Андрей Архипов

Волжане (трилогия)

Поветлужье

Глава 1

Пропажа

Вовка медленно приоткрыл глаза, выплюнул горький стебелек травы, уже набивший оскомину, и приподнялся на локте. Тень от полупрозрачного облака сбежала с лица, и яркие лучи заставили его опять зажмуриться — солнце было почти в зените и пекло, несмотря на еще не наступившее лето, немилосердно. Картинка окружающего пейзажа отпечаталась на закрытых веках яркими зелеными пятнами — первое разнотравье луга за небольшой извилистой речкой и сосновый бор за ним, взбирающийся на пологий холм у горизонта неровными, рваными уступами.

«И сколько можно тут сидеть? — Долгое ожидание отца все-таки выплеснулось наружу мысленным ворчанием. — Задержится на часик, называется. Я уже давно прибежал бы на место. А если рвану сейчас, то можем разминуться… Интересно, Тимка еще плутает или уже дрыхнет по дороге домой? Может быть, не успевал засветло и переночевал где-нибудь на озере, в наспех сооруженном шалаше? Нет… тогда бы он уже явился в деревню. Разве что дядя Коля его перехватил по дороге и выдрал так, что Тимка не смог дальше идти… Эх, лучше бы так и было».

Вовкин дружок пропал вчера, отправившись рыбалить утром на дальнее озеро, благо в школу бегать уже не надо было. Точнее, его пропажа обнаружилась вечером, когда после заката солнца Тимка не пришел с рыбалки, а Николай Степанович прибежал к ним домой выспрашивать про замыслы своего отпрыска. Вопросы в основном были о том, что сынок говорил, куда собирался пойти и когда обещал вернуться. Ответы были даны незамедлительно, с честными глазами и заскребшей где-то в дальнем уголке совестью. Якобы пойти тот собирался на дальнее озеро — благо недалеко, километров семь, за сосняком, а вернуться обещался вечером, с уловом.

На самом деле Тимка подбивал Вовку, кроме рыбалки, смотаться еще в сторону дальней лесной поляны с двумя дубами на ней. Очень старыми, поросшими покрывалом светло-зеленого лишайника от корней до начала веток деревьями. Толщины они были невероятной — такие гиганты даже несколько человек не могли обхватить зараз. Если сильно вытягивать ногу, то требовалось двенадцать ребячьих шагов, чтобы обойти вокруг каждого великана, а уж такого красивого мха на других деревьях Вовка никогда не видел. Стояли лесные красавцы на опушке леса, за многие годы разогнав всю древесную мелочь в стороны от себя. Рядом с ними бил родник, крутым зигзагом сворачивая от поляны к одной из многих лесных речушек. Вода была очень холодная, а ветки деревьев так густо закрывали пространство над источником, что там спокойно можно было переждать дождь. Поэтому местные любители охоты, изредка забредавшие в лесную глухомань, сворачивали именно сюда. Самим дубам, наверное, было более тысячи лет — по крайней мере, так болтали старики на завалинках. Как-то раз в деревню приезжали даже какие-то ученые. Якобы чтобы измерить возраст великанов и взять под охрану. «С ружжом кого-нить поставят», — чесали языком местные бабоньки, однако проводить их на место никто не взялся, а сунувшийся длинным языком в разговор Вовка, пытавшийся рассказать, что он был там целых два раза, получил легонько по губам. Потом уж ему отец объяснил, что никто из местного люда не хочет устраивать в окрестностях экскурсионную тропу. Места здесь тихие и спокойные. Лишних людей, туристов и другого такого добра тут даром не нать. А излишне любознательным приезжим объясняли, что леса здесь обыкновенные, в основном смешанные. Частенько встречаются, конечно, сосновые боры и дубовые рощицы, но чтобы деревья по нескольку метров в обхвате — это явно досужие сплетни. Так и отваживали редких любопытствующих.

А для мальчишек на этой лесной поляне самым захватывающим были не огромные дубы и не чистейший родник с холоднющей вкусной водой. Хотя, чего греха таить, полазить по веткам толщиной в обхват, а то и полежать на них было одно удовольствие. Можно еще представить себя этаким Соколиным Глазом и высматривать что-нибудь с верхушки дерева, оглядывая расстилающийся вокруг нехоженый лес, благо обитаемые места при этом были прикрыты на юге холмами и ничуть не резали глаз рукотворными сооружениями. Мальчишек манила противоположная сторона — чуть дальше в лесу расстилалась небольшая россыпь болот, и там можно было пострелять уток, если выпросить на минутку ружье у надзирающих взрослых. Пусть даже дичи на болоте было совсем немного, иначе бы охотники протоптали более широкие дорожки через лес, возможность стрельнуть лишний раз из настоящего ружья… Вот это был искус так искус.

Поэтому в том, что Тимка намылился посетить эти места, ничего странного не было. Однако то, что он не вернулся к десяти часам вечера, заставило Вовку от своего вранья испытать некоторые угрызения, а еще через час его совесть и вовсе перешла от царапанья к покусыванию. Можно было, конечно, воспользоваться поговоркой отца, который иногда после ссор с Вовкиной матерью приговаривал, что «своей совести надо выбить зубы, тогда она будет тебя облизывать всю оставшуюся жизнь». Сам он, правда, при этом всякий раз шел на примирение первым, однако такая позиция в итоге не помогла, так что дело закончилось семейным разладом и разводом. Еще с малых лет Вовка поговорку запомнил и теперь пытался крепиться в соответствии с нею, не выдавая конечной цели Тимкиного путешествия. Собственно, Вовка и приехал к отцу на летние каникулы из города, где жил теперь с матерью и отчимом, ради таких вот походов. Они были огромной отдушиной в его обыденной и пыльной городской жизни, тем более что в этих местах он родился и жил до девяти лет, так что уже не представлял себе отдыха без леса и рыбалки. И вот на тебе, такое из себя начало лета! Причем он собирался идти с Тимкой вместе, но отец перед этим как раз попросил его помочь по хозяйству, так что Вовке пришлось остаться, смолчав о своем желании. Если бы взрослые узнали, что они собрались на поляну… О-о-о, тут был бы весьма вероятен исход с многочисленными телесными повреждениями где-то в районе чуть пониже спины.

Проблема была в том, что стояли великаны в глубине таежного леса — взрослые, собственно, и называли его тайгой, хотя в разговоре и путались. Мол, «не в тайге живем, а в людях, а настоящая-то где-то в Сибири находится». Однако местный лес ничем от нее не отличался, и что ни лето — в близлежащих селах снаряжались экспедиции за плутающими приезжими грибниками. Да что там говорить про городских, если местные тоже терялись и не всегда такие поиски заканчивались успехом. Даже здешний егерь Иван Михалыч, исходивший все тропки в округе и районе не так уж и далекого отсюда заповедника, признавался, что иногда застывает в ступоре, потому как ему кажется, что попал совершенно в незнакомую местность.

При пасмурной погоде и в густой чащобе, где мох на деревьях растет чуть ли не со всех сторон, а компаса при себе нет, — поди определись, куда идти. А пару дней погуляешь, переночуешь на холодной земле в лесу, закусив сырыми грибами, — и все, сломается иной человек: кажется ему, что ни сам не выйдет, ни его не найдут. Поэтому парни всегда помнили строгий наказ — в тайгу без взрослых ни шагу! Помнить-то помнили, но искус брал свое и по краешку таежной чащи к дубам смельчаки все-таки заглядывали.

«Вот и дозаглядывались», — подумал Вовка к одиннадцати часам вечера, вздрогнув от скрипа вылезшей из гнезда старых ходиков кукушки. И отправился сечь повинную голову — к отцу, который в свою очередь повез его к дому Тимки, без слов усадив на старенький мотоцикл «Урал». Однако дом друга оказался пустым, даже щеколда на входе была откинута и дверная створка сиротливо хлопала о порог, влекомая ночным сквозняком. Видимо, Николай Степанович укатил в соседнюю деревеньку из пяти неказистых изб, мирно заканчивающую бренное существование на этом свете без связи и электричества, — для того чтобы проверить наличие своего оторвы у своей же тещи. Поэтому Вовка был препровожден обратно домой и силой уложен спать, а всю информацию (и пару подзатыльников) о поисках получил уже рано утром от хмурого отца, который забежал позавтракать. Ближний лесной массив они со Степанычем прочесали ночью, глуша двигатель на лесных дорогах и вслушиваясь в свои одинокие замирающие крики посреди темного леса. Но дальше в тайгу не сунулись, да и добром бы это не кончилось. С утра же на ноги были подняты остальные соседи, и те из них, кто смог отложить свои дела, ринулись в лес, поделив районы поиска на квадраты между собой. Вовкин же батя сказал, что вернется часам к одиннадцати за обедом для всех принимающих участие в поисках. Правда, оговорил, что может и задержаться на часок. Вовку же оставил кашеварить, отдав наказ ждать его у моста через речку. Вот Вовка и ждал. Уже часа два.

Хорошо еще, что соседка осталась командовать небольшим отцовым фермерским хозяйством. Она-то уж знает, что и где лежит, а также к кому обращаться, если со скотиной случится беда. Хотя, собственно, к кому еще обращаться, кроме отца? Он единственный ветеринар в округе. Был. До распада колхоза. Дальше, как рассказывала та же соседка, все, что могли, поделили — благо народу было немного, — а остальное хозяйство оказалось заброшенным и заросло травой. «Ладно, прорвемся, — продолжал рассуждать Вовка, откинувшись обратно на спину. — Главное сейчас — чтобы санкции за Тимкино «гулянье» не испортили весь летний отдых. Вообще-то вряд ли что-то серьезное могло случиться — все-таки пацаны со взрослыми иногда туда ходили, так что дорога хоть и глухая, но чуток известная…»

Однако, с другой стороны, лежит она далеко от дома, да и пробираться сквозь бурелом всегда очень муторно. И все же… Опасных зверей в округе раньше почти не попадалось, хотя иногда мишки и забредали. Но те с человеком предпочитали не связываться, так же как и порядком выбитые волки, сытые в последние дни расплодившимися мышами. Так что, скорее всего, Тимка мог просто ногу подвернуть, а еще вероятнее — решил пострелять уток из одолженного позавчера у Вовки самострела да и задержался до темноты. В любом случае он не дурак. Если уж поймет, что заблудился, то биться в истерике и бежать непонятно куда не станет. Сядет — и будет ждать криков или выстрелов. Если что — на дерево залезет, посмотрит, в какую сторону надо идти.

«А кстати, самострел — зверь… — Мечтательная улыбка расплылась на Вовкином лице. — Хотя сам-то я его и попробовть толком не успел. Все откладывал до приезда сюда, а Тимка, как увидел его, так и прицепился — дай пострелять, дай пострелять!..»

И неудивительно: выглядит самострел действительно классно. Стальная пластина, выточенная из рессоры (по крайней мере, так ее рекламировали во дворе, в один прекрасный момент сошедшем с ума на изготовлении стреляющих изделий), деревянный приклад, спусковой механизм и капроновый шнур. Вот за него как раз и боязно — вдруг лопнет, да по глазам… Хотя нет, не достанет, приклад вроде длинный получился. Со спусковым механизмом только пришлось повозиться. Так называемый орех, удерживающий тетиву в заряженном состоянии, был выточен из твердого дерева и посажен на шпиндель. А сам спуск сначала получался неудобный, потому что хотелось сделать настоящий средневековый, с предохранителем, а там мороки по соединению всех деталей… В итоге получился пистолетный спуск в виде угольника под девяносто градусов, упирающийся с одной стороны прямо в зарубку на орехе, а с другой — сидящий на жесткой утопленной пружине. Кроме того, поверх этого спускового крючка поставлена предохранительная скоба. А вот рычаг типа «козьей ножки» не получилось приспособить: времени не хватило до каникул, — но ничего, в следующем экземпляре будет. Только заряжать теперь приходится с помощью ног — нагибаешься, берешься за тетиву, ногами в плечи лука, рывок — и… оказываешься на земле, а может, и в луже. Ну да, первый раз так и было: тетива лопнула. Потом нормальный шнур нашел и приноровился. Но тяжело идет, зараза такая… А в тот раз пришел домой с грязной мокрой спиной и получил втык и нотацию, что подрастающее поколение совсем не бережет своих родителей. Промолчал, конечно, но никто же не виноват, что тетива порвалась!

Наконец вдалеке показалось неспешно продвигающееся облако пыли.

«Ага, ага, вот только не с той стороны, — подумал Вовка. — Батя, видать, через другой мосток проехал, и заехал сначала домой. Ого-го, а в коляске-то вертикалка лежит — старенький ИЖ-12. Это куда же это мы собрались?»

— Давай залезай, Володька, сейчас расскажу все по пути. — Отец устало нагнулся за приготовленным сыном котелком с картошкой и пакетом с бутербродами, забросил все перечисленное вместе с пластиковыми флягами для воды в коляску и тихонько поехал через мостки. — Нашли твоего дружка, — начал рассказывать он на ходу. — Народ уже по домам расходиться стал, я как раз подвозил кое-кого… Только вот что-то Тимка сам не свой — истерика с ним, что ли… А может, просто перенервничал — ерунду какую-то мелет про огромное озеро, про стаи гусей на нем. Где там озеро-то? Болото дальше есть мелкое — не утонешь, только вываляешься в грязи. Да ты должен знать это место, мы туда иногда уток с тобой ходили стрелять. Так что, скорее всего, врет он как сивый мерин… Однако проверить надо, мы со Степанычем решили — пусть ведет, а выпороть никогда не поздно. Может быть, за болотом что-то и есть не очень большое, туда давно никто не совался напрямик, а в обход — все ноги стопчешь, если не переломаешь. Вот поэтому я ружье и прихватил. Взял еще десяток патронов с дробью: вдруг придется утку на ужин стрельнуть… — И уже под нос отец пробурчал: — Да картечи на всякий случай — небось егерь не замает за весеннюю охоту без разрешения.

— Это Тимка-то? — вдруг спохватился Вовка, осознав, что его друга поймали на обмане. — Ты чё, пап? Это я могу… э-э-э… сболтнуть что-то ради красного словца. А Тимка и раньше всегда правду в глаза любому мог сказануть, а уж после смерти матери зарок дал. Сказал, что с этого момента врать больше никому не будет, даже если за правду накажут сильно. Хуже, мол, чем сейчас, точно не будет. Он, по-моему, даже специально нарывается…

Тимка действительно нарывался. К примеру, в школе, если учителя замечали любой непорядок в классе, то знали, что могли обратиться к нему. И он, если принимал малейшее участие в беспорядке — всегда сознавался, не закладывая, однако, при этом остальных. И шел беспрекословно убирать битые цветочные горшки и стекла, оставляя дневник на столе учителя. А если участия не принимал, а страдали при этом невиновные, то подстерегал зачинщиков на улице и пытался заставить их принять участие в наказании. Обычно это продолжалось до чьих-нибудь кровавых соплей. Либо Тимкин соперник был бит и соглашался с его доводами, либо ему надоедало размазывать юшку по всклоченной физиономии правдолюба и он шел в учительскую, только чтобы отделаться от того. Организованную один раз «темную» Тимка стоически перенес и только с б€ольшим ожесточением стал отстаивать свои убеждения. Всеми вокруг это называлось обостренным чувством справедливости, а сам Тимка говорил, что ему так легче. В последнее время ему стоило только заявить, что он не возражал бы против признания виновных, — и те просто молча поднимались, чтобы принять наказание.

— Кстати, а что ты еще в коляску набросал? Домой заезжал никак? — спросил Вовка.

— Угу, заезжал. Картошки еще взял — в золе напечем. Ну и набор для ушицы, — ухмыльнулся отец. — Лук, чеснок, морковь, соль… В любом случае супчика похлебаем, что бы там Тимка ни обнаружил… Блин… едрена Матрена! — Это подбросило на лесной колдобине несовершенное транспортное средство, как только они съехали с наезженной грунтовки на заросшую тропинку.

— Зажигалку взял?! — прокричал Вовка на ухо отцу, в очередной раз подскочив на кочке. — А снасти? Лески, крючки?

— Даже лучше — вон сеточка капроновая лежит, бреднем пройдемся. А «энзэ» — топор, одеяло, зажигалка, ложки, кружки, буты… ну… все нужное всегда в коляске валяется.

Семейный «тарантас» наконец выполз к небольшому оврагу, за которым расстилался густой смешанный лес. Пахнуло свежестью, еловыми ветками, терпким настоем прошлогодних прелых листьев… и вонючей гарью, облако которой медленно догнало ездоков и накрыло удушливым покрывалом.

— Собирай все вещи в мешок, — прокашлялся отец. — Да привяжи крышку к котелку и сунь его в пакет, а то будешь потом свои припасы со стенок рюкзака собирать… Ага, давай его сюда. Одеяло сверху накидывай. Тебе вон ту сумку. Всё, потопали…

Пробирались к месту Вовка с отцом около двух часов, шли тяжело. Упавшие деревья перемежались крутыми овражками, склоны которых были покрыты прелыми почерневшими листьями, скрывавшими мокрую глинистую почву. Ноги разъезжались, теряя опору, и Вовка пару раз соскользнул в ручей на дне одной промоины. Ботинки были уже покрыты толстым слоем грязи, не желающей отчищаться на трухлявых сучьях, разбросанных по краям незаметной тропинки. Да и та начала понемногу исчезать и скоро совсем потерялась в пробивающейся сквозь старую осеннюю подстилку траве, которая почти полностью скрыла следы недавно побывавших тут людей. Только по кое-где обломанным веткам, сломанным стеблям папоротника и случайно попавшейся не до конца истлевшей пачке из-под сигарет можно было угадать, что человек когда-то ставил свою ногу в этом мрачном месте. Лес был похож на нетронутые заросли старого валежника, собранного неведомыми силами в одном месте. Помимо прочего, этот сухостой был приправлен сочащимися влагой мхами, которыми поросли сгнившие на корню деревья, а также пугал царящей вокруг тишиной. Даже обычной живности почти не было, словно звери тоже избегали давящей мрачности бурелома. Только неугомонные сороки стрекотали где-то по верхушкам деревьев да мелькнула раз заячья спина в кустах.

— Ну все, скоро выйдем, просвет уже виден… вон и Николай, уф-ф… — шумно перевел дух Вовкин батя, одновременно перелезая через очередное препятствие, перегородившее путь на опушку. — Эх, твою дивизию… Михалыча нам только не хватало. Он, конечно, мужик правильный, договориться с ним можно почти завсегда. Однако если упрется на своем, то грузовиком не сдвинешь… Ладно, давай двигай, Володька, вон твой кореш сидит, голову повесив. Отвлеки пока парня от неминуемой порки.

Михалычем Вовкин отец называл егеря, который был лишь чуть его постарше. За свою жизнь прошел тот, что называется, воду, огонь и медные трубы. Жил изначально в каком-то большом городе, воевал всю первую «Чечню» сразу после военного училища, был в самом конце ранен и капитаном ушел в запас. А дальше, по слухам, возвратился из армии в таком подавленном настроении, что чуть ли не сразу в монастырь собрался податься. Однако потом одумался и уехал в глухое село к дальней родне, где немного потоптался и пошел в егеря. Собственно, церковь в данном селении разломали еще в двадцатых годах, после чего оно и потеряло право зваться селом и стало обычной заштатной деревушкой. Жил егерь большую часть года один в своей лесной избушке, только на зиму перебираясь в село к родственникам. Поначалу попытался держать марку в лесном хозяйстве, но потом обнаружил, что семьи в деревне хотя и не голодают (кто же на земле с руками из правильного места себя до такого доведет?), но сидят в полном безденежье. Поэтому иногда подкидывал им мяса на продажу по городским родственникам. Однако выбивать местным живность в округе подчистую не давал. Весной же вообще всех пришедших в лес с оружием гнал домой под угрозой его отнятия, хотя и права делать последнее без участкового не имел. Если, говорил, дать тебе селезней на отстрел, то ты ведь не остановишься, пока все патроны не изведешь, а я один и за вами всеми уследить не могу. Мужики ругались, но слушались. А уж про уважение к егерю сказал случай, когда приезжие охотники (как их называли потом в деревне — «краснопиджачники») подстрелили без лицензии лося и послали Михалыча «куда Макар телят не гонял», пытаясь продолжить отстрел небольшого лосиного стада. Тогда он поднял всех боеспособных мужиков в округе (никто не отказался!) и грамотно обложил стоянку охотников. Ружья те, конечно, не отдали (да и не стал на этот раз егерь нарушать нелепого закона), а доводить пререкания с ними до крайности с порчей машин и имущества никто не стал (пулю в спину или подожженный дом от новых хозяев жизни получить не очень хочется). Однако лося и настрелянную дичь отняли и пообещали прострелить колеса, если тут же не уберутся. Полтора десятка человек с оружием наперевес могут в этом убедить кого угодно, особенно если не ведутся на матерки и крик, а попытки пойти врукопашную пресекают выстрелами под ноги. Так что своим Михалыч небольшие послабления давал, а чужих, приходящих без разрешения, всем миром спроваживали. Как везде, в любом замкнутом сообществе. Да еще дополнительно огородились от лихих джипперов перекопанными лесными дорогами. А с разрешением — что ж, только плати деньги и пали с удобных насестов прикормленных заранее кабанчиков. Поскольку местность стояла на отшибе и дороги были не ахти какие, то подобных столкновений было мало и живности более-менее хватало на всех. Прямых же конкурентов человека — волков, единственно опасных зверей, водившихся в близлежащей местности, повыбили почти начисто. Остались только особи, забредавшие из заповедника. Поэтому-то, несмотря на активные Тимкины поиски, особой опасности от зверья для потерявшегося никто не ожидал.

— Привет, Тимка! Как же тебя угораздило-то? — Пожав руку, Вовка устало уселся рядом на травяную кочку. — Пострелял хоть?

— Ага. Вон добыча. — Тимка кивнул на пару довольно больших тушек гусей. — Из-за нее и поверили, что я на озеро вышел. Только я почти все болты твои расстрелял, Вовк… Пару в озере утопил, не рассчитал, а еще три штуки в кусты засандалил, не нашел потом. Вот, четыре всего осталось, с наконечниками из толстых гвоздей.

— Слушай, здорово! А те болты… да ну их. Тем более что большую часть я из тонкой оцинковки наклепал, они все равно дюймовую доску не прошибают — плющит их… Расскажи лучше, как ты смог попасть-то? Я уж не говорю, что сумел подобраться: гусь — все-таки птица осторожная! — вывалил Вовка ворох восклицаний и вопросов. — Подранков не оставил? Куда идти надо?

— Случайно получилось. Одного бил влет, когда целая стая поднялась. Стрелял наугад и попал в крыло, тот упал и в кустах запутался, так что добивать пришлось. А второго я долго ждал — спустился в камыши, схоронился за травяной кочкой, брюхом траву примял, улегся… Ноги, правда, в воде пришлось держать. Полчаса прошло, прежде чем гусь в камышовом просвете показался. Замерз как цуцик, особенно когда доставал его из воды. Хорошо, что там ила немного и достаточно мелко. Но я его метров с пятнадцати достал, Вовк, наповал! Арбалет у тебя хорошо бьет! И ложе выглажено ровно, прицеливаться легко, и стрела точно в цель уходит.

— Не арбалет, а самострел, Тимк. У нас на Руси именно так их называли. А выглаживать я его действительно старался — без этого точности не будет. Вот я еще защелку принес, — потихоньку от взрослых потянул Вовка из кармана тонкую изогнутую пластину. — Смотри, если тут поставить, то она пойдет кругом над орехом и болт прижимать как раз будет… Видишь, как пружинит?

— Эй, молодежь! — донеслось от стоявших около родника мужиков. — Собирайтесь, пойдем смотреть на ваши чудеса! Пока нас никто не видит и на смех поднять не может. И послушайте, кстати, какая тишина стоит… Ни ветерка, листок не шелохнется, даже сороки галдеть перестали.

— Вчерась то же самое было, дядя Слав, — затараторил Тимка, обращаясь к Вовкиному отцу. — Мало того, я даже родника почти не слышал, как будто вымерло все кругом. Меня такая жуть взяла, что я сразу от этих трех дубов рванул вон в ту сторону, еще по дороге на молодое деревце наткнулся, и в нем аж хрустнуло что-то, а себе синяк на лбу поставил, вот…

— Ну точно заговариваться стал малец, — протянул егерь. — Уже и дубов у него три… Видать, головой об это деревце хорошо приложился.

Вовка вдруг услышал приглушенный всхлип и обернулся на Тимку. Тот стоял с бледным лицом и слепо таращился в сторону своего поднятого пальца.

— Эй, Тимофей, ты не обижайся, я же пошутил, не хотел тебя… Эй, эй, малец, ты что? — заволновался Иван.

Тимкин лоб покрылся испариной, глаза начали бегать по поляне, потом закатились, и он рухнул плашмя в траву перед собой.

— Володька, воды от родника, быстро… вон кружка около рюкзака стоит!

Общими усилиями Тимка был приведен в себя, щеки его от похлопываний раскраснелись, а вся рубашка была залита водой.

— На, попей, сынок, что же ты? — суетился Николай. — Ну что такое случилось? Пей, пей же ты…

— Дуба же три…

— Да три, три, конечно, ты помолчи, отдохни, полежи… — Состояние Николая было близко к шоковому. Он впервые увидел, как его сын, самая настоящая оторва с шилом в заднице, упал в обморок.

— Все, все, бать, мне уже нормально. — Тимка повернулся к своему другану — видимо не доверяя взрослым, которые были готовы во всем с ним соглашаться. — Вовк, а что случилось с третьим дубом? Молнией пожгло? А остатки где после пожара? Блин, да не было вроде никакой грозы. А что случилось? Его ведь не спилишь и не вывезешь отсюда.

— Вроде всю жизнь было две штуки, Тимк…

— Да? Ну ладно… ну ладно, будем считать так… — Тимка как-то затравленно огляделся вокруг. — Все, бать, я нормально себя чувствую, это, видимо, от тишины вокруг… Это… как его, воспаленное воображение. — Тимка хотя и не особо хорошо учился, но был довольно начитанным и такими словами бросался на раз. — Пошли на озеро!

— Какое озеро? Без тебя сходят, а мы с тобой сейчас домой двинем. Все, я сказал! — рыкнул на сына Степаныч.

— Без меня вы его не найдете! А я уже действительно нормально себя чувствую… — начал возражать Тимка. Наконец спустя пятнадцать минут уговоров и такого же времени валяния на одеяле (для профилактики, как сказал Николай, и в качестве компромисса, как подумал Тимка) команда вышла в путь. Виновник переполоха сначала пошел впереди, но, как понимал Вовка, направление его движения полностью совпадало с тропинкой, ведшей на болото, и егерь вскоре оттеснил мальчишку назад и стал самостоятельно торить путь. Так они и пробирались вперед около получаса, наблюдая мелькавшую впереди спину Михалыча в брезентовом плаще с двустволкой через плечо. Бурелом неожиданно сменился светлым сосновым подлеском, перемежающимся березовыми рощицами по краям оврагов, что вызвало недоверчивое ворчание у всех мужиков по очереди. Наконец перевалившись через небольшой холм, поросший молодыми кряжистыми дубками, колонна смешалась и буквально скопом вывалилась на озерный простор, что вызвало оторопь и одинокий хриплый возглас Николая:

— Едрена канитель!

Все обозримое пространство на северо-восток занимал вытянутый овал водной глади, заполненный гамом и визгом диких гусей, а также всевозможной пернатой мелочи.

— Как в тундре на Севере! — ахнул Вовка, вспомнив передачи «В мире животных». — Ну, Тимка, ты даешь, какую красотищу нашел!

— Гх-хм… Тимофей! — прокашлялся егерь. — Ты уж, конечно, прости меня за прошлую напраслину, но… гхм… не может этого быть… потому что не может быть никогда… Я же тут полтора месяца назад все излазил, да и наши деревенские, хоть и запрещаю, наверняка бывали… Родники прорезались все вдруг? И рыбы оказалось сразу тьма? И тут же пролетные птицы облюбовали себе это место и плюнули лететь на родину? Ладно… Гадать, что да как, вечером за костром будем, а то стемнеет, пока возимся… Мужики, размещаемся! По такому случаю разрешаю отстрел. Немного — чтобы остальные из деревни слюной не захлебнулись, не набежали сюда и не испортили такую благодать…

Глава 2

Разговор ни о чем

Тимка и Вовка сидели на траве, наплевав на всякие мелочи вроде зеленых, не отстирывающихся пятен на штанах, и, свесив ноги с обрыва, предавались созерцанию закатного светила, падающего в верхушки деревьев на другой стороне озера.

— Слушай, Тимк, — во второй раз завел допрос Вовка после первой неудачной попытки, — и все-таки почему же ты не пришел засветло? Вышел ты рано, на дальнее озеро не заходил. До этой поляны идти три часа, да еще час до озера. Часов в двенадцать прибыл, так?

— Даже раньше: до тайги я на велосипеде доехал и в кустах его схоронил.

— Еще час на гусей, ну полтора, так?

— Два с половиной…

— Угу. Отдохнул, осмотрелся, обсох на солнце — еще час, правильно?

— Ну…

— Тогда в семь-восемь часов при любом раскладе ты должен был быть уже дома. Раскалывайся — что ты тут нашел и чего ты в обморок грохнулся? Ты повыносливей меня будешь все-таки…

— Да так и было! — сорвался на полукрик Тимка. — Полпятого по часам я уже возвратился на поляну, но тут почему-то стемнело, и я дальше не полез! Я еще подумал, что часы сломались, и решил переночевать около родника, — продолжил он чуть тише. — Утром меня там и нашли.

— Часы сломались? Скорее просто увлекся и не заметил, как время ушло…

— Нет, я по своим ощущениям чувствовал, что еще далеко не вечер… А тут вдруг раз — и сразу ночь, звезды.

— Ну… а может, с тобой как с теткой Меланьей случилось? Она, по ее словам, шастала по лесу три дня, но все-таки нашла обратно дорогу, а ее дома встречают, будто она всего часа на три уходила… Ох, и скандал был! Она своего зятя чуть не скалкой начала утюжить, пока соседи не зашли на крик и не рассказали, что сегодня с утра ее видели у колодца с корзинкой. Она и на них взъелась! Мол, вы тут сговорились, хотите меня со свету сжить… Уж когда ей телевизор включили и те же самые новости показали, только тогда и успокоилась… Правда, у тебя время в другую сторону отыграло, но уж очень похоже.

— Не знаю, Вовк, может, и так.

— А что там с третьим дубом-то, чего ты его поминаешь постоянно?

— Да был он, был! — в полный голос закричал Тимка. — Мы же там помост соорудили на ветвях и перила! Ты там еще навернулся вниз и левую руку сломал, тебя на «буханке» в медпункт возили в районный центр! И шрам остался на запястье от этих стержней… как его… Илизарова, вот!

— Где? — задрал рукав рубашки Вовка.

— Ну… вот тут должен быть, — неуверенно закончил Тимка. — Не вру я, Вовк…

— Знаю…

— Эй! Слышен крик, а драки нет, — донеслось от костра. — Давай, ребятня, подваливай, гуси в глине уже пропеклись, сейчас доставать будем.

На скатерке по волшебству появились ложки, вилки, пластиковые тарелки и стаканы, бухнулась фляга с водой, залитая по горлышко у родника, и пара запотевших бутылок водки, охлажденных в прибрежной воде. Иван Михалыч с Тимкиным отцом, разделывающие в сторонке на траве гуся, истекающего умопомрачительным запахом запеченной дичи, тут же одобрительно крякнули:

— Ну, Вячеслав Владимирыч, знаешь, чем порадовать. А то нам как-то не до нее, родимой, было, когда этого сорванца искали.

Тут же разодранная на куски птица разлетелась по тарелкам, и через пару минут, сопровождаемых пластиковым звяканьем стаканов и хрустом перемалываемых челюстями кусков, пошел неторопливый разговор о жизни, ничем не отличающийся от тысяч таких же разговоров на кухнях необъятной страны.

— Вот вы, пацаны, на нас неодобрительно смотрите… Вот ты особенно, Тимофей, — начал, как самый старший, егерь. — Спиваются, мол, отцы ваши в точности как другие мужики в деревне. В чем-то ваша правда, хотя еще пару лет — и вы сами начнете хохолки друг перед другом и девками задирать да горькую потреблять. А уж курить-то втихаря наверняка пробовали не раз уже… Только заметьте, молодежь, что ваши отцы сильно отличаются от других мужиков в деревне. Ума не пропивают, а посмотреть со стороны местных… местной пьяни то есть, так трезвенники трезвенниками. Только по своим да церковным праздникам отмечают. Ну вот еще под такой великий повод, как сегодня. А руки-то у них какие золотые! Вот твой отец, Володька… Во-первых, с образованием. Ветеринар — человек на селе всегда уважаемый. Во-вторых, свое хозяйство — и опять же тут профессия пригодилась. В-третьих, в помощи никому не отказывает, лечит скотину соседям за «спасибо». Другой и плюнуть без денег не согласился бы, а он и в дождь и снег… За это и жинка его поедом ела, а потом, как сверкнуло ей в глаза золотишком, так бросила все и укатила… Э-э-эх…

— Михалыч, хватит при детях-то…

— Извини, Слав, просто свои потуги на этом пути вспоминаю.

— Да ладно тебе, пап, — отозвался Вовка. — А то я не понимаю ничего… У мамы с отчимом только и разговоры про то, кто что купил и что надел. Вот в возраст войду — и к тебе перееду.

— Ну-ну… — грустно улыбнулся Вячеслав.

— Так вот, про что это я… Вот я и говорю, с головой у вас отцы, ребята, — продолжил, улыбнувшись, егерь. — Твой, Тимка, в молодости механизатором был, а как колхоза не стало, новую профессию освоил, теперь в кузне горбатится… Если кому оградку сковать или починить что по хозяйству, то к нему. «Николай, родной наш, помоги, выручи, век не забудем…» Так, Степаныч?

— Да уж кончились кованые оградки-то… едрена Матрена. Навезли польских заготовок — теперь дешевле купить их в магазине да приварить где душа ляжет у заказчика. Ручная ковка никому не нужна. По крайней мере, сюда, в глубинку, за этим уже никто не поедет…

— Говорят еще, что ты ножи теперь взялся изготавливать да узор травить на клинках выучился? Покажешь? — заинтересованно спросил егерь.

— Да что там показывать… Так, пару на заказ сделал. Не скажу, что все премудрости при этом освоил, на любительском пока уровне…

— А травишь-то как?

— Да этим, как его… хлорным железом. Тут ведь не в нем суть. Главное — нарисовать, чтобы рука не дрогнула… Окунаю в парафин клинок, а потом по нему завитки накладываю. Вот это как раз самое муторное.

— Угу, угу… Главное ведь, ребятки, для нашего человека, чтобы у него какая-то цель большая была в жизни. Или дело интересное, или оставить по себе добрую память. А то и просто чего-нибудь достичь, чтобы самому себе доказать. Что-то возвышенное, что ли, не просто кусок какой изо рта у другого отнять… Тогда он жилы из себя рвет, стараясь этого добиться. Вон как страну расширили! Ведь впереди всегда простые поселенцы шли, навстречу опасности, к вольной жизни!

— От плохой жизни они убегали, Михалыч, от крепостничества, от притеснений.

— Не всегда, Слав, не всегда. Вот у меня прадед держал на Кубани табун лошадей, дом богатый был. Когда Столыпин землю раздавал в Сибири, то он все распродал и со всей семьей рванул в те места. Не поверишь… за месяц, пока добирались, все деньги со своей женой пропили да прогуляли, приехали на место голы и босы. Получили земельный надел в тайге, топор да лопату, как говорится, в зубы за казенный счет, и вперед… Так за год он на кедровых орехах так поднялся, что опять скотину и лошадей завел, пятистенок поставил. Зачем все это ему надо было, а? Что-то просит все время русская душа, к чему-то стремится… А если не получает она того, что нужно ей, то через некоторое время человек ломается. Или спивается, или засасывает его трясина стяжательства… Вот поэтому у нас гениев и талантов немерено в стране. А с другой стороны, полно опустившихся людей или такой сволочи, что рука отказывается пристрелить, хочется зубами рвать… Только вот никто понять не может, чего же все-таки наша душа просит, даже мы сами. Поэтому во всем мире и говорят о ее загадке.

— Ну не скажи, Михалыч, — влез в разговор Николай. — Иногда человек такой рождается, что с детства его научить ничему доброму нельзя, все под себя гребет, едрена вошь… Все только я да я, да для себя, какая уж там душа? Встречал я таких, и не так уж и редко.

— Бывает и такое, бывает. Иногда случается на переломах истории, как у нас было. Народ звереет от голодухи, нищеты. Все ходят нервные, злые… так что, может, это и генетически передается. Потом все устаканивается, конечно, но поколение вырастает почти напрочь отмороженным…

— А когда все как в болоте живут, лучше, что ли? Все равно некоторые кропают друг на друга доносы или просто делают ближнему пакость. Приезжал тут один городской франт, рассказывал, как он при переезде мощные колонки к стене поставил и врубил по самое «не могу». Соседям своим решил праздник устроить. Пусть порадуются, мол, самого его все равно на этом месте завтра не будет, и те ему уже ничего не выскажут… — Николай рубанул в воздухе рукой от избытка чувств. — Хотелось мне ему по роже двинуть, да жена покойная… земля ей пухом, не дала — праздник какой-то не хотела портить. А родился-то и жил он в тишине да покое, когда ни о каких переломах истории и подумать никто не мог.

— Да уж, бывают люди на свете, которые, кроме чувства гадливости, ничего не вызывают, — опять согласился Иван. — Это как раз от воспитания зависит, и может, как раз тот случай, когда с его предков вся эта мерзость началась… Ведь воспитывают не только словами, но и примером своим.

— Что там ни говорите, мужики, — начал Вячеслав, — но народ после перестройки в худшую сторону изменился. У нас еще ничего, а в городе что творится… Грызут друг друга почем зря, все думают только о том, как бы обогатиться. А если какие терзания и есть у кого, то вином заливают… Все норовят проехаться за чужой счет. Столица все под себя гребет, скупает все подряд и все соки из людей выжимает. Капитализм, мать вашу… Люди, конечно, отвечают тем же. Пофигизмом к делу на урезание зарплаты, формальным подходом на эту самую соковыжималку. Другими люди стали, равнодушнее…

— Так я и говорю: от воспитания многое зависит и от традиций, — поднял указательный палец вверх Иван. — Если свои традиции все порушили, а ведь порушили же, истребив как класс крестьянство в тридцатые годы, то где другие взять? С Запада тебе только такая помощь придет, как деньги грести лопатой… туда же, на Запад, да как обмишурить близких своих. Еще технологии, чтобы лопата получалась поболее. А без коренных традиций и воспитания нет, и народ мрет как мухи, даже себя не воспроизводит. До войны еще рожали по привычке, в деревенских семьях по восемь-девять детей было, а начиная с конца тридцатых всех погнали в город на заводах работать. А уж после войны Хрущ так прижал деревню, что и сами побежали… А в городе что? Там все думают только о себе, любимом. Детей не рожают… Нищету, мол, плодить не хотят. Обставят квартиры мебелью заграничной, коврами да хрусталем — и нате вам, нищие. Как будто их предки во дворцах жили. Не рожденных еще детей уже убивают своими заплесневелыми мозгами! Так и вымрем все, потому что сердцевины в нас не осталось…

— Прав ты, конечно, Михалыч, — кивнул Николай, опрокидывая стопку. — Только вот оборону перед войной тоже надо было создавать, промышленность поднимать. Не скрутил бы Сталин всех в железный рог, так и вырезал бы в войну фашист весь народ… И насчет тебя у меня закавыка есть. Ты ведь в свои почти сорок лет, уж прости меня, не женился и детей не нажил. А других осуждаешь.

— Твоя правда. Надо было хозяйство поднимать… И технологии всегда нужны, чтобы детей и жен защищать, только вот не надо ради этого искоренять свою суть и ломать народ через коленку. И как поступить перед войной надо было — я тебе тоже не скажу, потому что не знаю. Кто-то говорит, что и сам он хотел напасть на Германию, мировая революция ему покоя не давала. Еще с двадцать первого года, когда наши красноармейцы шли на Варшаву, а им поляки надавали по шее и в концлагерях большинство сгноили. Правда или нет те его думки — теперь не докажешь. Одно скажу: никакое промышленное развитие не может достигаться ценой человеческого горя и огромного количества невинно замученных и убитых. Вот начальников, которые проворовались, надо было отстреливать, вместе с уголовниками… Не теми, которые колоски с поля таскали от голода, а которые грабеж и воровство себе в профессию записали. Вообще всю элиту в стране надо время от времени перетряхивать. Согласился взяться за дело и не справился — снимать и на веки вечные в подсобники, без права занимать какую-нибудь должность. А то хозяевами жизни себя почувствуют от безнаказанности, а не слугами народными… Только вот не надо меня сейчас осуждать, Степаныч, что я так жизнями людскими вольно предлагаю распоряжаться. Одних расстрелять, других на задворки жизни… И вопросов провокационных не надо. Типа, если немного расстрелять, это ничего? И где граница между «много» и «немного». И еще что-то там насчет слезы невинного ребенка… Я, если надо, переступлю не только через слезинку, но только если будет надо! Мне, тебе, детям вот нашим, но не ради каких-то там идеалов!

— Да я что… я ничего, Михалыч, что ты взъелся-то? — опешил Николай.

— Извини, в душе накипело… В лесу, пока бродишь, какие только темы сам с собой не обсуждаешь… А в продолжение разговора вот что скажу. Есть такое выражение: «Не верь, не бойся, не проси». Пусть оно из арестантской жизни, но ведь и для многих других дел подходит. Верить надо только своим, а доверять тем, кто за тобой идет. Не бояться делать то, что д€олжно. За родных-то бояться сам Бог велел. И не просить ни у кого милости жить, как ты хочешь… За это надо драться. А также нечего других упрашивать, чтобы они жили как ты. Не надо всему миру доказывать, что ты первый, единственный и самый передовой, а также учить этот мир жить по-своему! Надо просто делать так, чтобы людям лучше жилось. Не вообще всем людям, а тем, за которых ты в ответе. А другие сами к тебе потянутся. Особенно те, у кого стержень внутри послабее будет. Некоторые ведь — сами с усами, их никаким примером за собой не вытянешь. Вон японцы, к примеру… Уж на что Вторую мировую проиграли, а кто скажет, что они другими внутри стали, несмотря на то что переняли потом все западное? Меняются все, конечно, но зачем менять внутреннюю суть, как мы? Зачем? Порушили страну, отказались от себя, стараемся быть похожими на других. На Европу ту же кичливую, которая в своих колониях геноцид творила, а теперь про всеобщее благо талдычит. А от этих метаний шатаемся под напором со всех сторон без своего нравственного стержня. Как бы не дометаться, вот…

— Думаешь, если стержень останется, то все так хорошо будет? — усмехнулся Николай. — С чего же тогда революции одна за другой век назад вспыхивали? От хорошей жизни? Думаешь, нравственный стержень твой во власть имущих раньше был?

— Это ты меня уел, признаюсь. Туда только полные зас… нет, скорее совсем пустые люди туда идут. По крайней мере, сейчас. Да и раньше то же самое было — видать, потому и сказал, что с ними делать надобно. Редко-редко вменяемый человек попадется — и тот ничего поделать не сможет, даже если на самый верх залезет. И то такой его портрет идеальный нарисуют, так облизывать начнут, что все доверие к нему теряется. Хотя в любом случае лучше иметь хоть что-то делающих, чем тех, что страну протрындели… А ведь какая бы власть ни была, чуть поменьше начальнички воровали, воруют и будут воровать, пока с корнем их не вырвать. Чем сильнее облизывают задницу того, кто повыше их сидит, да славословят про народ и его защиту — тем больше в карман кладут. Да ладно еще это — так народ же еще за быдло держат. Как у нас все хорошо да сколько сортов колбасы в магазине лежит! А народ этот только такую колбасу может купить, которую есть нельзя. Столько дерьма, прости Господи, в нее напихано. И никто эту дрянь наверху запрещать не собирается, потому как сами на этом наживаются хорошо. Только умильные рожи из ящика строят. А люди утратили эту… пасс… Вячеслав, как ты говорил?

— Пассионарность…

— Вот, выбили подчистую все хорошее в людях, когда они жилку свою за что-то дельное рвали. За детей, за лучшую жизнь… Не за сытую — за нее и сейчас друг другу глотки рвут, — а именно за хорошую… свободную, что ли. Сказать не могу… И что тут делать — тоже не знаю. И насчет меня… — продолжил Иван. — Не встретил я никого, вот и не нажил детей. А по старым традициям дед или отец мне бы холку намылили еще лет до двадцати и невесту сосватали. Теперь бы жил и детей растил… Было бы для меня это хорошо или нет… не скажу. А вот для продолжения рода это очень неплохо.

— А ты вот, Иван, упомянул традиции, — чуть сменил тему Вячеслав, вскочив на ноги и потянувшись в усеянное звездами небо. — Да у нас на Руси всегда тьма народов была, у каждого ведь традиции-то свои. И на Руси, и на той же Украине. А у татар даже религия другая…

— А ты еще забыл тех, кто все эти народы и создал… Словене, поляне, древляне, вятичи, меря, мурома, мещера — из них русские получились. Булгары, часть удмуртов и мари, что те успели подмять, — это те же татары. Кто там еще был — я даже не знал никогда, не то чтобы упомнить. Чуваши из тех же племен вышли, кажись, которые Волжскую Булгарию образовали. Но не пожелали ислам принять, наособицу остались. Все разные, но принимают нас во всем мире как единых. Значит, есть какая-то схожесть, что-то общее во всех народностях, раз они живут вместе. Иначе друг друга изничтожают на корню, следов не остается… Так о чем это я? Традиции-то у всех свои, но все они о том, как землю пахать, как дом строить, как детей растить. А традиций, как деньгу зарабатывать, я не припомню что-то. Вот так-то…

О… пацанва уже наелась от пуза и засыпает, наслушавшись наших бредней. Ну да, о чем же еще около костра за бутылкой говорить. Мы, чай, не научный кружок юных пионеров, великих мыслей о спасении Расеи в качестве пособия для наших юных талантов дать не готовы… Давай постели-ка им, Слав, как самый молодой, одеяла около костра лежат… А нам пенок и моего спальника хватит, благо по ночам тепло сейчас. Эх… даже одну втроем не допили, вояки…

Глава 3

Нежданная встреча

Несмотря на ясное, вызвездившееся под вечер небо, утро пришло сплошными серыми клочьями туч, накрывшими галдящий озерный мирок теплым покрывалом. Начал накрапывать мелкий нудный дождь, заставляя спящих людей недовольно ежиться и забираться глубже под одеяла, чтобы не прерывать сладких утренних сновидений. Один лишь егерь проснулся и выбрался из-под разложенного спальника, приступив к обычному для себя лесному утреннему моциону. А спустя несколько минут он уже начал греметь ложками и котелками, намывая их в прибрежном песке. Потом разжег костерок, забрав из-под куста заготовленные еще с вечера дрова, и повесил котелок над огнем. Вскипятив воду и заварив чай, выложил рядом немудреные сушки и стал собирать мешки и рюкзаки, предварительно дав команду на подъем. Молча, позевывая и содрогаясь от утренней прохлады, народ бродил от озера к близлежащим кустам, пытаясь проснуться и защититься от висящей в воздухе влаги, напяливая на себя редкие влагонепроницаемые шмотки. Наконец сгрудившись у костра, стали греметь кружками и собираться в обратный путь.

Пробирались в сторону поляны долго. Заметная только из-за вчерашних следов тропинка немного повиляла в утреннем сумраке и сама собой исчезла. И хотя точного времени никто не засек, прошло более чем сорок минут, прежде чем егерь спохватился и послал мужиков оглядеться вокруг. Однако, не получив от них никаких обнадеживающих сведений, повел колонну дальше. Бурелом довольно скоро кончился, и потянулся светлый смешанный лес, иногда перемежаемый сосняком. Через верхушки деревьев проглядывало чистое голубое небо, уже освободившееся от утренних туч. Влажный поначалу воздух прогрелся вместе с верхним слоем нападавших сухих иголок, и ботинки легко пружинили по старой хвое, доставляя удовольствие от ходьбы и позволяя времени быстро и незаметно скользить вперед. Вовка с Тимкой иногда отбегали в сторону, кидались шишками по порхающим среди стволов деревьев белкам и сосредоточенно рассматривали очередного красноголового дятла. Наконец был объявлен привал.

— Вот что, мои дорогие, — начал Иван. — Потерялись мы. Сначала я думал, что просто промахнулись мимо нашей поляны. Шли ведь строго на юг, так что через пару часов куда-нибудь да должны были выйти. Но часы эти давно прошли, да и лес здесь другой — светлый, сами видите. Такого у нас отродясь не было… А уж эта история с озером, чудесное пришествие которого мы как-то серьезно до сих пор не обсуждали… Короче, мужики и… хлопцы, — бросил егерь взгляд на безмятежно развалившихся на траве ребят. — Решить нам надо, куда дальше двигаться. Попрошу по старшинству высказать свое мнение. Сначала ты, Николай, потом Вячеслав, далее Тимка, как прямой участник всей этой круговерти, а напоследок Володька…

— Ха, Михалыч, если уж ты заблудился, то нам-то дороги вовек не найти, — ответил, сплюнув в сторону, Николай. — Надо переть напролом, как шли, — выйдем к какой-нибудь речке и пойдем по течению. А там появятся обжитые места или увидим кого-нибудь… Тогда просто стрельнем в воздух и спросим дорогу.

— Если по пройденному времени считать, то деревню свою мы уже пройти должны были, а шли-то еще ходче, чем пробирались к озеру, — задумчиво прокомментировал егерь высказанное предложение. — На юге же от деревни сплошных лесов нет, поэтому мы с запасом должны были бы на открытом месте оказаться… Разве что леший нас по лесу кругами водил. Да я ведь на солнце каждые две минуты смотрел. Так что… давай теперь ты, Вячеслав.

— Не нравится мне вся эта история с озером, дубами… тремя, — стрельнул глазами в Тимку тот. — Не послушать ли вначале, что молодежь скажет? Они довольно долго шептались и спорили, может быть, что-то прояснят нам? А, Тимка?

Тот, насупившись, покачал головой и отказался говорить, даже получив локтем в бок от Вовки. Последний поначалу не отступался, однако, поняв, что его усилия разговорить друга не приводят к положительному результату, заговорил сам:

— Боится он, бать, что засмеете вы его. С ним же такие приключения произошли и непонятности!

И Вовка стал выкладывать про пресловутый третий дуб, всегда, по Тимкиному мнению, присутствующий на поляне, про рано наступивший закат и про абсолютную тишину, про свою якобы сломанную руку… А также про тетку Меланью, про то, как Тимка шишку набил о дерево, про летающие тарелки, про барабашек и разные необъяснимые явления, которыми буквально кишит окружающая жизнь и познания о которых Вовка получил в городе из телевизора, подключенного к без малого полусотне каналов кабельного телевидения.

— Предположим, сынок, ты так долбанулся о дерево, что у тебя в голове день вполне мог сократиться… Особенно если ты без сознания некоторое время провалялся. Да и на следующий день в обморок опять грохнулся, — начал размышлять Николай.

— Нет, Степаныч, не все так просто, — прервал его Иван. — Часы пяти не показывали, когда темнота упала, так? Ну-ка покажи, Тимка, может, они встали? Да нет, почти правильно, две минуты — не та разница. А уж про сломанное запястье… Придумать такое у взрослого фантазии не хватит, не то что у одиннадцатилетнего ребенка… Э-э-э… нет. Если только… Говоришь, когда тишина наступила, побежал с поляны долой? А в какую сторону?

— Ну, не побежал, а так… заторопился. Сначала к дубу, хотел на помост влезть, хватанул по пути мешок, самос… трел… — договорил все-таки Тимка до конца. — А потом о корень зацепился и… хрясь, в какое-то дерево влетел. Ну, ссадину потрогал и дальше почесал. Вот.

— Так что ты надумал, Михалыч? — залюбопытствовал Вячеслав. — Что значит «если только…»?

— Что значит, что значит… Любопытной Варваре знаешь что оторвали? Сам-то молчишь, молчун ты у нас изрядный, а другие должны все сразу выкладывать? Ладно, ладно, не обижайся, просто… не время еще моим мыслям наружу выходить. Слишком уж все запутанно и странно. Как говорится, все страньше и страньше… Вот выйдем из леса — все сразу прояснится. По коням! Впереди еще полдня. Попить, оправиться, позавчерашние бутерброды в зубы и… дай бог нам выбраться из этой хрени.

После привала шли ходко, но постоянно озирались на солнце, лишь иногда отвлекаясь на живописные окрестности. Живности стало, не в пример вчерашнему дню, гораздо больше. Мальчишки даже пару раз увидели лисий песочный хвост, порскнувший куда-то в кусты. Однако егерь почему-то зарядил крупной картечью ружье и взял его на изготовку, положив дуло на плечо, благо ветки не мешали. Вовкин отец, поглядев на Михалыча, тоже изготовил свою двустволку, оставив, правда, ее висеть за спиной. Стали немного забирать на восток и под вечер, часов в семь, уже порядком уставшие от топанья по опять начавшему густеть лесу, набрели на хорошую поляну с ручейком. Там молча побросали вещи и разбрелись вокруг на поиски дров. Развели костер, вскипятили чайку и принялись за остатки вчерашних гусей. Вовка с Тимкой сразу после ужина заснули на разбросанных вокруг костра одеялах, взрослые немного поговорили ни о чем и тоже начали укладываться спать, перенеся разговор на утро. Не просто так говорят, что утро вечера мудренее… Мало ли какая мысль посетит за ночь.

Но новый день не принес ничего нового. Все долго отсыпались после вчерашнего длинного похода, потом нарочито медленно стали завтракать теми же зачерствевшими бутербродами и чаевничать.

— Так, у нас, кроме хлеба и консервов, осталась пара потрошеных гусей и картошка. Той вместе с овощами килограммов шесть будет, — приподнял мешок егерь. — Негусто. Если кого-нибудь съедобного встретим, отпразднуем салютом из наших стволов, а пока нам надо решить, куда будем двигаться дальше. Я вчера повернул на восток, надеюсь выйти в сторону Ветлуги, если будем держаться этого направления. С жильем на этой реке все-таки погуще, однако лес, как видите, начинает портиться. Места мне совершенно незнакомые, а километровку и компас я отдал мужикам при поисках и, как на грех, обратно не забрал. Да и не думаю я, что карта могла бы помочь нам сейчас… Ладно, доедайте, собирайтесь. А вам, ребятки, придется потерпеть. Сегодня нам надо постараться выйти к людям, поэтому подстраивать скорость движения под вас, как вчера, мы не будем… Но если что — жалуйтесь. Жалобы будут рассмотрены. В плановом, так сказать, порядке. Жалобщики наказаны.

— Слушаюсь, мой капитан! — вытянулся во фрунт Тимка и отдал честь на иностранный манер.

— Кгх-х-хр… — состроил рожу егерь. — Руку к непокрытой голове в русской армии не прикладывают, кадет!

Тут уж и Вовка включился в игру, вытянувшись и отдав честь, прикрыв макушку другой ладонью.

— Эх-х-х, робяты! Мне бы вас годочек погонять — такими справными солдатами бы сделал! — разулыбался бывший капитан.

— А что, Михалыч, — улыбнулся Вячеслав, — не стать ли тебе на время нашим командиром… пока не выведешь? — и хитро подмигнул пацанам. — А звать тебя будем капитаном. Лесным. Лесной капитан — звучит!

— Буду, буду… Только слушайтесь! — вошел в роль новый начальник. — Рота, подъем! Стройся!.. Отставить! Разбирай пожитки — и пешим порядком в колонну по одному шагом марш! Ать, два… Тронулись, значит.

Весело начав утро под неясные перспективы дальнейшего блуждания, пятерка затерявшихся путешественников лихо протопала часа три под раздававшиеся для «кадетов» команды капитана и веселые шуточки остальных участников движения, вспоминавших дела славной молодости и беззаботного детства. Не смущали их ни скользкие овражки с мелкой порослью кустов, ни завалы из сгнивших деревьев, преграждавшие путь. Небольшие озерца обходились на раз, более продолжительные топкие болотца переходились с большей осторожностью. Один раз Вячеслав чуть не попал в мочажину, привлеченный в стороне сочной зеленой травой, но вовремя отпрыгнул назад с внезапно провалившейся под его весом моховой кочки. За это он был подвергнут нудной лекции со стороны командира о вреде глупости и разгильдяйства, а также о необходимости соблюдать интервал движения и не сходить с тропы. Но в целом шли бодро. Долго, часа четыре, пока не устали. И уже начали присматривать место для небольшого роздыха, как впереди раздался рев кем-то потревоженного зверя.

— Николай, ты с детьми! Топор в руки! Вячеслав, заряжай жаканом, если есть, — ринулся вперед Иван, скидывая наземь рюкзак.

Вовкин батя отрицательно покачал головой и, перехватив ружье, побежал за егерем.

Открывшаяся им на небольшой полянке метров в пятидесяти от начала рывка картина заставила обоих на пару секунд застыть в оцепенении. Огромный медведь нависал над повергнутым наземь человеком, у которого все лицо было залито кровью. А в стороне оторопело стоял небольшого роста подросток лет двенадцати, одной рукой поправляя сваливающуюся на глаза холщовую шапку, а второй судорожно удерживая что-то похожее на копьецо с перекладиной пониже наконечника. Последнее он направил на зверя, уперев торец в землю позади себя.

— Так, Слав, у тебя ведь дробь… Ну-ка, стрельни в воздух! Только не в медведя, в того не вздумай — мы его не положим с таким нашим арсеналам. Ты посмотри, какой здоровый… Только раздразним и получим по полной программе!

Тут же прозвучал выстрел, и медведь с мальчишкой соизволили обратить внимание на новых участников противостояния. Парнишка просто уставился на них, приоткрыв рот и бросив наконец-то заниматься своим головным убором. А зверь несколько мгновений постоял, оценивая новых противников, отошел на пару шагов от распростертого тела и, слегка развернувшись боком к двум людям, издавшим такой грохот, приподнялся на задних лапах и протяжно заревел. Видя, что это ничуть не повлияло на расстановку сил, медведь немедля бросился в атаку.

— Слава, стреляй и перезаряжай! — в то же мгновение во всю глотку закричал Иван, делая несколько быстрых шагов к медведю одновременно с выстрелом. Бурый зверь тут же остановился, словно налетел мордой на незримое для него препятствие, даже загривок хозяина леса как будто бы поднялся дыбом от такого движения. После этого мохнатый великан медленно поднялся на задние лапы и боком пошел в сторону. Сделав несколько шагов, он опустился обратно на землю и стал медленно уходить в кусты. Пройдя метров пять, повернулся назад и еще раз заревел, вытягивая оскаленную пасть в сторону своих противников, а затем стал не спеша удаляться. Люди на поляне медленно проводили глазами уходящего зверя, а затем еще несколько минут вслушивались в затихающий в стороне треск под лапами лесного исполина.

— Ну ты гигант, Михалыч… Я думал, нам хана пришла, — напряженно выдохнул Вячеслав. — Ты же никогда не рассказывал о своих встречах с мишками…

— А я и не встречался с ними… так. Издали иногда видел. Знаю только, что бежать от него нельзя. — Егерь опустился на колено, опершись на ствол осины. — Не в службу, а в дружбу, Слав… Сбегай за Николаем с детьми, приведи сюда. Медведь вроде в другую сторону ушел, но так безопасней будет. И рюкзак мой тащи, а я пока посмотрю, что там с раненым…

Вячеслав рысцой убежал, а Иван поднялся, подошел к лежащему без памяти окровавленному человеку и помахал рукой подростку, застывшему с рогатиной.

— Давай подваливай, парень, поможешь! Как же вас угораздило на мишку нарваться? — начал ощупывать он раненого. — Давай-ка перевернем его на спину. Да ты помогай, помогай, что стоишь, как будто не понимаешь… От шока отойти не можешь, что ли? Так… дышит, ребра вроде целы. По крайней мере, он не стонет, когда его трогаешь. Ага, по морде лапа прошлась, вон как кожа болтается. Сейчас ребята подойдут… ага, бегут уже. Слышь, Вячеслав, ты у нас ветеринар как-никак, обработай рану, а я сейчас парнишку поспрашиваю, где у них тут селение, — раненого срочно нужно нести к врачам… Хотя, может, его и нельзя тревожить — посмотри опытным глазом, я и пропустить что-то мог. Так, парень, теперь с тобой… Как зовут? Откуда путь держите? Где тут у вас ближайшая деревня? Подраненного нужно в больничку доставить…

Тот переводил тревожный взгляд с одного лица окружающих его людей на другое, остановился на пацанах и, видимо, что-то для себя решив, закланялся в пояс и затараторил, невнятно при этом произнося половину слов. Сгрудившиеся вокруг раненого односельчане различали только некоторые, пробивавшиеся сквозь всхлипы, выражения.

— Спаси вас Христос, добрые люди… Мыслил, смертушка пришла от лютого зверя… Батюшка мой… век благодарить буду. Дай вам Бог доброе здравие на многая лета!

— Так, стоп, богомольный, — прервал его командирским рыком егерь. — Отвечай по существу: где ближайшее село? Только нормальным русским языком, а не тем, чем ты пытаешься объясниться…

После десяти минут мытарств информацию все-таки выудили, но пришли к мнению, что предки парня явно заблудились здесь несколько сотен лет назад, потому что тот отвечал c дикой примесью какого-то славянского наречия. Понятные выражения выглядели примерно таким образом:

— А? Э-э-э… Радиславом кличут… А весь у нас поставлена на Ветлуге… Сами мы с батюшкой по зиме белку промышляем на заимке… Ныне же сруб решили поставить, а сами мы с Переяславля, вольные людины… Я там и родися… Убегли со своей отчины, согнали нас вороги с родной землицы… налетели… и поча нарубати мужей лучших… Ну, мы и сбегли, ужо не поубивали нас… Живем тут среди язычников…

— Чудно ты говоришь, добрый молодец, — подстраиваясь под Радислава, продолжил расспросы Иван. — Понимать-то мы тебя, конечно, понимаем, иногда, правда, через слово, а то и два, но… Врач у вас где? Доктор? Батюшку твоего лечить надо, а для этого лекарь нужен… Чтобы отец твой потом живой-здоровый бегал.

— Не совсем разумею… Но нет у нас ни лекаря вашего, ни волхва, одни мы с батюшкой на полсотню поприщ. А до веси нашей идти целую седмицу. Сруб мы тут порешили заложить, да хозяин лесной не позволил.

— Так, Вячеслав, что у тебя?

— Вроде больше никаких повреждений не вижу. По голове лапой мишка заехал, кожу сорвал со лба. Иголка есть, с собой носишь?

— В рюкзаке, во внешнем кармане есть. Там в катушке с шелковыми нитками пара штук торчит. Тимка, пулей неси, — отдал приказание Иван. — А ты что, Вячеслав, хочешь ему лицо шить?

— Угу, сейчас в водке вымочу твою галантерею да обработаю лицо… Красавцем, конечно, не будет, но в темноте никто не должен испугаться. Черт, водку взяли, а лекарства забыли…

— У меня остатки бинта и йод чуть-чуть есть в том же рюкзаке. Рожу себе расцарапал, перевязал да сунул туда… — Егерь повернулся к ребятам: — Тимка, слышал? Тащи до кучи! Больше, правда, нет ничего, аптечку впопыхах выложил и забыл. Едрит твою медь! И карту и аптечку, а как раз понадобились позарез… Так, хлопцы, план такой — Вячеслав шьет и перевязывает охотника… Как твоего батюшку зовут-то? — повернулся Иван к подростку.

— Антипом наречен.

— Так вот, Вячеслав лечит Антипа, а мы стоянку разбиваем. Таскать охотника никуда не будем, пока он в себя не придет. Давайте, ребята, на поиски воды. Николай, ты ружьецо Славино возьми, проводи ребят… Вы тоже, хлопцы, в пределах его видимости топчитесь… Шумите погромче, трещите сучьями, переговаривайтесь. Все по-серьезному, без шуточек, уяснили? А я пока лапника нарублю да с местным населением пообщаюсь… Уж больно у них с отцом наряд интересный — лапти, онучи да копья со стрелами… Старообрядцы-фанатики, затерявшиеся в ветлужских лесах, — пробурчал себе под нос Иван. — Ха… дела наши грешные идут все страньше и страньше. Ну… да про это я уже упоминал вроде.

Ручей мальчишки нашли довольно быстро и, утопив канистры в ямине, быстро их наполнили. Потом Тимка с отцом начали рубить лапник, поскольку Михалыч все еще активно общался с юным охотником, собирали дрова, разводили костер… Другими словами, активно обустраивались, отправив Вовку помогать неожиданно ставшему лекарем Вячеславу. Как-то плавно, без каких-либо неуместных обид или терзаний (почему, мол, не я?) все безоговорочно приняли, что старшим в их команде будет егерь. Отчасти потому, что тот был немного постарше Николая и Вячеслава, а отчасти оттого, что хорошо знал лес. Кроме того, Иван пользовался уважением на селе, несмотря на занимаемое им начальственное положение по отношению к лесным запасам, а это тоже всегда принималось во внимание в такой тонкой штуке, как отношения между людьми. Но самым главным доводом был тот, что в егере чувствовалась военная косточка. Человек не боялся принимать решения и брать на себя ответственность. А такое особо ценится в наш век, когда частенько мужики бегают от этой самой ответственности из-за своей лени, прячась за женским подолом и прикрываясь словами о равноправии и женском феминизме. Да и выглядел капитан в отставке достаточно солидно — сухой, жилистый, среднего роста, с пробивающейся клочьями сединой на голове и шрамом в продолжении левой брови. В общем, герой своего времени, как по заказу. Вот морда лица только немного подкачала. Нет, не урод, но девки толпами не бросались, оттого и проходил всю жизнь холостым: где же в лесу суженую найдешь? Поэтому, когда Иван позвал всех к костру почаевничать, оставив Радислава сидеть со своим отцом около наспех сооруженного ложа из лапника и одеял, все беспрекословно бросили свои дела и подсели послушать, что же командир узнал нового. В конце концов, любопытство тоже сыграло свою роль — недаром Вовка получил втык от отца за то, что постоянно отвлекался от операции, прислушиваясь к негромкому разговору егеря с юным лесным отшельником. А вот вести, которые принес к костру командир, пришлись по нраву не всем.

— Повторил он то, что весь, то бишь деревеньку, поставили переяславцы, которые снялись со своих мест из-за набегов половцев… — В этот момент Иван мотнул головой, сам не веря в то, что он говорит. — Затем они водными путями прошли практически через все земли Киевские и Черниговские, Рязанское, Муромское и Ростовское княжество. Шли Днепром, волоком через Болву к Жиздре, а далее уже в Оку и Волгу. Названия притоков могу соврать — названия слышу в первый раз, однако последний идет, как я понял, по землям вятичей. Прошли их малой кровью и хорошо, что только своей… иначе не выпустили бы их оттуда. В общем, настолько настрадались, что забились в самое глухолесье, как говорит подросток, — к язычникам, то бишь к черемисам.

— Да что ты бред-то несешь, Михалыч! — сразу отрубил Николай. — Какое рядом Ростовское княжество, какое Рязанское? Половцы, черемисы какие-то? Этот парнишка просто сбрендил в своих лесах. У этих лесных охотников история застыла на месте татаро-монгольского ига, и они до сих пор ее рассказывают своим внукам и правнукам! Да они из леса тысячу лет, наверное, носа не показывали! Хрень собачья!

— За что взял, за то и вам продаю! — повысил голос Иван. — А придумать такое в своем состоянии и при таком раскладе он не мог. Что скажешь ты, Вячеслав?

— Что тут скажешь! — пожал Вовкин отец плечами. — Это ребятня забегает сейчас с горящими глазами. Как же, такое приключение! Потом будет что рассказать одноклассникам. Сначала в тайге заблудились, а потом такое! — Вячеслав посмотрел на радостно заулыбавшихся мальчишек. — Только вот боюсь, что заблудились мы конкретно. А с учетом чудес, которые нас преследовали с самого начала, думаю, что обратно домой нам скоро не попасть.

— Люди у нас в лесу, случалось, пропадали… — добавил Иван. — Что уж с ними происходило, один бог ведает. Вот и мы, судя по всему, тоже… попали в историю. Не дай бог, конечно, но готовьтесь к самому неожиданному… И ты не шуми, Степаныч. Никто выводов пока не делает, может, все и образуется, а пока… программа минимум — донести в целости и сохранности охотника к их стоянке, предварительно подождав, пока он оклемается… если, конечно, оклемается. А потом организовать поход на Ветлугу. Посмотрим, что за весь такую они там поставили…

Глава 4

Старый новый мир

На второй день пострадавший охотник начал, не приходя в сознание, стонать, а под вечер очнулся и с трудом разлепил глаза. Обведя осоловелым взглядом открывшуюся ему поляну со множеством незнакомцев, он приподнял голову и попросил пить. Пока его сынишка носился среди деревьев в поисках затерявшегося берестяного туеска, исполняющего роль стакана, с лица раненого сползла примочка с настоем цветков ромашки, собранных тут же на поляне и наложенная Вячеславом на активно подсыхающие раны на лице. Однако поправить охотник ее не дал, пока его мутный взор не остановился на лице отпрыска. Только в этот момент он успокоенно откинулся обратно и дал поправить сбившийся компресс.

— Ну вот, очнулся, а ты боялся, что не оклемается, — засуетился вокруг больного отрядный ветеринар, обращаясь к Радиславу. — Ничего, будет жить, если не помрет… Да шучу, шучу я, — поправился сразу Вячеслав, углядев встревоженное лицо отрока, понявшего смысл его слов. — Не боись, если очнулся твой батя, то в голове уже все по местам встало. Поправится.

Радислав после этих слов немного успокоился и начал откликаться на задаваемые ему вопросы. А отзываться было на что, потому что народу вокруг делать было особо нечего, и он начал вовсю выспрашивать парня про его житье-бытье. Понимали хлопца с середины на половину, но от этого не стали менее активно задавать вопросы. Сам он тоже спрашивал, в основном его интересовала одежда незнакомцев, ружья, назначения которых он так и не смог понять, и почему-то вопросы религии. Его просьбе перекреститься сразу последовали Николай с Тимкой и, немного погодя, Иван. Причем последний сделал это двуперстием, оценив недоуменный взгляд Радислава, брошенный на первых двух христиан, а достав вслед за этим крестик на шнурке, еще и заслужил одобрительный кивок со стороны паренька. Вовка в это время отсутствовал, а Вячеслав его просьбу проигнорировал, занимаясь больным. Также удивлялся Радислав отсутствию бород у мужиков. Подбородки, конечно, заросли щетиной — кто же в тайге будет бриться? Но по сравнению с окладистой бородой его отца это выглядело как-то несолидно, что и вызывало некоторое недоумение и новые вопросы.

Однако времени на их удовлетворение хватало, поскольку больших дел у остановившихся на привал путников не было из-за того, что едой они неожиданно оказались обеспечены. Охотники перед самым столкновением с медведем завалили сохатого, из-за которого, скорее всего, у них и разгорелся спор с мохнатым хозяином. Завалили того двумя стрелами, одна из которых торчала в нижней трети груди, а вторая в шее. Иван с Радиславом после упомянутого чаепития как раз и занялись его разделкой. Лося перевернули на спину, закрепили его в таком положении лежащими неподалеку бревнышками, а потом егерь начал разрезать шкуру от гортани до кончика хвоста, а парень — пялиться на его нож, не сводя своих горящих глаз. Через некоторое время малец все-таки очнулся и стал помогать вспарывать кожу ног, после чего, соединив разрезы, взялся стаскивать шкуру. Содрав ее и расстелив, вспорол брюшину, вытащил желудок, подрезал на шее пищевод с трахеей и через отверстия между ребрами вытащил все это в грудную клетку. Потом парнишка под оторопелыми взглядами Вовки и Тимки, наблюдающими за его сноровкой с восхищением, оттащил внутренности в сторону и там уже отделил на траве съедобные части, завернув их в подросшие листья то ли лопухов, то ли другого какого растения. Все это молодой охотник проделал, едва не свернув себе шею в сторону отошедшего к костру Ивана. Его горячие взгляды так явно прожигали спину егеря, что тот по завершении церемонии разделки торжественно преподнес Радиславу свой нож в подарок.

Малец густо покраснел, поняв, что фактически выпросил оный предмет своими пламенными взглядами, но от дара отказываться не стал. Иван же объяснил потом, что этот довольно затрапезный ножичек специально выпростал наружу для таких целей, а своего рабочего, принесенного еще с армии, не собирается никому дарить или менять в сложившихся условиях. Пригодится еще. Парнишка же, видя, что об отце его заботятся, и окончательно растаяв от вожделенного подарка, перестал обращать внимание на необычный вид незнакомцев. А уж признав в них христиан, перестал скрывать все подробности их похождений и переселения в данную местность. Как и прежде, не все из речи Радислава было понятно, но через некоторое время ухо уже привыкло к славянскому наречию, и большинство его слов, хотя далеко и не все, постепенно стали укладываться на привычные понятия и выражения.

Причиной ухода переяславцев из княжества было несколько. Во-первых, непрекращающиеся половецкие набеги, приносящие с собой разорение деревень в округе, пепелища и смерть родичей. Несмотря на удачные ответные карательные рейды в последнее время, несмотря на породнение княжеских семей с половецкими ханами и использование степняков в княжеских разборках, покоя на границе Переяславского княжества не было. Половецких орд в степи насчитывалось более дюжины, а уж более мелких родов, не входивших в крупные племенные союзы, и того больше. Не замиренные родством или мечом степные грабители совершали стремительные рейды, грабили, убивали или уводили в плен захваченное население, продавая его на рынках Крыма или отводя обратно на Русь за выкуп. Поэтому община (а именно так перевели слово «вервь», употребленное Радиславом) в составе нескольких весей, скрепленных родственными связями и являющихся вольными людьми, не обремененными никакими долгами перед князем, кроме ежегодного урока и воинской повинности в качестве пешего войска, решила бросить полусожженные после очередного набега хозяйства и уйти на поселение в сторону Ростовского княжества, на северо-восток. Второй причиной была смерть ранней весной переяславского князя Святослава Владимировича.

С датами у Радислава не складывалось, поэтому он даже год от Сотворения мира не мог назвать, не говоря уже о летоисчислении от Рождества Христова, хотя имена князей, названия княжеств, городов и рек перечислял довольно бойко. Из-за этой особенности отрока Иван с Вячеславом никак не могли привязать к дате описываемые им события, хотя уже понимали, что закинуло их довольно далеко. Может быть, даже в тот же самый мир, если, конечно, Радислав не сошел с ума, каковой версии придерживался Николай, не желая даже вступать в обсуждения этой теории.

То, что мир может быть тем же самым, подсказало озвученное Тимкой признание, что молодое деревце, на которое он налетел, было дубком. И что он потом выместил на нем свою злость за ссадину, ударив ногой и услышав хруст. Если предположить, что на пару дней на поляне открылся какой-то временной тоннель, о которых так любят говорить в фантастических фильмах, то Тимка, попав в него, сломал третий дуб в его деревянном младенчестве. Вернувшись же на поляну, выросшего дерева, естественно, не увидел. После таких рассуждений Николай обозвал всех дураками, отобрал у мальчишек самострел и удалился на край поляны разбирать-собирать сей продукт детского творчества. А оставшиеся стали дальше допрашивать Радислава, который ничего не понял в их пространных рассуждениях о тоннеле, что было неудивительно, потому что половину употребленных слов мальчонка слышал в первый раз.

Так вот, смерть князя являлась определенной вехой в их привязке, хотя ранее ни про год смерти, ни про самого князя никто и слыхом не слыхивал. По смерти сына своего Святослава Владимир Мономах посадил на княжение его младшего брата Ярополка, до этого владевшего городом вместе с братом. С приходом Ярополка Владимировича у небольшой части старой дружины возник конфликт со ставленниками нового хозяина Переяславля. В итоге это закончилось разрывом договора недовольных дружинников, коих насчитывалось полтора десятка, с князем. А поскольку единственный десятник из разорвавших роту имел родню, давно уже осевшую в названной верви, то община обзавелась профессиональным сопровождением, часть которого осталась в Суздале, а семь человек, уже насытившихся службой, решили влиться в ряды переселенцев. Сколько всего человек отправилось в путь на следующий после конфликта год, Радислав сказать не мог, потому что к ним прибавились еще попутчики из близлежащих земель. Однако вышли общинники на четырех огромных досчаниках и семи насадах[1], из которых только три последних были куплены, остальные же суда просто наняты у переяславских купцов. Поэтому количество народу, обитающего в веси, Радислав подсчитать затруднялся, но уверял, что точно больше двух с половиной сотен. И это не считая малых детей до четырех-пяти лет. Правда, большую часть общины составляли бабы да эти самые малые дети, оставшиеся без кормильцев, но защитить поселение все-таки было кому, так как некоторые общинники служили в пешем ополчении. Именно наличие защитников перевесило при решении вопроса, где обосноваться и строить жилье. Еще в пути большинством голосов мужей, то есть общинников, которые могли держать оружие, решили не идти под князя, а отправиться на новую землю, еще не обложенную погостами. Таковую, занявшись расспросами по пути в Суздаль, нашли на реке Ветлуге, где обитали черемисы и остатки вытесненных ими отсюда на реку Вятку отяков. Рядом, чуть западнее, а также в самих суздальских землях жила меря, а если от устья Ветлуги перебраться на другой, правый, берег Волги, то можно было столкнуться с мордвой. Черемисы тоже обитали по этой стороне реки, и часть их селений доходила почти до ростовско-суздальских земель, платя дань этому княжеству. Вниз же по Волге и частично в низовьях Оки черемисы были уже под пятой Волжской Булгарии. А тут, в Поветлужье, как рассудили переяславцы, ни то ни се. Если обоснуемся без ссор с соседями, то заживем без пригляда, а будет плохо — уйдем в верховья Ветлуги, куда почти довело свои восточные границы Ростово-Суздальское княжество и чуть севернее которых была зона влияния Великого Новгорода.

Чесал языком Радислав так хорошо, что Вячеслав на ухо командиру высказал сомнение по поводу излишней доверчивости рассказчика к незнакомым людям в такие времена и при таком его положении. Это, конечно, если принять за истину, что они попали именно туда и в то время, про которое рассказывал отрок. В ответ на это Иван также тихо ему ответил, что за болтливый язык тому еще от отца попадет, когда тот очнется. С другой стороны, Радислав не сказал ничего такого, чего не могли бы знать соседи переяславцев. А на особого хитреца, заманивающего незнакомцев в ловушку, паренек явно не был похож.

Вышло немного не так. Когда больной охотник понемногу стал подниматься, а это случилось на третий день, то первым делом он попросил сына сопроводить его в кусты, а оттуда уже донесся приглушенный гневный шепот и звук затрещины. Вячеслав с Иваном с улыбкой переглянулись, но вышедший из кустов отец Радислава первым делом, пошатываясь, поклонился и представился. Речь его была еще непонятней, чем у сына, но основное можно было разобрать, тем более что за пару дней к некоторым языковым особенностям местного говора они уже привыкли.

— Здраве будьте, добрые люди. Кличут меня Антипом, охотник я, сын кузнеца нашего, Любима. Благодарствую за то, что спасли жизнь мою и кровиночки моей. Благослови вас Бог! И… прощения прошу за отрока сего… Не отблагодарил он вас за спасение… — Антип бросил косой взгляд на Радислава. — И не отдарился за подарок ваш. Не побрезгуйте в свой час отведать гостеприимства нашего…

— Ты садись, садись, Антип, — кинулся Вячеслав к нему. — Нельзя тебе еще головой-то так мотать.

— Спаси тебя Бог, лекарь, не ведаю твоего имени. Что понял я в беспамятстве, за то и повинился, но имен ваших не расслышал.

— Вот наш командир… э-э-э… воевода, скажем так. — Вячеслав неудачно попытался перевести на старославянский язык статус «лесного капитана». — Иван Михалыч зовут его, а мы коротко называем Михалычем или егерем.

Иван слегка наклонил голову, не пытаясь оспорить ни своего нового положения, ни попытки Вячеслава говорить от имени всех. Далее Вовкин отец представился сам, а также назвал Николая, ковыряющегося в отдалении, и ребят, отиравшихся около него.

— Невместно мне спрашивать у спасителей своих, откель вы, но Радька нашептал мне, что братья вы нам по вере. Да и сам я просил вас ужо гостеприимство мое принять… Но вида вы зело странного, и спросов тьма будет у общины нашей.

— Не изволь беспокоиться, Антип, — перебил его Иван, беря разговор в свои руки. — Что можем, то расскажем, а о чем умолчим, о том не обессудь. Откель мы? Хм… Издалека, не поверишь… Вовка, подь сюда. Вот ответь на вопрос, откуда мы все, что нас объединяет? Так, чтобы одним словом объяснить, мне самому интересно. А тебе будет проще понять, Антип, если дите об этом скажет…

— Откуда? Ну… я сам из города, из Нижнего, а остальные из деревни. А одним словом? Ну… река нас объединяет, вдоль по Волге живем, я чуть выше, а остальные чуть ниже… не знаю что сказать, Иван Михалыч.

— По Волге? Поволжские земли, знать? — Антип, озадаченный ответом, покрутил головой. — Тока там в низовьях нехристи одни… Разве что в верховьях Волги-реки? Хоть о городе таком я и не слыхивал…

— Нет, не в верховьях, а живут… жили у нас не только нехристи. А насчет названия… Волжанами нас зови, — даже обрадовался егерь, отойдя от опасной темы. — А то, что ты города нашего не знаешь… Да нет больше его.

— Нешто ворог пожег? Али другая какая беда?

— Считай, что как не было его, — туманно ответил Иван. — А вот про нас разговор особый. У себя я был, скажем, не воеводой, а… ушел на покой в чине… сотника, что ли. Но то дело прошлое, да и наука моя воинская сильно отличается от вашей. Так что по некоторым вещам меня и за дитя неразумное принять можете, а в некоторых я вам фор… пример покажу. Остальные люди — мастера своего дела, скажем так. Пришлось нам покинуть наши земли, и назад возврата, судя по всему, для нас нет. Ищем мы место, где бы осесть нам было можно и осмотреться вокруг. Можешь ли подсказать такое?

— А… могу, пожалуй, — немного приосанился Антип, понявший, что вот и повод настал немного отдариться. — И ранее христиан в вервь нашу в княжестве Переяславском принимали, не чурались. По границе жили, рукам для меча и для сохи всегда дело находилось, а ныне… Ныне среди язычников живем, народ чуждый и языка не знает нашего… Таки мыслю я, что мужи сильные и христиане православные в общину нашу могут войти. Обещать не могу, но слово свое за вас скажу…

Одно лишь добавлю. Непросто нам живется… Выкупили мы землицу для веси у ветлужского кугуза, князька местного, токмо поклониться ему весомо пришлось мечами да бронью, себе почти не оставив. А оружие не помешало бы нам. Хоть торговлишка наша соседям токмо выгоду несет, а сторожиться все одно приходится. Людишки тут дикие и воинственные, иной раз глядят косо, а кугузу не всяк из них подчиняется. Кто-то помыслить может и на копье нас взять. Ладно, что железо здесь худое, мечи… дрянь мечи, одно слово. Токмо и костяными стрелами ежели забросать, так смертушка многим придет…

Но и владычества над нами нет ни у кого… Ветлужские черемисы неведомо кому и дань платят. Те из них, кто повыше устья Оки сидит, — суздальцам белкой отдают. А до этих мест руки еще у Суждали не доросли.

— Суждали?

— Да хоть так, хоть Суздалью ее величай, все едино. Если у черемисов погостов нет, то нас тем паче не тронут, православные мы. Разве что булгарцы, но те тоже неблизко… Ох… Ажно в глазах потемнело.

— Утомили мы тебя, Антип. Отдыхай, спасибо тебе за приглашение, каким бы боком потом уж оно к нам ни повернулось… А мы пока меж собой обсудим дела наши скорбные… Отдыхай! — еще раз произнес Иван, вставая и отходя к Николаю, прихватив с собой за локоть Вячеслава.

Разместившись на бревнышке импровизированной скамейки, уже устроенной не любившим простаивать без дела Николаем, и, подождав, пока все собравшиеся разместятся, егерь начал:

— Ну, братцы мои дорогие, как говорится… помешательство не может быть групповым. Или может, но не такого качества. Слышал, Николай, что нам Антип пел?

— Слышал краем уха, — мрачно пробурчал тот.

— Так вот, господа попаданцы, если все это правда, а к этому все и идет, то дороги нам обратно не найти. По крайней мере, сейчас, в нашем состоянии. Патроны кончатся — и хана. Медведь задерет или дикий абориген на шкуру подстрелит. И так, правда, подстрелит — не удержится от соблазна чужаков приветить. Но даже если дойдем обратно и найдем то озеро, то кружить около него и надеяться, что этот тоннель еще существует, можно бесконечно. Я уже недавно сформулировал программу минимум, теперь лишь повторюсь. Предлагаю выходить с охотниками к этой веси. Надеюсь, ради нас они прервут на несколько дней свою попытку устроить тут лесное зимовье. А там попытаемся влиться в общину, будем потихоньку познавать окружающий мир.

— Мне тут вот какая мысль пришла, — решил присоединиться к егерю в своих рассуждениях Вячеслав. — Если мы верно рассудили насчет третьего дубка, то наше малейшее действие здесь может так сдвинуть историю, что если даже мы вернемся, то это будет, скорее всего, уже другой мир. Спасли охотников? Считайте, уже все. Если они вернутся обратно к себе, то любое их действие и даже любая встреча может вызвать такой вал изменений, что мы уже не должны будем в будущем родиться. Вот так-то. И даже если не выйдут, то не факт, что все останется по-прежнему… Кто теперь знает, как должна была закончиться их встреча с мишкой?

— Итак, голосуем: кто за то, чтобы идти в весь? — решил подвести итог Иван.

Все мрачно, поглядывая друг на друга, потянули руки. Даже Николай поднял руку с зажатым в ней топориком. Вроде совсем недавно все с удивлением, даже иногда с улыбками слушали, как Радислав и Антип рассказывали о своих приключениях. А теперь, после констатации факта, что они попали совершенно в нестандартную ситуацию и идет речь уже об их жизнях, подавленное настроение опустилось на всех собравшихся без исключения.

— Ты верно сказал про общину, Михалыч, — решил прервать затянувшееся молчание Вячеслав. — Только вот возьмут ли нас? Как бы Антип за всех ни просил, решающего слова он, вероятно, не имеет, так? — Вовкин отец дождался ответного кивка и продолжил: — Надо подумать, что мы можем предложить этим людям. Не только наши жизни и труд. Взять-то, может быть, они и возьмут, но распоряжаться без нашего спроса потом ими будут…

— В этом ты прав, Слава, очень прав, — согласился Иван. — Ну, так давайте и выскажемся, что каждый может предложить. Тимка? Вовка?

— Э-э-э… Ружья у нас есть! — выпалил Тимка. — А еще зажигалка и… еще разные вещи, вот!

— Эх, Тимка, — прервал его друг. — Патроны если кончатся, то новых не сделаешь. Пороха еще нет, наверное, раз луки, копья и мечи у всех. Газ для зажигалки тоже негде взять… А вот знания у моего папы и твоего есть. Мой лечить умеет, а твой в технике и кузнечном деле разбирается. Вот!

— Прав ты, сынок, конечно, — согласился и одновременно возразил Вячеслав. — Только вот для лечения лекарства нужны, которых здесь нет, да и лечу я буренок и другой скот. Людей лечить не приучен. Травы, конечно, знаю, как только не приходилось выкручиваться в свое время без лекарств, но…

— Но анатомию человека знаешь, — поправил его егерь. — Пластическую операцию обычной иголкой-ниткой провел. Даже не дрогнул, когда шил раненому лицо, да и сам ты это решил, а не просьбу мою выполнял. Так что каким-никаким, а лекарем в этом времени ты должен быть неплохим. Все-таки ветеринарный кончил и практика была большая. Правда, на скотине, — улыбнулся он попытавшемуся возразить Вячеславу. — В ней ты вообще — царь и бог. Так что один плюс у нас есть.

Дальше. Картошка, ребята. Мы ее совсем не трогали. И не надо. Раньше вместо нее репу выращивали. Не знаю как вам, я сам-то в сыром виде сей овощ погрызть могу иногда, но с картофелем ее даже рядом не поставишь. Морковь, чеснок и лук я тоже у вас в котомке видел. Уху мы так и не сварили. Чеснок вроде был раньше точно. «Стоит в поле бык печеный, в одном боку нож точеный, а в другом — чеснок толченый». Насчет лука и моркови не скажу, надо смотреть. Это два!

Ружья и патроны бережем. Вовка правильно сказал, что пороха еще нет, разве что в Китае. В любом случае, даже если мы вспомним, — Иван с печальным сарказмом оглядел собравшихся, — простейшую технологию изготовления пороха, то для этого огнестрела наши знания все равно не подойдут. Так что не будем о невозможном, задачи у нас другие стоят сейчас, в первую очередь — просто выжить. Так что бережем оружие на крайний случай. В лес в одиночку сходить, к примеру, или пугнуть кого грохотом. О том, что это такое, аборигенам пока не рассказывать, лады? Что еще, кроме лечения скотины и овощей?

— Нет, на лечение овощей я не подписывался, — засмеялся Вячеслав.

— Ну вот, уже веселее стало… Так, что еще?

— Ну племенной отбор для скотины организовать я могу, — добавил Вячеслав. — Но это вещь долгая, в копилку средств выживания не пойдет.

— Угу. А ты, Николай?

— Наконец-то и до меня очередь дошла. Гхм… Значится, так, в первую очередь нужно с отцом Антипа поговорить — может, я что могу здешним умельцам подсказать. По закалке там, ну… по кузнечному делу. Если надо механизацию какую, водяной молот схимичить какой-нить, то это тоже ко мне. Смогем, я думаю. Сокровищ со дна морского я вам не обещаю, каменного угля на Ветлуге нет, да и руд железных здесь, окромя болотных, никогда не было, но качество изделий улучшить попробую. Хотя я думаю, что местный кузнец тоже не лаптем щи хлебает…

— Ну вот, Коля, а то все молчал да ворчал, — подбодрил Николая командир. — А как советовать, так всех обскакал.

— Обскачешь вас… на кривой козе. Это было третье, значится. Дальше. Гончарное дело, плошки всякие, горшки. Это наверняка в хозяйствах есть, но есть ли гончар среди переселенцев, нам неизвестно. А в гончарной печи можно цементацию проводить, ну… качество железа улучшать. Так что можно это дело совместить. Глина в этих местах есть, а вот какая… нужно руками щупать.

Она ведь разная бывает — для горшков одна, а для цемента, к примеру, известковая должна быть, мергель[2] называется. Хотя он тоже разный бывает, уж и не знаю, был ли в нашей местности. Ну, да это я далеко забежал… Что я хотел… да вот… для кирпичей тоже особая глина нужна. Раньше плинфу[3] тоже делали, но опять же…

— Че делали, пап?

— Плинфу, кирпич такой плоский. Так вот я и говорю, опять же надо знать, есть ли специалист по кирпичам. Все-таки глину надо особо подготавливать. Раньше ведь ее как делали? На зиму оставляли, чтобы после замораживания она потрескалась и с нею работать легко было. А при таянии снега из глины соли бы вымыло. Далее дробили и с песком мешали. Целый процесс. Но если народ только-только переселился, то материал такой опять же нужен будет позарез… Но тут я, как говорится, могу только советами: руками не делал — незачем было.

— Вот и четыре, вот и пять, — задумчиво произнес Иван. — Это уже надо просчитывать, хотя совместить было бы приятственнее. Уголь жечь все равно надо — что для кузни, что для керамики, что для кирпичей. И печи нужны. Опять же из огнеупорного кирпича…

— И в каждый дом русскую печку поставить, — добавил Вовка. — А то ведь топят здесь по-черному, наверно.

— Это да. Только русская печка вначале тоже топилась так же, — заметил Вячеслав. — Кстати, читал забавную вещь в какой-то газетенке, при Петре I вышел указ, запрещающий строить курные избы, ну… избы, топящиеся по-черному. Но крестьяне все равно так строили. И не только в силу традиций, но и якобы потому, что считалось — в курной избе и эпидемий всяких нет, и болеет человек меньше. Объясняли ученые потом, что, мол, черный дым под потолком — это как дезинфекция помещения. Уж не знаю, правда ли… Кстати, про инфекцию. Пока не притремся, старайтесь в близкие отношения, — новоиспеченный лекарь хмыкнул, посмотрев на мужиков, — ни с кем не вступать.

Да и кашлять старайтесь в ладошку. Мы хоть и не городские, но вирусов, чуждых нашим предкам, у нас хватает. Кстати, я первым делом травки буду собирать, какие вспомню: лечить-то здесь больше нечем. А насчет печи для каждой избы… Это же сколько, Степаныч, кирпича нужно?

— Да куба два-три на один дом, — замялся на пару секунд Николай. — Это если по уму делать. Так что не знаю, справимся ли… Даже если помощь будет от общества. Все расчеты надо подробнее потом обсудить.

— А мы еще обучать можем, — вскинулся Вовка. — Чтению там, письму, счету, географии. Правда, алфавит, наверное, здесь другой, но математика та же.

— И математика другая, Володь, — возразил ему отец. — Считают-то, конечно, десятками и сотнями, но вместо арабских цифр раньше у нас пользовались буквами. А уж рассказывать им про круглую землю… Это может и костром попахивать.

— Вряд ли… Инквизиции у нас не было, — встрял Иван. — Хотя с этим, конечно, поосторожнее. Однако все равно Вовке плюс за идею. Грамотных здесь почти нет. Если брать саму весь — разве что из дружинных кто письмо знает. А считать тот же товар и вести записи можно и по-нашему, лишь бы правильно было. Так что… шесть.

А там, глядишь, народу понравится наша грамота, особенно если людей с чистого листа начинать обучать, не ломая старых представлений. Тогда наша наука дорогого будет стоить. И это будет самый большой плюс в нашу копилку… Да и в копилку этого мира.

Глава 5

Хозяева веси

Вовка на секунду остановился, чтобы перевести дух и отереть капли пота со лба, поднял взгляд, чтобы проводить удаляющуюся Тимкину спину, и едва успел подставить руку под распрямившуюся еловую ветку, метившую ему прямо в лицо. Однако еще один жесткий колючий прут, прилетевший с другой стороны, прошелся метелкой по щеке, расцарапав ее в кровь. Устало вздохнув, Вовка оглянулся на замыкающего растянувшуюся колонну егеря и двинулся нагонять спутников. Охотники вели волжан пятый день, выбирая по одним им известным приметам дорогу через сплошной массив смешанного леса. Мальчишки уже покрылись паутиной и мелким лесным мусором с головы до ног, ноги их заплетались сами собой, а усталость всей тяжестью навалилась на плечи, хотя Вовка с Тимкой и старались не показывать виду, что идут на последнем издыхании. Причина этого шла немного впереди и, поглядывая на них время от времени, ехидно ухмылялась.

Однажды вечером, перед самым выходом в сторону веси, Радислав снял свою непослушную холщовую шапку, чем-то похожую на буденовку и закрывающую голову и стоячий ворот рубахи от попадания туда лесного мусора, тряхнул головой и… И откинул русую косу на спину, тряхнув напоследок бляшками венчика, придерживавшего до этого момента косу под головным убором. Вот те и Радька, оказавшийся Радой, девчушкой с темно-синими, чуть раскосыми глазами, на которые прежде никто и внимание заострять не собирался. Антип только хмыкнул, глядя на остолбеневших мужиков и ребят. Видимо, не они первые попадались на удочку переодевшейся в мужское платье девчонки, а причина этого была понятна с самого начала. Для Радки было безопаснее играть роль мальчишки в сложившейся ситуации. По крайней мере, пока отец не очнулся и не встал на ноги. Все-таки трое взрослых незнакомых мужиков. Сама же Радка объясняла потом ребятам, шагая рядом с ними по пружинящему блекло-зеленому мху, что в лесу одеваться в мужскую одежду удобнее. Мать же у нее года два как лихоманка забрала, так что на женской половине обитает она одна. Не с дедом же в кузне ей все свое время проводить! Тот ведь чуть ли не живет около своего горна. Да и не хочет она без отца долго оставаться, а он у нее пропадает на охоте большую часть года… Про бронзовый венчик она тоже рассказала. Как он называется и что бляшки у него навешиваются по количеству исполнившихся годков. Оказалась она ровесницей ребят — ей тоже было почти двенадцать лет.

Антип как-то на привале тоже коснулся этой темы, посетовав на то, что девчушка растет без женского догляду, но признался, что уже привык к тому, что она везде его сопровождает. Даже когда он уходит в лес на месяц-другой. Конечно, бабы в веси осуждали его за дочку, за то, что позволил ей заниматься мужскими делами. Но Антип отмахивался от них обещанием отдать им Радку в обучение, как только упадет у нее первая кровь. Только чему уж больно мудреному они могут его дочурку научить? Да и станут ли передавать ей все свое умение, как родной крови? Готовить она умеет, в походе все на ней, одежку тоже аккуратно латает. А уж прясть да вышивать — дайте срок, научится зимними вечерами. Так что легконогая Радка, неслышно ступая то по моховой глади края болота, то по свежей траве, скрывшей своими стрелами прошлогоднюю листву, радовалась последним месяцам своего вольного существования, то и дело обгоняя уставших мальчишек и искоса стреляя в них озорными бесенятами глаз. Ей нравилось чувствовать себя опытной охотницей по сравнению с ровесниками. Перед кем же ей еще хвастаться своей пружинящей походкой и выносливостью? Не перед мальчишками же в веси, которые то и дело ее обзывают то бабой в портках, то мужиком в поневе, хотя, собственно, до поневы она еще не доросла, ничего не нося дома, кроме длинной рубахи.

На самом деле шли путники не очень быстро. То и дело останавливались, когда Антип лазил по деревьям и делал зарубки в случае присутствия непустой борти. Однако ребята подозревали, что он останавливался не столько для поиска пчел, сколько для того, чтобы они могли перевести дух. Во время одной из таких остановок охотник поделился, что землянку для зимнего промысла он действительно хотел выкопать в нескольких днях пути от веси, но основной целью было разведать по поручению десятника, что за земли лежат в глубине таежного заволжского леса, какие соседи здесь живут, не следует ли их опасаться. Второй год их проживания здесь кончается, неотложные дела сделаны, пора уже и осмотреться.

Наконец в полдень на одном из привалов около небольшой лесной речки охотник объявил, что подойдут к веси они сегодня в двенадцать часов дня. На недоуменное восклицание по поводу того, что полудень уже минул, Антип только пожал плечами.

— Истину глаголите, полуденное время сей миг. Однако двенадцать часов наступит не скоро. Нешто по солнцу не видите? Около пяти часов придется еще идти.

Как оказалось, сутки в исчислении охотника и, видимо, остального местного населения делились на две части: светлую и темную, день и ночь. А часы считались от начала каждой. Поэтому когда Антип говорил, к примеру, что встанет на дневку в пять часов дня, это означало, что произойдет данное событие через пять часов после восхода солнца, а не по механическим часам, демонстрация которых оставила его равнодушным. Зачем, мол, нужны такие безделицы, да еще и в лесу? Правда, признал, что таких занятных вещиц не видел отроду, и посоветовал их спрятать, чтобы не вызывать дополнительных вопросов. И так уж слишком вид необычный.

При подходе к веси путники уже шли по еле заметной тропинке, которая вилась вдоль берега той же лесной речушки с крутыми берегами, местами соединенными меж собой поваленными друг на друга деревьями. Впереди уже появился просвет, обычно предшествующий водной глади. Внезапно кусты впереди зашевелились, и из-за них томной ленивой походкой выступила фигура небольшого росточка, глухо позвякивающая железом.

— О! Нежданные гости к нам пожаловали, сам Антип со своей воинственной дочуркой. Ох, да вы никак полон привели! — Голос оказался неожиданно густым по сравнению с гибкой, почти юношеской фигурой. — Признавайся, Перун тебя одарил божественной силой, дева-воительница… — Оскалясь, воин шагнул к шедшей первой Раде, расставив кисти рук и преграждая путь сгрудившейся колонне. — И ты взяла на меч сего великана, а остальные просто испугались твоего грозного вида и сами попросились быть твоими холопами. Где же твое оружие, славная дева?

— То гости мои, Свара, — выступил вперед Антип. — Животом своим обязан я им.

— А тя никто не спрашивал, смерд. — Бесцеремонно отстранив Антипа, воин в короткой кольчужке и шлеме с острым верхом и ниспадающей бармицей ступил в сторону Николая. Степаныч был действительно здоров по сравнению со своими спутниками. Высокий, под сто девяносто сантиметров, с круглым лицом, заросшим щетиной, могучими плечами и здоровенными кулаками, испещренными шрамами и ожогами, он производил впечатление того самого отпугнутого выстрелами медведя. Недаром Иван оставил его тогда присматривать за детьми: с таким богатырем им было явно спокойнее. Как рассказывал сам Николай, он и подался в кузнецы, чувствуя, что есть у него силы справиться с молотом и железом. Сейчас же он растерянно моргал глазами, осознавая, что с приближением этого смуглолицего остроносого воина, поигрывающего рукой на оголовье меча, все слова его земляков о переносе в прошлое, от которых он до этого хотел отгородиться, сбываются. При этом Николай особо не понимал, что говорит этот человек, к говору которого он еще не привык. Если Антип и Рада еще как-то старались подыскивать нужные слова, когда видели, что спутники с тоской вслушиваются в их речь, то воин говорил, как привык, по незнанию не делая поправки, что его могут не понять. Да и вел он себя как полноправный хозяин, сразу подойдя и начав ощупывать его рельефные мускулы. Хорошо еще, что в зубы не заглянул. Николай брезгливо стряхнул его руку и отодвинулся на шаг.

— Ох, добрый работник будет. Гривну дам… Нет, сорока кун хватит. Как, воительница? Вместо бронзового серебряный венчик носить будешь, а как поневу наденешь — за себя возьму. А откажешься отдавать — так сам охолоплю такого медведя, — продолжал воин, наматывая круги вокруг стоящего столбом Николая.

— Сказывал я тебе, что гостями они пришли в весь нашу. Окстись, Свара! — вскинулся Антип.

— Отведи ты их ко мне на двор дружинный, Антип, я найду им работу, — наконец повернулся к охотнику тот, не обращая внимания на его слова.

Поняв, что пропускает самое интересное, Иван влез между Николаем и Сварой, ощутимо подтолкнув последнего в плечо. Не успела ярость перекосить лицо новоявленного хозяина, как егерь слегка поклонился тому.

— Исполать тебе, славный воин, — употребил он недавно узнанное от Антипа словечко. — У нас говорят, что «не запрягши — не погоняют». А ты уже место нам определил? Своей волей мы пришли, как гости, — подчеркнул он еще раз сказанное прежде охотником. — В полон ты нас не забрал, так что мы еще разберемся, кто кого охолопит.

Свара неожиданно подобрался, резко перейдя от своей расхлябанной походки в стойку дикой кошки и буквально подпрыгнул к встрянувшему незнакомцу, который был выше его на полголовы, вперив в него немигающий взгляд:

— В чем же дело стало? Меч при мне. Тут же и решим.

— С мечом? Нападать на безоружного, бездоспешного человека? За что же чествовать тебя будут потом твои соратники? Хотя если ты хочешь… — протянул Иван.

— И как же ты желаешь волю божью испытать?

— Нож возьми, кольчуга на тебе, а я — так… голыми руками.

— Ты сказал, все слышали. Побью — холопом пойдешь.

— А если я тебя, то ты ко мне?

— Кха! — коротко то ли хохотнул, то ли каркнул Свара. — Воин к смерду? Я тебя просто отпущу, но ты на это напрасно надеешься…

— А кто тебе сказал, что я смерд? — пошел кругом вокруг переяславца Иван, разминая руки. — Не хвались, идучи на рать, хвались, идучи с рати… вот моя ставка. — Он медленно поднял правую ладонь. В ней неожиданно для всех появился нож, блеснувший полированной рукояткой и выделкой широкого лезвия из высокоуглеродистой стали длиной сантиметров пятнадцать, с двусторонней заточкой и зубьями на одной из режущих кромок. — На твой меч ставлю. Если сомневаешься, то проверь его крепость на своем мече. — После этого егерь медленно положил нож на землю и продолжил боком движение по кругу.

— Красно выглядит. Но голыми руками ты до меня даже не дотронешься… До первой крови, — кивнул головой Свара, доставая засапожник. — Твоей. Тебе меня нечем порезать. Токмо если я зубы тебе выбью, то подберешь и ими будешь царапаться… — После чего хищно улыбнулся и двинулся вслед за соперником.

Стоящие люди сразу шарахнулись в стороны, и вокруг поединщиков образовалось пустое пространство. Свара с улыбочкой поиграл засапожником, перебрасывая его из одной руки в другую. Потом резко пригнулся и сделал полупрыжок в сторону противника, проведя ножом резко перед собой.

— Да у тебя манеры уголовничка, паренек, — съязвил Иван, не дрогнув перед мелькнувшим от него сантиметрах в двадцати ножом и продолжая движение по кругу. — На испуг берешь?

Не поняв, что сказал соперник, но осознав, что роли поменялись и над ним издеваются, Свара погасил улыбку и атаковал колющим ударом прямо вперед. Егерь резко ушел влево и ударил ребром левой ладони по запястью дружинника, отклоняя от себя траекторию ножа. Одновременно он захватил руку чуть выше запястья и уже ребром правой ладони ударил по основанию большого пальца, выбивая засапожник. Для Свары это оказалось неожиданным, и когда противник оттянул его захваченную руку на себя, то только проследил взглядом, как тот следом ударил правой ногой по дуге в живот. Однако удар уже пришелся в напрягшиеся мышцы пресса, и, чуть согнувшись от боли, следующий удар локтя в лицо он блокировал и, бросившись перекатом на землю за вылетевшим ножом, разорвал дистанцию.

— Ох, придется тебя резать, путник… — напряглось от боли и ярости лицо дружинника, и тот, сделав пару отвлекающих движений в стороны, ударил Ивана ножом сверху. Егерь шагнул ему навстречу левой ногой, уклонив корпус от удара поворотом, и подставил под удар левое предплечье. Опять захватом вывернул руку воина в сторону и, поставив заднюю подножку, шагнул вперед, одновременно правым локтем вмазав ему в челюсть. Именно вмазав, потому что Свара упал на спину и несколько мгновений не двигался. За это время Иван подобрал выпавший нож и чиркнул по его запястью, которое сразу набухло капелькой крови.

— Как на тренировке, — пробормотал про себя егерь, но тут же отшатнулся, потому что дружинник, очухавшись, сразу из положения лежа прыгнул вполуприсяд и потянул меч из ножен.

— Свара, остынь, — неожиданно раздался тихий, спокойный голос позади столпившегося вокруг стычки народа. — Али ты виру хочешь заплатить за вытащенный меч?

— С чего виру-то? — сразу успокоился Свара, опуская руку и умерив яростный пыл в глазах. — Аще вынул бы меч, так кровь пустил, и некому было бы спрашивать ту виру.

— Пустил бы он… А с того, что наказ я другой тебе давал. Проверь людишек, а не упокой одного или другого. — Между Антипом и Николаем, одобрительно оглядев стать последнего, протиснулся полностью одоспешенный воин ростом, пожалуй, с Ивана. — Здравы будьте, добрые люди. Звиняйте, что так приняли вас неласково, но не время пока и не место с любовью вас встречать, погодьте до вечера. Ручаешься за людей, Антип?

— Так живот наш с дочкой уберегли…

— Я тебя не спрашиваю, — продолжил ровным тоном тот, — спасли они тебя или нет. Ручаешься ли ты за них?

— Да, Трофим Игнатьич, ручаюсь.

— Тогда веди их через пажить, — выделил он интонацией направление. — Там, где в прошлом году скотину на выпас гоняли. В повети у себя расположишь — тепло ныне, а на закате поговорим. Ты, Свара, пошто стоишь?

— Шо? — отозвался тот, до этого опять перейдя в стадию ленивца и привалившись к ближайшей осине.

— Сопровождай путников, замена твоя вместе с вестником уже на месте. И это… меч-то отдай.

— Шо?! — взвился Свара, аж подпрыгнув на месте. — Это с чего? В бочаг я упал или с вереи рухнул? Я твой наказ сполнял или нет?

— Сам забрал бы нож, коли в споре вашем последнее слово за тобой осталось?

— Ну… Так то другое дело! Меч отдам — кто на защиту веси встанет? Они кто? А я дружинник…

— Кто они… разберемся. А раз ты дал свое согласие на заклад, то слово держи. Ну… пробуй сговориться о другом. А ты, человече, — повернулся он к Ивану, — столкуйся с воем, аще те польза есть в моем разумении. Добрых мечей на всякий заклад впрок не напасешься.

Егерь в согласии молча наклонил голову, провожая уже развернувшегося в сторону веси дружинника внимательным взглядом.

— Кто это, Антип?

— Десятник дружинный, Трофим Игнатьич. Он, спаси его Христос, довел нас сюда без потерь и заботится о веси.

— Глава ваш воинский?

— Да, но не токмо по воинскому делу. Мирскими делами в верви староста наш общинный ведает, а вот защитой и общением с язычниками всякими именно он.

— Ну что встали? Антип, мыслишь, мне тут с вами радостно стоять? — встрял в разговор Свара. — Давай-ка ходи на свой двор.

— От Свара, ты свара и есть. Борзо языком зашевелил будто помелом, как токмо десятник твой ушел, — пробормотал охотник и повернулся к своим спутникам: — Пойдем, неча замятню с ним устраивать, все одно не сподобится доброго слова сказать.

— Мыслю, десницей ты по вые не получал давно, Антип? Я тебе худого не желаю, но язык придержи, а то откусишь… Слышь, путник? — обратился воин к егерю.

— Иваном зовут, — откликнулся тот.

— Ты зла на меня не держи, не по своей воле я тебя зацепил, наказ был… Таки разойдемся по доброму и забудем, как не было ничего.

— Таки не по своей? Это десятник ваш тебя науськал меня охолопить? И что значит забыть? Меч должен, так давай сюда.

— Эй, эй, подожди, Иван… Как тебя по батюшке?

— Михалыч.

— Ты слыхивал, что десятник сказал? Меч не только мне — он обществу защита. И тебя прикрою в случае нужды.

— Ты в сторону разговор-то не уводи! Предложить что имеешь, окромя меча?

— Что тут предложишь? — разом погрустнел Свара. — За добрый меч полвеси взять можно…

— Лады. Будет тебе другое условие… по-вашему, урок. Научишь меня на мечах рубиться. Не смотри так удивленно, будто аршин проглотил. Учить будешь в течение года, не меньше чем по часу в день, и другой меч временно подберешь мне для учебы.

— Значит, в веси решили осесть… Добре. Так пойдет, — тут же заулыбался Свара. — А ты ведь не прост, Иван, ох, не прост. Сразу помыслил овый урок с меня взять, а?

— Сразу, сразу… Только вот что, проверять твое обучение будем так. Ежели я выстою пять минут…

— Про что ты?

— Э-э-э… Антип, часцев вроде ты говорил? — дождался кивка Антипа Иван. — Так вот, если я пять часцев простою против дружинника, которого выберу, то будем считать, что ты урок свой выплатил.

— Негоже… А случится, что ты к учению не способен?

— Способен, способен. А если случится спор по этому случаю, то спросим у десятника вашего, все ли силы приложил ты к моему учению.

— Ладно, — махнул рукой Свара. — Твоя взяла. Только гонять я тебя буду… Спаси тебя Боже. И не посмотрю, что ты стар для учения. — Повеселев от такой мысли, ратник ринулся в голову колонны, откуда вскоре донесся его зычный голос, ругающий Антипа за то, что он ведет людей через пни и кочки, как будто они есть скотина говорящая, а не разумные божьи создания.

Глава 6

Первые впечатления

Иван сидел на чурбаке, прислоненном к стене повети, оказавшейся крытым сараем без одной стены с крышей, покрытой соломой, и рассуждал вместе с Николаем:

— Вот смотри, — провел он прутиком кривую линию на земле. — Вот такая у нас диспозиция. Ты у нас в погранвойсках срочную отбывал, значит, тоже человек в чем-то военный, может, что и присоветуешь. Это речка, которая называлась… не упомнишь, как она по-местному звалась, но по аналогии переяславцы ее окрестили Дарьей. Тут все на «-рья» кончается, по-моему… В этом месте, — прутик уперся в кривую загогулину почти у самого устья лесной речки, — мы резко свернули на луг, пажить прошлогоднюю, стало быть. Почему?

— Да ясен пень почему — скрывал что-то десятник, — присел рядом Николай. — И не отбывал я, а духов ловил, как раз на развал страны служба пришлась. Я ведь всего на пару-тройку лет тебя помладше.

— Угу, именно что скрывал… Видишь, речка петлю делает в самом устье? Показалось мне, что заводь там, за кустами, ее с Ветлуги и незаметно. Знать, насады они свои там хранят, про которые Радка проболталась. А вот смотри, как деревня расположена. Ее тоже не видно с реки за холмом: лес все застит. То есть выкупили они, конечно, место, но сторожатся, ой, сторожатся чужого глаза. Не с руки им пока тын свой показывать, а на крепостицу ресурсов нет, да и защищать ее некому. Это во-первых.

— Перебью тебя, Вань. Тын хлипкий у них, а вышка всего одна, да и та над забором почти не возвышается. Правда, тут смотреть не на что. Пажить в глубину метров сто, а дальше — лес, не увидишь ничего. На Ветлугу же эту конструкцию лучше не высовывать.

— Точно. А по всему выходит, что и на это у них сил не хватает. Один человек около заводи, один на вышке около ворот, один на лесной тропе… Нет, вряд ли. Скорее, пацаны стерегут. Да и на холме со стороны Ветлуги одного хлопца с острым взглядом посадить не мешало бы. Я, кстати, заметил, что бегал тут один мимо нас. Их вестниками, по-моему, как раз и кличут. Поэтому Свара с десятником нас и встретили почти у самой деревни. Веси то бишь. И то еле успели. Если на уме держим семь дружинников да посменную службу, то получается в самый притык. А значит?

— Значит, трое здоровых мужиков им позарез нужны. Для работы или для службы. Сколь бы их самих ни было — семь или цельный десяток.

— Вот-вот. Поэтому все свои карты мы сразу выкладывать не будем. И так возьмут на жительство, только креститься двумя перстами не забывай, — ухмыльнулся Иван. — А своими в любом случае можем стать только после проверки делами или службой.

— Ты, как я понял, служить собираешься?

— А куда бедному егерю еще податься? Потому и к Сваре напросился.

— Как он к тебе лисой-то подкатывал. Вопрошал, как по отчеству тебя величают…

— О, ты уже местными словечками бросаешься.

— Да какими местными… Хотя да, едрен батон. Понемногу врастаем в обчество. Мы их словечками, а они, может быть, нашими пользоваться будут.

— Дай бог, дай бог… — Иван поерзал, ловчее устраиваясь на чурбачке, и продолжил: — Что насчет кузни скажешь?

Радка в самом начале пажити ушла в отрыв и около кузни, примостившейся рядом с тыном, их встретил сам Любим в обнимку с внучкой, вздернув поседевшую бородку и рассматривая, слегка сощурившись, новоявленных гостей. Чинно поздоровавшись с отцом, Антип представил всю пешую процессию по очереди, упомянув про историю с медведем и про то, что пригласил путников погостевать. Любим его на этом прервал, сказав, что надо сначала накормить гостей, а потом уже и разговоры вести своим чередом. При этом он успел цыкнуть на Свару, зашедшего, по его мнению, слишком далеко в кузню, отчего тот вылетел из нее как ошпаренный, а также поинтересовался любопытными взглядами Николая, которые тот бросал на видневшийся горн и инструменты в углу помещения. Узнав, что тот тоже причастен к кузнечному делу, хмыкнул, но одобрительно пробормотал, что это дело зело доброе, помощники завсегда нужны. И послал Радку вперед попросить соседку Агафью собрать что-нибудь на стол поснедать. Девчушка нахмурилась, услышав про ту, оправдывая этим поговорку про одну хозяйку на кухне, однако спорить не стала и умчалась ланью вперед.

— Ничего особенного не скажу, — пожал плечами Николай. — Парой слов с Любимом всего лишь перемолвились, да и горн тот же в полутьме не разглядишь. А как расположена кузня, ты и сам видел. Понабросаны тонкие стволы на края яруги, все тяп-ляп, на скорую руку. Надо признать, правда, что времени у них не было что-то дельное построить… А! Заметил я, что звук из оврага наружу глухо доносится и все больше в сторону леса. Так что это еще один довод, что хоронятся они от обнаружения с Ветлуги. Если примут нас, то попрошусь у Любима осмотреться в его хозяйстве да поспрошаю, как железо они добывают и что с ним делают.

— Лады. Как железо они получают… в принципе понятно. В этих местах только руды болотные существуют. А вот то, что кирпича я у них не увидел и домишки плохонькие стоят, так это тебе флаг в руки, твоя идея была плинфу строгать.

— Ну да, моя. Лучше будет, ежели я по мастеровой части пойду… Тьфу. Правильно ты говоришь, уже начинаю местные обороты речи заимствовать.

Домишки внутри тына были действительно аховые. С точки зрения будущего, конечно. Да и что можно построить за пару лет, особенно если еще и другими делами надо заниматься? Весь оказалась одной улицей с двумя рядами домов полуземляночного типа, разгороженных между собой жердяными изгородями либо плетнями. Каждый дом длиной метров девять-десять, с двухскатной крышей, упирающейся концами почти в землю и покрытой дерном. Двери в дома были с обоих концов. Как высказал предположение Вячеслав, увидевший выбегающую из задней двери козу, подгоняемую хворостиной девчушки лет шести-семи, используются эти строения не только для людей, но и для скотины. Задняя дверь как раз для живности и служит. По крайней мере, зимой, в сильные морозы. Хотя отдельные летние пристройки для скотины тоже стояли, сбиты они были из жердей и обмазаны наспех глиной. Вокруг вовсю копошились куры, однако другой живности видно почти не было. В первую очередь из-за недостатка места внутри огораживающей весь изгороди. Как узнали потом от Антипа, скотину пасли на дальнем выгоне, потому что ближняя пажить весной заливалась водой и высыхала нескоро. Труб над домами видно не было — это явно указывало на то, что топились они по-черному. Исключений из такого жилища, заглубленного в землю примерно на метр, было два. На небольшой площади рядом с воротами стоял деревянный двухскатный сруб с высокой подклетью и торчащим на крыше дымоходом. К входной двери дома вела длинная пологая лестница, более похожая на мостки, однако и в подклеть был заход снаружи, выглядевший как небольшая дверца в половину человеческого роста. Судя по зашедшему в дом воину, который за минуту до этого открывал им калитку, это была дружинная изба. Рядом толкался народ, собравшийся среди дня поглядеть на гостей и неторопливо здоровающийся по очереди с Любимом, Сварой, Антипом, гостями, но с расспросами не лезший. Вторым исключением был дом кузнеца, примыкавший к тыну в дальнем углу веси. Это был небольшой сруб, рубленный в лапу и объединенный под одной крышей с хлевом. Труба тут, к сожалению, тоже отсутствовала.

Придя на место, путники сложили вещи в отведенную им поветь на жердяной настил, служивший, видимо, для хранения сена. Рядом была пристроена сараюшка с глинобитным очагом для приготовления пищи, которым им сразу разрешили пользоваться при необходимости. Свара около дома сразу их бросил и уединился около колодца напротив с бойкой молодухой, довольно смазливой, но по виду явно не страдающей сдержанностью на язык. Поэтому все дальнейшие действия прибывших гостей, скорее всего, тщательно протоколировались и впоследствии живо обсуждались. Однако те явно не были склонны давать пищу для размышлений, быстренько почистили одежду, умылись с дороги и сразу же юркнули в дом подальше от любопытных глаз. Войдя в дом, гости перекрестились на образа (причем вся команда, не исключая обученных заранее мальчишек, слаженно осеняла себя двуперстием, хотя за хозяином слов молитвы, кроме Ивана, никто не повторял) и сели вечерять. Пища была предложена немудреная, но голод путешественников прекрасно утолила. Сыто, оказавшееся холодным медовым напитком, приправленным сбором ароматным трав, щи и просяная каша с мясом. Хлеба не было. После ужина Любим, сославшись на дела, покинул их на некоторое время, предложив отдохнуть. Антип же, всю дорогу от кузни что-то выведывавший у Вячеслава, уволок того за руку в хлев, пытаясь продолжить свое дознание. Ребятам взрослые дали задание разобрать все имеющиеся вещи, после чего Иван, прихватив с собой Николая, присел около сарая, чтобы разложить увиденное по полочкам в предверии вечернего разговора с десятником. После окончания беседы не прошло и пяти минут, как из хлева вышел Вячеслав, вытирающий руки пучком соломы, и Антип, семенящий за ним следом и вопросительно заглядывающий тому в лицо:

— Одна она кормилица у нас. Сдохнет, как есть сдохнет, ежели помощи не дождется…

— Куда, сказываешь, ее гоняли на выпас?

— Да ить, как батюшка сказывал, она последнюю седмицу со всеми паслась на дальнем выгоне и вечор вроде там же была. А вот днесь на новое место ее погнали с соседской буренкой — трава сочная там…

— Похоже, потравилась она — нажралась травы сорной.

— Подскажешь чего, лекарь, али сдохнет она? — Антип огорченно махнул рукой и прокомментировал ситуацию сидящим около повети остальным гостям: — Стоит, милая, раздулась, дрожит, чуть не падает…

— Льняное масло есть? — наклонив голову набок, будто задумавшись, задал вопрос Вячеслав.

— Найду, не сумлевайся.

— Надо дать буренке несколько ложек, а также воды нагреть горячей, тряпицами ей крестец парить будем. А деготь берестяной?

— Есть, есть, как не быть?

— Тогда будем еще теплую воду в горло ей вливать, смешав с ним. Пропорции не скажу, сам попробую намешать. Рот ей только надо не забыть распереть чем-нибудь… пучком соломы, что ли. Давай неси все, попробуем полечить. — И прокричал в сторону уже убегающего Антипа, получив ответное мотание головой. — К соседке забеги, спроси, как там ее скотина!

— Ну как, дохтур? К вам на прием записываться можно? — дурашливо склонил набок голову Николай.

— Балбес ты, Николай, серьезным разве что выглядишь. Черт… образование, говорите, высшее… А без лекарств как предлагаете лечить, даже если симптомы понятны?!

— Да молчим мы о высшем образовании, молчим, — вступил в разговор Иван. — Те же проблемы, только связанные с военным делом, потом в армии переучиваться приходилось. И я не про технику, а про людей. На психологов нас надо было учить в основном.

— Это вас… А нам второй специальностью надо было какое-нибудь травоведение преподавать. Лекарства мне нужны! Или какая-нибудь бабка-знахарка, в травах досконально разбирающаяся. Кстати, это мысль… — задумался Вячеслав.

— Ладно, мы с Николаем — ревизию наших вещей делать. Участвуешь?

— Не-а. Сейчас Антип прибежит, после коровы им займусь. Нитки из швов попробую выдернуть, пора уже. Разберетесь как-нибудь без меня… Кстати, все иголки, нитки, остатки йода, пинцеты, тьфу… Острый нож тонкий, если есть, тряпки — это все мне, уговорились?

— Как же иначе! Ты нам на жратву зарабатываешь, пока мы тут баклуши бьем. Лечи… и не унывай, если что не так. Не сразу Москва строилась… — бросил Иван, заходя за угол под навес сарая.

— Лучше бы и не строилась, как посмотришь, что получилось в итоге, — донеслось вослед.

— Так, робяты, — начал рассматривать разложенные вещи Иван, потирая руки. — Докладай, шо тут у нас есть! Я гляжу, вы тут по полочкам все разложили. Ага, слева направо… Начнем с самого убойного оружия — самострела! Глянь, Степаныч, что-то сделать можно, чтобы эта конструкция из игрушки в оружие превратилась? И не в одном экземпляре?

— Смотрел давеча. На удивление просто сделано, поэтому надежно. Главный недостаток один… В этой деревне не гниет ни одного трактора, с которого можно снять рессоры. А если серьезно, то если решить проблему упругости предплечий лука, или как уж там они называются, то можно довести самострел до ума. Будет метров на сорок или пятьдесят дюймовку прошибать. Больше, наверное, и не надо: точно не прицелишься… Подойдут ли рога, не знаю. А металлические изготовить… сомневаюсь, что такое можно сотворить здесь и сейчас. Жилы еще надо подобрать на тетиву, но с этим я уже к Вячеславу подкачу, и… как ты, Вовка, говорил? Козью ножку? Короче, еще взводной механизм и предохранитель нужен. И все из местных материалов…

— Вот с Вовкой и займитесь, если досуг будет. Он тебе теорию, а ты все это в железе воплощать будешь. Такими знаниями обладаешь, Вовк?

— Ага. Я много читал про самострелы. Только они медленно стреляют, вот если многозарядный сделать…

— А он будет скорострельней?

— Разве что чуть-чуть. Болты сами подаваться будут, но взводить придется вручную.

— Вот этого чуть-чуть у нас, робяты, и нет. Давайте из местных материалов сначала самый простой сделайте, а потом уже к развитию перейдете. Но главное, Николай, — это кузня, выплавка металла и кирпичи. Если ты почувствуешь, что хоть что-то можешь на себя взять, даже не с нуля, а отдельный кусок технологического процесса, то хватайся обеими руками. Тогда мы хоть прокормить себя сможем.

— Слушай, Михалыч, сколько можно, а? Ты уже раз пятый про одно и то же толкуешь…

— Не пятый, а третий. Это раз. Нудный я, нудный, что тут поделаешь! Только поймите, что речь идет о нашем выживании. За нас тут никто не вступится, если даже резать будут. А дойными коровами, которых на мясо не пускают, нам еще предстоит стать. Все, я закончил, больше не буду надоедать с этим вопросом, раз все всем ясно…

Теперь ружья. Двенадцатый калибр. Сколько патронов выгребли? Все тут? Ага, полтора десятка мелкой дроби, пяток мелкой картечи четырехнулевками и семь штук картечин «трио», это фактически пуля. Не знаю как против кольчуги, но лошадь на полном скаку должна остановить. С вашего разрешения я крупную картечь оставлю себе, как раньше и было. Ружья из чехлов не вынимаем, чтобы вопросов не было. Так… два топора. Один обычный, но вроде неплохой. Другой марки «fiskars», этого хватит надолго. Твой, Николай? Деньги девать было некуда? А… ну да, теперь в ножки за него поклонимся. А уж аборигены на него просто молиться будут… Так, посуда. Алюминиевые ложки, кружки, пластиковые стаканы. Это в одну кучу. Две неполных бутылки водки с завинчивающимися крышечками, это удачно… Иголки, нитки разные, йод, остатки бинтов… это все сложи в пакет, Вовка, и бате отдай, ага? Еще — одеяло, пенки, спальник… О… Котелок и сетка! Это тут особые ценности… Так, с вещами все. Осталось только что-то личное и ножи у каждого. У вас, ребятки, перочинные? Тоже неплохо. А теперь к главному приступим. Картошки у нас на вес примерно четыре кило, лука… три кило и морковки килограмма на полтора. Все по пакетикам и в кучу. Это наш семенной фонд. Бери-ка пока все на себя, Тимка, ага? Пакет тоже вещь ценная, кстати, не рвите. Соли полторы пачки. Зажигалка. Две? Хорошо. Ну и все. Семечки? Жареные? Ах, полужаренные… Держи, Тимк, цельная горсть. Цветок будет хороший перед окном. Один. Может быть… Все, товарищи офицеры, закончили с перетрясом вещей. Ребята, вы стелите постели пока. Вон сена остатки, в углу. И готовьте программу обучения местного населения, если делать нечего. Трехмесячную. Завтра доложите. А еще можете Радку позвать и прошвырнуться по веси, потом расскажете нам, что да как. Только в конфликты старайтесь не вступать со сверстниками… без необходимости.

— Пошто ребят загрузил? — спросил Николай, когда они отошли от мальчишек. — Они и так как пришибленные сидят, не могут осознать, что с ними это действительно случилось. На себя не похожи.

— Вот я клин клином и пытаюсь выбить. Меньше будут думать — легче будет адаптация. В армии знаешь как? Ну да, знаешь… Если у солдата есть свободное время, то это приводит обычно к печальным последствиям. Они так и так улизнули бы погулять, а теперь пойдут э-э-э… с заданием. Глядишь, это их будет сдерживать.

* * *

Вовка с Тимкой, пользуясь разрешением Ивана и молчаливым согласием Тимкиного отца, сразу прянули в дом в поисках Радки. Та занималась в сенях нехитрой уборкой после того, как гости повечеряли, и была только рада переключиться на такое интригующее событие, как экскурсия по веси у всех на виду в сопровождении новых поселенцев. Первым делом она повела их на конюшню к дружинному дому показывать боевых коней, привезенных из переяславских земель. Большинство было на выпасе, но один всегда, как объяснила Радка, стоял оседланный с отпущенной подпругой.

— Бяша, бяша, — позвала его Радка овечьим именем, на что мальчишки ответили дружным фырканьем. — Не смейтесь, Буян его звать, только любо ему на сякый мой зов откликаться.

Радка протянула ему руку, и конь сразу сунулся в ладонь теплыми влажными губами, подбирая крошки лакомства, протянутого девчонкой, и позволяя ей гладить себя по гриве.

— Вельми благий, да? Вы только не троньте его, занеже ко мне привык он, хозяин дозволяет, а вас и потоптать может. И еще… не сказывайте моим, что я хлеб ему давала. Попадет. Ужо поели его весь, а я припрятала корочку.

Мальчишки все-таки не выдержали и подвинулись чуть поближе рассмотреть красавца. А посмотреть было на что. Буян был небольшого росточка, в холке лишь чуть выше мальчишек, но серая в яблоках расцветка во все времена вызывала восхищение даже у далеких от лошадей людей. Седло было, по мнению более продвинутого в этом Тимки, какое-то низенькое, а стремена какие-то полукруглые, с шишечками по бокам.

— Видимо, шпоры, — тихонько прошептал он на ухо товарищу.

— Поглядевши? Дальше поведу вас, — отряхнула руки Радка. Но не успела зайти за угол дружинной избы, как оттуда неожиданно для нее выбежали трое запыхавшихся пацанов, каждый из которых выглядел чуть постарше гуляющих ребят. Были они также немного пошире в плечах, чем Вовка с Тимкой, уступая при этом им в росте.

— Гляньте, девка в рубе всем на смех явилась, — донеслось от одного из них, с рыжей шевелюрой, стриженной под горшок. — На истопку идешь, так она там дрова колет, на ловитву выходишь — и там пигалица в штанах. Ужель ты в отроки стремишься, а? Любо сходить за кусты да удами померяться, у кого длиннее? Шо не кигикаешь[4] согласие свое?

Радка густо покраснела и встала как вкопанная. Видимо, обидчики привыкли, что все нападки остаются без ответа, и рыжий собрался изгаляться дальше, но вперед неожиданно для него вылез Тимка, которому палец в рот было лучше не класть.

— А это хто тут кукарекает? Завелся никак петушок, у которого кукарекалка отросла? Ты эту свою кукарекалку в рот засунь, там и грызи. Недомерок несчастный…

Рыжий аж рот раскрыл от удивления. Он, конечно, не просто так зацепился за девчонку. Уже вся весь знала, что Антип привел христиан с детьми из других мест. Как же не сходить да не посмотреть, кто у него гостит? Заодно и проверить, что за новички такие. Если удача повернется лицом, то и кулаки почесать можно. Но такое… Прошла минута, а рыжий все еще слушал поток по смыслу понятных, но наполовину незнакомых ему слов, которые Тимка непрерывно изливал из себя подобно прохудившемуся водопроводному крану. Когда все же образовался секундный интервал из-за того, что Тимке пришлось глотнуть воздуха, справа от Радкиного обидчика выступил белобрысый паренек с еле заметными веснушками на щеках, обутый в грубо сработанные поршни, и быстро проговорил, успокаивающе опустив руку на Тимкино плечо:

— Мстислав я, айда драться за пажить. Его вот Андреем кличут, а обидчика вашего Вышатой. Пошли, негоже ждать, пока рыжий рот закроет, — это надолго. До темноты успеем обратиться, — и повернулся к воротам, не сомневаясь, что остальные последуют за ним.

Вернулись действительно до темноты, успев напоследок выкупаться в Дарье и приложить холодные речные камни на наливающиеся ссадины и синяки. При купании Радке выделили место чуть выше по течению, поскольку Мстислав рассудительно сказал, что невместно ей с ними плавать, даже в исподнем. Не дитя уже, пора привыкать, что девицей скоро станет.

А перед этим было официальное знакомство. Тимку Мстислав отдал Рыжему, которого Вышатой никто почти и не звал. Тимка доверие оправдал и выдал тому по первое число. А потом по второе, пока их не разнял Андрей, вызвавшийся смотреть, чтобы все было по правилам, хотя самих этих правил никто не оговаривал. Себе же Мстислав выбрал Вовку, и уже тому было выдано на орехи. У Мстиши, как называли заводилу местные ребята, отец был дружинником и уже обучал его кулачному бою и хитрым приемам. Поэтому у Вовки шансов не было. Однако, пару раз заставив его поваляться по земле, злорадствовать тот не стал, а позвал всех купаться. Что, впрочем, от него вполне ожидалось, так как Мстислав настолько все делал стремительно, быстро переключаясь с одного дела на другое, что излишняя трата времени на публичный показ своего превосходства над сверстниками выглядела бы для него просто чужеродной. А уж обижаться на самого Мстишу ни у кого и мыслей не возникло бы. Пока делаешь вид, что дуешься, тот уже усвищет по другим делам. Из-за такой стремительности в действиях все остальные на его фоне смотрелись просто увальнями, хотя никто к числу последних и не принадлежал. Так что, признав ничью, Тимка с Вовкой продолжили знакомство с близлежащей местностью — речкой, пажитью, тыном, окружающим весь… Они даже взобрались на холм со стороны Ветлуги, на склоне которого стояла деревня. Только раз, посреди визга и писка купания, мальчишки вскинулись, вслушиваясь в сторону деревни. Показалось — то ли гром далекий был, то ли выстрел грянул. Однако водные забавы взяли свое, и дальний грохот забылся. А вечером, еще до заката вся компания, наполненная впечатлениями от прожитого дня, втянулась обратно за ворота. Потом Вовка рассудительно заявил, что, возможно, если бы деревенские ребята были чуть постарше или им встретился бы не подвижный как ртуть в своих устремлениях Мстислав, а кто-нибудь другой, то дело могло бы кончиться ссорой и даже продолжительной войной за превосходство. Но случилось так, как случилось. Кроме того, сыграл свою роль тот факт, что встречавшие их испытывали жгучее любопытство по отношению к новичкам. В любом случае стычка, к общему удовлетворению, была замята, даже насчет Радки пришли к согласию. Мол, Рыжий, конечно, лопух и неправ в том, что постоянно докапывается к ней, но Радка ведет себя по-пацански, вот и получает за то. Радка было вскинулась, но Мстислав пообещал ей за всех, что дразнить данная троица ее больше не будет, и история была тут же забыта. После чего началась пытка. Пытали мальчишек про все, даже Рыжий успел вставить пару своих вопросов. Почему так одеты? Откель такие ножи? Откуда пришли и куда идут? Надолго ли здесь? А что за чехлы с собой несли? А почему лаптей не носят? Сапог, как были обозваны высокие ботинки новичков, не жалко? Кто постриг так коротко да так ровно? Что за воин с ними был, что так ловко Свару на землю кинул?

Вовка с Тимкой были, конечно, предупреждены, что про свое прошлое рассказывать надо поменьше, а уж про перенос в другое время — вообще помалкивать, чтобы не приняли за сумасшедших. Поэтому ответы были очень расплывчаты, что, впрочем, собеседников не настораживало, так как новые вопросы не кончались. Мол, пришли издалека, жили в веси поболее, чем ваша, озеро было, речка тоже. Большая река? Волга. Ножи из другого города привезли в подарок. Одежду такую забавную все у них носили, уж так повелось… Вернуться не могут, нет больше их веси. Ага, вороги, наверное, сами не видели. Увели других в полон? Видимо, так. Иван Михалыч? В армии служил, ну… в воинской дружине. Наконец услышав необычный посвист, вскинулись Андрей с Мстиславом и с сожалением попрощались. Вышата же взялся их проводить, благо он жил в том же конце. В конечном итоге, позевывая и радуясь, что уже неделю их никто не заставляет чистить зубы на ночь, ребята забрались на настил, закопались в сено, укрывшись одним на двоих одеялом, и погрузились в мир счастливых сновидений, где Вовка все-таки победил Мстислава, а Тимка, представившийся местным как Тимофей, крутил в руках меч, который он успел по пути в весь внимательно разглядеть на поясе Свары.

Глава 7

Равноценный обмен

Еще засветло того же дня к дому Любима подошел Трофим Игнатьевич с незнакомым ратником и живым, коренастым мужичонкой, сказавшимся Никифором, местным старостой. Дружинника звали Петром, и он, судя по отношению к нему Любима, тоже был не последним человеком в воинской иерархии. Однако десятник оставил его во дворе, а остальным махнул рукой, чтобы следовали за ним. Пройдя через сени в клеть, Трофим Игнатьич оттуда перешел в горницу, где осенил себя крестным знамением перед образами и прошел чуть дальше, чтобы поздороваться с Агафьей, исполняющей роль хозяйки. Все приглашенные неторопливо последовали за ним, и в итоге в тесной комнатке, где большую часть помещения занимал накрытый стол, столпились пять человек. Отсутствовали лишь Антип с Вячеславом, задерживаясь в соседском хлеву, где пытались поставить на ноги захворавшую скотину.

— Откушайте чем Бог послал, гости дорогие, — склонила голову Агафья, выходя из еще одной маленькой клетушки, которая называлась истобкой и представляла собой зимнюю часть избы. — А я тем временем во двор выйду, порядок под навесом наведу. Коли надобность в чем будет, так зовите без всякого стеснения.

— Спаси тебя Бог, хозяюшка, — в ответ поклонился десятник. — Мы пока потолкуем о своем, а нужда возникнет, так кликнем.

— Что ж, присядем, в ногах правды нет, — смущенно указал на стол Любим и, подвинув для удобства лавку в сторону, первым прошел вперед. — Прощения прошу, тесновато построился.

— Благодарствую, хозяин. — Десятник осторожно присел, положив шлем с высокой тульей, оканчивающийся тупым шишаком и ниспадающей бармицей на лавку рядом с собой. Остальные тоже расселись, причем Иван с Николаем оказались рядом друг с другом. Егерь повернулся назад, положил принесенный с собой длинный сверток за лавку, переглянулся с Николаем и чинно положил руки на грубо сколоченный стол, всем своим видом показывая, что инициатива принадлежит противоположной стороне.

— Кха… Поведал мне Антип немного про вас, путники, — прокашлявшись, начал свою речь воинский глава поселения. — Мол, бежите вы неведомо откуда и рекли нечто непонятное про то, куда направляете стопы свои. Мыслю, что сами не ведаете того места. И изъявляли согласие свое, аще примем мы вас в общину, осесть на земле той, что отмерим вам. Не помыслили вспять? Добре. Прикинул я, куда вас на постой определить и чем заниматься будете. Ходить будете под старостой нашим, Никифором. Что вам скажет, то и исполнять будете. По истечении же лета, посмотрев на деяния ваши, определим мы место и положение ваше в нашей веси… Ежели не ясно что, вопрошайте.

— Спасибо за предложение, десятник…

— Господин десятник с этого момента.

— Так вот, десятник, — невозмутимо продолжил Иван. — Не подходит нам твое предложение. И вот почему. Люди мы вольные, господ над нами нет, обрыдли они нам… Погодь, десятник, не перебивай, я тебя выслушал внимательно. Не разбойники мы, не лиходеи, а люди мастеровые и военные. И пользу общине вашей большую принести можем, если столкуемся…

— Як купец торговлю ведешь, прости меня Господи… — влез в разговор Никифор.

— Разные мы люди с вами, обычаи у нас другие, — не обращая внимания на старосту, начал рассуждать егерь. — Но вера одна, да и идти нам особо некуда, тут ты прав. Разве что на Оку податься, но это… что в лоб, что по лбу, все едино. Правилам и традициям вашим мы готовы подчиняться, но разделять нас и помыкать нами не позволим. Так вот, если столкуемся, то прибыток общине будет и соседи добрые из нас получатся.

— А силой принудим? — усмехнулся десятник. — Свара мысль дельную рек, можем и охолопить вас… Чужие вы для нас пока.

— Так у вас в селении холопов нет, я спрашивал по пути у Антипа. Тех, что были из половцев полоненных, вы в Переяславле с рук сбыли. Не просто же так, а?

— Не просто. Вороги они нам и ужиться надолго с ними нам невмочь. Так и так сбыли бы. Вервь решила с вольными людьми жизнь начать на новом месте. И закупов долги община выкупила, по-другому не сподвиглись бы они с нами идти, не было уговора такого. А ныне мы на этой землице обустроились, и можно вновь к старому вернуться. Первенство в холопстве нет желания взять? — на этот раз грустно улыбнулся Трофим Игнатьич.

— Нет, как видишь… ни в закупе, ни в холопстве. Да ты и сам не даешь воли в этом деле людям своим, я по дороге малость попытал Антипа… Кто по рукам особо горластым дал, звавшим на соседей пойти?

— Так воев нет у нас. Кем идти? — продолжил гнуть свое десятник, заинтересованно глянув на рассуждающего егеря.

— Можно было в Суздале нанять, серебро еще оставалось, так? — пытаясь добраться до правды, продолжил Иван. — И на отяков пойти… За них же не вступится никто? Черемисы их не трогают только потому, что взять с них нечего, а холопов из бывших врагов своих делать не хотят. Так же, как и вы, правильно?

— В Суздаль али Суждаль, как многие ее называют, не заходили мы. А про отяков сказывать… С черемисами издревле ратятся они, иначе не осталось бы их на землях этих. Не так просто их взять, как ты мыслишь. Но прав в одном… не по нраву мне на полях наших людишки подневольные, набранные в набегах и силой в полон уведенные. Другое дело, ежели к тебе ворог пришел, а ты его полонил и работой своей он волю выкупает али жизнь. Да и закупам я не противлюсь.

