Как ни дергала Феня за рычажок газа, комбайн, судорожно помигав фарами, заглох. И сразу потускнело кругом — какой свет от двух «летучих мышей», поднятых на шестах. Люди встряхивали головами, будто в уши им залилась вода, не могли привыкнуть к внезапной тишине. Голоса звучали, казалось, неестественно громко, как в пустой бане. И стал слышен шорох снегопада.

Феня вымчала на свою верхотуру и через полминуты крикнула:

— Горючее кончилось! Перекур, пока заправлюсь!

К островку фонарного света потянулись люди. Опускались на пахучие охапки необмолоченной пшеницы, кое-кто лег, подставив разгоряченное лицо снежинкам. Парящий Устим, видно, забыл о полушубке, и Танька тотчас принесла и накинула на батькины плечи. Села. Почти рядом с ней пристроился Айдар, поджав под себя ногу, а возле Айдара упал на локоть Костя. Очень удивился, когда, нежданно-негаданно, около него присела Настя, зябко вобрав руки в рукава пальто. На плечах пушистые горки снега. Нацеплялись мохнатые снежинки и на кромку шляпки, образуя нарядный ободок. Значит, еще не работала здесь, значит, откуда-то издалека пришла. Может, вызывали к кому-то. Но почему она в стороне от Леси села? Рассорились, что ли?

Леся сидела с другой стороны освещенного круга, вытянув раненую ногу. Покусывала соломинку, ни на кого не смотрела. Непонятная она сегодня какая-то. Странная. Что у них с Настей произошло? Эта тоже какая-то не такая, глаза блестят и бегают… Может, перейти к Лесе? Да ведь сразу все поймут, что неравнодушен… Хоть бы глянула разок, другой на него, Костю!

Устроился, расселся поудобнее люд — и поплелось кружево разговоров, словно на зимних посиделках, когда в избе жарко натоплено, а на столе две сковороды каленых семечек. Чего только не услышишь от деревенского люда, когда он соберется хотя бы вот так, как сейчас.

Кому, скажите, нужна Степаниды Ларионовны поясница, за которую она, охая, хватается?

— Два коромысла воды уж не могу принести: вся спина околевает…

Если б сильно «околевала», на печи сидела б! Так ей и поверил Костя. Своими ушами слышал, как хвалилась его мамане осенью: «Кадка-то у меня арбузная — на восемь коромысьев, артельная! Ужо поедим солененьких арбузиков!..» Таскала в нее воду из-под яра, из старицы (у колодезной «скус» не тот!), и не охала. А тут показывает, какое сильное одолжение сделала, придя на молотьбу!

— …Жена все поучала, дураком обзывала. Я взял да поставил вопрос ребром: ты будешь меня любить или не будешь?..

Костя приподнимается на локте, чтоб увидеть говорящего. Это одноглазый маленький мужичонка, прибывший недавно с обозом эвакуированных. Откуда-то из-за Воронежа. Говорит, что был машинистом на сельской мельнице.

— …Она мне ответила до крайности грубо, потеряла терпение и ласку и заявила: «Если любить, то уж умного, а не тебя, дурака, и если иметь детей, то от умного, а от тебя, дурака грязного, и дети будут чумазые». Я обдумал все: если ее побить, усмирить, то она пойдет в сельсовет, меня вызовут и сурово будут ругать, а если пойдет в милицию, то меня посадят. Я ей спокойно сказал: «Ты мне, Шура, не пара. Я ошибся». Осенью я женился на другой.

— Надел три уздечки? — подает кто-то голос из сумрака.

— Я тоже учел свои ошибки. Во-первых, я не упускал ее из виду, чтобы другие кобели не нюхали ее. Это же наша личная собственность.

— Ишь какой собственник нашелся! — весело негодует Анна Никитична.

Настя смотрела на Костю. Чем-то напоминал он ей Сергея, но больше Артура, живостью, находчивостью, веселым нравом.

— Ты что, тетк Насть?

Она наклонилась, приникла к его плечу, лукаво шепнула:

— Любуюсь… тобой.

От нее пахло водкой. Костя обожженно глянул на Лесю, на Айдара, отстранился.

— Ты… выпила, что ль, тетк Насть?

— Выдумаешь, мальчик! — Она с насмешкой отодвинулась и больше, казалось, не замечала Кости.

— …Эт мы до коих же пор отступать-то будем? — вздохнул бабий голос за спиной Устима Горобца. — Ноне, говорят, опять кому-то повестку в военкомат принесли. Правда, Данилыч?

Он сердито вывернулся.

— Не все правда, е и хвактическая брехня. Брехня, шо мы отступаемо. Остановыли хвашиста. Пид самой Москвой остановылы.

— Ой ли, Данилыч!

— Хвакт. Все. Баста. Нас победить? Эге, мало германец каши лопал. — Как у большинства давних украинских переселенцев, язык у Устима представляет нечто среднее между русским и украинским, приправленный иногда еще и казахскими словами. — Вот посмотрите, дорогусенькие бабы. Сколько в колхозе членов партии осталось? Пьять. А сколько було? Он алт, шестнадцать, значит. Где они? А там, на хронте, бабочки ридны! Они хвактически первыми встають в атаку. И в гражданьску так було. И не взяла нас собачья Антанта. Ось така вона арихметика, бабоньки мои. — Устим всерьез входил в новую для него обязанность вожака односельчан. Он даже встал. — Був сегодня инструктор из района.

— Эт у коего галифе врастопырку?

— Ты слухай сюды! По радио, говорит, сегодня передавалы, как двадцать восемь наших бойцов остановили пьятьдесят хвашистских танков. Пьятьдесят! Чуешь, голова твоя садовая? Погиблы, а не пустылы к Москве. И еще он сказав…

На Устима — злой высверк глаз:

— Он сказал, он сказал! А не сказал он, щекастый, почему сам-то в тылу околачивается? И я что хошь скажу, ежели попросят! Без радио!

— От дура. — Устим с досадой сел, полез за кисетом.

— Ни один дурак головой о стенку не бьется, а я бьюсь. У меня шесть ртов, сама седьмая. Мне кормилец нужен, а кормилец, может, там, с теми лег, что заслонили Москву.

— И тебя с твоими хвактическими ртами.

— И меня. — Женщина, казалось, смирилась. Но — не совсем. — Если дальше так будем заслоняться, то ты, Данилыч, скоро поведешь нас не молотить, а окопы за поселком рыть…

Костя замечал, что в больших семьях люди добры и веселы, а эта Ксения, сноха Каймашниковых, злая. Говорили, что она и детей со злости нарожала: за семь лет шестерых.

Впрочем, испорченность Ксениного характера бабы толковали сочувственно, с пониманием. Ведь, как говорили, до замужества Ксения была веселой и доброй, а как вышла за своего Мишаню, так словно сглазили ее. Началось с того, что поселились молодые в избе Каймашниковых, где жили старшая сноха с детьми, дед с бабакой да на печи прабабака. Дело молодое, по ночам Мишане с Ксенией не до сна, ждут не дождутся первых петухов для зачину. Но деревянная наследственная кровать, срубленная, похоже, еще прапрадедом, начинала стонать и всхлипывать, ей из своего угла недреманной зевотой отзывалась бабака: «Ох-ха-ха-хо-хо!» А на печи всполошно крестилась прабабка: «Господи исуси, господи исуси!» Пробовали переносить любовь на предзоревой час — тоже ничего не получалось. Проклятущая кровать опять принималась стонать, а прародительницы сызнова откликались своими «Ох-ха-ха-хо-хо!» и «Господи исуси, господи исуси!». Ксения стала такая издерганная, что ее даже в Уральск к врачам возили. Устим Горобец присоветовал: «Постройте молодым хату да отделите! Чи сами молодыми не булы? Це ж ясно, и к знахарке не треба ходить…» Старики истово благодарили его за вразумление, а потом родня скопом сделала в яме на берегу замес, выкинула саман и поставила Мишане с Ксенией избенку. И пошла, пошла Ксения с радости рожать! Но только характер ее так и остался испорченным.

— Перестань, Ксюшка! — просит ее Анна Никитична и пробует свести стычку Устима и Ксении к шутке: — Ты молодая, красивая, а Устим Данилыч у нас теперь заглавный ухажер и начальник…

— Эт мне наплевать!

— Ой зря, подруженька! Он ведь по тебе, примечаю, давно сохнет, как увидит, обмирает просто!

— Та на шо она мени? — смущенно ворчит Устим. — От грыжи хиба?

— И ты мне столь же! — не остается в долгу Ксения. — Подумаешь, большая шишка. Брали воду возить, а он в рысаки выбился!

Грохнул смех, легче стало дышать. Костина мать предлагает даже песню запеть, про то, как «скакал казак через долину». О своем Вась-Васе вспомнила, похоже, взгрустнула. Вчера от него сразу два письма пришло: одно с дороги, а другое уже с фронта. Их Василий Васильич начал воевать. Сбереги его судьба, он ведь такой отчаянный!

Уже пробует Евдокия Павловна, вот-вот взмахнет песня теплым крылом, трогая в каждом сердце тонкую струну. Но тут к освещенному кругу подошли двое мужчин, и песня не состоялась, все смолкли. Незнакомцы в брезентовых плащах поверх полушубков, промерзшие полы плащей гремят, как фанера. Лица давно не бриты, глаза и щеки ввалились. Один простуженным голосом спрашивает, как «побачить голову колгоспа».

Устим поднялся. Втроем отошли в сторонку. Костя слышал лишь обрывки фраз:

— Треба доски… гроб… Нема времени… До утра треба поховать…

— Они эвакуированный скот гонят, — вполголоса произнесла Настя, старательно выговаривая слова. — У них товарищ умер… На моих глазах.

— Ты… поэтому? — Костя осуждающе, но с пониманием щелкнул пальцем по горлу.

Настя отвернулась.

— Много хочешь знать! Молод еще…

Больнее, конечно, нельзя было обидеть. И Косте подумалось, что этих слов он никогда не простит Насте. Отплатила! За всю его сердечность!..

Устим выплюнул недокурок, почесал пятерней под шапкой, надвинул ее поплотнее. Бас нового председателя только глухой может не услышать.

— Зараз плотника подниму. Сам зробэ. И яму на погосте мы сами… И похороним по-людски, хвактически, як треба…

Вместе с незнакомцами скрылся в темноте. Хрустел под их ногами снег. И люди сидели примолкшие, призадумавшиеся: ох проклятая война, проклятые фашисты!

На комбайне звякнула дужка ведра. Сквозь снежную свежесть ноздри уловили тонкий, сладковатый запах бензина.

— У них товарищ умер! — очень громко, громче, чем надо, сказала Настя. — Эвакуированный скот гонят…

И вдруг, упав лицом в колени, расплакалась.

Женщины всполошились, подвинулись к ней:

— Да что у тебя-то, касатушка?!

Вприпрыжку, больше на одной ноге, подскакала Леся, обняла, тоже заплакала. «На всякий случай, что ли? — с сердцем ругнулся Костя, приходя в себя от растерянности. — За компанию. Слезы помирят…»

С помощью Леси Настя поднялась, но тут же отстранила ее и пошла. Неуверенно, осторожно пошла, широко расставив руки, словно шла в кромешной тьме.

«Да она ж в дымину пьяная! Развезло ее!» Костя бросился вслед.

Вдвоем с Лесей они силой взяли Настю под руки и повели домой.

Сзади них фыркнул, зарокотал, набирая силы, мотор. И Феня по-командирски звонко крикнула:

— А ну, бабоньки, девоньки, по местам!..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

До Забродного Сергей доехал на попутной подводе. Направился прямо к мельнице-ветрянке, стоявшей за поселком на взгорке. С мельником и его большой семьей Сергей был знаком давно. Их старший сын Пашка учился в излученской десятилетке вместе с Сергеем, они дружили, на воскресные дни частенько уезжали в Забродный. Сергей любил лазить по мельничным зыбучим лесенкам, выпугивая голубей, добирался до самой верхотуры, под вращающийся шатер, где гуляют сквозняки и тихо урчат огромные деревянные шестерни, вращая поскрипывающий рассохшийся стояк. Там страшновато, дух захватывает от высотищи, но зато весь поселок как на ладошке. И даже Излучный чуть-чуть проглядывается дымкой тополей. Выше тебя — только птицы!

Нравилось Сергею, когда шумная семья мельника собиралась за широким, добела выскобленным столом, вокруг большой глиняной миски со щами. Сам русоусый Родион Нилыч, его жена Васса Ильинична и пятеро сыновей-погодков. Тут жило правило: каждый должен рассказать что-то смешное. И хохот стоял, как на кинофильме Чарли Чаплина. Родион Нилыч любил говаривать: шум счастья лучше тишины людского горя.

Пашка их и в школе был веселым проказником. Было, например, в десятом классе, учитель предложил прочитать рассказ Марка Твена «Как я редактировал сельскохозяйственную газету» и написать на него рецензию. Весь класс за животы хватался, когда учитель читал миниатюру Павла: «Марк Твен утверждает, будто гусаки мечут икру. Однако всем известно, что они несут яйца…»

Через несколько лет учитель, встретив лейтенанта-пограничника, приехавшего в отпуск, спросил: «Ну так как же все-таки, Павел Родионович, гусаки яйца несут или икру мечут?» И тот серьезно, как умел только он, ответил: «Видимо, они все-таки мечут икру. Марк Твен слов на ветер не бросал…»

«Жив ли Пашка?» Сергей знал, что он в последнее время был командиром пограничной заставы на западной границе.

Непривычная тишина встретила Сергея в избе.

Васса Ильинична сидела у окошка, в руках поблескивали спицы. Причесанная на пробор голова с черным узлом волос низко склонена к вязанию. На тряпичном коврике около ее полных скрещенных ног возлежала гладкая кошка — точно русалка, выброшенная волной на берег, щурила глаза на дергавшийся перед ней клубок пряжи: и поиграть бы, да лень.

— Зд-дравствуй, т-тетя Васса, зд-дравствуй, дорогая!

— Ой! — вскрикнула она испуганно, дзинькнула о половицу оброненная спица. Кинулась, припала к груди, запричитала: — Сереженька! Жив? Жив, родненький!..

И засуетилась, забегала, собирая на стол. И все взглядывала, взглядывала на него сквозь радостные слезы.

— Воевал? Ранен? Насовсем?..

Сергей отвечал и отчего-то поводил плечами, словно чувствовал вдруг неуютность какую-то. Потом сообразил: изба стала пустой и оттого как бы вдвое просторнее. Отсюда вынесены кровати, нет столов, за которыми занимались ребята. На вешалке тоже просторно. А прежде нельзя было свободного крючка найти, всегда топорщилась гора пальто и шапок.

— Что-то… с-скучновато у вас, тетя Васса. Д-дядя Родион где?

Она, как бы вдруг потеряв все силы, опустилась на табуретку.

— Вдвоем мы, Сереженька, с младшим остались. Да и он уехал в военкомат. На приписку вызвали. Даже внучков мы с Нилычем не успели нажить…

— В-всех?! Уже?

— Всех, Сереженька, всех подгребла война…

— А д-дядя Родион… У него ж… г-года… под пятьдесят. Призвали?

— Сам призвался! — другим голосом сказала Васса Ильинична, и Сергей не понял, гордости в нем было больше или злости. — Раньше сыновей призвался, баламут! Поехал в военкомат — и призвался. Завсегда вперед других головой лезет — хоть в ярмо, хоть в петлю. Женился — первым среди братьев, хотя средним был. В колхоз — тоже первым. На заем подписываться — опять же Нилыч первым к столу пропихивается. А тут — ну разве усидит он, баламутный, когда такая туча натучилась!

И столько нерастраченного тепла, столько ласки, любви прорвалось в ее напевном мягком голосе, что у Сергея больно ворохнулось сердце.

— Что от Павлика слышно? Воюет?

Васса Ильинична потускнела, будто сумерки легли на светлое ее лицо.

— Были попервах два письма. А потом — канул… Живой ли, сокол…

— Ж-жив, тетя Васса! Т-таких, как Павка, и огонь, и пуля боятся…

— Ты кушай, кушай, Сереженька. Отощал в госпитале — щека щеку ест.

Для того, кто с боями отступал и неделями не видел горячей пищи, кто ночевал по госпиталям и по конец жизни наелся горохового супа и перловки, для того стол Вассы Ильиничны был царским. Но после первой рюмки вдруг пропал у Сергея аппетит. Закрутила, удавкой стянула сердце необъяснимая тоска.

— Мы, л-люди, странные существа, тетя Васса. Нас обязательно нужно р-рылом в дерьмо ткнуть, чтоб мы вспомнили о запахе роз. Вот наша степь, тетя Васюня, — чего в ней х-хорошего, особенно зимой? Холодно, пустынно, скучно — век бы не видать. А там, когда ты в любую минуту можешь оказаться трупом, когда от родной степи тебя отделяет целая война и ты не знаешь, ступишь ли сызнова на ее серебристые ковыли и горькую полынь, увидишь ли над ней ж-жаворонка… — Сергей широко провел ладонью по лицу. — Жизнь — всякая хороша, тетя Васса. К-конечно, м-можно всю жизнь метаться, м-мытариться, ища чего-то необычайного, высокого, а под к-конец — ввалиться в открытую дверь. С-скверно. Но и в расцвете лет и сил, к-когда цель так, кажется, близка, а н-нужно подниматься в атаку, из которой, ты это з-знаешь, живыми вернутся меньше п-половины…

— Успокойся, Сереженька, успокойся, сыночек. — Васса Ильинична смотрела на него горькими глазами и поглаживала его вздрагивающую на скатерти руку. — Ты, Сереженька, может, все-таки переночуешь? Дорога не шибко дальняя, да все ж зима, ночь. И зверь, Сереженька, погуливает. Много волка ныне. Иль лошадь попросить…

Сергей встал, засмеялся:

— Самый страшный з-зверь, тетя Васса, — человек. С волком легче общий язык найти, чем с ч-человеком…

Васса Ильинична положила ладони на его грудь, погладила пальцем желтую и красную нашивки за ранения. Что-то она хотела спросить, но, видно, не решалась. Наконец подняла вопрошающие глаза:

— К законной пойдешь?

«Значит, и она знает!» Чтобы скрыть растерянность и досаду, Сергей снял с вешалки шинель, стал одеваться, старательно застегивая выскальзывавшие из-под пальцев латунные пуговицы.

— Да, тетя Васса…

— Правильно, Сереженька… Грех деток сиротить… Тебя же там теперь сынок дожидается. — И улыбнулась: — Поди, на крышу вылез, папаню выглядывать. Писал, чай, что приедешь?

У Сергея не хватило духу сказать: нет, не писал. Кивнул: писал. Может, зря отказался от лошади? Через час был бы дома. А там — Настя, распроклятая любимая Настя, истосковался по которой — свет белый постылым кажется. И еще — сын. Оказывается, у него, Сергея, сын!..

Вскоре Сергей был уже далеко от Забродного. Знакомая, накатанная санями дорога слюдянисто блестит под луной, накалена морозом так, что под каблуками словно воробьи чирикают. Небо чистое, звездное. «Точно из пулемета расстрелянное», — машинально сравнивает Сергей. За снежной бахромой бурьяна — обручи коровьего скелета. Скользнула от него тень лисицы.

Вон и Убиенный мар! Величественно сияет снежный шелом на сумеречи горизонта. Дремлет в нем отвага минувших эпох, под толщей пластов хранят ее память ржавый меч да неведомые воины, смотрящие на восток пустыни впадинами глаз. Еще в детстве слышал Сергей легенду: если найдется смельчак и в иванову ночь приложит ухо к суглинистому мару, услышит он сабельный звон, плач полонянок и гортанную перекличку косматых орд…

Повидал Сергей и крови и смертей на фронте, а все равно с каким-то суеверным страхом проходил мимо мара. Сместил глаза с него вправо. Поле не ратное — хлебное поле. Минувшей зимой всей станицей задерживали на нем снег. Сколько просыпано здесь шуток и смеха! Лицо у Насти было разрумянившееся, глаза яркие, счастливые, а он, Сергей, все остерегал, остерегал радостным шепотом: «Ты не очень-то, Настуся…» Он уже знал, что она забеременела.

Белым кружевом завиднелись тополя и вербы, стали проясняться избы, улицы, в пышной бахроме — плетни и заборы.

Родина милая, примешь ли, обогреешь ли блудного, непутевого сына своего?!

Трехпалой солдатской перчаткой Сергей вытер выступившие вдруг слезы:

— Господи, хорошо-то как!

И едва не упал, чиркнув костылем по наледи дороги. Резкая, внезапная, как выстрел, боль пронзила сердце. Не стало хватать воздуха. Чтобы удержаться на ногах, Сергей всем телом навалился на костыль. С ужасом прислушивался к неровному, с замираниями, бою сердца: «Что это?!»

В минуту, когда человек находится на грани бытия и смерти, непроизвольно проносится перед его внутренним взором прожитое, главное и неглавное. И в этом молниеносном пролете мыслей, воспоминаний — неожиданно, как вспышка, как вопль: «Не то! Не так! Начать бы сначала!..»

Такой вспышкой вдруг высветило Сергею тот жаркий, смрадный полуденный час в окопе под Киевом, когда он прицелился из пистолета в собственную ступню и выстрелил. Всегда способным был на подвиг, а совершил преступление. Тогда в мозгу, словно лихорадочная пулеметная очередь, стучала, стучала одна мысль: «Уцелеть! Уцелеть! Уцелеть!..» Потом, в госпитале, оправдывал свой поступок тем, что лично он все равно не внес бы изменений в исход боя. И еще тем, что, мол, незаурядные личности не должны бессмысленно гибнуть, народу и государству они нужны живые и деятельные. Конечно, любая жизнь любого человека в своем роде бесценна, невозвратна, но жизнь человека незаурядного, высокоодаренного — тут понимать надо. И, лежа на госпитальной койке, Сергей мысленно цитировал Шопенгауэра, выписку из которого сделал в Ленинской библиотеке буквально за день до войны: «Принуждать человека высших и редких дарований к какому-нибудь практическому занятию, для которого создан человек самый заурядный, — это все равно что употреблять в качестве печного горшка драгоценную и украшенную дивной живописью вазу…» Ясно, как день, но не оценил Сергея даже командир полка, когда Сергей обмолвился по прибытии на передовую: «Может… переводчик нужен? Я неплохо немецкий, французский знаю…» Командир полка психанул: «Мне не переводчики, мне командиры взводов нужны! — Потом немного остыл и добавил с горечью: — Понимаете, младший лейтенант, восемьдесят процентов командиров взводов выбито. Сержанты взводами и ротами командуют… А переводчики сейчас, извините… У меня каждый второй боец по немецки «шпрехает», потому как в школе немецкий изучал… Принимайте взвод и силой оружия учите фашиста понимать русский!..»

«Может быть, действительно не так и не то я делал в своей жизни? — спрашивал себя Сергей, стоя на зимней ночной дороге и прислушиваясь, как медленно отступала боль, а сердце вновь начало упруго и сильно гнать кровь. — Неужели не так?.. По-разному люди получают огонь для своей души. Большинство — от будничного камелька, единицы — от молний. Каким огнем я зажжен? Мне все кажется, что молнией. И должен я светить людям, согревать их. Неужели не так, неужели ошибаюсь?!»

Почувствовал, как заныла, начав зябнуть, простреленная ступня. Надо бы шагать, чтобы не застыть окончательно, а не хватало духу шагнуть. Имел ли он право идти к жене, к сыну, ко всем этим людям, к этим вдовам, сиротам, старикам?

Вдалеке заголосили волки. То они выли протяжно, тоскующе, холодя сердце, то начинали тявкать, как молодые, нетерпеливые гончие. В поселке поднялся собачий переполох.

«Наверное, возле буерака воют, откуда их чаще всего выгоняли Василий Васильич с дядей Шукеем». Сергей поежился. И вдруг испуганно вздрогнул от резкого хлопка. На дороге подпрыгнули и раскатились конские котяхи. Видно, кто-то недавно проехал на лошади. Схваченные морозом, котяхи взорвались.

«Тьфу, черти, напугали!» Сергей медленно, неуверенно пошел к поселку. И чем ближе подходил к нему, тем меньше и меньше ощущал в душе радость от предстоящей встречи даже с женой, даже с сыном, которого еще не видел. Укорачивалась она, как его, Сергея, тень от поднимавшейся к зениту луны. И казалось ему, будто Васса Ильинична все стоит у своей калитки и смотрит, смотрит вслед ему еще невыплаканными, но уже полными слез и скорби глазами.

2

В промерзшее окошко — нетерпеливый, частый-частый стук.

— Мама родная, ни одной ночи покою!

Настя отбрасывает ватное одеяло, выкручивает в лампе фитиль и, бросив взгляд на спящего сына, отдергивает занавеску. В верхней незамерзшей шибке — мужское, деревянно улыбающееся лицо, закуржавевшая шапка со звездой.

«Боже мой, Сергей!» Пригнулся к стеклу и, мимо нее, — рыск глазами на кровать, по комнате. Настю кипятком охлестнуло: шел к ней, а собирался увидеть еще кого-то! Значит, не изменился, все такой же, такой?

Откинула в сенцах крючок с двери и отстранилась, пропуская Сергея. Но он сгреб ее и, казалось, насмерть притиснул к своей колючей, промерзшей шинели, к накаленному металлу пуговиц. Загремел упавший костыль.

Внес ее в комнату, поставил, усадил на стул, рвал крючки и петли, торопливо стаскивая шинель и не сводя с Насти лихорадочно-счастливых глаз. Какая она была красивая! Каким желанным было ее тело в тонкой батистовой комбинации, расшитой гладью и с выбивкой! Он не замечал, что сидела Настя съежившаяся, отрешенная, смотрела в сторону.

Повесив шинель, протянул руки:

— Как я с-соскучился, Настуся… Родная моя…

Она встала и отступила к стенке: нет-нет, если уж на то пошло, она тоже злопамятная, тоже ничего не забыла. Покачала головой:

— Родная, да не твоя, Сережа…

Сергей близился к ней, все еще улыбаясь, все еще не веря ее словам.

— Нет, Сережа, не подходи!.. Мы же разошлись…

Он остановился, смятенно оглянулся, точно хотел убедиться: не обознался ли, сюда ли стремился? Лицо его стало бледнеть, синюшные губы вела судорога, а глаза бешено узились и стекленели, их, точно центробежной силой, стянуло к переносью. «Стерва! Все-таки… не теряла времени!..» В то же мгновение пальцы его сомкнулись на ее шее. «Зверь!» — мелькнуло у Насти. Почти теряя сознание, она все же нашла силы чуть расслабить его пальцы и прошептать:

— Сына… пожалей…

Он не размыкал пальцев. Дрожь била его так, что голова Насти стучала о стенку. Наконец оттолкнул, отошел, упал на стул. Согнувшись, стискивал руками голову и невидяще смотрел в пол. Вокруг его сапог натаивали лужицы.

В кроватке заворочался Ванюшка, захныкал. Инстинктивно, как к спасению, оба обратились к нему. Очень кстати проснулся малыш. Машинальными, неторопливыми движениями Настя перевернула его в сухие пеленки и склонилась над кроваткой, выкатив через ворот комбинации грудь. Ребенок чмокал, уркал от удовольствия, а она смотрела на него и молча, как волосы, обирала со щек слезы.

Горькие слезы, как и кровь, не текут без раны. Еще кровоточило у обоих незажившее. И был меж ними, соединял, этот мяконький, тепленький комышек живого, родного тельца, их сына — Ивана Сергеевича Стольникова.

Накормив ребенка, Настя накинула на плечи платок и села возле кроватки, боком к Сергею. Слышно было, как посапывал малыш, как тикал на этажерке круглый будильник, сдвинув стрелки на двойке.

Сергей прошелся по горенке, остановился перед кроваткой, с минуту смотрел на сына. Опять прошелся и теперь замер перед Настей.

— П-прости, Настусь… Ну, х-хочешь я… — Сергей упал перед ней на колени, заглядывал в глаза, в ладонях своих ласкающе тискал, сжимал ее вялые руки. — Прости…

Настя поднялась и вышла в заднюю комнатушку. Открыла трубу, разожгла щепками кизяки в плите. Отодвинув чугунный кружок конфорки, поставила эмалированный чайник. Стала собирать на стол. И все это — молча, молча, будто Сергея здесь не было.

— Насть! Ну, Н-настуся…

— Из… извини… — Она, морщась, подвигала шеей, приложив ладонь к горлу: у нее пропал голос, могла только шептать. — Извини, вина нет… Не ждала…

— Да на кой нам вино, Настюш!

Сергей неотступно суетился возле Насти, беспокойно реагировал на каждый ее вздох. Понимал, что своей дикой выходкой он разрушил даже то малое, что, быть может, еще оставалось после его отъезда. Конечно, любовь и ревность рука об руку идут, но как часто ревность злоупотребляет этим содружеством и влюбленного превращает то в деспота, то в истеричного ревнивца.

Сергей страдал, видя молчаливую отчужденность Насти. Любил он Настю любовью страстной и мучительной. После Насти не знал и не хотел знать других женщин. Над ним даже подшучивал, рифмуя, коллега — командир первого взвода Кашкин: «Ты, Стольников, скопец из раскольников!» Сам Кашкин был зело неравнодушен к прекрасному полу.

Наконец сели к столу. Еда не шла в горло. Настя все притрагивалась пальцами к опухшей шее. При каждом таком ее движении Сергей порывался встать, но Настя удерживала его коротким, как бы отталкивающим взглядом.

Потом она поднялась и, взяв спички, ушла в амбулаторию. Вернулась с пузырьком спирта.

— Разведи, — прошептала, — или… как хочешь…

Сергей суетливо развел спирт водой, разлил — как раз две граненые стограммовые рюмки. Молча, без тоста, без пожеланий, выпили.

— Ты уж п-прости меня, Настена, — вполголоса, после долгой паузы заговорил Сергей, донцем пустой рюмки водя по скатерти, словно что-то затирая. — У меня д-десять дней отпуска… П-потом, может, навсегда р-развяжу тебе руки: очень жестокая война идет… Д-давай, Настуся, сломаем себя хотя бы н-на эти десять дней. Люблю я тебя — в этом мое несчастье. М-минувшие пять месяцев самыми тяжелыми были в моей жизни. Не из-за боев и отступлений, нет… П-поверь, в свой судный час на фронте мужчина думает о женщинах возвышенно и трогательно.

Постепенно он успокаивался, уверялся: все будет хорошо. Когда Настя сказала: «Родная, да не твоя… Не подходи…» — на нервах, на воле его словно ржавые обручи полопались, и он потерял самообладание, показалось: жизнь рассыпается, как клепка рассохшейся бочки.

Сейчас Сергей пытался набить новые обручи, пытался спасти свои надежды.

— Не все мы и не всегда — жеребцы. Когда огонь и железо грозят человеку, тогда он достает из тайников д-души своей самое сокровенное, самое дорогое и может поднять его на людское обозрение как знамя: открыто, гордо, с-самоотверженно. Не место там низменному, даже если оно у него когда-то и было…

— Ты прекрасно говоришь, Сережа. — Наверное, после выпитого голос у Насти окреп. — Только слова твои не дружат с поступками… Ты как-то говорил о тысячелетиях культуры взаимоотношений мужчины и женщины. Вчера Костя рассказывал мне о цезарях Древнего Рима. Юлий Цезарь знал, к примеру, что жена изменяет ему, но заявил: жена Цезаря — вне подозрений! Это чтобы оградить и ее, и собственное имя от сплетен. Божественный Август, когда собирался к жене, то набрасывал конспект беседы с нею. Пустых, обижающих слов остерегался. Цезари, Сережа, жили две тысячи лет назад. Тебе не хватило, Сережа, двух тысячелетий, чтобы стать выше их? Не надо, не оправдывайся! — остановила она его порыв. — Когда лед тонок и трещит, нужно скорее к берегу двигаться. Давай вернемся к берегу, Сережа. — Она впервые подняла на него усталые грустные глаза. — Надоело барахтаться и тонуть… Ладно бы на глубоком! В луже ведь тонем.

Сергей смотрел на Настю, и она не отводила затененных ресницами глаз.

— Может, для тебя все это… л-лужа, Настуся. И тебе кажется, что мы б-барахтаемся в ней. А под м-моим льдом — океан. По-разному у нас здесь, — он тронул сердце, — бьется. Я н-не могу без тебя. Не могу! Я шел, шел к тебе, к тебе к одной. Ты м-мой берег, моя земля… Если не можешь отозваться, то хоть п-пойми. Пойми, Настена!

Она зябко ежилась, кутаясь в платок, подбородок упирался в грудь, и Сергей видел нитку пробора в ее темно-рыжих, с красноватым завитком волосах, видел курчавинку ее темных бровей, сдвинутых над глазами, видел горячие, жадные до поцелуев губы, которые она покусывала, отчего они становились еще ярче и еще желаннее.

Говорят, счастье — как здоровье: если его не замечаешь — оно есть. Почти год жил он с Настей — и не замечал своего счастья. Было оно для него естественным, как дыхание. И самонадеянно верил: так всегда будет! И не заметил, как солнышко его стало потихоньку остывать и превратилось в луну — холодный спутник его ночных разглагольствований.

И вот Сергей снова перед ней. Изменила ли его война? Ранен, контужен. В госпитале у него было время для размышлений: о себе, о Насте, о жизни вообще. Думая о себе, он невольно соглашался с мыслью, посещавшей его уже не раз: что-то у него не так, что-то главное им упущено. Знал он много, но накопил, в сущности, мало, знания неглубоки, не солидны и напоминают скорее энциклопедический обзор, нахватанность самоучки.

Думая о Насте, приходил к простому, как дважды два, решению: подобно большинству женщин, ей нужен муж, мужчина, который бы нравился, который бы любил, а кем он будет — философом, посланником или школьным военруком, — не имеет значения. Прежде он забывал, что она сначала женщина, а уж потом невольная жертва его прожектерских рассуждений.

Сергей подошел к жене, осторожно, но крепко и решительно взял ее выше локтей, поднял. Тоскующе и с мольбой посмотрел в ее лицо, которое она чуть-чуть отвернула.

— Настена… р-родная… З-забудем все…

Настя, смиряясь и давя вздох, отстранилась от него и, взбив вторую подушку, положила ее рядом со своей…

Спал или не спал Сергей? Наверное, все же уснул.

Насти уже не было. В дверной проем увидел, что она хлопотала на кухоньке — живая, радостная. Сергей довольно и в то же время снисходительно усмехнулся: «Много ли женщине надо! Одна ноченька в объятиях мужа!..»

Сбросил ноги на половичок, надернул свои командирские бриджи. С боровка достал теплые вязаные носки — и тотчас вспомнилась тетя Васса, подарившая их. Все вспомнилось! Собственный выстрел в собственную ступню, госпиталь, тетя Васса, ее муж и ее сыновья, и как она стояла у калитки, провожая его, Сергея, скорбными заплаканными глазами…

Сергей разозлился: «К черту! Хватит! Раз и навсегда — хватит! В конце концов, в госпиталь я попал не как самострел, меня еще и контузило… Хватит! К черту! От живого больше пользы, чем от мертвого. Польза, которую я могу принести, заслонит и оправдает меня перед… перед собственной совестью. Оправдает! А пока — хватит. Достаточно!»

Надел носки. Отдернул с оконца занавеску. Восход подсветил с исподу мелкоперистое облако, и оно забронзовело, как чешуя сазана. В неподвижном морозном воздухе стояли печные дымы, окрашенные розовым. «Мама родная, как хорошо-то! Как хорошо!.. Живи, Стольников, пока живется. У тебя такая замечательная жена, у тебя сынище… Живи! А остальное — время излечит и рассудит…» Успокаивал себя, утешал, а в глубине души проклевывалось шепотком: «Врешь, от собственной совести ни на каком чердаке не спрячешься!»

В бриджах и белой исподней рубахе вышел в кухоньку. Обнял Настю, и она доверчиво, радостно прижалась к нему, чуточку оттопыривая руки, испачканные мукой. Лицо вспыхнуло румянцем, и Сергею подумалось: какая она, в сущности, еще юная и непосредственная! Прелестная у него жена!

Взвизгнула на железных, морозом накаленных петлях дверь в сенцах. Порог переступила Леся, опираясь на такой же, как у Сергея, казенный посошок. Остановилась растерянно у притолоки, увидев полуодетого, худого, но очень симпатичного мужчину, пристально разглядывавшего ее. Взглядом — с него на Настю, с нее на Сергея. И вдруг жарко, до слез покраснела. Бог знает что она подумала, и потому Настя торопливо сказала:

— Знакомься, Леся, это мой муж Сергей… Ты на перевязку? Я сейчас…

Настя суетливо помыла руки под умывальником, взяла белый халат, и они ушли в амбулаторию.

Минут через пятнадцать Настя вернулась.

— Кто такая? Та самая, о к-которой рассказывала?

— Да. У вас ранения схожие…

— Схожие? — У Сергея натянулись нервы.

— Ну в ступню. Только у нее — осколком…

Сергей, успокаиваясь, ругал себя: «Ну что это ты, Стольников, на самом-то деле!..» Вслух, улыбаясь, сказал:

— Красивая девушка. Но не лучше тебя!

— Чем же я лучше?

— Даже… т-трудно сказать. Возле тебя я всегда ну как возле огня… И хочется погреться, а — обжигает. Твои г-глаза… какие-то с сумасшедшинкой, с огнем, что ли. А у нее… Мне кажется, у нее они всегда и всем улыбаются. Обычно серые глаза строги, а у нее — доверчивые, незащищенные. Т-трудно ей будет в жизни. Доверчивая, похоже, очень…

«Еще надо рассудить, кто из нас доверчивее, — подумала Настя, раскатывая тесто на пельмени. — Скорее — я. Иль, может, прав он: я и впрямь — с сумасшедшинкой. Неоглядчивая». — Вспомнила слова Леси, сказанные о Сергее во время перевязки: «Он у тебя, знаешь, — не пройдешь мимо, обязательно ж обернешься… Я рада за тебя, Настусенька. И давай же ж больше не будем, не будемо, а, Настусенька? А?» Настя не сразу согласилась, мысленно перенесясь к далеким дням… Нет, сильно, по-настоящему она по-прежнему любила лишь Артура. А Сергей… К Сергею она привыкла, он ей нравился. Нравился, но — не более. Если же вспомнить лес, нацеленное на нее ружье, то, как вчера кинулся душить… Нет-нет, такое трудно и забыть, и простить. Хотя, конечно, и его понять можно. Нужно ей было писать те письма! Сентиментальная дурочка. Не далее, как вчерашним вечером, тоже писала, и снова о нем, об Артуре:

Ум говорит, что ты мелок, изменчив,

Ум говорит, ты в любви беззастенчив.

Ты, мол, не станешь лучше, иначе…

Сердце мое, зачем же ты плачешь?!

«Боже мой, куда я его сунула?» — заволновалась Настя и обрадовалась, когда захныкал проснувшийся сын. Сергей взял малыша на руки, улюлюкал, чмокал ему, прохаживаясь по комнате и чуть припадая на ногу. Настя нашла злополучный тетрадный листок с четверостишием, скомкала и сунула в горящую плиту: «С меня достаточно! У нас с Сережей теперь, кажется, все хорошо. Я никогда не дам ему повода для подозрений. Он, наверно, лучше меня. Если я его не понимаю, так моя в том вина…» Она, присев перед плитой, смотрела, как обугливалась, а потом ярко вспыхнула, свертываясь, бумага.

— Останется хромой?

Настя вздрогнула от неожиданного вопроса. Сергей стоял над ней и тоже смотрел на догоравший листок.

— О чем ты, Сережа? — У Насти охрип голос, и она невольно потерла горло рукой.

Сергей понял ее движение по-своему. Склонился, поцеловал ниже горячего уха:

— Прости… Всю жизнь казниться буду… Я о Лесе, Настусь: останется хромоножкой?

Настя успокоилась, с укором подумала: «Зачем ему эта Леся?»

— Не останется, но модельные туфли не сможет носить.

— Это ерунда!

А чуть позже — началось! Влетела Евдокия Павловна, повисла на шее брата, расплакалась.

— Ну, ч-что ты, ч-что ты, сеструха! Живой же, п-почти целый…

— Да от радости я, братуньчик, от радости!..

Следом, бочком, втиснулся Костя. Остановился. Рад-радешенек, а взглядывает на дядю исподлобья, выжидающе: как, мол, встретит появление племянника? Не кто-нибудь, а он, Костя, обозвал подлецом в то последнее, расстанное утро. Сергей понял паренька. Преувеличенно громко пригласил:

— Ты что ж, племяш? Проходи!

— А ты… как? Навовсе, по-настоящему с ней? — кивнул Костя на Настю.

— Рыцарь с-семейных устоев! — неестественно рассмеялся Сергей.

— А чего ж, конечно… Расходитесь, сходитесь — как на дуэли. — Шагнул к Сергею, протянул руку: — Здорово, дядь Сергей. С приездом. Знаешь, ты человек — что надо.

— Спасибо, племяш, я, безусловно, польщен… А т-ты вот вырос, возмужал…

В общем, началось! Тучу морозного пара и жарких восклицаний внес Каршин. Цапал, охлопывал Сергея:

— Не знай, наяву зрю я тя, не знай, во сне! У, герой язвый те! Просто молодца, хвалю!..

Потом — Устим, потом — Августа Тимофеевна Шапелич, потом…

Потом — весь поселок. В каждый двор, в каждый дом зазывали фронтовика, в каждом доме для него — красный угол и, как говорят уральцы, стол и погреб. Шли первые месяцы войны, и на столах было тесно, было чем потчевать дорогого гостя. Не думал и не гадал Сергей, что будет он встречен такой широкой и сердечной радостью и что именно это великое радушие земляков будет приносить ему самые жестокие душевные муки.

3

О том, что на сегодня дядька Устим объявит общее колхозное собрание, Костя знал еще вчерашним вечером. Осокины читали письмо от Ивана Петровича Табакова, а как раз в это время зашел к ним озабоченный Устим Данилыч: «Из району звонилы. Спрашують, як идет очистка семян. А мы, хвактически, ще и не начиналы ее. Ты, Павловна, завтра со своими бабами организуйся, га? Две веялки пустим…»

Увидел в руках Кости письмо.

— От кого? От самого Ивана Петровича?! А ну почитай, будь ласка, шо вин там балакае…

Костя — пожалуйста. Иван Петрович кратко сообщал о своем житье-бытье: жив, здоров, готовимся к решительным боям. Но главным было то, что во фронтовой газете Табаков прочитал о подвиге Костиного отца: «Мы на одном фронте с Василием Васильичем — это ж здорово! Хотелось бы с ним встретиться… О семье своей до сих пор ничего не знаю…» Не очень веря, что Василий Васильич удосужился послать домой статью из газеты, Иван Петрович сам ее прислал. И эту статью Костя, звенящим от гордости голосом, прочел председателю колхоза. Устим Данилыч громыхнул:

— Добре! От спасибо тоби, Васыль Васыльич! — Подумал, скручивая большую цигарку, решил: — Завтра проведем общее собрание. Для всех прочитаю статью. Це ж, скажу вам, хвактическое геройство! Це ж радость и слава для нашего колхоза!

— Надо ли читать? — Костина мать все время вздыхала. Радость у нее с тревогой смешивалась: что воюет ее Васильич геройски — хорошо, очень она гордится им, а то, что норовит в главное пекло кинуться, — плохо, не сносить ему отчаянной головушки, велика ль радость — вдовой на тридцать третьем году остаться. — Надо ли читать, Устим Данилыч? — повторила она.

— Треба, Павловна! Треба.

И теперь шли излученцы на общее собрание, объявленное голосистым вершником Садыком Калиевым.

Шел в клуб и Костя. Не торопился, чуток важничал: без него не начнется собрание — статья-то за Костиной пазухой. И был он сегодня не в фуфайке или столетней драной шубейке, а в новенькой черной борчатке с белой поярковой опушкой по отворотам и низу. Летом справил ее себе Василий Васильич, да поносить не успел. Евдокия Павловна достала из сундука, сходила в сени, стряхнула блестки нафталина и, вздохнув, набросила на Костины плечи: «Носи… Вернется отец — новую справим».

Излученский клуб — в длинном саманном доме под железной крышей. Поперек зала расставлены длинные тяжелые скамейки. Заняты они густо, руки не протащить меж сидящими. Сзади, где потемки, сбилась молодежь, там — щелканье семечек, взвизгиванья девок и ломкий хохоток подростков. В первых рядах — бороды торчком, к сцене — старики, за ними — старухи в шалях. Здесь, потеснившись, дали место и Косте, и Евдокии Павловне. Стахей Силыч — наособицу, картинно восседает на широком подоконнике близ сцены. На голове казачья мохнатая папаха, надевал он ее лишь по важным случаям. Покачивает белым, тонким, как фетр, чесанком, скатанным когда-то Ильясом Калиевым. Ей, такой обуви, ежели обсоюзить кожей, износу нет. Покачивает ногой, а сам щурит, водит выпуклым глазом по залу. Замирает глаз на краснощеких, тугих, как яблоко, молодайках, наливается откровенной мужской несытью.

— Эко, сколь охолостевшего бабья! — говорит негромко.

— Годков бы десять сбросить, да? — язвит со скамейки его плешивый сверстник. — Уж полакал бы, да?

— Я не пес и не кот, чтоб лакать! — огрызается Каршин. — А уж полюбил бы, потешил душу — факт. — И крутит, винтит свой длинный форсистый ус.

Костя слышит и ярится: «Кот ты все-таки, дядь Стахей! Только вот когти да зубы порастерял. И хвост вылинял…»

Наконец поднимается на сцену, заходит за покрытый кумачом стол, останавливается под сорокалинейной лампой голова колхоза Устим Данилович Горобец, большой, костлявый, бровастый, усастый. Прокашливается. Кашлянье председателя такое басистое и значительное, что говор, шуршанье, смешки, как волна, откатываются от сцены и затихают в задних рядах. Он выжидающе стоит, а рядом с ним садится директор школы Цыганов, избранный на днях секретарем сельской парторганизации. После первой четверти в Излучном не десяти-, а семилетка — мало учеников, нехватка учителей, и Цыганову секретарство не в тягость.

— Я попрошу сюды, — Устим похлопывает по столу, — нашего дорогого геройского земляка, приехавшего с хронта, командира нашей родной Красной Армии Сергея Павловича Стольникова…

Радостными, частыми хлопками откликнулся переполненный зал. И Сергею ничего не оставалось, как оторваться от Насти с сыном и подняться на сцену. И все увидели смертельную, почти синюшную бледность его худого лица, которое, казалось, давно разучилось улыбаться. И все сочли эту перемену в земляке последствиями ранения и контузии, лечения в госпитале.

Возле Сергея председатель усадил Лесю Журавкину: «Геройскую санитарку из танкового полка нашего дорогого Ивана Петровича Табакова, нашего хвактического земляка…»

— А собралы мы вас, дорогие товарищи колхозники, затем, шоб послухать, как воюют наши земляки, — несколько запоздало пояснил Устим. — О подвиге нашего тракторного бригадира Осокина Васыля Васыльича написано в газете. Ту статью в газете нам прочитает Яков Карпович…

Устим сел, а Цыганов поднялся, надел очки. Был он в том возрасте, который в годы больших войн берут в самую последнюю очередь. Над поблескивающими очками — кустики седеющих бровей, морщинистый лоб и широкая белая лысина. Цыганов глянул поверх стекол в зал, потом на Лесю, на Сергея, словно испрашивая у них разрешения. Начал читать. Голос у него глуховатый, но с четким произношением слов, и потому слышали его хорошо даже в самых задних рядах.

«…После жестокой артиллерийско-минометной подготовки фашисты бросили на наши позиции двенадцать танков и до батальона пехоты. Советские воины стояли насмерть. Они встречали врага ружейно-пулеметным огнем, гранатами, бутылками с зажигательной смесью… Один вражеский танк закружился на месте с перебитой гусеницей! Второй запылал! Четвертый!..

Но силы были слишком неравными. Ряды обороняющихся редели. Вот уже три фашистских танка «утюжат» наши окопы. Однако земля мерзлая, и завалить в окопах бойцов трудно. Тогда немецкие танкисты придумали «новинку». На малой скорости танк движется над окопом, экипаж открывает нижний десантный люк и строчит из автоматов, расстреливая всех, кто прижался к стенке или дну траншеи. После такого прочесывания мало кто уцелевает…»

Костя осторожно оглядывается. Тишина и глубокое, суровое внимание. Лишь дед Каймашников, затыкая рот шапкой, давился, не мог совладать с кашлем. На сцене тоже: Устим сосредоточенно курит, процеживая дым через черные большие усы, маленькие глаза утопают под мохнатыми бровями. Леся, застыв, смотрит в стол и, может, острее, ярче других видит, как идет в подмосковных снегах бой. Сергей, скрестив на столе руки, бегло оглядывает зал, ни на ком не задерживая глаз.

Цыганов неторопливо, проникновенно продолжал читать-рассказывать, очень тщательно выделяя запятые и точки:

«…Младший сержант Василий Осокин всего два дня назад прибыл на передовую с маршевым пополнением, но он быстро освоился в боевой обстановке. Не растерялся Осокин и в этом бою. Увидев, как вражеский танк идет над траншеей и танкисты стреляют по нашим бойцам из нижнего люка, Осокин спрятался за выступ траншеи и подпустил врага поближе. Затем он бросил под днище гранату-лимонку. Взрыв. Из люка вываливается пораженный осколками танкист с автоматом.

«За мной!» — кричит младший сержант красноармейцу Каратемирову и сам подныривает под грохочущую машину, впрыгивает в люк и бьет из автомата по экипажу. Танк останавливается. Осокин и Каратемиров быстро освобождают его от трупов немцев. «Садись за курсовой пулемет!» — кричит младший сержант Каратемирову, а сам влезает на место водителя. Бывшему опытному трактористу нетрудно было разобраться в системе управления танка.

И вот уже бронированная махина на полной скорости, нагоняя, давит гусеницами немецких автоматчиков, расстреливает их из пулемета. Они в панике мечутся, ничего не могут понять. А Осокин направляет танк на фашистские позиции. Гусеницы сминают пушку, уничтожают несколько пулеметных гнезд. Пока гитлеровцы опомнились и начали бить по танку, геройский экипаж вернулся на свои позиции и укрылся в лесу.

Благодаря мужеству и находчивости тракториста из приуральского поселка Излучный В. Осокина и хлопкороба из узбекского селения Ушкуль А. Каратемирова, вражеская атака захлебнулась, фашисты понесли тяжелые потери…»

Цыганов делает паузу и приподнимает, показывая людям, газетную четвертушку:

— Вот так, товарищи, воюет наш земляк Василий Васильевич Осокин!

Встал Устим и широко развел руки, а ладони у него — каждая с добрый подсолнух. И вот он резко свел их, захлопал: бах-бах-бах! И неистово, торжествующе отозвался ему зал, загрохотал аплодисментами. За столом встали и тоже хлопали Сергей и Леся. У Леси Костя заметил поблескивающие слезы, а дядя, казалось, стал еще бледнее, хотя в клубе уже скопилась порядочная духота. Устим Данилыч вон одну руку поднял, прося тишины, а другой, комкая платок, вытирает свое рябое потное лицо.

— Товарищи колхозники, — сказал Устим, когда стихли наконец аплодисменты. — Мы вот с Яковом Карповичем побалакали и решили: нашему дорогому герою Васылю Васыльичу надо всем колхозом написать письмо. Правильно чи не, га?

— Правильно!

— Знамо дело!

— Верно-а!..

И, в окончательное подтверждение, новые хлопки.

— Ну як шо так, то хай Яков Карпович пишет, а мы ему будемо говорить… Напишемо дорогому Васылю Васыльичу и як рады, як гордимся им, и як сами трудимся, хронту помогаемо… Правильно я говорю, га?

— Пра-а-авильно!..

— Погоди, Устим Данилыч!

Евдокия Павловна решительно идет к сцене. «Чего она?» — гадает Костя, не очень-то удивляясь ее требовательному «погоди!». Он привык к материным неожиданностям, в любую минуту она могла что-то придумать. Бывало, хорошо, благополучно проходит общее собрание, к желаемому концу движется, но поднимается она, Евдокия Павловна, и просит дать слово. И по залу сразу же шелестит интригующий шумок: «Ну, Душая сейчас!.. Павловна выдаст!.. Держись!..» Евдокия Павловна оправдывала ожидание: критиковала обойденные собранием непорядки так, что у членов правления спины мокрели.

С чем же она сейчас поднялась на сцену? Вовсе ни к чему выступать нынче с критикой…

Она не походила на большинство излученских женщин, медлительно-сытых, полных, спокойных. Глядя на нее, можно было подумать, что возле красного стола остановилась стройненькая девушка в плюшевом полупальто, а не женщина, у которой сын вот-вот в комсомол вступит, который сидит вон в первом ряду и отцовская борчатка ему почти в самую пору.

Евдокия Павловна поклонилась:

— Спасибо за доброе желание написать моему мужу! — Чувствовалось: волнуется, сильно волнуется, не похоже на нее. Да ведь и причина-то велика для волнения! А голос чистый, звонкий. — Только, дорогие… что же мы напишем Васе? Они там сообща читают письма из дому… Что они сообща прочитают от нас? Что мы хлеб домолачивали в ноябре? Что подсолнухи вручную, уже по снегу убирали? Что очистку семян еще не начали? Это напишем?!

Эх, дернуло ее за язык, дернуло выйти на сцену! Костя слышал, как растревоженно и разочарованно загудели люди, видел, как хмурился в президиуме Устим Горобец, как Цыганов поднял на Евдокию Павловну строгое стекло очков, как неловко поерзывали за столом Сергей с Лесей.

— Ты це зря, Павловна…

— Не зря, Устим Данилыч! Они там… кровь проливают, жизни не щадят, а мы… Мы гордиться будем — и все?!

— И трудиться, не жалея себя. Фронту помогать!

— В том и дело, Яков Карпыч: как помогать?

— Шо ты предлагаешь?

Евдокия Павловна молчит, то ли слова нужные подбирает, то ли еще что обдумывает. Из полумглы задних рядов, на помощь — насмешливый выкрик:

— Ни «тпру» ни «ну»! Слезай, Павловна!

— Я вот что хочу вам сказать… — И односельчане не узнают ее голоса: он тих, глубок, будто переполнился неисходной болью. — Мы, верно, еще не совсем поняли, как тяжело там, у них, — и почему-то показала на Сергея и Лесю, но все хорошо поняли, кого она имела в виду. — Фашисты ведь под Москвой… Не только писем наших складных ждут защитники. Дел они наших ждут… Таких, чтоб они, фронтовики, тоже могли нами радоваться…

— Гордиться…

— Да, гордиться… Поэтому никак ничего нельзя жалеть для фронта. Я решила вот в Фонд обороны — пять центнеров хлеба…

— Эх-ха, целую бричку! — ахает кто-то в зале.

— Записывай, Яков Карпович!

Яков Карпыч не стал записывать, он не по годам живо вскочил и размашисто зааплодировал, восхищенно сверкая очками. Радостно и облегченно захлопал весь зал: начала Евдокия Павловна прямо-таки за упокой, а повернула вон как! И зашевелились люди, загудели, растревожились, забеспокоились: а мы чем хуже, мы разве не хотим фронту помочь?! И каждый прикидывал, взвешивал не скупясь, не мелочась: как, чем, каким вкладом он отзовется на слова Осокиной Евдокии?

— Запиши, Яков Карпыч! — слезши с подоконника, поднимает руку Стахей Каршин. — А ты, Сергей Павлович, послушай и передай на фронте товарищам своим воинам. Ежели потребуется, скажи им, старый казак Каршин оседлает коня и…

— Чего запысать, Стахей? — бесцеремонно перебивает друга Устим.

— Запиши: Каршин вносит в Фонд нашей общей обороны две тысячи рублей!

— Есть ли они у тебя, хвальбишка? — ворчит для себя самой Степанида Ларионовна, сидящая близ мужа, и этим подхлестывает его. Он косит на нее лютым оком и правит серебристый ус:

— Запиши, Карпыч: три тысячи рублей вносит Каршин!..

Его слова покрываются хлопками ладоней, он опускается на подоконник и кидает жене:

— Надо будет — тебя продам, а деньги вложу… Хоша и цена тебе — алтын в базарный день…

Кругом смеялись, но Степанида Ларионовна лишь губами пожевала, не удостоив никого взглядом. С характером старуха.

А на сцену уже пробилась сноха Каймашниковых, Ксения. И — к Сергею:

— Встретишь на фронте Мишаню моего — кланяйся от меня и деток. А еще скажи, что пускай не печалуется, у нас, скажи ему, все хорошо. Пускай, скажи, не суется напропалую, по-дурному — я ить знаю его! — да только не отстает от Осокина. Каймашниковы не хуже Осокиных…

— Ты ближе к делу, Ксения, — руководит собранием Устим.

— Ишь, шишка на ровном месте! — вспыливает она. — Я и так близко, ближе некуда! У меня их шесть штук опосля нашей с Мишаней близкости! И неча ржать! — накидывается она теперь уже на смеющийся зал. — Запиши, Карпыч: Ксения Каймашникова сдает овцу… Так и скажи, Сергей Павлыч, как встретишь там Мишаню…

Сидит Сергей за столом, принимает обращенные к нему слова и чувствует себя так, словно обворовал кого-то, вот разберутся, что к чему, и скажут: не здесь тебе место, Стольников!

«А разве я… не обворовал живых и… мертвых? Василия Васильича, Лесю, Табакова, других! Разве достоин я того, чтобы сидеть здесь, за кумачовым столом, перед этими людьми? Я — как на лобном месте, как на эшафоте!» И вдруг вздрогнул испуганно, едва ли не до потери самообладания, вздрогнул от пристального, проницающего взгляда черных, чуть раскосых глаз. Лишь придя в себя от внезапного испуга, понял, что смотрит на него закадычный Костин дружок Айдар Калиев.

А ему, Сергею, показалось… Не показалось, а как бы наяву увидел он тот утренний час в траншее, когда во время боя выстрелил себе в ногу: мол, хромой — не безрукий! Выстрелил и увидел над собой изумленные, черные, как у Айдара, глаза отделенного Маликова. Для Сергея то была минута, когда у любого волосы на башке могут дыбом встать и задымиться. «Что ты сделал, взводный?! — закричал татарин, и глаза его из орбит лезли от лютого гнева. — Гад! Сволочь! Трус!» Он загонял патрон в винтовку. У Сергея круги шли перед глазами от боли в простреленной стопе, но он тоже передернул затвор пистолета. И тут что-то грохнуло, вместе с землей его бросило в воздух…

Очнулся Сергей оттого, что задыхался. Поперек его груди лежало бревно из развороченного взрывом блиндажа, ноги завалило землей. Земля во рту, в глазах, в ушах. Артналет, вероятно, заканчивался, и странная, больно давящая на ушные перепонки тишина стояла над вселенной. «Помогите!» — задыхаясь, позвал Сергей и не услышал своего голоса, понял: оглох от контузии. Не повиновались ни руки, ни ноги. Он не мог даже головой пошевелить, чтобы стряхнуть землю, согнать с лица мух. Они ползали по щекам и губам, как по убитому. Одна остановилась на кончике носа, и Сергей, скашивая к переносице глаза, видел, как она потирала передними лапками. С ужасом, шевелящим волосы, подумал: да ведь это конец! Стоило ли рисковать, стреляться! И этот татарин Маликов расскажет все, и его, Сергея, добьют свои же красноармейцы как собаку и зароют как падаль, а может, и добивать и зарывать не станут, оставят — пусть подлеца жрут мухи и черви, живого пусть лопают! Но тотчас же засмеялся, заплакал от радостного облегчения: в трех шагах от него лежал заваленный по грудь Маликов, и по его лицу, даже по его широко открытым глазам тоже ползали мухи, а он не смигивал. К белкам и темным радужкам прилипли пыль и комочки земли. Маликов был мертв.

Милая, милая Леночка, милая конопатая девчушка! Спасибо тебе, спасибо, он, Сергей, никогда не забудет тебя, того, как ты тащила его под огнем немцев, никогда!..

— Вам плохо, Сергей Павлович? — встревоженно склонилась к нему Леся.

— Нет, ничего… с-спасибо…

Он вслушивался в слова Августы Тимофеевны Шапелич, сменившей Феню Думчеву, вслушивался, но ровным счетом ничего не понимал, потому что в воспаленном мозгу его несусветная лихорадка, бред какой-то.

«Что говорит этот поляк, поднявшийся на сцену? Я осуждал Василия Васильича: зачем взял Анджея на курсы! Говорят, стал прекрасным трактористом. Выходит, и тут я ошибался?.. О чем он говорит? И почему в его руках баян? Кажется, это баян Гриши, Шапелича. На моей свадьбе этот баян играл… О чем говорит Анджей?»

Анджей говорил, что днями он уезжает из поселка в польскую армию, которая формируется на территории Советского Союза, а все, что он заработал в колхозе и МТС, просит принять в фонд общей борьбы против фашистов. Потом сказал, что Излучный и его людей он никогда не забудет: здесь он многое узнал, многому научился, по-другому стал на мир смотреть.

— Дзенкуе с цалэго серца! (Благодарю от всего сердца!) Кеды (когда) мы побьемо фашистов, то зобачымы се знову (то увидимся снова), я приеду до вас, советские товажыщи. А вас, товажыщи, прошэ до нас, в нову свободну Польшу!.. Сто лят! Шенсьця, счастья вам!

Он молодцевато, почти бегом спустился со сцены. Аплодировали ему долго и сердечно, а Феня Думчева, прижавшись к стенке, без стеснения плакала. И даже самые злые сплетницы поглядывали на нее с терпимостью, достойной удивления.

— Эх, лапушка, эх, родный, пришел, стал быть, расстанный час?! — Каршин усадил Анджея рядом с собой на подоконнике.

— Прийшел, Стахей Силыч. Я бардзо (очень) счастлив… Я долго ждал той годзины (того часа)…

— Пиши нам, лапушка. Ежель что — прямо мне, Каршину Стахею. Обязательно отвечу! Мы теперь, почитай, одним кадилом обдымлены…

У Сергея разболелась голова, и он наклонился к Цыганову, перед которым лежал довольно длинный список фамилий и против них значилось то зерно, то деньги, то теленок, то овца, то полпуда или пуд шерсти, то говяжья или свиная шкура…

— М-можно я уйду?.. Скверно с-себя чувствую… Душно…

— Пожалуйста, Сергей Павлович! — поспешно закивал Цыганов. — Духота, конечно, шум… А вы после госпиталя… Пожалуйста, Сергей Павлович!

На улице услышал сзади быстрые-быстрые шаги. Горбясь, глянул из-за шинельного плеча: догоняла Настя, прижимая к себе закутанного в стеганое одеяльце сына.

— Тебе плохо, Сережа? — Она, справляясь с дыханием, обеспокоенно заглянула в его мрачное лицо. — У тебя плохой вид был…

— Ничего, Настуся, ничего… П-пройдет. — Он забрал у нее сына. — Когда мы вместе, мне хорошо, очень хорошо…

Сергей прятал в своей груди боль. Упрятать ее он мог лишь от Насти, от людей, но не от себя. От себя никуда не денешься, не спрячешься.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

После того как прошли в гостиную, Ганс немного осмелел. Здесь он обстоятельно оглядел Макса с головы до ног. Так крестьянин осматривает только что запряженную лошадь: все ли на месте?

— Хорошо, брат! — сказал наконец, покашлял и зачем-то оглянулся на Хельгу, словно хотел и от нее услышать подтверждение своим словам. — Мундир хороший. И жена у тебя хорошая, брат. И квартира. И рисуешь хорошо — мне господин Ортлиб журнал показывал. А в родную деревню не заглядываешь. Зазнался, да? — Ганс засмеялся. Смех у него получился какой-то жиденький, подхалимский, не понравившийся Максу. Обычно Ганс смеялся редко, но если уж смеялся, то громко, враскат, рот нараспашку.

— Что-то ты, право, не то говоришь, Ганс, — нахмурился Макс. — Я сейчас и дома-то не бываю… Время такое.

— Это правда, брат, правда, — закивал тот поспешно, точно вдруг спохватившись, что и впрямь наговорил лишнего. После замкнулся и на вопросы Макса отвечал односложно, слова выдавливал с трудом, словно застывшую пасту из тюбика.

Хельга приготовила им кофе, бутерброды. Вопросительно глянув на Макса, выставила графинчик с можжевеловой настойкой.

Ганс следил за ее приготовлениями, задерживал взгляд на талии: невестка была беременна, заметно. Глаза его потеплели: у него, Ганса Рихтера, будет племянник. Или племянница. Лучше — племянник, чтоб фамилия не умерла. Впрочем, когда у самого никого нет, то спасибо и за племянницу.

Осторожно покачался в кресле, опробуя его мягкость, снова оглядел комнату, портреты, мебель, картины и рисунки на стенах. Откашлялся в ладонь, проглотил слюну.

— Хорошо! Много, наверное, зарабатываешь, брат? А?

— Несколько меньше доктора Геббельса, — с иронической улыбкой ответила вместо Макса Хельга. — Позавчера Макс ужинал у доктора, так говорит, подавалась черная и кетовая икра. Нам пока не по карману такие яства.

Макс понял, что жена решила окончательно «убить» простоватого, неотесанного гостя из деревни. Ему не понравилось ее неприкрытое хвастовство: дескать, знай наших!

— Хельга, дорогая…

Ганс перебил его придавленным, свистящим шепотом:

— Ты… ужинал… у доктора Геббельса?!

— Ну ужинал, чего ж, право, особенного? — Макс осуждающе взглянул на Хельгу.

Ганс тоже посмотрел на нее, на него, опять на невестку. И повторял потрясенно:

— Мой брат… с доктором Геббельсом!..

— Ну, право, Ганс… Давай-ка за встречу…

Ганс взял наполненную рюмку, но вроде как и не видел ее, погрузившись в свою потрясенность, в свое ликование:

— С самим Геббельсом… Мой брат. Как вот мы с тобой? Здесь ты, здесь — он?

Хельга рассмеялась и ушла в спальню. Засмеялся и Макс. Очень уж смешон был Ганс в эту минуту. Понял это и сам Ганс, его старообразное лицо помрачнело, он без настроения чокнулся с Максом и выпил настойку, как микстуру. Только что не сплюнул.

Но скоро спали с Ганса робость и скованность, и он стал разговорчивым, натуральным грубовато-веселым кляйнвальдцем. Сообщил наконец, что приехал в Берлин за трактором. Решил купить в кредит небольшой трактор, к примеру такой, на каком уехал Антон Штамм. «Геркулесом» называется.

— Как думаешь, брат, гусь поможет?

— Гусь? Какой гусь? Где?

— Ну, понимаешь, если я там… в презент копченого гуся. Чтоб трактор без задержки…

Макс рассмеялся:

— Право, не знаю, Ганс! В этих делах я невежда… Хотя гусь — неплохой подарок по нынешним временам.

— Конечно, брат. Сейчас и у нас, скажу по секрету, не попируешь. Куры, гуси, утки, овцы и свиньи взяты на учет, у всякой скотины свой номерок… То бургомистр, то сам господин Ортлиб проходят по дворам, пересчитывают. Строго, брат.

— А как же ты гуся забил?

— Ну это же известно! Одного господину Ортлибу подарил, другого для себя… Так разрешается. А без спроса — строго…

— Кто у тебя на тракторе будет работать? Или сам научился?

— Найдется кому! — Ганс придвинулся к Максу, точно боялся, что услышит Хельга, гладившая в спальне белье. — Слушай, брат, а вы не того? Не подшутили насчет ужина у доктора Геббельса? А?

— Да нет же, Ганс! Ну, право…

И тогда Ганс похвалился:

— Знаешь, брат, я ведь тоже в люди вышел… Почет, уважение. Сам господин Ортлиб всегда за руку…

Он значительно помолчал, как и подобает уважаемому человеку, с которым здоровается за руку сам Фриц Ортлиб, партийный фюрер селения. Потом сообщил еще новость:

— Знаешь, работниками обзавелся. Двух восточных девок взял. Одна из них дома, в России, работала трактористкой.

— Ты? Купил девушек? Я, право, не понимаю.

Ганс захохотал, как хохотал в лучшие минуты жизни. Удивление брата показалось ему наивным и нелепым.

— Хельга, ты тоже не знаешь, что работника можно купить за считанные монеты?! Живете в столице, а ничего не знаете! Мужчин, правда, неохотно уступают бауэрам. Мужчины нужны военной промышленности, заводам да фабрикам. А я, брат, и не горюю, считаю, что даже выгадал. Едят женщины меньше, а работают не хуже мужчин, если уметь заставить или общий язык найти… Ты же помнишь, в ту войну я на русском фронте воевал, немного изучил русских, язык их понимаю. Знаешь, как мои батрачки обрадовались, когда я заговорил с ними по-ихнему…

В спальне Хельга резко звякнула утюгом о подставку. Вышла к мужчинам. Ноздри ее раздувались.