— У Трофима Игнатьича по молодости жинка у половцев поганых сгинула, — вмешался Никифор, с сочувствием глянув на десятника.

— Но не нам менять предков наших заветы, и мои мысли тут силы не имеют весомой, — предупреждающе зыркнул на старосту Трофим Игнатьич.

— Кто ведает, десятник, что жизнь нам преподнести может? — облокотился на стену Иван и сложил на столе кисти рук в замок. — Знай одно: если помощь моя в этом надобна будет, рассчитывай. А насчет силой нас охолопить, так разве хочется тебе нож в спину получить? К каждому холопу воя не приставишь, леса кругом темные…

— Ты что, угрожаешь мне? — поднял глаза десятник.

— Упаси меня боже, просто рассказываю тебе, какие трудности ждут весь, если попытается она старыми порядками на новом месте жить. Я не враг тебе, пришел милости у тебя просить и защиты. А также всеми силами помогать тебе и общине вашей в малых и больших делах, — выделил слово «тебе» Иван.

— Добре, что ты понимаешь это… Только вот велики ли твои силы? Два сопливых отрока? Али ты, сбирающийся к старости учиться у моего дружинника владеть мечом? Равноценная ли мена выходит?

— Дозволишь ли умение показать свое, пока еще время светлое? — Егерь, получив кивок согласия, потянулся назад за свертком. — Любим, есть ли у тебя рвань какая, что не жалко испортить, или шкура старая?

— В углу, под навесом, порченые да резаные лежат, Радка умение свое испытывала. — Огонек гордости высветился на мгновение в дедовых глазах, несмотря на укоряющие будто бы внучку слова.

— Тогда милости прошу за ворота.

Иван спустился с крыльца, подобрал два чурбачка, негодной выделки шкуру под навесом, и вся честная компания отправилась за тын.

— Николай, не в службу, а в дружбу… сходи, развесь это недоразумение, метрах так в пятидесяти-шестидесяти, — произнес егерь, передавая тому завернутые в шкуры поленца и доставая из свертка двустволку. — Я из ружья Вячеслава попробую шмальнуть, оно покучнее вроде стреляет.

— Схожу, чего не сходить. А пошто не в чехле принес?

— Так как бы еще наш разговор сложился… Люди тут горячие, не чета нашим временам, — тихо в сторону произнес Иван. — А чехол жесткий, удобно через него не возьмешься, чтобы прикладом поработать… Тряпка же мне в этом деле не мешает, да и скинуть ее я в любой миг могу. Оба ствола, кстати, я еще перед нашей с ними беседой зарядил.

Крякнув, Николай отправился расставлять мишень, а десятник, скрестив руки, подошел поближе к егерю:

— Чем поразить хочешь, Иоанн?

— Иван я, так правильнее. Но лучше зови как все — Михалычем. Смотри, это мое оружие, называется ружье. Оно не боевое, для охоты предназначено. Поймешь, что такое и как действует?

— Не мыслю я, на что ты длань свою положил. А звать тя буду не по отцу, а просто воем, раз ты меня десятником кличешь. Давай, дело твори, которое хотел.

Иван кивнул, равнодушно соглашаясь на предложенное имя, и стал дожидаться возвращения Степаныча. Потом вскинул двустволку, помедлил мгновение и нажал на курок. Грянувший выстрел заставил отшатнуться окружающих, а Никифор даже присел и стал мелко креститься.

— Что за гром небесный ты на землю спустил, вой? Невместно пужать так людей добрых.

Трофим Игнатьич протянул руку к ружью, второй ствол которого Иван предусмотрительно разрядил, поднес оружие к лицу, повертел его, вернул обратно. Потом рассмотрел полешки и старую вылинявшую шкуру, простреленную решетом в диаметре сорока сантиметров, и вопросительно поднял голову на егеря.

— Именно такое оружие применялось в моем отечестве, умные люди его сделали, — начал объяснять Иван. — Но больше нет ни людей тех, ни ружей, да и зарядов, что поразили цель, осталось очень мало… Однако теперь ты должен понимать, как мы ратились. Учитывая, что и пострашнее кое-что было. Скрывать не стану, если заряды кончатся, то оружие будет бесполезно, не найдем мы чем снарядить его.

— Лучник десяток стрел за часец пошлет в цель, а это?

— Именно это примерно так же или чуть менее, если точно попасть надо.

— Не сдюжит ваша воинская рать против лука доброго. Добрый лучник стрелу за триста шагов положит в цель.

— Наша сдюжит. И положит всю вашу, не потеряв никого. Но ты прав в одном… — начал отвечать Иван, выковыривая застрявшую дробинку из поленца. — Это на мелкую дичь заряд, дробь называется. Если побольше кусок свинца взять, то полетит и дальше и точнее. Вот, к примеру, метров э-э-э… шагов за сто в тебя стрелу пустят, уклонишься?

— Знамо дело, ежели одна. Или на голомень приму.

— Меч плашкой выставишь? Понятно… А в моем случае ты не увидишь ничего и не отмахнешься. Обычную кольчугу на раз пробьет… Ну да ладно, чего это я хвастаю. Как уже сказал, на десяток выстрелов меня хватит, а потом оружие можно будет выбрасывать. Показал я тебе все это только для того, чтобы доказать, что не только оружие, но и люди у нас сильно от ваших отличаются. Сам смотри, сможет кузнец ваш сковать такое? — показал Иван на ствол.

— Донес ты до меня свою мысль, вой, — задумался десятник. — Прав ты… Тебе виднее, как использовать знания ваши. Совет держать будем. Есть про что другое молвить?

— Как не быть. За стол вернемся?

— Добре.

Беседа завершилась только за полночь. Как только все вернулись в дом Любима, десятник отпустил Петра, которому выпало караулить весь до утренних петухов, и разговор сразу продолжился. Правда, уже сопровождался чашей хмельного меда, пущенной по кругу, и поеданием нехитрой закуси. Одной чашей дело и ограничилось, желающих принять больше не оказалось, всем хотелось сохранить ясность рассудка. Благо тем для разговора набралось предостаточно. Сначала Иван выпустил тяжелую артиллерию, заставив Николая пройтись своими планами по кузнечному и кирпичному делу. Затем к собравшимся прибились Антип с Вячеславом, обошедшие за это время многих соседей с выборочным осмотром скотины. Это еще более подогрело интерес десятника и старосты. Все-таки лекарь в веси появился, как бы ни отмахивался Вячеслав от такого звания. Тем более что Антип на все лады расхваливал его, сказав, что соседская коровенка уже почти совсем оклемалась, а его кормилица уже не дрожит и только слышно, как газы выходят через заклиненную пучком соломы пасть. И соседского мальчонку посоветовал как лечить, заварив травы, собранные почти у самых ворот. А то уж больно кашель у того был тяжелый. А у него самого все нитки повыдергал… Эти слова Антип сопровождал действием, крутя во все стороны свою намазанную йодом физиономию и показывая, что след от медвежьей лапы почти зарос.

Присовокупив возможность обучения счету и письму одних «сопливых отроков» другими, Иван еще более перетянул на свою сторону Трофима Игнатьича и Никифора. Правда, оговорился, что счет и письмо у них свое, но от этого писать и считать хуже не будут, да и читать церковные книги ученики уж как-нибудь уразумеют. Все-таки буквы немного похожи.

Сам капитан в отставке, кроме обучения навыкам меча у Свары, выпросил у десятника несколько уроков стрельбы из лука. При этом он добавил, что овладеть этими навыками в полной мере у него не получится, однако и погибать за просто так ему тоже не хочется. Главной же своей задачей Иван определил составление карты земель, которую взялся нарисовать, не подумав, правда, на чем он это будет делать. Кроме того, егерь собрался координировать работу поисковиков, которых договорились выделить на поиски руды. Также Иван оговорил их кормление и вещевое довольствие, которое вервь должна была взять на себя, а потом еще и выцыганил у общества землицу за старой пажитью вверх по течению Дарьи. Там им разрешили поставить пятистенок, а также разбить огороды под свои опыты, благо неплохая полянка для этого находилась совсем рядом. Тут же, метрах в ста, на самой речке в дальнейшем можно было бы поставить плотинку и приспособить водяное колесо для кузнечных нужд. Подробности раскрывать Николай не стал, потому что время было позднее, но обещал завтра поутру рассказать все Любиму. Под это дело и под новый пятистенок была выпрошена бригада плотников, которую дали на десять дней, оговорив, что все построенное ею будет принадлежать общине. Овощами тоже заинтересовались. Староста даже пообещал выделить баб на обработку земли, если новые общинники на следующий год поделятся невиданными плодами. Точнее, как невиданными… Лук дружинники у князя на службе пробовали, но в весях он еще не прижился. А морковь не узнали вовсе. Десятник сказал, что она должна быть белая и помельче. На вкус же собравшимся пробовать Иван ничего не дал. Нечего, мол, продукт губить.

Между делом выяснилось, что землица под весь, якобы выкупленная у ветлужского князя, формально ему как бы и не принадлежала, хотя и были раскиданы ниже и выше по течению черемисские поселения. Фактически община, а еще вернее, дружинники поклонились мечами и бронью кугузу за то, что переселенцев не тронут. Соседи-то были достаточно воинственные, хотя и не чета русским князьям и булгарским ханам. А сами земли находились на границе обитания черемисов, которые большей частью жили на восток от Ветлуги. Прямо же на запад от веси никаких поселений не было, на заход солнца тянулись сплошным покрывалом незаселенные густые леса вперемежку с болотами, бедные землями и пушниной. Вот в низовьях Ветлуги, вдоль Волги и ближе к устью Оки черемисы вперемежку с мордвой встречались, а рядом с переяславцами на расстоянии нескольких дневных пеших переходов по дремучему лесу, кроме остатков отяков, никого не было.

— Свернете ли дело, что затеяли? — напоследок спросил их Трофим Игнатьич, недоверчиво покачивая головой. — Понятно ли вам, что трудности непреодолимые стоят на пути вашем?

— Понимать-то понимаем, а вот свернем ли? — пожал плечами Иван. — Куда нам деваться? Ты только придерживай нас, если эти дела общине могут повредить, хорошо? Традиции ваши и порядки мы еще не все знаем…

— Добре.

* * *

Следующим утром чуть свет Любим разбудил Николая, и оба вышли во двор, где их уже ждал Антип и пара бадеек с холодной колодезной водой. Молча опрокинув последние на согнутые плечи друг друга и растеревшись принесенными Антипом кусками грубой посконной ткани, кузнечных дел мастера вместе с охотником отправились за изгородь смотреть кузню. Идти было совсем ничего, и через несколько минут процессия уже располагалась в небольшом овражке на склоне холма.

— Обустраивайся, — показал Любим на лавку и присел рядом на чурбак около небольшого колченогого стола. — Вопрошай, коли есть о чем… Отвечу, раз община так решила.

Николай немного огляделся, прошелся пальцами по инструментам, разложенным около погашенного кузнечного горна, обошел стоящего возле него Антипа и встал посредине кузни, переваливаясь с пятки на носки.

— Постою с твоего разрешения, так думается легче. Расскажи, будь добр, Любим, — Николай в знак уважения немного наклонил голову, — весь процесс с самого начала. Прежде всего как руду добываете?

— Добываем? По-разному приходилось. Вначале пользовали мы запас, что впрок заготовили. Болотами у нас в степи отродясь не пахло, так что железо завсегда привозное было. И пуда два до этих мест сохранить мы смогли. Доброе железо. А уж как кончилось оно… Поначалу взялись мы немного торговать с отяцкой весью, что на другом берегу стоит. Людишек у них полно, болота кругом, а кузнеца нет. Как нам сказывали, пять годков уже прошло, как стрелой ему аккурат по яремной жиле чиркнули. Было это в то лето, когда они с черемисами ратились за угодья лесные. То ли борти не поделили, то ли охотники на чужое место зашли, не ведомо мне…

По словам отяцким выходит, что черемисы в этих местах пришлые, потеснили они местные племена отсюда на восход солнца и на полунощь. Не знаю даже, верить им али нет, это их усобица. Однако кроме этой веси у отяков выше и ниже по Ветлуге еще два поселения есть, где живут они поныне своими общинами. Коли не брешут, более окрест не сохранилось никого из рода их. Кха… Вот с поселений своих они и стали нам везти руду болотную. А мы им скобяной товар да украшения… пока были. Однако худое у меня железо из той руды выходит. Печь вон чуть пониже в яруге стоит, подойди, глянь на крицу[5], что рядышком с ней лежит.

— Погодь чуть, Любим. Про руду расскажи. Где добывают, какого цвета?

— Где уж они добывают, про то мне не сказывают. На берегах ветлужских много болот, но поди найди ее там, рудознатцев у нас нет. А свозили ее разную. Если взять ту, что черна и остра, вся осколками идет и изгибается чудно, так из нее что ни сотворишь — все ломается на холоде. Мне уже вервь высказывала свое неодобрение. А серая… с той шлак один выходит, без пользы она. Другой же у них не водится. — Любим в сердцах пнул лежащий около ноги кусок шлака. — Прижали мы как-то товар свой… К слову сказать, к черемисам у них торговать ходу не было никогда из-за вражды, и мену с нами отяки за счастье почитали… Так вот, жалились они, жалились, а иную руду нам все одно не несли. Значит, и нет ее у них.

— Ломается, сказываешь? Похоже, что фосфор присутствует… не обращай внимания, это я размышляю вслух. Свою руду искать надобно. Кто у вас знаток болот ближних?

— Антипа того же взять. Ну… да многие еще охотники места окрест знают. Найдутся людишки.

— Это хорошо. Собери их мне, ладно? Расскажу им, как надо руду искать. Или сам все перескажешь? Я читал, как поиск вести лучше…

— И ты грамотный, не токмо старшой ваш?

— Все мы обучены и письму, и счету, и многому другому.

— Эка…

— Да уж… Так вот, руду искать надо либо черную, которая без прожилок, либо голубую. Красная и желтая тоже подойдет, только ее очищать надо как-то. На вкус они либо сладкие — значит, богатые, либо без вкуса — то бедные руды. С кислым вкусом — не годятся. Берут их только в проточных болотах, там, где подпитка воды есть. Если заметили такую особенность, то ищите кочки заросшие. Они вроде холмов вокруг болот, а травы на них ржавый цвет имеют. Верный признак. Речушки, что вытекают из этих мест, тоже бывают ржавого цвета.

— Есть такие, и не одна. И болота с такими травами недалече тут.

— Вот теперь как искать… Пруток надо выковать, хоть даже и из плохого железа, заострить его и петлю на конце сделать. Или шест такой же взять из твердого дерева. Этим прутком и надо протыкать заросшее болото. Если он проходит легко, то там и нет ничего, а если препятствие возникает, то надо проткнуть дальше и поддеть… да там уж сам приноровишься. Насчет острой, с завитками руды я вроде сказал… это не та, что нам нужна, лучше катышками, однако и на безрыбье рак рыбой покажется, искать надо всякую. Так вот, слой торфа лопатой снимешь, потом пустую породу… ну, грязь ту же и прочую мутотень, а дальше уже лопатой можно жижу с рудой черпать. И каким-нибудь ситом просеивать. Вместо лопаты можно даже тралить, ну… как бреднем проходить, но обычно толщина слоя небольшая и простого инструмента хватает. В общем, дальше дело наживное, а опыт когда придет, то еще меня учить будешь.

— Чуток понял, — отозвался Антип, потирая пальцами зарастающий шрам.

— И еще… Как высматривать руду начнете, обращайте внимание, где глина какая есть и камень известковый… хотя это в стороне от болот должно быть, но вдруг? Места замечайте, потом сходим, пощупаем. Образцы, э-э-э… кусочки руды и другого чего нам с Любимом несите, а где точно нашли — егерю нашему рассказывайте. Вроде все.

— Ты возьми троих людишек, Антип, да и выходи днесь, — взял быка за рога Любим, запуская пятерню в бороденку. — Не откладывай, иди. А ты, мил-человек, не токмо хочешь наши секреты вызнать, но и сам делишься ими весьма.

— Об этом вечор и говорили, жить-то нам вместе. Давай к печи подойдем, расскажешь, что и как с ней.

— Ну как с ней? Плету из лозы корзину почти в свой рост высотой и мажу ее со всех сторон глиной, — встав и спустившись немного вниз по оврагу, начал рассказ Любим. — Изнутри же еще один слой накладываю из смеси глины и песка. Все это сушу и ставлю на яму с краю яруги. Вот тут, в самом низу, отверстие делаю для сока.

— Для чего? Сока?

— Для него, родимого. Как железо сок этот пускает, его на дно яруги я и сливаю.

— Ага, понял, шлаком он у нас зовется.

— А выше чуток глянь — отверстие для воздуха. Никак мехи не приспособлю, да и помощника нет. Грею печь дровами часа два, потом вперемешку сыплю руду и уголь. Руду сперва сушу, обжигаю и мельчу. Далее сказывать?

— Коротко про самый конец разве, вроде понятно все.

— Ну, опосля бью дыру снизу, крицу достаю, деревянным молотом оббиваю и на холодную ковку кладу. Прокаливаю иной раз, не без того… Горячей ковкой плющу крицу и на дело пускаю. Что скажешь?

— Сказать хочу много, но больше пока спросить… Вот, к примеру, нож ты куешь дальше из этого железа. Как твердость у него получаешь?

— Тут у каждого секрет свой. Остудить надобно клинок. На воздух холодный положить али в воду окунуть. Я в ручей проточный сую. Вот главный мой секрет ты и знаешь теперича… Но с отяцкой рудой даже это не помогает. Правда, не самый знатный я кузнец… В Киеве такие мастера есть! Они даже узорчатые клинки куют! Острые, платок шелковый разрезают на лету. Но хранят они свои секреты от отца к сыну, не вызнать их.

— Тогда меня послушай, дам я тебе некоторые советы. Железо, которое твердость имеет, сталью у нас называется. А получается оно… Короче, уголь в этом деле помогает. Частицы его в железо попадают и придают ему твердость. Тут, правда, тоже навык нужен. И разные пути для этого можно использовать. Давай, Любим, с самого начала начнем, хоть ты и знаешь многое из этого. Вот точно ты сказал, что воздух для печи нужно подавать. Для этого мехи нужны, а под них дырки в корзине надо сделать, которые у нас фурмами зовутся. Их еще предварительно промазывают глиной с песком… Ребят я тебе дам в помощники на мелкие работы, они же и качать мехи могут по очереди. Железа при продувке всяко больше выйдет, а если еще и печь для тяги чуть повыше сделать, то крица еще крупнее получится. Еще одно… Если чуть больше обычного угля положишь, то у тебя крица поверху им сильнее напитается и местами может в сталь превратиться. Слабенькую, конечно, но все-таки сталь. Верхний слой можно отшелушить и для ковки оружия использовать. Это раз. Есть у вас тут гончар? Горшки кто лепит?

— Есть, Фома занимается. И печь у него тут недалече.

— Здорово… Добре, говорю. Вот туда-то на заднюю полку надо твои готовые изделия и класть.

— Это пошто? Худое железо будет… Хуже чем до проточного ручья.

— Не спеши. Первоначально надо в горшок какой-нибудь угля натолочь и туда вложить все лезвия. Потом этот сосуд надо глиной затереть и поставить на несколько часов в эту самую гончарную печь. Заодно с глиняными плошками, чтобы угля на это не изводить. Мы потом с тобой обсудим, сколько там держать горшок надо и как определять, что вытаскивать пора. Потом идет закалка. Только не в воде попробуй, а в масле, какое уж есть у тебя. Тогда температура падает медленнее, чем в воде, и крепости клинок больше получит…

— Хм-м… Деды наши в пленников такие мечи вонзали, занеже мыслили, что клинок крови напивается и от этого силу их перенимает.

— Да? А достаточно было в масло… А случаем кирпичи гончар не делает? Ну, плинфу, — добавил Николай, видя, что Любим его сразу не понял.

— Нет, не выходит у него… Мастер нужен али глина особая.

— Угу… А заказ на мехи кому можно дать?

— Есть ужо они у меня, и не одни. Не приспособлю никак, сказывал я про то.

— Приспособим, найдем время. Мальчишки должны скоро подойти, сбегают за ними, а мы с тобой посмотрим внимательней, как все обустроить.

Мужики выбрались из ямы наверх и присели на край оврага, слушая звучащих в прозрачной синеве птах и оглядывая с высоты холма расстилающийся за пастбищем лес, плавающий в разводах поднимающегося нагретого воздуха. Повздыхали.

— А на будущее, Любим, надо ставить колесо водяное. Вон там, за пажитью. — Рука Николая указала примерное направление. — Выше по течению Дарьи, где нам землю отвели. Оно и мехи будет качать, и мельницей сможет быть, да и молот кузнечный опускать сгодится. Всем миром решить, что важнее, и сразу начать…

— Эка хватил! Это же сколько сил приложить надобно. Кто все это делать будет? Людишки-то на полях заняты.

— Десятник же ваш со старостой обещали вечор плотников.

— Древоделов? Это чтобы сруб вам поставить…

— Так водяное колесо делаться будет не для нас, а для общества. К тому же тонкую работу мы на себя возьмем… Как считаешь, согласится вервь ваша на это?

— Оно так, конечно, для общины-то… Для нее надо стараться. Ладно, я подсоблю, — хитро блеснул глазами из-под кустистых бровей Любим, надеясь выведать таким образом еще что-то новенькое от разговорчивых пришельцев.

Глава 8

Первые шаги

Иван покусывал веточку, сглатывая тягучую горькую слюну, чтобы заглушить медленно зарождающийся внутри его протест против нудного занятия, которому предавался. Процесс заключался в художественном вырезании стилом (или как его тут называли — писалом) по выглаженной и высушенной, а также обрезанной по краям бересте. Пишущим инструментом служил сточенный до половины толщины мизинца обломок ножа, который как великая ценность был оторван от сердца Любима и бережно обернут тряпицей, береста же была безжалостно оборвана с недавно поваленной березы.

Цивилизованный человек может, взяв спальник и палатку, на несколько дней притвориться, что испытывает единение с природой. Даже на неделю. И на целых две. Он может обжигаться горячим чаем из алюминиевой кружки и даже (это уже настоящий герой) обходиться пару дней без тушенки в каше и без бутылки водки, которая тут же, за посиделками у вечернего костра, густо замешивается на клюкве, собранной морозной осенью на болоте. Но писать без бумаги и карандаша (не говоря уже о шариковой ручке) для него вещь немыслимая. Почти… Потому что если очень надо, если хорошенько подумать и себя заставить… то невозможное становится возможным. Правда, разбавляясь при этом хорошей порцией матерков, что порой способствует проводить топографическое нанесение окружающей безлюдной местности на вышеупомянутую бересту при условии ее размещения на почти ровной поверхности широкого пня. Пень этот был выровнен пилой бригады плотников с помощью шантажа и угроз новоявленного руководителя развернувшегося строительства. Пила была, прямо скажем, аховая по качеству, как, впрочем, и другой инструмент, применявшийся переяславскими древоделами. Через час-полтора его использования самый молодой из бригады, выполнявший, видимо, функции подмастерья, садился и правил остроту лезвий наждачным камнем, а то и бережно хранимым напильником. Однако помимо такой «дедовщины» в остальном бригада разительно отличалась от будущих строителей, заботившихся лишь о своем кошельке и не задумывающихся обо всем остальном — честном слове, качестве работы и желании заказчика. Видимо, еще не успели испортиться либо просто делали для себя. Община — великая вещь, если ее членами не становятся по принуждению и у соседей хватает мудрости и накопленных традиций жить друг с другом в согласии.

Так вот, бригада дело свое знала, и пятистенок, заказанный рубкой в чашу и нарисованный Иваном на той же бересте, сложила очень быстро, ярунком[6] и отволокой[7] споро отмеряя углы и отсекая лишнее. Причем возвела вместе с пристроенным под одной крышей теплым хлевом, а также небольшой банькой, называемой здесь мовней, которая выросла чуть в стороне от дома. А в дополнение ко всему плотники успели проконопатить щели обоих срубов сухим болотным мхом и навесить двери. И это не говоря уже о плетне из прутьев, сплетенном подмастерьем вокруг небольшого огородика, где бабы уже посадили лук с морковкой на семена, а также осторожно поместили в лунки и присыпали землей проросшие глазки картофеля, предварительно вскопав деревянными лопатами нетронутую целину лесной поляны. Пять дней для выполнения такой работы надлежащего качества — это показатель золотых рук и слаженной работы даже с учетом того, что бревна заготовлены были еще с осени чуть выше по течению Дарьи. Пол делать Иван пока отказался, осознав, как долго придется пилить деревья на доски вручную и поделившись этими мыслями с плотниками. Те долго смеялись, потому что тес делался вовсе не так, но сознались, что это тоже долгий процесс и не факт, что они уложатся в отведенный срок. А уж если начнут заготавливать доски пилой…

Обычно бревна раскалывали пополам и тесали топорами, отчего и прозывали тесом. Но в некоторых редких случаях (например, для получения ровной поверхности) такой подход был неуместен и требовалось нечто иное. Плотники такой инструмент имели, назывался он лучковой пилой, и данный факт давал им нешуточный повод для того, чтобы собой гордиться. Полотно было узкое, почти одинаковой ширины по всей длине. Концами оно зажималось в невысокие ручки, которые в середине соединялись распоркой, а на верхних концах стягивались веревкой, закручивание которой вызывало растягивание полотна. А растянутая пила не гнется и не хлябает, даже если она длиной под полтора метра, как и было в этом случае. Держались пильщики за нее обеими руками. Подмастерье залезал на высокие козлы и тянул пилу вверх на холостом ходу. Другой тянул вниз, подавая рабочий ход. Сделав небольшой распил, в него вгоняли клин, чтобы не зажать полотно, а потом подавали бревно вперед и продолжали пилить дальше. Такая вот канитель. Поэтому Николай, осознав проблему дефицита досок, на второе место после вопроса о металле в своем списке приоритетов поставил пункт о примитивной лесопилке.

Зато в подклети успели вырыть погреб, а двускатную крышу из жердин застелили соломой. В подполе плотники подвели фундамент под планирующуюся русскую печь, поставив мощный опечек, сложенный из дубовых брусьев прямо на земле и доходивший по высоте до пояса от уровня не существующего еще пола. Проем для него проходил точно между толстыми половыми бревнами, что несомненно предохраняло печь от перекосов в будущем. Не пожалели дубовой древесины и для фундамента самой избы, присыпав его потом землей. Однако то, чего плотники понять не могли, бригада категорически делать отказывалась. Не для этого их сюда посылали, мол. Это касалось не только пня, но и широких окон, запланированных Иваном. Только когда Николай его подвел к небольшому оконцу избы Любима с мутным пузырем, почти не пропускавшим свет, тот стукнул себя ладонью по лбу, помянув по матушке и само стекло, и тех подлецов, которые не наладили еще его выпуска в промышленных масштабах в данном временном отрезке. На вопрос, не хочет ли Николай заняться еще и этим делом, Степаныч ответил прямолинейно. Ранее не отличавшийся непочтительностью к командиру, на этот раз он взял смеющегося Ивана за шкирку и поясной ремень и выставил его за дверь, благо силушки хватало. С напутствием ходить издеваться к кому-нибудь другому. Подальше отсюда и желательно в другом временном отрезке. Иван посмеялся еще пару минут, но потом крепко задумался. Кроме занятий со Сварой, заключающихся в основном в физических упражнениях на накачку определенных групп мышц и немудреных приемах с мечом, а также некоторых обязанностей по координации поисковых групп, он был наиболее свободным из всех пятерых.

Помимо того, что Николай помогал Любиму перестраивать сыродутную печь и объяснял свои методы закалки стальных изделий, он еще что-то судорожно обдумывал, вертя в своих пальцах куски железной руды. На все вопросы отвечал односложно — мол, не все так гладко в датском королевстве, не получается у него каменный цветок, и вообще дайте ему придумать заново технологию производства стали из имеющихся под ногами материалов. А также что институтов он не кончал, а кузнечное дело изучал только по книжкам, правда, хорошим. А вот некоторые, раз такие умные, могли бы свой кипящий от безделья милитаристский ум направить на завоевание пары княжеств — это как раз одного порядка действия.

Вячеслав, облазив все скотные убежища и пощупав все, что было только можно у этой самой скотины, пару часов практически впустую проговорил с местными бабоньками на предмет того, чем же они лечат себя и свою животину. А поняв, что дело, скорее всего, в терминологии, то бишь в названиях трав, уговорил Агафью походить с ним по ближайшим окрестностям, чтобы сравнить свои познания о hipericaceae[8] и matricaria recutita[9] с народными.

Ребята тоже времени не теряли. Вовка, с детства любивший что-то мастерить, прикипел к кузнице Любима, помогая ему и Тимкиному отцу в силу своих способностей, подтаскивая инструмент и руду, качая мехи. Ближе к вечеру он уходил с местными ребятами в лес или купаться на речку. А там на песке либо на очищенной от прошлогодних листьев и хвои земле старательно выводил буквы русского алфавита и арабские цифры, поясняя, как составлять слоги, и вспоминая арифметические задачки первого класса. Компания, занявшаяся письмом и счетом, разрослась уже до девяти человек, чему немало поспособствовали подзатыльники родителей и передававшиеся из уст в уста слова десятника, что воин должен «грамоте разуметь». Это, конечно, не соответствовало действительности, обучение велось лишь в редких монастырях да в богатых семьях. Поэтому за появившуюся возможность научить грамоте своих детей умные головы общины схватились обеими руками. Даже учитывая некоторую несхожесть речи и алфавита. Сумел же Вовка прочитать некоторые слова в бережно хранящейся церковной книге у старосты. Правда, ни сам он, ни окружающие смысла этих слов не поняли, но на то ведь и книги, чтобы хранить там знания, доступные далеко не всем. В результате Радка обзавелась подружкой Ульянкой, оказавшейся сестрой Мстиши. Ту тоже отдали в обучение, так что в перерывах между уроками у них появилась возможность иногда пошушукаться о чем-то своем, девичьем.

Тимка же в учителя не подался, а пошел по другой стезе. В отличие от отца, любившего технику и заполнявшего все свое свободное время копанием в старых механизмах, сын любил живое общение с людьми и природой, пропадая невесть где целыми днями. Обычно проводил время в лесу, на речке либо с книжкой на сеновале. Такое различие в характерах объяснялось тем, что пошел Тимка в мать. Был он такой же слегка смугловатый, темно-русый, с подвижным узким лицом и непоседливым характером. Поэтому, узнав, что Антип уходит на поиски рудных мест и вообразив, что такой розыск в принципе ничем не отличается от поиска сокровищ, он побежал уговаривать отца отпустить его с охотником, заменив собой Радку, которая с головой ушла в учение. Подспудно Тимку грела еще одна мысль — научиться стрелять из лука. А где и у кого, как не в лесу и не у Антипа? Николай, погруженный в новые проблемы, кивнул в знак согласия, сначала даже не поняв, чего от него хочет сын, а когда тот уже убежал, неожиданно опомнился и поднялся, чтобы броситься вдогонку. Однако Любим похлопал его по спине и посоветовал не переживать попусту. Как сын может вырасти мужчиной, если его постоянно опекать? А Антип за ним присмотрит и поучит лесному делу, к детям он стал относиться очень внимательно после смерти жены… Так что Тимка уже несколько дней ходил по лесам, изредка забегая в кузню либо на место строительства их будущего дома, чтобы поделиться новыми рудными местами и найденными образцами. К Вовке и его ученикам он тоже заходил, виновато посматривая на трудящегося в одиночку друга. Тот только пожимал плечами, ничуть не обижаясь. Чего не дано Тимке — так это усидеть на месте и раз за разом объяснять, как складывать новые для ребят числа или составлять буквы в слоги.

Так что слова Николая на третий день их пребывания в веси здорово прочистили мозги Ивана. Получалось не очень. Все при деле, а он? Воинское поприще ему практически заказано. В его возрасте навыков великого рубаки не приобретешь. Так только, чтобы не выглядеть полным неумехой. Куда же направить свои помыслы? Руководить и координировать? Конечно, можно было бы уподобиться некоторым людям из оставленного мира, которые только этим и занимались, потому что ничего другого не знали и знать не хотели. Но это все же как-то не входило в его планы. Не тот характер он имел. Скучно это, да и люди здесь другие — не поймут, если ничего не представляющий собой человечишка выползет и начнет раздавать ценные советы. Ладно бы родословной какой обладал — тогда было бы еще понятно: век такой. А так разве что за шута примут… Поэтому Иван твердо решил найти свой интерес в этом мире, а то там был «ни пришей, не пристегни» — и тут может стать таким же. Вот и Николай, похоже, немного обиделся. Ходит, мол, пристает, нет бы делом заняться… Вот с этой точки Иван и решил начать — помочь разгрести первые завалы своим соратникам, а там уж видно будет. Само призвание найдет, если достойным ему покажешься.

Поэтому с определенного момента он, помимо карты и наблюдения за плотницкими работами на новом доме, стал вникать во все новые идеи, запланированные Николаем для внедрения. Приходил к нему в кузню и нудно выяснял, что и где надо ставить, как перегородить речку и организовать запруду. Как лучше, к примеру, поставить водяное колесо?

— Ты объясни мне как ребенку, Степаныч. Я понимаю, что вопросы иногда глупые задаю… Вот зачем огород городить с плотиной? Перебросим дубовое бревно через речку в узком месте, наденем на него колесо, закрепим, чтобы не съезжало, смажем дегтем, и пусть крутится себе. Зачем запруда и колесо под ней?

— Иногда ты просто на слово мне верь, Михалыч. Например, что скорость вращения верхнебойного колеса, то есть того, на которое вода падает сверху, будет выше, чем колеса, вращаемого течением, то есть подливного. За счет потенциальной энергии падающей воды. Ты вроде высшее образование получал, а не я?

— У меня другие приоритеты жизненные были. Десантуре зачем ваши железяки, а? — карикатурно стукнул себя в грудь егерь.

— Ага, а теперь меня донимаешь вопросами, ответы на которые я сам знаю не всегда. Так вот, насчет более быстрого вращения. Нам это и нужно. Сам подумай, мехами работать надо? Надо. Глину мешать для плинфы? Надо. А молот кузнечный? А воду поднять на огород? А мельничку поставить? Бабы в ступках зерно толкут до сих пор. А мужики успели только огородиться да жилье какое-никакое поставить. Не хватило сил даже на мельницу. Ты понял теперь, какое нам доверие оказали, поверив в наши планы? Рук рабочих не хватает, а нам аж шесть человек выделили… На все, конечно, и нашего колеса не хватит, но брать от него надо по максимуму, хотя совсем сильно и не размахнешься — речка не больно глубокая. Однако выкрутимся, по очереди будем механизмы запитывать, надо будет только передаточный механизм продумать. Такой, чтобы включать что-то одним движением рычага. Дернешь за него — прислонит он шестерню к вращающейся оси колеса и подключит молот или ту же мельничку… Ну и само колесо отключать тоже надо, не железное все-таки будет. А с чего начнем — это ты мне скажешь. Как твои следопыты, выследили что?

— Вот смотри, с глины они начали — попался им кусок жирный. Глянь, как тянется… Эта, как я понимаю, на посуду сгодится — местному гончару покажем. Тимка говорил, что к ботинкам липнет сильно.

— Не только для посуды. Для кирпича просто чистого песочка подсыпать надо… вероятно.

— А вот еще… Этот кусок на целый кирпич потянет, сынок твой притащил в пакете. Он как раз с песчаной примесью. Пойдет для плинфы?

— Насколько я понимаю — пойдет. Но пока не проверим, не скажу ничего. Я ведь уже рассказывал, что в старину глину под зиму запасали, чтобы к весне часть солей и органики вымыло талыми водами. А что тут намешано — сразу не поймешь. В общем, сплошные эксперименты будут… Где, кстати, нашли?

— А вот это самое интересное… Километрах в десяти — пятнадцати выше по течению Дарьюшки, — ласково обозвал лесную речку Иван, — есть достаточно большой пологий холм.

— А что так приблизительно?

— Дык никак не научусь поприща переводить в километры.

— Ну поприще вроде меньше тысячи саженей. Семьсот пятьдесят, кажется. По-разному на самом деле было. А обычная сажень — это расстояние между раскинутыми в стороны руками. Где-то метра полтора. Да не смотри ты на свои руки, Михалыч, народ помельче тут. Еще пядь есть, локоть, аршин, вершок… Хотя нет, последние два попозже появились.

— С пядью поясни-ка. С локтем интуитивно понятно.

— И как локоть, по-твоему, считается?

— Ну, от сгиба до ладони, — почесал голову егерь.

— Не-а. До конца среднего пальца. Сантиметров сорок шесть — сорок семь. И еще насчет малой и большой пяди. Малая — она от кончика большого пальца до кончика указательного, сантиметров восемнадцать — девятнадцать, а большая — до мизинца, сантиметров на пять больше. Вершок же примерно четверть малой пяди. Ах да, его же еще нет…

— Хм… А у меня почти одинаково получается — что до конца мизинца, что до конца указательного. Пальцы такие.

— Не суть важно, — махнул рукой Николай. — Точных измерений еще нет, просто имей это в виду.

— Ну ладно… Так вот, речка как раз этот холм огибает. В нем и нашли глину эту, рядышком тоже места очень интересные есть, хотя дальше они в основном низменные, а сами почвы песчаные. А неподалеку, чуть в стороне, — относительно небольшое болотце, но смотри, что там нашли… Черные катышки и зерна, на вкус сладковатые. С других же болот образцы в основном с загогулинами… Ты, кстати, недавно на ночь глядя про наличие фосфора в таких кристаллах заикался. Вот спиралька, это как раз с ним руда?

— Ага, — стал рассматривать черные катышки Николай, бросив только мельком взгляд на колючий образец. — Проверим сегодня прокалкой на горне кузнечном. Заодно Любиму покажу, как это делать. Много принесли?

— Несколько горстей. А само болотце покрыто толстым слоем верхового торфа. Режь, суши, грейся. Главное же в том, что холм этот и болотце расположены почти в одном месте. И все это рядом с речкой. Хоть сейчас открывай кирпичное и литейное производство да сплавляй товар вниз по Дарье… Расчистить только русло от поваленных стволов надо.

— Ой, не говори «гоп», сначала проверить надо. Да еще угля древесного сколько для этого необходимо… И людей где возьмем? Горячее время все-таки. День год кормит, и так все лето…

— Ну, поначалу самим можно… — задумался Иван. — Слушай, а отяков никак нанять не получится? За железо не рудой брать, а работами или углем…

— Ну, хорошая мысль… Ты с Трофимом обсуди это сам, ага? — Николай немного помялся. — Катит нам…

— Чего?

— Катит, говорю… Вторая седмица пошла, как мы здесь, а уже ресурсы для переработки отыскали. Народ-то на этом месте почитай два года сидел…

— Все нормально, Степаныч, народу не до того было. Тем более что мы же не золотишко нашли… А болотные руды и глина кирпичная здесь всегда водились. Вроде известняк еще есть да торф, а других ресурсов кот наплакал… Кругом болота, леса, реки да камни отесанные. В курсе, что ледник почти до этих мест дошел?

— В курсе. А насчет золотишка или того же серебра, так они где-то за Камой водятся, если не врут люди. Хотя чего только про старообрядцев не говорили… За счет чего-то они здесь жили, и неплохо вроде. Нам бы мергель найти — тогда цемент можно было бы делать. Глин-то полно всяких, вдруг попадется?

— Ха. Твоими бы молитвами… — скривился Иван. — Сам знаешь, в области цемента своего не было, из Мордовии в основном завозили. Так что раскрытый рот можешь захлопнуть, ложки для него не будет. Еще то, что напланировали, осилить бы…

Вот и осиливал, прорисовывая очередную залежь на бересте махонькими значками около игрушечных елочек, березок, дубков и ленточек, символизирующих речушки и восстанавливаемых по памяти. При этом покусывая горький стебелек, неясный вкус которого смывал подступающее раздражение художника поневоле. Промелькнула мысль, что ближе к вечеру надо сходить и еще раз поговорить с Николаем по поводу водяного колеса. Завтра можно начинать.

* * *

Учебный класс на этот раз собрался на поляне под елками, перебравшись на другой берег Дарьи. Расшвыряв хвойные иголки, старательные ученики выводили на мягкой земле не до конца еще им понятные буквы и цифры. А между ними, кланяясь колыхающимся еловым веткам, мерно вышагивал Вовка, пристально всматриваясь в ломаные линии.

— Так, Андрей, ты не пробуй в уме все решать, всего на свете сразу не запомнишь. Запиши все столбиком. Угу… десятков много… значит… одна сотня переходит. Нет, сначала сложение осилим, потом вычитание дам. Главное, чтобы столбик освоили, а сколько уж там знаков — все равно. Да не опухнет твоя голова, не опухнет. Погоди — дойдем до умножения, так там наизусть заставлять учить буду. Так, Рыжий, правильно, смотри-ка. А вот попробуй слово «меч» написать. Угу. Нет, мягкого знака не надо. Ну и что, что мягко на конце… Так, близнецы, Чук и Гек. Какого тут… у меня задираться начали? Выгоню на фиг! Знаю, что по-другому вас зовут, а будете охламонничать — буду звать именно так. Слово «жито»? Пиши «и», потом разберемся… Сначала научитесь писать, как я говорю, а потом уже отца своего отвлекать буду. Так… Ульяна… это не единица, помнишь стишок про цифры?

Вот «один», иль единица.

Очень тонкая, как спица.

Похожа единица на крючок,

А может, на обломанный сучок.

А у тебя что?

За «тремя» идут «четыре»,

Острый локоть оттопыря.

Нет, Ульяна, это не веточка попала, это ты просто вечор просмеялась с Радкой весь свой первый урок, когда я новеньким объяснял про буквы и цифры. Так, теперь задача на внимательность всем. «А» и «Б» сидели на трубе… Радка, молчи, неча кричать про то, что тебе рассказывали, другие-то не знают. «А» упало, «Б» пропало, кто остался на трубе? Нет, не «А»… нет, и не «Б». Что значит никого? А кто более внимательно слушал? «А» и «Б»… Вот, прав ты, Рыжий.

— Володимир, — по-взрослому позвал учителя, подняв руку, Андрей. — Ведаешь ли про трубу, что в избе вашей воздвигнута будет? Пошто она вам надобна?

— Как это пошто? А дым куда выводить?

— А пошто выво… дить его? Сам в дверь уйдет…

— Так что, в дыму жить?

— С ним теплее. И прус со стрехи не падает.

— Это что за прус такой?

— Черен, аки уголь древесный. И лап много. — Андрей повалился на спину и задрыгал ногами, артистически изображая пруса.

— Таракан, что ли?

— Неведомо такое прозвище. Ежели проползет он в слух, — актер ткнул пальцем на ухо, — то погрызет всю голову, и будешь ходить с пустою. — Андрейка заулыбался своей придумке.

— Так вроде княжество у моря на… к полудню есть. Э… Тьмутараканское. Как же такого слова не знаете?

— А! Тмуторкань. Знамо, есть такой город. Но прусы и там обжились.

— Если чисто в избе будет, то и прусов твоих не будет, — почти складно ответил, подумав немного, Вовка.

— Буде не буде… Пусть, — ответил Андрейка. — А тепло? В дружинной избе холод стоит в зимнюю пору. Печка там глинобитная с трубой, как ты и сказывал. Зело студено с нею зимой. В Переяславле теплее было, так там на ночь истопки хватало, а туточки каждый час просыпаться топить надобно.

— Дома у нас русская печь стояла, — начал Вовка. — Давай я тебе расскажу, как она устроена? Что тут делать будут, мне неизвестно, но думаю, что почти то же самое… Внизу у печки находится… э-э-э… на чем она стоит, опечек. Из брусьев там или из кирпича. Под опечком в подполе у нас несколько кирпичных столбов стояло для подпорки. Вот печка ваша в дружинной избе… у нас почти похожая по форме голландкой прозывалась, она отдельно от большой печи стояла в другой комнате. Ее топили, когда нужно было быстро нагреть помещение, надолго ее не хватало.

А большая русская печь, из кирпича, тепло всю ночь держит, постепенно его отдает. Она нагреваться начинает лишь по окончании топки, когда труба закрывается. Главное тут — тепло не упустить. И чем больше печь, тем больше тепла она отдает. У нас она в четверть кухни была, ну… клети по-вашему, что ли, только отапливаемой. У нее даже лежанка была. А огонь разводился спереди на открытом устье, на поду под сводом. Под — это кирпичом выложенная площадка почти над всем опечком. Мама в детстве даже мыла меня в печи. Протопишь ее, дашь слегка остыть, выметешь золу с пода и сажу со свода, настелешь толстый слой мокрой соломы, и залезаешь с шайкой и горячей водой. Мама закрывала заслонку, и я сидел, парился там. Конечно, тесновато и испачкаться можно, но грязь вся катышками сходит и дышится потом легко. Потом баньку отец поставил, там мылись, но вспоминаю я почему-то всегда, как в печку лазил.

Мама, кстати, на поду и пироги пекла, и щи варила. Горшки ухватом задвигала… Это такая железная кочерга, что горшок охватывает, вот такой формы. — Вовка провел в воздухе руками. — Знаете? А горшки? Донце узкое, а тулово расширяется кверху? И горшки другие? Ну, ладно, потом покажу, если увижу когда-нибудь.

Перед устьем печи, значит, небольшая площадка есть, называется шесток, ну… это под тот же самый, только под устьем. Сбоку загнетка расположена. Как печь вытопится, последние синеватые огоньки прогорят и только красные угли останутся, так устье заслонкой плотно закрывают и трубу тоже. А горячие угли в загнетку сметают и присыпают их золой — это для следующей растопки. И только тогда печь и начинает прогреваться. На шестке и пищу хранят в горшках, и подогревают иногда лучинками на таганке — кольце таком железном, на ножках. Лучины же и наколотые поленья для растопки лежат обычно в подпечье — это ниша такая глубокая в опечье под шестком. Меня мама пугала, что там хозяин живет, то есть домовой…

Вовка увидел, как согласно закивали ребята… Где, мол, ему еще жить?

— И кот наш туда залезал и глазищами своими зыркал. Ну… кот! — увидел он уже недоуменные взгляды ребят. — Рысь знаете? Вот это такая маленькая рысь, ласковая. А сбоку печи в кирпичах дырки были для подъема на лежанку и полка кирпичная, припечек называется. Там можно сидеть, а можно сушить обувь и носки… А спать я любил на лежанке. После гулянья залезешь — сухо, тепло, лежанка занавеской задергивалась, никто не мешает. — Вовка мечтательно прикрыл глаза, вспоминая свою печку, маму, еще любившую отца, свое счастливое детство…

— Гладко ты сказываешь, любо нам. — Андрейка обвел глазами притихших ребят. — И слова не так коверкаешь, как ранее.

— И вы уже понятно для меня… э-э-э… баете. Словечек, смотрю, от меня нахватались. Наверное, дома не всегда… — успел отозваться Вовка.

— Гляньте, гляньте, Мстиша бежит, он вестником днесь! — закричал Вышата. — Случилось что?

Пацаны и девчата подались навстречу задыхающемуся Мстиславу, пытающемуся протолкнуть из себя короткие рубленые слова.

— Насилу нашел вас… Бежите в лес… по Дарье вверх бежите, через новый сруб, всех баб и детей уводят! Войско с низовьев… на лодьях подходит, а лесом — ратники одоспешенные! Вои и людины ужо в веси сбираются.

Глава 9

Нападение

Под вечер, как и собирался, Иван посетил кузню для очередного удовлетворения своей любознательности. Застал он там Николая, спокойно сидящего в тенечке на чурбаке и отмахивающегося веточкой от назойливых насекомых, и Любима, нервно бегающего по дну оврага и оживленно жестикулирующего во все стороны. За столь необычным зрелищем с интересом наблюдал десятник, присоединившийся к вышеупомянутой компании совсем недавно и пытающийся понять причину возникшего между кузнецами спора.

— Что за шум, а драки нет? — попытался разрядить обстановку Иван.

— Да вот, выставил на публичные слушания мои прожекты по поводу печей, — ответил Николай, улыбаясь уголками рта. — Теперь слушаю критику в свой адрес.

— Лишился ума сей муж, — вскинул руки вверх Любим. — Блазнит нас горами златыми и мнит, что может он из той же руды нам втрое али впятеро больше железа достать. А также мыслит башню построить подобно Вавилонской, что разрушена была во времена…

— Не спеши, Любим, — прервал его десятник, повернувшись к Николаю. — Сказывай, кузнец, аки ты собираешься железо нам доброе поставляти.

— Тогда начну с самого начала, — поднялся на ноги Николай. — С того, что в такой малой печи, как у Любима, нельзя получить много железа, да и качества хорошего у него не добьешься. А самое главное — много трудов на него тратится и той работой, которую обычный мальчишка может сделать, сам кузнец занимается. Сначала плетет каркас из веток, потом мажет глиной с двух сторон, сушит, обжигает… Дальше с рудой сам занимается — надо опять же высушить, отобрать, измельчить, обожечь. Так, Любим?

— Так-то оно так… — покряхтел кузнец переяславцев.

— Вот… А как крицу получили, печку надо ломать и строить заново… А угля при этом сколько тратится? Кстати, кто уголь заготавливает?

— То сами жгли, а в последнее время отяки лодками свозят…

— Угу, это мы потом обсудим… Сколько у тебя железа в сыродутной печи получается? Полкило? Тьфу… две гривны? Это крица. А после проковки вообще ничего не остается. Пяток ножей, и только… Почему? Потому что все железо в шлаке остается, э… в соке, по-вашему, который ты сливаешь на землю, потому как оно не успевает восстанавливаться, э… в крицу уходить, а то слово я тебе чуть позже объясню.

А тратишь времени? Два-три дня на это? Молчишь… вот. Трофим Игнатьич, первым делом к тебе обращаюсь, потому что староста все равно твоим указаниям следует. Люди нужны. Каждый своим делом будет заниматься. Много. Больше, чем мы можем себе позволить. Далее скажу… — Николай искоса посмотрел на молчащего десятника. — Есть путь улучшения восстановимости железа, ну… чтобы выход его в крице был больше из такого же количества руды. Надо повысить температуру… то есть сильнее нагреть эту самую руду, а для этого нужно увеличить высоту трубы и дуть сильнее.

— Вот! Незнама ты, самая что ни на есть! Так и кликать будем, — засмеялся Любим. — Всуе руду и уголь тратить будешь! Сам запомни и другим неучам передай — часть железа в свиное уйдет! И ни проковать, ни согнуть его мочи у тебя не будет. Даже беспроторица если одолеет меня, то не буду этаким гиблым делом заниматься. — Довольно улыбаясь, кузнец сел, поглядывая по сторонам.

— Твое свиное железо и есть цель моя, — спокойно продолжал Николай. — Печь, или домница по-другому, будет высотой метров четыре или пять, может, даже побольше… и наддув должна иметь сильный. Сделать это можно с помощью водяного колеса, которое мехами будет управлять.

— Мехами! Как ты кожаными ме… — начал Любим.

— Цыц, кузнец! Как дозволю слово молвить, так и будешь сказывать, а пока — молчок, — вмешался Трофим, недобро посмотрев на разошедшегося спорщика.

— Мехи можно сделать клинчатыми. Три доски одинаковой формы обшиваются кожей со всех боков. Средняя двигаться не будет, а на крайние подвешиваются грузы, которые их опускать будут, — начал рисовать палочкой на земле Николай. — Вверх же их уже колесо будет поднимать с помощью такого кулачкового механизма… Вот этакие зубцы надобно вразнобой врезать на колесо, а в нижних досках отверстия сделать и кожей их прикрыть для доступа воздуха, когда мехи опускаться будут. Ну… сделаю я это, объяснить тяжелее получается. Если же будет для них много работы и снашиваться они будут сильно, то заменим другим механизмом. Потом что-нибудь придумаем…

Теперь опять про печь. Снизу два отверстия сделаем, с одного твое свиное железо сливать будем, — оглянулся Николай на Любима. — А с другого, что повыше, — сок, он же шлак. Временно их глиной замазывать будем и разбивать каждый раз.

— Сли-и-ивать?… — протянул Любим и тут же заткнулся, получив легонько по шее кольчужной рукавицей.

— Именно так. И разбирать ничего не будем, и печь будет постоянно работать. Из такого железа можно сковородки лить, чугунки… Кстати, оно как раз «чугун» и называется. А также другую металлическую утварь производить можно, только формы предварительно надо из глины наделать.

Далее… Печь саму класть надо из огнеупорного кирпича… Это я к тому, что не каждый кирпич подойдет, отбирать будем. Сразу скажу, что повезло нам с глиной. Времени, конечно, не было для нормального обжига кирпича, но вот что получилось. — Николай нагнулся и достал две лежащие в стороне плоские плинфы. — Только для нижней части печи нужно кирпич потолще делать… Либо гранит найти, либо другой такой же твердый камень, который трескаться не будет от жара.

Любим подхватил один кирпичик пальцами, пощелкал по нему, прислушиваясь к звуку, и одобрительно крякнул, не пытаясь более ничего сказать.

— Так вот, возвращаясь к людям, — продолжил Николай, опять усаживаясь. — Для кирпича или той же плинфы они нам позарез нужны. К примеру, для глины… Чтобы ее достать, намять, в формы положить, а потом еще и высушить, человек пять понадобится. Правда, сушить и переворачивать детишки сгодятся. Для сбора руды, для промывки и для сушки еще столько же человек нужно, если не больше. Водяное колесо поставить — бригаду плотников подавай… Правда, она у нас уже есть… пока. Уголь нажечь опять же надо, это еще… ой, как много людишек добавить придется. Печь сложить — так опять же мне помощь нужна. Потом, может, быстрей управляться будем, но по первости не меньше десяти дней на это дело… Еще для мешания глины механизм нужен, чтобы народ от такого нудного дела освободить. Мехи делать, печь обслуживать, кирпич обжигать, да и самих людей обучить еще надо всем этим премудростям. Сами считайте, мастеровых по дереву… работников восемь надо на месяц да еще двоих, кто с глиной дело имел. И на черновых работах человек двадцать или тридцать нужны будут постоянно. Из них треть могут быть бабами и подростками. А сколь времени надо, чтобы все осилить до конца, — даже не скажу. До осени управимся, надеюсь…

— Дозволь слово молвить, Трофим Игнатьич, — взмолился Любим и, дождавшись утвердительного кивка десятника, уставился на Николая: — А что ты с энтим чухуном делать будешь? Свиное — оно свиное и есть. Ни ковать, ни в дело пустить. Форму лить — так клинок добрый не получишь… треснет от первого же удара.

— Твоя правда… Для переделки чугуна в крепкое железо, которое сталью называется, я мыслю еще одну печь поставить, только небольшую, типа твоей. Туда чугун закладывать вперемешку с углем буду и тем же наддувом сталь обратно получать. Плавится-то чугун легче, чем железо.

— Колдун ты али волхв, не ведаю, но про дела сказываешь зело странные… — задумчиво поковырялся в бороде Любим.

— Сколько железа ты обещаешь за день? — наконец раскрыл рот Тимофей.

— Только пробой можно определить… Пудов сто или сто пятьдесят всяко за плавку получим, однако делать чугун можно постоянно, так что все от того зависит, как работать будем, хватит ли угля и руды. Железа же из чугуна выходит чуть меньше, э… усохнет оно после второй домницы, да и труда на это приложить нужно немало. Только вот сразу предупредить хочу, что печь не вечная, кирпичи лопаться от жара будут, фурмы забиваться и плавиться, так что день-два в неде… в седмицу на ремонт всяко понадобится.

— Непонятное ты толковал многое для меня, но смысл речей твоих уразумел я. Всех свободных от работ в поле людинов тебе отдам. Ну как отдам… Вервь ради железа сама к тебе на поклон пойдет. Отберешь себе потом тех, кто порукастее. Баб тоже дам. Этого добра даже лишку, пока страда не началась. До конца серпеня успеть должен показать железо. В ответе будешь за все, а Любим помощником тебе будет. Гончара возьмете, тот глину добре знает, да и формы лепить научит. И плотники ваши на месяц.

— Прерву тебя, Трофим Игнатьич, — вмешался Иван, памятуя, как десятник высказал ему неодобрение по поводу неуважительного к себе отношения. — Ставить все это надобно тут… — Развернув карту, которую принес с собой, егерь начал показывать ориентиры. — Это Ветлуга, это — Дарья… А вот тут, поприщах в двенадцати вверх по течению, холм есть. Там и глину, и руду болотную нашли — всё в одном месте. Речка есть, течение быстрое, перепад высокий, так что в самый раз там колесо поставить. А заодно жилье для работников и дорогу к этому холму. Кстати, рядом с весью еще одну плотину можно установить — для кузни, для помола зерна… но это уже потом.

— Эк… ложку дали, так ты в котел всей харей залезть хочешь… И сруб тебе поставь, и дорогу проложи. — Десятник покачал головой и хлопнул себя по колену: — Эх, была не была, ее торить так и так придется… Но все одно делайте сначала колесо и домницу вашу, как оговорили, а люди навесом пока обойдутся. Однако после первого железа избу для мастеров поставим, не сумлеваются пусть.

— Гляньте-ка, расшибется сейчас, — указал Николай на прыгающего через куст, росший на краю яруги, дружинника. — Как поспешает… И мальцы за ним.

— Этот не разобьется. Воин — не смерд, — констатировал факт десятник, сразу посерьезнев лицом.

— Трофим… беда. — Дружинник, оказавшийся старым знакомцем Петром, начал сразу выкладывать. — Отяк снизу на однодеревке проплыл к другому гурту, крикнул что-то… Догнали и с грехом пополам разобрались, что их нижнее поселение вои обложили часа три назад. На трех больших лодьях приплыли, дань белкой потребовали. То ли булгарцы, то ли еще кто — непонятно. Долго эти вои ждать отяков не стали, селение взяли с налета — девок топчут, на лодью волокут. Положили людишек ужо сколько-то. Часть опять на суда грузится, никак к нам собрались. Другая же часть могла по тропкам лесным раньше выйти в нашу сторону. Отяков так и взяли, обложив сначала с берега, немногие утекли. Не более половины часа пройдет — и у нас они могут быть, да и ветер в нашу сторону задул…

— Так, Петр, одного мальца в поле шли, абы людины за тын прятались, а бабы в леса уходили, без захода в весь. Другого по избам вестником: четверть часа — и духа бабского в поселении чтобы не было. Вместе с дитятями. Сказывай, ежели упрутся, то ворота затворим и останутся они ворогам на растерзание. Брать еду, одежу, топоры, луки охотничьи. Не одну ночь проведут под небом, аще Господь не смилостивится. Скотину людины с пажити пусть в весь гонят. Не успеть бабам ее с собой в лес увести, да и выследят. Ну как, мальцы, смекнули? Бегом, а ты проследишь, Петр, абы уходящим охотников выделили, пусть те схрон в чаще найдут, а по пути следы путают. Потом ворота затворить, смердов одоспешить, чем придется, и с луками на стены. Не высовываться особо. Все… Бегом сполнять.

— Дозволь слово сказать, Трофим Игнатьич? — встрял Иван, оглядываясь на убегающего Петра. — Пусть на место идут, где железо лить намечали. Кузнецов и плотников по дороге возьмут, дело начнут понемногу. Если лес не рубить, то их не слышно будет.

— Ты что, Михалыч, я тут останусь, — взял того за плечо оторопевший от такого предложения Николай. — За что это ты меня отсылать собрался?

— Прав ты, вой иноземный. Пусть идут. Заодно руки мастеровые сохранными будут… и ты с ними? — недобро усмехнулся десятник, не глядя на пытающегося доказать свою полезность кузнеца.

— Шуткуешь, Трофим Игнатьич? — откликнулся егерь без промедления. — При тебе буду неотлучно, если не прогонишь. Мне любая заваруха только кровь в жилах разгоняет.

— Ну, добре, коли так. Слышали, огненных дел мастера? Все, что надобно вам для работы, не забудьте и баб в лесу стерегите. Заодно на работу поставьте, абы скука их не заела. — Не слушая возражений, десятник развернулся и отправился спокойным шагом в весь.

— Полно, Николай, не мельтеши, — успокаивающе взял за руку своего собрата по ремеслу Любим. — Слово сказано… Коли откажешься — так приголубит, что не встанешь опосля. А то и голову снесет. Дело-то не мирное. А мы покамест мальца какого пошлем к Вовке и ребяткам, что у него учение принимают. Ежели к срубу вашему сбор объявить, лепно будет?

— Тимку тоже предупредить надобно, — кивнул Николай, соглашаясь со свершившимся.

— Тимофей твой в лесах с Антипом — там как раз сейчас без опаски ходить можно, — попытался приободрить земляка Иван.

— Верно сказывает, — согласился Любим. — Ибо ворог в чаще нашей плутать будет яко слепой кутенок.

— Ну ладно, мужики, — нетерпеливо переступил с ноги на ногу егерь, торопясь догнать десятника. — Прощевайте, удачи нам всем. Да… Вячеславу про то, что Вовку с собой берете, я передам.

* * *

Через час весь была отрезана. Два огромных досчаника, иногда называемых заморскими лодьями, ткнулись в берег выше по течению чуть в стороне от холма, на который взбиралась весь. Не дожидаясь, пока с судов сбросят мостки, в прибрежный песок стали прыгать воины в халатах и коротких кольчугах поверх них, растекающиеся пестрой волной по пажити. Головы их венчали скругленные шлемы, на которых болтались спадающие ниже уровня лопаток пушистые хвосты. Через несколько минут с другой стороны холма донесся условный свист о том, что и там появились чужеземные вои. Дозоры втянулись в весь.

— Буртасы… — Десятник сплюнул с помоста, тянущегося вдоль тына, на землю. — Лисье племя, каждый второй с ее хвостом на шеломе. Услыхали про нас и слетелись, шакалье. С большей части черемисов булгарцы дань берут, точнее, князьки местные со своих собирают и куда нужно везут, вот и не трогают их. Буртасы же сами данники Булгара, черемисов разорять им невместно, а про нас закон не писан. Да и с Суры ход недолгий. Тьфу, — еще раз сплюнул он, объяснив сложившуюся ситуацию стоящему рядом по долгу службы Петру и тихой сапой пристроившемуся Ивану. Глянул на опускающееся за лес солнце и добавил: — Попали, как кур в ощип. Обложили, не продохнешь… Свара, ходь сюда! Посчитал воев?

— Десятков шесть будет… Все одоспешенные.

— Так. У нас всех будет пять десятков, да в лес один ушел. Из них семь воев да полтора десятка бывших пешцев с никудышными мечами, а остальные смерды с охотничьими луками, плевком перешибешь… И луки, и охотничков этих. Срезни доспех не возьмут, так что дели впятеро. Три десятка против шести. Аще пойдут те в одном месте, несдобровать нам. Прижмут стрелами, шесты наложат… вон, готовят уже. И пройдут в весь как по помосту. А там и вырежут нас всех как щенков.

— Ну и мы, глядишь, положим половину, — вскинул ружье егерь.

— Десяток или полтора положим. Аще ты еще кого из них живота лишишь, то доброе дело будет, токмо кроме воронья нас дальше не ждет ничего.

— Если все так худо, то хорошее скажи, нечего настрой перед битвой поганить, — скривился Иван.

— Будет тебе и доброе. Маска токмо на предводителе буртасском да еще на паре-тройке воев. Более ни у кого нет, так что в лицо стрелы метать можно… коли они стоймя встанут да руки в стороны выставят, щиты отбросив. Кольчужки короткие, ноги, кроме халата, ничто не прикрывает. Ежели срезнями ниже колена бить, так многие охромеют и не добегут до тына, а при удаче и жилу кровяную перебить можно… Все на этом. Вои эти и степному бою обучены, и в лесу не пропадут, живут они ныне за землями мордовскими, битые, резаные. За хазар ранее ратились, теперь булгарцев от других степняков да рязанцев прикрывают. У каждого лук, сабля али меч, ножи боевые… а то и сулица, копье. Еще худо, что многие из них басурмане, нас за неверных считают. Под нож пустят, не думая долго, хотя… это больше к булгарцам относится, среди этих вроде всякий народ живет без притеснений… — Скривившись, десятник продолжил: — Да и наши князья в усобицах кровушку всуе льют. А так… люди как люди, новгородцы тоже разбоем промышляют. И эти не злее и не добрее других, оратаи и охотники, торговлишку ведут… И девки у них зело статные, ядреные да норовистые. Кровь с молоком… Эх-х…

Вот баб наших, девок и мальцов они на продажу и пустят. Более у нас взять нечего. Скот не нужен им ценой живота своего. Свой есть, да и места нет на лодьях. Полон с отяков да меха с них же на то судно, что внизу, пихают… Остальные налегке сюда пришли. Хотя… Насады наши схованные могли и найти около заводи, хоть те и не на плаву ныне… Доволен ли?

— Знание — сила.

— И то верно.

— А еще говорят у нас, что «мертвые сраму не имут», — поглядел на Трофима Иван.

— И нам про то Святослав завещал. Почитаете его?

— Да, наш он.

— Добре.

Несколько минут прошло в молчании. Затем из-за ветлужского холма показались два буртаса, подталкивающие в спину смерда и отрока, бредущих со связанными руками. Потратив некоторое время на то, чтобы их разглядеть, десятник пристукнул окольчуженной рукой по бревну тына:

— Вот и смертушка наша пожаловала… Мнится мне, что доставили они старосту отяковского Пычея с его сыном старшим. Верно, на лодке приплыли, которой руду нам свозят… Выведет он их на наших баб и детишек. Живот сына его в руках буртасов, и то для них порука в его верности. Выведет… Чужаки мы отякам пока.

— Это отчего же выведет, Трофим? — откликнулся Петр. — Охотники не скопом людишек повели, а как положено, по нескольку человек окольными путями. Сами не знают, где в лесу ночевать будут.

— Первый охотник он, — отвечая на недоуменные взгляды вокруг, пояснил Трофим. — Все схроны и тропиночки ведает окрест. По сломанной ветке сказать может, кто прошел, да много ли часов назад. Коли наши бабы соберутся в одном месте, так аккурат туда и выведет… О, уже скачет, глянь, от их сотника шакаленок. Вот порода степная, хоть пару коней, а на лодье разместили.

Подъехавший к тыну стройный всадник с четким профилем породистого лица что-то прокричал, но, не получив ответа, подъехал ближе и стал громко повторять заученную речь, коверкая слова чужого для него языка.

— Славный сотник Ибраим сказывал ворота открыть, час дает. А то всех резать будет. След ваших женщин мы найти. Завтра воины пойдут и возьмут их. Здайся сам, жить будешь. — Всадник развернулся, закинув круглый щит на спину, и, легко гарцуя, отъехал от веси.

— Может, снять надобно было, Трофим Игнатьич? — Свара подошел по мосткам к десятнику.

— Погодь, Свара, не суетись. Они нам ночь дали.

— Про час говорено было.

— То присказка. Воев ночью они в лес не пошлют: и светлым днем вдоль Дарьи не продерешься. А на приступ идти им покамест резона нет. По всему видно, что за добычей пришли, не воев терять. Совет будем держать с дружинными. Петр, идем поведаем друг дружке, что делать будем поутру… Свара, за старшого на стене.

— Дозволь, Трофим Игнатьич, слово еще разок молвить? — нарисовался перед десятником Иван.

— Давай, вой, нам торопиться некуда, чего дельного присоветуешь?

— Отпусти ты меня пошалить среди тех… буртасов. Обучен этому. Не получится, так предупрежу баб, чтобы в леса дальше уходили.

— Пощипать буртасов, сказываешь, есть желание… Что, Петр?

— Пусть идет, не помощник он нам. Не сгинет, так весть охотникам подаст — все польза будет.

— И то мысль. Собирайся, вой, после полунощи выйдешь. Но перед уходом покажись, могу и передумать. Аще сами замыслим пойти, то не пущу.

Иван коротко кивнул и отошел к Вячеславу, отиравшемуся на противоположной стене тына.

— Ну что, Слав, ухожу в ночь, если повезет и отпустят, — поднял егерь блеснувшие азартом глаза на земляка. — Давай поручкаемся в крайний раз. Стрела, как пуля, шальная случается.

— Не плачь, родная, все там будем, — хмыкнул Вячеслав и, взяв Ивана за плечи, коротко прижался и хлопнул по спине рукой: — И ты не поминай лихом, если что…

Поделив патроны с напарником по-честному, то есть каждому поровну дроби и картечи, бывший капитан уединился на несколько минут в домике Любима. Там наскреб сажи с глинобитной печи и навел марафет на лицо и руки. Без зеркала это получалось плохо, но выручили въевшиеся по молодости движения пальцев по нарушению симметрии лица. Скинув мешающий поддоспешник, одолженный у кого-то из дружинных на случай «авось спасет», Иван поплясал на предмет издаваемого шума и отправился к Сваре за сведениями об окружающей местности. Вопросов было много, однако главный состоял в возможности выбраться из веси, не привлекая внимания буртасов. Не через ворота же выходить!

Получив порцию ворчания и причитающихся ехидных шуточек на темы «а чего ты такой грязный?», «есть ли у тебя желание еще изваляться?» и «лужа в углу тына уже час без свиней простаивает», Иван услышал заверения, что все пройдет в лучшем виде и его доставят за изгородь с любой стороны. А вот дальше… вниз по холму есть пара глубоких оврагов, но их точно возьмут на заметку.

— Не пройдешь ты, вой, — подвел итог Свара. — Обложили знатно, не просочишься. Да и было бы что обкладывать… Со стороны леса вся весь шириной в две сотни шагов всего, а до деревьев по пажити, не соврать бы, два раза по столько. Не ведаешь, на что идешь …

— Зато на небе тучки, дождь вот-вот начнется, авось повезет…

— Пусть Перун тебе удачу пошлет, — еле слышно прошептал Свара. — А нет, так все одно встретим вскоре друг дружку…

— И вам тут не скучать.

Кивнув, Иван отправился под покрывалом сгущающихся сумерек в сторону совещающихся дружинных людей. Трофим, Петр и остальная компания собрались под недавно воздвигнутым навесом, покрытым свежей дранкой и стоявшим рядом с дружинной избой для таких вот летних посиделок. При сооружении сего строения никто не мог предугадать, что здесь будут решаться судьбы селения таким большим количеством людей, и места подошедшему уже не хватило. Упомянутая компания, кроме названных лиц, состояла из старосты Никифора, седого старика с живым лицом, занимающего центральное место, и двух дружинников. Все они расселись на двух лавках за грубо сколоченным узким столом из расщепленного пополам и обтесанного ствола осины. Постояв минут десять, Иван уяснил, что обсуждение зашло в тупик. Все схемы противодействия, сочиненные, когда весь еще только закладывалась, пошли под откос. Никто не рассчитывал, что подойдет столь внушительная немилосердная сила, стремительным броском отсекшая селение от леса, а ведь подошли еще не все: одна лодья осталась добирать полон и рухлядь у отяков. Когда шел выбор места заселения верви, то надеялись, что на Ветлуге смогут отбиться от небольшого числа новгородских ушкуйников, что черемисскому князю в случае недопонимания преподнесут очередные богатые подарки, что согласятся заплатить мехами и серебром булгарцам, если те, не дай бог, придут проверить, что же творится у них под боком. Также думали, что смогут договориться с суздальцами, иногда заплывавшими в эти воды поторговать или собрать ту же дань с местных племен, — все-таки почти свои люди. Но фактически — от чего убегали, к тому и пришли.

«Да, некуда крестьянину податься… Или христианину? — подумал Иван. — Один черт…»

Речь в удивительно спокойной обстановке за столом шла о том, как лучше погибнуть — быстро или с честью. Быстро — это прорываться ночью в лес, пытаясь предупредить и увести жителей веси подальше в глухую тайгу, отрубая концы погони, которая без всяких сомнений повиснет у них за спиной. Наверняка прорыв встретит подготовленная засада и положит большую часть переяславцев. Недаром единственной информацией, переданной конным буртасом, была та, что на рассвете те выйдут по следу ушедших. С честью… это почти то же самое. Выйти из веси и броситься в самоубийственную ночную атаку, когда превосходство в мастерстве и доспехе слегка компенсируется темнотой и жаждой мести. Тогда есть возможность нанести противнику такой урон, что он не будет помышлять о преследовании баб и детей. Но в случае неудачи оставив при этом их на полное растерзание. Вариант остаться за укрепленным тыном и надеяться, что мимо не проведут полоненных жен, детей и соседей, не рассматривался как почти невероятный. Разговор между собравшимися шел в свободном формате, без всякой субординации. Десятник вообще сидел наполовину отвернувшись и поигрывая ножом, то и дело втыкая его в лавку рядом с собой, видимо уже что-то для себя решив. Как понял Иван, его собственную попытку пройти дозоры не рассматривали за своей ничтожностью. Видя, что дело идет к концу, егерь решил вмешаться:

— Нет ли желания у почтенных воев и членов общины выслушать совет?

— Сказывай свою мысль, — поднял на него глаза старик.

— А если не нападать на стоянку буртасов, а обратить внимание на лодьи?

— Говори, что на уме, вой, — подвинулся десятник к столу. — Сам мыслил лодьи пожечь, но то делу зело не поможет, так как третья есть ниже по течению.

— Сколько воев у буртасов со стороны холма весь стережет? — оперся кулаками на стол Иван.

— Два-три. На случай, ежели вплавь кто решит уйти. Остальные перегородили саженей сто пятьдесят от Дарьи до берега, что вниз по течению от веси. Гляди, вой…

— Отчего ты его, Трофим, все вой да вой величаешь?.. — задал вопрос старик. — Ужель имени у него нет?

— Имя есть, помню про то, Радимир, — ответил тот. — Токмо к веже пусть приучится сперва. Ужо начал понемногу. Забыть не могу, что десятником он меня кликал, будто шавку, да вел себя гордо, будто право такое имеет. А делами такого права еще не заслужил, слова одни пока. Даже князь меня по имени величал…

— Гордыня тебя обуяла, смотрю… Ну да ладно, дело-то не самое худое, — кивнул Радимир. — Продолжай… десятник.

— Гхм… Уйти нам через шеломань на Ветлугу не позволят: сигнал те двое дадут, лодьи отойдут от берега, стрелами побьют… Аще и пронырнет кто, то без кольчуги что он… Гх-хм… — задумался слегка оконфуженный десятник.

— Вот и я об этом, Трофим Игнатьич, — отвалился от стола Иван. — Весть подать я на себя возьму, кольчуга для этого не надобна. Нет ее у меня, да и неудобно мне в ней, не говоря уже о том, что звоном выдать может. Лаз есть с той стороны?

— Есть, как не быть.

— Тогда на мне доставить известие в лесной лагерь. Поднырну вниз по течению, это мне не впервой, не заметит никто. А дальше дорогу я найду как-нибудь, даже впотьмах — водили меня по тем местам. Теперь о нападении на лодьи. Если я тишком не пройду через тех двоих, то сразу с обрыва в воду уйду… Глубоко там?

— Два-три роста твоих будет. Потому и весь ниже по холму ставили, что течение там быстрое и склон подмывает, — заметил Радимир. — Глубина ничто для тебя? Мы-то люди степные… от Днепра далече было.

— Ничто. Так вот, если я смогу снять буртасский дозор, то вернусь к лазу, скажу об этом. Сам уйду сразу, а вам воля лодьи взять или пожечь. Если возьмете хоть одну, то торговаться с ними можно. Хотя… — почесал густую щетину Иван. — Нет, на пустую торговаться не будут, особенно если насады нашли. А вот урон с вершины холма стрелами причинить сможете тем же суденышкам. Только уголья в горшке пронести тихим образом надо…

— Пронесем, не об этом мысли, — прервал его десятник. — И как урон ворогу доставить — не твоя забота. Не в обиду сказал, зла не держи на меня, просто тебе о другом думать надобно… яко ты дозор снимать будешь. А ужо ослобонишь от сея прети нас, то мы и выступим. Ибо не решались мы выйти грудь на грудь с таким войском: побили бы нас, и веси конец. А ежели скрытно, то с края шеломани али, как ты ее прозываешь… холма достанем мы дружинными луками навесом до лагеря и лодьи огнем осыплем. Хоть там поболее ста саженей будет, но нам с пригорка стрелы бросать… Мал щипок, да дорог. А попрут бестолково вороги на вершину мимо веси — то оттуда уже охотнички их стрелами закидают.

— Фланговый огонь, угу… А насчет того, как дозор мне снимать, не беспокойтесь. Не ведаю, смогу ли, но в темноте моему ножу все преимущества. Таким вещам меня обучали, а потом еще и школа хорошая была.

— Иной раз слова и мысли ты непонятные для меня высказываешь, — проговорил после нескольких секунд установившейся тишины Радимир. — Да не в сей час мы с тобой говорить о том будем. Не зачинал я ранее этого разговора, подожду немного еще. Когда идешь?

— Сейчас и пойду. Не ожидают они сразу такой наглости, да и стемнело уже почти.

— Поспрошай Свару о дозоре. Он вой глазастый — в сумерках мог углядеть, куда они расползлись, — заметил вслед уходящему егерю десятник.

* * *

Тучи прикрыли землю от взоров ночного небесного светила и далеких стылых звезд. Тучи, не позволяющие разглядеть подрагивающие на земле тени на фоне темного вечернего неба. Тучи, скрывающие затаившегося гостя от ненужных ему любопытствующих взоров.

«Эх, еще бы не дать чутким ушам засечь хруст мелких веток, попадающих под толстые подошвы».

Но вот и ветер поднялся, порывисто шевеля стебли уже подросшей травы. Стоит ему затихнуть, и сверчок на соседнем цветке начинает шевелиться и разминать передние крылышки, для того чтобы завести свой звонкий металлический стрекот.

«Или ты кузнечик? А, обормот?»

В кустах кто-то завозился, пофыркивая, и спугнул небольшую невзрачную птичку, перелетевшую на соседнюю ветку.

«Пой же, серая, пой, как мне не хватает твоих отвлекающих соловьиных трелей. Уа… зараза кусачая, да когда же ты заползла-то в это место! Так, ногу немного расслабить, отпустить напряжение, сжимавшее до последнего момента тело. Передвинуть немного руку. Уже близко, можно прикоснуться к массивному стволу березы, чтобы чуть приподняться над землей. Вот о тебя как раз можно и опереться, не выдав себя скрипом коры о шершавые подушечки ладоней. Тын остался позади уже давно… время медленно течет, убаюкивая лес и его обитателей. И ты спи, немолодой уже, вон как бородка клюет на грудь в такт переливающемуся стрекоту из травы. Да что же ты встрепенулся, родимый, это же соловушка наш завел свою песню. Эх… кабы посидеть с ладной девкой сейчас под кустом, положив ладонь на тонкую талию, что-то промурлыкав ей на ушко под выбившуюся прядь, потом… э-э-эх, потом, потом, да меня что-то понесло, а уже осталось совсем ничего… Лишь бы сучок не попался. Шаг, второй… треск… Нет, поздно, родимый, поздно, все, не трепыхайся, тихо… тихо… ты уже мертвый, только еще не знаешь об этом… Как же жалко мне тебя, да что уж тут поделать, я тебя сюда не звал… А, черт, что же ты после еды из своей куцей бороденки крошки-то не вытряхнул? Теперь вытирать не только нож, но и другую руку. Так, теперь второй… должен сидеть метрах в сорока… А зайду-ка я на него сверху холма, там вроде тропочка была, по уверениям местных, на ней сучочки полегче разглядеть будет… Э-э-э… ужик… или кто ты? Не разглядишь, ну-ка ползи отсюда. Еще цапнешь… Вот и второй дозорный… Да их тут двое, етыть… Так, стоп, не оглядывайся, тут никого нет. Не оглядывайся! Ну ладно… иди проверь… А я пока еще одного утихомирю… Оболтус… Зачем доспех снял? Поддоспешник проветриваешь?»

Нож блеснул под светом яркой звезды, все-таки заглянувшей за покрывало туч, и воткнулся в тощую шею сидящего сторожа, повернувшегося глянуть на отошедшего соседа. Спустя мгновение на подбородок подозрительного напарника легла жесткая ладонь, сзади прижалось горячее тело, что-то удержало дернувшиеся вверх руки, и глухой треск перекрыл рванувшийся было из самого нутра крик.

«Э-э-эх, какие молодые вы, едрен батон, как говорит Степаныч. Кто же догадался вас сюда поставить? А ведь могли бы жить да жить. Ладно, расчувствовался… Эти шакалята завтра бы насиловали пойманных э… весянок, так? Правда, в третью очередь, но зато под подзуживание старших наставников… Все, шеломы со всех собрать, а то не поверят ведь, чертяки… и вниз, почти не скрываясь. Если кто-то есть еще в засаде не самый хитрый, то клюнет и сигнал подаст. Лучше сейчас проколоться, чем позже, когда отряд уже выйдет из веси… Ладно, чего я опять менжуюсь — уверен же, что никого нет… Вот и забор. Хлопцы, тук-тук-тук…»

— Тихо, тихо, свои… убери клинок от горла. Вот вам шеломы, меняю на свой сидор. Вещмешок, говорю, отдайте. Ну бывайте, я пошел…

Глава 10

Лесная засада

Ночной лес около поселения переяславцев встречал любого вошедшего в него этой ночью влажными объятьями колючих еловых веток и прелым запахом прошлогодней хвои. Небесам не понравился вечерний напор темных грозовых туч, они разъярились и вспороли их оболочку вспышкой голубой ветвистой молнии, сопровожденной глухим утробным громовым рычанием. Ринувшиеся вниз потоки воды быстро опустошили небесные хляби, и дальше только моросящий дождик, более похожий на густой туман с плавающими в нем каплями воды, беспокоил лесную жизнь в древесной чаще. Поеживаясь от ночной прохлады, в мокрой, отжатой на бегу одежде, Иван осторожно пробирался к строящемуся на лесной речке дому, стараясь не потерять ориентиров в глубине леса. Вот пройдены огороды, вот осталось позади поле с первыми неровными всходами, вот новая пажить скрылась за спиной в густом сумраке. Нет, к старому пастбищу, где расположились лагерем пришлые воины, даже соваться не следует. Бр-р-р… холодно, хорошо, хоть обувь осталась сухой благодаря маленьким радостям цивилизации в виде полиэтиленовых пакетов.

Перед тем как войти в воду, Иван тщательно упаковал в них ботинки и патроны с чистой тряпицей. Потом он сложил одежду и получившиеся свертки в вещмешок и, медленно спустившись с крутого обрыва, бесшумно вошел в воду, стараясь раньше времени не потревожить охранение буртасов. Если бы глинистое дно оказалось не таким скользким или просто хватило бы пакетов на остальные вещи… Ну да ладно, зато не заснет по дороге — стучащие друг о дружку зубы не позволят. Главное при этом — не заболеть, что вполне вероятно, потому что пересекать редкие просветы между лесными массивами пришлось ползком по холодной земле, щедро пачкая майку со штанами пятнами густо пахнущей июньским разнотравьем влажной зелени пополам с глиной. Зато при выходе к месту назначения смытая наполовину с лица сажа вкупе с вышеперечисленными разводами придавала бывшему десантнику особый колорит. Глядишь, при взгляде на него подавится какой-нибудь вражина своим языком от восторга. По крайней мере, так Иван рассуждал, оглядывая прилегающую территорию.

— Так, сруб вместе с огородиком поставлен саженях (вот, уже привязалось… надо же) в двухсот пятидесяти от пажити, и есть надежда, что за короткий вечер пришлые (а сам как будто местный, ха!) не успели исследовать эту часть леса. А если успели, то не остались…

Однако, подойдя к дому с дальней от речки стороны, капитан в отставке неожиданно ощутил, как его внутренний голос заартачился, собираясь из этой отставки выйти. Не пойду дальше, и все. Видимо, уже успел припомнить отголоски былых навыков, подобно тому, как любитель побренчать в молодости на гитаре успевает за короткий срок восстановить послушность своих пальцев, бережно сняв со стены пыльный инструмент. Сначала, правда, приходится минут десять перебирать и подтягивать струны на уже немного рассохшемся и пооблупившемся грифе, но потом руки обретают память и начинают выдавать нечто похожее на мелодию.

«И че это ты не пойдешь?» — спросил капитан у своего «второго я».

— А ниче… вот буду тут сидеть до посинения…

«Это ты могешь… Ну ладно, тогда полежим, вот только осторожно заползу сюда… под ракитовый кусток. Надеюсь, что никто ничем сюда швыряться не будет… Авхг… какой к черту ракитовый, это же шиповник натуральный! Выполю завтра к чертовой матери…»

Устроившись удобнее и дождавшись момента, когда внутренний голос успокоенно замолчал, Иван замер и попытался что-то уловить со стороны новых строений. От куста почти ничего не было видно, лишь срубы избы и баньки на противоположной стороне поляны выделялись размытыми пятнами, тем не менее он не оставлял своего немудреного занятия. И в один прекрасный момент ему даже показалось, что оттуда донесся еле слышный шепот, однако забредший в эту же минуту на поляну ветер пронесся над верхушками деревьев, и шорох хлопающих на ветру молодых березовых листьев заглушил все звуки в округе. Однако дело он свое сделал — разорвал пелену облаков, и хлынувший оттуда слабый лунный свет выхватил смутные шевеления теней около подклети.

Иван хмыкнул и тихонько пополз из-под куста. Поправив на спине ружье, бережно протертое после вынужденного купания, но постоянно цепляющееся за все низко висящие ветки и словно высказывающее этим свое неодобрение небрежному к себе отношению, он по опушке крадучись подобрался к избе. Затем прислонился к ее стене и, задержав дыхание, почти минуту прислушивался к доносящимся звукам. Глупо было бы, выбравшись из окруженной веси, самому прийти в логово противника или напороться на шальную стрелу от своих.

— Привет геологам и прочей братии, — наконец выглянул он из-за угла. — Хотел еще издалека пропеть «пусть бегут неуклюже…», но внезапно понял, что кое-кто меня может не понять…

— Тьфу, прости Господи, напужал-то как… Аж дыхание захолонуло, — уселся обратно вскочивший было Антип. — Откель ты взялся, Иван?

— Откуда? Оттуда, из веси…

— Иван Михалыч, — начал Тимка, отодвигая руку от самострела. — А как…

— Дядя Ваня, и достаточно. Мы, Тимка, теперь все, наверное, даже больше чем просто родня… А для остальных Иваном буду: называться по отчеству здесь как-то не принято.

— Дядя Вань, а выбрался ты как? Мы к самой пажити почти подобрались, там дозоры кругом басурманские стоят, мышь не проскочит…

— Расскажу сейчас… Антип, а зачем так было рисковать? — повернулся Иван к охотнику.

— Дык… вот привязалась от вас присказка. Надобно было проследить за ворогом. Как без этого обойтись? А от отрока сего… от него просто так не отвяжешься, — смутился охотник, кивнув на Тимку. — Цыкнешь на него, скажешь, что не заяти его более с собой, а он все одно сзади ползет. Однако нечем мне ему попенять — тише меня скрадывается. Добрый охотник растет, а белку ту же тупой стрелой али птицу — так просто влет бьет.

— Это мне батя самострел немного улучшил. — Было заметно даже в темноте, как Тимка расплылся от похвалы. — Предохранитель поставил, тетиву перетянул. Дядя Слава обещал еще жилы на запасную дать, а дядька Любим болтов мне наделал. Мое это, нравится мне в лесу… Так как же ты выбрался из веси, дядь Вань?

— Хм… Ну раз ты тут ползал под самым носом у ворога, то, пожалуй, знать тебе об этом нужно… Чтобы осторожность имел и понимал, чем все кончиться может, — начал Иван. — По трупам, Тимофей, по трупам я оттуда выбрался… а дальше сплавился по речке. Даже подныривать не пришлось особо, разве что случайно это вышло… А потом выбрался, отряхнулся — и вот он я. А вот зачем я такой путь проделал? Прознали буртасы… Что? Да, это именно они, Трофим опознал их по хвостам. Прознали они как-то, что баб мы в лес увели. То ли кто-то раньше подошел к веси, то ли следы при уходе явные оставили, но они твердо уверены, что внутри изгороди только вои и смерды…

— Нет среди нас смердов — людины мы, свободные общинники… — парировал Антип, неожиданно начиная горячиться. — Аще кто называет нас так, так то по гордыне своей. А смерды — это людишки сильно зависимые, имущества своего иной раз не имеющие, али полоняне, на земли осаженные. Их и продать, и переселить владетелю вольно. И проживают такие людишки в селах, оброк платят князю али боярину. А наша вервь в нескольких весях обиталась и токмо воинской повинностью князю должна была…

— Все, все… понял, Антип, прости ради Бога, — выставил вперед ладони Иван. — Я не в обиду сказал, просто так понял ваши слова и порядки… Так что ты думаешь по поводу людишек, которых мы около… как же обозвать-то… около железного болота собираем?

— Зело ты рек про место. А про баб… Мигом туда ночью обрачусь, расшугаю по лесам, кого найду. Хе, хе… Ты вельми тихо скрадываешься, да вон морду свою всю расцарапал… А мне это не грозит, и ночь не помеха.

— Тут вот еще какое дело… Старосту они отяковского, что с низовьев, прихватили. Трофим баял, все дорожки он тут знает, и спастись от него никак нельзя…

— От Пычея? Стрелой в него бросить и угомонить навеки, раз он пошел против нас…

— Ну да, это можно попробовать, — задумчиво протянул Иван, но тут же скептически выгнул бровь. — А если его в доспех оденут?

— Ну… трудненько будет, но попытаться можно…

— Тут, Антип, дело такое… Никак этих воев выпускать из лесу нельзя. Каждый из них на счету, а если они весь соберутся брать… Вернутся обозленные, и что тогда? Пожгут все, но это бы ладно… побьют сгоряча весь народец, а скотину заберут. Бабам тогда останется только в одиночку с голодухи помереть…

— Так-то оно так. Да як же осилить эту прорву?

— Как? Тогда слушай сюда… — Иван устроился удобнее. — И ты тоже, Тимка, тебя это коснется в первую очередь. Не струсишь? Ну да… хватит улыбаться, я же вижу… Ну, не вижу, так чувствую — тебе бы только дать в войнушку поиграть. Ты, Антип, пойдешь к болоту и соберешь тех охотников, кто уже пришел на место. Плотникам скажешь срубить несколько бревен ближе к месту, которое мы с тобой наметим. Ночью поберегутся пусть рубить, чтобы не зашибло ненароком, но бояться шума не надо — все равно буртасы сюда уже собрались выступать…

По мере обсуждения скептическое лицо Антипа понемногу разглаживалось, потом он начал энергично кивать, а в конце даже стал объяснять про место на лесной речке, где тропка близко подходит к обрывистому берегу. Наконец охотник подхватил котомку и быстрым скользящим шагом покинул спутников, а Иван вместе с Тимкой неторопливо собрались, захватили приготовленный Антипом смоляной факел и осторожно побрели вслед за ним по чуть заметной тропинке, ведущей вдоль лесной речки.

* * *

Десятник Алтыш нервно передернул плечами. Его мучили недобрые предчувствия, связанные с осажденной весью, а также злость и вынужденный ночной недосып, так что на этом фоне мелкие неудобства пешего перехода ничего не значили. Отряд, который он вел лесной чащей, временами утыкался в непреодолимые заросли хвойных деревьев и завалы из полусгнивших древесных исполинов. Однако идущий впереди отяцкий староста, которого угрозами заставили искать дорогу до лесного схрона местных людишек, неизменно показывал то на следы от лаптей небольшого размера на свежей земле, то на примятые стебли травы. И вел его воинов дальше вверх по течению небольшой речушки с берегами, поросшими пятнами густой осоки. Только раз он изумленно вздрогнул, заметив надломанную ветку, и долго стоял, прислушиваясь и недоверчиво оглядываясь вокруг. Но потом опять махнул рукой вперед, продолжив двигаться в том же направлении.

«Ох, а все с этой ночи не заладилось, будь она неладна, — продолжил безмолвный разговор сам с собой десятник, отправляясь вслед за проводником. — Казалось бы, после разгрома отяцкого поселения все должно сложиться удачно. Емяшко, племяш, сделал все возможное для этого. Прибежал к поселению раньше на целый час. А что? Молод еще, ноги быстрые, да и без доспеха был. Высмотрел, как бабы в лес уходят, даже чуток проследил, куда они направились, а потом доложил об этом напрямую сотнику. Молодец, отличился. Ибраим его отечески по плечу похлопал, разрешил на следующий день с нами в лесной схрон идти выбирать себе долю в добыче. А племяш-то как рад был! Оказывается, он уже присмотрел себе девицу, которая уходила в лес с маленьким ребенком на руках — русая, румяная, коса ниже пояса… А уж ее фигуру он так описывал вечером у костра, что слюна не только у молодежи пошла через губу. А потом по секрету своему дядьке поведал, что не прочь взять ее не наложницей, а женой. И даже ребенка усыновить, если та противиться будет без него идти. С одной стороны, парень еще юнец — кровь взыграла, вот и решился ожениться. А с другой… что еще нужно воину для счастья? Чтобы верная да красивая жена дома ждала с добычей из славного похода… Хотя красавицы и в родном селении не хуже, чем местные бабы. Черноволосые, статные, дородные. Чего он на русинку запал? Или это не русинка? А! Шайтан их тут разберет! Главное, что ее можно просто так в дом к себе взять, никакого тебе выкупа, как новые законы велят…»

Да и сам он прорву лет прожил с полоненной словенкой, пока та не преставилась в прошлом году, — почему бы и племяннику так же не пожить? А то свои девки покочевряжатся еще, прежде чем замуж решатся пойти. В этом деле и мужчины в роду им не указ по обычаям старым… Все выбирают себе мужа помоложе, да чтоб статью вышел, побогаче, да чтобы воин был первый… А не думают, глупые, что обычно бывает только одно из этих достоинств — богатый или молодой, выживший или первый.

А племяш его так и вовсе не в завидных женихах ходил. Сначала был в помощниках у кузнеца, но не срослось что-то, перешел в ученики к мастеру, который занимался строительством… А тот возьми и осерчай на него за что-то. Пришлось Алтышу его к себе пристроить, предварительно обучив, как саблю в руке держать. Мать Емяшко была его сестрой, помершей родами, а отец… отец был его побратимом. Только вот пропал его названый брат по-глупому, попав под купеческую саблю, когда они караван речной решили пощипать. Купцов вскорости всех положили, но разве этим сыну отца вернешь? А славная тогда добыча досталась… Купец шелк вез не старой дорогой через Буртас, а водным путем по Кара-Идель[10]. Видимо, решил монет в мошне побольше оставить, а заодно и путь сократить. Да вот вышло, что жизни оставшейся себя лишил, старости в окружении молодой жены, любимых детей, светлого, большого дома, тучных стад… «Тьфу, — сплюнул Алтыш, попав себе на кончик сапога. — Да что это я размечтался о несбыточном? Никак бабы близко, вот их запахом дурные мысли и навеваются…»

Так вот, насчет дурости… Сотник почему-то решил не брать нахрапом весь. Хотя да… Живут-то здесь небогато. У них на родине почти каждый в сапогах ходит, богатство у человека определяется — есть у тебя конь или нет. А тут лапти да онучи. Тьфу, голь перекатная, только воев положишь…

«Мудро сотник решил. И Емяшко на жеребце правильно послал сказать местным воям, что поутру мы выйдем полон искать. Только вот не клюнули русины на это — зря воины прождали в засаде на опушке леса. Хотя этим-то повезло… А вот те, кто сидели у костров, изображая всю полную сотню, получили град стрел на свою голову. Троих сразу наповал, а уж пораненных сколько… Как уж смогли заснуть Иштан и братья Енговат и Разгоз, что их прирезали спящими? Этого они уже никому не скажут… А Енговату вообще шею свернули как младенцу. Эх… а нужно-то было всего-навсего высмотреть, если русины за тын с той стороны полезут, и сигнал остальным дать. А уж если много их через изгородь перекинется, то скинул кольчужку да сиганул в реку — жизнь-то дороже… А с лодьи потом подберут: в лагере постоянно два десятка в готовности, отплытия ждут. Только вот от недалекого ума эти десятки вверх на холм бросились, когда оттуда стрелы падать начали, да еще и остальных с собой потащили. Потом один из десятников оправдывался боязнью, что стрелами лодьи пожечь могли. Было дело, пяток упало… Так ведь дождь был, разве же займется огонь по мокрой древесине? Мигом потушили… А вот те, кто на холм бросился, еще и сбоку удар получили. Стрелы те, правда, были не каленые, а обычные охотничьи срезни, так им и этого хватило. Четверым ноги порезало, как раз чуть ниже халата попали, а одному прямо в лицо… Даже мне вспоминать тошно то месиво у него под шлемом, которое в итоге получилось».

Как сотник ярился, как ярился… Хотел сразу на весь всех послать — это ночью-то! Еле отговорили. Потом кричал на всю округу, что всех неверных на кусочки порежет, само поселение сожжет, а землю потом сровняет и солью засыплет! Еще бы серебром грозился завалить, так же дорого вышло бы.

«А-а! Вот что значит якшаться с булгарцами — наша старая вера теперь совсем не признается, никто и не помнит, как эти самые булгары объявили нам священную войну за набеги и силу нашу. Да, было времечко… А ныне? Тьфу! Взять тот же нелепый обстрел с холма! Мельчают людишки, мельчают… А в итоге за ночь семеро убитых и десяток пораненных, из них трое, верно, так и останутся хромыми на всю жизнь. Такие потери… С утра в сотне начали шушукаться, что удача отвернулась от Ибраима, как только он на русинов напал. Пора, мол, другого предводителя искать. Ха! Как же, найдешь… Ибраим в Буртасе к таким людям заходит… Ой, не надо вспоминать, от такого сотника просто так не уйдешь — везде найдет.

Да уж… А в результате этого обстрела в лес Ибраим отправил не три десятка, а всего лишь два. Иначе никак не удержать было местный люд в том селении — мигом бы все разбежались. Но ничего, поймать бы в полон хоть часть сбежавших баб, а за остальными всегда можно вернуться. Да и голодно в лесу пока, так что сами они выйдут, когда животы подводить начнет. Кроме того, с низовьев еще три с половиной десятка должны подойти на следующее утро. Если успеют, конечно. Им все-таки надо за день обобрать селение и зализать свои раны, раненых-то всех там оставили. Правда, немного их, и это даже не раны, а просто порезы… Так что хватит наших воев этим русинам за глаза. У них одоспешенных ратников всего человек пять, не более. Остальные не в счет. Хм… только под их стрелы все равно не хочется».

Путь, по которому их вел отяк, приблизился к речке. Справа, почти под самыми ногами извивался крутой, в рост человека глинистый обрыв. Сажени через четыре от него шел выступами противоположный берег, зажимая лесную речушку в тесные оковы. Узкий небесный просвет над ней только подчеркивал исполинские кроны деревьев с густым подлеском, замершие по ее краям. Тихий утренний покой омрачал лишь сорочий стрекот, сопровождавший колонну всю дорогу. Неожиданно отяк впереди остановился, и позевывающий от недосыпания Алтыш чуть не влетел ему в спину.

— Поганая собака, как можно так вставать без предупреждения? — закричал он, отшвыривая проводника вперед.

Тот только успел вытянуть перед собой руку. На тропинке, метрах в двенадцати от них стоял маленький растрепанный мальчик лет десяти — в одной руке он держал берестяное лукошко, а другая была заведена за спину. Глаза его растерянно смотрели на подходящих ратников, и чувствовалось, что еще чуть-чуть — и он заплачет. Алтыш вымученно улыбнулся, присел на корточки, чтобы мальчик не испугался и не убежал, а потом поманил его пальчиком.

— Этот младенец нам и поведает, где тут у них схрон, — тихонько произнес десятник для остановившихся позади воинов. Можно было и громче, но не хотелось спугнуть мальчонку… А что касается смысла его речи, то и так понятно, что стоящее впереди замызганное дитя, вовсю хлюпающее носом, его все равно не поймет.

Это было последнее, что успел сказать Алтыш. Дальше события втянули его в такой водоворот, что ни открыть рта, ни подумать он уже не успевал. Слева от мальчугана, буквально шагах в трех от него из-за толстого ствола сосны выступила фигура человека в одежде странного покроя. Эти его одеяния были покрыты бурыми и зелеными пятнами, лицо было перепачкано полосами грязи, а в руках он держал черную длинную… палку, заканчивающуюся двумя зияющими дырами и направленную прямо на столпившихся ратников.

— Пычей, уллань…[11] — донесся резкий голос от чудаковатой фигуры.

Видимо, это были слова заклинания, потому что Пычей, всю дорогу не жаловавшийся на свое здоровье, рухнул на траву. Теперь даже те, кто поначалу не обратил внимания на вышедшего из-за дерева человека, смотрели на него во все глаза. Кто-то потащил из ножен меч, а кто-то потянулся за стрелой, чтобы положить ее на заранее натянутую тетиву. И тут вдруг раздался небесный гром такой силы, что некоторые воины позади Алтыша рухнули, а другие схватились за глаза, вопя от боли. И сразу за этим ударил по ушам второй раскат, вызвавший новые стенания и крики ярости. Десятник уже напряг мускулы, начиная тащить меч из ножен и пытаясь рывком поднять свои старые кости с земли, чтобы прыгнуть на незнакомца, как вдруг боковым зрением он увидел приближающуюся тень справа, со стороны реки. Поворачивая в сторону опасности голову, он краем глаза успел с удивлением заметить давешнего мальчонку, который уже не выглядел так потерянно, а, сжав губы, поднимал руку, держащую… самострел! Несколько таких игрушек Алтыш видел у сотника и знал, как они могут быть опасны… В этот момент тень справа догнала все-таки голову десятника, оказавшись бревном, закрепленным веревками на верхушках деревьев.

* * *

Ловушку закончили рано утром. Срубить деревья и очистить их от веток было нехитрым делом, хотя ночью это приходилось делать очень осторожно, чтобы ненароком кого-нибудь не зашибить. А вот втащить бревна на деревья, предварительно вскарабкавшись туда самим, было очень большой морокой. Фаддей, старшина плотников, даже сверзился с середины наклоненного дерева оземь, правда, все обошлось благополучно, поскольку землей в этом случае выступала поверхность воды и дело обошлось лишь купанием, отчего все оставшееся время тот походил на мокрого нахохлившегося петуха. Несколько бревен подвесили торчком в ветвях елок, собрав веревки, на которых они висели, в пучок и привязав их к стволу березы, стоявшей чуть поодаль в густом подлеске. Одно умудрились оттянуть к деревьям на другом берегу, воспользовавшись тем, что одинокая ель стояла, сильно согнувшись в сторону речки, и пеньковых канатов, на которых бревно висело, в небесном просвете заметно не было. Пришлась к месту и капроновая сетка, которую плотники прихватили из строящейся избы, чтобы «ворогу не досталась». По крайней мере, так они признавались, отводя глаза в сторону. Ее разместили в зарослях вдоль тропы на всякий случай. Если кто из буртасов запутается или запнется, то все польза для общества будет. А на сладкое приготовили длинные заостренные колья, потому что бежать с топором на воина в доспехе всем представлялось слегка неразумным. Разве что метнуть его в спину, ну так это разве что враг специально к тебе задом повернется…

В течение всего времени подготовки Антип внимательно следил, чтобы кто-нибудь, упаси Господи, не натоптал или не намусорил непосредственно около тропы, и пытался собрать с округи стекающийся отовсюду народ. К утру в его распоряжении оказались семеро охотников, которые окольными тропками довели людей до железного болота, как с легкой руки Ивана окрестили место, где нашли черные блестящие окатыши. Некоторых из них обнаружили легконогие вестники-мальчишки, отправленные ночью на свой страх и риск группами в разные стороны. В деле поиска к ребятам также примкнули несколько бедовых девчат чуть постарше да несколько бабенок, не занятых заботой о младенцах и стариках. Остальной народ отправили разбредаться в леса за болотом, а в случае нужды приказали всем уходить глубже в чащу. Однако последнему указанию было необходимо следовать только при отсутствии следующим днем сигнала на сбор, который должны будут подать те же неугомонные мальчишки. Тут уж кто дальше убежит — тот и спасется, если не попадет, конечно, на зуб диким лесным зверям. В итоге на месте засады оставили только восьмерых вооруженных топорами и кольями плотников и кузнецов. Их отвели от греха подальше и спрятали саженей за тридцать от места встречи вверх по течению речки. Охотникам же обустроили места для стрельбы на противоположном берегу так, чтобы никто из своих не попал по случайности в их сектор обстрела. И наказали бить ворогу в лицо и по ногам, а кто силу чувствует в руках и луке с такого небольшого расстояния кольчугу пробить, то и куда глаз глянет. Отдельного разговора среди размещающихся защитников заслуживала Ефросинья, которая стоила всех мужиков вместе взятых. Когда Иван увидел ее первый раз в утренних сумерках, а прежде случая не было, так как сия боевая женщина командовала полевыми работами, то первым делом схватился за топор, подумав, что опять нарвался на косолапого, а потом еще полминуты стоял, открыв рот. Пока та не подошла к нему и своей дланью не подняла ему отвисший до груди подбородок.

— Шо, вой, не видал настоящих баб? Слюни-то подбери, ишь как воззрился на стать мою. Ну… упрашивать будешь, авось сломаюсь, слабость бабскую тебе покажу. Вон за теми кустами — уж больно по нраву ты мне пришелся… Остальные как-то мелковаты, окромя кузнеца, что с тобой явился. Но тот что-то на мои чары не падок, али просто виду не подает, один ты такие пламенные взгляды бросаешь, что томно в груди становится… — Ефросинья гулко расхохоталась и прошла мимо, отчего все ее, надо сказать, выдающиеся в некоторых нужных местах телеса мягко запрыгали. Вместе с бревном, которое непринужденно лежало в процессе беседы на ее многострадальном женском плече.

— Вот так вот, — сказал себе Иван, почесывая густую щетину. — Выходит, что не видел ты настоящих женщин… А ведь симпатичная бабенка, хм… если ее немножко пропорционально уменьшить.

Вот такой вот вой иного пола загородил тропу, абы не прошел враг и не забрал баб и детей к себе в полон… Справедливости ради надо признать, что в помощь ей Иван отрядил себя. Антип же чуть раньше ушел вниз по течению с обязательством довести противника до этого места и убрать по пути любые признаки того, что здесь может таиться засада. А вот с Тимкой пришлось повозиться. Он никак не хотел придавать своему лицу страдальческого, плаксивого выражения. Сначала егерь пытался этого добиться командным голосом, потом перешел на угрозы переодеть его в девичье платье, затем просто попросил и совершенно серьезно сказал, что от его спектакля зависят жизни тех людей, что их сейчас окружают. Тимка попросил минуту на раздумья и явился чуть погодя переодевшимся и полностью преобразившимся в бедную сиротку. Этого эффекта он добился, махнувшись на время одежкой с одним из вестников, оставленных в качестве связных с железным болотом. Одобрительно кивнув, Иван наказал ему сразу отступать в лес после первого выстрела, а сам пошел выбирать угол стрельбы, который позволит нанести наибольшее поражение противнику при стрельбе мелкой дробью по глазам. Да, жестоко и подло, зато справедливо…

* * *

Послав оба выстрела дробью в скопление глаз и лиц, Иван торопливо переломил ружье и зарядил картечью. Тут же зашуршали еловые ветки, пропуская падающие вниз бревна. Это Ефросинья, перерезав одним махом удерживающие их веревки с помощью выданного Любимом длинного заточенного лезвия, запустила маховик сокрушающего падения. Однако чуть ранее отпущенное с противоположного берега оттянутое бревно уже прошлось по сгрудившимся впереди воям, которым не досталось дроби в широко распахнутые глаза. Одним концом оно вскользь задело предводителя отряда, все еще стоящего на коленях, а другим сокрушительно ударило по ногам трех буртасов, в кашу ломая коленные чашечки и голени. Упавшие торцом бревна тоже нашли своих жертв, в большинстве своем уже не обращавших внимания на происходящее вокруг и с воем держащихся руками за окровавленные лица, которым пришедшие удары просто принесли избавление.

«Еще шесть, нет… семь», — молча считал егерь, наблюдая за одним из таких молотов, веревка которого зацепилась за сук, и тот раскачивался вдоль тропы, калеча еще живых и добивая еще не мертвых. Вдоль всей тропы уже щелкали тетивы, отпуская в полет стрелы, впивающиеся в теплые тела людей, стволы деревьев и ломающиеся о холодные стальные доспехи, слышался топот и рев приближающихся мастеровых. Трое буртасов бросились в подлесок, пытаясь спастись от царившей вокруг смерти, но, запутавшись в капроновой сетке, повалились наземь. Не медля, Иван по очереди разрядил оба ствола в пытающихся подняться воев и тут же встретился взглядом с третьим, натягивающим лук в его сторону. К счастью, егерь даже не успел напугаться, не то чтобы спрятаться или вдосталь подумать о своем бренном, проходящем существовании, как лучник упал с коротким болтом в глазу.

«Ну, Тимка, блин! Выпорю, а потом расцелую», — пронеслось в голове Ивана, судорожно перезаряжавшего двустволку. Однако применить огнестрельное оружие он уже не успел. Набежавшая с ревом толпа с топорами и кольями нахлынула на место побоища и прошла его насквозь, не оставляя за собой никого, подающего хоть какие-то признаки жизни.

— Кабы не ты и твоя громовая пукалка, так бы легко не отделались, — послышался сзади густой подрагивающий голос Ефросиньи. — А ну-ка, вой, сломай мне наконечник, вот сзади в плече торчит. — Иван обернулся и завороженно посмотрел на пронзившую вой-бабу стрелу и капельки пота на ее бледном лице.

— В ступор красотой своей тебя ввела? Давай же, ломай, так… так… Очисти от трухи, аще есть она там… А сей миг тащи… Погодь! Сильно дергай, но плавно, одним разом, уразумел? Давай!

Иван плотнее ухватился за древко стрелы, чтобы не скользили пальцы, и плавно потащил стрелу.

— Все! — выдохнул он, придерживая одной рукой начавшую падать женщину. — Фрося, держись… Антип, помоги ее уложить, один не справлюсь. Если у вас там все закончилось, конечно…

— Все, все, соколик ты наш! Побили мы их, а я не верил, — засуетился Антип, торопливо разрывая грубоватую мешковину исподней рубахи у Ефросиньи и обнажая ее окровавленное плечо. — Мстиша, огонь разводи! Живо! Прижечь надобно, — тут же крикнул он подбегающему отроку, помогая повернуть раненую на бок. — Мало ли что у них на стрелах. И чистой холстины тащи!

— Мстислав, — прервал стремительный бег отрока Иван, — есть в чем воды вскипятить? Котелок или посудина какая?

— В берестяном туеске камнями нагрею, — мгновенно отреагировал тот.

— Тащи все, а я костром займусь. — Егерь, метнувшись через кусты на место ночных работ, через минуту уже сваливал в кучу отобранные сухие щепки, а еще через три они с Мстиславом уже мыли и грели камни на костре, который Иван, оглянувшись по сторонам, запалил зажигалкой. — Прижигать не будем, остужу немного воду, промоем рану и перевяжем. Лекарь так говорил делать, — прибавил он для большей убедительности.

— Аще он сказывал так, то по его словам и лечить будем. Еще Фаддею слегка досталось, — продолжил Антип. — Резаная рана у него, так что ему промыть тоже надобно бы. А вот один из охотничков рядом со мной словил стрелу ажно под бороду, похрипел чуток и отошел… — Антип истово перекрестился. — А в остальном Бог миловал — кто сказал бы, так не поверил… Полуторным десятком мастеровых да охотников два десятка воев положить, — не унимался Антип. — Громовая… как Фрося баяла? Пу… Дале чё? Пошто смеешься, Иван? Али не расслышал я малость из слов ее?

Глава 11

Соседи

Тимофей нашелся чуть в стороне, сидящий в неудобном положении на корточках у самого уреза воды, бледный и хмурый. Руки он опустил прямо в речку, закопав свои кисти в скопившийся на мелководье ил, а босые ноги разместил на кочке растущей рядом осоки.

— Что, Тимка, не похоже это на кино? — Иван опустился рядом на травяной склон.

— Я когда посмотрел на него, ну… того воя, в которого я попал, меня сразу вывернуло. — Тимка плеснул водой себе в лицо. — Это что значит? Я ведь белок стрелял, всяких птиц — и ничего, а тут… Воина из меня не получится?

— Нет, дружище, это означает совсем другое… Это означает, что тебе, как и другому нормальному человеку, претит убивать себе подобного. А уж в двенадцать лет… Исполнилось уже?

— Нет еще, но скоро…

— Тем более. Это нормальная реакция, потом привыкнешь, и будет легче. Только одно запомни, ладно?

— Что?

— Когда ты забудешь лицо первого человека, которого ты убил… Что, опять? Ну тошнись, тошнись… Все уже, ничего не осталось? Ну так вот, именно тогда ты станешь настоящим воином — смелым, бесстрашным, жестким, не жалеющим ни чужих, ни своих.

— А что, это так и должно быть? А если я не захочу быть таким? — Тимка вопросительно поднял на егеря бледное лицо.

— Тогда ты просто останешься человеком… Человеком, который если и убивает, то по необходимости, а не ради каких-то своих или чужих целей. Пойми, Тимк, я говорю тебе самые простые вещи, которые во все времена говорят тем людям, которые… которые попали в ту же ситуацию, что и ты. Но от этого эти вещи не перестают быть правильными, хотя каждый раз говорятся по-разному. Главное в любой ситуации — чтобы ты оставался человеком. Правда, это самое главное. И еще… Спасибо тебе, что спас мне жизнь… Тоже простые слова, да? Ты не просто убил кого-то, ты спас другого человека… Об этом и помни. Спасибо.

— Угу. Только отцу не говорите, ладно?

— Думаешь, он не видел? Тогда сам подойди, он тебя поймет и… наверное, найдет слова более подходящие, что ли. Или помолчит вместе с тобой. Это тоже помогает, уж поверь… Ну, пойду я, а ты иди в лагерь на железное болото, туда уже все собираются, выспись… Посторожить наш сон найдется кому, да и не сунется сюда сегодня уже никто.

Иван отошел к Антипу, суетящемуся около лежащей на лапнике Ефросиньи, присел рядом, вопросительно посмотрел на охотника:

— Как она?

— Выживет, вестимо, аще не помрет… Да шуткую я, Михалыч. Все по-лекарски мы сделали… Бог даст — обойдется, спит она. Отметины останутся, ну да для сякой бабы это не главное…

— Как остальные?

— Аки присно… Муж без дела — не муж вовсе. Воев ужо обобрали до исподнего да похоронили как подобает… До захода солнца и лицом на полудень положили, как требуется по вере их. Не поймешь, как развернуть надобно? Очень просто: на бок тело повернули — и все… Двое живы остались, оглушило бревнами малость. Этих спеленали и к болоту отволокли. Тот, что постарше, очнулся уже. И нашего упокойника туда же отнесли, там жинка его с малым дитятей… проститься надобно. Охотнички облачаются в доспехи и луки пробуют. И тебе сыскали доброе облачение — все по росту, не обидели. Что далее?

— Хорошо, что помнишь о таких разных вещах. — Иван пригладил взъерошенную шевелюру. — Пойдем к кузнецам, подумаем, что дальше делать. Охотников звать будем?

— Не, аще нужда возникнет, то кликнем, а мыслить надобно малым кругом.

— Согласен. — Егерь обнял Антипа за плечо и повел его к сидящим около реки кузнечных дел мастерам. — Гхм… Николай. — Иван решил сразу все расставить по местам. — Чтобы потом не возникало вопросов… Виноват я перед тобой. Вот. Морду бить будешь?

— О чем ты, Ваня? — недоуменно посмотрел на него кузнец.

— Да Тимофея я под стрелы подставил.

— А… рассказали доброхоты уже… про его подвиги… — Николай отхлебнул воды из берестяного туеска, зачерпнув ее прямо из речки.

— Другого мальчонки под рукой не оказалось, а надо было, чтобы вои к нему поближе без опаски подошли и сгрудились. Договоренность у нас с ним была, что сразу в подлесок нырнет, — продолжил рассказывать Иван. — А он, сорванец такой, остался, да еще и самострел притащил.

— Все, дальше можешь не виниться, Михалыч. Главное, что ты сам о его безопасности думаешь, — этого достаточно. И говорю так не из-за того, что я такой дурной отец, просто мне лучше известно, что он может натворить по своему разумению… Кроме того, если мы с детьми нашими за чужими спинами будем прятаться, то как людям потом в глаза смотреть? А Тимка… Собственно, мы тут из-за него, не находишь?

— Ну… знаешь, а я тут более к месту, чем прежде, так что ему за это моя благодарность. А вторая за то, что он спас меня сегодня. Серьезно, жизнь спас… — посмотрел в глаза недоумевающему Николаю егерь.

— Да? Хм, новость… А что случилось? Я тут как-то закрутился…

— А говоришь, не дурной… Подойди потом, поговори с ним, а пока… — Иван хмыкнул и сразу решил брать быка за рога: — Когда начнете дела делать, мужи мастеровые? Когда печи начнете класть?

— Опять двадцать пять… Вишь, как дело обернулось, оружие теперь есть, можно идти в весь, помогать там… осажденным, — пожал плечами, как будто речь шла о само собой разумеющемся, Николай.

— Во-первых, приказа никто не отменял, — перешел на жесткий тон егерь. — Во-вторых, если кто и пойдет, то охотники. Вам же задача другая поставлена, за нее вы оба в ответе. Народу на болоте собралось по самое не могу — когда вы еще столько получите? А, Коля? Любим?

— Ну, это да… — озадаченно зачесал Николай в затылке. — Мы тут с плотниками и постройки для жилья сможем подготовить, и все наши задумки начать в жизнь претворять…

— Верно рек, Иван, — уважительно произнес Любим. — Да и словам Трофима Игнатьича отмены не было. По головке за это он не погладит.

— Да я, едрена Матрена, помочь хотел, — поднял голову Николай.

— Говорю в последний раз, — раздельно произнося слова, продолжил Иван. — Не поможете вы никак. Навыка воинского у вас никакого. Плотники-то еще топоры в руках держать умеют, да и этот навык никуда не годен в открытом поле, а уж вы… А в засаду больше вороги не сунутся, поэтому идите в лагерь, раздайте команды, выставьте дозоры из мальчишек и отсыпайтесь — дел у вас много. Кстати, по поводу стражи, Любим… Назначь старшим среди мальцов Мстислава. Парень с головой и бегает, как летает. А мы с Антипом пойдем сначала погутарим с Пычеем. Зело это интересно будет… А потом с очнувшимся буртасом, если тот калякает по-нашему. Только обсудим сначала кое-что, как у нас в привычку вошло. Да, Антип?

* * *

Иван пристроился напротив старосты отяков и несколько минут молчал, немигающе глядя на того. Когда морщинки на лице Пычея начали жить своей жизнью, а он сам стал ерзать и прятать взгляд, егерь повернулся к Антипу:

— Переведи ему мои слова…

— Нет нужды, воин… не знаю, звать тебя как, не видал прежде, — обтер ладонью вспотевший лоб отяк. — Обучен я языку вашему.

— А что же ты нам блекал и мекал, явившись торговать давеча? — возмутился охотник. — Ох, повыдергиваю я волосенки твои жидкие, ибо ты тварь бессовестная и лживая…

— Погодь немного, Антип, — вмешался Иван. — То, что он тогда прикидывался, это… простительно. Торговля ваша, как бы это сказать… Дети тоже в кармане фигу держат, когда меняются своими безделушками. Не об этом речь. Скажи лучше, Пычей, как жить далее будем?

— Жили как-то… Что не так, вой? — глянул тот исподлобья.

— Иваном зови. Воин я обычный, только один тут, кому уместно решать, что с тобой делать. То, что вздернуть могу тебя на ближайшей сосне, это ты понимаешь? Нет? Любым способом тебя казню, и не будет мне порицания ни от наших людей, ни от воеводы.

— Догадку имею такую, — обреченно кивнул спустя несколько мгновений отяцкий староста. — Токмо страха я не ведаю — душой уже простился со светом белым…

— Это я понимаю, Пычей… А сказал обо всем тебе, чтобы поделиться, какие мысли в моей голове бродят. А вот понимаешь ли ты, что и сына твоего хочется положить мне рядом с тобой, а? Чтобы семя ваше с этой земли с корнем выдрать…

Староста вздрогнул всем телом, неверяще поглядел на воина, однако опять наклонил голову в знак согласия.

— Это хорошо, что ты уразумел, — тихонько перекатывая в руках старую сосновую шишку, продолжил егерь. — Так вот, руку ты поднял на матерей и детей наших. И вправе мы требовать… крови с рода твоего. Однако не успел ты осуществить свое пагубное дело до конца, хотя и нет в том твоей заслуги. Поэтому я тебе хочу предложить мир, староста, мир и дружбу между нашими родами. В первый и последний раз. Руку свою открытую в том даю и слово, что все возможное сотворю, чтобы вражда не вспыхнула между нашими людьми и кровь не пролилась.

— Чего взять с меня хочешь али предложить что? — поднял блеснувшие надеждой глаза отяк.

— Не буду я ничего предлагать тебе, потому как любое мое предложение воспринимать ты будешь как угрозу и на все согласишься. Или торговаться будешь, что тоже не дело, потому что потом захочешь предать еще раз… Скажу я тебе, что и тебя мы отпустим, и сына твоего, если к нам попадет. В любом случае. И требовать виры за деяния пагубные не будем. Про обиду на род твой не скажу, потому как над сердцами людскими я не властен. Возьмем же мы от тебя только то, что ты сам дашь. А потом это же отдадим обратно. Помощь от чистого сердца получим, так от чистого сердца и тебе воздадим… Как тебе такое?

— Нет у тебя права слово такое сказать, то токмо община твоя может, — поник головой Пычей.

— Это верно. Мы с Антипом только слово за тебя и род твой перед своей общиной молвить можем. Но думаю я, что слово это веским будет после нынешнего боя. В этом тебе роту дадим, если потребуешь. А вот отпустить тебя я могу и сейчас, хоть ты дать от себя ничего не хочешь или не можешь… Иди, Пычей. Иди к разрушенному очагу, к побитым родичам, к полоненным девам… Иди, не хочу я крови между родами нашими, а мы как-нибудь сами справимся с бедой своей. И девок ваших освободить попытаемся, коли силы хватит, и за родичей побитых твоих отомстим, хотя и не должны. Мало нас, но дух у нас крепок. Этим и берем, сам видел… Вера наша сильна, оттого нам Господь и вложил в десницу гром карающий. И не так важно, что поклоняемся мы не твоим богам, зато верим неистово, готовы на все, чтобы справедливость отстоять. А разве небесам не этого от нас надобно? А вы сгинете, потому как слабы и телом, и духом. Жалко мне вас. Вот еды тебе собрали в котомку, возьми… А теперь иди, Пычей, с глаз моих.

Староста, вскочивший было в середине речи для гневной отповеди чужаку, в конце не выдержал и отвернулся, отойдя шагов на двадцать в сторону. Лязгнул зубами, запнувшись о корни молодой сосны, что-то выкрикнул на своем языке и примолк, прислонившись лбом к стволу березы.

— Мыслишь, проймет твоя речь его? — тихонько шепнул Антип.

— Не знаю, но мы не теряем ничего. А кровь между соседями нам в любом случае нельзя проливать, потому что в одиночку мы точно здесь не выживем, да и не по-людски это будет. Что решит, то решит…

— А верно ли ты сказывал, что Господь вложил в руки твои карающий э…

— Гром? Нет, Антип, это обычное оружие моей родины. Ружьем называется. Ты мне рассказывал, что доверчивы они слишком, вот я и приплел сюда Гос… — Егерь запнулся, опасаясь задеть религиозные чувства охотника. — Короче, придумал я это все. Вот.

— Да откель ты ведаешь про замыслы Господни? Пришествие ваше к нам в весь и может быть его промыслом…

— И то верно, — взвесив последние события на весах своей неверующей души, согласился Иван, возразив про себя, что промысел сей можно было организовать как-нибудь попроще.

* * *

— «И слабость я проявил перед лицом ворога нашего, и бысть жалким аки пес смердячий, выпрашивая дать живот сыну моему в надежде спасти продолжение рода моего. И было мне знамение от Инмара небесного, ведущего меня по тропе и показывающего знаки, лишь мне одному доступные. Вороги же наши бысть слепы и глухи. И раздался гром небесный, и произнес Инмар слова заветные, и падал я ниц перед могуществом его, ибо виноват был перед ним и родом своим. Но поднял он голову мою, и увидел я, что повержены неисчислимые враги мои, а пред ними воин стоит, держащий в деснице слово Инмарово, и повергает оно врагов без счета, испуская из себя стрелы невидимые. И сказал этот вой, что один он может пойти против тех, кто разорил гурт наш, и повергнет тогда он всех их в прах. Но ежели смелость в воинах наших не угасла, то и их поведет за собой. И протянул он руку, в которой лежал хлеб, и поделил его поровну между мной и собой. И сказал он, что готов принесть мир роду нашему через повержение врагов его». И… — Тут Антип закашлялся в кулак и осиплым голосом закончил: — И дальше славит Пычей тебя и себя, преодолевшего свою слабость и получившего благоволение предков, кха-кха…

— Слушай, а они часом не христиане? Что-то мне слова эти проповеди наши напоминают… Слог вроде такой же, — с сомнением произнес Иван.

— Язычники оне… самые что ни на есть. Это я малость переиначил, ибо слова такие должны благолепие нести, — продолжал сипеть ему на ухо охотник.

— Ну ладно, лишь бы не перестарался он, а то подумают, что я и взаправду пойду и всех один порешу.

— Нет, втуне слова его пропадают, жрец и старейшины против рекут. Мыслю, рады они, что татьба не коснулась их гурта. Боязно им свое имущество терять, вот и не хотят внимания привлекать к себе. А воям рот затыкают. Тэро же покамест молчит.

Пычей вел свою речь вне границ среднего гурта, расположенного на противоположном берегу Ветлуги, стоя на поляне в круге, образованном из старейшин и воинов уд-мортов, как сами себя называли отяки. Но то ли название это слишком резало славянский слух, то ли у русских людей была привычка называть все народности на свой манер, какую, впрочем, имели все народы во все времена, но имя это среди них не прижилось. И звали их отяками, вотяками или по-простому — пермью, совместно с несколькими другими племенами на севере и на востоке около Уральского хребта. Однако представители общин двух неразоренных поселений удмуртов на Ветлуге, собравшиеся около одного костра, ломали копья словесной битвы не по этому поводу. Воинов осталось слишком мало. Что такое двадцать — тридцать вооруженных людей на поселение из трех — четырех сотен человек, которые могут и, главное, хотят держать оружие? Арифметическое сложение — и получившийся результат в семьдесят — восемьдесят воинов, которые уже могут представлять собой грозную силу, не был бы безупречно правильным. Во-первых, одно поселение было разгромлено. И хотя немногие сумевшие из него бежать жители все еще прибывали к соседям, воссоздать прежнюю общину на новом или старом месте они уже не были готовы. Наиболее боеспособные воины и мастеровые люди были или пленены, или убиты. А оставшихся сорока-пятидесяти человек с двух гуртов без хороших доспехов и весомых боевых навыков хватило бы только на одно столкновение с непредсказуемым результатом. Поэтому речь старейшин шла либо об отходе на северо-восток к своим родичам, еще несколько столетий назад вытесненных черемисами с ветлужских земель, либо о мирном доживании своего века на исконных землях без помышления о каком-то организованном сопротивлении. Нет, конечно, если бы чинившие разбой буртасы пришли прямо сюда, их бы встретили воины, преисполненные гневом. И мирные жители тоже встали бы на защиту своих домов. По крайней мере, так говорили, стуча себя в грудь, покрытые шрамами мужи и седые старцы, показывая на полуразрушенный тын за своей спиной. Но выступать малыми силами против кованой рати из настоящих воинов — это просто глупость, даже безумие.

— Лекарь наш, Вячеслав, говорил мне о фазе оскур… обскурц… тьфу… вырождаются, значит, — более для себя, чем для Антипа, прошептал ему на ухо Иван. А потом, уже не церемонясь, во весь голос продолжил: — Если короче, то люди с такими мыслями просто дохнут. Ходят по земле, пьют, едят, но такие они больные и слабые, что почти мертвые. Именно такую добычу первую заваливает волчье или лисье племя. Естественный отбор, так сказать. И жен своих, и детей такие людишки за живых не считают… а те, кто в полон попал, для них уже совсем мертвые.

Иван оглядел повернувшиеся к нему гневные лица и медленно, с паузами, продолжил:

— Ты переводи меня, Пычей, переводи. Спроси их, почему они еще не висят на деревьях, завернутые в кору, или, быть может, вы сжигаете своих умерших?! Почему тогда я не вижу большого костра?! Почему я задыхаюсь от мертвячьего духа, который расползается по этой поляне?! А почему вы не закопали своих детей и жен, если, конечно, хороните их в земле?! По вас ползают белые толстые опарыши, в вашем разложившемся теле копаются личинки жуков, и мухи откладывают там свои яйца! — Егерь последние слова выкрикивал, брызжа слюной прямо в желтовато-красное лицо с веснушками единственного из воинов нижнего поселения отяков, присутствующего на собрании общин. — Что же ты перестал переводить, Пычей?! Что остановился? Вы все мертвые… — и добавил словцо.

Удар пришелся точно в челюсть, и егеря бросило вниз на землю. Будто ничего не произошло, Иван, потирая свою перекошенную физиономию и через силу улыбаясь, встал, отряхнулся и продолжил говорить, указывая пальцем на судорожно сжимающего нож воина:

— Ну наконец-то я вижу живого человека. — Он посмотрел на Пычея, бледного даже на фоне его белой косоворотки, однако кидающего в полном молчании слова перевода в толпу, враждебно смотрящую на посмевшего оскорбить ее человека. — И я вызываю единственного живого среди вас на бой! До моей смерти! Если я погибну, то никакой виры с вас не потребуют и за кровь мою никто не придет отомстить. Этому порукой будет его слово, — указал он на Антипа, кивнувшего в ответ. — А если я одолею этого воина, то его жизнь будет принадлежать мне. И он будет из ваших мертвых родичей делать живых! Согласны ли вы на это?

Дружный рев многих взбудораженных глоток положил начало поединка. Поединка, продолжавшегося считаные мгновения, потому что руку бросившегося с ножом отяка Иван блокировал ударом предплечья изнутри и, захватив ее за запястье в районе плеча, встречным рывком вывернул за спину, успев ударить в момент захвата противника коленом в живот. Через мгновение тот стоял на цыпочках с вывернутой рукой и ножом, приставленным к горлу.

— Спроси его, Пычей, помнит ли он еще условия поединка? То, что его жизнь с этого момента принадлежит мне?

Староста что-то тихо спросил у воина и, получив от того немного неразборчивый, но явно утвердительный ответ, кивнул.

— Как зовут тебя, воин? — обратился к побежденному Иван, освобождая захват.

— Терлей. — Выслушав перевод от Пычея, тот коротко поклонился, чуть кривясь уголком рта от боли.

— Так вот, этот воин пойдет со мной освобождать жен и детей вашего рода. Я так распорядился его жизнью. Кто-то еще хочет со мной сразиться? Я готов. — Иван демонстративно отошел на край поляны.

Несколько минут на поляне звучала перебранка разгоряченных людей, и даже окрики старейшин не утихомирили страсти. И только когда егерь достал и разрядил выстрелом снаряженное мелкой дробью ружье, когда прямо над головами спорящей до хрипоты толпы пронесся громовой раскат, от которого пригнулись самые отчаянные, когда на затихших изумленных спорщиков посыпались мелкие ветки и листья, Пычей поднял руку, показывая, что он будет говорить. Что он сказал своим родичам, оглушенный Антип, стоявший как раз около Ивана, в точности не разобрал, однако староста несколько раз упоминал имя Инмара и говорил, что бездействующим следует опасаться его гнева. А чуть позже староста обратился уже к егерю:

— Терлей сказывает, аще он и так бы пошел с тобой, без позволения общины, потому как его жена и дочка в полоне. И еще пять воинов готовы с тобой сразиться, — тут уже Пычей не выдержал и усмехнулся, — чтобы ты взял над ними победу и они отправились с тобою мстить. Они даже готовы ослушаться старейшин и вручить тебе свои жизни просто так, без поединка.

— Скажи им подойти ко мне, староста.

Незаметно подмигнув ему, егерь подошел к Антипу, уже начинающему распаковывать один из баулов, которые они еле дотянули через заросли таежного леса до переправы отяков через Ветлугу. Когда Иван содрал с недоумевающего Терлея кожаную куртку с короткими рукавами, обшитую вперемежку костяными и металлическими бляхами и наручи из грубых полосок железа, все подошедшие еще настороженно переминались, сомневаясь, правильно ли они поступили. Но когда переливающаяся мелкими упругими кольцами кольчуга обтянула широкие плечи проигравшего жизнь воина, а потом такому же священнодействию подверглись остальные пятеро, когда полукруглые шеломы с шишаками были надеты на их склонившиеся головы и воины были опоясаны саблями со сверкающими стальными клинками и вытравленными изображениями волков и лис на ножнах… То бурной их радости не было предела, как не было предела зависти в горящих глазах их сотоварищей, посматривающих на свои испещренные зазубринами клинки мечей из мягкого железа. Восхищенным возгласам даже не помешало уточнение Ивана, что доспехи не подарены навсегда: с их помощью воины лишь могут отомстить за своих родичей и добыть для себя новые в бою, а саблей им еще предстоит научиться владеть, поэтому старые мечи лучше бы захватить с собой. Но окончательный перелом наступил, когда Пычей, как староста нижнего поселения, достал из припрятанного короба деревянную статуэтку, поднес к егерю и сказал, что воршуд принимает его, а подошедший тэро дал совет воинам избрать этого человека воеводой намечающегося похода.

Кольчуг более никому из отяков не досталось, но через три часа, на склоне дня, разношерстная рать из тридцати восьми человек выступила к переправе, представляющей собой несколько долбленок, спрятанных в кустах пологого с этой стороны ветлужского берега. У кого-то на поясе был меч, кто-то нес копье или сулицу, но у всех без исключения были луки в налучах, перекинутые за правое плечо и полные тулы стрел со щитами за левым. Не рассчитывая победить противника в ближнем бою, новоявленный воевода предусмотрел возможность взять его измором. Иван шел впереди, в доспехе, неся мешок со снятыми с буртасских шлемов лисьими хвостами, которыми он напоследок потряс перед своим воинством для поднятия духа. Он моргал слипающимися от недосыпа глазами и тихонько жаловался Антипу:

— Ну вот, еще один спектакль устроили. Эдак я заделаюсь актером на потеху местной публике… Что, совсем ничего не понял из моих слов? Ну, скоморошьи представления видел? Так вот, я — Петрушка. А Пычей-то, Пычей… как играл, как играл! Правильно мы сделали, что перетянули его на свою сторону. Хотя… кто его знает, может, это он нас перетянул на свою… Но каких трудов это стоило. Я не столько от тюка вспотел, сколько от попыток вдолбить в его голову, как себя вести нужно, а также от усилий узнать, кто тут что собой представляет… — Спустя несколько минут молчания Иван добавил что-то совсем Антипу непонятное: — Я теперь знаю, как бледнолицые индейцев обманывали. Слишком те были доверчивыми… и чересчур падкими на блестящее… как вороны. Ну да ничего, исправим.

* * *

Вячеслав осторожно выглянул из-за угла и перебежкой достиг дружинной избы, где, нырнув в подклеть за сопровождающим его дружинником, немного перевел дух и широко зевнул.

Выспаться почти не получилось. Ночь, опустившаяся на весь вместе с проливным дождем и последующей туманной взвесью, загнала всех, кроме дозорных, по избам, и Вячеслав тоже нырнул в первую попавшуюся землянку, как только увидел слегка знакомые ему лица. Там он недолго думая начал выпрашивать и рвать чистые холсты на бинты, а потом еще и кипятить их. Доставались ему эти грубые куски материи совсем нелегко, и он даже начал спрашивать у окружающих, не стоит ли ему обратиться напрямую к десятнику? Однако обошлось, и холстов принесли в достатке. Почти сразу же Вячеслав приступил к приготовлению отвара из цветков ромашки, тщательно фильтруя его. Такой отвар являлся одновременно и антисептическим средством, и был хорош для заживления ран. Однако на всякий случай он попросил первого попавшегося ему на глаза человека нарвать и принести подорожника. Видимо, авторитет ветеринара, пользовавшего все эти дни скотину, взлетел на небывалую высоту, и тот без слов принес требуемое, даже сполоснув траву колодезной водой. Вячеслав отложил подорожник в сторону вместе с предварительно собранными первыми цветками тысячелистника, чтобы в случае нужды мелко их порезать и накладывать получившуюся кашицу на неглубокие раны. Сам же выложил из своего мешка сушеный бледно-зеленый торфяной мох, запасов которого наготовил в последние дни. Его он собрался использовать вместо ваты, да и как антисептик тот был тоже очень хорош. Также в кипятке была продезинфицирована шелковая нить, а водкой нож и обе иголки, одна из которых была заранее нагрета Николаем на огне и согнута полумесяцем, для того чтобы швы можно было накладывать, не сдавливая краев раны. А дальше… дальше ночь отразилась в памяти Вячеслава калейдоскопом событий, на которые он еле успевал реагировать.

Сначала для разминки принесли дружинника со стрелой в икроножной мышце. Иссечением Вячеслав стрелу достал, вычистил и промыл остывшим настоем ромашки рану и даже успел ее зашить после того, как кровь остановилась. Но как только повязка была наложена (поначалу он хотел для более быстрого заживления обойтись без нее, но, поглядев на ползающих по полатям здоровых черных тараканов, сразу же передумал) и раненый с сопровождающими отпущен, сразу пришли два ополченца, прижимая к голове какие-то подозрительные тряпицы. Отругав их на чем свет стоит, Вячеслав занялся новыми ранами, а грязные скомканные куски материи бросил в огонь. Оказалось, что одному стрелой оторвало кусок уха, и дело кончилось дезинфекцией и перевязкой, а второму срезнем располосовало полщеки, и тут уже новоявленному доктору пришлось попотеть, зашивая длинный разрез. Руки после такого шитья начали дрожать, и в качестве оплаты Вячеслав заставил их наколоть и принести еще охапку лучин, что заняло у тех всего лишь пару минут. Однако за это время лекарь немного отдышался и сообразил перебраться в дом Любима, где было гораздо чище и в клети стоял нормальный широкий стол, который можно было бы использовать в качестве операционного, если паче чаяния появится такая нужда. Собрав все свои инструменты, лекарства и не забыв упомянутых лучин, Вячеслав перебрался с помощью недавних пациентов в новые палаты. Отослав помощников к десятнику, чтобы предупредить его о своей новой дислокации, он даже успел до следующего раненого провести мокрую уборку помещения.

Того принесли без сознания с обломанной стрелой, засевшей в грудной клетке, и диагнозом «не жилец». Помолившись Богу, что наконечник стрелы после иссечения не застрял внутри, Вячеслав заметил пенящуюся кровь в ране и, прислушавшись, уловил доносящиеся свистящие звуки. Наскоро обработав место ранения и прижав к нему небольшой кусок холстины, он под недоумевающими взглядами людей, которых почему-то сразу не догадался выгнать, плотно прижал разорванный полиэтиленовый пакет к груди раненого и тут же наложил тугую повязку, предварительно попросив окружающих в этом ему помочь.

— Вот теперь жить будет… если не помрет, — произнес он, устало усаживаясь на лавку. — Да все нормально должно быть, несите его в горницу и на пол кладите, только постелите что-нибудь. Да, еще воды подогрейте, если время есть. Он очнется — и сразу пить попросит.

Следом был доставлен дружинник с раздробленной челюстью, которого принесли почти задохнувшимся. Ругаясь матом, Вячеслав перевернул бессознательного воина, спасшегося только наличием прикрепленной к шлему лицевой маски, на бок и попытался освободить его рот от сгустков крови, однако запавший язык не дал ему даже просунуть туда пальцы, а дальше оттягивать челюсть он просто побоялся. Тогда недолго думая он просто посильнее схватил язык и, вытянув его, насколько можно, пришпилил к столу иголкой под ошеломленные взгляды весян. Наложив в итоге дружиннику на челюсть фиксирующую повязку, Вячеслав настоял, чтобы один из общинников остался и наблюдал за обоими лежащими пациентами, объяснив, что надо делать и при каких признаках нужно звать его.

Далее пациенты шли потоком. Вместе с новостями. Кто-то еще раньше получил резаные раны от бесконечного потока стрел, первые полчаса вслепую посылаемых разъяренными после вылазки дружинников буртасами, кто-то упал в темноте с помоста и подвернул ногу. Вячеслав вправлял конечности, чистил раны от грязи и мертвых тканей, промывал их и накладывал приготовленную кашицу или мох в зависимости от практикуемых ран. Перед самым рассветом ему даже принесли ополченца со стрелой в глазнице. Натянув обратно откинутое покрывало, Вячеслав осторожно задал вопрос:

— А что этого-то принесли? Думаете, я мертвых на ноги ставлю?

— Да ить… кто его знает. Наказ был нам от Трофима Игнатьича… всех сюда.

— Вот что, ребята, я не колдун и не святой человек, чтобы такими вещами заниматься. Я простой лекарь. В основном скотину лечу, — насмешливо произнес Вячеслав, оглядывая смутившихся общинников. — А вас уж — так, заодно… Уносите.

Только поздним утром, когда кто-то заглянул и начал жаловаться на заболевшую животом скотину, лекарь понял, что наступил перерыв, и, пообещав заглянуть попозже, забылся на лавке неспокойным сном.

А после полудня его растолкали и, многословно извиняясь, сказали, что его срочно зовет воевода, Трофим Игнатьич. И о раненых ему можно пока не беспокоиться — хуже тем не стало. Однако когда он попытался сразу выйти на улицу, его вежливо остановил дружинник и дал ковш холодной воды умыться прямо в сенях.

— Проснись поначалу, лекарь, — участливо сказал тот, представившись Петром. — Ворог по деревьям на холме воев посадил с самострелами да лучников рядом поставил. И шагу ныне не дает ступить по веси. Уж и не знаю, пойдут ли они на приступ, да и ссадили мы двоих, но передвигаться надобно, как я повелю. След в след.