— Вы, немец… Вам не стыдно, Ганс?! Вы с этими свиньями — на их языке! Их убивать надо, а вы… Приходите завтра в госпиталь. Я вам покажу, что делают русские с нашими солдатами!

Ганс моргал виноватыми глазами, глядя на разгневанную невестку. Махнув полами цветастого фланелевого халата, она вернулась в спальню.

— Хельга, Макс, — растерянно бормотал крестьянин, взглядывая то на дверь спальни, то на ухмыляющегося брата, — я ведь… чтоб большую пользу извлечь. Для отечества…

— Для этого достаточно кнута и безжалостной руки! — Хельга вновь выглянула из двери.

— Дорогая, тебе нельзя волноваться, — примиряюще сказал Макс и пошел к ней, чтоб обнять за плечи и чмокнуть в щечку. — Наши, право, делают с их солдатами то же самое… Война, дорогая женушка. У Ганса правильная политика. Так ведь, Ганс? — Он возвратился в кресло напротив Ганса, потянулся к графинчику. — Давай еще по одной. Когда теперь свидимся! Завтра — снова на фронт… Родине нужны мои батальные произведения…

Они выпили, и Ганс опять осмелел.

— Еще, брат, я хочу взять Ирму, помнишь, батрачка, что от Вилли Штамма родила…

— Ребенок жив?

— Жив! Хорошенький мальчуган. — В голосе Ганса как бы проталина появилась, и Макс понял, что брат тоскует по детям, которыми судьба обошла его. — Славный парнишка… Да, хочу и ее взять. Немка. Приглядывать за русскими будет. Своя все-таки. И лишняя пара рук. Ирма, брат, работящая девушка… Ты не слышал о Вилли Штамме? Говорят, уже танковым батальоном командует. Далеко пойдет, шельмец!

— Далеко… Последний раз видел его в конце июня… Между прочим…

Макс встал, прошел к книжному шкафу, порылся в папках. Вернулся, держа в руке лист ватмана. Протянул брату.

— Узнаешь?

С листа смотрел на Ганса капитан танковых войск, с Железным крестом на груди. Квадратное лицо, мясистые губы, мясистые длинные уши. В глазах сдержанная, дерзкая веселость. Уголь Макса точно схватил натуру.

— Вилли?!

— Он. Хотел в журнал… Говорят, не арийская внешность!

— Гм… Воюет?

— Где-то под Москвой…

Ганс, и так, и этак разглядывая портрет, что-то говорил, а мысли Макса сделали тысячекилометровый прыжок назад, в июнь, в белорусское село Ольшаны. Там он увидел Вильгельма.

В те летние знойные дни Макс почти безотлучно находился при штабе Гудериана. Изредка командующий приглашал его в свою автомашину со штандартом на радиаторе или в свой командирский, тряский до боли в кишках танк. После танка Макс ходил очумелый и с еще большим почтением смотрел на Гудериана. На того, казалось, не действовали ни рев мотора, ни тряска, он не ушибался о броню, как Макс.

Село Ольшаны запомнилось не только тем, что встретил земляка, что Гудериан устроил здесь выволочку Вилли Штамму и командиру пехотного полка графу Штумму. Прибыли сюда на закате солнца. Оставив танк на шоссе, разгневанный Гудериан ходил по только что занятой обороне русских. Закрепившись на опушке леса и оседлав шоссе, те в течение нескольких дней не пропускали к фронту резервные подразделения и колонны с горючим и боеприпасами. Именно это помешало разгромить окруженную советскую армию, она, хотя и понесла огромные потери, прорвалась к своим.

Вправо и влево от шоссе, вдоль изувеченной артогнем и бомбами кромки леса Гудериан ожидал увидеть мощные оборонительные сооружения, десятки исковерканных танков, орудий, минометов и пулеметов, сотни трупов врага. Но были тут обыкновенные, полуразрушенные окопы, шесть поврежденных или сгоревших танков, до башен врытых в землю, причем один из них — немецкий «T-IV» видимо захваченный оборонявшимися. Заметил три искореженных орудия и два станковых пулемета. И еще — небольшой штабель противопехотных мин, только что извлеченных саперами. Убитыми, как доложили Гудериану, противник потерял двести человек.

«Вы хорошо считали?! — рассвирепел вдруг Гудериан. — Раненые пленные говорят, что этот, с вашего позволения, полк начинал бой при двухстах бойцах и при пяти танках! — И, досадуя на собственную несдержанность, повернулся к Максу: — Не люблю круглых цифр. Они всегда врут».

Ему доложили точно: потери противника — сто сорок восемь бойцов и офицеров. И еще сколько-то похоронено самими русскими.

«Видите, Рихтер! — зло скривился Гудериан. — Двести — и сто сорок восемь! А ваши потери? — повернулся он к Штамму и Штумму, которые следовали за ним почти на цыпочках. — Без округлений».

«Двести восемьдесят три, ваше превосходительство!» — вытянулся бледный командир полка.

«Тридцать четыре солдата и девять танков, господин генерал!» — Длинные уши Вилли пылали, будто жестоко надранные.

Гудериан, заложив руки за спину и отставив ногу в блестящем сапоге, смерил обоих пепелящим взглядом.

«Говорящий Штумм и говорящий Штамм стоят один другого[19]. Еще одна такая наступательная операция — и я отдам вас под суд! — Посмотрев, как солдаты похоронной команды стаскивают павших соотечественников, чтобы предать их земле на сельской площади, приказал: — Русских храбрецов похоронить с воинскими почестями!»

Держа руки за спиной, энергично направился к своему танку. Смотрел прямо перед собой, как бы ничего не замечая под ногами, но ни разу не оступился, не споткнулся, обходя воронки и трупы. Крутоплечий, с короткой сильной шеей, над погонами — золотистые брызги. Вечернее солнце будто из красной бронзы отлило его фигуру.

— Понимаешь, брат, чем больше человек имеет, тем выше его ответственность перед отечеством. Вот возьми, брат, меня…

«Ах, это же Ганс! О чем он?» Макс тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Но окончательно избавиться от них не удалось. Наверное, потому, что Ганс говорил о вещах скучных, далеких от забот Макса: о новых семенах, о севообороте, о новой сеялке, которую купил… Опять мысли Макса вернулись в Ольшаны, в сырую низину между лесом и взгорьем, между двумя огромными болотами с бородатыми кочками. Воздух там был густ от застойной воды, от смрада сгоревшего тола и машинного масла, от разлагающихся трупов. Макса все время тошнило.

«Знаете, кто нас держал здесь? — приостановился внезапно Гудериан, поджидая Макса. — Танковый полк Табакова. Помните? Я показывал вам фотографию… Он мне еще тогда понравился. Открыл огонь по нашему самолету. Храбрый человек. Среди мертвых его не нашли. Значит, значит…»

Гудериан не досказал, но Макс догадался, что это могло значить: они опять могут столкнуться на поле боя. Ваших солдат, русский командир Табаков, мы увидели, мертвыми, но увидели, и командующий приказал отдать им последние почести. А каковы вы сами? Фотография не очень много дает. Макс помнил: смелые глаза, взведенная, как ружейный курок, бровь. Два ордена на мундире. Странные у них ордена — какие-то кругляши без лент и колодок. Но о каком самолете говорил Гудериан, Макс не знал. Спрашивать не стал. Спросил о другом: допустимо ли, нравственно ли использовать мирных жителей в боевых операциях? И показал на трупы жителей селения.

«Привыкайте, Рихтер, — хмурясь, вполголоса ответил Гудериан. — На войне все средства хороши, лишь бы они вели к быстрой и прочной победе. Жаль, конечно, этих… но, дорогой мой, война есть война. Всякое бывает. Штумм-Штамм, конечно, не рассчитывали, что даже такая операция не принесет им успеха. Как мне доложили, русские стреляли в этих детей, женщин, но не отступили. Не понимаю столь бесчеловечного фанатизма этого Табакова. Впрочем, понять можно…»

Гудериан влез в танк и уехал.

За спиной раздался хрипловатый баритон Вилли:

«Если попадешь в Кляйнвальд, помалкивай… Я еще покажу, как умеет воевать Вильгельм Штамм!»

Макс не сомневался: Вилли покажет…

Уловив конец фразы, произнесенной Гансом, Макс начал вслушиваться. Удивлялся: брат говорил и говорил без передышки. Сроду он таким разговорчивым не был, даже если изрядно выпивал. Видимо, когда мужчина долго находится среди женщин, он становится болтливым. Неожиданно спросил осторожно, вполголоса:

— Брат, а нельзя ли тебе… — подальше от войны?

— Мой муж никогда не был трусом! — резко отозвалась Хельга, стеля Гансу на диване.

— Прости, Хельга, — растерялся Ганс. — Я ведь не к тому, чтобы трусить…

Через десять минут в квартире стало темно и тихо. Шуршала одеждой Хельга, переодеваясь в ночную сорочку. Потом подняла на окне штору, и в спальню, прорвав тучи, заглянула луна, уперлась в полуприкрытую дверь, за которой посапывал на диване Ганс. Он там вдруг резко повернулся, так что дзинькнули пружины, пробормотал сонно:

— Я б на месте доктора Геббельса… Я знаю, что такое война.

Макс снисходительно усмехнулся: чудак, право! Наверное, Геббельс это не хуже Ганса понимает, но понимает и то, что художник должен своими глазами увидеть, своим сердцем прочувствовать то, о чем хочет рассказать. Впечатления из вторых рук рождают вторичное искусство. И потом, он недвусмысленно заявил, что Макс — не просто художник, он еще и офицер вермахта, представитель ведомства пропаганды в боевых порядках наступающих частей. Генштаб сухопутных войск направляет под Москву специальных уполномоченных — генералов и старших офицеров. Для поднятия духа солдат. Ну а представителям ведомства пропаганды, как говорится, сам бог велел быть сейчас среди атакующих батальонов, воодушевлять их!.. Доктор Геббельс, напутствуя, заверил, что в ближайшие дни начнется грандиозное наступление на Москву — последнее, самое решительное. «Вы будете непосредственным участником колоссальной битвы, Рихтер, свидетелем падения большевистской столицы! Эта битва повернет весь ход мировых событий, ибо сама станет грандиознейшим событием в мировой истории!»

Хельга забралась под одеяло Макса, легла щекой на его руку и смотрела в окно, на рваные мрачные тучи, на зябнувшую в них луну, которая то освещала ее белое лицо с широко открытыми глазами, то как бы затушевывала.

Макс не знал, что она прислушивалась к тому, как под сердцем раз за разом толкнулся ребенок. Сейчас почему-то вспомнилась ему Эмма, и он ощутил почти забытое волнение, когда кажется, что в груди бьются упругие сильные волны, сбивающие дыхание. Он не насиловал память. Память, как и любовь, не терпит насилия. Образ Эммы вставал перед ним сам собой, причем все чаще и чаще. То ли потому, что пережитые стыд и унижение отодвинулись и почти забылись, то ли по другой причине, но Эмма вспоминалась, приходила к нему из своего небытия. И Макс понял, что в Берлине ему стало не хватать именно Эммы, как альпинисту, взявшему желанную высоту, для полноты радости не хватает кислорода. По времени они мало виделись и, казалось, почти не знали друг друга, но она удивительно тонко понимала малейшее движение его душевного «я», как никто и никогда не понимал. Она любила его? Наверное. И потому видела в нем то, чего не только остальные, но и он сам в себе не замечал. Говорят, любовь слепа. Может, наоборот: дальнозорка? В том, кто всем кажется обыденным, неприметным, она подмечает вдруг тысячи достоинств. Кто-то сказал, что мужчина должен бояться женщины, которая его любит: тогда она готова принести всякую жертву, а все остальное не имеет для нее цены. Эмма принесла жертву?!

Шевельнулась рядом Хельга, будто напоминая, что он не одинок. Хельга — прекрасная заботливая жена, но — только жена. Их совместная жизнь не избавляет его от одиночества.

А Хельга все прислушивалась, ждала новых мягких толчков под сердцем. Сегодня впервые она услышала движение ребенка. Немного испугалась и обрадовалась: значит, растет малышка, значит, уже половина срока!..

Она прильнула к Максу, обняв его левой рукой.

— Мне хорошо с тобой, дорогой…

Он повернулся на бок, тоже обнял ее крепко и поцеловал — в один глаз, в другой, в губы, чувствуя, как в нем растет желание.

— Я бы очень гордилась тобой, если б ты приехал с орденом… Но, Макс, ты не очень рискуй…

— Ты противоречишь себе, милая…

— Трусом не будь, но… не рискуй…

Она опять услышала мягкий толчок в животе и еще крепче прижалась к мужу.

2

Из кабинета Гудериана быстро вышел подтянутый, белолицый офицер в черном мундире. Глянув на него, Макс прямо-таки обомлел: воистину мир тесен! Это был оберштурмбаннфюрер СС Эмиль Кребс. Кребс тоже узнал Макса, но лицо его осталось бесстрастным. Кребс лишь чуть замедлил шаг, вскинул руку в гитлеровском приветствии и ушел из комнаты адъютантов.

— Инспектор из конторы рейхсминистра Гиммлера, — нехотя прокомментировал один из адъютантов. — Там считают, что мы плохо воюем. Проверяют!

Если об Эмме Макс думал часто, то воспоминания о ее муже становились все более нечеткими, как оплывшие следы в сыром песке, потому что тот больше не напоминал о себе, а у Макса не было нужды и охоты взбадривать память о нем.

Кабинет Гудериана был в большом школьном классе с тремя окнами по левой стороне. Справа, близ двери, пыхала жаром круглая, как домна, печь, обтянутая жестью. Черная краска на ее боках, кажется, вот-вот запузырится, начнет дымить. Далее висела большая незашторенная географическая карта районов Москвы и Тулы. Поперек нее бежал рыжий таракан-прусак, остановился, как бы завидев Макса, пошевелил усами и вновь побежал. Нырнул под карту.

— Страшные расстояния, дорогой Максимилиан. Обеспечение горючим, боеприпасами, запчастями — проблема проблем. Только для подвоза одного боекомплекта танковому батальону требуется не менее тридцати большегрузных автомобилей. — Нагнув лобастую голову с жиденьким зачесом слева направо через лысеющее темя, Гудериан остро, искоса глянул на художника. — Можете понять нашу арифметику, дорогой Максимилиан? — И сомкнул губы в узкую выжидательную скобку уголками вниз. В светлых глазах крохотно отразились переплеты оконных рам.

— Понимаю, господин генерал…

— Спасибо. К сожалению, не все понимают. Не все! Или, что еще хуже, притворяются непонимающими.

Забыв на время о Максе, генерал сделал новую попытку докопаться до истоков последних неудач. Составляя планы, не учли, похоже, многого. Не учли, в первую очередь, неистовства русских в обороне. Французам, оборонявшим Париж, достаточно было сбросить листовки с призывом сохранить город от разрушений, и они капитулировали. А тут!.. Не учли возможного размаха диверсий, партизанского движения. Не учли колоссальных расстояний и осеннего бездорожья. Не учли морозов и вьюг… Многого не учли! Невольно думается, что и фюрер, и его ближайшие советники начисто лишены тактической гибкости, не говоря уже о гибкости стратегической.

О себе он полагал, что наделен даром предвидения. Сейчас надо отступить. И закрепиться до весны на линии верхнее течение Дона — река Шат — река Упа, то есть, потеряв престиж, сохранить войска. Свои доводы, свои соображения он, Гудериан, и пытался внушить верховному командованию, изложив их в форме письменных докладов. Об этом было сообщено фюреру (превратно, конечно!), и от него последовал телефонный звонок: «Гудериан! Я вам приказываю наступать! Мои генералы должны думать только о наступлении! Даже если у них насморк от русской слякоти! Даже если у них зубы болят от русских морозов! Только наступление! Вы меня поняли, Гудериан?!»

«Мой фюрер, я понял вас!»

Вот и все. «Отстоял» свою точку зрения! «Повинуйся и почитай начальство! Этого требует хороший тон. Что же мне делать, если власть предпочитает ходить на кривых ногах?» Спасибо, господин Ницше, за наставление, нами понято: знай сапожник свои колодки! А ведь среди генералов вермахта он считается самым скандальным, самым смелым, кто не боится накричать даже на фюрера. Легенда, конечно, но слышать приятно: приподнимает и в чужих, и в собственных глазах…

Макс решился отвлечь Гудериана, сделать приятное: передал дружеский привет от доктора Геббельса. Привет и самые лучшие пожелания.

— Благодарю вас, Рихтер! — Гудериан просветлел.

— И еще доктор Геббельс передал: «Желаю генералу Гудериану быстрейшего, славного вступления в Москву!»

Этого пожелания, быть может, не следовало передавать: Гудериан опять стал озабоченным и даже сердитым.

— Благодарю.

Всем нужна Москва, а брать ее должен он! Другие войска группы армий «Центр» стоят к ней ближе, а надежды почему-то возлагают на него. Приятно, конечно, да разочаровывать и опасно, и зазорно. Он, к сожалению, тоже топчется на месте, никак не вырвется на прямое, словно копье, шоссе Тула — Москва.

Гудериан остановился перед картой и, вновь сцепив за спиной руки, вздернул к ней подбородок. В линии лба, носа и этого задранного подбородка почудилась Максу некая хищная, жестокая напряженность. Так напрягается перед мощным прыжком зверь, чтобы смять жертву, перекусить ей горло. А на карте ясно видны крутые изгибы стрел, охвативших Тулу справа и слева, как челюсти. Усилие — и они перекусят артерию, ведущую к большевистской столице. Дальше всех врезалась в позиции противника 17-я танковая дивизия храброго, хладнокровного генерала Тома, ее жало нацелилось на город Венев. Макс подумал: она всегда и везде на острие удара, везде впереди других, а в ней (как не гордиться!) — батальон односельчанина, товарища детства Вильгельма Штамма. Надо добраться до семнадцатой, вместе с ней войти в Москву…

Командующий сел за стол, посмотрел участливо:

— Возвращение, чувствую, было нелегким?

Макс постарался ответить равнодушным, будничным голосом:

— Дорога, наверное, обычная по военному времени, господин генерал. Поезд дважды обстреляли неизвестные. Перед Оршей полсуток ждали восстановления железнодорожного моста, взорванного партизанами. Под Орлом попали под бомбежку… Обычная, право.

— К сожалению, не обычная, милейший Рихтер! Вы так судите потому, что вам не с чем сравнивать. Эта война не укладывается ни в какие правила и традиции, выработанные человечеством. Мы столкнулись с народом, у которого нет ни малейшего представления о рыцарском ведении войны. Он сжигает свои жилища, уничтожает после себя все, что поддается уничтожению, убивает из-за угла, всячески вредит, пакостит… Вчера в селе Ясная Поляна мы повесили двух крестьян. Они подорвали наш грузовик, ночевавший в их дворе… Дикий, дикий народ, дорогой Макс!.. Ну а как поживает Берлин? Каковы там настроения?

— Знаете, ваше превосходительство, во-первых, у всех приезжающих с фронта обязательно спрашивают о партизанах. Во-вторых, берлинцы увлеклись походами Карла XII и Наполеона.

— Гм… Аналогии ищут?

— Нет-нет, господин генерал! В нашей победе никто не сомневается. Я полагаю, люди хотят знать врага, понять его фанатизм… И партизанами не случайно интересуются…

— Еще бы! — взорвался Гудериан. — Был бы дурной прецедент, а за последователями дело не станет. В Польше, Югославии, Греции и даже в легкомысленной Франции появились партизаны…

Вошел адъютант и сказал, что звонит командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок. С одного из аппаратов на маленьком столике Гудериан снял трубку и встал. Макс тоже поднялся и деликатно отошел к двери, к пышущей жаром печке. Возле этой печки плохо верилось, что за окнами стоит мороз, какого Максу не доводилось видеть. От него стонут и стреляют деревья в лесу, а под деревьями — заиндевелые бородатые партизаны в крестьянских кожухах и шапках, у каждого топор или вилы…

Макс тряхнул головой, отгоняя навязчивое видение. В последнее время при слове «партизаны» рука его невольно тянулась к кобуре пистолета, а перед глазами возникала картина художника Верещагина: непролазная, заснеженная чаща, партизаны с топорами… Поджидают французов. Один поторапливает вожака, а тот спокоен, не спешит: успеем, мол. Картина так и называется: «Не замай! Дай подойти!» Жутко представить, что сотворится на лесной зимней дороге, как только французы подойдут! И это уже наверняка не победоносные воины Наполеона, а отступающие, деморализованные поражениями, морозами, голодом, несчастьем люди. Под соснами их ждет смерть — топоры и вилы, стиснутые грубыми руками русских мужиков. Страшно, черт возьми! Говорят, во время своего бегства из России Наполеон то и дело бормотал: «От великого до смешного — один шаг». Фюрер не допустит подобного позора своих армии и нации, его полководцы — не ровня полководцам субреточной Франции…

Но Россию надо познавать. Хотя бы через ее писателей и художников. И Верещагин, и Айвазовский, и другие русские живописцы прошлого века изучались в академии бегло, о них в памяти осталось мало, и теперь жизнь требовала восполнения пробела. В библиотеках Минска, Калуги, Орла Макс раздобыл немало альбомов с репродукциями их картин. Не познавши души народа, невозможно написать о нем правдивое произведение. Война скоро кончится, а после нее придется писать не только победителей, но и побежденных.

— Слушаюсь, господин фельдмаршал… Но мой начальник штаба уже говорил вам о наших возможностях. Большего я не могу гарантировать… Хорошо… Я сделаю все, что в моих солдатских силах… Всех благ, господин командующий!..

Гудериан оторвал трубку от красного уха, поглядел на нее с раздражением и бросил на рычаги. Старому фельдмаршалу не терпится, как флотоводцу, увидевшему наконец долгожданный берег. Хотя по иронии судьбы суда чаще всего разбиваются именно у желанного берега. Гудериан звякнул медным колокольчиком (такие Макс не раз встречал в опустевших русских школах). У порога вытянулся адъютант.

— К пяти вечера всех командиров дивизий и корпусов — ко мне!

— Слушаюсь! — Адъютант вышел.

Согнувшись над столом, Гудериан что-то быстро записывал в большой блокнот.

— Значит, говорите, берлинцы увлечены походами на Россию шведского короля и французского императора?

— Да, ваше превосходительство.

Максу вспомнилось, как суетливо спрятал в стол толстую книгу заместитель Геббельса доктор Фрич, когда он зашел к нему перед отъездом на фронт. На корешке успел прочесть: «Л. Толстой. Война и мир». И еще — последнее письмо Ральфа. Язвительный юноша писал: «Оглянись, сестрица, на старика Гёте, на его поэму «Пробуждение Эпимениды». Если забыла — перечти.

Будь проклят тот, кого, как вал,

Гордыня буйства одолеет,

Кто, немцем будучи, затеет,

Что корсиканец затевал!

И еще великий старик, страшась будущего Германии, писал:

«Подобно евреям, немцы должны быть рассеяны по всему свету. Своими делами мы, кажется, добьемся этого…»

Тебе что-нибудь говорят эти строки, сестрица?»

Он, право, был вызывающе дерзким и безрассудным! Дразнил судьбу, точно терпеливого зверя, пока она не слопала его. Жаль, конечно, да что делать, постепенно привыкаешь ко всему, сердце словно бы защитной оболочкой покрывается. Не далее как вчера Макс оказался, например, случайным свидетелем экзекуции в одном из селений под Орлом. Там был зарублен командир заночевавшей роты из полка СС. Зарубили, право, примитивно, топором, из-за угла. За это заместитель командира роты Мольтке, тот самый рыжий, угрястый Мольтке, который упорно ухаживал за Хельгой (мир тесен!), приказал оцепить село, согнать всех жителей на площадь и расстрелять каждого пятого. Сам отсчитывал, тыкая пальцем в грудь выстроенных людей: раз… два… три… Промежутки между этими «раз… два… три…» удлинялись, будто сами секунды растягивались во времени. Люди с ужасом смотрели только на тонкий палец в перчатке: раз… два… три… Пятого выталкивали солдаты. Пятых выстроили перед стеной школы и расстреляли. Их набралось двадцать семь — мужчины, женщины, дети…

Максу Мольтке обрадовался без притворства. Расчувствовался, развспоминался, звал пообедать вместе… Макс отговорился. Единственное, что он сделал по его просьбе, это своей лейтц-камерой фотографировал свежеиспеченного комроты во время отсчета и расстрела крестьян. «Не забудь, Макс, пришли фотографии. В долгу не останусь…»

Гудериан прервал его мысли: каковы планы у художника?

— Я хочу побывать в боевых порядках наступающих. Хочу побывать в боевых операциях…

— Понюхать, как говорится, пороху? Похвально, капитан!

— Я ведь не только художник, но и офицер пропаганды… На этой карте, господин генерал, я вижу название села — Ясная Поляна. Не связано ли оно с именем русского писателя графа Толстого?

— Связано. Это его усадьба. — Гудериан подошел к карте. — Сейчас в Ясной Поляне наш передовой командный пункт. Желаете побывать, посмотреть? Ничего интересного: примитивный двухэтажный дом, множество сараев. Впрочем, я не отговариваю вас, нет. Сам заражен вроде вас недугом любопытства. Но Ясная Поляна меня разочаровала. Примитив! Надеюсь, Москва даст нашей любознательности больше эмоциональной пищи. О музеях Парижа я вспоминаю с благоговейным трепетом, да-да, с благоговейным, Максимилиан.

Гудериан вызвал адъютанта и приказал обеспечить художника автомобилем.

Макс выехал в Ясную Поляну.

3

Спустившись с широких выметенных ступеней крыльца, Макс поднял меховой воротник шинели: в штабе тепло и душно, а тут — морозное пекло. Поставил возле сапога свой фибровый чемодан и, не снимая перчаток, затискал руки в карманы. Обернувшись, с интересом посмотрел на двухэтажное здание школы. Говорят, ее в свое время основал граф Лев Толстой. Теперь здесь передовой командный пункт танковой армии и штаб механизированного полка СС «Великая Германия». И не школьники снуют туда-сюда, а офицеры и солдаты.

В небольшом отдалении, как обугленные столбы, торчат длинные стволы крупнокалиберных зениток. Где-то за дальней околицей тяжко, осадисто бухают дальнобойные орудия. Распятые жерла зениток точно бы следят за пролетом чудовищно тяжелых снарядов. Когда они пролетают, кажется, что за серой овчиной туч срабатывает вдруг аварийный клапан парового котла, выпуская резкий затухающий свист.

Орудия обстреливают Тулу.

Прямо перед фасадом школы, под деревом, две свеженасыпанные могилы с березовыми крестами. Сколоченные в тепле кресты обросли инеем, точно шерстью. На более высоком кресте ветер раскачивает каску с накрашенным белым орлом, оборванный ремешок хлещет по перекладине креста. Тут закопаны два офицера, убитые при налете русских штурмовиков.

По недальнему сугробистому косогору растянулось село. Ни одного дымка над соломенными крышами. Как вымерло. Живыми кажутся лишь два трупа на виселице, их раскачивает ветер. Вчера ветра почти не было, и когда Макс проходил мимо них, то повешенные лишь легонько вращались вокруг своей оси. «Дразниться изволят! — хохотнув, сказал русский князь Святополк-Мирский, сопровождавший Макса. — Языки нам показывают! Я изучал анатомию, но сроду не думал, что человеческий язык может быть таким длинным… Вы не находите, господин капитан?..»

«У тебя, князь, и без петли язык длиннее обычного! — мысленно отозвался Макс. — Интересно, как он владеет родным языком? Немецким — почти без акцента…» Сорокапятилетний князь был не по возрасту фатоват и болтлив. Через десять минут знакомства Макс знал о нем почти все. И то, что он на короткой ноге со многими влиятельными людьми в Берлине. И то, что он сын министра внутренних дел царя Николая Второго. И то, что это именно к его отцу-министру в начале девятисотых годов обратился бывший хозяин этой усадьбы граф Толстой, ходатайствуя об освобождении писателя Горького из тюрьмы. И то, что они, Мирские, были либералами. И многое-многое другое узнал Макс. Если же князь Василий прерывал словоизвержение, то тут же принимался напевать какой-то пошленький мотивчик. Видимо, ему показалось, будто Макс прислушивается к напеву, и он с не княжеской готовностью объяснил: «Это мотив из оперетты «Иванов Павел». В канун первой мировой войны она пользовалась у нас в России шикарным успехом…» Похоже, время для князя остановилось на рубеже четырнадцатого года, когда он был семнадцати-восемнадцатилетним юношей, даже умственно он, казалось, остался замороженным на том рубеже. Пожилая сотрудница, водившая их по музею Толстого, кривилась и чуть не плевалась, слушая его словоблудие. А когда он отошел, обронила по-французски: «Не Святополк-Мирский, а Святополк Окаянный!» Что это значит, спросил у нее Макс. «Так прозвали старшего сына киевского князя Владимира Святославовича. Чтобы овладеть всем наследством, он убил троих своих братьев — Бориса, Глеба и Святослава». — «Когда это было?» — «Почти тысячу лет назад. Вероятно, минувшая тысяча лет мало что дала человечеству в нравственном развитии». Женщина недвусмысленно посмотрела на Макса, на князя да еще рукой повела: дескать, полюбуйтесь!

Любоваться было нечем. Как и на Гудериана, музей-усадьба не произвела на Макса особого впечатления. Обычное барское гнездо, о каких много читалось у русских классиков, у того же Толстого. Гнездо к тому же порядком загаженное. Почти все комнаты музея и подсобные помещения занял полковой лазарет. Он набит изувеченными солдатами. Раненые лежат и на койках, и прямо на полу поверх охапок соломы. А целая гора обледенелых трупов высится около могилы Толстого в лесу, там их хоронят. И это больше всего возмущает сотрудницу музея, «Lästerung! Lästerung!»[20] — восклицала она, не обращая внимания на грозно-панические знаки князя. По-немецки женщина, казалось, только это слово и знала…

Макс передернулся так, что лопатки его под шинелью крутнулись, как две большие шестерни. Не оттого, что вспомнил захоронение солдат возле могилы Толстого. Ему вспомнилась другая жанровая картинка. В одной из комнат второго этажа музея стояли четыре металлические койки. На ближней лежал труп танкиста с забинтованными руками и лицом. На бинтах ржаво запеклась кровь, рот застыл в предсмертном оскале. Из синих десен торчали, казалось, необыкновенно длинные зубы. На второй, положив, как березовое полено, загипсованную ногу на соседнюю койку, хлебал из зеленого плоского котелка пехотинец. На следующей солдат, сняв с себя грязную нательную рубаху, положил ее на железное изголовье и стукал по толстым серым рубцам сапожным молотком. Слышался тихий треск, а на месте ударов оставались красные кляксы. За стеклом приоткрытой балконной двери виднелся еще один раненый; сидя на корточках, он, напрягаясь, подавал советы:

— Вальтер, сыпни пару горстей Фрицу в котелок! Он соскучился по мясному…

— Ты бы лучше дверь прикрыл, поносное брюхо! — хмуро отозвался тот, что хлебал. — Холод собачий, да и не продохнешь после тебя. — Увидев заглянувшего Макса, он опустил котелок и пытался встать. Макс круто повернул назад, услышав вслед: — Господин капитан, прикажите убрать! Еще вчера умер…

Спускаясь по лестнице, Макс дико поеживался, будто по его спине уже шуровали полчища голодных тварей. Князь Василий, похохатывая, успокаивал:

— Это временное явление, господин капитан! Когда армия топчется на месте, она обрастает вшами. В штабе говорят, что скоро мы снова начнем наступать…

Странно было слышать от русского: «Мы снова начнем наступать». Он вообще несколько странен, этот князь.

— Вы готовы, господин художник? — Рядом остановился связной офицер в звании старшего лейтенанта. — Едемте.

Через час Макс был в штабе 24-го танкового корпуса. Оттуда его переправили в 17-ю дивизию, а уж там проще простого разыскать батальон Вилли Штамма. Именно с танкистами Вильгельма хотелось Максу побывать в своем первом бою. Дивизия была лучшей в армии, батальон — лучшим в дивизии.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Едва вышли из кабинета первый член Военного совета фронта Булганин и начальник штаба Соколовский, как раздался мягкий, приглушенный звонок по линии высокочастотной связи. Жуков понял: звонят из Ставки Верховного Главнокомандования. Он поднял трубку и услышал знакомый голос. Поздоровавшись, секретарь Сталина Поскребышев со своей обычной сдержанной значительностью сказал:

— С вами будет говорить товарищ Сталин…

И на время в трубке воцарилось такое молчание, будто из нее выкачали не только звук, но и воздух. Видимо, Сталина в ту минуту не оказалось возле телефонного столика. Любивший прохаживаться, он, возможно, был сейчас в противоположном конце кабинета, и когда Поскребышев, приоткрыв дверь, доложил, что на проводе командующий Западным фронтом Жуков, Верховный на секунду приостановился, пыхнул дымком трубки и неторопливо повернул в обратную сторону, неслышно ступая по ковровой дорожке. И если в кабинете сидели члены Политбюро или Ставки, то они замолкали и с тревогой провожали глазами мелкорослую, с покатыми плечами фигуру вождя. Пытались угадать, как и о чем Сталин будет говорить с тем, кто командует ныне войсками в критической, кризисной точке войны — на ближних подступах к Москве. Но по рябоватому, с нездоровой белизной лицу Верховного было трудно понять, о чем он думает, лицо казалось совершенно бесстрастным. Лиши его этой загадочности, и оно, возможно, разочарует обыденностью.

О чем он намерен спросить? Или приказать? Порадовать нечем. Нечем! Немцы начали второй этап наступления на Москву.