Однако добрался Вячеслав до дружинной избы спокойно. То ли осторожность Петра в этом помогла, то ли лучники на холме прозевали, но факт остался фактом — ни одной стрелы в них выпущено не было. Взобравшись из подклети в избу по приставной лестнице, Вячеслав коротко поклонился десятнику, вызвав у того одобрительный кивок и ответное приветствие.

— Здрав будь, лекарь. Ведомо мне, что ночь ты всю провел с ранеными, да весть срочная пришла, кхм-м… Прилетела точно под оконце избы нашей. Токмо… не я один грамоте разумею, да разобрать мы не можем, что там писано. Али твой человек какой писал? — Трофим кивнул на стол.

Там сиротливо лежала оперенная стрела, а также развернутая берестяная грамотка, прижатая по краям двумя тяжелыми ножами. Вячеслав нагнулся и начал читать вслух наспех вырезанные кривые буквы: «Папка, ворогов побили. Дядя Ваня ушел к отякам за воями. Обещал вернуться ночью. Вовка».

Глава 12

Осада

Холодная вода все-таки добралась до нутра, и зубы, до этого просто выбивавшие чечетку, зашлись мелкой барабанной дробью.

— В-в-в-в-се, с-след-дующий! — Николай выскочил из воды на скользкий глинистый обрыв, оперся руками о травяную кочку и, подтянувшись, вывалился наверх. Руки сами собой обхватили плечи, а ноги пошли вприпрыжку. — Пить надо меньше… мен-ньш-ше надо пить…

— К костерку ужо придвинься, долее всех в речушке пробыл. — Любим скинул нательную рубаху, перекрестился и полез в воду на замену Николаю. — Али иди погрейся у «бабы», подергай ее за сиськи, коли руки не устали…

— И то дело. — Николай отодвинул в сторону одного из плотников и схватился за толстую веревку, на которой через блок была подвешена деревянная «баба» — кусок тяжелого бревна, изготовленного из топляка, которое иначе чем вдвоем было не приподнять. Блок же представлял собой отпиленный кругляк от того же дубового бревна с выдолбленной по краю канавкой и прожженной то ли углями, то ли железом широкой дырой посередине. Изнутри он был смазан дегтем и вдет на толстую жердину. Та была перекинута наискось через речку, и каждая ее сторона держалась на трех перекрещенных кольях.

— Эх, дуби-и-инушка, ухнем!

Хрясь!

— Эх, зел-е-еная, сама пойдет!

Хрясь!

Очередная дубовая свая входила в илистое дно, перегораживая узкое русло лесной речки частоколом редких зубов, выстроившихся в два ряда параллельно друг другу. Темная вода уже начала вспучиваться в месте рукотворной запруды мелкими бурунами, обтекающими человеческие тела, возившиеся в холодной воде. Водяные косички вихрились и около упомянутых свай, которые впоследствии должны будут служить опорными быками[12] для уже приготовленных на берегу и обтесанных с двух сторон бревен. Последние должны быть плотно заложены меж двух рядов опор сразу после их забивки, для большей прочности углубляясь своими краями в крутые берега лесной речушки. Чуть в стороне один из плотников уже вытесывал лоток из предварительно расклиненного и расколотого толстого бревна, по которому и должен пойти основной поток воды после возведения плотины. Двое других пытались соорудить из квадратного круглое, сбивая толстые тесаные доски в два огромных (метра три с половиной в диаметре) колеса, которые потом надлежало еще соединить между собой и посадить на одну ось. Кроме того, это сооружение впоследствии должно прирасти внутренними карманами, тоже составленными из теса. Они будут наполняться набегающей сверху водой из лотка и крутить под ее напором махину водяного колеса, обильно смазанную в местах сочленения вала с неподвижной основой дегтем. Еще предстояло собрать на той же оси малое силовое колесо, нашпигованное в пазах дубовыми штырями и крутящее своего ортогонально расположенного собрата, закрепленного на вертикальной толстой жерди. По крайней мере, так поначалу задумывалось. Заканчиваться внизу эта слега должна была чем-то вроде пропеллера, перемалывающего в выкопанной и застеленной досками яме куски смоченной водой глины. В мечтах Николая были предусмотрены еще несколько механизмов, которые планировалось достаточно просто менять друг с другом, отводя жердь в сторону и перенося сцепление на что-то другое. Соединение с силовым колесом, конечно, получилось бы аховое, и наверняка дубовые зубья потом пришлось бы достаточно часто менять, но зато в скором времени можно было запустить и глиномешалку, и пилораму. Для последней, правда, не хватало самой главной детали — ножовочного полотна. Поначалу для распиловки бревен Николай хотел выковать круглый зубчатый диск, но потом раздумал, поскольку засомневался, сумеет ли он изготовить достаточно большой по диаметру и сбалансированный железный круг. Гораздо легче отковать узкое длинное полотно и приспособить его на раму по типу лучковой пилы. Можно даже использовать уже готовое, если плотники поделятся им на первое время, получив выгоду с аренды теми же досками…

Солнце уже почти село, и только оранжевое небо за высокими деревьями отдавало последние проблески закатного света на грешную землю. Работники заканчивали на сегодня свои земные труды, собирая инструменты и потихоньку сходясь к костру, где бабы готовили немудреную снедь оголодавшим мужикам.

— А неплохо для половины дня работы, а? Любим? — споласкивая ступни в воде, прокряхтел Николай.

— Не худо, что тут скажешь. Внятно ты растолковал плотникам, что требуется от них, вот и работы споро идут… Кхм… А вот людишки наши вопрос к тебе имеют, — хитро улыбнулся переяславский кузнец. — Что это за портки короткие ты на себя нацепил? Вроде невместно мужу так выглядеть… Однако бабы так и снуют мимо, абы взгляд на тебя бросить, кхе-хе…

— Ты про трусы? Семейные? — полез на берег, стараясь не запачкаться, Николай. — У вас, может, и невместно, а у нас еще и майка полагается к ним — нижним бельем все это зовется. Исподние порты, по-вашему, только разве что чуть покороче, оттого и стирать их полегче. Ты лучше скажи, как на других фронтах дела?

— Я сказывать могу, сколь глины накопали да руды принесли, — неторопливо ответил Любим. — Сколь раз этой мешаной глиной формы под плинфу были набиты да как Вовка под руку свою сие дело принял, тоже могу обсказать. Что за послание этот ваш грамотей сочинил да как передали его. Что мальцы из дозора поведали да куда охотнички идти решили, тоже… А вот про фронты твои, не обессудь, ничего не скажу. Не знаю, про что ты.

— Да про то же, о чем ты собрался мне говорить. Где работают в поте лица, там трудовой фронт, а где воюют — там просто фронт, без всяких добавлений… А что охотники пошли встречать Михалыча к переправе, как он им наказывал, так я про то с самого начала знал. И что они осваивали оружие новое и к кольчугам привыкали, тоже мне ведомо. Будем надеяться, приведет туда Иван еще воев… Так сколько плинф набили за сегодня? Как договаривались, в половину ладони толщиной делали, чтобы сохли быстрее?

— Это ты Вовку поспрошай — у него ладонь одна, у меня другая. Как уж он сговорился с теми, кто формы ему мастерил, не знаю… Но несколько сотен по поляне в тенечке разложили, дня четыре посохнут — и в яму заложим, жечь будем… Хе! — покрутил головой Любим. — Вовка и тут учительствовать пытается… Ты, речет, переверни сотню плинф, а ты четверть того, а потом еще пять раз по столько, а вот ты в полтора раза поболее, чем первый. И проверяет, тычки дает тем, кто не так делает. А они все прутиками на земле чертят, перед тем как исполнять слова его…

— Хм… молодца, так их. Да и все хороши — поди помешай глину ногами, — однако не ропщут, делают. А что от ребяток из дозора слышно?

— Ничто покуда. Ждут вороги воев своих, но в лес не суются — боязно… Знать, мыслишки, что не все ладно с ушедшими, посещают их. Кхм-м… А я вот еще попытать хочу у тебя секретов твоих — ответишь ли?

— Разве не отвечал раньше? — удивленно поднял бровь Николай.

— Да такие секреты не каждый сыновьям своим сказывает. Вот ты мне про закалку рек. Ножей тех же, топоров… Ох, совсем запамятовал обсказать про твой топор, что ты днесь общине попользоваться дал. Плотники рекли, что волшебный он, — уж не колдовство ли ты к нему какое применил? Второй-то просто острый и без точила целый день обходился, а этот… С таким топором избу в одиночку за день поставить можно. Сам рубит.

— Хм… У нас это тоже редкость, хотя нет, не так… Вот ты мне давеча сказывал про сабли узорчатые, что платок перерубают на лету и вокруг пояса сгибаются. Было дело?

— Болтают разное. Может, сказки люди бают про сабли такие, а? Я токмо узор на клинках видел, а в руки мне чуда сего не дал никто, — огорченно покачал головой Любим.

— Вот и у нас этот топор ценится почти как ваша сабля из сказки. Есть, но дорого.

— Ага… ну да ляд с ним, колдовством этим, раз такое дело. Насчет ножей я заикнулся… Баял ты, как уголь железу крепости добавляет. И что оно твердое становится и сталью зовется. А как быть с той же сабелькой, что сгибаться должна? И меч не только крепость иметь должен, но и гибкость, абы не переломился он при ударе.

— Вот и перешел ты к следующей ступени в своих вопросах, Любим. То, про что я тебе рассказывал, только для хозяйственных инструментов можно применять. Тех же ножей… Небольшие они, изгиба им не нужно. Или топор возьмем… Отковал, наточил, в уголь засунул, зацементировал, э-э-э… углем крепости добавил. Кстати, уголь березовый или дубовый нужно использовать, хотя сосновый еще лучше. А в него можно до трети объема намешивать пера с птицы и кусочков кожи… Или пережженный толченый рог класть, хотя… его не напасешься. Такие инструменты тебе потом долго служить будут. Внутри железо сырое, а снаружи сталь крепкая. Не сломается и долго не сточится. А вот к оружию требования повыше… И острое оно должно быть, и крепкое, и не ломаться. У того же топора при работе лезвие насмерть испоганишь, так плюнуть можно и новый взять. А в бою это тебе ценою в жизнь станет.

Поэтому в тех же узорчатых саблях другой принцип… другое железо применяется, которое слишком дорого для топора использовать. Вот, к примеру, некоторые так делают, берут сталь… ту же крицу хорошую берешь, она же разного качества получается, да? Где-то чуть-чуть стали, где-то железа… Но лучше взять полоску одного и наложить на полоску другого. Как вместе их прокуешь, напополам складываешь, и опять проковываешь, а потом опять пополам… и так несколько раз. По моим прикидкам, семь — девять раз достаточно, но это зависит от первоначальной заготовки. А в конце получается у тебя много перемешанных слоев. Один слой твердый, стальной, а второй мягкий — железный. И получается, что мягкие слои мечу твоему не дадут хрупнуть от удара, а твердые крепость ему дают. Вот узор на клинке и показывает, как эти слои перемежаются.

— Вот оно как, — почесал затылок Любим. — Понятно, отчего такой меч на вес золота выходит. Это сколь работы для кузнеца…

— Да и железа со сталью много уходит. В несколько раз больше изведешь, чем по весу потом получится. Некоторые, кстати, берут прутки и не пополам сгибают, а скручивают. Еще гибче клинок от этого выходит. Но это только один способ… — Николай ненадолго задумался. — Ты про булат слышал? Из которого узорчатые мечи делают?

— Не… Из полуденной страны, сказывают, лепешки железные везут, не упомню, как они прозываются. Из него узорчатые мечи и куют… Мыслил я, что такие клинки — это есть харалуг.

— Можно и харалужными прозывать, а те, что слоями куются, дамасской сталью еще кличут. У меня… в отечестве те лепешки называли «вутц», а железо в них — булатом. Я тонкостей в названиях не понимаю, да и дело вовсе не в этом… Так вот, в той полуденной стране сразу металл делают узорчатым, а не проковкой и сгибанием. И получается он даже еще крепче… А дело в том, что сталь там варят в тиглях. Горшки эти делают из огнеупорной глины. Из такой, к примеру, какую мы для кирпичей искали… Засыпают туда шихту… ну тот же уголь с рудой хорошей, без примесей, закрывают крышками с дырками для отвода газа, ставят их в печь и засыпают тем же углем вперемешку с гравием до самого верха. Дутье опять же сильное нужно для того, чтобы расплавить все в этих горшках, а варят их так долго, как тигли эти выдержат… Шлак, или сок железный по-твоему, наверх поднимается, а булат внизу остается… Самый узор на дне получается, как тигель разобьешь. Только сначала его правильно остудить надобно — чем медленнее, тем лучше… А потом еще и отжиг ему дать при тысяче градусов… ну, когда цвет как солнце закатное у получившегося бруска металла будет. Тогда узор сильнее проявится. И ковать опять же особым образом надобно, чтобы кристаллы не разбить… А! Вот про них я и забыл сказать. Отчего крепость у булата появляется? Когда он остывает, то в металле образуются… зерна, а вокруг них еще такие же зернышки фигурами разными собираются, только те уже помельче да покрепче. На срезе или сломе это видно. Эх… слов умных я тебе накидаю сколько хочешь, только вот от этого ты лучше меня не поймешь… Да я и сам в этом деле только вершков нахватался.

Любим неожиданно посерьезнел лицом и, повернувшись в сгущающейся темноте к Николаю, поклонился тому в пояс, коснувшись рукой своих сапог и показывая свое знание родословной собрата по ремеслу.

— Благодарствую за науку, Николай, сын Степанов, век не забуду.

— Да что ты, в самом деле, — аж цокнул тот от досады. — Я же тебе только словами все обсказал, а делать все это вместе придется. И намучаемся мы еще с тобой столько…

— А ты не относись к сему знанию как к никчемному, — выговорил Николаю Любим. — Оно великим благом для рода будет. Еще отцы наши по крупицам собирали такие слова заветные, а ты такой кладезень в голове держишь, что пересказывать его из уст в уста надобно и на грамотах писать, абы не потерялся в веках он. А уж хранить сие знание пуще зеницы ока в роде нашем следует… Так каким путем мы булат варить станем?

Так хитро, не скрываясь, прищурился Любим, что Николай не выдержал и расхохотался:

— Третьим, третьим способом. В роде он грамотки оставит, кхе… Дай продышаться, уморил… Первый способ долгий, второй сложный, а вот третий нам подойдет. Мы же с тобой сначала решили делать чугун, так? Вот из него и будем булат варить в тигле, добавляя железную стружку… Температура плавления чугуна меньше, чем у железа, значит, и большого расхода угля не будет, да и от лишнего передела в сталь избавимся. Правда, булат не очень хороший получится, от примесей мы таким путем не избавимся, но нам хотя бы что-то сделать для начала, а дальше видно будет… Давай уж, топай к костру, выведывальщик. Варевом да травками оттуда так тащит, что лично у меня кишка кишке уже колотит по башке…

* * *

Сотник Ибраим медленно прохаживался около шатра, постукивая свернутой плеткой по голенищам сапог. Солнышко как раз поднялось за речкой над верхушками деревьев и начало ласково пригревать освобожденный от шелома затылок, поблескивающий ранней плешью. Это через два-три часа воздух разогреется, и пот потечет градом, впитываясь в поддоспешник. А пока… лепота. И неспешные благостные мысли словно сами рождаются в голове.

«Эхе-хе… скоро должна прибыть лодья с низовьев, а там уж и другие воины подоспеют с живым товаром из лесного схрона. А когда он прибудет в Булгар, то ум-м… — Причмокивание само родилось на устах Ибраима. — У всех завистников челюсти отвиснут. Пять десятков отборных молодых женщин и сильных мужчин уже готовы для перевозки на невольничий рынок. А к ним будет еще несколько десятков русых красавиц, которые попадут в гаремы булгарских вельмож или даже еще дальше, в полуденные страны, где особо ценятся светловолосые рабыни. Взяли бы больше, но остальные уже не поместятся в лодьи… Хорошо».

Тогда уж он всласть заживет в окрестностях Буртаса, ну… сначала нужно, конечно, отдать долги тем, кто принял участие в уговорах вышедшего в отставку сотника совершить сей благостный поход, обеспечив звонкой монетой, но потом… Потом посватается к прекрасной Хаан и будет жить припеваючи, кататься как сыр в масле. Ха… только бы пришел поскорее этот вечно ворчливый десятник Алтыш. Как он надоел своими придирками к новой вере и могучим булгарам, вечно вспоминая, какие были у нас великие предки… Было, все было, одно время ходили под хазарами, придет другое — уйдем из-под булгар, нужно только подождать… А пока надо жить, жить сегодняшним днем и получать от жизни удовольствие. Да, Алтыш… одно воспоминание о нем может испортить радужное настроение. Ему был дан крайний срок прийти сегодня в полдень, даже если он никого не поймает. Не поймает!.. Да после этого он и часа в десятниках не проходит — найдется кому заняться такой приятной работой, как поимка невольниц… Сладких, мягких, податливых… хм, через некоторое время, конечно.

Грезы сотника были прерваны подбежавшим дозорным. Но Ибраим не обиделся на него и никак не наказал. Ведь тот ему принес радостную весть. Наконец-то идет лодья.

«Сам теперь вижу… На веслах идут: ветер им в лицо. И кормчий Ишей стоит на руле, вон как развеваются его черные волосы, выбившиеся из заплетенной косы. Сколько раз говорил, чтобы надевал шелом, — так нет, жарко ему, видите ли. А наказать, так такого кормчего потом поди найди. Все пути и мели на Суре и Итиле знает, с закрытыми глазами проведет… Только почти никого над бортами не видно. Устали или стычка была с кем? Ха! Наверное, просто перепились… Я им покажу потом, как нарушать заветы Аллаха, волками взвоют! Ну да ладно, теперь только Алтыша дождаться — и отправляться можно… Или все-таки наказать русинов за то, что попробовали сопротивляться? Нет, воинов терять не хочется… И так могут сказать, что мне изменила обычная удачливость. Да уж, почти десяток выбили начисто. Потом никто не пойдет с тобой в набег, сотник… Эх, жалко, что местные вои этой ночью решили напасть в другом месте — нет бы прорывались в сторону леса! Ах, какой он там подарок им приготовил… Как бы он поплясал потом на их костях, если бы они напоролись на приготовленную ловушку…»

— А! Шайтан тебя задери! Куда ты правишь, вонючая собака! Руль, руль выворачивай! — сорвался с мыслей на крик сотник.

Лодья, пройдя чуть выше по течению, развернулась, встала по ветру, а потом неожиданно поставила парус и дернулась вперед как застоявшаяся кобылица. Кормчий же, вместо того чтобы отвернуть руль на середину реки, направил судно прямо меж двух вытащенных на берег досчаников, стоящих всего в нескольких саженях друг от друга. Неожиданно перед самым берегом парус дернулся, нижняя его часть вырвалась от удерживающих ее канатов и подлетела вверх, а набегающая лодья довела руль вправо и, плавно скользнув меж своих соседок впритирку к их бортам, выбросила свой нос на песчаную отмель.

— Уф-ф-ф!.. — Вздох облегчения сотника пронесся над лагерем словно предгрозовой порыв ветра. — Я скормлю твою тушу собакам, Ишей, паршивая ты свинья! Я одену тебе на голову свои исподние портки и ты будешь так гулять в центре Буртаса! — прокричал он и продолжил себе под нос: — Но каков шельмец, так показать свое мастерство! Недаром согласился идти, только когда ему пообещали двойную долю в добыче против обычного воина. Ай-ай, молодец!

* * *

Только присланная записка удержала воеводу переяславской веси, которого по привычке называли десятником, от того, чтобы броситься ночью на лагерь буртасов. Скрипнув зубами, воевода спрыгнул с помоста и присел, облокотившись на столб.

«Пятью десятками против трех мы еще могли… Нет, не обратить ворога вспять, для этого неодоспешенные смерды все-таки слабы, — в очередной раз прогонял десятник через свое уже порядком воспаленное воображение сложившуюся картину. — Но ворваться всей толпой во вражеский стан следом за острием дружинного десятка… Ночью, в темноте, мы еще могли взаимно истребить друг друга. А ныне… ныне слишком поздно. Если и пощипали немного буртасов в лесу смерды, как писано было, то и сами полегли, а бабы в лучшем случае разбежались… Вернутся остатки тех, кто на поимку ушел, да с низовьев лодья придет. Уж тогда они при нужде весь с ходу возьмут, а баб всех до единой на веревке с собой утащат. Охо-хо… как глядеть-то после этого смердам в лицо, ежели живым останусь? Смерды… сам будто боярин… Вольные люди. Сам из этой верви вышел, туда же и возвернулся. Нажил на княжеском дворе привычку никого за людей не считать, да помыкать всеми, аки…»

— Трофим, — подал сверху голос Петр. — Кажись, с низовьев лодья идет, прикажешь всем на стены становиться?

— Погодь, Петруша, — начал неохотно вставать десятник. — Гляну сам, что там происходит…

— Трофим Игнатьич, Трофим Игнатьич! — К нему бежал во все ноги лекарь.

«Вячеслав, кажется… Что за нелегкая судьбинушка его несет? Все одно к одному».

— Пригнись, лекарь, — прокричали бегущему с помоста. — Жить надоело? Али людей лечить не хочешь более?

Тот для вида пригнулся, добежал до десятника и прислонился, чтобы отдышаться, к столбу.

— Трофим Игнатьич, беда у нас, народ начинает с температурой валиться…

— С чем валиться? Али стрелами закидали?

— Да нет, жар у них, температурой это я называю, кашель, головокружение. Как уж назвать эту эпидемию, чтобы вы поняли… мор, что ли?

— Господи, — перекрестился, сильно побледнев, Трофим. — За какие же грехи ты нас наказываешь, из огня да в полымя… Иди, лекарь, ништо нам уже не поможет. Самое время на ворога броситься, и сгинет он вместе с нами…

— Трофим Игнатьич, я… может, не то сказал, — напугался Вячеслав. — Ну заболели они, так еще неизвестно чем — не чумой же! — поперхнулся он и замолчал.

— Так что, лекарь? Реки, егда смертушка наша придет? Не молчи, и так на душе тошно… — Перекосившись лицом, десятник дернул ворот кольчужной рубашки.

— Так… — начал собираться с мыслями Вячеслав. — Во-первых, всем строгий наказ будет… Надо надеть на лицо повязки из холстины, они должны закрывать рот и нос…

— А! Да какое там спасение, если мор, лекарь! Убирайся отсюда! — отвернулся от него десятник.

— Молчать! — аж взвизгнул неожиданно для себя Вячеслав. — Сам хочешь помереть, так иди один в поле и помирай, а у людей жизнь не смей отнимать без смысла всякого! Я — лекарь, и мне решать, что делать в этом случае! И нечего так багроветь, удар хватит! Хочешь голову сечь, так секи, только ты неправ, оттого и бесишься! Я к тебе не суюсь, как людей на смерть вести, так и ты ко мне не суйся, как лечить их! Или ты делаешь, как я сказал, или…

— Что «или»? — неожиданно успокоился десятник.

— Не отнимай у людей последнюю возможность, — попросил Вячеслав, заглядывая воеводе в глаза.

— А ты знаешь, что лодья с низовьев идет? Что, может, через час весь на копье возьмут, и тут упокойники одни валяться будут? А?

— Иван же написал, что придет с воинами…

— И где он, твой Иван? — внимательно посмотрел на лекаря десятник, склонив набок голову.

— Он придет, — ответил твердым голосом Вячеслав. — По-другому не будет.

— Ну-ну, придет, когда мы все тут поляжем… Ночь уже прошла. Ладно, твоя взяла… Вячеслав. Глаголь, что надобно тебе для лечения.

— Про повязки я сказал, — начал перечислять Вячеслав. — Это всем строго обязательно. Если кто заболеет, тех сносить к дальней землянке, оставлять перед входом. Внутрь не заходить. Если снадобье я какое для лечения сумею сделать, то оповещу. А пока пить только кипяченую воду, грызунов всяких истреблять нещадно и жечь. К ним не прикасаться. Руки мыть, особенно перед едой… Если что еще надумаю, траву какую-нибудь в огонь бросить для дезинфекции или… гхм, тоже скажу. И тряпку бы какую-нибудь, что мор у нас, на шесте вывесить…

— Мыть… это мы могем. Слышь, Свара? — ухмыльнулся десятник. — На ворога пойдешь, так руки водицей мой. И стрелы пускай только по мышам, неча им тут бегать… Ладно, пошутковали… Свара, ты Никифора найди и все ему обскажи, холстины пусть нарвет, воды наготовит. Что еще лекарь скажет, пусть то и делает. И за повязками проследи, абы у всех были. И это… лекарь, Радимира я тебе пошлю, аще он тебе подскажет что, так не гнушайся…

— Трофим, ты глянь на это! — Петр аж подпрыгнул над тыном. — Что лодья-то творит! Быстрей поднимайся!

* * *

Вячеслав медленно возвращался к больным вдоль тына, по привычке прижимаясь от обстрела к бревенчатым стенам и пригибаясь, когда нужно было пересечь открытое пространство. Вокруг царило какое-то нездоровое оживление, люди на стенах о чем-то бодро переговаривались и даже неосторожно высовывали головы поверх изгороди, но лекарь был слишком озабочен своими мыслями, чтобы обращать на это внимание.

— Так, повязки я сменил, помощники старые бинты прокипятят, за ранеными последят, отвара ромашки пока хватит, мха тоже… Дружинник с челюстью уже очнулся и того гляди на ноги вставать начнет, не убег бы… А с простреленной грудью еще пока плох, ну да мне к нему лучше не подходить пока, раз уж я так плотно займусь теми, кто слег с жаром.

Как только к Вячеславу явился первый больной с мутными глазами, он сначала даже не понял, что с ним такое, но, потрогав лоб, сразу отвел его в ту первую полуземлянку, в которой он начинал принимать раненых. Выгнав оттуда всех, наказал, чтобы даже не приближались к этому дому, а остальных заболевших срочно посылали сюда. Что подобное случится, Вячеслав подозревал давно. Все-таки будущее время было слишком переполнено людьми, и их микрофлора, а проще говоря, зараза, собранная со всего мира, не могла пройти мимо местного люда, не нанеся им удара исподтишка. И конечно, он не собирался никому говорить, что это они могли быть виновны в таком ударе. Во-первых, не поймут ничего, еще в колдовстве обвинят. Во-вторых, это могло бы подставить не только его одного, но и остальных. Детей, главным образом.

Уложив заболевшего и послушав, как тот зашелся в кашле, Вячеслав развел костер и поставил кипятиться воду. Сам же разложил свои немногочисленные запасы, собранные за последние дни, и начал готовить грудной сбор, перечисляя себе под нос названия трав, доставаемые из подаренных ему за лечение берестяных туесков.

— Так, что мы имеем, те же цветки ромашки. Из антимикробного и противовоспалительного — листья дущицы, они же против бронхита… Ага, мать-и-мачеха, тоже отхаркивающее, завсегда в грудной сбор идет… Вот наконец-то потогонное, липовый цвет, он же от головной боли и кашля. А это что? А, сюда я корни и листья одуванчика положил, вроде жаропонижающее, но… в сторону пока. Подорожник… отлично, при кашле и как снотворное. И наконец, венчают коллекцию с таким трудом выцыганенные у Агафьи сосновые почки, противовирусное и отхаркивающее. Все, что ли? — поворошил он свои свертки. — Вот еще кора ивы, тоже собранная ранней весной Агафьей, противомикробная и жаропонижающая. И как я все это буду совмещать? В каких пропорциях? Ну, липу и мать-и-мачеху можно… А остальное? Хм…

Размышления его были прерваны новыми пришедшими весянами, которые ранее по таким пустякам, как подкашивающиеся ноги и жар, не хотели беспокоить лекаря. Да и куда же уйдешь со стены, когда в любой момент там можно ожидать нашествия непрошеных гостей… Однако раз пришли, значит, дело с ними совсем худо.

Разложив еще человек шесть по полатям, Вячеслав начал заваривать разные варианты трав в нашедшихся около очага мелких глиняных горшочках, а настояв их, напоил больных и закутал всеми нашедшимися в землянке вещами. Пробормотав, чтобы те не вставали, а лежали бы себе и потели, выскочил наружу и побежал к воеводе докладывать о сложившейся ситуации.

И вот теперь он брел обратно, пытаясь вспомнить симптомы всевозможных страшных болезней, которые когда-либо обрушивались на род человеческий, в первую очередь чумы. Дойдя до места, обреченно вздохнул и спустился вниз обследовать больных. В первую очередь подставил светлые холстины тем, кто особо мучился кашлем, и посмотрел, есть ли кровавые сгустки, оглядел как смог при свете лучины полость рта и прослушал дыхание, поспрашивал насчет мышечных болей и попытался провести осмотр на предмет мелких кровоизлияний на теле. Протест вызвали лишь его попытки осмотреть паховые области на предмет увеличенных лимфоузлов. По его воспоминаниям, первичные чумные язвы и воспаления набухали именно там, а при пункции оттуда выдавливался даже гной. Однако он наорал на первого заартачившегося так, что остальные стали лежать смирно и давали себя беспрекословно осмотреть. Перед осмотром Вячеслав ополоснул руки отваром коры ивы, который, как он вспомнил, по действию заменял хирургические перчатки. Потом, слегка успокоенный тем, что, кроме мышечных болей, других симптомов не обнаружил, всех еще раз обильно напоил и стал готовить новую порцию ивового отвара, но уже для полоскания. И только тогда он заметил седого старика, незаметно вставшего около входа, опираясь на массивную клюку. Правда, Вячеславу показалось, что клюка ему была нужна только для придания солидности.

— Радимиром меня звать. Надысь воевода рек обо мне.

— Было дело, — ответил Вячеслав, переставляя на огне глиняные горшки.

— Знать, обучали тебя люди, любящие мудрость[13], лекарь. Так? — спросил Радимир, присаживаясь.

— Обучали, да не совсем тому. Приходится на ходу переучиваться. А ты вот сказал «любящие мудрость»… Так, может, и греческое слово знаешь, которое именно так и переводится?

— Ведомо мне и то слово… А чему ты дивишься?

— Да вот в глухой деревне встретил человека, который про философов знает. Про Платона, Аристотеля слыхал?

— И про них мне ведомо, лекарь, да не обо мне речь ныне. Живот свой я положил на учение всяким премудростям, но вся жисть моя на чужих глазах прошла. Того же воеводы нашего. Всяк сказать может, что видел меня там-то и делал я то-то. А вот вы пришли неведомо откуда, и всяк у вас какое-то отличие имеет. Один лечит, другой счет и грамоту преподает, третий воин, что меча не держал, но ножом аки рукой управляется, еще один в кузнечном деле смекает то, про что Любим и не слыхивал… Пошто молчишь? Али сказывать нечего?

— Ну почему же, — подумав, ответил Вячеслав. — Сказать есть что. Только вот поймешь ли… Да ты, кстати, можешь понять, но рано еще. Никто мы вам пока… Погоди, Радимир, срок придет — так обрисуем все подробно…

— Срок придет… Ну да ладно, подожду, авось доживу до срока вашего. Токмо пока мы тут с тобою лясы точим, одному срок уже выходит… Глянь.

Вячеслав бросил взгляд на первого пришедшего к нему больного и заметил лихорадочное, осунувшееся лицо с блестящими глазами. Подбежав и положив руку ему на лоб, проговорил:

— Горит он весь, температура сильно за сорок зашкаливает, не помогли ему мои настои. Слышь, Радимир, есть ли уксус у тебя? Ведомо ли тебе это слово?

— Ведомо, ведомо, греческое оно и к нам пришло от них…

— Подожди объяснять, есть ли? — заторопился Вячеслав.

— Скислась у меня вина яблочного целая бутыль по пути из Переяславля, он там и есть…

— Это просто хорошо. Я пока воды колодезной подогрею, а ты принеси Христа ради ту бутыль. Больного обтирать надо, жар сбивать будем, а с яблочным уксусом оно гораздо сподручнее… Или подожди, давай я сбегаю — где оно?

— В подклети дружинной избы стоит, сосуд глиняный, оплетенный. Самый большой, наискось от входа, не промахнешься. Беги, а я подогрею воды тем временем.

— Только совсем чуть, чтобы… с телом она одинакова по теплу была, — бросил Вячеслав, выбегая из двери.

Глава 13

Речной поход

Вечер предыдущего дня

Иван раздраженно метался около переправы, находящейся немного ниже по течению от переяславской веси, и ждал, когда охотники лодками переправятся на его берег и присоединятся к отяцкой рати. Участок реки, вдоль уреза которой он бросался из стороны в сторону разъяренной кошкой, был закрыт мысками от любопытных глаз, и толпа, высыпавшая на берег, была в сравнительной безопасности. При том условии, конечно, что не проспят выставленные новым воеводой на возвышенностях дозорные, в чем достаточной уверенности у него не было. Все-таки, несмотря на свой боевой опыт, бывший капитан первый раз возглавил ратную силу, которая совершенно его не понимала. Причем не только в прямом смысле этого слова, но и косвенным образом, по-другому оценивая сложившуюся ситуацию и напрочь отказываясь исполнять его приказы, выданные без учета их мнения.

— Ну что за народ, Антип, упрямые бараны! Ничем их не проймешь… Я уж было обрадовался, что рать собралась, думал, что теперь можно отработать по всем правилам военного искусства, пусть даже и не совсем приспособленного под местные реалии. Ан нет… Гулькин хрен нам с тобой, а не покомандовать в свое удовольствие. Развели демократию, едрену кочерыжку им в задницу… Видите ли, они на все готовы, даже на смерть по первому моему слову и даже тем способом, что я укажу… Тьфу! Только вот место этой смерти они выберут сами. Хр-р-р-а… под трибунал всех по законам военного времени! Ну на кой ляд нам тащиться три часа в нижнее селение, если мы нужны тут? Покончили бы одним махом с буртасами у веси, ну… не покончили бы, так отогнали. Силы-то равные… почти. Нас больше в два раза, а они сильнее во столько же. Пожгли бы их лодьи ночью, а то и взяли бы нахрапом. А потом уже спокойно занялись нижним противником. Те сами, на блюдечке к нам приплыли бы. По словам пленного десятника, они как раз завтра утром выступить хотели… Так нет же, им надо девок своих сначала освободить, да отнятое добро себе вернуть, а уж потом они в полном моем распоряжении. Роту на это даже принесли. Шесть часов теряем, Антип, целых шесть… туда три и обратно столько же. А сколько еще там провозимся, и сколько народа положим? Ночью к веси, как планировалось, мы точно не вернемся, хотя я и обещал. Правда, штурмовать ее буртасы без подмоги снизу и сгинувших воев вряд ли пойдут. Хотя, с другой стороны… да кто знает, что у них за тараканы в голове?

Антип, все это время молчаливо слушавший воеводу, позволяя тому выпустить пар, недоуменно разинул рот:

— Вечор сказывал ты, что тараканы есть прусаки. Э-э-э… они токмо к буртасам в голову залазят, али и к честному христианину могут сквозь слух попасть? — показал охотник на свое ухо.

Иван с пару секунд недоуменно смотрел на охотника, а потом отвернулся и затрясся от распиравшего его смеха.

— Тараканы… в голове… ползают… охо-хо… По мозговым извилинам! Прочищают… от застоя мочи… — Наконец новоявленного воеводу отпустило, и он решил сменить тему. Иначе Антип, судя по его расширившимся глазам, обязательно бы спросил, почему именно такая жидкость течет в черепной коробке и как она туда попадает. — Слушай, я не знаю, как к ним, а ко мне точно таракан заполз. — Иван еще раз хрюкнул и решил сгладить свои слова, чтобы не приняли за сумасшедшего: — Шуткую я так, не обращай внимания на слова мои… Так вот, почему бы нам и в самом деле не заглянуть вниз по реке? Во-первых, в полон попали многие мужи, которые могли бы присоединиться к рати в случае своего освобождения. Во-вторых, обратно можно с ветерком на лодье отправиться, ты управляться с парусом можешь?

— Хитрого там нет ничего. И на руле случалось посидеть, пока сюда добирались… Но одному не справиться мне, и любое несогласие, как людишки парус ставят, токмо к гибели нашей приведет, аще лодья та перевернется.

— Хм… — задумался Иван. — А буртасские людишки, что с парусом у них управляются, как ночуют обычно, вместе?

— Тот, кто к таким делам ближе, завсегда на лодье ночь проводит, — согласился Антип. — Им на ее защиту и вставать.

— Тогда живыми попытаемся брать, а коли не выйдет, то сами на весла сядем, — окончательно решил новоявленный воевода. — Да и отяки, пока своих девок и детей не освободят, в бой сломя голову бросаться не будут. Кроме того, гхм… смухлевали мы с тобой немного, звали мы их родичей освобождать, а сами начали к себе зазывать. Бог-то он все видит, вот и поправил нас по своему разумению… Вот так-то. Однако если они в понизовьях навар какой с буртасов поимеют, то потом их от ворога за уши не оттащишь. А нам это только на пользу будет. Эх, еще бы выспаться для полного счастья… Или хотя бы для свежей головы. Ну да не судьба пока. О! Смотри, Антип, охотники все переплыли. Пошли, поговорим тесным кругом, авось решим опять что дельное…

— Коли осталось у тя в голове что, окромя прусака, то можем и порешать, — ухмыльнулся Антип. — А скажи вот мне, пошто ты с охотничками буртаса таскаешь полоненного?

— Пошто? Помнишь ли, что оба пленника умеют слегка говорить по-нашему? Тот, который десятником сказался, с полоненной словенкой жил несколько лет, а второй оказался племяшом его. Правда, последний совсем непонятно временами лопочет, но все равно повезло нам с этим негаданно, потому что их знание нашего языка нам вполне может пригодиться. Как еще с пленными объясняться, если такие у нас будут? Однако держать при этом их лучше отдельно, поскольку дорожат они друг другом… Помнишь, как старший беспамятного младшего взялся выхаживать?.. — Дождавшись утвердительного кивка Антипа, Иван продолжил: — Вот пока они раздельно находятся, то не так опасны. Я ведь буртасскому десятнику объяснил, когда по душам говорили, что если один сбежит, то второго сразу прирежем…

— И прирежешь? — равнодушно задал вопрос охотник.

— Да вряд ли, хотя… Зависит от того, какую беду побег нам тот сулить будет, может, и придется. Ну ладно, заговорились мы с тобой, пойдем все-таки к охотникам нашим…

* * *

Ночью на реке тишина почти никогда не бывает полной. Даже если ветер только начинает чуть-чуть колыхать кроны деревьев, то речная вода, словно ласковая кошка, сразу подставляет свой нежный покров под его чуткие пальцы. Волны бьют о берег с мерным тактом, пытаясь взобраться по песочку, по раскинувшимся корягам и обнаженным корням мокрой травы, тихо отступая потом вместе с шелестящими песчинками. Тихий шорох успокаивает и навевает дремоту, заставляет смежить глаза и не обращать внимания на звуки, которые не выбиваются диссонансом из общей мелодии. Если пристроиться в этот такт, вклиниться в общее звучание, то можно притвориться даже плеснувшей спросонья рыбой. Главное — не опоздать внести свою лепту вовремя, иначе где-то в стороне ворвутся в мелодию новые жесткие звуки железа, а ты, слившись с природой, застынешь негромкой фальшью во внезапно выбившемся из ритма проснувшемся мире. Главное — никого не опередить, иначе в той же стороне выбьются из гармонии такие же, как ты, неслышимые тени, и этот мир взорвется яростными криками боли и смерти твоих друзей и родичей… Кажется, все. Да, точно, все. Гармония кончилась, начался хаос. Можно действовать.

Упал прямо в костер, разожженный на берегу, ненадолго подошедший к нему дозорный. Его сотоварищ захрипел в кустах, не успев подать сигнал опасности. Вспенились барашками волны под ударами гнущихся весел, и на берег вывалились вымазанные грязью полуголые фигуры, тут же кинувшиеся к начинающей просыпаться лодье. Они в мгновение ока вспорхнули на борт и широко раскинули капроновую сетку, в которой сразу запутались метнувшиеся навстречу тени. Тут же на эти пойманные в силки полусонные тела обрушились глухие удары обухами топоров, которые заставили поникнуть раскоряченные фигуры. Следом по сброшенным на берег мосткам взбежали копейщики с укороченными сулицами, выставив жала в сторону тента, под которым и скрывалось то, ради чего эти люди рисковали сейчас головами. Им уже подсвечивали на удивление быстро разожженными факелами, поэтому четыре человека во главе с Пычеем без опаски двинулись по центру лодьи, выискивая среди просыпающихся людей тех, кто мог бы оказать сопротивление. Несколько слов старосты — и радостные возгласы привязанных, лежащих вповалку баб сменились кивками на корму. Оттуда в этот момент двое неодоспешенных воев бросились за борт, а один, одетый, несмотря на ночное время, в богато изукрашенную кольчугу, совершил попытку нацепить тетиву на вытащенный из налучья лук. Он даже успел его вскинуть, однако в это же мгновение до него долетели две с силой брошенные сулицы. Первое копье скользнуло по рукаву кольчуги и бессильно вонзилось в один из разбросанных здесь тюков, а вторая сулица воткнулась в бедро. Воин взвыл и выгнулся в истошном крике, однако был тут же безжалостно пронзен подбежавшими отяками. Спустя несколько секунд установившуюся тишину прервал донесшийся из-за борта всплеск весел и негромкий голос, позвавший Пычея. Староста перегнулся, выслушал доклад и обернул покрытое полосами грязи лицо назад.

— Не ушли и те двое. Закончили мы тут. Далее как сговаривались?

— Да, сбрасываем лодью на воду и идем на подмогу в селение ваше, — скороговоркой произнес Иван. — Тут оставь пять лучников, больше не надо. Заводь тихая, течением не унесет, а если что случится, то сумеют отбиться… Волнуюсь я: в селение ваше одну молодежь отправили.

Рать, достигшая без малого полусотни человек, была разделена на две неровные части. Первая, в количестве двадцати наиболее опытных отяцких охотников, брала штурмом лодью. Это был ключевой момент народившегося плана. Даже если не получится взять селение с ходу, то захватчики лишались средства передвижения. И куда тогда они денутся из глухих лесов Поветлужья? Во вторую часть включили всех одоспешенных отяков, оказавшихся сплошь безусыми молодыми воинами. Их не стали брать на штурм речного «коня». Зачем? Чтобы они гремели там своими железками? Лучше уж пусть примут участие в налете на родной гурт. А чтобы не наделали глупостей, им придали неполный десяток переяславцев, задачей которых было рассеяться вдоль тына, а потом, с помощью приставных, наспех собранных на переправе жердяных настилов одоспешенные переяславские охотники должны были взобраться над изгородью и выцеливать пробегающих ворогов. Это планировалось сделать в том случае, если охрана селения ведется из рук вон плохо. Однако предпосылки к этому были. Во-первых, слова полоненного десятника Алтыша. Тот признался, глядя на раскаленный железный прут, поднесенный к его племяннику, что в низовьях осталась лодья и три с половиной десятка воев, из которых пятеро были слегка ранены. А также уведомил, что малая часть ночует на судне вместе с молодыми полонянками, как наиболее драгоценным грузом, а остальные стерегут пленников уже в селении, не беспокоясь, что тех кто-то может отбить. После этого буртас сплюнул и сказал, чтобы смерды в лаптях даже не рассчитывали на то, что могут взять верх над настоящими ратниками. Его плевок проигнорировали, а сведения взяли на заметку. Получалось, что за тыном могли оказаться около двадцати пяти воев, включая раненых. Если суметь просочиться внутрь через известный местным охотникам лаз, то их можно взять по-тихому, по крайней мере, попытаться застать врасплох. А нет, так с помощью упомянутых жердяных настилов можно будет перевалиться через тын в любом месте и там уже организовать планомерную осаду того дома, где расположились буртасы.

Над штурмовыми десятками поставили главой старосту верхнего поселения, вызвавшегося пойти с ними лишь в самый последний момент. У Пычея с Иваном были из-за этого на его счет сомнения, но никаких доводов против они привести себе не смогли, да и уважением тот пользовался среди остальных воинов немалым. Однако не староста оказался виной того, что произошло далее, — скорее он стал жертвой обстоятельств. Шедший первым среди воинов, он поймал в грудь, защищенную только кожаным доспехом, стрелу из первого слитного залпа, которым отяков угостили на подходе к лазу. Очевидно, буртасы занимались не только поисками ценных захоронок, но еще и выпытыванием в прямом смысле этого слова полезных для обороны сведений у пленников. Поэтому, разузнав тайный путь из селения, они, вполне естественно, поставили на нем засаду, слегка задремавшую на посту от выпитого под вечер хмельного меда. Как впоследствии определили, состояла она из четырех человек, которые, несмотря на дремоту, все-таки услышали тихие шаги за изгородью и даже спросонья смогли резонно предположить, что свой, скрадываясь, через лаз не пойдет.

Когда Иван подошел со второй частью воинов ближе к тыну, который возвышался метрах в двухстах от берега и был окружен всего лишь парой десятков шагов открытого пространства, то ситуация складывалась следующим образом. Переяславцы сумели закрепиться с одной стороны изгороди, взяв под обстрел прилегающую к нему территорию. Ночное небо было достаточно ясным, и тени, мелькающие на улице под светом лунного светила и звезд, лучники могли довольно успешно выцеливать. Правда, не факт, что все попадания были удачными, потому как скрежет железа свидетельствовал, что тени эти были совсем не беззащитными. Сами же переяславцы практически не были видны на фоне темного поднимающегося леса, как и предположил Иван в свое время, услышав, что лес рядом с гуртом давно не вырубался. А вот союзники в лице отяков уже имели трех убитых и одного раненного в ногу и не предпринимали никаких попыток прорваться через тын.

Воевода, определившись с ситуацией, сразу разделил бездоспешных на четыре части. Одну погнал на настил вместо переяславцев, а остальным приказал сесть вокруг селения в засады, оговорив стрелять во все, что полезет через изгородь, без всяких оговорок. Он также особо попросил присматривать за лазом, однако предупредил, что если полезет большая сила, то надо сразу уходить в сторону и по возможности проследить, куда буртасы направятся. Всем же воинам в доспехах Иван наказал следовать за собой, как прежде и договаривались. Потратив еще пару минут на общение с Пычеем и Терлеем, воевода прыгнул на настил и перекинулся через тын на хлипкий помост, который шел по внутреннему периметру гурта.

Когда на переправе разрабатывали план, староста подробно рассказал, где держали пленников, поскольку сам провел в этой роли пару часов, а также поведал, что именно в его избе расположились буртасы. Не удовлетворившись этим, Иван потратил еще полчаса светового времени, чтобы Пычей нарисовал на песке расположение всех домов внутри изгороди, дверей и даже небольших окошек, выходящих наружу под самой крышей. На столь наглядном плане были обсуждены все пришедшие на ум действия по захвату данных строений. И только уяснив, что все понимают досконально свои роли вплоть до того, кто как отходит и кого прикрывает, воевода скомандовал выступать. Оговорив при этом, что своим воям наспех выбранные десятники, собранные на совет, все подробно расскажут по пути. А сам забрался в ближайшую лодку и пробурчал, чтобы его разбудили через пару часов. Антип завистливым взглядом проводил его, поскреб в бороде и забрался в соседнюю, благо на этих однодеревках возили руду и каждая, хоть и с трудом, трех человек вмещала. Так что дюжина воев на пяти лодках отправилась водным путем, а большая часть рати, повздыхав для порядка, начала проламываться по заросшей пешей тропе, тянущейся вдоль Ветлуги к нижнему поселению.

Поэтому, когда неожиданная засада около лаза смешала карты, изменения претерпели лишь действия тех, кто был без брони. Одоспешенные же вои строго по плану выступили к усадьбе Пычея, где в его доме и, по всей видимости, в прилегающих постройках ночевали буртасы. Ну а где же им еще было расположиться, если остальные дома примерно напоминали полуземляночные бараки, которые в своей веси наспех откопали переяславцы? А здесь они были гораздо в худшем, довольно подгнившем состоянии. Даже единственный полностью бревенчатый дом старосты лишь весьма отдаленно напоминал ту же дружинную избу переяславцев. Низкая, в половину роста человека подклеть, соломенная крыша и небольшая хлипкая дверка никак не красили похожую на барак небольшую вытянутую избу, разделенную внутри перегородками из ивовых прутьев на три части. Рядом, шагах в двадцати от дома, стоял небольшой сруб, исполняющий роль баньки по-черному, зайти в который можно было лишь при условии, если человек сгибался вдвое. И тем не менее это была лучшая усадьба и самый добротный дом в селении, которыми Пычей обоснованно гордился. И вот такой гордости осталось всего лишь несколько минут бренного существования, отведенного ей хозяином.

Человек привыкает ко всему. Тому, кто вырос в богатом, полном достатка доме, омерзительно будет ночевать в убогой землянке. Поначалу. Но спустя год, просыпаясь и чувствуя себя еще живым и здоровым, он будет удивляться тому, что придавал такое значение роскоши. И это нормально — ведь у него уже сложилась привычка к совершенно другому положению вещей. И наоборот, перейдя из землянки в дом, спустя две недели новый хозяин уже будет шаркать в грязных лаптях по чистому выскобленному полу, не вспоминая о том, что первоначально обувку он оставлял даже не в сенях, а на крыльце. И дело тут даже не в духовности или воспитании. В конце концов понятно, что иной может и в землянке прибраться, и дом содержать в чистоте и уюте. А другой с равнодушием будет топтать упавший на пол хлеб или плевать под ноги. Причина скорее в том, что для выживания любому человеку необходимо всего лишь тепло в доме, да чтобы на столе что-то водилось, а дальше уже каждый по своему разумению лепит окружающий мир. Если этот мир человека в итоге устраивает, если у него нет желания его кардинально менять, то это и можно назвать привычкой. А уж если отсутствуют внешние условия, подвигающие его на изменения, то это уже привычка в квадрате, и такой индивидуум будет даже доволен тем, что имеет. Вот и Пычей был удовлетворен своим положением, двумя своими сыновьями, тем, что дом у него был чуть лучше, чем у других. Он привык и не хотел что-то менять. Но появились эти самые внешние условия, и череда изменений в его жизни стала неизбежной. Старший сын оказался в заложниках у недругов, остальная семья тоже попала в плен и теперь сидит где-то взаперти. Окружающий мир его уже перестал устраивать, а привычка к столь скорбному положению вещей еще не выработалась. И тут его неожиданно спросили, помахивая зажженной лучиной, на что он готов пойти, чтобы вернуть свою жизнь в прежнее русло?

— На все, — кратко ответил староста. Да, человек привыкает ко всему, но горе тому, кто лишает человека его старых привычек.

— Тогда будем жечь. — Поднеся лучину к смолистому факелу, воевода загасил ее, воткнув в землю, а разгоревшуюся ветку передал лучникам, наказав не начинать обстрела раньше времени. — А ты, Терлей, раз уж твоя жизнь принадлежит мне, будешь всех отвлекать. По-буртасски он разумеет, Пычей?

— Нет, не разумеет, — растерянно ответил тот.

— Надо научиться. И именно к тому моменту, когда мы твою избу стрелами подожжем, а их як курей поджаривать там будем. Как раз полезно будет буртасов чем-нибудь занять, а ругающийся на их языке ратник подойдет для этого дела как нельзя лучше. При допросе их десятника я таких выражений от него наслушался, что не удержался и попросил изложить все под запись и с переводом. Он столько заковыристых изречений знает, что у меня сразу появились догадки по поводу его сожительницы. Думаю, что ласковей, чем «сивый драный козел с обвисшими ушами», та словенка его не называла. Ну все, айда через тын, по пути остальное скажу. Всего несколько слов, переводи, староста…

* * *

Для Терлея весть, что его будут использовать в качестве приманки, ровным счетом ничего не изменила. Он был готов выполнить что угодно. Его жена и дочка были свободны, Пычей клятвенно подтвердил, что видел их живыми и здоровыми на захваченной лодье. Теперь самое время отдать проигранную в поединке жизнь. Дождавшись, когда огненные стрелы подожгут соломенную крышу дома старосты, Терлей немного выждал и поднялся навстречу врагу, засевшему в окруженной усадьбе. Тяжело передвигая ноги, он метнулся, как раненая черепаха, через всю улицу, освещенную разгорающимся на крыше пламенем, перевалился за плетень и заполз за приземистую бревенчатую баню. Собственно говоря, он не знал, что это за зверь такой, но воевода объяснил, что это сильный и очень быстрый хищник, поэтому такой воин, как Терлей, должен соответствовать этому названию. Вот только вторая кольчуга, толстый длинный халат и нелепая бармица на лицо, которые силком на него напялили и которые сидели на нем, как на чучеле, не давали соответствовать столь грозному и стремительному зверю, поэтому воевода добавил, что пусть черепаха будет раненой. Однако лишняя защита не помешала и от хлестких ударов стрел спасала очень даже неплохо. Впиваясь в центр скрученного из проволоки кольчужного колечка, стрела тратила свою энергию, чтобы расширить эту спиральку, и проходила внутрь всего на палец-другой, а уж при наличии дополнительного доспеха воин превращался в настоящую ходячую крепость. Правда, на глиняных ногах, но тут уж Терлею приходилось прилагать все свои усилия, чтобы быстрее их передвигать.

«Хорошо все-таки, что поддел длинный халат, — рассуждал Терлей, передвигаясь ползком вдоль сруба. — А то попадет срезнем ниже кольчужки — и останешься без ноги. Так, теперь надо немного высунуться и прокричать то, чему научил его воевода… Хм, вроде перепутал местами, но яростные крики и град стрел в край бревенчатой стены говорят о том, что это не сильно важно, так что можно еще разок попробовать… И еще…

Ох, не приврал ради красного словца Пычей, сказывая нам про гнев Инмаров, да я и сам один раз слышал его… — подумалось вздрогнувшему Терлею после громовых раскатов с противоположной стороны усадьбы. — Как будто лупит кто огромным молотом по земле. Раз за разом, без перерыва… Надо и мне подниматься, негоже без поверженного врага остаться в такой битве».

Выскочив из-за бани, Терлей с разбегу упал на спину тщедушного буртасца, кружащегося с саблей вокруг воеводы, который почему-то отмахивался от вражеского воина оружием Инмара и даже не пытался достать меч из ножен.

— Ох! Для меня ворога оставил… благодарствую тебе, воевода! — прокричал Терлей, осознавая, что тот его не поймет. Одновременно он забирался руками под бармицу буртасца, пытаясь ножом нащупать шею слабо барахтающегося под ним воина. Когда Терлей поднял голову и приподнялся, вытирая полой халата чужую кровь со своего лица, то увидел лишь лежащие во дворе тела — и двух своих сородичей, методично прохаживающихся между ними и добивающих буртасов, подающих признаки жизни.

Инмаров гром гремел уже за тыном.

* * *

— Значит, ничего не делали, рук не распускали, баб не трогали, невинные как овечки? А шли за компанию — мир посмотреть да себя показать, так? Ага. Может, наградить вас золотом да каменьями, оружием парадным или вовсе девицу подарить? Нет? Точно не надо? Алтыш, ты все правильно перевел? Как-то странно они отказываются от подарков, того гляди головы открутятся. Ладно, с вами двоими все ясно, уводи их, Пычей… Да нет, в воду связанными бросать или другим каким способом кончать их пока не надо, послужат еще… может быть. На весла пока посади, привяжи только да поглядывай в их сторону. — Иван поудобнее устроился на тюфячке, который еще никто за занятостью не пытался распаковывать. — Ну а ты, мил друг, что молчишь, язык проглотил? Вон как твои дружки распелись. Может, ты поддержишь их и станцуешь? Да переводи ты ему все дословно — его дело, поймет он или нет…

Обращался Иван через Алтыша к буртасу, который за пятнадцать минут импровизированного допроса на лодье, ходко шедшей в сторону веси, не вымолвил ни слова. Только ухмылялся, зажимая расквашенное обухом топора ухо, да посмеивался над своими говорливыми соратниками, вызывая этим даже некоторое уважение. Те, как объяснил пленный десятник, профессиональными воинами не были, хоть и имели плохонькие кожаные доспехи. Так, подай-принеси, сготовь-подремонтируй, парус поставь-убери, в общем, матросы-разнорабочие, как окрестил их Иван. Даже воинской доли в добыче у них не было. А вот рядом, ухмыляясь, сидела важная птица, да такая интересная, по словам Алтыша, что отяцкий воевода оставил его на сладкое. Хотя какое там сладкое — почти одна горечь осталась: столько просчетов, столько потерь…

Начиналось все вроде хорошо, лодья была взята безукоризненно, но вот потом… Нарвались на засаду — раз. Ратники из отяков и охотников получились, прямо скажем, никакие. Это два. Когда начали засыпать стрелами выбегающих из горящего дома буртасов, то было еще ничего, да и Терлей хорошо помог в обнаружении позиций лучников во дворе усадьбы. Но вместо дальнейшей стрельбы по освещенному пятачку разгоряченные головы попытались вступить с буртасами в прямую сшибку, и это чуть не привело к поражению. Пришлось ему вступить в дело со своим ружьем, иначе бы дело не закончилось двумя трупами и тремя ранеными с их стороны. Да и сам тоже хорош: вылетел с разряженным ружьем прямо на одного из вражеских ратников. Тот был хоть и ранен, но зарезать его вполне мог бы успеть. Спасибо Терлею. Из-за этой несвоевременной сшибки часть буртасов сумела прорваться к тыну и перемахнуть через него. Прямо на выставленную засаду… Но! И тут его вина полностью. Под номером три. У неодоспешенных отяцких охотников почти не оказалось каленых стрел.

Переяславцы не догадались, да что греха таить, и не захотели бы без прямого приказа ими поделиться. А тем малым количеством, которое у них имелось, отяки положили только трех убегающих воинов. А сами получили двух раненых. Остальные трое или четверо буртасов сумели удрать в сторону реки, а там увели одну из брошенных лодок… И тут ведь не проследил, чтобы заранее их попрятать! И ушли… Хорошо, что лодья в этот момент перегораживала путь наверх, и те уплыли вниз по течению под градом стрел с судна. В темноте такой обстрел, скорее всего, ни к чему не привел, однако, судя по скорости, с которой буртасы улепетывали, останавливаться и идти вверх к своим они не собирались. В любом случае через полчаса должен был наступить рассвет, и отяцко-переяславскому воинству надо было выдвигаться по реке, так что дойти до веси по берегу сбежавшие вряд ли вовремя успеют… Да, все оказалось не так, как с засадой в лесу… Хотя, может, и не стоит наговаривать на себя и других? С задачей справились, а пять убитых и шесть раненых… ох, не шесть, еще на изгороди пару человек зацепило, значит, восемь… Так вот, как можно сравнивать такие небольшие потери со своей стороны и то, что буртасы потеряли почти три десятка убитыми? Тридцать воинов мы положили, а не хухры-мухры! Так что может оказаться, что нам в очередной раз повезло. Ну ладно, численный состав хоть скомпенсировали поступившими в рать полоненными сородичами Пычея. Те просто горели желанием скорее поквитаться с остальным вражеским воинством. Так что сборы были действительно очень недолгими, и лодья с рассветом вышла с полной загрузкой. Пять с половиной десятков человек в боевом облачении готовились на судне к решающему бою, оставив раненых и убитых на попечение баб и нескольких мужей, выделенных им для охраны. Пятьдесят пять человек, полностью пропесоченных всеми матерными и не совсем матерными словами, которые Иван вспомнил. Правда, для большинства все прошло в переводе Пычея, что несколько ослабило воздействие. Да и переяславцы, пожалуй, поняли далеко не все. Но, посмотрев в разъяренное лицо воеводы, все осознали, что без приказа соваться куда не следует — категорически воспрещается. Ну, или сделали вид, что осознали…

«Вот только что теперь делать по приходе в весь? — размышлял Иван, не глядя на допрашиваемого и переводчика. — Судя по всему, придется таранить оба судна, стоящих довольно близко. Иначе прорвутся буртасы и утекут, чего не следует допускать ни в коем разе. Те трое-четверо, что сбежали, еще сослужат хорошую службу: ими потом можно попугать отяков для большей консолидации… А вот остальных буртасцев надо добивать, а сотника особо. Иначе он может привести еще одну, более сильную рать, от которой уже не отбиться…

— Скажи, Ишей, — прервал затянувшееся молчание воевода, — о чем твоя самая заветная мечта? Чего ты хочешь? Неужели сладких женщин, много золота и вина, как остальные твои земляки? Ох нет, вино Аллах запрещает вкушать… Тогда перебродивший кумыс или крепкий мед?

— Он сказал, что тебе этого не понять, — закашлялся Алтыш, видимо упустив некоторые подробности перевода.

— Скажи ему, что я запомнил некоторые слова, которые ты мне как-то говорил. В том числе и выражение «вонючая собака», — засмеялся Иван.

На лице Ишея после смеха воеводы проступила смесь удивления и какой-то обреченности, и он спросил на чистом древнерусском языке, в котором лишь одни переяславцы могли бы уловить легкий акцент:

— Тщетно ты речи свои на меня тратишь. Что те до помыслов моих? В бою ты меня заяти — так не медли, пускай под нож али выкуп требуй. Токмо не будет тебе выкупа от родичей моих. Один я яко перст. Злата у меня нет, и не нужен я никому на этом белом свете. А вот отчего ты слова мои, коими поношу тебя, сносишь без гнева и смеешься над ними?

— От… куда ни плюнь, всяк русский язык разумеет, — в сердцах махнул рукой воевода. — Только я один, похоже, хуже всех на нем говорю…

— Отличие есть в том, как речи ты ведешь, но не удивлен я, — качнул головой Ишей. — Всякое племя славянское на свой лад глаголет, но понимают они друг друга. Пойму тебя и я.

— Ну что ж, давай тогда отпустим нашего толмача, — кивнул на Алтыша Иван. — Иди пока, десятник, поработай на весле… А что, у вас многие ратники понимают язык наш?

— Нет, воевода, токмо десятник, родич его малость да я. Более нет никого. Я много языков знаю, Идель как свои пять перстов изучил, Чулман вдоль и поперек исходил, на Днепре многажды бывал. Даже в Царьград меня заносила судьбинушка. Так что тебе до того, о чем мечтаю я?

— Предложить тебе хочу я то, что может тебя заинтересовать. Сказал мне десятник, что не простой ты человек, грабить ты не грабишь, девок не сильничаешь… Сидишь себе тихо на лодье, однако воинская доля в добыче у тебя двойная. С чего бы?

— За знания мои, за то, как с лодьей управляюсь, про языки я тебе сказывал, а этим из многих бед могу вызволить… Токмо не мысли, что я такой тихий, многое было в жизни моей и худого, и доброго.

— Все мы не без греха, малого или большого. Не знаю, как начать… ты не подумай, что купить тебя хочу, ты мне не для службы какой нужен… а весь, целиком, с потрохами, значит. Чтобы мои цели твоими стали, а уж перейдут ли твои мечты ко мне, это лишь от тебя зависеть будет. А на твое возможное «нет» отвечу так. Отпущу я тебя через пару-тройку месяцев, как твоих всех побьем. Живым и здоровым. Даже доставлю куда-нибудь в людное место. Оправдывайся потом сам перед своими, что ты тут так долго делал и почему выжил, когда в плен попал. Может, и впрямь был молодцом, а может, и других сдал… Да-да. Вот те и «хмы». Ну да ладно, начну сначала. Вот смотри… — Иван развернул заранее заготовленный лист бересты и быстро стал чертить на нем контуры рек, морей и проговаривать вслух то, что наносил на карту: — Вот Волга, Итиль или Идель по-вашему. Вон та маленькая загогулина Ветлугой будет, а мы на ней вот тут находимся. Вол… Идель впадает в Каспийское море — не знаю, как вы его кличите…

— Хвалисское али Хазарское…

— Ага, через горы Черное море, оно же Русское, вот примерно так, Днепр туточки… — Рука Ивана неровно пририсовала Крымский полуостров и несколько рек, впадающих в море.

— Греки его Понтом Эвксинским прозывают али просто морем…

Первые пять минут Ишей поправлял некоторые линии и подсказывал Ивану, как называется то или другое место на карте, а потом только слушал с горящими глазами, не сводя глаз с бересты. Моря и океаны, красочно описываемые воеводой, вставали перед ним как живые, огромные хребты заслоняли своими вершинами небосвод, и невиданные звери поднимали хоботы и бивни, трубя в прозрачное небо далекой Африки. Могучие носороги и гривастые львы, черно-белые полосатые зебры и стада антилоп. Когда были упомянуты двугорбые верблюды, то оказалось, что они для Ишея что лошади. Он на них часто катался в детстве, поэтому такой штрих только придал правдивости рассказу. А стоило воеводе упомянуть безбрежные стада бизонов, показав место на карте, где они пасутся, Ишей не сдержался и стал, глотая слова, пересказывать свою историю про неведомую землю.

— Один нурман мне сказывал, как они плавали далече на закат от Оловянных островов, что страной англов ныне прозывают. Нашли они там землицу безбрежную, всю лесом поросшую. Может, она и есть Омерика твоя, где быки бесчисленные бродят окрест тех лесных просторов?

— Угу, она и есть, прерии… ну степи, где бизоны бродят, расположены на полудень и вглубь от тех мест… А теперь я тебе нарисую корабли, на которых можно путешествовать по океану, — продолжил Иван. — На лодьях тоже можно, конечно, но хорошо, если доплывет каждая пятая, остальные на дно пойдут… Только знаешь что, Ишей… Я по-честному тебе скажу, что не знаю, смогут ли пересечь эти безбрежные воды наши дети и внуки, не говоря уже о нас… Откуда тогда все эти мои познания? Гхм… меня учили всему этому, только ни учителей, ни кораблей этих больше нет. А я хочу, чтобы мои знания не пропали, так что смотри, может быть, мы с тобой и сможем когда-нибудь что-нибудь… Тьфу! — запутался воевода. — Сможем, Ишей, должны смочь… Что, интересно стало? Да уж, это тебе не бедных весян грабить…

Глава 14

Освобождение

— Дващи тебе буду сказывать, и трижды, ежели нужда будет. Токмо тогда согласие тебе дам, егда обещание дашь, что всякого, кто меч али лук наземь бросит, пощадишь и резать не станешь. И лодьи не дам калечить. Нету моего согласия на то. Это ж… — Ишей даже слов не мог сразу найти от возмущения. — Это как дитю родному по длани топором…

— Так дал я тебе уже слово про те лодьи. Однако получится у нас их сохранить только в том случае, если ты между ними сумеешь вклиниться. Тогда мои ратники смогут сразу перескочить на оба судна и разом их захватить. А вот если существует вероятность, э… шанс… нет, опять не то. Если ты на сто процентов… а, черт! Совсем по-русски разучился говорить… В общем, если ты не уверен, что сможешь это сделать, то мы для избежания всякого риска просто на скорости прошибем их борта. Тогда они точно не уйдут далеко! — в очередной раз объяснил свою позицию Иван. — А вот насчет воев ничего пообещать не могу. Команды резать их я давать не буду, но если отяки их начнут до последнего бить, то под меч не полезу. Сам посуди, они же разбой учинять на нашу землю пришли, а с татями как у тебя в отечестве поступают? А отяков они ведь не только пограбили… Жизни многих лишили, да и баб их ссильничали. Вот то-то же, — добавил он, видя, что Ишей кивнул, примиряясь с неизбежным. — Уж не спрашиваю, как к ним тебя занесло, но… В общем, попробую я тебя отстоять перед обществом, долю свою возьму тобой, например, и будешь ты вольной птицей… через некоторое время. А подельников твоих похолопят, скорее всего, уж не обессудь. Да им, похоже, все равно, лишь бы выжить хоть как-то. Ладно, пора нам готовиться, вставай на руль, а я пойду еще раз расскажу всем, что и как делать.

И еще… ты не обессудь, за тобой присматривать будут. И товарищей твоих порежут, если попытаешься что-то сотворить… Да не делай ты такого лица, верю я тебе, и Алтыш сказал, что роту ты не давал сотнику на верность, уж не знаю почему. Кроме того, поведал он, что не буртас ты, а просто живешь среди них… Но я даже малейшего небрежения или ошибки допускать не хочу, потому как это в такую кровь выльется… Задавим, конечно, но умоемся…

* * *

Ибраим моргнул, и рука в окольчуженном рукаве инстинктивно дернулась, чтобы протереть глаза. Но не дошла до цели, замерев на полпути, потому как разум в эту секунду не был способен управлять телом, перерабатывая хлынувший поток данных и заставив все остальное замереть от ужаса. Небеса обрушились на землю, и мир, казавшийся незыблемым еще минуту назад, сошел с ума и перевернулся с ног на голову. Его вои начали уничтожать друг друга. Чуть ниже по склону, саженях в сорока от него, ворвавшаяся на речной берег ладья неожиданно вспухла виноградной кистью шеломов, которая тут же разлетелась отдельными ягодами, покрывшими соседние суда и прибрежный песок. Его же воины в стеганых халатах, блестевших на солнце кольчугах с лисьими хвостами, болтающимися за спиной, выстраивались перед лодьями, наклоняя вперед массивные рогатины… Его же вои уничтожали своих собратьев, занимавшихся на стоявших почти борт о борт судах повседневными делами. Вот и Ишей стоит, держась за рулевое весло, недвижим и спокоен, будто ничего не происходит… Или не он? Солнце, проклятое солнце светит прямо в глаза! Нет! Чужие, искаженные ненавистью лица!

И тут же яростный вой из глотки сотника смел наваждение, а руки заученным движением надели шелом на голову и привычно дернули ремешок застежки. Сабля сама вылетела из ножен, тело прикрылось щитом, секунду назад прислоненным около шатра, а ноги сдвинулись с места, и он стремглав побежал к воинам, толпой застывшим около походных шатров. Командный рев быстро образумил опешивших воев, и через мгновение ряд щитов уже перегородил дорогу наверх. Колесница времени пронесется еще немного, и передняя шеренга встанет на колено, а десяток лучников, выстраивающихся позади и уже почти наложивших на тетивы стрелы, отпустят их в гибельный полет слитным хлопком. Но… но не успевают, и двое ратников падают замертво, а один с воем катается по песку, зажимая руками лицо, щиты же остальных покрываются густым перелеском оперений. В шлем сотника тоже звучно попадает, ломаясь, стрела, наполняя голову мякиной и протяжным гулом. Ибраим мотнул головой, и картинка боя, дрогнувшая было на мгновение, стала на место. Ничего, было и хуже… Еще один боец падает рядом, теперь приходится и самому встать на колено рядом с ратниками. И все же… слитный выстрел и отдаленные вскрики боли. И через несколько мгновений еще один хлопок позади: все-таки выучку чужих воинов не сравнить с его лучниками. И опять отдаленные крики, теперь уже ярости. Но тут их накрывает следующий вражеский залп, и сотник чувствует, как позади него падают на землю тела…

«О Аллах! Великий и милосердный! За что ты обрушил на меня такое испытание? Вперед? Нет, не пройти через рогатины, и даже если прорубиться, то лодью сдвинуть не дадут, да и на весла некого будет сажать. А-а-а! Вот вам и досталось!»

Это прицельная стрельба справа, с вершины холма, где засели пятеро его стрелков, прежде обстреливающих весь, заставил дрогнуть ряды чужих копейщиков.

«Да уж, с двумя самострелами, что у них есть, они смогут пробить доспех даже на таком расстоянии. Но слишком много чужаков, слишком, а взводить самострелы не быстро… Отступаем! Отступаем, шаг за шагом, в сторону заводи, где были найдены русинские насады. Так, теперь прикроемся небольшим перегибом речного обрыва, спускающегося почти к самой воде, и отдохнем от непрерывного ливня стрел…»

— Чего вы там ждете, на взгорке! Отступаем! И по пути опустошайте свои колчаны! Не дайте им высунуться! — Дикий рев сотника заставляет лучников с холма сдвинуться с места. И со стороны опушки тоже бегут стоявшие там дозоры.

«Слава Аллаху, их там немного, этой ночью все силы были подтянуты в лагерь. Иначе бы не сдержали первого предательского натиска… О, каким коварным оказался враг! Презрел все воинские обычаи и вероломно напал исподтишка, прикинувшись своими. Нет, мы прорвемся! Один из найденных насадов уже должен быть на воде, если вчера точно исполнили его приказ и подготовили тот к спуску… О великий Аллах! Туда можно было загрузить столько всего! Но… но не ко времени ты вспомнил об этом, сотник! Прорваться, грызть зубами вылезающего на склон врага…»

Яростный клич вырвался из его горла, и стремительный бросок змеи совершила пятерка его ратников, ринувшихся вслед за ним на появившихся из-за обрыва воинов.

«Скинули их — и назад, назад, отступаем, все почти собрались… Еще немного — и рывком уйдем в подлесок…»

— А-а-а! — Боль пронзила его чуть выше колена подобно раскаленной игле, вонзившейся в обнаженное мясо. Нога подломилась, и сотник рухнул на землю. Его сразу подхватили под руки и потащили в сторону заводи… И только одна мысль сверлила через вспышки боли. Почему сзади? Почему стрела попала со стороны спины? И когда он это понял, тоскливый вой обреченного волка поднялся над старой пажитью, затихнув в синеве неба.

* * *

Отяцкий воевода бессильно посмотрел за борт, сунул окровавленную кисть в кольчужную перчатку и прорычал невразумительно, вытаскивая саблю из ножен и спрыгивая на песок.

— Испугали ежа голой задницей!

Удовлетворившись увиденным, Антип повернулся обратно лицом к берегу, вытаскивая из тула очередную стрелу. Воевода прыгнул на соседнюю ладью одним из первых, лихо размахивая деревянным концом своего «грома Инмара», отчего пара буртасцев уже лежала с разбитыми головами на дне лодьи. Последовавший после этого первый вражеский залп выбил из строя копейщиков трех человек, которых сразу втащили за линию щитов, надеясь на лучшее. Однако второй, не вызвав такого опустошения, выбил святое из рук воеводы, так и не дав ему произвести ни одного раската грома. Признаться, Антип подумал, что это может вызвать горькое разочарование отяков, но услышал от них только вопль ярости, да и воевода сразу выскочил вперед, прикрываясь скинутым с левого плеча щитом. И вовремя, потому что сразу две толстые стрелы пробили толстую древесину недалеко от руки и уткнулись в кольчугу, откинув воеводу на стоящих сзади воинов.

«Слава те, Господи, с Иваном худого не допустил», — успел подумать Антип, краем глаза оглядывая буртасских стрельцов, засевших на вершине холма, и оценивая, добросит ли стрелу до них.

Однако пришлось разочарованно отвернуться и вновь сосредоточить свое внимание на основной вражеской группе. Тем более что рядом выпали из строя двое ратников, показывая: чужие вои еще ой как опасны. Так опасен подстреленный хищник, который в последнем порыве отказывается от спасительных кустов и бросается прямо на охотника, стараясь добраться до его горла клыками, раздирая в клочья его одежду и полосуя когтями его тело. Однако без малого четыре десятка лучников, засевших за бортами лодей и за спинами ратников с рогатинами, все-таки делали свое дело и выбивали воев из неспешно отступающей под прикрытием щитов и иногда огрызающейся толпы буртасов. Первую попытку взобраться на обрыв те отбили, опрокинув ринувшихся туда копейщиков, но потом сразу слаженно отступили, пытаясь уйти через старую пажить в лес. Однако спустя несколько секунд ряд отяков с копьями уже прочно закрепился на обрыве, встав на одно колено, а вылезшие за ними стрельцы начали слитно, повинуясь командам воеводы, давать один залп за другим в сторону противника. Вот тех уже менее полутора десятков, вот еще один выпал из строя, держась за древко пробившей маску стрелы, вот сотник буртасов неожиданно споткнулся, и его подхватили на руки, прикрыв щитами. Отяки с рогатинами попытались было приблизиться, чтобы взять на копье оставшихся, и уже начали подниматься с колен, но тут же были остановлены криком воеводы, не двинувшегося с места и приказавшего остальным тоже не дергаться. Чего им не надо было делать, копейщики не поняли, но послушно вернулись обратно. И тут же вопль радости прозвучал из их рядов: ратники увидели, что позади буртасов уже выстраивается небольшой ряд переяславских щитов и поток стрел со спины выкашивает остатки вражеских воев, не успевших отойти до заветного подлеска. Еще немного, еще чуть — и сомнут, выбьют, задавят, заставят сложить мечи и луки… Нет, не заставят… Даже когда число буртасов сильно поредело, вои не стали бросать оружия и ждать, что их помилуют, взяв в полон и отдав потом за выкуп. Они отстреливались до конца, закрыв телами своего уже мертвого сотника. Пятеро… Двое… Один… Все. Стрельба со стороны переяславцев прекращается. Но не со стороны отяков, продолжающих лупить калеными стрелами по груде вздрагивающих тел. И только после надрывного второго окрика своего воеводы нехотя начинают опускать луки, садиться на землю… Кто-то сразу склоняется над ранеными, бежит обратно к лодьям. Воевода убирает в ножны так и не пригодившуюся саблю и устало подходит к Пычею.

— Уф… обошлось. Пошли кого-нибудь посмотреть раненых, ну и… доспехи там собрать, охрану у лодей выставить… Сына не видел еще?

— Вон он, у костров повязанный лежит. Младшенький ужо к нему побежал… А остальное все сполним, не сумлевайся, уже привычно становится это нам. Сей миг порядок наведу… — бросил староста, начиная обходить воев и приглядываясь, кого можно занять делом.

— Да, вои изрядные, — пробормотал Иван, поглядывая на Антипа. — Что скажешь?

— Истинно воями воспитывались, уже потом в тати подались, — ответил охотник, переводя дух и разминая пальцы, затекшие после напряженной стрельбы. — А уж мастерство воинское — не нам чета, числом лишь их задавили.

— Ну что, пойдем с нашим десятником потолкуем, — потянул отяцкий воевода охотника за собой. — А то мнутся, словно барышни, сами не идут.

— Погодь, Иван, глянь на тын… — Палец Антипа был вытянут по направлению к веси. — Что-то нечисто там, черненая холстина на жерди болтается, да и вои наши в весь возвертаются, будто и нет нас тут.

— Да, дела. Догнать, что ли… Нет, постой-ка тут, а я к тыну сбегаю, со Славой поговорю, если уж другие не хотят общаться. А вы пока тут разбирайтесь вместе с отяками, за лодьями посмотрите… не ровен час, очухается там кто, да и сами они могут повести себя э… как чужие, одним словом. В общем, сохраняй братские отношения… И вот еще что… — Иван наклонился к самому уху охотника и что-то тихо ему прошептал. — Понятно?

— Не ведаю, пошто те это надобно, но раздор от этого великий может начаться… — засомневался Антип.

— На меня все вали, если что, — ответил отяцкий воевода. Потом, содрав шлем, поворошил вспотевшие волосы и отправился вслед за уходящей гуськом в весь ратью.

* * *

Иван все-таки дождался Вячеслава, проведя минут сорок под воротами. Всё стало ясно с самой первой секунды, когда с вышки ему крикнули, что в веси мор и ближе подходить не надо. Теперь они сидели на краю яруги и коротко рассказывали друг другу о произошедших событиях. Вячеслав держал на руках кутенка, опрокинувшегося на спину и разомлевшего от поглаживаний.

— Вот прибился, когда к тебе шел, поиграть-то не с кем… Народу в веси почти нет, мужики еле успевают за скотиной ухаживать после смены на изгороди… Ну так вот, с уксусом-то я прибежал, а он уже отходит. Первая, и единственная, смерть… тьфу три раза через левое плечо, — действительно поплевал в сторону Вячеслав и продолжил: — У остальных, кто показался мне тоже сильно горячим, вроде сбили температуру, да еще отваром липы дополнительно напоили. Без градусника как тут определишь, сколько у него… Только с опытом разве такие ощущения придут. Слава богу, это вроде не чума и не холера. Иначе можно было бы просто лечь и молча помирать. И те, что у меня… это самые тяжелые, хотя недавно еще пятерых принесли, да… Я прошелся сейчас, поспрашивал… Остальные либо на ногах переносят, либо иммунитет высокий, не берет их. Но кашляют многие.

— Так что это было-то? — поинтересовался Иван.

— Не знаю, вирусное что-то — может, грипп, может, еще что. В общем, повезло нам, что вирус этот мы ослабленный притащили. Хотя… может, он первый такой вылез, а потом еще что-нибудь будет. Не дай бог, конечно.

— Ты думаешь, это мы?

— Скорее всего… С буртасами весяне не общались, да и симптомы почти сразу по их приходе проявились, инкубационный период обычно несколько дольше… Скорее все-таки мы: я-то не заразился, и ты тоже вроде ничего.

— Надеюсь, ты не стал объяснять, откуда все взялось? — печально ухмыльнулся Иван.

— За кого ты меня держишь? — недоверчиво посмотрел Вячеслав. — Я себе и детям не враг. Вот теперь думаю — идти раны отякам лечить или как? Сумку с лекарствами и туесок с отваром ромашки с собой принес на всякий случай, но вдруг это я носитель?

— Иди, иди, а вдруг это я или дети те же… Негоже без помощи их оставлять. Иди прямо сейчас, по горячим следам, пока они там не напортачили чего сами. Раненых очень много. Кстати, карантин снимать будешь?

— Нет пока: если все распространится в итоге, то пусть не такими темпами. Но с десятником поговори, если хочешь, он рвался все…

— Угу, чуть позже. А с флагом это ты придумал? — Иван бросил взгляд на колышущуюся по ветру черную холстину.

— Ну… как я? Сказал, чтобы тряпку какую повесили. Откуда я знаю, что они тут вывешивают, если мор пришел? Может, крест какой-нибудь перед воротами надо ставить, да только разве можно было выйти? Господа буртасы! Извольте подождать, пока мы тут знак морового поветрия вывесим! Короче, прибежали ко мне, спросили: что за тряпка нужна? Я сказал, что поярче не мешало бы. Рубаха красная у десятника была, так они побоялись спросить, вычернили углем холстину да повесили…

— Да ничего получилось, черный флаг как знак беды, еще бы череп и кости нарисовали… — улыбнулся Иван.

— Тьфу на тебя, все бы тебе хиханьки да хаханьки. Пойду я отяков лечить. — Вячеслав поднялся и подхватил сумку. — И так минут десять с тобой потерял…

— Первую помощь им как раз оказывают, я еще в нижней деревне их учил воду кипятить и раны промывать ромашкой, как ты уже делал с Антипом. А насчет хиханьки — так это у меня отходняк такой начинается, вот посмотришь, что далее будет… Кстати, ты с ранеными справишься или помощь моя нужна? Там резаных ран должно быть много, и стрел засевших тоже…

— Была уже практика, не боись. У тебя, кстати, что с рукой? Пойдем, заодно промою. Заражение крови, знаешь, тут вещь неизлечимая…

— Пойдем, — согласился Иван. — Я заодно тебя отякам представлю, чтобы у них сомнений про твои навыки не возникало… А рука — так это стрелой так всадило в приклад, что аж ружье выронил за борт да и кисть чуть порезало отскоком. Теперь нырять за ним… Да, Вячеслав, мне вот только что в голову пришло… а в лесном лагере тоже может быть куча болящих?

— Угу. Туда после твоих раненых и отправимся. Здесь Радимир вместо меня справится, я ему показал, как надо ухаживать, как отвары делать. По моим мыслям, он тут голова многому, такой серый кардинал. Кстати, он даже учился, кажется, где-то. На всякий случай будь поосторожнее с ним, я что-то не пойму, в каком он тут качестве…

— Разберемся… а на железное болото, как мы лагерь прозвали, я сейчас охотника какого-нить отправлю, принесет им вести да узнает, как дела…

— А я уж и забыл, что ты тут начальником стал, — засмеялся Вячеслав. — Только пусть никуда из леса не уходят — вдруг там другое что… Минус на минус может принести и очень жирный минус.

— Ну… начальству скоро конец, я только в походе главой был. — Иван оглянулся: — Смотри, кутенок так за тобой и чешет, вон как уши болтаются…

— Да, обживаемся, — вздохнул полной грудью Вячеслав. — Ты вон к отякам привязался, а я к щенку. Две недели тут, а уже как будто бы и сроднились с этим местом.

Широкая тропинка вела нашедших свое дело людей все дальше от веси. Сзади пылил, отвлекаясь на прыжки за стрекозами и большими полосатыми шмелями, серый щенок с загнутым кренделем хвостом, а вокруг одуряюще пахло цветущим разнотравьем и хотелось просто вдыхать этот ароматный воздух и жить…

Жить на такой благодатной, живописной и мирной земле.

* * *

— Здрав будь, Иван, сын Михайлов, — глухо донеслось до Ивана, когда переяславский десятник присел рядом на бревно, лежавшее около ворот веси, положа длинный, весомый сверток рядом с собой. — Не страшишься столь близко к тыну подходить? Мор — он никого стороной не обходит…

— И тебе здравствовать, Трофим Игнатьич, — ответил, наклонив голову, воевода отяцкий. — Не так он страшен оказался, как мнилось поначалу. Вячеслав сказывал, что с божьей помощью малыми потерями пока обходимся, хотя и не обещал, что этим закончится. Главное, повязку не снимай и меняй почаще, а снятые кипяти… Тогда важные дела можно и порешать, выйдя из веси.

— С божьей помощью, надо же… Лекарь-то, в избу входя, на икону и глазом не ведет. Речи уж нет о том, абы он поклон в красный угол положил али крестным знамением себя осенил… Но деяния его богоугодные, и себя не жалеет — то верно.

— Не обессудь, Трофим Игнатьич, хоть и православные мы, но дело сие в нашем отечестве в запустении было. Не знаю, вернется ли к нам почитание веры Христовой в полной мере, но старания наши приложим… А ты, гляжу, тоже уважение ко мне высказываешь, по имени-отчеству величаешь?

— Так заслужил, Иван Михайлович, заслужил. Сказывать про свершение — то дело одно, а вот исполнить сие — то совсем другое… Вот, прими от меня подарок. — Трофим откинул край холста и обнажил рукоять меча и часть ножен, покрытых затейливым узором. Однако доставать не стал и, запахнув тряпку обратно, передал сверток собеседнику: — Как подарок для сына держал я меч сей с давних пор… Да не судьба, видно, пусть тебе послужит. Славословить более не буду, почестей себе еще наслушаешься…

— Спасибо… Спаси тебя Бог, Трофим, такому подарку от самого сердца цены нет, хоть и не разглядел я сам меч.

— Потом глянешь, не рассыплется он до того времени… Сабля-то хороша, абы бездоспешного разить али кого в легких доспехах, а без меча того, кто добрую бронь дощатую взденет, не побьешь.

— Вот на учении со Сварой и опробую сей меч… Чего смеешься? — Иван удивленно взирал на пытающегося сдерживаться от приступа смеха Трофима. Тот поначалу даже закусил ус и прикрыл ладонью глаза. Но все-таки справился и ответил:

— Ты только Сваре об этом не сказывай, ему тя с деревяшкой гонять и гонять… Да и жалость во мне к его мечу, ежели с этим скрестит, хоть и добрый он у него. Пусть его, оставь… Я вот про что молвить хотел… Ужо час будет, как Антип подбегал к изгороди, издалече вещал нам о ваших свершениях. Баял он мне, что стал ты воеводой у отяков, за собой их и охотничков наших вел и множество славных побед одержал… Да то я и сам видел. Как ныне тебя прозывать — воеводой ли?

— Не смеши честной народ, Трофим Игнатьич. Был я походным воеводой, да скоро весь выйду… Если не изменится ничего. Да и тебя вроде тоже воеводой можно звать? Не десятником же по старинке?

— И то верно… Невмочно стало без воеводы, кликнут после дел сих. Токмо вопрос — не тебя ли? Ежели был бы ты своим перед набегом буртасским, то и выкрикнули бы, и я, быть может, не противился. Но ты не вой… в нашем понимании, хотя это и поправимо. А своим… своим ты стал благодаря деяниям, свершенным тобой и окружением твоим, но… зело еще непонятны мысли ваши людишкам, хотя и приводят они к победам.

— Путано ты говоришь, воевода, но понял я тебя… Сразу хочу ответить, что за властью я не гонюсь и дорогу тебе в воеводском деле переходить не собираюсь. Хоть кем назначь, приму ту ношу… Однако мысли насчет будущего я себе тоже задавал… И место себе определил, если ты не против будешь. Вот скажи, как ты видишь нашу жизнь дальнейшую с отяками? Как бы добычей ты распорядился, если воля в этом твоя была?

— Хм-м… благодарствую тебе на таком твоем слове, а то сумления у меня были на твой счет, не начнешь ли раздор сеять в веси… До власти многие жадные, да не все поймут, что она не токмо почет и уважение, но и ответ за все, что под нею творится… А добыча… добыча как заведено. Каждому доля выделяется, а кому и две… Тебе так и пять, и десять выделить община может. И с отяками тож… А жить? Жить мирно будем, как прежде жили. Пычей за вину свою полной мерой расплатился, рать помог тебе привести — так я мыслю?

— Охо-хо. Так… А ты бы поглядел вдаль, воевода… Не на то, что ты провидишь ныне, а на то, что бы ты хотел увидеть. А уж после вместе подумаем, что с этим делать, а?

— Гхм… Желания мои тебе потребны? Они простые. Силу бы ту сохранить общую, что у нас с отяками народилась, не то беда придет, а мы опять в раздряге…

— Вот! Вот и я про то же, воевода. А не доверишь ли ты мне сие деяние возглавить, а?

— Допрежь надобно сих кметей в одно целое совместить. Аще по силам тебе такое, то принимай сие дело под себя, и я те буду в этом опорой.

— Так пойдем ковать, пока горячо, Трофим Игнатьич, — ухмыльнулся в отросшие за две недели усы Иван. — Пока у меня отходняк не прошел… Что такое? Как бы это сказать… как начну что-то делать — не могу остановиться.

* * *

— Вот стоят с вами, воинами доблестными, два воеводы — один ваш походный, другой переяславский — и понять не могут, из-за чего весь сыр-бор? — прокашлявшись, начал Иван, перебивая общий гул, царящий на краю пажити. — Я говорю, из-за чего шум и раздряга? Чего не поделили столь славные воины, что необходимо стало наше вмешательство?

Пычей оглядел отяцкое воинство, расположившееся на обрыве напротив лодей, перекинул недовольный взгляд на переяславских охотников, вольготно расположившихся рядом, и, что-то для себя решив, вышел вперед, отвесив обоим воеводам низкий поклон:

— Челом вам бью, воевода переяславский, и ты… наш воевода. Премного благодарствуем мы вам от общины нашей за лекаря. Аще не его старания, не досчитались бы мы двух общинников. И других он обиходил знатно. Кхм-м… Теперь о деле… Замятня меж нами и вашими охотничками вышла, на правеж их звать желание есть. Исстари повелось: кто ворога побил, тот с него все и берет. Аще другое что от ворога останется, по долям воинским расходится. Ныне же… Антип вон прошелся допрежь нас по всем павшим буртасам и оперение всех стрел обломал, а наши охотнички знаки там свои поставили, абы определить опосля, чья была стрела…

— Можешь не продолжать, Пычей, я это повелел, Антипа вины тут нет. В своем праве я был, поскольку воевода был ваш. С меня теперь и спрос. Так и переведи своим людям.

Спустя пару минут Пычей, пообщавшись на повышенных тонах со своими соплеменниками, ответил:

— Людишки сии спрос к тебе имеют. Пошто ты их долей хочешь лишить? Оговорюсь токмо… я к тебе никаких вопросов не имею, уговор ты наш исполнил насчет сына моего, а более мне не надобно.

— Я так и думал, Пычей. Тогда переводи им мой ответ, точнее, встречный вопрос, который я когда-то задавал тебе. — Иван встал на небольшую кочку, чтобы видеть все окружавшие его лица, и повысил голос: — Как жить далее будем друг с другом, отяки? А? От того, как вы ответите, и зависит, как делить добычу будем. Только прежде скажите себе сами: если бы не переяславские охотнички, отбили бы вы своих жен и детей? Не слышу? Понятно, не отбили бы… А отбили бы те охотники свою весь от набега буртасского без вас? О! Уже знатно отвечаете! Так сила наша в чем? В единстве она! Поодиночке нас бы враг уничтожил, и не было бы наших селений сейчас на земле этой, а жены с детьми — холопами бы томились в полуденных странах, и общались бы с ними там хуже, чем со скотиной. Точно вам говорю, не равняйте холопство у вас или на Руси — и на полудне. Жутко там жить подневольными. Не одна баба руки на себя наложила бы в первый же год. И не оттого, что разок ссильничали бы ее. Детей там ваших малолетних так пользовали бы… Ну да об этом после могу рассказать, коли попросит кто…

Так согласны вы, что силу нашу надо единой держать? Добре, слышу, только слишком неуверенно, да и не все… Еще на это тогда скажу. Буртасов не всех мы положили. Четверо ушли. Что они скажут, вернувшись домой? Что положили их лесные охотники да оратаи? Да за теми доспехами, что прежняя рать оставила тут, еще большее войско нагрянет. В два раза поболее. Отомстить за своих родичей и вернуть все вами добытое. Что, еще сомнения есть?! То-то же!

А раз так, скажите, кому сии доспехи нужны будут? Войску, что на защиту нас всех станет, или тому же охотнику, у которого она в сундуке с рухлядью томиться будет? Так! Не шуметь! Тихо, я сказал! Про то речи нет, чтобы те, кто с ворогом сражались, домой ничего не принесли! Слово даю, что за тот же доспех выкуп будет, и тот, кто кровь свою проливал, домой гол и бос не придет. И семьям побитых тоже воздадим. Только как делить будем? Кому более дадим — тому, кто стрелы лучше метал в ворога, или тому, кто соседа своего в бою заслонил? Тому, кто первый поднялся на неприятеля, или тому, кто тихо дозор снял ночью? Что важнее? Э… хватит, хватит, так вы до ночи спорить будете… Меня выслушать не хотите?

Поделить я предлагаю всем поровну, в зависимости от того, сколь раз в битве участвовал, а тем, кто в дружине новой состоять будет… А я разве не сказал? Ну, так говорю… Чтобы силу нашу единой держать, надо общую дружину создавать да учить этих дружинников тому, как меч держать да как с ворогом сражаться. С мечом воевода переяславский поможет, а как тихо скрадываться да врага обманывать, как нападение и защиту вести — этому я вас учить буду… Так вот, тем, кто в дружину вступит, доспех дадим от общин наших. Покуда службу нести будет — доспех его, ушел из рати — отдай другому. И плата тем дружинникам будет, но об этом чуть позже… Пычей, утихомирь ты их немного, я уже горло задрал горланить-то…

Так вот, абы особо славным воям было не обидно, пусть каждый десяток выберет особо отличившегося по их мнению. Того в дружине десятником поставим, если он пойдет туда, конечно. А долю ему от добычи полуторную дадим в любом случае… Согласны? Вот на их выборах горло и подерете, а пока дальше слухайте. Лодьи тоже в распоряжении дружины будут, потому как не только на тверди защищать землицу нашу надобно, но и на воде.

Теперича еще два вопроса. Гривны где брать и кто над всем этим войском стоять будет. Если мы добычу в сундуки сложим или прогуляем, то радость наша недолгой будет. Дело свое нам нужно, что доход давать будет. Есть оно у нас. Староста ваш краем глаза видел, как народ наш обустраиваться начал на новом месте. Закладываем мы печи, что железо будут делать в большом количестве. И надеюсь на то, что неплохое оно будет. Обеспечим им и себя, и вас, если нужда есть в нем. Но для этого руда болотная нужна, и глина для плинфы, да и другой работы без края. Кроме того, тес мы будем делать, точнее, пилить бревна будем с помощью водяного колеса, а для того людишки тоже потребны. Да и плотники для стройки понадобятся. И то скажу вам, что без ваших родов нам одним не управиться. Платить за сей труд будем или инструментом, или самим железом, а может, и серебром, как наживем его… Поэтому тем, кто места себе в дружине не видит, другое дело найдется и прибыток тоже. С торговли и монета появится, тем и расплатимся за добычу воинскую, а кто в дело вложиться захочет, с тем и это обсудим. А для торговли и суда понадобятся, и охрана на них, так что дружина без дела стоять не будет, да и насадам переяславским дело найдется.

И последнее. Над силой воинской один голова должен быть. Вот перед вами десятник самого переяславского князя стоит, Трофим Игнатьич, знаете вы его. Кроме него, нет никого, кто бы воинское дело так знал. Я сам у него обучаться желаю. Сам же в дружине буду, кем он поставит. Могу и сызнова над вами встать, помогать воеводе в дружинном деле, если не отвергнете.

А чтобы не обидно вашим родам было, можете своего человека предложить — хозяйством, к примеру, заправлять. Вот того же Пычея… переводи, переводи, Пычей, не отнекивайся… То не столь почет для тебя, хоть и это тоже, сколь работы поболее и ответ перед людьми по всей строгости держать… Да что я тебе об этом говорю, ты сам староста, все понимать должен.

В общем, народ отяцкий, обсуждайте мысли мои в гуртах своих и приходите с решением… через три дня, вот на это самое место. Воевода переяславский в веси с народом поговорит, а я с теми, кто в лесу сейчас. Решайте, люди, думайте, как жить далее будем… Вместе или как? А добыча… Посчитали поди уже все… К себе пока забирайте на хранение, в весь-то ходу ныне нет, поди знаете, что… болезнь у нас. Нет, не мор… Мыслю, буртасы принесли сие. Однако же, если и среди вас такое начнется, то повязки из холстины мастерите, вон как у воеводы нашего, и к лекарю срочно шлите — знает он, как это лечить. А лодьи лучше к насадам поставить, как на них вас домой свезут. Нечего им на виду мелькать.

Ну что, благодарствую за вашу службу, люди. За то, что животы свои не жалели ради родичей своих и соседей добрых. Теперь и отдохнуть пора, погибших похоронить, как подобает да помянуть их. Засим воеводскую ношу с себя слагаю. На пир не созываю, пока болезнь не прошла, да и невместно мне это делать. Придет время — и отпразднуем сию победу.

Поклонившись в пояс собравшимся, Иван соскочил с кочки, на которой переминался все это время, и отер выступивший пот.

— Даже в бою так не устал, как тут, за речами, — повел он плечами. — Ну как, воевода, не слишком я своевольничал?

— Мысль опосля мне пришла, аще ты не только отяков, но и всех дружинных под себя подомнешь… — печально улыбнулся Трофим. — Так ли это? Мне что за крохи оставишь?

— У нас это называется… что-то типа свадебного воеводы, — хохотнул Иван, уводя Трофима в сторону. — Это тот, кто на свадьбе гуляет да доспехами там блещет, а ни на что другое не пригоден. Ты не сумлевайся, Трофим Игнатьич, не отниму у тебя хлеб твой. И других дел, окромя как по кочкам скакать, найдется полная корзина.

— Это каких? — повел бровью Трофим.

— А чем князь занимается, пока воевода его дружину по полям и лесам гоняет? Если надо, так он и ее возглавить может, а нет, так других дел полна коробушка…

— Не шутковал бы ты, Иван Михайлович, с сякими делами, не ровен час, послух найдется, явятся по нашу голову — и с плеч ее снимут за одни только мысли такие, — сразу посерьезнел воевода.

— Нет у меня за пазухой ничего такого, Трофим Игнатьич, даже в голове не держал с князьями да ханами тягаться. Только дело то, что тебе предстоит, схоже больно с их делами. Торговлю надо поставить, да округу нашу оборонить, да людишек на каждое дело найти. Мы с товарищами по незнанию дров можем наломать, так что тебе нас и направлять.

— Наломал один сякой надысь. Вона, цельным рядом по пажити разложено, токмо хоронить успевай. — Воевода поднял палец вверх, призывая внимательно себя слушать. — Христом тебя заклинаю, Иван, держи мысли свои в узде, иначе оттяпают тебе язык. Я уж познал сущность твою: аще ты молвишь о чем, то к тому и пойдешь сквозь тернии любые.

— Молчать как рыба буду, Трофим Игнатьич, — улыбнулся Иван и добавил: — Покуда в силу не войдем.

Глава 15

Неподеленная добыча

Терлей никогда не мог бы подумать, что его слово может решить судьбу их поселений. Три рода, три больших семьи, три гурта раскололись. Переливающаяся серебром россыпь кольчуг свела с ума многих и многих, сверкающая сталь клинков тоже манила скорым обогащением. Кто-то хотел продать все оружие в Суздале или Муроме, а малое число горячих голов призывали даже идти по стезе побитых буртасов, не боясь повторить их судьбу. Сторонниками продажи были в основном старейшины родов и некоторые общинники из верхних поселений. Большинство из них по причине возраста или отсутствия каких-либо воинских навыков не участвовали в недавних сражениях. Они также не подверглись разграблению и избиению, их не убивали и не насиловали их жен. Однако права голоса полноценных мужей рода у них никто не отнимал, а голосов этих набиралось изрядное количество. Хотя надо признать, крики польстившихся на скорое обогащение отяцких воинов, которые хотели бы пойти по стезе вольных стрелков, тоже были громкими. Не обязательно кого-нибудь грабить, рассуждали они, достаточно наняться в дружину к какому-нибудь влиятельному купцу или даже князю — и все, мошну можно набивать серебром.

Справедливости ради надо сказать, что в число первых и вторых не вошло ни одного голоса из нижнего гурта. Он целиком и полностью выступил за предложение воеводы, однако решение это не обошлось без рукоприкладства. Некоторые молодые воины селения сразу после сражения высказались за дальний поход для мести буртасам, а то и своим давним врагам черемисам, однако по дороге домой Терлей успел их попросту приструнить. Кому-то указал на его полную непригодность как ратника, а особо крикливым просто надавал по шее, отозвав в сторонку. Правда, после этого долго объяснял, что если они с ним не могут справиться даже без меча или сабли, то уж воинам Великого Булгара или тем же черемисам, которые порой клинком себе на жизнь зарабатывают, они только пятки вылизывать смогут без насмешек с их стороны. И без обучения у переяславцев ни о какой мести говорить не приходится.

Поэтому в первый же день возвращения, похоронив убитых и наведя относительный порядок в частично сожженном селении, община нижнего гурта была готова не только согласиться с предложением создания новой дружины и общего хозяйства, но даже и пойти при некоторых условиях под переяславскую руку. Все-таки если бы не усилия новых поселенцев, то помощи от родичей они бы точно не дождались. Какая уж это родня, если их жен и детей хотели бросить на произвол судьбы, точнее, позволить им быть холопами до конца недолгих дней своих… Многие из мастеровых после общинного сбора даже бросились собирать вещи, уже решив для себя обустраиваться на новом месте. А Пычей, Терлей и восемь из полутора десятков будущих дружинников нижнего гурта отправились в среднее поселение, чтобы выяснить решение других родов. И неожиданно узнали, что никто предложения их бывшего воеводы не обсуждает, а старейшины делят доспехи и оружие, оставленное им на сохранение. Не всю добычу, конечно. Практически все вои, участвующие в битве, не могли отказать себе в удовольствии покрасоваться перед соплеменниками доспехами и оружием, а теперь, судя по всему, не собирались их снимать. Однако остальная воинская добыча и тюки с одеждой были разложены на поляне, и старейшины обоих верхних поселений, а также часть примкнувших к ним воинов ожесточенно спорили, что кому достанется. Кто-то кричал, как он много потерял в схватках с черемисами. Кто-то ожесточенно жестикулировал, объясняя, как он много сделал для благополучия родов. Некоторые общинники, участвовавшие в битве, доказывали, что их стрелы поразили по три-четыре ворога и они достойны лучшей доли, чем одна совсем не новая кольчуга и одна совсем не узорчатая сабля. При этом уже никто не вспоминал о переяславском участии в сражении, посчитав, что оставленные в заводи лодьи вполне потянут как доля добычи новых соседей. А если учесть, что переяславцы вовсе пропали бы без могучего отяцкого войска, то и за такой куш они должны быть благодарны. Если бы, конечно, знать, что с этими судами делать, да уметь как-нибудь управляться с парусом, то и их отдавать не следовало бы, но уж поздно об этом думать — соседи суда к рукам прибрали.

Однако стояли в стороне и другие отяки, в основном вои, обсуждая что-то вполголоса. К ним-то и отправились Терлей с Пычеем, послушав сначала, что творится на поляне. От них и узнали, что местный староста, воспользовавшись гибелью своего собрата с верховьев реки, смутил умы старейшин и подгребает под себя власть. А с ней и добычу, взятую в бою. Однако Пычей в этом усомнился.

— Не было такого в наших родах, — вступил он в круг между сгрудившимися в стороне отяками, — абы один человек решал за всех, как общине жить… Без дозволения старейшин и жреца не помыслил бы он об этом. Да и не худое это деяние… собрать все роды в един кулак. Однако же не он в бою плоть свою под стрелы подставлял, не он над ворогом победу измыслил и не он нас к ней вел. И не ему над нами стоять и добычей владеть.

— Так он и не один сие дело творит: старейшины горой за него, а они родичи наши старшие, — не было ранее того, чтобы в ослушание к ним войти. Они нам жизнь дали, выкормили, иной раз кусок изо рта вынимая, — заговорили наперебой окружающие его общинники. — Да и опыт они свой приобрели трудом тяжким, пренебрегать оным не следует! Это лишь скудость ума нашего покажет…

— Кха, кха, — аж закашлялся Пычей. — Верно воевода наш мне сказывал: не тот из людишек умен, кто поступает по правде, а тот, кто еще при этом своим умом живет. А вы с чьих слов мне тут глаголите? Как мальцы неразумные, а не вои, кровь проливавшие. Вежу к старшим надо иметь, а не в рот им заглядывать. Нашего урока вам мало? Дождались бы мы помощи от ваших родов, коли старейшины решали судьбу нашу? Окрест гляньте, как мир меняется… Русины переяславские на этой земле не с того появились, чтобы к нам поближе быть, а с того, что неуютно им у себя стало. Али ворог какой теснит, али землицы на всех не хватает. И черемисов прежде кто-то согнал со своих мест, оттого они на наши угодья и позарились… А ныне и другие от нас большего хотят. То буртасы, то булгары спешат за наш счет мошну свою наполнить… А в верховьях Ветлуги новгородцы уже пошаливать начали. Без меча прожить и раньше не могли, а ныне и подавно. Даже я, старый, доспех надел для службы воинской, пусть всего лишь на один бой ратный. А вы теперь стали той силой, которая защищает общий род наш, на вас все держится и будет держаться, а не на таких развалинах, как я или старейшины немощные. Ваша та добыча и ваше усмотрение, как ей распорядиться на благо рода. А старики токмо по сундукам все растащат да пылью там припорошат. А вы будете умирать под чужими мечами и вспоминать подвиги былые свои. И не придет к вам никто на помощь, потому что отвергаете вы руку, ныне вам протянутую. А протягивают ее вам, а не отцам вашим, потому что жить дальше вам, а не им. Вот так, решайте теперича, а мы порешали ужо. Уходим всем гуртом под переяславцев, оговорив, что обычаи наши нам останутся, а все, что промеж нами боком выйдет, то общим согласием решать.

Стоявшие вокруг отяки засмущались и, переглядываясь меж собой, вытолкнули в круг рыжеватого курносого воина.

— Исполать тебе, Пычей, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Гондыр меня прозывают. Помнишь ли?

— В одном ряду с рогатинами стояли, как не помнить… И тебе исполать.

— Мы меж собой раньше тишком о том же говорили, но не с кем совет держать было, как поступить нам. Старейшины наши ныне лишь о добыче мыслить могут. Ты же староста, хоть и соседнего селения…

— А то не из одного семени наши роды вышли… — ответствовал Пычей. — Для наших трех гуртов всегда был один покровитель.

— Потому и спрашиваем тебя сей миг: как быть нам? Как поступить со старшими родичами нашими? Прогнать невместно, да и совестно было бы… И как добычу обратно забрать? Воины в том дележе тоже присутствие имеют, как бы замятни не было. Не простим себе, ежели кровь прольется. — Сумрачное лицо Гондыра только подчеркивало серьезность происходящего.

— Одно скажу, — чуть задумавшись, ответил Пычей. — Отнестись к старшим надо со всей вежей, а ответ за меня Терлей даст. Потому что воин он у нас не последний, да и помоложе многих будет. Ему дальше жить — ему и решать, как я и сказывал прежде.

Ошарашенный таким развитием событий, Терлей неожиданно оказался под пристальным взглядом многих людей. Первое мгновение он пытался придумать что-то умное, но только вспотел от усилий. А потом неожиданно успокоился. Неужели Пычей дал бы ему слово, если бы ожидал от него чего-то из ряда вон выходящего? Да нет, конечно, надо просто ответить то, что думаешь.

— Уходить вам надо, — начал он. — Уходить из родов тем, кто защиты для семей своих желает и кто сил своих на это не пожалеет отдать. К себе в род возьмем. Отстроимся у нас али в том месте, где деяния мастеровые зачинились. А воршуда, хранителя рода нашего, со всеми почестями и обрядами в каждую новую молельню проводим. Святыни у тебя, Пычей?

— В сохранности они, — ответил тот и улыбнулся, поддержав кивком воина.

— А оставшейся добычей воинской со всей вежей их, — Терлей кивнул на поляну, где до сих пор шел дележ, — попросим поделиться. А не захотят, то браниться не следует — так уходите. Воевода наш походный не одобрил бы, коли мы раздор в родах учинять бы стали. Так мнится мне… Серьезное это дело, однако все же надо собирать людишек, кто готов на уход. Самим о женах и детях подумать, коли разум старейшинам застило. А как посчитаем тут всех, кто с места готов сняться, так и к верхним заглянем.

— И то верно. — Гондыр аж прихлопнул кулаком о ладонь от досады, что не он такое придумал. — А они недолго кочевряжиться без нас тут будут. Коли все те, о ком мысль имею, гурт покинут, то не мы из рода уйдем, а род от выживших из ума.

— На том и порешаем, — прокашлялся Пычей. — То были речи не отроков малолетних, но мужей, за дела свои отвечающих.

* * *

— Говоришь, Тимка, что удобно тот холм расположен? — спросил сына Николай.

— Холм сам не очень высокий, но зато вытянут вдоль речки, воды в достатке будет, — по-взрослому начал докладывать Тимка, видя, как серьезно заинтересовались его мнением. — Сосновый бор редкий по этому холму стоит… Красивые такие сосны, раскидистые, срубать жалко будет. Да и не нужно, наверное, — спохватился он, — рядом еще такой же лес стоит по низине, но погуще. Если запруду поставить, то заливаться по весне это место будет, как раз под огороды пойдет вырубка. И всего-то полкилометра вверх по течению будет отсюда.

— Поясни-ка, малец, сколь шагов до того места? — встрял в разговор Фаддей, старшина плотников, уже немного оправившийся после ранения и теперь, пока рана не заросла, понемногу кашеварящий около костра.

— Так я и говорю… — начал Тимка, — ой… Саженей триста-четыреста, если по прямой идти, а с петлями чуть побольше.

— Знаю я то место, бывал в прошлом году, — согласился Фаддей. — Дальше поляны ягодные есть, и охотой прокормиться можно, покуда зверье не разогнали. По душе мне оно, и размахнуться там есть где. Со старостой али с Трофимом Игнатьичем совет держать надо будет и зимовье рубить.

— Думаю, что еще в одну весь это зимовье перерастет, — подвел итог Николай. — Но да это все потом. Ну что, поснедали — опять можно за работу. Как там болеющие, кстати, а? Тимофей?

— Вовкин отец там не на шутку развернулся. Половину лагеря уложил в постель, ну… на лапник, шкуры из веси притащили, в общем, лечит вовсю. Отваром из сосновых почек поит, всех повязки заставил надеть и сам в ней ходит. Кто-то даже сопротивлялся поначалу, руки попробовал распустить, но Иван Михалыч так на него цыкнул перед тем как уехать, что тот теперь стелется перед дядей Славой, как не знаю кто… А наш егерь теперь что, командует, как Трофим Игнатьич?

— Да, есть такое дело. — Николай опрокинул в рот берестяной туесочек, допивая оттуда последние капли взвара. — Спас он нас, Тимк. Охотники прямо сказки про него рассказывают, хотя сам он все больше молчит. Говорит — будет время, расскажу поподробнее. А ребятки как?

— Плохо пока, слегли все, кроме меня и Вовки, — удрученно ответил Тимка. — Но вроде выкарабкаться должны. По крайней мере, дядя Слава так им говорит.

— Понятно… — вздохнул Николай. — Ты, Тимк, беги поутру к Михалычу в весь, он очень просил рассказать, если мы что найдем…

В лесной лагерь на железное болото Иван и Вячеслав прибыли вечером того же дня, когда чужаки были окончательно разбиты. Двое суток назад. С ними были и двое буртасов. Алтыш, пленный десятник, сразу кинувшийся к своему племяннику, и Ишей, которому, как ни странно, егерь позволял почти все. А тот сразу стал совать свой нос во все щели… как, мол, заготовки для плинфы сушите, да как руду собираете, да почему такое колесо делаете? И нет бы советы какие давал — так он, судя по всему, сам толком ничего не понимал. Видимо, просто удовлетворял свое любопытство. Ну, да не жалко, никаких секретов тут особо не было. А вот Вячеслав поведал подробнее о болезни, поразившей весь, о которой ранее уже принес известие один из охотников. Лекарь тут же прошелся по лагерю и, вернувшись через полчаса, забрал всех плотников, несмотря на их причитания о недоделанном водяном колесе. Пока не стемнело, он их заставил срубить крытый навес чуть в стороне от торных троп и заготовить побольше лапника. Неотступно находящийся при нем Иван добавил, что все указания Вячеслава должны выполняться без каких-либо отговорок, а особо сопротивляющиеся будут дела иметь с ним или с самим Трофимом Игнатьичем. Плотники даже возражать не стали, услышав, что заготовку еловых веток тоже решили доверить им. Просто позвали снующих повсюду мальчишек и перепоручили тем столь ответственное задание. Лекарь же после своих указаний начал ходить по лагерю и отбирать людишек с признаками кашля и жара. А народ что думал перед этим? Ну, простудился, в лесу ночуя, так на все воля божья… В веси куда хуже приходится: ворог у самых ворот стоит. А оно вон как оказалось… Мор. Страшное слово. В помощь себе Вячеслав взял Агафью и нескольких баб, с кем прежде имел дело, собирая лекарственные травы. Объяснив им, что делать, и поставив принесенный котел на огонь, засветло успел зашить рану у Фаддея и посмотреть Фросю, которую положил в отдалении от заболевших. С той он провозился довольно долго, обрабатывая рану, но отошел от нее все равно неудовлетворенный. И только на следующий день решился заняться иссечением, чтобы проверить, не загноилось ли, — уж больно не нравились ему припухшие с одной стороны края. Выдавив успевший скопиться гной, обработав своими отварами рану и наложив сухую повязку, Вячеслав уже с чистой совестью похлопал ее по колену, одобрительно оценив, как Фрося перенесла копание в своих «внутренностях».

— Вот кабы вои так же сносили операцию, как ты… А то иные хнычут, меду хмельного просят. Может, тебе все же дать глотнуть немного? Или еще чего попросишь?

— Да я бы попросила, ягодка моя, только совсем о другом, да и не тебя. Дай только срок подняться на ноги, — выдохнула Фрося, откинувшись на спину.

— Уж и ягодка сразу… И кого же ты и о чем попросишь?

— Ягодка, ягодка… Мне ж тебя только сжать посильнее — сразу соком в руках моих брызнешь, вона какой… хрупкий. А сказывать про спрос я тебе не буду, а то одному такому намекнула, так он тут всех ворогов враз побил, лишь бы улизнуть от меня. Опытная я ныне, сразу брать буду под белы ручки — и в кустики, а там уж и… сладим, может быть.

— Ну, ну… ты давай помолчи лучше, тебе отдохнуть надо, а не о кустах думать… — Сразу раскусив ее попытки хорохориться таким манером, Вячеслав уложил Фросю удобнее и накрыл одеялом. — Засыпай, сон — лучшее лекарство…

— Вот-вот, как засыпать, так в одиночку… — устало пробормотала та, закрывая глаза.

— Какие твои годы… — Вячеслав покачал головой и пошел по остальным болящим.

Так и ходил все дни от одного к другому. Обтирал уксусом, чтобы снять жар, поил отварами, постоянно экспериментируя с составами травяного сбора, но все-таки за всеми не уследил… Дети свалились все, однако к концу второго дня их состояние почти не внушало опасений. Высокая температура, продержавшись один день, пошла на спад. Видимо, молодые организмы, выросшие на природе и не подвергшиеся атакам антибиотиков, обладали сильным иммунитетом, который задавил привнесенный вирус. А вот самые старые сначала чуть кашляли, особо ни на что не жалуясь, а потом их состояние резко ухудшалось. Да так, что ни отвары, ни обтирания с жаром и болезнью не справлялись, четверых уже пришлось похоронить. Четверых чужих для Вячеслава старых женщин, которые при этом были чьими-то матерями и бабушками, на чьих руках воспитывались внуки, лежавшие в горячке тут же. Когда жертвы для вас чужие, то это всего лишь статистика. Однако Вячеслав уже принимал этих людей близко к сердцу, переживая за свои просчеты и всегда провожая в последний путь, который проходил сразу же после кончины, не дожидаясь установленного христианскими обычаями третьего дня. Поэтому все потери дались ему тяжело, а сам он уже не раз возносил в душе молитву, уповая, чтобы эпидемия обошлась малыми жертвами, и постоянно сожалел, что не захватил с собой в лес самого простого и дешевого набора лекарств. Тогда бы о смерти и речь не шла. Кто в детстве не мечтал заболеть, чтобы не ходить в школу? А в этом времени такое желание вполне могло бы привести к смертельному исходу. Имея — не ценим, потеряв — плачем… Завидуем, смотря на чужое, и при этом совершенно не храним своего. Увы, человек не меняется, меняются его возможности, которые на данном временном отрезке были у Вячеслава очень ограниченны. Был бы чуть страшнее вирус — и людей не спасло бы никакое чудо.

Однако жизнь вокруг шла своим чередом, и то, что для Вячеслава и многих семей было трагедией, другие воспринимали более обыденно. Бог дал, Бог взял. Больные болели, здоровые работали. Плотина, несмотря на то что на сооружении ее трудились всего четверо оставшихся здоровыми людей, достраивалась. Обтесанные бревна уже легли между сваями. Остались лишь тонкие работы по сбору колеса, установке желоба и различные моменты сопряжения механизмов. Чуть подумав, Николай, по приходе известий о разгроме буртасов, отправил Любима обратно в весь, уговорив того отдать на нужды пилорамы остаток хорошего железа. Дело стоило риска: ведь задачей Любима были два широких ножовочных полотна. Как затачивать зубья, Николай ему на словах рассказал, для продольного распила они должны быть наклонены, и пила будет представлять собой набор десятков маленьких рубаночков. И про то, что их надо развести посильнее, тоже напомнил. А уж опыта ковки у местного кузнеца было гораздо больше, да и набор напильников имелся. Особо Николай напомнил о цементации, но тут приходилось положиться на волю случая, поскольку больших экспериментов с науглероживанием и закалкой кузнецы еще не проводили. Правда, в первый же день после их разговора об укреплении железа углем Любим заказал у гончара очень высокие кувшины с широким горлом для пробного науглероживания клинков, но их еще не довелось испытать.

Сам же Николай в свободное от физической работы время пытался нарисовать двухэтажную конструкцию и сопутствующие механизмы, предназначенные для распиловки бревен на доски. С одной стороны, необходимо было наладить легкую подачу очищенных от ветвей деревьев, чтобы при этом распил шел под весом самого бревна, а с другой — хотелось бы поднять сам механизм повыше, чтобы многочисленные опилки не засоряли проход, а падали вниз на первый этаж, где их можно было гораздо легче убрать.

В любом случае дела понемногу двигались, а вселенские часы отсчитывали секунды, минуты, часы и подталкивали историю вперед. Эти часы разрешали делать все что угодно, но спустя некоторое время вели спрос по полной программе. Ах! Вы не успели? Ну что же, значит, успели другие, и на скрижалях истории будут записаны их имена, а не ваши… Тик-так, тик-так, тик-так…

* * *

«Ой-ой-ой, голова моя садовая, как же я лопухнулся так?» — Иван покачал головой, подперев ее руками. Находился он при этом вместе с Ишеем и воеводой около уреза воды на берегу Ветлуги, присев на высохшую корягу, выкинутую на берег весенними водами. И вроде ничего не предвещало для него такого удара судьбы. Сидели, ждали отяков, время как раз подходило к условленному сроку встречи. Болтали ни о чем, точнее, о разных разностях, выспрашивая друг у друга, как живут в княжествах и ханствах, подробности быта разных племен, расположение земель, кто чем и под кем живет и дышит, кто из сильных мира сего более могучий. До той поры, пока Ишей не обмолвился о странных гостях к сотнику Ибраиму, после которых тот и засобирался сюда в поход.

Иван еще ранее договорился с воеводой, что буртасец идет ему в долю и считаться будет вольным человеком. Тот даже махнул рукой — делай, мол, что хочешь, в своем праве… Доля твоя всяко побольше будет, чем один басурманин. О другой добыче с тобой еще людишки будут рядиться, а вот полоненных буртасов им по избам в качестве холопов никто не даст разобрать. С теми еще придется решать что-то, а пока пусть поработают на благо общины. Что им делать? Так тебе и твоим сотоварищам лучше знать, только ответ за них держите, вот и все. Поэтому Иван пленного десятника с племянником оставил на болоте в помощь Николаю, сказав им, что как только те отработают свое, так он и отпустит их. Сколько же это по времени займет, он не знает, но в ближайшее время выяснит. Десятник покивал и только поинтересовался напоследок, не заставят ли его здесь принимать христианство, если он решит остаться насовсем? Иван на это пожал плечами и ответил, что если тот будет держаться его, то никто принуждать не будет, а за других сказать не может, но… вроде не должны. Ишею же Иван передал, что тот волен в своих действиях, но для других он пока побудет его холопом, чтобы в первое время не возникало вопросов.

И вот сей почти вольный муж так его огорошил, что Иван сидел и раскачивался, осознавая свою ошибку.

— Да не переживай ты так, — тронул его Ишей за плечо. — Я не разумею твоих волнений, но не стоит это того. Как волна о берег бьешься — туда-сюда, туда-сюда…

— Говоришь, от ветлужского князька посылы были? — наконец взял себя в руки Иван.

— То не ведомо мне… от князька ли, от кого другого, но черемисы были знатные, — кивнул Ишей. — Людишкам, что об этом мне шепнули, верить можно.

— Если бы знать об этом заранее, то сотника буртасского надо было как зеницу ока беречь, — все еще сокрушался егерь. — И не стрелами их бить, а пробовать договариваться. Я ведь думал, что корни их похода из их же земель и произрастают.

— Полноте, в самом деле, деяние это обычное, — наконец вставил свое слово воевода. — Ничего сотник бы тебе не баял полезного. Пришли к нему посылы, обещали горы злата да товар живой, что на защиту себя не встанет. А кугуз ветлужский с нас подарки поимел, не своей землицей одарив, а опосля и мзду получил бы, проводив через тех же буртасов нас в дальний полуденный путь вместе с отяками. Что на извечных врагов стрелы переводить, когда можно одним махом от нас избавиться. Чем выше человече сидит, тем больше он не своими руками жар загребает. С ромеев сие идет, подкуп да подлог там первое деяние: ты с Радимиром о том потолкуй — он много тебе историй перескажет.

— Верно все говоришь, воевода, — задумался Иван. — Только это все догадки, а сотник нам бы много интересного поведал. Мы бы тогда знали, что делать да как себя вести.

— А что иное можно деяти, окромя того что ужо помыслили? — продолжал размышлять воевода. — Сила воинская нужна — так ту собираем. Злато да серебро для той силы… так это торговлей будем иметь. Торговля с чего? Да с того, что ты с сотоварищами замыслил. И все эти деяния нужны токмо для того, чтобы выжить… Помысли, сколь свершить надо для такого простого желания…

— Да, а ведь еще две седмицы назад мы с друзьями хотели лишь сами как-то выкарабкаться. А теперь надо задумываться о выживании сотен людей. Растут наши цели… Послушай, Трофим Игнатьич, все-таки надо узнать, что у черемисов на уме…

— Кабы могли, то повыведывали бы, а нет, так неча и голову забивать.

— С торговлей к ним по осени ехать надо, заодно и свою силу покажем, — хлопнул себе по колену ладонью Иван.

— А что, верно ты сказываешь… — Пришла пора и для воеводы задуматься. — Я мыслил Суздаль навестить, там знатно расторговаться можно, но и по черемисским городкам проехаться не грех.

— Ну что, брат Ишей, вот и первое наше путешествие намечается, — хлопнул того панибратски по плечу Иван.

— Лестно мне, что ты меня братом назвал, — озадаченно заморгал тот. — С чего бы?

— Не бери в голову, присказка это, — засмеялся егерь. — А может, придет время — и побратается, чем черт не шутит…

— Не поминай нечистого ни в речах, ни в помыслах, — перебил его Трофим. — А то будешь потом его деяния полной ложкой хлебать… Вон, похоже, она уже начинает набираться.

С низовьев Ветлуги показалась юркая долбленка, ходко шедшая в их сторону. Спустя несколько минут в полном облачении, однако в грязных и местами даже порванных кольчугах, на берег сошли Пычей и Терлей.

— Принимай свою рать, воевода, — обратился к Ивану отяцкий староста.

— Эдак нас с тобой вечно путать будут, — бросил тот Трофиму. — Надо бы мне какое название придумать, что ли… — И повернулся к Пычею: — И ты здрав будь. Рассказывай, что случилось.

— Поначалу пошли лодью в средний гурт с Терлеем, а я уж тем временем поведаю, что с нами было да как.

— Серьезное что? — насторожился Иван.

— Обошлось, да чуть кровь не пролилась между родами нашими. Ты не томи, посылай…

— Ишей, охотнички наши, что тебе с лодьей помогали, где?

— Так лодьи и строжат, кто на болото не ушел. В весь их еще не пустили.

— Бери сколь надо и плыви… Терлей покажет куда.

Когда Ишей с отяцким воином убежали, Пычей расслабленно вздохнул и уселся на корягу.

— Нет ли поснедать чего? С утра во рту ничего не было…

— Бери, — передал ему узелок Трофим. — Не обессудь, без горячего сидим — баб в веси нет, а самим сготовить недосуг. Но зато медку хлебнуть потом дам, — указал он пальцем на стоявший в сторонке глиняный кувшинчик.

— Благодать, — прожевал Пычей молодую репку и тут же закусил ее куском мяса, достав его из узелка, где оно лежало завернутое в широкие зеленые листья. — Ежели короче сказывать, — продолжил он с набитым ртом, — то наше поселение на все согласно, о чем Иван баял намедни, и более того. Просим мы тебя, воевода, — обратился он к Трофиму, судорожно глотая кусок, чуть привставая и наклоняя голову, — принять нас под свою руку. Дай только традиции древние и верования наши исполнять. Те из мастеровых, кто пожелал, готовы перебраться на новые места, коли примете вы их и землицы выделите на поселение. Их с десяток будет, да еще семьи. В дружину новую полтора десятка готово вступить… Все одоспешенные, да в придачу пяток кольчуг от тех, кто мастеровыми остаться пожелал. Токмо прикажи дружине оберегать покой тех, кто в гурте нашем решил остаться, не хуже, чем свою весь. Немного там людишек, но верны будут они тебе, да и место для воев твоих всегда там найдется… Это все про нас было.

Иной расклад с другими поселениями. Винюсь, не сохранили мы добычу в полной мере. По приходе нашем видели мы, как жадность там старших людишек обуяла и стали они добычу меж собой делить, не думая, как далее жить и как от ворога спасаться. Да порешила часть воев, кто не токмо о своем животе мыслит… выйти из родов своих и позвать других общинников за собой. Примет их род мой со всем почтением. Сказано было слово наутро, и стали они собираться. И вышло их на средний гурт полторы сотни вместе с бабами и детишками. И мастеровые среди них, и вои. Однако… указали нам в вину, что замятню мы учинили, и стали пред нами с оружием, не выпуская нас. Не допустили мы крови между нами, но поваляли нас сильно, да и кольчуги посекли наши предостаточно. — Пычей оторвался от своего стихотворного слога и развел руки, в которых еще находились недоеденные куски мяса, в стороны, желая показать, как ему досталось.

— Ну так чем дело кончилось? — не выдержал Иван.

— Прорвались мы с барахлишком и скотиною, ждут общинники сей час лодьи ваши на берегу… И посылы наши в верхнее поселение ушли. Да там оно полегче будет, старейшин в нем нет: те в одном месте собрались. Так что готовься принимать под четыре сотни людишек вместе с бабами и дитями, воевода. Это считая с моими. Часть в наше поселение можно на житье пустить, а другую с мастеровыми определить на новое место, где железо вы надумали добывать… Токмо дома поставить первым делом им надо.

— Да… дела наши грешные, — стал оглаживать намечающуюся бородку Иван. — Разместить где вас, мы уже нашли — Тимка с утра прибегал рассказать об этом. Не ждали, правда, что столько народу будет… Однако, как говорится, нет худа без добра, да и места там хватит с излишком. Пока туда вас всех определим, а потом уж думать будем, что делать дальше. Николая возьмем — он покажет, как дома строить по-новому, ну… будем такие возводить, как наш пятистенок, разве что побольше. Поведу вас я, в обход, поскольку в лагере на болоте тоже болезнь началась. Думаю, что и вас коснется, ну да лекарь уже там, бог даст, все обойдется. А сколь воев среди вас, которые в дружину пойдут?

— Да десятка четыре с половиною с трех поселений, — поднял глаза к небу и посчитал Пычей.

— Ну и я пяток выделю из дружины и желающих охотников, — добавил Трофим. — Так что принимай их всех под себя, полусотник.

— Есть принимать, воевода, — чуть задумчиво кивнул Иван.

— Али снедать собрался, али просто мелешь невесть что? — вопросительно глянул на новоиспеченного полусотника Трофим. — Ты вот давеча про название для дружины что-то баял — надумал али как?

— Да слово это подобно согласию для воина, будет исполнено, значит, — все еще витая в облаках, ответил Иван. — А название… был я капитаном, даже лесным, хм-м… вот! Егерем я провел почти полжизни — это так охотники у нас назывались. И у нас все вои из них почти. Так что будем называться э… егерским полком! Зато я главным егерем останусь, и привыкать к новому названию не нужно будет, — засмеялся довольный полусотник. — Кроме того, в тех местах, откуда мы прибыли, с таким же именем воины встречались.

— Не маловато для полка воев-то? — ухмыльнулся Трофим, уже зная, что его новый подчиненный на это что-нибудь забавное обязательно ответит.

— А будет к чему тянуться, воевода, а пока одним названием пугать станем, — с широким оскалом ответил тот.

Глава 16

Первые невзгоды

Сонное покрывало предутреннего сна соскользнуло с полатей, на которых лежала Агафья, и рассыпалось невесомыми клочками зевоты и ленивого потягивания. Еще совсем темно и можно полежать немного, совсем чуток, стряхивая остатки ночных сновидений и впитывая прохладный утренний воздух, смешанный пополам с запахом дыма от вчерашнего костра, разожженного для подтопки в глинобитном очаге. Ну все, пора вставать, плеснуть водицей из деревянной бадейки в лицо и… нет, без разлохмаченной палочки для чистки зубов можно обойтись. Лекарь, конечно, грамоте разумеет и знает много, что людишек с того света вытаскивает, но чистить зубы утром и вечером… это он лишку присоветовал. Агафья подумала и все-таки взялась за палочку. Никто ее за язык не тянул, сама спросила, что он по утрам делает около речки.

А уж что такое больные зубы, она не понаслышке знает: полгода не прошло, как Радимир зуб ей заговорил. Заговорил, как же… Как дурочка малолетняя опростоволосилась. От боли не знала куда податься, а рвать зуб клещами у Любима было страшно. А тот возьми и отправь ее к Радимиру — сказал, что сей божий человек все что угодно при своей святости заговорить может. Нет бы посмотреть в это время на его хитрую рожу да догадаться, что святой с заговорами да волхвованием дела не имеет. Как же, поперлась… Тот сразу закивал, над тоненькой веревочкой что-то пошушукал и ей отдал. На, говорит, привяжи к больному зубу. Привязала, спрашиваю: когда пройдет? Через день, отвечает… Да что ж ты, ирод окаянный, измываешься так? Нешто я протерплю весь день? И так уж мыслить мочи нет ни о чем, окромя этой боли… И на это нашел что ответить. Есть, толкует, способ сразу боль снять, но надо другой конец веревочки на дверную ручку накинуть. Если девица войдет, да за дверь возьмется, то заговор сразу на тебя перейдет и боль утихнет, а если муж честной, то чуть погодя, и чуток потерпеть придется. А если муж, да не честной, — тогда что, говорю? А где это ты таких видела, спрашивает? Ну я пока в уме перебирала, кто чем запятнал себя, он веревочку к ручке привязал, да меня наружу и выставил. Хитрость его была в том, что двери наши в землянках внутрь открываются… ну, чтобы зимой в снегопад открыть можно было. Поднялась, уселась на верхнюю ступеньку да как крикну ему вниз про Фаддея. Разве его можно честным мужем назвать? Он, кобель такой, при живой жене по вдовушкам как бегает? Ни одной бы не пропустил, ежели отказов не слышал. Когда успевает только? Одним духом я это выпалила, а Радимир из-за двери мне тоже как крикнет… Ась? Не расслышал, речет, тебя! Я подниматься со ступенек начала, а он в это время дверь как дернет… У меня аж звезды из одного глаза в другой прыгнули. Ну, мыслю, заговор так на меня перешел. И зуба больного, что сверху справа сидел — как не бывало. Но это я уже потом языком нащупала, а первым делом крикнула ему: что ж ты девицу, дурак старый, не позвал? Такой ты сякой да растакой! Чтобы без боли совсем обойтись? Ты-то старик совсем — когда теперь боль уйдет? А он мне травку какую-то в берестяной кружечке протягивает: на, мол, полоскай. Со стариками, говорит, как с девицами, легко все. Принюхалась, ромашку уловила, еще что-то там было, да не разобрала… Ладно, думаю, старый хрен, не отравишь же ты меня, начала полоскать. Так и обнаружила свою потерю… Ох и устроила я им с Любимом головомойку — кузнецу своему чуть грабли о спину не обломала. Но потом, знамо дело, пошла к Радимиру с отдарком да извинениями. Врасплох, баяла, он меня застал, вот и накричала на него. А он и признался, что всех так лечит, кто к нему приходит, да не часто это бывает. Но ты, сказывает, молчи, а то на следующего уговор не подействует… Уговор, как же, обманщики. Но что деяти, обещала…

Все это Агафья вспоминала, доя корову, разжигая дрова в очаге под навесом да грея воду в небольшом котелке, который Любим выковал еще в переяславской земле и который ценился больше всего в ее хозяйстве. Подумалось, что вот у лекаря уж чудо так чудо, а не котелок. Здоровенный да ровный какой, а если начистить его песочком, то и смотреться можно…

С того дня, как Вячеслав отослал ее на помощь Радимиру, прошла почти неделя. Пока она тут одна, но вечор этот… кара… тин сняли. То есть тряпку эту черную, что на жердине болталась, убрали и ход всем из веси и обратно дали, так что ныне бабоньки из леса должны подойти. Не токмо одной ей тут упираться, мужикам обеды готовить да обстирывать их. Выздоровевших уже третий день как по домам распустили, и более заболевших не было. Слава Всевышнему, токмо двух мужей схоронили от мора того, да на болоте пятеро старух преставились. Вячеслав сказывал, что если бы мужи те сразу к нему пришли, то с ними все и обошлось бы. И у всех теперь наказ такой — ежели заболел чем, то сразу к нему, неча эту… заразу разносить. А сам лекарь к отякам в новую весь подался: тоже у них там что-то началось. Ну, да у них травница есть, с ней на пару полегче будет лечить. В первый год, как обосновались, бабоньки о ней вызнали, да только ходу к тому гурту не было по их малым бедам — неохотно к себе отяки пускали. А от больших неприятностей до последних дней Господь хранил… Да что тут говорить, выдумают, поди, что-нибудь вдвоем.

Ох, ладно, чуть посветлело вроде, надо скотину на пажить выгонять, соскучилась она по травке зеленой. Внутри тына вся зелень аж до землицы выщипана. Как осада началась, все больше старое сено пользовали, что с зимы осталось. А последнюю седмицу пробавлялись только теми крохами, что охотнички около веси скашивали да к воротам сносили. Запрет строгий был…

Агафья открыла ворота хлева и вывела кормилицу на улицу. Там уже подтягивалось к воротам стадо, подгоняемое, за неимением баб, степенными отцами семейств. Хм, степенными… Что-то некоторых из них последние дни шугали почем зря. Трофим Игнатьич из людинов семь мужей отобрал и начал их бою учить, будто отроков малолетних. И в хвост и в гриву их гонял, возились они и с железяками своими, и с мечами деревянными, на ночные дозоры воевода их ставить начал. И эти… игрища какие-то устраивать начнут, сказывают, с нынешнего дня. Кто кого одолеет — отяцкие мужи с новой веси али тутошние. Бить, однако, лишь деревянными мечами можно да стрелами тупыми, что на белку годятся. Но уж ежели попали — падай, а то потом Трофим Игнатьич кнутом отходит… Да только бесовские это игрища — мужи что дети, и деревянными мечами друг другу кости переломают… Вздохнув, Агафья посмотрела на открывающиеся ворота, поздоровалась с пастухом и, похлопав напоследок буренку, направилась к колодцу, благо бадейку с собой захватила.

И тут-то ее сердце захолонуло… Из-за ворот, с края дороги отделилась большая кочка полусухой травы и тихонько поползла между нехотя расступающейся перед ней скотиной. А за ней вторая и третья… Пересекая черту ворот, один из торчащих пучков откинулся — и на Агафью сверкнули страшные глаза на темном лице… Господи, пронеси, леший, кажись… И утренний воздух сначала нарушился глухим стуком упавшей под ее ноги бадейки, а потом разорвался визгом испуганной, но не сломленной женщины:

— Ратуйте, люди добрые! Нечистая сила в весь забралась! Оружайтесь, чем бог послал, гони ее в шею!

И несчастное ведерко было поднято, откинуто назад и с размаху опущено прямо на эти бесовские глазищи.

— Твою мать! — Под грохот разлетевшихся деревянных плашек темное пятно мрака поднялось с дороги и уставилось на атакующую фурию: — Ну ты, Агафья… ну ты… ну ты прямо шторм и буря в одном флаконе! Робяты, берите весь, кончила нашу маскировку эта сердитая тетка! — Иван махнул рукой поднимающимся за ним отякам, указывая им на дружинный дом. Спустя мгновение очумело глядящий с вышки дозорный ойкнул от попавшей ему в грудину тупой стрелы, и игрища по взятию на копье сонной веси начались.

* * *

Пуск водяного колеса прошел как-то буднично и без затей. Перекрыли толстыми тесаными досками часть огромного оконца, оставленного в середине верхних бревен запруды для перелива, и вода пошла по желобу. Ее напор мгновенно заполнил верхний карман колеса, и оно слегка стронулось с места. За первой внутренней полостью последовала вторая, третья, и огромная махина наконец заползла, вращаясь осью в пазах дубовых бревен, щедро политых дегтем. Задумываясь над тем, как будет водяное колесо передавать усилие на подключаемые механизмы, Николай сначала планировал жестко насадить на вал деревянные шестерни. Однако затем решил, что механизмов будет много, и если включать их сразу все, то это приведет лишь к излишней амортизации деревянной конструкции, да и полезная мощность колеса будет тратиться впустую. Кроме того, он никак не мог придумать, как мобильно подключать ту же глиномешалку к вращающейся оси через деревянные зубья. В голове сразу вспыхивала картина расшатанных механизмов и разламывающегося дерева. От таких переживаний Николай ушел в лес и стал там долго и бесцельно бродить вдоль нахоженной в весь тропы, пытаясь собраться и выдать что-то простое, но надежное. Однако долгое время у него ничего не получалось, он даже был готов подсоединить только одно устройство, а все усовершенствования оставить на потом. И все-таки перед самым возвращением к рабочему месту здравая мысль его посетила. Решение лежало на самом виду, и Николай даже плюнул от огорчения из-за того, как нелепо подходил раньше к этой проблеме. Все гениальное просто, и для подсоединения достаточно на главный вращающийся вал надеть что-то вроде толстого барабана или бочонка. Тот должен быть соединен со своим тезкой от подключаемого механизма широким ремнем из кожи. Точнее, этот ремень должен быть натянут на вал подключаемого устройства и двух промежуточных колес, образуя в результате треугольник. В отключенном состоянии барабан основного вала будет находиться внутри этого треугольника, свободно там вращясь. А любой сдвиг системой рычагов этой геометрической фигуры в сторону вызовет касание бочонка к ремню, тот натянется и запустит вращение вала механизма. При этом почти все равно, как именно сдвигать этот треугольник, а в принципе он может даже находиться в стороне от главного вала. Обычная система, работающая как сцепление.

Покончив с этим вопросом и молча насладившись своим триумфом, Николай занялся остальной текучкой, благо жизнь постоянно подбрасывала новые проблемы, да и следующие шаги по развитию всей системы не могли долго ждать. Например, надо было заготовить впрок тес для других водяных колес. Второе из них, но пока не самое важное, задумали поставить на другом берегу параллельно первому. То стояло, упираясь одним из концов оси на невысокий сруб на сваях посредине речки, и предназначалось для мелких работ, подобных замесу глины для кирпичей. Второе же было запланировано исключительно для пилорамы, и для той еще требовалось заложить фундамент из дубовых свай, а также заготовить бревна на саму двухэтажную конструкцию. Как раз в этом месте берег шел ступенькой, и, немного его подрыв, можно было получить заглубленный первый этаж в сажень высотой, куда бы сыпались опилки и где находились все основные механизмы, и находящийся на уровне берега выше по течению второй, где проводилась бы сама распиловка. Такая конструкция позволяла существенно облегчить работу по перевалке бревен. Доставка материала планировалась осуществляться по речке. Для этого, конечно, надо было очистить по всей длине сплава русло и поставить для плотины дополнительную защиту от ударов сплавляемых деревьев, но зато бревна можно было бы вытаскивать прямо на берег перед плотиной и самой лесопилкой. А поскольку второй этаж пилорамы собирались возводить на том же уровне, то древесный материал, чуть подсушив его, можно будет сразу передавать на распиловку.