Прижимая трубку к уху, Жуков косит глазом на разостланную по столу карту. Рукой начальника оперативного отдела штаба фронта генерал-лейтенанта Маландина только что нанесены свежие данные. Но они есть и на картах Генштаба, потому что в нынешней обстановке нет нужды передавать сведения даже по телефону: сюда, в подмосковное Перхушково, где разместился штаб фронта, то и дело наезжают за уточнениями оперативники маршала Шапошникова: от Генштаба до Перхушково — меньше часа езды. И конечно же Верховный знает, что оборона повсюду трещит под напором немецких танков, трещит, а порой и рвется. Зловещая синяя стрела на карте показывает, что танковая армия Гудериана прорвала под Тулой оборону 50-й армии и, обходя город оружейников, развернула наступление на Каширу и Коломну, вот-вот захватит Венев и Зарайск. Здесь у немцев появилась реальная возможность глубокого выхода в тыл советским войскам с юга, они будут близки к тому, чтобы замкнуть кольцо вокруг Москвы. Полчаса назад на Военном совете фронта решено образовать Веневский боевой участок. И что удастся выкроить ему? Две танковые бригады и танковый полк (а в них всего 30 боевых машин!), стрелковый батальон и батальон истребителей танков, сформированный из жителей Венева… Разве это сила?![21]

Угрожающе прогнулась линия обороны и на правом фланге, у Рокоссовского. Противник потеснил части 16-й армии, а кое-где отбросил их на восток, стремительно форсировал Истру и на восточном ее берегу захватил плацдармы.

Не хотелось признаваться, но тут, на этом участке, неприятности последовали за его, Жукова, приказом стоять насмерть, хотя Рокоссовский просил разрешения отойти войскам к Истринскому водохранилищу, поскольку само водохранилище, река Истра и прилегающая местность представляют удобный рубеж. Если его занять заблаговременно, то можно организовать прочную оборону, притом небольшими силами. И еще напомнил (будто Жуков сам этого не знал!), что армия обескровлена, понесла огромные потери в людях и технике. Если ей стоять насмерть там, где она находится, то она даже своей гибелью не удержит врага, поскольку резервов сзади ее нет. Стало быть, врагу откроется дорога на Москву, чего он и добивается всеми силами.

Уже столько было горьких «тактических отступлений и отходов на лучшие, заблаговременно подготовленные рубежи», столько отдано врагу родной земли, что даже этот небольшой преднамеренный отход на 10—12 километров, предложенный Рокоссовским, вызвал гневную вспышку; с командующим 16-й состоялся крупный разговор «на басах». И тогда деликатнейший Рокоссовский обратился к начальнику Генштаба Шапошникову. Через голову Жукова! И Шапошников нашел просьбу командарма резонной, разрешил отойти на Истринский рубеж. Это взорвало Жукова, он продиктовал телеграмму Рокоссовскому, краткую и резкую, как пощечина:

«Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать…»

Воистину нигде не полезно так промедление, как во гневе.

Теперь армия расплачивалась кровью и территорией за его, комфронта, амбицию. Горько и досадно, что так получилось. Назойливо лезла в уши фраза, сказанная Рокоссовским: «Обладатель высшей власти всегда прав, и перед ним следует почтительно склониться». Она принадлежала кому-то из великих, Жуков не мог вспомнить кому, но Рокоссовский вложил в нее столько тончайшей иронии, что фраза, будто ядовитая кислота, травила покой и душу…

Кажется, старые друзья, вместе и в академии учились, там один из профессоров даже обыгрывал их год рождения, говоря, что они будут генералами высшей пробы. Экий пророк! А они вот отступают, ошибаются, не всегда находят общий язык, и какой сейчас пробы оба — лишь время оценит. 96-года рождения были и генералы Уборевич, Якир… Как их оценили… Расстреляли…

Нужна абсолютная тишина, чтобы совесть заговорила, и она говорит: за вашим инцидентом — оставленные позиции, неоправданная гибель сотен, может быть, даже тысяч людей, которые могли бы сражаться, бить врага. Возможно, о том, как это могло случиться, Сталин намерен спросить? У него, Сталина, разве не бывало оплошностей? Свежа еще, кровью точится сентябрьская битва за Киев, который по приказу Верховного надлежало оборонять до конца. В результате врагом уничтожена почти вся киевская группа войск, погибли командующий фронтом генерал-полковник Кирпонос, начальник штаба фронта генерал-майор Тупиков, член Военного совета секретарь ЦК Компартии Украины Бурмистенко, а командарм 5-й попал в плен и его допрашивал торжествующий Гудериан.

С Верховного за его ошибки могут спросить только его собственная совесть и история, а с Жукова — он спросит. Да еще и как спросит!

— Здравствуйте, товарищ Жуков. — У него получалось «Жюков».

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

После паузы Сталин сказал:

— Можете не докладывать, я знаю: положение очень серьезное.

Жуков напряженно ждал.

— Тут некоторые товарищи вновь настаивают на эвакуации Ставки и Генштаба. Они считают Москву обреченной. Мне хотелось бы знать ваше мнение. Как вы считаете?

Незнакомо звучал голос Сталина. Нескрываемая тревога, даже какая-то исподвольная, заискивающая просьба, желание услышать утешительные слова. Даже самый сильный нуждается порой в поддержке, в ободрении, потому что и у него временами сдают и нервы, и воля.

— Положение критическое, но не безнадежное, товарищ Сталин.

— Вы уверены, что удержим Москву? — оживился Верховный, и слышно было, как он быстро, с жадностью пыхнул трубкой. Но в следующую секунду голос его опять выдал неуверенность, тревогу: ведь Жуков не сказал прямого, категорического «да».

От жаркого прилива крови у Жукова вспухли вены на висках, в ушах зашумело. Он с трудом справился с гневом — можно сорваться и насказать черт-те что. Жукову вдруг вспомнилась тяжелая сцена, происшедшая в кабинете Верховного 29 июля, когда он, Жуков, излагал план отхода советских войск за Днепр. «А как же Киев?» — нервно, недобро спросил Сталин. Жуков правильно оценил этот вопрос, он понимал, что значила для всех советских людей сдача прародительницы русских городов. Сказать правду о Киеве, сказать ее Сталину — на это мало одной порядочности, тут нужно еще и мужество. Жуков не был трусом, но в тот момент почувствовал, что и ему страшновато, знал: в последние годы Сталин предпочитал принимать горькую правду в разбавленном виде. И выругал себя: быть рабом собственного страха — самый пакостный вид рабства.

«Киев придется оставить», — сказал он, прямо глядя в глаза Сталина. Помнилось, наступила короткая взрывчатая пауза. Все молча, с тревогой смотрели на Сталина. Лицо его, привыкшего работать по ночам и редко видящего солнце, еще более побледнело. Расширились и желтизной вспыхнули глаза… Словом, Жуков был смещен с поста начальника Генштаба.

…Личным эмоциям сейчас не место. Есть правило: другим прощай многое, себе — ничего. Тем более что и Сталин нынешний не Сталин июня-июля и уж конечно не кануна войны. Верховный в душе, похоже, признал, что и он способен серьезно ошибаться, что без сильных, знающих помощников ему никак не обойтись. Другим стал Сталин.

— Москву безусловно удержим, — твердо сказал Жуков, слегка поведя плечами, словно бы уже чувствуя, какую тяжесть взваливает на себя этим категоричным заверением.

— Это неплохо, что у вас такая уверенность, — с заметным облегчением произнес Верховный.

— Но нам нужно еще не менее двух армий, товарищ Сталин, и хотя бы двести танков.

Верховный рассасывал трубку и несколько секунд молчал. Теперь ждал ответа Жуков. Мысль его на мгновение перекинулась туда, на восток страны. Там формировались новые армии, оттуда днем и ночью мчались эшелоны с войсками и боевой техникой, там, прямо под открытым небом, монтировалось оборудование эвакуированных заводов и с ходу, форсированно изготавливались пушки, минометы, снаряды, патроны, там налаживался массовый выпуск танков и самолетов… Но пока что армии формируются, эшелоны пока что в пути, сражающиеся войска пока что испытывают голод в танках, артиллерии, самолетах, боеприпасах. Может ли Сталин выполнить его, Жукова, просьбу? Всего-навсего две армии и двести танков! «Всего-навсего? — саркастически переспросил Сталин. — С первого по пятнадцатое ноября Западный фронт получил сто тысяч бойцов и командиров пополнения, триста танков, две тысячи орудий. Этого мало?»

…Да, две. Лишь две. Потому что за эти месяцы не только терять войска, но и бить, побеждать врага научились. Причем побеждать малыми силами. Ушли дни растерянности, несобранности. Необычайно высок дух у поднявшегося на священную войну народа. Только на Западном фронте за последние полтора-два месяца подано около шести тысяч заявлений с просьбой принять в партию и почти столько же — в комсомол. В людях проявляется, высвечивается все лучшее: смекалка, отвага, бесстрашие… Страна узнала разъезд Дубосеково на подступах к Москве. Узнала имена двадцати восьми пехотинцев.

— Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда сосредоточить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября. — Сталин сделал паузу, ожидая, что скажет Жуков. Тот промолчал, и тогда Сталин добавил: — Но танков пока дать не сможем.

Жуков немедленно связался с Генеральным штабом. Было решено формируемую 1-ю ударную армию сосредоточить в районе города Яхромы, а 10-ю — в районе Рязани.

И долго еще Жукова не покидало чувство какой-то приподнятости. Думая о предстоящих операциях, о перебросках частей и соединений, он нет-нет да вспоминал растянувшийся, трудный, на паузах и недомолвках разговор со Сталиным. Тяжелым он был для обоих. А закончился спокойным и деловитым: «Позвоните в Генштаб и договоритесь…» Человек холодного, трезвого ума, Сталин иногда поддавался минутному капризу или вспышке страшного для окружающих гнева, и трудно было предугадать эти перепады его характера. И все же он умел подчинять собственные эмоции, капризы интересам дела. Особенно это стало заметным в последнее время, когда каждое его слово, каждый поступок мог принести вред или пользу целой стране. 19 октября он поборол искушение уехать из Москвы в спокойный Куйбышев, как того требовали члены Политбюро. Два часа ходил, горбясь, по пустынному перрону возле спецпоезда, готового тронуться в путь, а потом сказал спокойно: «Я не имею права покидать Москву». Сел в машину и вернулся в Кремль…

2

Когда вошел Булганин, Жуков стоял над картой и мурлыкал что-то. Лампочка под жестяным эмалированным абажуром высветила выпуклый, тяжелый накат лба на брови, волевой, выпяченный подбородок с неправильным прикусом зубов.

— Не опрометчиво ли твое утверждение? — Булганин озабоченно, даже с каким-то суеверным страхом посмотрел на Жукова. — Ведь если даже он сомневается… У тебя нет сомнений, Георгий?

Жуков улыбнулся, но тут же смял улыбку.

— Нет. Не проехать ли нам на передовые позиции? Я уже доложил в Генштаб о нашем выезде…

— Надо, — согласился Булганин. — Куда конкретно?

Жуков постучал карандашом по карте, указывая место. Здесь войска противника наиболее остро вдавались в оборону защитников Москвы.

Близился рассвет, когда они выехали из Перхушково. Впрочем, никакое это не Перхушково. Деревня с таким названием в нескольких километрах с одной стороны, станция Перхушково — с другой, а здесь — старое барское имение в гуще леса, на берегу пруда. Еще в прошлом веке вдовая помещица Власова продала его и восемьсот десятин земли барону фон Вагао по прозвищу Woher-Wohin (откуда-куда). Немец насадил строевую, мачтовую сосну, а на перекрестке дорог возложил огромный камень с высеченными словами о том, у кого и кем куплены дом со службами и что восемьсот десятин леса принадлежат ему, немецкому барону. Барон хорошо знал «откуда и куда»: перед началом первой мировой войны выгодно продал имение и лес, сам же драпанул в фатерланд. А поместье, вопреки честолюбивому немцу, окрестными жителями до сих пор называется Власихой.

Миновали занесенный, искрящийся камень барона. Свернули к станции Перхушково, быстро миновали и ее. Впереди, как воз с сеном, переваливался на выбоинах броневик, сзади шли булганинская машина с адъютантами и передвижная радиостанция. То и дело проносились встречные грузовики. Из прорезей фар выбивались синие узкие, как две шашки, полосы света. Зигзагами, короткими перебежками пересекала шоссе поземка, перескакивала и бежала дальше — от сугроба к сугробу, от кювета к сосняку и там залегала. В небе — то же самое: белый согнувшийся месяц, словно разведчик в маскхалате, быстро проскакивал прогалины меж тучами, прятался, а потом опять — скок, скок! — и снова падал в тучу.

Жуков поиронизировал над собой: «Даже в природе тебе лишь война видится!» Повернулся к Булганину. Тот откровенно подремывал, и он не стал его беспокоить. Самого тоже прямо-таки зверски в сон тянуло. Забыто, когда по-человечески спалось, хотя бы пять-шесть часов. Все — как заяц, у которого даже во время сна одно ухо торчком.

В нескольких местах дорогу перегораживали шлагбаумы. Строгие начальники контрольно-пропускных пунктов, подсвечивая фонариком, придирчиво всматривались в пропуска, а потом, чуточку с виной за свою «въедливость», вытягивались и козыряли:

— Все в порядке, извините за задержку!

И шлагбаум разрешающе вскидывал полосатую, как арестантская роба, руку. Все — правильно, все — как надо: война, Москва и Подмосковье на осадном положении!

Миновали молчаливую, затаенную в свежих снегах деревню. Покой ее нарушал лишь танк. Фыркая мотором и скрежеща гусеницами, он куда-то перебирался. На обочине стоял поддомкраченный грузовик, и возле него шофер накачивал лежащее колесо.

За деревней встречный поток машин вдруг прекратился, но зато стала расти, непомерно удлиняться колонна остановившихся грузовиков, конных саней, повозок. Они запрудили шоссе, обочины, свернуть рискованно: слева и справа крутые скаты и глубокие кюветы — не для легковых, низкосидящих машин. Впереди красновато взблескивал огонь, будто в центре образовавшейся пробки развели костер.

Сопровождающие побежали выяснять, в чем дело. Вылезли из машины и Жуков с Булганиным. Жуков помахал руками, потоптался, чтобы размяться, дремоту отогнать. Булганин зябко поеживался. Пошли к центру пробки. Оттуда доносились порыкивания моторов, противный визг повозочных колес на обледенелой дороге, хриплые выкрики, тянуло гарью железа, резины, машинного масла.

Оказалось, ночью зенитчики сбили немецкий бомбардировщик из армады, шедшей на Москву. Словно нарочно, он упал прямо на шоссе, как раз там, где оно пересекало глубокий, как овраг, противотанковый ров, на километры тянувшийся вправо и влево. Взрывом бомб и бензиновых баков «юнкерс» разметал перемычку, и ров стал сплошным, перегородил путь и тем, кто, пользуясь темнотой, торопился к фронту, и тем, кто возвращался оттуда.

Человек двадцать забрасывали огромную воронку землей. Когда на неостывшие обломки вместе с землей попадал снег, они зловеще шипели и изрыгали пар. Поскольку остальному люду сюда не было доступа из-за тесноты, росла толпа вокруг. В воздухе вроде бы для «сугреву» витал простецкий мат. Жуков усмехнулся: «Русский человек не может без мата, как курильщик — без табака».

Подскочил военинженер второго ранга в измазанном землей белом полушубке. Вытянувшись перед Жуковым, доложил о причине затора, назвал себя. Военинженер руководил здесь строительством оборонительных сооружений. Его «войско» — девушки, женщины, подростки. Позади противотанкового рва, насколько хватало глаз, они выдалбливали в мерзлой земле траншеи, ходы сообщения, строили блиндажи и дзоты. И если ров замаскировали выпавшие снега, то свежеотрытые траншеи вызывающе чернели на белизне поля. Кое-где задрали счетверенные стволы зенитные пулеметы.

Жуков сдержанно упрекнул:

— А разве нельзя срыть края рва, чтобы пустить транспорт по обе стороны разрушенного шоссе? — Глянул на светлеющий за дальним лесом горизонт, придавленный кое-где темными облаками. — Или вражеских самолетов ждете?

Его тяжелые, раскатистые «ррр» каменьями прокатились по нервам военинженера.

— Виноват, товарищ командующий! Разрешите действовать?!

И будто в морозном пару растворился. Слышен был лишь его хрипловатый бас, отдававший распоряжения. И народ в том месте закружил, задвигался, пошли в ход ломы, кирки, лопаты, топоры. Солдаты, шоферы, возницы азартно, наперегонки рушили обрывистые края рва, делая спуски и выезды.

Жуков с минуту понаблюдал за работой, засунув руки в косые карманы шинели, покачиваясь с носков на каблуки. Брови — одна грозная линия, подбородок выпячен. Подрагивает мускул щеки. Доволен, что люди в азарт вошли. Раздражен, что не догадались раньше ликвидировать затор.

Глядя на его коренастую, широкоплечую фигуру, на сильную короткую шею, срезанную каракулем воротника, Булганин удовлетворенно хмыкнул: «Силен бывший скорняк!» Тронул Жукова за рукав:

— Пройдемся? Пробка рассосется не раньше чем через полчаса.

Оскальзываясь, они спустились с дорожной насыпи и направились вдоль бруствера траншеи. Острыми зигзагами она разломила озимое поле до елового перелеска, темневшего километрах в полутора. Офицеры сопровождения похрустывали снегом сзади. Тихо, замирающе шипела поземка. На ровном снегу между траншеей и противотанковым рвом лежал труп немецкого летчика с обрезанными стропами парашюта. Видимо, выбросился он слишком поздно, парашют не успел полностью раскрыться. Поземка присыпала его мелким истонченным снегом, и казалось, что пилот присыпан нафталином.

Жуков прошел, даже не взглянув, а Булганин, покашливая, взглядывал на труп, на размозженную голову. Он не привык к противоестественной смерти, она угнетала его.

— Привыкай, Николай Александрович, — негромко, понимающе сказал Жуков. — Не мы придумали войну, не мы ее развязали…

Он нагнулся и поднял комок земли, разломил. На разломе, уютно вжавшись в кристаллики земли и льда, дремало ржаное зерно, от него шла белесая тонкая нить, кончавшаяся мягким язычком стебля. Даже в рассветных сумерках видно было, как он хотя и смят морозом, но изумрудно-зелен и нежен. От разломленного комка еле уловимо пахло пашней и пресноватой, весенней молодой порослью.

Жуков с заметным сожалением пропустил меж пальцев размятую землю, даже не отряхнул перчаток. В крестьянском сыне — душа крестьянина.

— Хороши озимые. Сильными вошли в зиму. Добрый урожай сулят…

— Сколько человеческого труда вложено! — по-своему продолжил его мысль Булганин, вприщур, точно близорукий, всматриваясь в земляные сооружения, в людей. — Природу, говорят, нельзя застигнуть неряшливой, она всегда прекрасна. Безобразной ее делаем мы, люди. Исковыряли, изгадили… — Он помолчал, наверное ожидая ответных слов Жукова. Не дождавшись, продолжил: — Знаешь, Георгий, я чрезвычайно рад, что рядом с тобой воюю. Твоя вера, твоя воля окрыляют…

Жуков будто не слышал.

— Знаешь, позиция, — он повел рукой, — выбрана умело. Казалось бы, чем хуже вон та легкая возвышенность впереди? Господствующие высоты всегда предмет ожесточенных схваток. Но здесь отошли от нее. И правильно сделали. Возвышенность противнику легко обстреливать и бомбить. А здесь что получится? Высунутся из-за гребня вражеские танки, их пушки и пулеметы в эту минуту задраны, не могут стрелять, высунутся и сразу же попадут в прицел артиллеристов, на мушку бронебойщиков. Бей на выбор!

Булганин слушал и не слушал. Человек сугубо штатский, он глубоко не вникал в нюансы тактики и стратегии и принял бы за неудачную шутку, если б кто-нибудь ему предсказал, что через шесть лет он станет министром обороны страны…

Люди переставали долбить и выбрасывать землю, таскать бревна, смотрели на проходивших военных. Утепленные шинели с каракулевыми воротниками, золотые шевроны на рукавах, генеральские звезды в петлицах, почтительно приотставшие офицеры сопровождения возбуждали любопытство. А в глазах подростков — нескрываемый восторг: живых генералов видят!

В квадратной ямине недостроенного блиндажа без крыши (сосновый, остропахучий накатник навален рядом) потрескивал костерок из щепок, вокруг него грудились люди. Жуков и Булганин перешли через траншею по широкой зыбкой доске; вырубленные в мерзлом грунте ступени свели их в блиндаж. Поздоровались. Ответили им вразнобой, но охотно, дружелюбно. Расступились, пропуская к огню. Грелись у костра девушки да три-четыре женщины средних лет. На корточках курил самокрутку немолодой мужчина. Он поднялся, деликатно втянув цигарку в рукав бобрикового полупальто. Другой рукой, как винтовку, придерживал у бедра натертый до блеска лом.

— Холодно? — улыбнулся Жуков.

Мужчина в бобрике готовно осклабился:

— Мороз такой, что все блохи из воротника повыпрыгивали! — И после этого уже смело затянулся самокруткой. Даже качнул от себя лом: — Не желаете ль погреться, товарищ генерал?

— Ты б, Еремеич, наперед думал, что говоришь! — сердито укорила его женщина в ватнике и солдатских ботинках.

Тот опять осклабился:

— Пробовал, подруга, — еще хуже получалось!

Вокруг сдержанно засмеялись. Жуков решительно засунул перчатки в карман шинели, потер ладони:

— Ну-ка дайте, дайте!

Востроглазая девчушка с яркими смешливыми губами подсунула ему лом.

— Он у меня легкий, товарищ генерал!

Жуков невольно задержал на ней взгляд: хороша, чертушка! Даже в фуфайке, даже в кирзовых, не по ноге, сапогах хороша.

— Учитесь?

— Учусь. Врага побеждать! — Но тут же посерьезнела, спрямила улыбчивые губы. — Мы здесь почти все из Тимирязевки, первокурсницы… — кивнула по сторонам. — Изучаем вот… озимое поле… Вчера пятерых своих похоронили. Немецкий «мессер» из пулемета, низко-низко. Поубивал, поранил, а потом опять зашел низко-низко, пилот ржет, радостно ему, гаду. — В глазах ее копились слезы, подбородок дрожал. — Все побежали к тем девчонкам, а они дергаются, хрипят на снегу…

— Ну зачем ты, Аннушка? — Женщина обняла девушку за плечи.

— Все побежали, а меня будто приморозило к окопу, не могу оторваться, а в голове — точно патефонная испорченная пластинка: «Анна унд Марта баден… Анна унд Марта баден…»[22] Самая первая немецкая фраза, какую мы учили в пятом классе… Это ж отцы да братья тех Анны и Марты расстреливают нас на нашей земле… Куда же вы смотрите, товарищ генерал?!

— Не надо, Аннушка, не надо… У нее, товарищ генерал, фашист вчера лучшую подругу убил…

Накаленный морозом лом жег ладони, от холода на левой руке заломило мизинец, в детстве глубоко порезанный серпом во время жатвы. Но еще лютее, еще немилосерднее жгли слова студентки. Страшно было взглянуть в ее глаза… Завернули просто на дымок костра, к людям, а получилось вон как…

Мужчина в бобрике бросил окурок в огонь. Сказал коротко, строго:

— Хватит. Перекур окончен. — И забрал у Жукова лом: — Не генеральское это дело, товарищ… Здесь мы и сами управимся. Вы уж лучше там… постарайтесь! — Он мотнул рукой в сторону фронта, чуть слышно рокотавшего на юго-западе.

Люди разобрали лопаты, кирки, ломы, начали расходиться. Аннушка долбила ломом по несровненной стенке блиндажа. Мерзлая земля отдавалась на удары глухо, брызгалась, точно окалиной, льдистой крошкой. Только при втором, третьем ударе отбивалось по «коврижке», не больше. И Жукову подумалось, что при таком умении блиндаж и до второго пришествия не закончить. Но в глазах девчонки, в ее упрямстве, с каким она долбила ломом, была такая неистовость, что он устыдился своих мыслей. Ведь ее руками, руками ее подруг сооружены эти рвы, траншеи, дзоты, щели, блиндажи. В великом долгу ты перед ними, генерал армии Жуков!..

— Расчистили затор, — вполголоса заметил Булганин.

Жуков повернул голову: машины, танки, сани, пеший люд тронулись в одном направлении — к фронту. Издали высокое шоссе напоминало движущуюся ленту морзянки: точки, тире, точки, тире… Неведомый регулировщик, возможно им был военинженер второго ранга, пропускал дивизию московских ополченцев. Двенадцать ополченских дивизий сформировала и дала фронту Москва! Двенадцать дивизий из добровольцев! Свыше трехсот тысяч москвичей вступили в войска ПВО, более полумиллиона занято на строительстве оборонительных сооружений… Не-ет, фашисты, это вам не Париж!

Жукова тронули за рукав. Рядом стояла женщина в ватнике и солдатских ботинках. Из-под шали выбились седые волосы, тонкие и, наверно, холодные, точно стеклянные.

— Не обижайтесь, товарищ генерал. Душой и сердцем изболелись мы… Вы уж, пожалуйста, получше там… Не отдавайте, товарищ генерал, Москвы…

Господи, как она на него смотрела! Жуков взял ее руку в заштопанной варежке, осторожно, но крепко стиснул в своих ладонях.

— Москвы фашистам не видать. — Приблизил к ней лицо, помолчал. — Не отдадим, родная… поверь мне…

Булганин взглянул с интересом: не похоже на Жукова. Обычно суховат, лаконичен, а тут — удивительная мягкость. Понял его состояние. Каждый человек стремится оставить след на земле. Но как же кощунственно, когда женщины, девушки, подростки вынуждены оставлять на земле вот такой след — рвы и траншеи. След следу — рознь.

Булганин тоже пожал руку строгой, чуть смутившейся москвичке, наклонил голову:

— Низкий поклон вам, женщины… Спасибо…

Она торопливо поддернула шаленку на рот, на щеки, под самую бровь, глянула поверх нее искоса, недоверчиво, непонимающе. Что подумала?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Длинные, с синеватыми узкими ногтями пальцы следователя вытаскивают из надорванной пачки «Беломора» папиросу, разминают ее, задумчиво постукивают по настольному стеклу. С этих пальцев Табаков переводит взгляд выше. В петлицах — обычная капитанская «шпала». А петлицы особые, необычайно розового цвета. Как у немецких танкистов. Прямая серая складка рта, плохо выбритые щеки, набрякшие усталые глаза под седыми бровями.

Табаков понимает его. С приближением фронта к Москве забот у работников контрразведки и военной прокуратуры прибавилось. Гайки закручивались до предела, расследовалось и неумолимо каралось все, что ослабляло дисциплину в войсках, подтачивало их боевой дух. Паникеры, дезертиры, болтуны, прорвавшиеся к своим окруженцы без документов и знаков отличия, просто темные, подозрительные личности… Отечество в опасности, Москва на осадном положении! — этим объясняется все, даже то, что иногда гайки затягиваются до такой крайности, когда резьба срывается. Есть у некоторых принцип сверхзоркости: лучше перетянуть, чем недотянуть. А перетянуть — это, в переводе на человеческие судьбы, расстрел или тюрьма без убедительных доказательств вины.

Как кажется Табакову, его вина тоже строится на песке. Но ведь надо доказать, что под ней песок, а не скальная порода! Хочет ли следователь, а точнее — дознатель, как их называют, иметь эти доказательства? Видимо, хочет. Но где их взять ему, Табакову?

Следователь закуривает наконец, подпирает белой ладонью рыхлую щеку, отставив два пальца с дымящейся папиросой. И вновь смотрит на Табакова. Как на божье наказание. И наверное, поэтому пальцы другой руки нервничают, то постукивают по стеклу, то вертят карандаш, то теребят красные тесемки папки. С одной стороны у него письмо бывшего начальника штаба бывшего танкового полка майора Калинкина с резолюцией представителя Ставки армейского комиссара 1-го ранга Л. З. Мехлиса «Разобраться и сурово наказать!», а с другой стороны — представление Военного совета фронта к награждению Табакова орденом Ленина.

Привлекать к ответственности надо за то, что приказал своим бойцам стрелять по мирным сельским жителям, которых немцы гнали впереди себя, о чем подробно написано в рапорте Калинкина, а наградить за недавний бой, где шестерка табаковских боемашин разгромила вражескую колонну из восьмидесяти танков и бронетранспортеров. Там — резолюция Мехлиса, несколько, правда, странная: и — «разобраться», и — «сурово наказать!» Разобраться — значит, разобраться. Может, и наказывать не придется. Итак, там — резолюция Мехлиса, а здесь — подписи командующего фронтом Жукова и первого члена Военного совета Булганина.

«Разобраться и сурово наказать…» Описка или предписание? Следователь наслышан о крутом нраве представителя Ставки. Получив бумагу с его резолюцией, он поневоле задумался. Даже нашел в библиотеке толстенный том стенографического отчета с Восемнадцатого партсъезда: что говорил на нем тогдашний начальник Политуправления Красной Армии Мехлис? Не изменяет ли память? Следователь выписал целый абзац из этого выступления, показавшийся особенно резонным:

«Политорганы и партийные организации часто чрезвычайно легкомысленно относятся к исключению людей из партии. Партийной комиссии при Политуправлении РККА приходится восстанавливать до 50 процентов неправильно исключенных, а тов. Шкирятов[23] со своей стороны вносит поправки в нашу работу. Мы должны признать, что количество неправильно исключенных из партии очень велико…»

Здорово, резонно! А вот сейчас многим кажется, что Мехлису нередко изменяет чувство меры, он бывает несправедлив. Постоянно призывая к революционной бдительности, он готов в измене, в паникерстве, в трусости и бездеятельности обвинить чуть ли не каждого, вынужденно оставившего позиции или оказавшегося в окружении.

А тут такой беспрецедентный случай: свои умышленно стреляли в своих — в детей, женщин, стариков! Можно представить, какой взрыв гнева вызвало в экспансивном армейском комиссаре письмо Калинкина. По странному стечению обстоятельств, как кажется следователю, именно такие вот скандальные истории всегда становятся известными Мехлису, и он дает им соответствующий ход. А может быть, они и получают скандальную известность лишь потому, что попадают в руки неукротимого Мехлиса, который, как говорили, считает себя самым честным после товарища Сталина, самым кристальным партийцем?..

И как понять этого подполковника? Где предел его командирских прав, за коим начинается преступление? Следователь никогда не служил в армии, не знал ее уставов и наставлений, но это его не смущало: как только началась война и началось отступление, он запросился на фронт. Дескать, районный городок как-нибудь обойдется без своего чахоточного прокурора. Ему казалось, что столь катастрофическое отступление советских войск происходит из-за массовой измены командиров (вон же бывший командующий Западным военным округом наказан как изменник!), из-за внедрения в армию вражеских элементов и что его богатый опыт, его знание психологии людей окажутся на фронте очень ценными. В действующую армию он ехал с глубоким убеждением в том, что каждый день будет допрашивать и выводить на чистую воду матерых шпионов, хитроумных диверсантов и конечно же изменников Родины.

Все оказалось не так черно и не так романтично, как ему представлялось.

Шпионов и диверсантов он пока и в глаза не видел, ими занималась армейская контрразведка, а перед ним представали то дезертир, то паникер, то самострел. Чтобы разобраться с ними и написать обвинительное заключение, много сил и знаний не требовалось. Были это, как правило, трусы, деморализованные недалекие люди, почти во всем сознававшиеся на первом же допросе. Работы было много, но она оказалась однообразнее и скучнее, чем на «гражданке». Среди тамошнего преступного мира хотя изредка, но встречались по-своему незаурядные личности, с ними можно было всерьез помериться силами, умом, эрудицией, хитростью, в конце концов. А здесь!..

Табаков, пожалуй, единственный за последнее время, кто разбудил искренний интерес и любопытство. Чем нашпигованы твои голова и сердце, человек, приказавший стрелять в советских людей, мирных жителей? Что тебя побудило к этому? Действительно ли была в этом жестокая необходимость? Да и можно ли морально оправдать ее, эту необходимость?

Обстоятельства ведь разные бывают. На днях возле Сычевки, что под Ржевом, немцы пустили на красноармейские окопы стадо быков. Привязали к хвостам консервные банки с паклей и подожгли… Рассказывают, зрелище было жутким. Из ночной тьмы, сотрясая землю, несется вдруг на тебя ревущее, обезумевшее стадо, все в чаду и мечущихся огнях. А за ним конечно же бегущие автоматчики.

Любой ценой хотели взять станцию и городок. Так что ж, не стрелять по стаду, пусть обрушится на людей в окопах? Или благоразумно уйти из них?

Там командира подразделения никто не осудил за решительность. А здесь…

Вот уж сколько времени он молча всматривается в Табакова, напряженно думает о нем и его вине. И в результате вынужден, иронизируя над собой, признаться, что ни до чего убедительного, исчерпывающего не додумался. Оказывается, размышляя, человек как бы копает яму, и чем больше он ее копает, тем она глубже и темнее, и человек никак не доберется до истины. Так это случается у философов, так происходит у простых смертных.

И мысль невольно поворачивается на сто восемьдесят градусов: интересно, а что думает о тебе, дознатель, этот строгий, но обаятельный танкист? Или, может быть, он не о тебе, а о Калинкине думает? Прежде чем встретиться с Табаковым, вызвал сюда и беседовал с автором рапорта.

— Почему вы написали об этом только сейчас, товарищ Калинкин, спустя месяцы?

— А вдруг Табаков погиб? Мертвые, как говорят, сраму не имут, но в тяжбе с ними живые всегда могут солгать. Сейчас я узнал, что Табаков жив и прекрасно воюет. Прочел об этом в газете. Если я не прав, пусть мне живой, любимый мною Табаков докажет обратное.

— А не движет ли вами, товарищ Калинкин, чувство зависти к успехам Табакова?

— Мною двигало чувство вины перед мертвыми! — В застекленившихся глазах Калинкина вспыхнул какой-то неистовый нездешний огонь, потом они опять обрели холодноватое, ироническое выражение. — По-моему, я не так стар, товарищ капитан, чтобы завидовать сорокалетнему подполковнику!

— Ему тридцать восемь…

— А мне — двадцать восемь!

Все-таки хотелось бы заглянуть в мысли сидящего напротив подполковника: о чем, о ком он думает?

«Издали он кажется веснушчатым! — неожиданно для себя отметил капитан. — Где он получил этот взрыв в лицо? В танке? В окопе? Как только глаза уцелели!.. О чем твои мысли, сфинкс? О моей несправедливости? О несправедливости твоего бывшего начальника штаба? Или о своей неоплатной вине?..»

А Табаков просто-напросто ждал, пока следователь выкурит свою папиросу. Следователь и ему предлагал закурить, но он отказался. Во время долгих скитаний в лесах, во вражеском окружении, где каждая закрутка ценилась выше хлеба, Табаков бросил курить. Раз и навсегда. Шутники обыгрывали фамилию: «Некурящий Табаков? Дело — табак!..»

Следователь, это было ясно, не торопился. По напряженности морщин на лбу, по сосредоточенности глаз, как бы заглядывающих не в чужую, а в собственную сомневающуюся душу, Табаков догадывался: размышляет, взвешивает и оценивает все, что скопилось в лежащей перед ним тоненькой зеленой папке с красными тесемками. Пусть не торопится!

Где-то близко ударили гаубицы. В окнах глухо, но раздраженно отозвались стекла, сдерживаемые перекрестьями наклеенной бумаги. От содрогания воздуха с крыши дома ссунулся снег, белой осыпью затемнил окна, а рядом, скрипнув, приотворилась дверь в соседнюю комнату. Слышен стал озорноватый мужской голос из тех, что мастерски рассказывают анекдоты и байки. Портило рассказ лишь то, что мужчина без конца повторял вопросительное «понимаешь?».

— Брат у меня занудился дома. Понимаешь? Захотелось ему экзотики и больших денег. Понимаешь? Уехал. Почти год ни слуху ни духу. Понимаешь? Потом — письмо. А в нем — три строчки: «Работаю в шахте под Воркутой. Живу как в раю. Так мне, суке, и надо! Виктор». Понимаешь?..

Сыпанул приглушенный, видимо через прикрытый ладонью рот, женский смех. Тут же стрекотнула, как бы спохватившись, пишущая машинка. Орудия столь же внезапно смолкли, как и заговорили. «Лимит на снаряды кончился!» — с огорчением отметил Табаков.

А голос продолжал:

— Через год — второе письмо. Понимаешь? Пишет: «Сплавляю лес в Сибири. Медведь здесь стоит двадцать рублей. Но на кой хрен он мне нужен, если я могу добавить пять рублей и купить курицу?! Ждите домой. Виктор…» Понимаешь?

Следователь, хмурясь, чтобы вслед за женщиной не рассмеяться, затушил окурок в латунном обрезке артиллерийской гильзы, поднялся и плотно закрыл отворившуюся дверь. Опять сел.

— Как складывались ваши служебные и личные отношения с товарищем Калинкиным?

Такого вопроса, конечно, следовало ожидать. Пользуясь случаем, взять и свалить все на неуживчивый, самолюбивый характер Калинкина. Так? Вспомнить его письмо в штаб округа, вспомнить откровенные рассуждения об «омоложении» командных кадров Красной Армии (ее, родную, и так «омолодили», чего уж там!), вспомнить нередкие стычки политического характера. Так? Ведь чаще всего Калинкин оказывался не прав. Как не прав и сейчас, обвиняя Табакова почти что в предумышленном убийстве жителей села Ольшаны.

А может быть, прав?! История человечества зафиксировала 15 тысяч войн. Нынешняя, похоже, самая страшная, самая жестокая. Врагу отданы наилучшие земли, прекраснейшие города. Понесены колоссальные жертвы! А с него, Табакова, пристрастно спрашивают за исход боя у небольшого сельца, за гибель его жителей. Логично ли? Видимо, да. Ведь если не вникать в такие нравственные детали и не пресекать бессердечие, то в армии начнется моральная деградация, подобная той, которой поражены войска Гитлера.

Но не было же, не было предумышленного обстрела, а тем более — расстрела жителей! Калинкин сгустил краски!

«Черт знает что!» — выругался Табаков мысленно, и ему подумалось, что он похож сейчас на мечущийся танк Воскобойникова, застигнутый пикирующим «юнкерсом» на открытой поляне. На прошлой неделе батальон Табакова отошел с прежних позиций и замаскировался в лесу, а танк Воскобойникова отстал из-за небольшой неисправности. Едва он тронулся, чтобы присоединиться к своим, как за ним начал охотиться одиночный «юнкерс». Танк, казалось, растерялся, заметался по поляне, а пикирующий бомбардировщик, мимо всадив серию бомб, начал новый заход. Танк вдруг затормозил, откинулся верхний люк — успеют ли выпрыгнуть танкисты? Но вместо танкистов — пулемет в упор, на конце ствола — белое дрожащее пламя, будто электросварка кипела. Даже они, наблюдавшие за поединком из-под деревьев, увидели, как вдруг звездисто растрескался от пуль плексиглас кабины, как дернулась голова пилота… В следующее мгновение самолет врезался в гущу сосняка и взорвался. А из танкового люка до пояса высунулся Воскобойников, снял шлемофон и вытер им потное бледное лицо. Верхнюю губу, похожую на растянутую букву «М», ломала жалкая улыбка. «Все-таки я его укокошил, товарищ подполковник!» — сказал Воскобойников буднично…

Везучий парень! Не успел получить орден за бой с танковой колонной немцев, как заслужил новый.

А вот Табаков, мечась мысленно, как воскобойниковский танк по поляне, не знает, чем кончится его поединок — не с врагом, нет!..

Порой кажется, что лучше бы уж сложил голову там, под Ольшанами, или позже, когда прорывался из окружения. Веры Калинкину, похоже, больше. Но на то имеются основания. Во-первых, со своей группой Калинкин раньше Табакова пробился через линию фронта. И, во-вторых, не просто пробился, но и знамя полка вынес. Правда, можно предположить, что он не пробивался, а — просачивался. Шесть человек во главе с Калинкиным могли только просачиваться через вражеские позиции, но никак не пробиваться с боем. По логике, они и должны были первыми оказаться у своих, ведь во время стычки с немецкой засадой группу Калинкина, уносившую документы и полковое знамя, прикрыл Табаков с двенадцатью бойцами и командирами. Прощаясь, обменялись торопливым рукопожатием. Глаза Калинкина горячечно блестели, руки — в густой красноватой сыпи, точно обстреканные крапивой. Косноязыча, прохрипел с болью, с упреком: «Ничего не дали эти два часа… А сколько людей положили!» И уполз вслед за своей группой.

После того боя с вражеской засадой у Табакова в живых осталось четверо, и все они вскоре попали в отряд бывшего заместителя командующего Западным военным округом генерала Болдина. Отряд Болдина не «просачивался». Болдин сколотил его из мелких, разрозненных случайных группок и бойцов-одиночек, пробиравшихся лесами к линии фронта, и он насчитывал более полутора тысяч человек. Такая масса вооруженных людей не могла «просочиться» незамеченной. Болдинцы пробивались с жестокими боями[24].

Только что Болдин возглавил 50-ю армию, защищавшую Москву на тульском направлении, а Табаков сидит перед следователем военной прокуратуры. В свое оправдание можно наплести такие кружева, из коих и сам Калинкин не выпутался бы, но Табакову противно это делать, не может он оговаривать ни в большом, ни в малом, как не может, не умеет быть льстивым и подобострастным. Если Калинкин и не бел как снег, то и не черен как сажа в трубе. Личность он сложная, но, безусловно, искренняя, искренне заблуждающаяся. А заблуждение — еще не вина. Жизнь пока не ломала Калинкину бока, не набивала шишек, ему легко давались служба, карьера. А легкость продвижения, как правило, исподволь порождает в людях тягу к поверхностным суждениям и категоричным выводам там, где необходимы серьезные размышления. Вероятно, эта болезнь коснулась Калинкина, а жаль. Еще жальче будет, если она примет хронические формы.

— Итак, — напомнил о своем вопросе следователь. — Как складывались ваши служебные и личные взаимоотношения?

— Они были, в общем-то, нормальными. Не без трений, конечно.

— Это вполне естественно. Со своими обязанностями товарищ Калинкин справлялся?

— Он был грамотным начальником штаба. Мне кажется, Калинкин божией милостью штабной работник…

— Некоторое, простите, несоответствие, товарищ подполковник. — Следователь впервые назвал Табакова товарищем и по званию. — Вы говорите, он грамотный штабной работник. Так? И в то же время утверждаете, будто товарищ Калинкин не прав, когда пишет, что не было крайней необходимости в отражении последней атаки немцев у Ольшан.

— Товарищ капитан, приказы в армии не подлежат обсуждению…

— У вас не было приказа на эти два-три часа. У вас была просьба продержаться.

— Мы продержались!

— Но какой ценой! Праведной ли?! Десятки жизней ни в чем не повинных мирных людей…

— Они на совести немцев!

— Верно, на их. Но и на вашей, согласитесь. Ни я, ни товарищ Калинкин не говорим о минах, на которых подрывались ольшанцы. Речь идет лишь о вашем приказе открыть по идущим огонь из всех видов оружия.

— По немцам.

— Но немцы шли за спинами детей, женщин, стариков. Так ведь?

— Как бы вы поступили на моем месте? — после паузы глухо отозвался Табаков и зло посмотрел в глаза следователя.

— Здесь я задаю вопросы.

— Это же война. Война! Не на жизнь, а на смерть. Быть или не быть нашему государству! И во всех войнах, без исключения, страдает, гибнет мирное население. Факт для воюющих аморальный, безнравственный, но это — азбучная истина, товарищ следователь! Когда мы бомбим или обстреливаем город или село, разве мы уверены в том, что наши бомбы и снаряды упадут избирательно только на врага и не тронут детей, стариков, женщин? Разве мы уверены?! И поэтому я не уверен, что кто-то из моих бойцов не промахнулся и попал не в немца, а в женщину, в старика. Не уверен! В те минуты у меня не было времени да и, честно говоря, желания думать о возможных смертях невинных людей. Важнее для меня было удержать, остановить немцев…

— А это как раз аморально, подполковник! — с сердцем произнес следователь. — Не думать о неповинных людях… Это безнравственно! — Его вислые щеки встряхнулись и слегка порозовели, а рот сомкнулся в серую складку. Он помолчал успокаиваясь. — Ладно. Поговорим об отражении атаки. Товарищ Калинкин, штабист «божией милостью», как вы сказали, товарищ Калинкин утверждает, что в отражении атаки уже не было тактической необходимости.

— Об этом, товарищ следователь, надо бы не у меня и не у Калинкина спрашивать…

— А у кого?

— У тех, кому своей кровью мы помогли прорваться…

— То есть остаткам армии?

— Да!

— Вы, очевидно, знаете, что главного свидетеля нет.

— Командарма? Знаю.

Оба замолчали. По выходе из окружения командарма ждала та же участь, что и командующего округом: он предстал перед судом. Табаков и прежде много размышлял об этом, думал и сейчас. Видимо, вина их была доказана, но Табаков все не мог отбиться от навязчивой фразы, услышанной из уст пожилого политработника: «Козлы отпущения!»

Следователь вынул из пачки папиросу и поднялся, посмотрел зачем-то в окно с двойными рамами: там мельтешил снежок. За непромытыми стеклами снежинки казались серыми. Проникали звуки войны — протяжная, несмолкающая канонада, осыпь бомбовых взрывов. Фронт был рядом, в десяти километрах. Следователь закурил и, хмурясь, снова посмотрел в окно, будто искал в мельтешении снегопада приемлемое решение. Нелегкая задача. Облеченный доверием закона, он не имел права прислушиваться к голосу собственного сердца. В своих действиях он должен подчиняться только букве закона. А преступил ли подполковник Табаков закон, следователь еще не решил. Были и «за», были и «против». А он обязан сказать единственное: «виновен» или «невиновен». Мысли уходили, как вода в песок, не оплодотворяя, не принося нужного решения.

Ввязывались, влезали в размышления и мысли о немцах. Как они могли?! Что это? Деградация армии или ее полководцев? Или деградирует целая нация? Маркс говорил, что нации, как и женщине, не прощается минута оплошности, когда первый встречный авантюрист может совершить над ней насилие. Великий сын Германии предвидел минуту оплошности своей родины… Если б Ольшаны — единственный случай гнусности. Если б! В первый же день войны, не сумев сломить сопротивление красноармейцев, немцы погнали впереди себя мирных жителей приграничного селения Мотыкалы под Брестом. В сентябре «Красная звезда» напечатала о том, как фашисты свои укрепления возле села Ельня прикрыли женщинами и детьми, чтобы сорвать контратаку советских войск… Факты, факты…

Нужно было найти истину, вину или невиновность не немцев, а своего командира, подполковника танковых войск Табакова…

Дверь смежной комнаты отворилась, и на пороге остановилась кареглазая девушка в армейской гимнастерке и защитной юбке. На стройных ножках — серые, машинной валки валенки.

— Извините, Владимир Петрович… Вас к телефону…

Следователь недовольно нахмурился, как бы размышляя, стоит ли идти. Вышел. А она осталась, закрыв за ним дверь. Похоже, это ее смех слышал Табаков после чьего-то рассказа о своем брате-романтике. Табаков посмотрел на нее с откровенным недружелюбием: «Боятся, как бы я чего не стащил, что ли?»

— А я вас знаю! — торжествующе пропела она. — О вас в газетах писали. Как вы немцев палили!

— Спасибо. Польщен.

— А вы колючий!..

— Не успел побриться. Сюда срочно вызвали.

— А женщины колючих любят. Правда?

Возвратился следователь, и девушка, озорновато стрельнув глазами на него и Табакова, скрылась за дверью.

— Вот что, товарищ Табаков… — Следователь стоял возле стола, не поднимая взора. — Вам надлежит срочно явиться в штаб дивизии. Доложитесь дежурному оперативного отдела…

— Мы прощаемся?

— Мы не прощаемся. К сожалению. Не все ясно, товарищ Табаков. — Он расписался на пропуске и протянул его Табакову, все так же не обращая к нему взора.

Табаков молча прошел мимо девушки, сидевшей за машинкой. Смутился, когда она вдруг сказала вслед:

— А где ваше «до свидания», товарищ подполковник?

— Простите… С удовольствием — до свидания, но… не здесь. Слишком серьезное для свиданий учреждение.

Она улыбнулась и тут же завязала губки — вон я какая строгая! Вспомнила, кто он здесь, кто — она. Проводила Табакова длинной очередью пишущей машинки.

Табаков вышел на крыльцо, отдал часовому пропуск. Под валенками свежо, мягко хрустнуло. На брови, на ресницы садились мохнатые снежинки, шинель от них стала рябой. Даже непонятно: откуда они падают? В небе за белесой наволочью желтится солнце, а они падают и падают. Будто огромный отцветающий подсолнух облетал. Посреди двора молодая женщина в фуфайке осторожно выкручивала барабаном бадью из колодца, одной рукой придерживаясь за оплесканный, обледенелый сруб. Часовой остро и нетерпеливо поглядывал на нее: с великой радостью кинулся бы помогать, если б не пост! А она наполнила студенистой водой ведра, нагнувшись, подцепила их поочередно коромыслом и пошла со двора, из-под каблучков сапог тонюсенько — скрип, скрип… С крыльца видно: в ведрах на воде — ни морщинки, а сама идет качая, волнуя бедра.

— Знает цену! — тоскующе срывается у красноармейца. — Вызывает огонь на себя…

«Вот кто рассказывал байки о брате! — узнал по голосу Табаков. — Заходил погреться или… понравиться секретарше. Фронтовичок! После госпиталя, похоже, на тыловой пост попал». Табаков словно бы голос Воскобойникова услышал! В душе улыбнулся, но на часового взглянул строго, как и подобает в подобных случаях. И тот, поняв свою оплошность, вытянулся в струнку:

— Виноват, товарищ подполковник!

— Ладно уж! — усмехнулся Табаков.

И сам исподволь, с удовольствием посмотрел вслед уходившей женщине. Выросший в деревне, он знал: воду носить на коромысле тоже надо уметь! У них колодец стоял посредине села, и девушкам да молодицам нужно было пройти мимо зорких и любопытных глаз уже начинающих стареть женщин. Мимо избы, где живет хлопец, с каким вчера целовалась. Мимо калитки, где стоит любимый, а ее отдали замуж за другого. Вот и стараются нести так, чтобы вода в ведрах не шелохнулась…

Сельская идиллия! Если б не глухое стенание близкого фронта. Если б не запах гари сквозь девственный снегопад. Если б не крыльцо военной прокуратуры с часовым. Если б не проносящиеся по улице военные грузовики Если б не длинный санный обоз, груженный боеприпасами.

Увидев и услышав окружающее, уловив даже запахи, Табаков не вдруг сообразил, что навстречу ему идет Калинкин. Мгновенно все возвратилось, крутнулось перед взором: внезапный вызов к следователю, допрос, тяжкое обвинение. И в горле вроде как репей застрял: не то что сказать — продохнуть трудно.

«Я не должен, не должен сорваться…» Табаков прошел мимо Калинкина не взглянув, не поздоровавшись. Калинкин постоял и заторопился следом, догнал, оступаясь с тропинки в снег, старался заглянуть в глаза Табакову.

— Судишь? — произнес наконец, вцепившись в рукав его шинели и дыша часто, отрывисто. — Не суди, Иван Петрович.

Табаков, перебарывая злое желание отвесить ему пощечину, вырвал из его пальцев рукав и наконец повернулся к бывшему сослуживцу лицом. Левая щека у того будто большой цыганской иглой зашита, стянута в сине-белый узел. Видно, после перехода линии фронта Калинкину долго пришлось ее латать в госпиталях. Шрам обезобразил прежде, в общем-то, красивое лицо, уголок рта подтянулся кверху, а нижнее веко, обнажая красноту, — вниз, отчего глаз слезился.

— Не суди, Табаков!

Речь у него косноязычна, язык спотыкается. И Табакову подумалось, что больше уж Калинкину никогда не спеть ни «Коробейников», ни «Калинки», ни других красивых песен, что так были подвластны его великолепному тенору. Шевельнулось в душе сострадание. Но оно тут же заслонилось письмом, следователем, допросом…

— Знаешь, Калинкин, мне ты напоминаешь человека, затянутого в безупречный мундир. Но стоит расстегнуться хотя бы одной пуговице — и увидишь несвежее белье. Я брезглив, Калинкин. И потому не подаю тебе руки.

Мимо все так же проносились грузовики. По-прежнему тянулся санный обоз с боеприпасами. От него знакомо, напоминающе пахнуло конским потом, ременной сбруей, парящими на дороге котяхами. Родным, до боли родным казалось пофыркивание притомленных лошадок, когда они приостанавливались и терли храпом о переднее колено, сбивая наледь. В танкисте Табакове еще жила восторженная душа кавалериста, крестьянина.

Молчание прервал Калинкин:

— Я ожидал нечто подобное. Но меня почему-то не пугали твой гнев или твое презрение. Я видел, как ты прошел к следователю. И ждал тебя. Я не могу разобраться в себе…

— Надлом?

— Возможно. Не знаю… В ушах до сих пор стоит крик той женщины… Мины взрываются, стрельба несусветная, а я услышал ее вопль… Он стоит в ушах, перепонки рвет!..

— О чем ты? — Табаков заподозрил, что с Калинкиным действительно не все ладно. — Какая женщина?

— Та, которой я живот прострелил… Я промахнулся. Я целил в немца, а попал ей в живот. Она схватилась за живот, согнулась и так страшно кричала, что у меня до сих пор волосы на голове шевелятся… Она была красивая и молодая, ей детей рожать да рожать, а я ей — в живот…

Табаков содрогнулся, представив кричавшую, с простреленным животом женщину. Господи, как ей было больно, как она страдала, умирая от пули вот этого… Свои, свои убили! Пулей в живот!.. Зачем ты сказал, Калинкин, зачем? Чтобы с себя снять груз? Что тебе ответить, какие слова бросить в твое изувеченное лицо? Ты, Калинкин, всегда представлял себя невесть кем, а оказался дрянным, честолюбивым человечишкой, который свысока смотрел на мелочи армейской жизни, не любил тиров и стрельбищ, грешил небрежением к личному оружию, и только поэтому, лишь поэтому ты, Калинкин, майор Красной Армии, с расстояния в сто пятьдесят шагов не смог попасть в немца из русской прославленной трехлинейки!

А Калинкин все говорил и говорил, косноязычно, тяжело. Табаков прервал:

— Я тороплюсь. Не сегодня завтра мы снова здесь, у следователя, встретимся. Так что — до скорой!

— Не суди… Это какой-то кошмар, поверь!..

Калинкин, выдернув руку из перчатки, схватил пальцы Табакова, и тот ощутил цепкое, прямо-таки капканье пожатие. Такое бывает лишь у пьяных при горячке и у нервно расстроенных людей. На следующем допросе надо обязательно обратить внимание следователя на состояние Калинкина.

— Я буду проситься в твою часть, Иван Петрович. Возьмешь?

— Нет, — мотнул головой Табаков, сейчас же забыв о душевном смятении Калинкина. — Нет! Мне надо немцев колотить, а не выяснять отношения с тобой у следователей. — Сказал — и пожалел о своей резкости и прямоте: у Калинкина дрогнули губы, а из оттянутого шрамом глаза обильно потекли слезы.

Табаков вскинул руку перед рокочущим грузовиком. Водитель затормозил, вопрошающе высунулся из кабины. Табаков назвал село, где был штаб и командный пункт армии.

— Туда еду, товарищ подполковник. Только… — он показал глазами на спящего рядом с ним интенданта 3-го ранга в шинели, под которой угадывались округлости ватника. Голова откинута в угол, кадык выпирает острым топориком, а храп его слышал, наверное, даже часовой возле домика прокуратуры. — Могу предложить лишь кузов… Выдержите?

— Постараюсь! — Табаков, встав на рубчатку колеса, перекинул ногу в кузов.

Старенькая полуторка, мобилизованная, похоже, в каком нибудь колхозе, порыкала шестернями коробки передач, стронулась, завывая, начала разгоняться. И Табаков сразу лее почувствовал ледяную силу встречного ветра. Поискал, где пристроиться, укрыться. Передняя половина кузова заставлена елозящими при встрясках ящиками. Наметанный глаз определил: в этих, плотно заколоченных, — запаянные цинки с патронами, а в этих, из-под водки, позванивают бутылки с зажигательной смесью, уже прозванной немцами «русским коктейлем».

Табаков, подобрав шинель, сел прямо на дно кузова, спиной прижался к ящикам. И увидел отодвигавшуюся вдаль фигуру Калинкина. Тот стоял на истоптанном, кремовом снегу обочины и смотрел вслед машине. Знавал Табаков Калинкина и вдохновенным, замечательно преображающимся властителем песни, и деловым, грамотным штабистом, и картинно самовлюбленным карьеристом, подчеркнуто холодным, неприятным, как разбавленное водой пиво, но вот таким не доводилось видеть: жалкий, растерянный. Из большого ворота кургузого полушубка — длинная худая шея, из огромных подшитых валенок — тонкие длинные ноги. А лица не разглядеть. Да и не хотелось его видеть: страшный шрам на щеке, мокрый от слезы, сползающей из неестественно распятого глаза. А во взгляде — смятенность, униженность, недоумение. И Табакову показалось, что он понимает болезнь Калинкина, понимает мотивы, толкнувшие его к паскудному рапорту в Политуправление РККА. Сейчас он казался Табакову понятным, прозрачным — прозрачнее крещенской воды.

— Зря я так резко! — вслух пожалковал Табаков.

Он подумал, что виновны не только те, кто при встрече с войной лицом к лицу надломился, но и многие другие. В частности, и сам Табаков. А главная вина ложится (должна лечь!) на тех, кто развязал войну, кто, резвясь и постреливая вверх и в спины, погнал несчастных женщин, детей, стариков на мины, под пули… Высшей мерой должны они отплатить за изуверство!

— Зря я был с ним резок! — снова повторил Табаков.

Потом он не раз пожалеет в душе, что не поддержал, не приободрил Калинкина с его ранимым, неуравновешенным, незакаленным характером. Вскоре он узнал, что Калинкин, вернувшись от следователя на отведенную ему квартиру, лег ничком на кровать и застрелился.

2

Табаков смотрел на начальника штаба дивизии, которой был придан его отдельный танковый батальон: «Измордован, измучен. Точно с креста снят…»

В составе Пятой армии дивизия вела изматывающие, кровопролитные бои, пытаясь не только сдержать все стервенеющий натиск немцев, но и контратаковать их. А силы дивизии таяли, резервов почти не поступало, а враг все бросал и бросал в бой свежие соединения, и пленные показывали, что они только что переброшены или из Франции, или из Чехословакии, или из Югославии. И забот у начальника штаба конечно же хватало на все двадцать четыре часа суток. И в голове его постоянно заседал трибунал совести: все ли вы, полковник, сделали, чтобы остановить и отбросить врага?!

Полковник наконец продрался через чащобу забот и усталость. Он положил затупившийся красный карандаш на расстеленную по столу карту и поднял на Табакова глаза.

— Поторопитесь в расположение батальона. Приведите его хотя бы в относительный порядок. К вам должны подъехать командующий фронтом и первый член Военного совета. Сейчас они на НП дивизии. — Он замолчал, посмотрел на Табакова озабоченно и, как показалось Табакову, сочувственно. — И еще вот что. После их отъезда сдадите батальон своему заместителю. Сами незамедлительно отправляйтесь в управление кадров фронта. Соответствующие бумаги заготовлены. Вам их вручат. Вы свободны…

На улице густо падал снег, поэтому в низком небе стояла непривычная тишина, в нем не хозяйничали немцы. Лишь изредка то здесь, то там с неприятным кваканьем шлепались мины. Сначала магниевая вспышка, султан снега с землей и дымом, а потом это раздражающее «квакр!». Неприятель вел ленивый, беспокоящий огонь. Одна из мин разорвалась шагах в десяти от Табакова. Осколки фыркнули мимо лица, точно воробьиная стая, сильно толкнуло в грудь горячим смрадным воздухом. Возле ног, негодующе шипя, остывал в снегу иззубренный оторвыш стабилизатора. От сердца откатывался холодок, какой возникает на качелях в самой высокой точке. Досадно: четвертую войну ломал, а никак не мог привыкнуть к подобным сюрпризам!

Вспомнилось: на него заготовлены бумаги. Может, отвоевался? Благодаря Калинкину. Неужели и Борисов не понял бы его, Табакова, в тот черный час под Ольшанами? Ведь тот же Борисов в первый день войны вырвал победу лишь потому, что рискнул, повел танки в отчаянно храбрую атаку не по шаблону. А Калинкин сидел на КП, там, где ему предписывалось инструкцией. Сидел и осуждал «мальчишество» комиссара. Но на войне почти никогда не побеждают чересчур робкие и осмотрительные. Это общеизвестно.

Как-то, еще до войны, Борисов рассказал случай из своей морской службы. Их командир эсминца всегда швартовался лихо, красиво. Любо-мило было смотреть, как корабль на полном ходу шел кормой к стенке и в полуметре от нее, подчиняясь команде, вдруг замирал на месте, взбурлив винтами воду. На берег летели швартовы, эсминец слегка покачивался с борта на борт, а командир спускался с мостика чуточку торжественный, чуточку бледный и крепко гордый за корабль, за команду, за свое умение. Но однажды одна из машин при команде «полный вперед» не сработала как надо, и эсминец помял корму о бетонную стенку. Невелика была беда, но наказание командир получил на «полную катушку». С тех пор он стал самым робким на всем флоте, даже в штилевую погоду предпочитал не швартоваться, бросал якорь на рейде. Вскоре перестраховщика отстранили от командования кораблем.

«Кажется, я все еще ищу себе оправдание! — рассеянно ухмыльнулся Табаков. — Я рисковал, но Борисов меня поддержал бы…»

Батальон свой он нашел все в том же сосняке на окраине села. Выкрашенные в белый цвет танки сразу не рассмотришь среди заснеженных кустов и деревьев. Над жалюзями моторов еще струился парок. Похоже, машины вернулись из недавнего боя. Уходили чистенькие, подкрашенные, а сейчас стоят исклеванные, избитые, точно их черти цепами молотили. Вон в броне башни глубокая каленая борозда, металл словно стальным совком вычерпнут. Попади снаряд ниже — сорвал бы или заклинил башню.

Табаков остановился под свесом старой сосны. Кто же не вернулся? Всех жалко, каждого б заслонил собой, но дыхание сбивается тревогой о самых близких: «Хотя бы не Воскобойников с Дорошенко! Хотя бы не Тобидзе!..» Последние, кто остался из довоенного состава полка…

Нет, все трое живы и, кажется, невредимы. Худой черный Тобидзе, спрыгнув с танка, вылезал из расстегнутого комбинезона, точно ящерица из старой шкуры, что-то говорил круглощекому помпотеху Чечеткину. Тот понимающе кивал и быстро черкал карандашом в захватанной записной книжке. С ней он не расставался, наверное, и во сне, потеряй книжку — все пропало, Чечеткин ничего не вспомнит, и батальон останется без технического обслуживания.

Вокруг своей «тридцатьчетверки», сбив шлемофон на затылок, похаживал серый от пороховых газов Воскобойников. Шаг в шаг ходил за ним механик-водитель Дорошенко. Белая броня их машины густо забрызгана кровью.

— Ну и давил же ты их, Дорошенко! Окопы у них хреновские, как же — наступают. Мы их научим отрывать окопы в полный профиль! Не вечно же им, гадам, наступать! Правильно я говорю, Дорошенко?

С высоты своего огромного роста тот задумчиво смотрел на макушку командира.

— Та, мабудь, правильно… Вот каток треба заменить. И трак словно собака выкусила, тоже треба заменить…

— Треба так треба… — Воскобойников вдруг остановился и повел носом. — Кухня приехала, Дорошенко! Борщом хохлацким запахло!

— Аг-ха! — не кашлянул, а вроде как из пушки-сорокапятки гахнул недовольный Дорошенко. — Овсянкой воняе… Каждый день овсяна каша. Ржать почнемо, як кони. — И опять: — Аг-ха!

— Предрассудки, Дорошенко. Мне вчера знакомая бабушка целого петуха, сварила, а я не кукарекаю!

— Та петушиного в тебе богато…

— Отставить, Дорошенко! — И Воскобойников полез в танк за котелком и ложкой.

На полянку, скрипя полозьями, въехала походная кухня, поставленная высокими колесами на крестьянские розвальни. Неподкупно суровый повар привязал к головкам саней вожжи, натянул поверх стеганки халат и, взобравшись к котлу, взял в руки огромный черпак, царственно, чуточку небрежно откинул крышку: подходи, чумазые! Вместе с паром на поляну пахнуло таким духовитым, столь щедро заправленным луком и салом борщом, что у Табакова даже скулы свело и рот мгновенно наполнился голодной слюной. Загремели котелки, затопали сапоги и валенки танкистов, ринувшихся к кухне.

Пожалуй, нигде, никогда не бывает такого развеселого скопления солдат, как у походной кухни! И чего тут только не услышишь! Радующийся желудок развязывает языки, наперчивает шутки.

Повар строг, неулыбчив, но остер на язык, от всех успевает отбрехиваться.

— Кормилец, добавь полчерпака!

— Фриц добавит, милольстивый государь…

— Больно суров, кормилец, раздвинь улыбку на ширину приклада!

— Не валяй дурака, двигай…

— Не я тебя ставил к котлу, не мне тебя и валять!

Угрожающий взмах черпака, и любитель добавки под гогот бойцов ныряет в толпу. Повар замечает в стороне унылого пехотинца без котелка:

— А ты чего скучный, Пономарев? Стоишь как выпросительный знак. Иль теща померла? Подходи, со дна зачерпну!

— Хвораю, брат. Есть болезнь — болеешь, и болеть хочется. Хорошо, что кустов много…

— Товарищ главпузо, мне со дна…

— Подумаю. Парень ты ничего, да походка у тебя меньшевистская. Сутулишься, ногами шаркаешь…

— И зад клином! — вворачивают со стороны. — Им хорошо крученые дрова колоть!..

Тобидзе подбежал к Табакову, вытянулся, бросив на мгновение руку к шлему, доложил о результатах атаки. Потери ощутимы: два легких танка сгорели вместе с экипажами, в роте автоматчиков убито восемнадцать, ранено девятнадцать бойцов, словом, треть роты выведена из строя. Окопы противника батальон взял, а из деревни не выбил: там, в подвалах и блиндажах, оборудовано множество огневых точек, артиллеристы их не подавили.

«Нет снарядов, не хватает снарядов! — подумал Табаков. — А ведь в прошлой мировой семьдесят пять процентов всех потерь войска несли от артиллерии…»

Ординарцы принесли им котелки с борщом, и Табаков с Тобидзе присели на ствол молодой сосны, срубленной снарядом. Табаков полагал, что ему и двух котелков не хватит, а есть расхотелось после пятой ложки. Он вернул котелок ординарцу. От каши отказался.

— Плохо, Иван Петрович? — перестав хлебать, Тобидзе подрожал черным зрачком, всматриваясь в лицо Табакова.

— Хорошего мало, Леон… Однако личные неприятности не стоит возводить в мировую скорбь. — Табаков поднялся. — Поторопи народ с обедом, сейчас должны прибыть командующий фронтом Жуков и член Военного совета Булганин.

Тобидзе вскочил.

— Что же вы мне раньше, товарищ подполковник!..

— Пусть народ после боя подзаправится…

Минут через десять с НП дивизии позвонили: высокое начальство выехало!

Танки взрокотали, начали выстраиваться на поляне. Воздух наполнился запахом сгоревших солярки и бензина. А вскоре Жуков, Булганин и командир дивизии, оставив автомобили у опушки, шли перед шеренгой танкистов в синих и черных комбинезонах, перед счетверенным строем роты автоматчиков в белых маскхалатах. Потом Жуков остановился и, заложив руки за спину, сказал:

— Рад познакомиться с вами, воины отдельного танкового батальона. О вашей отваге, о ваших подвигах не буду распространяться, скажу одно слово: мо-ло-дцы!

Строй радостно шевельнулся, но промолчал, хотя, наверное, надо бы было одной грудью, одним дыханием выпалить: «Служим Советскому Союзу!» Да ведь командующий сам сбил с толку, не поздравил, а, как-то не по-уставному, похвалил. И уступил место Булганину. Тот покашлял в перчатку, в свою изящную бородку.

— От имени Президиума Верховного Совета СССР я вручу отличившимся воинам правительственные награды. — Опустил глаза на развернутый в руке листок. — Командир батальона подполковник Табаков награждается высшей наградой Родины орденом Ленина. — Он протянул свободную руку к адъютанту, взял орденскую книжку с коробочкой.

Табаков прошагал к нему негнущимися ногами. Чего угодно ждал, только не награды. А Булганин тянул к нему руку для поздравления. Пожал его руку и Жуков, удержав Табакова возле себя. Пожимая руки Тобидзе, Воскобойникову, Дорошенко, остальным, кому Булганин вручал награды, он с пристальным дружелюбием поглядывал на невысокого командира.

— Определенно, я вас где-то встречал, подполковник. На Халхин-Голе?

— Так точно, товарищ командующий. Одиннадцатая танковая бригада…

— Эта бригада была грозой для японцев. Рад видеть вас в здравии.