Третье колесо Николай планировал поставить чуть ниже первого, продлив туда еще один желоб, и при необходимости объединять его мощность с первым. Данное объединение могло понадобиться для организации наддува при плавке чугуна, а также при переделе того в сталь. Но даже учитывая совокупность этих колес, Николай не пытался предугадывать, хватит ли у них мощности для такой работы. И тем более не делал попыток посчитать получаемую от них мощность — все-таки образование у него было не то, точнее, его вообще почти не было. Лишь книги да кое-какая практика — вот и весь его опыт. Понимал лишь, что оная мощь зависит от объема падающей воды, который в летнее время составлял около куба в секунду на каждое из трех колес, а также высоты этих самых колес, а она получалась примерно три с половиной метра. Был какой-то еще параметр, но его Николай вспомнить не мог, как ни напрягался. Да и что с этими коэффициентами делать, он тоже не знал. Оставалось лишь строить, проверять да на глазок уменьшать потери мощности, улучшая конструкцию. Вот и все.

В любом случае глину нужно было мешать не так часто, да и пилить бревна требовалось не каждую минуту, так что, если бы напора воды на какой-либо механизм не хватило, то перекрытием любого желоба можно было эту ситуацию изменить. Вот если бы и этого было недостаточно, то тут уж ничего нельзя было бы поделать в короткие сроки. А в длительные оставалось лишь строить еще одну плотину, чего бы очень не хотелось, поскольку конечный продукт имело смысл отправлять на лодках или плотиках вниз по течению, а с верховьев еще и лес сплавлять на распил по бревнышку. Это не плотами, конечно, но тут уж ничего не сделаешь — речушка больно мелкая. Зато не на своем горбу.

Так что нерешаемые проблемы оставили на потом, а с другими худо-бедно справлялись. Например, Любим все-таки отковал несколько полотен продольных пил, потратив на это почти все свои запасы привезенного железа. Он в буквальном смысле ночевал в своей кузне, уходя оттуда только что-то пожевать с охотниками, сторожащими лодьи в заводи. И их же привлекал ко всем работам, в которых ему была нужна помощь. Поэтому он успел-таки за седмицу отковать целых четыре полотна и развести их зубья, а в последние дни даже провел процедуру науглероживания. При этом два полотна заложил в кувшины с мелкотолченым сосновым углем и пером птицы, а в два остальных, кроме угля, подсыпал еще пережженные толченые рога. При этом сами глиняные емкости пришлось составлять по две, горлышко к горлышку, иначе полотна туда не убирались. Ну а потом каждую пилу ставил на разное время в печку, засекая при этом слой науглероженного железа. Для этого он через определенные промежутки времени ломал металлические обрезки такой же толщины, засунутые им еще в один кувшин. Кроме того, сами полотнища перед этим, кроме зубьев, он покрыл тонким слоем глины, чтобы предотвратить их от излишней хрупкости. Осталось провести процедуру закаливания — и все, основа пилорамы готова. Погнуться пилы, может, и погнутся, да есть надежда, что не сломаются и не посекут людей осколками. Останется только обвязка, которая, надо признать, будет тоже не самая простая. И над этим надо было еще подумать, прежде чем приступать к такому сложному механизму. Сразу массовое производство даже не стоило пытаться запускать, однако отлаживать потихоньку технологию работы было необходимо, а заодно и досок себе напилить можно. Правда, Николай все больше приходил к мысли, что нормальную лесопилку без отлитых чугунных шестерен и других деталей запустить невозможно, а это выводило на первый план запуск домницы.

Тем временем Вовка, проявив недюжинные организаторские таланты, выдал первую партию необожженной плинфы. Сначала он разместил в первый день у всех пацанов, кто мог худо-бедно держать в руках топор, заказы на неразборные формы. Для этого пришлось буквально вырвать у плотников остатки теса и пилу, пообещав в ином случае отобрать чудо-топор. Поверить не поверили, но поперечную ножовку, скрепя сердце, дали. Также Вовка организовал замесы, запустив девчонок топтать глину в импровизированную месильню. Перед этим пришлось аккуратно вынуть на краю холма около куба глины, пошедшей, правда, потом в дело. А предварительно, конечно, требовалось снять верхний слой почвы, а в самом конце сильно намочить поверхность, размазав получившуюся субстанцию по всей яме, и разжечь внутри костер. Это хоть немного должно было защитить от размытия месильни водой. Тем временем рядом, буквально в трех десятках метрах поодаль, другие подростки и бабы начали откапывать и таскать глину со склона холма, который как раз выдавался в этом месте языком. В результате начал получаться открытый с одной стороны широкий ров глубиной в два его роста, который Вовка сразу отвел под печь для обжига кирпича. По краям этого языка овраги засыпали отвалами снятого дерна и негодной почвы, выравнивая площадку. Хорошую же глину засыпали в обожженную яму и заливали водой в пропорции один к одному, а потом месили до тестообразного состояния. При возможности, конечно, выбирали попадающиеся камешки, корешки и всяческий мусор, но до появления глиномешалки, работающей от водяного колеса, Вовка не стал с этим делом заморачиваться. И так проблем хватало. Получив первые три формы, каждую на четыре плинфы, молодой мастер соорудил из остатков теса стол прямо на траве и послал рыжего за песком. Потом они с Вышатой стали лепить куличики, то бишь плинфу, срезая излишки глины обрезками тех же досок и осторожно вытряхивая получившиеся кирпичики сушиться на траву. А чтобы заготовки лучше отставали, обильно посыпали формы песком.

Кирпич решили делать по местным стандартам, где-то двадцать на сорок на пять сантиметров, хотя, конечно, измерить их было нечем. Для изготовления одинаковых форм Вовка просто обломал палочки, используемые потом в виде эталона. Полученную плинфу решили подсушить, раскидав по полянам, в течение двух-трех дней, иногда ее переворачивая, а потом сложить в штабеля и выдержать еще несколько суток. При этом накрыть сухим сеном, которое еще предстояло скосить, чтобы защитить от дождя и солнца. Увидев, что у рыжего все получается, Вовка оставил его командовать и перешел к другим делам.

Во-первых, надо было запастись дровами. Если сразу закладывать на обжиг пару тысяч штук кирпичей и топить несколько дней… — Тимкин батя говорил, что около пяти, — то дров надо э… в общем, Вовка подумал, что их надо в несколько раз больше по объему. На каждый куб кирпичей пусть будет семь-восемь кубов. А где их взять? Охотники после побития буртасов ушли к отякам, плотники занимаются плотиной. Украсть у них пару полешек? Это не выход, да и так косо после пилы смотрят. И тут-то Вовке на глаза попался снятый торф около болота, где собирались добывать руду. И который там бросали как попало. Подключив все свои резервы, в качестве которых выступал опять же дядя Коля, Вовка добился, чтобы вырезанный аккуратными кирпичиками верховой торф относили на край болота, где был открытый вересковый луг, и раскладывали сушиться на солнце. А вот хватит ли температуры горения торфа на обжиг кирпича? Это был вопрос, на который ему никто толком не дал ответа. Дядя Коля что-то бурчал про торфяной кокс, который вроде дает неплохую температуру, но не мог сказать толком, как его делать… Вроде в ямах, как уголь пережигают. А на самом деле? В итоге Вовка не захотел рисковать и, оторвав от двух с половиной десятков помогающих ему подростков восьмерых человек, отправил их дополнительно к торфу рубить сухостой, снося его к будущей печи. Если что, и мехи из кузницы можно притащить, подумал он. А потом… потом началась эпидемия, и ребят, у которых был жар, он силком спроваживал к отцу в лазарет, так что количество работников у него неуклонно уменьшалось, пока он не остался один-одинешенек. И пока все его подчиненные болели, ему пришлось одному переворачивать кирпичи, складывать их в штабеля, накрывать уже скошенным сеном от дождя и солнца. Кроме того, внутри рва, получившегося по ширине в четыре, а в длину около пяти метров, Вовка стал выкладывать поперечные внутренние перегородки из необожженных заготовок. Они стояли довольно близко друг от друга и были пронзены точно посредине полукруглой камерой топки. Толщина у них была примерно вполкирпича, а расстояние между ними было около тридцати сантиметров, так что поверху эти перегородки можно было перекрывать, ставя длинной стороной плинфу на ребро и оставляя между этими заготовками небольшие зазоры. Такие щели между кирпичами потом будут служить продухами, через которые горячий воздух поступит в камеру обжига, хотя впоследствии, конечно, можно было бы выложить для удобства что-то типа пода над перегородками. Однако созданная конструкция была проще, учитывая, что рабочих рук почти не было. В камере обжига, находящейся как бы на втором этаже сооружения, ряды плинфы, поставленные ребрами друг на друга поочередно в разных направлениях, в самом конце должны были перекрываться кирпичами, положенными плашмя. Это позволяло не выкладывать закрытого свода, а положенную плашкой плинфу поверху можно было просто засыпать слоем песка. Последнее служило для пожаробезопасности, поскольку все равно приходилось сооружать деревянный настил от дождя чуть выше такой импровизированной крыши. Молодому кирпичному мастеру, конечно, по мере возможностей помогали, особенно когда Вовка стал выкладывать полукруглые своды перегородок над отверстием топки, однако к тому времени, когда пришлось отчитываться перед дядей Колей, ноги он еле таскал.

Правда, получился не отчет, а производственное совещание, на котором они вместе наметили, куда пойдут кирпичи. Самые удачные однозначно на сооружение домницы, а из остальных будут класть русские печи для их недостроенного пятистенка и новой веси. При этом вымотавшийся не меньше Вовки кузнец, приняв доклад, успел все-таки озвучить мысль, что надо помечать плинфу на будущее. Отметки предназначались для того, чтобы знать, откуда для каждой партии брали глину и с какой стороны печи положили при обжиге. Потом так легче будет определить, почему одни кирпичи, к примеру, звучат лучше, а другие вообще крошатся. После обсуждения на усталого Вовку был надет импровизированный лавровый венок, и он был отправлен отсыпаться. А на следующий день его ждал первый обжиг и новые дела, которые должны были пройти немного легче, потому что помощников ощутимо прибавилось: большинство ребят уже выздоровело. Николай же остался обдумывать окончательную конструкцию домницы и место для ее строительства. Кроме того, еще не был найден известняк, который был необходим в домнице для связывания пустой породы в шлаки. Но это дело он уже поручил Антипу и Тимке, отправив их несколько дней назад на его поиски.

Отослал он и Фаддея с напарником обучать поселенцев новой веси технологиям строительства на примере того же недоделанного пятистенка, присоветовав только серьезно увеличить размеры домов. При этом бригадиру плотников вручили план веси, нарисованный Николаем вместе с воеводой и его новоиспеченным полусотником.

Те как раз и привели отяков к новому месту жительства. А еще туда же запланировали поселить часть мастеровых из веси вместе со старостой Никифором, перемолвившись с ним предварительно через тын, да тех, кто согласится работать на добыче руды и выплавке чугуна. При этом договорились поселить их вперемешку, чтобы отяки не замыкались в себе и понемногу начали общаться с переяславцами, изучая их язык. Что касается старосты, то это было скорее временное назначение. Никифор не слишком любил свою должность, даже немного тяготился ею, стараясь никогда не вылезать за грани мирских дел. Его и выбрали без особого на то его желания: просто человек попался под руку, пару раз в пылу спора охладив горячие головы да дав при этом мудрые советы. Но Никифор вполне устраивал самих переяславцев. Да и отякам, вероятно, понравился бы тоже. Кому хочется, чтобы на него с самого начала стали бы давить, устанавливая свои порядки? Сперва надо пряник дать, а потом и спрашивать по всей строгости.

Согласовав план веси и поразмыслив втроем о постройках, новоявленные архитекторы не пришли к твердому убеждению, будут ли пятистенки значительно теплее землянок, тем более если к строительству тех подойти со всей возможной серьезностью. Но зато они были заметно чище — тот же Вячеслав мимоходом обронил, что делать надо только так, а к мнению лекаря явно стоило прислушаться. Кроме того, от земляного пола все-таки ощутимо несло холодом. Стелить же туда тес — это просто зарывать в землю столь ценный ресурс. Решили, что, когда зима придет, тогда люди сами все смогут сравнить, а пока строить надо по-новому, чтобы было с чем сравнивать.

* * *

Тимка довольно потирал руки. Вот и он на что-то сгодился. Хорошо, что отпросился сбегать на разведку перед ночевкой, день почти сэкономил. Закатное солнце ласково светило через ветки деревьев, и хотя настырная сорока постоянно держалась у него за спиной, ее стрекот почти не раздражал. Как же хорошо вокруг! Огромные сосны, темно-синее небо, зеленая хвоя… А вот ползают большие черные мураши, протоптавшие свои дорожки между толстыми пластами светло-коричневой коры. Тимка улыбнулся им и бабочке, которая махнула оранжевыми крылышками прямо у него под носом. Трава с серыми ошметками старой, высохшей хвои стелилась у него под ногами, а те сами бежали к месту стоянки. За плечами у него висел самострел и мешок, где лежали образцы известняка, которые он нашел на обрыве глубокой яруги, бывшей когда-то руслом какой-то лесной речушки. Может, конечно, эти камушки и не те совсем, но уж очень они подходят под описание отца. Тот же упомянутый им бело-желтоватый цвет с неблестящей поверхностью. Об этом месте почти на самом берегу Ветлуги вспомнил Пычей, когда беседовал с Тимкиным батей, обсуждая постройку новой веси. Осталось только найти, но это как раз и оказалось самым сложным, поскольку отяцкий староста не мог вспомнить точных примет — сказал лишь, что в двух часах хода вниз по течению за нижним гуртом. Может, нашли бы и другие месторождения в тех районах, где пытались обнаружить руду и глину, но неожиданный буртасский рейд прервал поиски в самом разгаре. А теперь… теперь известняк нужен был очень срочно, а почти весь народ был занят или болел. Вот и решили они сначала втроем проверить уже известное место. Судя по всему, расстояние, которое упомянул Пычей, тот измерял, не плывя на долбленке, а добираясь пешим ходом через непролазные заросли по берегу реки. Так что эта яруга оказалась гораздо ближе к гурту, чем им показалось по объяснениям. Но при этом они потеряли столько времени в поисках по дремучему лесу… Зато теперь, похоже, их мучениям настал конец. Сейчас Тимка выйдет на ту поляну, где остановились Антип и Радка, занявшиеся по приходе на новое место разделкой подстреленных уток и готовкой нехитрого обеда, а уж там… Тимка отвел в сторону ветки последнего куста, прикрывающего вид на лагерь поисковиков, и остолбенел, уставившись на погасшее кострище.

Вместо обычной суеты напарников его встретила оглушающая тишина. Везде валялись впопыхах разбросанные вещи, а у самого костра лицом вниз лежал Антип. Подавив в себе желание сразу броситься к охотнику, Тимка достал из-за спины самострел, взвел его, стараясь поменьше шуметь, наложил болт, накрыв его предохранителем, и только тогда осмотрелся вокруг и прислушался к вязкому молчанию, окутавшему сгущающиеся сумерки таежного леса. Никого… Так, теперь Антип. С трудом повернув охотника на спину, Тимка ощупал его с головы до ног. Вроде в порядке, никаких ран, кроме наливающейся огромной шишки на пол-ладони выше виска и сочащейся крови из ссадины оттуда же.

«Ох, опять тебя, дядя Антип, угораздило по голове словить…»

Наскоро ополоснув его ссадину водой из ближайшего ручейка, впадающего в Ветлугу, и перемотав голову раненому чистой тряпицей, Тимка начал обходить поляну по кругу, пытаясь отыскивать следы, как его учил охотник.

Так, это та прогалина, по которой он сам ушел и вернулся, а тут… нет, паутина висит нетронутой. Ага, а вот в этом месте свисают лохмотья, и паук совсем недавно начал опять перекрывать проход своей белесой тонкой нитью. Да, судя по всему, пришли с противоположного направления от того, куда бегал он. А может, ошивались где-то рядом? Хорошо, что не столкнулся. «Ох, надо еще осмотреться…» Однако других следов последующий поиск не дал. «А долбленка, на которой они приплыли, цела ли? Неужто пропустил? Да, точно…»

Пробежав полсотни метров до Ветлуги и не обнаружив там лодки в кустах, Тимка удрученно вернулся обратно. Немудрено не заметить следов на тропочке, которую они натоптали, когда таскали вещи в глубь леса.

«Куда же ушли чужаки и где Радка?»

Еще раз осмотрев Антипа и не решаясь потревожить охотника, Тимка уложил его чуть удобнее, подложил под голову что-то мягкое и нарисовал на земле стрелку, показав направление, куда он пойдет. Дождь вроде не собирался, так что была вероятность, что знаки его не смоет.

«Уф-ф… теперь в путь, — сказал он себе и отправился к Ветлуге, где свернул вниз по течению, удаляясь от нижнего гурта. Однако не прошел он и трех-четырех сотен метров по берегу реки, как заметил в кустах неестественно смотрящийся там обработанный кусок дерева. Потянув с силой на себя, он вытащил на песок заляпанную кровью долбленку с длинной трещиной, тянувшейся по дну. И тут же сверкнула мысль: — Неужели сбежавшие буртасы? Это же они увели ночью лодку, да и стреляли по ним, может, и попали… Вот и кровь. Если так, дело плохо…»

Что уж они сделали с утлым суденышком, Тимка знать точно не мог, но догадаться можно было вполне. Пытаясь с раненым пристать в темноте к противоположному от возможной погони берегу, неловко налетели на корягу, и не слишком крепкая лодочка треснула…

«Так, значит, они тут несколько дней обитали. То ли раненый не давал им двигаться, то ли другие причины… Стоп, посмотрим следы на песке… да, есть чуть ниже. Кто-то выходил оттуда… двое! А через некоторое время зашли обратно. И похоже, что с вещами: следы чуть глубже…»

Тимка метнулся в лес и через некоторое время обозревал покинутую стоянку буртасов, теплые угли костра… Как им не быть теплыми: он отсутствовал в лагере всего часа два, не больше. Наверное, воины заметили их суденышко, проплывающее вверх по течению, и, увидев, что они пристали к берегу, решили забрать долбленку, а заодно и то, что под руку попадется… Вот Радка им и досталась — другой причины исчезновения девушки Тимка не находил.

«Гады… как догоню, так сразу порву на куски, — сказал он себе, прекрасно осознавая, что ничего такого он сделать с воинами не сможет. — И все же, все же… Скоро стемнеет, и они через час-полтора должны встать на стоянку, если не захотят еще раз рискнуть лодочкой. Радку нельзя бросать, а если этой ночью ее не вызволить, то больше можно не увидеть».

Проверив наличие болтов и потрогав для успокоения нож, Тимка двинулся дальше по берегу. Молодость не сомневается и не боится — она еще не знает, что такое смерть. Молодость идет вперед напролом, движимая своими мечтами и идеями… Разными мечтами и идеями. Некоторые не стоят ни гроша, некоторые несут разрушение и смерть, но некоторые содержат в себе такую чистоту и такое самопожертвование, что сверкают перед потомками звездами первой величины среди остальной серости бытия и дают им желание жить, подобно тому как капли живительной влаги спасают путника в пустыне. И не столь важно, куда эти капли упадут и что на них вырастет… Главное, чтобы они были время от времени, орошая род человеческий.

* * *

Радка до сих пор не могла прийти в себя после оплеухи, которую ей закатили в первые же секунды нападения. Как же нелепо они попались… Когда зашуршали кусты, то она подумала, что это возвращается Тимка, и даже не повернула головы. Но спустя мгновение увидела, как вскакивает отец, тянется за луком… и падает, получив плашмя мечом по голове. И тут же сама летит на землю от толчка в спину, с нее слетает шапка, коса бьется как живая по земле. Подняться, убежать… быстрее! А-а-а! Сильный рывок за волосы — и боль по всему лицу от руки в кольчужной рукавице. Не успела, не успела, всё… А Тимка на свободе, спаси его Господь!

Сознание вернулось только в лодке, где она лежала со связанными впереди руками и затекшими от таких же пут ногами.

«Сколько уже плывем? Час? Два? Сутки? Не вспомнить. — Сверху послышались голоса, и долбленка ткнулась носом в прибрежный песок у обрывистого берега. Кто-то потащил ее из лодки, вскинул на плечо и понес в лес. Жесткое окольчуженное плечо било по ребрам и под них, вызывая судорожные спазмы боли и невольные вскрики сквозь прикушенные губы. Мгновение полета, рывок за косу — и земля встретила ее мягкой хвойной подстилкой и узловатыми корнями елок, попавшими прямо на бедро. — Ах, чтоб тебя! У-у-ух, как больно…» Ну вот, мучитель отошел, теперь можно и выдохнуть, переждать, когда боль затихнет, и попытаться расправить затекшие конечности…

Путы с ее ног сняли примерно через четверть часа, сразу после того как воткнули заостренный колышек в середину поляны. Привязав к нему короткой веревкой все еще связанные руки, бросили кусок утки, ею же и запеченной еще на стоянке, поставили туесок с водой. Утиная ножка покатилась по листве, набирая на себя пучок сухих хвойных иголок. Ешь, мол, прямо так. Ух, благодетели!.. Старший, ударивший ее по лицу воин даже кивнул на кусты, предлагая сходить по нужде, если желает. Подняла выше голову, мотнула посильнее: не хочу…

«Ох, это же буртасы сбежавшие: те самые лисьи хвосты на спине…Что сделают со мной? Что? Насиловать не будут — уж больно равнодушно смотрят, мала для них, видать. А совсем болезных этим у них вроде нет… В наложницы повезут? Да, скорее всего. Продадут у булгар на невольничьем рынке, и прощай, родимая сторонка. — Сердце аж захолонуло от тревожного чувства возможной потери, она еще раз огляделась. Трое воинов сидели около огня, спрятанного в яме около вырванной с корнем огромной ели. — С реки и не заметишь: слишком слабые отблески по верхушкам деревьев… О Господи, Господи! О чем я, неужто помощи какой жду?!»

Двое из воинов легли спать рядом с костровой ямой, третий ушел куда-то в подлесок, а для нее следующие два-три часа прошли в нерадостных размышлениях и переживаниях. И не только о себе. «Отец получил мечом плашмя по голове, может, выспросить что хотели, а может, клинок так пошел, кто знает… Прирезали потом или жив еще? Если жив и очнулся, ищет ли? Ох… сколько вопросов, и нет… не будет на них ответов».

Голова и шея болели невыносимо, Радка прислонилась ею к свежему березовому колышку: слышала, что дерево боль с человека снимает. «Сними и ты с меня ее, частичка березовая…» Стало немного прохладно, ногами закопалась в хвою и сверху еще надвинула листвы, хотя и знала, что от земли потянет холодом и тот вытянет у нее все силы. Эх, теперь уж все одно… Жалко, что Тимку она уже не увидит больше, — по нраву он ей пришелся, легко с ним. Ну да ладно, судьбинушка у нее такая… Судьбинушка? Не уйдешь от нее, говорят… А какая она? «А если на меч броситься или в воду упасть связанной? Так, может, это и будет моей судьбой? — Глаза вспыхнули… — Будь что будет, не хочу жить вдали от лесов родных, рек прозрачных. Раз суждено будет, так тут в землю и уйду… Но осторожней надо, повернуться так, будто во сне. Буртас старший первый час на нее поглядывал иногда, да и сейчас спит сторожко. Ох, кол даже не шелохнется… Все равно — лягу вокруг него и буду совсем понемножку тащить».

Через час мышцы спины болели невыносимо, хотя казалось, что кол уже начал поддаваться. Да и кисти рук уже один раз сводило судорогой, и в голову закрадывалась предательская мысль: «Да зачем все это? Все равно поймают да накажут. Может, потом прыгнуть с лодки? Так будет легче умереть, просто надо отложить чуть-чуть усилия, сделать все потом, утром… — Но прожгла другая мысль: — А как же Тимка? Он так же поступил бы или сражался до конца, каждое мгновение? — И опять содранные в кровь ладони тащили ненавистный колышек из земли… Иногда казалось, что прошла вечность, но, судя по ночному светилу, минул всего лишь час или два… — Чу, что за вскрик в глубине леса? Или это волчара настиг свою добычу, и она так жалобно всхлипнула в свой смертный час?»

Однако почти неслышно за спиной поднялся тот, давешний, буртас, что подглядывал за ней, и скользнул мимо в ночную тьму. Опять потекли мгновения, одно за другим. Нужно не шевелиться, замереть, дышать так спокойно, будто спишь, — вдруг он вернулся и смотрит на нее из тьмы? Тишина…

Неожиданно поблизости, за спиной, треснул сучок, и вслед за этим звуком раздался гулкий щелчок тетивы. Этот звук она ни с чем не спутает! Это новый Тимкин самострел, который ему вручил полусотник за свое спасение. Ноги сами дернулись, и она через мгновение стояла на колене, держась обеими руками за злополучный кол. Тимка стоял спиной к ней, заряжая самострел, а в яме, вскинув к горлу руки, хрипел один из буртасов. Предательские слезы сами хлынули из глаз.

— Тимка, Тимка, ты пришел… — Радка бессильно опустилась на землю.

— Второго я завалил, не бойся. — Не поворачиваясь еще к ней, тот продолжал возиться с непослушным самострелом.

— Третий… был третий, — прошептала она.

— Что? — вскинулся Тимка.

И тут в кустах затрещало, и через поляну размытой тенью ринулся буртас, вскидывая меч в направлении Тимки.

— Тимка, сзади-и-и-и! Не-э-э-эт!!!

Радка вскинулась и нечеловеческим усилием потянула кол из земли. Тот выскочил, и она пошатнулась, стала запрокидываться назад. Однако все-таки успела вывернуться от притянувшей ее земли и бросилась наперерез буртасу. Тимка уже поворачивался, но еще судорожно пытался взвести самострел, наступив ногой на рычаг, а рукой орудуя «козьей ножкой». Радка, видя, что уже не успевает, оттолкнулась обеими ногами и стремительным броском, выпростав вперед руку с колышком, прыгнула вдоль земли на бежавшего мимо нее буртаса… За мгновение до этого последовал щелчок взведенной тетивы, и Тимка выпрямился с наложенным на самострел коротким болтом, однако острие клинка уже летело ему прямо в живот.

Все произошло одновременно… Колышек ударил по вытянутой руке буртаса, щелкнула тетива спущенного самострела, и лезвие, страшное лезвие пронзило фигуру Тимки.

— Тимка!!! Тимка! Тимка… — Радка ползла прямо по скрючившемуся телу поверженного воина, цепляясь портками за оперение торчащего из него болта, и судорожно повторяла мальчишеское имя, надеясь, что тот, уже упавший на колени, не рухнет на землю совсем.

— Тимочка… родненький, не умирай… не умирай, солнышко.

— Да что ты, Радка… все хорошо, ох… Меня лишь чуть-чуть задело.

— Сей миг тебя в лодку посажу, и до гурта враз доберемся… Не успеешь оглянуться… — Радка обняла своего спасителя, и рука, дотронувшаяся до его рубашки, сразу испачкалась в теплой жидкости. Голос ее дрогнул, а губы смогли выбросить из себя лишь какой-то невнятный писк: — Ти-и-имка…

— Нет там лодочки, отпустил я ее по течению, чтобы они не поплыли дальше, если что… — Голос его прервался, и тело вздрогнуло, но он все-таки продолжил: — Жив твой отец, Радка, ощутимо его приложило, но он жив, я его перевязал и там оставил. Ты, главное, доберись, расскажи про него…

— Тимочка, я тебя не оставлю, я тебя… — замолчала она, чувствуя, как бессильно обвисает его тело. — А-а-а-а-а-а! Тимка!!!

Глава 17

Ушкуйники

— Нет, нет же, полусотник! Перекатом да в полном доспехе не минуешь ты меня. Прыти не хватит — и располосует тебя мой меч до костей. Тяжела бронь, абы в ней скакать подобно этому… как ты назвал давеча? Стрекозлу? Козел со стрекозиными крыльями али другое что? Тьфу… Дьявольское наваждение ты своими словами в мыслях вызываешь. Где токмо видывал такое… — Воевода повел плечами и, бросив тяжелый деревянный меч под лавку, сам плюхнулся на нее всем своим немалым от брони весом поближе к сидящему там Радимиру. — Не надо было тебе кольчугу снимать… мнилось мне, что польза будет, ежели ты на своей шкуре сквозь поддоспешник удары меча ощутишь. Авось держаться от острых железок с того мига подальше будешь. Ан нет, щит бросил, прыгать через голову стал — так и самого себя немудрено на меч вздеть. Это тебе не засапожником под чужим ухом ковыряться, тут другое разумение нужно… Да ты подползай, подползай. Али сил нет? Так вина в этом лишь твоя. Пошто вздумал на заре людишек баламутить? Я вечор засиделся допоздна, так самый сладкий сон мой прервал…

— Да то не я был, это Агафья криком изошлась. — Иван кряхтя приподнял свое непослушное тело и пододвинул его поближе к лавке.

— Агафья… перепужал бабоньку до полусмерти. А стала бы она заикой? Как в таком бы разе перед Любимом ответ держал?

— Заикой… это она меня почти заикой сделала. Как бадейкой шандарахнула! — Полусотник наконец оперся о лавку и немного перевел дух.

— Шандра… ахнула. Зачастую у тебя такие слова проскакивают, что понять их невозможно до конца, однако ахнул ты от бадейки, сказывают, нетихо. И на кой ляд те такие игрища нужны? Объясни, сделай милость…

— А как иначе определить наши слабости? Давай посчитаем, что выяснили. Во-первых, дозор ни к ч… Понял, понял, не поминаю. Никуда не годится. За ворота уже пробрались, а дозорный только рот успел раззявить на вышке. А если бы буртасы так подошли? Еще раз повторюсь — сильно повезло нам, что побить их сумели, больше такой удачи не выпадет. Во-вторых, раззявил он свой рот лишь после того, как его стрелой сняли, ну… за это он, надеюсь, получит свое, а вот остальные что делать стали после крика Агафьи? В исподнем да безоружные на улицу выскакивать? Так мои хлопцы их как раз на выходе из землянок ждали. В итоге — еще пять твоих «условно убитых». Правда, не весь народ разобрался, что почем, некоторые с топорами и жердями полезли на «леших» моих, а те ведь даже слова по-нашему не могут сказать. Только «бе» да «ме», егеря, итыть их в задницу. Хорошо, что охотников я расставил среди отяков, те успели встрять и объясниться, иначе без смертоубийства могло и не обойтись. Эта зарубка нам на то, что язык друг друга надо изучать.

— Пусть они наш изучают, — вмешался воевода. — Нешто мне надо по-отяцки лопотать? Они же под мою руку пошли, а не я!

— Так-то оно так, — терпеливо ответил Иван. — Только запомни: самые гнусные проблемы выползают, когда между двумя народами искра неуважения проскальзывает. Конечно, в первую очередь надо именно им учиться для того, чтобы команды наши правильно понимать. Да и в мир если выйдут с торговым караваном — без нашего языка там никуда. Однако вежу к ним тоже надо проявлять. При случае пару фраз вставить, пошутить как-нибудь на их языке, пусть даже впросак попадешь и посмеются над тобой. Тебе это ничего не стоит, да и послушание их потом наверстаешь, а им лестно будет, что воевода ими не гнушается. Ну да это я отвлекся… Теперь в-третьих. Это уже пошли наши проблемы, когда дружинную избу решили взять наскоком. И так понятно, что с саблями и мечами в сенях особо не развернешься. А после того, как ты со Сварой лавкой в избе их повалил, оружие отнял и взашей всех выгнал, стало совершенно понятно, что в тесном пространстве биться мы совершенно не умеем. Так что надо подумать, как из этой ситуации вылезти. Взять те же гирьки — ими управляться неудобно, когда меч в руке. Так мне кажется, по крайней мере. Однако не факт, что я прав, надо пробовать. А вот самострелы короткие точно нужны, да и ножи надо учиться из любого положения бросать. А еще людей расставлять по местам, чтобы каждый знал, что делать надо при штурме, короче, навыки эти еще отрабатывать и отрабатывать. И защиту, и нападение. Однако прежде надо разбить полусотню по способностям. Вот в следующий раз вторую половину попробую в деле и начну делить. Утром же я только два десятка приводил, остальные строиться помогают.

— И когда тот раз наступит? — ухмыльнулся воевода.

— Так я тебе и выложил… — Полусотник все-таки втащил свое побитое тело на лавку и прислонился к бревенчатой стенке дружинной избы. — Хотя нет, скажу. Завтра утром. Или на следующий день. Жди. Спать не будешь ночь-другую, а я днем приду или на закате, как внимание твое ослабнет.

— Хитер ты, — прищурился Трофим. — Однако на такие ухищрения твои я согласен. Только пригони своих к концу дня на выучку. Мы со старшими дружинными покажем им, как меч в руках держать, да погоняем, чтобы ночами спали, а не по лесам разгуливали… А то ладно бы меня разбудили! Свару так прямо с бабенки какой-то сорвали… Ворвался в избу весь заполошный, в какой-то трухе и сене, глаза красные с недосыпа, сразу лавку в руки схватил и пошел войско твое мутузить. Немудрено, что он тебе поутру такой урок устроил, что ты ноги еле таскаешь.

— Да он каждый день меня так изводит, ты к вечеру только полировку на меня наносишь для крепкого сна.

— Хе… — хмыкнул Трофим. — То-то я смотрю, что ты внимания вдовицам нашим не уделяешь. Али ответишь, что тебе их пламенные взгляды в диковинку? Может, не устраивают они тебя чем? Так девиц в веси много, перебирай хоть до морковкиного заговенья… И дитё лишним не будет, землицу тут поднимать и поднимать, а в старости будет кому воды поднести.

— Вот насчет этого я как раз и поговорить хотел…

— Да тут не говорить надо, а по кустам баб тискать, как Свара, — скорчил издевательскую рожу Трофим. — Он там своих суженых каждую ночь находит. Али не работает что у такого воя, как ты?

— Не беспокойся, воевода, на этом поприще я тебя не подведу, — постучал Иван костяшками пальцев три раза по лавке. — Я про другое с тобой хотел поговорить… Смотри, какой расклад выходит. Переяславских три сотни с трудом наскребем, считая детишек, а отяков уже почти в полтора раза больше набирается, да еще прибавление ожидается, после того как они заявили, что святыни свои в новую весь унесли, так?

— Оно так и есть, Иван, да мы на коне, — встрял в разговор Радимир. — Под нас они пошли, мы верховодить в этом, как ты рек… раскладе будем. Да и селим мы их вперемешку с нашими, обиды никакой не чиним — что за волнения у тебя?

— Как бы не привело такое житье к загниванию, — задумчиво повертел Иван в руках подобранную веточку. — Был у нас ученый человек, жизнь разных народов изучал, и понял, что многие из них проходят в развитии своем несколько шагов или ступеней. Сам про это я не знал, Вячеслав наш рассказал как-то… На первом шаге обосабливается тот народ из какого-нибудь племени, свои традиции у него появляются, язык иногда меняется. Живет себе и живет в соседстве с остальными, а потом как обухом по нему — и начинает у него много таких людей рождаться, которые не могут по-прежнему жить. Вячеслав пассионарностью такое свойство называл, а если проще, то у таких шило в заднице. Когда их еще мало — это благо для народа. Они что-то новое привносят, людей в единый кулак собирают и прочие полезные штуки вытворяют. Но потом растет их число, и становится им тесно друг с другом, начинают они людей за собой звать неведомо куда. Иной раз войной на соседей идти, а то и у себя свару в доме учинять. И великие дела сотворить могут, как тот же Цезарь или Александр Македонский, а могут и худые — извести свой народ под корень. А потом сходит число этих людей на нет, и если успели они создать к этому времени что-то прочное, то дети их еще много лет живут этим. Но все хорошее всегда кончается и всякое великое тоже рушится. И очень далекие потомки становятся слабыми и уже живут, как вот те отяки: в ладу с природой, охотятся, рыбалят, но ничего такого, что удивило бы окружающий их мир, создать не могут. До того момента, пока опять таких людей не станет много, однако это очень редко случается…

И мыслю я, что русский народ, ну… руських или русинов, как люд киевский называют, скоро это и ждет. И чаще всего такое происходит, по моему мнению, когда племена разные одним народом жить начинают. Силой или по доброй воле — все равно. Те же словене, поляне да древляне под Рюриком соединились, и сильная Русь пошла с этого. У нас говорили, что это связано как-то с генами, но объяснить что это такое, я вам не смогу… А, вот! Всю мощь берут эти пассионарные люди от разных племен, и она возрастает от этого в них многократно. Только надо, чтобы народы эти были равны, либо тот, кто духом сильнее, и числом поболее был бы. Чтобы не растворилась эта мощь в слабости более многочисленного племени.

А теперь худо на Руси становится, и людишки на север… то есть на полунощь бегут, да еще немного к восходу заворачивают. А тут меря, мурома, мещера, да чуть отличные от них отяки, мордва и черемисы. И первых трех достаточно, чтобы новый толчок дать Руси, а уж с остальными такое может начаться… — Полусотник покачал головой и стал ломать ни в чем не повинную веточку.

— О чем задумался, Иван? — прервал паузу в его монологе Трофим. — Мы с Радимиром прямо заслушались. К чему речь свою вел?

— К тому, чтобы не раствориться нам в отяках и других племенах, которые к нам прибиться могут, — поднял голову полусотник. — Стараться надо бегущий с Руси народ к нам сюда поворачивать. Да и нужны нам людишки, ой как нужны для дел наших… И еще раз на вопрос твой про игрища отвечаю — без них не защитить нам этот люд.

— Так не токмо в Суздаль и Рязань они бегут — и на заход солнца уходят от разорений половецких да раздоров княжеских, — добавил Радимир. — Как тех повернуть да чем заманить их?

— Не знаю я, ничего пока не знаю, — покачал головой Иван. — Но часть доходов с торговли на это надо пустить.

— Да пустим, коли будут они, — с сомнением посмотрел на полусотника Радимир. — Токмо жуть меня берет от той дали, куда ты заглядываешь. Обычный людин годом живет, мы с воеводой чуть далее смотрим, а ты как бы не века проживаешь в мыслях своих… Уж не из тех ли ты людей, что жить не хотят по-прежнему?

— Воевода! Мнится мне, гости новгородские торговые идут с низовьев, на их ушкуй оснастка похожа. Зазовем али нет? — Петр прервал разговор, протиснувшись через калитку в тын.

— Давай, токмо дружинных всех подними и на боевой лад их настрой. Гости с Новгорода разные случаются, — кивнул Трофим, вставая с лавки. — А мы покамест ополоснемся у колодца и встречать их выйдем.

— А чем ушкуй от лодьи отличается? — озадачился Иван.

— Судно это неширокое, легкое да быстроходное, — на ходу стал отвечать воевода. — Мачта съемная, гнезд для уключин нет, клинья под весла ставят. Вместо руля обычное кормовое весло, да палуба местами есть. Что с носа, что с кормы одинаков, может, не разворачиваясь, мигом от берега отойти.

— Сколь у нас дружинных в веси ныне? Никого не отсылал? — спросил полусотник, когда они с воеводой дошли до места и стали поливать друг другу колодезной водой из бадейки.

— Полтора десятка не наберется, новых считая, — ответил, покряхтывая от холодной воды, льющейся ему на спину, Трофим. — А отяков ты сам покуда в новую весь отпустил. Дел невпроворот.

— Хм… Это да, тольмо сомнение меня разбирает… хватит ли нам сил, если замятня с гостями выйдет? А сколько может быть человек у новгородцев на ушкуе?

— Десятка три людишек может набраться, все вои, — ответил воевода, отфыркиваясь.

— Вои? Для торговли зачем ими весь ушкуй набивать? — озадаченно спросил Иван.

— А ты как думал? Торговлишка — дело зело опасное. А новгородцы не токмо ею промышляют, а и разорение могут учинить, егда пожива есть и сила на их стороне. Самые лихие головы у них такими делами занимаются. Потому клешни свои Великий Новгород и запустил аж до самых верховьев Ветлуги и Вятки. Сбор дани своей по всей полунощи ведут, меха любят, медом да воском берут. Ни от чего отказа у них нет, все метут. Оттого и богат сей торговый город.

— Не рискуем ли мы головами своими с такими людишками?

— Ну… приукрасил я малость, — признался Трофим. — Не все так худо, как сказывал. Большей частью торговые дела они ведут. Тын мы затворим, глянем сперва, что за купцы такие. Да и окромя дружинных ныне в веси еще наберется десятка три тех, кто лук поднять сможет, хоть и без брони они. А торговые новгородцы на лакомый кусок падки. Коли кровушку пролить придется ни за что, то шагу не ступят. А нам вести с Руси узнать ой как не мешало бы.

— И все-таки призову я вторую часть дружины нашей, — покачал головой Иван. — Все равно хотел завтра их в деле проверить.

— Твоя воля, токмо будешь их по мелочи тягать — так взроптать могут они. Как бы не лишиться нам дружины в одночасье.

— Как раз по каждой мелочи и собирался их звать, — воспротивился полусотник. — Пусть и остальные видят, что хлеб воинский не лежанием на печи достается, а постоянным учением…

— Вот те на, — изумленно поднял брови воевода. — С какого рожна лежание на печи сродни лени стало? Это как в костер прилечь. Токмо ворогов так пытают.

— А вот как опробуешь зимой нашу печку в четверть избы, — улыбнулся Иван, — так и слезать с нее не захочешь. Эй, эй, Мстиша, — позвал он быстроногого мальчишку, пробегающего мимо, — есть у тебя кто-то под рукой, кого в новую весь можно отправить? Пычею передать надо, что вторую половину рати посмотреть я хочу, да и про новгородцев сомнение мое пересказать. Думаю я, что к тому времени, когда заявятся наши вояки поутру, новгородцы не исчезнут еще. А им силу нашу показать надобно, чтобы в следующий раз эти торговые гости мимо проходили да мыслей жадных не держали про добро наше.

— Сам мигом слетаю, — отозвался скорый на все Мстислав.

— Нет, пошли кого-нибудь быстроногого, самому тебе и здесь дело найду. Попытаешься выведать, что везут они, да сколько их всего. Возьмешь ребят, пристроишься рядом с их лодьей, в салочки или во что другое поиграете… В общем, не мне тебя учить.

Мстислав коротко кивнул и мигом улетучился, а воевода с полусотником, не слишком торопясь, обтерлись докрасна жестким полотенцем и привели себя в порядок. Все-таки гостей встречают, надо себя лицом показать, прежде чем другим оценки выставлять.

* * *

Темный силуэт стрижа мелькнул над водой и взмыл в хмурые небеса, щелкнув напоследок ножницами острых крыльев, прорезавших воздух, как невесомый лист бумаги. Прозрачная синева недостижимого для смертного неба была скрыта темно-серой пеленой облаков, готовых разродиться частым мелким дождем. Черно-белая подвижная трясогузка перелетела из кустов к урезу воды и затрясла своим хвостом над скоплением водорослей и травы, выброшенных волной на берег. Неожиданно рядом с ней покатились мелкими камешками комья сухой глины, взявшие свой разбег с речной кручи, и птаха решила перепорхнуть в более безопасное для пропитания место. Вслед за обрушившейся землей с края обрыва свесилась девичья голова, покрытая смесью паутины, старых хвойных иголок и мелкого лесного мусора. Голова устало вздохнула и спряталась, однако после некоторого перерыва и сопения вновь показалась на виду. На этот раз появилась вся фигура девчушки, тащившей за собой целый ворох перевязанных меж собой еловых веток. Кромка обрыва немного помедлила и решила съехать вниз тяжелой грудой небольшого обвала. Стоящая на ней фигурка взмахнула руками, потеряв равновесие, и кувырнулась вниз, потянув за собой волокуши из лапника. Наконец потревоженный берег умиротворенно замер, вынеся своих обидчиков прямо на берег реки и засыпав им ноги смесью дерна и песка. Девчушка приподняла голову и, поднявшись, стала вытягивать волокуши из завала, попутно стряхивая грязь с мальчишеской фигуры, лежащей на еловых ветках.

— Вот, Тимка, мы и обошли тот обрыв, под яким протиснуться не можно было. Потерпи немного, еще чуть — и дойдем до того места, где ты лодочку треснувшую видел. Я лишь отдышусь слегка…

Вся прошедшая ночь и почти половина минувшего дня слились в один непрекращающийся кошмар. Ночные тревоги полоненной Радки и борьба с неподдающимся колышком, стремительный ночной бой, окончившийся тяжелым Тимкиным ранением, были только предвестниками этого. А потом начались сущие мучения, как только высохли слезы на девичьих глазах. Раздув тлеющие угли, Радка разожгла костер и под его светом нашла котомку с вещами и походный котелок, которые буртасские грабители, по счастью, захватили с собой.

Все, что она запомнила из их первого с Тимкой похода, когда лекарь лечил ее отца, и из проведенной недели в лесу, когда она мельком видела, как тот чистил и перевязывал раны, пошло в дело. Часть тряпиц были сунуты в начавшую закипать воду, а наиболее чистые из оставшихся Радка свернула в несколько слоев. Потом она подтащила Тимку к костру и расстегнула на нем рубашку, которой всегда раньше удивлялась, разглядывая ровную строчку ниток и ряд пуговок во всю ее длину. Осмотрела длинную, истекающую кровью резаную рану, наискось уходящую к спине вдоль ребер с правой стороны, отчего на глаза опять навернулись слезы. Потом подложила под нее приготовленные холстины и прижала их Тимкиной же рукой. Ополоснув свои руки в протекающем ручейке, Радка выхватила болт из тула и подцепила им тряпицы из котелка, поискав место, где их можно было вывалить. Не найдя ничего, стащила с себя исподнюю рубашку, оставшись по пояс голышом. Едва начавшая расти грудь под стылым ночным ветром сразу покрылась мурашками, расползшимися по всему телу. Вывернув белье наизнанку, сбросила туда тряпицы, а котелок с новой порцией воды опять поставила на огонь. Сама же, ругаясь на себя, что не заготовила сбора трав заранее, подожгла смолистый сук и отправилась бродить по опушке в поисках ромашки. Та найдена не была, но зато спустя некоторое время были сорваны цветки едва распустившегося тысячелистника, которые были незамедлительно завязаны в тряпицу и отправлены в кипяток настаиваться, а также листья подорожника, тщательно вымытые в ручье, а потом на миг окунутые в горячую воду. Тем временем Тимка очнулся. Бледное заострившееся лицо на фоне отблесков костра вызывало жуткое впечатление. Вымолвить тот ничего не мог, но глаза его искали Радку. А найдя, успокоились и закрылись. Тем временем остужаемый в ручье настой перестал обжигаться, и юная лекарка повернула раненого слегка набок, отчего тот протяжно застонал, а потом стала осторожно смывать кровь, щедро поливая тело настоем. Было страшно раздвигать края раны, кровотечение сразу возобновлялось с новой силой, но не промыть ее до конца означало оставить возможность воспаления. «Кажется, лекарь называл это сепс… нет, не выговорить», — подумала Радка. Подложив листья подорожника и прокипяченные тряпки, она стала накладывать тугую повязку вокруг ребер, разодрав на полосы свою рубашку и используя отрезанные куски от нательного белья буртасов, которые она отхватила, задрав им кольчуги. Снять доспехи, пришпиленные болтами к телам, Радка не смогла, как ни пыталась. Саму перевязку она старалась проводить как можно осторожнее, но все равно Тимку, уложенного на хвойную подстилку, приходилось постоянно поднимать. Тот стонал от боли, временами приходя в сознание и глядя на нее помутневшими глазами. Наконец мучение закончилось, и Радка, обессиленная, забылась тяжелым сном около костра, тесно прижавшись к своему другу и накинув на голые плечи какие-то обрывки холстин.

А наутро она, с трудом поднявшись из-за пронзающего ее холода, стала рубить буртасской саблей длинные тяжелые ветви елей, связывая их вместе оставшимися полосками материи. Наскоро попив горячей воды, она покидала в котомку найденную еду, засунула туда котелок и стала перекладывать на волокушу Тимку. Прихомутав того под мышки к ветвям, Радка взялась за толстый ствол и, напрягшись, сдернула груз с места. А дальше овражки и перелески, ручейки и прибрежный песок слились в сплошную муть перед глазами. Правый берег Ветлуги был в этом месте крутым, и местами приходилось идти в обход, потому что глубокая вода подступала к самому обрыву. Радка постоянно отбегала вперед, проверяла путь и опять впрягалась в волокуши, взявшись за перекрученные жгутами буртасские штаны, привязанные к веткам. Умаявшись с самого начала дергать за еловые стволы и засаживать занозы в ладони, она вернулась к костру и сняла с окоченевших тел нижние портки, соорудив из них что-то типа упряжи. Дело пошло веселее, однако радости не было, Тимка всю дорогу лежал бледный и почти не приходил в сознание. Он потерял много крови, а задело ли лезвие при этом что-то важное, Радка знать не могла. Поэтому и волокла из последних сил на себе раненого поближе к нижнему отяцкому поселению. Только там она могла бы позвать на помощь. Про настигшую их беду никто знать не мог, искать охотника и двух детей не стали бы еще долго. Седмицу или две, как водится. А Тимка вряд ли бы дожил до этого времени. О том же, что стало с ее отцом, Радка даже думать не хотела. Сердце сразу начинало биться, глаза наливались непрошеными слезами, из-за чего прибрежная дорога расплывалась мутными пятнами, а ноги начинали спотыкаться о корни деревьев и цепляться за низкие ветки кустов.

Отдышавшись, Радка впряглась и продолжила свой путь по кромке прибрежного песка. Привычная тяжесть навалилась на одеревеневшие плечи, еловые ветки мерно шуршали за спиной. В шорох задевающих о мокрый песок еловых колючих рук вплелся мерный плеск на воде. Ватная от усталости голова даже не осознала чужеродности новых звуков, и она отпрянула в сторону, только когда сзади раздался скрежет чего-то тяжелого. Повернувшись, Радка оторопела, вглядевшись в клыкастое чудовище, вознесшееся в сажени над нею. Длинная вытянутая морда с разинутой пастью, раздвоенным языком и маленькими злыми глазами переходила в чешуйчатое, узкое тело темно-желтого оттенка. Книзу его шея утолщалась… и плавно расширялась в борта лодьи с поднятыми над ней рядами весел с каждой стороны. Поняв это, Радка всхлипнула и осела на берег. Рядом с хрустом вонзились разукрашенные сапоги, по щиколотку увязнув в прибрежном песке под грузом тяжелого тела.

— От и горка к остальному навару. Медяк к медяку, как речет умудренный люд. Гляньте, что за красна девица тут голышом расхаживает. А глаза яки раскосы — никак, местный народишко со степняками спутался… А потешит она плоть мою на остаток пути — с самого Новгорода бабы не было. Ну-ка, сотоварищи, кидайте сию дивчину ко мне за полог, а этого беспамятного в воду, пусть поплавает.

— Не дам! — Радка на четвереньках кинулась к Тимке, загородив того от дородного купца с отвисшими щеками.

— От какая ярая, это лишь на пользу… Будешь ласковая, так и дружок твой живехонек останется, поняла, дуреха? Грузите обоих на борт!

— Слышь, Слепень, оставь девку. Мала она еще для утех… И кровь первую не уронила, поди… — Худощавый жилистый паренек с запутавшимися в волосах стружками нагнулся с борта и осмотрел девчонку.

— Заткнись, мордовская харя! Тебя не спросили!

Отодвинув того в сторонку, на берег попрыгали несколько дюжих воинов. Один из них, с русой бородкой, во вздетой кольчуге с короткими рукавами и полукруглом шлеме, у которого с одной стороны была оторвана бармица, тяжелым взглядом осмотрел лежащих на песке отроков.

— Прав Слепень: два месяца без утех идем, оголодали совсем. А выживет, так и навар с нее получить сможем.

— Понял? — добавил толстощекий в сторону возмутившегося паренька. — Из милости ты к нам взят, а в дела наши встрять хочешь.

— Из милости? Это шкурки беличьи, что в оплату пошли за доставку мою в Новгород, и работу мою по починке лодьи как милость ко мне выдаете? — вскипел тот.

— Ты рот свой не разевай! Целым тебя никто не обещался доставить. Не ровен час, споткнешься и за борт упадешь, — погасил его пыл купец и елейным голосом добавил: — Да и порядков ты наших не знаешь, поди. А на то надейся, что с девкой в свой черед позабавишься. После меня, вместе с сотоварищами моими. И плату за это я весьма скромную приму от тебя… Давай, грузи сей прибыток на борт! Да несите поначалу беспамятного! А то расцарапает она вас… Вот, вот, и искусает! А за ним она сама в лодью прыгнет… Ну все. Толкай ушкуй на воду! Взяли!

* * *

Как стемнело, торговые гости расселись в дружинной избе за щедро накрытым столом, уставленным разными яствами, которых Иван прежде и не видел в веси. Тут и моченая брусника, и недавно пошедшие слоем белые жареные грибочки, и ароматное сало, щедро посыпанное чесноком. На первое была уха куряча, а уж жареного мяса какого только не было. И зайчатина, приготовленная в кислом соусе и попахивающая какими-то травками, и исходящие соком верченые тетерева и рябчики. Годовалый кабанчик, только сегодня подстреленный кем-то из охотников, возлежал в самом центре стола. Но венчал стол, конечно, небольшой бочонок крепкого меда. Из него наливали ковшиком небольшую братину, которая сразу по наполнении шла по кругу. Поэтому душистое сыто и взвары из лесных ягод остались на столе нетронутыми.

Хозяин у новгородского ушкуя был один — Онуфрий. Но с ним сотоварищами ходили два младших брата, двое мощных русоволосых воина, отличавшихся от старшего брата как небо от земли. Тот был гораздо старше их, темнее волосом и сильно раздобрел, что, впрочем, являлось признаком его успешности в торговых делах. Братьев звали Мирослав и Козьма, но они предпочитали за столом молчать — то ли от скромности, то ли более озабоченные набитием своих желудков. А вот Онуфрий распевал соловьем. Сказав должное про гостеприимных хозяев и глотнув крепкого медочку, отдал должное и себе. Рассказал, как они попадают в эти места из Новгорода. Путь шел через Сухону и реку Юг, по которой поднимались вверх и выходили на волок, который вел в истоки Ветлуги, точнее, в речку Вохлому. Поведал про свое плавание в Булгарию, про цены на ее рынках, похвалил себя за то, как выгодно расторговался там янтарем да мехами из Новгорода. Мельком упомянул про груз зерна, взятый обратно, похвалив качество ржи и пшеницы. Рассказал про свою судовую команду. Народу на ушкуе было, по его словам, немного, всего полтора десятка душ, и с собой в весь, кроме братьев, он никого не стал брать. Судно с товаром без охраны не мог бросить… Упаси Боже, махал он руками на невысказанный вопрос, на хозяев и думать бы не посмел, да только груз без присмотра никогда не оставляет. Да и людишки его большей частью никчемные, не ровен час отвечать за их деяния придется. Хозяева на это деликатно промолчали, что такую прорву вооруженного народа они в весь и не пустили бы. Однако, посетовав на невозможность посещения сего застолья всеми новгородцами, воевода с полусотником тут же изъявили желание поднести им и горячих блюд со стола, и по чарочке крепкого меда желающим. Тут же послали за Мстишей, который, понятливо кивнув, отправился с ватагой сверстников и запасами съестного на ушкуй, а пир тут же продолжился.

Из полезных новостей была весть, что половецкий хан Аепа Осенев решил расширить сферу своего влияния, пойдя походом на Волжскую Булгарию, с коей и до того враждовал нещадно. А вот чем закончилось это мероприятие и закончилось ли, сказать Онуфрий не мог, поскольку дела свои в булгарской столице провернул быстро и тут же убежал от греха подальше. Хан же тот кыпчакский приходился как бы не тестем Юрию Владимировичу[14], князю Ростовскому. И тот всячески поддерживал его в этих устремлениях, особенно после того как булгары десять лет назад в 1107 году пожгли и разорили окрестности Суздали. Однако поддержка была только на словах, в поход с половцами князь не собирался, ограничиваясь строительством укреплений по Клязьме, чтобы более никто наскоком врасплох суздальскую землю не застал. Ни булгары, ни родственнички с Рязани и Мурома. Сразу после битвы у второй столицы княжества, где как раз и проживал князь Юрий, при впадении в Клязьму реки Лыбедь, на месте существовавшего там поселения заложен был город Владимир, о котором даже Иван, не интересовавшийся ранее историей, не мог не слышать. Они уже давно вместе с Вячеславом выяснили, что попали почти в начало XII века, точнее, в 1117 год от Рождества Христова или 6625 год от Сотворения мира. Еще более ста лет осталось до монгольского нашествия, однако это был тот век, когда Русь оказалась растерзанной непрекращающимися княжескими усобицами, из-за которых и оказалась совершенно бессильной перед монгольской военной машиной, закаленной постоянными войнами с государством чжурдженей, с Хорезмийским султанатом, половцами… Не была бы Русь раздроблена, может, и остановила бы монголов. А может, и нет. Однако впереди точно были нелегкие времена, тень от крыла которых вполне могла бы задеть и Поветлужье.

Поэтому Иван впитывал как губка все имена, даты, города, о которых как бы мимоходом упоминали гости, точнее, гость по имени Онуфрий, один за всех распинавшийся перед хозяевами глухой веси и высказывавший догадки, как будто бы сам видел все своими глазами. Воевода уже пару раз ненароком поморщился в сторону своего полусотника, показывая, что ему не нравится сей обрюзгший тип, гонором своим превосходящий всех за столом сидящих. Однако сами пригласили, теперь будьте добры хлебать полной ложкой то, что зачерпнули.

Идиллия прервалась, когда в дружинную избу бочком протиснулся Мстиша. Бледный, мучительно улыбающийся, тот прямиком прошел к воеводе, при этом страдальчески посматривая на Ивана. Полусотник сразу напрягся, а после того как Трофим после тихого доклада вестника взял братину и восславил новгородских гостей, его мысли приняли совсем дурной оборот. Однако принял медовую чашу он покачиваясь и с легкой улыбкой на устах, сползающей время от времени в сторону. Восславил намечающуюся дружбу, выгодную торговлю, братство между народами и мир во всем мире, то есть произнес порядком замусоленный тост, последнюю часть которого и во времена его молодости никто не понимал, хотя каждый и поддерживал. Отпив глоток и облившись в конце медом, Иван что-то невнятно пробурчал, поддернул гашник и выскользнул наружу. На устах новгородских гостей промелькнули сочувствующие улыбочки привычных к возлияниям трапезников, и они вернулись к питию и закуси. Иван же тем временем выбрался наружу и сразу столкнулся с Мстишей. Тот стоял около двери в подклеть с подрагивающими плечами. Увидеть такое от вечно спешащего и понимающего с полуслова предводителя переяславской пацанвы было для Ивана подобно удару под дых. Подойдя к нему и прислонившись рядом к стене, полусотник нервно спросил:

— Славка, — голос сорвался на хрип, — что случилось-то? Кто-то попался или досталось кому?

— Радка… Радка там, дядя Ваня. — Всхлип вместе с появившимися слезами Мстиша прервал в зародыше и уже четко доложил: — На ушкуй не пустили нас. Да мастеровой новгородский, что на берегу при свете костра копался, кувшин с медом у меня выхватил и заглотнул оттуда. Засмеялся громко над чем-то, а сам чуть погодя за плечо меня сжал и шепчет тихо, что купец на потеху себе девку ниже по течению с отроком беспамятным прихватил, издевался над ней всю дорогу — проверь, не ваша ли будет? И громко так закричал, чтобы я нес кувшин на ушкуй к нему, подталкивая меня на сходни. — Мстиша коротко сгибом локтя обтер лицо. — Захожу я вглубь, холстину откидываю и под тент ныряю… а там Радка сидит полуголая и качается, смотрит на меня и качается, в глаза мне смотрит и не узнает, а глаза… такие… как не от мира сего. И за руку кого-то держит. Меня дальше не пустили, прогнали сразу, да еще мастерового обругали. Радка это, Радка, точно. И Тимка с ней должен быть… Стой, дядь Вань. — Мстиша дернул бледного вскинувшегося полусотника за локоть. — Воевода наш коротко шепнул мне, абы ты не это… не дергался. Помнишь ли, как сам это слово ратникам отяцким выкрикнул? Он ништо другое не сказывал — лишь тебя остановить, когда ты встрять пожелаешь, да Сваре обо всем доложить. А ратников там побольше полутора десятков будет, всяко побольше. Посменно они на берег сходят. Да и сам ушкуй, как Свара сказывал, не в пример обычному речному…

На плечо полусотника легла тяжелая рука в кольчужной сетке.

— Все верно, на морской чем-то смахивает, хоть днище у него как у речного. Я отправил второго вестника к отякам и к твоим землякам. — Свара сочувственно смотрел на Ивана. — Борзо придут, не сомневайся. Без них ушкуй на копье брать невместно. Пока со стороны веси добежим, те мигом отчалят. Да и броней в достатке нет, чтоб под стрелами стоять, а самим пускать издали боязно — попасть в отроков можно. Тут числом надо брать и на реку им нашей лодьей путь застить. Коли ты переиначишь, то твоя воля, но мыслю, что перед рассветом брать их надобно, да и слова воеводы дождаться сперва.

Иван выдохнул и повел плечами:

— Однако ребятки могут нас и не дождаться, особенно если Тимка без памяти там валяется… Да, задачка. Подумать надо, чтобы не испортить чего и крови лишней не пролить… Ты мне одно скажи, Свара, пока мозги мои на место не встали: почему вы с Мстишей так смотрите на меня? Вроде Радка… я понимаю, что Тимка наверняка должен быть с ней, но почему ты меня успокаиваешь, а не того же Мстислава? Вон как хлопец переживает.

— Привык я, Иван, к смерти… — Свара отвел взгляд. — А ты… вроде и кровушки пустил не меньше меня, а смотришь, будто за каждого своего горло перегрызть готов. И у Трофима Игнатьича такой взгляд бывает, но изредка… А о тебе рассказывали охотники, что с тобой ходили на буртасов, да и сам сей миг вижу. Вот и успокаиваю, чтобы ты с цепи не сорвался.

— Этот взгляд первый раз появляется, когда близкие друзья у тебя на руках умирают. Один за другим, а ты сделать ничего не можешь. — Иван вскинул голову, что-то надумав. — Не терпит время, ох не терпит, да делать нечего, ждем подмоги. Мстиша, беги, поднимай Ишея, пусть лодьи готовит… А как ты мыслишь, Свара, если к гостям напрямую обратиться, отдадут ли ребят наших? Вдруг не думали они, что именно наших отроков примучали?

— Неведомо мне это… — Свара покачал головой. — Коли обращались с девкой так, как Мстиша сказывал, то им все одно, наши это али нет. В отказ злодеи пойти могут. То обида великая и вира с них за одно лишь пошибание положена. А за насилие над свободной по церковному Ярославову уставу пять гривен серебра полагается. И это токмо самой девице за сором, а надобно и митрополиту столь же, а от князя ему казнь. Я не толкую про боярских дочерей — за них золотом плата… Да и с толочных вира немалая. Коли Тимка лежит в беспамятстве, да с Антипом что свершили, то могут молвить они, что знать не знают про отроков сих, и на осмотр ушкуя не пустить. Мощь наша им неведома, потому помыслить могут, что в веси с ними никто сладить не в силах. А спрос такой упредит их, и кровушки побольше прольется. Рискнешь без силы отяцкой в полон гостей взять, что за столом у нас сидят? А коли на ушкуе уйдут без них али торговаться зачнут, нож к дитятям приставив?

— Нет, пожалуй, пока не буду твердо уверен, что за нами сила. А то, что мы хлеб… ну не хлеб, так другие яства с ними делили?

— Сам помысли, ежели гость будет в твоем доме над тобой сильничать, стерпишь ли?

— У нас другие законы были, по которым я и тронуть никого не смел, даже при защите своей, — скривился Иван.

— То разбойные люди для себя придумали законы те, — покачал головой в ответ Свара. — Сам про купцов какие мысли держишь?

— Не нравятся мне они, иначе прямо сейчас бы спрос учинил. Ну ладно, я к гостям, воеводу с Петром постараюсь упредить, чтобы вышли они и решили все окончательно, — вздохнул Иван и добавил: — Трудно мне еще понять, какими законами тут люди живут. — Потом немного потоптался на месте и, вскинув голову, протяжно вывел:

Эх ты, во-о-оран, шо ты вье-о-о-ошься…

Над мое-э-эю голово-о-ой,

Ты до-о-бы-ы-чи-и-и не дожде-о-о-ошься…

Черный во-о-оран, я не тво-о-ой…

Твердой поступью полусотник вступил в дружинную избу, продолжая нарастающим голосом выводить песню, а спустя несколько минут уже было слышно, как ему начали подпевать другие голоса. И не только переяславские, но и новгородские…

Закончили пировать, когда небо на востоке начало уже розоветь. Наорались песен до хрипоты, не давая заснуть веси, даже младшие братья Онуфрия принимали в сем песнопении участие, фальшивя густыми голосами. Наконец новгородский купец поднялся, хлопнув ладонью по колену, и поклонился хозяевам, обведя вокруг осоловевшими глазами.

— Благодарствуем за угощение, пора и честь гостям знать. Эхма… — покачнулся Онуфрий. — И вы к нам заглядывайте по приезде в славный Новгород.

— Одно дело к вам осталось, — тоже поднялся воевода. — Весть нам дошла, что на ушкуе твоем людишек наших силком держат и непотребства над ними учиняют. Что ответишь на это, купец?

Мгновенно подобравшийся Онуфрий поднял тяжелый взгляд на Трофима, а его сотоварищи сразу обступили купца с двух сторон.

— Твои людишки? — Купец натужно удивился. — Откель бы я их взял?

— Мальчонку и девчушку подобрал ты в понизовьях, — продолжал спокойно смотреть на того воевода.

— Ах эти, кх-хе… — засмеялся Онуфрий. — Да то разве людишки? Отроки болезные это были, спасти мы их желали. Знать не знал, что ваши они. Мальчонка тот без памяти был, а девица умом тронутая, молчала всю дорогу. Я лишь рад буду их тебе на руки передать.

— Да? А верно ли, что не чинил ты над ними непотребств?

— Да как ты… Слово свое купеческое даю в том! — побагровел новгородец. — Сей миг забирай их с ушкуя… Ох, не допустят тебя вои мои на него, наказ строгий имеют никого без личного дозволения не пускать.

— С берега крикнешь, чтоб свели с судна сих отроков, согласен?

— Да… крикнуть-то я крикну, однако не согласятся людишки мои на это. Помыслят, что под угрозой меня держат. Самому мне надобно на борт подняться, а… вот братишки мои с вами останутся.

— Добре, пойдем. Токмо и я с десяток воев с собой позову. — Трофим степенно поднял с лавки шлем, забросил развешенную в углу кольчугу на плечо и молча вышел в сени. Онуфрий ухмыльнулся, кивнул остальным переяславцам, подтверждая свое согласие с вышесказанным, и попытался выйти следом за воеводой. Однако его со всей вежливостью попросили немного подождать.

В итоге процессия, задержавшаяся неторопливыми сборами, вышла минут через десять и растянулась на два десятка шагов. Впереди шли купец с воеводой, дальше в окружении нескольких ратников с высокими щитами двое новгородцев, а сзади замыкали шествие одоспешенные Петр и Свара. Еще за полсотни саженей до прибытия на место из ушкуя стали появляться вои, выстраиваясь около костра, горящего рядом на песке. Поравнявшись с ними, купец заливисто свистнул и бросился по мосткам внутрь под полог. Через несколько мгновений после раздавшейся там брани оттуда стали выбегать лучники, рассыпавшись за выстроившимся сомкнутым строем новгородских ратников. Напротив них тоже встал ряд переяславских щитов, загораживающих сотоварищей купца. Один лишь воевода спокойно ходил меж ними, пошвыривая носком сапога прибрежный песок и покусывая сорванную полусухую травинку. Спустя минуту на мостках появился Онуфрий, за которым вынесли щуплое беспамятное тело Тимки и вывели безвольно шагающую Радку, закутанную в какие-то лохмотья. Детей спустили на берег, а купец остался на носу ушкуя, саженях в десяти за своими воинами.

— Все как договаривались, воевода, вот они, забирайте своих болезных. Теперь бы сотоварищей моих на судно вернуть.

— Забирай. — Трофим выплюнул надоевшую травинку, становясь около переяславского строя, и кивнул своим настороженным дружинникам. Двое из них сразу подхватили Радку и Тимку на руки и бегом убежали с ними в весь. А братьев Онуфрия выпустили сквозь строй, и те стали посреди своих.

— На правеж тебя зову, Онуфрий, — начал воевода. — Обвиняю тебя в пошибании вольной девицы. Вира за сие непотребство с тебя причитается. Про беспамятство отрока и пропажу отца сей девицы стребовать пока не могу, потому как не знаю, повинен ли ты в этом. Ну да светает скоро, днесь и выясним, в чем ты повинен…

— Ха, гляньте на него, правеж он учинить хочет… Надо мной, кого Слепнем по всему Заволочью кличут! Не слыхивали? Так еще срок ваш не пришел! — подбоченился дородный купец. — И про то скажу, что знать не знаю про беспамятство одного ничтожного смерда да пропажу другого. А вот девку вашу малолетнюю пользовал я со всем пристрастием. И всю вашу весь бы попользовал вместе с воями своими, да недосуг мне. Однако ежели попросишь, то поставлю я тебя на колени и дам насладиться этим зрелищем! — Онуфрий распалялся под начавшиеся смешки новгородцев. — И что ты сделаешь мне, сучий выродок? Своими оставшимися осьмью воями да без луков? А? Против моих трех десятков? Накормил, напоил, девку дал на потеху… Пожалуй, я на вересень загляну еще разок к столь гостеприимным хозяевам, приготовь к тому времени для каждого моего воя по бабе, а то и по две, и сам рядком встань, токмо портки скинь… — Тут Онуфрий уже не выдержал, нагнулся, свесившись с борта, и загоготал, широко разевая рот с гнилыми зубами. Смешки у новгородцев перешли в громкий хохот и неприличные жесты в сторону неподвижно стоящих переяславцев.

— Значат ли твои слова, что не пойдешь ты на правеж? — степенно спросил воевода, подбирая с песка щит, оставленный унесшим Тимку воином.

— Да чтобы ты сдох вместе со своей весью, вшивый сукин сын… А и сдохнешь! А ну-ка вставайте на колени, а не то стрельцы мои…

Новгородцы недоуменно застыли, узрев, как переяславский воевода неожиданно рухнул на одно колено, полностью прикрывшись щитом, а за ним встали в то же положение и все противостоящие им воины. Онуфрий, раскрыв рот, мгновение обескураженно смотрел, как переяславцы по-своему исполнили его приказы, и взъярился.

— Да все одно сей миг сдохнете! Все одно! Стреляй по ним, сучьи дети! — Десяток стрел сорвались в стремительный полет по прямой, оборвав его на переяславских щитах, но даже не покачнув держащих их ратников. Лишь еще пара из них, кинутые навесом, оцарапали кольчуги на спинах воинов, но бессильно канули за ними в прибрежный песок.

— Выбрал ты свою долю! — глухо донеслось из-за воеводского щита, нашпигованного оперением, и тут же из воды под самым носом ушкуя взметнулось что-то стремительное, темное. Взметнулось и упало обратно, потянув за бороду вниз потерявшего равновесие купца. И тут же в спины новгородцам ударили стрелы, выкашивая их задние ряды, состоявшие почти из одних лучников. Те, кто успел развернуться в сторону реки, в свои последние мгновения ослепшими от пламени костра глазами заметили две огромные лодьи, влекомые течением мимо ушкуя и взявшие его в клещи.

Глава 18

Общий сход

Туманное утро обильно посыпало холодной росой лиловые полураскрывшиеся бутоны колокольчиков, высокие хлысты иван-чая, желто-зеленую россыпь зверобоя. Сверкающие капли сплошь покрыли низкие заросли розового клевера, а широкие листья лопухов, собравшие на себе целые пригоршни холодной воды, только и ждали, когда их тронут, чтобы вылить накопившуюся влагу на зазевавшегося, сонного человека. Однако это ничуть не смущало вскочивших чуть свет людей, бродивших по старой пажити босиком по колено в мокрой траве. Утренний кашель и зевание вскоре сменились визгом молодых голосов, затеявших купание в теплой по сравнению с окружающим воздухом воде речной заводи. Начали трещать ломаемые сучья, а одинокий стук топора разбудил тех сонь, кто еще нежился около тлеющих бревен почти погасших костров.

Прибывшим с вечера людям не хватило места, чтобы переночевать в веси, и они расположились прямо на лугу, в сооруженных на скорую руку шалашах, а то и прямо на земле. Столь выдающееся столпотворение было вызвано невиданным прежде в этих местах зрелищем. Вершился копный суд выборных, другими словами — суд народного собрания, копы, которая была созвана местным воеводой с подачи своего полусотника. Как официально вершилось судопроизводство на Руси? Только князем и его наместниками. Сам он не мог рассматривать все дела в княжестве и поручал сие хлопотное дело своим управителям, которые звались тиунами. Те оставили о себя недобрую память в сердцах тех же переяславцев, которые убежали на Ветлугу отчасти и от жадности этих посадников, недобрым словом вспоминая, как те толковали людские и княжеские законы, стараясь положить себе что-то в карман. И не пожалуешься на них — ведь тиуны имели полное право это делать, потому что суд княжеский, как и собираемые ими налоги, являлся доходной статьей, от которой тиунам шла определенная весомая часть. Потому и старался люд не доводить своих споров до того, чтобы выносить их на такое мероприятие, пытаясь решать все внутри общины, собирая оседлых мужей, сходатаев, на собрание копы. А уж если тебе не мило ее решение, так беги к тиуну, только потом не жалуйся, если он тебя же и обдерет как липку. До кун не один князь лаком.

Сам же копный суд следовал древним обычаям славянских общин, передающихся устно из поколения в поколение. В него входили сходатаи из несколько поселений, которые собирались в одном особом месте. По копному праву обиженному предоставлялось отыскивать своего обидчика, собирать улики, совершать обыск. Если же истец не мог отыскать того, кто ему нашкодил, то он требовал собрания копы. Если с какого-нибудь селения никто на копу не являлся, то оное должно было удовлетворить обиженного, а само потом уже могло искать виноватого. По обычаю такой суд собирался по одному делу не более трех раз. Первое собрание проводилось, если нужно было по горячим следам искать преступника, тогда копа называлась горячей, а если дошло до третьего, то называлась завитою. Но до нее доходили лишь самые запутанные дела.

Собственно, и у отяков в общине все решалось примерно так же, только собирались они малым кругом, обычно родом. Ныне же общий сход принял совсем другой размах. Естественно, на копу были приглашены отяки, поселившиеся в общине, но и со старых отяцких поселений были позваны так называемые сторонние люди, которые не участвовали в принятии решений, но могли следить за ходом дел. Все-таки не своих судить собирались, дело-то… скользкое. Как потом перед теми же новгородцами оправдаться, если придут они с вопросом, почему их родичей казнили? Кроме отяков, поприсутствовать на общинном суде попросили ближних черемисов, послав к ним две лодьи, хотя и занимал путь до их поселений порядочное время. Помимо самого приглашения, целью визита было узнать, не было ли тем разорения от новгородцев, да и просто познакомиться с ними не мешало бы поближе. Так что собрание для вынесения приговора было не самоцелью.

На самом деле сомнений в том, что делать с теми разбойными людьми, которые остались живыми, у переяславцев не было. «А порубать всем головы разом! Будто дел других нет!» Однако Иван сразу попытался уговорить их устроить из сего действия небольшое шоу. Во-первых, говорил он, требовалось собрать и предъявить доказательства всем в округе, чтобы потом проплывающие новгородцы зуба на них не имели. По крайней мере, чтобы не устроили на них поход, оправдывая его местью за родичей, но думая при этом просто убрать помеху на своем пути к булгарам. Во-вторых, заявить о себе погромче соседнему люду с целью завязать какое-никакое знакомство, ибо торговлишка между переяславцами и черемисами зачахла, не успев начаться. Те из них, кто обитал в верховьях Ветлуги, жили своей жизнью под кугузом, а нижним, чьи поселения были на Волге или среди мордвы, переяславцы ничего не могли предложить, да и купить у тех тоже было особо нечего. Третья же причина была, по мнению полусотника, самой главной. Необходимо было разрекламировать себя как справедливого, доброго и сильного соседа. С отяками, пока беда не пришла, как жили? Не ссорились вроде, но общались между собой как чужие. А в итоге? И отяки чуть не поплатились одним поселением, и переяславцев Пычей почти сдал на растерзание буртасам. Вот и с дальними соседями хотелось бы по-новому жить. Глядишь, и упредят о беде какой, и помощь при случае оказать смогут.

Единственное нововведение, которое полусотник предложил ввести для копного суда, — это избрать от поселений выборных, которые дадут присягу судить справедливо. Иначе кто будет определять вину ответчиков из собравшихся на копу полутора сотен человек? Трудно всей толпой это делать, такое мероприятие временами только побитыми рожами и охрипшими глотоками окончиться может. И опять же получится, что тот, кто вести собрание будет, староста или воевода, все определять и будет. Разве что вмешается кто-нибудь, кто кричит громче других. На удивление Ивана, Радимир на такое отступление от старых обычаев, подумав, согласился, мотивировав это тем, что традиции для новой общности отяков и переяславцев надо ковать, пока горячо. Поэтому решили предложить общинникам на сходе выбрать тех, кто судить будет, причем отдельно от старой веси и от новой. А там уж как решат.

А насчет новгородцев у Ивана, Трофима и Радимира на второй день после ночного боя вышел такой разговор на извечном месте их посиделок, лавке около дружинной избы…

* * *

— Слепня мы замочим в любом случае, как бы суд ни решил, иначе отомстит он нам так, что мало не покажется. А остальных как придется — посмотрим, что за люди, точнее, копа пусть это определяет. Надеюсь, что большинство приговорят, но кого-нибудь вменяемого и отпустить бы надо, чтобы он весть донес до Новгорода, — ответил полусотник на вопрос, что делать с выжившими ушкуйниками. — У нас на родине их бы вообще сразу освободили, после того как они сказали бы, что ни при чем. Защищались, мол, и все. Особенно если втихую тугой мошной под полой позвенеть. Тогда их разве что за скабрезности и за ношение оружия пожурили бы.

— Ну, Слепня ты изрядно замочил, когда его под воду утащил и на глубину уволок, — вмешался Радимир. — Токмо что нам с него мокрого? Злодея сего казнить надобно… И ответь, Иван, пошто у вас люд так не по совести жил? Что меч али лук носить невместно было, про то ты сказывал. А вот отчего люд ваш лишь за себя ответ держал? Вервь наша по любой тяжбе отвечала, егда касалась она земель наших. Убиенный какой у нас найдется али проступок какой общинник учинит, а у нас желания выдавать его нет, то дикую виру вся весь платит. Мало ли что в жизни случается! Иной раз и вины на человеке может не быть, на защиту чью-то встал, а что потом докажешь? Все друг за дружку стоят, сами себя и к порядку призывают. И с судном новгородским так быть должно. Коли никто слова супротив непотребств на нем не молвил из ушкуйников, то ответ держать все из них должны за дела богомерзкие.

— Замочить… это для егеря что казнить — одно и то же, — не стал вдаваться в подробности своего сленга полусотник. — А насчет ответа общего… ох прав ты, Радимир, прав, оттого мы и были каждый сам по себе, оттого и рвали друг друга, как волки, что жили и отвечали порознь, — согласился Иван. — Только и в вашей правде не все гладко. Сам мне рассказывал, что за все серебром да золотом ответить можно. Если мошна тугая, то убить почти любого для такого человека — плевое дело, заплатил в княжескую казну — и гуляй. Отчего так? У нас тоже можно было откупиться от совершенных злодейств, да только негласно. Если видоков множество было, уже трудно монетой за свободу судье заплатить! Хотя, конечно, от количества зависит…

— Сам и посуди, — принял участие в споре воевода. — Коли все одно откупаются, может, и ладно это? Пусть монета в княжеский доход идет, все на пользу будет.

— Нет, Трофим. — Радимир положил тому руку на плечо. — В этом прав Иван. За злодейства платить кровью своей, долгой работой али несвободой надобно. А не золотом, ибо сие введено было, абы варягов пришлых от суда скорого тяжелых на руку новгородцев отвратить да месть кровавую пресечь. Месть кровавая — дело богопротивное, из-за горячности нрава роды вырезались в одночасье, и пресекать сие надобно было. А вот не дать тугой мошне свою вседозволенность показать, так то дело верное. А за откупом под полой особые княжие люди должны следить, что порядок блюдут. Егда не сам князь суд ведет, а тиуны его. Самому-то ему монету совать не будет никто — он и так всем владеет.

— А у нас кто мог бы за порядком следить? — заинтересовался Иван. — Народу прибавляется, скоро тяжбы начнутся, особенно в новой веси. Вот тот же Петр мог бы? Я, кстати, никак не пойму, что за человек он? Вот я под тебя ушел полусотником, а он даже глазом не моргнул. Ведь второй после тебя человек на веси был все это время, дружинными ведал. А теперь как бы в стороне оказался. Иной бы на его месте копать под меня начал… ну или вслух на мою косорукость с мечом указывать, или на ухо что плохое шептать да позорить втихомолку. А Петр все так же обходителен, как будто и не замечает, что я в чем-то обошел его. Мне это как раз в нем и нравится, да привык я, что людишки власть свою так просто не отдают… Ждать мне от него дурного чего?

— Петр… — задумчиво произнес воевода. — И так, да не так все. Те, кто от жизни кусок хотел урвать, те в Суздаль подались. Сюда же вои те пошли, у кого сама жизнь кусок души вырвала, так что не тревожься за него, ему твои устремления… а они есть, твои устремления, хоть и городишься ты на словах от власти. Так вот… ему они — как мирская суета монаху. Со мной он будет до конца дней моих али своих, так мне мнится. А может, и с дитями своими, Мстишкой да Ульянкой. Они у него одни остались на всем белом свете…

— Так Мстислав… это Петра сын? — озадаченно поскреб в затылке Иван. — Я как-то и не догадывался. Знал только, что дружинного кого-то.

— Так и не было у тебя времени задумываться… — скривился Трофим. — Не успел пообтесаться, как буртасы нагрянули. Далее отяков расселяли, а потом сызнова меч в руки всем брать пришлось, с новгородцами ратились. Первые дни, как спокойно посидеть можно да лясы поточить.

— Чего ж не точишь? — улыбнулся Иван. — На воеводской избе как раз пары штук не хватает, вон прогал под перилами…

— Да устала рука железо держать. — Воевода сладко потянулся, устраиваясь удобнее на нагретой летним солнышком стене дружинной избы.

— Так что с Петром случилось-то? Если не секрет, конечно, — спохватился полусотник.

— Хочешь узнать? Изволь… То дело нас обоих касалось, — невесело начал Трофим. — Жил я в веси отроком при отце и матери. Петр с Марушкой были дети соседские, с ними я играл с малолетства. Марушка жинкой опосля моей стала, ежели не слыхал еще. Так вот, как-то взяли нас с Петром отцы наши на княжеский двор — как раз пешего ополчения смотрины были. И приглянулись мы воеводе тамошнему… Чем — не скажу, не упомню. А далее как у всех: и в детских были, и в молодшую дружину оба сразу попали… У князя в гриднях я без малого десяток лет отслужил, а Петр со мной, оба мы к тому времени семьями обзавелись. Я с Марушкой обвенчался, никак забыть ее не мог на княжьем дворе, а Петр в Переяславле зазнобу нашел. Красавица, не описать словами. Да сумел он всех женихов от нее отвадить, от купеческой этой дочки. Не поверишь, что ни день — в синяках да порезах приходил. И это воин, а не смерд, что одними кулачными боями пробавляется! Как до смертоубийства не дошло, сам не понимает. Но сдюжил. А через некоторое время удачно посватался, и детки у них родились… А нам вот с Марушей Бог не дал такого счастья. И вот как-то раз решили жинки наши весь навестить, с родней пообщаться… Детей Петр все хотел повзрослевших показать отцу да матери — живы были они еще по ту пору. Отвезли мы их, все честь по чести, да недосуг было нам оставаться, служба князю ждать не будет. Обещали через две седмицы забрать… А приехали к пожарищу. Налетели половцы, похватали тех, кто под руку попался, и в степь. И наших забрали. Княжил в ту пору в Переяславле Владимир Мономах. Бухнулись мы к нему в ноги — так, мол, и так, не откажи в милости, вспоможи нам семьи выручить. А кто набегом на нас ходил, мы к тому времени уже вызнали. Дал нам Мономах полусотню, спаси его Бог, пошли мы с нею искать в поле ветра. Полоняников в Кафу гнали, так мы неделю по следам без роздыху шли, пока настигать не стали.

Жара стояла по ту пору такая, что кони с ног валились. Трава на корню ссохлась, в степи не спрятаться, не то что водой разжиться. Колодцы посохли в пути, мутная жижа осталась. Еле перебивались. А половцы из-за этого начали резать полон — тех, кто ослаб чуть. Тут мы из последних сил прибавили, а следы взяли да и разделились. Видать, часть из них решила другим путем пройти, абы воды хватило живым свой товар довести, а может, и погоню нюхом почуяли. Токмо и нам делиться пришлось. Петр в одну сторону направился, а я в другую. Ну и полусотня пополам за нами разошлась. К концу ночи настиг я своих вражин. Подползли под утро втроем, сняли тех, кто в дозоре стоял, да табун шуганули. Сами к полоняникам кинулись, дабы прикрыть их, а остальные коней подняли да рассыпным строем прошлись по степнякам. Двое раненых у нас всего оказалось. Я да еще один из дружинных, кто со мной в прикрытии стоял: безбронные мы дозор снимали. Половцы сперва к детям кинулись, как углядели, что лошадок мы увели от них, тут мы и встали втроем насмерть. А в этой части полона одни мальцы были, и Петра дети там же. Но отбили, все живы оказались. Оставили мы десяток с ними, а сами на подмогу Петру кинулись, да токмо зазря спешили. На полпути их встретили — понурых, глаза отворачивают. А Петр на заводной лошади тела наших жен везет. Остальных на месте, в балке схоронили. Нежданно они наткнулись на степняков. Те как раз из этой балки со стоянки уходили. На свежих конях. Как увидали дружинных наших, начали сечь без разбора полон, а оставшихся на заводных побросали и только пыль из-под копыт пошла. Кто-то из баб соскакивать стал на полном ходу, не у всех успели ноги-руки под пузом конным связать, так они сечь таких начали, никто не ушел… А у воев наших кони от усталости падать начали, а заводных уже меняли. Ушли степняки.

Вот видит Петр нас, снимает тела с лошади, раскладывает да причесывать начинает. Как ни горестно было мне в тот момент, а мыслю, что с ума воин сходить начинает… Признавался он мне потом, что подумал про нашу неудачу, видя, как мы одни возвертаемся. Поблазнилось ему, что всю семью он потерял. От усталости мниться начало, видать: две ночи до того с короткими перерывами шли, как первые трупы увидали. Ну и начала от него душа отходить да в сумраке теряться. Еле растолкал, к детям с сопровождающими отправил… А сам к Марушке своей сел.

Воевода несколько мгновений смотрел вдаль, ничего не видя, а потом, встряхнув головой, стал заканчивать свой рассказ:

— И раньше мы с ним неразлейвода были, а после того Петр совсем ко мне прилип. И слов никаких не говорит, а токмо по нему видно, что куда я, туда и он. Разве что дети могут его на другой путь подвигнуть.

Несколько минут над собравшимися стояла тишина, которую, казалось, можно было потрогать руками. Клонившееся к верхушкам деревьев солнце стало окрашивать багрянцем нижние раскудрявившиеся облака над лесом, у коновязи всхрапнул в очередной раз оказавшийся там дежурным Буян. Наконец у колодца раздались звонкие голоса домохозяек, в очередной раз упоминавших неугомонного Фаддея, и их смех слегка разрушил смутные печальные образы давно минувших деяний, навеянные рассказом Трофима.

— Ну и как ты отнесешься к тому, чтобы Петр службу внутреннюю вел? — прервал молчание Иван.

— Доверяю я ему, как себе, теперь и ты, надеюсь, к тому же придешь, — ответил воевода. — Токмо обскажи осмысленнее — что делать ему надобно?

— Это у нас называлось внутренними делами и контрразведкой, — попытался сформулировать мысль полусотник. — Слово «внутренние» указывает на то, что именно к своим проблемам силу приложить надобно. Или к корыстным людям, или к тем, кто разбоем занимается на землях наших. Охрана и покой поселений к этому же относится. Практически все, кроме суда, да и то схваченный разбойный люд ему же сторожить. Тут смешивать власти не надо, вред будет. А контрразведка — то противоположное разведке. В той что-то выведывать надо, а в этой…

— Скрывать надобно? — ухмыльнулся Радимир.

— Нет, не давать чужим выведывальщикам у нас жить вольготно. Только к такому делу призвание нужно, поэтому и спрашивал, потянет ли Петр, — изогнул бровь Иван.

— Спросим, а согласится, да не получится, — так другого поставим. Петр на мое слово не обидится, сам уже должен понимать, — уверенно ответил воевода. — А то, что в помощь мне надо кого выделить, так то верное дело. Если дальше расти будем, то не справлюсь я в одиночку без помощников.

— Главное, власти эти под одно крыло брать не надо — каждый за свое отвечать должен. Суд — за справедливость, внутренняя сила — за порядок, внешняя — за защиту от врагов, умные люди да старейшины — за законы, печать, хм-м… это те, кто книги будет печатать…

— Это как? — удивился Радимир. — От руки пишут, а не печатью какой, ту токмо для указов разных князь ставит как знак свой.

— А вот так же и печатать можно, — отвлекся Иван. — Вырезается много буковок, набирается из них одна страница, другая, третья. Макают их в чернила да на лист бумажный, как ту же печать, и ставят. Сразу много листов напечатать можно.

— От какое дело, — загорелись глаза у Радимира. — Об этом мы с тобою потом потолкуем.

— Поговорим, а как же, зима впереди долгая, — кивнул полусотник. — Так вот, у многих должна быть возможность сказать свое посредством этих букв печатных. Продадутся многие, чтобы не свое слово, а чужое донести, да почти все, считай. Будут говорить за того, кто больше заплатит, но без печати все равно нельзя. Один да найдется тот, кто правду донесет до людей. И на эту власть над мыслями людей тоже замахиваться нельзя. А только помогать тем, кто слово правдивое несет, даже если обидное слово это будет для Петра того же.

— Мыслишь, Петр под себя грести будет на службе своей? — нахмурился Трофим. — Зря я тебе сказывал историю его, втуне все пропало.

— Да нет, Трофим Игнатьич, не пропало, — возразил Иван. — Не только о Петре я, но и о тебе. Нельзя тебе вмешиваться, к примеру, в дела тех, кто законы вершит, только отвергнуть их указы можешь. И в дела суда стараться не лезть. Зато и положительная сторона в этом есть: коситься на тебя никто не будет за свершения их. А вот силой всей распоряжаться… это будет именно твоя первая задача. Да и не о тебе даже я говорю, а о будущих поколениях. Мало ли кто захочет все к рукам прибрать и творить, что ему вздумается. А от того кровушка льется ой как. Те же князья…

— Нишкни, Иван! — стукнул клюкой Радимир. — То Божья власть! Не смей!

— И я тебе про это говорил, — многозначительно произнес воевода. — Успокой язык свой, до добра он тебя не доведет. А насчет власти так скажу: я и не суюсь в мирские дела. Иначе, окромя суеты и замятни, не будет ничего.

— Так это я только при вас язык свой распускаю, — согласно развел руки в стороны Иван, но продолжил гнуть свое. — А по поводу… Божьей власти одно скажу, Радимир: от бога власть в усобицах не бьется. Вот Мономах сидит сейчас крепко, и дай бог ему еще править так многие лета. И то распри меж князей идут. А вот придет после него слабый правитель — и что?

Радимир на этот раз ничего не ответил — видимо, полусотник затронул какие-то его потаенные мысли, — только покряхтел и задумчиво положил подбородок на свою клюку, оголовье которой было причудливо вырезано в виде бурого медведя, чуть приподнимающегося на задних лапах.

— И еще одну власть я забыл, Трофим Игнатьич, — повернулся уже к воеводе полусотник. — Местную. Когда князь под себя все гребет, то ему самому от этого худо становится. Ставленники его многое разворовывают да под себя берут. А местная власть — это как община наша. Все в ее распоряжении должно быть, кроме богатств рудных, да еще чего особо ценного. А ты, воевода, только налог с нее брать должен, да не все серебро и медь, что та соберет, а лишь меньшую от всего часть. Половину самое большее. Именно часть, а остальное этой властью должно тратиться на людишек своих. Мосты да дороги должны на те монеты строиться, ремесла развиваться, а не к себе в карман главой местной власти класться напрямую или через подрядчиков знакомых. Оттого община богаче будет, и тех же налогов больше получишь. И суд она вести может на основе своих законов и традиций, не дергать попусту тебя. А за такой властью пригляд с двух сторон будет. Со стороны общины и с твоей стороны. Только ставленник твой должен не вмешиваться в дела старосты, а проверять лишь, честно ли тот дела ведет. Много я еще могу сказать, и не все так хорошо сделать получится сразу, как я тут баял вам, да… никто из нас пока не готов к такому разговору. Да и не факт, что надо все организовывать именно так, как я вам говорю. Давайте лучше о хорошем, — улыбнулся Иван.

— И чего же ты доброго нам приготовил? — поглядел с сомнением на него Радимир.

— Да вот привыкнуть никак не могу, что поселение ваше вы весью величаете, а новое место называете новой весью. А отяки, так те вообще верхним, средним да нижним гуртом свои селения кличут. Как бы названия им придумать?

— О! То дело, — цокнул языком воевода. — Токмо на названиях мы не сошлись поначалу, да и весь была одна — от чего отличать ее? Надумал, поди, что?

— Ну… предложить хочу. А уж далее на сходе решайте. — Иван лучился довольством, будто предложение его было поважнее дел, им свершенных. А может, и так — все-таки названия эти, возможно, останутся с людьми навсегда, унося с собой в даль веков частицу его души. — Эту весь Переяславкой назвать. Вроде по делу и старое место напоминает. А новую весь — Сосновкой. Уж больно сосновый бор там красивый, посмотришь вдаль — лес прозрачный, чистый от кустарника, сердце замирает, когда солнечный луч тебе в глаз светит сквозь хвою, и небо такое синее-синее на фоне зеленых иголок… Ну, это… расчувствовался я, конечно. Железное болото же предлагаю просто Болотным прозывать. Нечего для противников наших слово «железо» называть попусту. Пусть не знают до поры, какие дела у нас тут твориться будут. Как вам такой расклад?

— А что? Добрые названия, а для нашей веси и вовсе памятное, — огладил свою бороду воевода. — Старое-то не прижилось. Неклюдовкой главная весь общины прозывалась. По Неклюду, ее основавшему.

— Вынесем до суда на сход, — согласился Радимир. — А отяцкие для нас как назовешь?

— Да не дело без них-то, — засомневался Иван. — Будут от их общин люди на суде — так и спросим, да и наши отяки с Сосновки слово скажут, тем более что нижний гурт все одно за нами остался. Уж его как-то обзовем.

— А детишки как, ожили ли опосля тягот своих? — поинтересовался Радимир. — Остальных-то лекарь не пускает, вон гонит, со знахаркой отяцкой закрылся и таинства над сборами травяными творят. И мне дюже непонятное отвечает. С тобой же словом нет-нет да перемолвится.

— Тимка оклемается, это Вячеслав точно сказал… — Иван поморщился от нахлынувших воспоминаний. — Крови он много потерял, ребра поломаны, но молодость свое взяла, а заражения крови, ну… той же огневицы, нет. Спасла его Радка. Приходить в сознание начал понемногу. Травами его поят, навар мясной давать начали, дай бог, поправится. А вот с девчушкой худо пока. Знахарка ее первым делом в баню отвела, хоть и вырывалась она, да смотрела ее там долго. Вячеслав ей все травы подносил да советы какие-то давал. Не было насилия над ней — то ли не смог Слепень на ушкуе при всех, то ли оставил как сладкое на вечер: шли они с низовьев часа три-четыре всего. Однако избил крепко.

— Так купец сам кричал о том… — недоуменно воззрился на полусотника воевода.

— Слова то были, чтобы побольнее нас задеть. Вот и задел, себе на беду. В любом случае, попытку сделал он. Сопротивлялась она крепко, видать: ноги расцарапаны все, а лицо вообще один синяк. Однако по женской части в порядке все. А вот насчет душевного здоровья сказать ничего пока не могу. На несложные вопросы начала отвечать, но в основном молчит да в точку смотрит. Что уж там у них случилось, понять сложно, да только трое прибитых буртасов сами за себя говорят. Про Антипа слышали уже?

Воевода кивнул, но Радимир, пропустивший эти события, живо этим заинтересовался:

— Что с ним?

— Живым его охотники, что на лодье с Ишеем в низовья спускались, обнаружили, только качает его всего и рвет постоянно. По голове сильно ударили. Ну да ничего, живой — и то ладно. С дочкой сидит, точнее, лежит рядом с ней. А Любима да Николая лекарь наш почти сразу прогнал, дал только поглядеть разок, и все. Помочь не помогут, а дело свое застопорили… — Иван стукнул себя по лбу: — Забыл сказать, что Николай просил передать. Трофим Игнатьич, до конца июля… тьфу, серпеня не управимся мы со всем, как ты наказывал. Уж больно сложно все получается, никакое малое дело до конца нормально не закончишь, пока домницу не пустишь, а она от кирпича зависит да от колеса, что мехи качать будет. Кирпич тоже на колесе завязан — оно для плинфы глину мешает, а колесо ломалось уже раз без железных деталей. Николай же всему не учился, книги только читал. Бить его сильно не будешь, спрашивает?

— Да пусть его, — мрачно улыбнулся воевода. — Лишь бы когда закончил все свои измудрения. Тот срок другим людинам при других временах назначен был. Ныне изменилось все, да и мы сами. Число тех же придумок умножили. К вересеню бы что-то получилось, торговать в самый раз отправиться бы.

— Кстати, Тимка, шельмец, знаете что нашел? Николай говорил, что не известняк в его мешке оказался, а доломит. По мне, так разницы нет, тем более Степаныч говорил, что похожи они и иной раз не разберешься на ощупь, что за камень. А вот для того, чтобы печь выложить изнутри, в роли огнеупорного кирпича доломит в самый раз будет. Только обжечь его надо вроде… Кстати, людишек бы ему для помощи, в первую очередь чтобы плинфу делать, — вопросительно посмотрел Иван на Трофима.

— Да откель я возьму их? — пожал плечами тот. — Плотники частью на болоте Николаю помогают, частью на постройке веси новой, Сосновки, как ты ее обозвал. Лес заготавливают да заодно место под огороды расчищают. Бабы ихние копают да корчуют, а людины да дружинные твои срубы ставят. Все при деле. У нас… в Переяславке, тоже пора горячая. Сенокос да жатва на носу. Нет никого. Через месяц, мнится мне, с Сосновки люди освободятся частью.

— Поздно это. А пацанва отяцкая? Вот бы в помощь направить Вовке с ребятами, заодно и обучение он бы вести мог. А захотят — так всем скопом и воинское дело изучать там можно было бы, — закончил свою мысль полусотник.

— Отроков для молодшей дружины готовить? — вскинул брови воевода. — Да грамотных? То мысль, озвучим сие на сходе. А платой за обучение и руки свои приложат на дела болотные. Свару я поставлю над ними, а тобой самолично займусь. Как тебе такой расклад?

— Да зашибись расклад-то, э… добрый расклад, говорю. Ребятишек отяцких, что в нужный возраст вошли, под семь-восемь десятков будет. Все бреши закроем. Только отпустят ли их?

— Посулим от доли людина в прибытках, — вмешался Радимир. — Так еще и пригонят отцы их. А за учение грамоте да счету те, кто поумнее будет, зубами зацепятся. Токмо речи нашей им выучиться надобно будет, да то, мнится мне, решаемо. Пычеевский младший разумеет по-нашему, он и толмачить будет сперва, и своих в узде держать. Сам-то не дитё уже, броню вздевал, однако совсем из юного возраста не вышел. Как новик у нас писался бы. Они со Сварой и руководить теми щенками будут.

— Это почему ты их щенками кличешь? — поинтересовался у Радимира Иван.

— Да не пошто, а за дело, — опередил того воевода. — Как соберутся отроки в одну свору, так зубки и начнут показывать. Как же без того? Иначе мужей из них не воспитаешь. Вон наши переяславские, пока под присмотром родичей были да болезные лежали, так смирные были, а как Вовка ваш впряг их в одну упряжь с окончанием мора, так они перегрызлись все. И за внимание его, и за работу полегше. Тот ведь, окромя плинфы своей, вокруг не видит ништо.

— И чем дело кончилось? — поинтересовался Иван.

— Чем дело могло кончиться? Верховодство Андрейка там взял, сынишка дружинного моего. Это в отсутствии Мстиши, вестимо: тот всех под собой держал. Порядок ныне при изготовке плинфы. Разбитые носы да губы не в счет. А вот отяцкие придут — и сызнова начнется все. Потому и пригляд за щенками нужен. Обскажи лучше, Иван, чему учить сбираешься ты их?

— Ну, мечному да лучному бою Свара будет. Плашек дубовых для мечей только наготовить надо, а луки охотничьи у родителей поспрошают — может, найдут те для дитятей своих что полегче. Я про полководцев древности рассказывать буду да про то, как они свои битвы вели, скрытности да разведке обучать, бою рукопашному. Вовка — грамоте да счету учение вести будет, как прежде. А у кого сметка мастеровая проявится, тем Николай про механику да рудное дело расскажет, а Вовка к делу поставит. Вячеслав тоже себе помощников наберет, если желающие будут, а остальных научит, как первую помощь раненым оказывать… Я тут подумал, школа выходит у нас настоящая, место под нее присматривать надобно. Может, на болоте и стоит оставить? И руки рабочие рядом завсегда будут, и к Сосновке путь перекрывает, чужой не проскочит.

— Добре, и это на сход вынесем, — кивнул головой Трофим. — Вот завсегда так: обсудить решили участь новгородцев, а ты нам голову сызнова замутил своими новшествами.

* * *

На общий сход двух весей собралась, пожалуй, половина жителей обоих поселений. Мужи семейств присутствовали по необходимости. Как пропустить такое дело, даже в горячую пору, если решались наиважнейшие вопросы жития? Как веси свои назвать да как детишек с прибытком к новым делам пристроить? Слухи-то быстрее сквозняка во всякую щель вползают. Хотя главной причиной присутствия был дележ новгородских богатств, найденных на лодье. Тут небылицы ходили самые разные. И хлеба полный ушкуй, и соли столько, что каждому по мешку достанется, да такому, что не унесешь. А уж про злато и серебро чего только не толковали. Ишей, а именно под его надзором стоял ушкуй, изрядно повеселился, рассказывая небылицы тем, кто приходил к нему за прошедшую неделю со спросом, что за товар везли новгородцы. Кому-то рассказывал про шкуру убитого чудо-юда о трех головах с серебряной чешуей, которую везли аж с Хвалисского моря, кого-то удивлял количеством кошелей с золотом, которые были спрятаны под палубой судна. Весяне тоже смеялись себе в бороды, качая на прибаутки Ишея головой и делано удивляясь. Однако при этом искоса пялились на прикрытые холстинами мешки с хлебом, одним своим видом вызывающие у них слюноотделение, как будто кто-то уже подсунул им под нос ароматную свежую ржаную корочку с положенным на нее подсоленным кусочком истекающего ароматом сала. Поэтому, что бы ни обсуждали меж собой общинники, одно звучало во всех их разговорах: хлебушек бы надо поделить, и как можно скорее. Нового урожая невмоготу ждать, да и будет того не так много: не раскорчевали еще достаточно места для больших засевов.

Оттого, кроме мужей, голоса имеющих, на старой пажити было не протолкнуться и от баб да детей, между ними снующих. Хотя их присутствие и не приветствовалось на предстоящем собрании, да как же сгонишь их всех, если одни расположились на берегу якобы бельишко постирать, а другие таким же образом выкашивают траву, что еще осталась на месте предстоящего сборища. Что добро ногами попирать, когда в дело можно пустить?

А сам день выдался на славу. В синем, сочном летнем небе распростер свои крылья беркут. Поднявшийся теплый ветер погнал по лугу в сторону яра смешанные запахи чабреца и полыни, дурманивших голову, переворошил их в кустах тальника, опутанных вьюном, и выбросил на простор реки, мерно покачивающей на своих волнах лодью со спущенным парусом. Работа была позаброшена, тем более что наступивший Петров день весьма для переяславцев этому способствовал.

К сему великому церковному, а заодно и рыбному празднику как раз пришлась сеточка, с которой желающие прошлись по мелководью и заполнили несколько огромных корзин мелочью на жареху. Кроме всего прочего, прямо на берегу готовили уху из стерляди, заходящей в низовье Ветлуги из Волги. Народ вольготно расположился на пажити в ожидании самого мероприятия, хлебал ущицу, травил байки, собравшись небольшими кружками. С вежей подходил знакомиться к привезенным на лодье черемисам, пытаясь понять, что они за люди.

Вообще Петров день был раздольем посреди лета, особенно для молодежи. Не успев отгулять Купалу, отроки и девчата, не испорченные благами цивилизации, проводили ночь за хороводами и песнями, встречали рассвет в поле, слушали соловья, гадали, сколько лет кукушка накукует. Эти пернатые, по поверью, заканчивали свое пение как раз на Петров день. А отдохнув, до Рождества Пресвятой Богородицы впрягались в семейную лямку: наступала страдная пора, и в первую очередь сенокос.

И Вячеслав зашел на начавшийся праздник, однако только для того, чтобы воспользоваться своим упрочившемся положением. Он хотел отобрать себе в помощь Агафью и других баб, помогавших ему с лечением, когда ударил мор. Наступила пора собирать летний травяной сбор — чабрец, душицу, мяту, зверобой. Те, конечно, поартачились слегка: никому из них не хотелось пропускать столь важное событие, как общий сход. Но желание быть поближе к лекарю и знахарке, если, не дай бог, конечно, наступит тяжелая година, сыграло свою роль. Тем более сами понимали, что кроме праздника, другого времени для сбора у них не будет. Вон как селения разрослись за счет отяков — сколько лечебной травы понадобиться может?

Проходя мимо сгорбившихся на пажити баб, подчищавших траву серпами и горбушей, представляющей собой почти тот же серп, только надетый на короткую выгнутую рукоять, удобную при выкосе среди кустарника и кочек, Вячеслав задумался. Потом махнул рукой и участливо посмотрел на Николая, стоявшего с Любимом и Фаддеем в отдалении, обсуждая какие-то извечные проблемы. Как потом рассказывали видоки, лекарь подошел к лучшей половине человечества, еще не освобожденной и поэтому счастливой своей домохозяйской участью. Забрал у них горбушу, стал что-то показывать, рисуя в воздухе рукой более длинное косовище, ручку, то бишь лучок в его середине, и чуть загнутое внутрь длинное металлическое лезвие. Вручив косу-недомерок обратно бабам, лекарь гордо ушел собирать травы, кивнув напоследок в сторону стоявших мастеровых. Видимо, Вячеслав что-то задел в душе тех тружениц, потому что через некоторое время целая их стайка, возглавляемая Ефросиньей, взяла в окружение кузнецов и старшину плотников, начав им что-то втолковывать. Те сначала нехотя отмахивались, потом попытались вырваться из окружившего их кольца. Правда, двое из них были тут же остановлены, поднятые за шкирку могучей рукой Фроси. Один лишь Николай по причине своей могучести сумел продраться через женские заслоны и затеряться среди перемещающихся по пажити толп переяславцев и отяков.

Прервано сие действие было часов так в восемь по часам Ивана, или около четырех дня по местному времени. На холм перед пажитью степенно вышла представительная делегация. Возглавлял ее воевода Трофим Игнатьич собственной персоной, за ним следовали Никифор и Пычей, соответственно староста обеих весей и предводитель отяков. Покряхтев для солидности, Никифор взобрался повыше и крикнул, стараясь перекричать ходивший по пажити гул:

— Здрав буде, люд переяславский, отяцкий да черемисский. Знамо вам, отчего собрали вас, оторвавши от дел страдных, да порешать надо дела грешные весей наших. Однако же, переяславцы, с праздником вас, Днем святых апостолов Петра и Павла.

Православные перекрестились, слегка замявшись, куда повернуть головы свои. Видя это, Никифор добавил:

— Грех наш велик — не на что нам взор кинуть, чтобы крестом себя обнести, да труды праведные нам не дали сотворить сие. Тем паче решили мы меж собой срубить по следующему году церквушку небольшую, дабы было где голову склонить перед Господом нашим. А плотникам под то лес заготовить. Одобряете ли деяние сие?

Одобрительный шум пронесся над пажитью.

— Добре, — кивнул Никифор и обернулся назад. Перед весянами вышел вперед Пычей и перевел речь старосты для своих родичей.

— Тогда следующий вопрос к вам, отяцкие и переяславские, — начал сызнова речь староста. — Вот перед вами стоит Трофим Игнатьич, службу у князя переяславского несший десятником. Всем вам ведомо, что сотворил он. Его усилиями добрались и осели мы на берегах этих. Вместе с Иваном Михайловичем, что воеводой отяцким был в походе их, добивал он на пажити этой тех буртасов, что пришли к нам с разбоем. И с новгородцами он же ратился. Кликнуло войско ратное его воеводой, да и ранее исполнял он все воеводские дела. Однако же и к вам, мужам переяславским да отяцким, спрос есть, поскольку он у нас иной раз и мирскими, торговыми делами занимается. А спрос этот таков… признаете ли вы его главой над собой, всеми своими семьями и своими делами, где я, как староста, буду лишь помощником ему в мирских свершениях? Может, обиду какую кто на него затаил? Выходи да перед честным людом сказывай все.

Пока Пычей переводил сказанное, в рядах переяславцев негромко перекатывался шум обсуждения. К нему добавился нарастающий гул со стороны отяков, получивших свою порцию информации. На холм, споткнувшись к всеобщему веселью, взъерошенный и помятый, выбрался Фаддей и, бросив, чтобы покрасоваться, плетенную из тонких сосновых корешков шапку на землю, крикнул:

— Да все мы знаем Трофима Игнатьича! Люб он нам! Пусть будет! — и остался на холме, почему-то не решаясь спуститься обратно.

— Да шо ты вылез-то на вид и назад не идешь, али не милы мы тебе? — Могучий голос Фроси перекрыл возникший было шум. — Не твое дело стоять над нами. Сей миг, как вылез, так и взад засунем.

Не полностью расслышав сей монолог, Фаддей дернул рукой, чтобы прикрыть себя с тыла. Это вызвало сдавленное хихиканье в первых рядах, прикрытое массовыми действиями по поправке усов и бороды. Заметившая все Ефросинья продолжала:

— А если противиться будешь, так еще и маслом смажем, чтобы легче ходило! Это что же получается, воевода? Бабы облегчения просят, а он в отказ пошел?

Тихие смешки начали переходить в гомерическое повизгивание.

— И какое же облегчение себе бабы просят? — вмешался воевода, кусая губу, чтобы сохранять серьезный вид. — Вроде Фаддей вам ни в чем не отказывает, даже наоборот. Слышал, гоняют его бабы почем зря от желания его облегчение вам принести.

— От, и ты туда же! Кабы он с этим делом проворил хорошо, то и гнать бы его никто из баб не стал бы, — поддержав ехидный тон, продолжила возглашать на всю пажить Фрося. К смеху переяславцев прибавились отяки, до которых наконец довели тонкости перевода.

— Он сию срамную деревяшку переделать отказывается. — Предводительница переяславских баб подняла над головой горбушу и встала в позу, подбоченившись. — Али у него у самого такой же плюгавенький, как это косовище, такой же кривой и малый? Так пусть в мыльню пойдет, мужей посмотрит, оценит, каковы они должны быть!

— Фаддей, а Фаддей! А я на такое косовище согласна бы, ежели оно у тебя от пояса до землицы! А что кривое, так лишь бы не согнуть было! — донесся визгливый от смеха голос от толпы баб, стоявших неподалеку.

— Цыц, бабы! — гаркнул воевода, видя, что из схода хохот да срам один выходит. — А ты, Ефросинья, говори что дельное, а то выведу тебя отсель. Нечего бабам на сходе толочься.

— Ты меня обабь сначала, воевода! — не смутилась та. — Тогда и гони! А говорю я дельное. Лекарь сказывал, косы у них были такие, что бабе не надо на карачках ползать, а стой себе и коси, а ежели грабки приделать, то и хлеб убирать можно. Зело борзо, нежели серпами, баял. А стоя и мужи смогут, это на четвереньках у них привычки-то нет, — хохотнула она. — А шо кузнецы, шо Фаддей — в отказ пошли. А тут дело общинное, люд высвободится от дел страдных.

— Гхм-м… — повернулся к Николаю воевода. — Было такое у вас?

— Было, Трофим Игнатьич, — кивнул тот. — Литовкой ту косу звать. Только для нее железо нужно хорошее, да поизвели мы почти все… Разве что сломанную пилу перековать. Сделаем на пробу, откует Любим, есть время ныне у него. Только без нового железа пустое то дело, точить и точить придется.

— Так и порешим, — кивнул воевода. — А ты, Фрося, геть со схода, не бабское дело это.

— Не гони ты ее, Трофим Игнатьич, — попросил Николай, опередив ту, открывшую было рот для отповеди. — На буртасов с мужами стояла вместе, пусть и тут побудет.

— Гхм-м… — опять в кулак закашлялся предводитель переяславцев, услышав одобрительный гул голосов. — Сызнова вы мне традиции ломаете, да быть посему, раз то не баба, а вой в поневе… А остальные — геть отседова! — нахмурился он в сторону порскнувших в разные стороны баб. — Продолжай, Никифор!

Фаддей, помявшись, подобрал свой головной убор и бочком спустился с холма. Тут же из отяцких рядов вышел Терлей и, повернувшись к толпе, начал что-то горячо втолковывать своим родичам. Те загомонили, поддержав говорившего выкриками, а Пычей растолковал переяславцам смысл его слов:

— Добрый люд переяславский, мужи наши согласны с тем, что Трофим Игнатьич главой был, да хотят, абы Иван Михайлович при нем воеводой был. На том стоят и уступать не собираются.

Воевода поморщился и кивком подозвал к себе своего полусотника, стоящего в первых рядах.

— Иван Михалыч, вишь, что натворили мы? Понимаешь, о чем я?

— А как же, печенкой чую…

— И что?

— А что? Правду сказать надобно, дашь слово?

— Слово твое, я у тебя его не брал и отдавать нужды нет.

— Жалко, что черемисы о том услышат, да ладно уж…

Полусотник повернулся к отякам, поклонился и, кивнув Пычею, начал говорить.

— Опять у меня к вам, род отяцкий, вопросы имеются — ответите ли?

Полусмешки после заминки с переводом пронеслись над рядами людей.

— Мало ли вам того, что я полусотник ваш? Полусотник егерского полка, то есть полка охотников? — Выслушав крики, олицетворяющие то, что этого, несомненно, мало, Иван продолжил: — И так слишком громко себя назвали: одна полусотня во всем полку. А вы хотите на плаху меня подвести? Вместе с воеводой нашим? Что замолчали, не понимаете? Ну ладно, для вас, может, и внове, но вот как на Руси или у черемисов человек, над воеводой стоящий, зовется? О-о, дошло, затихли… Нужны ли нам распри по поводу названий с князьями русскими или черемисскими? Силы в себе почуяли много? Так придет другая и переломит нашу, как тростинку малую. Не о названиях думайте, а об обучении воинском. Силу надо еще копить, чтобы место свое между князьями да ханами найти, а потом уж о названиях думать. А дел воинских с меня никто не снимал и не собирается, спросите о том Трофима Игнатьича. Вырастем, чтобы сотню прокормить, так и сотником стану, если соответствовать буду. Таково мое мнение: пусть воевода воеводой и останется до поры. Негоже на себя косые взгляды по гордыне своей копить. Вот мое слово.

Через пару минут Пычей повернулся к воеводе и кивнул:

— Согласен род отяцкий с тем, что старостой предложено было, да полусотник наш сказал… Только желает, чтобы Иван Михайлович с тобой рядом стоял, воевода.

— Быть посему, отныне вставай рядом одесную, Иван, — поклонился честному собранию Трофим. — С тем и сход наш вести далее буду. Вопрос к вам, отяцкие: гож ли вам староста Никифор, что нам вами поставлен?

— На то я тебе отвечу, воевода. — Пычей повернулся к толпе, сказал что-то родичам и продолжил: — Хотим мы своего старосту, и уж тут непреклонны. Уговор меж нами и тобой был, чтобы традиции наши блюсти.

— Не тебя ли хотят?

— И меня выкликали, было дело.

— Как ты к этому отнесешься, Никифор? — посмотрел воевода на старосту.

— Тяжко мне с ними, Трофим Игнатьич, не разумею я по-отяцки, прости Господи и помилуй мя. Коли нужно, то могу, но душа моя к нашей веси лежит, река милей, — скороговоркой произнес тот.

— Добре, но пока не отпускаю. — Воевода повернулся к Пычею и негромко продолжил: — Вот тебе мой сказ. Тебя я для других дел возьму, поболее, чем в землице на огородах копаться. Пока Никифор будет у вас, тем более и наши мастеровые с семьями там обитают. А через полгода посмотрю я, кого вы кликнете. Одно к нему условие, на языке нашем должен говорить, як на своем… А ежели ты старшего своего к этому подготовишь, то не против буду, да токмо кричать сей миг об этом не надо. И младшего мне отдашь — командовать отроками его поставлю, добре?

Пычей поперхнулся таким быстрым оборотом дела, но, чуть помедлив, кивнул и также тихо ответил:

— Чуть разумеет старшой по-вашему, а младший уже лихо слова плетет, да то и сам ведать должен: на лодьях к черемисам они ходили.

Через несколько минут после того, как Пычей утряс вопрос со своими родичами, воевода объявил решение и перешел к следующему пункту повестки дня — названию весей. Тут уже все прошло без помарок, названия были вброшены заранее, их уже повертели со всех сторон, притерлись к ним и даже начали употреблять. Переяславцы в первую очередь. Отяки поначалу попробовали переиначить название новой веси, назвав ее Пожома Яг, что означало сосновый бор. Однако, после споров с переяславскими переселившимися мастеровыми, которые доказывали, что живут одним миром и имена общих весей должны быть одинаковы, иначе все путаться будут, все-таки сломались и согласились на одно название на всех: Сосновка. Названий же отяцким гуртам никто не удосужился придумать к сходу, и это дело отложили на потом.

Скорым образом был решен и вопрос об отяцких отроках и школе, создаваемой на месте Болотной веси. Прослышав, что всем подросткам, кто поможет обжигать кирпичи или выполнять другую нехитрую работу, будет начисляться треть от полной ставки взрослого, которая пойдет в зачет при дележке доходов от металла и теса, члены общины дружно на это согласились. Правда, при этом отстояли неполный рабочий день на время страды, остаток которого отроки смогут тратить на помощь родителям. А уж когда услышали, что особо старающихся с осени будут обучать в школе грамоте и военному делу, оговорив условие, что отяцкие дети должны подучить язык будущих учителей, то эйфория наступила полная. Еще не пришли те времена, когда образование стали насильно пихать в отказывающиеся от него головы, и понятие «грамотный человек» или «воин» еще означало «почет» и «богатство».

Однако когда воевода попытался свернуть сход и перейти к суду над новгородскими разбойниками, толпа недовольно загудела.

— Чего это они? — Трофим Игнатьич недоуменно оглянулся на Никифора.

— Ну… видать, добро ушкуйников делят, — отозвался тот.

— Эх, сучьи дети, и тут прослышали? — крякнул от досады воевода и громко обратился к толпе: — Люди добрые, это пошто, медведя не завалив, уже ободрать хотите? Пусть поначалу копа вину ушкуйников признает да осудит их, а там и баб своих слушать будете, которые по сусекам уже все узелочки разнесли. Давай, люд, предлагай тех, кто судить будет!

Глава 19

Копный суд

Четверо черемисов, поднимавшиеся вверх по холму, ничем особо не выделялись ни среди отяков, ни среди переяславцев. Каждый из них был облачен в светлую холщовую вышитую рубаху, холщовые же штаны, внизу обернутые онучами, и распашной кафтан со сборками по бокам. Вот разве что форма кафтана да вышивка отличала их от местного населения. На груди и подоле рубахи красным узором пестрели фигурки лосей, медведей, птиц, а вокруг них причудливо складывалась вязь вычурных завитков.

— Здравствовать вам желаю, гости дорогие! Хорошо ли отдохнули с дороги? — Воевода выдвинулся вперед, наблюдая, как черемисы выстраиваются по ранжиру, ведомые какими-то своими обычаями.

Наконец выступил один из них, с заметными монголоидными чертами, возраст которого было довольно тяжело определить. Где-то между сорока и пятьюдесятью, как обычно и выглядят нестареющие до поры бродяги с обожженными солнцем, заматеревшими лицами. Он поклонился и ответил на приветствие:

— Таза лий, родо[15]! Будьте здоровы, и пусть вам сопутствует счастье и удача, а дом будет полная чаша!

Эту фразу глава делегации сказал практически без акцента. Впрочем, и в живом разговоре он демонстрировал довольно хорошее знание языка хозяев. Настоящее знакомство состоялось еще вчера, когда прибывших гостей размещали в дружинной избе, предварительно ее освободив. Прибыли всего четверо черемисов, причем трое из них были с двух нижних поселений. С верховьев прибыл всего лишь один, в остальных же посещенных деревнях сослались на страду, дав не совсем вежливо понять, что не собираются отвлекаться невесть на кого. Хорошо еще, что стали разговаривать, а не встретили стрелами на подходе.

Улыбнувшаяся было удача в виде двух отяков, знавших с грехом пополам язык черемисов, оказалась одновременно и несчастьем. По крайней мере, для той лодьи, что ушла вверх по течению. Несмотря на то что суда старались комплектовать переяславцами, присутствие отяков, переводивших их речи, пагубно сказалось на желании черемисов общаться. Хотя и старались заходить только в те поселения по среднему течению Ветлуги, с которыми отяки по преданиям не конфликтовали совсем. В итоге плюнули и поплыли обратно, тем более что сам процесс перевода походил на детскую игру в изломанный телефон. Сначала Пычеев сын переводил на свой язык, а потом отяк, знавший язык черемисов, уже пытался объясниться с теми. Что уж там получалось и как черемисы понимали адресованное им приглашение, один Бог ведал. Но все-таки из ближней деревеньки привезли какого-то хроменького, подраненного медведем охотника, который смог освободиться от повседневных дел.

На пути же в понизовья к приглашающим удача все-таки повернулась своим ликом. В большинстве поселений находился кто-то, знавший славянскую речь, а в одном из них им даже попался крещеный черемис, назвавшийся Яныгит Лаймыр, что означало Владимир, сын Яныгита. Он, по слухам, был далеко не последним человеком в ветлужском кугузстве, и потому приветствовал воеводу от имени всех, бегло складывая слова, положенные говорить в таких случаях гостям.

— Не на веселый пир званы вы были, — пристроил сбоку воеводы свою клюку Радимир, поднявшийся на холм, как только черемисы приблизились. — Но для суждений своих о том, правы ли мы в своем гневе и не затмит ли оный очи наши, не осудим ли мы невиновных и не пощадим ли виноватых. В благодарность за отклик на беды наши будьте гостями и после копного суда, да и в любой день посещайте весь нашу с горестями али с радостью своей.

— Дурные вести идут впереди, добрые позади, — поклонился в знак благодарности за приглашение Лаймыр. — Придет время, и радостью делиться будем. А ныне… сказывают, лес есть — медведь есть, деревня есть — злой человек будет. Не без того.

— Радость в наши дома давно ждем, — вступил в обмен присказками Радимир. — Токмо у нас ныне все по пословице «пришла беда — ожидай другую». Одних прогнали — другие нагрянули…

— Силен медведь, да ведь и его ловят, — не остался внакладе черемисский гость.

— Гхм-м… — прервал воевода пытающегося оставить за собой последнее слово Радимира. — Верно, гостям нашим не терпится послушать, как мы судить татей разбойных будем, кои на нас злоумышляли? Прежде столь большим кругом не вершили мы деяний своих.

— Ржавый сошник токмо на пахоте и очищается, — добил Радимира своим знанием языка Лаймыр.

Усадив гостей на вкопанные заранее лавки, воевода с Радимиром сдержанно поприветствовали отяков, пришедших из верхних гуртов поглядеть, что еще учинили их неспокойные соседи, уже уведшие под свою руку половину родичей. Иван на всякий случай заранее встал поодаль, дабы не смущать своим присутствием отяцких старейшин. Те и так чувствовали себя не в своей тарелке от встречи с вышедшими из рода воинами, которые в полном облачении, поблескивая на солнце полукруглыми шеломами, степенно стояли на пажити, дожидаясь начала суда и не подавая виду, что присутствие родичей как-то задевает их. На самом деле после памятного исхода отяков предпринимались многочисленные попытки со стороны оставшихся установить контакты с ушедшими. Признавались, что погорячились, пытаясь чуть ли не силой оружия остановить тех, да и добычу с буртасов предлагали поделить по-новому. Однако ушла в основном молодежь, вырвавшаяся из-под опеки старших и почуявшая в себе силы поступать и творить по-своему. Росшие, как на дрожжах, статные избы, разительно отличающиеся от землянок предков, только подчеркивали, что обратного хода нет. Да жена поедом потом съест, если ее водворить обратно в тесный, темный подземный барак, в котором, отделенные плетеными перегородками, жили многочисленные семьи. А на новом месте уже стоит светлый дом с оконцами, затянутыми бычьими пузырями, полы которого пахнут свежей древесиной. Новый теплый хлев уже почти достроен и подведен под одну крышу с жилой частью, причем отгорожен от нее бревенчатыми стенами. Да и не стоит забывать, от чего ушли. От гибели и прозябания, от предательства и жадности родичей. И успели уже вновь показать свою силу, встав на защиту новых соплеменников. Глядишь, опять будет добыча, а с нею зимой не пропадешь. Да и воевода обещал, что овощами и хлебушком переяславцы поделятся, что бы уж там с железом да торговлей ни вышло. Так что ответ родичам звучал очень просто: «Смотрите, уважаемые, может, и к нам присоединитесь? Хм… только уже на наших условиях».

Наконец семеро человек выборных от Сосновки и трое от Переяславки поднялись на холм, поклонились честному собранию и заняли свои заранее определенные места. Предварительно одни из них осеняли себя крестным знамением и клали руку на Евангелие, хранившееся у Никифора, проговаривая каждый на свой лад, что судить будут справедливо. Другие подходили к открытому берестяному коробу, который держал Пычей, и там что-то вещали по-отяцки. По первому разу никто не стал требовать произносить одинаковую клятву для всех, поскольку переяславцы не знали, как отяки должны это делать. Отдали все на откуп Пычею. Однако новые соседи старательно копировали поведение жителей старой веси, разве что применительно к своим святыням.

Воевода оглядел толпу, заполнившую старую пажить. Более чем полторы сотни человек стояли на ней под чистым голубым небом, очистившимся уже от утренней хмари. Каждый со своей верой и своей надеждой, своими устремлениями и чаяниями, им еще придется стать единым целым… может быть. Но назад пути уже нет. Нежданные путники, свалившиеся на них, как зимой снег рывком съезжает на голову с ветвей ели, изменили судьбу переяславцев и отяков полностью. Не было бы их, может, одни головешки бы дымились ныне на месте сгоревших развалин поселений. И никто бы не вспомнил, что когда-то, в 6623 году от Сотворения мира, пришел сюда спасаться от лихой судьбы люд с Переяславля и жили здесь когда-то остатки отяков, основная часть которых уже давно ушла на новые места в поисках тихого угла…

Воевода тряхнул головой, отгоняя не вовремя нагрянувшие мысли:

— Люд переяславский и отяцкий! Днесь предстоит нам судить пришедших к нам ушкуйных людишек с Новгорода. Принятых нами с добром и отплатившим нам пошибанием девицы младой, поношением и нападением на воев наших. Не упредили бы мы их, так и кости воинов наших лежали бы ныне в земле, а так токмо пораненных двоих имеем. Смотрите, и не сказывайте после, что не видели. Петр!

На пажить от ворот стали выводить шестерых выживших новгородцев, которых содержали до этого по отдельности. Все из них отделались легкими ранами. С тяжелыми же ранениями воев сразу добивали, дабы облегчить их страдания. Поставив ушкуйников перед выборными и толпой, вперед вытолкнули Слепня, оставив его связанным, но вынув изо рта кляп.

— Признаешь ли вину сво… — начал было воевода Трофим Игнатьич, но слова его потонули в выкриках, издаваемых предводителем ушкуйников:

— Люд новго… Люди добрые! И пошто же вы меня повязали, а людишек моих побили?! Пошто у честного купца товар отобрали, да с ушкуем вместе? Как тати, подпоили меня да под покровом ночи за моей спиной гнусные дела обделали! А теперь напраслину на меня возводят! Детишек тех я спас от гибели неминучей, да привез в дом родичей, а на меня немочь их возвести хотите?! Не верьте тому что сказано было! Лжу сей вой возводит на меня!

— Поставь ему кляп, Петр! — прервал поток словоизвержения воевода. — Обращаюсь к вам, выборные, и к вам, гости, как сторонним людям. Купец сей в известность не поставлен, как ушкуй его вместе с людишками взят был. Оттого и пытается криком раздор сеять. Но то поправимо. Пычей, выйди к нам, расскажи, какие слова сей муж кидал, стоя на ушкуе своем, да с чего стрелами побить вздумал? Да обскажи, пошто полусотник мой рать позвал и какие вести отроки до вас донесли.

Пока Пычей обстоятельно докладывал выборным, которые, как уславливались, были избраны из тех, кто не участвовал в событиях той ночи, воевода внимательно оглядел гостей. Эта сцена была именно для них. Приглашенные отяки сидели, чуть приоткрыв рот, слушая синхронный перевод пычеевского младшего сына. Черемисы же уже были отчасти посвящены в детали, пока плыли сюда на лодье, но тоже с интересом слушали рассказ от первого лица. Когда же отяцкий староста закончил, воевода повернулся к собранию, чтобы задать свой вопрос:

— Вои, мечи поднимите — кто был на лодьях тех и речи внимал, в коей новгородец сей вину свою признал и словом позорным нас поносил, а потом указал воям своим стрелы в нас пускать?

Лес клинков взметнулся, озаряя отблесками окрестности пажити. Опять же рассчитано все было только на гостей да пленных. Три четверти из ратников не понимали той ночью, кого же и как поносил Слепень с носа своего ушкуя. Ну так об этом надо еще и догадаться, говорил воеводе его полусотник, ухмыляясь и разглаживая свои усы. А на гостей такое количество видоков явно повлияло. И те на новгородцев уже бросали взгляды, не сулящие ничего хорошего. Выждав несколько мгновений, воевода дал знак вытолкнуть вперед одного из пленных, отличающегося от остальных прямым спокойным взглядом. Взгляд этот явно говорил внимательному взору, что с его владельцем уже имели беседу и тот о своей судьбе не беспокоился.

— Назови себя, новгородец, да сказывай, как дело было, и не совершал ли ты каких непотребств?

— Не новгородец я. — Широкоскулое круглое лицо с живыми глазами это подтверждало, а неторопливые, вальяжные движения выдавали, что паренек воином не был. — Зовут меня люди Мокшей, хотя я из эрзян.

— Давай-ка все о себе сказывай — как попал на ушкуй да откуда сам? — Трофим Игнатьич был явно настроен на неторопливую, плавную беседу.

— Недалече от Мурома поселение мое, на другой стороне по Оке обитаем мы, племя мое вы мордвой называете. Токмо мы не мордва, а эрзя, — начал горячиться парнишка. — Еще мокша есть, так их тоже неверно чествуют иной раз.

— А тебя пошто так назвали, коли ты с другого племени?

— Да язык мой довел меня… — покраснел тот. — Столь раз сказывал в Муроме, что из эрзян я, а не мокшан… Так и прозвали Мокшей люди мастеровые. Я в городе том пять годков без малого ремеслам разным учился. И по дереву резать, и по меди чеканить, и лепить из глины… Призвание мое в том, я и в Новгород податься решил, абы новое что узнать да силы свои попробовать. Белкой отдал за проезд купцу этому да подрядился вырезать чудо-юдо у него на ушкуе. На носу чудище — моя работа, у варягов пришлых такие диковинки бывают.

— Ну-ну, переходи к делу нашему, — отвлек его воевода от рассказа. — Токмо о том вначале скажи, пошто новгородцы в Муром заходили? Нам они не обмолвились об этом, хотя остальными походами хвалились изрядно… — Трофим цепким взглядом прошелся по новгородцам и поймал чуть заметный кивок одного из них, помеченного на щеке шрамом.

— Про то не знаю, не сказывали мне, а вот про девчушку могу слово молвить… — Мокша вздохнул и начал свой сказ про то, как они заметили ее, шатающуюся под тяжестью волокуши. Как Слепень ее на борт для утех взял да выкинуть мальчонку за борт пригрозил, рассказал и про свои неудачные попытки отвести от нее беду. Что уж за занавесочкой купец с девкой делал, про то сказать не мог, однако крики оттуда слышал. Хоть на растерзание команде не успел отдать, и то ладно. В итоге упомянул, как передал весть о ней отроку переяславскому и как спрятался на ушкуе, когда стрелы обрушились на новгородцев. Переяславцы да и все, кто понимал речь Мокши, замерли, слушая его нехитрый пересказ. Какое там кино или книга, коими потчевали себя их потомки. Трагедия проходила прямо тут, у них на глазах. То, о чем они только догадывались, приобретало живые краски. За неделю ожидания суда возмущение поступками Слепня понемногу стиралось из их памяти. А ныне отчасти деланое поначалу возмущение сменилось яростью на их лицах, особенно когда они узнали, на что пошла Радка, чтобы спасти воина, дабы не выбросили его в волны Ветлуги. Да, именно воина. Кем бы ни числился потом Тимка, отроком ли, новиком или ушел бы в мастеровые или охотники, смотреть на него будут уже явно не как на мальчонку.

Под конец рассказа стали раздаваться выкрики к немедленному самосуду, и воеводе пришлось окриком призвать всех к тишине. Тут только дай слабину — сожрут на раз, а потом и привыкнуть могут. А тогда уже только с кровью выбивать такие привычки…

Закончив с Мокшей, воевода обратился к новгородцам: хочет ли еще кто повиниться в делах своих? Понимая, чем закончится дело, трое из четверых оставшихся новгородцев начали божиться, что знать не знали про то, что девицу для утех на борт подняли. Думали, шуткует Слепень. А то, что стрелы метали, так как ослушаться хозяина? И только когда они закончили, вышел четвертый со шрамом и повинился. Заложил при этом он всех, в том числе и себя. Все, мол, знали, для чего девчонку притащили, и приказ Слепня о беспамятном отроке выполнили бы, не задумываясь. Иначе бы сами кормили раков на дне речном. И про то сказал, что не только торговлей купец Онуфрий занимается, но и другими, не слишком чистоплотными делами. И знают его действительно в Заволочье как Слепня. Жалит сильно и воняет так же делами своими. И что готов он принять расплату за все свои прегрешения перед переяславцами, если признают те вину его, хоть стрелы он и не пускал, а лишь мечом пытался отбиваться. Потому как знает, что в ответе он за непотребства купца перед общиной местною. Виноват, что не остановил и не встал на защиту отроков даже словом. Не покинул своего предводителя, видя, что он творит. При этом новгородец смотрел прямо в глаза воеводе, намекая: «Вот он я, пригожусь, если тебе дела муромские или другие какие интересны будут». Слепень при этом задергался, но, поняв, что ему-то уже скоро будет все равно, знают ли вокруг про его дела или нет, утих.

После этих монологов Трофим Игнатьич повернулся к выборным и гостям:

— Желаете ли выслушать отроковицу, что пошибанию подвергли? Девицу ту не успели ссильничать, о том реку при всех. Однако пытался купец сей это сделать, и следы от его кулаков да ногтей по всему телу ее, а про обещания с ней это сотворить все вы слышали. И оттого ныне она не в себе до конца, не помнит, что на ушкуе с ней творили. Не поспели бы мы вовремя — вскоре на дне речном вместе с отроком лежала бы. А послухами, что следы на ней видели, позвать могу лекаря нашего да знахарку отяцкую Юбер Чабъя. Они смотрели девицу сию и подтвердить все сказанное могут… Весомая же вина купеческая — что стрелы он спустил на нас, иначе виру малую стребовали бы мы за девицу да за слова позорящие. Ныне же, приговорите вы кого из ушкуйников, так смерти их предам.

Выборные отказались звать Радку — все было ясно. Они поднялись и огласили свой приговор. «Виновны все, кроме Мокши, а как наказать их, и надо ли щадить кого, про то воевода пусть думает». Гости тоже согласились с их вердиктом. Как сказал при этом про новгородцев Лаймыр, «лицом пригожи — душою дрянь».

Воевода молча выслушал, что-то обсудил со стоявшим одесную полусотником и повернулся к честному собранию:

— Вот что, люди добрые, слушайте и не сказывайте после, что не слышали. Купца Онуфрия я к самой низкой казни приговариваю: удавить его, как прямо повинного в пошибании, а также умышлении словом и делом против общества нашего. Имущество его отойдет общине за такие его грехи. А раненым да девице пострадавшей выделим мы сами оттуда. И так будет со всеми, кто любого из нас обидит, покуда силы у нас хватит спросить за то. Мокша судом оправдан, и волен идти куда вздумается, однако за спасение отроков наших может гостить у нас невозбранно. Остальных же новгородцев приговариваю я к усекновению головы, но… один есть у них раскаявшийся. Коли возьмет он на себя удавление и усекновение остальных, то волен идти куда вздумается сей же час. У нас же оставаться ему невместно будет. Согласен ли ты, вой?

Вскинувший голову новгородец побледнел, осознав, что не все пошло так, как он рассчитывал. Даже шрам на щеке смотрелся белой шелковой ниточкой на светлом холсте. Однако, сглотнув, он замотал головой, отказавшись. Трофим Игнатьич удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям и продолжил:

— А коли в отказ пошел, то жизнь ему я сохраню, потому что поступил он как воину подобает по отношению к соратникам своим. Но быть ему холопом нашим до скончания его века, коли не надумаем ничего другого. И вольны его продать куда вздумается, поскольку… — воевода споткнулся в своей речи, посмотрев на полусотника, однако все-таки договорил, с трудом протолкнув слова: — Поскольку холопов держать невместно среди нас считаю. И надо тех после года трудов их али освободить, али продать в полуденные страны, коли грехи их тяжки. А приговор сей надлежит исполнить… дружинным нашим. А поелику откажутся они, полусотник сам на себя возьмет его исполнение.

До люда же переяславского и отяцкого довести желание имею, — прервал воевода начавшийся шум. — Все, что есть на ушкуе из зерна али другого пропитания, поделено будет меж общинниками нашими… за вычетом того, что на сев или на прокорм зимний отложено будет. Засим сей копный суд оконченным считаю.

* * *

— Пошто пригорюнился, полусотник? Али мыслишь, я тебя в грязь мордой сунул? Видать, отказались твои дружинные приговор мой исполнять… Сам ручки попачкал. — Воевода подсел на лавку около дружинной избы, где опять собралась неразлучная троица да Петр, тихонько сидевший прикрыв глаза и будто бы не обращающий внимания на завязавшийся разговор.

— Да я и не предлагал, — задумчиво ответил Иван. — Сам привел в исполнение. Негоже других грязным делом заставлять заниматься, по крайней мере ныне. А мордой сунул ты меня правильно, а то я больно белый да пушистый стал, смотреть тошно. А что пригорюнился я, так то верно — тяжко связанных жизни лишать.

— Эк… А мне мнилось, возопишь ты и правду искать кинешься. В вину мне поставишь, что принижаю достоинство твое. Опять ты меня удивил, — вскинул брови воевода.

— Думаешь слишком хорошо обо мне… Я ведь чуть не отпустил одного из новгородцев. Один-то тупо принял свою судьбинушку, молча подошел, голову склонил… Другой кричал, грозился карами земными и небесными, если живота его лишу, под конец слюной изошел, на визг перейдя… А третий — тот жалостливо так попросил крестик нательный матушке передать да монетку золотую, что в пояске у него при обыске не нашли. Одна, мол, она младших сестричек его поднимает, по миру пойдут они без него. По бедности великой он и к Слепню нанялся.

— И ослобонил бы его, — махнул рукой Трофим. — Мыслишь, кару на тебя бы наложил какую? От кого другого не стерпел бы, а на тебя… как-то привычно стало для меня, что волен ты во многих поступках своих. Да и обида на ушкуйников прошла, тем паче главный обидчик в петле раскачивается.

— И освободил бы, хотя и не мыслил сие для себя без наказания. — Иван растер лицо ладонями, прогоняя усталость и напряжение последних часов. — Да увидел вдруг, как на этого третьего охолопленный новгородец смотрит брезгливо так. Отзываю его в сторону, спрашиваю — чего это он? Молчит, взгляд отводит. Ну ладно, за Мокшей посылаю, с того спрос веду поодаль. Оказывается, этот обездоленный как раз и тащил Радку на ушкуй да похохатывал над тем. Кинул я взгляд назад невзначай. И такой ненавистью меня мельком обожгло, пока он думал, что не вижу я. В общем, удавил я его.

— Хм-м… а холоп-то новый не столь отвратен, как погляжу, да и соображение имеет. Прав ты был, спросив проверку ему учинить. И как заметил, что знак он мне подал?

— Того кивка слепой не заметил бы. И спаси Бог тебя за то, что давнее обещание выполнил.

— Про холопов? Так я токмо мысли свои довел до общины, что не вижу я нужды в них. Истину ты при первой встрече сказывал. Стеречь их надобно, да и удар в спину получить всегда можно. Холопы-то сплошь из воев ныне нам попадаются.

— Это ты просто еще не домыслил, к чему речь твоя привести может. Вот когда поймешь, тогда удивишься, — печально улыбнулся Иван.