— Спасибо, товарищ командующий…

Много ли человеку надо. Два-три добрых слова — и он по-другому мир видит. Праздничными показались крупные редкие снежинки, парашютиками оседавшие на поляну, на белую броню, на подтянутых танкистов, успевших смыть пороховую копоть с лиц. Вокруг рубиновой выпуклости новенького привинченного ордена на груди Воскобойникова они образовали нарядный белый венчик. Желто-синим огоньком порхнула по веткам синица. Точно крылом струну задела: дзинь! И еще: дзинь-дзинь! И вниз осыпается шелковый шорох стронутого снега.

Дали команду распустить строй, и экипажи пошли по машинам, приподнято, оживленно переговариваясь. Жуков направился к одному из танков, поставил ноги чуточку врастопырку, по-кавалерийски. Заложив руки за спину, обошел, цепко осмотрел со всех сторон. Даже под днище заглянул. У громоздкой машины настораживали неудачный наклон броневых листов, неуклюжая тяжелая башня, большие навесные фальшборта, прикрывающие ходовую часть. От подобных фальшбортов советские танкисты давно отказались. При движении по раскисшим дорогам под них столько грязи набивается, что или катки летят, или двигатель глохнет от перегрузки. Взгляд — на Табакова:

— Английский?

— Так точно! Английский средний танк «матильда». Неделю назад получили.

— Хорош?

— Дареному коню в зубы не смотрят…

— Мы золотом и кровью за них расплачиваемся! — жестко обрезает Жуков. — Конкретнее.

— Хорошая лобовая броня. Шестьдесят миллиметров. На дизельном топливе. Это достоинства. Недостатки: мощность двигателей мала. В два с половиной раза ниже, чем у нашего «Т-34». Отсюда неудовлетворительные скорость и маневренность. Мал запас хода. Слабо вооружение — сорокамиллиметровая пушка. Неустойчивость. Даже на небольшом косогоре легко перевернется набок. Танкисты говорят: недоумок.

— Спасибо.

Жуков пошел к автомашинам. Думая об английском танке, представил себе черную полярную ночь. Холод, мгла, штормующее море. И в море том — караваны судов, молчаливые, настороженные, без огней. На каждом шагу подкарауливают их фашистские подводные лодки, крейсеры, бомбардировщики. Удар торпеды, и на мгновенье ночь озаряется всплеском пламени, по волнам разносится эхо взрыва. Пучина поглощает разломившееся судно, людей и грузы. Бесценнейшие грузы: танки, самолеты, орудия, боеприпасы… Долог, тяжел, драматичен путь от Британии до портов СССР. Этот танк проделал его, чтобы здесь, в Подмосковье, получить хлесткое — недоумок! Благодарят за хорошее. Недели две назад Сталин негодовал, когда ему доложили, что грузы, прибывающие из Англии, плохо упакованы, особенно — самолеты. Они поступают в разбитом виде. Сталин сказал: «Кровью и золотом — за металлолом! Это похоже на Черчилля…»

Жуков приостановился, поджидая Булганина. Тот лодочкой руки подловил локоть комбата, повел с собой, спрашивая негромко, ожидающе:

— Значит, немца можно бить, товарищ Табаков? Точнее, фашистов. Не числом, а умением?

— Можно, товарищ член Военного совета. И нужно! — Табаков почувствовал, что тот взял его под локоть мягко, как бы извиняясь, а держит крепко.

— Что же мешает? — сухо бросил Жуков, отходя от размышлений об английских поставках и караванах в море.

Вопрос его повис в воздухе. Табаков метнул на него взглядом, на Булганина, командира дивизии, шедшего чуть позади. Разыгрывают, что ли? Это у них, облеченных властью, надо спрашивать, что мешает бить врага.

Булганин понял его недоуменное молчание. Перешагивая через черное масляное пятно, уточнил:

— В общем масштабе, конечно, ясно — что. А вот в деталях, в тактических вопросах? Вам ничто не мешало выиграть тот неравный бой на шоссе? У фашистов было в шестнадцать раз больше боемашин.

Они остановились возле автомобилей, и адъютанты приготовились распахнуть дверцы. Но ни Жуков, ни Булганин, казалось, не торопились садиться.

— Ничто не мешало?

— Мешало, товарищ член Военного совета.

— Что?

— Шаблонное ведение боя. Когда я учился на высших бронетанковых курсах, нам внушали, что стрелять из пушки надо грамотно. Надо брать цель в вилку: недолет, перелет. И только третьим снарядом переходить на поражение. Этого правила мы придерживаемся до сих пор. И в училищах, и в артполках. Мол, попадание в цель первым снарядом — чистая случайность. За такую стрельбу нельзя ставить высокие оценки… В том бою на шоссе один из наших командиров машин последовал академическому правилу. К сожалению, третий снаряд, на поражение, не успел выпустить: немцы самого подожгли…

— Мда! — Булганин размышляюще пожевал губами, кончиком пальца в черной перчатке почесал бородку. — Интересно, интересно…

Жуков бровью повел в сторону адъютанта, и тот что-то черкнул в записной книжке.

— А еще что? — с вкрадчивой настойчивостью повторил Булганин. — Что мешает?

Говорить? Командир дивизии заметно нервничал: дескать, бог знает что еще выложит этот опальный комбат! А комбату хотелось рассказать о недавней головомойке. Ее устроил наезжий инспектор из Главного автобронетанкового управления. Довоенная инструкция запрещала возить на броне десант, чтобы не перегружать машины. Многие командиры-танкисты отступили от инструкции. Идя в атаку, сажали пехоту на танки. Атака получалась более энергичной, более маневренной. Прикрытые броней пехотинцы несли меньше потерь, в схватку вступали не измотанными долгим бегом за идущими впереди машинами. Практика показала: на мощных «Т-34» и «КВ» дополнительная нагрузка совершенно не отражается.

Эту очевидность не удалось доказать. В руках инспектора, как нетленный свод законов, была высокая инструкция. Прочел Табакову нотацию: танков и так пока мало, а вы имеющиеся выводите из строя перегрузками. Короче, кто может — делает, кто не может — поучает…

Звякнула металлическая дверь передвижной радиостанции, сопровождавшей командующего. Все автоматически посмотрели туда. Хватившая свежего воздуху чугунка выбросила из жестяной трубы сноп трескучих искр. Видно, в будке радистов знойные тропики, потому что офицер-связист, спрыгнувший с железной подножки, был румян и в одной гимнастерке. Он подбежал к Жукову.

— Товарищ командующий, шифровка…

Тот взял бумажку. Взбугрив надбровья, прочитал без очков, на расстоянии. Сунул шифровку в карман, натянул поглубже шапку, вправил под нее кончики ушей и, пригнувшись, сел в машину. Секунду-две сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья. Рывком запахнул на коленях шинель, сказал, глядя мимо Табакова:

— Изложите письменно. Кратко, но исчерпывающе. И поторопитесь.

— Есть!

«Если комфронта будет выслушивать каждого командира батальона, то… Но у этого мужичка мозги, похоже, дельно встроены». Глаза Жукова задержались на обветренном лице Табакова, заметили, что обмороженная верхушка уха шелушится. С холодных глаз командующего будто иней ссыпался, они потеплели. «С головой танкист. Чаще к таким прислушиваться надо». Шоферу сказал:

— Трогай.

Командир дивизии и Табаков взяли под козырек. Машины уехали. Последней ныряла на ухабах радиостанция, оставляя за собой приятный дымок от сосновых чурок.

— Что-нибудь важное, Георгий Константинович? — С заднего сиденья Булганин подался к Жукову.

— Нашими войсками оставлен Клин…

Оба молчали. Тяжелая потеря. Сдача города ослабляла оборону Москвы на северо-западном направлении. Здесь, между 16-й и 30-й армиями, образовался огромный разрыв, и противнику практически никто не противостоял.

Было о чем подумать Жукову и Булганину. В ушах Жукова — как отзвуки далекого, плывущего эха: «Вы уверены, что удержим Москву? Вы… уверены, что… удержим… Москву?..»

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

18 ноября танковая армия Гудериана вновь ринулась в наступление.

События развивались стремительно.

В тот же день 47-й танковый корпус взял город Епифань, а 24-й — Дедилово.

19 ноября танковый батальон Вильгельма Штамма первым ворвался в Узловую. Затем пал Сталиногорск.

20 ноября 18-я танковая дивизия захватила Ефремов.

24 ноября 10-я мотодивизия заняла Михайлов. В те же сутки танки Гудериана вошли в Венев. «Круглые цифры врут», тем не менее Гудериан писал, что при взятии Венева 24-й корпус «подбил… 50 русских танков». Ровно 50, ни больше ни меньше! Хотя в подразделениях, оборонявших город, их насчитывалось лишь 30.

25 ноября боевая группа 17-й танковой дивизии завязала бои на южной окраине Каширы. На острие группы — батальон Вилли, Штамма. Перерезана линия электропередачи Кашира — Тула, туляки остались без электроэнергии. Еще скачок, и за спиной окажутся переправы через Оку. И тогда замкнется кольцо вокруг Москвы. Но вначале надо разделаться с Тулой, огрызающейся в тылу. Русская кампания вылечила Гудериана от пренебрежения к окруженным частям противника — они наносили тяжкие удары по его тылам.

2 декабря две танковые дивизии и полк СС «Великая Германия» прорвали оборону советских войск и перерезали железную и шоссейную дороги Тула — Москва. Вокруг Тулы захлестывалась петля, которая должна удавить ее вместе с войсками и штабом 50-й армии.

3 декабря командующий Западным фронтом генерал армии Жуков вызвал к прямому проводу командарма 50-й Болдина. Начал сдержанно, очень сдержанно. Но за сдержанным рокотанием баска Болдин угадывал подземный гул чувств, бурливших в Жукове.

— Что же, генерал Болдин, выходит, в третий раз за несколько месяцев войны попадаете в окружение?

Болдин с трудом разогнул раненую ногу и встал, опершись на палку. Вдруг разболелась нога, заныла. Вскипел. А нет слов, нет желания парировать язвительный упрек командующего. Разве тот не знает, как и почему генерал Болдин попадал в окружения? И как выходил из них? А командовать 50-й армией стал одиннадцать дней назад. Прямо с госпитальной койки. Сразу объехал полки и дивизии. И сразу доложил: обстановка очень тяжелая! Гудериан имеет тройное превосходство в артиллерии и десятикратное — в танках. Окажите помощь! Даже не пообещали…

Не дождавшись ответа, но поняв по молчанию, как отреагировал на его упрек Болдин, Жуков продолжал, но мягче:

— А ведь я вам говорил, что штаб армии и командный пункт нужно перевести в Лаптево.

Болдин нервно переступил, нажимая на палку, и заметил, что мелко-мелко дрожит. Истово, по-солдатски матюкнулся: «От злости, что ли? Эка недотрога! Погладь меня сейчас, поди искры стрельнут, как с черного кота… Перестань, Иван! Не верит, что удержим Тулу? И не располагает резервами, чтобы помочь?»

Заговорил медленно, всем телом опираясь на раненую ногу — боль отрезвляла:

— Товарищ командующий… Если бы я со своим штабом оставил Тулу, положение наше было бы куда хуже, чем теперь…

Он замолчал, ожидая, что Жуков резко возразит. Тот промолчал. Видимо, прикинул, что могло случиться, если бы штаб армии перебрался ближе к Москве, в Лаптево. Когда штаб покидает осажденный город, это, как ни крути, деморализует остающиеся войска и население. Сейчас он не в дальнем Лаптеве, а в центре Тулы, на углу Литейной и Арсенальной. И войска, население знают это. Как защитники Москвы и москвичи знают о том, что в тяжелый для столицы час Центральный Комитет партии, Наркомат обороны и сам Сталин не покинули ее.

— Какие меры принимаете? — в голосе Жукова стих рокот.

— Стрелковый полк Веденина начал бой за освобождение московского шоссе. Кроме того, ряд соединений армии готовят удар по каширской группировке противника.

— Какая вам помощь нужна?

«Вот это деловой разговор! — повеселел Болдин, вглядываясь в расстеленную карту. — Значит, будем, будем тебя бить, хвастливый Гудериан! — Он на мгновение представил себе немецкого генерала, стоящего вот так же перед картой. — Да ведь у тебя еще более хреновские дела, чем у меня! Ты ведь запутался в этих шальных, опрометчивых ударах во все концы! Мы у тебя и спереди, и с боков, и сзади. Берегись: медленно запрягаем — быстро ездим!..»

Жуков усмехнулся, услышав помолодевший голос командарма.

— Товарищ командующий, прошу с севера вдоль московского шоссе навстречу веденинскому полку пустить танки.

— Прикажу! Но и вы принимайте решительные меры по ликвидации вражеской группировки, перерезавшей шоссе. — Жуков положил трубку.

2

Танковая дивизия, которую обещал Жуков, пятого ноября прибыла с Дальнего Востока.

Табаков принял полк. Поняв, что о нем, Табакове, позаботились Жуков или Булганин, а может быть, и оба вместе, он решил воспользоваться этим и в управлении кадров фронта выцыганил Леона Тобидзе с Воскобойниковым и Дорошенко. Веселее воюется, когда рядом старые боевые товарищи. Леон стал комбатом, Воскобойников — командиром взвода. А особой радости — ни у одного. Пересесть с замечательной «тридцатьчетверки», маневренного «БТ-7» или даже с неуклюжей «матильды»-англичанки на слабенькие «Т-26» — какая радость. Понимали, конечно: на безрыбье — и рак рыба, придет время — будут хорошие танки, а пока что нужно воевать и побеждать тем, что есть.

После разговора с Болдиным Жуков приказал дивизии Реута немедленно выдвинуться в район вражеского прорыва и, разгромив противника, освободить шоссе и железную дорогу Москва — Тула. На коротком совещании у командира дивизии было принято предложение Табакова: атаковать немцев с ходу, без предварительной артиллерийской подготовки. Свое нестандартное предложение он обосновал несколькими причинами. Всякая артподготовка настораживает противника, он сжимается в пружину для отражения атаки. Огонь должен вестись по хорошо разведанным, конкретным целям и при достаточном количестве снарядов. Ни целей, ни снарядов дивизия почти не имела. Стало быть, нет резона и предупреждать противника об атаке малоэффективной артподготовкой. Кроме того, начавшийся сильный снегопад с ветром на нет сводил преимущество немцев в самолетах, связывал действия их танков. Ударом с ходу, сказал Табаков, дивизия навяжет врагу свою волю, принудит сражаться оружием ближнего боя — винтовкой, автоматом, гранатой, орудиями прямой наводки и даже врукопашную, то есть тем, чем, дескать, мы сейчас сильны. Чтобы не терять понапрасну танки, использовать их из засад и там, где понадобится развить наметившийся успех, где противотанковые огневые средства противника будут подавлены артиллерией.

Выслушав командиров, Реут поднялся и придавил огромной пятерней расстеленную карту.

— Так, — сказал он и с карты перевел глаза на раскаленную докрасна «буржуйку», будто заинтересовался вдруг пальбой свежих березовых поленьев, всунутых расторопным ординарцем. Зачем-то перевел взгляд на жестяное колено трубы, выведенной в форточку. Труба гудела и потрескивала. Реут по-мальчишески шмыгнул простуженным носом, похожим на ржавую шелушащуюся картошку, и уставился в Табакова: — Так. Приказ таков. Вы, товарищ Табаков, наступаете в центре, вдоль линии железной дороги. Ваша задача — выбить немцев со станции. Вас поддержит артиллерийский полк. Танкисты подполковника Малова выходят к шоссе Тула — Серпухов и очищают его от врага. Мотострелковый полк Хафизова идет левее железной дороги… Совместно со стрелковой дивизией сибиряков внезапно навалимся на прорвавшегося врага и уничтожим его. До начала боя хранить радиомолчание. Сноситься только через связных. К местам сосредоточения выдвигаться скрытно. — Реут сделал паузу и оглядел присутствовавших командиров. — Вопросы есть? — Взгляд его вновь остановился на Табакове. — Вопросов нет, но вы чем-то неудовлетворены, подполковник?

Табаков встал со стула.

— Я готов к выполнению приказа.

— Но приказ вас не удовлетворяет?

— Нет.

У командира дивизии катнулись массивные желваки под широкими мужицкими скулами, на серые глаза его словно бы тень пала, но сейчас же они просветлели, стали чистыми и холодными. Так с лезвия хорошей бритвы мгновенно сходит парок дыхания. Реуту вспомнились слова из служебной характеристики на нового командира полка: отличается прямотой, даже резкостью, инициативен, настойчив при отстаивании своего мнения… Скользнул взглядом по его орденам: ни у кого из присутствующих нет столько, в том числе и у него, комдива. Может, именно это отличие заостряет грани табаковского характера?

— Почти все ваши предложения приняты…

— Кроме главного!

Реут снял с «буржуйки» зафыркавший медный чайник и налил в эмалированную кружку кипятку. Не поднимая головы, бросил:

— Все свободны. — Сам с кружкой отошел к окну.

От штаба дивизии до расположения полка километров десять — двенадцать зимнего проселка. Он застекленел от гололеда и весь в раскатах, набитых машинами и санями обозников. Кое-где дорогу перехватили наметы снега. Разыгрывалась метель. Как ни поторапливал Табаков, шофер то и дело тормозил или переходил на низшую передачу. Раза два на раскате так кидануло — едва «эмка» не опрокинулась.

— Лихо, брат, лихо! — говорил при этом комиссар полка, прыгавший рядом с Табаковым на заднем сиденье, и как то очень уютно, по-стариковски покрякивал и шуршал новеньким, необмятым полушубком, от которого остро пахло овчиной.

Табаков чувствовал, что своими репликами комиссар хотел расшевелить его, вызвать на разговор, на откровенность. Когда Табаков прибыл в дивизию, сразу спросил: кто комиссаром в танковом полку? Видимо, Реута насторожил вопрос. Почему о комиссаре в первую очередь спросил, не о заместителях, не о начальнике штаба? Возможно, полагает, что причина первых неудач и больших потерь бригады заключена в слабой политико-воспитательной работе среди бойцов и командиров?

И — вопросом на вопрос:

— Почему именно о комиссаре спросили?

— Хочется знать, кого обретаю, потеряв друга. — Табаков коротко рассказал о Борисове.

— Понятно. Думаю, вам повезло. Комиссар Земляков из московских ополченцев. Преподавал историю в институте. Отлично знает немецкий язык, так как во время первой мировой войны был в германском плену. Храбр. Умеет находить общий язык с бойцами…

Был разговор пять дней назад. Дни эти прошли относительно спокойно: дивизия почти не принимала участия в боях, залечивала раны и набиралась сил.

Машину кидало, и Земляков никак не мог свернуть самокрутку, махорка сыпалась на колени.

— Остановите! — приказал Табаков шоферу.

Тот вильнул к обочине и остановил машину, непонимающе оглянулся. Земляков, улыбаясь, склеивал цигарку языком. Табаков мотнул подбородком:

— Езжайте!

— А на комдива не след обижаться, — с той же улыбкой сказал Земляков, затягиваясь так жадно, что из цигарки стрельнули искры. — У него конкретный план командующего: немедленно очистить шоссе и железную дорогу. Немедленно, Иван Петрович. Ибо отрезанной Туле необходимы продовольствие, боеприпасы, людские пополнения.

Табаков отмолчался. Свое мнение он высказал на совещании у комдива, комиссару оно известно. Табаков предлагал концентрированным ударом отсечь прорвавшуюся группировку от основных сил немцев. Очистка шоссе и железной дороги могла задержаться на день-два, зато вражеские части, оказавшись в окружении, были бы уничтожены или пленены. План комдива предусматривал одновременный удар почти по всем очагам сопротивления, из одной точки — врассыпную, веером. Это, быть может, эффектно, быть может, обескуражит противника внезапностью, но, почувствовав собственную неустойку, он сможет организованно отступить или запросить подкрепления. Будь отсечен мощным ударом танковой и стрелковой дивизий, враг оказался бы в безвыходном положении. А на войне только уничтоженный или плененный противник не поднимает вновь оружия.

3

Болдин угадал, представив Гудериана стоящим возле карты. В те минуты, когда командарм разговаривал с Жуковым, Гудериан, уперев ладони в край стола, размышляюще горбился над картой боевых действий. И приходил к выводу, что дела у него действительно более «хреновские», чем у Болдина. Чтобы закрепить достигнутое, необходимо наступление. Чтобы продолжить наступление, нужно прочно оседлать шоссе и железную дорогу Москва — Тула. А чтобы прочно оседлать их, необходим мощный удар 43-го армейского корпуса с запада, навстречу танковым частям, прорвавшимся к шоссе и железной дороге с востока. Но корпус топтался на месте.

В тот же день, 3 декабря, Гудериан на своем командирском танке выехал из Ясной Поляны. Переночевав в деревне Грязново, с утра стал знакомиться с боеспособностью соединений корпуса. Посетил командный пункт 31-й пехотной дивизии. Побывал в 17-м пехотном полку и в его 3-м егерском батальоне. Встреча с солдатами батальона растрогала генерала: много лет назад именно в этом батальоне он начинал свою военную службу, командовал его 11-й ротой.

Гудериан как бы не видел изнуренных, обмороженных людей, не замечал нехватки теплого обмундирования и того, что солдаты одеты кто во что, как бы не слышал, что в баках боевых машин остались последние капли горючего… Он ничем не мог помочь, как никто ничем не мог помочь ему, Гудериану. Фюрер даже мысли не допускал об отходе, о пассивной обороне. Фюрер требовал наступления. Германии и фюреру нужна была Москва. И Гудериан должен был, обязан первым войти в русскую столицу, хотя бы, как уже было сказано им, на последнем оставшемся у него танке.

В жарко натопленном зале бывшего сельского клуба, чудом уцелевшего, он сказал, прощаясь с командирами рот и батальонов семнадцатого полка: «Друзья мои, нет отчаянных положений, есть отчаявшиеся люди. Верю, вы не из них. Окончательный разгром врага близок. Ускорьте его! До встречи в Москве, друзья!»

И, застегнув шинель, направился к выходу. Прямой, несгибаемый, как судьба.

За околицей, за лесом кроваво догорал закат. Он обжигал морозом. Гудериан вспрыгнул на гусеницу своего танка. Уже стоя по пояс в люке башни, из-под большого лакированного козырька оглядел и шуршащие, бегущие под ветром красные снега, и розоватую чернь молчаливого леса, и остывшие пепелища. За дальним взгорком различил купол церкви с крестами, и почудилось ему, будто вовсе это не маковка уцелевшего храма, а вскинутый кулак.

Спустился в чрево машины, захлопнул за собой крышку. Здесь было теплее, пахло бензином, разогретым машинным маслом, кислинкой электролита от аккумуляторных батарей. Растер ладонями уши и щеки, фуражку сбросил в углубление башни позади себя, натянул на голову просторную и теплую шапку-ушанку: чего русским не воевать в таких шапках!

Взвизгивала под гусеницами оледенелая дорога. Разогревшись, глухо ворковал трехсотсильный «майбах». Находя невидимые щели, посвистывал ветер. На казеннике орудия, слева, натачивался язычок снега. В полутьме машины он светился свежо и колюче. К нему даже в перчатке боязно прикоснуться, таким он казался обжигающим, холодным.

Неожиданно вспомнилось, как под сапогами издевательски громко скрипел снег, когда шел от клуба к танку, точно выговаривал: weg-Wicht, weg-Wicht![25] Человек не суеверный, Гудериан вдруг услышал в этих звуках некий символ, некое недоброе предвестие. И пожалуй, впервые с жесткой прямотой подумал, что Москвы ему не видать. По крайней мере, в этом году. Еще более утвердился в своей кощунственной мысли полутора часами позже, когда во тьме, средь разыгравшейся вьюги, танк его по обледенелому скату ссунулся в забитый снегом овраг. Сколько ни мучились, выбраться не смогли. Спасибо, подвернулся автомобиль связи штаба, он и отвез Гудериана в Ясную Поляну, к горячей крестьянской печке. Отогреваясь, он мрачно подумал: «Мы, кажется, выбиваемся из сил. Ухватили русского медведя за заднюю ногу, он бешено отбивается, а мы держим… Пока не раскроит нам череп…»

И все же подтвердил свой приказ: наступать! И 43-й армейский корпус следующим утром с запада возобновил наступление в сторону шоссе и железной дороги Москва — Тула. Чтобы замкнуть кольцо вокруг Тулы, соединиться с перехватившими эти коммуникации танкистами. Чтобы потом — прямиком на Москву.

«Да поможет нам бог!» — Гудериан перекрестился. Он не вспомнил русской пословицы: на бога надейся, а сам не плошай…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Черт знает что творилось кругом! Максу казалось, что его закупорили в пустой железной бочке, а бочку столкнули с крутого косогора, кувыркается она вниз, громыхает, подпрыгивает так, что вот-вот голова отлетит в одну сторону, печенка — в другую, а душа — в третью. Мозги всмятку, язык прикушен, задница разбита, на лбу шишка, а руки не знают, за что ухватиться.

Его голубая мечта исполнилась: он участвует в ночной танковой атаке. Причем атака сверхнеобычная. Психическая! На сумасшедшей скорости! С включенными фарами! С раздирающим душу воем сирен!

Господи всемогущий, если ты есть, спаси наши души грешные, если таковые имеются! Фунтовую свечку поставлю во славу твою! Не дай сгинуть в этом стальном гробу, в этой ночной степи, среди этих ополоумевших, перепившихся танкистов. Наивный болван Рихтер, ты думал, что они орали и аплодировали тебе, твоей пламенной речи. Хотя выступал ты и впрямь неплохо, честное слово, неплохо! Но Вилли, влезая в танк, ржал: «Гы-гы, не задавайся, земляк! Я приказал выдать им тройную порцию шнапса. Город приказано взять любой ценой…»

Танк перескакивает воронки, мечется, маневрирует, тормозит, стреляет, содрогается, дискомфорт — прежний, но мало-помалу Макс начинает приходить в себя. Начинает отличать скрежещущий грохот гусеницы за правым бортом от завывания кардана слева, под стальным кожухом, похожим на перевернутое корыто, кошачий вопль сирены над головой — от злого натужного рева мотора сзади, металлические, резкие хлопки танковой пушки — от взрывов вражеских снарядов.

Он вцепляется руками в металлический кругляш сиденья и притискивается бровями к холодному каучуку надглазника: что там, за броней? Козла за титьки скорее ухватишь, чем что-то увидишь! Штормит, швыряет! То вдруг ноги задираются выше головы и ребра вжимаются в спинку сиденья, то вдруг — нырок, зад съезжает и грудь натыкается на затыльник и рукоять пулемета, нос расплющивается о броню, грозя приморозиться… То сам вдруг прянешь от щели, ослепленный всплеском огня перед танком. А это долбануло прямым попаданием! Снаряд срикошетил, танк очумело остановился, в лицо брызнуло стальной окалиной. В танке будто дюжину половиков вытряхнули — пыль столбом и клубом. Откуда ее столько взялось?!

Танк несется дальше, а Макс слышит в наушниках, как ругается и кашляет от пыли и пороховых газов Вилли, казалось бы привыкший к своей собачьей службе.

— Алло, баталист! Жив? Лезь ко мне! Там ты ни черта не увидишь!..

Со своего переднего сиденья Макс, цепляясь за что попало, лезет в башню. При толчке почти сел на плечи согнувшегося над рацией радиста, потом поймал за талию башнера. Наконец втиснулся рядом с Вильгельмом. Ухватившись за скобу, вжал макушку в купол командирской башенки, прильнул к одной щели, к другой, к передней, к боковым, к задней.

Вот это уже другое дело! За считанные секунды увидишь ого сколько!

Танки стригут темноту фарами, густым развернутым строем мчат по снежной равнине. За ними несутся бронетранспортеры с пехотой. Притормозит на мгновение танк, и вокруг его пушечного жерла вспыхивает бело-золотистый нимб: «Б-бах!» Летит снаряд куда-то вперед, к городу, который приказано взять любой ценой. И в ответ летят снаряды. Рвутся между машин — красиво, эффектно. Один брызнул огнем по броне соседнего танка, желто-пегого, как леопард. Он только-только прибыл из Африки, не успел перекраситься. Вспыхнул неправдоподобным костром. Неужели так может гореть железо?! Сдетонировал боекомплект, и многотонная башня, подскочив, откатилась в сторону, как легкая пробковая каскетка. Споткнулся, завертелся на месте еще один танк. Умирал по-звериному: дергался, рычал, царапал мерзлую землю уцелевшей гусеницей. По снегу, как кровь, расползалось черное пятно масла. Агонировала несбитая фара.

«А что, если следующий снаряд — в нас?» — в ужасе думает Макс.

Вильгельм суется лицом в ухо:

— Колоссально?!

— Очень! — Макс проворно лезет на свое место перед лобовым пулеметом: там пониже, там — безопаснее. Будь проклят час, когда он надумал пойти в эту атаку! От тех ширкающих впереди, как бы отсыревших спичек в своих машинах танкисты горят как тряпичные куклы, лишь пепел, зубы да оплавившиеся ордена остаются…

Макс просыпается и ошалелыми, перепуганными глазами смотрит на Вильгельма, тот стоит над ним и трясет за плечо:

— Тебе, черт побери, нельзя много пить! Мычишь, дергаешься… Послушай, что творится!

Где-то близко шел бой. Не на самой станции, но где-то около.

Макс одевался, не в силах отряхнуться от кошмарного сновидения. Голова пылала и трещала от боли, будто в нее накачивали горячий пар. Почти каждую ночь снилась ему та «психическая» ночная атака, которая, как сказал Вилли, успешно захлебнулась.

— Давай в танк! — скомандовал Вилли, защелкивая поверх русского ватника ремень с кобурой. — Там надежнее… Нас зажимают…

Торопясь вслед за Вилли, увидел в кухоньке хозяйку дома. Молчаливая, угрюмая, за время их постоя она, кажется, не произнесла ни слова. При свете коптилки сидела на длинной низкой скамье: вялые сырые губы, вялые раздвинутые коленки, на которых вяло лежали большие красные руки. А глаза, ух какие у нее были сверлящие, ненавидящие глаза исподлобья! Вилли, верно, не увидел их, а то бы, пожалуй, пристукнул ее.

На улице было еще темно. Лицо секануло ветром, поземкой. Бой слышался слева и справа, в ближних деревнях. Вот тебе и раз! А ждали русских в лоб, вдоль железной дороги со стороны Серпухова. И дорогу взорвали, и орудий там чертову уйму понавтыкали, и танки там с пехотой круглосуточно вострили уши, ибо то и дело оттуда стрелял советский бронепоезд, который артиллеристам никак не удавалось накрыть…

Надрывались в брехе переполошенные собаки. Слышались команды. Бежали куда-то солдаты, громко топая сапогами. Проносились мотоциклы. Рявкали где-то, разворачиваясь, трогаясь, танки. За воротами сугробом белел танк Вильгельма, нетерпеливо постреливал выхлопом.

Оскальзываясь на броне, Макс добрался до переднего квадратного люка и, пружиня на руках, спустился в тьму танка. Как в могилу. Втащил за собой свой фибровый чемоданчик, с которым нигде не расставался. Осторожно опустил над собой тяжелую крышку люка и плюхнулся на дерматин сиденья. Весь экипаж был уже на местах, и Вилли по внешней связи с кем-то нервно переговаривался.

Склонившись вниз, к Максу, Вилли с непонятным злорадством сказал:

— Ты знаешь, кто против нас? Танковый полк Табакова, усиленный пехотой! Старый знакомый! Помнишь Ольшаны? Вот живучий!

Он опять включился во внешнюю связь. Отдавал распоряжения своим командирам рот. Взвод танков — к Улыбино, роту — к Петяшево. Остальным оседлать дороги, идущие к этим селениям, и замаскироваться близ вокзала. Он все-таки не исключал удара противника и вдоль железной дороги.

Вильгельм приказал заглушить мотор. Механик повернул ключ зажигания, и двигатель, всхлипнув, замолк. Механик отдыхающе откинулся на спинку сиденья, фосфоресцирующие стрелки приборов мертвенно освещали его руки, лежавшие на рычагах управления. Трещала, попискивала за спиной Макса рация. Вильгельм высунулся наружу. Вслушивался в предрассветную мглу. Казалось, через некую сетку или решето он пропускал далекую трескотню пулеметов и автоматов, разрывы гранат и снарядов, ловил иные звуки, чтобы отделить их и сделать важный для себя вывод. В такие вот минуты и в минуты боя он нравился Максу больше всего: хищно сжавшийся, дерзкий, находчивый. В душу к нему сейчас не лезь. А сунешься — шишек набьешь, как в темном подвале с тысячью подпорок.

В минуты отдыха, покоя Вилли, наоборот, кажется слишком легкомысленным и даже вульгарным. Только Вилли может додуматься рисовать в башне кружочки, каждый кружок — новая женщина, с которой переспал. Крестиками он вел счет уничтоженным вражеским танкам и орудиям. Женщин было больше. В день приезда Макса он пьянствовал, по его словам, чуть ли не с сотой. Откуда он ее притащил, сам бог не знал. Хвастал, что это русская учительница. У девицы была козья мордочка с маленьким ртом и узкими щечками, глаза пестрые, бесстыжие. Водку хлестала наравне с Вилли, а в кровати, ржал Вилли, подобна танку, мчащемуся по пересеченной местности.

Пожалуй, прав был тот немецкий мыслитель, когда сказал, будто из всех окружающих нас соблазнов половые — самые сильные и опасные. Люди, подобные Вилли, покоряются им охотнее всего. Представься ему возможность, он непременно окружит себя дюжиной официальных наложниц. И двумя дюжинами — неофициальных. Все в нем несколько парадоксально и в то же время объяснимо. Вилли не жалуется на аппетит, аппетит у него всегда шире рта, но обнаженным напоминает петуха, у которого два гарема кур: мосласт, худобист… Чашки на коленях — как у старой клячи: плоские, огромные. Но мужская суть, право, не больше наперстка.

Глядя на него, Макс не раз отмечал для себя, что такие, как Вилли, встречаются довольно часто. Люди чувственного ширпотреба. Верно, это о них говорил Гёте: «Немцы жаждут чувств. Но чем более пошлы эти чувства, тем они им приятнее». Великий немец недолюбливал соотечественников. И, верно, прав доктор Геббельс, оберегающий нацию от его произведений. Зачем уязвлять самолюбие тысяч, миллионов Вилли!

Макс вставляет ленту в пулемет, трогает обнаженным пальцем спуск — металл обжигает. Приник к смотровой щели. Горбятся, горбятся повсюду белые избы. Точно удрученные чем-то. Чужие избы, чужие снега. Зачем ты здесь, Макс? Над всем — пустыня неба и белый выщербок месяца. Отчего-то идут на язык слащаво-сентиментальные строки Энзлина:

Милый месяц, ты плывешь так тихо,

Плывешь ты так тихо, милый месяц, —

Милый месяц, плывешь ты тихо!..

Поднимается рассвет. Он малокровный, чахоточный, словно долго болевший человек.

Что сулит новый день?

2

С того дня, как на станцию ворвались немцы, Колька не проверял в лесу свои петли, поставленные на зайцев, — запрещалось ходить дальше околицы. Но тут голодуха поджала. Жившие у них солдаты переловили и слопали всех кур, а поросенка и корову куда-то увели. Осталось полведра картошки на всех гавриков — мать да четверо младших. И Колька решил проверить петли. Да и фашистам сегодня не до таких пацанов, как он: с ночи пушечная да пулеметная пальба слышна и возле Улыбино, и возле Петяшево, и дальше, дальше. Мечутся фрицы по улицам, как блоха в штанах, палят из пушек то в одну сторону, то в другую. Ну а Колька ящеркой от куста к кусту на поляне, от кустика к кусточку, а там и лес — только и видели Кольку.

Через час он возвращался еле-еле, нога за ногу и пустой. Война, что ли, пораспугала косых? А мать называет кормильцем! Набрел на куст калины, стряхнул снег — красный куст. Сдаивал ягоду целыми горстями. Горсть в карман, горсть — в рот. Кисло-сладкая, вкусная! Брюхо сразу повеселело.

И вдруг Колька даже присел от неожиданности, под куст рванул. Шел в лес — ничего не было, а сейчас к высоченной старой сосне приставлена длинная и узкая, наскоро сколоченная лестница с дощатой площадкой наверху и перильцами. Внизу суетились люди в белых маскхалатах, с телефонными катушками и зелеными ящичками, от них по снегу и кустам в глубине леса тянулись две яркие жилки проводов. На верхотуре тоже топтались, но в полушубках, с черными биноклями у глаз, сквозь лапы ветвей смотрели в сторону поселка. Один в шапке, другой в танкистском черном шлеме. На шапке Колька разглядел звездочку: «Наши!» Хотел вскочить и загорланить «ура», да кто-то вдруг цапнул сзади за плечо, Колька чуть не окочурился с перепугу. Глядь — красноармеец в маскхалате. Улыбается и жмет к губам палец: тихо! На шее автомат с круглым диском.

— Оттуда? — показывает глазами в сторону поселка. — Тогда, паря, айда к командирам…

И Колька оказался на зыбучей площадке возле Табакова и Тобидзе, шепотом рассказал им все, что знал о немцах. Но перво-наперво обоих угостил промороженной калиной, по две горсти каждому отвалил. Рад был Колька — свои! Табаков сыпанул в рот по-Колькиному, еле пережевывал, а Тобидзе вынимал из кармана по ягодке, прикусывал зубами, долго сосал, в бинокль, как и Табаков, разглядывая селение. В оба уха слушали захлебывавшегося словами Кольку.

— Вон там, левей избы нашей, у них пулемет. Костлявый, на собачьих ногах врастопырку. За срубом колодца. Видно? А за школой у них танки стояли. Штук двадцать. Ноне метались, как подожженная кошка. А около вокзала тьма пушек. И около завода пушки с минометами. Завод дверные петли да лопаты делал… А по всем избам, почитай, фашисты стоят. Кур да яйца лопают. Многие поуехали ноне в Улыбино да Петяшево. И много осталось… Попрятались.

Слегка покривившись, Тобидзе выплюнул разжеванную ягоду. Оправдался, заметив Колькин взгляд:

— Горькая попалась сильно. — Поспешно кинул в рот сразу две. — Эти сладкие!.. Коля, не видел, немцы нэ ставили мин здэсь, на окраине?

— Не-е! Они около станции ставили. Петька, одноклассник, говорил…

— Ты настоящий разведчик, Никола! — Табаков обнял его за узкие худые плечи, с которых свисала большая, видно отцовская, фуфайка, стянутая в поясе солдатским брезентовым ремнем. — Папка где?

— Хо! — удивился загордившийся Колька. — Где! Фашистов колошматит!

— Вот и ты помогаешь ему…

Казалось Табакову, чем-то похож мальчишка на его Володьку. Теперь он во всех пацанах узнавал сына. А вот Марию ни в одной женщине не угадывал. Виделась она отчего-то такой, какой застал ее дома вскоре после их знакомства в педучилище. Была на ней белая ситцевая кофточка, застроченная в талию, вокруг стройных ног — юбка-шестиклинка, волосы — по плечам кольцами. Нет, таких он больше не встречал! И не встретит, пожалуй! Мария и сквозь жизнь шла по-особенному, мягко, уверенно, выжидающе приподняв ласковые брови, словно надеясь с минуты на минуту встретиться с нежданной радостью.

Протянул Кольке бинокль:

— Хочешь посмотреть?

Колька приложился к окулярам — вот это да-а! Все дочиста рядом! Хоть рукой трогай! В их палисаднике каждая веточка насквозь видна. И мамка вышла из сенцев, в руках тазик с золой. Остановилась посреди двора, наверное к пальбе прислушивается, бровями сердито шевелит, будто собирается Кольку или кого из младших бранить. Она всегда так — сначала бровями шевелит, а потом бранит… Высыпала под обрывчик у дороги золу, опять постояла, озабоченно посмотрела за ручей, за поляну, на лес. Ясно — о нем, Кольке, тревожится! Колька не удержался и помахал ей варежкой, но тут же понял свою оплошность и жестоко смутился.

— Мамка во дворе, — опустил он глаза и неохотно возвратил чудо-бинокль.

— Ну иди к ней, брат, а то беспокоиться будет. — Табакову захотелось подарить Кольке что-нибудь на память. Что? Раскрыл на боку полевую сумку. — Рисовать любишь? — Выдернул из гнезд все карандаши, какие были. — Рисуй. Иди, Никола, иди. Только про нас…

— Я маленький! Я и «РВС» читал, и «Мальчиша-Кибальчиша», и «Как закалялась сталь»…

Немецкое командование знало, что со стороны Серпухова против них начала действовать танковая дивизия Реута, что в центре ее идет полк Табакова, о котором Гудериан сказал командиру полка СС «Великая Германия»: «Этого особенно остерегайтесь!» Однако оно не допускало и мысли, что этот Табаков умудрится оборудовать свой командный и наблюдательный пункт буквально под носом у их опорных огневых точек, далеко впереди своих затаившихся в лесной чаще подразделений. Это противоречило канонам военной, в частности танковой, науки, выработанной умными головами в штабах и академиях. Немцы могли подозревать, что удары Табакова по флангам, на Улыбино и Петяшево, отвлекающие, но не ожидали, что свой главный удар он может нанести не вдоль железной дороги, а значительно левее, из непроходимого, как им казалось, для танков леса.

А танки прошли. Ночью. Вначале двигались по железнодорожной насыпи, где вторая колея путей была снята (говорили, якобы рельсы пошли на сварку тысяч противотанковых ежей). Потом на передний танк посадили двух местных жителей, и они через заваленные снегом просеки и летники, через неведомые, замерзшие речушки и буераки, сделав лишних десять верст с гаком, под утро вывели основные силы полка к северным подступам железнодорожной станции. Замаскировались в лесу километрах в полутора от окраины. Ближе побоялись — как бы не выдать себя гулом моторов.

К утру метель прекратилась, и сейчас с неба падали редкие тихие снежинки. Казалось, с низких туч их стряхивали аханье артбатарей у вокзала и отдаленные разрывы снарядов. Вдоль железнодорожного полотна в сторону Серпухова пролетел двухфюзеляжный разведчик «фокке-вульф», прозванный рамой. Через полчаса прогудел в обратном направлении, потом — опять туда и обратно. Успокоился: тихо здесь.

Свесившись с ветки березы, голосом Арлекино оглушительно захохотала сорока. Смешно ей было, что телефонист с аппаратом оступился на зыбучей лестнице и чуть не полетел вниз. Он взобрался на площадку, протянул Табакову трубку, а сам сел, свесив ноги в валенках.

— Поздравляю, товарищи! — услышал Табаков голос комиссара Землякова. — Радиограмма комдива: московское шоссе освобождено от врага! Дело за нами! — Табаков представил, как радостно поблескивают его маленькие глаза, а рука теребит, щиплет тяжелую седую бровь. — Иду в подразделения. Бойцы должны знать об успехе соседей…

Земляков отключился, а Табаков подумал о том, что ему действительно, наверное, и в этот раз повезло на комиссара. Земляков почти не сидел в штабе, его плотную большеголовую фигуру то у танкистов видели, то у артиллеристов, то у обозников, то сосредоточенно дул в деревянную ложку, пробуя борщ или кашу из солдатского котла — хорошо ли воина кормим? Тяжеловат, кажется, не быстр на шаг, а неутомим. Похоже, из тех, кто входит в жизнь, как забойщик в лаву: работать, добывать людям тепло. Сегодня сказал: «Пойду в бой с батальоном Тобидзе». И упрямо мотнул головой, когда Табаков пытался отговорить.

Над лесом, роняя красные перья, взмыли ракеты: одна, другая, третья. Вознесясь, они как бы надламывались в зените и стремительно катились вниз, прожигая снегопад. Тотчас в лесу зарокотали моторы. Послышался визг, скрежетание гусениц, треск кустов.

Мимо КП, шумно подминая кусты и молодые деревья, один за другим пронеслись четыре «Т-26». К их броне, ухватясь кто за что, прильнули бойцы. К последней машине была прицеплена противотанковая пушка-сорокапятка. На корневищах и сучьях она подпрыгивала, словно игрушечная как только не слетали с ее станины ящики со снарядами. Шагах в ста, ста пятидесяти слева и справа вымчались еще две четверки с десантом на броне и пушками на прицепе. Табакову вспомнился инспектор из бронетанкового управления: «Шкуру спустил бы за такое нарушение инструкции!»

Танки вырвались из мелколесья, перемахнули поляну, нырнули в небольшую ложбину с замерзшим ручьем, и только после этого немцы всполошились, открыли по машинам беспорядочный ружейно-пулеметный огонь. В бинокль Табаков видел, как с брони упало несколько пораженных бойцов. Притормаживая, танки стали бить из своих пушчонок по пулеметам. Но снаряды не пробивали кирпичные стены подвалов и полуподвалов: замолкнув на минуту, пулеметы вновь оживали.

Табаков склонился через перила своей «галерки»:

— Орлов, орудие на прямую наводку!

— Есть! — козырнул адъютант и скрылся в кустах.

Внизу, по танковому следу, спотыкаясь и падая, артиллеристы бегом катили орудие с коротким, как обрубленное дышло, стволом и на высоких деревянных колесах. Пушка неплохая, но почему-то нынешние остряки прозвали ее «прощай-родина».

Втащили в кусты, тремя взмахами топора вырубили прогал и давай долбить беглым, прямым по вражеским огневым точкам. Ближние два или три пулемета живо утихомирились.

— Молодцы! — похвалил Табаков и — опять вниз, к возвратившемуся адъютанту: — Орлов, пехоту!

Адъютант выдернул из-за ремня ракетницу, выстрелил. В низкое ватное небо прыгнула ракета — точно кошка на печь.

Из подлеска сыпанула через поляну пехота — батальон сибиряков, приданный полку Табакова. Молча, быстро преодолели бойцы голое пространство между опушкой и околицей, вслед за танками начали втягиваться в селение.

Но в центре атаки происходило что-то неладное. В то время как взводы слева и справа уже вели бой за окраинные кварталы, танки Воскобойникова замерли у подъема из ложбины. Лишь передний елозил, совался туда-сюда перед взвозом. Пехотинцы и десантники залегли под длинным невысоким обрывчиком, прячась от огня и поджимая танки.

— Я «Клен»… «Береза», в чем дело? Прием…

— Гололед! — ответил злой, искаженный радиопомехами голос Воскобойникова.

Табаков понял: вероятно, дорога, что разрезала ярок, укатана санями, заледенела. Дорошенко пятил свою машину почти до русла ручья, давал полный газ, танк с разгону выскакивал до середины взвоза и тут, отчаянно воя и колотя траками, постепенно терял скорость и в конце концов сползал вниз.

Ну и фокус-мокус! Приказать Воскобойникову возвратиться и потом следовать маршрутом одного из фланговых взводов? Псу под хвост эффект внезапности и напора. В центре атаки. Немцы и так вон осмелели! В бинокль Табаков видел, как они подползали к обрыву и швыряли вниз гранаты. Из снега выскакивали расщепы огня, чуть слышно хлопало. А танки внизу и залегшие бойцы не могли ответить: немцев защищал козырек обрыва.

— «Береза», я «Клен»… Отведите задние машины, отгоните немцев пулеметами!..

— «Береза»! — вклинился голос Тобидзе, наступавшего с правофланговым взводом. — Я тебя своей рукой расстрэляю, если сорвешь операцию!

Ого! Леон ли это? Нервы сдают?

— Святителя мать! — взвился Воскобойников и отключился.

Табаков увидел его выскочившим из танка без шлема. Руками он махал своим машинам, требуя, вероятно, сдать назад, показал на вершину обрыва. Танки попятились и, медленно поводя башнями, из пулеметов начали стричь кусты и бурьян на кромке яра. А Воскобойников обежал вокруг своего танка, потом кинулся вверх по дороге, поскользнулся, упал и съехал на заднице под гусеницу. Табаков представлял, как горячий на язык комвзвода перебирал сейчас родословную всех богов и боженят.

Но вот его, похоже, осенило. Он сорвал с танка лопату и метнулся к серому языку золы, свисавшему с обрывчика. Подчерпнул лопатой и — бегом к дороге, бросил — и назад. Из танка выскочили на подмогу тяжеловесный увалень Дорошенко и радист. Воскобойников накидывал в полы их полушубков золу, они рысью относили ее к взвозу, сбрасывали, черня его, и возвращались.

Неожиданно из двора чуть ли не кувырком скатился вниз мальчишка с двумя пустыми ведрами и лопатой. Ведра он кинул танкистам, а лопатой вонзился в промерзлую золу. Колька? Он?

Минуты через три-четыре верхняя часть дороги покрылась золой, Воскобойников по-кошачьи ловко скакнул на борт своего танка и, скособочившись, смотрел на мальчишку. Тот, задрав к нему голову, что-то быстро-быстро говорил, размахивая руками. Ну да, конечно, это был Колька!

Стой, что это?! Воскобойников протянул Кольке руку, втащил его наверх и следом за ним спустился в танк. Люк башни захлопнулся.

Табаков схватил трубку аппарата:

— «Береза»! «Береза»! Я «Клен»… Немедленно высадите мальчишку! Немедленно!..

— «Клен», вас понял… Мальчик не подчиняется! Не подчиняется. «Клен»… Он все здесь знает…

— «Береза», головой за него отвечаете…

Словно бы в ответ, танк Воскобойникова выбросил облако дыма и ринулся вверх. Вымчал легко, как пустая тележка. Остановился, хищно крутнул башню и открыл пулеметный огонь вдоль огородов и задворков, давая возможность подняться сюда пехоте и десантникам. То же сделали и остальные три танка.

Вскоре все они втянулись в сложный, затяжной бой на улицах пристанционного поселка.

С высоты своего КП Табаков в бинокль видел почти все, что происходило в поселке, и, поддерживая радиосвязь, в любую минуту готов был дать совет или прийти на помощь, бросив, если потребуется, свой последний резерв — взвод танков и роту стрелков.

Но пока атакующие не нуждались ни в том, ни в другом. Бой медленно передвигался с окраины к центру, все ближе к вокзалу. Танки не зарывались, не перли на рожон, именно от этого остерегал Табаков подчиненных. «Т-26» — не «тридцатьчетверка», его любой снаряд прошибет.

Танки прятались за углы домов, сараев, резкими скачками подвигались вперед, оттесняя немцев, и снова прятались, били из пушек по амбразурам подвалов, пулеметным огнем решетили крыши, заставляя умолкать засевших на чердаках автоматчиков. Неотступно следовала за танками пехота. Бойцы жались к домам и заборам, гранатами «выковыривали» немцев из подвалов. В одном из узких переулков, увидел Табаков, схватились врукопашную. В кипящей свалке перемешались полушубки сибиряков и шинели фашистов, мелькали штыки, приклады, чья-то вскинутая рука мотала немецкой гранатой на длинной рукоятке, пытаясь трахнуть врага по голове, и так же внезапно исчезла. Схватка откачнулась в сторону, оставляя на снегу мертвых и раненых, точно шарахнувшееся стадо, она завалила забор, перекинулась в чей-то сад, и раз, и другой блеснули взрывы гранат. И вдруг серо-зеленые шинели кинулись врассыпную, полезли через плетни, прыгали через канавы и грядки, а вслед им — а-а-а-а-а! Распяв рты в языческом кличе, осатаневшие сибиряки гнались за ними.

Артиллеристы, отцепив пушки от танков, перекатывали их от укрытия к укрытию, били то по огневым точкам, то засекали за углом сарая или забора вражеский танк и вступали с ним в поединок, и уже одна машина с крестом на броне дымила, кладя черную косматую гриву через крыши целого квартала.

— «Береза», я «Клен», я «Клен»… Как мальчишка? Как мальчишка? Прием…

— Я «Береза»… Пор-р-рядок в танковых войсках! Прорываемся к вокзалу!

— Береги мальчишку…

— Есть беречь разведчика!..

Елки-моталки, «разведчик» так похож на Вовку! И храбрый, чертенок… Представить к награде… Все еще в центре дерутся, а Воскобойников уже возле вокзала рейдирует. Никола помог… Похож он на Вовку!.. Вот всегда так: о чем бы, о ком бы ни думал, а мысли возвращались по кругу к Марии, к сыну. Но у него хоть надежда есть, а у Леона и этого нет. И ничем не выдает своей боли. В душе носит. Личный, кровный счет к немцам.

А Воскобойникова при первой же возможности надо отправить в военное училище, хотя он и говорит, что генерала из него не получится, мол, еще никому не удавалось пропустить через мясорубку плохую колбасу и получить хорошую корову. После войны мечтает в агрономы, на родную Кубань… Вчера прибежал: «Разрешите обратиться, товарищ подполковник?! Письмо от нашей Леси! Привет вам преогромный!» Сам аж пританцовывает от радости, кругом декабрь лютует, а в его жилах, похоже, весна журчит.

Пусть судьба им сопутствует! И Артуру. И Лесе. Пусть после войны едут на Кубань ли, в Белоруссию… Редко кто идет в военные по призванию, большинство — по необходимости.

Он, Табаков, с детства готовил себя в учителя. Особенно матери хотелось этого. Все солдатское она ненавидела тяжко, невытравимо. Зеленой девчушкой выдали ее за вернувшегося домой солдата. За двадцать лет царской службы научился он хорошо водку пить и лихо командовать. Почти ежедневно напивался, садился под портрет царя и с полной выкладкой гонял жену по горнице: «Ать-два! Ать-два! Левой! Левой!» Если не слушалась или падала в изнеможении — бил. И помер от белой горячки. Даже перед смертью, говорят, командовал: «Ать-два, левой, левой!..» В те черные юные годы никто ее не защитил от самодура, не поддержал, лишь смеялись причудам Петьки Табакова. И она невзлюбила сельчан, замкнулась. Только подросши, сын понял, почему мать не такая, как все: у нее ни одного крестника, никто никогда не приглашал в складчину на троицу или пасху, все одна, одна… Лишь к старому учителю из приходской школы относилась с доверием и уважением. Ну к тому вообще люду шло больше, чем к попу. Мать тянула жилы в работе, но сына гнала в школу: «Учись, Ваньча, учителем будешь!» Лицом потемнела, когда шестнадцатилетний пацан заявил, что завтра уходит в красные солдаты, справедливую жизнь у буржуев отнимать. Однако ничего не сказала. А утром, когда он еще спал, уехала на мельницу в соседнее село. Для него все приготовила: хлеб, сало, сапоги дегтем помазала, все-все… Больше он ее не видел, умерла от тифа, пока он буржуев бил. И воля ее и его не исполнилась: судьбе угодно было сделать Ивана Табакова военным…

Табаков глянул на часы: эге, четвертый час идет бой за станцию! Почувствовал, что основательно продрог на своем шатком поднебесье. Обернулся на скрип лестницы: догадливый адъютант нес ему парящую кружку чаю и ломоть хлеба с тонкими пятаками колбасы. Ах, спасибо, Орлов!

Немецкие минометы возле заводика, бившие по Улыбино, почему-то перенесли вдруг огонь на опушку, на лес. Одна мина шарахнула по верхушкам ближних сосен, стеклянно лопнул воздух, осыпался паленой хвоей и щепками. Запахло взрывчаткой и смолистой щепой. Табаков не ответил на озабоченный взгляд адъютанта, жадно дохлебывал чай, соображая, почему огонь перенесен сюда. Его резервы, КП нащупывают?

Обстрел леса так же внезапно прекратился, как и начался.

В пятый или десятый раз к трубке приглашал Реут:

— Станция взята? Топчетесь, Табаков, топчетесь! У ваших соседей аккуратнее получается…

Табаков не сердится на его тон: молодой, неопытный, подобным командирам всегда кажется, что их подчиненные действуют недостаточно решительно и смело.

Близились сумерки. Вот-вот навалятся, дружные, как внезапный туман от реки. А станция действительно все еще не взята.

— Я «Клен». «Калина», какие успехи? Прием…

В ответ — хриплый, будто жаждой схваченный голос Тобидзе:

— Подбросьте огоньку в район вокзала…

— Подбросим. — Поворот к адъютанту: — В штаб! Связаться с бронепоездом. Огоньку попросить.

Того будто ветром сдуло, лишь покачивалась длинная лестница, помня его прыжки через три-четыре ступеньки. А Табаков шарил биноклем, плечом прижимая трубку к уху:

— «Береза», жив? Как мальчишка?

— Жив! Мальчишку высадил… Здорово помог!

— Успехи?

— Веду дуэль. Нависли на корме две овчарки, за ляжки кусают. Мне б нашу «тридцатьчетверочку»!..

Чего захотел! И этих-то, слабомощных, кот наплакал. По номеру на башне бинокль нашел Воскобойникова. Прячась, он действительно вел дуэль с двумя немецкими танками. Вот задним ходом завалил плетень, подмял огромный куст черемухи и спрятался за кирпичным сараем. Табакову даже показалось, что услышал, как трещат плетень и куст, точно его собственные кости трещали. Кто-то рождал этот высокий плетень, долгими часами вплетая меж кольями прут за прутом, остукивая узор обушком. Кто-то копал ямку, сажал в нее слабенькую хворостинку, поливал, любовался первым белокипенным цветом, вдыхая его кружащий голову аромат… В один мах — ни плетня, ни черемухи. На своей земле воюем, поаккуратнее надо бы. А как — поаккуратнее? Какой силой, какой болью закроешь каждый родимый куст, каждое окошко, каждую душу человеческую? Отступали — рушили, жгли, наступление — то же самое. «Труд создал человека». Созидание родило созидателя! До коих пор ты, созидатель, будешь разрушать созидаемое тобой? Когда научишься в зародыше уничтожать гнусность, на которой взрастают алчность, ненависть к ближнему, паранойя властолюбия? Когда? Наверное, и впрямь лишь тогда, когда человечество изживет равнодушие. Равнодушие к чужим болям и радостям, к подлости и предательству, к несправедливостям и угнетению.

А где Воскобойников?!

Выскакивая на мгновение то из-за одного угла сарая, то из-за другого, он стрелял из пушки по укрывшимся за развалинами дома танкам. Неожиданно из-за сарая повалил черно-серый дым, затянувший всю улицу.

«Подожгли? — екнуло сердце. — Неужто?»

Но чуть рассеялся дым, и Табаков увидел, что воскобойниковский танк вымахнул на улицу, тормознул правой гусеницей так, что занесло, как на раскате, и нырнул в проулок. Потом Табаков узнал, что, оказывается, Воскобойников поджег большую дымовую шашку, под ее прикрытием пробежал к немецким танкам и закидал их гранатами. Один запылал, а второй, не поняв, что и откуда, счел за благо удрать…

Лишь в четыре утра комдив Реут доложил командованию фронта: «Железнодорожное сообщение Москва — Тула восстановлено!..» Поглядывая на сводку собственных и вражеских потерь, он довольно шмыгал простуженным шелушащимся носом:

— А ведь научились малость воевать, а? Потери-то втрое меньше немецких!

Начальник штаба дивизии склеивал листы новой карты-двухверстки, пахшие свежей типографской краской, усмехнулся:

— Все начинают с нуля. Даже великие математики.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

В те дни, когда гитлеровские полководцы язвительно и высокомерно заявляли, что «у русских остались только два генерала — генерал Зима и генерал Мороз», советские войска перешли в мощное контрнаступление по всему Западному фронту. Почти на всех участках московского направления отход немцев превратился в паническое бегство. За первые пять дней советских наступательных операций они потеряли убитыми свыше 30 тысяч человек. Трофеями войск Западного фронта стали 386 танков, 4317 автомашин, 704 мотоцикла, 305 орудий, 101 миномет, 515 пулеметов, 546 автоматов. В плен попали многие тысячи немецких солдат и офицеров. Были среди пленных и генералы.

Но самое крупное поражение немецким генералам нанес сам Гитлер. Взбешенный отступлением и разгромом войск вермахта, он выместил свою злобу на генералах. 7 декабря был уволен в отставку главком сухопутных войск Вальтер фон Браухич. 18 декабря освобожден от командования группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок. 25 декабря рождественский «подарок» был преподнесен «отцу бронетанковых сил рейха» генерал-полковнику Гейнцу Гудериану — Гитлер снял его. 29 декабря начальник германского генерального штаба Франц Гальдер записывает в дневнике: «191-й день войны… Очень тяжелый день!» И уже после войны прокомментировал свой пессимизм:

«Всего после поражения немецко-фашистских войск на советско-германском фронте в начале зимы 1941—1942 г. Гитлер снял с высших командных должностей 185 генералов…»

2

Танковая дивизия Реута была передана в состав 50-й армии, оборонявшей Тулу. 14 декабря она приняла участие в разгроме арьергардов противника южнее Тулы. В тот же день танкисты Табакова совместно с пехотинцами стрелкового полка выбили немцев из Ясной Поляны. Последовал новый приказ: в составе подвижной группы генерал-майора Попкова выйти в тылы отступающей армии Гудериана.

Не теряя ни часа, без передышки, дивизия совершила глубокий рейд по маршруту Косая Гора, Дубна, Ханино, Зябки, Большие Козлы, чтобы по этой кривой выйти с юга к Калуге.

Танкисты Табакова шли бездорожьем, лесами, кружными проселками, неожиданно выходили к магистралям, по которым откатывались вражеские части. Из придорожных засад лязгали выстрелы танковых пушек, и дорога, забитая танками, бронетранспортерами, автомашинами, мотоциклами, орудиями, санями, повозками, людьми, превращалась в месиво железа, огня и крови, на части лопался и разлетался морозный воздух — от разрывов снарядов, взорвавшихся бензобаков и боеукладок, от воплей обезумевших людей.

А Воскобойникову их не жаль. Прикипев пальцами к спуску пулемета, он истово гонял башню туда-сюда, приговаривая мстительно:

— Это вам за все, так-перетак! Это вам за блицкриг, печенку вашу в тушенку! Это еще только предбанник, фрицы из мокрицы, баня впереди! — Оставлял перегревшийся пулемет и припадал к прицелу пушки, ловил черно-белый крест на вражеской броне, опережая немца, суетливо наводившего на кусты орудие. — Мы вас — по крестам, по крестам! В бога, в креста, в собачьего хвоста!..

Порой Воскобойников забывал отключиться от внешней связи и Табаков имел редкостную возможность слышать его виртуозные, нагие, расчехленные до последнего фигового листка матюки, сотворенные, похоже, еще в неспокойную пору крещения Владимиром языческой Руси. Табаков не был чистоплюем, но, поражаясь обширности языковых познаний эмоционального комвзвода, твердо обещал в первый же подходящий момент строго указать ему на недопустимость этого вулканического богохульства в эфире. Ведь так, чего доброго, у слушающих могут уши скрючиться и осыпаться, как лист на огне.

Но подходящий момент не подворачивался: из боя в бой, из пекла в пекло…

А вот сегодня, кажется, появилась такая возможность: после разгрома очередной немецкой колонны полку дан суточный отдых. Дескать, приведите в порядок материальную часть и оружие, подтяните тылы, помойтесь в бане, постирайте портянки, оденьтесь в чистое, впереди — Калуга. Нельзя же входить в отвоеванный город небритыми и с грязными подворотничками.

По задворкам, вдоль замерзшей речушки бань много, и танкисты всласть отводили душеньки. Гранатами взрывался на банных каменках пар, в клубившемся его пекле раздавались смачный перехлест пахучих веников и благодарное, утробное стенанье, из предбанников вываливались ошалелые красноармейцы в расхристанных шинелях и полушубках. Застегивали ослабевшими пальцами штаны и гимнастерки, блаженно щурились на свежий, сверкающий снег, хмельно покачиваясь, шли в избы и там опивались чаем, взваром, осоловело глядели на хлопотавших у стола счастливых хозяек и думали: жизнь хороша, черт побери! Если в первый день бог создал небо и землю, а во второй — баню, то он есть на свете!..

Табаков с Земляковым тоже побывали в баньке, тоже всласть напились чаю из заслуженного тульского самовара и теперь шли к штабу, разместившемуся в бывшем правлении колхоза. Чистое белье на чистом теле, чистый снег, чистое небо — такая благодать, такая отрада душе и телу, что, честное слово, лень даже парой слов перекинуться. О войне напоминал лишь дымный смрад, тянувшийся из-за деревни, где была разгромлена вражеская механизированная колонна.

Неделю назад был вот такой же солнечный искристый день, была примерно такая же чудом уцелевшая деревня, где полк задержался для пополнения боеприпасов и горючего. Табаков шел от ремонтников полка по улице, и его кто-то окликнул. Повернул голову, а из остановившегося грузовика выскочил и бежал к нему Василий Васильич Осокин. В полушубке, в танкистском шлеме. Хотел было приложить руку к головному убору, по-уставному, да… мотнул рукой, сграбастал Табакова в объятия, закружил вокруг себя. Расцеловались и долго трясли друг другу руки, смеясь и радуясь. А из грузовика требовательно сигналили — отстанем, слышь, от колонны.

— Да погодите! — яростно отмахивался Василий Васильич и — беглый огонь вопросов: — Как ты? Жена как? Сын? Какие вести? Письма? От кого?

— От Насти только. Сергея проводила на фронт. А об остальных…

— Экая негожесть, скажи! Найдутся, отыщутся, не иголка в стогу!.. Я вчера от Дуси и Кости… Костю в комсомол приняли. А школу бросил, поганец…

— После войны доучится…

— Доучится. Хорошо, что лад получился у Сергея с Настей…

— Костя мне пишет.

— Друзья?

— Друзья! Молодецкий парень. Говорит, редактором стенгазеты избрали.

— Это у него получится, мастак на выдумку! — Василий Васильич рассмеялся, и Табаков отметил, что «птичьи лапки» от его глаз стрельнули к вискам гуще, длиннее, чем прежде.

Посмеялись, одинаково тепло вспомнив конопатого мальчишку. А грузовик сигналил. Из кузова кричали, торопили. Табаков повел глазами.

— Далеко?

В голосе Василия Васильича — горделивые нотки:

— Новые машины получать. Говорят, новая танковая бригада формируется.

— Поздравляю…

Замолчали, как-то вдруг не найдясь, о чем дальше спросить, что сказать. Лишь жадно, радостно вглядывались один в другого, точно не виделись много-много лет и потому остро подмечая, что минувшее краткое время подсостарило их, вернее, более суровыми и усталыми сделало.

Обнялись, распрощались в надежде, что фронтовые дороги их где-нибудь вновь сведут. Василий Васильич убежал к грузовику, ему подали руки, вдернули в кузов. Табаков долго смотрел вслед машине.

Надолго всколыхнула та мимолетная встреча. Он то и дело возвращался к ней, от нее — к благословенным дням, проведенным в Излучном. Давно ль они были! Время идет, летит, в муках, в страданиях, нещедрых радостях. Вот уже и канун нового, сорок второго. Вот уж и наотступался, и навоевался сызнова, вот уж и немца вспять погнали. И зять Сергей по второму кругу на фронт попал. А у Насти, пишет, сын уже сидит. И Костя комсомольцем стал. Незаметно и сын Вовка к комсомольскому порогу подшагнет. Только сбереги, уведи его от беды страшной, судьба! Уведи…

— Там происходит нечто воинственное! — озадаченно произнес комиссар и остановился.

В. конце кривого, идущего к речке переулка кричала, ругалась, размахивала дрекольем, месила снег ногами толпа женщин. Она поднималась к улице. Впереди, сдерживая и увещевая баб, шли распаренные, красные Воскобойников и Дорошенко, а между ними — немецкий офицер без головного убора, с растрепанными светлыми волосами. Руками он прижимал к себе фибровый чемодан и, втягивая голову в плечи, затравленно оглядывался на разъяренных крестьянок.

— По намекам его, бабоньки, по намекам! — настырно вразумляла подруг худосочная молодайка в сбитом платке. — Чтоб роду-племени не вел поганого! По намекам!

Другая все замахивалась колом, и большой мрачноватый Дорошенко вновь и вновь отстранял ее руку:

— Та хиба ж так можно? Це ж пленный…

— Можно! — убежденно кричала. — Всех их подпупьем на борону, чтоб подрыгались да сдохли!

— Они тут над нами изгалялись, изверги, а мы — не тронь?!

— Подчистую грабили, кобелились…

Воскобойников оборачивался, отпускал негромкие, озорные шутки, за которые получал дружные, но не злые бабьи тумаки в спину.

— Охальник! Укороти язык!

Тот зубоскалил:

— Молчу, как стена окопа!

Настроение у комвзвода отменное — после славного жаркого боя, после русской жаркой бани. Совсем не такое, как у Макса Рихтера, которого он оборонял от баб со своим механиком-водителем.