— До сей поры не пойму, пошто ты те слова с меня вытребовал…

— Узнаешь, да не на сей год и не на следующий. Слово твое не птаха, а целая стая, сначала ты от холопства откажешься, потом к тебе люд холопский бежать начнет, а потом…

— Далее можешь не сказывать, — досадливо крякнул воевода. — Войной рати княжеские на нас пойдут — за этими беглыми холопами. Токмо пустословишь ты. Беглых не примем мы и хозяевам их возвернем обратно.

— Пошто? В холопах иной раз вольные люди оказываются. Пойдет какой князь соседнего воевать, возьмет на копье городишко евойный, да всех его жителей к себе на землю осадит. За что им такое? — саркастически вопросил Иван. — По мне, так леса тут бескрайние, слона спрятать можно… Зверь это такой, поболее медведя раз в десять, в полуденных странах водится… Да не пытаюсь я зубы заговорить, не смотри так. Никто на конфликт тебя не толкает с князьями. Но и заворачивать беглых людишек не надо бы. Спроса от них требовать не станешь — так никто и лжи не утворит…

В разговор наконец вступил Радимир, посетовавший сначала на боль в спине, а потом попенявший Ивану, что тот все более о грядущем беспокоится: нет бы насущные проблемы его волновали.

— Все ты про княжескую власть худое толкуешь, а не поймешь, что без нее не было бы Руси. Изрубили бы друг друга по причине ссор своих.

— Нет, неверно ты понимаешь слова мои, — категорически замотал головой Иван. — Если бы отрицал я все хорошее, то глупцом был бы. Всякая власть плоха по сравнению с тем, чего люди от нее хотят. Княжеская или другая какая. Даже был бы един князь на всю Русь и не было бы усобиц, все равно от глупости или лености его или детей евойных не уберечься. Сдерживать его кто-то должен или направлять — я говорил про совет какой-нибудь из малого числа людей, кто бы законы вершил и через которых сам князь не мог бы переступить.

— От что ты замыслил… Это как Божью власть сковать препонами? Богохульствуешь ты, Иван… — повысил голос Радимир.

— А что, до христианства на Руси князей не было? Или от других богов власть вы признаете? Или вече новгородское не препона для князей? Кто слова такие про Божью власть в уста ваши вкладывать начал? — задал полусотник один за другим вопросы, на которые никто из присутствующих не смог сразу ответить. Даже Петр оторвался от дремоты и стал задумчиво разглаживать бороду.

— А совет при князьях из старших бояр набирается, они ему помощники в делах его, вот тебе и препона твоя, — перевел разговор со столь опасной темы воевода.

— Не препона это, князь их не всегда и слушать будет, да и те иной раз о своих только делах пекутся, — покачал головой Иван.

— А как же иначе? — недоуменно вопросил Трофим. — Всяк о себе вначале печется, аще кто токмо о других, так то святые али с головой у них не в порядке.

— Не про то я, а опять же про разные силы, которые сдерживать друг друга должны, чтобы каждый на Руси защиту имел, те же советы при местной власти создать, чьи законы даже князю не отменить…

— Хочешь власти полной для советов местных? — недоуменно посмотрел на своего полусотника воевода.

— Тьфу… — аж сплюнул от огорчения полусотник, поняв, до чего он договорился. — Там видно будет, как назвать, лишь бы работало, а уж полной власти тем не надо точно. Скажите лучше, что там о муромских делах новгородец поведал? Говорили ужо?

— Пустое там, сговаривался он с татями девок муромских хитить да в Булгар их свозить, — взял слово Петр. — Насмотрелся на рынках невольничьих, какие цены за наших полоняников ломят, вот и возжелал легкой наживы. Ну да теперь сему не бывать.

— А что, много ли там наших продают? — угрюмо поинтересовался Иван.

— Не он один сей промысел учинять вздумал — издревле свозят туда товар живой. Как новгородец сказывал, многих углядел он. А еще, сказывает, купцы билярские слюной захлебываются, вспоминая, как после разорения окрест Суздали великое множество полона приведено было… Эк тебя ломает, Иван, — поглядел на того Петр. — Да то не токмо они учиняют. И наши князья себе невольных людей опосля походов на Булгарию приводят.

— Ничего, отольются кошке мышкины слезки… — скрипнул зубами Иван. — Придет время — и пощипаем торговцев сих.

— К первому и второе деяние ты задумал, — покачал головой Радимир. — Не токмо беглых привечать… Слов не найду я, абы отвратить тебя полон освобождать. Дело то богоугодное, но уж зело опасное. Не для тебя, для других. Один раз оступишься, и поселениям нашим окончание придет, а мы все живота своего лишимся. На полоне же столь людей властных кормится…

— Да я не тороплюсь с этим… А что везли еще ушкуйники, кроме хлеба?

— Золотишка в мошне было чуть. Но все на прокорм новой веси пойдет. Без огородов да посевов отяки остались, на наше слово токмо полагаясь, что прокормим их. Пряности да соль есть, — покряхтел старец. — Листы бумаги из хлопка да остального по мелочи было. Иголки да нитки, шелка малые отрезы, да то не на продажу — себе везли… Гружен ушкуй рожью, пшеницей да крупой, что греки при монастырях взращивают. Мнится мне, торопился он в Заволочье товар сей сбыть, а там подельников прихватил бы да в Муром подался промыслом греховным заниматься.

— И что с зерном делать собрались? — навострил уши Иван.

— То у воеводы спрашивай, ему сие действо заповедано.

— По общинникам пряности да пшеницу раздам, как Никифор все обсчитает, гх-хм… — прочистил горло Трофим. — Пшеницу ведь заморозками бьет в этих местах. А рожь добрая, на посев оставим, да в запас на зиму уйдет. Весь прибыток сызнова — брони воинские, мечи да луки боевые.

— А что за крупа та, много ли ее? Это не гречка ли, раз греки выращивают? — проигнорировал полусотник упоминание о воинских доспехах.

— И так ее зовут. Добрая каша с нее получается да выход с посева малый идет. Сеяли мы ее в Переяславле, одна морока.

— Вот те, бабушка, и Юрьев день, — обрадовался Иван. — Не там сеяли, сами не понимаете, какое богатство в руки идет. На черноземах ваших она и не стала бы расти, как пшеничка, а тут, на песчаных почвах, самое оно. Да и на старых торфяниках хорошо в рост идет, а также на чащобных полянах и на новых полях. Сорняков гречиха не боится, вычищает от них поле. За ней хорошо хлеб сажать, да ее так и вводят в четырехпольный севооборот — удобренный пар, рожь, гречиха, а далее овес или озимая рожь…

— Чудные слова ты баешь, да и сеете вы как-то не по-людски, — встрепенулся Радимир. — Но глаголешь ты зело полезное большей частью. Ну-ка все мне сей миг обскажи.

— Это тебе с Вячеславом объясняться надо, — открестился полусотник, выставив ладони. — Он не только лечением занимался, а и скот разводил и сеял что-то. Знаю только, что от такого сева с чередованием зерна большой прибыток идет. А насчет гречихи еще главное скажу. Во-первых, гречневая крупа долго хранится, не киснет, в отличие от того же пшена. Запасы делать можно. А во-вторых, и этому-то я как раз обрадовался, гречиха — медонос. Пчелы с нее кормятся, меда много берут. И само растение опыляют… пыльцу на цветках перемешивают. Оттого урожай с гречихи повышается в два-три раза. А пчелы — это что? Правильно, мед и воск, а значит, куны, ногаты, резаны, гривны… Я уж не говорю, что лекарь наш с пчел да гречихи лекарств каких наделает. Он про то должен знать. А уж как доски пойдут, наколотим ульев… ну, это борти, сколоченные для пчел. Туда рои пчелиные селить можно, и пасека получится. Как пастбище для скота, только пчелы на гречихе пастись будут, — улыбнулся своему сравнению Иван.

— От, сызнова навалил нам чудес всяческих, — всплеснул руками воевода. — Деваться от них некуда… Ты, Радимир, Никифора возьми да с лекарем нашим поговори. Коли польза от того сева будет, так и попробуем по-новому. И про борти, что на пастбище пчелиное выставляться будут, с людинами потолкуй. Кто возьмется из них за дело сие на тот год? Ныне, мнится мне, поздновато будет творить его…

— Добре, — согласился Радимир и свернул разговоры. — Мнится мне, черемис наш от Ишея идет.

— Ужо и нашим кличешь? — спросил старца воевода.

— Закваска в нем правильная, — ответил тот. — Не чурается ни старого, ни малого. За весло не гнушается взяться, ум живой, взгляд зоркий…

— Так то и против нас направить можно, — подметил Иван. — Не забыли еще деяния князька черемисского, надеюсь? Да и к лодьям нашим любопытство имеет.

— Перемолвился я с ним опосля суда копного, — махнул рукой старец. — Торговлей живет, а в хитрословии не был замечен мною. За столом к нему присмотримся поближе — может, и выплывет, подсыл ли он кугуза. По вопросам его… Лаймыр, не проголодался ли ты? На реке да за работой время быстро летит, — съязвил Радимир подходящему черемису по поводу того, что за последние два часа тот излазил лодьи переяславцев вдоль и поперек. — Согласишься ли со своими родичами трапезу нашу разделить?

— Виш омсам огыт поч[16]. Ты ломишься в открытую дверь, Радимир, — улыбнулся черемис. — Я готов и лапоть сжевать сей миг.

— Жареный да с маслом, так и старый лапоть можно съесть, — уел наконец того Радимир, отчего оба они осклабились, донельзя довольные своей словесной баталией.

Глава 20

Трудовые будни

Тонкая рука потянулась к свету и неосторожным движением задела край столешницы, прислоненной к потемневшей от дыма бревенчатой стене. Отсвет догорающей лучины, воткнутой в стоящий на столе светец, отразился от плошки с дрожащей водой, стоящей точно под тускнеющим пламенем, и мигнул своим отражением на потолке. Бледные пальцы сомкнулись на обгоревшем кончике щепочки, и еле тлевший огонек канул в сумрак, подсвеченный бледным лунным светом, проникающим в небольшое распахнутое оконце под потолком.

— Ты спишь? — Еле тихий шепот понесся в дальний угол комнаты.

— …Нет, — отозвался сумрак, приглушенный мягким кудрявым ворсом овчинного полушубка, кинутого на тесаные доски невысокой лавки.

— Расскажи, — понеслось опять в мягкой тишине.

— …О чем? — вопросила темнота, перекликаясь с шелестом забравшегося под дверную щель ночного ветерка, принесшего с собой горький запах полыни.

— О сверчке, который живет под третьей справа половицей и каждую ночь не дает тебе уснуть…

— Он противный… — хмыкнул сумрак, коротко вздохнув и отпустив с губ горячий осторожный шепот.

— Зато он всегда с нами… и ничто его не заставит уйти и прервать свою цокающую трель.

— Ты… говори еще, мне нравится…

— А когда ты засыпаешь, то вздрагиваешь, будто у тебя перехватило дыхание и остановилось сердце на мгновение… а потом сопишь и швыркаешь во сне носом.

— Неправда, не швыркаю я… — тихонько заскрипела лавка под легкой тяжестью поворачивающегося тела.

— Швыркаешь, швыркаешь, — тихонько хохотнуло из другого угла избы.

— Может, оттого, что по носу меня ударили и горбинка появилась. Егда заживут все болячки на теле, то и это пройдет. А покуда буду назло тебе швыркать…

— Ну вот… опять твое «егда». Уже вроде научилась говорить как я, а потом опять «сказывать, баять, ажно»…

— Ну а твои родичи? — Лавка протестующе скрипнула из-за приподнявшегося на локте тела. — Вечор внимала им, бают как мы… А скажи, пошто ты меня по-своему учишь?

— Хочется… А ты днесь разговорчивая.

— А «днесь» по-вашему как? Забыла…

— Сегодня… но мне по-вашему больше нравится…

— Разговорчивая… но лишь начнет кто выспрашивать, как я да что, так меня мутить начинает и язык немеет…

— Ништо, все пройдет. — Торопливый шепот раздвинул сумрак. — Ты давеча совсем молчала, только «да» и «нет» говорила, а теперь оживать начинаешь…

— Угу… однако как все окрест засыпает, мне мнятся шорохи всякие, будто я на поляне вслушиваюсь, идет ли буртас али нет…

— А ты вспомни, как птицей взлетела, меня спасая, — сразу все и пройдет. Это ведь последнее, что я запомнил.

— Ну! Спасла, называется… Чуть погодя сызнова в полон завела. Все! Не хочу о том более! — Голова категорично опустилась на лавку, промахнувшись мимо подложенного воротника полушубка. — Ой-йой-ой!..

— Тише ты, башкой биться хватит уже. Ты своей головой и так все кулаки стесала у… ой, прости… — Покаянный шепот понесся навстречу замершему от воспоминаний существу.

— Да… не тревожься, твое слово не такое страшное. А другие… я ведь не упомню, что было со мной на ушкуе… А вдруг?..

— Не было ништо и не думай даже! Знахарка тебя смотрела, и дядя Слава ей сказал все, что знал об этом! Не думай!

— А люду другое мнится… Вслух не всякий скажет, а чураться будут все одно…

— И не думай даже! Попробуют у меня почураться…

— Хах!.. — Девичий смех захлебнулся в овчине. — Да я про ребят толкую. Ты что, их силком ко мне толкать будешь?

— А… Ну тогда да, не буду… Тебе меня мало, что ли?

— А ты что, ну… люба я тебе, что ты мне себя предлагаешь?

— Кха-гха! — закашлялся ответный голос от возмущения, однако стал играть в несознанку: — Спать давай, любопытной Варваре что оторвали? Знаешь?

— Знаю, баял ты о том…

— Вот и спи.

На другом конце избы хихикнули, раздался скрип лавки и ерзанье устраивающегося удобнее тела. Спустя пару минут тихое сопение наполнило комнату, а чуть погодя завел свою беседу и сверчок, подпевая своим собратьям снаружи и заполняя щелкающей трелью просторную комнату, освещенную луной, все еще заглядывающей в приоткрытое оконце под потолком.

* * *

— Леность в сем деле токмо к скудности вашей воинской приведет. — Свара подумал и употребил новое выражение, подхваченное у полусотника: — Гуляйте отседова, дубины стоеросовые. Геть сызнова к мамке под юбку… Давай, Юсь, переводи сим отрокам мое напутствие.

Юсь, младший отпрыск Пычея, обратился к двум подросткам лет десяти, сопровождая свои слова пренебрежительным тоном и взмахами ладони в направлении новой веси. Те стояли насупившись, но, выслушав перевод, с решительным видом замотали головами и что-то залопотали.

— Говорят, им батька всыплет, если они не отработают на плинфе али на добыче руды. Так что они не домой пойдут, а глину таскать, — перевел Юсь.

— Кто бы их пустил… шаромыжников таких… — Переяславский ратник оскалился, вспоминая тот словесный разгром, который не далее как вечор учинил полусотник в лагере, представляя Свару как главу над всеми отроками в воинском деле. А также те выражения, которые Иван удосужился им с Юсем объяснить. — У нас работать дозволяют токмо тем, кто обучение проходит воинское! — рявкнул он на насупившихся ребят. — А где вы были начиная со второго часу дня? Часа с рассвета хватит, чтобы все дела со скотиной переделать, а себя оприходовать да сюда добежать — еще час. Солнце же в полудне стоит! Где были?!

— Так они во вторую э… смену, у них с полудня работа зачинается, Свара, — поправил того Юсь.

— А меня не… волнует! — поправился Свара, учтя, что перед ним стоят сопливые мальчишки. — С утра пробежки и воинские упражнения, а дальше хоть баклуши пусть бьют!

— Бают они, что отец их на сенокосе заставил помогать, — перевел опять Юсь.

— Вот пусть бегут домой и передадут ему, чтобы он им сам оплату за сей день выставлял, а до работы я их не допущу без воинского обучения.

Один из мальчишек, всхлипнув и утерев нос замызганным рукавом исподней рубахи, торопливо что-то начал доказывать Юсю.

— Выпорет их отец, — участливо заметил пычеевский сын. — А они говорят, что отработают. Может, пустим, а? Свара?

— Отработают… В последний раз такое. Так и скажи им… А сей миг — бегом вокруг лагеря три… нет, четыре круга, а бадейки с рудой на вытянутых руках у меня носить будете… И не вздумайте сызнова в рубахах исподних прийти! Штаны надеть — не мальцы уже, делу воинскому обучаетесь!

Юсь прокричал перевод уже вслед убегающим мальцам.

— А ты, Юсь, собирай после работы всех своих и учи их нашему языку. А то без тебя я с ними как немой с глухими толкую. И ставь их в пятерки вместе с переяславскими, а тех над ними. Пусть тоже помучаются, не мне одному… — продолжил Свара.

— Так сызнова передерутся, — заметил Юсь.

— Пусть их, сызнова и поучим, как намедни было. Учителя имеются. О! — поднял палец переяславский ратник. — А ты меняй у них тех, кто над пятеркой верховодит. Каждый день. А как все поменяются, лучший будет назначен верховенствовать на седмицу. Потом опять меняться. А к зиме постоянных назначим, токмо они должны оба языка знать… Мне уж тяжко учиться по-вашему балакать, а мальцы пусть стараются. И на трудах болотных их бы так же разбить.

— Угу, уговорюсь о том… Свара, спрос у отяцких воев есть, не знаю токмо, к тебе ли… Батюшку не решились тревожить. Про казнь ту новгородев…

— Да не мнись ты, аки красна девица. Есть спрос — спрашивай.

— То, что полусотник наш приговор копный сам чинил, то как? Воям мнится, невместно по воинскому чину такое сотворять…

— Вот ты о чем. Невместно, это верно. И полусотник так мыслит, баял я с ним по дороге сюда. Но что воевода сказал, а? — Свара угрюмо посмотрел на собеседника и выставил вперед указательный палец: — Ну… Воям его сие учинить али самому. Вот! Не дал он воям своим руки марать, сам на себя взял. Так и передай им. Самое тяжкое для настоящего воя взял на себя. Неоружных, да повязанных к тому же, смерти предавал. Ты еще спрос учини — отчего воевода такое повелел?

— И… отчего?

— Гхм-м… Да, заставь такого Богу молиться. Оттого, что желания нет людина в веси иметь, кто смерти других подвергает. Его же сторониться всякий будет. Пусть уж по выбору воеводы того же. Высунулся полусотник с судом своим — будь добр приводи в исполнение.

— А могли без суда? Могли? — недоуменно переспросил Юсь.

— Пошто не мочь-то? Разбойные людишки, как выяснилось на суде. Да и другие были бы, все одно… Вира за пролитую кровь али за поднятый над тобой меч токмо кровью смывается. Для воя невместно щеку поставить после удара по другой. Ответ все одно за это держать придется, но судом мы окрест всем громко прокричали: «Вот мы какие, не тронь нас!» А тронуть еще есть кому. А так бы удавили новгородцев тихонько да ушкуй пожгли. Глядишь, несколько годков правда и не выплывала бы.

— А выплыла бы?

— Выплыла, куда ей деваться… Но позднее, а ныне новгородцев в скором времени ждать надобно да стеречься при этом каждого куста.

— Это ты их имел в виду, егда молвил, что ответ все одно держать придется?

— Ну да, — кивнул Свара. — Пред Богом мы за все ответим в свое время, а ныне токмо перед Новгородом.

— Так разбойные были эти людишки! С чего мы ответ держать должны перед остальными?

— Это для нас разбойные, а кому-то они братья да сыновья. Не все же родичи их разбойным промыслом занимаются. Коли кто из них повыше стоит, в дружине той же, али при князе, то и нас разбойными величать будут с той стороны.

— Выходит, прав был полусотник наш, что суд учинил и все окрест узнали о разбойных сих купцах? — закачал головой Юсь, совершенно запутавшийся в ситуации.

— С одной стороны, прав был, — вздохнул Свара. — Потому что по чести поступили и по правде. По своей правде, исконной, коей порукой копный суд был. И то зачтется нам… На небесах. Потому как новгородцы про свой суд толковать будут. Будто судить тех людишек надобно было бы по Правде Русской, той, что Ярославом писана. И виру за их убиение потребуют животами нашими.

— С чего это? То наша землица, изначально, — возмутился Юсь. — С чего это всякий пришлый кровь нам пускать будет, а после под защиту своей правды уходить? Может, новгородцы и судить сами захотят?

— А как же. Для оправдания всех деяний своих. Хотя иной раз и польза от этого бывает… для тех же купцов. Скажем, новгородцы с иноземцами частенько сговариваются, чтобы собственных людишек на чужбине токмо своим судом судить.

— Но мы с ними не сговаривались. И к нам сие не относится, — сказал, как отрезал, Юсь.

— Хм… — печально улыбнулся Свара. — Кабы все так решалось… Правда ныне за тем, за кем сила стоит. Придут новгородцы ратью да порешат и переяславских, и отяцких людишек, а с ними и черемисов.

— А этих пошто? Они же лишь как сторонние присутствие на копе имели. Судить не судили.

— А вот за это, за присутствие их.

— Так черемисы небось и не понимали, чем для них закончиться может все это…

— Это да, вряд ли понятие они имели — от сохи да из леса все. Разве что Лаймыр сообразил, да у него свое разумение на это было, видать.

— А что так?

— Зело умен он, черемис этот, — покряхтел Свара. — Уж не самого ли кугуза подс… кхгм-м… Что-то я болтать много стал. Догадки свои — как баба разговоры досужие у плетня — то на ошуюю, то на одесную разбрасываю. Одно сказать могу: неспроста воевода и полусотник с ним долгие разговоры вели. Тому все видоками были, а уж что ты сам из этого надумаешь, то лишь твое будет.

— А с нами что будет, Свара? Коли новгородцы придут?

— Что, что… Живы будем, пока смерть не встретим… Есть у нас кому мыслить про это, может, и надумают что. Одно скажу… и вновь тебе реку, абы передал это своим. Коли можно было бы время вспять повернуть, то сызнова так бы и поступили, на том все переяславские вои стоят. Кровь за кровь.

* * *

В отличие от переяславских ребят, которые обитали на болоте посменно уже довольно давно, отяцкие из новых поселений первый раз на работы вышли около седмицы назад. Девчата поначалу сильно смущались. Сгрудились в сторонке, за кустами, и никак не желали оттуда выходить, пока Ульянка, сестра Мстислава, не стала вытаскивать их поочередно знакомиться. Размахивая руками, как ветряная мельница, она уже через полчаса растопила лед недоверия между девчатами с обеих весей, пользуясь объявленным на работе перерывом. При этом она не боялась привлекать к переводу Юся, и через несколько минут часть девчонок небольшими стайками уже разбрелась по опушке леса, собирая нехитрые лесные цветы. Другая уселась на краю болота, сплетая венки из уже сорванных ромашек и завистливо поглядывая друг на друга. И было отчего. Несколько отяцких отроковиц сверкали на солнце огненными шевелюрами, а некоторые из переяславских красовались толстыми светло-русыми косами. Ульянка пристроилась к одной рыжеволосой красавице и напросилась переплести ей косу на свой лад. Разноголосый щебет разносился по поляне, время от времени прерываясь возгласами:

— Юсь, а Юсь! А как по-русински «гребень»? А Ульянка как переводится? Никак? А почему?

— Юсь, а как твое имя переводится? Лебедь? А у вас у всех такие имена? А как переводится Жакы? А Киона?

— Ю-ю-сь, а что такое «Кайсы выжы»[17]?

И так продолжалось, пока не началась «битва при болоте», окрещенная так легкими на язык бабами. Вовка с самого начала через Юся объяснил отяцким отрокам, что тем придется заниматься заготовкой леса и торфа, потому как топлива для обжига кирпичей катастрофически не хватало. После этого предложил им самим разделиться и ушел к Николаю за каким-то советом. Тем временем вновь пришедшие подростки, посмотрев на значительно уступавших им в числе переяславских, выдвинулись к глиняному рву, который знаменовал собой уже четвертую закладываемую печь для обжига. Оценив, что эта работа более чистая, чем копание в болоте, они, пользуясь отсутствием Юся, похватали деревянные лопаты усевшихся в тот момент передохнуть переяславских ребят. При этом их не смущало, что инструмент чужой, а самих их было много больше, чем могло бы уместиться в этом рве и соответственно работать там.

Главным для них было желание показать переяславцам, что это русины пришли два года назад на их земли, а не сами они переселились сюда пару седмиц назад. Три четверти из более чем полусотни отяцких отроков явно выполняли роль балласта. Но оставшаяся часть, чувствуя за собой стену из крепких кулаков и давно не битых лбов, явно нарывалась на потасовку, вызывающе поглядывая на хозяев инвентаря и сплевывая в их сторону.

Хозяева вскинулись было за своими лопатами, но были остановлены окриком Мстислава, чья очередь поработать на благо веси как раз подошла день назад. Тот не спеша встал, отряхнулся и бросил назад:

— Рыжий, сбегай-ка за теткой Ефросиньей, она тут недалече у третьей печи роздых себе дала. Опосля трудов праведных по рудной добыче… Ты, Андрейка, справа иди, а остальные клином становись…

После чего прыгнул в ров, а за ним посыпалась остальная местная пацанва. Мстислав не далее как вчера пересказывал им рассказ полусотника, посвященный воинскому строю. Что собой представляет греческая фаланга, для чего выстраивается каре, упомянул и про немецкий порядок в виде «свиной головы», клина из самых сильных воинов, которым ходили еще римские легионеры. Вот Мстислав и решил опробовать новый строй на заносчивых новых работниках. Ничего личного, просто опробовать теорию на практике…

Ров был откопан еще не до конца, был всего метра три в ширину, поэтому места всем не хватило. Однако спрыгивать переяславские стали все, надеясь, что кто-то вывалится из строя и можно будет втиснуться на его место. Отяцкие заводилы поначалу отпрянули на пару шагов, но тут же приосанились, уперев руки в боки либо удобнее пристроив их на черенках лопат. Они не учли одного — что с ними никто не будет толкаться грудью и плевать в ответ под ноги, раззадоривая себя, чтобы потом ограничиться парой зуботычин. Мстислав с ироничной улыбкой на лице сразу снес переднего подростка себе под ноги, ударив его ногой по голени и добив крюком в челюсть. После чего перешагнул его, поднырнул под лопату, которой следующий отрок пытался от него отмахнуться, попав по соседу слева, и продолжил свое победное шествие впереди свиного клина. Ров на мгновение наполнился мешаниной рук и ног, а спустя несколько секунд победители уже стояли на выходе из него, смотря вниз по склону холма на отпрянувшую толпу. Но те оторопели лишь на мгновение, и несколько отчаянных сорвиголов снизу сразу же ринулись на обидчиков.

Благодаря численному превосходству им удалось чуть проредить противника, вбив двоих внутрь рва, но ненадолго. Бреши сразу заполнились, и нападавшие откатились назад. Однако, даже во второй раз получив отпор, отяцкие не успокоились, и почти вся толпа подростков от десяти до четырнадцати уже была готова ринуться вперед, следуя призывам своих вождей. Неожиданно у них в тылу послышались крики, переросшие во всеобщее замешательство. Задние лезли на передних, те спотыкались и откатывались подальше, а оставшиеся на месте стали уворачиваться от ног двух подростков, болтающихся в воздухе и размахивающих своими конечностями в разные стороны. Наконец рассекая толпу надвое, показались знакомые очертания, при виде которых верхний ряд ощетинившихся отроков заулыбался, а нижний пришел в ужас и окончательно распался на части.

— Шо за шум, а драки нет? — вопросила грязная с головы до ног фигура, сверкнув белыми до неприличия зубами. — Али есть? Кулаки зачесались? Добре! Коли без этого никак, борзо с сим делом управиться надобно. Летите, охолоньтесь, воробушки.

И, качнувшись сначала в одну сторону, затем в другую, Ефросинья запустила в полет по очереди обоих подростков, задав им направление в сторону болота, до которого было метров пять вниз по склону. Те плюхнулись плашмя в грязь, которая там осталась после извлечения торфа и рудного слоя, залегающего в полуметре от поверхности.

— Гляньте за убогими, абы не задохлись бы от жижи болотной, — прокомментировала Фрося и стала подниматься к выходу рва.

Наконец отяцкие опамятовали, и один из них, с круглыми от увиденного глазами, что-то вопросил. Тут как раз подоспел Юсь, задыхаясь от скорого бега. Поэтому честь переводить все дальнейшее досталась именно ему, поскольку остальных двуязычных в округе не наблюдалось.

— Мстислав, тут у вас пошто… тьфу, не обсказывай… Ох погодите у меня… — обратился тот к своим родичам, от которых сразу разразился гвалт, как от стаи пернатых, набросившихся на рассыпанное зерно. — Гхм-м… Мстиша, тут мелочь спрос имеет — пошто баба встряла в ваши мужские разборки, — улыбнулся Юсь на резкое повзросление пацанвы. — Сам ответ держать будешь или мне уму-разуму поучить?

— А меня им не хватит? — шагнула Ефросинья в сторону толпы отяцкой пацанвы, сразу дрогнувшей и рассыпавшейся мозаикой. — Пошутковали — и будя. Обскажи им, Юсь, что старостой я тут буду. И за все тут отвечаю. Как вас со Сварой они по воинским делам слушаться должны будут, так меня в остальном. Вовка мне растолковал ужо, в чем надобность есть, я сама распределю вас по местам работным. А коли у кого кровь горяча без меры, пусть к Мстише подходит — он таким сам всыплет али выделит кого по силе их. Но токмо поодиночке и подалее отсюда.

После столь обстоятельной речи и дождавшись перевода, Фрося по головам поделила пацанов на бригады, перемешав всех, несмотря на языки и возраст. Однако самых взрослых взяла наособицу и послала их на заготовку дров, заодно выспросив, кто помогал родителям жечь уголь. Им она пообещала через Юся половинную долю за день работы, но и спрашивать обещалась сурово.

Вовка же, как всегда ни о чем не подозревающий, прибежал через полчаса вместе с Мокшей, эрзянским мастеровым. Не обращая внимания на расквашенные вокруг носы и покрытые ссадинами скулы, они принялись с горящими глазами разглядывать организованное производство, особенно упирая на деревянные заготовки для форм, которые неподалеку вырезал Фома, гончар с Переяславки. Мокша важно кивал, в чем-то соглашаясь, что-то советуя. Только раз он споткнулся, когда Вовка упомянул, что в эти формы будут лить чугун. Разобравшись, что это такое, эрзянин с недоверием закачал головой, но минуту спустя с жаром стал обсуждать, как бы вырезать на деревянных заготовках объемные барельефы с цветами и животными, чтобы, кроме полезной сути, предметы эти еще и радость глазу человеческому несли. Что тут скажешь — мастера нашли друг друга.

* * *

Однако главное мастеровое действо вершилось неподалеку, где Николай заканчивал класть вагранку — небольшую шахтную печь для переплавки чугуна. Высотой та была около трех метров, с наклонной лещадью[18] и небольшим окном вровень с ней, называемым грудью. Окно по некотором размышлении они с Любимом оставили, чтобы иметь доступ к нижней части печи и очищать ту после плавки. Однако перед началом процесса они собирались его заложить враспор кирпичом, оставив только летку для слива чугуна, да и ту после появления первых раскаленных капель следовало заделать смесью глины с угольным мусором и пробивать по мере надобности. Чуть повыше окошка, с противоположной стороны располагались по две пары фурм на разной высоте, к которым уже подводили клинчатые мехи, работающие от водяного колеса. Верхние Николай сразу заткнул глиняными пробками, чтобы использовать их, если понадобится накопить чугуна побольше, при этом переводя дутье из нижнего ряда во второй. По идее, кирпичную кладку шахты в виде цилиндрического, чуть суженного кверху колодезя шириной около метра надо было скреплять чугунными обручами по всей высоте но, как говорится, «за неимением гербовой, пишут на простой». Да и сама вагранка задумывалась как проба перед настоящим делом — кладкой домницы. Хотелось попробовать и как используемая глина в разной смеси с песком будет себя вести в качестве связующего при пробном нагреве, и что произойдет с доломитом, которым выложили нижнюю часть зоны плавки, плотно посадив его вытесанные кирпичики на смесь доломитовой муки со смолой. Обжигать эти огнеупорные кирпичи футеровки[19] собрались по месту, во время первого прогрева. В любом случае выжать из вагранки больше трех-четырех плавок Николай не рассчитывал, полагая, что после этого придется сразу менять доломитовую облицовку, а может, и сам красный кирпич в горне.

Плинфа, из которой строилась вагранка, на первом выходе получилась у Вовки на загляденье. Точнее, та половина, которая была принята придирчивой комиссией, а в нее входили кузнецы и местный гончар. Тот, относившийся поначалу к Вовке как к неучу, каким-то ветром поднятому под самые выси, после остывания печи с плинфой и оценки оной сменил свое мнение на сугубо противоположное и по первому времени разве что в рот тому не глядел. И напрасно Вовка пытался Фоме объяснять, что по большому счету ему просто крупно повезло с глиной, вот если бы попался другой пласт, с иной жирностью и отсутствием примесей песка, то неизвестно еще, какой бы кирпич вышел. А уж если бы имели дело с известковыми глинами, то и вовсе не понятно, пошла бы такая плинфа в качестве огнеупорного кирпича или нет. Фома сначала согнал Рыжего, проведя день на набивке кирпичей в формы, потом долго наблюдал, как месится глина приводом от водяного колеса, замечая, куда потом кладется сформованная плинфа, а потом долго лазил по склону холма, исследуя пласты и отбирая образцы по каким-то только ему ведомым признакам. Закончил он свое образование на обжиге второй партии, в которой успешный выход составил всего лишь треть, а остальная плинфа сразу ушла на печи в Сосновку. Тогда уж он вновь подошел к Вовке и указал со всей вежей, откуда и в каком направлении нужно вынимать из холма глину, для того чтобы брака было меньше, принеся при этом новые разборные формы для плинфы. Молодой специалист с огромной радостью повесил все изготовление на Фому, огорошив того фразой про проявленную инициативу, а сам занялся лепкой горшков, точнее, пытался лепить глиняные формы для чугунков и сковородок, в которые необходимо будет заливать чугун. Надо сказать, не совсем удачно. Хорошо, что гончар и тут не оставил его без внимания, видя, что Вовка с ногами залез в его епархию. Без прежнего смущения Фома посоветовал, что вначале надо выточить деревянные формы, а потом уже закладывать их в берестяные или тесаные короба, наполненные смесью мелкого песка, глины и той же угольной пыли, чтобы оставить там след, который и следовало затем заливать. А то и горелой земли сыпануть вместо глины, добавил он, подумав.

— Коробов тех по два на один оттиск понадобится, и на каждом своя часть отпечатка должна быть. Коли в одном дно посудное отпечатаешь, — продолжал разглагольствовать Фома, показывая руками, как надобно все делать, — то в другом обратная сторона должна бысть. А сами короба должны сажаться в пазы друг у друга, абы смещения не было.

— Так лучше чуть по-другому сделать, — воспрял духом Вовка. — Второй короб, что сверху вставляется, без дна должен быть, ну… то есть совсем сквозной. Вставить его в пазы, набить общий объем формовочной смесью до половины, потом деревянную заготовку положить, а сверху той же смесью утрамбовать, оставив только отверстие для заливки…

— А разнимать как короба те будешь, абы дерево вытаскивать? — скептически вопросил Фома, хитро улыбаясь и поглаживая свою русую бородку.

— Проволокой между ящиками проводить, пока смесь не подсохла, шпильки только надо по краям сделать, чтобы не мешались. Я ту проволоку у дядьки Любима видел — поделится небось…

— Ну тогда дерзай, отрок, смесь в разных частях пробуй, — успокоился Фома. — А я коробушки заготовлю да формы вырезать начну, якие ты показывал мне. А между делом и отроков твоих поправлять буду, где глину брать. Мне тут еще одно мнится… как бы глину ту от камушков очищать?

— Думал я про то, дядя Фома, — заинтересованно поднял глаза от испорченной формы Вовка. — Только если плотно корзину из лозы сплести, то мешаная глина через нее не пройдет, а иначе мусор отсеиваться не будет.

— А мы пожиже ее, а потом отстоим, а?

— Ну… тогда дерзай, дядя Фома! — улыбнулся Вовка.

— Дозволяешь, однако? Добре, а то мне Любим наставление дал… Не лезь, мол, к мальцу, он знает, что делать надобно.

— Да нет, не всегда. Что-то, конечно, помню из книжек, а больше у дяди Коли спрашиваю. Так что, дядька Фома, если чего надумаете еще полезного, так говорите сразу, дело-то общее…

— Общее? Хм-м… разве прибытка не будете с того получать? — хмыкнул озадаченно Фома.

— Не знаю, я как-то не задумывался. Кормят, поят, одевают… работать дают, — удовлетворенно крякнул Вовка. — А то у нас мужики… многие людины в веси без работы сидели, плохо жили…

— Это как же без работы? Али землицы не было да скотинка подохла? — удивился гончар.

— Ну… не знаю, земли полно было бросовой, и скотина у многих была. Сам не понимаю… Говорили, что не кормит землица, хмельное пили…

— Эка чудны твои дела, Господи… Землица? И не прокормила? То тяжкий труд, но зато и сыт будешь, — покрутил головой Фома. — А хмельное… это совсем от безнадеги али по лени своей…

— А насчет того, что мы с этого получим, ну… я надеюсь, не меньше других, что трудятся вместе с нами, — продолжил Вовка. — С другой стороны, нам община дом построила. Не живем еще там, но зимой, наверное, переберемся. А может, я и тут жить останусь, с ребятами — плотники уже второй этаж возводят, места много будет. Тем более я обучать грамоте буду — не набегаешься каждый день в школу со старой веси.

— Это да… Токмо, мнится мне, чудную избу они возводят.

— Ну почему же? У нас почти такая же школа была в соседнем селе. Два этажа, — начал загибать пальцы Вовка, — столовая, актовый зал небольшой наверху и восемь классов. Спортзал, правда, на улице был. Топочная еще. А тут только зал убрали, а вместо него комнат понаделали, чтобы люди ночевали. Получается внизу столовая и четыре класса, а на втором этаже комнаты для жилья. Всем хватит. И учиться, и жить. Две печки русские внизу потом поставят, а вверху подтопки на столбах дубовых. Пилорама заработала, на крышу доски уже пилить начали…

— Это ты про тес пиленый? Так ужо две пилы сломали, Любим новые ковать взялся, — хмыкнул Фома. — А напилили-то с маковое зернышко…

— Дядя Коля сказал, что оба раза усилия не рассчитали, когда бревна толкали. Одна пила лопнула, а другая погнулась. Кстати, он нам задание дал, совсем из головы вылетело. Ой, да как же это называется… О! Зубчатый рельс. По размеру около пяти-шести метров, по нему рама для пилы ходить будет, да еще разные шестерни от полуметра до полутора нужны. Ну, это колеса с зубьями, что на ось водяного колеса надеваться будут, а потом по рельсу ходить. Вот для них формы и надо из глины сделать.

— Тех баек я ужо наслушался и про шестерни знаю, а шаг зубьев тех сказал он тебе?

— Угу, помельче, сказывал, сантиметров шесть-семь меж зубьев делать.

— Ты, Вовка, мне голову не мути, я и так квелый хожу от придумок ваших. Скока это, са-тин-метр тот? Да и про метр узнать желание имеется…

— Да уж… — Вовка замер, чувствуя, что ответ вертится где-то на кончике языка. — Вот! Мерь меня, дядька Фома, вот тем обрезком от доски! Как знал, с лесопилки уволок! Я как раз росту полтора метра или ровно одна сажень. А сантиметр тот — одна часть от сотни частей метра. Сначала разбить рост мой на три надо, каждая часть пятьдесят сантиметров…

— Ты поучи еще меня, как горшки лепить, малец, — обиделся Фома, однако сразу же оттаял. — Не обессудь, странно мне, что малый такой учит меня разуму, однако палку все же не перегибай, опыта у меня на десятерых таких будет… Это вот отроков наших вплоть до мелочи какой совать носом надо, то верно, а меня…

— Прости ты меня, дядя Фома, неразумного. — Вовка на полном серьезе поднялся и поклонился собеседнику. — Меня и Иван Михалыч вразумлял, и дядя Коля тоже, что со взрослыми… у вас общаться так нельзя. Да от привычки такой трудно отказаться — плетью обуха не перешибешь, говорят…

— Хм-м… добре. Не ожидал, малец… Не ожидал, что слова такие скажешь мне, — изумился Фома. — И ты меня… и ты не обижайся. Малец мальцом, а мастером ты вровень со многими стоишь. Вежу к старшим соблюдай, а себя… цени. Ну, будет, возвертаемся к делам нашим… Про шаг ты сказывал, а по глубине зуб какой?..

* * *

— Ну что, Рыжий, пошто блындишь тут под ногами? — Николай отвлекся от кладки и разогнул спину на помосте, состоящем из жердин, перевязанных толстой конопляной веревкой.

— Э-э-э… Вышатой меня звать, — покраснел, еще более оттеняя свои веснушки, Рыжий.

— Как тебя зовут и как ребята называют, — выделил последнее слово Николай, — я знаю. Пошто блындишь-то?

— Я не блын-н-зж-уу… любопытство у меня к железному делу, а днесь я работу свою окончил.

— Так отдыхай.

— Не, я тут… если не сгоните.

— Хм-м… ты лучше бы помог, Рыжий, чем любопытствовать зазря.

— Глины намешать? Так это я мигом — из ямы зачерпну, где ее мешают…

— Не… Вишь, куча грязи огроменная, расплылась вся? — ткнул кузнец пальцем в наваленную в ближайшую яругу смесь грязи, торфа и железной руды. — Ваши вместе с Фросей натаскали ее. Дело это большое, но не до конца сделанное. Ее очистить надо, чтобы грязи в ней не было, и пережечь в кучах с пылью угольной. Фаддей уже заканчивает отсадочную машину делать…

— А-а?

— Га, хлопец! Ты слушай, если помочь хочешь.

— Да я сей миг же хочу, токмо не пойму, про что ты, дядька Николай?

— Ну да, с машиной я промахнулся. Слушай сюда… — Николай сел на помостки, чтобы быть поближе к аудитории. — Видишь, желоб Фаддей отвел от колеса водяного? Точнее, старый желоб взял, а для колеса новый смастерил, гораздо поболее сечением… Это чтобы воды на колесо больше падало и крутилось оно быстрее.

— Ага…

— Вот те и ага. Вода с этого желоба падает… в короб деревянный. Вот побывал бы ты на золотых приисках — и объяснять тебе ничего не надобно было бы. Эх… В первую часть короба она падает, наполняет его и далее перетекает во второй, потом в третий… Эдак можно до бесконечности э… до морковкина заговенья короба друг за другом ставить, — употребил Николай популярную в узких кругах присказку. — Только уровень… доска тесаная между коробами этими каждый раз чуть пониже должна быть, да и сами короба под уклон расположены. Тогда, если под желоб руду болотную кидать, струя воды будет наиболее легкие частицы, грязь то есть, смывать и уносить с собой. Что в итоге получим?

— Э-э-э… от глины и песка избавление будет, — завороженно закивал головой Вышата.

— Так, но еще раз повторюсь… Тяжелые частицы, что металл содержат, попадая в первое отделение, скапливаются на дне, а более легкие всплывают и увлекаются водой, которая по уклону стремится выплеснуться через край. То же самое и во втором коробе. Когда первый короб заполнится… ну, на четверть, скажем, желоб перекроешь и руду вычерпаешь со всех мест, где она скопилась. Какие покрупнее куски — те в дробилку, которую рядом с мешалкой глины сделали, а которые помельче, размером с большой лесной орех, — те сразу на обсушку и обжиг. А совсем мелочь вроде песка — в сторону откладывай, окатыши из нее потом делать будем. И после дробилки руду просеивать не мешало бы — для этого из лозы тонкой мелкие сита сплести надо. В итоге у тебя получится две кучи. Вот ту, где руда размером с орех, надо в кучах обжигать, попробуй угольную пыль для этого использовать: дров-то не напасешься, чтобы на костре это делать. А торф, думаю, только хуже руде сделает, но попробовать потом все равно надо будет. А уже обожженную руду в сухое место складывай, под навес. Что надо будет — к Фаддею или ко мне. Все понял?

— Э-э-э… да. А як же работа моя на плинфе? — недоуменно протянул Рыжий.

— Тьфу-ты ну-ты… Проехали, пацан, — махнул рукой Николай.

— Нет, нет… дядька Николай, я с Вовкой договорюсь, я побежал, — на бегу прокричал Вышата.

— В помощь пусть тебе еще кого выделит!.. — выкрикнул ему вслед кузнец. — Торопыга… Еще бы соображалка работала, как у Вовки или того же Мстиши.

Глава 21

Объединение

Две фигуры кружили на дружинном дворе, поочередно пробуя пробить защиту друга друга. Одинакового роста, сухощавые и жилистые, они уверенными четкими движениями срывали атаки противника, принимая его меч на голомень либо отводя в сторону умбоном круглого щита, а потом резко разрывая дистанцию. Неожиданно тот, чья русая борода была испещрена седыми клочьями, резко ускорился и, сделав вид, что бьет ближе к центру, перевел удар правее, целя в незащищенный бок. Однако противника в этом месте уже не оказалось. Тот сместился в другую сторону и замер, касаясь лезвием ноги седого.

— И пошто ты раскорячился посередь двора, а? Ну, коснулся бы ты меня, а далее? На мне не кольчуга, а бронь дощатая. Ты ее и дареным мечом не прорезал бы с такого размаха. Пару ребер разве поломал, коли стоял бы я на месте. А я на твоей ноге, что выставил ты всем на обозрение, подколенную жилу бы подрезал. Ногавицы на тебе не вздеты, да и те при желании прорезать можно. А без ноги ты не жилец на этом свете — добьют в один миг.

— И что мне делать надо было тогда?

— Ногу свою не забывать где ни попадя… Как вон Фаддей, который поршни свои в Переяславке оставил перед сеновалом. И ладно бы бабенку какую без мужа нашел, так он дочку ее собрался лапать. Мать, как стемнело, вышла во двор, полезла свое дите проверить на кой-то ляд, глядь, а внизу обувка чужая стоит…

— Ну и?

— Ну и отходила коромыслом Фаддея поутру. На сеновале уже одна дочка была, спрыгнуть успел хряк этот. Мнится мне, знала та вдовица поршни эти, не раз, видать, привечала. Вот и погнала Фаддея от колодца по всей веси тотчас, как увидала… с криком да гамом на всю округу… Вот и ты — все прикрыл, а ногу сзади забыл.

— И все-таки, если уж я в такую позу встал, что делать-то?

— Против доброго бойца ништо. Ошибка твоя в том, что ты вес свой полностью на одну ногу перенес. Такое уместно лишь… егда нет рядом с тобой никого али засыпают все на ходу. А уж коли влип, аки кур в ощип, так щитом работай — он не токмо меч отбивать годится. Им, умеючи, и зубы покрошить супротивнику можно, а уж толкнуть при ближнем бое — так то аз да буки для воина. Становись, Иван, — продолжил Трофим, — покажу, как щитом меч отводить надобно. Бьешь ты, к примеру, меня с размаху, а я… сильнее бей… вот так… край щита подставляю. Умбон ведь токмо по центру расположен, а венец из дерева. Видишь, меч лезвием завяз в кайме? Сей миг щит поворачиваю по оси, и клинок твой в сторону уходит, а ты на миг открытый остался. Догадку имеешь, что далее последует?

— Что угодно, воевода.

— Именно. И десницу твою с мечом я слегка вывернул. Можешь и не выдернуть меч одним разом: хват неудобен стал. Оттого и не отпрыгнешь прытко от удара моего. А он куда угодно последует. Вот… — Обманным движением воевода скользнул лезвием вверх, и меч прошелся по спине полусотника. — А мог бы и сызнова по коленной жиле, благо напомню в иной раз, ногавиц не вздеваешь. А делать что надобно в таком разе? Да щитом ударить на сближение моё. Получить — получил бы, да не прицельно.

— Так и ты иной раз ногавицы не надеваешь. Вообще они у вас тут редкость, как я посмотрю…

— Однако же к новгородцам все дружинные в них вышли. А у кого не было, так тех с отроками болезными в весь отослали. Оттого чуток более времени потратили, брони вздевая, да мы не торопились — время тебе дали к ушкую подобраться незаметно. Да и купец, покуда нас ждал, п€отом и волнением изошелся. Опять же своей нерасторопностью мы ему неуважение показали. Оттого он потом в крике злость свою выплеснул, не думая об ином, а нам это лишь на пользу было.

— На пользу ли, воевода? С новгородцами схватиться можем…

— Не думай о сем… Никто не заставлял их ратить нас, в любой миг до того миром могли разойтись, коли у новгородцев желание было бы. Окромя того, отпустил бы купец добром деток наших, послав братьев своих за ними… Да хоть откуп бы попросил, так все и обошлось бы. А как зыркнул он из-за стола на меня глазенками злющими да стал предлоги надуманные выставлять, так и понял я, что к сечи надобно их подводить, потому как сами, добром, они отроков не отдадут. Вот и подгадал время, выгодное для нас, раззадорив купца словами своими. Ошибся чуток — тянуть потом пришлось, дабы лодьи снесло течением аккурат супротив нас. Однако все получилось. Потому не мысли, есть ли польза али нет. По правде мы своей поступили, за кровь нашу им воздалось, потому как первыми они ее пролили. Ну или попытались…

— Да не про то я, а про последствия…

— И про то, что случится, не горюй, вои мы… Коли Никифор тот же мыслил бы, как поступить надобно, так отступил бы он от деток. И не заикнулся бы о них, дабы новгородцев не раздражать. Тем и кончилась бы весь в скором времени — смердами бы растворилась окрест. А нам не пристало отступать, да и не выжить нам иначе, мыслю я. Тем паче, что смерть с нами рядышком прошлась, аж волосы у нас взъерошила. И токмо дерзость твоя от нас ее отворила. Потому и далее так же мы поступать должны. А вот как поправить разлад наш с новгородцами, подумать крепко надобно. Собраться советом и подумать.

— Согласен я с этим, Трофим… А вот если не отдали бы они детишек нам и стрелы метать не стали? Сказали бы, что неча вашим отрокам разгуливать без сопровождения, сами виноваты… Или выкуп такой заломили, что не смогли бы мы заплатить его?

— Пришлось бы по Правде Русской судиться с ними, в Новгороде… Понял я, понял, что за спрос у тебя. Не отпустил бы я новгородцев с отроками отсель… Не каждый бы меня поддержал в том и отвечать бы за такие деяния не миром всем пришлось бы, а каждому токмо за себя… На лодье бы их в верховьях перехватили. Но опять же с теми, кто сам вызвался бы на такое дело…

— Не всякий воевода за деток так бы жизнями ратников своих рисковал… Не говоря уже о своей жизни. Думал я, не ценятся у вас дети, пока в возраст не войдут.

— Согласен, один я такой. Повезло тебе со мной, Иван… Да ты сказ обо мне слыхал, поймешь, что я в такой миг Марушку свою вспоминаю. И тех же спасенных детей Петра…

— Это да, повезло мне, что мыслим мы схоже… Да и делаем так же. Ты мне вот еще о чем скажи: щиты у вас при стычке с новгородцами высокие были, с перегибом… двускатные, что ли. К телу плотно прилегают, стрелами не взять. Так что ногавицы вроде и не нужны были?

— Ты молви еще, что и меч с собой брать не надобно, раз из ножен доставать почти не пришлось. Как бой тот прошел бы, гадать токмо можно было. Не были бы мужи новгородские столь уверены в силах своих, так и не кинули бы разом стрелы в щиты наши, надеясь пробить их. Хоть и поранили при том одного — в упор все же били…

— А что бы делали тогда они?

— Кабы щиты были другие, навесом бы стрелы класть стали — хорошие вои сызмальства к этому приучены. Пара стрел так и пошла, однако не зацепило никого, к счастью… Да еще легче можно было поступить: просто держать столь малое наше воинство под обстрелом редким, а ратники тем временем обошли бы да вырезали нас со спины. Да они и дернулись сделать это, крайние почти шагнули навстречу, когда с лодей вдарили по ним. Но про удар такой и опытный воин не догадается. И мысль не возникнет, что со спины, где свои токмо стоят, смерть прийти может. За тем на ушкуе бдить должны, да разве им до того было? Уж такое действо им купец устроил, хо-хо… С реки они опасности не чуяли, да и сонными большую часть из них подняли. И то ладно им, что в бронях были, вздеть успели, как нас издалече увидали. А по три каленых стрелы на воя со спины кого хошь уложат. Тем паче одна из трех пускалась по ногам, а те без ногавиц — не было их у новгородцев. То ли несподручно им было, то ли иная причина. Лишь батарлыки на ушкуе потом нашли… И то, что знакам тайным воев своих успел научить, дабы тишину хранить, зело помогло нам, хоть и попутались они слегка, цели выбирая. А в лесу это сильно нам пригодится, чтобы в засадах разговоры безмолвные вести.

— На все случаи жизни знаков не напасешься…

— Так и в засаде не о бабах болтать, — закончил разговор воевода, в очередной раз приглашая своего полусотника в круг отрабатывать владение мечом.

* * *

— Ну наконец-то, — выдохнул Иван, когда зашедший к нему и воеводе на огонек Пычей пересказал свой краткий разговор со старейшинами верхних отяцких поселений.

Полусотник практически переселился в дружинную избу, лишь иногда заходя в дом к Любиму проведать выздоравливающего Тимку. Сначала он несколько раз задержался у воеводы за долгими разговорами при свете лучины, когда глаза начинали слипаться, а ноги при ясной голове после кружки-другой крепкого меда становились ватными. Доставал овчину из глубокого сундука, благо Трофим уже давно звал его к себе и разрешал невозбранно тем пользоваться, кидал ее как подстилку и с наслаждением вытягивал ноги на широкой и длинной лавке. Помимо ночных посиделок, была еще одна причина переселения — в избе, кроме воеводы и Свары, никто не проживал. Петр предпочел ютиться у молодой вдовы, которая с радостью стала заботиться о его детях, не отличая их от своих пятилетних девочек-близняшек. Пользуясь своим положением, он отгородил для новой семьи половину полуземлянки, но в остальном его житье ничем не отличалось от других дружинных. Те тоже либо осели со своими семьями по «баракам» Переяславки, либо разбрелись по незамужним бабенкам в случае своего холостого положения. Так что после того как Свара переехал в Болотное поднимать молодое воинство, поворчав для порядка, что его отослали слишком далеко от местного бабьего неограниченного контингента, воевода приказным порядком переселил своего полусотника к себе, мотивируя это тем, что не хочет скучать долгими летними вечерами. Проживала ли с воеводой какая из баб, которые время от времени заходили в избу, чтобы обстирать и накормить живущее там воинство, или он менял их по кругу, Иван не спрашивал, а досужие разговоры личную жизнь воеводы старательно обходили стороной. Так что переехал полусотник на новое место жительства почти без всяких опасений, что того стеснит. Себя же Иван тренировками доводил до того, что даже не оглядывался на заинтересованные взгляды лучшей половины человечества. Кстати, и называл женщин он прилюдно так же. Когда же Свара как-то поинтересовался, пошто он баб каких-то лучшими называет, то получил от полусотника встречный вопрос:

— Тебе кого лучше под кустом тискать — бабу или мужика?

Свара только хрюкнул в ответ недоуменно, хотя и был наслышан про нравы в полуденных странах.

— Поэтому они для тебя и лучшая половина, — пояснил Иван. — А мы для них.

Тем разговор и кончился, даже отъезд Свары не уменьшил физической нагрузки, поскольку тренировки с ним просто перенеслись на новое место. А упомянутые взгляды продолжали ощутимо обжигать ему спину, не вызывая ответной реакции. А что тут поделаешь? Вечером его воевода гоняет в доспехе до изнеможения. Не успеешь провалиться в сон, как тут же приходится вставать и в полной выкладке бежать в Сосновку и Болотное. А там обучение рукопашному бою новоявленных ратников и занятия со Сварой. Хорошо хоть, что обучение дружинников владению мечом удалось спихнуть на него, а то пришлось бы позориться самому. Так что учились в новых поселениях отнюдь не только дети. До обеда — отроки, после — бородатые охотники, иной раз старше своего учителя. Свара выбирал чем-то приглянувшихся ему ратников и остаток дня проводил с ними, тупя деревянный меч об их многострадальные головы, прикрытые шлемами, и оттачивая на них свое недоброе остроумие, от чего уже защиты не было. Остальных дружинных полусотник забирал с собой в лес и устраивал им командно-штабные игры. Точнее, делил напополам и давал одной половине задачу овладеть той или иной точкой местности, которая могла находиться в зависимости от фантазий командира либо в чащобе, либо на крыше строящегося дома в новой веси. Другие же должны были либо защищать оную местность, либо мешать атакующим, ставя им препоны по дороге. Такие игрища привлекали нешуточное внимание подростков, по крайней мере, ближе к вечеру, когда многие освобождались от работы и «школьных» уроков Свары. Чуть выползая из болота, через некоторое время отроки уже вприпрыжку облепляли место действия, иной раз игнорируя требования родителей помогать по хозяйству.

Это пару раз даже приводило к небольшому непониманию между Иваном и жителями веси. Полусотник пытался вступиться за пацанов, которым чересчур сильно, по его мнению, доставалось от разгневанных отцов. Ну дал подзатыльник, ну за ухо отвел домой, но бить зачем смертным боем? Однако обычно почтительные с ним отцы семейств так недоуменно таращились и огрызались на него, что он предпочитал отходить и помалкивать. Только чуть позже Свара растолковал ему ситуацию, уже привыкнув, что его ученик иной раз не понимает простейших вещей. Оказывается, главы семей вправе и убить непослушного отрока, если тот, не дай бог, огрызнется: дети полностью в их власти. Пожурить пожурят потом за такое в общине, но фатального наказания за это не будет. И о том, чтобы позволить в семейные дела вмешаться постороннему, речи не было совсем — это просто выходило за все рамки местных представлений. Иван только покачал головой, оценивая патриархальные нравы, но больше перечить в таких ситуациях не стал. Что уж тут поделаешь, леность в молодости действительно в эти времена могла привести к печальным последствиям. Он после объяснений даже стал гонять остановившихся поглазеть подростков, стараясь спровадить их быстрее домой. Однако если те клятвенно заверяли его, словами или жестами, что их отпустили на «войнушку», то полусотник сразу привлекал их к «боевым действиям», рассылая в разные стороны и заставляя смотреть со стороны на промашки бородатых дружинников. А таких промашек становилось все меньше. Конечно, мечом многие из них владели с грехом пополам, не дотягивая даже до своего командира, но уж в плане скрадывания и владения луком могли дать фору даже любому из переяславских дружинников.

— Охотники, едрен батон, — только и произносил полусотник, вздрагивая, когда кто-то из них безмолвной тенью выходил из-за спины.

Однако учения подходили к концу, и Иван опять брал ноги в руки и бегом отправлялся в Переяславку, навстречу новым мучениям, на этот раз от воеводы.

Вот в такой момент беззаботной жизни, начавшийся с многократного натягивания лука для разминки и законченный пробными выстрелами в бревна тына над головами копошившихся там кур, и зашел Пычей.

— Наконец-то, — еще раз повторил Иван, обернувшись к воеводе. — Дождались. Я уж думал, что Николай меня съест скоро…

— Дождались, — подтвердил тот. — Когда, Пычей, сказываешь, придут они?

— Утром, старейшины и старшие у воев. А… вы ждали? — недоуменно вопросил староста.

— А як же, — состроил всезнающую физиономию воевода, подмигнув полусотнику.

— А кузнец при чем тут? — продолжал свой спрос Пычей.

— Дык… уголь нужен ему, не справляемся в нужных количествах сами жечь, — рассмеялся Иван.

— А-а-а… Токмо не сбираются они под вас идти, хотя и шатается под ними власть. Знахарки нет более, родичей видят токмо тайком, поля убирать некому… Да и новая весь, добрые дома, очередная добыча людей мутит, — покачал головой отяцкий предводитель, перечисляя причины смуты.

— Под нас, Пычей, под нас… — наморщил нос воевода. — Что скажешь, Иван, пора уже Пычею дело стоящее поручить?

— Самое время, воевода. Сосновка ему мала, от промышленности… тьфу, от железного дела и сопутствующих работ он отказался, мол, не понимает он ничего. Пришлось Фросе поручить… будто она что соображает в тех делах. Там руководить надо, а для понимания Николай есть, остальным ему заниматься пока некогда. Пусть тогда укрепляет обороноспос… внешние укрепления строит и шефство над верхними отяками берет. Только на конфликт со старейшинами идти не надо — исподволь власть их подтачивать нужно, чтобы народу ты милей был, чем они. Слушай сюда, Пычей…

* * *

Старейшины пришли в парадном облачении. Светлые косоворотки со стоячим воротником, льняной халат с орнаментом, подпоясанный широким кожаным пояском, и штаны темно-фиолетового цвета, заправленные в сапоги. Такой сочный оттенок получали, как потом выяснилось у Пычея, используя ягоды ежевики и кору дуба с дубителем, и нещадно им гордились. Приняты они были со всеми церемониями. Горница, где ночевало воинское начальство, была выметена и вымыта до блеска, на пол постлали неказистые разноцветные половички, которые достали из глубин того же сундука, где Иван разживался овчиной для ночевки. Даже двор был подметен, отчего клубы пыли поутру накрыли с головой скотину, выгоняемую на выпас, и так ближе к воротам бредущую по колено в сером мареве.

Подошедшие гости по очереди получали чарку с хмельным медом, от которой сперва отказывались и отдавали хозяину, просили выпить прежде них. Воевода прикладывался и передавал мед обратно. После этого отяцкий старейшина или воин чарку опрокидывал в себя, а Трофим Игнатьич кланялся ему. Не до земли, даже не в пояс, но достаточно глубоко, чтобы показать вежество, намекнув при этом, что воевода стоит ступенькой выше. В ответ же от гостей получал поклон поясной. Раскланявшись со всеми, Трофим Игнатьич разрезал вынесенный Агафьей хлеб и стал вместе с солью подавать гостям. А после того, как те его вкусили, пригласил всех в дом. По очереди все проходили через клеть в горницу, где православные осеняли себя крестным знаменем, повернувшись на образа, и рассаживались там, куда указывал хозяин. А тот указал полусотнику справа от себя, Пычею слева, далее же очередность шла в зависимости от возраста, вперемешку рассаживались и отяцкие старейшины с Радимиром, и воины обоих народов. Девять человек от одной стороны и пятеро от другой, пришедшей мириться. Неполные полтора десятка, решавшие, как жить далее. А решать было что. Сперва, конечно, ради соблюдения традиций отведали горячих блюд, произнесли славословия друг другу, но потом, неожиданно для всех, взял речь отяцкий старейшина среднего гурта, Чорыг. Тот, из-за чьих излишних усердий якобы и заварилась вся каша разделения родов.

— Мыслил он все эти дни, — начал переводить Пычей. — И не переставало у него болеть сердце за разделенные семьи. Э… Если коротко говорить, то предлагает он всем возвернуться и обещает прощение от старейшин. Хм…

— Обскажи ему, Пычей, — оперся локтями на стол воевода, — что слышал я много лестного о нем и не верю приходу его сюда с надеждой вернуть ушедшие семьи. И спроси его ответ без кривотолков, согласен ли он присоединиться к ушедшим и пойти под меня и тебя, Пычей. Ежели крутить будет, обскажи ему, что беседы не будет у нас, а коли торговаться захочет… то слишком издалека начал он. Не тех слов мы ожидали от него.

Потянулись тягостные минуты ожидания, вызванные напряженными переговорами между Пычеем и представителями пришедших отяков. Наконец Пычей вздохнул и выдал свое заключение:

— Не пойдут они под твою руку, воевода, как я и сказывал. — Пычей поднял палец, чтобы предупредить вздох разочарования. — Для них означает потерю лица, коли доложат они общине иное, чем толковали перед тем. Однако… они готовы заключить союз, военный союз, э… подкрепленный с нашей стороны кх-хм… железом, солью, хлебом, который… Заметь, воевода, людей им не хватает, абы зерно с полей убрать. И тогда они готовы нам помогать. По-всякому… Более двух с половиною десятков кольчуг и иного доспеха имеют они.

— Которые они присвоили, — перебил старосту воевода. — А не разделили, как договорено было. И больше кусок отхватили, коли сумели бы сдернуть брони с воинов твоих, Пычей. Не верю я им после этого, своих родичей предали они и нас обманули. Однако… пойду я им навстречу. И ставлю условия, от которых не откажусь. Лишь в малом послабления дать могу. Живут пусть своей жизнью, трогать власть их я не буду. Но воины их принесут присягу мне, каждый. И каждый будет в доспехе, а по уходе из дружины те доспехи мне останутся. И подчиняться будут они тому человеку, что я поставлю над ними, а захочу и разбросаю их по разным десяткам. А жить им с семьями там, где сами выберут, без принуждения с чьей-либо стороны. За то я возьму вас под защиту свою и буду беречь, как своих людей. Далее про железо… — Трофим Игнатьич подождал перевод Пычея, утихомирив поднявшийся гул поднятой рукой, и продолжил: — Железо будет, и много, мыслю я. Однако давать будем ножами да посудой из оного железа… Али иным чем, что для себя будем делать, тем паче что кузнеца у вас нет. Однако получите все это вы за уголь березовый али сосновый, что поставите нам. Везти будете на место лодками. Под то сами русло речушки расчистите до плотины. О цене сговоримся, дешевле железо будет чуть, чем в других местах. Угля много надобно. Коли не сможете нужное дать, то рудой добавите, но ее брать по бросовым ценам будем, негодная она у вас.

Далее… — прокашлялся воевода, в очередной раз подождав Пычея. — Ушедшие семьи пустите на огороды и пашни их, абы урожай снять. Далее поля невозбранно поделите меж собой. За то пряностями поделимся в малом количестве. Можем рожь добрую на семена дать и э… гречихи немного выделить, абы меда у пчел более стало, а потом можно было ее как кашу пользовать. Также… — воевода в очередной раз споткнулся в своей речи, — э… пастбища для пчел делать научим, абы бортники ваши по деревьям не лазили, а борти на земле держали в одном месте. За все это людишек на работы выделите, абы на верхнем и нижнем гурте тын поправить да укрепления там же для дозоров создать малые. И просеки к ним от нас вырубить подалее от берегов, чтобы на коне отроки могли весть доставить за время короткое. Невместно мне под защиту вас брать, коли я знать не буду о бедах ваших… Над работами теми Пычея ставлю. Он же за соглашениями нашими будет следить. Передвигаться вам без препон разрешаю в поселениях наших, а также и лечиться у лекарей наряду с нашими людишками. Посылал я их к вам, как мор вас настиг, да не успели они спасти многих, сперва своими болезными занимались. Ныне невозбранно вам у них лечиться. Это ведь вас отчасти подвигло к нам идти? Однако дети ваши для позволения такого школу посещать нашу должны, обучаться воинскому делу, чтению и письму, а также работать часть дня, как все отроки наши, помогая железо добывать. Оплата за работы те будет. Переправа со среднего гурта, как, впрочем, и нижнего, на нас. Спроси их, Пычей, думать уйдут али сразу ответят?

По мере перевода лица пришедших отяков слегка помрачнели, один Чоруг радостно сверкал глазами, сохраняя, однако, непроницаемую маску на лице. После переговоров с оживленной жестикуляцией Пычей выдал:

— Мыслю я, условий он ожидал тяжелее. Просит токмо твою клятву, абы его власть, — Пычей старательно выделил последние два слова, — нетронута была. Остальные просьбы малые. Про то, чтобы воин с его гурта над выделенными тебе людишками стоял, доспехи им насовсем остались, да не трогать семьи ратников, иначе работать на полях некому будет. На пятую часть еще род уменьшится, коли их не будет. Кхм… Да просил он такой же дом ему сложить с печью, что дыма не дает в избу.

— Будет ему дом, токмо по весне. Сам видишь, где живу, — обвел воевода рукой свои хоромы. — Власть его не трону, ежели он сам из рук ее не выпустит. Принесу в том клятву. Над воинами ему власть не дам, поставлю того, кого пожелаю. Вон того же Гондыра, — кивнул Трофим Игнатьич на отяцкого воина, который и вывел вместе с Пычеем взбунтовавшиеся семьи из среднего поселения. — А кольчуги по весу выкупать буду. Три веса жидкого железа, из которого посуду лить будем. Теми же котлами али чем другим. Семьи же у воев… силой их держать не дам. Коли захотят к нам перейти, то их на то воля, речь про это шла.

Трофим незаметно толкнул своего полусотника, показывая ему на скривившуюся на мгновение физиономию Чоруга.

— Так, глядишь, и сотником станешь, Иван, — чуть слышно шепнул он ему.

— Лишь бы прокатило, Трофим.

И оно прокатило. Поторговавшись для приличия, оговорив подарки лично для себя под видом нескольких отрезов шелка и кирпича по весне для поселений, стороны ударили по рукам. Договорились, что Пычей объявит условия соглашения во всех гуртах и Сосновке в присутствии старейшин, а вечером пир будет продолжен. Кто-то на нем будет заливать несбывшиеся надежды, кто-то радоваться новым прибыткам, а кто-то не сможет отвлечься от насущных проблем… По крайней мере, воевода в приказном порядке поставил условие всем своим людям, присутствующим на совещании, быть поутру у него. В подобающем виде, несмотря на вечернюю гулянку.

* * *

Расширенный совет собрался поутру. Рядом с небольшим бочонком квашеной капусты, который воевода скрепя сердце разрешил достать из погреба, вырытого в подклети дружинной избы. Там он сиротливо смотрелся среди немногочисленных подвяленных овощей прошлогоднего урожая, разложенных на тронутых гнильцой полках, набранных из тонких сосновых жердин.

— Али не давал я вам наказа не налегать на мед хмельной? — Воевода и вовремя остановленный им вчера полусотник грозно наблюдали виноватые лица и трясущиеся руки, тянущиеся к блюду с выложенной квашеной капустой и кочерыжками. — Али запретить питие совсем? — Трофим мельком взглянул на равнодушные лица Радимира, Пычея и Петра, скользнул по возмущенным физиономиям Свары и Гондыра, оглядел ни на что не реагирующих по причине своей занятости капустой Никифора и Терлея и грозно выложил свои кулаки на столешницу. — А доведете, и запрет введу.

— Нешто басурманам каким уподобишься? — подавился кочерыжкой Никифор, закашляв в кулак.

— А и уподоблюсь для праведного дела, — хитро сверкнул глазами воевода.

— Шутки шутками, — поддержал начальство полусотник, — а так и загибались великие державы.

— Без опохмела? — пробурчал Свара. — Еще бы не загибались…

— Именно опохмелом, — не остался в долгу Иван. — Как с утра начнут на вчерашние дрожжи, так все царство… пошло лесом, как говорится. Я придерживаюсь доктрины, тьфу, идеи… еще раз тьфу… — остановился полусотник. — Того придерживаюсь, что лучше меньше, да чаще. Но только для тех, кто остановиться вовремя может. Остальным взвар давать, а не хмельное.

— Частить — это доброе дело, — согласился Свара. — А остальное, как ты баял… пошло лесом.

— Будя, — остановил словоблудие воевода. — О деле теперича. Гондыр с Терлеем чуток по-нашему разумеют, а? Пычей?

— Чуток самый, — согласился тот, дожевывая капусту и вытирая руки о рубаху. — Что непонятно будет, то объясню им на ухо.

— Тогда сказывай, Иван, — кивнул своему полусотнику воевода, откинувшись на бревенчатую стену и прикрыв глаза рукой, чтобы никто не заметил его похмельных страданий. — Излагай свою… дис-по… позицию. Позу, в которой мы очутились, поясни, говорю.

— Я так и понял, — улыбнулся Иван. — Тогда приступим. Гондыр, ты с Терлеем собираешь немедля всех воев, которые нам были вчера обещаны, и гонишь их к Сосновке. Там со Сварой берете их в оборот, пусть догоняют других в учении своем. Вечером могут помогать обустраиваться вам в веси, но думаю, что не до того им будет. За их подготовку ты в ответе. Уяснил? — Дождавшись от того ответного кивка после пояснений Пычея, продолжил: — Свара, подели всех по способностям, свое мнение я тебе уже высказывал. Кто к мечу ближе, тех в одну сторону, кто на лук заточен, то боевыми пусть упражняются, охотничьи поделки в сторону уберут. Кто скрадывается лучше всех и ножом владеет, особо выдели, я их потом отдельно обучать буду. Новых сразу не поймешь, просто присматривайся к ним пока да проверяй по одному, а Гондыр гонять будет на выносливость. Так… школу пока на Юся оставь, а тому в помощь Мстислава дай. Тимку забрать можешь — пусть потихоньку восстанавливается среди ребят, а то загрустил тут, но не нагружай… Десятников среди школьных выдели.

— Ужо сделано, старых дружинных поделил, — не выдержал Свара нотаций. — Да и из отроков присмотрел лучших.

— Тогда подробно Юсю обскажи, что делать, а сам ратниками занимайся, — не обращая внимания на привычно сварливый тон своего учителя, закончил Иван. — С тобой все. Пычей, куй железо, пока горячо. С Гондыром пойдешь, сговоришься на работников начиная с вересня. Уж как получится страдные дела закончить. Чоруг небось думает по зиме их дать, да нам нужно уже по осени фундамент вышек сторожевых заложить и тропки расширить, абы конный проехал на полном скаку. Мысль тут такая: лодьи сторожевые пустить по реке на границах гуртов отяцких, пока вода не замерзла. Когда на реке лед встает?

— На грудень уже не пробьешься, — успел вставить свое слово Пычей.

— Сигнальные костры на вышках палить будем о незнакомцах, а подробности почтой… тьфу, конными вестниками, — опомнился полусотник. — С лодей же… Нет, пожалуй, насадов достаточно будет, и не жалко, если что… С них дознание учинять будем, кто плывет да зачем. И сдерживать при необходимости, если силы хватит. А нет — так драпать подалее. Основные же вести по земле передавать будем.

— Не хватит нам людишек на два насада, — вмешался Петр.

— Это да… Чтобы управлять да на веслах подойти, хватит, а на остальное… Пусть так, — тент натянем, под ним не так видно, сколь там народу… — поскреб подбородок полусотник. — Если что, бездоспешные выплывут, коли нырять научатся прилично. Ишею это поручу… Чуть позже, пока же занят он будет. Возьмешь его правой рукой своей на реке, Пычей, и все эти заставы организуешь. На них ребят побойчее привлеки со школы, меняй их постоянно. Дополнительно к тем вестникам, что на тропках у нас сидят. Что еще есть у кого сказать?

— От кого сторожимся? Уже все знают, что черемисы нас извести хотели, — поднял голову Никифор. — Их ли ждем?

— Вот и подошли к главному вопросу, — вздохнул Иван. — Новгородец, которого пощадили мы, поразмыслил на досуге да рассказал кое-что. Кажется ему, вспоминая досужие разговоры на ушкуе, что наводку на муромских татей купцу в Новгороде дали. Людишки те высоко сидят, хоть и не при князе. Коли не вернется Слепень к осени, так новых пошлют, да и самого его искать будут. Мирно, купцами пойдут сквозь черемисов, товары им повезут. Хоть и ратятся те с новгородцами иной раз нещадно за земли, что ушкуйники к рукам прибирают, да купцов могут и не тронуть. А там разговор и суда нашего коснется. Так что ждать нам вскоре рать от людишек тех. Ожидали мы, что такое случиться может, да не так скоро.

— А с чего это новгородец тот запел аки соловей? Али выслужиться хочет? — продолжил переяславский староста.

— Агхм… — прочистил горло полусотник. — В самую точку попал, Никифор. Просьбишка у него есть к нам, оттого и пытается отслужить чем может. Присутствовал нечаянно он при том, как лекари наши бабу одну лечили. Пока та про свои болезни выкладывала, пока пычеевский старшой слова подбирал, переводя речи Вячеслава и знахарки, новгородец тот и влез в разговор их. Сестренка у него в Новгороде есть, дюже хворая, по его словам. Оттого и женой ее никто не берет, перестарок уже — далеко за двадцать ей. Рассказал он о болезнях ее лекарю, а тот и скажи, что может помочь ей. Вот он и просит привезти ее сюда — может, и вылечит ее Вячеслав. Только у него ни куны нет: что было, то мы выгребли. У сестрицы его тоже не хватит на проезд. Сказывал, привезете ее — хоть голову с плеч.

— И ты, как и следовало ожидать, обещание дал? — ухмыльнулся в усы Свара.

— А как же, дал, — кивнул головой Иван. — Хотя он сперва свои мысли выложил, а уж потом просить стал. Напишет он письмо ей, дабы поверила она. А мы пошлем с оказией да монеты от себя добавим…

— Грамотный, значит? — буркнул себе под нос Свара.

— Он? Есть такое дело… Короче, обещание я уже дал, осталось лишь при случае сговориться с купцами, чтобы довезли ее.

— Дороговато оно выйдет, — крякнул Никифор.

— Да не дороже денег, — возразил Иван.

— Денег? — переспросил староста. — Это что за зверь такой?

— Кха… — только так и смог выразить свои эмоции полусотник. — Монеты это так у нас назывались. Я про то, что некоторые вещи стоят того, чтобы… за серебро или золото не держаться. Предупрежден, говорят, — значит, вооружен. А он предупредил.

— А с чего вера у тебя на такие слова его? — вступил в разговор Пычей.

— Обдумали мы с воеводой и Петром то, что он сказал. — Иван не выдержал и бросил кусочек капустной кочерыжки в рот. — И вот что получается… Костью в горле мы тут у них сидим, перекрываем путь свободный к рынку в Булгаре. Они потому с Муромом и связались, что от тех прямой выход на рынки невольников вниз по Волге. Конечно, через эту реку почти все дороги и из Новгорода в Булгарию идут. Что через Серегер[20], что через Онегу, Белое озеро и Шексну… Но Волгу к рукам почти прибрало княжество Ростовское… или Суздальским его уже надо величать? Короче, и внутренний волок оно себе захапало, что с верховьев Волги-матушки на Клязьму идет, и сами эти верховья выше впадения в нее Оки.

Людишкам же тем знатным нет резона себя перед Рюриковичами показывать да живой товар к досмотру предъявлять. И суздальский, да и новгородский князь такого не позволят… В обход них, гхм-м… Но тут еще один путь вырисовывается — волок из Шексны в Сухону. Далее через речку Юг и волоком же в Ветлугу. Во как… Можно, правда, и в Вятку сунуться, но там густо черемисы, отяки, иные данники булгарские обитают, нарвешься еще ненароком — приструнить могут. А на Ветлуге… Те же черемисы в основном в верховьях живут, выше волока, ниже только их мелкие поселения разбросаны, так что… Никакого досмотра от князей или кого другого от самого Новгорода. Хоть сразу оттуда вези, хоть чудь по пути за косы на ушкуи затаскивай. Зато ниже по течению мы во всей красе… Сковырнуть они нас захотят. Походя или ради отмщения… При любом раскладе.

— Так… — постучал пальцами по столешнице Пычей. — Делать-то нам что теперича?

— Об этом и речь… — проснулся наконец воевода. — Есть у кого сказать что?

Продолжительную тишину, установившуюся в комнате, нарушило басовитое жужжание мухи. Она успела совершить круг почета над столом, пока не была поймана в кулак воеводой и брезгливо сброшена на пол.

— А нет слов иных, так мы с полусотником берем два десятка с собой, подарков воз да плывем к черемисам… Как ты баял, полусотник? Дружбу дружить против новгородцев? Ха… — коротко и горестно засмеялся Трофим Игнатьич.

Глава 22

Речная стычка

Спазмом сжалось горло, дрогнуло в гримасе лицо, а зрачки суматошно забегали под закрытыми веками… Высыпавшая у висков мелким бисером испарина стала собираться крупными каплями… Крик, разбившись изнутри о плотно сжатые челюсти, переродился в еле слышный стон. Глаза открылись, осознание окончившегося ночного кошмара заставило тело приподняться на локте, а голову мотнуться из стороны в сторону, сгоняя остатки сна.

Вокруг стояла тишина, которую нарушал только мерный плеск воды о деревянную обшивку лодьи, вытащенной носом на речной берег. Иной раз корма корабля покачивалась, отзываясь на особо сильные порывы ветра. В эти моменты хозяин воздушных просторов нагонял на нее волну и разгонял рваными клочьями туман, скопившийся над водной гладью, засовывая его обрывки под прибрежные кусты тальника. Однако спустя мгновение его шаловливые ручонки успокаивались, и непроницаемая белесая вуаль опять сползала в речное русло, прикрывая от любопытных глаз любое движение на его поверхности.

Протерев глаза, полусотник пробрался меж спящих вповалку тел и выскользнул из-под набухшего влагой тента, натянутого поверх большей части судна. Потянувшись, спрыгнул на прибрежный песок, успев кивнуть дозорному, который вслушивался в ночной сумрак, подернутый отблесками скорого рассвета, опершись спиной на задранный нос судна.

«Сегодня ночью еще выспался, — мысленно проворчал себе Иван, плеща на лицо пригоршню зачерпнутой речной воды. — Однако если так пойдет дальше, то закончится все психушкой или, за отсутствием тут упомянутого учреждения, стану местным юродивым. Это же надо, никогда вроде не отличался повышенной впечатлительностью, а так прижало…»

Всю последнюю неделю полусотнику снились лица казненных им новгородцев, отчего он вскакивал после полуночи и остаток времени, предназначенного на сон, возился на лавке, неожиданно становившейся жесткой и неудобной. Не помогали ни усиленные вечерние тренировки, когда он от изнеможения еле затаскивал свое тело в дружинную избу, лишь силком заставляя себя перед этим ополоснуться, ни крепкий хмельной мед на ночь. Нет, засыпал-то он мгновенно, голова не успевала коснуться подложенной под нее руки. Однако каждую ночь сплошная вереница искаженных мукой лиц, что-то ему кричащих, срывала с него покров сна и заставляла все оставшееся до рассвета время проводить в бессонном бдении, сбивая в ком подложенную овчину. На пятый день раздосадованный его несобранностью воевода высказал ему все, что думает о его бесконечных промахах. А выслушав ответ и подивившись, что не заметил ночью его страданий, отправил в Сосновку к лекарям. Только там, разнежившись после массажа, который ему устроил Вячеслав, и напившись горячего взвара из каких-то душистых трав, Иван проспал до утра. Однако видения не ушли, и проснулся он опять в поту и с лихорадочно блестевшими глазами. В ответ на его молчаливый вопрос сидевший с самого рассвета около постели лекарь начал говорить, время от времени прищелкивая пальцами и раскачивая рукой:

— Читал я как-то в одной жел… популярной газетенке, что ученые нашли какую-то частицу, которая может нести в себе информационное поле человека. Полураспад ее составляет девять дней, а почти полный распад, э… есть у них какое-то стандартное исчисление типа девяноста процентов, так вот он происходит за сорок дней.

— И что, ты меня этими баснями собираешься кормить? Или… часом ты не ударился в религию? — хмыкнул Иван, почесав затылок.

— Я про то сказать хотел, что мысль… она ведь тоже материальна. Человек думает, а это значит, что его мозг что-то излучает. А кто-то большой и добрый, хм… может потом изучить его мысли и оценить поступки. Бог это или кто другой, не знаю, но возможность такая есть, — рассудительно проговорил Вячеслав, начиная наливать через тряпицу в закрывающийся берестяной туесок какой-то настой. — Как существует малая вероятность возможности, что иной мозг может остаточные сильные излучения после чьей-то смерти улавливать и… по ночам их осмысливать.

— Э-э-э… А… Да… — только и мог вымолвить Иван, обдумывая, не сошел ли его земляк с ума.

— Не сошел, не сошел… — в очередной раз проворчал лекарь, отвечая на невысказанный вопрос о своем здоровье. — Считай, что это психотерапия такая, на тебе отрабатываю. Чем еще лечить народ прикажешь — одними травами? Так вот, потом доложишь, на девятый или сороковой день тебя видения отпустят. Иди с Богом, настой на ночь принимай по большому глотку.

С тем больной и ушел, успев напоследок поведать сплетни о последних новостях из Переяславки. Сплетни, потому что сам за происходящими там событиями не успевал следить, лишь краем уха за вечерними разговорами узнавая, что происходит у него под боком. Начав же принимать по вечерам горьковатый настой, приготовленный Вячеславом, Иван стал высыпаться. Приходящие же под утро кошмары были, надо признать, достаточно легким ответом с небес на совершенный поступок…

* * *

Гулко хлопнул, разлетевшись брызгами, мелкий мокрый песок под ногами спрыгнувшего с носа лодьи воеводы, а чуть позже раздался и гомон просыпающейся дружины, выведя наконец Ивана из состояния задумчивости.

— Никак заснул ты на бережку, а? — Воевода пристроился рядом, ополаскивая лицо теплой поутру речной водой. — Вышел — сидит, не ворохнется… Уже добрых четверть часа.

— Ну уж четверть… Минут пять, если понимаешь, о чем я.

— Да уж запомнил все твои промежутки, глядючи на то чудо, что на руке ты носишь. Все равно долго… Знать, задумался о чем? Ништо на весла сядешь — разогреешься, мысли свои на место поставишь. Дружина из-под кустов да с лодьи выползает — мигом в путь тронемся.

— Это на голодный желудок?

— Кто это поутру пищей зев свой набивает? Как в первый раз в поход… Ну да. Потому я и взял на себя мелочные заботы, что ты в иных вещах как младенец. Ништо и тут все на место ляжет, обучишься… К полудню встанем да поснедаем горячего. А коли нужда есть, так мяса холодного отрежь, как лодью спустим на воду. За дозором я ужо отправил, ждать твоему брюху малость осталось…

— Далеко ты дозорных раскидал… Свистом или птичьим криком пошто не собираешь их обратно?

— Птах таких голосистых нет поутру, а свист по воде далече разносится… Да и не в дальний свет отправляю, ногами сбегают. А что не близко поставил, так и весть о чужих борзо придет… От, будь оно все неладно… — Воевода, а следом за ним и полусотник взвились на ноги, реагируя на резкий свист, донесшийся с низовьев Ветлуги.

— Короткий, длинный… два коротких…. Так… два коротких, три длинных… Хорошо, чертяка, выводит, — восхитился полусотник дозорным.

— Не томи, что там? — подбил ему выставленный локоть воевода, цыкнув при этом на застывших вокруг в ожидании воев, после чего те стали судорожно приводить в порядок доспехи и надевать тетивы на луки.

— Терлей заливается… докладывает, — поправился Иван. — Две ладьи идут. Ага… с воями, а мы тут на самом виду. В лес уйдем или бой примем в случае нужды? И где?

— Добре, что понимаешь ты все про воев наших. По воде мы можем и не уйти, а коли настигнут, мы як младенцы против тех же новгородцев будем. Встречи нам не минуть, да и не надобно того: позади весь, о ней забота наша. Уводи Ишея вглубь, абы не подстрелили нам кормчего единственного, да выставляй половину своих егерей с луками в засаду. Сам с ними. С одного бронь сними, пусть готов будет бежать, аки олень быстроногий. От нижнего гурта лишь на дневной переход отошли, — может и успеть упредить… коли задержим тут этих воев. Я же с остальными к лесочку ближе встану… Головы свои берегите, отступайте к веси, ежели худое что почуете, за лодью не держитесь. И… не дай бог, коли у кого стрела сорвется без наказа моего в бой вступать…

Молча кивнув, полусотник направился к Киону, старшему сыну Пычея, без которого еще невозможно было обойтись при общении с отяками. Пересказав ему вкратце указания, Иван решил оглядеться по сторонам.

Ветлуга в этом месте текла довольно ровно, без изгибов, поэтому вероятность того, что стоянку могли неожиданно обойти, высадившись где-нибудь на излучине, была ничтожной. Само же место, где остановились на ночевку, представляло собой небольшую поляну на чуть возвышающемся над рекой берегу, выше по течению огороженную непроходимой яругой. Последняя была вповалку завалена полусгнившими стволами деревьев, а по дну ее тек ручей. Открытое же пространство занимало всего метров тридцать — сорок в ширину и чуть больше в глубину. Дальше расстилалась чащоба, через которую и продраться было бы тяжело, не говоря уже о каких-то упорядоченных действиях. Мысли плавно потекли в сторону возможной драчки.

«Ратники с воеводой оказались почти в западне, любая стычка при численном преимуществе противника закончится отступлением и разобьется на ряд одиночных поединков, — размышлял Иван. — С одной стороны, это не в пользу новых дружинных, слабо владеющих мечом. С другой, в лесном массиве за своих воев я спокоен. Почти. Сам натаскивал их работать в связках, зачастую с лучником, учил бить из-за угла, точнее, использовать укрытия и любые подлые удары в спину, а также всегда уходить от открытого столкновения с противником. Правда, при численности вдвое меньшей, чем у приближающейся рати, это может и не сработать. Но сунутся ли те в чащобу, на кой ляд им это будет надобно? Пока нет врага, нет и ответов. Хорошо, что для путешествия к Лаймыру, в поселение, стоящее в устье Ветлуги, настоял не на двадцати воях, как планировал воевода, а на трех с половиной десятках, причем отбирал лучших и наиболее молодых… Так, засада наша с правого края… не пойдет. Разве что те вслепую кинутся, и то счастья хватит лишь на один залп. Однако сховаться туда поглубже все же надо на случай разных неожиданностей… Раз лодья по фигу… решено. Лучников за спины ратников с рогатинами, чтобы сбили в случае чего азарт преследования… Точнее, надо спрятать их по краям строя в лесу, а с самострелами подсадить чуток на деревья, сам же с пятеркой хм… диверсантов — на правом краю… Ну и к яруге одного с вестником…»

Иван тут же кинулся уточнять диспозицию, удостоившись при этом неодобрительного покачивания головы воеводы, но не препятствующего однако перестановкам. С момента предупреждающего свиста прошло всего лишь около трех минут, поэтому после последних наставлений полусотника время на поляне замерло в ожидании дальнейших событий. Неполных два десятка ратников вольготно расположились на дальнем от реки краю поляны, не показывая своим видом, что готовятся к сражению. Тихо колыхалась невытоптанная трава около густого подлеска, набирающий силу ветер почти разметал туман с реки. Не выглянувшее еще из-за горизонта солнце уже заставило уйти с небосвода ночной мрак, а примолкнувшие было из-за бряцанья железа птахи опять начали шуршать в листве и пронзительно попискивать в кустах тальника около уреза воды. Секунды тянулись мучительно, а установившаяся тишина угнетала еще больше. Никто команды молчать не давал, однако надежда, что ветер успокоится и приближающиеся лодьи каким-то чудом минуют их стоянку, людей не оставляла. Поэтому тишина и сохранялась.

Наконец послышались мерные, редкие гребки. Казалось, слышно было даже, как капли воды, скатываясь с весел, стучали по воде частым гребнем дождя. Однако это только казалось. Слышны были лишь сердца, часто бухающие в груди, — это их стук проникал сквозь доспехи, это их биение помогало наполнять кровь адреналином, а потом гоняло это живое пламя по жилам.

Чуть раздвинув стелющуюся по воде дымку, показал свой крутой изгиб нос лодьи, заканчивающийся головой коня. Немного помедлив после неразборчивого гортанного крика, весла левого борта вспенили воду, судно резко повернуло к берегу и остановилось, вынеся на общее обозрение сложенный парус и вздыбившиеся щиты по бортам, за которыми угадывался ряд остроконечных шеломов. Дождавшись появления своего собрата, на этот раз с раскрытым клювом какого-то пернатого хищника, оно ходко двинулось в сторону берега, и обе лодьи стали охватывать вытащенный на берег корабль переяславцев, зажимая его в клещи. Воевода сплюнул, опустил личину и скомандовал:

— Становись, щитами прикройся. Не ровен час, еще кто стрелу схлопочет… Хм… Лодьи набойные, с насадами нашими схожи, воев до шести-семи десятков на них будет. Не разойтись без их на то желания. — Выйдя вперед, воевода прокричал, приподняв маску: — Эге-гей! Пошто щиты вздели, вои? Али в гости ныне оружными ходят?

Спустя мгновение воевода уже катился по траве, а оперенная стрела, не найдя цели, умчалась в чащу, пронесшись над головами дружинников.

— Не ходят с такими подарками в гости, — глухо донеслось из-под опущенной личины отступающего спиной к лесу воеводы. — Попомните еще мое слово, отдаримся!

Больше выстрелов не последовало, однако оставшиеся до берега несколько десятков метров насады промчались буквально за считаные секунды. Затем, взлохматив песчаный пляж своими днищами, они замерли, и из них стали выпрыгивать воины в длинных кольчугах, обнажая на ходу мечи и поднимая круглые червленые щиты, скрывая за ними взлохмаченные русые бороды. Мгновенно возникший строй сдвинулся на пару шагов с мокрого песка на траву, выстраиваясь напротив сомкнувшегося и прижавшегося к лесу ряда переяславских и отяцких ратников. Десяток спрыгнувших с прибывших насадов воинов разбежался в разные стороны, сразу потерявшись из виду в густом подлеске. Остальные замерли, выстроившись в два ряда.

— Пять десятков да десяток на обхват пошел, — прокомментировал воевода обстановку Киону, чтобы он донес ее для отяцких ратников. — Токмо стрельцов я не вижу почти у них, зело странно сие. Коли продвинутся на пять шагов, самострелами бейте сверху без указа моего, — повысил он чуть голос, чтобы его слышали лучники, — а стрелы кидайте по ногам, иначе не пробьете. Как сомнут, в лес уходим, стрелков прикрывая. Бог нам в помощь!

— А им стрелу каленую в задницу, — незамедлительно последовал негромкий ответ с деревьев. Воевода лишь усмехнулся, давая выговориться своим воинам, находящимся, как говорится, на взводе.

— Мыслишь, Данило, тати эти к тебе двинутся, зад свой выставив? — донеслось откуда-то сбоку. — А перед тем опояску развяжут да портки сымут?

— Как побегут от нас, так и получат… Девица губит красу свою блуднею, а муж мужество свое — татьбою, — незамедлительно донеслось в ответ. — Чур, тот, что в личине у них за строем расхаживает и рыкает на них подобно зверю лютому, мой. Из самострела да с дерева я его разложу на борту насада, как девку на сеновале.

Спустя несколько секунд от Киона донеслось:

— Пельга ставит ногату, что не снимешь ты его с первого раза.

— А он шо, немой, что ли? Вроде по-нашему разумеет даже чуть лучше других. А хоть бы и по-своему сказал, я на третье слово уже понимаю, о чем толкует он.

— Он тебе второй раз об этом сказывает, да ты вроде глухаря — токмо о девке на сеновале и мыслишь.

— Принимаю. Ты токмо жинке моей не сказывай ни о девке, ни о ногате той…

— Цыц! Двинулись они, — прервал речи воевода, потащив меч из ножен. — Ставь рогатины…

Точнее, чужаки попытались двинуться… Колыхнулся строй, громыхнул железом, шагнул два раза и замер, наткнувшись на непреодолимую преграду. На живого, голого по пояс человека, измазанного размытыми пятнами грязи, который в момент отдачи команды на движение выбрался из березового подлеска, чуть подволакивая ногу. Шагнув на поляну, он расставил руки в стороны, показав, что совершенно безоружен, и улыбнулся:

— Ну что, братья славяне, все неймется вам кровь родную проливать? Вот так вот, с бухты-барахты, не представившись и не спросив, кто перед вами стоит? Может, решим дело один на один? Кто желает? Или кишка у вас, гхм… не доросла еще?

Воевода чужаков, замерев поначалу вместе со всеми, махнул рукой лучнику, взгромоздившемуся позади него на борт насада:

— Уйми того бесерменина… — Однако тут же растопырил ладонь и возгласом приказал остановиться. Из кустов показались три фигуры — в кольчугах, но без шеломов, с кляпами во рту и связанными сзади руками. Позади них, плотно прижавшись и приставив нож к горлу, скользили темными силуэтами такие же полуголые и измазанные грязью люди.

— Коли согласны будете на одиночный бой, то эти вои, да и другие, что без памяти в кустах лежат, живы останутся. А возьмете победу надо мной, — продолжал стоящий перед строем ратник, — так… с радости такой и остальное у вас пойдет как по маслу.

— Дозволь, воевода, мне с ним силами помериться, — донеслось от тех, кто стоял прямо перед полуголым воином.

Дождавшись кивка согласия от предводителя, от строя отделилась плотная кряжистая фигура, чей обладатель был украшен шрамом, тянувшимся от правого глаза вниз по всей щеке. Подойдя вплотную к стоящему, он упер руки в боки, предварительно закинув меч в ножны, а щит за плечо:

— Я буду с тобой ратиться. Отпусти воев наших.

— Иваном звать меня, — не обратив внимания на неприязненный тон подошедшего, представился стоящий перед строем воин. — Дозволишь ли меч прежде взять да кольчугу накинуть?

— Дозволяю… Онуфрием меня люди зовут, — процедил тот.

— Доброе дело, когда по чести все проходит, Онуфрий. Однако отзови пока ваших воев от яруги той. Ноги переломают, пока через бурелом перебираются, да на стрелы наши нарваться могут.

— О других неспокоен? О своей душе бы помыслил, коли есть она у тебя, нехристь. Минута-другая — и представишься своему богу… — Однако при этом Онуфрий поманил кого-то из строя, и тот филигранно засвистел, отзывая воев, ушедших в обход переяславцев по дну заваленного деревьями оврага.

Иван тоже махнул рукой своим людям, которые тут же отпустили плененных воинов, а из кустов через некоторое время показался отяк, тащивший кольчугу и меч для своего командира. Полусотник же расстегнул небольшой кармашек на своих штанах и достал оттуда нательный крестик. Затем поцеловал его и, надев на шею, перекрестился.

— Остальные двое ратников ваших в кустах связанные лежат без памяти. Живы оба, но оглушенные. Крест целую на том.

Онуфрий ошарашенно посмотрел на осеняющего себя крестным знамением воина, но спустя секунду взгляд его упал на принесенный меч, и лицо сразу исказилось злобой, а речь наполнилась шипением:

— Откель сей меч, паскуда?..

— Меч сей подарок мой от воеводы нашего, — махнул Иван рукой за спину. — Это он с вами пытался говорить, пока его стрелой не угостили…

Онуфрий потянул с себя шлем с полумаской, прикрывающей глаза, обошел полусотника, пару секунд вглядывался в стоявший ряд переяславцев и наконец охрипшим голосом прокричал.

— Ты ли это, Трофим Игнатьич?

— Я, — донеслось через несколько мгновений в ответ. — Никак ты, Онуфрий? Не признал поначалу… Гляжу, ты шрамом обзавелся?

— Погодь, десятник… С чего это ты с бесерменами вместе стоишь? Али купили тебя с потрохами?

— Окстись, Онуфрий! Пошто напраслину на меня возводишь? Али не знал ты меня более десятка лет?

— Не про меня речь, Трофим Игнатьич! — взволнованно прокричал тот, глядя на подходящего и откинувшего личину переяславского воеводу. — Воям нашим скажи, пошто в рати твоей все в бесерменских кольчугах, да отчего лодья ваша среди прочих других татьбу разбойную нынешней весной учиняла на Волге? Опознали ее…

— Лодью ту мы с боя взяли, Онуфрий, как и другие две. Несколько седмиц назад, так же, как и кольчуги сии. Побили мы бесермен тех, кои буртасами оказались и на нашу весь напали. Среди нас других переяславцев увидишь, да и братан твой, Данила, тут же. Вон на дереве, с самострелом, — повернулся и ткнул рукой назад Трофим. — Шлем содрал, стервец, рукой машет, а доспех тот же, о коем ты баял. Остальные же средь нас из тех отяков, что били бесермен вместе с нами. Видоками вся весь пойдет и полоненные тати. Ну, здрав будь, Онуфрий? Два года не виделись, как недалече от Суздали расстались мы…

Тот со внезапно заблестевшими глазами оглянулся назад на своего воеводу.

— Голову свою кладу на подтверждение всех слов его…

Суздальский воевода, судя по его виду, знавший все про переяславцев и их прежнего десятника, лишь махнул рукой, распуская строй уже расслабившихся воинов, и огорченно покряхтел, отвернувшись к реке.

— И ты здрав будь, Трофим Игнатьич… — Две брони стукнули друг о друга, принимая в объятия старых друзей.

Полусотник же с такой грустью стал разглядывать оказавшуюся ненужной кольчугу и поддоспешник, что можно было подумать, будто он сожалеет о пропущенной драчке.

* * *

— Не знаю, как и виниться теперь пред тобой, Трофим Игнатьич. — Суздальский сотник Василий Григорьевич вытер свои седые усы после последней капли медовухи, небольшую плетеную бутыль которой он достал из своих пожитков и пустил по кругу воинов, сидевших возле костра. — Мы и помыслить не могли, что кто другой, окромя бесерменов проклятущих, на этой лодье быть мог. Приметная эта лодья — змей носатый с рогатой головой на носу ее… забыл как прозывается сие чудище, но рог один отломан. И речь ваша нас не смутила: знали мы, что владеют ею эти тати не хуже нас. И ратник мой стрелял в тебя, ибо мниться мне стало, что бесермен поганый речью своей смутить нас желает. Кабы не твой ратник… — сотник посмотрел на Ивана, — то пролилась бы кровь безвинных по моему недомыслию.

Трофим незаметно покосился на Ишея, стоящего в сторонке с переяславцами, и глянул на своего полусотника. Тот чуть повел головой, обозначая намеком отрицание. Мол, не стоит сейчас выставлять на вид их кормчего: себе дороже выйдет.

— Полусотник это мой, Василий Григорьевич, — ухмыльнулся Трофим. — Иван, Михайлов сын. Ажно со мной случится что, то к нему обращайся. Напроказничать может, а подвести… еще не подводил ни разу, да ты сам днесь оценил ратное дело его.

— Да уж… — невесело улыбнулся в ответ сотник. — Учудил он в лесу такое, что дружинные мои по сию пору не признались мне, как взял он их. Не прольешь ли свет на деяние свое, Иван Михайлович?

Озорные бесенята так явно мелькнули в глазах Ивана, что Трофим аж крякнул, однако промолчал, поскольку самому стало интересно, как же его полусотник со своими учениками совладал без особого шума с пятью далеко не безоружными ратниками.

— Как только рать твою увидел, Василий Григорьевич, — начал свой рассказ полусотник, — то понял, что добром встреча наша может и не кончиться. Забрал я наши общие гривенки, что на черный день копили, и место для их схрона приметил. Там яму копать начал, а людишек своих по кустам рассовал да сказал, чтобы не подглядывали. Бронь снял, дабы полегче землю ворошить было… А тут твои орлы, Василий Григорьевич, показались. Глядят, смерд какой-то полуголый около ели возится, а рядом гривенки приметно разбросаны. Двое, правда, дальше пошли — наказ твой исполнять. Их в кустах и повязали, оглушив, когда они сослепу на людишек моих наткнулись. А остальные трое меч мне к горлу приставили да спрос учинять стали, где остальное добро прикопано. Обида у меня тогда за гривенки наши взыграла, кои они ручонками своими грязными, мечи отложив в сторону, лапать начали… — Увидев, что у суздальского сотника стали ходить желваки, и представив, что он сделает со своими воинами, надумав, что они хотели утаить добро от общего дележа, Иван поправился: — Шуткую я, Василий Григорьевич, про ратников твоих. Просто выждал, когда они поближе подошли да попробовали по голове плашмя мечом угостить, чтобы потом разобраться с тем серебром. А уж вблизи… никак не могли бы они со мной сладить. Но двоих пришлось приласкать до беспамятства — больно резвые оказались.

— Благодарствую, что не до смерти, — успокоенно кивнул сотник. — Племяш там мой был.

— Вот токмо гривны те полусотник мой по сию пору не отдал мне, — сварливо проворчал Трофим.

— Это как это не отдал, воевода? — скорчил рожу Иван. — Ты же сам их под шелом засовывал, дабы сохраннее были… Вон, одна вылезла… — Рука полусотника потянулась в сторону уха Трофима и извлекла оттуда небольшой серебряный брусок. Глядя на ошарашенные физиономии сидящих около костра воев, с недоумением глядящих то на него, то на его воеводу, Иван не выдержал и расхохотался. После чего начал по очереди проделывать старый фокус со всеми сидящими у костра. Такой ловкости рук он научился, будучи еще курсантом, однако двухсотграммовые гривны не сигареты, и на третьей его попытке, когда он потянулся к Онуфрию, та выскользнула из пальцев. Очарование от мнимого волшебства тут же прошло, и его сразу заставили раскрыть всю подноготную сего действия.

Отсмеявшись, сотник в очередной раз спросил, как ему загладить свою вину. Переяславский воевода перевел взгляд на Онуфрия, уловил его одобрительный жест и ответил:

— Не потребую многого с тебя, Василий Григорьевич. — Трофим посмотрел в глаза нахмурившегося суздальского сотника и продолжил: — Ответь лишь на вопросы мои да по осени помощь какую советом окажи. Сам в торговлишке не смыслю, про пошлины ваши не знаю. Собираемся мы в Суздале расторговаться на вересень, ратью пойдем той же, как и ныне, но на трех лодьях. Про товар не скажу, потому как самим неясно, как дело повернется. Но ежели придем, то внакладе не останешься, прибыток на торговле нашей поиметь можешь… Ныне же я вслед за тобой на твои вопросы по чести отвечу.

— Отчего ж не ответить, коли лишнего не спросишь…

— С чего это ты на бесермен так зол? — начал пытать его переяславский воевода. — Про татей понятно, наказать надобно, раз они злодеяние какое над купцами суздальскими учинили… Однако мнится мне по речам твоим, на любых булгар ополчился бы ты… Вроде бы десяток лет прошло, как Суздаль они разоряли, али урон какой они тебе нанесли и ты на них зол по сию пору?

— В самую сердцевину ты заглянул, Трофим Игнатьич, — поджал губы сотник, задумчиво глядя на костер. — Ополчился бы, особенно в этих местах. Да не во мне дело, урона не понес я в те времена, да и пришли булгарцы, занеже купцам их у нас обиду чинили. Слыхал ли ты о кыпчакском хане Аепе Осеневе, который князю нашему тестем приходится?

— Лишь недавно последние вести доходили. Будто он булгар потеснить собрался да походом на них пошел.

— Пошел, да не дошел. Вынесли ему булгарцы из города своего чашу вина, будто говорить об откупном собрались… И потравили насмерть хана и ближников его. Свара промеж половцев началась за главенство, и поход тот ничем не кончился.

— Вот как… — задумался Трофим. — Оттого князь ваш зело зол на Булгарию ныне, так? Про ответ князя Юрия на смерть родича своего не спрашиваю — мыслю, что будет…

— Не сей же час. Сил таких у князя ныне нет. Но будет, — согласился Василий Григорьевич.

— А вас послал в эти места, абы… дань, что местные племена булгарцам платят, на себя перевести?

— И тут в корень зришь, — кивнул сотник. — Племена черемисские, что рядом с нами по правому берегу Волги да на Оке малым числом сидят, во все времена нам дань давали. А за эти места спор между нами и булгарцами с давних пор идет. Вот и послал меня князь наш к кугузу черемисскому, что в городке под названием Шанза сидит. После него еще Ветлуга зачинает на восход солнца чуть заворачивать.

— Река сия вихляет, Василий Григорьевич, аки девица беспутная, с поворотом можешь и ошибиться, как мы в свое время. Но до того городка крепостица небольшая есть, Юр прозывается. Коли память не изменяет, чуть ниже нее волок на Унжу идет по речке Вол. Да и не крепостица это вовсе, а так… Вал земляной вокруг поселения насыпан и ров, однако место приметное. Вот после него Шанза и будет. Редко черемисские городки разбросаны на реке Энер, не чета той же Пижме, Вятке али Волге.

— Энер?

— Иное название Ветлуги… Лишь деревеньки захудалые тут по берегам стоят, хотя рвами старыми и огорожены. Больше на притоках по левому берегу черемисы селятся…

— Благодарствую за наставление, вот там с князька ихнего и спрошу дань нашу. А коли не будет согласия кугуза, князь наш тысяцкого пришлет али сам придет, да не один. — Сотник откашлялся и продолжил: — Прощения прошу, Трофим Игнатьич, сам-то ты под кем сидишь?

— Под кем? Земли свои выкупили мы у черемисов ветлужских. Более не платили им, да и уговора такого меж нас не было. Разное между нами может случиться, однако ныне за помощью к ним идем… Ушкуйники с полуночи волоками заходят сюда да на Вятку-реку, разорения черемисам несут. Вот и на нас напали после того, как гостями у нас побывали. Насилу отбили захваченных ими людишек своих да самих татей порубали…

— Князя ли новгородского те людишки али сами новгородцы? — встрепенулся сотник.

— Не князя, да и новгородцами были ли, неведомо мне. Купец это был, Слепнем кликали его подельники, к булгарцам ходил… Видя силу нашу малую, а показали мы ему неполный десяток воев наших, решил он поиметь с нас прибыток разбойным путем, да нарвался на остальную рать.

— Не слыхал, мелкий тать был, мыслю, — покачал головой Василий Григорьевич. — Да и ватагу себе мог набрать из новгородских низов… Хуже, ежели из молодших детей боярских, кто в разруб[21] не попал… Остались ли видоки с сего дела?

— Почти вся рать наша да отроки малым числом… — Трофим поднял глаза на сотника. — На копе оставшихся судили мы да сторонних людей на сбор сей позвали от соседей. К смерти приговорили…

— А пошто не по Правде Русской? Хотя да, не под князем вы, не к кому вам обратиться. А у новгородцев доброго вас не ждало ништо, как бы сами они виновны ни были. А… не хочешь ли под нашего Юрия? Молодой он, но рука у него крепкая… Своих в обиду не даст. А новгородцы для него… разберется. Начинает ужо князь наш крепиться на путях водных да ругаться с ними за дань от племен окрест тех путей. Тех же мерян, что не токмо в суздальских землях проживают… — Василий Григорьевич прокашлялся, осознав, что хватил лишку, разговаривая про такие вещи при свидетелях, однако договорил: — Но и ближе к Заволочью сидят.

— Про мерян, что среди вас живут и с черемисами рядом, слыхивал. А про Заволочье… Чудь там живет, весь да пермь всякая, но земли те новгородцев издавна… — Трофим поворошил прогоревший костер, на котором перед этим что-то готовили вставшим на дневку воинам с обеих сторон. — Языком трепать на сторону не буду о планах княжеских, не беспокойся о том. А о предложении твоем подумаю с дружинными и сообщу через тебя. То лепо для князя вашего — закрепиться на берегах сих с нашей помощью. И нам защита будет… Тем паче что ради дела этого воев князь пришлет и содержание их на себя возьмет, мыслю. Однако мнится мне, что не до того ему будет. С булгарцами бы разобраться, да и разлад внесется между нами и племенами местными, коли прознают, что мы под руку его пойдем… Одно обещаю — что подумаем о том.

— И то ладно, — согласился сотник. — А вот насчет мерян еще одно дельце… Бежали холопы мерянские… от боярина одного нашего на земли эти, к черемисам. Во многом числе. До двух сотен душ, ежели с семьями считать. Просил он меня присмотреться, ажно встретятся они на Ветлуге реке. Не видал ли часом?

— Нет, — мотнул головой Трофим. — С мерянами не встречались до этого, однако ведаю, что родичи они дальние черемисам… А что за холопы? Обельные?[22]

Невинный вопрос вызвал смущение сотника. Помявшись, он начал издалека:

— Я боярин местный, вотчинный. Через служивых, что при князе состоят и с ним по уделам[23] мыкаются, и милость княжеская и опала спуститься может. А уж ростовский тысяцкий, Георгий Симонович, сын князя варяжского, что послан был в землю нашу Володимером Мономахом и к князю приставлен с малых лет, может все… Он-то и попросил меня за боярина того. Абы поиск я учинил холопам тем.

— Не тяни, сотник, — поторопил его Трофим. — Все пойму, вижу, что не по своей ты воле сие вершишь. Закупы ли они али наймиты, что задаток вдвое вернуть должны были, а сами в бега пустились и оттого обельными стали?

— И не то, и не то. В даче[24] они. Милость им боярин тот оказал. Работать на него год за хлеб единый. От голода те меряне на милость согласны были.

— Без ряда они… Да, то означает, что обельные они али милость им оказали… Срок уговоренный отходили? — нетерпеливо спросил Трофим.

— Отходили бы, да боярин тот продал мерян родичу своему без ведома их и согласия. Года не прошло.

— Без послухов деяние то совершил? Даже ногаты при самих милостью оделенных не дал, дабы возразили они на то? — изумился переяславский воевода.

— Сказывал хозяин… поработил он их за придачу, что сверх хлеба давал, — отстраненно ответил сотник.

— Да… Мало им киевского бунта, что народишко учинил четыре года назад из-за ростовщиков, кои хуже татей были, да охолопление свободных мужей из числа неимовитых. — Трофим разгорячился, вскочил и начал ходить рядом с костром. — Волю дать, всех бы людишек поработили. И Правда Русская им не указ, каждый на свой лад толкует. Оттого копное право нам и милей, сотник! Люди сами судят, по заветам предков своих…

Наконец воевода успокоился и уселся.

— Невиновны меряне те, вот мой сказ. Оттого помощи моей не жди в поимке их, сотник. За переём тех людишек гривны мне как Иудовы серебряники будут.

— И будет воеводе нашему поддержка в том от нас, — добавил Иван, глядя в глаза суздальцу.

— Добре, — ответил тот, по-новому взглянув на собеседников. — Лишь бы не спросили с вас полную их цену, коли дорогу им укажете али поможете чем. С товаром по осени придете, так что спрос тот легче легкого будет. А слух был, что бежали они в точности на берега эти. А насчет товара вашего и пошлин… все у нас как у всех. Разве что мытникам, кои в крепостице Кидекши сидят, обскажете, что гостями ко мне идете, — обиды чинить не будут. Да и с ратью такой не станут имать вас там, на слово поверят. А уж в Суздале придется и с лодьи пошлину отдать, и побережное за стоянку, и явленное за товар на торгу. Скажетесь большей частью гостями моими, так явленое, что поголовно берется, со всех не возьмут. А на самом торгу померное мытнику, аще мерой товар отгружаете, али весчее, аще по весу отдаете, али писчее, аще скот какой поштучно продавать будете и в книгу писать приметы его…

Иван аж закашлялся, когда до него дошло, откуда ноги растут у налогов на Руси. Да и Трофим обрадованным не выглядел, хотя и слышал обо всем не в первый раз.

— Сами же со всеми людишками идите ко мне на постой, — продолжил тем временем сотник. — В тесноте, да не в обиде будем, а мой дом всякий вам покажет. На сторону не ходите — гостиным сбором обдерут как липку, а мне постоем своим дадите провинность свою загладить за промашку мою… Кхм… И другой мой вопрос: сами-то что в низовьях делаете? Помню, к черемисам собирались? Али вы по Волге к тем из них, чье княжество на Пижме и Вятке стоит?

— Нет, с теми дела не имели, — покачал головой Трофим. — Да и к ним по Ветлуге, притокам ее али пешими путями дойти можно… Чуть ниже поселение есть, так там черемис один непростой есть, Лаймыром зовут. Через него хотим на кугуза выйти для доверительного разговора — обещался он советом своим в том посодействовать. Есть ли у тебя к нему спрос?

— Хм-м… — задумался суздальский сотник. — Не знаю… Однако встретиться с ним резон есть. Ежели уговором, а не силком черемисы к нам перейдут, так то зачтется мне князем. Планы у него далеко тянутся…

— Это да, бояре думающие ныне превыше мужей храборствующих ценятся, — закончил разговор Трофим, поднимаясь.

Глава 23

Воинские забавы

— А я не внемлю твоим словам, Никифор! Не внемлю все одно! — Разгоряченная Фрося грозно нависла над старостой, понуро сидящим около вечернего костра. — Мнишь, это мне надо, чтобы ребятишки на горбу своем руду таскали, а? И кирпичи между тасканиями этими пекли, как пирожки? А опосля на подносе эту плинфу твоим отякам носили? Нате вам задарма то, что трудом нам великим досталось! А как примут сей дар, нос поморщив, другой рукой уклад железный поднести! Не хотите ли заодно и это, любезные соседи? А?

Спор разгорелся не на пустом месте. Отяки, обрадованные тем, что огороды и поля в старом поселении на этот год им вернули, толпой бросились из Сосновки на другую сторону реки. При этом оставив недожженными и недокорчеванными пни на расчищаемых под поля и огороды лесных полянах, бросив не до конца возведенные дома, светлеющие свежим деревом и торчащими в небо стропилами. И главное, забрав многих отроков с Болотного поселения. Остались лишь неполные два десятка переяславских ребятишек и столько же отяцких детей с нижнего гурта. Поселенцы с него пришли на новое место, не обрезая своей связи с родичами, умудряясь одновременно помогать своим на жатве и врастать корнями в Сосновке. По крайней мере, часть детей на болотных работах они, по примеру переяславцев, оставили, меняя раз в седмицу. Видимо, слишком свежи были воспоминания о буртасском набеге, слишком глубоко им запали слова их бывшего воеводы о том, что без металла они пропадут, сказанные при переселении. Однако даже при таком раскладе оставшиеся ребята еле справлялась с обжигом кирпича и работами по обогащению руды. А запасы торфа и дров для обжига, запасенные за предыдущие недели, таяли на глазах…

— А по-другому как, Фрося? — в очередной раз стал оправдываться Никифор. — Страдная пора. Не уберешь хлебушек, так зубы на полку по зиме клади. А сена не накосишь для скотины, так и вовсе ложись да помирай вместе с ней. Покуда не было у отяков заботы об огородах да пашне, так и руки работные находились, а отдали им обратно все на этот год, так и кончилась та свобода для детишек их. Страда во главе угла стоит для того, кто на землю пот свой проливает. И тебе первой понимать сие надобно! Да не ты ли сама ранее об этом толковала? Что на переяславской земле, что на ветлужской?

— Сама, сама… — проворчала Фрося, усаживаясь рядом. — А дело сие как мне творить без рук работных? — стукнула она кулаком себя по груди, отчего та затрепетала студнем, приводя в смущение сидящее рядом мужское население. — Воевода с Иваном наказывали мне, абы ништо сего деяния не останавливало.

— Все, на что хватило сил моих, я сделал, — устало ответил ей Никифор. — Часть детишек наших все же осталась уговорами моими. А коли не отковали бы косы-литовки по почину твоему, так и тех бы забрали в семьи для вспоможения. Отяки же большей частью деревянными зазубренными серпами жнут. Это вам не так борзо, как с грабками, что Николай нам измыслил.

Николай, сидящий рядом, улыбнулся, вспомнив, как оттянулся на сенокосе и уборке хлеба. Несколько часов он провел, обучая общинников работать литовкой на сенокосе, и еще полдня, спустя неделю, потратил на изготовление грабок. Вспомнил, как проверял выкованную им с Любимом первую литовку, постучав впервые по ней и приложив к уху, проверяя на звук, мягкое или жесткое получилось лезвие. Как обстругивал поглаже косовище, насаживал на него саму косу с помощью кольца и клина, примерял и закреплял ручку. Как вечером уселся на лавку около Любимовой кузни и под настороженными взглядами баб начал отбивать и править косу, а затем другую и третью. Как прошелся литовкой первый раз, вспоминая подзабытые ощущения живительного запаха свежей кошенины. Как поутру выстроил косарей поодаль друг за другом и наблюдал за их попытками повторить его движения. Как они по первому разу засаживали лезвия в землю и тихо ругались себе в усы, как кричал чуть позже им, чтобы держали пяточку. А потом все-таки не выдержал и, отняв литовку, добрый час наступал на пятки косарям, задавая темп. И как с сожалением возвращался домой, в Болотное, чтобы продолжать утомительную кладку немного опостылевшей домницы, замечая на лицах оставленных им общинников блуждающие улыбки.

Когда же началась уборка хлеба, те же косцы пришли уже с просьбой приделать к косе грабли, чтобы и тут можно было работать литовкой. Дело в том, что за литовкой кошенина оставалась в перемешанном виде. Выбирать из такой мешанины стебли и вязать в снопы было очень несподручно. Пришлось вспомнить конструкцию, оставшуюся у него в сарае еще от деда, и над полотном литовки навесить деревянные грабельки с длинными зубами, через которые колосья укладывались на стерне в одну сторону. Знай иди следом, вяжи снопы да ставь их для просушки.

Подходили и с просьбой придумать что-то для молотьбы. Николай почесал в голове, нарисовал на земле прутиком что-то типа чурбана, усаженного деревянными зубьями, по концам которого торчали оглобли. Вот, мол, запряжете лошадь, попробуете такую молотягу в деле. А коли хотите что дельное, дайте время и договаривайтесь с плотниками, попробую их озадачить. А как сделают, подцепим это приспособление к водяному колесу. Только вот как вы снопы сюда довезете? Дороги торной нет, тропку натоптали, и все, даже отяков на руках перетаскивали, а телеги их разбирали. Так-то вот. А на будущее вам надо что-то вроде конной жатки и молотилки одновременно. Попали вы, ребята, по адресу, всю жизнь этим занимался, но сам, увы, не могу сейчас — зимой разве что. Посмотрите на печь доменную, сможете за меня продолжить сие творение, пока я вашими делами заниматься буду? Вот именно…

Однако вечером неожиданно для Николая пришел Никифор, позвавший с собой плотников. Староста и объяснил удивленному кузнецу, почему в разгар страды отвлекает мастеровых. Дело в том, что с грабками уборка ускорилась почти в три раза. А с учетом того, что сломалась вторая пила и Любим отковал из нее и остатков первой еще четыре литовки, жатва стала даваться меньшей кровью. Как у переяславцев, так и отяков с нижнего гурта, которым передали две из семи литовок. Так что любое приспособление для молотьбы, которое мог бы измыслить Николай, по мнению Никифора, оправдывало отвлечение людей от уборки хлеба, не говоря уже о стройке.

Молотилку им Николай нарисовал, и делать ее начали, однако до ума довести не успели, потому что именно в этот день большинство отяцких отроков на работу и в школу не вышли. Что повлекло за собой проблемы, которые пришлось решать в более срочном порядке. Да что там говорить, даже некоторых из не ушедших в поход к черемисам новых дружинников Свара перехватил уже на дороге, жестами показав, что отпустит их за реку только после того, как те сдадут свои доспехи. Все вернулись обратно, однако нападали в учебных боях на своего учителя с таким остервенением, что тот под конец дня совсем измотался.

— А с Петром советовались? — вмешался в спор староста Николай.

— А як же, — кивнул Никифор, отмахиваясь от дыма костра, прянувшего в его сторону. — За старшего его воевода оставил. Токмо он одно ответил… Мол, силой принудить могу, коли желание есть, но воевода этого не одобрит. А измыслить нечто, абы распрю не вызвать, как Иван али Трофим могли бы сподобиться, не сумею. Голова не так устроена…

— Наблюдал я, как работаете вы… — задумчиво начал Николай. — И какая-то несуразность вылезает. Что-то не так вы делаете, а что… не уловлю. Вроде все почти как в моей деревне, но что-то глаз колет…

— Так общиной мы живем, и работаем также, — гулко отозвалась Фрося.

— Вот! Точно, — откликнулся кузнец. — Поля у вас не разбиты по участкам, межей нет. Так же, как у нас раньше было. А ведь должны быть?

— Ну да, должны, — кивнул Никифор. — Но мы поначалу решили пашню да огороды совместно обрабатывать, а урожай по едокам да рукам работным делить. Скотина же у каждого своя осталась. Иначе не выжить было, особенно тем, кто без мужей остался. Дома поднимали всем скопом, всем скопом и землицу обрабатывали. А соседи наши новые… у них как у всех, разве токмо распри свои общиной решают. И детишек своих забрали они, потому как каждый из них сам по себе выживает. Нам-то полегче работать совместно в общине…

— Так и работаете небось вполсилы, если на всех, а не на себя? — озадачился Николай.

— С чего бы это? — не понял староста. — Все на виду, людишек немного и друг друга зрят. А те, кто другим промыслом занимается, так и они своим прибытком али работой делятся. Мыслю, во веки вечные так не будет, но покамест народишко не ропщет. Да и живем в домах общих, как семьей одной. Как отделяться будет кто, так и надел выделим. В Сосновке вот каждому свой кусок земли дадим, потому что дома там помельче будут, на семью большую токмо. Однако выделим лишь тогда, егда такой желающий на себя возьмет вспоможение вдове какой-нибудь оказывать. К примеру, детишек ее на ноги поднимать согласится.

— Хм… с одной стороны, легче от урожая десятину ту же брать от таких да меж обездоленных делить, с другой — человеческое участие дорогого стоит. Да… В общем, коли жатку конную соорудим на следующий год, так и неча делить. Общинное поле гораздо легче проходить… Хотя добром такое совместное хозяйство может и не кончиться. Поначалу, когда свои все, да на виду, оно, может, и хорошо, а потом… А как поступаете, коли отлынивать кто начнет?

— Ха! За полями я была поставлена следить в прошлом годе, — усмехнулась Фрося, вынимая из углей котелок с какой-то заваренной травкой. — А у меня не забалуешь. Однако слышала, что на охотничка одного лень напала, было дело по первой зиме… Как ты его усовестил, Никифор?

— Да что уж там… урезали мы с Трофимом ему зерна к выдаче да обсказали всем из-за чего. Жинка его быстро в разум ввела, да и сам он опамятовал в тот же миг. А вот как с отяками быть… Не то что усовестить — объясниться толком не получается. Один Юсь борзо языком треплет со всеми, так его по молодости из них и не слушает никто. А ныне ни воеводы, ни Ивана, ни Пычея нет, чтобы в разум словами их ввести.

— А может, и не стоит словом-то? — протягивая Фросе первую попавшуюся глиняную емкость как пиалу для заваренной травы, высказал совет Николай.

— Это как же? — раздался хор голосов старост и Фомы, не вмешивающегося прежде в разговор.

— На стремлении к выгоде можно сыграть. Нижние за нами тянутся из благодарности за спасение свое. А верхние пойти-то под нас пошли, да живут каждый умом своим. Выдели пару литовок на вечер тем пацанам переяславским с Сосновки, что на работы ходят, — шумно втягивая горячий взвар, с чувством произнес кузнец. — А вечерком пусти их с полными возами сена — мол, днями накосили, а к дождям под навес свозим. А сена, мол, возить да возить, слушок такой через Юся пусти. Пусть расскажет всем, что пацаны эти накосили столько, сколь общинники впятером горбушами да серпами делают. И грабками, мол, хлеб с такой же скоростью убирают. Найдется столько сена и возов?

— Э… да найдутся, переяславские с новой веси скопом косили на дальнем лугу, — шумно выдохнул Никифор. — Не знают отяцкие о луге том. Так… вскроется потом. Да и пятерым не ровня тот, кто с литовкой.

— И пусть не ровня… А вскроется когда? Через полгода? Бабы ваши проболтаться не могут, языка не знают… — крякнул Николай, допивая взвар и стряхивая капли из посудины. — А через день-два тот слушок дойдет в нужные уши. Добавьте еще только, что литовки в следующем годе получат те, кто без перерыва на работах в Болотном был. Коли воевода осерчает, так и будет, кстати. И наблюдайте, как очередь выстраивается из тех, кто вернуться хочет.

— А коли не захотят отроков возвернуть? — с сомнением протянул Никифор.

— Дружинные-то остались, хоть и покобенились, значит, не все так плохо, — пожал Николай плечами. — А коли не вернут детишек, значит, совсем их прижало, помогать надобно… Хоть тех же воев отпустить в помощь.

— Юся беру на себя, — сказала, как отрезала, Фрося. — Хороший хлопчик, понятливый, лишнего не сболтнет. И ребяток выберу. А с тебя, Никифор, возы и сено. А ты, Николай, со Сварой потолкуй. Лучшие вои все как один к черемисам ушли, а оставшиеся все… ни рыба ни мясо. Однако в помощь, глядишь, и сгодятся. А сам пусть вновь набранных готовит.

* * *

— Сподобились разрешения моего спросить, так? Коли память не изменяет мне, надысь вы не такие смирные да послушные были. — Свара оттолкнулся спиной от сруба, к которому перед этим прислонился, ожидая подходящую делегацию, и засунул пальцы рук за пояс. Перед ним, пряча взгляды и опустив головы, мялись дружинные, которым не терпелось отправиться за реку, чтобы помочь семьям с уборкой урожая. Оружные вои кряхтели, поглаживали бороды, но стоически молчали, явно готовясь не одну минуту выслушивать острого на язык Свару. Однако тот не стал на этот раз долго их высмеивать, придираясь к кривым рукам, неуклюжим телам и старым, но сопливым носам, а почти сразу свел свою речь к неожиданному предложению: — С уходом давешним вашим воевода разбираться будет, я же выскажу ему мнение свое, что таким косоруким не стоит меч доверять, а уж поступков, кои воинам под стать, ждать от вас вовсе не приходится. Кхм-м… Просили, однако, за вас… Ну что же, для смердов самое то в землице копаться. Отпущу вас, токмо, абы меня скука не заела, принесите вы мне перед тем… Как у вас говорилось, отрок, про земли дальние? — обратился Свара к Тимке, который что-то обсуждал с Мстиславом внутри сруба.

— За тридевять земель, принести яблочко наливное, — не растерялся тот, однако спустя мгновение сконфузился под пристальным взглядом Свары, понявшим, что отроки не просто так слонялись рядом и чутко вслушивались в то, что происходит.

— Вот! За яблочком в старую весь сбегайте! — вернул свое внимание отякам Свара, закатив вверх глаза и постучав себя по плоскому животу.

— Так нет у вас там яблок, — скороговоркой произнес Юсь, выступавший, как обычно, посредником. — Коли в нижний гурт сплавать, так там несколько одичавших яблонь есть, стрясем.

— С диких… Несозревшую зеленую кислятину предлагаете? А мне наливное желается! — сварливо произнес начальник воинской школы, однако чуть погодя оттаял: — Ну ладно, пусть меду крепкого бочонок принесут поутру… Токмо абы не знал о том никто, ясно? В ночь пойдете…

— Так ночью их не пустят в весь… коли за медом придут они, — не понял Юсь.

— А ты мыслил, я перинку у себя подбить попрошу? — ласково спросил его Свара и повернулся к отякам: — Салом тут заросли без полусотника, что гонял вас без продыху по лесам! — Нежный тон стремительно перешел в окрик начальства. — Пусть вот мальцы еще под ногами у них мешаются, абы не казалась прогулка легкой… Мстиша!

— Я! — тут же вырос перед Сварой заместитель Юся по школе.

— Не дадите этим воям принести мне бочонок — просите поблажку по школе какую хотите… на три дня.

— Мы сами его принесем! — встрял Тимка, спрыгнув на землю с недостроенного крыльца и становясь рядом.

— И за то хотим обучения на мечах… — добавил Мстислав и покаянно признался: — Ужо натесали из дуба десяток, хоть и малого размера.

— Из дуба… Натесали… Хотим… — передразнил его Свара и вдруг махнул рукой: — А пусть! Кто принесет поутру, того и победа. Э… идут по два с половиною десятка с обеих сторон. По стреле тупой на каждого. По одной! Деревянные мечи али другое что из дерева дозволяется в любых количествах. Стрелять токмо по ногам. Ежели попал, то убит, а коли повыше место на теле стрела задела, то сам стрелок выбывает. Это абы отроки глаз не повыбивали воям. Мечом али другим оружием чуть коснутся кого — хоть царапнут, — то сразу тому уходить в сторону. Так что брони не вздеваем, ни к чему. Коли кто нарушит правила сии, так той стороне поражение припишу. Коли увечье кто нанесет — то же самое. Гондыр с Терлеем глазами моими будут при том. Всё не отследят, да мыслю, вы все понимать должны, что слово перед собой держать надобно, а не перед другими. Сей миг… за полудень уже перевалило. При закате и начнем. По разным сторонам речушки пойдете, выйдете от плотины. Дозволяются любые хитрости с того момента, как отмашку дам. Мстиша, отрока мне пришли, коего я к Петру отправлю, а то постреляют вас как курей ночью… Однако и зрить дозор зорче будет после слов моих к ним. Ах, запамятовал… По заре мне в руки отдадите тот бочонок. Там же, на плотине. А возьмете его в подклети дома дружинного, ровно на ведро он. Да не перепутайте, там в некоторые и насадка войдет, не трогайте их — токмо побьете лесной дорогой по темноте. Ночью меня не будите, сплю я в это время. Все перевел, Юсь? Пусть не ершатся, обратного ходу не дам. Ну, до вечера, пошел я…

* * *

— У нас время до заката. — Мстислав посмотрел в сторону отяцких ребят с Сосновки, стараясь раздельно проговаривать слова для большей понятности. — А то и меньше. А надобно подготовиться. Кто мысли полезные имеет?

— Кха-кха… — прочистил горло Тимка и по старой школьной привычке поднял руку, чтобы его заметили.

После кивка Мстислава, который был назначен помощником Юся и формально командовал всеми отроками в отсутствие старших, он вышел на середину поляны и встал рядом с ним напротив сидящих ребят, которые за прошедшие недели по общему мнению зарекомендовали себя с лучшей стороны. Точнее, такое мнение выразил Мстислав, предварительно посоветовавшись с Андрейкой и Тимкой. Первый из советчиков уже возглавлял пятерку на постоянной основе, вполне с этим справляясь, а последний, хотя и не вполне оправился от ран, но обладал, имея на счету четырех убитых буртасов, просто непререкаемым авторитетом среди сверстников. Да и мысли не раз высказывал дельные. Кроме упомянутой троицы, на поляне присутствовали еще отяцкие ребята из семей мастеровых и воинов, переехавших из нижнего гурта. Звали их Можга, Юбер и Посэг, однако ребята их сразу переименовали в Мошку, Юрку и Прошку, чему те особо не противились, сами при этом в разговоре коверкая на свой лад переяславские имена.

— Против воев мы сопляки, однако это нас и спасет, — начал Тимка, переводя свой взгляд по очереди с одного лица на другое и читая там только недоумение. — Они не ждут от нас сопротивления, думают, мы лишь мешаться будем под ногами. А нам надо действовать так, будто мы должны принести тот бочонок.

— Жатва… Много людей. Мы не… — вмешался Мошка и остановился, запутавшись в малознакомых словах. Мошка и в самом деле был похож на свое имя. Мелкого росточка, он постоянно крутил руками, помогая себе в разговоре, забегал перед собеседником, заглядывая в глаза, что-то постоянно щебетал и куда-то двигался. Однако суетливым он не был, и вызываемое мельтешение в глазах было лишь внешним эффектом, прикрывая до поры цельную натуру. По крайней мере, с того момента как его поставили над пятеркой, добыча глины и замес приросли почти на треть, а в пятерке прекратились выяснения отношений.

— Ты хочешь сказать, что побеждать мы не должны? — поднял бровь Тимка. Получив утвердительный кивок, чуть подумал и добавил: — А мы можем и не отдавать тот бочонок в руки. Поставим перед Сварой его — пусть сам решает, отпускать воинов или нет. Пойдет так? Тем более… мне кажется, он уже все решил, только напоследок поучить их уму-разуму хочет.

— Так и решим, — согласился Мстислав. — Как победу добыть, знаешь?

— Мыслю, того никто не знает, — вздохнул Тимка. — Силы уж больно неравны… Однако раз нам разрешили любые хитрости, надо использовать их… везде, где только можно. Нам ведь не выиграть надо, а себя показать. Предлагаю… в первую очередь поделиться на разные группы, по способностям, и действовать по разным направлениям. Стрелки, инженерная группа… ну, это те, кто ловушки будет ставить.

— Не успеть, — возразил Юрка, тщательно подбирая выражения. — Они убегут… прытко.

— Я об этом как раз и говорю… — Тимка старался степенно и взвешенно выкладывать свои мысли, вскачь несшиеся в его буйной голове. — Действовать надо на всех уровнях, э… к примеру, ловушки ставить на дружинников, которые будут возвращаться обратно. Загодя все продумать. И поставить туда загонщиков… тех, кто будет отвечать за то, чтобы они в эту ловушку попали. А в саму весь отправить трех-четырех ребят, больше и не надо — народу-то прорва.

— Понял я тебя. — Мстислав сощурил глаза, явно прокручивая в своей голове какой-то сценарий. — И вот что я предлагаю…

* * *

Закатное солнце медленно опускалось за кромку леса, окуная в густой сумрак высокие хвойные деревья, росшие по краям лесной речки и окрашивая в красноватые тона лица стоявших около плотины людей. Недовольные лица. Недовольные самой игрой, происходящей в то время, которое нужно проводить на полях, вставая до зари и убирая столь драгоценный для выживания хлеб. Недовольные тем, что Свара в первую очередь распорядился снять тетивы с луков и убрать их в котомки за плечами. Как выразился глава воинской школы, чтобы не постреляли друг дружку на месте и не лишили бы его столь увлекательного действия, как бой петушков с цыплятами.

— Ну, двинулись, — махнул Свара рукой, вызвав этим серию судорожных движений со стороны дружинных. Потянутые из-за поясов деревянные мечи, сброшенные с плеч котомки, из которых доставались тетивы, первые шаги через плотину в сторону отроков. Они явно хотели разобраться с теми сразу, на месте. Чтобы детки не путались под ногами и не попадали под руку, когда придется лезть в темноте через тын, мимо настороженных дозорных.

А отроки сразу ожидаемо порскнули в стороны, большая часть из них побежала по тропинке в сторону старой веси. А меньшая часть, точнее, пятерка под предводительством Посэга, сына отяцкого охотника, зарылась руками в еще не совсем вытоптанную траву около самого обрыва реки. В стороны полетели комья земли, и в руках отроков показались… небольшие луки, из которых они учились стрелять еще в раннем детстве и которые не жалко было зарыть в яму на прибрежной круче, пусть и выстланной сухой травой. Этих луков было более чем достаточно, поскольку часть дружинных буквально выстроились вдоль плотины всего в паре десятков метров от ребят, пробираясь мимо Свары. Тот встал посредине перехода через реку, уперев руки в боки и не собираясь сдвигаться даже чуть, чтобы пропустить кого-нибудь мимо себя. Первый слитный щелчок тетив вызвал ругательства трех человек из егерей, схватившихся за ноги, следом последовал еще один залп, и еще большая часть начала доказывать Сваре, что отроки поступили нечестно, остальные же отступили или попрыгали с плотины в воду, чтобы не попасть под стрелы. Часть ратников все же успела натянуть луки, но подростки к тому времени уже растворились в густых зарослях.

— Десять выстрелов из двух с половиной десятков — и восемь выбывших, — невозмутимо отпарировал начальник воинской школы жалобы, поступившие к нему. — Как завлекательно, — чуть позже пробормотал он, когда на часть разъяренных воинов, начавших преследование убежавших по тропинке отроков, обрушился еще один ливень стрел в упор из прибрежных кустов, где успели засесть совсем другие стрелки. — Пять из пяти. И ни одного с противоположной стороны, кто бы головой думал.

В этот момент у егерей все-таки нашелся кто-то раздающий команды, они успокоились и стали методично прочесывать лес, иногда постреливая и извлекая оттуда исподтишка усмехающихся подростков. Пару раз Свара разглядел даже увесистые затрещины — видимо, встретились родственники. Однако вместе с семеркой отроков явились обратно на плотину и двое дружинных, ругаясь чуть в стороне на правила, которые заставляли выбывать из игры даже при слабом касании деревянных клинков тела.

— Тьфу, — не выдержал Свара и обрушил на оставшихся такую брань, что у некоторых втянулись головы в плечи, хотя они и не понимали почти ничего из услышанного. — Вояки! Неужто полусотник ваш разумных всех забрал? — подвел итог начальник школы, переходя на нормальный язык, после чего в перевод включился Юсь. — Не оценили своего противника? За мелочь под ногами посчитали? Взъярились и о своей главной цели забыли? Тьфу…

Тут уж оставшийся десяток опомнился совсем и тихонько потрусил по своей стороне реки, вглядываясь в прибрежный тальник. Однако спустя короткий миг раздался одинокий вопль ярости, а пришедшие затем хмурый дружинный и тайком улыбающийся отрок, явно радующийся таким разменом, доказали всем, что неприятности для егерей еще не закончились.

* * *

Гондыр и Терлей, вернувшись под утро на плотину, с жаром рассказывали Сваре и Юсю о ночных догонялках, устроенных неугомонными подростками.

— Приметил я Тимку на дереве над рекой, как раз напротив старой пажити — там выход из леса только один такой удобный, — ухмыльнулся в усы Гондыр. — Ночь-то лунная была, глаза на всю округу блестят. Он тоже меня увидел, еще и зубами сверкнул, а рукой помахал. Спрячься, мол, не мешай. Сижу, жду, дремать уже начал. Вдруг слышу, бежит кто-то по тропинке, да не один. Юбер и еще двое отроков как порскнут из-за поворота, да в реку прямиком. За ними двое наших из второго десятка — встали над обрывом, портки поправляют. В воду не хочется: намаешься потом мокрым бегать. А тут свист над ними, Тимка с другим отроком летят… Они же в этом месте раскачиваются на веревках и в воду сигают, кто дальше. Вот и пролетели аккурат рядом с ними да чиркнули их мечами своими деревянными. Одного так вовсе в воду скинули, Тимка не рассчитал… Али, наоборот, рассчитал, стервец. От веревок они не отцепились, обратно на них вернулись, приземлились на поляну, а тут как раз остатки десятка выбегают… Одного прихватили, а Тимка убег.

— Судя по всему, дальнейшее уже я видел. — Терлей перехватил нить рассказа: — Сплоховали мальчонки: двое сиганули с тына — видать, из тех трех, кто сразу побежал в весь, да напоролись как раз на оставшихся четверых.

— Бр-р-р… Терлей, сам понимаешь, о чем говоришь? Як младенец ведь лепечешь, — возмутился Свара, выслушав перевод. — Какие двое, где третий, что за четверо? Докладывать тебя учили?

— Ну… да. Отроки отправили троих в весь за бочонком, покуда остальные ставили ловушки. Пропадали они там полночи. Петр рассказывал, что дозорного прямо к подклети посадил, потому так нескоро у них и получилось. В итоге один малец, Можга звать его, разыграл представление, будто ногу сломал, через тын сигая… Кхе! Признался, зачем лез, плакался правдиво… Дозорный к лекарю его понес — тот как раз в доме у Любима гостил. Петр их перехватил по дороге, кхе… этот тоже не спал, забавно ему было за всем наблюдать… Вот всыпал он, значит, дозорному за оставление службы, а Можга тем временем смылся. После же оказалось, что хватило двум другим этой малости — утащили они бочонок.

— На пошто сказывал, что сплоховали они? — спросил Свара, пристраиваясь удобнее на плотине рядом с желобом и свешивая ноги вниз. Потом похлопал рядом с собой, приглашая Юся и рассказчиков присесть.

— Ну так в перелеске около старой пажити четверо оставшихся из дружинного десятка их и перехватили, — усмехнулся Терлей. — Огрызались мальцы нещадно, один из них бочонок сумел подбросить вверх, а сам в ноги кинулся тому, кто мед этот ловил, да полоснуть успел по ногам…

— Бочонок? С целое ведро? — присвистнул Свара. — И что с тем бочонком? Цел?

— А что ему будет в лапах дружинных? Они-то понимают его ценность… в отличие от отроков, — крякнул Терлей. — Однако двоих при ловле той потеряли…

Неожиданно окружающие увидели, как Свара зашелся мелким хихиканьем, пытаясь вставить слова сквозь сотрясения своих плеч и закашлявшись под конец.

— А я-то… я-то думал, что они под теми деревьями делали на закате, как все убежали… Хи-хи-хи… кха-кха… — Наконец успокоившись, начальник школы выговорил: — А они просто забавляются с воями моими. И кто у них такой веселый? Ох… Видите те березки около обрыва? У которых вершинки нагнуты? Что там сбоку около них? Тропка узкая, сильно в обход основной идет. Да пуганой вороне семь верст не крюк… Сами-то отроки на остальных дорожках уселись, что по обе стороны речки натоптаны. Шумят да костры жгут… Куда тем двоим деться, куда пойти? Вон они, кстати, оттуда и появились. Раззявы… Смерды, одним словом.

Двое егерей, крадучись, вышли из леса и припустились бегом через густую невысокую поросль, озираясь на отроков, которые начали вставать и зашагали в сторону плотины. Один из них, придерживая бочонок, неожиданно встал перед упомянутыми березками, пытаясь понять, что его встревожило. Это дружинного и спасло. Деревья стремительно разогнули свои стволы, потянув за собой из-за кустов сеточку, которая пронеслась над травой, а затем зацепила и сбросила в воду перед плотиной его поторопившегося соратника. Последний оставшийся ратник кхекнул, оглянулся на неторопливо приближавшихся отроков и засеменил к плотине, протягивая бочонок Сваре.

— Ну, мальцы, порадовали, — протянул глава воинской школы, после того как мрачные вои и зевающие подростки собрались перед ним на поляне. — Хоть и проиграли, да видно было, что просто не хотели вы этот бочонок нести… Тяжелый да неудобный… Кхе-кхе… — грозно посмотрел он на отяков. — Что встали? Вперед, за реку, вернетесь через месячишко, ужо погоняем мы вас с полусотником… А чего вы желаете? — Свара опять обратил свое внимание на отроков, проводив взглядом уходящих дружинных. — Просить о мечном бое забудьте. Кхе… И без того хотел азам этим вас обучать. Что еще?

— Выспаться бы нам, — улыбнулся Мстислав. — В это время с тяжестями токмо бегать начинаем.

— Спите до полудня, а далее уже не мое время, — махнул рукой Свара. — Еще что? По делу…

— Как бы поутру время нам выделить в мяч поиграть? — вмешался Тимка. — И вместо разминки сойдет, да и… более сплоченными будем, что ли.

— Это что за диво, мяч ваш?

— Кожаный чехол круглый сшили, мхом сухим набили, сойдет поначалу, — пустился Тимка в объяснения. — Мяч этот надо в ворота загнать, ну… вместо них два колышка пойдут. Пинать его только ногами разрешено, да еще головой бить… всем можно, кроме рук. Остальное доскажу, когда играть начнем.

— И какая польза от сего для ратного дела? — задумался Свара.

— Пользы, может, и никакой, кроме выносливости, — вмешался подошедший Николай, присаживаясь рядом с ним. — А вот удовольствие получишь огромное, когда за какую-нибудь команду переживать будешь. А поскольку ни я, ни Фроська этой заразой им заниматься днем не дадим, пусть уж утром мяч гоняют.

— А с чего это я должен им разрешать игрища устраивать, коли ты желания такого не имеешь? — возмутился Свара, предварительно отпустив всех ребят и обещав подумать об их просьбе.

— Плавка скоро, Свара. Кирпичей совсем чуть не хватает, а топлива в обрез, — вздохнул кузнец. — Формы для шестерен к пилораме и водяным колесам доделать надо. А мне самому колошник отлить надо хитрый, чтобы руду засыпать через него. Трубы опять же нужно придумать, по которым газы колошниковые пойдут для сжигания в кауперах. Это емкости такие, где воздух нагреваться будет…

— Хватит, хватит! — поднял руки Свара. — Застращал совсем словами незнаемыми, будто понимаю я что из названий этих. Уф… Видел я, однако, как формы твои Вовка с Фомой делают, круглые такие. Фома по кругу меряет, а тот ему талдычит что-то. Мол, нечего его измерять, достаточно знать, сколь будет от середины до края. В ответ Фома ему опять, что заказ был такой, абы шестерни за оборот ровно по мерке его проходили. Неча, мол, от середины измерять, а Вовка ему на земле прутиком каракули какие-то писать. Думал, подерутся — ан нет, ушли куда-то…

— Ко мне и ушли, прав Вовка тогда был, — усмехнулся Николай. — Не выветрилось у мальца еще из головы учение, да и я кое-что подсказал.

— Да какая разница, как считать-то?

— Большая. Если каракули те применять, так объем высчитать можно у формы той. И знать будем, сколько чугуна жидкого туда заливать придется. А то хватит лишь на половину детали… только форму испортим. Доставай оттуда потом чугун да плавь заново. А если деталь большая, так и не пролезет в печь. Считай, что испортили, да и топливо лишний раз тратить придется… А лить много чего надо. Если позволишь, я и твое время отнял бы у отроков да на дела свои использовал…

— Нет уж, — начал ворчать Свара. — Отняли ужо одних… Хотя тех не жалко. Как их мальцы разделали, аж пух и перья летели. Вот из отроков сих что-то, может, и получится, коли подрасти успеют. Точнее, если дадим мы им такую возможность…

— Все я понимаю, твое дело не самое последнее, да только и кушать что-то надо, и без металла нам не прожить. — Николай стал подниматься, показывая, что разговор пора заканчивать и приступать к повседневным делам. — И как тут быть, не знаю…

— А что с возвратом отяцких мальцов?

— Да опростоволосились мы… Точнее, я, — хмыкнул Николай. — Думали на жадность новых поселян проверить, а оказалось… В общем, Фрося попросила Юся помочь в том деле, а он возьми да выложи ей все что думает. И про покос на дальнем лугу они знали, и про то, что литовками сподручнее работать. Только знали еще, что этих кос с грабками всего раз-два и обчелся, никто им их не выдаст, а предложить за них нечего. Убирать же хлеб надо сейчас, а не в следующем году. Зерно осыпаться скоро будет, а мы тут проверку на вшивость развели. Потому и мужики… тьфу, дружинные твои ни о чем думать не могли, кроме страды. А ты — «раззявы, раззявы». Не до того им, хоть и знаю, что ты скажешь на это. Мол, воин в любое время должен ратное дело не забывать… Так, да не так. Не воины это еще, учить их тебе да учить, а потом выбирать из них лучших, остальные про запас будут в случае большой нужды. Да и про то, что они только о себе думают, это я лишку хватил при разговоре том. Родство у них сплошное сквозь гурт идет, и дальнее и ближнее. Плохо то, что без дальних поселений они выродиться могут, да тут мы, надеюсь, поможем…

— Кхм-м… Это да, это мы могем, — оправил усы Свара и улыбнулся, что-то вспомнив.

— Вот-вот, кобеля им такого как раз и не хватало… Да не смеюсь я. И им нужна свежая кровь, и нашим бабам одиноким с их стороны кто-нибудь не помешал бы. Ну, это я отвлекся… Вот то у них хорошо, что эти самые родственные связи не дают им своих без помощи бросить, пусть и отдельные хозяйства каждая большая семья имеет. В общем, потому мы на тебя и надавили вечор еще раз. Коли дружинных из Сосновки отдашь, то такая прорва работных рук позволит им и мальцами поделиться. Не всеми, но и часть делу нашему полезна будет. Лишь вестника снаряди, чтобы позвать можно было ушедших очень быстро в случае нужды…

— Кха… это ты меня учишь?

— Просто мысли вслух… Извини. Думаю, потом и наши с уборкой им помочь могут, коли со своей управятся, конечно. Окупится это… Тут понимание с обеих сторон должно быть, а его-то как раз не всегда хватает…

Николай махнул рукой и отправился в сторону возвышающейся домницы. А Свара остался в одиночестве раздумывать над словами, которые произнес кузнец, и теми возражениями, которые у него самого так и не вырвались из сомкнутых уст. Кто прав? Те, кто требует всех людей на уборку хлеба, для того чтобы выжить холодной зимой? Или те, кто учит этих людей защищаться с оружием в руках? Или, быть может, те, кто собирается делать для первых инструменты, а для вторых оружие? Или все они вместе? Кто знает, жизнь рассудит…

Глава 24

Черемисы

— Эй, красавица, водицы не поднесешь ли? — Иван чуть помедлил, глядя на недоумевающее лицо черемиски, выбежавшей из кудо, и показал жестами, что хочет пить. Та ослепительно улыбнулась, обнаружив ямочки на щеках, и спустя мгновение принесла ковш холодной воды, зачерпнутой из бадейки, стоящей в тени под деревьями. Кудо представляло собой небольшой летний сруб, в котором обитало посольство из Переяславки, состоящее из самого полусотника и его воеводы. Верхние венцы этого дома, покрытые корой ели, сходили постепенно на нет, оставляя лишь отверстие для выхода дыма. Внутри же был только открытый очаг с подвесным котлом, сложенный прямо на земляном полу, да полати с набросанными шкурами, тянущиеся вдоль одной из стен.

— С нашими бабами местные молодицы схожи, — добавил Трофим в продолжение долгого разговора, разглядывая девичью фигуру, мелькающую тенью по двору. — Чернявые токмо, да чуть раскосые. И эта девица вроде такая же, а глаз не оторвать, так бы и любовался всю жизнь…

— Всю жизнь? За чем же дело стало? — хмыкнул Иван, тоже провожая ту любопытным взглядом. — Бери ее за себя. Мужнюю жену к нам бы не приставили… к двум холостякам-то. А эта… в самом расцвете, лет двадцать пять, а черными глазищами уж как в тебя стреляет… Может, и рожала уже, с дитем возьмешь, все не самому пеленки менять… Да и фигурка при этом на диво сохранилась.

— С чего помыслил ты, что своим детям я пеленки менять буду? — Недоуменный взгляд Трофима говорил красноречивее произнесенных слов. — Не мужа сие дело…

— Ну да, ну да, — продолжил полусотник, ничуть не отвлекаясь от своего приятного созерцания. — Токмо на матушку ее взгляни вначале — узришь, какова эта молодица будет в старости. Местные годам к сорока на наших уже не похожи. Увядают уж очень быстро — может, кровь южная есть или генотип такой…

— Чего такой?

— Ну… тоже кровь, не бери в голову, — махнул рукой Иван. — Хотя эта… почти с тебя ростом будет, не чета остальным — те низенькие. А каковы обводы… ой, не травите мне душу… в постели, верно, горяча будет! Представь, обнимешь ты ее, прижмешь к своей груди, проведешь по спине рукой, да так… чтобы она при этом к тебе прижималась самыми сокровенными частями своими. Потом подложишь ей одну руку под затылок, другую чуть ниже талии спустишь, поцелуешь в уста сахарные…

— Ты… случаем с дуба не падал, полусотник? — хмыкнул Трофим. — Али тебе… как уж ты сказывал раз… моча в голову ударила?

— Не моча, тут расход других, более полезных продуктов намечается… Но почти из того же места и, может быть, не у меня… — Иван наконец оторвал взгляд от девицы и многозначительно вернул свое внимание Трофиму: — Тут вот какое дело… Девица эта язык наш как свой понимает. Моторика чуть запаздывает…

— Хватит, Иван! — прервал его воевода, напрягшись от произнесенного полусотником монолога. — Давай по делу, а не чужеземными словами бросаться…

— Я и говорю, что мелкие движения… То, что она чувствует, на лице ее проявляется чуть с запозданием. Значит, язык наш для нее не родной, что естественно, а на перевод время требуется. Хотя вид непонимающий она здорово делает. А вот когда я про объятия да поцелуи стал рассказывать, скулы у нее розоветь начали, а дыхание немного участилось… Как наяву девка себе все представляла — ох, чувственная особа нам попалась. Я уж не говорю о других признаках, гхм-м…

— Да… Знать, тебя не токмо глотки резать учили…

— Да нет, ничему меня не учили, полный развал на мою службу пришелся. Чему тренер научил в юности, то и ребятам своим преподавал. А остальное все самому на войне довелось познать… Задашь вопрос человеку, а потом наблюдаешь — соврет он тебе или полуправду скажет? Попадешь ты в засаду или обойдется? На своей шкуре и проверяешь потом… Хотя тут в основном интуиция работает. Был у меня боец… ну воин, так он с ходу определял, врет человек или нет… А вот объяснить своих выводов не мог, так что мне приходилось до всего этого умом доходить.

— А отчего же ты при ней э… распинаешься так?

Иван щелкнул пальцами, привлекая внимание девушки, и жестами поманил ее к себе поближе.

— А вот почему… Видишь, как напряглась? Знает кошка, чье мясо съела… Когда водицы подносила, от улыбки ее да взглядов… даже кобель из-под плетня вылез, не говоря уже о том, что вся примятая трава в рост поднялась. А теперь она аж заледенела… Мнится мне, воевода, что не просто так нам красу этакую заслали. Хотелось кому-то нас послушать да выведать тайное что. Однако… вот ты бы измыслил баб в таком деле использовать?

— Так разболтают же все потом…

— Вот! — Иван поднял указательный палец. — Разве что в Царьграде такое задумать могли бы, да баб правильных при этом воспитать, а тут… в глухой тайге, кто может до такого дойти? Значит… что это значит?

— Договаривай уже, раз взялся, — пробурчал воевода, послав сочувственный взгляд черемиске. — Вишь, как переживать стала. Губы облизывает да прикусывает, аж припухли они, сама раскраснелась… словом, извелась вся.

— Вот ее волнение и указывает, что не кугуза она посыл. Кто-то другой тут игру затевает… иначе спокойная была бы, как удав… змея это такая. Прикинулась бы плесенью какой или мхом, раз ростом вышла, — съязвил Иван, состроив для девицы смешную рожицу, — и не отсвечивала бы губами своими да очами блестящими…

В ответ черноволосая красавица прыснула в кулак, зазвенев цепочками из мелких серебряных колечек, шедших по краю кожаной головной повязки, и бронзовыми браслетами на руках. Сделав вид, что засмущалась, девица чуть подобрала полы вышитой рубашки и так легко умчалась к поленнице дров в противоположном углу двора, будто кто вспугнул эту стройную быстроногую лань.

— Не вышло, крепкий орешек достался, — досадливо поморщился полусотник, когда черемиска оказалась вне зоны слышимости негромкого разговора.

— Что не вышло?

— Разговорить ее не вышло… А так — мало ли отчего она засмущалась или чему засмеялась? На жареном не поймали — остается гадать, кто же ее заслал… А слышала она достаточно, хотя никаких тайн особых мы с тобой и не обсуждали, — тихо закончил Иван и встал с лавки, на которой они с Трофимом коротали время во дворе усадьбы, ожидая, когда черемисский князь примет суздальских гостей и позовет их. Подойдя к девице, складывающей дрова из поленницы на сгиб локтя, он предложил ей свою помощь, мягко забрав у нее стопку колотых чурбаков и показав знаком накладывать ему еще. Поведя бровями, черемиска недоуменно улыбнулась тому, что статный воин хочет помочь ей по хозяйству, но все же накидала ему на руку еще немного. А потом даже стала накладывать сверх этого небольшую горку, с хитрецой улыбаясь. Однако неловкий полусотник покачнулся, и одно полешко съехало. А через мгновение упало прямо на ногу молодой хозяйке, как раз обернувшейся за новой порцией дров.

— Ай!

— Не зашиблась? — участливо спросил Иван у наклонившейся девушки, растирающей через поршни отбитые пальцы.

— Не особо, уф-ф… Ой…

— Добре. А теперь говори, куда дровишки складывать… И скажи хоть, как зовут тебя, красавица?

— Улина… — недовольно отозвалась та нежным грудным голосом. — До очага неси.

— А коли князь ваш узнает, что девица какая-то догляд за нами вела? — продолжил свой допрос полусотник, вышагивая по пути в дом рядом с Улиной, которая на этот вопрос гордо вздернула свою голову, предъявив всему миру в лице глазеющего на нее воеводы точеный аристократический профиль. — Что делать тогда будешь?

— Мышке слезки, а кошке лишь игрушки, — гневно раздулись ноздри девушки.

— Оп-па, да ты этого зверя знаешь, оказывается? Я про кошку…

— Видала я многое, чужестранец. — Проходя мимо воеводы, девица будто бы случайно задела его подолом рубахи и юркнула в дом. А оттуда уже донеслось: — Токмо дурень всех дурнями почитает…

— Просвети тогда, отчего же не умоляешь нас о тебе князю не говорить? — продолжил настаивать Иван, ссыпая поленья около очага. — Или ты все-таки с его дозволения за нами приглядываешь? Не в родне ли ты у него, что он тебе такие дела поручает?

— От осины яблонька не вырастает…

— Че… Хр-р… — Воевода попытался решительно присоединиться к разговору, однако ограничился невнятным междометием, стукнувшись со всего маха головой о притолоку низенького входа. Все же столь незначительное препятствие его не остановило, и он, нагнувшись, протиснулся следом за собеседниками внутрь кудо, придерживая двустворчатые двери. — Да что уж ты пристал к нашей кормилице? Раскрой глаза, снедать она нам готовит…

— А ты уши раскрой, — возразил Иван. — По разговору же видно, что Лаймыру она кем-то приходится. Может племянница, а возможно, и дочь… Эгей! Остынь, ведь все глаза на нее проглядишь, прямо никак оторваться не можешь.

— Я отцу своему дочь, а Лаймыр мне дедом по матери приходится. Он и попросил за вами приглядеть…

— Хм, чего ж он нас-то не упредил? Мы тут про тебя уже столько всякого намыслили, — виновато пробормотал Трофим и вдруг спохватился: — Али не примет нас нынче князь ваш, а? Улина? Оттого ты и готовку затеваешь, на ночь глядя? Токмо маловато что-то для двоих мужей…

— Закормишь кошку — так она мышей ловить не станет, — ушла черемиска от ответа.

— Так тебе по нраву ловля наша? Смотри, останемся голодными — съедим, а косточки оближем, — попытался пошутить Трофим и подсел к девушке, которая в это время помешивала кипящее варево, добавляя туда зелень для аромата.

— Атмашке кол пурен гын, подышкат верештеш[25], —замахала та руками перед лицом, отгоняя едкий дым, попавший в глаза.

— Про что сказываешь, краса ненаглядная? Языка-то твоего не знаем, прости Христа ради. — Трофим наклонился к девушке и подул, не столько отгоняя дым, сколько попытавшись откинуть пряди волос, выбившиеся у той из-под головной повязки и закрывшие при этом лицо.

— Сказываю, раз попалась волку в пасть — не вернешь. — Вытерев выступившие от дыма слезы, Улина подняла руку, чтобы заправить выбившиеся волосы, но неожиданно повернулась к Трофиму, не отводя глаз: — Что, вой, проглотишь али боязно, что мышка поперек горла встанет?

— Такую мышку впору в руки взять да оберегать всю жизнь от кошек… — Воевода потянулся, чтобы помочь ей заправить прядь, но рука его дрогнула и накрыла хрупкую женскую кисть, сразу замершую от робкого прикосновения.

Тихо стукнула створка двери, незаметно для двоих выпустив скользнувшего как тень полусотника.

— Ай-ай-ай, Лаймыр, — сразу стал ворчать Иван, стоило ему выйти во двор. — Ведь все рассчитал, зараза такая: двое холостяков, внучка писаная красавица, глаз не оторвать… Теперь бы выяснить, кто у нее папа. Однако думаю, что ты и это уже просчитал задолго до нашей встречи, старый хитрец. Только вот чего тебе от нас надо? Не шуточного чего-то, раз на словах не сказал…

* * *

Вечером того же дня Иван понял, что дело худо, потому что Трофим приобрел чересчур задумчивый вид и отвечать стал немного невпопад.

— Ты что, серьезно на девчонку эту запал? — попытался он растормошить своего воеводу, устроившись удобнее на верхнем ряду полатей.

— Запал? А… Нет… не знаю…

— Хм… Ну ладно, в дела сердечные лучше не вмешиваться, а то тебе же и достанется… в любом случае. А коли надумаешь что, так признаешься когда-нибудь. Ты лучше вот что мне объясни: сколько черемисов в междуречье Ветлуги и Вятки обитает, приценивался?

— Много…

— Ну сколь много-то?

— Не знаю, — заворочался Трофим на нижних нарах. — Кто же считал? Тем паче что в этом междуречье не одно черемисское княжество. Мы с тобой токмо с Ветлужским кугузством дело ныне имеем…

— Ну что замолчал? Давай сказывай далее… Хотя бы про численность этого княжества. Я-то первый раз их поселение вижу, так и то сразу заметил, что не такой уж и дикий край тут… Кузни, кожевенным духом шибает, мастерские разные, а народу в этом городишке намного больше, чем у нас всех, вместе взятых.

— Так князь же здесь сидит, в Шанзе… Потому и копятся людишки в городке: всякому сытно поесть хочется, а прибытка тут больше. Заметил, как дирхемы серебряные мелькают у людей торговых?

— Угу. Хочешь сказать, что другие поселения поменьше будут? — свесился Иван со своего места.

— Хочу сказать, что тут стольный город, а через другие места великих торговых путей нет… С чего другого им пухнуть-то?

— И все же. Сколько, к примеру, воев выставить они могут?

— Эти-то? Мыслю, с этого княжества тысяча встать может. А всего по Ветлуге черемисов сидит… ну, тысяч… десятка два али два с половиною…

— Тьфу ты, никак тебя правильно считать не научу… двадцать или двадцать пять тысяч, значит. И это только тут?

— Ага, на Вятке и Пижме гуще сидят, по Волге-реке также много поселений, еще чуток на полуночи живут, даже ближе к закату… но про то мне мало что ведомо.

— Да… Как же такая сила до сих пор тех отяков не смела, что около нас живут?

— Кто ж его знает? Может, мир у них с ними на Вятке стойкий ныне, не хотят его портить. А может, просто не обращали внимания до поры… Вот ты комару уделяешь внимание, пока он тебя звоном беспокоить не станет?

— Слушай, только сейчас дошло до меня… — Иван спрыгнул с полатей и присел на постель к воеводе. — Ты жен и детей их не считаешь?

— Нет, с чего бы это? Токмо тех мужей, кто в семье голова…

— Так у них один вой выходит на двадцать пять семей, так?

— Так… да про дань, что черемисы платят булгарцам, ты запамятовал… Иначе получалось бы по вою на… десять али пятнадцать мужей, коли по-твоему считать. Остальные дань отрабатывают. Да и оставшимся числом трудно прокормить всех, — наконец-то оживился Трофим. — Надо и на воев, и на мастеровых хлебушек посеять… Десять семей на земле пахать должны, абы прокормить еще одну. И это у нас, в Переяславле. А тут землица не та будет, оттого и счет чуть другой.

— А как же мы-то управляемся? Каждый третий у нас в дружине…

— А я все думал, когда заметишь? — горько усмехнулся воевода. — То по нужде, из-за тех битв, что на весь нашу обрушились егда вы к нам заявились. Коли так далее будет продолжаться, не сдюжить нам. На этот-то год в последний раз порастрясти серебришком сможем из кошелей наших и хлебушка купить… Это коли урожай добрый в землях окрестных соберут. А далее от голода вымрем, али ворог нас вырежет… Выбирай, что милее сердцу. Одна надежда — на железо ваше.

— Ой как расписал ты все в черном цвете… худо, говорю, все у тебя выглядит, — невесело засмеялся Иван. — А что еще может прибыток дать — нельзя же на одно железо только опираться?

— Что еще? От пошлин торговых казна княжеская пополняется…

— Это отметаем сразу: наслушался я суздальского сотника, одно разорение купцам…

— Ну… а более нет ничего. Что с Руси везут? Мед, воск да меха… Хлебушек каждый для себя токмо растит. Рядом разве что Суздаль да Булгар побогаче других будут… Вот еще кость с полуночи новгородцы возят да полотно из стран заморских, вино оттуда же, но то опять прибыток с торговли, а ты ее отмел…

— Полотно… для сукна шерсти не напасем… — Иван стал расхаживать вокруг очага, пользуясь тем, что летний домик на задворках поселения им выделили целиком на них двоих, оценив прибывшее с ними воинство, оставшееся ночевать на лодье. — А до половцев тех же далеко, лен же выращивать нам негде — одни леса кругом… Не поскониной же торговать! Это я про то рассуждаю, на чем деньги… гривны шальные поиметь можно.

— Такие токмо разбоем достаются, — хмыкнул воевода. — Нет желания им заняться? Вот еще есть прибыльное дело, э… людишек продавать в полуденные страны.

— Тьфу на тебя… золото, бриллианты… что еще ценится в этом ненасытном мире? — не стал обращать внимание на язвительность своего начальника полусотник.

— Золота отродясь не было на Руси, а вот про закамское серебро слух идет. Где места сии, неведомо мне, у булгарцев про то спрашивай али пермь всякую… Те же отяки, на Вятке проживающие, слышать могли. Токмо тебе же ныне все сразу подавай, так?

— Угу… Меха… тут мы что-то можем накопить. Белка, бобер, куница, все это есть на нашей земле в достатке… Только для накопления богатства самим торговать с заморскими странами нужно, а мы пока для этого бессильны, не пустит нас через себя никто с таким товаром. Что еще?

— Да все… Ну разве что соль, так ее промысел под себя любой князь сразу забирает, с боем… Это как серебро — не видать нам ее как своих ушей…

— И где они расположены, промыслы эти соляные? — встрепенулся Иван.

— Около Галича, в Удече и Перемышле есть. Али в Старой Руссе, ежели чуть поближе хочешь. Со всеми ратями, что на Руси есть, биться будешь за них?

— Галич, Галич, Галич… Что-то вертится…

— Это за Киевом, далече даже для тебя, Иван.

— Ладно, потом вспомню, давай дальше, — махнул рукой полусотник. — Сколько гривен, к примеру, князь черемисский с людишек своих собирает? Сколь дани он платит булгарцам тем же?

— Токмо гадать можно… — Трофим потянулся за ковшиком воды, чтобы промочить пересохшее горло. — Одно скажу: испокон собирали с данников князья по серебряной монетке, по тому же дирхему с сохи али по белке с дыма. Но это в давние времена… А ныне всяк норовит содрать побольше, чем при предках наших. Возьмем того же кугуза… Соберет он, скажем, со своих по две монеты, пусть даже… да, сорок тысяч дирхемов, те же четыре сотни гривен серебром это будет. Много? Да. Но половину Великий Булгар потребует, а то и больше! Тот же добрый конь боевой для ратного дела и доспех бронный по две али три гривны серебра каждый идут. Вот и думай, отчего князь ветлужский землицу нам выделил за доспехи наши… А недород случится, так еще хлебушек не мешало бы прикупить, абы людишки твои в землю сырую не легли. Не всякий серебро имеет на черный день… В Суздали при хорошем урожае за гривну кун две али три кади ржи можно взять, а в Новгороде каждая мера зерна уже вполовину дороже выйдет, а в голодный год и за три гривны серебра кадь эту могут не отдать. А покупать в какое время приходится? То-то что не в сытое… А берковец соли за семь гривен не хочешь, коли подвоза нет? Али соляной бунт милее? И еще не забывай, что дружине кугуза платить чем-то надобно, хоть и не столь же, как в Киеве. Там простому дружинному две с половиною гривны на год положено, да на кормление его еще поставь… Оттого любой Рюрикович, хоть в Новгороде сидящий, хоть в Суздали, в своей дружине лишь две али три сотни содержать может… Остальных воев с вотчины имеет. А полная рать выходит немалая, только чем ее кормить? Коли нечем, так вои те себе сами на прокорм добывать должны. Вот взять тот же Новгород, в коем людишек до… тридцати тысяч проживает. Так вот он до пяти али до десяти тысяч воев выставить может, ежели ополчение с пригородов выступит… И притом у ополченцев каждый воин купцом является. Он прибыток в дом принести должен, потому в новгородцы еще не каждого и возьмут. Воевать — зело прибыльное дело, оказывается. Те же сборы с данников новгородских частенько на откуп берут бояре местные али вятшие[26] вои. Покупают у князя грамотку на сбор дани с какой-то земли, войско свое берут али зазывают ополченцев, кои полноправными новгородцами числятся, да объезжают те места… И рать свою там кормят, и прибыль получают с данников. А молодые да горячие, коих в ополчение не взяли, в ватажки молодецкие уходят, на земли, не подвластные еще Новгороду. Там зубы свои точат, а недоволен кто будет, так господин Великий Новгород ни при чем оказывается. А такие ватажки ничем не брезгуют… Вот на одну такую и мы нарвались.

— С ними все понятно — уяснил уже, чем дело может кончиться, — прервал воеводу Иван. — А скажи вот, к примеру, сколько у Новгорода всего серебра в кармане может быть?

— Что тебе с этого? Пощупать хочешь? Не гневи Бога, хватит нам и тех…

— Да нет, прикидываю, сколь у нас должно быть, чтобы богатыми слыть.

— Так тебе и даст купеческий Новгород мошну свою оценить… Одной токмо дани Киеву три тысячи гривен серебра в год отваливает. Столько не каждое княжество для себя собирает. С Ярослава еще урок сей идет…

— А что про ополчение новгородское расскажешь мне? — заинтересовался Иван.

— Ну… город сей делится на концы и улицы. Три конца у Новгорода есть — Славенский, Неревский и Людин. Оттого, кстати, и дань Киеву на три ровно делится. А появятся другие, так и расклад иной будет. От каждого конца свои ратники и свой воевода идут в полк новгородский. Тысяцким его назовем, хоть и не прозывается он так ныне. Над ними всеми посадник стоит, князем назначаемый. Он за ополчение все в ответе, за сбором его, подготовкой, припасами в поход… В битву же сам князь рать ведет… коли находится при воях. И сами новгородцы без него могут войско снарядить, и князь без них со своими личными воями волен ратное дело учинить. Одно скажу: хоть княжеские дружинные самой грозной силой считаются, да любой ополченец новгородский не чета тому пешцу в наших землях, кои для отражения набегов половецких призываются. Война для них — хлеб, а сами они купцы. У каждого конь и доспех… ну, всякое случается, молодшие и на ушкуях в поход выходят, однако ратному делу сызмальства обучаются все, кто хочет новгородцем[27] именоваться. А что награбят эти ополченцы в битвах, меж собой делят. Так же, как все делят на Руси, разве что по своей правде. Тысяцкие и занимаются этим, самые главные купцы они… Как дележ идет, надобно тебе знать?

— Ну… рассказывай.

— Могут делить на щит и на зуб, но последнее редкость и токмо в том случае, ежели не все воинской добычей является. Ну… когда кто ущерб всем в Новгороде причинил без разбору. Тогда меж всеми новгородцами могут поровну поделить. А на щит делится меж всеми полноправными воями, кто со щитом в битве участвовал. Но шестая часть князю отходит. Он тех наделяет, кто особо отличился али в битве не участвовал, но награды достоин. Товар же, ну… воинскую добычу в самом Новгороде продают, а гривны уже опосля делят. До прихода в город разве что хлеб, скот, оружие могут распродать, да и то ежели покупатели не торгуются. В родных-то местах большую цену дадут, что толку по дешевке распродавать?

— А оружие какое у новгородцев? — зевнул полусотник и потянулся.

— Копье при больших сшибках… оно всегда вершит, за кем победа. Наконечник листовой, но встречается и граненый… Сулицы до сажени длиной. Подбегут иной раз новгородцы к кольям, вбитым перед ратью чужой, метнут сулицы… кто-то по горячности и булавой запустить может… Те отпрянут, а новгородцы уже за кольями, топорами рубятся. Криком, навалом берут супротивника. Вот сам топор и есть главное оружие. С коня боевым бьют, повороуз[28] на руку надев, а у пешцев все более обычные секиры, хотя и булавы с кистенями попадаются. Про меч и сказывать не надо… не реже топора новгородцы им вооружаются. Составные луки из можжевельника и березы, самострелы встречаются часто. Щиты и круглые есть для кулачного хвата, и вытянутые вниз… да у нас все видел, токмо у новгородцев все они небольшие, половецкую конницу с лучным боем непривычны сдерживать… Пороков[29] у новгородцев особо не замечено, не делают своих, однако чужие пользуют… Что еще желаешь? Не пора ли спать ложиться? Лучина догорает уже, да и сам зеваешь… А поутру кугуз нас ждет да и с суздальским сотником повидаться надобно перед тем.

Уловив ответный кивок Ивана, полезшего на полати, Трофим погасил лучину, выждал некоторое время, дождавшись размеренного дыхания полусотника, и тихо выскользнул из домика под звездный шатер ночного леса…

* * *

Суздальский сотник ввалился в кудо, едва забрезжил свет в отверстие дымницы. Разило от него, будто пил он целую ночь. Видимо, так и было, однако и речь, и походка были твердыми, а слова, которые он чуть позже вывалил на воеводу, — злыми. Выгнав пинками во двор курицу, которая кудахтаньем объявила о появлении гостя, успев при этом нагадить Ивану на ботинки, переяславские послы плеснули себе в лицо водой и выжидающе уставились на Василия Григорьевича. Тот мешкать не стал и начал рассказывать об итогах своего визита, по крайней мере, о том, что не представляло собой тайны.

Великий Булгар ничем не отличался от других полюсов силы вокруг, то есть был как все жаден. Потому он очень основательно подходил к сбору дани. Особенно с тех племен, территория которых являлась спорной между ним и Русью. Зачем жалеть тех, кто не является и, возможно, не будет никогда твоими подданными? Сколько можете заплатить? Так… Неизвестно, когда в следующий раз придется прийти за стопками беличьих шкурок, за мехом бобра, горностая и куницы, так что возьмем все, что положено по уроку, за два года вперед да еще чуток, чтобы положить себе в карман. Этой малости сверх положенного жалко? Да пушнину такого дрянного качества вообще считать надо по полцены… Ну то-то… Урок был меньше? Да что вы говорите… Уговор был по «по беле и веверице от дыма», а не по «белой веверице»[30]. Столько меха не наберете? Эх, ладно, платите серебром, по дв… три дирхема с рала. Хотите жить по своим законам? Не хотите стать правоверными? Аллах справедлив к неверующим, а также милостив и милосерден к своим истинным последователям. Кто же вас заставляет… не пришло пока еще это время, платите — и вас никто не тронет…

Конечно, пример князя Игоря, прельстившегося в свое время на слова дружины и попытавшегося собрать дань по второму разу, для умных людей не прошел даром. Однако установленный урок был выбран до ворсинки и до последней серебряной чешуйки, потому кугуз ветлужский и не скрывал от суздальского сотника плачевного положения дел, ухмыляясь при этом уголком рта и показывая расписки, покрытые непонятной арабской вязью. Хочет князь ростовский с нас дань брать? Да разве же мы против, особенно если урок установит поменьше! Только разберитесь сначала с булгарцами, они уже забрали по весне почти всю мягкую рухлядь, добытую зимой… И что с того, что лишняя белка для охотника это даже не добыча, а так, мелочь? Не все же в лесу промышляют, большая часть землю пашет. Неужто хотите поломать испокон веков установившийся выход дани с наших людишек? Воля ваша, но у нас не только беличьи шкурки, но и смелые вои есть. Пусть на плечах части из них обычные овечьи шкуры, обшитые железными бляхами, однако костяная стрела меткого охотника, воткнувшаяся в глаз врага, ничем не отличается от железной, торчащей из той же глазницы. Да, железо у нас есть, пусть и не самое лучшее… а рядом соседние черемисские княжества, которые придут на помощь родичам в случае нужды… Придавите к ногтю всех? Да найдите нас в этих лесах, разве что селения наши спалите… Меня в застенки посадите? Так меня старейшины выбирают — выберут другого, более несговорчивого.

Вот такой пересказ разговора услышали от суздальца Трофим и Иван. Рассказал тот и о своих попытках угрожать кугузу, поставив воев к нему на кормление, но на эту угрозу тот повел его по полупустым закромам, где полбы осталось лишь до следующего урожая. А потом спокойно предложил приходить по весне, чтобы встретить булгарцев и полюбовно поделить меж собой выход следующего года.

— А князь мой мне прямо сказывал, — стукнул кулаком по бревну в стене дома Василий Григорьевич, — хоть малость, да привези, а нет, так примучай сих язычников — да все одно привези. Поил, кормил этот черемисский стерв… а так и не согласился абы что в залог следующего года выдать. И мерян не отдает, хрр-р-а… — только и вырвалось у сотника. — Не сказывал я о них? Видел… один из воев моих знакомое лицо из сбежавших холопов. Так нет же! Не признается кугуз в том, что приютил их… Не слыхивал, мол, не зрил воочию. А под конец пира, что закатил мне, вопрошает… Что бы я сам делать стал, ежели кто-то у меня мою же родню требовал бы выдать? Родичи тут, оказывается, все… И меряне, и черемисы… Совета твоего, Трофим Игнатьич, прошу… абы дел каких по дурости своей не натворить, Онуфрий зело советовал с тобой пообщаться.

— Знать, от тысяцкого с тобой кто-то идет? Тот, кто в лицо мерян знает? — ухватил секундную заминку суздальца Трофим. — И ныне не отвертеться тебе ни от его спроса, ни от княжеского… Ох, помысли, сотник, есть ли у тебя недруги, около князя сидящие, кто бы тебя мог в столь неудачное время в такое место отправить?

Створки двери распахнулись, и в кудо протиснулся Лаймыр с ехидной улыбочкой на лице:

— Поторопитесь… послы неведомой державы. Ом[31] ждет.

— Ну, Василий Григорьевич, — встал Трофим с края полатей, где до этого терпеливо выслушивал мечущегося около очага сотника, — прощения прошу, после разговора с кугузом пообщаемся еще. Может, и присоветую что, а может, и сам спрос поимею…

Махнув рукой Ивану, чтобы тот поторопился, воевода выскочил во двор и устремился следом за Лаймыром, уже выходящим за ворота усадьбы. Остаток пути прошли молча, а воевода так совсем уткнул взгляд в землю, не обращая внимания ни на торопящийся по своим делам люд, ни на окружающие неказистые постройки. Он даже оставил без острого взгляда промелькнувший высокий тын, который венчал собой насыпной земляной вал со рвом, окружающие городок. Только перед самой усадьбой ветлужского кугуза, где толпились черемисские ратники, воевода тронул провожатого за плечо.

— Лаймыр, не время ныне, но оттого беседа моя с князем вашим по-другому сложиться может… Улина внучка тебе?

— И притом любимая, — выпалил тот, сперва моргнув от неожиданности.

— Посвататься за нее хочу. Ежели отказ какой с твоей стороны будет, так сказывай тотчас, а коли условия какие желание есть поставить, так после обсудим… — Воевода уже крепко держал за плечо своего возможного родственника, не пуская его идти дальше.

— Про мужа ее, погибшего два лета назад, известно тебе? И про детей двоих, что она имеет от него, тоже?

— Все обсказала как есть, — кивнул Трофим, не обращая внимания на раздавшийся удивленный свист со стороны Ивана.

— Ишь спроворился уже, — выдохнул Лаймыр, скидывая руку Трофима с плеча. — Я-то думал… Ну ладно, сговоримся, воевода. Потерпишь до осени со сватами?

— Сколь надо, терпеть буду… ты уж храни ее для меня, Лаймыр. — Воевода улыбнулся, хлопнул оторопевшего полусотника по плечу и шагнул за ворота усадьбы, навстречу непростому разговору…

* * *

— И чего вам надобно? — Резкий голос Лаймыра в точности повторял интонации черемисской речи, прозвучавшей со спины воеводы и полусотника. Они обернулись, не успев подняться на крыльцо дома с вычурными резными столбиками. Перед ними, вытираясь холстиной после ведра воды, опрокинутого на голову и плечи, стоял князь, незримо охраняемый ратниками, расположившимися полукругом. Однако выглядел он при этом как воин, в такой охране не нуждающийся. Черная борода окаймляла скуластое лицо, недовольно взирающее на пришедших гостей.

— Чего вам надобно? — повторил голос Лаймыра вслед за короткой жесткой фразой ветлужского кугуза. — Верность решили мне свою отдать али дань принесли, накопленную за два года?

— Ни то, ни другое, князь, — услышал Иван холодный ответный голос воеводы и коротко поклонился вслед за ним. Тут же полусотника пробила испарина: он неожиданно понял, что в последнее время при нем никто не упоминал имени черемисского кугуза, а сам он его напрочь забыл…

«Да какая, собственно, разница, как его зовут? — в итоге мысленно махнул рукой Иван. — Назовем князем, кугузом… омом, если не обидится на такое название со стороны чужеземцев. Добавить слово «великий» — и милость обеспечена… может статься».

Тем временем воевода настойчиво спросил предводителя ветлужских черемисов, собирается ли тот приглашать их в дом или оставит на пороге на потеху гридням? Тот в ответ криво улыбнулся, но все-таки коротко кивнул и поднялся на крыльцо, запретив идти за собой дернувшейся было охране. Троица вслед за ним протиснулась через узкие сени и вошла в небольшую светлую комнату, освещенную солнечным светом, пробивающимся через окно со вставленным мутноватым стеклом. Однако даже тут мрачное настроение кугуза развеяно не было. Он уселся в кресло, одиноко стоящее на возвышении в углу комнаты, и молчаливо воззрился на стоящих гостей. Не выдержав, Лаймыр что-то произнес внятным и успокаивающим тоном, но тут же в ответ получил удар княжеской длани по подлокотнику и короткую отповедь. Однако после своего внушения кугуз уже обратился к гостям более спокойным голосом:

— Ом сожалеет, что нарушил законы гостеприимства и не встретил вас как подобает, однако мнится ему, что понимаете вы, чем это вызвано. Лишь прибытие суздальских… гостей и требование ими новых поборов вывело его из… равновесия. Вы же… пусть не подданные, но живете все же на его земле.

— Мы принимаем извинения князя, — коротко кивнул воевода, удостоившись смешливого взгляда кугуза, не опровергшего, однако, столь категоричного утверждения.

— И все же желает он узнать повод, приведший вас к нему, — продолжил Лаймыр переводить короткие рубленые слова своего предводителя. — Вам стало тесно на нашей земле? В глубине таежных лесов много места, растите туда… Вы хотите защиты от новгородцев? Становитесь подданными, тогда и получите искомое…

— Мы не хотим от князя невозможного, — начал заводиться воевода, однако прикосновение руки полусотника, которую тот положил ему на плечо, сразу заставило его сбавить тон. — Мы лишь просим… просим кугуза предупредить нас, ежели над нами нависнет угроза… как от новгородцев, так и от кого-либо другого.

— И что я получу взамен? — размеренным тоном произнес князь. — Вы будете мне за это платить? В чем же отличие ваше от других моих подданных? А может, вы будете за меня ратиться? Сызнова спрошу: чем вы будете тогда отличаться от моих воинов?

Молчаливое напряжение сгустилось в комнате. Казалось, скажи сейчас воевода про то, что черемисы за это получат уважение и поддержку его воинов против врагов кугуза, то ситуация разрядится ко всеобщему удовлетворению. Но окружающие понимали, что этим врагом может быть и Суздаль. Готов ли будет воевода поднять своих воинов против недавних братьев по оружию, служащих ростовскому князю? И не слишком ли велика будет цена жизней его воинов за простое предупреждение об опасности? Тем более если опасность эта может исходить и от самих черемисов?

— Мы можем стать твоими союзниками, князь, — чуть помедлив и взглянув кугузу прямо в глаза, ответил воевода переяславских и отяцких мужей. — Тогда мы будем воевать вместе против наших общих врагов и мирить тебя с нашими друзьями. Я… я не знаю, кем будут те или другие, но я обещаю, что приду на помощь, если это будет в моих силах и не нарушит других моих слов. И буду так делать до тех пор, пока ты сам будешь верен своему слову.

— Сказано… честным воином. — Кугуз поднялся и подошел вплотную к воеводе. — И я приму твое слово и дам тебе свое в присутствии многих и многих. Однако ты все равно должен будешь мне заплатить, переяславец… Ты сам ведаешь про дань, требуемую с меня Суздалью, и вполне может быть, что по весне придет не одна сотня… и мне придется отдать им все, что у меня есть, или… или собрать это с кого-либо. Не мыслишь же ты, что я обойду твоих людей, при этом ободрав еще одну шкуру со своего народа? И Ростов, и Булгар… как шакалы, они требуют все больше и больше. Легче всего пойти под кого-то одного навсегда, принять его веру и этим облегчить наше бремя. Но таким поступком я предам свой народ и нашего предка, князя Куркугза, который завещал нам почитать своего верховного бога, Ош Тюн Кугу Юмо, Владыку Вселенной. Сменить своих богов на чужих… это не по мне.

На несколько мгновений в комнате установилась тишина, прерываемая лишь выкриками и стуком деревянных мечей во дворе.

— Слышишь ли? — продолжил кугуз через Лаймыра. — В том случае ежели меж собой хищники не договорятся и нас со всех сторон терзать продолжат, то я приму твою… назовем это помощью.

— Сколько ты собираешь серебра со своих подданных, князь? — выступил вперед Иван, предварительно получив одобрительный кивок своего воеводы.

— Да ты счет моей казне хочешь вести…

— Не гневись, князь, — протянул руки ладонями вперед полусотник. — Не считать я твою казну собираюсь, а помочь тебе побольше с людишек твоих получить. Вот, к примеру, Лаймыр… догадываться лишь могу, что не простой он человек…

Лаймыр хмыкнул, но честно перевел его слова князю, спустя мгновение озвучив обратный ответ.

— Боярин он мой из самых приближенных, ежели по-вашему его называть. Не смотри на то, что одет по-простому и меча не носит… Отслужил уже свое на том поприще, на другом пользу приносит. Лаймыр как раз с недавних пор и собирает с подданных моих, кои проживают от реки Вол до устья Ветлуги, серебро на дела мои и на дань булгарам… и Суздали. Без малого четыре тысячи семей сидят на тех просторах под моей властью. И не приносят они ничего в казну мою. От силы пять десятков гривен серебра по-вашему: земли-то не самые богатые… — Кугуз в упор посмотрел на воеводу: — Оттого и выделил там наделы для вас…

— А коли они вчетверо больше отдадут тебе, князь… Через три года? — вкрадчиво спросил полусотник. — Отдавая лишь четверть из общего дохода по тем новым делам, что мы поставим там… при условии, что весь общий прибыток между нами поровну делиться будет.

— А еще четверть куда уйдет? Почему не всю половину мне предназначаешь? И что за дела вы там учините? Железо лить будете? Тес продавать? — показал свою полную осведомленность в их делах кугуз.

— Четверть на месте останется подданным твоим, чтобы работали не за страх, а за… выгоду, — начал отвечать Иван. — Тогда и землица та заселится… А делать будем все то, про что ты упомянул, следить же за всем этим Лаймыра сообща поставим. Все работные дела твои люди наравне с нашими выполнять будут, отберем лишь их по понятливости. Так что никуда потом знание по новым этим деяниям от тебя не денется, даже если передумаешь через три года…

— Через год! Тогда согласие мое получишь, а не выйдет у вас учетверить доход, так и сгоню вас с земли моей. Согласны ли? — прищурился и напрягся, уперев ладони в подлокотники, кугуз ветлужский.

— Это невозможно, — закачал головой Иван. — За год мы сами лишь на ноги встанем и свои дела наладим, за второй — твоих научим да им мастерские поставим, а третий год уже в прибыток можно будет работать…

— Прав он, князь, не сдюжить нам иначе, как бы ни старались, — опять взял в свои руки нить разговора воевода. — И еще… дела наши общие защищать надобно будет от лихих людей, от тех же новгородцев…

— Сей миг ты требуешь невозможного, чужак… — Князь развалился в своем кресле и устало вздохнул. — Не буду я с Новгородом ратиться: не выжил еще из ума…

— Даже ежели они промыслы наши общие на щит взять захотят?

— Ха… чего хочешь?

— Людей твоих ниже речки Вол в дружину сколачивать и обучать их.

— Я подумаю над этим… Не вижу смысла людишек с земли отрывать и делу воинскому обучать — ни тому пользы не будет, ни другому. Однако то, что буртасцев вы наголову разбили и новгородцев… хм, ощипали… в сомнение меня вводит. Может, и велю Лаймыру от охотников кого выделить. Не пойму лишь: для кого ты стараешься? А, воевода?

— Для людишек своих и прибытка их…

— Ну что же… ругал я облыжно соседей своих за жадность, а как выгодой запахло, так сам руки протянул… Так, полусотник? Таков твой чин у воеводы твоего?

— Таков, — кивнул головой Иван. — А ты не к соседям за данью протянул их, князь, а считай, что… союзнику своему пожал, поверил ему.

Лаймыр вдруг наклонился к князю, что-то прошептал ему на ухо, и тот удивленно взглянул на Трофима…

— Коли все так, как он говорит и ты внучку его в жены просишь… Не думал я поутру, после бессонной ночи, что события такой оборот примут… Сей миг понял я, отчего этот старый лис Лаймыр про вас такие хвалебные оды пел… За стол сядем сей миг — такой повод за чаркой крепкого меда обсуждать надо.

— Князь… а соль за столом этим будет? — невинно поинтересовался Иван, несколько секунд потом оглядывая оторопелые лица.

— Прости его, князь, за слова его… — начал извиняться за друга воевода, однако был безжалостно прерван кугузом через Лаймыра:

— Соратник твой все более по делу говорит… на княжеском столе многое есть, полусотник, и соль тоже. С чего вопросил такое?

— Вчера внучка Лаймыра обмолвилась, когда снедать мы вечером сели, что, судя по всему, запасы соли в городе кончаются, вздорожала она в Шанзе… Неужто нет промыслов своих у тебя, князь?

— Хм… есть малые у родичей наших, остальное привозное. Повторяю: с чего спросил, полусотник?

— У Волги приток есть, Костромой ее суздальцы зовут… — осторожно начал объяснять Иван. — Название по тому чучелу, что сжигают…

— Знаю, и что?

— Твои ли это земли?

— Лишь до верховьев доходят, но… не все там мне подчиняются из черемисов. Там же и чуди да мерян родные веси, но леса окрест глухие…

— Про одно место слышал я на той реке… Называлось оно Солигалич, — обернулся к Трофиму Иван. — Только сейчас вспомнил… Соль там есть, и много. Правда, могут и не добывать ныне, хотя и непонятно мне, как можно мимо соляных источников пройти и не заметить… Не менее чем с Галича или Старой Руссы выход будет, думаю. Если учинить там промыслы совместные… Половину отдашь, князь?

Побледневший кугуз скорым шагом вышел в соседнюю комнату, оборвав прикрывавшую вход занавеску. Вскоре оттуда донесся какой-то грохот. Лаймыр жалостливо улыбнулся и сказал уже от себя:

— Эх… Неужто так доводить князя надо было? Вечор пил, с утра вы на его больную голову… Пока рассола не найдет, не выйдет. Так что стол да чарка хмельного меда пока откладываются. Разговор с этого места нешуточный уже пойдет.

— Это ничего, мы подождем, — успокоил его Иван. — Мы еще про мерян беглых не поговорили… Бегут ведь они не только оттого, что холопят их, но и оттого, что крестят их насильно. И не токмо к вам бегут, но и в Булгар. Ты сам, Лаймыр, о том толковал… Как бы нам их к себе на землю осадить да с суздальцами при этом не поссориться? И к тебе разговор у меня имеется. Крещеный ведь ты… Для чего сие дело учинил? Мыслю, не по своей воле ты на это согласился, раз являешься ближником кугуза… Или, наоборот, наперекор всем пошел?

— Ты не обращай на него внимания, Лаймыр, — вмешался воевода, пытаясь вывести из оцепенения черемиса. — У него такое бывает. Как отходить начинает… после битвы ратной али другого волнения, так такое городит… Вот не пойму токмо, что на этот раз с ним случилось, что слова из него как горох сыплются?

— Что же? — тут же повернулся Лаймыр к Ивану, явно ожидая чего-то недоброго.

— А… не берите в голову, — махнул тот рукой, подмигивая обоим. — Просто поначалу про название соляного места забыл, а затем — как князя вашего зовут… Вот и разволновался, подумал, что мозги перестали совсем соображать.

Глава 25

Река чаек

Утро первой плавки встретило всех участвующих в ней густым туманом, расползшимся по овражкам, прорезающим холм со стороны болота. Шестиметровая домница, построенная в самом широком из них, была накрыта белесой пеленой почти до самой верхушки, которая теперь торчала вверх подобно скале посредине лесного озера. К ней с вершины холма были проложены широкие мостки из расколотых пополам бревен. Временами клубящийся туман пытался их касаться своими щупальцами, словно пробуя на ощупь и пытаясь утащить в свои глубины кусочек рукотворной загадки. Однако потом колышущийся покров отступал, и тогда казалось, что между его клочьями в это мгновение блеснет светлым зеркалом спящая гладь воды.

Пройдя мимо куч обожженной руды, наваленных неподалеку и закрытых от возможного дождя навесами из лапника, троица поеживающихся от утренней прохлады людей вступила на мостки.

— Вот это чудо домницей называется, — продолжил Николай объяснять положение дел Никифору и Петру, заявившимся спросить, что тут за хрень стоит и когда она заработает. Теперь же они оторопело взирали на построенное им величественное сооружение, не скрывая своих чувств. — Верхняя половина зовется шахтой и заканчивается наверху отверстием, называемым колошником. В следующей серии, то есть… когда построим усовершенствованный экземпляр, оно будет закрываться такой хитрой штуковиной… подвижным колошниковым затвором. Это чтобы мы могли шихту, ну… руду подать внутрь, а сами колошниковые газы наружу бы не выходили. Ну, вроде такой затычки в заднице с возможностью клизму сделать. Не знаете, что такое клизма и зачем она? Счастливые люди вы, как погляжу… В общем, газы эти потом будут отводиться в кауперы и там сжигаться, чтобы немного нагреть вдуваемый в печь воздух. Кауперы что такое? Ну… когда их класть будем, сможете пощупать своими руками. Сама шахта напоминает собой слегка усеченный конус с большим объемом верхней части, э… да сами увидите, как развиднеется окрест. А всю геометрию в школьном объеме я вам за утро все равно не успею объяснить… Короче, середина печи — распар, нижняя часть — горн. Через отверстия в нем, доломитом обожженным обложенные и фурмами зовущиеся, в домницу упомянутый подогретый воздух будет когда-нибудь вдуваться мехами. Ныне же только холодный подадим. Разожжем в домнице сейчас костер дровишками и камышом, прогреем ее, а потом через колошник порциями будем загружать древесный уголь и руду с молотым известняком в качестве флюса… Ну, совсем чуть-чуть последнего добавим, чтобы лучше связать пустую породу в шлаки. Вообще эта домница на вагранку для переплавки чугуна похожа, которую вы четверть часа назад видели. Ее тоже с открытой грудью сделали, чтобы, если козла подпустим[32], достать его оттуда… Да нет! Помогать мне резать, а потом жечь в печи неповинное животное не надо. И на петуха я его менять не собираюсь. И вообще он мне там не нужен… Тьфу! Видите же мостки, вдруг забежит… Тоже мне христиане, все бы им жертву какую принести… своим богам.

Последние слова Николай произнес почти про себя, догадываясь, к чему может привести неосторожная фраза. И так уже гости недовольно морщились его непонятным речам. Немного помявшись, он еще раз вгляделся в их озадаченные лица и решил закругляться. Вроде свою порцию скрытого издевательства они уже получили, хватит с них. Разве что последние штрихи нанести… А нечего ходить тут барами!

— Вечор мы внутри печь выше доломитовой облицовки обмазали огнеупорной глиной и набили угольным порошком. Затем произвели обжигание… ну, прогрели кладку дровами и углем и загрузили порцией задувочной шихты. В результате этого стенки нижней части печи покрылись гарнисажем, ну… слоем защитным. Заодно проверили, не накосячили ли чего… Исправность домницы, говорю, проверили. А вот теперь, как солнце встанет и всю хмарь разгонит, можно и первую плавку начинать.

Все это время широкая площадка рядом с основанием доменного сооружения, тянущаяся на десятки метров до самого болота, скрывала расположенные на ней механизмы под толщей белесой мглы. В первую очередь — протянутую ременную передачу от вала водяного колеса, расстояние до которого и повлияло на выбор оврага для постройки домницы. Во вторую очередь — клинчатые мехи, для работы которых мощь воды и следовало передать. Кроме этого, чуть ниже по склону были установлены массивные заготовки для отливки основ будущего экономического благополучия общины, представляющие собой формы для чугунных деталей новых производств. От каждой из них сходящимся веером шли глубокие глиняные желобки почти к самому выпускному каналу домницы. Дальше к ней шел лишь один глубокий поворотный канал, расположенный чуть выше всех остальных. Нехитрым его сдвигом издали можно было выпускать жидкий чугун в любую из форм. Даже в находящуюся чуть дальше россыпь мелких ящиков, в которых планировали отливать посуду.

На данные короба безжалостно шел весь горбыль с пилорамы, и плотники до последнего дня судорожными усилиями пытались собрать в пазы как можно большее их количество, надеясь, что они прослужат дольше, чем берестяные туески. За ними эстафету принимал Мокша, который с любовью отпечатывал в формовочной смеси деревянные заготовки с вырезанными на них цветами и фигурками. Не давая составу как следует высохнуть, он разъединял короб и переходил к следующему, обтирая на ходу рукой скользкое от глины дерево. Поначалу взявшись медленно наводить красоту на изделия переяславцев, вдумчиво поправляя каждый штрих и подолгу зависая с фигурным резцом над картиной в дереве, Мокша под конец включился в общий авральный ритм. Стружка летела из-под его рук, и казалось, что он просто стряхивает прилипшие кусочки дерева с дубового полешка, а оставшуюся заготовку мнет своими железными пальцами. Однако призвание художника иногда брало над ним верх, и он замирал, всматриваясь невидящим взором в одни лишь ему показываемые картины. В такие минуты никто его старался не отвлекать, даже еду ему приносили и оставляли рядом, прикрыв листом лопуха.

Как-то раз отяцкая девчушка с огненно-рыжими волосами принесла ему запеченных в глине мелких карасей, наловленных детворой в пересохшем лесном озерце, и собралась по обыкновению шмыгнуть в сторону, оставляя творца наедине с собой, однако была остановлена им за руку:

— Постой… как тебя зовут? — взял он онемевшую от такого вольного обращения девицу за подбородок. — Ну да и так сойдет, раз не говоришь… Ах, Киона… Вот что, Киона, замри и не шевелись.

Пальцы с резцом замелькали над деревянной плашкой, заставив заглянувшего из-за спины Фому застыть, открыв рот, и не закрывать его в течение нескольких минут. Почуяв, что происходит что-то интересное, к гончару присоединились другие работники, тоже замершие статуями рядом с ним. Спустя где-то четверть часа Мокша оторвался от работы и с сожалением протянул резной лик Кионе, которая все это время простояла неподвижно, не смея скосить глаза на происходящее. Та трепетно посмотрела на резное изображение, ошарашенно перевела взгляд на мастера, и спустя мгновение слезы выступили у нее в уголках глаз, наливаясь крупными каплями и стекая по щекам.

— Красота-то какая… Вылитая Пресвятая Богородица, заступница наша, — перекрестился Фома. — Слышь, Мокша, а иконы ты режешь? Я бы тебе заказал из ели. Еще схожий лик сможешь сотворить?

Все дружно уставились на девицу, отчего та сильно смутилась, покраснела, а потом прижала свой портрет к груди и со всех ног бросилась прочь, даже не поблагодарив художника. Тот же, пожав плечами, как ни в чем не бывало продолжил кромсать следующую заготовку от какого-то чугунка, оставив всех гадать, что же означает этот жест.

Однако посуда посудой, а главенствовали над всеми этими формочками все-таки фундаментальные массивные заготовки. При взгляде на них у Николая теплело на сердце и зрели грандиозные планы дальнейших свершений. Он уже представлял себе новую поршневую воздуходувку с чугунными цилиндрами, которая заменит громоздкие мехи и даст повышенный наддув. Чуть позже к нему в голову мягким неслышным шагом прокрались идеи сверлильного и токарного станков. А как еще выточить ровные заготовки для деревянных подшипников? Когда еще придет опыт чугунных отливок с точностью до долей миллиметра… Однако невыполненные обещания еще висели над ним тяжким грузом ответственности и отгоняли эти мысли на обочину, заставляя заниматься самым насущным — колошником домницы, кауперами и трубами для отвода через них колошниковых газов.

Но с особым священнодействием Николай трудился над приводом, который должен был небольшими шажками двигать бревно синхронно с рамой, на которой была установлена последняя продольная пила. Ради синхронизации пришлось готовить форму для огромной шестеренки, перемещающей станину с закрепленным на ней деревом по несущим полозьям. Те в свою очередь представляли собой зубчатые рельсы, и их тоже надо было отливать. Но этого было мало — пришлось решить еще массу сложных вопросов, чтобы запустить эту конструкцию в работу. В первую очередь продумать механизм сдвига шестеренкой рельса при начале рабочего хода пильной рамы. А во-вторую — избежать того, чтобы на холостом ходу спинки зубьев пил скреблись о дно распила. Причем многие детали этой системы Николай был вынужден изготовить в деревянном виде. Конечно, можно было бы попробовать чугунные варианты, но мастер решил с этим не спешить. Тем более что Вовка с Фомой просто не успели бы сделать формы для них. И так в последние дни ночевали прямо около рабочего места, наскоро прожевав кусок холодного мяса и завалившись на постель из лапника, благо ночи были теплые. В результате такой вопрос, как погрузка тяжестей, превратился во второстепенный и тоже был оставлен на потом, хотя в голове Николая уже вырисовывалось что-то типа вальцов, чтобы по ним накатывать тяжелые стволы деревьев на второй, рабочий этаж пилорамы.

Следующее новшество в лесопилку привнес Вышата, появившийся как-то к вечеру и целых четверть часа стеснительно переступавший с ноги на ногу, дожидаясь, когда главный технолог закончит свою работу.

— Что, Рыжий, опять заскучал? — наконец оторвался кузнец от кладки плинфы. — Надоело тебе на промывке руды?

— Угу…

— Вот тебе и «угу»… Задание тебе дать, что ли? Уж больно хорошо ты с промывкой и обжигом руды справился.

— Угу.

— Ну давай, угукалка, присаживайся… Слова внятного от тебя не добьешься, ну да ничего, не тушуйся. Кто-то талантом берет от жизни, а кто-то трудом упорным. Впряжется такой человек как лошадь — и тянет свое дело всю жизнь. И не скажешь, кто из них важнее. Вот тут на бересте я начеркал, как пилорама будет работать, но, может, чего-то не хватает, посмотри свежим взглядом, а?

Через несколько минут взгляд Рыжего засветился, и он, запинаясь, выдал недостающее звено. Новшество заключалось в механизме обратной тяги, представляющем собой широкий бочонок небольшого диаметра, вращающийся в обратном направлении через перевернутый ремень. Усилие рычага должно было подтягивать его к такому же собрату, закрепленному около упомянутой шестеренки, которая при этом совершила бы возвратное движение, толкая станину назад. Похвалив и отпустив Вышату отдыхать, Николай стал додумывать всю конструкцию целиком. В итоге все чересчур сложные механизмы исчезли, и пилорама получилась довольно легкой в обслуживании. Конечно, ее еще придется довольно долго отлаживать, но таких допотопных устройств он повидал немало на своем веку. Так что в своей способности наладить работу лесопилки и решить ее многочисленные проблемы Николай не сомневался.

Тем более что буртасский десятник Алтыш, заправляющий там всем, буквально впрягся в работу на этом направлении, рассчитывая через год заслужить обещанную свободу. Начал он с обычного «пойди туда, принеси то», всякий раз бурча себе что-то под нос и выставляя на всеобщее обозрение свою недовольную физиономию. Последнее, правда, не относилось к Николаю, право которого приказывать Алтыш принял сразу и безоговорочно. Возможно из-за того, что тот общался на короткой ноге с Иваном, на которого буртасец посматривал с некоторой опаской, а может, из-за ровного отношения кузнеца ко всем своим работникам. Ругал только за дело, всегда хвалил за качественную работу и не гнушался есть с пленниками из одного котелка, не обращая внимания на потуги плотников из Переяславки поставить себя выше охолопленного буртасца. Возможно, из-за этих потуг Алтыш и стал командовать всем производством досок, невзирая на свои невысокие чины и приземленное положение. Выслушав начало спора бывшего десятника с плотниками по поводу того, как лучше подавать бревна на лесопилку и стоит ли использовать для этого рычаг типа колодезного журавля, в котором стороны высказывали некоторые нелицеприятные сведения об умственных способностях друг друга, Николай только усмехнулся. Однако когда переяславцы попытались того заткнуть, указав, что буртасец является холопом и его дело работать, а не придумывать всякие заумные вещи, главный технолог быстро расставил все по местам. Мол, предлагаемым рычагом буртасец только всех поубивает, но само желание что-то сделать похвально, у остальных же мозги стали зарастать жиром, хотя в здравомыслии им и не откажешь. А потому специалистам следует довести этот журавль до ума, а Алтышу за этим проследить и организовать работу так, чтобы на нее отвлекалось как можно меньше народу и привлечение физической силы со стороны шло только в редких случаях. Получив поддержку со стороны, десятник заставил плотников буквально вылизать все механизмы и весь крепеж пилорамы, работавший до этого на авось, и только после общей скурпулезной проверки отпустил их заниматься другими делами.

Однако такое рвение продолжалось недолго и закончилось предсказуемо. Алтыш, мимоходом проходя мимо тренирующихся ополченцев нового призыва, задержался около них на несколько минут. Потом он воззрился на Свару и скорчил такую жалостливую физиономию, что тот не выдержал и предложил ему взять деревянный меч и показать, на что буртасец способен. Алтыш только хмыкнул, хрустнул костяшками пальцев, сплетя кисти в замок, и сделал несколько энергичных движений для разогрева. После чего поднял дубовый меч, небрежно уроненный кем-то из отяков ему под ноги, и закружил легкий танец вокруг ошарашенного Свары. Переяславец явно не ожидал от массивного буртасца таких стремительных, отточенных движений. В итоге Свара был очень доволен, когда хитроумным финтом сумел оставить на щеке буртасца длинную царапину, закончив на этом показательный бой. Точнее, сделал довольный вид, потому что оставленные на его ребрах синяки сходили потом целую неделю, заставляя его морщиться всякий раз, как он о них вспоминал. После этого боя Алтыш стал поглядывать на пилу с ноткой тоски и нетерпения. А глава воинской школы поставил ультиматум Николаю. Негоже, мол, такого бойца не по делу использовать, отдавай сей же час его в мое подчинение. Однако тот напомнил Сваре его же слова о том, что холопа, взявшего оружие, ждет неминуемая смерть, и переяславец пошел на попятный. Не все же буртасцу деревянным мечом махать, придется для обучения и настоящий взять, пусть даже по приказу… Как тут быть? Поэтому решение отложили, оставив его на усмотрение отплывшего к черемисам воеводы. Однако было заметно, что Свара то и дело бросал взгляды на немолодого уже ратника, намечая, как будет его использовать. Тем более что вопрос с племянником буртасца уже почти был решен, — почему бы и самого десятника не привлечь к делу, предложив остаться навсегда?

Урегулирование проблемы племянника началось с беспокойства Николая за то, что формовочная масса, состав которой был разработан Вовкой, может при отливке деформироваться. Однако он неожиданно получил косвенное подтверждение правильности ее состава из двух независимых источников. Первым был Мокша, который раньше занимался не только чеканкой, но и литьем из меди. Он мимоходом обронил, что в Муроме формовочный состав похожий. Однако медь медью, а железо железом. Температуры-то другие. Но тут уже встрял второй буртасский пленник — Емяшко, который все последнее время помогал класть домницу.

Вообще у парня были золотые руки, и там, где сам Николай возился с кладкой целый час, тот управлялся минут за сорок. При этом качество его работы было отменное, и Емяшко даже взялся переделывать доломитовую кладку, найдя там какие-то огрехи, как только уяснил, за что та отвечает. Так вот, этот Емеля, как прозвали с подначки кузнеца молодого буртасца в Болотном, посоветовал чуть изменить пропорции. При этом он без разрешения щедро сыпанул в приготавливаемую смесь песка и откинул в сторону часть глины. На возмущенный крик Вовки Емельян, перевирая окончания, начал рассказывать, что он ее так замешал однажды, чтобы починить печь у соседа, когда у того свиное железо вытекло через лопнувшую от жара плинфу. Правда, все это он сделал на свой страх и риск, потому как иначе к горну бы его никто не подпустил. А сосед, не разобравшись, что ему помогли, нажаловался мастеру, у которого Емяшко был в учениках. Учитывая то, что это был не первый случай, учитель погнал его вон за чересчур любопытный нос, припомнив все свои предупреждения не лезть куда ни попадя. Сосед-то потом успокоился и даже попробовал работать с его заплатой, после чего пошел к мастеру с извинениями за наговор на ученика. Однако тот даже слушать не стал — видимо, этот случай был для него хорошим предлогом, чтобы избавиться от молодого строптивца. Так и закончилось его обучение. Про то, что Емельян занимался по молодости строительным делом, в том числе помогая другому своему учителю строить деревянную башню небольшой крепостицы, Николай уже слышал, потому и взял его себе в помощники. Однако на этот раз любопытный нрав буртасца мог ему причинить гораздо больший вред. Что теперь с ним делать, раз выяснилось, что он не только кирпичи клал все это время, но и до мелочей разобрался в некоторых технологиях, несмотря на трудности с языковым общением? Выпустить через год, как обещал воевода, чтобы тот вместе со своим дядькой вернулся в Булгарию и всем рассказал, что переяславцы тут вытворяют? Кузнечное дело там очень развито, само слово «чугун» имеет тюркские корни. Сразу на лету все схватят… Пришлось идти за советом к Фросе, от которой кузнец и получил по полной программе.

— Что же ты, старый хрыч, а? — начала та, скидывая с плеча огромную охапку камыша, который Николай просил при случае заготавливать, чтобы обжечь его жарким пламенем вагранку и домну. Удивленный взгляд Николая сказал ей гораздо больше, чем его отвисшая челюсть. Все-таки, обладая очень острым языком, Ефросинья никогда раньше не опускалась до того, чтобы оскорбить человека неосторожным словом, ну… разве что в пылу жаркой полемики.

— Да ты что подумал, кузнец? — расхохоталась она. — Старый — означает мудрый, а хрычом али крычом у нас ковалей издревле называют. Мудрый кузнец, во как!

Николаю осталось только пожать плечами. Вообще таких несуразиц в общении друг с другом становилось все меньше и меньше. Сначала, в первые дни общения, по их приходе в весь, был понятен только общий смысл фразы, поэтому слова часто сопровождали действием — указывали пальцем на то, про что говорили, либо шел дружеский тычок в плечо, когда пытались куда-то отвести и что-то показать. Спустя три-четыре недели новичкам стали уже понятны многие местные словечки, а некоторые выражения проникли даже в противоположную сторону. И не только те, о которых можно было подумать в первую очередь. Через два месяца стороны, постоянно между собой общающиеся, практически стали понимать все. А чего не понимали, то домысливали. Тем более что трудности перевода с русского на русский меркли перед тем, как приходилось общаться с отяками или с тем же Емелей поначалу. Однако иногда коса находила на камень, и потерпевшие стороны потом только разводили руками, пытаясь разобраться, кто из них что понял…

— Я пытаюсь сказать, — продолжила Ефросинья, — что Емеля именно твой работник. Так что же ты про его жизнь спроса не чинишь? Ведь с Людмилой этот молодец закрутил почти сразу, как в полон попал. А та, как послушала воеводу нашего про холопство, сразу напросилась к Трофиму Игнатьичу свои беды рассказать. Мол, ежели она, свободная, за охолопленного ратника пойдет, то кем она станет? По Русской Правде, так холопкой, а мы, мол, по каким законам живем? Емелька-то еще раньше на нее глаз положил, когда нас выслеживал и с дитем ее увидал, а ей без мужа… сам догадываешься, как живется. А тот еще и влюбился в нее без памяти… Веру готов свою сменить и повенчаться с нею, абы не расставаться с такой ненаглядною красой. Токмо кто у нас тут венчает? Надо бы батюшку к нам, как церковь поставим, зазвать… Ну, воевода обнадежил ее, сказал, что оба вольными будут, отпустит он буртасца. Однако условие есть: должен тот согласиться в этих местах жить. А насчет перемены веры к Радимиру отправил… Да пусть что хотят творят, — неожиданно рассердилась Фрося и, подхватив свой камыш, отправилась раскладывать его на просушку.

А Николай, почесав, по обыкновению, затылок, ушел обратно к Емельяну выведывать у него остальные подробности формовочного состава. Однако и после очередного разговора с ним не успокоился. Как бы проверить смесь эту? Ведь жидкого металла под рукой нет!

— Ах ты, старый хрыч, — произнес он вслух и стукнул себя по лбу. — Вот уж права была Фрося. В тигле кто мешает сталь сварить? Мне же не состав важен, а температура. А если камыша к углю добавить, я ее как раз и подниму повыше, только найти гравий надо, чтобы тигли в нем закопать. Заодно Любима этому поучу. А уж при нынешнем дутье такая варка становится возможной, хотя и… не без проблем. А когда формы разного состава заливать будем, то проверим, чья правда наружу выйдет.

Так было положено начало решения очередного вопроса, показавшего, что Емеля с новыми пропорциями попал в точку. А Фрося получила в подарок новый железный котелок и к нему толстую полукруглую ручку с загогулинами на концах, которые цепляли упомянутую посудину за ушки, загнутые в форме рыболовных крючков. Кузнец же из остатков железа отковал еще подвесы, для того чтобы посудину было удобно размещать над костром, не снимая каждый раз жердину.

«И почему это я подарок сделал Фроське? — оправдывался потом перед собой за разбазаривание дорогого имущества Николай. — Вроде особо не за что, разве что совет дельный дала… Но почему бы не облегчить ей готовку в Болотном, тем более что она не только на себя готовит, но и другим бабам помогает? И это после напряженного дня, после руководства всей местной шпаной и переноски тяжестей. Вот баба! Просто клад… да и стать у нее… кхм-м… не шибко хлипче моей. Да… А вот котелок именно такой формы надо лить из чугуна. Ручку к нему иначе не прицепишь, не будет она гнуться, а так поддел за ушки — и все. Когда мы еще стальную проволоку тянуть научимся!..

* * *

Уютно устроившись на ярком зеленом ковре тянущихся вдаль лесов, бесконечный речной змей вольготно протянул свои изгибы из одного его конца в другой, огибая прерывистую гряду холмов, идущую с севера на юг. На особо крутых его поворотах отметились серыми мазками песчаные отмели, темнеющие на фоне синей ленты водной глади. Однако жаркое полуденное солнце выцветило до желтизны все мрачные тона, которыми плодородный ил отметил наносы песка на реке. Поэтому взор стороннего созерцателя, не задерживаясь ни на чем, сразу устремлялся вверх, к бесконечности блеклого от света голубого неба, пробегая по хлопьям белых облаков, сливающихся на горизонте с темнеющими лесными массивами.

Вот высоко вверху парит, высматривая добычу, величественный беркут, самая грозная птица этих мест. А внизу, под холмом, кружат над водой чайки, иногда зависая в воздухе, ловя распахнутыми крыльями порывы жаркого летнего ветра, стелющегося над речным руслом. Иной раз полет этих белых бестий проходит почти над берегом, где, выбросив свои рукотворные туши из воды, покоятся три речных судна, качая своими голыми мачтами в такт набегающей волне. Тогда, выкрикнув возглас возмущения в сторону нарушителей их единовластия над водными просторами, чайки стремительно нагибают крыло и резко взмывают вверх или в сторону, исчезая от ленивого взгляда, бросаемого на единственных возмутителей спокойствия безбрежного воздушного океана.

— Сказывают, Ветлугой ее прозвали оттого, что черемисы называют ее рекой чаек… — С соломинкой во рту Трофим устало опустился рядом с Иваном, прислонившись щекой к белой гладкой поверхности ствола березы, одиноко выросшей на самой вершине зеленого холма. Своими поникшими ветвями та из последних сил давала прохладу измученным от жары телам. Наконец порыв летнего ветра донесся из речной долины, крона скромной лесной красавицы качнулась, и тихое шуршание преждевременно высохших листьев наполнило слух устроившихся под деревом речных странников.

— Красота… Давно так душой не отдыхал. Вот так немного полюбуешься природой — и опять понимаешь, ради чего живешь, — приоткрыл глаза Иван.

— И ради чего?

— Да вот именно ради того, чтобы еще разок так посидеть, — усмехнулся полусотник. — А еще чтобы близкие люди так же могли бы душу свою на ветру прополоскать, чтобы от мыслей ее тяжких и мрачных освободить… Погляди, какой простор!

— Да, крепостицу бы тут поставить: любое шевеление окрест сих мест заметно, — согласился воевода.

— Ну вот, опять скатились на приземленное… Хотя дело с крепостицей и впрямь нужное, тут как раз половина пути будет до притока, через который волок идет на Унжу.

— Когда пойдешь туда?

— Соль искать? Сразу, как вернемся из Суздаля. Видимо, под зиму уже обернусь назад… Главное, чтобы снега глубокие не выпали, а небольшие морозцы соленым ключам нипочем. Нам до Чухломского озера дойти надо волоками, выйти на приток Костромы, а дальше уже вверх по ее течению идти, в оба глаза смотреть да воду во всех ручейках пробовать. Колодцы все одно только по весне копать.

— Что за Чухломское озеро такое?

— Да так… название запомнилось, когда карту изучал. Я же егерем был, мне положено было такими делами интересоваться. Только по пути крюк дадим и красавицу твою засватаем. Уговорились, Трофим?

— Уговорились. И не мысли даже, что такое деяние я учинить без тебя сподоблюсь… Сколь мужей с собой возьмешь?

— Не знаю еще. Проводников из черемисов наберу да наших воев десятка полтора из охотников или мастеровых. Первые лучше, а вторые сильно пригодятся. Жилье и солеварни ставить надо сразу же, как поиск успехом увенчается, а уж по весне все задумки начать воплощать в жизнь… Жаль только, что кирпичей с собой никак не уволочь — не привыкну я никак к тому, что топите вы по-черному. Хорошо, что лето еще не кончилось…

— Морозец прихватит, так еще и отталкивать от очага других будешь, забудешь про свой гонор. А коли не найдешь ничего?

— Если за месяц не получится, то все вернемся. А успех сопутствовать будет, так только я с проводниками приду назад.

— Месяц там, — начал подсчитывать воевода, — седмицы две-три в пути и обратно столь же… Коли в конце первого осеннего месяца выйдешь, так лед встанет аккурат на обратном пути, ходу не будет по реке домой.

— Пычея тогда возьму али Антипа: выведут по зимнему лесу, хотя… Да, придется срок поиска уменьшить и выйти пораньше, иначе я только к концу зимы вернусь на родимую сторону. Наверное, почти пять сотен поприщ[33] от нас до Шанзы. Седмицу вверх на веслах шли, вон какие мозоли наработал, — поднял Иван руки ладонями вверх. — Не чета тем, что от меча остаются. Это теперь по течению, да с парусом, семь или восемь узлов даем… Помнишь ли, что я тебе о них говорил? Потому и останавливаемся временами горячего поснедать да с суздальскими ратниками силами помериться.

— Скажи уж, попозориться на потеху им.

— Ну, не все так просто… Как строй слаженно копья выставит да задние через первый ряд длинными рогатинами по шлемам суздальцев дробь выбивать начинают по команде моей, так те просто звереют… А сделать иной раз ничего не могут. Вот когда временами брешь находят — тогда да, плохо нам приходится. Мечному или сабельному бою еще учиться и учиться нашим ратникам надо, да еще перестраиваться вовремя не мешало бы… Ну так вот, до реки Вол, через которую волоком на Унжу ходят, поменьше почти в два раза путь будет, но там же еще насад волочь надо почти шестьдесят поприщ, саму Унжу пройти — и опять до озера или до его притоков на себе эту дуру волочь…

— Осилишь… Мозоли на руках есть — на ногах еще набьешь, — засмеялся Трофим.

— Да, есть с кого пример брать: ты ведь тоже весел не чурался.

— Нельзя в таких делах от ратников своих отставать. Святослав нам в том пример был. А кто себя вверх вознесет… А-а-а, не хочу о том говорить, — махнул воевода рукой. — Ты лучше вот что скажи, не обманут ли черемисы с охраной нашей веси? Ведь волку в пасть отдадим людишек своих.

— Так много охраны с них и не просили, — возразил Иван. — Три десятка черемисов для отвода глаз рядом с Переяславкой посадим на случай прихода новгородцев или булгарцев… Если что, скажут, что не ведают ни о чем, их поселение — и точка. Большую же часть наших людишек после жатвы в Сосновку отведем: пусть достраивают весь, печи кладут да к зиме готовят… Благо домов там в достатке заложили. Ну… следить надо, конечно, доверия в таком деле быть не может. Пока мы в Суздале торговать будем, половина воев наших в веси обретаться будет — все нам поспокойнее. Заодно за черемисами приглядят да воинские навыки на них оттачивать смогут. Тем более мы за это кугузу приплатились…

— Приплатились… — хмыкнул Трофим. — Все суздальцам уйдет, иначе сотник натворил бы дел там, по словам его… Считай сам: четыре тысячи шкурок беличьих, сшитых по полтретяста[34], по четверти дирхема за штуку. И это не клязьминская белка какая-то, а… лучше, вот. Считай, чуть меньше… да нет, почти в нынешнюю куну каждая векша выходит… Всего восемь десятков гривен кун али два десятка гривен серебра. Тысяча куниц по одному старому дирхему, или ногате той же… Это пять десятков гривен кун… Сотня лисиц по пять ногат — это два десятка и еще четыре гривны…

— Всего сколько? Сосчитал? — ухмыльнулся Иван натужному счету воеводы, но поправлять его на этот раз не стал.

— Сотня с половиною и еще четыре гривны… Все, что скопили мы на нынешний день. Соболя и бобра не отдадим — мех дорогой, сами продать попробуем.

— А отяцкие не поделятся мягкой рухлядью?

— Не знаю, Пычей сказывал, что с каждой семьей говорить надобно, у них не в общий котел все идет. Однако если объяснишь им все сам, пойдут навстречу… Ты для них не просто… воевода бывший. Легенды про твои подвиги складывать будут.

— Дай бог, однако новое не только мечом строится, мы с тобой в последнее время все больше разговоры разговариваем да подсчитываем что-то. Да уж… считать, считать и считать, как говорил… ну да бог с ним, правильно ведь говорил. Тридцать девять гривен серебром, значит… Так, Трофим?

— Так… Токмо серебра этого никто не видит уже который год. Все мехом расплачиваются, векшей той же. Ну, Новгород еще как-то живет, денарии с заморской торговли и закамское серебро имея, а на полудне… худо с монетами, одни обрезки от старых дирхемов остались.

— Опять же бог с ним, с Новгородом… Что в итоге имеем? Юрий Долгорукий в Суздале получит часть дани своей от кугуза заранее, черемисы нам меха потом эти зачтут припасами на зиму и людом работным по весне. И мерян к тому же нам осенью в Сосновку осадят. Тех, кто захочет, конечно… Только чего же не захотеть, если почти на все готовое придут да вольными притом останутся? Их старосту мы с собой взяли — пусть ходит, смотрит…

— А как ты князя ростовского назвал? Долгоруким?

— Ну да, именно так… Я про князей мало знаю, да Вячеслав надоумил, что его у нас так и называли.

— А отчего Долгорукий? Не стар еще, едва за два десятка перевалило, не свершил ничего и не прославился ничем… Али опять тут твои тайны начинаются?

— Они самые… Да ты сам послушай сотника суздальского, Трофим. Хватка у этого князя железная, и руки… длинные да загребущие. И не скажу, что это плохо в такое время. Ну, да вернемся к нашим… мерянам. Тридцать семейств мы расселим, ничего страшного я в этом не вижу… а вот как будем мы перед тысяцким ростовским оправдываться потом? Не ровен час, от него кто в гости к нам пожалует да мерян тех углядит…

— Придется выкуп заплатить. Скажем, что можем по черемисским землям беглых тех найти… будто бы для себя. Но, мол, дело то зело трудное, да и сбегут они опять же без пригляда кугуза. Мужей и баб у мерян под шесть десятков душ будет… Три сотни и три десятка гривен кун потребовать за них могут по Правде Русской[35]… даже ежели дорогу мы им покажем, не то что на землю к себе осадить без спроса. Однако мерян уже нет на землях ростовских, и поди их найди в лесах ветлужских… Коли на полсотне гривен сойдемся, надо выкупать их.

— Ха, мертвые души… — горько засмеялся Иван. — Говорю, пустое место выкупаем… Да только прав ты — землями ростовскими, судя по всему, тысяцкий ныне распоряжается от имени князя, а у того совсем другие цели… повеличественнее, что ли. Так что подношение лишним не будет. Только вот чем? Первый чугун лить будем из самой лучшей руды, которую в самом начале нашли. Пойдет она на отливку деталей всяких для пилорамы, мельницы да домницы. Может, что и останется, но только для пробной партии всяких там сковородок и чугунков… Хотя нет, скорее Николай их на отливки чушек пустит, чтобы остался про запас чугун хорошего качества, да сталь из него же попытается получить. А вот следующие плавки пойдут уже из руды обычной, богатой фосфором, ее из соседнего болота натаскали и отяки начали подвозить. Но той тоже только на две или три плавки хватит. Каждая, правда, на тонну или полторы… Это, ну… где-то на семьдесят с гаком пудов. Вот эту руду на посуду как раз и можно будет извести всю. Деревянные заготовки для нее Вовка с Фомой уже нарезали почти перед самым нашим уходом. Николай должен был уже посадить ребятишек формы этими чушками выдавливать для будущих отливок. Правда, им нужно было сначала на домну кирпича наделать… А сколь такая посуда стоить будет, сказать сможешь?

— Да кто его знает… По доспеху кольчатому расклад могу дать. Тот же пуд уклада железного, из коего кузнец строит козни[36], на гривну кун потянет. Из него две легких кольчуги по две гривны серебра каждую мастер за год сделает. А то и одну. Что еще? По весу десяток сковородок в тот пуд уберется, а вот по цене… Хм-м, вот… Шелом вою в полтора десятка кун встать может, а железа на него на две ногаты изведешь али пять кун. А вот можно ли сравнить его с мелкой посудиной и что из них сложнее ковать?[37] Железа на них схоже потратишь, да тот же котел брать все людишки будут, не токмо вои. Он и для ратника в походе необходим, и для охотника, и для бабы какой… Овцу ту же не глядя за котелок небольшой отдадут, а та шесть ногат стоит. По мне, так полгривны кун просить надобно, а не найдется охочих людей до той цены — так по два десятка кун отдавать. Али у Никифора спроси, Лаймыра того же. Не забудь токмо, что пошлину с каждого котелка заплатить придется, а продашь ли ты весь товар свой, не знает никто.

— Эхма… жизнь наша жестянка. Седмица у нас будет сроку на литье это. А потом — кровь из носа выходить в Суздаль надо, чтобы в начале осени туда попасть. Ведь если не расторгуемся, то придется еще в Муром плыть… Но тогда мы без ратников своих остаемся в Переяславке надолго, а этого нельзя допустить, так что с остатками товара придется мне одному туда идти… Эх! Не хотел я по Волге и Костроме-реке плыть, а придется там засветиться — всяко быстрее получится до места добраться. Поэтому сразу захватим с собой людей Лаймыра в провожатые, а кугузу по приходе на место весточку отправим, чтобы выводил остальных своих людей к притоку Костромы, вытекающему из Чухломского озера… Вот посватать для тебя невесту я уже, извини, никак не успею.

— От свадьбы так не отбрешешься, не поможет потом твое виляние хвостом, — улыбнулся Трофим. — И про тряпицу ты мне сей миг все доложишь, что в мешке своем прячешь…

— Ага, прознал, значит. Герб там для нас Радка вышила по рисунку моему. Видал такой знак у Царьграда?

— Это церковный, где черный орел с двумя головами? И Радка такой же сшила? Пошто тебе такая образина? От тех голов ума не прибавится, пусть хоть десяток нарисуют…

— Может, и черная та птица, не знаю. Главное, что на моей родине был похожий флаг, тоже вроде царьградского, с образиной, — ухмыльнулся Иван, наблюдая за парящим в зените орлом. — Тоже не понимал я сего герба, подсмеивался над ним, пока мне один умный человек не подсказал, что тот на самом деле обозначал для страны нашей.

— И что?

— Не один там орел, а два. И стоят они спиной к спине, друг друга прикрывая от врагов, что с разных сторон на страну зарятся. Плотно стоят, оттого от каждого только наклоненные в стороны оскаленные пасти видны. Остальное — как единое целое. Только на нашем гербе я вместо всяких символов щит и меч нарисовал. И фон голубой замыслил — от Ветлуги-реки. Будем в обе стороны оборону держать. Друзей щитом прикрывать, а мечом врагов карать. Вот такие у меня в мешке пироги, дружище.

Ветлужцы

Глава 1

Купцы новгородские

Небесные хляби разверзлись почти сутки назад, неистово хлеща упругими струями речную поверхность и листву прибрежного кустарника. Они словно винились за три недели жаркой, сухой погоды и теперь пытались разом возместить пересохшим водоемам и пожухлой растительности весь недостаток влаги за эти дни. Казалось, что вокруг остался лишь дождь, заполнивший собой все окружающее пространство, а все живое замерло, пережидая буйство стихии.

И тем не менее по руслу Ветлуги на ощупь шли три ушкуя, лениво перебирая веслами поверхность реки. Шли сквозь сплошную стену воды, повинуясь наитию и слабому отблеску утреннего света, едва пробивающемуся через пелену туч. Почти от носа до кормы суда были затянуты плотными навесами из парусины, но это не спасало положения. Глубокие лужи копились на провисших полотнах, прикрывающих гребцов от разбушевавшихся дождевых потоков, и прорывались в разные стороны стремительными ручейками.

В один из таких моментов на носу головного судна появился ратник, чья коренастая фигура была с головы до ног закутана в какое-то подобие плаща. Его воинскую принадлежность выдавал лишь меч, вздымающий полы верхней одежды. Именно своим оружием воин ненароком задел стойку, на которой крепился тент, и струя воды тут же обрушилась ему на спину, вырвав из уст негромкое ругательство. Последнее плавно перешло в натужное сипение и ворчливое замечание куда-то в сторону:

— Федька! Отчего полотно не закрепили как следует? Руки бы вам всем оторвать и пришпилить к заднему месту! Может, это тебя заставит головой думать? Кха-кха… — Речь сменилась надсадным кашлем и хриплой удушающей одышкой.

— Так второй день льет как из ведра, Захарий Матвеич! Сил уже нет никаких! А холстина размокла да растянулась. — Следом за первым ратником показалась курчавая голова второго. — Отлежался бы ты — не ровен час, сляжешь в бреду. Вон как жаром-то пышешь. Нечего было ночью по мокрому лесу шататься, дозоры проверяя! Кто тут, в глуши, такую рать рискнет тронуть?

— Кто-кто… А то ты не слышал кто? Не сам ли серебришко отстегивал за речи доверенные? Вот к ним и идем, кха-кха… Ладно, давай под навес вернемся, есть кому за рекой смотреть.

Оба воина вернулись под громыхающий дождем тент, но постарались остаться вне зоны слышимости других членов судовой команды. Даже восклицания в порыве запальчивости вырывались у них слегка приглушенно.

— Вот отчего ты, оказывается, товарищей своих дожидался, — повертел головой Федор. — Новое дело затеял? А я-то все голову себе ломал — зачем ты у черемисов топтался? Сукном да поволоками заморскими у них торговать, это… Это как хлеб по зернышку продавать, в то время как в соседней лавке пудами отвешивают! Лишь людей насмешим тем десятком сороков[38] белок, что на дне бочки сложены. И то ведь по шкурке у этой нищеты выменивали — как вымело у них все…

— То-то и оно, что лишь по весне за пушной рухлядью все ходят. Но ныне у нас другие заботы, а расторговаться сукном да аксамитом[39] можно и в Муроме том же, кха-кха…

— А с весью разбойной что делать будем? На щит возьмем?

— Кха… Не ведаю, Федька. С одной стороны, дела мне до того купчишки и людишек его нет. Набрал каких-то голодранцев из низов новгородских да ушкуйничал среди чуди да югры. Вон Кузьма, — взгляд Захария скользнул в сторону соседнего судна, — он лишь рад тому, что на той части важских земель,[40] где он выкупил право дань собирать, одним лихим ушкуйником меньше стало. С другой стороны, хоть и оборванцы они были, но из Новгорода и посадов его!

— Точно! Наказать окрестных душегубцев надобно, дабы неповадно было им трогать людишек наших.

— Это так, но по здравом размышлении не такие уж они и злодеи, иначе послухи не стали бы их выгораживать. Ты же сам слышал, что покарали они того купца за нападение на местного воеводу, а тех, кто после этой бойни остался в живых, — судили!

— Так не по-нашему судили!

— Ну, так там в большинстве своем отяцкие людишки живут, они под Правдой Русской и не ходили никогда. А ряда с ними у нас не было, да и не будет! Таких примучить одним пальцем можно…

— И нужно! Но не нам! Не понимаю я, зачем ты в это дело ввязался, Захарий Матвеич. Какой тебе с этого навар будет? Неужто чутье купеческое на этот раз подвело тебя?

— Ха… Как было не влезть к медведю в берлогу! Ведь по дешевке мне ивановские[41] скорлат отдали, а водмол[42] так и вовсе за бесценок. Ступай, говорят, Захарий, до Мурома через Ветлугу реку, ищи там купца Онуфрия да продавай наш товар себе в прибыток. А коли узнаешь что про него худое, так торопись вернуться, в долгу не останемся. И если разорение ему какое учинено было, так по мере сил накажи тех разбойных людишек… И Кузьму с Якуном мне сосватали. Скажи, Федька, с чего бы это им такую силищу посылать, а? До разговора со мной уже прознали что-то про дела ветлужские?

Федор протер ладонью мокрую от дождевых капель бороду, стряхнул брызги вниз и наклонился к самому уху купца:

— Не мое это дело, Захарий Матвеич, но про буртасцев мы тоже с тобой слыхали. А их было не меньше, чем нас на ушкуях. Уж лучше подешевле сукно развозить да локтями[43] его продавать, чем головы свои понапрасну класть за такие вот подачки.

— Кто бы еще дал мне его по доброй цене! В розницу у суконников не укупишь, а весь товар с того же Готланда[44] эти мерзав… они целиком скупают. Нет у меня столько серебра, дабы встрять в ту торговлишку! А вот если на щит местные поселения взять, тогда смогу и вклад церковный в Ивановское общество внести, а не просто монетами на покупку сукна разжиться. Да и ты небось долю захочешь выкупить, а? Вижу-вижу, по глазам заблестевшим. Не торопись с этим, обучись сперва. Ты ведь лишь прошлой весной помощником моим стал… Ха! А сколь со мной ходишь всего, годков семь уже? Ох, время летит! Совсем молодым ведь тебя брал к себе…

Тонкий медвежий рев перекрыл шум дождя, заставив скривиться Захария и вздрогнуть Федора.

— Опять изгаляться начал, — чуть не сплюнул купец на узкую дощатую палубу под ногами.

— Вот-вот, отпустил бы зверя, авось выживет, — поддержал его Федор.

— Да не про косолапого я! Медвежонок тот надоест ему когда-нибудь, и прогонит он его в лес. Над нами всеми Завидка издевается, насилу спроворил я его к Кузьме на день. И дернул же меня нечистый на него согласиться… Об этом более всего жалею. Хотел купцу знакомому угодить, когда тот предложил мне сына младшего до осени в обучение. Даже подумал вначале, что это ивановские мальца пихают для погляда за мной, ан нет… Видать, не знал мой знакомец, что делать с этим убогим. А ныне я не ведаю, как от него отделаться, какое уж тут обучение! Вроде слушается во всем и умом не скуден, да ведь каждый день что-то учиняет, стервец. Один раз драку с черемисами затеял, так я насилу откупился отрезом, потом дружинных двоих подначивать стал…

— Это когда он их уйти уговаривал?

— Ага. Давайте, мол, сбежим, захватим лодку малую и купцов щипать начнем на Волге-реке. Те ко мне ринулись с наветом, а я сразу в ответ ему спрос учинять: зачем он людишек моих баламутит? А этот… шутка, мол, то была, а дружинные твои на нее купились! Кто же знал, что умом они небогаты? Тьфу… кха-кха… А когда мы весной медведицу на рогатину посадили и он детеныша ее на ушкуй взял и в короб засадил? И ведь как хитро это обставил, шельмец: со мной поспорил, что плясать его выучит и гадить лишь на берегу мохнатый будет! Одно радует — он почти все лето на погосте просидел и на глаза мне не показывался. А вечор что удумал… Не знаешь? Шелом на зверя своего привязал и палку вручил, дабы тот ее обеими лапами держал, будто меч это. Прохожу мимо, людишки мои улыбаются да взгляды прячут… Никак меня через этого топтыгина им высмеивал! Ссажу на берег, как есть ссажу стервеца или измордую до посинения! Что угодно пусть его отец мне высказывает потом…

— Дымы, Захарий Матвеич, дымы! Умудрился кто-то развести под проливным дождем! — донеслось с носа ушкуя.

— К берегу, кха-кха… — закашлялся купец от громкого возгласа. — Подсушиться надобно и согреться…

— Лодья! Наперерез нам идет!

— Вот и добре, поднимай людей, Федор… На руле! Правь на дымы!

Ушкуй медленно повернул к правому берегу, разворачиваясь по пологой дуге и сближаясь с лодьей, которая до этого момента шла наперерез, а потом встала, ощетинившись веслами. Наконец щетина на встречающем судне втянулась, а само оно стало против течения, медленно сползая вниз, в слегка тающую пелену дождя.

— Сей миг подойти бы и взять нахрапом, — выразительно заглянул в глаза своего начальства Федор. — С обоих бортов вместе с Кузьмой, а?

— Э-э-э-х, избави тебя бог, Федька, из-под руки моей когда-нибудь выйти, — жалостливо поглядел на него Захарий. — Глянь, как на лодье щиты вздеты над бортом и сулицы между ними торчат! Да и судно у них выше нашего, так что на него забираться надобно, а не прыгать с разбегу. Наверняка и луки изготовлены, под навесом до поры держат, так что малой кровью не возьмешь. Да и подумай, что брать-то? Лодью в пять гривен? Десяток замшелых кольчуг? Ну, наберешь ты даже на сто гривен кун доспехов, а какими потерями это достанется? Это же не торговая лодья, а дозорная… Ох, крепко сторожится местный люд.

— Ну, доспехов и оружия поболее будет, Захарий Матвеич, — неуверенно возразил Федор.

— Тем более! Ума у тебя нет, Федька! Что же ты за купец будешь, если только прибыток считаешь, а убытков оценить не можешь. Кха-кха… Да к тому же половина тех доспехов иссечена будет, а часть воев за бортом окажется и на дно уйдет. И не в том даже причина моего недовольства тобой. О главном ты забыл — о деле! Завалишь его по своей глупости, так тебе из купцов в Новгороде никто руки не подаст потом! Да и воев на ушкуй не найдешь, раз слава о тебе недобрая пойдет. Тебе серебро давали, чтобы ты разбой учинял или дело делал?

— Не ведаю о серебре ничего, Захарий Матвеич, — растерянно поморгал ресницами Федор. — Да и не разбой это будет…

— Как до тебя туго иной раз доходит! Если бы не умел счета правильного товару вести, то разжаловал бы давно… А товар по дешевке — это не серебро, по-твоему? Вызнать нам про купца этого надо, вернуться и доложить обо всем. А остальное — как придется. Понял? Суши весла!

Ушкуи один за другим ткнулись носами в песчаную отмель и замерли, дожидаясь, пока лодья, выгребая против течения, не подойдет к берегу. С ее носа прыгнул немолодой уже воин с иссеченным морщинами лицом и, пройдя половину расстояния до ушкуя, замер, опустив левую руку на оголовье меча. Захарий, покряхтев и прокашлявшись, постарался солидно спуститься по сходням ему навстречу, а в конце пути отвесить уважительный поклон. В ответ он получил поклон более сдержанный и вопрос, произнесенный не самым радушным тоном.

— Зовут меня Пычей, представляю я воеводу нашего на заставе сей… Да и не только на ней. Кто такие будете и куда путь держите?

— Новгородские мы, — осторожно начал свою речь купец. — Сам я Захарий, Матвея сын. А со мной сотоварищами Кузьма и Якун. Торговать идем сукном в Муром, но наведываемся и по ветлужским поселениям с той же целью. У черемисов были, к вам вот пришли. Не подскажешь ли, славный Пычей, где тут у вас можно успешно расторговаться? Кха-кха… И кто тут живет? Какому князю подчиняетесь?

— Слишком много вопросов, не менее славный Захарий… Но отвечу. И с киевских земель у нас людишки есть, и удмурты здесь издревле живут, и черемисы в округе обитают во множестве. Однако вижу, что занемог ты и лечение тебе надобно. Жаром так и пышешь, да и глаза неровно блестят. Коли поручишься за людишек своих, то отведем тебя в поселение, где лекарь наш обитает, а их рядом с весью поселим, под навесом пусть обсушатся. Плыть тут не так чтобы долго… к полудню будем, там и расторговаться попробуете. И товарищи твои пусть обещание дадут, что не имеют к нам злого умысла.

— Даю я такое поручительство и за себя, и за них. Кха… А что, добрый лекарь у вас? А то еще двое хворых у меня на ушкуе… Расплачусь сразу же честь по чести.

— Лучший окрест. Может, и в Новгороде у вас такого нет. А серебришко свое побереги пока. Сначала излечись, а потом, как говорит полусотник нашего егерского полка, будем меряться, у кого добрые дела, хм… длиннее. Ну, раз поручился за всех, тебе и отвечать. За нами следуйте.

Сверкнув глазами, Пычей вернулся к своей лодье, которую сразу же начали отталкивать от берега. А Захарий в задумчивости вернулся к ушкуям, где был атакован вопросами спрыгнувших к нему на песок купцов.

— Давайте ко мне на борт, там про все уведомлю. Кха… Однако сразу скажу: если вой мимоходом роняет слова о своем полусотнике и каком-то полке ратном, то без должного выведывания я сам остерегусь их трогать и вам не дам. Меня знаете, не дай вам бог поперек моего слова что сделать!

* * *

Завид осторожно пробирался сквозь густые заросли, поминая через каждые пять минут нечистую силу. Нет, в лесу «гостем» он никогда не был, проведя на заимке отца почти все свое детство, но тут была самая настоящая чащоба. Иной раз деревьям было некуда падать, и они гнили прямо на корню, грозясь обрушить свои тяжелые склизкие стволы прямо на его голову. Стоило признать, что в таких мрачных местах Завид все-таки изредка бывал. Еще с той поры как он начал осваивать воинскую науку, отец стал брать его с собой в походы, так что болотистые леса новгородских земель и сумрачные чащи Заволочья были ему не в новинку. Однако он в первый раз продирался через такие дебри в одиночку.

Как-то раз его батя сказал, что семейное купеческое дело Завиду светит только в том случае, если со старшим братом что-то случится. Но в любом случае достанется конь добрый, доспех полный и острый меч харалужный. А также помощь в любое время и серебра немалое количество в том случае, если захочет обзавестись собственным хозяйством. Не так уж и мало, с одной стороны. С другой — каждый новгородец от своего родителя броню и коня должен получить, чтобы не преуменьшалась сила ратная родной земли. Так уж издавна заведено. Однако Завид не обижался ни на отца, ни на брата.

Во-первых, именно они занимались с ним военной подготовкой, не доверяя никому этого важного дела. Дорогого стоило отрываться от дел купеческих, состоя в золотой сотне самых богатых людей новгородских, пусть даже далеко не в самом начале этого списка. Правда, понимать это Завид стал только теперь, когда ему исполнилось шестнадцать лет и на подбородке уже проклюнулся светлый пушок будущей окладистой бородки. А отец ведь уделял ему внимание каждый день, обучая мечу и лучному бою. Лишь когда стало совсем невмоготу из-за того, что пришлось проводить в постоянных разъездах не по одному месяцу, передал его обучение Мирославу, своему старшему сыну. И не без пользы: гонял тот младшего братика так, как чужой ратник гонять не будет, — ни капли не жалел. Зато, как понимал теперь Завид, такая забота лишний раз поможет ему выжить в нелегкой ратной жизни, так что воспитанием родительским он был очень доволен. Вторым же доводом, его утешавшим, было твердое убеждение, что не стоит делить мошну купеческую на несколько частей, иначе дело всей семьи без большого оборота может и загнуться. Какая уж потом помощь! Это понимал даже последний их холоп. Да и заниматься торговлей ему самому ничуть не хотелось.

Однако была еще одна причина спокойного его отношения к тому, что не он получит наследства, — Завид просто любил старших родичей, несмотря на то что доставалось ему за свой проказливый нрав от обоих довольно сильно. Получал так, что кожа в одном месте теперь на редкость дубленая и боль он терпеть может как никто другой. Но вот то, что они встанут за него горой в случае опасности, сомнений не вызывало, поскольку доказывалось не раз. Наказывать дозволялось только им, другие тронут — отец запросто мог поднять на защиту всю улицу. Родитель проказливого отпрыска всю жизнь строго проводил разграничение: тут свои — их не обидь, потому что они встанут за тебя в случае чего. На соседней улице — другое общество, с ними лучше не ссориться, но и волю давать не надо. А вдалеке от новгородских пятин — чужаки. Там было позволено многое, хотя шкодить и отсиживаться за чужой спиной дозволения не давалось и в этом случае. Не сумеешь защититься — не лезь.

Из-за этого, кстати, отец и отправил своего младшего сына поплавать с другим купцом. Захотелось ему посмотреть, что получится, если тот выпустит весь свой пар без пригляда родичей. Сдюжит или сломает себе шею? Все это Завид понимал, но иной раз обстоятельства и его неуемный характер были сильнее. Вот, к примеру, драка с черемисом. Ну не понравилось тому, как Завид фыркнул, оглядывая его коня. А что он должен был делать, глядя на эту клячу? Разве что всплакнуть на ее длинные зубы, провислую спину и мягкие бабки… Ну да тот получил потом сполна за свои оскорбления.

Однако на текущий момент все обстоятельства играли в его пользу, а строптивый нрав никому из окружающих не мешал. Началось все с прибытия в черемисскую весь, которую почему-то называли Переяславкой. Вообще-то непонятно, чье это поселение, потому что попадались и белобрысые рожи, надоевшие с самого Новгорода, и раскосые физиономии, более присущие каким-то степнякам. Были и отяки, которые себя называли удмуртами. Кроме того, два десятка черемисских воинов прохлаждались около ворот веси, временно побросав там свои пожитки. Сразу же по прибытии новгородцев им пришлось освободить крытый навес, сооруженный на пажити неподалеку от речного берега.

Точнее, это сооружение только называлось так, а представляло собой почти достроенный длинный сруб, поставленный около лесной речушки, впадающей в Ветлугу. Не хватало у него только дверей, а также не были прорублены оконца под крышей для выпуска дыма. Когда Завид увидел, из чего у этого навеса сооружена крыша, у него аж челюсть отпала! Надо же, доски на это дело догадались внахлестку пустить, ну… горбыль большей частью, конечно, но все равно… еще бы золотыми листами покрыли, как купола у церквей! Однако после дождя, который, не переставая, лил почти два дня, этот навес показался новгородцам манной небесной, учитывая, что внутри стояла пышущая жаром огромная печка на дубовых сваях с трубой, уходящей через крышу. Что такое манна, Завид не знал, с трудом постигая премудрости Писания, но неоднократно слышал о ней от новгородского батюшки, который служил в небольшой деревянной церквушке на их улице. И, только скинув промокшую одежду и повесив ее сушиться рядом с этой печкой, он понял, о каком счастье говорил священник. Вот в таком неземном блаженстве он провел несколько часов, и даже едкий запах сушившихся портянок ничуть не задевал его обостренного чутья.

Когда же под вечер дождь прекратился, пришел Кузьма и сказал, что Захарий Матвеич совсем слег, а пока он недужит, необходимо осмотреться окрест и понять, что происходит вокруг веси. После чего кликнул охотников на это дело. Причем пойти они должны были без доспехов, оружия и конечно же втайне от хозяев. Завид вызвался вместе с двумя другими желающими, тем более что благостное настроение и не думало ухудшаться.

Как только стемнело, три тени бесшумно выскользнули из сруба, кивнули выставленным неподалеку дозорным и растворились во мраке леса, который встретил всех густой капелью, срывающейся с деревьев при малейшем порыве ветра. В отличие от двух других воев, Завид сразу нырнул в лощину, забился там в кусты и просидел добрый час, дрожа от холода. Как оказалось, сделал он это не напрасно, потому что почти сразу обоих новгородцев провели назад со связанными руками. Те вяло ругались, доказывая своим охранникам, что лишь отошли в кусты подальше, однако все их стенания остались без ответа. Быть может, их даже не понимали, поскольку сопровождающие вои большей частью молчали и общались друг с другом на каком-то неизвестном языке. Выждав еще немного, Завид рыбкой скользнул по траве и через половину поприща уже миновал выставленный в лесу дозор с Переяславки, заметив его по приглушенному покашливанию, донесшемуся из-под гигантской раскидистой ели. Конечно, от такого ползанья он поднялся по уши мокрый, но зато гораздо более счастливый. В первую очередь из-за того, что оказался изворотливее своих старших товарищей. А во-вторых, поднимаясь, он заметил извилины лесной речки и слегка выделяющуюся в темноте широкую тропу, уходящую вдоль нее в лесную глухомань. Тут уж Завид совсем расцвел, однако сразу свернул обратно в лес, разумно рассудив, что надо дождаться утра и только потом начинать пробираться вдоль нахоженной дороги без риска поломать себе конечности.

Так он и поступил, выступив в путь, едва небо, затерявшееся в верхушках деревьев, слегка посерело. Вот только исполнить такой грандиозный замысел было совсем непросто, один раз он даже чуть не попал под падающее дерево, опершись на него, когда поскользнулся и съехал по глинистой почве небольшого овражка. Однако все обошлось, и Завид продолжил пробираться по сумрачной чащобе. Прохладное утро холодило тело через еще не высохшую одежду, ноги тяжело передвигались по земле, волоча за собой прилипшие к сапогам шматки вязкой глины, но это совсем не печалило доблестного разведчика, пробиравшегося через неприятельские заслоны. Мелкие трудности будут преодолены, все секреты выведаны, а непонятные жители ветлужских лесов поставлены на свое место. Он же вернется домой на белом коне… да нет, не на белом, и вообще откуда здесь настоящие боевые кони? Однако вернется с добычей, стоя на носу головного ушкуя, а отец и брат встретят его на берегу и одобрительно похлопают по плечу…

— Слышь, Мстислав, а может, ну его, этого хлопца, пусть себе идет, как шел, а? — неожиданно раздалось шагах в двадцати от Завида, с края поляны, на которую тот выбрался, собираясь осмотреться. Голос этот заставил новгородца замереть от неожиданности, а исходил он от молодого паренька в забавной одежде, который сидел в трех метрах над землей на толстой развилке березы и поигрывал в руках самострелом. — Я уже хлюпаю носом и простыл… Наверное. А этот олух уже целый час кружит по одному и тому же месту, будто леший его водит. Вызваться его проводить, что ли? А то он до морковкина заговенья не дойдет никуда.

— А может, свяжем его, Тимк, а? — раздалось с другой стороны. Еще один юнец чуть постарше первого деловито наматывал веревочные кольца себе на руку. — Бегай тут за ним целый день… А наши там в мяч играют, небось без нас продуют отяцким.

Поняв, что дело плохо, Завид круто развернулся и попытался укрыться в кустах, зеленеющих метрах в пяти от него. Однако добежать до них он не успел. Над головой пронеслась какая-то тень, плечи неожиданно обхватила веревочная петля, а потом неведомая сила рванула его тело назад. Упав на спину, он дернулся, пытаясь дотянуться одной рукой до засапожника, а второй стаскивая сдавливающую его веревку, однако на спину ему навалилось несколько человек, лицо сразу уткнули в жидкую грязь, прикрытую начавшими преть опавшими листьями, а руки деловито скрутили, предварительно вытащив ножик из-за голенища сапога.

— Тяжелый какой! — С придыханием произнес голос, принадлежащий старшему из мальчишек. — Еле сдернул его с места…

— Когда же ты меня научишь аркан бросать, а? — вопросил первый, соскакивая с березы.

— Видишь же, что сам еще не умею. Батя в поле конного на полном скаку ссаживает, а я… Петля чуть за листья задела, и захват выше пошел, едва не добрался он до засапожника. Баловство все это в лесу.

— Мало ли как судьба повернется, такое умение может в другой раз жизнь спасти…

— Может, но до такого лучше не доводить. Головой мыслить надобно… Вот, к примеру, если бы мы в последний миг не спохватились и ребят с собой не взяли, то пришлось бы стрелять!

— Это да! Не бегать же за ним по мокрому лесу, да и в мяч поиграть охота. Ну что, продеваем его руки-ноги через шест и тащим к себе?

— Для этого руки надо перевязать спереди, а он вон как зыркает, того и гляди кусаться начнет!

— Слышь, здоровяк, кусаться будешь? Или, может, так пойдешь, а?

Привязав Завиду, кипящему от ярости, веревку на шею, четверо подростков побрели с поляны на тропу, привычно выбирая себе путь через бурелом. Новгородец покосился на самострел в руках одного из оставшихся и сдержался от того, чтобы попытаться вырваться, пусть даже и со спутанными руками.

— Ну пошли, что ли? — чуть дернул за веревку тот, которого звали Тимкой. — Не волоком же тебя тащить! Чего молчишь? Язык откусил или онемел от счастья, что нас встретил? Да ты не тушуйся, мы парни мирные, такого большого дядю, как ты, обижать не будем. Только не кусайся, ладно?

— Да я вас… — Рык вырвался из горла Завида, однако кончик болта на взведенном самостреле качнулся в его сторону, и ему вновь пришлось погасить в себе нестерпимое желание растолкать хилых юнцов и убежать в чащу. — Да я вас на клочки…

— О! Сразу видно, свой парень! — хлопнул его сзади по плечу Мстислав. — Мы тоже такие! Нас если тронешь, то сразу зарычим. Слышь, ты в мяч играть умеешь? А со спутанными руками? Да ты не обижайся, мы же не со зла тебя повязали… А вот насчет рук я не шутил: как научишься играть в мяч, так сразу и освободим. Хохму знаешь, как учили плавать в пруду, из которого воду слили? Мол, сначала плавать научитесь, а потом опять его наполним! А, не ведаешь, что такое хохма? Сей миг расскажу тебе несколько…

Как ни распалял себя Завид, представляя в очередной раз, что эти малолетки повязали его как щенка, но злость под напором беспрерывного словесного потока со стороны Мстислава начала куда-то улетучиваться. Через поприще он даже улыбнулся какой-то очередной шутке о вороне, у которой зайцы выманивали сыр, а через час ходу уже недоумевал, почему он мог относиться к этим отрокам с неприязнью. Ну да, повязали, а он бы на их месте по-другому поступил? Все-таки они тут живут, и именно он пришел к ним обманом что-то выведывать. Да и… Точно! Хотел бы он иметь младшего братишку, который был бы похож на одного из них, а то ведь только сестренки достались, в куклы до сих пор играющие. Он бы уж обучил его, как следует меч в руках держать! Хм… А пока не мешало бы у этого Мстиши выведать, как бросают веревочную петлю…

— Ну вот и пришли. — Тимка повернулся к Завиду. — Представляешь, сколько бы ты сюда по бурелому добирался? Эй, пацаны, делимся как обычно! Так и быть, этого дылду ставим вам на ворота! Ну и что, что со связанными руками? Зато вас больше будет!

* * *

— Ну как там Захарий-то? — Кузьма вытянул шею, пытаясь разглядеть своего товарища, уложенного на широкую лавку под небольшим оконцем, прорубленным посредине стены.

Такое новшество, закрытое бычьим пузырем в деревянной рамке, было устроено в доме по настоятельной просьбе Вячеслава. Лекарь очень настойчиво мотивировал его необходимость невозможностью при осмотре больного поднимать того к волоковому окошку под самую крышу. И тем, что сам он не родился летучей мышью, чтобы висеть при этом на стрехе. А для особо непонятливых добавлял, посмеиваясь над озадаченными лицами, что для лечения посетителей ему нужен яркий свет, а не тусклая лучина. Однако в этот час выражение его лица было безрадостным. Вытерев руки о полотенце, роль которого играла старая выстиранная холстина, он задернул занавеску, закрыв Кузьме обзор горницы или, как ее называли местные, истопки.

— Дела у него… плохи, — объявил Вячеслав честному собранию, состоявшему из Петра, Пычея и новгородских купцов, которые буквально полчаса назад перебрались в дом Любима, перенеся на себе впавшего в беспамятство Захария. В процессе рассказа о своих товарищах и целях прихода на Ветлугу тот сперва стал заговариваться, вызывая недоуменные переглядывания Кузьмы и Якуна, а потом начал терять сознание, сползая по бревенчатой стене дружинной избы на пол. — Думаю, что воспаление легких он подхватил, может, и крупозное… Ну, чуть понятнее попытаюсь объяснить. Легкие он застудил сильно, вот. Кашель давно у него?

— Да уж второй день скоро пойдет, — не на шутку разволновался Кузьма. — А вечор еще промок, в лесу дозоры проверяя, тогда и жар вовсю попер… А отлежаться ни в какую не хотел. Вот ведь какая беда-то.

— Одышка у него была?

— Федька сказывал, что с самого утра и началась… И что, никак Захарию не помочь?

— Погодь с этим. Слабость, утомляемость, озноб, головная боль? Ел хорошо?

— Да ить… мы на других ушкуях были. Но жаром от него так и несло… Точно! Снедать с нами отказался, хотя и потчевал нас, как сюда вышли.

— Ох… — сокрушенно помотал головой Вячеслав и попытался объяснить купцам, что кроме постановки диагноза он практически бессилен. — Привезли бы его чуть пораньше, хотя бы на день… Тогда бы я чесночные горчичники поставил или пустырником напоил. В общем, облегчение организму его сделал бы небольшое, а с болезнью он и сам справился бы, вон какой здоровый. А теперь…

— Не уберегли мы, значит, Захария, — повесил голову Кузьма, а Якун, вздрогнув, перекрестился на резную деревянную икону, висевшую в переднем углу.

— Я, конечно, попою его клюквой, жаропонижающие травки дам, но шансов у него… мало. Вот разве что…

— Ты, лекарь, не обессудь меня, не все я понял из того, что ты говорил, — встрепенулся Кузьма. — Но я серебра отвешу, сколь запросишь, ну… сколь есть при себе, если Захарий выкарабкается.

— Ну вот, уже торговаться со мной начал, будто я полный воз с тебя запросил, — грустно улыбнулся Вячеслав и поднял руку, прерывая начавшего оправдываться купца. — Не про плату я пекусь, а про здоровье товарища твоего. Есть у меня корень один, — обернулся он на мгновение к Петру. — Знахарка мне его дала, а Радимир опознал и сказал, что тут его доселе не видал, но очень похож он на «адамов корень», который привозят из Тмуторкани. У меня на родине его иной раз разводили как декоративное… Для красоты сажали. Я почему его запомнил… Один малец у нас им отравился, в рот ягоду потянул, и началось… понос, рвота. Обошлось все, выжил мальчонка, но я потом детально прочитал, что же это за плющ с ягодками был и что лечит он.

— Да ты потравить товарища нашего хочешь, что ли? — открыл рот молчавший до сих пор Якун. — Зелья на нем колдовские желаешь испытывать?

— Да погодь ты, баламут. — Кузьма ткнул своего подельника локтем в бок. — Не слушай ты его, лекарь, вечно он чего-то не понимает. Ты сказывай, сказывай дальше…

— Так вот, — прокашлялся Вячеслав. — Называется это растение переступень белый, дней десять назад я из него настой сделал. Однако прав твой товарищ в одном, Кузьма: не знаю я точно, как лечить им, хотя слышал, что помогает оно даже от крупозного воспаления легких. Но уж слишком ядовитое. Малую дозу дать — может не помочь, перестараешься — потравишь… Вот и решайте сами судьбу вашего товарища. Но знайте: если лечить сейчас не начнем, а назавтра ржавая мокрота пойдет, то винить будете только себя. Вот так.

— А скажи, лекарь, — задумался Кузьма, — как выходит, что ядовитая трава помочь может?

— Ну, обычными травами издавна люди лечатся. Той же ромашкой, чабрецом, пижмой… А на самом деле все эти растения ядовиты, только одни в большей степени, а другие в меньшей. Да и не яд это, просто содержание некоторых веществ у них разное, а человеку пользу приносит только определенное их количество. Не больше и не меньше. Как бы это объяснить… Вот выпьешь ты меду хмельного чарку, легко и светло на душе у тебя будет, а если братину, и не одну? Как свинья, прости господи, ползать по земле будешь. А то и копыта отбросишь… Так же и с травой или цветком. У каждого растения что-то есть для нашего здоровья, только надо знать, какую долю взять от него. Вот и Захарию, для того чтобы поправиться, нужно от этой ядовитой лианы всего небольшой кусочек. А вот какой — только догадываться могу…

— Пойдем, Кузьма, — потянул товарища за рукав Якун, — бесовские это речи. Бог здоровье ему дал — он и заберет. Коли нужен ему Захарий, так и преставится он нынче по его воле, а не нужен — так поживет еще на этом свете. Забираем мы товарища нашего от вас, у нас отлежится…

— Ты сам не ведаешь, что глаголешь, купец, — вмешался в разговор Петр. — Какие бесовские речи? Откель тебе знать про промысел Божий? Может, он нашу весь как раз и послал товарищу твоему, дабы спасение он тут свое нашел? Или тебя проверяет, поможешь ли ты Захарию недуг свой побороть или бросишь на произвол судьбы аки пса шелудивого?

— Ты меня не попрекай поступками, — начал заводиться Якун. — Я пытаюсь его спасти от колдуна вашего! Может, вы нас извести хотите по одному!

— В своем ли ты уме, купец, что такие речи мне в глаза бросаешь? — поднялся с лавки, стоящей в углу, Петр. — Не по своей ли воле вы к нам пришли, а потом помощи лекаря нашего попросили?

— Вот так вы и заманиваете путников, а потом режете их, как скот! — Слюна с ощерившегося в гримасе взбесившегося купца стала брызгать во все стороны. — Вон Онуфрия со всеми его людишками порешили в ночи, дабы ушкуем и рухлядью его завла…

Тяжелый кулак отодвинувшегося назад Кузьмы обрушился на затылок Якуна, заставив его щелкнуть зубами и медленно осесть на пол. Петр, уже положивший руку на изголовье меча, жестом остановил Пычея, начавшего заходить за спины новгородцам.

— Прощения прошу у вас всех за речи товарища моего, — прервал установившуюся тишину Кузьма, потирая ушибленный кулак. — Дурнем был, дурнем и помрет… Мало ли какие слухи ветер разносит, не стоит все так на веру принимать.

— И ты меня послушай, купец, — насупился Петр. — Догадываемся мы, зачем вы пришли. Не спорь со мной! Не малые дети тут перед тобой собрались… Утром отведу тебя к новгородцу, которого пощадили мы, — сам с ним потолкуешь, один на один, без послухов. Есть тут избушка одна недалече, плотники ее как раз достроили, вот туда его и приведут… Одно тебе скажу: не купец тот Онуфрий был, а тать, законы людские попирающий. Даже если бы не первый он на воеводу нашего поднял руку и язык свой поганый, то все одно с него за обиду спросили бы. Мальцов наших он силой держал у себя на ушкуе, измываясь над ними. А дети у нас… Под стрелы половецкие бабы наши вставали, дабы их защитить, не разбирая — своих прикрывают или соседских. Неужто после такого отдать чад наших зверю дикому в человеческом обличии на растерзание? Как потом смотреть в глаза матерям их? Так что выслушай сначала того новгородца — и тогда уж суди, как ты поступил бы на нашем месте…

— Спаси тебя бог за то, что на речи Якуна гневу не поддался и меч не вынул, э… воевода.

— За него я покамест, будет сам скоро. И еще одно. Людишек черемисских видел? Так вот, это вои кугуза ветлужского. Так что с князем будете дело иметь, если глупость какую замыслите, а мы не остановим вовремя.

— Пока я за воев наших в ответе, не будет тебе от нас никакого ущерба. А еще про Захария я хотел спросить лекаря вашего…

— Спрашивай, — кивнул головой Петр, отходя в сторону.

— Верно ли, что не пойдет лечение ядом этим поперек Божьего соизволения? Ведь смертушка наша лишь его промыслом приходит…

— Видимо, непонятно я объяснил, либо ты не так слушал, Кузьма, — хмыкнул Вячеслав. — Мы все из одних веществ состоим — что растения, что скотина, что люди. В том же Писании как сказано: «Из праха ты взят и в прах возвратишься…» Важно только с этим прахом не переусердствовать, когда лечить будем.

— Ну, сызнова не все понял, но раз в Писании сказано, так лечи Захария, — махнул рукой купец. — На себя грех возьму, коли преставится. Мне он поближе был, чем дурню этому. — Кузьма поддел носком сапога руку товарища, все еще лежащего без памяти.

— Крепок у тебя кулак, купец, — хмыкнул Петр. — Как бы не помер он: опять ведь слухи про нас пойдут. Заберешь своего языкастого земляка или лекарю оставишь?

— Заберу, оклемается.

— Ну, тебе виднее. По мне, таким ударом и быка свалить можно.

— Не, не свалю, — помотал головой Кузьма. — Но кулак мой на голове не раз испытан, так что к утру очухается. Гхм… я вот спрос имею еще. Нельзя ли все-таки расторговаться нам тут у вас, на пажити? Начал было Захарий про сукно говорить… А у нас и нитки с иголками есть, и другой всячины навалом.

— Я лишь рад тому буду, — согласился Петр, опять усаживаясь на лавку и приглашая собеседника устраиваться напротив. — Да и у нас будет что тебе предложить. Надеюсь, вои ваши от похлебки мясной и хлеба прямо из печи не откажутся? А нашим бабам хоть малый, да прибыток. Охотиться окрест мы вас все одно не пустим, а брюхо набивать чем-то надо, так? Будет и еще кое-что на продажу у нас… А клич по весям я нынче же брошу: страда закончилась, и для торга самое время. Да и приятнее это, чем головы друг другу сносить, так?

— Знамо дело… А поселение тут не одно, значит, стоит? Тогда место доброе мы нашли, дабы прибыток торговый поиметь.

— Поглядим, как дела пойдут… Вот только прошу тебя, Христа ради, не бродите в округе — держи своих воев в узде. Мои церемониться не будут. Других же недужных с нашими людьми сюда посылай. Кхм… А пока лекарь болезного Захария пользовать начнет, может, поснедаем чего, а? Сам Вячеслав опосля к нам подсядет. Заодно под чарку меда и вести какие из Новгорода узнаем… Да не трогай ты дурного этого, Пычей, пусть полежит на полу. Ему сейчас все равно. Кликни Агафью со двора лучше, я ее упреждал насчет того, что вечерять сядем. А я сей же миг у Любима по сусекам пошвыряюсь — где-то было у него хмельное…

* * *

Стена, на которой только мгновение назад можно было рассмотреть смоляные подтеки, ходы жуков-точильщиков, извилистой дрожью проползших по поверхности бревна, и сбитые топором сучки, уходящие белеющими пятнышками вверх, вдруг подернулась масляной пленкой и расплылась. Якун прищурился, попытавшись вернуть мелкие детали, но даже такое небольшое напряжение сразу отдалось пронзительной головной болью, от которой он сразу пришел в себя.

— Никак очнулся? — прогромыхал над ухом голос, в котором еле уловимо скользнули знакомые нотки. — А мне Кузьма наказал ожидать, как ты очнешься. Федька, говорит, к хозяину твоему тебя все одно не пустят, так посиди с его товарищем, проследи, дабы он еще раз о притолоку головой не ударился!

— Где я? — Якун, превозмогая боль, сел на полатях, тянущихся вдоль стены на несколько десятков шагов. — Че было-то?

— Че-че… Сказал бы я тебе! Что, совсем ничего не помнишь?

— Бр-р-р-ра… — потряс головой Якун, после чего согнулся в рвотном спазме, наклоняясь под полати. — Смутно помню, как Захария отнесли к лекарю… О! Потравить хотел его лекаришка. Никак меня опоил чем? Где мы?

— Успокойся, все по-доброму нынче. Солнышко светит, дружинные наши погреться вылезли из избы, дозоры у ушкуев стоят. Кто-то торговлишку справляет, кто-то в состязаниях забавляется.

— Да ты что, Федька! Порежут ведь всех… Даром мы сюда такую рать гнали?

— Окстись, Якунюшка! Долбанули тебя по голове, хм… вот ты и не помнишь ничего.

— А кто долбанул?! — Якун поднялся, шатаясь, с полатей, нащупал висевшие ножны и стал судорожными движениями вытаскивать меч, который чуть вышел и застрял, не поддаваясь резким рывкам. — Они, паскуды, и напали! Поднимай дружинных! Всех вырежу… Мы с Онуфрием на одной улице жили, я его с малых лет знал. А-а-а-а… — Купец рванул посильнее, и ножны соскочили, освободив лезвие.

— Зря ты веревочку порвал, — спокойно произнес Федор, устало усаживаясь на нары. — Не пустят тебя на пажить теперь. Воевода местный у всех, кто на торг захочет выйти, оружие перевязал и воском запечатал. Вроде и не мешает, но лишний раз подумаешь, прежде чем меч из ножен тащить. Кроме того, Кузьма запретил тебе выходить. Во-первых, отлежаться после его удара надо, во-вторых…

— Так это он? Продался, душегуб?!

— Ты тут мечом не размахивай перед моим носом! Смотри-ка, правдолюбец выискался! А кто нас всех заложил перед этими, как их там… ветлужцами, а? Кто сказал причину, по которой мы тут все оказались?!

— Ты что, Федька! Белены объелся? Как это я мог?

— Как-как! А вот так! Взбеленился у них так же, как сей миг кобенишься, и выложил все как на духу! Думаешь, зачем тебя Кузьма по загривку приложил? Да чтобы не выболтал еще чего! Но и того, что было, хватило… Как потом перед ивановскими оправдываться будешь?

— Ик… — Якун побледнел и молча подошел к Федору, присаживаясь рядом. — Вот попал я… По миру ведь пустят за долги мои.

— А ты помалкивай больше и оружия не тягай! Все одно ничего не получится. Кузьма троих посылал, дабы разведали, что творится в округе. Двоих тут же привели, а третий совсем пропал… У них на опушке с луками да самострелами почти два десятка воев расположились, не скрываясь, лодья выше по течению с ратниками стоит, да черемисы около веси посменно ходят. Если тех добавить, кто на торгу стрелы кидает в болтающееся на веревке поленце, так лишь чуть-чуть меньше, чем нас, будет…

— Зачем?

— А?

— Зачем кидают-то?

— Да ни за чем, а за что! Сковородка железная тому будет, кто точнее в мордочку нарисованную попадет. И наши туда же пристроились. Тьфу…

— Чего плюешься, Федька? Весь сапог мне измызгал!

— Да… В доспехах ветлужцы почти все. В тулы глянул — там стрелы каленые, не чета черемисам. А ты… поднимай ратников! Всех порежу! Мне Кузьма строго наказал: коли ты опять взъяришься — поленцем тебя приголубить. И вдарил бы, Якуша, вдарил…

— Хм-м… — Купец аккуратно ощупал себе затылок, морщась от прикосновений.

— Да и не соберешь ты рать. Не до этого воям нашим.

— Что так?

— Да ты сам сходи… без меча. Соскучились вои по горячему после такого ливня, а тут каких только разносолов им девки не предлагают. Повытаскивали из своих загашников серебришко да трясут около молодок, а те… ох, горячи! Так что пока не отгуляют, на бой ратный не соберешь ты их.

— А сукно наше как, расходится?

— Могло быть и получше, но… Да неплохо, в общем, пошлин не берут. Никаких, Якун, — ни с покупки, ни с продажи. Даже за береговыми никто не подошел! Меха знатные дают: белок почти нет, но бобрами и соболями не одну бочку забьем. Утварь железную предлагают. Я с утреца клинья к одной статной черемиске подбил, так обещала она мне половину ушкуя таким добром забить, и отдать притом недорого. Мол, своим соплеменникам на Вятку везла, да почему бы с таким пригожим молодцем не расторговаться? Князю на стол ту посуду не поставишь, но хозяйке готовить на таких котлах и сковородах лепо будет…

— А еще есть?

— Есть, да не про твою честь… Да ты сходи, Якун, на торг, сам все пощупай руками.

— А откель у них такая посуда, спрашивал?

— Ну… Набрали все в рот воды и молчат. Однако девица та по секрету поведала мне, что ходили их купцы за три моря, да оттуда такую утварь и привезли.

— Брешет…

— Да брехать-то, может, и брешет от неведения своего, однако она мне еще пряности предлагала. Значит, с полудня привезли сие богатство.

Снаружи раздался громкий окрик, тяжелые шаги простучали по половицам, и над собеседниками навис тяжелой темной громадиной Кузьма, играя желваками на скулах.

— Знал, сволота? — Его кулаки ощутимо сжались. — Знал про делишки Онуфрия с ивановскими?

— Да ты что, Кузьма! — начал привставать Якун. — Про что ты?

— Ты один из нас с ним общался и знать мог про то.

— Про что? Ведать не ведаю ничего, кроме его похода в Булгар, Кузьма. Хочешь, побожусь? — Якун вынул большой серебряный крест из-под нательной рубахи и, поцеловав его, истово перекрестился.

— Выдь отседова, Федька! Иди прочь, говорю, ежели не хочешь, чтобы тебе уши отрезали по приезде в Новгород… То-то же. Вот что, Якун… — Кузьма тяжело опустился на полати и потер ладонями лицо. — Говорил я с новгородцем тем. Девок муромских да мордовских Онуфрий мыслил с татями тамошними в Булгар свозить. И не его умом то дело замышлено, сам понимаешь… Если наследил он там, то вовек не отмоемся за свои расспросы перед князем местным. Да и листья уже желтеть начали, так что при малейшей задержке зимовать там придется. Дело свое мы сделали, весть донесем про то, как Онуфрий дни свои кончил. А отомстить за него — не судьба, да и не хочется мне, Якун, безвинных людей губить и ратников своих при этом класть. А положим многих, если свару затеем… Пусть ивановские сами разбираются. И про девок муромских им ни гу-гу. Понял? А то порешат нас с тобой — и пикнуть не успеешь! Или ушлют на гиблое дело. Так что ты как хочешь, а я распродаюсь и ухожу. Не грозит Захарию тут беда, да и за лечение я серебра отсыплю. А за порядком на ушкуе смотреть — того же Федьки хватит. Тем более что девица одна товар мне с выгодой предложила. Успеть бы его в Новгород привезти да по посадам до зимы пройтись.

— Ах-ха-ха… — Якун начал захлебываться смехом. — Статная да пригожая такая че-че… черемиска? Прости… ты меня, Христа ради, столько на меня навалилось, не выдержал я…

— Так что с той черемиской неладно?

— Беги быстрее, пока Федька у нее обещанный тебе товар не перенял. Ох-ха-ха…

Глава 2

Ветлужский торг

Шум и сутолока царили недалеко от тына Переяславки в полном своем великолепии. Продолжительный ливень унялся еще вчера, оставив на склонах холмов грязные подтеки, слегка влажную землю и утреннюю прохладу, заставляя высыпавший на торг люд ежиться и кутаться в теплые одежды. Неяркое осеннее солнце подсушивало луговую землю и скакало зайчиками по пажити, отражаясь от многочисленных доспехов, растекшихся волной вдоль склона холма. Именно там, прямо на чуть пожухлой траве, расположились торговцы, выставив на всеобщее обозрение свои товары и привлекая окрестный люд протяжными громкими возгласами. Большая их часть, несмотря на радостные улыбки, с которыми они зазывали к себе покупателей, была недоверчиво обряжена в брони, и лишь тонкие конопляные веревочки, перевязывающие крест-накрест оголовья мечей и ножны, хранили хрупкое равновесие на торгу.

Ближе к ушкуям заняли места те новгородцы, которым поручили заниматься продажей сукна. Они сложили на предварительно собранных жердяных настилах несколько рулонов сукна и развесили рядом разнообразные отрезы материи для всеобщего обозрения. Около этих невысоких помостов постоянно толкались бабы, щупая серую заморскую ткань и бросая восхищенные взгляды на вывешенные рядом лоскутки парчи алого и синего цветов. Последние были выставлены не столько ради продажи, сколько ради показа, что приезжие купцы не лыком шиты и товар у них есть на любого покупателя, платил бы только запрашиваемую цену.

Еще чуть ближе к веси разместились торговцы нитками, иголками, затейливыми гребнями из кости морского зверя, разноцветными бусами и мелкими скобяными изделиями. А совсем близко от ворот нашел свое место переяславский и отяцкий мастеровой люд, стекшийся со всех окрестных поселений и вынесший на всеобщее обозрение затейливые глиняные горшки и кувшины, резные деревянные игрушки, прялки, долбленые корыта и остальную мелочь, на которую хватило времени долгими зимними вечерами. Между ними вперемежку расположилось несколько новгородцев, чрезвычайно обрадованных тем, что пошлин никто не спрашивает, а свое купеческое начальство куда-то делось и торговать им разной мелочовкой никто не запрещает.

Вторым рядом около ушкуев уселись припозднившиеся отяцкие охотники из дальних гуртов, сперва расположившиеся торговать пушниной и выделанной кожей около самых ворот. Однако мимо них то и дело начали мелькать языкастые переяславские кумушки и бросать мимоходом язвительные замечания. Те поначалу не понимали причины такого внимания, как и сами слова, но доброжелательный Юсь удобно устроился рядом с ними и начал переводить все пожелания вплоть до третьего колена, которыми отяков награждали постоянно шастающие между весью и торгом бабенки. Мол, все мужи с Переяславки и Сосновки меха отдали на черемисскую дань, потому и защита от тех явилась, а вы… да пусть вам будет пусто, как и вашей торговле! Попытки охотников оправдаться и сказать, что живут они по своим законам, все договоренности выполняют, а воины их почти в самую страду ушли на обучение в воинскую школу и теперь тоже стоят в дозорах, успеха не принесли. Бабы обратного перевода Юся не слушали, а жесты им вслед показались отякам несколько несолидным ответом на устроенную словесную бойню. Так что продавцы мягкой рухлядью в итоге плюнули и перенесли свой товар на пажить поближе к новгородцам — благо те сразу проявили к нему интерес.

А между тем вдоль стихийно разросшихся торговых рядов бродили бойкие бабенки со снедью, которую расхватывали новгородские ратники с маслеными глазами. Бравые вояки пригоршнями черпали из лукошек красную клюкву, лопающуюся во рту взрывом кислой освежающей прохлады, и заедали ее пышущими жаром ломтями свежеиспеченного хлеба. Правда, они не столько пытались расплатиться за съеденное, сколько ухватить молодок за выступающие места, рассчитывая, что это будет достаточной оплатой за их интерес к товару. Некоторым этого действительно было достаточно, и тихое повизгивание звучало усладой для выгуливающихся воев, однако несколько раз голосистые бабенки призывали Свару, который с ленивой грацией сытого кота прогуливался по рядам в сопровождении двух ратников с самострелами. Тот молча подходил к участникам скандала, благо тем деться с пажити было особо некуда, и грустно смотрел в глаза виновнику, коим всегда оказывался новгородец. Видимо, почти все были настроены миролюбиво, да и проскакивало в глубине взгляда переяславца в этот момент что-то безжалостное, поэтому нарушители спокойствия сразу изъявляли желание сотрудничать. А уж завидев его внушительный эскорт, сразу расставались с розовыми шиферными пряслицами, ходящими иногда в качестве монет по Киевской Руси, либо тянулись в мошну за куной, сердясь на дороговизну, но оплачивая огромную краюху ржаного хлеба целиком.

Однако бывало всякое, и в самый разгар торга Свара натолкнулся на порядком разгоряченную хмельным медом троицу, которой был уже сам черт не брат. Один из новгородцев сплюнул под ноги торговому дозору и стал протискиваться между ними и торговкой, заодно попытавшись оттолкнуть невысокого главу воинской школы рукой. Тот недоуменно проследил за его движением и автоматически поймал новгородца за кисть, шагнув при этом вперед. Далее все прошло в полном соответствии с навыками, наработанными Сварой на многочисленных занятиях с полусотником. Круговым движением он завел новгородцу руку назад до предела, шагнул за спину и ударил под колено. Ратник закопался лицом в траву, щедро вымазанную глиной не до конца просохшего склона, а ринувшимся на помощь дружкам уперлись в переносицу болты самострелов сопровождения. А дальше уже наступил бенефис Свары, и он оттянулся по полной программе.

— Гей, люди добрые! — заголосил он противным голосом, подражая визгливой торговке, застигнутой на обвесе, пытаясь этим разрядить мгновенно накалившуюся обстановку. — Доколе нас в грязи такой заставлять будут торговать? Честным ратникам не разойтись, чтобы не спотыкнуться и друг друга не задеть! В следующем году все честь по чести должно быть, слышал ли, Никифор?! И мостки деревянные, и навесы от дождя! — После поданного сигнала о неприятностях переяславец обернулся к стоящим под прицелом воинам и мгновенно перешел на доверительный тон: — А мы с вами по чарке меда выпьем, я угощаю, так?