Когда советские танки дали внезапный залп из засады и передний бронетранспортер вспыхнул, Макс выскочил из штабной машины и пустился бежать. Вперед, к деревне, подальше от застопорившейся колонны. Мчался, как никогда в жизни. Сзади рвалось и кричало. Из-за белых мохнатых кустов — хлопки танковых пушек и стрекотание пулеметов. Встречный ветер выбивал слезы, но Макс все же видел, как бежавшие впереди и с боков солдаты падали и долго скользили по гололеду, хрипя и корчась, разбрызгивая кровь. Он едва успевал перепрыгивать через них. Ждал: вот-вот и его продырявит пуля, выпустит остатки воздуха, которого и без того в легких мало. Он хватал его, глотал, глотал, а воздух будто смерзался, отвердевал в горле, не проглатывался, и от этого дико стучало в висках, а за ушами нарастала невыносимая боль.

Не помнилось, где потерял шапку, как домчал до деревни, как вильнул с дороги и понесся по задворкам — огородами, как, не раздумывая, нырнул в распахнутую дверь холодного хлева и забился за поленницу дров. Сидел, обреченно вслушиваясь в рокот советских танков, въезжавших в деревню…

Набиравшая дрова из поленницы баба вдруг присмотрелась к сумраку, грохнула набранной ею охапкой и с воплем метнулась вон. Макс хотел убежать, но не смог встать на окоченевшие ноги. Скрюченные морозом пальцы не сумели откинуть крышку кобуры пистолета, когда набежали крестьянки. Его, наверное, забили бы, запинали, если б не эти два румяных после бани танкиста. Они растолкали женщин, за воротник подняли Макса, и один сказал, веселя баб:

— Эй, вояка! У тебя из штанов-то не пахнет?! Не бойсь, мы не фашисты, пленных не убиваем. Нихт ферштейн? Ну и черт с тобой. Пошли!

В штабе Максу дали отогреться, напоили чаем и потом привели в кабинет, на двери которого различалась плохо соскобленная надпись: «Председатель колхоза». Посадили перед невзрачным письменным столом, застланным чистым листом ватманской бумаги. Один верхний угол его прижимали тяжелые танковые часы, другой — деревянная коробка полевого телефона. Посредине — круто сцепленные руки подполковника с подвижными строгими бровями. Из-под них пытливые быстрые глаза. Максу казалось, что где-то он уже видел и эти строгие, стрелкой брови, и эти глаза. Слева от его локтя Макс узнал свою полевую сумку, папку с этюдами, документы, томик Ницше. Чего-то там важного не хватало, а чего — не мог вспомнить.

За столиком сбоку склонился над стопкой писчей бумаги юный, коротко остриженный лейтенант. В руке авторучка. Готов записывать. А у порога неторопливо тянул цигарку немолодой мужчина с комиссарской звездой и шевроном на рукаве гимнастерки.

Набанившиеся, выбритые, они выглядели добродушными и любопытными. Любопытными — от нечего делать. Истосковавшийся по чистому белью, по ванне Макс обостренно улавливал исходивший от них чуть внятный запах одеколона и душистого мыла. Но он не верил ни их благодушию, ни праздному любопытству, с каким они посматривали на него. Сидел смирно, лишь глазами панически водил, словно следил за бритвой пьяноватого парикмахера.

Что они с ним сделают? Когда начнут пытать? Повесят или расстреляют? Лучше бы в бою… Лучше бы в той психической атаке… На глазах у своих… Кто бы подумал, право, что русские окажутся в таком тылу. Ходили слухи, будто из подобной ловушки сам Гудериан едва вырвался. Гудериан вырвался, а Макс… В бою за станцию он тоже чуть было не погиб. В танк их грохнул снаряд — замкнуло электропроводку, загорелся мотор, боевое отделение наполнилось дымом. Вильгельм приказал покинуть машину. Макс отвернул барашек десантного люка и, ногами вперед, скользнул под днище. Лежал, слышал, как трещит горящая в танке краска, а вылезать боялся — срежет пулемет русских. Он уже прошил механика-водителя, вывалившегося в передний люк. Тот, трудно расставаясь с жизнью, хрипел на снегу и страшно скрипел зубами, словно песок жевал. Между катков гусеницы Макс увидел спрыгнувшего Вильгельма, тот закружился на месте, как пес, потерявший след: «Макс, где ты?!» Их подобрал мчавшийся мимо бронетранспортер.

А вот вторично… Где сейчас Вильгельм? Он везучий…

Вошел офицер, положил на маленький столик какие-то документы, парабеллум в кобуре, что-то сказал подполковнику, тот разрешающе кивнул. И Макс как-то не очень удивился, когда, пригнувшись под низкой притолокой, порог перешагнул Эмиль Кребс. Это не была атрофия чувств, просто Макс настойчиво приучал себя ничему не удивляться, ведь на войне даже самое страшное — смерть — не является сюрпризом. Лишь подумал: как это умудрился угодить в плен надменно-ироничный, лощеный оберштурмбаннфюрер? Правда, от его лоска и помину не осталось, мятый, захватанный, точно полотенце в общественном туалете. На скуле — здоровенная ссадина. Руками Кребс поддерживал спадавшие брюки, потому что с них срезали пуговицы. Обрезаны и его подтяжки, их полосатые, неотстегнутые концы болтались из-под френча, почти доставая голенищ неуклюжих летных сапог. Верно, Кребс отчаянно сопротивлялся, когда его брали. Связывать не захотели, быть может, нечем было, вот и заняли руки штанами.

Справедливо сказано, что из-за чрезмерного любопытства людьми был потерян рай. Оно подвело и Кребса. Прежде чем возвратиться в Берлин с докладом о состоянии морального духа частей, он решил пролететь над сражающимися войсками в разведывательном самолете. Дескать, никто после не скажет, что свои выводы он делал, будучи в сотне километров от линии фронта. Советские истребители подбили бронированную «раму», и она села где-то близ шоссе Калуга — Алексин. Остальное было делом рук русских разведчиков.

Взгляд Кребса прошел через Макса, как через пустоту. На предложенный стул он сел, словно делал большое одолжение. Умел, право, держаться! Не только Макса — никого не видел. Светлые надменные глаза уставил в одну точку за окном. Смотрел в точку, а видел наверняка многоточие. Или жирный вопросительный знак? За окном — банальный пейзаж: плетень, крыши изб, грива березняка, за которую косо шла стая горланившего воронья.

«Все идет к тому, что скоро мы с тобой встретимся, Эмма. Примешь ли нас в таком виде? Прими. Посочувствуй. Но не возлюби снова. Не стоим того… У вас, женщин, сострадание зачастую в глупейшую любовь переходит. Вас, право, сам всевышний не всегда разберет».

Русские о чем-то переговорили между собой, и переводчик, ушедший на войну из института иностранных языков, сказал, произнося слова редко, округло, словно пипеткой капал:

— С вами будут говорить командир танкового полка Красной Армии подполковник Табаков и комиссар Земляков…

Холодные глаза Кребса недоверчиво скользнули по лицам Табакова и его комиссара: нда? А Макс вскочил: вот почему лицо русского командира показалось знакомым! Может быть, ошибка, однофамилец?

— Господин подполковник, вы имели сражение у села Ольшаны? В конце июня. В Белоруссии! Я был там после боя. Ваши солдаты сражались с великолепной храбростью. Генерал Гудериан приказал похоронить их с воинскими почестями…

Возникла вязкая, неприятная пауза, причину которой Макс понял не сразу. Правда, тотчас уловил, что Кребс окатил его молниеносным презрительным взглядом, а командиры переглянулись как-то непонятно, и глаза Табакова стали отчужденными. Он быстро опустил их. Верно, подумали, что напоминанием и осанной в честь павших советских солдат Макс выпрашивал снисхождение. От такой догадки ему стало не по себе.

Когда Табаков вновь поднял взгляд, Макс оторопел: это были совсем другие глаза. Мрачные, тяжелые. В них даже белков не стало видно. И лицо белее снега за окном. Пересекают его прямая линия сомкнутых бровей и посеревших губ.

Заговорил по-русски. Точно губы у него смерзлись.

— Переведите… художнику… Спасибо, мол… Я помню Ольшаны… там подразделения… вашего Гудериана… погнали на окопы жителей Ольшан. Стариков… детей… женщин. Детей, художник! Сами прятались за их спинами. Преступники! Можете не обольщаться. Ваших солдат мы не будем хоронить с почестями. Не обольщайтесь!..

Перевел комиссар. Чисто, без акцента. Макс подумал: «Моя кукушка откуковала!» И словно обрел высшую остроту восприятия. Даже пожилого комиссара увидел иным. Вначале лицо его представлялось недооформившимся, будто вылеплено из сырой непромешенной глины. Одни желваки да вмятины. На голове не волосы, а шапка слежалого старого снега. Сейчас спадавшая на левый висок седина показалась удивительно чистой, даже голубоватой, как тень на свежем снегу.

Неожиданно Макса поддержал Кребс. Не поведя ни одним мускулом на лице, он процедил:

— Надо знать Leges barbarorum, прежде чем молоть чепуху. Latet anguis in herba[26].

Макс не понял латыни, ибо в академии художеств, как и большинство студентов, относился к ней словно к теще: без любви, но с показным уважением. Он лишь догадался, что Кребс, поддерживая, в то же время глубоко презирал его. Но еще больше презирал Кребс русских офицеров. Столь же холодно процедил:

— Господ офицеров прошу не оскорблять великую армию фюрера.

Даже переводчик поднял курносое лицо от протокола и с любопытством глянул на Кребса. Потом придвинул к себе стопу принесенных бумаг и документов, взялся бесцеремонно листать и разглядывать их. Кребс начал наливаться бурачной краской, чего от него, худого и бледного, никак нельзя было ожидать. Кадык его делал конвульсивные движения, как бы прорубал тесный ворот мундира, и Макс впервые увидел, насколько оберштурмбаннфюрер кадыкаст. Когда переводчик с любопытством стал рассматривать фотографию Эммы, лицо Кребса исказилось, как в кривом зеркале.

— Вввы… плебей! Не смейте… своими грязными, дикарскими руками!..

В эту минуту Макс многое ему простил. За Эмму. За фотографию ее. Кребс продолжал любить жену.

— Вы не у себя, оберштурмбаннфюрер, а на допросе в штабе советской части. — Переводчик проговорил удивительно спокойно, лишь губы чуть-чуть подрагивали. — Руки наши чисты.

Вышколен мальчишка-переводчик. Капает, капает своими размеренными, округлыми словами, слишком правильными для немца, а ощущение такое, словно по щекам бьет.

У Кребса окончательно сорвался предохранительный клапан. Максу не верилось, что приходивший к нему домой циничный, хладнокровный, напичканный латынью музыкант и этот взбешенный оберштурмбаннфюрер — одно лицо. Он и здесь блистает сарказмом, остроумием, латынью, только не процеживает слова через зубы, а по-базарному выкрикивает их, топает ногами, грозит, оскорбляет, словно видит и торопит свой конец.

— Прекратите истерику! — жестко оборвал Кребса комиссар, помолчал. — Будем говорить по-мужски, господин оберштурмбаннфюрер?

Кребс отмобилизовал всю мощь своих нервов и стал прежним Кребсом. Иронично-холодным и надменным. В устье воротника покойно улегся кадык, на высоком анемичном лбу мерцали капли пота. Максу неприятно подумалось, что пот, верно, ледяной и липкий, как на остывающем лбу покойника.

— Я не буду отвечать на ваши вопросы.

Комиссар из-под седых бровей поочередно посмотрел на Кребса, на Макса, взглянул на молчаливого Табакова. Тот стоял боком ко всем, брал со столика и разглядывал этюды, зарисовки Макса, бумаги Кребса.

— Донесение оберштурмбаннфюрера Кребса рейхсминистру Гиммлеру. Не успел отправить. Любопытная вещица! — Переводчик протянул Табакову четвертушку хорошей мелованной бумаги.

Табаков с гадливостью отбросил прочитанную бумагу.

— Уведите! — приказал автоматчику.

Кребс поднялся, поддерживая брюки руками, но не решался сделать первый шаг. В глазах комиссара промелькнула усмешка:

— Вы хотите что-то сказать?

— Н-нет! Ничего не скажу!

Кребса увели. Табаков кивнул на отброшенную бумагу, сказал, тщательно подбирая немецкие слова:

— В ней оберштурмбаннфюрер обвиняет командование войск и полевые суды в либерализме. Против местного населения необходим жесточайший террор. Поголовное уничтожение. Каждый отступивший солдат должен немедленно расстреливаться. Перед строем! Москву давно можно было взять батальонами штрафников. То есть смертниками. Вы… разделяете эти рекомендации, капитан?

— Я художник, господин подполковник…

Табаков раскрыл и вновь захлопнул папку с рисунками Макса, заложил руки за спину. Макс стоял навытяжку, как новобранец, которого отчитывает отделенный. Рывок бровей, резкий вопрос:

— В атаках под Ольшанами не участвовали? А убитых в затылок, в спину, подорвавшихся на минах ольшанских жителей рисовали? Увековечивали? Нет? В усадьбе Льва Толстого делали зарисовки? Вы ведь были там? Были! Сотрудница музея сказала…

Говорил он с сильным акцентом, без артиклей, но фразы его были коротки и вколачивались в уши, как гвозди. Максу казалось, из ушей кровоточит.

— Цивилизованная нация… Цивилизаторы, будь вы прокляты! — отвернулся от Макса, прошелся от стола к двери и обратно, взглянул на комиссара. — У вас есть вопросы к живописцу? Или… — остальное Табаков сказал по-русски, похоже, те же брезгливые слова произнес, потом приказал: — Увести! Будете рисовать соотечественников на лесоразработках в Сибири.

Увести Макса не успели. Вошел молчаливый, как тень, офицер, и Макс сразу понял, чего недоставало среди его вещей на столе. Офицер положил перед Табаковым фотоаппарат Макса, катушки фотопленки и пачку фотографий, верно только что отпечатанных и просушенных. Офицер что-то пояснил Табакову и, недобро посмотрев на Макса, ушел из кабинета мягко, тихо.

Будь проклят тот день и час, когда он, Макс, встретил в селении под Орлом оберштурмфюрера Мольтке и его маршевую роту! Только что жарко обольстило солнечным — жизнь! В Сибири, в плену, но — жизнь! А теперь…

Табаков, не присаживаясь, разглядывал фотографии. Из-за его плеча мрачно смотрел на них и комиссар, затягиваясь самокруткой и пуская дым в сторону. Внезапно Табаков поднес один из снимков почти к глазам, посмотрел, отстранил, опять поднес. Руки с фотографиями глухо стукнулись о стол. Взгляд долго не отрывался от снимков.

Сел.

И Макс увидел поднятые на него страшные глаза Табакова. Две жуткие раны. Будто глаза вытекли. Вчера нечто похожее видел: осколками солдату выбило глаза, и вместо них зияли жуткие кровавые ямы. И еще у кого-то похожее видел…

Земляков встревожился:

— Что с тобой, Иван Петрович? — Обхватил его за плечи. — Что с тобой?!

Табаков неповинующимися руками двигал снимки:

— Сын… Вовка… Здесь… И здесь… И тут…

Макс не понял русских слов, но интуитивно угадывал их пугающее значение. Угадывал, что произошла какая-то катастрофа. Ее, кажется, хотел предотвратить комиссар.

— Не может быть! Ты… не ошибаешься? Возможно, ошибаешься, Иван Петрович? Наверняка ошибаешься!

Табаков медленно, несильно качнул головой:

— Нет… не ошибаюсь… — Поставил локоть на стол, опустил лицо на ладонь, прикрыл глаза. Посидел, сгорбленный, оторвал руку, приказал по-немецки: — Подойди, видишь?.. Объясни… Где… когда… зачем вы… убили моего сына… И этих людей…

Взглянув на фотографии, Макс окончательно понял, что произошло. Ноги его отяжелели и подогнулись.

Наступила тишина. Тишина брошенного окопа, когда слышишь лишь шорох земли, стронутой лапками ящерицы.

Макс заторопился, хватался за жизнь. Да, это он сфотографировал! Нет-нет, он не убивал, он только фотографировал! Он только просьбу выполнял! Да, вы правы, он не хватал карателей за руки, не удерживал, это бессмысленно, разве вы не знаете, что такое СС?! Жителями был убит командир СС… Макса попросили, нет, ему приказали фотографировать… Село? Он не помнит названия, где-то между Орлом и Тулой…

Макс чувствовал, что его понесло, что улыбается он жалко и некстати, говорит слишком много, слова его прут неостановимой массой, сырой, серой, липкой, как фарш из мясорубки. Никого они не убеждают. Скорее, вызывают чувство брезгливости. Самому противно! И видел не столько сгорбленного, молчавшего Табакова, нещадно дымящего махоркой комиссара, ошеломленно привставшего курносого переводчика, не столько их видел, скорее, даже совсем их не видел, сколько виделись ему тот день, те люди, которых отсчитывал веселый оберштурмфюрер Мольтке. И понял, что были перед ним сейчас не слившиеся в одну воспаленную рану глаза Табакова, не кровавые впадины вытекших глаз раненого солдата, а похожие на них, продолжающие их своей похожестью. Вначале они глянули с фотографии, а в следующее мгновение память высветила их с такой предельной осязаемостью, что Максу сделалось плохо, и он едва не упал.

Отсчитывавший жертвы Мольтке заметил, как при его приближении старик в телогрейке легонько оттолкнул назад парнишку лет двенадцати и поменялся с ним местами. Мольтке остановился перед ним, качнулся на каблуках, с любопытством окинул старика прозрачными глазами: ничего интересного, бородка и та кривая, как стершийся веник. Обернулся к переводчику в бараньей шапке и большой собачьей дохе, как видно с чужого плеча, и сказал: «Спроси у старика: ему жизнь надоела?» Тот подобострастно осклабился, и Максу подумалось, что таких ублюдков, знающих про запас несколько языков, верно, в каждой стране предостаточно. Тот перевел слова Мольтке, но старик никак не отозвался. В размытой голубизне старческого взгляда ничего не отразилось, а в душе его, верно, уже обитали боги. Переводчик повторил вопрос. И тогда старик что-то сказал и плюнул ему в лицо. Переводчик отпрянул, вытирая собачьим рукавом побагровевшее лицо, а Мольтке рассмеялся: «Храбрый старик!» Того выдернули из ряда, как редьку из грядки. Вслед за ним и мальчишку. «Порядок есть порядок, — нравоучительно сказал Мольтке. — Мало ли чего кому захочется…» И вот тогда, когда обреченных выстроили вдоль стены школы, Макс, щелкая и щелкая своей лейтц-камерой, наткнулся на взгляд, который сегодня опалил его собственное зрение и нервы. То были глаза мальчишки в суконном красноармейском шлеме. То были глаза юного Табакова. На какое-то время они и тогда поразили Макса своей жутковатою непохожестью на остальных, и он сфотографировал его даже мертвого, когда на них, остывающих, переставали таять редкие снежинки. Как и других детей, угодивших в роковой отсчет, мальчишку била дрожь, щеки его были мокры от слез, но взгляд… В тот момент он поразил, как показалось, трагедийной, неубиваемой ненавистью. И Макс собирался написать их маслом, по памяти. Глаза и буденовку. Могло сгодиться в будущем. Но не собрался сразу, а потом забыл о своем намерении, захваченный стремительным коловоротом событий.

И вот — новая встреча. Фотографии лежат перед отцом.

— Может, ошибаешься, Иван Петрович? — тихо, неуверенно повторил комиссар.

Судорога свела Табакову скулы, он потер их кулаком. Человек может удержаться от рыданий, если все молчат, но стоит стронуть тишину вздохом или словом утешения, и тогда — навзрыд…

— Эту буденовку… я подарил ему… два года назад… Он и в пионерский лагерь с ней уехал… Его родинка под глазом… Да и… неужели вы не видите… как мы похожи?!

Комиссар не ответил. Он стоял возле Табакова и то сжимал его плечо рукой, то утешающе похлопывал.

— Как-кая же у вас, подлецов… душа? Люди ль… вы?! — Табаков, качнувшись, взял, повертел в руках парабеллум Кребса. Комиссар следил за ним с беспокойством. А Табаков прошел к вешалке, натянул на себя полушубок и шапку, посмотрел на Макса, мотнул пистолетом на дверь:

— Пошли! Los!..

3

В большом шатровом доме грохнул такой хохот, что на улицу выстрельнула форточка, с крыши обрушился сугроб, а с деревьев посыпался иней. Табаков даже остановился. Показалось кощунственным услышать сейчас этот сотрясающий смех. Хотел было послать адъютанта узнать, что там происходит, даже оглянулся на него, но передумал: «Зачем? Люди не могут постоянно в трауре и горести жить… Любая трагедия не разучит людей смеяться и любить. Иначе — конец роду человеческому…»

Вдруг потянуло к весельчакам в этом большом, видно недавно срубленном, доме. От его сосновых, желтеющих стен еще веяло неистребимым запахом хвои. Захотелось хоть чуток погреться возле чужой радости.

Он отправил адъютанта в штаб, а сам вошел в темные сенцы, нащупал обитую клеенкой дверь, отворил. В кухоньке на низкой скамеечке сидела старуха в широченной ситцевой юбке, держа между коленей сапожную лапку. В губах она сжимала мелкие сапожные гвозди и, щурясь, любовалась кирзовым, только что подбитым сапогом, надетым на руку и далеко отставленным от дальнозорких глаз. Из-под юбки выглядывали спущенная портянка и нога в штопаном чулке.

Через открытую филенчатую дверь была видна просторная горница с крашеными полами, кроватью и русской печью. Вокруг грубо сколоченного обеденного стола толпились, гомонили, смеялись, хохотали танкисты и стрелки. Дым — коромыслом! Вначале подумалось: выпили.

Увидев за отворотами командирского полушубка петлицы со шпалами, старуха кивком ответила на «здравствуйте», выплюнула на ладонь гвозди и показала на вторую низкую скамеечку:

— Садись, командир, не мешай им… — Ловко обмотала ступню портянкой и сунула в сапог, притопнула, довольная. — Они письмо пишут развеселое. Этому… хайло Гитлеру. Ну вроде как запорожские казаки турецкому султану…

Табаков опустился на скамеечку, автоматически пошарил по карманам, забыв, что давно бросил курить. Внимательнее глянул в раскрытую дверь. Это, конечно, было не репинское пиршество красок и типов: гимнастерки, стеганые штаны, валенки, ботинки пехотинцев с обмотками… Но хохот, но реплики, но подсказки!..

Бабка сняла сапог с другой ноги, надернула его на железную лапку, оглядела оценивающе: носок ощерился бронзовыми шпильками. Нашарила на полу молоток.

— Ты не смотри, командир, я все умею: и шорничать, и сапожничать, и хлебы печь… Ребята инструмент принесли, я и того… Мы, бабы, все сдюжим, только пошибче этих хайло гитлеров гоните…

А из горницы — смех, реплики, советы, возражения:

— Постой-постой! Ты, Воскобойников, спроси у Адольфа, почему дуракам в Германии верить стали? Пусть только сам ответит, не кивает на своего колченогого Геббельса, тому бы по помойкам бегать, а он по радио брешет…

— Нет, братцыньки, такой бы вопросец самим немцам задать… Адольф наврет с три короба!

— Напиши, Ванька, слышь, Сударкин обещает жену свою выписать из дому, как придем в Германию. Ванька, слышь, не зря ее Зинкой — СТЗ зовет…

— Что — тарахтит и пылит, как трактор?

— Не! Тряская. До икоты!

— Га-га-га! Хо-хо-хо! Иакх-ха-ха!..

— Э, жеребцы с поросячьими хвостами! Сильная у меня Зинка. Возьмет фюрера за ноги и раздерет до самых усов.

— Как же ты, поплавок, управлялся с ней?

— А ему правление колхоза подмогу каждый раз выделяло!

— Ха-ха-ха! Г-гы-гы-гы!..

Тщедушный танкист гневно плюет и уходит в сторону, вышептывая невыполнимую угрозу:

— Дам в лоб — подметки отлетят, шкура на заднице лопнет…

Сильный хлопок по столу, и голос Воскобойникова осаживает шум:

— Ну-ть, застыли, братие, в изумлении! — Табаков увидел поднявшегося за столом Артура Воскобойникова, он вознес перед собой бумагу. Его верхняя выразительная губа подергивалась от возбуждения. Щурил бедовые глаза. — Зачин, так сказать… «Великому фюреру великих афер, грабителю и вешателю, кровью невинных людей и слезами матерей умытому… Пишут тебе, бандит, советские танкисты. Не быть бабе девкою, не видать тебе, Адольф, Москвы, мы тебя, гад, мы тебе…»

Дальше пошли такие охальные выражения, что черноволосый маленький боец (таких обычно в последний, четвертый, взвод спроваживают) заметался вокруг сгрудившихся у стола, норовя плечом и словом вклиниться.

У Воскобойникова — нетерпеливый поворот головы:

— Ну чего ты?

— Я протестую! Ну что это: мерину — в ненадлежащее место, головой то есть, а деликатной частью — на горячую сковородку…

— Фюреры другого языка не понимают.

— А я, я против!

— А я предлагаю… — Тонкий красивый пехотинец вскакивает на скамейку, метет чубом сосновый потолок. — Погоди! Погоди… Я предлагаю… — Он прижимает кончики пальцев к вискам, ловя мысль, она, похоже, вытанцовывает в голове, точно на пуантах, легкая, озорная, но неуловимая. Озадаченно и виновато оглядывает всех: — У вас бывает так? Вертится на языке, а…

— Ага, бывает!

— Бывает, и корова летает… С высокого яра!

— Ну дай мозгами раскинуть!

— Чтоб раскидывать, надо иметь их! Вали от сердца, от души!

— Уволь! Мне важно, чтобы письмо ему до печенок достало. А до сердца его еще доберусь.

— Мы его за мошонку повесим, как придем в Берлин!

Смех, хохот…

Самым равнодушным, безучастным был механик-водитель Дорошенко. Сидел в сторонке прямо на полу, прислонясь спиной к беленой стенке, и нещадно зевал. Каждый свой зевок доводил до высокой звенящей ноты, длинной, как баранья кишка. После зевка заслезившимися глазами очумело смотрел на шумевших товарищей, явно не понимая, о чем и для чего эта суета, когда после бани, после законных наркомовских ста граммов можно добре прикорнуть. В его огрубелых пальцах со сбитыми кресалом ногтями, похоже, давно потухла самокрутка.

Вдруг до него, кажется, дошло, о чем шум-гам. Глаза просветлели.

— Вот и мени дюже интересно: поп сам с попадьей спит чи найма кого?

Его не поняли, и он, уже сердясь, повторил:

— Говорю, чи сам поп с попадьей, чи нанимае кого?

Горница едва по бревнышку не раскатилась от взрыва смеха.

— Н-ну, Дорошенко! Н-ну, артист! В огороде бузина, а в Киеве — дядька!..

Дорошенко обиженно засопел: «Хай вам черт!» — и вновь задремал.

Бабка, прислушиваясь, посмеивалась, вздыхала, покачивала головой, коротко взмахивала молотком — и напуганные гвозди мгновенно прятались в подошве.

Своими вздохами она разбередила свежую рану. Прислушиваясь к сердцу, Табаков горько подивился: как оно, такое маленькое, может вмещать в себя столько боли, тоски, ненависти? А вот радости, смеха, шуток бойцов не принимало. Показалось даже, что все это «запорожское» сочинительство неуместно. Полчища Гитлера принесли столько бед… Не таким языком надо разговаривать с фашистами!

А в горнице опять будто яр обвалился, хохота не выдержал проснувшийся окончательно Дорошенко. Он уперся пятерней в пол и поднялся. В куче полушубков на кровати нашел свой, влез в него, пробрел мимо сидевшего Табакова, словно лунатик, даже не заметил его.

Бабка улыбнулась, надевая подремонтированную обувку:

— Эка закатываются ребятушки. Да ни в жизнь, командир, не побить народа, кой умеет так смеяться в самый разнелегкий свой час!

Табаков встрепенулся: «А ведь права она! Еще как права!» Встал, поблагодарив, вышел на улицу. Не слышал ее удивленного: «За что благодарить-то, соколик?..»

Бабкин двор холоден и пуст: ни петушиного крика, ни коровьего мыка. За плетешком забыто горбился стожок сена, яма в нем закуржавела инеем, как дыхало в медвежьей берлоге. На помойке головешкой чернела одинокая галка. Возле палисадника ворковал на малых оборотах танк Воскобойникова: Дорошенко прогревал мотор. От штаба бежал адъютант, снег под ним взвизгивал, точно от злости.

«С чем он?» — подумал Табаков, сквозь усталость чувствуя, что в душе у него чуть-чуть оттаяло. Спасибо этому большому крестьянскому дому!.. Час назад, когда взял в руки вражеский пистолет и приказал немцу идти, было у него эмоционально понятное, естественное, но не поддававшееся здравому оправданию желание: вывести немца за огороды и хлопнуть. Вероятно, в этом смутно, исподволь предполагал он разрядку душе. Как вопль или рыдание. Выскочивший следом комиссар шел рядом, не отговаривал, молчал, хотя внутренне, конечно, осуждал зревший, как чирей, самосуд.

У самых огородов будто какая пелена спала с глаз и рассудка. Табаков удивленно взглянул на немца, шагавшего впереди, на его всклокоченную, непокрытую голову, на каменно молчавшего комиссара — и остановился. Остановился и немец, под утепленной шинелью смертный озноб свел его ожидающие пули лопатки.

— Да что ж… Да какого ж ты, комиссар! — Швырнул парабеллум в снег и повернул назад. Сказал хрипло: — Пусть идет к чертовой матери! Пуля не самая высшая мера наказания… Да шапку ему, гаду, киньте!

Комиссар обнял за плечи, головой прислонился к голове:

— Я верил, что ты опомнишься. Мужайся, Ваня…

Прав ли он был, отпуская художника? Кто его знает. Комиссар и от этого внезапного поступка не отговаривал. Быть может, умел он слушать чужие души, умел понимать их и предугадывать то, что даже самому, допустим, Табакову не было ясным?

— Товарищ подполковник! — Упыхавшийся адъютант козырнул и протянул пакет: — Из штаба дивизии!

Табаков разорвал конверт. Приказ был предельно лаконичным:

«Сегодня к 24.00 выдвинуть полк к селению Тополи. Реут».

Вместо обещанных суток отдыхали танкисты семь часов.

— Вызывайте командиров подразделений.

Взвизгнул снег под крутнувшимся адъютантом.

Табаков постоял еще минуту. Взглянул на вечереющее небо: холодное, слюдянистое, и по нему — редкие, неопрятные, какие-то слякотные облака, словно кто-то огромными сапогами наследил. Обернулся на ближнее окно: из форточки гуднули веселые голоса. А перекрещенные бумажными полосками стекла напомнили большие запечатанные письма. Кому? От кого?

Сунув руки в карманы полушубка, пошел к штабу.

Уральск, 1966—1980

Примечания

1

Древний танец кочевников, имитирующий весеннюю пляску сайгака.

2

Так в старину частенько называли реку Урал.

3

Жаулык — белая ткань, которой женщины-казашки, преимущественно пожилые, глухо повязывают голову.

4

9 ноября 1938 года гитлеровцы организовали первый общегерманский погром, названный «хрустальной ночью», так как улицы городов были устланы стеклом разбитых витрин. Но предложению Геринга было принято «Постановление об искуплении своей вины евреями — германскими гражданами». Этим постановлением на них налагалась контрибуция в сумме 1 миллиарда марок.

5

Один момент — два ребенка: подарок для фюрера!

6

Каймак — сливки, снятые с топленого отстоявшегося молока (тюрк.).

7

Минерва — в римской мифологии богиня, покровительница ремесел, наук и искусств.

8

У немцев аист издавна считается священной птицей и в пищу не идет.

9

Тиргартен — буквально: сад зверей. Этот сад в Берлине примыкал к зданию новой рейхсканцелярии Гитлера.

10

Дурной тон (франц.).

11

Блудница, проститутка (лат.).

12

Это неприлично, недопустимо! (франц.)

13

Это гораздо больше, чем земля и небеса, — это любовь! (франц.)

14

Увы! Я слишком сильно сознаю мое ничтожество! (франц.)

15

20 декабря 1941 года Гальдер записал в своем дневнике, что к тому времени в Германии и Франции было запеленговано 70 радиопередатчиков, работавших на противника.

16

Лишь после войны стало известно о том, как по заданию Гитлера немецкая разведка сфабриковала порочащий М. Тухачевского, И. Якира и других крупных советских военачальников документ. Якобы они являлись агентами немецкого генштаба и т. д. «Секретный» документ «случайно» попал к президенту Чехословакии Э. Бенешу, и тот, руководствуясь добрыми намерениями, переслал его И. В. Сталину. Конечно, поверить в «документ» можно было лишь при желании, лишь при болезненной подозрительности, которой страдал И. В. Сталин.

17

Веймарская республика продержалась 14 лет. Империя Гитлера продержалась не тысячу лет. И даже не 14. История отпустила ей всего 12 лет, 3 месяца и 8 дней.

18

Ныне известно, что только в США состояние Геринга определялось в 3 575 000 долларов наличными и огромным количеством ценных бумаг. У Риббентропа в Гааге лежало 3 155 000 долларов. У Гиммлера его состояние за границей было установлено в 2 миллиона долларов и ценных бумаг. Один миллион долларов наличными имел за рубежом «рабочий фюрер» Роберт Лей.

19

В переводе с немецкого штумм — немой, безвольный, штамм — ствол дерева. Игра слов.

20

Кощунство! Кощунство!

21

Через несколько дней всем (и немцам тоже) стало ясно: да, сила. Воины Веневского боевого участка, сражаясь почти что в окружении, все-таки выполнили свой долг и сорвали замысел противника — с ходу прорваться к Серпухову и Кашире, захватить там мосты через Оку.

22

Анна и Марта купаются.

23

М. В. Шкирятов в предвоенные годы был зам. председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б).

24

В своих воспоминаниях И. В. Болдин писал: «Из вражеского окружения вместе со мной вышло 1654 вооруженных бойца и командира. За 45 дней рейда по тылам противника мы уничтожили несколько вражеских штабов, 26 танков, 1049 грузовых, легковых и штабных машин, 147 мотоциклов, 5 батарей артиллерии, 4 миномета, 15 станковых и 8 ручных пулеметов, один самолет и несколько вражеских складов, среди которых один с авиабомбами. При этом истреблено свыше тысячи гитлеровских солдат и офицеров…»

25

Прочь-парень, прочь-парень! (нем.)

26

Законы варваров… Змея прячется в траве (лат.).

Content

Высшая мера

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Примечания