Оторопевшие от быстрой смены обстановки, двое новгородцев даже растерялись, встречая протрезвевшими глазами жала болтов и обращенный к ним жалостливый взгляд Свары. Тот сразу попытался воспользовался их замешательством и начал подавать недвусмысленные намеки, которые позволили бы разойтись с миром.

— Думаю, что хмельное приятнее будет, чем бойню тут устраивать. — Переяславец кивнул на верхушку холма, куда на его голос уже подбежали трое лучников. — Ребятушки, проведите их к Агафье — пусть нальет им чуть-чуть за мой счет, а мы уж позже к вам присоединимся, — кивнул он на лежащего ратника, который, несмотря на вывернутую руку, пытался привстать, что-то нечленораздельно мыча. Не ожидая, что новгородцы уйдут и бросят своего товарища, Свара наклонился к поверженному противнику и отчетливо прошептал: — Коли мысль есть виру с меня потребовать, так отойдем, и выскажешь свое пожелание. Только сначала вспомни, кто руки первый распустил, видоков даже искать не придется. А распрю на торгу продолжишь — так на бой тебя вызову. Одолеешь меня — другой на мое место встанет, и так будет, пока не уложим тебя в сырую землю. Успокоился? Нет? Сам хочешь биться со мной? Тогда так объясню: вся кровь твоих соратников, что прольется из-за твоей дурости, на тебе будет. Может и бойней все закончиться: новгородцам переяславцы никогда не уступали, кхм… как, впрочем, и вы нам. Коли не хочешь такого исхода, так я тебя подниму и прощения перед всеми попрошу, а потом мировую с тобой выпьем, а? Мне это не зазорно будет, мой нрав тут все знают, зато твоей чести поругания не будет. А все одно захочешь сразиться — так я к твоим услугам, но после торга. Ну? Вот и договорились!

Свара отпустил захват, поклонился окружившей их толпе в пояс, не дожидаясь пока ратник поднимется, и задорно закричал:

— Эх, братцы-ветлужцы! И вы, новгородцы честные! Экий я нескладный оказался, уронил воя нечаянно-негаданно. Прощения прощу у общества за несуразицу такую!

Затесавшиеся среди окружающих ушкуйники, передвинувшие было ножны мечей удобнее и искоса наблюдавшие за лучниками на холме, немного расслабились. Правда, на некоторых лицах было написано разочарование, вызванное тем, что не удалось посмотреть лишний раз на поединок, однако оно тут же сменилось оживлением. Они неожиданно поняли, что Свара извинился лишь перед обществом, как и обещал, однако совсем не собирался просить прощения у обиженного им новгородца. Но и тут переяславец их подвел, потому что полез скреплять примирение к измазанному глиной ратнику троекратным целованием, что вызвало вокруг еле слышимое хихиканье. Обиженный вой после такого проявления теплых чувств совсем протрезвел и сплюнул в сторону, выражая отношение к торгу, Сваре, себе, любимому, попавшему в такую переделку, и ко всем уже начавшим повизгивать зрителям. Дело все-таки могло кончиться плохо, однако представление закончилось появлением чем-то раздосадованного начальства ушкуйников в лице Кузьмы, который продрался сквозь толпу и рявкнул на своих ратников, пригрозив разобраться самолично со всеми зачинщиками смуты.

Проводив взглядами тут же ушедшего купца, толпа разочарованно вздохнула и начала потихоньку расходиться, оставляя наедине раскрасневшегося от такого поворота событий новгородца и Свару, тянущего того к Агафье чуть-чуть опохмелиться. Слегка поартачившись, ратник согласился, и парочка ушла. А спустя полчаса упомянутая Агафья, поджав хвост, уносила все хмельное прочь с торга, памятуя данные угрозы Свары утопить ее в бочке с медом. Мол, она эту хмельную кашу заварила — она же и должна понести наказание. Правда, при этом товарка была довольной как коза, забравшаяся в огород с капустой. Ее выручка с продажи съестного к тому времени превысила все желаемые пределы.

А началось все с совета Николая, который заскочил проведать Любима и вскользь обмолвился, что вместо того, чтобы разносолы разносить по торгу, надо бы вынести столы и покормить новгородцев горячим. Посуды только набрать побольше и заготовить вместительные котлы с едой. Кто хочет — подошел да закусил, чем бог послал. А выпить захотел — так прошу за отдельный стол, там меду нальют. Почти всю ночь вместе с согласившейся помочь Радкой Агафья колдовала над новыми чугунными котлами и сковородками, пытаясь приготовить что-нибудь повкуснее. А утром ее старания были вознаграждены тем, что проснувшиеся новгородцы потянулись не к своим походным кострам, а на запахи теплого хлеба и ароматных приправ, которые распространялись от столов с выставленной там густой мясной похлебкой. Чуть позже к разомлевшим ратникам подоспел жаренный в диких яблоках кабанчик, запеченные в глине гуси и обжаренные в меду лесные орехи, подаваемые с горячим взваром.

К полудню все заготовки кончились, и Агафья решила поторговать одним крепким медом, отпустив помощницу. И все вроде шло успешно до того момента, как пришел Свара с новгородцем обмывать примирение. Расшугав всех от бочки с медом, они выпили братину на двоих, после чего осоловевший от выпитого ушкуйник ушел отсыпаться. А глава воинской школы неожиданно стал ей проникновенно рассказывать о способах, коими пользовались еще предки, чтобы сохранить хладный труп на несколько дней. Он выразительно поглядывал на ее налитые телеса и тару для хмельного напитка, смакуя подробности того, что надо делать в случае, если содержимое в бочку не помещается. Тут уж даже Агафье стало понятно, что надо бежать, и дала деру, пока ратник не перешел к практическому показу, ломая ей суставы на таком ядреном и желающем еще пожить теле и заталкивая переломанные руки и ноги в столь небольшой объем. Свара же отправился к следующей точке сбора глазеющей праздношатающейся толпы, где устраивала драматическое представление молодая черемиска, прибывшая сюда с двумя десятками ратников и никак не желающая расстаться с окружающим ее завалом из металлической утвари.

* * *

— Ох, соколик мой ясный! Да кабы парчу твою я в лес могла вздеть или в ней же нижнюю рубаху в ручье простирнуть, так я бы и поменяла тебе ее на сковороду железную! — Улина ненароком положила руку на крепкое плечо ратника, отчего того пробила испарина, и он весь покрылся красными пятнами, будто стоял не прохладный денек начала осени, набухший влагой вчерашнего ливня, а жаркий полдень середины лета. Между тем черемиска как ни в чем не бывало продолжила: — Так я в ней только париться по теплой погоде буду, да и тяжесть в ней неподъемная. Ишь додумались нитку серебряную в нее вздевать и цену будто за золотую драть! Да и что я этим лоскутком прикрывать буду — срам свой? На большее не хватит… Представляешь ли ты, добрый молодец, меня в лоскутках этих?

— Э… Гм, платочек себе спроворишь, красавица, — с натугой ответил тот, вертя в руках покрытый серебристым сиянием затейливого рисунка отрез материи на шелковой основе. — Все женихи окрест твои будут…

— Ой, что ты, родимый, — замахала руками девица, застенчиво улыбаясь. — Да разве сравнятся гридни князя нашего с такими добрыми воями, как новгородцы? Хотя люди говорят… яйцо что крашеное, что белое — вкус один.

— Не скажи, молодица! — крякнул молодцеватый ратник, оправляя свои пшеничные усы и давая возможность ускользнувшей было надежде опять проникнуть себе в сердце. — Может, примешь в подарок от меня отрез тканый? Вечером приходи, сговоримся.

— Ой, ласковый мой, да кабы выручку мне к вечеру сделать, я бы на крыльях к тебе прилетела. Да ведь хозяин не даст покоя! За каждую куну, изверг, дрожит! Коли не продам хотя бы половину днесь, так и не отпустит меня, чистить эту утварь заставит. Может, ты мне поможешь почин сделать? — Голос девушки задрожал, и глаза наполнились слезами. — У меня тут всего-то пяток котлов походных да сковород десяток, я тебе любую посудину сей же миг задарма отдам! Так, глядишь, к вечеру и расторгуюсь. Он, кровопивец, по полторы гривны пытается толкнуть котелки эти, да я тебе за гривну и пять кун отдам. Смотри какой! Без шовчика, ровненький, клепок нет нигде, железо толстое, не прогорит…

— Это как это без шва? Чудно. Я самолично видел, как знакомый кузнец похожую утварь из нескольких пластин делал да клепками сбивал.

— То-то и оно, а тут чудо заморское. Ни у кого такого нет в Новгороде, а ты иметь будешь. Да тут одного железа на четверть пуда. А я тебе еще вот такую подвеску для костра дам. Матушка еще жива твоя, а, родненький? — заглянула Улина в глаза вою. И тут же подпустила в голос холодку: — Или жена с дитями дома ждет?

— Гхм… матушка есть, — неудачно соврал тот, начав вертеть котелок во все стороны.

— Вот, ей приятное сделаешь, — сделав вид, что ничего не заметила, кивнула черемиска. — Нацепит она подвеску на жердину, наденет на нее котелок и благословит тебя за подарок твой. Глянь, как сделано: пальцы не обожжешь, да и жердину снимать не надо, так что одной рукой управиться можно…

— Ну ты хоть за гривну отдала бы, красавица…

— Ой, что ты, хозяин лютовать будет! Ох, да вон он идет, — махнула Улина куда-то на край пажити. — Верно, ругаться будет, что так дешево отдаю… Гривна и три куны, милый. Иначе лишат меня оплаты моей. Быстрее решайся, соколик, отдам, пока он не увидел! Пусть к тебе удача благоволит, ясноглазый, что ты серебром расплачиваешься! Э, молодец, что ж ты мне четверть гривны киевской дал? — Тон черемиски резко изменился и стал похож на цыганскую разудалую речь. — От своей рубленую часть давай, от новгородской! Или мыслишь, что я их в первый раз вижу? Киевская на четверть легче будет! А три куны? Да я порося на них возьму, милый! И что ты мне шесть беличьих шкурок суешь? Еще три давай! Мало ли как охотники отяцкие их продают… Не две, а три! Спаси тебя твой Христос, воин!

— Николай, свет очей моих, иди принимай выручку. — Голос красавицы опять сменился на мягкую, грудную тональность.

— Ох, договоришься ты, девица! Трофим приедет и взбучку тебе устроит, — сонно пробормотал ей в ответ Николай, пригревшийся на холодном осеннем солнышке чуть выше на холме. Наконец он открыл зажмуренные глаза, приподнялся с земли и сошел к черемиске вниз. — Что же ты парчу-то не взяла… ха, на платочек?

— Такой платочек лишь вместо шелома в битве надевать сгодится. Ох… Скорее бы уж он приехал и устроил взбучку эту… — Поникший тон Улины говорил сам за себя. — Я ведь так рвалась за ним, а он почти и не задержался тут, сразу отбыл! Вот и ты меня бросаешь.

— Не грусти, девонька. Мы все тут, рядом, просто вчера в очередной раз козла выбивали — остыла печь у нас. Почти всю ночь провозились, так что мне поспать бы еще чуток, а земля уже холодноватая… Вон, кстати, Петр идет, ему выручку и отдашь. Он ведь твоему жениху первый друг был с детства, знаешь?

— Знаю…

— Тогда выше носик свой держи, а я пошел. Свару кликнешь, если что, а в помощники я Вышату тебе пришлю, ну… рыжего мальчишку такого. И то не знаю, нужен ли он тебе? Четверти часа не прошло, как товар мы подвезли, а ты уже почин учинила. Да еще какой! — Николай склонился к уху черемиски и перешел на шепот: — Мы и в треть цены не думали продать…

— Так я сызмальства с дедушкой по торгам хожу, — понеслось вслед собравшемуся уходить кузнецу. — С чего бы другого мне язык ваш так знать? Тут моя стихия. — Улина приподнялась на носки и потянулась руками вверх и в стороны, явив всему миру гибкий, почти девичий стан. — Эй, народ честной! Налетай, подешевело! Жарить, парить на чем будете?! Утварь железная, что до внуков ваших доживет! Горшки, что любой огонь выдерживают и на пол упадут — не расколются! Красота неописуемая цветов железных по бокам да ромейских плодов, из которых они вино свое делают! И тебе, Петр, не хворать, — прервалась она на секунду. — Осталось всего ничего, новгородцы славные! Двум продам — третьему не достанется! А вот и покупатель знатный пожаловал! Федор, смотри сам, чем торгуем, поутру я тебе лишь три диковинки заморские и показала.

— Э… кхе, красавица… — Подошедший помощник Захария сначала раскланялся с Петром, а потом уже начал перебирать утварь. — А сказывала, что ушкуй мой до половины забьешь. Тут же одним чихом все накрыть можно.

— Товаром моим и два твоих судна забить легко, — парировала Улина. — Только пока ты чихать тут будешь, местный глава весь товар мой заберет! Вишь, приценивается. А вот бренчит ли в мошне твоей серебро, еще неизвестно. Маленьким крючком большую рыбу не выудишь!

— Ишь, стрекоза, чего надумала, серебро наше с Захарием подсчитывать…

— Ох, наше! Гляньте на него, люди добрые, никак он кошель Захария со своим перепутал!

— Кхм… — покраснел Федор, недовольно оглядывая собирающуюся толпу, привлеченную громким зазывным криком Улины. — Ныне я купец, за него. Давай-ка цены называй свои, а не языком попусту трещи как сорока. И товар показывай!

— Так смотри, за погляд с тебя не возьму ни куны! Только как бы не расхватали до тебя все! — Улыбчивая черемиска размашистым круговым движением показала на потенциальных покупателей, которые сгрудились вокруг нее тесным кругом и неторопливо передавали из рук в руки железную посуду, простукивая ей днища и пытаясь даже принюхиваться.

— Ты меня с ними не равняй, милая, — неожиданно успокоился Федор, понявший, что его пытаются вывести из равновесия. — Я у тебя скопом все возьму, если в цене сойдемся, даже ваш воевода, гхм… не сдюжит против меня, — покосился он на Петра и подпустил чуть ехидства в голосе: — Если ты, конечно, не преувеличила, бабонька, и утвари у тебя хватит на целый ушкуй.

— Хватит, хватит! Только вот не знаю уже, что и спросить с тебя. Воевода местный мне заранее кое-что предложил…

— Тогда прежде поведай нам, какую цену ты хочешь и о чем вы с ним сговаривались!

— Да что говорить-то тут…

— Да ты скажи! — послышалось из толпы, внимательно следящей за происходящим торгом.

— Да что сказать?! Сами товар видите! Такого и в Новгороде не найдешь…

— Да видим мы все, — не выдержал Федор. — От какой цены нам плясать? Давай не рассусоливай!

— Да ты не робей, говори, — опять вмешался какой-то голос, донесшийся из второго ряда людей, тесно обступивших место торга.

— Эх, была не была! Отдаю все по дешевке! Котлы большие по полторы гривны, малые по гривне и пятнадцати кунам пойдут, сковороды по полгривны, а горшки железные с цветами по гривне кун отдам.

Окружающая толпа притихла, и стало слышно, как заблудившийся трудяга-шмель басовито пролетел в сторону леса навстречу холодной осени и своей гибели.

— Одурела, что ли, лапотница? — Федор вытаращил глаза и шагнул в направлении Улины. Та успела рукой придержать Петра, ринувшегося было к ней на защиту, и выставила перед толпой изящный сапожок, чуть приподняв край поневы.

— И в том, что лапотница я, не прав ты, — невинным голоском произнесла черемиска. — И то, что продавца хаешь, в укор тебе пойдет! Может, и цену за такие речи набавлю.

— Да ну тебя! Сколько ты хочешь на самом деле? Ишь заломила!

— Да ты сам скажи, купец, почем взять хочешь?

— Кха… Ну, по десять кун за горшок, по пятнадцать за котел малый и по двадцать пять за большой.

— Тю… Да ты надурить меня хочешь! — возмутилась Улина, уперев руки в бока. — Потом всем рассказывать будешь, как посмеялся над глупой бабой! Надо мной же похохатывать все будут! Скажут, за сколь купила, за столь и продала, да еще все лето рать на свое серебро кормила, что в страны заморские плавала вместе со мной за товаром. Стыд-то какой мне будет!

— Да брешешь ты все! Как баба в заморские земли ходить может?

— А может, и брешу насчет того, что была там! Только много ума не надо, чтобы ратников нанять да купца с ними отправить! А уж ныне это мой товар, не в убыток же себе его отдавать?! А ты задарма все забрать хочешь!

Замолчавшая толпа оттаяла, и даже послышались голоса поддержки смелой черемиски от слегка ухмыляющихся жителей Переяславки.

— Так держи, девонька! Вона какие котлы, без шва единого, даже от молота кузнечного следов нет, истинно чудо заморское!

— Ну… — спустя минуту такого гомона Федор пошел на попятный. — По сорок котел большой возьму и горшок по двадцать. Все, последнее мое слово.

— Будто ты не знаешь, купец, сколь надо припасов для рати судовой! — Улина завертела головой в разные стороны и потащила из толпы новгородца, который недавно купил у нее утварь. — Да я вот ему, как первому покупателю, котел большой за полторы гривны отдала… Так ведь, родненький? — Острый каблучок сапожка впился ратнику в ногу. — А тебе только за то скинула, что ты скопом все берешь! Пойду на Вятку ту же — большая утварь по две гривны разойдется! — Второй каблучок ненароком прошелся по сапогам Петра.

— Да уж что на Вятку идти, красавица, тут расторгуешься хорошо, — вздрогнул Петр, но тоже подключился к торгам. — Я бы у тебя и по гривне все котлы походные скупил. Рать растет, а сухой кусок воям в горло не лезет…

— Ну, твоя взяла, красавица, — обреченно махнул рукой Федор. — Беру все большие по его цене, но на остальную посуду все же убавь половину стоимости.

— Ох, ласковый мой, да я бы с превеликим удовольствием, — всплеснула руками Улина, показывая на пробирающегося через толпу Кузьму. — Но видишь, еще один покупатель идет, а он уж точно на все мои цены согласится. Как уговаривал меня поутру, с товаром встретив, как обхаживал… Только вот имени своего не сказал. Все вы такие, кобели проклятые!

— Кузьмой меня кличут, молодица, — растолкал всех любопытствующих от товара подошедший новгородец и начал перебирать железную утварь. — Только напраслину ты на меня возводишь, хая словами погаными, товар я твой обхаживал, а не тебя. Хотя, не будь ты такова… какая есть, то кобели бы около тебя не крутились.

— Ох, срезал девку на лету, — послышалось из толпы.

— Срезал, срезал, родненький. Поставил на место лапотную, — безропотно согласилась Улина и тяжело вздохнула: — А что делать? Нрав свой на торгу не покажешь — так разденете, разуете и без единой куны оставите. Сколько ты, Федор, за котлы большие дать хотел, по гривне за штуку? Отдать тебе, что ли, весь товар?

— Давай, красавица, — подобрался тот, протягивая ладонь и чуть смущаясь, что скреплять договоренность придется с бабой. — Все возьму. Вот тебе в том мое слово!

— Ну-ка охолонь, Федька! — резко вмешался Кузьма, заставив того отдернуть протянутую руку. — Какое имя от родителей получила, молодица?

— Получать легко, отдавать трудно. Ну да ладно, бери за так, купец: Улиной меня родные зовут.

— Так вот, Улина, набавь куну к каждой цене, что тебе этот… купчишка сказал, и товар на мой ушкуй грузи.

— Эй, Кузьма, да что ж ты делаешь? — Возмущение было написано большими буквами на лице Федора. — Не пожалует тебя Захарий за такое твое вмешательство!

— С Захарием я сам разберусь, если… когда он поправится. И между прочим, Федька, за лечение его я сговаривался заплатить, хотя его монеты все у тебя в мошне лежат целехонькие. Не пришел ты вечор ко мне и не предложил серебро своего хозяина за его же здоровье выложить!

— Кгхм… моя вина, Кузьма. Однако же и ты не прав.

— Ну, раз признал, то отойдем в сторонку и сговоримся, — кивнул в ответ купец и повернулся, чтобы начать выбираться из толпы.

— Ох, теперь гораздо проще все стало, — облегченно вздохнула Улина, провожая взглядом развернувшихся новгородцев. — Ну что, воевода, верно ли то, что возьмешь ты весь мой товар за ту цену, что называлась тут?

— Сговаривались лишь насчет котлов, — подыграл ей Петр. — Однако же и по поводу другого товара я поторговаться не прочь. Прибыток сулит эта утварь изрядный, если развезти ее по поселениям нашим. Однако не уверен я, что такую цену готовы заплатить людишки. Поиздержались они мехами в этот год… Разве что отдать в расчете на зимнюю добычу?

Замершие при первых словах черемиски новгородцы переглянулись и вернулись обратно к разложенному товару, стараясь не обращать внимания на его хозяйку.

— А не дурят ли нас, Федька, а? — внятно произнес в толпу Кузьма. — Вечор сказывали, что черемисы те княжьими ратниками являются. А окрест сей девицы более никого из ее племени не наблюдается…

— Точно! — просиял Федор. — Она же нам про рать толковала, которую нанимала, дабы на полудень ходить. А где она, эта рать-то? Нечистое дело тут творится, сговорились они.

— Что скажешь, девица? — кинул Кузьма вопрос в задорные, полные бесенят глаза Улины.

— А то и скажу, купец, что зря ты пытаешься камешки подводные в таком простом деле найти. Думаешь, что такой поход без ведома ветлужского кугуза мог случиться? А монеты на сей товар я у себя взаймы взяла, мошну из-под поневы достав?! Ох, да что я мелю-то, пустоголовая! — запричитала Улина. — И зачем я тебя обманываю, купец честный новгородский! Да сами они тут горшки эти клепают! Каждый второй у них тут кузнец! И бабы, и дети!

— Ладно, остановись! — потряс головой Кузьма, не обращая внимания на оторопелые взгляды, которыми награждали черемиску Петр и другие общинники в толпе. — Аж звон в ушах пошел от придумок твоих… А почему товар в этой веси? Пошто не самому кугузу отвезли, дабы лицезрел он плоды дел своих торговых?

— На это я тебе отвечу, купец, — вмешался Петр, в голове у которого сразу закрутились те наставления, которые ему оставил воевода. — Утварь сия предназначена была для продажи в землях суздальских, муромских и рязанских. А мы первое поселение по Ветлуге, где храниться может этот товар без разорения для кугуза. Пошлин не берем, охрану предоставляем… Более того, скажу я тебе, вои наши вместе с черемисами ходили в земли дальние и ныне в Суздаль с ними же отправились. Только вот оплошали мы немного, сговорившись за серебро стеречь по дороге этот груз железный! — Он досадливо цокнул языком и добавил: — Нет бы долю в товаре взять!

— Да ты сам видишь, Кузьма, — поправила что-то в своей прическе Улина, — сколько воев тут живет, да какие! Черемисские гридни ни в какое сравнение не идут с ними. Я не про доблесть воинскую сказываю, — поправилась она, увидев смешинки в глазах новгородцев, — а про доспехи и ратное умение! Видел ли ты такое, чтобы на каждом втором муже в захудалой веси бронь добрая была вздета и сабли харалужные на поясах висели, а? Потому и выбрал их князь наш. С одной стороны — в землях его живут, зависят от него, с другой — с силой такой надо в мире жить, а то и в союзе… Да и применять ее себе на пользу.

— Уговорила, языкастая, — махнул рукой Кузьма, не имея сил более спорить. — Берем мы по Федькиной цене весь товар твой на двоих.

— Так бери! Только кто ж тебе отдаст его, золотой мой? — ухмыльнулась Улина. — Мы с Федором не сговорились, а моя цена в половину его дороже была. Да еще Петр, что воеводу замещает, себе товар требует.

— Да неужто ты, краса ненаглядная, не уступишь нам до цены нашей? — с придыханием вмешался младший из новгородских купцов. — Ведь все скопом берем…

— Мне, Федор, со своего лица воду не пить! — отрезала черемиска. — Оттого, что ты его похвалишь, оно милей мне не будет. Хотя… раз такое дело, могу еще набавить цену на утварь свою, если хочешь!

— Э… Это еще почему?

— А за погляд приятный, — ехидно ответила Улина. — Мыслю я, что ты торгуешься так долго лишь для того, чтобы лицезреть меня подольше. А за удовольствие надо платить!

— Так мне что, за взгляд на парчу мою монеты с людишек ваших спрашивать? Тоже ведь красота неописуемая!

— Не за взгляд, Федор, — покачала та головой. — Если покупатель подойдет, да вместо тебя сам твой товар нахваливать начнет, неужто ты цены не поднимешь?

— Так-то оно так, да я не товар превозношу, а красоту твою…

— Так и я не набавляю, а лишь грожусь! А могу, если не прекратишь мне зубы заговаривать!

— Ну, хватит, Федька, — вмешался Кузьма, слушавший перебранку с насупившимися бровями. — Ты, девица…

— Баба я, Кузьма, давно уже баба вдовая, правильно ты меня назвал недавно…

— Будь, по-твоему, Улина, баба так баба. Какая цена твоя? Не для торга, а по какой отдашь? Иначе развернемся и уйдем. И на прибыток свой плюнем…

— На прибыток ты свой не плюнешь, купец, — замотала головой черемиска. — Разве что припечет тебя сильно… Но цену скажу. По дюжине кун с котлов скину от моей цены, по десять с горшков и по пять со сковород. Таков мой сказ.

Федор пододвинулся к Кузьме и скороговоркой нашептал ему конечную стоимость каждого покупаемого изделия. Тот поморщился и продолжил торг:

— Еще по десятку кун скинь с каждой вещи, красна дев… Улина, и по рукам ударим.

— Лишь по пяти могу, а со сковород только по три. Но ты заберешь весь мой товар, так?

— Заберу, слово даю. А Петр пусть уж у меня покупает, — хмыкнул Кузьма в бороду.

— Вот моя в том рука, купец. — Узкая ладошка утонула в лапе торгового гостя, вызывая гул одобрения со стороны окружающей толпы.

— Так, насчет погрузки… Сколь товара мы взяли, Федька? А то мне надобно сукно свое переложить для устойчивости.

— Дык… Так покидаешь, откель ему много быть? Хоть и грозилась мне она половину ушкуя загрузить, так если на двоих делить…

— Делить, делить… — передразнил Кузьма своего напарника, тряся бородой. — Федька! Белены ли ты объелся, не вызнав, за что торговался? Вот и имей дела с таким сиволапым… Ох, Захарий, Захарий. Ну да ладно, зарубку себе поставлю на память о твоем разумении.

— Нагнись ко мне поближе, купец, — поманила новгородца пальчиком Улина. — Ухо свое мне подставь, говорю, а то не достану я до тебя!

Черемиска приблизила свои губы к нагнувшемуся Кузьме и что-то ему прошептала. Тот недоуменно отшатнулся и попросил повторить еще раз. Однако та в ответ притворно надула губки и раскинула руки, созывая начавшую было расходиться толпу.

— Эгей, люди честные, купец-то не верит моему счету! — Улина полезла за сапожок и достала оттуда выглаженный кусочек бересты. — Читай, коли умеешь. Тут все написано про товар ваш. Чего, где и сколько. Добрые люди помогли, сама-то я письму не обучена.

— Э… да не наше это письмо, хоть и похоже чем-то, — помотал головой Кузьма, который некоторое время честно пытался разглядывать вырезанные знаки, но потом отдал бересту обратно. — Это где ж ты такого грамотея нашла, что совсем невнятные резы нанес? Небось и заплатила ему? А, девонька?

— Тетка Улина, дайте мне, — вперед протиснулся паренек с огненной шевелюрой и протянул руку за записью товара.

— Э, Вышата?

— Он самый, я давно тут стою, а на бересте сам писал.

— От какой умелец выискался, — начал похихикивать Кузьма со вторившим ему Федором.

— Вместе посмеемся, дайте срок, — пробурчал Рыжий и начал зачитывать список: — Котлы большие. Всего двести восемьдесят штук, котлы…

Смех мгновенно прекратился, и Кузьма хищно подобрался:

— Сколь, говоришь, по счету котлов?

— Две сотни и еще восемь десятков, чего непонятно-то?

— Ты, малец, не дорос еще, дабы возмущение свое проявлять при старших. — Рука Кузьмы выпросталась из суконной однорядки,[45] накинутой прямо на доспех, чтобы дать затрещину пацану, но тот успел юркнуть за спину черемиски.

— Погодь, Кузьма, моих мальцов обижать, — начала та недовольно поднимать голову.

— Какой он твой, если ты даже имени его не знала?!

— Какая разница — все равно мой! По делу говори, там ведь мелкого товара не меньше, чем котлов этих будет. Да и приблизительную цену я тебе назвала, или ты опять скажешь, что не расслышал?

— Кхе, — крякнул Кузьма, озадаченно хватаясь за бороду. — Ты вот что, девонька, не позорь меня перед честным людом…

— И ты не обессудь за настойчивость мою. В стороне потолкуем? — Улина пробралась через расступившуюся толпу и пошла в сторону от торга, увлекая за собой обоих купцов. Вырвавшись вперед, черемиска пружинистым шагом достигла середины пажити и остановилась перевести дух. Сердце забилось в груди в диссонанс с дыханием: каждое старалось перегнать друг друга в стремительном жизненном забеге, качая кровь по жилам и наполняя ее кислородом… Не выдержав паузы, Улина опять продолжила движение, неспешно продвигаясь к кромке леса. Постепенно взбудораженный организм успокоился, и к тому моменту, когда ее догнали купцы, лишь розовый румянец выдавал ее переживания.

— Моя оплошка, да еще какая… — прервал свою перебранку с Федором Кузьма и с возмущением добавил: — У нас, если мы сложимся с Федькой, столько монет все одно не будет. Захарий на сукно почти все серебро пустил… Разве что им возьмете? Нет? Даже если с мошной Якуна считать, то малости не хватит! Да откель столько монет у кугуза вашего, а? Он же в нищете сидит и даже без мехов! Ах ты, вот он куда их пустил, а мы-то гадали…

— Да ты не переживай, Кузьма, сговоримся мы о нехватке твоей, — промурлыкала черемиска. — От чего откажешься, то Петру пойдет. Если возьмет он по такой цене, конечно… Остальное тебе в долг запишем. Все честь по чести, на бумаге.

— Ишь ты, на бумаге… А не боишься, девонька? Законы у нас свои, моему слову поверят быстрее, чем расписке этой!

— Вчера обманул — сегодня не поверят, Кузьма. Да и вои твои — разве не видоки?

— Это мои люди, — брякнул Кузьма и напрягся, ожегшись о взгляд Федора. — Все в одном деле, Федька… Да я не о том, девонька.

— И я не о том. В следующем году приходи сызнова — будет тебе товар, с которым не стыдно в тот же Готланд пойти. И опять же в долг часть дадим.

— Да и с этим вроде незазорно идти…

— На твое усмотрение, купец. — Улина с вызовом посмотрела на Кузьму. — Но условия у нас будут для тебя на этот счет, если придешь… скажем, в начале лета.

— Это какие же? — Хмурый взгляд новгородца говорил сам за себя.

— Не бойся, тебе не в убыток будут, а какие… Точно я и сама про то не знаю. Сам воевода местный с тобой говорить будет, а то и кугуз ветлужский. Не согласишься — никто тебя не приневолит, возьмешь лишь то, что укупишь. А согласишься — в скором времени в золотую сотню новгородскую войдешь.

— Это не тебе судить… гхм.

— Я и не сужу, купец, мое дело — слова тебе эти передать. От кого — не спрашивай… И так понятно. Тебя все это тоже касается, Федор. Да и приведете кого-нибудь с собой — серчать на вас не будем. Лишь бы торговать шли, а не войной на нас.

— Кхе… Ну ладно, девонька. Спаси тебя бог, э… боги твои. Не дала лицом в грязь упасть перед воями моими. Когда товар ждать?

— Свозить сей же миг начнут, а часа через три после полудня остаток доставят, тогда и расплатишься… — выдохнула Улина и тут же добавила, увидев в глазах купца невысказанный вопрос о такой задержке: — В лесу скрытно лежит наш товар, думали его следующей весной по Оке развозить.

— Еще к тебе дело, девонька, — помялся Кузьма. — Стыдно мне самому к Петру идти. Предупреждал он, дабы не совались мы куда не следует, однако молодой отрок Захария с дружками, ну… полезли куда-то без спроса. Тех привели, а этот запропастился куда-то. Уж выведай — не случилось ли с ним чего?

— Так вестник поутру прибегал, купец. С мальцами местными он в мяч играет. Не спрашивай — сама не знаю, что это за диво. Просил лишь передать, что вскоре вернется. Да Федор все одно Захария останется дожидаться, так что не волнуйся за воя вашего — не пропадет.

Договорившись с новгородцами встретиться при расплате, Улина по натоптанной тропинке поднялась к воротам веси и присела на краешек лавки, прикопанной с утра каким-то сердобольным человеком. Солнце приятно грело затылок и плечи, принося расслабившемуся телу успокоение. Лесная даль высветилась на горизонте, слегка теряясь в дымке испаряющейся после дождя воды. Среди ровного зеленого покрова немногочисленными шишками вспучились озаренные неярким осенним светом верхушки дубов, отвоевавшие у окружающих деревьев простор для своих пышных крон. Ровное голубое небо с пробегающими барашками облаков раскинулось прямо над пажитью, спустив на грешную землю зябкий ветерок, выдувающий крохи тепла из разгоряченной плоти. Смежив веки, Улина сидела несколько минут, наслаждаясь покоем, из которого ее вывела пружинистая поступь одоспешенного ратника. Легкий скрип лавки известил ее, что появился новый собеседник.

— Устала?

— Не то слово, Петр. Торговать мне в радость, а вот втемяшить в голову этим баранам ваши с Николаем задумки… Мол, тут войско несметное и надо приходить в следующем году товар покупать, а не на щит весь брать!.. Аж взмокла вся.

— Не бараны они, Улина… — Петр сбросил с себя и накинул ей на плечи епанчу.[46] — Ой не бараны. Притворяются да скрытничают изрядно. И то, что цену ты для них до небес подняла, — в нашем деле как бы не помехой потом окажется. Навар-то невелик у них будет. Да и от расписок долговых захотят отказаться, воев новгородских сворой на нас спустив…

— Тебе решать, Петр, товар-то ваш, — поежилась черемиска, плотнее закутываясь в накинутый плащ. — Взаймы можно и не давать. А насчет баранов — это я усталость свою вымещаю словами. Может статься, эти купцы на наше войско совсем неисчислимую рать приведут из-за долга этого. Ворон ворону глаз не выклюет, а они все в этом Новгороде… стервятники.

— Мыслишь, сами себя мы перехитрили?

— Не знаю, жизнь покажет… а воевода скажет. Да и излишек серебра помехой не будет. Однако мне кажется, что жадность у них перевесит: делиться-то прибылью торговой ни с кем не надо, а в случае войны им лишь жалкие крохи перепадут. Не горюй об этом, Петр, мы сделали что смогли, да и дальше стараться будем!

— Это точно, а не ошибается лишь тот, кто не совершает даже малости.

— У нас говорят, что сонливой собаке только дохлый заяц и достается…

Глава 3

Нападение

Вцепившись глазами в силуэт новгородца, Свара медленно ступал по самой кромке вытоптанного пятачка с остатками травы, измазанной глиной, в такт движению противника. Ноги осторожно ощупывали раскисшую поверхность земли, в то время как тело само непрерывно раскачивалось в разные стороны, перетекая из одной стойки в другую. Новгородец, рослый и плечистый воин, на лице которого застыла кривая ухмылка, шел по кругу, держа обеими руками секиру, насаженную на длинное метровое древко с заостренным железным подтоком. Против его топора у Свары был меч и уже порядком искромсанный щит с каймой, выщербленной местами до широкого умбона. Но не только венец испытал на себе силу тяжелой секиры: окованная сердцевина тоже застыла вмятинами от обрушившихся на нее ударов.

Передние ряды воинов плотно обступили площадку, на которой происходил бой, и цепко выхватывали каждое движение противников. На долю задних оставались совсем незначительные фрагменты, поэтому им в основном приходилось довольствоваться обсуждением затянувшегося поединка. Но Свару пока не трогали ни горящие азартом глаза первых, ни негромкий гул со стороны последних. Улыбка переяславца погасла, как только он увидел холодные расчетливые глаза соперника в самом начале поединка и острый шип в продолжение верхней части древка у его секиры. Опасения подтвердились: новгородец был не просто сильным — иногда Сваре казалось, что противник превосходит его на голову и играет с ним как с необученным юнцом.

Началось же все с безобидного подтрунивания ушкуйниками над своим соплеменником, пившим мировую со Сварой. Тебя, мол, уронили да в грязи изваляли, а ты потом еще и сам добавил, добираясь до полатей практически на четвереньках. Тренировался на полусогнутых в атаку ходить? Да уж, от такой позы все противники в оцепенение впадут, а если еще грязью бросаться начнешь и похрюкивать — тогда просто разбегутся!

Однако любое подтрунивание над еще не опохмелившимся индивидуумом приводит обычно к неоднозначным последствиям. На соратников чего обижаться? Они тебя в сече прикроют, несмотря на свои злые языки. А переяславец… да он же обещал поединок, точно! Поэтому с утра пораньше, несмотря на то что два из трех ушкуев были почти готовы отплыть, новгородец со своими товарищами отправился искать удовлетворения у Свары. Тот, к вящей их радости, отказывать им в этом не стал, только попросил для разминки начать с деревянных мечей. А дальше уж как дело пойдет…

На потешный бой сразу стал подтягиваться народ, изголодавшийся по зрелищам, тем более что Свара устроил из поединка настоящий спектакль. Комментируя шквал засечных и отножных подплужных[47] ударов, которыми его награждал новгородец, он с присущей ему язвительностью оценивал их по пятибалльной шкале, которую ввел еще полусотник, не поднимаясь при этом выше двойки. Постоянными смещениями и подсечками вкупе со злым языком переяславец довел противника практически до кипения, и тот потребовал сменить мечи и биться до первой крови. На резонный вопрос Свары о том, стоит ли портить себе кольчугу из-за гнева, который вытеснил остатки рассудка из головы, неудачливый соперник не успел ничего ответить, поскольку был отодвинут в сторону степенным новгородцем, оказавшимся его десятником.

Тот сразу же посоветовал своему ратнику замолчать и отойти в сторону. Нечего, мол, переть на рожон, сперва следует меч в руках научиться держать. Видимо, авторитет старшего товарища был на высоте, потому что обиженный в очередной раз воин сник и бочком удалился из круга. Проводив его взглядом, новгородский десятник тоже потребовал сменить мечи, объяснив, что на деревяшках сеча по-другому проходит. Тут уже уперся подошедший вовремя Петр, которому совсем не хотелось, чтобы напоследок был кто-то покалечен. Однако к этому времени на берегу собралось уже достаточное количество новгородских воинов. Из них выстроилась целая очередь желающих скрестить мечи со Сварой или любым другим ветлужским ратником, да и подошедшие купцы мечтали перед отъездом насладиться поединками.

Поняв, что отговорками не отделаться, потому что иначе события могут двинуться совершенно непредсказуемым и кровавым маршрутом, Петр пошел на попятный. Перекрикивая гул голосов, он через сплошную пелену громких выкриков выдвинул условия проведения поединков. Чтобы быть допущенным до каждого боя, нужно внести ногату. В крайнем случае плату должен внести соперник, который хочет с тобой сразиться. Сеча проходит до сдачи противника, до первой крови или до первого удара, пусть даже остановленного или нанесенного вскользь, но который неминуемо должен был нанести увечье сопернику. Если же это увечье все-таки наносится, то пострадавшему следует выплатить виру до десяти гривен в зависимости от повреждения или отдать свой доспех. Кроме того, виновный выбывал из дальнейших состязаний. Собранная плата должна пойти на приз победителю или победителям в соответствии с проведенными ими боями в том случае, если они не хотят состязаться между собой. Последнее было оговорено особо, потому что поединков между своими дружинниками за деньги и до крови Петр не допустил бы ни под каким соусом.

Такие условия сразу ограничили число новгородцев, желающих размяться, однако и без того их набралось больше двадцати человек. Со стороны ветлужцев изъявили желание попробовать свои силы только двое переяславских дружинников — Ждан и Арефий, а также четверо отяцких воинов, среди которых выделялись Гондыр с Терлеем. Кроме того, решили поучаствовать в состязаниях и двое черемисов — Паймас и Яныгит. Все переяславцы и отяки после некоторого перешептывания между собой подошли к Петру и заняли у него серебряные монеты, вызвав насмешливые возгласы новгородцев про обнищавшее местное воинство. Однако временный ветлужский глава заметил, что такое заимствование будет весьма выгодным. За половину выигрыша, который его воины обещают отдать обратно в казну, они получат бесплатное лечение в случае нанесения им раны и заботу о дальнейшей судьбе в случае увечья. Он же рискует лишь серебром, зато проверит своих воинов в деле.

Обескураженные новгородцы отошли, почесывая в затылках, и повернули свои нападки на Свару, который все это время мирно сидел в стороне и совершенно не собирался участвовать в каких-либо мероприятиях. Причем на их язвительные насмешки он лишь слегка сонно заметил, что не собирается тратить свои монеты, чтобы участвовать в детских забавах, однако если кто-то хочет вложить за него свой пай, то он совсем не против поддержать такого бескорыстного человека. Благодушных бессребреников нашлось двое. Одним из них оказался уже упомянутый десятник Найден, а вторым — дружок уже не раз битого новгородца, который пригрозил наказать зарвавшегося переяславца. С последним Свара и померился силой в первом своем поединке.

Насмешничать над молодым неоперившимся юнцом глава воинской школы не стал, ограничившись легкой полуулыбкой, которую он показал, лишь расправившись со своим соперником. Взяв меч в левую руку, Свара сразу поставил того в неудобное положение. Новгородец немного растерялся, однако сразу же обрушил удар на переяславца, пытаясь в следующем движении ударить его щитом. Принимать его меч Свара не стал, шагнув в сторону и сбив плоскость летящего клинка направо от себя. Остановив щит противника встречным ударом заостренного умбона, переяславец застыл, переместив меч к подколенной жиле новгородца. К своей чести, тот сразу признал поражение и покаянно отошел в сторону, принимая шлепками по спине сожаление своих товарищей.

После этого в круг вышел Найден, оказавшийся для Свары крепким орешком. Поймать его встречным выпадом на неосторожном движении переяславцу не удалось, хотя он и попробовал специально открываться, предварительно измотав десятника частыми атаками с сериями чередующихся подплужных и засечных ударов. Поэтому в определенный момент Свара ушел в глухую защиту и стал дразнить противника своим застывшим видом, вынуждая его нападать. На одной такой атаке он и поймал новгородца, приняв его меч на плоскость своего клинка и ударив ему краем щита по руке в кольчужной рукавице, держащей оружие. Сам при этом Свара получил удар закругленным умбоном в предплечье, заставивший его отшатнуться назад, однако в то же мгновение противник разорвал дистанцию и остановил бой, вложив меч в ножны и тряся поврежденной кистью.

— Знатно приложил. — Найден покачал головой в ответ на заслуженный уважительный поклон переяславца. — Не скоро отойдет…

— К лекарю обратись нашему, примочку поставит — все полегче будет. — Свара кивнул в сторону сидевшего на возвышенности Вячеслава, за которым Петр послал при первых же признаках нарождающейся бучи. Взяв новгородца за локоть, он потянул его за собой, разрывая цепочку сгрудившихся воинов и давая возможность кому-то из них занять его место в круге. — Да ты не ерепенься, он без платы твою боль утихомирит, если я приведу.

— Да разве мне жалко за лечение отдать, успев перед тем за свои побои самолично заплатить? — только и усмехнулся Найден.

Тем временем события развивались своим чередом. В круг выходили те, кому уже давно не терпелось потешить свою молодецкую удаль, или те, кто хотел сравнить свои навыки и силу не с опробованными уже много раз соратниками, а с новыми партнерами. Те вполне могли преподнести немало неожиданных жизнеутверждающих уроков с помощью острого меча, пробившегося через все слои защиты. И за это стоило заплатить. Однако многие или кусали локти, жалея последние монеты, запрятанные на дне кошелей, или думали о себе несколько лучше, чем было на самом деле. Мол, мы умнее, со стороны посмотрим на опасное действо, а заодно и развлечемся. Дураки же все раны на себя возьмут и нас зрелищами побалуют…

В отличие от остальных жизненных перипетий, где действительно лучше учиться на чужих ошибках, стезя воина всегда предполагала обладание отменными физическими навыками, которые закреплялись только постоянными упражнениями и опытом. Опытом, который откладывался глубоко в подсознании, заставляя тело реагировать на опасную ситуацию гораздо раньше, чем разум определял ее наличие, и который чаще всего можно было приобрести, рискуя собственной шкурой.

А рисковать приходилось. Первыми это на себе испытали черемисские ратники, не имевшие приличных доспехов, которые ушли из круга, получив резаные раны. Хорошо еще, что порезы не пришлись на места, где проходят основные кровяные жилы, и Вячеслав довольно быстро заштопал их, дезинфицируя заранее приготовленным настоем, который ему Агафья вместе с кипятком живо таскала из веси. Следом бились новгородцы с соседних ушкуев, которым не досталось местных противников. Тут все обошлось без происшествий, не считая слегка вывихнутой ноги от неудачного падения.

А вот дальнейшие бои с участием отяков и переяславцев были чуть более затяжными и даже отчасти ожесточенными, что отразилось и на нанесенных ранах. Усмотрев хорошие доспехи ветлужцев, новгородцы поставили к ним наиболее опытных воинов. Поэтому отяцкие ратники выбыли все сразу и безоговорочно, достойное сопротивление оказал только Гондыр, метавшийся по огороженному живым кольцом пятачку как разъяренный раненый зверь. Однако и он был пойман встречной атакой, получив неприятный укол в незащищенную голень. Терлей хоть и пытался поначалу держать крепкую оборону, но в первые же минуты словил удар плашмя по затылку, совершенно потеряв до этого своего противника из виду, и упал на несколько секунд без сознания. Остальные двое отяков продержались гораздо дольше, но только из-за того, что были подвергнуты избиению по сценарию, схожему с тем, который устроил Свара обиженному новгородцу.

В отличие от них, Ждан и Арефий являлись довольно опытными переяславскими дружинниками, было им лет по тридцать пять, и до этого они ничем особо не выделялись и смиренно несли службу по защите веси. Собственно принимать участие в боях они вначале и не хотели, однако вопросительный взгляд, кинутый Петром, подвиг их выйти для защиты доброго ветлужского имени, потому что на отяков надежды не было с самого начала. Слишком уж недолгий опыт под руководством Свары те имели к этому времени, а прежний… прежний не имел никакого значения, когда в круге напротив них встали опытные новгородцы. Поглядев на избиение новых дружинников, переяславцы вышли настроенными довольно серьезно. Ждан решил схитрить и стал довольно неумело двигаться по площадке, уверив противника в своей безобидности. А когда тот решил шквалом атак принудить его думать только об обороне, резко сблизился и ударом по плоскости клинка выбил оружие из рук новгородца, ухмыляясь всей своей заросшей жестким черным волосом физиономией.

Арефию пришлось гораздо труднее: соперник попался ему многоопытный и осторожный. Пара довольно долго ходила вокруг да около, примериваясь редкими атаками к силе противника, однако новгородца принудили к активным действиям раздающиеся ему в спину подбадривающие и язвительные выкрики. В бою он бы наплевал на такие восклицания, но в поединке до первой крови азарт взял свое, и он кинулся в ожесточенную атаку, чередуя рубящие удары и неожиданные уколы в ноги. Отступая под напором противника, Арефий один такой вертикальный удар отвел чуть в сторону мечом, приняв основную тяжесть на щит. Затем он резко крутанул кистью, посылая свой клинок по верхней дуге в лицо новгородца. Тот отшатнулся и уставился на тонкую струйку крови, орошающую бороду из неглубокого пореза на подбородке, который даже не достал до кости. Оценив меткость опасного удара, новгородец уважительно кивнул и оставил Арефия принимать заслуженные поздравления в одиночестве.

Однако тут же в круг выступил тот самый новгородец с секирой, подкидывая на ладонях две серебряные монеты и подзывая к себе Свару. И что было тому делать? Серебро на дороге не валяется, да и лишний опыт против топора не помешал бы — степняки большей частью в сшибке использовали сабли, и переяславские дружинники почти поголовно таскали с собой легкие мечи, которые им было удобнее использовать в паре со щитом, чем секиры. Однако получаемый опыт давался Сваре слишком дорогой ценой, и чем больше проходило времени, тем больше он убеждался, что дело тут нечисто.

Существует извечный вопрос по поводу того, кто победит в поединке — топор или меч? Речь, конечно, идет о противниках с примерно равным опытом владения оружием и о том, что используется не метательный топорик, а достаточно массивная боевая секира. Топор длиннее, что дает ему преимущества при условии, что меч не полуторник. Секиру всегда можно перехватить узким хватом, нанося в таком случае более мощные удары с размаху. При этом достаточно легко проламывается доспех, да и через щит можно достать противника по голове.

Поднять щит повыше и прикрыться им, одновременно всаживая меч врагу под ребра, скажете вы? Да, конечно, руки у того сильно заняты… А если идет массовая сшибка и одновременно его сосед ныряет своим клинком к вам под щит? Ах, он один? Ну ладно, но тогда и секиру можно взять широким хватом, прикрывая левую руку вытянутым нижним краем лезвия, называемым бородой. В таком положении можно легко сократить дистанцию, принимая удар меча серединой толстого древка — все равно с одного или двух ударов его не перерубить. А если топорище в этом месте еще и оковать железными пластинами…

Да, на средней дистанции топором есть где развернуться. Хочешь — руби в подмышку, если противник занес над тобой меч, хочешь — замахнись, а потом неожиданно воткни подток врагу в незащищенную ногу, хочешь — цепляй щит и дергай на себя. А если в навершии секиры еще красуется длинный шип, то обратным движением его острие можно воткнуть в какое-нибудь уязвимое место. Например, в лицо!

Что, слишком грозное оружие против меча? Да не скажите… Рядом с мечом еще присутствует щит, в котором данный топор очень даже хорошо может застрять при должной сноровке. А у владельца секиры такой защиты нет, иначе как он сможет держать топорище двумя руками? Поэтому, отразив удар щитом, можно спокойно расправляться с соперником, нанизывая его на свой меч: все-таки колющий удар гораздо быстрее рубящего и маневренность у мечника в чем-то больше. А если при этом еще резко сократить дистанцию, то лезвие топора вполне может оказаться за спиной, и получить удар можно лишь древком по морде…

На такой фокус и попался в первый раз Свара, уже предвкушая, как лезвие рассекает кольчугу новгородца на его правом боку. Только вот противник попался уж слишком резвый и сразу ушел с линии атаки, потянув свой топор из-за спины Свары. Если бы переяславец вовремя не убрался с дороги, нырнув вперекат, то не исключено, что сам он остался бы без своей головы… Не помогла даже бармица — острый топор распорол ее наискось секущим движением, дойдя до кольчуги на плече, и едва не коснулся шеи.

Дальше все происходило по тому же сценарию. Стоило Сваре провести опасную для новгородца связку или поставить того в неудобное положение, как он сразу же в ответ получал такие коварные удары, что не раз был на волоске от того, чтобы приобрести тяжелое увечье, не совместимое с жизнью. По крайней мере, несовместимое для избравших воинскую стезю. На кой ты будешь нужен общине, если придется ковылять на одной ноге? А ведь топор не раз летел со всего размаха с целью отрубить конечность или воткнуться в бедро. Такого удара не остановить, да новгородец и не думал его останавливать. И только чудом Свара успевал пару раз убираться с его пути, уже не думая о встречной атаке. Однако когда он с новгородцем не сближался, тот абсолютно равнодушно кромсал его щит на дальней дистанции. Наконец переяславец не выдержал и начал размышлять:

«И чего же он хочет? — Мысли заскакали вспугнутыми зайцами в неожиданно ставшей пустой голове. — Серебра ему не надо, поскольку при таких ударах в конечном счете виру придется платить… За меня, мертвого. Пытается разнести вдребезги щит, чтобы потом без лишних хлопот со мной расправиться? Хм… Уровень его как бы не выше, чем у того же десятника буртасского будет. Пожалуй, и воевода может не справиться, если его топорище своим мечом не перерубит с одного удара. Так что этому бугаю все равно, есть у меня щит или нет. Тогда почему он медлит? Тянет время? Зачем? — Взгляд его заскользил по плотному кольцу стоящих воинов. — Вот купцы новгородские стоят: Кузьма ухмыляется, сложив руки на груди, дальше… Якун вроде, так? Следом за ним Петр стоит, потом бледный Терлей и Гондыр, пожирающий глазами поединок. Вот черемисы тесной стеной выстроились по кругу… Что-то не так… — Задумавшийся Свара чуть не пропустил опасно промелькнувший около его головы топор и мгновенно разорвал дистанцию. — На чем же я остановился? Ага, черемисы… — Грязное ругательство едва не сорвалось с его языка. — Что эти дурни тут делают? Почему отошли от ворот веси? Хорошо, если не открыли нараспашку! Или это их смена вместо отдыха тут прохлаждается? Почему в ближнем круге почти одни наши? Да, как говорил Иван, идиотов лечит лишь острый клинок! Не знаю точно, кто такие идиоты, но полусотник говорил, что хуже дурней… Ворота, главное, узнать, что у ворот происходит! Ведь совсем близко с ними стоим, меньше сотни шагов! И вроде верхушку тына на холме вижу со взгромоздившимися на нем пацанами, но вот что происходит пониже, с моим-то ростом — не углядишь. Это что за перегляды такие?! — Переяславец уловил, как его противник чуть кивнул стоящему в сторонке Якуну и тот сразу же стал уходить на задний план. — Эх, была не была! Кто тут у нас посметливей? Гондыр!»

Поймав взгляд отяка, Свара ему подмигнул и, стараясь не отвлекаться от фигуры новгородца, сбросил щит краем на землю и тут же кинул его Гондыру, показывая рукой, что тот надо приподнять на уровне пояса. Тот ошеломленно его схватил и тут же вознес на нужную высоту, выполняя поданный знак своего командира. Такие безмолвные указания полусотник стал вводить почти сразу, обсуждая каждую отмашку с воинской верхушкой, а потом с нею же для начала и отрабатывая. Один раз такая наука уже помогла им, позволив скрытно зайти ночью по реке в тыл новгородцам, — пригодилась и теперь.

Вспрыгнув на щит и не обращая внимания на прижатые его ногами пальцы Гондыра, а также ошеломленные возгласы в круге, Свара мгновенно окинул взглядом ворота, заметив около них с десяток новгородцев. Часть из них толпилась непосредственно около охраны и пыталась на языке жестов о чем-то с ней договориться.

События тут же сорвались и понеслись вскачь. Происходящий поединок сразу же был забыт и казался потом всем очевидцам событий медленной утренней разминкой сонных, неуклюжих хрюшек, копошащихся в выгребной яме. Возвышающийся над толпой переяславец заливисто свистнул, одновременно показывая всеобщий сигнал опасности и, шагнув на плечо Гондыра, оттолкнулся и рыбкой стал падать на Якуна, пристроившегося позади Петра. Он всего лишь на мгновение опередил секиру, отправленную в полет его соперником, который попытался помешать этому прыжку, увидев, как Свара плотоядно улыбнулся перед тем, как обрушиться на купца. Но этого мгновения не хватило, чтобы совсем увернуться от удара топора. Тот пришелся на левое предплечье переяславца, заставив его перевернуться в воздухе, боком рухнуть на Якуна, после чего кулем свалиться ему под ноги.

Толпа сразу хищно раздалась в стороны, оставляя на небольшом пятачке пытающееся подняться тело, под которым начало расплываться кровавое пятно. Над ним застывшим изваянием замер Якун с засапожником в руке. За ножом он не нагибался, поэтому была большая вероятность, что обнажил он его в толпе заранее, а уж Свара увидел это и бросился на него. Пока эти мысли еще доходили до разума обступивших их ратников, те уже на всякий случай потащили мечи из ножен и стали расходиться в стороны, группируясь по своим сородичам и соратникам. На мгновение картинка застыла, но только до того момента, пока около ворот не раздался лязг обнажаемого оружия.

— А, свинячье отродье, — выругался Якун, одновременно вытирая кровь с лица, засовывая нож обратно за голенище и кося глазом на медленно и беспорядочно отходящую в сторону толпу ветлужцев. — Порезал все-таки меня, поганец, меч прямо в лицо сунул… Ну, что встали?! Режь их! Вышибай ворота — и под корень всех, пока не очухались! — Он потащил клинок из ножен и заорал, озверело оглядываясь по сторонам: — Шевелитесь, сукины дети! Я вам обещал поживу — берите! Дмитр, не стой столбом, подбирай свою секиру и веди этих олухов к веси!

Часть воинов, возглавленная недавно проводившим поединок ратником, медленно стронулась с места и двинулась в сторону закрытых ворот веси, где около калитки одновременно с выкриками купца началась ожесточенная резня подошедших новгородских ратников с черемисами.

— А ты, Кузьма, прикрывай нам спину! И тебя это, Федька, касается! Чтобы ни один из этого отребья нам ее даже не поцарапал! — кивнул Якун на уже почти пришедший в себя и ощетинившийся десяток ветлужцев во главе с Петром, к которому из леса поодиночке подбегали и вставали в ряд другие воины.

Их строй постепенно смещался в сторону веси, обходя по дуге толпу новгородцев, однако еще смотрелся среди них растерявшимся лосем, выскочившим из густой чащобы на поляну и неожиданно оказавшимся среди стаи голодных серых хищников. Лосенка, который пасся чуть в стороне, уже не спасешь — на пути к нему стоят матерые волки, скалящие зубы, но родительский инстинкт тянет туда несмотря ни на что. Еще мгновение — и эти зубастые злодеи бросятся уже на самого лесного великана, чтобы начать терзать такую желанную добычу, откусывая пахнущие сладкой кровью куски свежего мяса. Однако угроза получить крепким копытом еще сдерживает их и заставляет лишь кружить возле массивного зверя, в то время как более успешные собратья уже накинулись на беззащитную поживу поменьше… Не присоединиться ли лучше к ним, ухватив свой кусок, чем ожидать, что из начавших уже трещать кустов придет еще выручка к лосиному племени?

— А что это ты понукать нами взялся? — Громкий спокойный голос Кузьмы контрастировал с хриплыми криками Якуна. — Еще не запряг! Да и насчет поживы ты поторопился. — Кивок головы указал на кипевший около тына бой. — Мы тут тебе не помощники. У меня с этими людьми торговые дела, которых я рушить не намерен! Слышишь, Петр?! С места не сдвинусь!.. Эх, был бы я походным воеводой поставлен — висеть бы тебе, Якун, на высо-о-оком суку…

— Да ты что?! — растопырил в стороны руки мятежный купец. — Против своих идешь?! Нас убивают, а ты в стороне отсидеться думаешь? Да ты знаешь, что с тобой за это в Новгороде сделают, а? Про ивановских запамятовал?

Кузьма в ответ на это сплюнул себе под ноги.

— Ох и остолоп же ты, Якун, как я погляжу! Да плевал я на тебя и на ивановских твоих, я сам себе хозяин! Давно уже слышал я, что после ухода из города нашего князя Мстислава дел темных уже кое-кто не гнушается, однако думал, что не допустит посадник такого…

— Да что он ныне значит, этот Добрыня! После того как Мстислав за свой уход в киевские земли вольности новгородские нам вернул, мы сами посадника выбирать будем, а не принимать от князя его ставленника! Да что я перед тобой распинаюсь! Эй, люди новгородские! Становись ко мне все те, кому слава воинская нашего города дороже, чем мелкие делишки старшин ваших! Присоединяйтесь к воям моим — будет вам добыча и полон знатный! Баб полно в веси, а защищают их… ратников добрых там на пальцах одной руки не набрать, да и те, страшась силы нашей, до самого леса уже попятились! Остальные лишь смерды да язычники поганые, которые меч в руках не держали отродясь! Сами видели неумех этих! Я за все ваши дела отвечу перед Господином нашим Великим Новгородом, рушь свой поряд с купчишками этими да становись ко мне!

По толпе новгородцев прошел шелест, и в нескольких местах из толпы, под посвист и неодобрительное ворчание, вышли несколько человек, сразу стремившихся отойти подальше от скрипящего зубами Кузьмы.

— Завид! А ты куда, сукин ты сын?! — охнул Федор, разглядев молодого отрока, который стал пристраиваться чуть позади Якуна. — Да… Да что ж это деется, а? Как ты потом Захарию Матвеичу в глаза будешь смотреть? А родителю своему? Ведь порушишь все уважение к нему!

— Молодец, Завидка! — полуобернувшись, Якун похлопал по плечу юного воина и шагнул вперед. — Вот воин настоящий! Отец его в сотню самых уважаемых людей входит, и этот далеко пойдет! Кто еще с нами?

* * *

Тимка вместе с другими пацанами понуро переминался с ноги на ногу, стараясь не глядеть на стоящую под помостом Фросю. Подростки без разрешения явились утром в Переяславку, самовольно оставив работы, и почти сразу же попали под зоркие очи своей начальницы. Та долго не церемонилась и прошлась по всем реальным и мнимым грехам мальчишек, решив не откладывать им наказания за содеянное. И распекающая, и провинившаяся стороны понимали, что выговор был достаточно формальным: не каждый день проходят торг и боевые поединки, однако раз попались, то сами виноваты — нечего было залезать на тын и выставляться на всеобщее обозрение.

— Первый раз за все время руда кончилась… Не уголь, а руда! Мне же Николай голову оторвет за вас, ленивых!

— Не оторвет, Ефросинья Петровна, — все-таки поднял глаза Тимка. — У него там козел в домнице нарисовался, а заодно он футеровку перекладывает.

— Ишь якими словами ты кидаешься, Тимофей! Нарисовался… Футеровка! — бросила на него грозный взгляд Фрося. — А про то, что руду к выплавке вы несколько дней готовить будете, так об этом ты успешно забыл, да?

— Две седмицы никакой плавки не будет точно. — Тимка бросил настороженный взгляд за спину старосты Болотного поселения. — Чугун переделывать в сталь отец собрался как-то хитро, чушек уже достаточно накопилось. А за это время мы все подготовим…

— А что руды много никогда не бывает, тоже запамятовал?

— Так у нас поутру занятия в воинской школе проходят, — выпалил Мстислав, который появился из-за спины Ефросиньи как черт из табакерки, заставив ее вздрогнуть всем телом.

— Ох! Что же ты пугаешь меня, Мстиша? — сразу потешно схватилась та за сердце. — Знала ведь, что вы двое всегда вместе. Раз Тимка тут, значит, и ты подойдешь. Однако всякий раз меня врасплох застаете… А теперь на небо посмотри, юный отрок! — резко поменяла тон Фрося. — К полудню уже дело идет, а у вас ни обучения воинского, ни дел сделанных. И не говори мне, что остальные тем временем работают!

— Так работают же, — вмешался Тимка. — Нас только пятеро сюда явилось…

— А вот за это я вас отдельно выдеру, чуть позже и очень больно! Все десятники явились вместе со своим главой, — кивнула она на Мстислава. — Вы тут прохлаждаетесь, а подчиненные ваши должны за вас норму выполнять?

— Исправимся, тетка Ефросинья, — вытянулся по струнке Мстислав. — Андрейка за меня остался, а сами мы тут по воинским делам: новгородца заплутавшего к веси привели. С завязанными глазами особо по тропе не разгонишься — вот и припозднились с ним немного. Как бои закончатся, так сразу и уйдем обратно.

— Нашел тетку… — нашла к чему придраться Фрося, сделав вид, что немного обиделась. — Я тебе староста, а не тетка! Да и молода я еще для того, чтобы меня так величать! — продолжила она ворчать на Мстишу. — Сказано же, что в веси нельзя без нужды появляться! Здесь только те бабы остались, кто воинство наше кормит, а остальные даже на торг являлись издалека! Кхм… А что это ты прячешь за спиной? Никак самострелы спер из дружинной избы?

— Да с тына все бои как на ладони, — ответил Мстислав, сделав вид, что ничего не слышал по поводу самовольного присвоения казенного имущества. — В круг нас не пустят, там только вои опоясанные…

— Ты не крути, вопрос был задан!

— Отец мне разрешил их взять после того, как новгородца отловили, — нехотя признался Мстислав. — Все одно без дела пропадают, раз не взяли их с собой в Суздаль. А нам Тимкиных двух мало для тренировок. Луки же боевые для нас еще непосильны…

— Ой, разрешил ли? — Фрося вопросительно подняла бровь и уставилась на Тимку, уже зная, что признается, если виноват.

— Сперли, Ефросинья Петровна, — покаянно кивнул тот. — Но разрешения хотели спросить, как только батя его освободится.

— Ну так не забудьте, — спокойно восприняла она эту весть. — А еще за вами норма полуторная за нынешний день. Вечером приду проверить, а пока… — Ефросинья не выдержала и хмыкнула: — Пока отдохнет ваша тетка старая перед весью на лавочке.

Проводив глазами удаляющуюся поступь внушительной фигуры старосты Болотного поселения, Мстислав достал из-за плеча завернутые в холстину самострелы.

— Юрка, ты боевой бери. Мошка… ты Тимкиным старым обойдешься, угу? А я себе с Андрейкой один на двоих беру, все согласны? Прошка же у нас с малолетства батин лук охотничий тягает, нечего ему переучиваться, так? Кстати, надо бы тебе, Прохор, прилежных к стрельбе отроков в свой десяток забрать. Тогда и выпросить для вас боевой лук полегче будет. Самый лучший не дадут, конечно, но нам бы хоть с чего начать. Так, болты разобрали? Тимк, когда твой батя наконечники делать начнет?

— Как чугун в сталь перегонит. Из чугуна, сам понимаешь, их на один раз и хватит. Не говоря уже о том, что доспеха не пробьют.

— Не вполне понимаю, но верю…

— А ты не верь, а проверь! Набей чугунок землей и сбрось с высоты на камни. Вдребезги! Особенно это касается посуды из последней партии. А вот после передела чугунного не только крепкое ковкое железо будет, но и без примесей. Вовка так говорил…

— Пацаны! К верху! — поманил разложившихся на помосте ребят Прошка, который поглядывал через тын с возрастающим интересом.

— Не к верху, а наверх. Что там, новый бой начался? — поднял голову Тимка.

— Не! — Прошка перешел на шепот. — Новгородцы… зайти хотят.

— Сюда?! — Мстислав подскочил как ужаленный. Следом за ним к краю тына подскочили все остальные подростки.

— Не обязательно… Может, просто побеседовать хотят со стражей, а? — Вопрос Тимки на несколько секунд повис в воздухе.

— С черемисами? Целым десятком? Думаешь, они знают их язык? — Мстислав недоверчиво покачал головой. — Нет, Тимка, не знаешь ты обычаев наших: в здравом уме не пойдут вои толпой со стражей лясы точить! Даже было бы промеж них несогласие какое, так и то подождали бы, как сменятся они. Иначе любая стычка не личным делом будет, а распрей со всем поселением. Согласен?

— Угу… Я-то все надеялся, что кто-нибудь к нам с миром заявится, но что-то ни у кого не выходит. Вот и черемисы нервничают — половину оставили снаружи, а остальные внутрь втянулись и калитку закрыли. Ну что? Действуем?

— Свара свой бой начал, — прокомментировал Прошка произошедшее в воинском круге событие.

— Не до него пока… Расходимся по двое с разных сторон ворот, — принял решение Мстислав и, понизив голос, начал командовать: — Прошка, ты спрыгивай и становись перед калиткой… Становись, говорю, только в стороне чуть! Это мы из самострелов с помоста стрелять можем, а тебе роста не хватит, чтобы высунуться с луком из-за изгороди. Накладывайте тетивы и взводите! Тимофей! Ты куда?!

— Там же Фрося сидит! — Сунув кому-то в руки свой самострел, Тимка с этими словами стремглав понесся по улице прочь от ворот, не обращая внимания на окрики друзей.

— Куда побежал? Она же на пажить вышла, — недоуменно повертел в руках Тимкино оружие Прошка.

— На кудыкину гору! Лезь обратно вместо него! — неодобрительно покачал головой Мстислав.

Перед воротами между тем разгорелся ожесточенный спор между одним из черемисов и новгородцами. Ветер сносил слова перебранки, но и так было примерно понятно, что дозорный не пускает приезжих гостей в весь, выставив сулицу поперек тропы. Те горячились, напирая на него втроем, и произносили имя Захария, однако тот встал накрепко и только качал головой в разные стороны. Не выдержав, один из новгородцев схватился за древко, но тут же перед ним возникло острие другого копья, выставленное одним из черемисов, находящихся чуть ближе к воротам. Троица на мгновение отступила, но была поддержана выкриками своих товарищей, наблюдавших за зрелищем шагах в двадцати от происходящего, и была вынуждена приступить к очередному напору на стражников.

— Эй, Вараш! — Мстислав чуть присвистнул в сторону молодого черемиса, который недавно пропускал их в весь. Тот стоял около калитки и внимательно смотрел за разворачивающейся на пажити сценой через небольшое окошко. Когда черемис оглянулся, Мстислав знаком показал, будто он натягивает лук, и вытянул палец в сторону пастбища. На недоуменный взгляд Вараша предводитель ветлужских пацанов подергал тетиву на своем самостреле, показал себе на спину и еще раз ткнул в сторону стоящих поодаль новгородцев. Стражник несколько мгновений вглядывался наружу и коротко кивнул Мстиславу в ответ, одновременно что-то произнеся на своем языке. Трое его приятелей тут же бросились к своим вещам, сложенным чуть в стороне, и потянули из саадаков луки, натягивая на них тетивы.

— Что ты заметил? — шепотом спросил Прошка, пристроившийся сбоку от своего мальчишечьего начальства.

— Четверо новгородцев подошли уже с наложенными тетивами, налучи у них широкие, и изготовленный лук отчасти туда влезает, так просто не заметишь… Что там у Свары?

— Похоже, ему… как это, по-вашему… крепко достается, вот! — Прошка досадливо цокнул языком. — Смотри! Свара! На щите!

Переливчатый свист приковал взгляды со всей пажити к воинскому кругу и заставил всех замереть, вглядываясь в непонятные многим знаки, которые Свара прочертил в воздухе. В следующий момент тот уже падал вместе с попавшей в него секирой, которая лишь на мгновение блеснула росчерком на неярком солнце. Однако стоявшие около веси новгородцы сразу же, по одному им известному знаку рассыпались, окружая четверку черемисов с двух сторон, и выпустили в прогал между собой лучников, тянущих стрелы из тула. Передний черемис даже не успел размахнуться своей сулицей, как уже падал с рассеченным горлом, по которому ближайший к нему новгородец чиркнул засапожным ножом. Остальные с криками ощетинились короткими копьями, прижавшись к воротам.

— Бей по лучникам! — надрывный крик Мстислава совпал с захлопнувшимся оконцем калитки и руганью на черемисском языке. Высунувшись над тыном, он разрядил одновременно с Прошкой самострел в ближайшего к нему новгородского стрелка и чуть погодя нырнул за изгородь. Своего запоздавшего десятника он силой потащил вниз и тут же стал заряжать новый болт. Упавший Прошка последовал его примеру, наступив ногой на арбалетное стремя и вытягивая на себя «козью ножку», а спустя мгновение надрывно засипел над ухом:

— Один упал с двумя болтами…

Тут же помост заскрипел от тяжести впрыгнувшего тела, и один из черемисов, высунувшись над частоколом, начал часто посылать стрелы по новгородцам.

— Залп! — Высунувшись наружу, Мстислав краем глаза заметил, как вражеские ратники вплотную схватились на мечах с двумя черемисами, успевшими бросить по противнику свои сулицы… «Еще по одному с каждой стороны положили! Так, присесть, вставить ногу в стремя, повернуть ножку… как неудобно-то в таком положении! Положить болт под защелку… Теперь скомандовать!» Голос сорвался и громким фальцетом прорезал звуки битвы: — Залп!!!

Рядом со всего размаху уселся Прошка, прижимая руку к уху, из-под пальцев которой закапала кровь, заливая его светлую рубаху.

— Живой?

Тот энергично замотал головой и судорожными движениями стал тереть пятерню о штаны, насухо вытирая кисть руки. Стреляющий черемис перегнулся через тын и попытался спасти своих прижатых товарищей, выстрелив почти отвесно. Однако с глухим вскриком откинулся назад и слетел с помоста, прижимая руку к застрявшей в плече стреле. Буквально через пару секунд его заменил Вараш, на ходу подняв тул со стрелами и лук, зацепившийся тетивой за изгородь.

— Отвлеки его! — прокричал Мстислав, не надеясь на понимание, однако дополнительно показал на плохонький наконечник наложенной черемисом стрелы и змейкой провел кистью вдоль тына. Понял ли тот мальчишку или просто невольно отвлек внимание новгородских лучников, высунувшись из-за изгороди, чтобы оценить обстановку, но дело было сделано. Вараш получил звонкую отметину стрелой по шлему и, отступив чуть дальше по помосту, попытался выглянуть опять. А Мстислав, почти одновременно с ним подняв свою непокрытую голову, разрядил самострел в фигуру новгородского лучника и бросился под защиту тына. Однако в последний момент он все-таки успел бросить взгляд наружу, а заодно и на соседний помост, где стреляли его друзья, и теперь пытался составить запечатлевшиеся картинки в одно целое.

«Двое лучников, в которых я опять не попал, и четверо новгородцев с мечами, добивающие последнего ратника у ворот. Еще двое черемисов с нами на помосте… И все?! Вот попали… А осталось три болта».

Рядом вскочил, тренькнул самострелом и отполз чуть в сторону Прошка, весь вымазанный кровью. Одновременно с этим первый удар топора пошатнул калитку, а следующий разнес вдребезги доску, в которой было вырезано оконце.

— Хорошо, что высовываться с самострелом не надо высоко, — дрожащим голосом пролепетал Прошка и чуть погодя добавил: — Страшно-то как…

— И мне, Прошка, и мне… — Мстислав с помоста разрядил самострел в просунувшуюся через образовавшийся проем руку, которая пыталась нащупать засов. Попасть не удалось, но болт пробил калитку, высунувшись наружу, и больше попыток нанизать свою конечность на стрелу не повторилось.

— Едрыть твою, раскудрыть вашу! — Треск ломающегося дерева, сопровождаемый знакомым громовым голосом, перекрыл поле боя. Мгновенно вскочившие при этих словах на ноги мальчишки увидели Фросю с обломком лавки в руках и валяющегося рядом новгородского лучника. Второй в этот момент разворачивался на нее, но Мстислав успел прицельно разрядить в него свой самострел.

— Бей под ворота! — тут же крикнул он, заряжая свой последний выстрел. Три болта и две стрелы взяли свои жертвы, выкосив двух из четырех прикрывшихся щитами новгородцев. Оставшиеся дружно порскнули в стороны, получив вдогонку еще две стрелы, бессильно отскочившие от их доспехов. Однако тут же на защитников обрушился залп, которым хотела отвлечь внимание на себя новая волна нападавших. Двое лучников отстали от приближающейся толпы и стали осыпать защитников стрелами, посылая их одну за другой, а еще один воин раскручивал веревку, выполняя команду крепкого ратника с секирой наперевес, возглавляющего приближающуюся процессию из полутора десятков человек. Первые стрелы скинули обоих черемисов с помоста. Но если один упал с простреленным горлом, то Вараш дернулся и медленно уселся под изгородью, где стал, стискивая зубы, тянуть стрелу из простреленного предплечья.

— Что у вас там, Юрка? — крикнул Мстислав в ответ на раздавшийся с соседнего помоста вскрик.

— Мошку подстрелили, — донесся всхлип оттуда. — Стрела из спины высунулась…

— Жив?!

— Лежит пластом, глаза закрыл… — Голос Юрки окончательно сорвался.

— Фрося, быстро сюда! — разрезал наступившую тишину пронзительный Тимкин крик, пронесшийся в наполовину распахнутую калитку.

— Дура-а-ак! Закрой! — сорвался Мстислав и прыгнул с навеса, успев разглядеть по приземлении только втиснувшуюся фигуру Фроси и ее растерянный взгляд… Взгляд, которым она ошеломленно провожала спину шагнувшего наружу Тимки, держащего на изготовку ружье в направлении подбегающих к нему новгородцев.

— Вот теперь закрывай! — донеслось через поломанные тесовые доски калитки за секунду до выстрелов, разорвавших в клочки тягостную обреченность, на мгновение воцарившуюся в окружающем пространстве.

Глава 4

После битвы

Сознание возвращалось медленно, позволяя мыслям лишь изредка всплывать на поверхность, чтобы глотнуть «свежего воздуха». И то только для того, чтобы неудовлетворенно отметить, что расплывающиеся красные пятна перед глазами и дрожащий темный потолок опять опрокидываются в черный провал беспамятства.

Однако в этот раз четкий рисунок бревен, проконопаченных болотным мхом, не стал растекаться перед взором Дмитра, и он сразу же попытался ухватиться за край лежанки, чтобы отвернуть свое непослушное тело от ставшей уже ненавистной стены. Однако на другой бок ему сразу перевернуться не удалось — правую руку что-то держало. Нащупав кончиками пальцев веревку, он обреченно вздохнул, пытаясь вспомнить, как он тут оказался. Память не захотела приходить ему на помощь, затянув прошедшие события пеленой малозначительных встреч, смеющихся лиц и набором бессмысленных фраз, оставляющих после себя ворох ненужных эмоций.

«В полон никак попал… А слабость моя? — Свободная рука стала суетливо шарить по телу, пытаясь нащупать источник его неприятностей. Уткнувшись в ровный толстый слой холстины, туго обтягивающей грудь, и пошевелив пальцами ног, Дмитр немного успокоился. — Ранен, но не изувечен. Выкарабкаюсь, еще и не в такие переделки попадал…»

Он все-таки отвернул свое ослабевшее тело от стены, натянув до предела веревку, и попытался вытолкнуть из себя непослушными губами просьбу, которая комом стояла в пересохшей гортани.

— Пить… — Хриплый шепот потревожил занавеску в дальнем углу, из-за которой выступила неясная фигура. Спустя несколько томительных мгновений живительная влага потекла в измученное жаждой горло, орошая струйками бороду и стекая по шее.

— Очнулся, наконец. — Ломающийся молодой голос отрока показался знакомым. Дмитр попытался его вспомнить, но мешанина звуков и лиц опять подняла свою круговерть в голове, заставив тело устало откинуться на лежанку и замереть в неподвижности. Тем временем обладатель так и не опознанного голоса вернулся к себе и вышел из-за занавески уже с зажженной лучиной, которую осторожно воткнул в светец рядом с раненым воином.

— Вот теперь я тебя узнал, — с придыханием прошептал Дмитр. — Ты — Завид… тебя Захарий к себе взял на обучение. Тоже полонили?

— Нет, — покачал головой отрок и перебил начавшего говорить ратника: — Тебе нельзя говорить, лекарь запретил. Вот, выпей настой… Как оклемаешься, все узнаешь.

Завид приподнял ему голову и поднес к губам терпкий горьковатый напиток, заставляя выпить его до дна вместе с густым осадком из мелко размолотых листьев, пахнущих чем-то неуловимо знакомым и приятным.

— Как же мы так оплошали? — успел проговорить Дмитр, растворяясь в сладком забытье сна вместе с полными горечи ответными словами отрока.

— Как-как… Как недоумки, жадные и злобные недоумки. Или, как говорят местные жители, больные на голову идиоты!

Следующие три дня Дмитр проспал, изредка пробуждаясь, чтобы выпить настой или перевязать рану, однако вместо Завида к нему на помощь приходила молчаливая женщина, которая указывала, что надо делать, рублеными односложными фразами. Было видно, что язык ей дается с трудом, поэтому спрашивать ее о чем-то не хотелось. Но пришлось, когда Дмитр понял, что терпеть больше не может и выпитое уже не выходит по́том, а настойчиво просится наружу. В ответ на его слова и знаки та кивнула, а спустя несколько минут к нему вошел Завид с каким-то воином. Они отвязали веревку, подхватили его под руки и, несмотря на раздавшееся ворчание, что за угол он и сам дойти может, отвели в ближайший хлев. Только там, справив нужду, Дмитр решился немного размяться и попробовать свои силы, имитируя удары по воображаемому противнику. Однако голову повело, он потерял ориентацию и чуть не угодил спиной в навозную кучу, доказав себе, что ноги его почти не держат и нечего раньше времени думать о свободе.

«Да, баба одной рукой справится, — грустно ухмыльнулся он своим мыслям о побеге. — Что ж, пусть новые хозяева откормят сначала, а потом уж буду доказывать им, что не с тем они связались».

Однако связываться пришлось не с местным воинством, а со своим, пришедшим слегка в расширенном составе. На следующий день почти оклемавшегося ратника посетили с визитом оправившийся после болезни Захарий в сопровождении Завида.

— Это же сколько я провалялся тут, а, Захарий? — вместо приветствия просипел Дмитр.

— Для кого Захарий, а для тебя Захарий Матвеич, — не остался в долгу тот, присаживаясь на предложенную Завидом лавку. — А провалялся ты неделю с малым. И спасся лишь благодаря лекарю местному, спаси его Господь.

— Пусть так… И что дальше? Привязан, как корова в стойле, зубами бы перегрыз веревку, да сил мало, не уйду я далеко отсюда.

— Да и не с кем тебе уходить. Сам я следующим утром отплываю, дабы добраться домой до морозов, а Кузьма с Якуном ныне далече… хоть и обещали меня дождаться в четырех днях пути отсюда. Надеюсь, что не обманут.

— Это как это далече? Это что же, меня бросили как собаку последнюю?! — приподнялся с лежанки Дмитр.

— Цыть у меня тут! — поднял голову Захарий, насупив брови. — Голос он на меня повышать вздумал!

— Прости, Захарий Матвеич, — обреченно откинулся обратно Дмитр. — Не ведомо мне, что случилось со мной, вот и маюсь придумками своими. Помню поединок в круге, помню, как Якун сигнал дал, как секиру бросил, а дальше… Дальше как в тумане непроглядном у меня все. Лица какие-то, грохот… Сам-то ты как? Оклемался, гляжу?

— Оклемался, — с недовольной гримасой махнул рукой купец. — Благодаря опять же лекарю тому. Но лучше бы загнулся и не видел, что вы тут натворили.

— А чего такого натворили? — настороженно переспросил Дмитр. — Тебя выручать шли, Захарий Матвеич. Кажется, мы сразу ринулись на весь, а люди Кузьмы встали с какого-то перепугу! Вроде с ними все оговорено было, однако…

— Ты, что ли, обговаривал, а? — свирепо уставился на лежащего ратника купец.

— Да нет, Якун сказывал… — растерянно пробормотал тот.

— Вот то-то и оно! Говорил он небось, что лекарь тот зельями колдовскими опоить меня хочет да потравить почем зря, да? Свежо предание… Лечили меня! И вылечили, иначе загнулся бы! С края могилы подняли! — Захарий откашлялся и сплюнул на земляной пол. — А Якун твой разлюбезный, пользуясь отсутствием моим, хотел власть под себя подгрести! И слова он ни одного Кузьме не сказал, иначе тот харю бы ему начистил так, что мать родная не узнала. Мыслил он, что как резня начнется, то все волей или неволей к нему присоединятся, дабы за своих вступиться. Ан нет! Не пропил еще Кузьма разум свой и людишкам нашим не позволил до конца слово порушить, которое мы ветлужцам давеча давали. Так что Якун ваш бросил тебя и остальных воев в рубку такую лишь ради того, чтобы спесь свою потешить вместе с корыстью. Слово мое ему дешевле пня березового стало! Проворонил один товар — другой решил мечом взять, нас не спросив!

— Не только ради корысти, Захарий Матвеич! — начал горячиться Дмитр. — За людей новгородских, которых тут побили давеча, отомстили бы мы! Ради этого шли ведь!

— Отомстить… Ох, Якун, Якун. Не сказал он вам ничего! Промолчал, сволота такая! Говорил Кузьма с одним новгородцем выжившим, без свидетелей толковал, так что всю правду вызнал. Сам тот давешний купец на воеводу местного напал, понося его всячески, а перед тем малых детей его в полон взял. Как тому не озвереть? Помнишь, чем дело закончилось, а?

— Думаешь, и нас вздернут? — побледнел Дмитр. — Уж лучше прирежь меня сейчас, Захарий Матвеич, от твоей руки смерть не ропща приму. Не хочу, как последний тать, в веревке болтаться… А верно ли все это? Точно ли знаешь?

— Святая истина! Второго дня я сам с тем воем толковал, да не с ним одним. А Якун о том с самого начала знал, курва! Кузьма после той беседы все сразу ему выложил. Так что кроме своей корысти этой погани на все наплевать было.

— Так… Одно мне объясни, Захарий Матвеич, никак в толк не возьму. То, что по глупости своей мы в это дело влезли, — ты мне растолковал. Однако хоть и властвовал над нами Якун, но решение мы совместно принимали, да и поход наш торговым был — могли бы и разорвать ряд, если бы сами не захотели в это дело ввязаться. Не о нашей бестолковости речь, а о том, как мы силой такой весь не взяли? Даже для нашего ушкуя те черемисы были на плевок один. А дальше бы закрепились за изгородью, и хрен бы нас кто оттуда вышиб: не сравнять их, лапотников, с воями новгородскими. Ну ладно, я стрелу случайно поймал, хоть и не ведаю, как смог это допустить, а все остальные куда смотрели?!

— Кхм… Не стрелу, Дмитр, не стрелу.

— Это кто же меня так приголубить мог один на один? Или скопом навалились? Так сзади меня еще больше десятка бежало!

— Не знаю я, что там было, но людишки толковали, что гром небесный раздался, а потом еще, и еще… Не иначе как поперек промысла Господнего вы пошли. А как первый гром прогремел, так за тобой люди скопом и начали ложиться, а первыми лучники пали… Точнее, глаза им посекло, а дальше уж ветлужцы набежали и добивать их стали.

— Не из-за тына стрелами побили их?

— Нет. Стрелки там были, только…

— Что?

— Малые ребятишки весь ту стали оборонять, как черемисов положили перед воротами. Трое их всего потом и выбежало с самострелами, да еще один перед воротами валялся. Не на них же думать?

— Тетиву спустить дело нехитрое, — угрюмо покачал головой Дмитр. — Но немыслимо из трех самострелов весь десяток посечь одним махом! В одного попасть и то надо уметь, мальцы на сие дело не способны. А что же ветлужцев Якун с остальными не остановил? Одно дело — самим на щит весь брать, а другое — спину нам оборонить.

— Оборонить… А нечего было силком других в бойню втягивать! Никто из оставшихся в сечу не желал лезть, как бы вы их ни пихали. Тем более что к ветлужцам из леса еще помощь подошла, пока вы там пререкались… А уж при раскатах грома так и вовсе все окаменели да креститься начали! Якуна же к тому времени гирькой уже приголубили, дабы распрю меж своими не учинял. Сразу в беспамятстве и свалился.

— Кузьма сподобился?

— Как бы не так… Якун его к себе не подпустил бы. — Захарий поерзал на жестком сиденье лавки, прокашлялся и кивнул на стоящего рядом Завида: — Вот, погляди на этого храбреца, он и выпростал свою гирьку, вначале вызвавшись вас поддержать… Да не гляди ты волком! Прав он был! Надо было пресечь сие гибельное дело, учиненное Якуном! Еще бы пораньше, тогда и вас успели бы отозвать, и не попали бы вы под гнев небес…

— Ладно, как ни ряди, а уж если пошло все наперекосяк, тем же и кончиться должно было. — Дмитр оценивающе посмотрел на владельца гирьки. — Ты, отрок, одно лишь скажи: твоя в этом корысть какая? Якун же тебя со свету сживет, коли повстречаетесь…

— Мальцов тех жалко было, — отвернулся в сторону Завид. — Я с ними целый день провел, они мне как… ну как младшие братья стали! А вы бы их посекли…

— Разве что под горячую руку попались бы — мы же не нехристи какие, совесть имеем. Хотя… раз они с самострелами были, то посекли бы, своя жизнь дороже. Добрая душа твоя, значит, все дело загубила. Ладно… А что это ты с ними сроднился так?

— Разве это словами обскажешь? Сначала повязали меня как щенка малолетки эти. Сворой навалились и повязали. Но зато потом ни словом, ни взглядом не обидели, лишь смешили всю дорогу. Кто так с пленником поступает? А еще и на игрища свои взяли. Ты, Дмитр, не думай, я на детские забавы давно не смотрю, — стал торопливо оправдываться Завид. — Но игра в мяч ох и завлекает!

— Что за чудо такое?

— Мяч-то? Ну, он как голова, только легкий, из кожи, набит сухим мхом. Его в ворота надо загнать, но условия на это есть — руками мяч трогать нельзя и друг дружку бить тоже. А в остальном делай что хочешь… Что там двое вытворяли! Всю поляну прошли, мяч меж собой пиная так, что он ни разу на землю не упал! Я попробовал потом, так только насмешил всех! Однако похохотали и стали учить чеканить…

— Хватит! Уймись, Завидка! — начал смеяться Дмитр. — Мало того что слов от них нахватался каких-то, так тебя еще и понесло, как обычно, не остановить… Головами играют, будто звереныши, надо же такое выдумать! Все, хватит! Будет, я сказал! Захарий Матвеич, ты лучше скажи, кто из наших остался в живых?

— В живых? Пятеро в целости остались, что ушкуй охраняли, да несколько из тех, кто после первой стычки уцелел. Раненых с тобой полтора десятка наберется, из них ты самый тяжелый был. А почти с десяток преставились… — Захарий небрежно, будто отбывая повинность, перекрестился и продолжил: — Всякие раны были, но в основном ветлужцы душу отвели, когда к воротам бежали. Многие после грома подниматься стали, вот их и…

— Сам бы не так сделал? — вопросительно поднял глаза Дмитр, увидев, как купец махнул крест-накрест ребром ладони, будто вычеркивая из жизни заблудших соплеменников.

— Как без этого, своя рубаха ближе к телу… Ладно, Бог всех рассудит! А мы потом выпьем за помин их души, хотя я, кроме тебя и кормчего у Якуна, близко и не знал никого. Радоваться надо, что выживших у вас много осталось. Тех, кто в беспамятстве был или просто под горячую руку не попал, повязали почти сразу, а потом даже и лечить вздумали.

— Для чего лечить? Чтобы порешить потом? Ты, Захарий, обещай мне…

— Успокойся, не поубивают вас. Сговорились мы насчет виры… за всех, кроме тебя. Потому и сижу ныне у ложа твоего.

— Вот как? Значит, одного меня им достаточно? — Дмитр устало запрокинул голову и уставился в потолок. — Чем же я их прогневил, что они не голову Якуна потребовали, а мою? И сколько он за свою шкуру не пожалел отдать?

— Насчет тебя нам не все ясно, но казнить тебя не будут, это точно. Правда, сначала они опять хотели всех на сук повесить, но как раз прибыли их вои во главе с воеводой из Суздаля. Он и упросил собравшийся копный суд по-другому поступить.

— Копа? По старине судят, значит… А сколько воев? Не соврали нам, что и впрямь в этой веси целая сотня наберется?

— Не соврали, четыре воинских десятка пришло на лодьях больших, а болтают, что это еще не все… Уж не знаю, как они в деле, но прибывшие вроде на вид справные.

— И чего этот воевода от нас потребовал?

— Потребовал? По десятку гривен серебра выкуп с каждого. Ну и некоторые доспехи они к рукам прибрали, конечно.

— Эк они хватили, это кто им такое отдаст? — Дмитр, несмотря на слабость, натужно засмеялся. — Легче новую рать привести, дабы отбить родичей, или новых воев нарожать…

— Вот и мы так сказали. Так они знаешь что удумали? Сбросили до гривны серебром, которые в семьи погибших и раненых воев пойдут, но с двумя условиями. Первое про то, что все полоненные ратники на Писании Господнем поклянутся объявить во всеуслышание на торгу новгородском их грамотку. А грамотка та о том, что если любая семья из пятин[48] наших пожелает переселиться на Ветлугу под руку воеводы местного, то им выделено земли будет столько, сколько они обработать смогут. А еще дом помогут поставить с печкой большой и полгривны на хозяйство выделят.

— Ох ты, етыть… Да к ним голытьба одна попрет, дабы монетами поживиться.

— Чтобы поживиться, нужно еще сюда дойти, а монеты выделят лишь тем, кто с детишками.

— А с детишками уже не голытьба, что ли?

— А они и такими не побрезгуют, как я понял. Кроме того, сирот еще созывают… Обещают поставить на ноги, а до той поры учить грамоте, а также ремеслам всяким или воинскому делу, по желанию.

— Утомил ты меня, Захарий Матвеич, враками своими, уж прости за отсутствие к тебе вежества. Или дурни они, каких поискать, или нас дураками выставить хотят! Второе вернее. А то и продать тех сироток в полуденные страны желание имеют.

— И я так думал до беседы с полоненным новгородцем. Про многое он умолчал, но подтвердил, что мальцов местных уже обучают этим самым ремеслам и грамоте. А про науку воинскую ты и сам догадаться можешь…

— Это ты про тех, кто с самострелами был?

— Про них. Кроме того, нет у них тут холопства, и даже закупов не наблюдается. А тех полоняников, кто с мечом к ним пришел, они обещались отпустить через год. Это тебе насчет полуденных стран…

— Все одно из наших пятин сюда люд не дойдет, сгинет по дороге.

— Я не к тому речь веду, хотя думаю, что не сгинут, — помотал головой Захарий. — Они купцам обещались платить за провоз этих людишек. С каждой привезенной семьи сотую часть со стоимости своих товаров скидывают, или по два десятка кун с каждого ребенка. Но только с тех, кто своей волей прибыл. Каждый сам может выбрать себе выгоду…

— Так можно навезти кучу людишек и железом целый ушкуй набить за счет того, что половина цены скинется! Был бы товар.

— Товар есть. Про утварь сам знаешь, обещали в достатке привезти к лету, а еще показывали они мне разные кованые премудрости и мелочи скобяные: сошники, ножи зело острые, наконечники для стрел, гвозди… да много всякой всячины. Говорят, что вместе с посудой железо доброе привезли, так что к лету нам под заказ сделают что захотим. И дешево.

— Ты купец, тебе виднее…

— Да пусть лжу возводят, коли хотят, раз монет за заказ не спрашивают загодя. А если товара не будет, то к ним в следующий раз и не придет никто… Да и железа доброго в этих болотах отродясь не было и не будет, так что доставили издалека, как же иначе? А что касается привоза людишек… Скажи, какой купец смердов к себе грузить будет в ущерб воинской силе своей? От силы три-четыре семьи возьмет… Но возьмет, оттого что его прибыток от перевоза зависеть будет. А ветлужцам от этого та польза, что воев меньше с купцами придет, да и смердов этих на землю осадят.

— Если с пятин людишки сюда потянутся, то как бы князь наш не обиделся… — хмыкнул Дмитр.

— Когда еще то время наступит. Мстислав ушел к Киеву поближе, от отца великое княжение потихоньку перенимать, а сын его силы в Новгороде не имеет, так что не до того ему будет… Ладно, опять я отвлекся от главного! Я про запрет холопства тебе намекаю на землях этих.

— Мыслишь, подневольные людишки побегут сюда?

— Тьфу на тебя… Не дай бог, тогда нам никакой торговли здесь вовек не увидеть. Выжгут эти земли и соли набросают, дабы не росло ничего.

— Ну уж…

— Уж ну! Я про твою судьбу намекаю.

— Тогда договаривай, а то меня в сон уже клонит от речей твоих, — криво улыбнулся Дмитр. — Прибьют меня или нет?

— Было еще второе условие. И выдвинул его тот ратник, с которым ты дрался в круге…

— Выжил, значит? То-то мне показалось, что скользнул вниз он перед броском моим. Отомстить хочет или просто еще раз силушкой померяться? В любом случае я ему не откажу — хорошо дерется, да и нюх у него… Как он прознал, что у нас что-то затевается, а?

— Бьется неплохо, но ты сильнее. Однако не годен он теперь для битвы ратной: рука у него левая не двигается, да и не виру с тебя просит. На службу они тебя зовут, Дмитр. Сначала расспрашивали Кузьму, кто у нас сильнее в воинском деле. Узнав про тебя, вызнавали твою подноготную до седьмого колена — не нравилось им, что под Якуном ты ходил…

— А кто меня, кроме него, возьмет? Я ведь кому ни попадя могу правду в глаза сказать — кому такое любо? Каждый норовит за меч схватиться. А Якун мне драться не запрещает, наоборот, подзуживает постоянно. Правда, из его людей со мной уже не связывается никто…

— Вот это им тоже отчасти понравилось. Говорят, для обучения воев им человек нужен, на три года ряд будет, а потом иди куда хочешь. Жить свободным человеком будешь, роту воеводе принесешь. Одно условие — норов свой только при обучении показывать.

— Не смогу, ты же знаешь.

— Знаю, но они сказали, что болтать тебе не запретят, лишь бы сам на правду не обижался. А поединков столько на той учебе обещают, что до постели будешь еле доползать.

— Ну-ну…

— А Якун, земля ему пухом, — Захарий улыбнулся каким-то своим мыслям, — от роты тебя освободил. Вот так.

— Что, помер он? Перестарался ты, Завид?

— Нет, это просто Захарий Матвеич присказку от ветлужцев перенял, — довольно блеснул глазами отрок.

— Это какую же?

— Да они, как про Якуна скажут что, так всегда добавляют: земля ему пухом или, мол, вечная память! — Улыбка Завида расползлась во весь рот.

— Думаешь…

— Уверен, не забудут они его! Воев простых еще могут простить, а Якуна — нет. С остальными свары не стали затевать из-за него, да и остальных воев отдали: все-таки Кузьме еще сюда приходить летом… — Завид покосился на Захария, не рискуя говорить за него. — Однако насад[49] небольшой за день до ухода Кузьмы и Якуна убыл, а там вперемешку и черемисы и ветлужцы были. Дорога в верховья Ветлуги длинная — кто знает, откуда стрела прилетит? Ты что, плохо тебе?

Бледное лицо Дмитра раскраснелось, а плечи стали мелко подрагивать, будто он сейчас не выдержит и расплачется. Наконец с трудом сдерживаемый хохот вырвался наружу, перейдя в натужный кашель:

— Ох-хо-хо… кха-кха… Мне эти вои все больше нравятся. Головами играют, живого человека поминают как покойника, в купеческих делах тебя перещеголяли, Захарий Матвеич, а виру… виру они стребовали, какую изначально захотели. Не будет мне с ними скучно, ой не будет!

* * *

Солнце уже скрылось в серой хмари набежавших туч, и дневной свет, падающий из оконца под крышей, почти не освещал неприбранного стола дружинной избы, за которым сидели и чего-то ждали несколько человек во главе с воеводой. Тот застыл насупившись, краем уха слушая, как староста жалуется на погоду и свою спину, разболевшуюся совершенно не ко времени.

— Погодь малость. — Ладонь Трофима прервала стенания Никифора. — Вестник донес, что закончил лекарь наш Свару лечить… Чего же он не идет?

— Оперировать закончил, — вмешался Николай, нимало не смущаясь взглядов, осуждающих того, кто посмел поправить воеводу. — А само действо называется операцией. Сращивать сухожилия — это вам не хрен собачий, а очень даже серьезное дело. И не факт, что все получится, так что будьте готовы ко всему. Сначала разрезать надо рану…

— Что же он сразу не срастил? — нашел новую тему для разговора Никифор, которому невмоготу было сидеть в четырех стенах в ожидании каких-то событий. — Не пришлось бы тогда заново его резать…

— Потому что Свара без памяти был, стоеросовая ты башка. Как бы он сказал, что рука у него не двигается?

— А сразу как очнулся? — продолжал настаивать Никифор. — Пока рана не заросла?

— Не… — помотал головой Николай. — Уже нельзя было.

— Это почему? Не оттого ли нельзя было, что ты не понимаешь ничего в лекарском деле? И сам ты похож на эту… стохреновую башку, вот!

— А я и не говорю, что понимаю что-нибудь, — улыбнулся в усы кузнец на переиначенную поговорку. — Я просто заранее поговорил со Славой, потому и знаю все наперед. На лучше съешь семечку жареную…

— Это из тех желтых цветков, что выросли у вас на огороде? — опасливо потянулся за семечком староста. — А что одну-то? Дай хоть пяток…

— Не дам, — отрезал Николай, раздавая всем по одной штуке. — Это только на пробу. По весне раздам по малой горсти — посадите, вырастите, тогда и лузгайте на здоровье, а кто захочет — может и масло гнать подсолнечное.

— Это как это… гнать?

— Колесо подливное плотники уже ставят для мельницы выше заводи, туда же и пресс поставить можно. Однако для этого сначала надо целое поле семечками засадить.

— А картошку вашу дашь попробовать? Вспомни, что обещал!

— Не-а, эту совсем не дам — мы сами не будем есть, хотя и хочется. А обещал я поделиться, а не дать попробовать! Вот по весне и наделю глазками тех, кто огороды под нее подготовит. А еще морковью и луком. От первой семян хоть завались, а вот лук пока только на чернушку пойдет, ну… на луковички малые.

— Да знаем уже, — махнул рукой Никифор и устало вздохнул. — Бабы все уши прожужжали про овощи твои, всем попробовать охота. Кое-кто не выдержал да семечко-другое за пазуху положил… кхм. Вдруг передумаешь, а они на огороде вашем горбатились.

— За картошку руки оборву, а остальное… Пусть чуть-чуть семян разбежится, мало ли что случиться с нашим хранилищем может. Я и сам все по нескольким местам раздам для пущей сохранности. Ты только скажи бабам, чтобы без моего благословения не сажали…

— А ты батюшкой заделался? Или на самом деле слово заветное шепнуть надо?

— Да нет, просто уши надеру тому, кто придет за этим словом. Чтобы неповадно было без разрешения что-то брать. Спросили бы, так дал без вопросов… Просто мне пока лучше знать, как семена эти хранить, особенно картошку. Кстати, надо бы под нее новую землицу отвести. Это как раз тот случай, когда лес свести не жалко… И так, правда, совсем неплохо получилось — по полтора десятка крупных клубней на куст в лучшие годы у нас не бывало. Однако для того, чтобы ее раздавать, нам надо гораздо больше, так что опять глазками сажать будем. В разных местах.

— А вот насчет озимых…

— А что не так?.. — автоматически произнес Николай и тут же замахал руками. — Я же отправил вас к Вячеславу, вот и решайте все вопросы с ним. Он специалист в этом деле, а не я. Так что просто безропотно делайте все, что он велит…

— Так что там за разговор про Свару был? — вмешался Трофим, не дождавшись, что Никифор вернется к лекарским делам. — Почему нельзя было сразу жилы эти ему шить, как очнулся и почувствовал, что рукой двинуть не может?

— Начну с самого начала, — огладил свою бороду Николай, стараясь собраться с мыслями. — Во-первых, опыта у Вячеслава маловато, не разглядел он при обработке раны, что сухожилие перерезано, больше озабочен был, чтобы Свара кровью не истек. А уж когда очнулся он, резать было нельзя, потому что мог получиться болевой шок… Умер бы он!

— От боли?

— Да, сердце может не выдержать, если человека часами резать. Если бы ты опий не привез, то и сейчас бы Вячеслав не взялся Свару заново вскрывать.

— С трудом я те лепешки нашел в Суздале. Торговец один иноземный продавал бабам, чтобы дети их не плакали.

— Ага, наркоманов с детства воспитывают…

— Про что ты?

— Да нет, продолжай…

— Да я уж и закончил. Кабы знал, сколько стоит зелье это, нипочем бы не стал соглашаться привезти его по просьбе Вячеслава.

— Могли бы и местным средством обойтись, не все же посконные рубахи шить из него. Ну да ладно, это дело Славы — про что говорить, а про что и умолчать… — еле слышно пробурчал Николай, а на просьбы говорить громче лишь вздохнул и ответил: — Прости, воевода, разворчался я что-то сегодня, старею, что ли. В любом случае ткани у него в ране, то есть кожу и мясо размозжило топором, и надо было выждать, чтобы все немного зажило. А теперь в сон его лепешками твоими Слава вогнал — и сшивать сухожилия шелковыми нитями будет. Что уж получится — бог его знает, но нитки эти вроде рассасываются в теле через год, да и Свара на все готов был, лишь бы руку вернуть…

Послышались торопливые шаги, отдающиеся гулким эхом от длинного наклонного помоста, и в низенькую дверь, согнувшись, зашел Вячеслав, молча прошел к братине с хмельным медом и шумно сделал несколько глотков.

— Допивай уж, для тебя всю припасли… — кивнул воевода. — Николай говорил, что у тебя после шитья руки завсегда дрожат. Все обошлось?

— Вроде да. А если пить много, так и во время шитья дрожать будут, — ответил лекарь и, отставив посудину, устало опустился на лавку, прислонившись спиной к стене. — Рассказывайте, о чем договорились? И как ваше путешествие прошло, если коротко? Я, наверное, один о нем не слышал ничего за делами своими…

— Чего тут говорить, — махнул рукой воевода. — У вас эти самые дела не в пример нам прошли. И расторговались неплохо, и оружием побряцать успели. Стоило ли уезжать?

— Говорил же я, Трофим, что моя это оплошность, — донесся из угла голос Петра. — Раз виноват, то наказывай, как пожелаешь.

— Твоя, моя… наша! И хватит виниться, лучше думай, как летом гостей торговых встречать и дружинных новых готовить! Ладно, Вячеслав, опишу я тебе слегка поход наш прошлый, потому как тебе со мной отправиться предлагаю в новый…

— Куда это?

— Давай по порядку и не перебивай воеводу своего, — устало глянул на лекаря Трофим, с сожалением понимая, что на новых членов общины надо было рявкать еще три месяца назад, а теперь уже несколько поздно, и лишь ехидным замечанием иной раз можно добиться, чтобы они вовремя замолчали. — Если коротко, то без помощи Василия Григорьевича, сотника суздальского, нас бы по миру пустили. Он и с купчишками свел, которые часть товара по сходной цене скупили, и к тысяцкому подход показал, дабы столковались мы с ним по мерянам. А пока по людишкам рядились, Лаймыр за три дня остатки товара на торгу распродал. Цену мы установили чуть ли не на треть меньше вашей, так что иной работник, скопивший с весны более полугривны, в хозяйство свое мог котелок добавить. Однако на выкуп мы изрядно потратились: по гривне кун нам каждый из тех мерян обошелся, — так что сотня из прибыли сразу долой. В копилку нашу разве что соизволение ростовского тысяцкого и дальше с нами дело иметь… Мытного[50] немало отдали, хотя Василий Григорьевич и толковал, что это по-божески. Всех пошлин на четверть от стоимости товара набралось.

— Товар с двух плавок забрали? Э… извини, что прервал, Трофим Игнатьич, — все-таки выдал Николай, уловив недовольный взгляд воеводы.

— Тебе лучше знать: одних котлов четыре сотни было. Поработали вы изрядно! Если ты про доход, то за вычетом мыта, выкупа и… прочих расходов получили мы шесть сотен гривен кун и еще два десятка к ним. Не считая выручки от мягкой рухляди, которая одной частью в общину Переяславки пошла, а другой отякам на раздачу. Сколько с полей наших вышло кадей[51] ржи, Никифор?

— Э… Всего у нас восемь сотен работников в двух весях набирается. С бабами. По полкади на душу собрали. И это если с малыми детишками считать, а без них еще больше. Да ты еще привез столько, что иным гребцам ноги поставить было некуда, мало что за борт все не вываливалось. Как только не потопли по пути сюда?

— Не потопли же, а ненастье один раз переждали. Веса в том хлебе всего ничего, а вот места занимает… Не дело его на боевых лодьях таскать, что-то другое измысливать надо. Так вот, на пять сотен гривен мы шесть сотен кадей ржи купили. По десять кун коробь[52] вышла. Хватит нам?

— И по кади на душу хватило бы, а так с излишком останемся. А уж остаток гривен…

— Ты не части, Никифор, — прервал излияния старосты воевода. — Где он, тот остаток… Вы, Петр, сколь выручили?

— Четыре с половиной сотни гривен кун. Серебром расплатились купцы, хотя и должны нам около сотни остались.

— Серебром? Хорошо живут они в своем Новгороде. Тогда вот что… Посчитайте, кто сколько пробыл на работах общинных, и рассчитайтесь. Делите триста кадей ржи, сотню гривен и всю утварь, что осталась. Сотню кадей и посуду по надобности за теми отяками закрепите, что наособицу еще живут…

— Много им хлеба будет, — протестующе вскрикнул староста. — Они посудой уже много похватали за уголь свой.

— Так рассчитайтесь с ними из названного мной до конца, а сколь зерна останется — с мерянами поделитесь: обещались мы им, что прокормим эту зиму. Устроились они уже?

— Достраивают дома недоделанные в Сосновке — они же следом за тобой прибыли, а ты с неделю всего здесь, — задумчиво кивнул староста, производя в уме какие-то свои подсчеты. — Потесниться пришлось, но ничего, гораздо хуже жили. Эх, а их две сотни душ я и не посчитал еще!

— Ну так посчитай… и поспрошай, чего им еще надобно. А то, что останется после от двух сотен кадей, в запас убери. Слышишь, Никифор? Мало ли как дело повернется… Да! И работникам, что я привез, тоже выдели зерна по надобности. — Трофим на мгновение задумался и мрачно выдохнул: — Так и не останется ничего…

— Знамо дело, если выделять всем подряд! Это ты про холопов суздальских речь вел? На них остаток монет истратил?

— Никифор!

— Э… да ить я что? Просто спросить хотел одну закавыку. Они же в Болотном селятся, в школе, только… Ты же их с семьями выкупил, а на земле селить пока запретил. Кем они будут у нас?

— Мастеровые они людишки, ими и числиться будут. Два кузнеца среди них есть с подмастерьями, остальные плотники да гончары. — Воевода посмотрел в сторону Николая. — Как устроятся, забирай все полтора десятка семей со всеми потрохами к себе. Считай, это тебе подарок за то, что для нас сделал. А то ты жаловался все, что людей у тебя не хватает.

— Это что же, — с придыханием спросил Никифор, озадаченно переглядываясь с растерянным новоявленным хозяином, — ныне один он всеми холопами владеть будет? Один на все веси наши?

— Да угомонись ты, старый пень, так и знал, что не поймешь! Никаких холопов, так всем и скажи! Были они всю жизнь вольными людишками, только потом по дурости своей в закупы подались, а следом и в холопов обельных превратились. Составишь с ними ряд на десять лет, как положено: пусть выплачивают понемногу все, что на них потрачено было. И еще условие поставишь мое — никуда отсель не переселяться до того срока и не болтать о работе попусту, вот и все. Не захотят — скатертью дорога…

— Фу-х, — облегченно выдохнул староста, немного успокоившись. — А нам показалось, что передумал ты насчет холопства. А уж как они изумятся… Вольную дали, кровом над головой обеспечили, хлебом завалили по самую…

— Все, Никифор, потом языком болтать будешь. Эту твою нужду мы вроде поправили, Николай. Есть ли у тебя какая другая надобность?

— Да вроде нет, — задумался тот, стараясь свыкнуться с мыслью, что испытывать недостатка в людях он некоторое время не будет. — Проблемы есть, как не быть, а надобность…

— Что не задается у тебя?

— Сам пока не понимаю. На тот случай, если случится что со мной, объясню немного…

— Ты поперед своей смерти ее прихода не загадывай, — цыкнул на кузнеца воевода. — Она сама знает, когда прийти.

— А мне мнилось, что она рисковых любит…

— Так то рисковых. Мы под мечом каждый день ходим и ее дразним, оттого она нас и запоминает.

— А у меня дело не легче. Я уж не говорю, что я в эту домну не раз срывался и на веревке повисал — это все моя торопливость меня подводила. А вот не ровен час авария какая-нибудь случится, тогда жидким металлом так обварит, что не спасет меня ни Вячеслав, ни сам Господь Бог. Я иногда подхожу к домне да прислушиваюсь, как она дышит и стонет… перекладывать ее пора. А как я пару седмиц назад конвертер запускал…

— Кислородный, что ли? — недоуменно уставился на него Вячеслав.

— Да нет, — хмыкнул Николай. — Откуда у меня кислород? Хотя… принцип тот же. А ты никак новостей насмотрелся в свое время?

— Ну да, трудовые будни пятилеток. Так что с конвертером? С ним основная морока?

— Ага. Представьте себе небольшой такой куб… почти куб, — начал водить руками Николай, обрисовывая в воздухе размеры своей новой игрушки. — Само собой футеровка из доломита, и вся мощность с водяного колеса подается на мехи, которые воздух в сопла на дне конвертера качают. Решил я для пробы слить чугун в него прямо из домницы, переключил мехи, выбил пробку… Кстати, плохонький чугун тот был, из отяцкой руды. Так вот, заработало все! В первые минуты аж искры полетели вместе с брызгами металла, всю бороду мне спалило, насилу отскочил. Слил шлак, сыпанул извести, а вскоре уж и основной процесс пошел, пламя над горловиной встало. Как углерод выгорел весь… ну, уголь в металле, тогда уже бурый дым столбом повалил. Через пару минут сыпанул я туда угольной пыли для раскисления да помешал быстренько длинной кочергой.

— Так вроде все получилось, так?

— Ага, разлил сталь в чушки и Любиму отдал. Потом из того металла Петр купцам новгородским всякие скобяные изделия показывал. Вроде понравилось им, а?

— Не то слово, — донеслось из угла, где пристроился Петр. — Аж засветились все, когда я им пообещал к лету сделать столько, сколь они закажут. А ножи разве что на зуб не пробовали, но остались довольны. Особенно цене.

— Ну, сталь там, кстати, не ахти какая была, — расплылся от удовольствия Николай, однако через мгновение взял себя в руки и стал раскладывать по полочкам проблемы: — Сера, наверное, не вся выгорела… Я поэтому в следующий раз чугун из нашей руды взял, которая гораздо лучше была. Расплавил его в вагранке, слил через летку из копильника расплав и стал ждать искр и пламени… Ну и дождался. Побулькало немного все — и застыло к чертовой матери! Весь конвертер тоже пошел к ней же, лишь чугун еще сгодится на переплавку! Вот и гадаю теперь, что делать.

— Так разница только в руде была? — подал голос Вячеслав.

— В ней, родимой… — кивнул кузнец. — И ведь весь чугун из руды нашего болотца на загляденье вышел! На пилораме зубчатый рельс ходит как часы — ни трещинки, ни выбоинки. Я на пробу две чушки расколотить попытался. Из отяцкой руды одна лопнула от усилий моих, а из нашей — хоть бы хны… А вот почему он не дуется, никак не пойму!

— Потому что! — хмыкнул Вячеслав. — Неужели не понятно? Или тяжелее тот чугун, или вязче. Если дело иной раз не получается, то бестолковым что надо делать? Точно! Прыгать на месте, пока мозги на это самое место не встанут.

— А то я тебя бестолковее… ветеринаришка плюгавый, — оскалился Николай. — Понятно, что в первом фосфора было больше. Только я из плотины все выжал, мехи сильнее качать не могут, сопел на дне конвертера прорву наделал и высоту его уменьшил. И ничего!

— Тогда мехи меняй, тракторист несчастный, ты же сам говорил про какие-то поршневые воздуходувки!

— Говорил, а что толку? Сейчас вот лежу по ночам и выдумываю их заново! Думаешь, я схемы всего на свете с собой захватил?

— Так и я анатомического атласа в рюкзаке не нес!

— Цыть, мастера! — привычно всех расставил на места воевода. — Аж взопрел, пока вас слушал! Ничего не понятно, но… кидаться дерьмом друг в друга перестаньте! Что смотрите, рот раскрыв? Я не один в Суздаль плавал, а от Ивана вашего дальше кормы не сбежишь. Делом давайте займемся, а проблемы свои ты когда-нибудь решишь, Николай. Только я тебе еще одну работу подкину. Для Ивана надо црены отковать — это не к спеху, по весне ему отправить надобно…

— Это что за диво такое?

— Црены? Хм… Они похожи на огромные сковородки, несколько саженей в ширину достигать могут. Нужен црен, дабы соль из него выпаривать. Ты поспрашивай других, может, тебе кто понятнее объяснит, а мне не довелось их глазами видеть… Так, с тобой все. Петр, две сотни гривен с Никифором поделите и спрячьте подальше. Остальное я с собой заберу.

— Так куда ты едешь, воевода? — Петр ощутимо напрягся. — Опять на меня весь оставляешь?

— Угу. Погодь чуть, пока не забыл… — Трофим удобнее устроил локти на столешнице и достал лист бересты, исчерканный извилистыми линиями. Уперев ноготь указательного пальца в одну из загогулин, воевода поднял взгляд на своего старого друга. — Помнишь то место над Ветлугой, о котором мы тебе с Иваном толковали? Там еще одинокая береза на вершине холма стоит… Давай собирай десяток людишек, что за себя постоять могут, и отправляй туда на зимовье. Как разведают, что в округе творится, в том числе по рудам всяким, пусть лес заготавливать начинают на изгородь и избы. Полусотню человек там по весне поселим, может быть, даже крепостицу на холме этом поставим.

— А кугуз ветлужский?

— Лаймыр ушел к нему на насаде договариваться сразу по нашем сюда приезде, заодно и по поселениям своим пройдется и предупредит о зимовье. Ведь мы не просто для жилья на землице той встаем, а чтобы домницы в округе строить для поселений черемисских. Захочет — пусть своих воинов в крепостицу сию посылает, дабы душа его спокойнее была, так и передал ему… Кстати, от Гондыра вестей не было?

— Нет, — помотал головой Петр. — Он на волоке хотел остановиться, чтобы там подождать судно Якуна, а туда идти седмицы полторы-две. Не волнуйся о нем — на своей шкуре он почувствовал меч новгородский, так что гонор его если и был, так мигом слетел, как шелуха эта с семечки… Сделает дело как надо, ввязываться в драку не будет. Так куда ты идешь?

— Куда? Вот какое дело, братцы… Уж более двух десятков лет прошло, как ушли мы с моря Русского[53] из-за усобиц наших. А со смертью Олега Святославича два года назад Тмуторкань и вовсе Царьграду отошла.

— Одно Олешье осталось… — добавил Петр, заложив руки за голову и приготовившись слушать нерадостные новости.

— Вот-вот, но толку с того Олешья, малая капля крови нашей в устье Днепра. Суздальский тысяцкий нам все подробно рассказал, только вот сил у меня нет, чтобы донести вести до вас, дайте с духом собраться…

— Не тяни, Трофим, — подался вперед Петр.

— Ныне… ныне мы земли около Сурожского моря оставили… — Безрадостные слова воеводы сразу застряли в вязкой тишине. — Ушли последние поселенцы с Белой Вежи.[54] Пала последняя крепость на Дону, которую еще Святослав нам завоевал, и ныне нет у нас пути на восток. Саркел пал под копытами уходящих в Грузинское царство половцев… Да к тому все и шло последние годы.

— Земля незнаемая… — протянул Вячеслав и, чуть помедлив, схватился за братину и сделал внушительный глоток.

— Про что ты, Слава? Слово уж больно знакомое, — встрепенулся Николай.

— Пройдет много лет, и скажут так наши… потомки про эту землю, — продолжил Вячеслав не столько для своего земляка, сколько для остальных.

— Да и ныне незнаемая, — выдохнул Трофим. — Дабы шеломом Дону испить, рать в целую тьму снаряжать надобно. Поедешь со мной, Вячеслав? Несколько тысяч беловежцев пришло на земли киевские, и принял их с радостью князь Владимир. Часть по черниговской земле на реке Остер осела, где выходцы от них еще раньше поселение основали. Их купцы по разным городам киевским разошлись, а остальным беловежцам Мономах отдал пустующие городища на реке Воронеж. Добрые мастера среди них есть, и воев в достатке, часть из них в свое время из самой Тмуторкани в Саркел переселилась. Все христиане, хотя кровь в каждом течет самая разная… Не раз по молодости мы с Петром в походы туда ходили — может, и отыщутся знакомцы наши.

— А я зачем вам нужен? У меня и тут дел невпроворот, — чуть подумав, озадаченно покрутил головой Вячеслав. — Пацан отяцкий, Мошкой его ребята зовут, пластом вторую неделю лежит. Не знаю, куда судьба его выдернет, на тот ли свет, на этот ли, но… надо мне с ним быть. Тимку в очередной раз подстрелили! Что же вы делаете, а? Он же нас второй раз спас, только на этот раз ему другие ребятишки помогали. В прошлый раз так и вовсе троих буртасцев завалил… может, поэтому от них до сих пор никто мстить не явился, а?

— Пошто пеняешь юными отроками, Вячеслав? — мрачно вскинул голову воевода. — Отдариться ему? Предлагал в прошлый раз, так он самострел выпросил. Что еще? Все отдам…

— Ах, вот про что ты подумал, Трофим Игнатьич. Мол, я ему выпрашиваю что-то, раз серебро делили? Хотя, может, и выпрашиваю… Одень ты этих отроков в кольчуги, а? Ведь добыли не одну, и по росту наверняка подобрать можно что-то? Неужто не жалко пацанов, что под выстрелы лезли в посконных рубахах?

— Понятно. Никак я не привыкну, лекарь, что ты прежде о других заботишься, а уж потом о себе. Будут им доспехи… Слышал, Петр? Хоть с новгородцев побитых отдай, хоть с воев своих сдирай, кто службу плохо несет, но подбери мальцам по росту с небольшим запасом — пусть привыкают к тяжести воинской. Э… про воев наших я шуткую, но в остальном… И пока Сваре неможется, подбери воя, кто станет с детишками заниматься.

— Буртас полоненный есть, Алтыш, — мгновенно ответил Петр, показывая, что уже думал об этой проблеме. — Его Свара сам хотел на новых дружинных поставить, если твое дозволение на то получит.

— Полоненного? Кхм… Тут сам думай, не было меня довольно долго, чтобы вопросы такие наскоком решать. Да и одно дело — дружинники, другое — дети малые… хм… почти отроки. Тут особый человек надобен. Если буртасец сойдет для этого дела, то вольную ему даю, и… пусть ряд подпишет. А еще серебра ему посули. Что дальше?

— Два вопроса, воевода… — улыбнулся Вячеслав. — Все никак не узнаю, зачем вам я?

— Ты сам сказывал, что новых людишек всех через тебя пропускать, так?

— Так.

— Вот на месте и отберешь всех по здоровью. Сидели они на торном пути, болезни у них всякие могут быть, так что лучше сюда их не тащить — прав я? Знахарка тебя сумеет заменить?

— Заменит, если простые случаи будут… Все так, Трофим Игнатьич, уел ты меня. Два дня дашь? За это время мальчонка или оклемается, или…

— Дам, сами еще не изготовились. Что за второй вопрос?

— Э… я все понимаю, Трофим Игнатьич. Двести гривен туда, сотня сюда… Петр распределит, Никифор отдаст. А если Никифор так посчитает, что лишнее серебро у него в мошне появится?

— Что?! — суетливый и невзрачный староста сделал такой рывок через стол в сторону лекаря, что всем осталось лишь отдирать его руки от рубашки Вячеслава.

— Ты в уме ли, лекарь? Если мы своим доверять не будем, то как жить тогда вместе? — привстал воевода из-за стола.

— Я в своем уме, и… Никифор, ты прости меня, не хотел я тебя обидеть ничем. Не про тебя речь, а про то, что торговаться вы хорошо умеете, а вот считать нормально не приучен никто. Я ни разу не видел никаких записей. Где что лежит, сколько оно стоит, приход, расход… Меня в свое время налоговая за копейку драла, а у вас гривны туда-сюда летают! И никто не знает точно, сколько товара! Из-за проданной пушнины до сих пор клочья по Сосновке летают. Никифор отдал им серебро одним куском, и никому нет дела, как его между собой люди делить будут! В общем, воевода, хоть тебя буду учить, хоть любого на твой выбор, но должен быть человек, умеющий счет товару вести, а также приход и расход казны правильно составлять. Сам я многого не понимаю, но вы все тут вообще раздолбаи… Людей везти собрались, а у самих даже мыслей нет, как налоги с них потом считать. Одним металлом жить хотите? А если он кончится, или Николая трамвай переедет, тогда что? Не согласитесь — не поеду!

— То, что серебро одним куском дал, это правильно. Может, надумают его сообща на дело какое полезное пустить. А вот про раздолбаев я уже слышал… от Ивана. — От усмешки воеводы лекарь разве что не отпрыгнул назад. — В общем, так, Вячеслав… За слова твои гнусные я тебя на растерзание своей жене отдам. Слышал, как она торговалась? Вот и я только наслышан, надо бы воочию увидеть, как она тебя за глотку возьмет. Времени у нас на реке Воронеж будет вдосталь, вечера долгие, а Улина у меня баба разумная… Пока всю душу из тебя не вытрясет, спать не ляжешь!

— Эхма… Так только тебе от этого, воевода, худо придется.

— Что так?

— Если Улине со мной учебой заниматься, с кем тебе бока на ночь греть?

— Что?! — Грозный вскрик Трофима вынес Вячеслава в сени в одно мгновение, а на пути воеводы стеной встали Никифор и Петр. — Да сядьте вы, — махнул рукой воевода сразу же после исчезновения лекаря и сел на свое место. — Я уже привык за плавание свое к одному малохольному. Главное тут — рявкнуть погромче, сразу все по углам разбегаются. Да и лекарь нам всем живой нужен, нешто я не понимаю? А они не столько обидеть норовят, сколько язык свой острят. Коли друг дружки рядом нет, так другим достается. Ну ничего, мы этот язык и обрезать под корень можем… Вон Николай уже ухмыляется, сей миг что-то скажет, а ну подь сюда, кузнец! — Трофим потянул из-за сапога нож и ласково поманил им Николая к себе. — Не маши рукой, будто я шуткую! Ну, что же ты вскинулся из-за стола и поскакал неведомо куда? Никак лекаря успокаивать? Дверью не хлопай! Тьфу… Ну вот, теперь можно и о них побалакать. Все как один вежи не имеют к тем, кто над ними стоит. То ли сами не из последних людей были, то ли все так общаются в землях их потерянных, то ли власть имущие у них так погано себя вели. Однако руки у всех золотые, за то их прощаю и вам велю. Кабы не они… ну да ладно, не петь же им песнь хвалебную — как бы не лопнули от спеси, если невзначай услышат ее. Давай, Петр, доставай тот бочонок, что под лавкой стоит, и наливай в братину, расскажу я вам, как на двух лодьях уходил, а на трех пришел. Или вы подумали, что серебром мы расплачивались за новый парус, дабы зерно домой привезти? Как бы не так, слухайте… Вышли мы в низовья к Лаймыру на ушкуе и двух буртасских лодьях, с последними у нас промашка как раз и вышла. А что было делать? До насадов у плотников руки так и не дошли, они еле на плаву держались…

Глава 5

Речная засека

Едва теплившийся в овражке костер неожиданно полыхнул в ночную темноту снопами ярких искр, сопроводив этот фейерверк глухим треском смолистых поленьев, и на мгновение высветил две неясные тени, пытающиеся ускользнуть от разлетающихся в разные стороны угольков. В конце концов, одна фигура наклонилась в сторону, и на разгоревшийся огонь посыпался песок, после чего едкий дым густым клубком окутал оба силуэта, выдавив из них забористый кашель и заставив часто махать рукавами посконных рубах.

— Ну что же ты, Кежай, сосновых дров набрал, да еще и сырых в придачу, а? — Утробный бас говорящего разогнал царящее в низине молчание.

— Сам бы и ходил за ними… — отозвался второй голос с нотками недовольства. — А то воды тебе принеси, в котле нагрей, раков свари.

— Так ты же моими раками собираешься угощаться, так?

— Почему это?

— А кто за ними в речку лазил?

— А я светил…

— Светил он… даже ног своих не замочил — так старался!

— Зато котелок мой! Как бы ты раков иначе сварил, а?

— Как-как! Запек бы. Пусть вкус не такой, зато не слушал бы твоего нытья. Расскажи лучше, как котелок тебе этот достался?

— А то ты давеча, Паксют, не слушал, как я перед мужами честными распинался?

— Да я лишь под самый конец твоего рассказа подошел…

— Да? Ну ладно, слушай… Как водится, сторожил я лодьи купцов булгарских, которые пять дней назад остановились у нас, перед тем как по Итилю[55] вверх подниматься. Мыслю, к новгородцам шли с шелком из стран заморских, вот.

— Ага, так они тебе и рассказали куда идут, — Паксют недоверчиво покачал головой. — Да и сторожить нам товар свой не доверит никто! Наше дело порядок на пристани блюсти, сбор побережный принять да услужить купцам чем-нибудь. В основном — услужить, про мыто им даже не заикайся! Все-таки булгарцы в нашем городке чрезмерную власть забрали. Куда только инязор[56] смотрит?

— Куда-куда! Далече он от этих мест, — махнул рукой Кежай и стал снимать свой котелок с огня. — Да и не станет он с Великим Булгаром распри затевать, не с руки ему с ним за эти места ссориться — на Итиле сила не за нами. А торг наш хоть и невелик, но в казну прибыток ему дает, побережное[57] опять же…

— Да, место у нас самое что ни на есть торговое, все пути через нас идут. А раздолье какое! Итиль с Окой как разольются по весне, так противоположных берегов иной раз не видно…

— Ну это ты лишку хватил, да и островки по всей реке натыканы, — возразил Паксют, не отводя глаз от пышущих жаром раков, раскладываемых его собеседником на крышке от берестяного короба. — Так что там дальше случилось у тебя?

— А на чем сказ мой споткнулся? А, на купцах булгарских! Куда им еще идти, кроме Новгорода? По Оке ныне не рискнут: суздальцы сильно осерчали на них, могут и товар отнять. А вот вверх по Итилю можно и проскочить, ростовцы всегда своим умом жили и из-за обид разных могут закрыть глаза на повеление своего молодого князя. Ну так вот… В тот раз Чипаз уже задвинул светило чуток за край земли, так что понемногу сумерки на землю опускаться стали. Сошел я к урезу воды, крошки хлебные бросил в реку, чтобы Ведява[58] за ноги к себе не утащила, зачерпнул полный берестяной туесок и отнес к костру… Сижу, в чапан[59] поплотнее запахнувшись, и жду, когда камни нагреются, дабы взвара клюквенного напиться. Но вдруг чую спиной взгляд чужой, будто мало я Ведяве поднес и она из реки вышла и смотрит на меня укоризненно. Хотел повернуться, но спину как свело всю! Ну, думаю, смертушка ко мне пришла, а сзади песок уже хрустит, швырк-швырк, швырк-швырк…

— На богиню подумал?

— Ага, на ее шаги. Но пересилил себя, оборачиваюсь назад, а там… Чудище на меня из воды выползло! Рог один у него сбоку торчит, а изо рта зубы, как… с палец длиной, если не больше, а тело еще в воде все. Испугался я так, что чуть в штаны не опорожнился! Да не смейся ты, обошлось же. А вот был бы ты на моем месте…

— Давай дальше, — прикрыл свою улыбку ладонью Паксют. — Мне уже известно, что это за диво было, так что не напугаешь…

— А по первому разу многие чуть не сомлели, а иные оглядываться на реку стали, — самодовольно произнес Кежай и продолжил: — Вот стою я, задрал голову, а от этой морды наша, эрзянская речь доносится… Подумал, что заговорило чудище со мной, на песок уселся, в ушах шум стоит, не пойму ничего. Однако через некоторое время спрыгнул с шеи этого змея на берег ратник и парнишка из эрзян. Последний меня по щекам похлопал, и очнулся я… Оказалось, что соплеменник он наш с Оки, с тех мест, что напротив Мурома, а зовут его… забыл как, вот дела. Зато как остальные его кличут, запомнил. Мокшей — забавно, да?

— Так из мокшан он, может быть?

— Нет, наш он, даже морда круглая. А вот остальные ветлужцы были.

— С Ветлуги? Черемисы?

— И их было чуть, но больше этих… отяков, или удмуртов, кто как их зовет. Первый раз увидел, как два этих племени вместе дела делают!

— Так торговые дела кого хочешь вместе сведут. Даже у булгарцев людишки разной крови на судах плавают, — махнул рукой Паксют и опомнился: — Раки-то остыли! Заговорил ты меня совсем!

Некоторое время молчание нарушалось лишь хрустом раздираемых панцирей и смачным высасыванием ароматного мяса. Бережно завернутый в тряпицу кусочек соли был поровну поделен между собеседниками и аккуратно отправлен по крупицам в рот. Наконец, насытившись, собеседники отвалились на наваленный рядом с костром лапник и вновь перешли к неспешному разговору.

— Оказалось, что фефлуф… фы… — Кежай вдосталь наковырялся палочкой в зубах и только потом продолжил: — Остановились они где-то на том берегу, а одна лодья к нам сюда зашла на… эк… кур… цию, вот. Богам своим поклоняться, что ли… Предводитель их говорил, что в иные времена город у них тут стоял — тоже Новгород, но Нижний.

— Издревле мы здесь жили — никто и не упомнит, сколько поселение наше на Дятловых горах стоит. Да и городком оно давно уже стало — дед мне сказывал, что с той поры, как хазарам дань платили. Они крепь и поставили тут, оттого оно и называется Обран ош[60] по имени посадника хазарского.

— Хм… а я слышал, что валы отсыпать начали лишь с той поры, как булгарские купцы торговлю через нас повели и тут осели. Да и название наше от кого-то из них… В любом случае путает твой предводитель что-то.

— Не мой, а ветлужцев, Иоанн его звать. Ничего по этому поводу не могу тебе поведать, мог и Мокша переврать что-нибудь. А предводителя как раз не было рядом с нами, да и по-нашему он совсем не разумеет. И вот что сказал еще ветлужский эрзянин! Холопов у них нет совсем! И закупов тоже не имеется… С теми, кто должен чего-то, община ряд подписывает, и он ей платит понемногу…

— Это как это? Я вот пять лет назад у булгарца местного монетами разжился, так до сих пор ему плачу. Оттого и сижу ныне с тобой тут — все-таки дополнительный заработок… А с чего это община на себя мои долги брать будет? Чудишь ты что-то, Кежай.

— Так мне какой прок с этого знания? Ты в долги залез — ты и спрашивай, как там да что. А я за что купил, за то и продаю. Спроси, спроси! Тем более что искали они мастеровых людишек — вдруг откупят тебя? А прийти ветлужцы обещались через… — эрзянин задумался и что-то мысленно подсчитал, загибая пальцы на руках. — Через два или три дня, если не напутал я ничего. Слушай дальше… Успел их предводитель в городок попасть, не закрыли еще ворота. Сам панок[61] его встретил и в дом пригласил, а там уж Иоанн ему товары свои показал да подарками наделил.

— Откель ты знаешь все, будто сам там был? — недоверчиво покачал головой Паксют. — И с какой стати панок с ними встречаться должен?

— Так мне Мокша после о том поведал — он с нашего языка на ветлужский все речи меж ними перекладывал… А чего ты сомневаешься? Про ветлужцев и до этого сплетни от черемисов доходили, а тут оружные на лодье сами пришли, да еще с товарами. Да и с чего это нам голову задирать перед ними? Две сотни воинов в нашем городке, да и тот лишь земляным валом и тыном огорожен, а у них, по слухам, не меньше. В общем, задержались они, а ночевать расположились там, где лодью на берег вытащили. Я же недалече от них службу нес…

— Ха… Служба! Кабы не долги мои и отработка на булгарца того, я бы и близко не подошел сюда. На прокорм и тот не хватает, иной раз ложишься, а живот от голода сводит. А податься с семьей куда? Поймают и булгарцу тому с головой выдадут. А уж от него одна дорога — в невольники…

— Да ты честный чересчур, а тут надо просто вовремя подсуетиться. Я вот ветлужцам раков принес, мясца свежего, меда хмельного, а они мне вишь каким котлом отдарились?

— Кха… ты вот что, Кежай… Помалкивай с этого момента о котле этом, нескладно у тебя выходит, да и слухи уже нехорошие ползут.

— Что за слухи такие? Ну-ка договаривай…

— А такие слухи, что ты все замыслы булгарских купцов ветлужцам сдал. Крутился там ночью и видел, как те на лодью со змеем заморским таращились, которая раньше под буртасцами ходила. Разумеешь ведь их язык?

— Ну…

— Вот те и ну! Кто, кроме тебя, мог их заложить? Замолчал? Ты не хмурься, мне резона никому про тебя говорить нет, тем более что про твой котелок от булгарцев разговоры и идут. С ветлужцами-то они помирятся — нешто из-за такой ерунды им мечи друг на друга вострить? А вот тебе стоит поостеречься: предательства они не простят, и даже панок тебе заступником не будет. Найдут поутру в воде твое тело, скажут — Ведява утащила или ночью оступился…

— Не накаркай! А что промеж ними случилось потом, а? А то я краем уха слышал, но так и не понял ничего.

— Что случилось? Булгарцы о том с горьким смехом вспоминали. Откуда я знаю? А мне сорока на хвосте притащила!

— Сказывай, не томи.

— Хм, сначала ты скажи, что у тебя выспрашивал этот… Иоанн?

— Да ничего такого, спросил, есть ли острова вверх по течению и где камней потяжелее набрать можно. Да, еще холопы Джафара затемно проезжали, бочку с дерьмом вывозили, так он к ним подошел, шептался через Мокшу о чем-то…

— Это тот немощный купец, что из своих хоромин выйти не может?

— Ага, а потом еще… Нет, уже не упомню, тащилась ли у них за лодьей однодеревка. Но ночью точно крутилась одна около них!

* * *

Юсуф мысленно потирал ладони, не забывая благодарить Аллаха за столь щедрый дар, идущий к нему в руки.

— Смениться и облачиться в доспехи, — повернулся он к гребцам, по лицам и спинам которых стекал пот от усиленной гребли последних минут, несмотря на то что попутный ветер гнал судно на приличной скорости. — Скоро из луков достанем неверных, и начнется потеха!

Лодья ветлужцев с мордой дракона на носу, которая и являлась лакомой целью, медленно, но верно снижала свой ход. То ли решила пропустить якобы спешащие по делу суда булгарских купцов, то ли решила встать на стоянку у показавшегося впереди лесистого острова посреди Оки…

«Не рановато ли отдыхать вздумали? — засомневался Юсуф. — И так все утро в Джуннэ-Кала прохлаждались да кашу в своих котлах готовили! Котлах, ха! Неплохой товар они в балынские земли[62] везут, панок доволен остался подарками их, хотя покупать ничего не стал. Что ж, нам больше достанется… Только вот где взяли они эту утварь? С буртасов? Сучьи дети эти ветлужцы — как они смогли положить таких воинов? По слухам, тех лисьих хвостов целая сотня была, да и сотник Ибраим был далеко не глуп, тот еще волчара. Да, если бы не товар, не стал бы я связываться с этими неверными, но за хороший куш почему бы и не рискнуть? Ветлужцев на лодье всего два с половиной десятка, почти все их судно утварью забито. У нас же на двух дощаниках рати больше, чем у них, почти в три раза, какой уж тут риск? Наоборот, вои со свету сживут, если навара с этого дела не поимеют…»

Судно ветлужцев приблизилось к узкому извилистому острову, поросшему лесом и делящему Оку примерно на две равные половины, после чего резко дернулось вперед и влево, оставляя небольшой участок суши посредине реки по правому борту. На лодье будто почуяли, что сзади идут не мирные купцы, а опытные загонщики, из последних сил настигающие жертву. Юсуф оценил расстояние до противника примерно в сотню саженей и скрипнул зубами. Не всякий лучник на такой дистанции с качающейся палубы попадет в цель, но почему бы и нет? Главное — сбить противника с ритма и нанести как можно больше ранений, осыпая его плотным дождем стрел. Да еще у ветлужцев на борту началось нездоровое шевеление: неужели поняли, что по их душу идут? Юсуф обернулся по левому борту и махнул рукой Ильясу, стоящему на носу своей лодьи, идущей чуть сзади. Тот тоже вглядывался в убегающий от них парус и кипящие у него по бокам буруны от частых взмахов весел.

После зычных команд купцов на нос каждого судна выскочили лучники и выпустили в сторону ветлужцев дымящиеся стрелы. Тянущиеся за ними шлейфы тут же были подхвачены боковым ветром и размазаны в серой мгле осеннего неба. Однако поправка на снос тут же была учтена, и два десятка булгарских лучников запели свою смертоносную песню. Первые щелчки тетив отправили в полет не только каленые стрелы, но и всю накопившуюся за несколько часов преследования раздражительность.

«Скоро острые жала возьмут первую кровь с новых зарвавшихся соседей, скоро свершится месть за соплеменников… Хм, буртасов уже соплеменниками считаю?»

Юсуф внимательно смотрел на ощетинившиеся лица лучников и ратников на веслах. Кого только не было в его команде кроме серебряных булгар, к которым он причислял и себя. Сувазы, буртасы, вятичи и даже мерянин, нанятый им в новой крепости Учель,[63] куда тот бежал со всей семьей, спасая свое язычество. Вот этот мерянин и привлек внимание Юсуфа тем, что наложил стрелу на тетиву, но не стал стрелять, а озадаченно смотрел на лодью ветлужцев, не предпринимая никаких действий. Купец тут же бросил взгляд вверх по течению реки, оценивая картину, расстилающуюся перед его глазами. На корме впереди идущей лодьи выстроился ряд высоких щитов, прикрывающих ее от прямых выстрелов, а вот от ударов оперенной смерти, посланной навесом… От борта до борта судно перекрывал плотный ряд сбитых между собой досок,[64] полностью защищающий гребцов. Этот деревянный щит, сооруженный на скорую руку, был густо утыкан стрелами, из-за чего дощаник стал похож на гигантского ежика, пущенного вплавь на детском кораблике с парусом. Том самом кораблике, который малыши обычно вырезают из коры, чтобы по весне запустить в недалекое путешествие по какому-нибудь журчащему ручью. Юсуф даже помотал головой, чтобы разогнать навеянное чем-то воспоминание… Убегающая лодья тем временем повернула свой нос к показавшейся оконечности острова, стремясь зайти за него и избавиться на время от нарастающего ливня стрел.

— Не стрелять! Следить, чтобы с острова никто в нас не ударил! — Громовой голос купца прокатился по водной глади. — Грести до сближения! Долго они не протянут, у нас людишек поболее будет! Частые смены гребцов! — Одновременно Юсуф указал мерянину на юркую однодеревку, которая показалась из-за уходящей лодьи и судорожно заметалась, пытаясь уйти с направления движения булгар. Вместо того чтобы причалить к острову и заползти под кусты, какой-то рыбак пытался спастись, уйдя на стремнину Оки. Подождав несколько мгновений, за которые купеческие суда немного сблизились с шустрой лодочкой, Юсуф чиркнул пальцем по горлу: — Не нужны нам видоки по сему делу.

Мерянин тут же вскинул лук, выпуская в полет стрелу в сторону светлого пятна холщовой рубахи, однако неминуемая гибель рыбака была чудесным образом отсрочена. Поймав стрелу на лопасть весла, тот перегнулся за борт и нырком ушел на глубину. На этот раз озадаченное выражение лица появилось не только у лучника, но и у купца, после чего они несколько секунд обменивались удивленными взглядами. Ну что же, повезло рыбаку, не иначе как чудо ему явил Аллах. Пусть себе живет дальше! Может, всплывет не только из водной толщи реки, но и из мрака своего невежества, проникнется чистым светом новой для него веры, раз такое чудо на него снизошло. Юсуф проводил взглядом проплывающую мимо лодку, огладил бороду привычным жестом омовения и устремил свой взор на лодью ветлужцев. Та, вместо того чтобы уходить за оконечность острова, чтобы подарить себе несколько мгновений жизни, стала круто разворачиваться бортом к преследователям.

«Не иначе как с достоинством решили судьбу свою принять: не надеются уже убежать. Что же, лучше лицом к лицу свою смерть в бою встретить, чем от нее же удар в спину получить, обливаясь холодным потом в попытке спастись. Однако лишиться жизни — это в любом случае не самый лучший вариант среди тех путей, что посылает нам Аллах. Я бы на их месте… Ладно, не время о том рассуждать!»

— Готовься к сшибке! Стрелки, залп по моей команде! Кормчий, впритирку к борту подводи! С двух сторон накинемся разом и покончим с ними! Никто из вас и пальца оцарапать не успеет, как все уже завершится!

За щитами по бортам лодьи стали выстраиваться ратники, морально готовясь к прыжку на соседнее судно.

«Да, — продолжал рассуждать купец, — одно дело кинуться в бой на твердой земле, другое — прыгнуть в полном облачении за борт. Не ровен час — промахнешься, тогда никто не спасет, пойдешь ко дну навстречу прелестным гуриям. Только вот встретят ли они утопшего или пройдут мимо, качая своими бедрами в такт услаждающей слух музыке? А, шайтан! Мачта! И еще одна!»

Мысленные восклицания Юсуфа прервал жесткий удар, полученный разогнавшейся лодьей по днищу. Толчок сбил купца с ног и опрокинул на стоящих впереди людей. Те, поверженные резким сотрясением судна и столкновениями со стоящими рядом ратниками, сбивались на носу судна в сплошной бронированный клубок с торчащими из него конечностями и оружием. Лодья перед своей остановкой, дернув вверх носом, почти преодолела препятствие в воде, продравшись по нему вперед с жестким скрежетом несколько метров. Одновременно она приняла своей обшивкой легкие для нее удары катящихся комочков живой плоти и плохо закрепленных бочонков с припасами, взмахнула напоследок лопастями своих рук и вразнобой, с плеском опустила их на воду.

Спустя мгновение нос лодьи стало разворачивать против течения, однако корма ее так и осталась задранной, навевая грустные мысли о бренности всего сущего на земле. В тридцати метрах от места происшествия, почти повторив судьбу своей напарницы, круто вздыбило свой нос другое судно. Оно словно попыталось взлететь в воздух, но его гигантская туша, не предназначенная для стремительного полета, застыла на полпути в воздухе и теперь медленно опускалась под своей тяжестью в водную стихию. А с боков, огибая покачивающиеся на волнах небольшие куски горбыля, стремительно подбирались хищные силуэты лодей противника. Они выгибали весла в неимоверном усилии, чтобы только успеть к месту столкновения, пока не прошла вызванная им сумятица.

Юсуф медленно открыл глаза и попытался пошевелиться. Это получилось не сразу — сначала пришлось спихивать с себя чье-то разлегшееся на нем тело, пытающееся даже лягаться, однако грозный окрик купца свое дело сделал, и мешающий движению живой груз шустро отпрянул в сторону. Вместо небольшого кусочка серого мглистого неба перед глазами встал мерянин, почти в полном одиночестве стоящий на ногах на одной из скамеек для гребцов и теребящий лук со сломанным предплечьем и порванной тетивой. Неожиданно его глаза расширились, и он уставился за борт с каким-то налетом обреченности, словно пытаясь своим взглядом остановить надвигающуюся беду. Наконец, бросив лук, мерянин на что-то решился и быстрым движением потащил из ножен клинок, больше похожий на длинный нож, чем на меч.

«О Аллах! Вражеские лодьи!» — вернулись в голову купца мысли, выбитые перед этим одним хорошим ударом о деревянный брус обшивки. Юсуф вскинулся одним привычным движением к борту судна, но успел заметить только злобную гримасу однорогого чудовища и треск ломающихся весел и выбитых из борта уключин, после чего новый удар поверг его на палубный настил, а сверху упал выбитый из креплений щит, прежде установленный на носу его лодьи.

— А ну, не балуй! — разнесся громкий голос над водной гладью. Казалось, он исходил прямо из пасти однорогого змея. Одновременно со словами два раза щелкнула тетива, и раздались негромкие крики боли. — Прочь руки от оружия! А то тупые беличьи стрелы на каленые сменим, а от этого ваша шкурка попортится! Ишей, повтори для непонятливых!

Юсуф, уловив смысл предложения, сразу стал прокручивать в голове возможные варианты развития событий, пытаясь найти выход из совершенно безнадежной ситуации. Взять в руки меч и умереть в бою ему мешала глупая надежда на удачный исход и то обстоятельство, что враг не прыгает к ним и не пытается всех резать, пользуясь всеобщим замешательством. Тем временем раздались несколько фраз на булгарском и буртасском языках, призывавших сложить оружие и обещавших жизнь и даже свободу. Непонятливые все же нашлись — кто-то рядом потянул меч из ножен и резко вскочил на ноги, однако просвистевшая стрела сразу же расставила все по местам, а рядом с Юсуфом упал на колени ратник, держась за пробитое стрелой окольчуженное предплечье и разбрызгивая кровь в разные стороны. Только эта теплая жидкость, вытертая с лица, вывела купца из оцепенения и заставила действовать.

— Что обещаешь, если сопротивляться не будем? — слегка коверкая язык от долгого отсутствия навыка, вскричал он, отбрасывая упавший поломанный щит и вставая на ноги.

Сделав успокаивающий жест своим воинам, уже частично оклемавшимся за выставленными щитами и готовившимся продать свои жизни подороже, но не обнажающим еще мечи, Юсуф бросил взгляд на говорящего. С соседнего ушкуя на него смотрел, слегка опустив щит и наморщив лоб, худощавый ульчиец[65] с сединой в бороде, в глаза бросился даже небольшой шрам на одной из его бровей. Рядом с ним цепко облепили возвышенности в глубине судна около полутора десятка лучников, готовых спустить стрелы по одному только жесту своего командира. Чуть ниже и ближе к борту лодьи, под железными навершиями шлемов и щелями полумасок, закрывающих лица, виднелись края щитов, готовых подняться сразу после слитного выстрела уже начинающих нервничать стрелков.

Сумрачно оценив свои шансы, Юсуф не стал дальше тянуть и сразу попытался выяснить, что у противника на уме:

— Про жизнь и свободу я уже понял, а товар?

— Сразу видно купца по тому, как торговаться начал! — оскалился ульчиец. — Другой бы про брони и оружие заикнулся, а ты… Виру с вас возьмем, не без того, но отпустим вас с товаром и оружием! Дело у меня к тебе, поэтому я такой добрый! Но про это мы позже с тобой потолкуем и в другом месте. Там и вину свою сторговать можешь попробовать, а пока товарища своего образумь! Потопнет ведь! — Юсуф бросил взгляд на судно своего напарника в то время, пока вой продолжал вещать дальше. — Видать, он днище пробил, да и мачта треснула — вон как парус повело… Однако все еще пытается отстреливаться, даже бочонок с джирской данью,[66] брошенный с ушкуя полминуты назад, его не образумил! Так что уговаривай теперь ты! Лодью свою мы туда не пошлем: осадка у нас поглубже вашего будет, — так что еще больше, чем вы, можем поцарапаться. А застать соседа твоего, как тебя, врасплох одним плоскодонным ушкуем не получилось, как видишь… просто не успели. Ну так что? Оставляем его тонуть? Под стрелами они такую пробоину не заделают, да еще и по колено в дерьме… Ха, не веришь, что обгадились они? Я тоже не верю до конца, однако ты потом можешь все подробно э… унюхать. Решай быстро! Как сложишь оружие, так их сразу к острову проводят! Со всем почтением, даже помогут выбраться, если тонуть будут… Ну?

Юсуф склонил набок голову, прищуриваясь и оценивая слова ульчийца.

«Лодья Ильяса уже завалилась на один из бортов и слегка осела на нос. В бронях под обстрелом они только потонуть с честью могут, а засевшее судно… его еще можно спасти. Может, врагу тоже дорог э… уже фактически его товар? Нет, не в этом дело… Да ну его, товар этот, про жизни думать надо! Если не сдаемся, то Ильясу почти сразу конец, а нам через мгновение-другое, хоть и продадим мы им нашу погибель не по дешевке. А если сдаемся, то сначала нас вырежут безоружных, а потом будут спокойно смотреть, как соседи наши топнут. И так и так — плохо. Это если подразумевать, что нас обманут. А чтобы этого не случилось…»

— Прими мое решение, ульчиец! — упрямо нагнул голову купец. — Как высадятся товарищи наши на остров, так мы сразу сложим оружие. Не хочешь на такое соглашаться — сразу стреляй!

— Вот ты какой, северный олень… Спасти товарищей хочешь? Добре, мне это нравится! Но согласен я на твой расклад только при одном условии. Безоружный переходишь ко мне на лодью, я тебя связываю, а если хоть один волос упадет с моих воинов по вине твоих людей или людей твоего товарища — лично перережу тебе горло. Как тебе это? Согласен? Тогда кричи своему напарнику обо всем этом громче, а потом прыгай сюда!

* * *

— Мыслишь, что посмеялся надо мной, ульчиец, и этим все кончится? — Ишей, пряча ухмылку, старательно переводил слова разгорячившегося Ильяса. — Да за такие дела тебя выпотрошить мало… Надо еще заставить бегать, придерживая свои волочащиеся кишки, вокруг этого костра! И так до самого конца твоей никчемной и, надеюсь, очень короткой жизни!

— Это ты про тот маленький бочонок с дерьмом, булгарец? — У Ивана, в отличие от Ишея, скрыть обуревающие его чувства получилось лучше, и в глубине его глаз плескалось лишь скучающее равнодушие, несмотря на сверкающие бешенством взгляды Ильяса. — Который я назвал джирской данью? Сделать такое явно не в твоих интересах… Ах да, вы не знаете этого слова. Говорю, позор на себя навлечь хочешь? Ты подумай, если сам над собой не посмеешься, то через пару месяцев над тобой будут потешаться по всей Волге. Так что советую тебе, Ильяс, самому рассказать во всеуслышание обо всем при первой же возможности. Пусть знают, что тебя эта история забавляет… Ну и приври чуть для красного словца. К примеру, рассказывай, будто мы сами этот бочонок наполнили от страха, удирая от вас на полном ходу!

— Да зачем ты вообще придумал кинуть его, а? Почему на смех всех стараешься поднять? Не лучше ли все дело решить мечами, прямо тут? — Вопросы стали сыпаться из Ильяса один за другим, однако вид его говорил, что о словах презренного ульчийца он все-таки серьезно задумался.

— Это ты вовремя — нет бы на тонущей лодье насчет мечей предложил, а теперь… Теперь ты слово дал, что не поднимешь на нас своего оружия в ближайший месяц. Да и зачем тебе рисковать своими воинами? У Юсуфа людишки все разоружены, и нас теперь уже в два раза больше. Да успокойся ты! И так уже в нашу сторону вои твои подозрительно поглядывают от костров. Думают, раз раскричались, то ратиться начнем вскоре… А зачем бочонок кинул? Нет, не для смеха и не для унижения кого-либо, скорее — для эффективности, — перевел Иван взгляд на Юсуфа, предваряя его вопрос. — Опять не знаете такого слова? Вот скажи, Ильяс, чем занимались твои воины, когда бочонок рассыпался и его содержимое растеклось по воде, которая стала поступать из пробитого днища? Правильно, — полусотник не стал дожидаться ответного перевода Ишея. — Они все вскочили на лавки и храбро отстреливались от своего врага, то бишь от нас. А в это время вода продолжала хлестать, так? Однако воины твои предпочитали рисковать своими шкурами, чем лезть в воду заделывать пробоину, правильно? Ну да, это происходило, пока ты на них не прикрикнул, но сколько времени между тем прошло, а? Вот это и называется эффективностью с нашей стороны. — Заметив, что Ильяс впал уже в глубокую задумчивость, Иван решил немного выправить ситуацию с ухмылками, неодобрительно поглядев на прикрывающего рукой усы воеводу. — Только ты, купец, не пытайся повторить сей подвиг по бросанию бочонков на дальнее расстояние — у нас это случайно получилось…

— Кхм… да, — подтвердил Трофим, решив таким образом сгладить свою вину за неподобающее поведение. — Прошлись мы с одной стороны по брошенным веслам вашим, дабы не смогли вы далеко уйди, если из речной засеки все-таки освободитесь. А уж на близком расстоянии из-за щитов сам бог ве… ну, само собой получилось бросить.

— К делу перейдем или как? — устало вопросил Юсуф, молча слушавший никчемную перепалку уже с четверть часа. Подняв взгляд на воеводу недавнего противника, он решил напрямую выяснить наболевшее: — Какую виру от нас потребуете? Вины на нас нет, мы свой долг исполняли, однако… однако сила на вашей стороне, и слово вам мое дано.

— Это к полусотнику моему все вопросы, поскольку он все это шутовство и затеял, — устранился от ответа Трофим, оставляя купца в недоумении. — Я бы положил вас всех за нападение и не придумывал разных чудачеств. Но раз его замысел без ущерба нам обошелся, то пусть развлекается с вами дальше.

Юсуф молча перевел вопросительный взгляд на вставшего и отошедшего от огня Ивана. Костры запалили на острове днем, для того чтобы перевязать булгарцев. Купцы попытались от помощи отказаться и хотели было дать указание наскоро перевязать раненых, из которых к тому времени уже извлекли стрелы, но ветлужский воевода сослался на свой богатый опыт по лечению и чудодейственные средства, будто бы данные ему лекарем в дорогу.

Заварив в походных котлах цветки ромашки для очищения ран, ветлужцы слегка погасили кипящие эмоции, особенно после того как собственноручно стали промывать и перевязывать раны своих противников чистыми тряпицами. А пока булгарцы кидали заинтересованные взгляды на гладкие бока котелков, их недавние недруги даже успели заварить в них успокаивающий сбор трав, собранный в дорогу Вячеславом, не трубя, конечно, о его свойствах во все стороны. После того как купцы и ветлужские воеводы сообща пригубили напиток и удалились, а остаток горячей жидкости нашел себе приют в желудках рассевшихся около костров булгарских воев, эмоции утихли уже совсем, и кто-то на ломаном языке даже пытался задавать какие-то вопросы спокойно расхаживающим по лагерю противника воинам с Ветлуги.

Нет, братания не было, люди всего лишь час назад противостояли друг другу. Более того, ситуацию контролировали ветлужцы, засевшие большей частью с луками в лодьях и лишь изредка посменно ходившие размяться на остров. Однако и наставленного оружия не было, как не было провоцирующих выкриков и ссор. Обе стороны получили четкие приказы не задирать друг друга и расположились лагерями по соседству, чтобы контролировать недавнего врага было легче. А начальство уединилось около костерка на небольшом мысе. При этом у всех на глазах и достаточно недалеко, поэтому спуску не даст, если кто-то решит устроить замятню, так что лучше уж совсем не баловать.

Поскольку вызволение из речной засеки прошло успешно, а ветлужцы даже помогали булгарским воям выбираться из начавшей тонуть лодьи Ильяса, то первые наслаждались своей бескровной победой, а последние не слишком огорчались из-за небольших потерь. Что же до остального, то… начальству виднее. Если договорятся — хорошо, если нет, то никогда не поздно схватить лежащий щит и встать рядом с товарищем. А пока можно отдохнуть. Нет, не расслабляться, а просто походить около уреза воды и осмотреть массивные сооружения, подтащенные ветлужцами к берегу. В самом деле, не бросать же веревки и доски в воде, а на мелководье их распутать гораздо легче.

Засек, судя по выводам булгарцев, было две, что позволило охватить достаточно большое пространство на реке. Каждая состояла из четырех длинных двадцатиметровых бревен с торчащими острыми сучьями, на что ушли высокие строевые сосны, росшие по высокому берегу Оки. Они были связаны между собой и заякорены выше по течению. Кроме того, по сторонам у каждой сосны висело по внушительному валуну, а у некоторых с боков виднелись концы многочисленных веревок. Как рассудили булгарцы, для приведения в действие данного сооружения достаточно было перерезать у бревен, расположенных выше по течению, хотя бы один груз. Тогда этот край начнет всплывать, а идущая на скорости лодья взбирается по получившемуся настилу, как по горке, на верхушке которой она тормозится, а иной раз и натыкается на острые сучья.

Да, мудрено, но это не мелкая речка, а великая Ака-Идель.[67] Это на каком-нибудь из ее небольших притоков можно воткнуть в дно заостренные бревна с распорками — и делу конец, а тут надо все тщательно вымерять. Допустим, прошла своя лодья, перерезали груз. Насколько и за какое время всплывет бревно? Не утянет ли его течение вновь на глубину? Воткнется ли лодья со всего размаху в засеку или все-таки взберется по проложенному ряду бревен? Ох, муторно все это… Однако, судя по всему, действует.

— Для начала мену совершить хочу, — наконец вернулся Иван к костру с охапкой громыхающих посудин. — За лодью вашу обгаж… запачканную хочу добрым товаром вам отдариться. Вот этот товар с лихвой перекрывает ее нынешнюю стоимость.

— Хм-м… Почему мы должны лодью свою менять на утварь сию? — озадаченно поглядел Юсуф на предлагающего обмен полусотника.

— А куда вам деваться? Во-первых, как виру мы и так можем ее потребовать…

— Так мы вам и отдадим… — перевел бурчание Ильяса ухмыляющийся Ишей, донельзя довольный происходящим действием.

— Ты лучше нашего кормчего поблагодари, купец! — укоризненно покачал головой ветлужский воевода в сторону ворчащего. — Если бы не просьбы его, то не знаю, как уж дело сие повернулось бы. Это он ведь уговорил полусотника моего малой кровью все решить. Пяток раненых у вас, и только… да мы и не стреляли почти.

— Лучше не возражай, Ильяс, — добавил Иван. — Если надо, то силой отберем, хотя… Если будешь сильно отказываться, пусть так и будет. Тогда оставим себе оружие, что Юсуфовы молодцы к нам на судно побросали. И делу конец — на него десяток таких лодей купить можно!

— Э… Согласны мы на мену, а меж собой потом разберемся, — тут же встрял Юсуф и добавил по-булгарски: — Не так ли, Ильяс?

Уловив от того нерешительный кивок, Иван удовлетворенно добавил:

— А во-вторых, подумайте, как вы на такой лодье плавать потом будете, а? Вы ее, конечно, уже почти отчистили… даже запах выветрится вскоре. А вот как называть ее потом по всей Волге будут, а? «Дерьмом неверных» в лучшем случае, так? Вот то-то и оно… Лучше погляди на товар наш, Юсуф!

— Первый раз этакое вижу… — Купец удивленно завертел в руках котелок, ловя начищенным днищем отблески костра. — Кто делал сию вещь? Как будто не ковали ее, а единым целым она на свет рождалась.

— Гхм… Из заморских стран эта утварь. Купцы наши ходили через Студеное море…

— Не ври дальше, ульчиец, — махнул рукой Юсуф. — Если бы вы пересекали Акдингез, то молва о вас достигла бы наших ушей скорее, чем ты думаешь. Кроме того, в Садум или Альман[68] гораздо опаснее плавать, чем ты даже можешь себе представить. И не только оттого, что путь туда и обратно занимает два года, но и потому, что садумцы или галиджийцы[69] никогда не пропустят вас через артанский или чулманский[70] путь.

— А почему ты уверен, что мы не воспользовались другим путем? — осторожно начал Иван, опасаясь попасть впросак.

— С вашей реки, Батлика, попасть можно только на артанский путь или верховья Кара-Иделя,[71] ульчиец… Это ни для кого не секрет, разве что для такого сухопутного существа, как ты. Как не секрет и все то, про что я говорил. К тому же даже если твой путь и существует, то мне не нужны твои тайны, за которые можно поплатиться головой. Так что помолчи о том. Меня интересует лишь одно — как много такой утвари и по какой цене ты можешь предложить мне? Однако для начала все-таки реши окончательно, какую виру ты с меня и Ильяса хочешь взять?

— Виру? Это немного зависит от причин вашего нападения. Ответишь честно, тогда…

— Мне врать ни к чему, ульчиец. Вы для нас словно тати, вне всяких законов Бохмита,[72] потому что твои лодьи принадлежали ранее буртасским купцам, точнее — почтенному Ибраиму, бывшему сотнику курсыбаевцев.[73]

— А то, что эти буртасцы напали на наши поселения, дабы увести в полон и продать на невольничьих рынках наших родичей, нас никак не оправдывает?

— Это всего лишь твои слова, ульчиец…

— А слова почтенного Ишея, который раньше служил у Ибраима, видимо, тебе тоже не послужат оправданием? — Иван кивнул в сторону своего кормчего.

— Хм… нет. Я его не знаю, — отрицательно покачал головой Юсуф. — Хочешь сказать, что он теперь твой холоп?

— Пленником раньше был, холопом не был никогда. Ныне он — свободный человек, — мотнул головой полусотник, задумавшись. — А десятника Алтыша знал ли ты у Ибраима?

— Немолодой уже? Вечно ворчащий по поводу старых буртасских традиций? — задумался Юсуф и неожиданно закончил: — Нет, не знал.

— Э… не проходил ли тут верблюд? А! Старый, хромой и косил на левый глаз? И навьюченный бурдюками с холодным молодым вином? Ах, прелесть, что за вино! — подхватил от неожиданности Иван. — Нет, не проходил…

— Я слышал о нем, но не был знаком, — криво улыбнулся шутке полусотника Юсуф.

— Тогда привози в начале лета к нам на Ветлугу того человека, который знает его и доверяет ему. Но уж потом будь добр рассказать своим правителям, каков на самом деле был ваш Ибраим и как он грабил купцов на Волге.

— Что? Татьбу он вел на хорысданском пути?[74] — задумался Юсуф. — Если это так, то случай сей достоин того, чтобы его разбирали на диване…[75] Я заберу у тебя того десятника. Тебе за это выправят прощение, не беспокойся.

— А теперь ты меня послушай, купец. — Тихий, шипящий голос полусотника ощутимо понизил температуру общения. — Если он сам захочет, то поедет, куда его глаза глядят. А если не захочет, то никому его отдавать я не собираюсь.

— С чего бы этот полоняник тебе так дорог стал? Или жизнь его не стоит всех ваших?

— Стоит, Юсуф, еще как стоит. Но мы дали ему свое слово. Если он честно отработает на нас год, то затем будет свободен. А словами мы не бросаемся. Если Алтыш захочет после срока своего к вам уйти, то скатертью дорога, а если нет… А к вам он не захочет: ведь казнь его лютая ждет за грехи Ибраима, так?

— Кто знает, — пожал плечами купец. — Законы ислама справедливы, так что если нет на нем вины…

— Ты сам знаешь, что после того, как из него вытрясут правду, от него уже ничего не останется, кроме поломанных костей и порванного мяса, так что… Пусть те, кто отвечает у вас за то, чтобы купцы плавали по торговым путям без опаски, пришлют с тобой своего человека. Я обеспечу ему с десятником разговор с глазу на глаз и вмешиваться не буду. Даже, может быть, разрешу Алтышу покинуть меня пораньше, если будет на то его желание. Все-таки он мой личный пленник.

— Лучше я передам твои слова сардару[76] курсыбая Субашу, — помедлив, ответил Юсуф. — Кто знает, что за силы тут замешаны! А его я как раз знаю, честный воин… Буду у тебя в начале лета. Мнится мне, что к тому времени у десятника буртасского малый его срок в полоне закончится, так? У нас самих пленники лишь после шести лет свободу получают… Ну так что с вирой нашей будем делать?

— Ну раз мену мы с тобой провели… Расскажи еще, что ты слышал про отравление половецкого хана Аепы. Если по нраву рассказ нам твой придется, то и спрашивать с вас больше ничего не будем.

— Аепой вы его называете. А мы звали ханом кипчаков Айюбаем, и народ свой он водил около реки Шир… Не знаешь? Дон, по-вашему. Ты лучше привыкай к нашим именам, ульчиец, все-таки на вашем языке иному и названия нет. Так вот, стал хан этот некоторое время назад прорываться к Сувар-илю, а потом и вовсе перекрыл Бухарскую дорогу через Саксин.[77] Торговля встала. А потом… Если коротко сказывать, то из Руси на булгарскую службу перешел сын нашего бывшего царя Ахада бек Колын Селим. Он еще Балын защищал, когда его сожгли…

— Суздаль защищал? От кого? — недоуменно переспросил ветлужский воевода.

— Да, Суздаль, по-вашему. От Йолыга караджарского… — Купец поправился, видя недоумение собеседников: — Олега, князя Черниговского, два десятка лет тому назад. Вон он как раз и заманил Аепу в западню под Буляром, а там уже его уничтожили.

— И все? Негусто, только запутал нас всех. Булгарец от русского князя наш город защищал, надо же такое выдумать, — покачал головой Трофим. — Иван, может, оставить нам себе доспехи бронные? Разбрасываешься ты таким богатством…

— Хорошо, слушайте, — сдался Юсуф. — Про Балын сами поспрашивайте, речь не о нем, а об Айюбае. О том вся Булгария ныне говорит не смолкая. И опять дело касается той же джирской дани, кхм… Колын организовал свадьбу внука нашего нынешнего царя Адама на дочери предводителя кипчакского племени, подчиняющегося Айюбаю. Сумели договориться, что праздник состоится в Биляре, куда пригласили и самого великого хана. Тот на свадьбу взял с собой всего тьму[78] отборных воинов и всех своих сыновей, хотя у него в степи оружных людей ходило в десять раз больше. В сам Булгар хан с собой привел две тысячи, а остальных разместил в окрестностях. Но, когда Айюбай подходил к городу и проходил уры… засеки по-вашему, на их защиту вставали вои из племен, особо злых за татьбу кипчаков. Хан попался в ловушку. На свадьбе же всех степняков усердно угощали медовухой. Когда гости захмелели, Айюбаю свои же поднесли кубок с отравой, не подозревая об этом. Хан спокойно выпил за счастье молодых и рухнул кулем на пол. А когда он упал, наши воины набросились на кипчаков с обнаженными мечами и перебили многих. Из всех их воев вырвалась в степь только одна тысяча, и только один сын хана остался жив. Теперь дороги на Саксин, Хорезм, Киев и Дима-Тархан[79] стали свободными.

— Хм… А что же так невесело ты об этом рассказываешь? Подумаешь, гостей перебили, хана отравили… Интересно, кто же дело теперь с вами будет иметь? Без опаски, что вы его потравите? Как, воевода, ты считаешь, — кивнул своему соратнику Иван, — стоит ныне доверять слову булгарскому?

— Это были враги! — неожиданно вскипел Юсуф. — Они уничтожали наши села и мирных игенчеев.[80] Мы могли так поступить с ними!

— Ага, — кивнул в знак согласия полусотник. — Они же варвары, зачем с ними поступать как с цивилизованными народами. Эх, как я выразился! — удовлетворенно хмыкнул Иван, глядя на озадаченного купца, не ожидавшего, что с ним согласятся, хотя и совсем непонятными словами. — Главное в этом деле определить, кто будет варваром…

— Да мы…

— Не надо слов, Юсуф, — поднял вверх кисти рук Иван. — Я не осуждаю и не одобряю ваших поступков. Просто констатирую факты… И не обращайте внимания на незнакомые слова — это я иногда начинаю говорить на родном языке. Скажите лучше, при чем тут джирская дань? Я слышал про нее, но думал, что Ростовское княжество платит ее вам, чтобы вы не нападали на окрестные земли.

— Так ты до сих пор не понял? — удивленно протянул Юсуф. — Именно чтобы не платить нам джирскую дань, балынцы и натравили на нас кипчаков. Я тебе могу всю ночь рассказывать, как наши народы жили вместе, как рассорились и как поделили окрестные земли… Но пойми одно — эти места были раньше нашими, и за их уступку вы нам дань ту и платите. А если не платите, то либо вы, либо мы умываемся кровью, потому что терпеть нарушение ряда никто не будет.

— То есть тут жили не вы, а ваши данники, и за уступку самих земель вы хотите получать прежнюю дань. Так?

— Ты все правильно понял.

— А почему все-таки эти земли перешли к киевским князьям?

— За помощь в разгроме хазар, ульчиец, — чуть помедлил с ответом Юсуф.

— Я не ульчиец, купец, — потерянно кивнул Иван, пытаясь переварить услышанное и бросая взгляды на Трофима. Судя по всему, тот пребывал в таком же недоумении. Наконец полусотник с собой совладал и повторил: — Я не ульчиец, я — ветлужец. И к вашим разборкам мои сородичи не имеют никакого отношения. Ты хорошо заплатил свою виру, Юсуф, мне больше от тебя ничего не надо. Жду тебя в гости, а заодно и за товаром. Как будем отплывать — подойди к Лаймыру, он тебе подробно расскажет, что почем. А загрузим столько, сколько тебе надобно будет: много утвари этой у нас… Воевода, ты вроде говорил, что на ночевку нам лучше подальше встать, чтобы не было недоразумений между нами больше? Нашу новую лодью уже, наверное, кое-как залатали, так?

— Так, — подвел итоги беседы Трофим, поднимаясь от почти погасшего костра, чуть ранее согревавшего всех собравшихся на оконечности острова от осеннего стылого ветра. — Бери двух воев, Юсуф, пойдем выгружать твое оружие, а заодно и насчет товара с Лаймыром поговорим… Эх, надо же! Булгарец город наш защищал против князя Олега Святославича!

— Ну, не совсем защищал… и не только от него. С Йолыгом был сын нашего царя Адама Шамгун со своей ратью, а еще кипчаки хана Боняка. Они взяли Кисан, ну… Рязань по-вашему, подошли к Балы… Суздалю, где эмир Колын сдался сыну царя. Потом Йолыг с Шамгуном стали делить город, но никто не хотел его уступать друг другу, поэтому город сожгли. А уж дальше двинулись к Джиру, то есть Ростову. Там опять разругались, потому что Шамгун обещал жителям не разорять го́рода, если они сдадутся без боя, но князь Йо… Олег стал его грабить! Если рассказывать коротко, то эмир Шамгун договорился со Святополком Изяславичем[81] насчет джирской дани, и Йолыга все-таки прогнали. Я же рассказывал, что история народов наших переплетена чудным образом…

— Я, конечно, половину не понял из того, что ты нам сказал, однако… Плевали мы три раза на такую историю, если все так, как ты говорил! — не выдержал ветлужский полусотник, тоже поднявшийся от костра. — То жили соседями, то стали расходиться по разным углам! Князья договориться не могут, а народ страдать должен?! А насчет Олега… Надо же такое учудить: чужие рати привести на наши земли и самому разорять свои же города! Меж собой люди одной крови бьются, сами себя уничтожая, и только для того, чтобы кто-то забрался повыше и пожрал послаще! Переписывать эту историю надо к едреной матери! Вот только как? Каленым железом в свою сторону переиначивать? Нет уж, упаси боже от того, чтобы стило[82] в наших руках на оружие заменить! Везде люди живые — ненароком так рубануть можно, что история потом, как Венера Милосская, навечно с культями останется…

Глава 6

Суздальские находки

— Ну что, Иван, лепо раскинулось сие творение рук человеческих, осененное Божьей благодатью? — Трофим, распрямив плечи, с умиротворением оглядывал собор Успения, возвышающийся в центре суздальского детинца. — Это хоть и не Киев, где самое малое полтыщи одних церквей и из плинфы многие построены, однако в окрестных землях каменного здания ты более не увидишь. Так что любуйся… Или такая краса в отечестве твоем на каждом шагу стояла?

— Стояла до поры… Да ты глазками на меня так хитро не стреляй, — прищурился Иван, оглядывая построенный по велению Владимира Мономаха большой шестистолпный храм, сложенный из тонкой плинфы. — Узнаешь все в свое время. А не узнаешь, так и не потеряешь ничего, уж поверь мне на слово. Во многих знаниях много печали… Кстати, во все времена было важно, что за человек перед тобой, а не откуда он.

— Не скажи, Иван. Как ты говорил давеча? Житие наше определяет, насколько душа в нас светлая, так?

— Бытие определяет… Ну, в общем, отчасти верно, но только отчасти.

— Раздумывал я над твоими словами и вот что скажу… Истина это! И даже не сомневайся! Возьми того же степняка: ему воля нужна, простор, потому что для его скота необходимы пастбища несметные. А вот руки на этом просторе ему прикладывать не к чему, сидит целый день в седле и стреляет из своего лука во все, что не по нраву ему. Даже дела домашние везет на себе его баба! И что получается? Получается, что кочевник к труду не приучен, а сладкой жизни хочется! А как этого добиться? Самый легкий путь — поживиться у соседа, который своим трудом живет! Первый раз скот увел, второй раз его самого зарезал, а полоненную семью в невольники продал… Куда дальше свернуть с натоптанной дорожки? Какая уж тут душа! А иудеи? Они же по всему свету разбросаны, да и живут большей частью торговлей. Правда, друг за дружку держатся, но зато других не признают вовсе, лишь собой кичатся. Потому совсем не брезгуют нашими христианскими людишками торговать… А от такой торговли какого цвета душа у них будет, я уж не говорю об ее спасении для нехристей? А те же булгарцы веры Бохмича? Для них мы все неверные, оттого им совсем незазорно полон с наших земель в полуденные страны продать через тех же иудеев. За грех им это не считается, как и то, что в веру свою они иные племена силой примучивают. И лишь наше исповедание спасение дает и к свету ведет души христианские… Как считаешь, не стоит ли и нам церковь каменную построить, а потом отяков наших крестить?

— Все у тебя какие-то плохие выходят… кроме нас, православных, — задумался над ответом Иван. — Единоверцев наших и правда церковь запрещает с Руси продавать, об этом я слышал. А остальных, выходит, можно? Разве мусульмане не так же со своими поступают? И чего ты иудеев всех одной черной краской мажешь? Или ты Христа к ним не причисляешь?

— Чего? — недоуменно наморщил лоб Трофим, пытаясь осмыслить вышесказанное.

— Того! Или у Иисуса из Назарета матери не было? Ладно, не горячись, я тоже православный, как и ты! — Иван примирительно положил руку на плечо Трофима, заметив, что в его глазах начинает разгораться огонек бешенства. — Ты просто пойми, что если мы будем искать соринки в чужих глазах… ну ладно, пусть бревна… то никогда отяков, черемисов и других людей в одно целое не соберем! Важно принять народ таким, какой он есть, и в меру своих сил подтолкнуть в нужном направлении! Если это, конечно, вообще возможно… Кроме того, надо учитывать, что в этой гонке не мы одни участвуем, другие тоже будут влиять на эти племена своим примером или даже силой! Кстати, насчет примучивания у булгарцев… Тоже не вижу разницы с нашей верой. Меряне от чего бегут? От крещения насильного. А ты хочешь отяков через это провести!

— Упаси боже! — Воевода все-таки отвлекся от богохульных, по его мнению, слов Ивана и вернулся на грешную землю. — На красоту такую посмотрят и сами к нашей светлой вере потянутся. А то, что иные бегут… Так то заблудшие души. Да и не все они от крещения скрываются. Тех мерян, что мы на землю осадить хотели, просто похолопили без справедливости!

— Вот и не принуждай никого, чтобы тоже не побежали от нас людишки! А церковь? Конечно, надо возводить, причем самую лучшую в округе! Но только когда рук на это хватать будет, да и священника еще найти надо. Кстати, один вопрос в связи с этим. Подчиняться он кому будет — ростовскому архиерею, как самому близкому в округе, так?

— Думаю, что суздальскому епископу Ефрему, постриженику Печерскому.

— Вот! А через него и князь Юрий Владимирович наших прихожан под себя подгребет, — перешел на еле слышный шепот Иван. — В этом деле только палец протяни — они всю руку себе в пасть засунут. Как бы без епископа в этом деле обойтись, а?

— Эх, связался я с тобой, малохольным! Князей тебе мало, теперь церковь нашу хулить начнешь. При чем тут архиерей? Он в дела мирские не лезет! А без него ни чин на основание храма, ни чинов на поставление креста и благословление колокола не совершишь. Я не упоминаю про освящение церкви, для того чтобы литургию проводить. К чему тогда храм краше всех ставить, если такой возможности не будет? Да и антиминс[83] освятить не мешало бы. А мощи святых наших где ты для престола возьмешь? Эх, да что с тебя взять, такого… — махнул рукой на своего полусотника воевода и продолжил: — Никак нам не обойтись без архиерея. А все свои страхи надуманные при себе оставь! Они не стоят того, чтобы храма лишаться. Каждый второй язычник, узрев такое великолепие, в лоно нашей церкви придет и поймет, что у нас вера особая, светлая. И к нам самим не с корыстью относиться будет, а с любовью! Ведь Христос заповедал возлюбить ближнего своего…

— Думаешь, все так легко? Пришел в церковь, благодать на тебя снизошла, и сразу полюбил всех людей скопом? Все по изначальному естеству человеческому любят только себя и плюют на соседа… если он позволяет это делать. А возлюбить плюющего как-то не получается обычно. Да даже меж собой особой приязни у православных нет… Что от заповедей Господних изменилось, к примеру, в Суздале, а? Как сочетается великолепие этого кирпичного храма и его расписные фрески с полуземлянками на посаде всего-то в нескольких сотнях шагов отсюда? Что ж владыки местные свой люд не возлюбят по законам Божьим? Не лучше ли было вместо собора людям дома возвести? Хотя бы после того, как булгарцы окрестности города пожгли десять лет назад?

— Ты перед воротами храма хоть не богохульствуй! — заскрипел сквозь зубы воевода, оглядываясь, не услышал ли кто их беседу.

— Во-первых, ты сам затеял этот разговор, а во-вторых, неужели ты еще не знаешь моего мнения по этому поводу? Законы Божьи по-своему справедливы… наверное, они даже более справедливы, чем прежние. Но претворяют их в нашей обыденной жизни люди, которые иной раз рвутся к своему могуществу, извращая все на своем пути, включая эти самые заповеди. Поэтому среди власть имущих и слуг церковных встречаются такие типы, которые… не без греха. И в итоге между словами и делом возникает трещина, которая со временем может превратиться в пропасть! А начинается все обычно с таких вот мелочей, как забота о ближних. Вот тебе такой пример: был у нас правитель, Борис Годунов. Не самый плохой, хотя и не любили его подданные. Кто-то из-за того, что он был не царского… хм, не из рода великих князей. А иные из-за лютого голода, который при нем продолжался в течение трех лет. И такое ему в вину ставили…

— Вот уж напасть так напасть… — В глазах Трофима сначала промелькнуло недоверие, но почти сразу же оно сменилось суеверным страхом, от которого он тут же попытался избавиться, осенив себя крестом: — Спаси и сохрани!

— Цены на хлеб возросли в сто раз, хотя его и запрещали продавать выше определенной цены! Тогда этот князь стал раздавать деньги и открыл свои амбары, призывал других делать то же самое, но и это не помогло! И знаешь из-за чего?

— А чего тут думать, даже у великого князя закрома не бездонные!

— Тем не менее у многих бояр и в монастырях лежали запасы зерна. Не знаю, правда ли, но говорили, что их хватило бы всему населению на целых четыре года. Но что те, что другие прятали запасы, надеясь на дальнейшее повышение цен. Представляешь?! В монастырях! Прятали! Зерно! Чтобы продать его потом умирающим людям подороже! Люди ели сено и траву, доходило до людоедства! Не знаю, сколько всего умерло, но страна опустела!

— Я знаю, что такое голод, — содрогнулся Трофим, зябко поведя плечами.

— В моей стране были злодеяния гораздо хуже, уж поверь! Меня поразило именно отношение православной церкви! Во что она в тот момент выродилась?

— Не верю я, чтобы все так поступали, Иван! Не верю, и все тут!

— А я и не говорю про всех, но такое поведение не было чем-то из ряда вон выходящим! Это уже не служение Богу и людям, а… Не знаю, что это, но что-то очень страшное! Поэтому я и сказал, что надо сначала о народе позаботиться, а потом уже храм из плинфы строить! Да и с тем, что в головах у священников происходит, надо что-то делать… Так что давай сначала построим деревянную церковь! Ее ведь можно такой резьбой изукрасить, что не хуже этого собора будет.

— О людях, говоришь, сперва позаботимся?

— И самих их надо приучить, чтобы о ближнем думали в первую очередь. Природу человеческую ведь трудно переделать, люди всегда будут стараться нажиться на чужой беде. И принуждением тут ничего не сделаешь — только силой мысли и своим примером. Нужно всего лишь, — Иван выделил голосом последние слова, — подсказать им, что сосед — вовсе не чужак! А вовремя поданная хорошая идея — это великое дело. Взять те же народы, которые подняли на свое знамя учение Христа или того же Магомета. Именно они ныне правят миром! А ведь идею справедливости, ту же свободу от холопства и равенство среди людей тоже можно поднять перед собой и объявить путеводной звездой, за которой нужно всеми силами стремиться. Только вот с реализацией… Я про то, что так уже было у меня на родине, но достигали мы этих благих целей, проливая реки крови. А потом еще власть предержащая извратила сами идеи. Трудно было им пример подавать и довольствоваться малым, как их предшественники делали. И поэтому не получилось у нас ни-че-го!

— Зато у тебя да дружков твоих мыслей дельных много осталось, не все втуне пропало…

— Вот разве что… И тем не менее ты голову не вешай — не все так плохо, как кажется, Трофим.

— Неплохо, говоришь? Да ты приглядись к своим замыслам! Довольствоваться малым? Кто же согласится на такое?! Мы же не чернецы, чтобы на хлебе и воде сидеть!

— А чем пример Святослава плох? Кто спал в походах под открытым небом, возложив голову на седло, и ел ту же пищу, что и его воины?

— Да, это ты меня уел, Иван. Он даже в одеяниях своих ничем от них не отличался, разве что серьгой золотой…

— То-то же… Так что подумай насчет того, чтобы от местной епархии подальше держаться. Не на пользу нам ее близость выйдет… Ладно, давай церковь еще раз обойдем вокруг, надо запечатлеть ее в памяти на случай постройки своей. Да и когда я еще такую древность своими глазами увижу? Совсем новый храм, говоришь? Ну ладно… свежий даже лучше, краска со стен еще не облупилась.

Строгий кирпичный собор с его обнаженными, расчлененными плоскими лопатками фасадами, заканчивающимися на востоке тремя алтарными апсидами[84] с полукруглой крышей, выражал одним своим видом спокойную монументальность древности. А широкие полосы красного кирпича и белого раствора, состоящего из извести с примесью кирпичной крошки, придавали собору нарядность и даже некую торжественность. Через открывающуюся временами дверь храма в западной четверти, около которой стояли ветлужцы, проглядывал притвор[85] со стоящей внутри купелью и яркие краски фресок на побеленных стенах. Огромный по сравнению с окружающими его срубами собор, весь сияющий изнутри монументальной росписью, производил довольно сильное впечатление на обитателей как затейливых теремов, поставленных на территории детинца, так и тесных закопченных полуземлянок на посаде. Это было видно по умиротворенным лицам выходящих из церкви прихожан, на которых явно подействовало благолепие величественного храма.

И все-таки полусотнику импонировало не внутреннее убранство собора, в который они заглянули в ожидании посещения тысяцкого. Он не смог долго любоваться его возвышенной красотой, вдыхая спертый воздух, насыщенный гарью от чадящих свечей, и почти сразу выскочил наружу. Взор ему ласкала законченная строгость внешних храмовых форм, больше присущая северу, чем Киеву, мастеровые которого были заняты в свое время на строительстве церкви. Слух его радостно внимал глухому перезвону несовершенных колоколов, доносящемуся с самой маковки. От храма веяло чем-то родным и давно забытым.

Однако далеко не все в Суздале разделяли радость и душевный подъем, глядя на крест, венчающий купол церкви. Это было подмечено Иваном еще на посадском торгу, где ветлужский полусотник по совету своего воеводы днем раньше решил проявить религиозное рвение, перекрестившись на виднеющийся оттуда собор, со стороны которого доносился колокольный звон. Торгующий рядом мерянин исподлобья зыркнул на сложенную в двуперстие руку и тут же отвернулся в сторону, всем своим видом показывая, что он не имеет и не хочет иметь к этому никакого отношения. А на дальнейшие попытки выяснить, нравится ли ему храм, — только молча кивнул и на всякий случай вытащил деревянный крестик из-под нательной рубахи, после чего так же молча продолжил заниматься своими делами, но уже чуть в стороне. И такое немного выбивающееся из колеи поведение никакого удивления у окружающих людей не вызвало.

Что уж говорить о суздальцах и о населяющих окрестности племенах, если даже столица ростовского княжества была поголовно окрещена Исаией менее трех десятков лет тому назад, а предыдущие епископы были либо изгнаны из города, либо погибли от рук язычников… И все-таки, несмотря на все сопротивление, православная церковь распростерла свое влияние на эти земли. А новый собор ей в этом деле всячески помогал, своей красотой роняя семена новой веры в языческие души мерян и внушая простым людям мысль о могуществе нового бога, величии тех, кто создал подобный храм невиданной прежде красоты. Хорошо это было или плохо? Иван, никогда особо не верующий в Бога, долго не мог разобраться в своих чувствах, однако спустя некоторое время решил для себя придерживаться в вопросах религии определенного нейтралитета. Душа человека должна где-то находить свое отдохновение, главное, чтобы ее в это место не загоняли силком. А остальные внушаемые чувства… в конце концов у каждого человека есть свои мозги, пусть сам разбирается в том, что ему на самом деле необходимо в этой жизни. Надо только ему дать возможность выбора. Или хотя бы свободу от неизбежности принятия оного под угрозой занесенного над ним меча.

— Здравы будьте, гости дорогие! — вывел из задумчивости умиротворенно застывших около храма ветлужцев молодой задорный голос. — Не вас ли тысяцкий наш согласился принять по малой вашей просьбице? Гостятой меня кличут, в детинце[86] я службу несу…

— И ты здрав будь. Из отроков[87] ли? — бесцеремонно оборвал его воевода.

— Не, — самодовольно мотнул головой курносый белобрысый юноша. — Из детских[88] я. Георгий Симонович ждет вас. Повезло вам с тем, что он в Суздале ныне…

— Из детских… А может, простой мечник,[89] а?

— Ну… Все мы гридни[90] на службе у князя, — обиженно засопел тот.

— И то верно, — поддержал на этот раз юношу воевода. — А почему именно тебя тысяцкий к нам послал? Своих людишек у него нет? Или ты просто под ногами у него путался, а?

— Да нет, меня со двора вои его кликнули, просили за вами сходить, — недоуменно пожал плечами Гостята. — Нешто мне трудно смотаться за пару сотен шагов? Не на службе я днесь…

— Ну коли так… иди перед нами, показывай дорогу ко двору тысяцкого, — услал вперед молодого воина воевода и наклонился поближе к своему полусотнику, неспешным шагом тронувшись вместе с ним за мечником. — Слышь, Иван, готовься к потехе небольшой. Василия Григорьевича ныне нет в детинце, и нам он дорогу к Георгию Симоновичу своими плечами не прошибет, хоть и договорился обо всем…

— А что? — недоуменно пожал плечами Иван. — Без поместного сотника к тысяцкому не пробиться, что ли?

— Иной раз и не пробиться, — согласно кивнул Трофим. — Он ведь до этого года полновластным хозяином земли Ростовской и Суздальской был. А вокруг таких людей большая свара иной раз кипит. Так что держи в голове, что почти к князю идешь, да не к черемисскому, а к…

— Да понял, понял…

— Ни хрена ты не понял! — вскипел воевода, применив к полусотнику не раз слышанное от него же выражение. — Слухи, как ты обротал воев суздальских на Ветлуге, прибежали сюда еще седмицу назад. Меня-то со слов моих соратников знают тут, а ты… Раз отрока послали со стороны, то ответа за нас нет, пока мы в терем ногой не ступим. Или мыслишь, что пропустят тебя без проверки? И что тысяцкому до этого дело есть? Тут же дворня с тоски сходит, пытаясь светлые очи князя и старших дружинных намозолить, ты им как…

— Как красная тряпка для быка?

— Не знаю, не размахивал я тряпицей перед быком никогда… Эх, сбил ты меня с толку. Короче, заклинаю тебя именем Господа нашего, не ярись на них и не убей никого, ладно? А то не выпустят нас из города домой…

— Ага! Теперь понял… — дурашливо улыбнулся Иван, огибая вслед за воеводой стоящую около высокого частокола группу облаченных в бронь ратников. — А то я уж подумал, что ты обо мне беспокоишься. Ладно, буду ниже воды, тише травы… — и пояснил, глядя на недоумевающее лицо Трофима, не сразу понявшего, что же сказал его собеседник: — Нырну, говорю, под воду, зароюсь в тину как жаба болотная — и буду булькать со дна, чтобы совсем меня заметно не было.

— А вот этого не надо, а то как к жабе и относиться будут… Не отставай, — успел пробурчать воевода своему полусотнику, протискиваясь вслед за провожатым в низенькую массивную калитку. Иван в это время пытался разминуться со щербатым воином, перегородившим дорогу наклоненным копьем и показывающим что-то на его наконечнике своим собеседникам, лениво привалившимся к тыну. Однако когда отставший ветлужец все-таки обошел препятствие и нагнулся, чтобы протиснуться вовнутрь, калитка перед ним с треском захлопнулась, попав не ожидающему такой подлости полусотнику точно в лоб.

— Ох, вой, бдети[91] на ходу надобно, а не гавранов[92] по сторонам выглядывать, — донеслось со стороны стоящих неподалеку суздальских дружинников, развернувшихся в сторону ветлужца и со смешинками в глазах наблюдающих за тем, как тот вытирает с рассеченного лба выступившую кровь. Щербатый ратник, уже успевший прислонить копье и теперь вертящий в руках небольшую кованую гирьку на цепочке, пояснил высказанное пожелание: — Калитка чуток перекосилась намедни, так и норовит зазевавшихся путников по вые или в лоб приласкать. Бронь бы вздел, вой, глядишь, и защитил бы тебя шелом твой от сего грозного ворога.

— Да вот вежество хотел проявить к тысяцкому вашему, — через силу усмехнулся Иван в сторону суздальцев, попутно косясь одним глазом на забор. — Думал, что в детинце вашем не посмеет тронуть меня ни одна зараза, потому к боярину и в одной рубахе опоясанной не зазорно прийти, а тут… тут даже калитка в драку лезет. Эхма! Да у вас она не с той стороны висит, братцы. Первый раз вижу, чтобы дверь, которую защищать надобно, внутрь открывалась, — негромко добавив пару выражений о мастере, который навесил деревянные петли с другой стороны, полусотник шагнул в сторону все еще закрытой двери и вежливо постучал, пристально вслушиваясь в раздающиеся за ней шорохи.

— Да кого нам тут бояться, ветлужец? — ухмыльнулся щербатый, показывая, что прекрасно знает, кто перед ним стоит. — Последний раз булгарцев со свистом выпроводили из земель наших…

— Кого бояться, говоришь? — переспросил тот, чуть отступив назад. — Да обидевшихся на вашу дверь гостей. — С этими словами полусотник фигуристо присвистнул и с размаха саданул ногой в дверь, которая в ответ на удар почему-то не распахнулась настежь, а почти тут же вернулась на место, сопровождая свое возвратное движение грохотом железа, обрушившегося на деревянные доски, которыми был выстлан двор тысяцкого. — И вам не хворать, братцы! — В очередной раз нагнулся Иван и уже без помех проскользнул внутрь.

* * *

— При князе нашем крепостица лишь крепнет, а уж о воях своих он заботится неустанно! — оптимистично подвел итог импровизированной экскурсии Гостята, провожая ветлужцев за Ильинские ворота, ведущие в посад, и тут же нескладно поинтересовался результатом их разговора с тысяцким: — Видать, Георгий Симонович благоволит к вам, раз разрешил детинец осмотреть. Помощи просили или собрались под руку князя нашего пойти? — Долгий, угрюмый взгляд Трофима заставил мечника поперхнуться и торопливо распрощаться, однако слова суздальца явно показывали, что было на уме у местных дружинников по поводу встречи ветлужских гостей с местным воеводой. Потому и приняли их достаточно ласково, не задирая сверх меры. Кто знает, может, через пару месяцев в одном строю придется стоять, прикрывая щитами друг друга? Да и без того ясно, что суздальские укрепления им не просто так показывали: любые слова и предложения прочнее осядут в голове, если подкрепить их зримой мощью крепостных стен и кольцом земляных валов детинца протяженностью почти полтора километра и высотой несколько метров.

Кивнув на прощанье провожатому, воевода с полусотником еще раз окинули взглядом покинутое ими сооружение, которое скрывало не только двор князя и его дружину, но также собор Успения вместе с местом обитания архиерея. Рядом с бревенчатыми стенами и башнями крепости, расположившейся на гребне вала, начинался сухой глубокий ров шириной в пару десятков метров и глубиной в три человеческих роста. Учитывая высоту самих стен, детинец в глазах большинства людей представал в виде несокрушимой твердыни, готовой встать на пути любого противника, который вздумал бы покуситься на суздальские земли.

Видимо, этой мыслью и руководствовался тысяцкий, предложивший гостям оглядеться в суздальской цитадели в сопровождении одного из детских. Да и само пожелание перейти под крыло ростовского князя было высказано почти напрямую. Проводником ветлужцев опять оказался Гостята, крутившийся неподалеку. Приосанившийся от оказанной ему чести, он добрых полчаса водил экскурсантов по крепости, объясняя тем, где находится двор архиерея и где живет тот или иной из дружинного начальства. Потом повел их на стены, проигнорировав легкий намек на возможность осмотра помещений внутри башен и под деревянными настилами вдоль крепостных стен. Повторную просьбу, высказанную напрямую, он тоже отверг, сославшись на невозможность их осмотреть без ключника. Ветлужцам на это осталось только разочарованно пожать плечами. Вообще-то припасы и оружие, обычно хранящиеся в этих местах, их интересовали довольно мало, но вот посмотреть, как были сложены строителями деревянные стены укреплений… Осталось лишь строить догадки, учитывая немалый опыт служившего в Переяславле воеводы.

Зато на стене в юго-западном углу детинца, рядом с Димитриевскими воротами, выходящими на реку, Гостята не смолкал ни на минуту, показывая с высоты стен окрестности города и раскинувшийся за речкой неяркий пейзаж начала бабьего лета. Слегка подернутое желтизной зеленое пространство лесов изредка блестело в глаза синевой тонких водных артерий близлежащих земель. В пронзительно-голубом осеннем небе, расчерченном штрихами улетающих птичьих стай, проплывали небольшие облака. Их тени медленно бежали внизу по перелескам, оврагам, черным и желтым клочкам убранных полей и редким людским поселениям, крохотными кляксами расположившимся между равнинами суздальского ополья.[93]

Прямо напротив упомянутых ворот, за рекой Каменкой, в излучине которой и стоял Суздаль, обреталась колония Киево-Печерского монастыря, возвышаясь на высоком берегу своими постройками и небольшой шатровой деревянной церковью. Однако попасть посуху в монастырь, носящий имя святого Димитрия, можно было лишь через Никольские юго-восточные ворота, которые выводили путника к мосту через Каменку. Последняя проездная башня, через которую шли Ильинские ворота, прорезала восточный вал и выходила на посад, по-другому прозываемый окольным городом. Две дороги внутри посада сразу заворачивали на север и юг, а ведущий на восток тракт еще некоторое время ветвился между разбросанными небольшими поселениями внутри окольного города и уходил в направлении села Кидекши, стоящего в месте слияния Каменки и Нерли. Эти заселенные места начинались почти у самых Ильинских ворот и почти заполняли все пространство до реки Гремячки, которая огораживала их с востока, создавая видимость какой-то защиты.

Все эти подробности были тщательно запечатлены ветлужцами, несмотря на попытки провожатого обратить внимание лишь на красоты природы и монументальность деревянных сооружений.

— С севера посад надо бы рвом защитить, да и вал необходимо вести вдоль всего окольного городка, а потом стены ставить на нем, — резюмировал свое мнение Трофим. — Посад растет, и ему защита требуется. Детинец скоро не вместит всех желающих укрыться, если ворог нежданно подойдет… А ты что скажешь, Иван?

— Что скажу? Ерунда, а не стены тут, — скептически хмыкнул полусотник. — По валу мы с ребятками моими на «кошках» залезем, которые нам Любим обещал отковать на пробу для лазанья по деревьям, а дальше крюк на стену — и мы уже в детинце.

— А ров как под обстрелом преодолеешь? И с дозором на стене как совладаешь?

— Так я и не говорю, что легко это будет, — задумался на мгновение Иван. — Однако все преодолимо, и на эти стены вполне можно забраться. Не так я себе представлял укрепления большого города. Все это, конечно, ночью — днем я не самоубийца сюда лезть.

— Так что ты хочешь? При походе Олега Святославича… помнишь, булгарец рассказывал о нем? Так вот, город тогда сожгли дотла, а десяток лет назад еще и полки булгарские у стен его порезвились. Никаких сил не хватит, чтобы все за сей срок восстановить. Погоди чуть, пока князь в силу войдет, — он и посад огородит, и детинец обновит.

— Лучше бы он у того поселения, где Каменка в Нерль впадает, крепостицу поставил, — пробурчал Иван. — От булгарцев прикрылся бы, а тут… натаскаю я за зиму свой десяток, чтобы он с наскока такой детинец брал!

— Разве что в мирное время. Случись какой переполох, ты и на полет стрелы к нему не подойдешь. Ха… Зато теперь я понимаю, как ты на Кострому-реку воев себе отбирал! — покачал головой Трофим. — Тех, кто скрытен более всех, так?

— Не совсем. Брал в первую очередь тех, кто по-нашему немного понимать выучился. Я ведь к этому десятку еще черемисов набрал у Лаймыра. Выпросил самых молодых да способных, благо что разрешение кугуза у нас есть…

— Как бы учение это против нас не обернулось, — тревожно покачал головой воевода.

— Это как взрастим… Кстати, я именно поэтому к каждому черемису приставил наставником отяка и запретил им друг от дружки даже на шаг отходить.

— Смотри, сцепятся твои вои — и полетят у них клочки от такой близости! — добавил Трофим. — Как решать сей вопрос будешь?

— А уже решил, — усмехнулся Иван. — Наши отяки меня и так слушаются почему-то. А с черемисами… выстроил всех, показал каждому пальцем на его сородича и сказал, что за любой грешок буду спрашивать именно с соседа. Видел бы ты глаза одного молодца, когда я за драку, учиненную им, наказывал совсем другого. Он потом к Лаймыру целый день приставал, чтобы на себя этот урок перенести.

— А если они все разом замятню устроят? Наказание-то всем вместе принимать!

— Для того и распределил их по парам с нашими… А сильно драчливых обещал прогнать, доспехи отобрав. Представляешь, что такое отобрать оружие и бронь у молодого отрока? Представляешь, по глазам вижу… А уж в случае чего серьезного Лаймыр пригрозил из рода погнать. Так что пока держатся, хотя старая вражда и дает о себе знать. Хорошо еще, что набрали черемисов из нижних поселений, где торговлей промышляют, так что большинство хоть чуть-чуть, да по-нашему разумеет. Точнее, я их понимаю, а вот когда они начинают с удмуртами общаться, хоть плачь…

— Это ты отяков так называешь?

— Это они сами так себя называют, — возразил Иван. — А мне что? Хоть горшками пусть зовутся, лишь бы дело делали. Ничего, за зиму все притрутся друг к другу, а к весне у тебя будет два полноценных десятка вместо одного…

— Твоими бы устами… Кстати, что ты по поводу беловежцев мыслишь? Тех, про которых нам тысяцкий толковал днесь? Может, к ним наведаться да на земли наши переманить?

— Попробуй. Если там знакомцы твои остались, то почему бы и нет? Одно скажу: играл тысяцкий с нами как кошка с мышками. А уж что он думал, когда про беловежцев говорил… Далеко нам до того, чтобы с ним в таких словесных баталиях тягаться. Смотри сам, если сгинешь ты на землях воронежских, то ему это за благо выйдет, а если уведешь тех людишек с собой, то с князем киевским поссоришься… Ну как поссоришься? Возьмет он тебя на заметку да мимоходом раздавит как букашку, чтобы ты ему под ногами не мешался. А с мерянами как вышло? Меньше чем за три гривны никак не отдает, да еще и зыркнул поначалу так, будто это мы сами тех людишек у него увели. Хорошо, что ты в итоге отказался от них совсем!

— С чего это ты помыслил так? — насмешливо ухмыльнулся воевода. — Погодь день-два — пришлет он ключника своего, и договоримся мы с ним о цене… Так быстро такие дела не делаются.

— Ну-ну, тебе виднее… А насчет беловежцев могу дать тебе один совет, если хочешь, — Иван развернулся лицом к Трофиму и, получив от него кивок согласия, продолжил: — Возьми Вячеслава с собой, чтобы не допустить мора в земли наши.

— Думаешь, с собой принести беловежцы заразу могут?

— На торной тропе они сидели, торговцы из дальних стран через них шли, так что… Пусть заранее отсеет людишек, да и поближе познакомиться тебе с ним не мешало бы. Голова у него не в пример моей работает!

— Не пойму, с чего это ты себя стал так низковато ценить, а?

— Да не про то я… — задумался полусотник. — У меня что обычно получается? Если нужно решить какую-то задачу, то включаем нахрап, наглость — и вперед! Голова все действия просчитывает только на короткий срок, не задумываясь, что там дальше в итоге получится. А получиться может разное! Вячеслав же гораздо дальше моего видит, однако может растеряться, если надо на что-то очень быстро отреагировать. Разные в нас качества природой заложены, и ничего тут не поделаешь. Он вдумчивый, обстоятельный, а я непоседливый и напористый. Вот, к примеру, меня опять шальная мысль посетила…

— Что?

— Взбрело мне в голову окрестности Мурома навестить… — осторожно начал Иван. — Точнее, посмотреть, где там земли сородичей Мокши расположены, эрзян.

— Только недавно посетила? А его самого ты совершенно случайно с собой потащил? — понимающе хмыкнул Трофим.

— Это он сам напросился: родных хотел навестить… Так вот, вспомнилось мне, что чуть выше Мурома по Оке железо доброе должно быть. У нас эти земли звались Выксой, а вот чьи они сейчас, мне никто толком сказать до сих пор не может. Вроде побила мордва князя муромского Ярослава Святославовича лет пятнадцать назад и власть свою на другом берегу Оки крепко держит, но… В общем, подарки для эрзян я уже отложил, так что дело за твоим разрешением. Отпустишь завтра?

— Успеешь ли до морозов за солью? Кха… Отойдем подальше от ворот, — огляделся по сторонам воевода. — Хоть и нет никого поблизости, да и стены иной раз уши отращивают. Так успеешь ли до морозов управиться с делом нашим?

— Не знаю, Трофим, но дело это никуда уже не уйдет. Если не я, так вы по весне туда поплывете. Терять же потом время на выяснение того, кто проживает на выксунских землях… ну, очень не хочется. Если там осесть сможем, то свои потребности в железе на десятки лет вперед решим. Да и Мокша обещался клич бросить по землям муромским и эрзянским…

— Какой клич?

— Ну, что есть такая земля на Ветлуге, где мастеровой народ с радостью принимают, землей наделяют, да и вообще… — оскалился Иван. — Свобода, равенство и братство.

— Ты не переусердствуй с этим, понял? — нахмурился воевода. — Не подзабыл ли, каким боком нам бегство холопов с окрестных земель выйти может?

— Не дурак, воевода, — склонил голову полусотник. — Разве что намеки делаю по темным углам да сказками о лучшей жизни потчую. Да и братство это мне не со всяким человеком дорого.

— То-то же, — примерился Трофим ребром ладони к шее своего подчиненного. — А то мой меч — твоя голова с плеч. Точнее, меч будет не мой, и головы полетят многие, — резко сменил шутливый тон ветлужский глава, повернув в сторону посадского торга и увлекая за собой полусотника. — Так что плыви, но помни, что ныне твоя главная задача на севере, а не в окрестных землях. А сей миг давай навестим Лаймыра да Николаю твоему посмотрим разный э…

— Инструмент?

— Вот-вот, целый список написал он мне по кузнечному делу. Некогда, мол, ему выбираться сюда. Обещал я, но вот лист оный вашими письменами составлен, не разберу никак…

— Хм-м… скажи лучше, что вообще в этих делах ничего не понимаешь, — заулыбался Иван. — Как, впрочем, и я…. Дай-ка мне эту бересту. Так, ножницы по металлу, пробойники, кузнечные зубила, напильники… С этим все понятно. Тигельные клещи, волочильные доски, гвоздильни… Ха, губа не дура. Тесла, скобели, струги, рубанки, сверла. Это уже вроде инструмент для плотника!

— Древодела? Нет, скорее для тесляра…[94]

— Да? Слушай, легче найти какого-нибудь специалиста и посоветоваться с ним, а то только все серебро просадим, что Лаймыр в первый день выручил. Эх ты… А ну держи его!

Последний возглас относился к чумазому мальчишке лет девяти-десяти, явно примерявшемуся к мошне, висевшей на поясе воеводы. Не промедлив ни секунды, Трофим сначала захватил маленькую кисть в стальной капкан своей ладони, а уже потом оглянулся и подтянул пацана к себе за вихры. Очумело вертя головой, малец даже не пытался вырываться, а только завороженно переводил взгляд с одного воина на другого.

— Так, попался тать… — протянул Трофим, с сомнением поглядывая на ничего не выражающую юную физиономию.

— Да ты встряхни его посильнее, авось очнется, — посоветовал ему Иван, одновременно сопровождая свой совет действием.

— Ась? — Грязный палец пацана наполовину залез в нос, выковыривая оттуда весь причитающийся своему возрасту набор.

— Чей ты? Холопом ли будешь? — Грозный вопрос воеводы повис в воздухе, вызвав лишь короткие повороты голов торговцев, расположившихся в начале посадских торговых рядов. Лишь одна дебелая рыжая молодуха проворчала скорее себе под нос, чем для окружающих, что оный малец ужо который день крутится поблизости.

— Повторяю. Последний раз. Кто ты? — Внушительный кулак Трофима застыл перед лицом мальчишки. — Иначе веду тебя к ближайшему мечнику! А то и спрошу вон у того мытника, где тут малолетних татей в поруб бросают…

— Дашь поглядеть? — Детская рука потянулась к поясу воеводы, однако не к кошелю, а к оголовью меча.

— Почудилось тебе, Иван, — скорчил недовольную физиономию Трофим, брезгливо поглядывая на пацана. — Этот дурачок на меч загляделся, вот и распустил свои ручонки. Пошли, некогда нам.

— А ты уверен? — Иван присел около продолжающего ковырять недра своего сопливого носа мальчишки. — Что-то он переигрывает, тебе не кажется? Ну-ка проведем эксперимент… — На ладони полусотника заблестела четвертинка серебряной монетки достоинством в куну. — Смотри, малец, эта чешуйка будет твоя, если ты мне окажешь одну услугу… Хотя ты можешь и дальше продолжать прикидываться дурачком, выбор за тобой. В любом случае мы тебя не тронем за то, что ты на наше добро глаз положил, слово даю. А услуга очень простая. Нужны нам инструменты кузнечные, однако в них мы ничего не понимаем, потому посоветоваться нам хочется со знающим человеком. Вот к такому ты нас и отвел бы… Ну? Как хочешь! — Иван поднялся, развернулся к пацану спиной и вместе с Трофимом стал проталкиваться вдоль торговых рядов.

— И с чего это ты помыслил, что он умнее, чем кажется? — пробурчал воевода. — Может, он и вовсе по-нашему не понимает…

— Почему я так подумал? — хмыкнул Иван. — А потому что другие тут не выживают… Оглянись-ка назад, Трофим, — за спиной у них стоял тот же малолетний персонаж, дернувший секунду назад полусотника за рубаху, и манил их ладошкой за пределы торговых мест. Та же ладошка в укромном уголке требовательно вытянулась в их сторону.

— Давай свою куну, боярин. Отведу я тебя к знающему человеку. Не подведу.

— Ха, хлопчик! Я тебе слово давал и его исполнил, так что мне вера есть, а вот ты… рассказывай, что знаешь, и веди на место, — вальяжно присел на какую-то лавку ветлужский полусотник. — Потом рассчитаемся, даже больше дадим, если угодишь. Только скажи вначале: как зовут тебя?

— Микулка, — помялся малолетний актер, вытирая рукавом перемазанную грязью физиономию. — А меч ваш я лишь потрогать хотел…

— Ага, кому другому это рассказывай. — Иван растянул губы в насмешливой ухмылке. — Тем более что за это тоже немало огрести можно… Кем ты тут будешь и к кому нас хочешь вести?

Микулка шмыгнул носом и довольно коротко и внятно изложил свою историю. Мать его умерла в конце зимы от неведомой болезни, под самый свой конец сильно кашляя кровью. Сама же она была холопкой у княжеского тиуна[95] в Кидекше, что навеки определяло судьбу самого Микулки. Отца у него не было никогда, также не имелось в наличии других братьев и сестер, поэтому присматривать за ним было совершенно некому, что, впрочем, освобождало его и от опеки над своими малолетними родичами. Холопом же он быть не хотел, вот и сбежал, как только стало припекать солнце. Вразумительно ответить, что он собирается делать, когда наступит зима, Микулка не смог, однако сбивчиво и туманно начал рассказывать о каких-то дальних родичах под Ростовом, куда он собирается пробираться в скором времени вместе с сопельниками.[96]

Как ни странно, сбежавшего холопского ребенка в родном селе никто не искал. Может, подумали, что сгинул где-то по дурости своей, а может, просто никто не захотел напоминать занятому княжескими делами тиуну, что тот может лишиться в будущем одной пары рабочих рук. Кто его знает, как было на самом деле и почему хозяин проявил такую безучастность к его судьбе? Однако про такое равнодушие Микулка вызнал точно, встретив на посадском торгу ремесленника из своего поселения. Вдобавок тот рассказал, что многих закупов из деревни тиун нынешним летом записал в обельные холопы за невозвращенные долги. Среди потерявших вольную жизнь людишек ходил слушок, будто бы княжеский ставленник в чем-то провинился перед своим владетелем и теперь пытается срочно достать где-то монеты, чтобы его задобрить. Да и слишком быстрый перевод в полные холопы говорил сам за себя — раньше тиун всегда давал достаточно времени, чтобы рассчитаться по взятым у него средствам.

А с того же мальца что взять? Его еще кормить несколько лет надо, прежде чем он начнет приносить прибыль. Так что Микулка на удивление свободно разгуливал рядом со своим бывшим селением, а порабощенные людишки трепетно ждали своей участи, рассчитывая все же, что хозяин оставит их жить на прежнем месте. Кидекша была расположена в стратегическом месте при впадении Каменки в Нерль. Кроме того, она пришлась по нраву князю Юрию, и тот уже присматривался к этому селу, чтобы построить тут небольшую крепостицу, так что люди в этом месте когда-нибудь понадобятся. А среди новых невольников были и кузнецы, и плотники.

И все-таки мастеровые холопы стоили достаточно дорого, поэтому тиун мог рискнуть разом решить все свои проблемы, а будущую нехватку в рабочих руках восполнять постепенно, когда вернется благоволение князя. Именно из-за этого недобрые предчувствия гнали потерявших независимость людей на расположенный в пяти километрах суздальский торг. Там украдкой, через оставшихся вольными соседей они пытались продавать утаенный от хозяина немудреный скарб, в числе которого попадался плотницкий и кузнечный инструмент. На одного такого знакомого и нарвался Микулка, шныряя по торговым рядам. Тот угрюмо покачал головой, дивясь, что малец еще жив и до сих пор на свободе, однако поделился последними новостями и предложением тишком найти покупателей, рассчитывая на пронырливость мальчишки. Так что странное предложение степенных ратников пришлось как нельзя кстати для вольного хлопчика, живущего на торгу явно не подаянием и милостью окружающих.

Еще не дослушав до конца нового малолетнего знакомца, Иван положил ему руку на плечо и подтолкнул в требуемом направлении. Иди, мол, показывай своего односельчанина. А сам неторопливо отправился следом за ним, сопровождаемый беззлобным ворчанием воеводы, который начал сетовать, что полусотник опять втравил его в какую-то историю. И как оказалось, втравил-таки, оставив воеводу торговаться с пожилым рыжим торговцем из Кидекши. Сам же пробормотал что-то про скрипку и как завороженный присел около соседнего прилавка, где были выставлены на продажу музыкальные инструменты.

Там Иван неверяще водил пальцами над натянутыми струнами и что-то продолжал бормотать себе под нос. Рядом с ним замер Микулка со страдающими глазами, жадно пожирающими тот же торговый прилавок, и воеводе даже на мгновение показалось, что выражение лиц у обоих его спутников было совершенно одинаковым. Однако это продолжалось недолго — ровно до того момента, как торговец попытался отогнать чумазого пацаненка подальше. Микулка было отскочил с обиженной физиономией, но Иван так цыкнул на продавца, назвавшегося Одинцом, что тот сразу замахал руками, призывая мальчишку обратно. А потом еще с минуту многословно извинялся за свою непонятливость. Не подумал, мол, что покупатели пришли вместе.

— Это самые мои большие и звонкие гусли. А гляньте, какая роспись! — расхваливал свой товар Одинец, обрадованный нечастыми посетителями его прилавка и озадаченный, что ими являются суровый ратник и маленький оборвыш. — Или сопели для сынка своего возьмите, а? А вот варганы! Не знаете, как играют? На… как тебя? Микулка? Держи концами к зубам, а губами придерживай! А теперь вдувай и выдувай воздух… Так! И пальцами язычок варгана щипай, ага. А рот свой по-разному разевай, звук меняться от этого будет… А вот гудки![97] Попробуйте смычком по ним поводить! Три струны всего, а какой звук! Это все из-за выдолбленной полости… А струны из конского волоса или жил не нравятся — так на шелковые заменю, это я разом. Купи, мил человек… Ох, прости, боярин, обмолвился.

— А металлических струн у тебя нет? Железных? — поинтересовался Иван, наблюдая, как Микулка терзает непонятный инструмент, пугая окружающих дребезжащими протяжными звуками.

— Нет, боярин, хоть и наслышан я, что толстые струны из железа витыми делают. Дорого они стоят, да и не видел тут никто такой диковинки.

— А ты сам инструменты свои изготавливаешь, так? — задумчиво поскреб себе бороду Иван. — И как продажа, идет?

— Сам, все сам! — торопливо закивал головой Одинец. — Издревле у нас в роду этим занимались. И продается хорошо, не жалуюсь…

— Как же, продает он, за три дня ничего не ушло, — вмешался стоящий по соседству рыжий торговец, к которому их привел Микулка, раздосадованный тем, что внимание покупателей направлено не на его товар.

— Цыть у меня! Встревать он будет! — пресек воевода его поползновения. — И до тебя очередь дойдет! Иван, надумал, что будешь покупать, или как?

— Погодь чуть, Трофим. — Внимание полусотника опять переключилось на продавца гуслей, и он вкрадчиво его переспросил: — Говоришь, хорошо продается? А если развалится что в руках?

— Отвечаю я за свой товар! И клей сам варю, и клепки сам ставлю! Все сам, от начала до конца. И не только по гуслям и сопелкам мастерство мое. Я и прялку могу собрать с выдумкой, да и любую тонкую работу по дереву исполняю…

— Охо-хо-хо! — натужно засмеялся рыжий продавец кузнечного инструмента. — Прялку… Ох! Нашел чем гордость свою тешить!

— А я колесо к ней приладил! И она сама прядет!

— Сама! Прядет! О-ха-ха! Кха… Ох! — Издевательский хохот рыжего был прерван звонкой оплеухой воеводы. — За что?

— Тебе было сказано: цыть! Или я для тебя пустое место?! — не на шутку рассердился Трофим.

— Прости, боярин, — побледнел тот. — Нечистый попутал, ведь сказки он глаголет…

— А это уж без тебя разберемся, — поддержал Иван соратника и обернулся к Одинцу: — Давай продолжай.

— Да что там… — стушевался тот и обиженно просипел: — Проживаю я тут недалече, и всякий меня на этом торгу найдет, если мой товар ему чем-нибудь не угодил! А то, что продается ни шатко ни валко… так я один живу, мне хватает.

— Вот как… — Иван просительно глянул на воеводу и опять обернулся к Одинцу: — А не пойдешь ли ты, мил человек, ко мне работать? Делать то, что умеешь, но по моим заказам? Точнее, в общину нашу, ветлужцы мы…

— Ветлужцы? Ваши лодьи надысь пришли? — озадаченно закрутил головой суздалец. — Слухи идут, что с булгарцами на Оке вы ратились…

— Да нет, повздорили немного — и все, — махнул рукой Иван и в очередной раз переспросил Одинца: — Ну так как? Есть у тебя условия какие-нибудь или держит тебя что здесь? Ночевать без тесноты будешь и в тепле, еда за счет общины… Правда, до весны побудешь со мной в другом месте, но условия у тебя там будут не хуже моих, обещаю.

— Хм… А монет за работу мою сколь положишь?

— Монет? Прибыток у нас на всех делится, по исполненной работе… Ты, конечно, можешь запросить себе какую-то плату, но тогда не обессудь, если заработок общины мимо тебя пройдет. Однако тебе такое в новинку будет, поэтому предложу тебе вначале по старине… Полторы гривны до весны тебе положим, а там сам решишь, будешь ли ты со всеми вместе или опять плату сходную потребуешь. Кормежка наша.

— Ну, весомая плата, — обхватил руками голову, что-то решая, Одинец. — А если мне еще куны понадобятся, дабы скотину завести, дадите? И какая реза[98] будет?

— Куны тебе община выдаст, если в ней состоять будешь, другим такое богопротивное дело не дозволяется, — хмыкнул Иван, переглянувшись с Трофимом. — Разве что воевода сам тебе монеты выделит… И резы не будет.

— Это как? А в чем подвох? — недоуменно воззрился на ветлужцев Одинец. — Неужто себя в заклад пускать? Ну уж нет, не заставите…

— Да нет, ряд заключишь на возврат — и все, — вступил на скользкий для себя путь ветлужский полусотник и на всякий случай переспросил: — Так, воевода? Пропишут только в нем, что если монетами не сумеешь отдать заем вовремя, то отработать на общину обяжешься до погашения долга. Но такая работа тоже оплачивается, и все в том ряде прописано подробно… А закупов у нас нет, имей в виду, если тебя это так гнетет. И холопов тоже — не любо нам человеком как вещью распоряжаться. И еще… Думаю, что и без займа тебе монет хватит, чтобы прожить в достатке. Все видали, как железные котлы наши расходятся? Вот эти монеты на общину и делиться будут…

— Ой, да разве по чести такой прибыток разделишь, — опять встрял рыжий торговец, покосившись сначала на воеводу. — Кто торгует, тот себе все в мошну и кладет…

— По себе меряешь, рыжий? — посмотрел тому в глаза Иван. — У нас и воевода в общине состоит, так что на свое житье средства от нее получает. А монеты с торговли на благо общества имеет право потратить на оружие для себя и воев, на хлебушек для всех ветлужцев… Короче говоря, на то, что может на пользу всем пойти, а вот на развлечения для себя не получится.

— А кто ему указ в таком случае будет? — изумился Одинец.

— Копное право у нас действует: община и спросит за сие непотребство. Ну как, пойдешь к нам или другого мастерового искать?

— А! — махнул рукой суздалец. — Была не была, помыслю я над этим…

— Мыслить уже поздно: завтра поутру уходим, — засмеялся Иван. — Говори тотчас или проспишь свое счастье! Ну?

— Да как это так сразу? — заволновался Одинец. — Такое разве решишь в одночасье?

— Такое только так и решается! Если лежит у тебя душа своим делом заниматься да еще и монеты с этого получать… Если не держит тебя ничто в городе, то почему бы и нет? Соседей попроси за домом присмотреть на тот случай, если вернешься потом, и все. А если сердце тут к кому-нибудь прикипело, так и того с собой бери, места хватит! Ну?

— А! Согласен я! — неожиданно решился Одинец, вызвав удивление и пересуды у окружающих. — По рукам!

— Ну и славно! — Одной рукой полусотник ударил по протянутой ладони суздальца, а другой достал из кармана несколько серебряных монет, передавая их Одинцу. — Вот, возьми себе на сборы, одежки теплой прикупи на зиму. Прокормить-то прокормим, а вот лишних вещей у нас нет. На рассвете ждем тебя у судов наших.

— А? — помедлил тот, удивленно смотря на монеты в своей руке. — Приду!

— А теперь, славные вои, не хотите ли глянуть, что есть у меня? — прохрипел рыжий торговец сиплым, придушенным голосом, раскладывая перед ними видавший виды кузнечный инструмент. — Коли нужда не заставила бы, ни в коем разе не стал продавать. Своими руками каждый делал…

— Ага, — синхронно кивнули ветлужцы, и воевода поманил пальцем из успевшей собраться вокруг них толпы Микулку. — Скажи-ка, малец, те холопы, про которых ты мне толковал… что за люди?

— Да… обычные, — озадаченно поскреб в вихрастой голове мальчишка.

— Как вот этот, рыжий?

— А! — наконец понял воеводу Микулка и засмеялся слегка щербатой улыбкой. — Да нет, не чета этому прощелыге! Кузнец так и вовсе меня подкармливал, как мамка моя померла…

— Слушай, Иван… — обернулся Трофим к своему полусотнику. — Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Мыслю, что мастеровых тех выкупить можно со всеми потрохами и этими… клещами. Как тебе такое? Николаю без помощи никак… Да и плотников наших на починку тех же насадов не хватило.

— Ха! А ведь мысль дельная. Я-то и подумать даже не мог, что население наше прирастать таким образом может! — присвистнул Иван и нагнулся к уху мальца: — А ну— ка, Микулка, веди нас прямиком в Кидекшу… Или тебе туда нельзя?

— Да ничо, я спрячусь в зарослях и вас подожду…

— Ну-ну… А ты, рыжий, не вздумай что из их товара продать, понял? — Положенная на оголовье меча рука полусотника заставила торговца затрясти изо всех сил своей окладистой бородой. Развернувшись, Иван стал прокладывать себе путь через разросшуюся около них толпу в сторону села, старательно придерживая рукой карман с позвякивающими там монетками. Выбравшись на торный путь, он обреченно вздохнул и склонился к воеводе: — Слушай, Трофим, будешь на реке Воронеж — поспрашивай у беловежцев, есть ли у них выход на каких-нибудь замиренных половцев, а?

— Зачем тебе степняки эти поганые? — вскинулся воевода.

— Поганые-то они поганые… только вот шерсть больше не у кого взять окрест нас.

— На что тебе она? Опять выдумал что?

— Так ты все слышал… Или нет? Про прялку?

— Ну…

— Вот те и ну! Чем слушал-то? Про прялку с колесом, а? Я такие в наших селениях еще не видел, а у меня на родине они были самым обычным делом. Понял? Мы тебе такие станки сварганим! Хм… А Николай нас поправит потом. Так что сделай милость, поспрашивай, несмотря на всю вражду твою к степнякам, ладно?

Трофим молча кивнул и надолго замолчал, погрузившись в свои мысли. Отвлек его только Микулка, забежавший через некоторое время по пыльной дороге вперед их и судорожно пытающийся что-то спросить.

— Чего тебе?

— А что с холопами нашими будет, а? Если вы их выкупите?

— Что-что… Работать будут у нас.

— Так у вас на Ветлуге холопов нема. Сами о том толковали.

— Так и есть, — кивнул воевода.

— Так они вольными будут там?

— Конечно, только… тсс! — приложил палец к губам Иван. — Пусть это будет для них сюрприз, ага?

— А че это? — шмыгнул носом пацан.

— Ну… это когда они на место прибудут, — начал объяснять Иван, — а там им не только желанная свобода, но еще и кормежка, крыша над головой, работа. Свобода-то им нужна или как?

— А кому она не нужна, боярин? — жалостливо пропищал Микулка, семеня боком по краю наезженной колеи. — Может, и меня выкупите, а? Мне страсть как свободным хочется быть.

— Тебя? Ну уж нет! — хмыкнул ветлужский полусотник и кивком переслал судьбу пацаненка в направлении воеводы. Однако Трофим только скривился, показывая, что данный вопрос обсуждению даже не подлежит, и уставился в сторону. Ивану пришлось перевести взгляд на Микулку и отвечать самому, заглядывая в его умоляющие серо-зеленые глаза, постепенно наливающиеся влагой: — Руки тебе обрубить по локоть надо бы, чтобы ты к чужой мошне их не протягивал! Воевода наш даже и смотреть в твою сторону не хочет!

— Да вы свяжите их мне, и я так всю жизнь ходить буду, бояре! Только выкупите, а? Мне цена четверть гривны, не более!

— Вот артист! — закрутил головой Иван, ухмыляясь себе в усы и поддевая локтем воеводу. — Говорил я тебе, Трофим: пришей карманы, как у меня! Тогда бы этот прыщ к тебе не полез, а мы не влипли бы в эту историю. Впрочем… чтоб мы с тобой — и не влипли?..

Глава 7

Микулка

Микулка раскинул руки и попытался поймать ветер, треплющий его кудри, за шкирку. Это ему удалось с первого раза, но воздушный вихрь, бившийся в его ладонях, оказался норовистым и тут же сорвал его с вершины горы, подняв высоко над речным простором Оки. Солнце яркими лучами слепило ему глаза, а рубашка билась на ветру, хлопая по спине. Восторг переполнил Микулку до самых краев, и он закричал: «О-го-го-го!» Возглас разлетелся в разные стороны, разбился о небесный свод мелким дробным эхом и вернулся назад в виде разноцветных стеклянных бусин, облепивших его с ног до головы. «Э-ге-ге-гей!» — на этот раз небеса отозвались шорохом птичьих крыльев около самого уха и неожиданно потемневшим небом. Молния ветвистым отблеском прошуршала справа от него к земле, ослепив на мгновение своим ярким сиянием. Не успел Микулка опомниться, как раскатистый гром заложил уши. «Перун-громовержец! Сердится на меня за полет мой!» — промелькнуло у него в голове, и тут же уздечка, которой он сдерживал своего воздушного коня, рванулась в сторону и забилась мелкой дрожью. Микулка повис на ней всем телом, но она все-таки вырвалась из его рук, и стреноженный ветер унесся в помутневшее небо, а он сам стал падать вниз, в черную воду, из которой на него таращила свои зенки страшная разинутая пасть речного чудовища… «А-а-а-а!»

Ушкуй, стоявший бортом впритык к отвесному берегу, ходил ходуном. Топот сапог и поршней выбивал чечетку на скамьях гребцов, лязг оружия отдавался в ушах совсем не мелодичным перезвоном, громкие команды на незнакомом языке перекрывали железный скрежет, вопли и тяжелое сиплое дыхание, звучащее где-то рядом.

«Что за крики?! Ушкуй берут приступом?!» — Остатки сна в мгновение ока соскочили с Микулки, и он подпрыгнул со своего места, больно ударившись головой о палубу, перекрывавшую нос судна.

— Куда вскочил, соня? — раздался напряженный голос Пельги, который сидел прямо перед ним, перегораживая выход наружу, и внимательно следил за бьющимися ратниками. — Затопчут.

Почесывая затылок, Микулка высунулся из-под палубы и уставился на ветлужского десятника, который растирал свое предплечье, наливающееся огромным иссиня-черным синяком.

— Опять полусотник ваш стравил оба десятка? — растерянно спросил он, круглыми глазами впитывая детали проходящего сражения.

— Не стравил, а обучает речному бою… Говорит, что не умеем мы ничего против тех же новгородцев. А ты бы мог и привыкнуть — не первый день с нами идешь, несмышленыш, — улыбнулся, скорчив гримасу, Пельга.

— Сам ты!.. Рыба сухопутная! — запальчиво крикнул Микулка, на всякий случай отодвигаясь назад.

— Ну, ну… поершись у меня еще! Помнишь, что полусотник сказал? Любое опрометчивое слово или поступок с твоей стороны… и на веревке за борт! — отвесил в лоб мальчишке полноценный щелбан десятник. — А коли не по нраву тебе такое воспитание, то ты волен уйти — монеты на дорогу Иван тебе уже выдал.

— Как не утопили до сих пор, воспитатели хр… — проглотил последнее слово малолетняя жертва педагогического эксперимента и ушел в пучину своих воспоминаний, полных обиды и стыда. Перед глазами сразу встала поверхность воды, куда его без конца макал Иван, держа за ноги. Однако, захлебываясь, Микулка все равно изо всей силы драл свое горло, понося ратников во главе с их полусотником.

* * *

— Еды пожалели?! Сами жрали в три горла, а мне голодать этим летом пришлось! Гады! А-а-а… хр-р-р. Тьфу! А монеты мои, не отдам вам! Х-р-р… Кха, кха… Сволочи, забира… кха! Забирайте все! Я вам еще всем покажу! — Голова в очередной раз ушла под воду, но и там Микулка продолжал что-то доказывать, пуская пузыри. Наконец вынырнув, он сменил тональность и начал артистически давить на жалость: — Пожалели несколько кун для круглого сироты? Да посмотрите сами, обноски мои только на тряпки годятся!

На этих словах все и закончилось. Как только клиент дозрел, полусотник поставил отплевывающегося от воды и дрожащего от холода сироту на палубу и полез в карман за мошной. Достав завернутые кульком монеты, он не глядя отсыпал себе в ладонь половину и протянул Микулке:

— Хватит тебе этого? Тогда забирай и проваливай отсюда! — достаточно спокойным тоном произнес ветлужец и показал вверх по течению реки. — Сухую рубаху у меня в мешке возьми и ступай. До ближней деревни рукой подать, а там и до Мурома доберешься, одежку себе справишь вместо этого рванья. А татей нам на судне держать не резон.

Гул одобрения обступивших их ратников перекрыл первоначальные недовольные вскрики по поводу неразумной траты серебра. Монеты были насильно высыпаны в ладони Микулки, и тот с ошеломлением глядел на несметное богатство в своих руках. Уж две или три гривны там было точно… Ноги даже дернулись, чтобы соскочить с ушкуя и бежать, бежать прочь от этих не подозревающих о своем расточительстве людей. Однако в голове что-то щелкнуло, и мокрый, нахохлившийся как воробей маленький скиталец неожиданно понял, что перед ним сейчас стоит не просто выбор между нежданно свалившимся богатством и этими людьми. На кону стояла вся его, Микулкина, дальнейшая жизнь. Ноги неожиданно ослабели, и он уселся прямо на палубу, рассыпая монеты вокруг себя.

Его выкупили на волю? Да. Согласились взять с собой? Опять да. Он хотел странствий и приключений? А чем же они сейчас занимаются? Полусотник его даже не бил, хотя другие в этой ситуации если и не перерезали бы ему горло, то уж наверняка бросили за борт… Ну, макнули его несколько раз в ледяную воду из-за взбалмошных криков. Чего тут страшного? Он ведь сам виноват — устроил истерику по привычке, приобретенной еще на торгу… И что теперь делать?

Началось все с того, что кто-то в конце третьего дня похода обнаружил запрятанные под носовой палубой монеты, завернутые в холщовый мешочек. Кокша, совсем еще молодой худощавый черемис, признал в этой мошне свою и чуть не схватился из-за этого на ножах с напарником, обвинив его почти во всех смертных грехах. Упомянул и то, что тот третьего дня посмотрел на него косо, и то, что больше никто к его заплечному мешку не подходил. Ходящий в напарниках отяк в ответ лишь плюнул черемису под ноги, попав точно на носок поршня своему обвинителю.

«Хорошо, что полусотник был всего в паре шагов, а иначе такая резня началась бы! — продолжили метаться мысли в голове у Микулки, пока глаза следили за раскатывающимися монетами. — Некоторые даже потащили оружие из ножен… А он тут же оголовьем меча оглушил одного, а второго куда-то ткнул ребром ладони — и тот сразу осел на землю. Да еще потом как гаркнет на десятников, чтобы за порядком следили! Часть воев сразу присмирела, а вторая еще погорячилась, но полусотник вместе с десятниками их раскидал как щенков. Точно, именно как щенков молочных, одними руками! А потом…»

Потом полусотник полез под палубу и достал несколько зачерствелых кусков хлеба и ломти вяленого мяса, которые лежали почти там же, где и мошна. Стал бы отяк запасаться таким добром на черный день? Тут уже ни у кого сомнений не осталось, чьих это рук дело… Все поглядели на Микулку, а он… Он закричал, что ничего не брал. Вот тогда-то и началось его макание в осеннюю стылую воду…

Микулка встрепенулся и огляделся. Окружающие его ратники стали расходиться по своим делам, старательно избегая его взглядом. Этого он уже не выдержал. С криком бросился под палубу и стал доставать оттуда еще не найденные запасы. Выхватив из них еще один ненайденный кулек с украденным серебром, он бросился в ноги Пельги, одному из ветлужских десятников, и стал целовать ему сапоги, протягивая завернутые в тряпицу монеты. Потом перебежал к очнувшемуся черемису и стал ползать уже около него, униженно извиняясь за свои прегрешения. Спустя несколько секунд он, не обращая внимания на установившуюся тишину, бросился к полусотнику и стал слезно вымаливать себе прощение.

— Гнал бы ты его со стоянки подальше, Иван Михалыч! — раздались голоса из собравшейся вновь толпы.

— Гнать? — задумчиво ответил тот. — Это мысль… А с вами что мне делать? Тоже разогнать, а? Или порешить половину, чтобы другая половина не мучилась? Какого хрена вы друг на друга озлобились, а?! — неожиданно перешел на крик полусотник. — Хотите поубивать друг друга, так? Давайте режьте, пусть ваши матери и жены справляют тризну по вас, будто им мало других проблем! Вот что тебе сделал твой напарник, а? — подскочил он к ограбленному черемису. — Он что, твою родню резал? Ах, твоих родичей? И не он? И это было давно? А вот Лаймыр рассказывал, что ваше поселение три года назад пограбили и несколько девок в полон утащили. Кто это был? Так чего ж ты не на тех татей ополчился, а своего товарища по оружию поедом ешь? Он, может быть, на защиту твоей родни скоро встанет и жизнь за нее отдаст, а ты? Да ну вас… Завтра затемно всех подниму — и будете скакать, как козлы по горам, пока вся дурь из вас не выйдет! А потом — на весла и до обеда! А ты, мелкий, — повернулся полусотник к Микулке, — монеты собери, они по́том и кровью ветлужской заработаны, грех таким разбрасываться. В наказание за поступок свой будешь хранить это серебро как зеницу ока. А не по пути тебе с нами будет — так проваливай вместе с ними! Но если останешься, то помни, что любой из воев моих сможет тебя так же водой воспитывать за слова твои поганые и проступки, уяснил? И нечего тут в ногах валяться, зазорно это для человека!

* * *

Прыжок рядом с его высунувшейся из-под палубы головой выдернул Микулку из воспоминаний о вчерашнем дне и переключил на день настоящий. Полусотник вместе с одним из черемисов противостоял трем ратникам, которые ожесточенно пытались достать их своими клинками или хотя бы выбить из ушкуя. Мечи у всех были деревянные, однако воины все равно были в полных доспехах, несмотря на то что вероятность оказаться в воде, пусть даже не на очень большой глубине, была высокой. Наконец один из наступающих связал черемиса чередой быстрых ударов, а двое других одновременно нанесли удар своему командиру. Меч одного начал скольжение над щитом полусотника, вызвав его инстинктивное движение назад, упершееся в начало возвышающейся палубы, а имитация сабли присевшего второго полоснула по ногавицам не успевшего подпрыгнуть Ивана. Несмотря на то что меч походного воеводы одновременно поразил нападавшего в открывшийся правый бок, битва защитниками ушкуя была проиграна.

— Усе, хлопцы! Перекур… тьфу, баста! Судно вами взято! — судорожно глотнул воздуха полусотник и сразу обрушился с места в карьер: — Десятник второго десятка! Эгра,[99] едрить тебя в кочерыжку! Почему отошел от борта без команды? Ах, ты ее отдал?! А на каком языке, а? На кой ляд нужна такая команда, если половина из твоих людей ее не понимает! Вот и разрушился у тебя строй! Ах, ты заранее предупреждал всех своих? И почему у тебя тогда все рассыпалось? Узнать и доложить. Все! — раздосадованный полусотник повернулся в сторону носа ушкуя. — О Пельга! Живой? Извини, не рассчитал с ударом… Деревяшка деревяшкой, да ты без брони.

— Я хотел со стороны воды вам за спину залезть, да в доспехе разве в реку пойдешь? — начал оправдываться десятник. — Однако почти вышло…

— Не знаю, получился бы твой маневр, если бы я шум стекающей с тебя воды не услышал? Вряд ли. Что ты с ножичком сможешь против ратников в доспехах сделать? Отмахнутся не глядя — и ты труп. Надо было хватать первого попавшегося за шкирку, а то и двоих, и падать с ними за борт. Улавливаешь? Давай еще подумаем, почему твой десяток так долго возился. Все-таки атаковали вы сверху, будто бы с борта заморской лодьи, все преимущества на вашей стороне… Погодь чуть, Пельга, — полусотник повернулся к наблюдающему за ним из-под палубы Микулке. — Так, юнга. Чтобы через четверть часа все воины были напоены горячим взваром, понял? И поесть чего-нибудь собери, после такой потехи без мясного куска весла из рук вываливаться будут… Бегом!

Судорожное движение новоиспеченного юнги, еще в должной степени не прочувствовавшего своего звания, было прервано длинным переливчатым свистом дозорного.

— Все на борт! — зычно скомандовал полусотник, пару секунд размышлявший над доносящимися трелями. — Ишей и Мокша, по отплытии ко мне!

Ночная стоянка была организована на правом, невысоком в этом месте берегу Оки, в полудневном переходе от Мурома. Сам город прошли в середине прошедшего дня, точнее, попытались в нем не задержаться. У ветлужской рати, не избалованной развлечениями, и мысли не было, что остановки в одном из старейших городов на Оке может не быть. Как же можно пропустить посещение городского торга и любование деревянным детинцем, вознесшимся на левом, высоком берегу реки, если почти все вои в эти места попали в первый раз? Пришлось полусотнику заплатить не только мыто за провоз товара, но и побережное. А еще бросить мытнику пару кун сверх положенного, чтобы разузнать обстановку в верховьях Оки.

Собственно, сами верховья ветлужцев не интересовали: конечная цель путешествия была всего лишь в нескольких десятках километров от Мурома. Однако выдавать каждому встречному свои планы полусотнику совсем не хотелось, поэтому он и приврал немного про Рязань, Пронск и селища на Оке, куда будто бы они шли с товаром. И, естественно, показал любопытному мытнику котелки и сковородки, предназначенные для продажи.

Тем временем его рать под зорким присмотром десятников посменно удовлетворила свое любопытство на городском торжище, поглазев на муромских девок, обвешанных с ног до головы шумящими подвесками. Пришли немного разочарованные: бабы оказались совершенно такими же, как и везде. Ну разве что многие имели не то головные уборы, не то украшения из дугообразных жгутов из конского волоса и шерстяных нитей, охватывающих голову ото лба к затылку, а в остальном… Еще местных женщин отличало наличие поясов, которые в других местах носили только мужчины, а их пряжки тоже были увешаны теми же звенящими украшениями. А так бабы как бабы, разве разрез глаз или овал лица имеет значение? Подробнее же можно было определить разве что на ощупь, но кто же такое успеет за пару часов, да еще под неусыпным надзором десятников?

Иван же, осознавая то, что он слишком выделяется из толпы своим поведением и ботинками на толстой подошве, ограничился лицезрением монастыря Святого Спаса с деревянной церквушкой. Там, как ему поведал Мокша, два десятка лет тому назад был погребен Изяслав, сын Владимира Мономаха, погибший во время княжеской усобицы в битве с Олегом Черниговским. Вернувшись и поняв, что больше здесь делать нечего, платить за ночевку не хочется, а время неумолимо приближается к зимним холодам, полусотник скомандовал на отплытие, покинув муромские берега под неусыпным взором местного мытника. Заверив Мокшу, что его родную деревню они обязательно посетят на обратном пути, ветлужцы отправились в путь вверх по реке.

И вот теперь, судя по поданному сигналу, с низовьев к ним приближались две ощетинившиеся ратниками лодьи. Учитывая, что время было очень раннее, так как полусотник поднял своих людей в полном соответствии со вчерашним обещанием затемно, появление нежданных гостей было очень подозрительным. Вчера на муромской пристани никто не собирался отплывать таким составом вверх по течению, а если идут напрямую с низовьев, то странно, что не задержались в городе.

— Пусть так, мало ли какие у них дела! — Полусотник только сейчас заметил, что уже давно рассуждает вслух, однако продолжил это делать. Оба десятника, спешно надевающие брони, внимательно прислушивались к его словам, а Микулка, полезший было готовить нехитрую снедь для ратников, так и застыл, разинув рот, и внимательно ловил каждое слово ветлужского походного воеводы. — Но убраться с их пути надо. И вообще мы вчера почти в самую темень вставали на ночевку, а ушкуй наш всяко быстроходнее, чем лодьи… Неужто они до рассвета вышли, рискуя суда загубить? Или людишки местные, а потому все отмели и коряги знают? Может, еще и ночью шли? Так кого они догоняют — не нас ли? Ладно, пора… Все готовы? Ишей, что там у тебя?

— Нащечина на мачте лопнула, парус может на нас рухнуть!

— Крепи перекладину прямо к мачте кормовой растяжкой, после разберемся! Все, уходим!

Последнего запыхавшегося дозорного втащили в ушкуй уже на глубине, весла вспенили воду, и судно дернулось вперед, рассекая безмятежную черноту стылой воды, припорошенную около берегов первыми осыпающимися листьями. За кормой, в тающих утренних сумерках показались неясные изгибы лодей, рассекающих водную гладь точно посредине речного русла. Налетевший ветерок наполнил поставленный парус, добавляя хода ушкую, шедшему вдоль правого берега Оки, однако вместе со свежим дуновением воздушной стихии до ветлужцев донесся рев рога со стороны нежданных гостей. Даже издали было заметно, что силуэты лодей уменьшились, синхронно развернувшись в сторону уходящего от них судна, и ощутимо добавили в скорости.

— Мокша! — Хотя из-под палубы, под которую вновь забился Микулка, погони не было видно, зато слышимость оттуда была прекрасная. Даже негромкие слова полусотника, перебиваемые плеском воды от размеренных взмахов весел и тяжелым дыханием гребцов, ясно доносились до чуткого мальчишеского уха. — С тобой вначале… Что дальше нас по реке ждет? И когда речка та покажется, о которой мы с тобой толковали?

— До нее недалече осталось совсем, Иван. Не успеют гребцы запыхаться, как взгорок покажется по нашему берегу, за ним та ржавая речка будет, а уж дальше луга пойменные, и Ока крутой поворот делает.

— В какую сторону?

— Одесную нам повернуть придется.

— Вправо? Так погоня тогда угол срежет и к нам на перестрел[100] подойдет…

— Срезать они нам ничего не должны, — донесся растерянный голос Мокши. — Да и подойти, дабы прицельно стрелы метать, не смогут без опаски.

— Я про то говорил, что напрямую они пройдут к повороту… — начал объяснять полусотник и неожиданно спохватился: — А почему не смогут это сделать?

— Так перекат[101] на той стороне… Если людишки за нами увязались местные, то знают об этом. Иным летом до середины реки дойти можно, не замочив исподней рубахи. Ты не сомневайся, Иван, я Ишею про все мели, что знал, рассказал заранее.

— Ага, только я про это не ведаю ничего. Ну да ладно, сам виноват, что не выспросил. А дальше Ока как себя ведет?

— Петляет сильно, стариц много. Иной раз и заплутать можно в тех заводях.

— Угу… А у ржавой речки той какова глубина? Погоня, что за нами следует, сунется ли в нее?

— Ой, не скажу точно, Иван, один раз всего лишь я ее рассматривал, но по виду и мы там веслами берега задевать будем. Да я вроде ужо сказывал про это?

— Сказывал, сказывал… Сейчас любая мелочь важной оказаться может. Эх, придется нам все-таки уходить вниз по Оке, сколько дней на этом потеряем… Кстати, вот и взгорок твой вдали показался, отсюда устье речушки увидим?

— Не должны, темновато еще, вон как небо тучками обложило, хотя… Тю! Вроде парус из устья ее выходит!

— Ни черта не вижу! Если так, то взяли нас в оборот… Ишей, передай кормовое весло — и ко мне! — Грохот сапог по дощатому настилу, набросанному на кницы,[102] возвестил о приближении кормчего. — Что скажешь, пройдем мимо той лодьи?

— Не разгляжу ничего, Иван, — откликнулся тот, встав на самый край судна и опершись на носовую балку.

Микулка не выдержал и выполз из своего убежища, стараясь не мешать напряженно вглядывающимся в даль ратникам. Посадив себе занозу на выщербленных досках обшивки, он тихо ругнулся, подполз на четвереньках к борту и выставил голову наружу.

«Как же можно не видеть? Ослепли они, что ли?» — промелькнуло в голове у Микулки, и он тут же стал озвучивать все это вслух, перемежая свое недовольство с описанием того, что происходило выше по течению. — Ветер им в корму, под парусом ходко идут к нам… Неужто не видите? Да вы что! Спускают парус, разворачиваются поперек стремнины… Кормой на берег выбросились, а с носа что-то в воду бросили, никак якорь.

Крепкие руки дернули юнгу на носовую палубу и поставили впереди всех. Буркнув Микулке в ухо, чтобы тот докладывал обо всех изменениях на вражеском судне, полусотник повернулся к кормчему:

— Сможешь провести нас мимо них, Ишей, коли все так, как малец говорит?

— Не знаю… — покачал головой тот. — Весь серпень жара стояла, вода низкая ныне. Хоть у нас осадка и поменьше, чем у той же лодьи будет, но все одно судно у нас не маленькое… Разве что разогнаться под парусом да пройти краешком.

— Ветер почти в лицо…

— Так и парус у нас косой, будто на морском ушкуе…[103] Попробую, но к стычке готовься. Может, и гостей незваных на судне придется принимать.

— А назад повернуть?

— Все уже, Иван. Допрыгались, как ты говоришь иной раз. Или с нижними, или с верхними схватиться придется.

— Минут пять у нас будет?

— Считай медленно до трех сотен — и нагонят нас те людишки, что за кормой воду веслами пенят. — Ишей немного понизил голос: — Может, на берег выброситься? Воев сохранишь…

— Можно и выброситься, нет в этом ничего зазорного, Ишей. Вои мне дороже тех задач, что перед нами сейчас стоят. Просто не хочу приучать их показывать свои пятки при каждом удобном случае… даже сильному противнику. Однако похоже, что выход у нас только такой. Дай-ка мне еще полминутки… — Микулка бросил взгляд назад и увидел, как полусотник стал оглядывать верхушку мачты, через которую проходила от носа судна длинная и толстая перекладина, несущая косой парус. — Ты ведь зигзагом пойдешь на лодью, Ишей? И обходить их будешь ближе к середине реки, так? На последнем вираже парус по какому борту будет, чтобы на перекат не вылететь? Справа?

— Вдоль ветра он будет, в нашем случае смотреть будет в низовья Оки. Разгонимся и вывернем весло, дабы нос их лодьи обогнуть. Если за него не зацепимся, то нас опять на стремнину к берегу выбросит. Однако имей в виду, что от паруса в этом деле лишь небольшая помощь. Только гребцы и крепкое кормовое весло нас из ловушки этой вытащить смогут.

— Хм… А давай прикинемся, что на ветер вся надежда наша, а сами… сами эту хреновину, которую я обычно называю реей… — палец полусотника показал на возвышающуюся над судном перекладину, — срежем в один прекрасный момент, а? Для этого тебе придется идти, будто обойти их с берега хочешь. Перед ними резко вывернешь весло и уйдешь поворотом направо. А точно к этому развороту роняем парус. Палуба у нас примерно на том же уровне… Юнга, на сколько борта того судна над водой торчат?

— Да как у нас, может, на ладонь ниже, — тут же крикнул Микулка, внутренне содрогнувшись от нервной дрожи. В его висках уже давно стучали молоточки, а сейчас даже пробила испарина и появилась откуда-то извне испуганная мысль: «Как могут они спокойно рассуждать обо всем, когда еще совсем чуть-чуть — и поток стрел обрушится на их головы? Надо что-то делать уже сейчас! Но что?»

— Тогда уроним эту рею вместе с парусом вниз и левым бортом пройдемся вдоль вражеского судна, — продолжил тем временем неторопливо рассуждать полусотник. — Я тебя уверяю Ишей, что такой слегой наших ворогов по палубе просто раскатает… Может, и не на всей, но на носу точно! И тогда в гости нам никого ждать не придется!

— Так без паруса останемся! Догонят и всех порешат!

— А мы в эту речушку на веслах сразу повернем. Туда ведь как раз и шли! А на мель сядем — так ушкуй бросим и в леса уйдем!

— А что, может и получиться! Эту хреновину, как ты выражаешься, можно заклинить между носовой палубой и мачтой. А лучше к скамье привязать с правого борта, дабы все это просто в воду не свалилось… Ха! А как ты перекладину опустишь? Мы же захомутали ее прямо на мачту!

— Залезу наверх, как только правым бортом к ним встанем, — парус меня как раз немного прикроет…

— В полном доспехе? Тут речь о мгновениях пойдет… Не успеешь, да и скинет тебя ушкуй с мачты как надоедливую муху.

— С чего бы это?

— С того, что впритирку с лодьей пойдем, может, и в нос ей придется ударить! Потопнешь в одно мгновение в кольчуге, если на стремнину отбросит. Да и не нужна мне лишняя тяжесть на верхушке мачты! На лишнюю пядь отклонимся из-за этого, и все прахом пойдет. Вот если…

Микулка, озадаченный наступившей тишиной, отвел взгляд от приближающегося вражеского судна, на котором уже были различимы выстраивающиеся за щитами фигурки ратников, и обернулся назад. На него смотрели несколько пар глаз, тревожно оценивающих его щуплую фигурку. Ладони сразу вспотели.

— Да нет… — произнес полусотник. — Нельзя на пацана такое сваливать. Я полезу!

— Я смогу… — сипло процедил Микулка и вновь повторил, уже гораздо громче: — Я смогу! Я как белка по деревьям лазаю! А уж нож мне не впервой держать! В зубах зажму и вмиг вкарабкаюсь!

Оценивающая троица переглянулась меж собой, и полусотник потянул из своих поясных ножен длинный блестящий нож с двусторонней заточкой.

— Возьми, он любой канат как масло режет, только потренируйся сначала на кошках.

— Ась? — не понял его Микулка.

— Найди ненужную веревку и попробуй отрезать ее конец. — Полусотник тут же отвернулся и стал раздавать окружающим короткие, режущие слух команды. — Ишей, покажешь ему, что и как резать! Мокша, накинь веревку потолще от правого конца реи на скамейку и жди команды, чтобы притянуть ее петлей к борту! Ишей покажет как! И поскольку ты без брони, то в бой не лезешь и следишь за мальчонкой! Я его подсажу на мачту, а ты потом достаешь из воды в случае чего! Одинец, под носовую палубу забейся и не высовывайся оттуда! Всем! К бою!

Дальше Микулка только слышал краем уха, как полусотник менял некоторых гребцов, выводя лучших бойцов на палубы, и объяснял что-то тем щитоносцам, в задачу которых входила защита кормчего. Самого его взял в оборот Ишей, объясняя раз за разом, где лучше резать пеньковые канаты и как лучше спрыгнуть на сложенный у кормовой палубы запасной парус, чтобы не висеть у врага на самом виду. Наконец все приготовления были сделаны, и ратники замерли по местам, наблюдая поверх щитов проявляющиеся очертания лодьи противника. Слышно было лишь тяжелое дыхание гребцов, разгоняющихся под мерный счет кормчего. Чтобы обеспечить их защиту, полусотнику пришлось пожертвовать скоростью и снять четверых человек с весел. Теперь гребла только дюжина — ровно половина из всех одоспешенных ратников. Несколько лучников, набросив тетивы, разминали пальцы, одеревеневшие за время гребли. Микулка попытался высунуть свои вихры над самым бортом, чтобы оценить, сколько времени еще осталось до стычки, но был сразу же пригнут вниз латной рукавицей полусотника.

— Не торопись, парень! От тебя теперь многое зависит, так что зазря не подставляйся. — Ровный тон походного воеводы немного успокоил сильно бьющееся сердце юнги. — Геройствовать не надо. Просто помни, что это трудная работа, которую тебе необходимо сделать. Ни больше ни меньше. Если попытаешься сотворить что-то лишнее или полезешь в свалку, то из-за этого могут пострадать другие, тебя спасая! Щиты держать!

Первые залпы противника рассеялись вокруг ушкуя нечастым плеском о воду. Лишь одна стрела навесом упала на палубу, треснув при соприкосновении с настилом. Полусотник потянулся за наконечником, легко выдернул его из сердцевины сучка, который поразила стрела, и задумчиво пощелкал по нему пальцем.

— Хоть ветер и в нашу сторону, но поторопились они, — донеслось до Микулки его бормотание. — Да и стрелы у них…

Спустя полминуты, в течение которых ушкуй сменил курс и щиты были перенесены на другой борт, точность вражеских лучников возросла, и уже несколько оперений украшали палубные доски. Наконец над судном раздалась команда одного из десятников:

— Прицельная дальность!

Первая стрела ушла в пасмурное небо, почти растворив в нем свой дымный шлейф. Однако дело свое сделала, и шесть составных боевых луков, доставшихся ветлужцам от буртасов, вскинулись вверх и выпустили первую порцию смерти в сторону противника. Потянулись мучительные секунды, перемежаемые щелканьем тетив и руганью Пельги, стоящего в прикрытии лучников.

— На полпальца вверх тот, кто слева стоит! Чабей, ты, что ли, раззява? Вторую стрелу в щит положил! Бей по… — Глухое бряцанье прилетевшего подарка, сломавшегося о его шлем, известило всех о том, что десятник на несколько секунд замолчит, переживая звон в ушах. Однако их мечтам не суждено было сбыться: — Выбивай того петуха, что на корме красуется! Залпом! Готовьсь! Пли! Еще!

Пользуясь тем, что полусотник немного отвлекся, приняв на щит хлесткие удары, один из которых высунулся изнутри тонким жалом бронебойного наконечника, Микулка выставил свой глаз в щель между щитами. С кормы лодьи в темную окскую воду заваливался воин в богатых доспехах и со щитом, полностью обитым железными полосами. В расшитый красный плащ, который он даже не пожелал скинуть перед неминуемой стычкой, вцепилось несколько рук, тщась втащить пробитое в двух местах тело обратно на судно. Застежка на плече оторвалась, и поверженный вой выскользнул через борт, оставив яркую накидку в руках своих соратников. Те потерянно попытались восстановить плотную стену щитов, разошедшуюся в двух местах прогалами от излишне резких движений, но не успели. Промахом на полную катушку воспользовались ветлужцы, вогнавшие сразу несколько стрел в образовавшийся полуметровый промежуток. Два лучника из десятка маячивших за спинами вражеских щитоносцев тут же исчезли из поля зрения, слегка ослабив смертоносный ливень, поливающий ушкуй частым дробным дождем.

До сих пор ветлужцев спасало лишь то, что больше половины стрел, сыпавшихся навесом на их судно, не обладали узким граненым наконечником, предназначенным для пробивания воинских доспехов. Микулка смог это разглядеть на дне ушкуя, куда его загнала затрещина полусотника, заметившего вылезшего из укрытия мальчишку. Обломки срезней валялись везде, в отличие от глубоко впившихся в дерево немногочисленных граненых стрел.

«А ведь точно! — обрадовался Микулка, вызвав перед глазами запечатленную в мозгу картинку вражеской лодьи. — На многих татях кожаный доспех с бляшками, и только!»

Однако радость его была тут же испорчена покатившимся по сланям[104] ратником, зажимающим торчащую из плеча стрелу с обломанным оперением. Пытаясь подняться, тот схватился за мачту, оставляя на ней кровавый след, и тихо сполз обратно, уронив голову на упавший тут же щит. Сглотнув подступивший комок, Микулка пополз к нему, но тут же остановился, поняв, что ничем сейчас ему не поможет. Да и не умеет он сам ничего, если уж на то пошло. Оглядевшись, юнга поискал глазами помощи и понял, что придется ждать полной развязки, прежде чем кто-то сможет освободиться и перевязать раненого. На выпавшего из строя ратника никто даже не оглянулся, ветлужцы лишь сдвинули ряды на носу судна. Именно в том месте выстроилась большая часть лучников, прикрываемая щитоносцами, так как только впереди не мешал обзору и стрельбе косой парус, перекладываемый время от времени кормчим.

— Прямой выстрел! Выбивай лучников! — Яростный голос Пельги заставил Микулку вздрогнуть и откинуться назад, под защиту надежной бортовой обшивки. Недалеко от него с гортанным возгласом дернулся, но остался стоять ратник, прикрывавший кормчего. Донесся еще один невнятный крик боли с кормы, но опять никто не обратил на него внимания — все были заняты последними мгновениями перед стычкой.

Казалось, хлопки тетив еще больше зачастили. Юнга завороженно глядел за плавными движениями лучников. Вот один из них завел руку за правое плечо, нащупал оперение, дернул из колчана стрелу, наложил ее на кибить…[105] Микулка лишь на мгновение моргнул, а стрела, сопровождаемая хлопком, уже унеслась в сторону врага. И опять перед глазами плавные движения лучника, быстрый натяг, крошечная задержка дыхания и… хлесткий звук лопнувших жил! Все, уже некогда натягивать новую тетиву на выгнувшийся наружу лук, взгляд назад — и оружие летит в сторону Микулки. «Убери», — шепчут губы ратника, пока одна его рука тащит меч из ножен, а вторая плавно перекидывает щит из-за плеча на место. Тут же раздается предостерегающий хриплый крик кормчего о последнем развороте, и Микулка успевает лишь закинуть лук под носовую палубу, а затем…

Затем полусотник рывком ставит его на ноги, прикрывая щитом от случайной стрелы, и вручает нож, воткнутый им пару минут назад в щель между досками. Ну, лезвие в зубы… Вперед! Резкий толчок под пятую точку возносит его чуть ли не на середину мачты, ноги сразу плотно зажимают гладкий ствол, а тело привычно вскидывается вверх, но… идиллию нарушает яростный предостерегающий крик о ранении Ишея и судорожная дрожь, волной прокатившаяся по всему ушкую. Очень хочется оглянуться вниз, на полусотника, но тот словно предугадывает желание и кричит вдогонку что-то неразборчивое, но явно подбадривающее.

«Так, на месте! — Левая рука Микулки хватается за обрывок каната, свисающий с лопнувшей нащечины, давая простор правой для того, чтобы начать кромсать узлы, небрежно завязанные вокруг мачты. Однако лезвие просто рассекает их, проходя сквозь многочисленные веревки, словно через толщу воды. Остается лишь выпрямить ноги, чтобы пропустить падающую с другой стороны рею. — Ох! И носовую растяжку порезал нечаянно! Ну и ляд с ней, все равно уже не нужна!»

После смачного удара реи о левый борт и треска проломившихся досок мачта заходила ходуном, и Микулка еле успел вцепиться всеми конечностями в ее гладкую, отполированную парусами поверхность.

«Ну уж нет! Я отсюда не слезу — и не просите! — Пальцы левой руки побелели, судорожно сжимая веревку, а правой — покраснели, окрасившись кровью из глубокой царапины, оставленной чем-то на ладони. Однако она еще продолжала сжимать оружие, так ловко рассекшее все канаты. Микулка торопливо зажал нож зубами и ухватился за мачту обстоятельнее. — Вот, лишь бы губы себе не разрезать до самых ушей! Теперь и осмотреться можно! Что там внизу?»

Внизу хрипел и ругался Мокша, пытаясь затянуть петлю на оконечности лавки, а рядом, прикрывая его щитом, который весь был утыкан светлыми оперениями стрел, возился полусотник, пытаясь одной рукой сдвинуть рею в нужном направлении.

«И не подумаю слезать! Я им только мешаться буду!» — продолжил уговаривать себя Микулка и выглянул из-за мачты. До лодьи оставалось не более двух десятков шагов, вражеские лучники даже перестали стрелять и взялись за мечи, перебегая к остальным ратникам на носу судна явно не для того, чтобы приветствовать ушкуй радостными возгласами. А тот стремительно несся к судну противника, навстречу, пытаясь обойти его справа. Однако по какой-то причине он метил немного не туда и должен был неминуемо зацепить нос вражеской лодьи. Весла на ушкуе втаскивались внутрь, а гребцы прикрывались щитами, не сходя пока со своих мест. Микулка оглянулся назад, на корму. Там Ишей пытался, навалившись грудью на рулевое весло, выпачканное кровью, выправить движение судна, хрипя, брызжа слюной и ругаясь на чем свет стоит, однако явно не успевал. Когда до противника дистанция сократилась наполовину, кормчий бросил это бесполезное дело и проорал, чтобы все держались, а потом начал обратный отсчет до момента столкновения. Однако одновременно с его возгласом по ушкую прокатилась команда полусотника:

— Берем лодью приступом! После столкновения лучники залпом по моей команде! Выбиваем тех, кто стоит на ногах! Остальным в этот момент пригнуться и выставить сулицы, а потом прыгать к ним и добивать лежащих!

«Каких лежащих? О чем он? Их же там десятка два с половиной скопилось!» — только и успел подумать Микулка до слов кормчего, известившего о скором ударе. Сразу после них он еще сильнее вжался в мачту и стал ждать столкновения, вперившись взглядом в разворачивающееся действо. Однако сильного удара, который мог бы скинуть Микулку в реку, не последовало. Лишившись паруса и поддержки гребцов, ушкуй немного потерял свой былой разгон и лишь вскользь прошелся почти вдоль борта лодьи, с жутким скрипом дойдя своей средней частью до носа вражеского судна и протолкнув при этом его на несколько метров выше по течению. Однако не отсутствие движущих сил оказалось главным тормозом «речного коня». Его роль приняла на себя скинутая с мачты и уложенная поперек левого борта рея, ударившая в сгрудившуюся на носу толпу воев. Коснувшись своим дальним концом мачты лодьи, она спружинила и прошлась метлой по сплошной палубе вражеского судна, ломая ноги попавшим под ее удар ратникам. Завязнув в тесной стене переломанных костей и железа, рея сломалась, вывернув напоследок со страшным треском скамейку, за которую крепилась на ушкуе. Первые ряды противника были практически сметены с палубы в разные стороны. Разлетевшиеся тела сталкивали своих соседей в воду, где ратники в железных кольчугах практически сразу шли на дно, забиваясь течением под обшивку ушкуя, а обладатели кожаных доспехов с неистовым рвением били руками по воде, стремясь добраться до столь желанного и близкого берега.

— Залп! — Команда полусотника прозвучала еще до того, как ушкуй окончательно остановился, застряв между лодьей и перекатом. Рея вызвала страшное опустошение в первых рядах противника, но оставшихся ратников еще было достаточно, чтобы попытаться продержаться до прибытия подмоги. Однако оторопь, вызванная нелепой гибелью соратников, криками ужаса и боли, раздававшимися отовсюду, заставила врага действовать вразнобой. Небольшая часть стала отходить на спасительную корму лодьи, стараясь закрепиться там и ждать остальных поднимающихся по Оке воев. Однако другая группа с ревом кинулась на штурм ветлужского судна, прыгая через водный провал шириной до полутора-двух метров. Наиболее прыгучие попадали на корму, где их встречали всего лишь два ратника и кормчий, а остальные сыпались в центральную часть ушкуя, где отсутствовала палуба. На носовую часть, ощетинившуюся сулицами, не рискнул прыгать никто, да и проскочить туда было можно лишь через достаточно узкий нос лодьи.

Однако именно из-за этого оттуда смог без помех прозвучать слитный залп ветлужцев, выкосивший часть бросившегося на ушкуй врага. Острые каленые стрелы с шорохом вылетели из луков, сопровождаемые прощальными хлопками тетив, и впились в не защищенные щитами левые бока прыгающих ратников. Промахнуться по таким недалеким целям бывшие таежные охотники не имели права, а противостоять бронебойной стреле с такого расстояния кольчуга просто не могла, не говоря уже о простом кожаном доспехе. Четверо человек рухнули, не долетев до цели, а еще один не успел даже оттолкнуться. Однако пятеро успели приземлиться на дощатый настил ушкуя.

— Бить стрелами тех, кто из воды вылазит! Пельга и Кокша — на помощь Ишею! Лучникам поддержать! Готовь сулицы для метания! — донесся яростный глас полусотника уже с палубы лодьи. Поймав на щит стрелу от одного вновь вооружившегося луком вражеского ратника, он подпустил злости в свои речи. — Этого мерзавца снять, забить ему каленого железа в глотку! — После чего пропустил рядом с собой выдвинувшуюся четверку ветлужцев, одновременно метнувшую сулицы в выстроившиеся на корме лодьи остатки вражеской рати. За первыми метателями, сразу же ставшими на колено, последовала вторая четверка…

Звон железа прямо под ногами у Микулки отвлек его от вражеской лодьи. Из двоих бородатых чужеземцев, попавших на корму ушкуя, один уже корчился на палубе, зажимая горло, из которого хлестала мелкими струйками кровь ему на кольчужную рубашку, а второму успешно противостояли ратники, поставленные на защиту кормчего. Намного от Ишея они не отдалялись, помня наказ полусотника не оставлять того ни на секунду. Поэтому, сознавая свою вину за его ранение, они встали перед кормчим стеной, чтобы не дать и шанса прорваться себе за спину огромному громиле, ловко размахивающему топором. Была ли у того цель пройти сквозь этот заслон или им уже овладела всепоглощающая ярость, но он раз за разом обрушивал свою секиру на щиты ветлужцев и отражал их удары, не оглядываясь себе за спину. А там дела шли неважно. Около мачты без сознания валялись Мокша и раненый ратник. Пельга пока бился на равных с двумя своими противниками, ужом вертясь между носовой палубой и мачтой. Остальным помочь он был явно не в силах — себя бы сохранить. А вот щуплого Кокшу более мощный ратник загнал в угол к кормовому настилу и уже почти дорубил его измочаленный щит. Микулка даже вскипел, оглянувшись на носовую палубу.

«Где же подмога? А-а-а…»

Четверо лучников уже перебрались на лодью, методично выцеливая выбирающихся из воды ратников и уже не обращали внимания на свои тылы, а пятый, оставленный в помощь на ушкуе, судорожно пытался дотянуться до упавшего лука, зажимая черенок ножа, торчащий у него в ноге. Микулка вернул свой взор на Кокшу. Тот уже из последних сил отбивался от однотонных, но методичных ударов противника, не пытаясь наносить ответных выпадов. Юнге даже показалось, что черемис бросил в сторону умоляющий взгляд о помощи, но ни одного возгласа так и не донеслось из его уст.

«Да что это деется-то, а?» — В голове у Микулки молнией пронеслась мысль о том, что когда Кокшу убьют, тот уже не сможет бросать ему в спину презрительные, уничижительные взгляды. Да и остальные спустя некоторое время затихнут и забудут все его прегрешения. Вот тогда-то он сможет начать все заново, не заботясь о том, что ему каждый раз будут ими пенять. Потешив себя этими замыслами и успокоившись, Микулка оперся босыми ногами на округлый ствол мачты, повиснув руками на веревке, зажал посильнее нож зубами и прыгнул как можно ближе к корме ушкуя, оттолкнувшись изо всех сил. В ту самую точку, где в этот момент доживал последние секунды жизни ненавистный Кокша. Развернувшись в воздухе подобно дикой рыси, с которой он сталкивался в детстве не раз и чьей хищной грации опасались в их селении даже самые опытные охотники, Микулка раскинул руки и попытался поймать ветер…

Глава 8

Эрзяне

Рыжая белка, блеснув в зеленой хвое своей огненной шерсткой, вспорхнула по шершавому стволу сосны и уселась на массивную ветку, нависшую прямо над тропой. Сложив короткие лапки на белом пятнышке живота, она некоторое время оценивала черными бусинками глаз спугнувшую ее опасность, потом недовольно зацокала и стремительно унеслась по дереву вверх, цепляясь за светло-коричневую кору крепкими крохотными коготками. Пушистый хвост последний раз мелькнул в раскидистых ветках, сквозь которые просвечивало мглистое утреннее небо, и исчез в кружеве осыпающихся сухих иголок.

Овтай[106] проводил его взглядом и махнул рукой своим ратникам, мерно вышагивающим следом за ним по заросшей звериной тропе. Времени на охоту не было совсем, мысли о новой беличьей шапке придется отложить на более спокойные зимние времена, да и мех тогда станет значительно добротнее, хоть и не будет таким огненно-ярким. За сегодняшний день нужно было успеть обновить водную засеку, организованную еще несколько лет назад на маленькой лесной речушке с мутной, ржавой водой, впадающей в Оку.

Еще с позапрошлого лета в их крепостицу, поставленную для защиты от муромского князя Ярослава Святославича, стали просачиваться слухи о татях, обосновавшихся на Оке и занимавшихся разбоем проходящих купеческих лодей. Овтай мысленно воздал хвалу Инешкипазу, расселившему их по земле так, что вражда с некоторыми соседями или лихие люди на торных путях не могли свести под корень торговли эрзян, которая пополняла их закрома красивыми заморскими тканями, серебром, оружием. За это приходилось расплачиваться пушниной и рыбой, медом и воском, хлебом и скотом, однако местная земля не оскудевала, давая возможность жить в сытости при наличии крепких рук и желании работать на ней.

Даже появление разбойных людишек на Оке почти ничего не нарушило. Торговля с муромским князем, изрядно побитым полтора десятка лет тому назад,[107] и так была хилой. Основной торговый поток шел по суше в сторону Абрамова городка, где всем заправляли булгарцы и который был расположен в устье Оки. Нечастые посещения купцами окского правобережья большой выгоды никому не приносили, потому что поселения эрзян обычно были совсем небольшими и располагались вдоль неглубоких лесных речек, куда торговцам ходу на крупных речных лодьях не было. Так что появившиеся лихие люди при всем своем желании никак не могли испортить местной торговли.

Однако то, что эти тати две недели назад вторглись на эрзянские земли, поднявшись вверх по лесной речке и обосновавшись в полноводной заводи на одном из ее берегов… такое надо было пресекать жестко. Мало того что местные жители были потеснены в своих охотничьих угодьях, так еще несколько разбойных людишек попытались напасть на небольшое поселение, чтобы захватить женщин для своих утех. Хорошо, что охотники как раз возвращались с промысла, — они сразу схватились за оружие и выдворили непрошеных гостей, сопроводив их уход непрекращающимся обстрелом. В основном в дело пошли стрелы с тупыми наконечниками и, как следовало ожидать, такой отпор не причинил большого вреда одоспешенным воям. Однако все-таки их прогнал, а потом жители догадались отправить гонца в твердь[108] за помощью.

Подмога пришла, однако оказалась недостаточной. Вместе с десятком охотников, вызвавшихся выступить в поход, эрзян набралось всего около сорока человек. Нападать таким числом на разбойный лагерь, где, как впоследствии оказалось, обитало около сотни вооруженных воев, было, с точки зрения Овтая, верхом неразумности. Пришлось посылать очередного гонца в крепостицу, чтобы те известили инязора да собрали по окрестностям охочих до ратного боя людишек. А сами они тем временем стали кружить вокруг лагеря, выискивая его слабые места, и расставлять дозоры по всем тропкам, чтобы не позволить татям ринуться мстить за свою неудачную попытку похитить эрзянок. Предосторожность не лишняя, хотя если бы те хотели повторить свой набег, то сделали бы это сразу на следующий день, и тогда ратники Овтая поспели бы разве что к пепелищу разоренных домов.

Однако разбойный люд медлил, и оба дня необъявленной и необнаруженной осады продолжал предаваться разгулу на берегах речной заводи, оглашая весь лес пьяными воплями и диким хохотом. Даже их охотники, прежде постоянно пополнявшие съестные запасы, не выходили за пределы лагеря. Лишь один раз под вечер десяток человек перегородил русло плетеной сеткой и стал шумно загонять в нее рыбу, уйдя на сотню шагов вверх по течению и начав там бить слегами по поверхности воды, не желая залезать в холодную осеннюю речушку. Обитатели лагеря словно ожидали каких-то вестей из внешнего мира, не рискуя отлучаться на длительный срок. И они дождались.

На исходе второго дня в заводь вошла выдолбленная из поистине огромного ствола липы однодеревка с небольшим парусом на носу суденышка, и из нее выбрались две невзрачных личности в сопровождении одного из дозорных, выставленных около Оки. Лагерь тут же стал напоминать растревоженный улей. Лодьи, прежде вынутые на берег, стали спускать на воду. Между ними, натужно покрикивая в сторону подчиненных, вышагивал богато разодетый воин в красной накидке, явно чувствующий себя хозяином положения. Овтай долго рассматривал предводителя и его ополчение, пытаясь определить, откуда на этот раз появились лихие люди, но близко к лагерю он подобраться не смог, и дело ограничилось лицезрением разнообразных доспехов и еще более разнородных бородатых физиономий, по которым трудно было определить, кто стоит за разбоем на Оке.

Пришлось довольствоваться одними догадками, однако последние сразу же сошлись на муромских лиходеях: больше в этих водах тревожить честный люд было некому. Еще три десятка лет назад[109] купцы из Мурома, недовольные привилегиями булгарцев, беспошлинно привозивших товары в город и получающих баснословные прибыли, организовали многочисленные грабежи булгарских судов. В дележе добычи наверняка поучаствовала и местная знать, иначе почему все жалобы Булгара на татьбу остались без ответа? Вот только закончилось все это довольно прискорбно, но уже для всех муромцев. Город был взят великим волжским соседом на щит и разграблен вместе с окрестностями. Однако поколения меняются быстро, и новая молодая поросль былых наказаний не помнила, а не защищенные купеческие суда так и шныряли вдоль по Оке, ослепляя жаждой наживы завидущие глаза нечистых на руку людей. Видимо, молодежь опять взялась за старый, поросший легендами промысел, прячась до времени в глухих муромских лесах. А доставленные вечером вести говорили, скорее всего, о несчастном одиноком купце, решившем отправиться с товаром в Рязань или Киев. Возможно, это не булгарец — те с лета перестали заходить в эти воды, памятуя свою размолвку с ростовским князем, но разбойникам не все ли равно, кто попадет под их нож?

Наконец сборы закончились. Две лодьи вышли из заводи и направились вниз по мелководной речушке, неслышно несущей свои воды в сторону Оки. Ушедшие на них ратники помогали себе шестами, слегка отталкиваясь ими от заиленных прибрежных отмелей, заросших ивняком до самого уреза воды. Дождавшись ночи и не узрев возвращения судов, Овтай принял решение напасть под утро на лагерь, где остался предводитель разбойных речных людей вместе с тремя десятками воев. Все приготовления были совершены, эрзяне стали ждать сладкого предутреннего сна, который должен был овладеть не только спящим противником. Даже бодрствующая стража в лагере обычно в это время начинала клевать носом и смеживать очи под его чарами. Однако в середине ночи там началась суматоха, возникшая по приходе юркой долбленки. Та вошла в заводь с факелом на носу — и почти сразу на берегу запылали костры, посыпались из-под навесов воины, а через полчаса следом за той же однодеревкой последняя лодья ушла к Оке.

Выждав около часа, расстроенный Овтай отрядил нескольких воинов прочесать оставленный лагерь, в котором некоторое время после ухода основных сил еще слонялась пара кашляющих теней, а сам с остальными ратниками и охотниками последовал за ночными татями. Расчет был прост: если ушли разбойные люди по Оке, то можно будет сразу беспрепятственно рубить деревья и заваливать ими русло лесной речушки. А вот если они стоят где-то рядом, то сначала придется занимать оборону в том месте, где кончается вековой лес и начинаются заросли кустов, перемежаемые топкими грязевыми болотцами, оставшимися после окского весеннего разлива. И только потом начинать рубить лес и заваливать мшистыми еловыми стволами водный проход в глубины эрзянских земель.

Чуткое ухо идущего впереди охотника расслышало какие-то подозрительные звуки, он подал знак, и Овтай тут же отвлекся от своих рассуждений, подскочив к нему. При этом он выдвинулся за пределы хвойного бора, за которым уже шло мелколесье и русло Оки. На открытом месте явно слышались звуки перестрелки, щелкали туго оттянутые тетивы, гулко отдавались удары железных наконечников стрел о деревянную обшивку лодейных бортов. Овтай тут же показал растопыренную ладонь, и идущие за ним ратники остановились, рассыпавшись за деревьями. Наугад выбрав из них пять человек, он махнул им следовать за собой и выдвинулся к границе ивовых зарослей, за которой был уже обрыв и река. Осталось проползти еще несколько метров и заглянуть вниз с небольшого обрыва на разгорающуюся там битву.

«Что ж, — подумал Овтай, снимая шлем и медленно приподнимая голову для осмотра речного простора. — Посмотрим, как купчишку топчут… Приставал бы он лучше к берегу и тикал со своими людьми в лес. Авось и убежит. В наши селения кто только не прибился в последнее время… С черниговских земель северяне идут, с полунощи — кривичи, меря, мурома, мещера, черемисы. И ничего, уживаемся, их дети уже через год по-нашему лопочут».

По мере перечисления всех пришедших к ним за последние годы людишек Овтай все плотнее всматривался в развернувшееся прямо перед ним действо, а глаза его все сильнее расширялись. Судя по всему, речной бой явно шел не по сценарию, задуманному предводителем вышедших на промысел душегубов. Плотный ряд щитов, перегородивший поднимающийся с низовьев ушкуй, не давал возможности выбить гребцов, напряженно сгибающих весла в немыслимой попытке протаранить разбойную лодью.

«Никак новгородцы? — захолонуло сердце у Овтая. К ним он сострадания не испытывал: не одно эрзянское поселение испытало на себе острые клинки ильменских словен, однако странным было то, что разбойный люд решил пощекотать себе нервы топорами и мечами северного народа. На них это было совсем не похоже, если разговор, конечно, не шел о богатой добыче. А тут… ушкуй был вовсе не перегружен. — Серебро? Вряд ли, с ним они бы шли в Булгар или Киев, куда ведут более короткие пути…»

Судно чужеземцев переложило косой парус и повернулось боком к Овтаю. Теперь воинов на ушкуе можно было разглядеть лучше, но это только добавило удивления озадаченному эрзянину. Полукруглые шлемы и мелькнувшие на корме сабельные ножны принадлежали явно не новгородцам — они были схожи с вооружением тех же булгарцев. У Овтая даже появилось желание протереть себе глаза… Булгарцы на новгородском судне? Да они засмеют только за одно предположение об этом! Тем временем ушкуй чужеземцев совершил нечто совсем невообразимое. На верхушке мачты мелькнула чья-то голова, и перекладина с парусом ринулась вниз, сминая хлипкий верх обшивки судна. Однако вся эта тяжесть не выскочила за борт, а была тут же каким-то образом притянута к скамье, встав поперек ушкуя и выставив длинный конец за левый борт. А дальше…

Дальше началось избиение. Сметя перекладиной сгрудившихся на разбойной лодье воинов, ушкуй столкнулся с вражеским судном почти нос к носу. А потом с него хлынул поток ратников. Да как хлынул! Овтай даже предположить не мог, что в таком бою, где противник дышит тебе почти в лицо, можно действовать так хладнокровно, совершенно не обращая внимания на то, что за спиной находится еще более многочисленный враг, готовый тебя растерзать, как только достанет его рука. Точно, вот они, остальные лодьи, на подходе! Эрзянину самому захотелось прыгнуть в гущу бойни и колоть, рубить наотмашь, бить ребром щита прямо в лицо врага, сминая гордо задранные носы в кровавое месиво. И все равно кого! Ладони загудели, дернувшись к оружию на поясе, кровь прилила к голове… Он сейчас абсолютно разделял эмоции тех воинов, кто прыгал с лодьи на ушкуй, подчас сваливаясь в холодную воду на полдороге. Да, они враги! Но как он их понимал…

А высокий чужеземец, мягко приземлившись на разбойное судно одновременно со слитным выстрелом своих лучников, казалось, был совершенно безучастен к горячке боя. Он только бросал в воздух короткие рубленые фразы, которые вызывали не всегда одновременные, но почти всегда результативные действия его воинов. Вот четверка вышла вперед и бросила сулицы, выбив двоих из разрозненного строя команды лодьи. Не успели бросившие встать на колено, как над их головами просвистели еще несколько копий, внося полную сумятицу в толпу сгрудившихся на корме разбойников. Еще команда — и лучники тут же отвлеклись от добивания упавших в воду людей и внесли полный хаос в полубезумное скопище, подсвечивая его светлыми опереньями пронзивших доспехи муромских лиходеев стрел. А следом в эту растерявшуюся массу разъяренной кошкой ворвался прежде хладнокровный глава этих чужеземцев, сразу развалив щит одного из мечников пополам и отбросив другого ударом ноги. Терзая своими выпадами противников, он топтал сапогами красную накидку их вражеского предводителя.

Так вот почему удалось так быстро справиться с муромскими разбойниками! Вот почему, вместо того чтобы продолжать обстреливать ушкуй, стрелки с лодьи взялись за мечи и полезли в общую свалку! Мгновенной добычи захотелось! А смерть главаря, раньше всех их покинувшего сей светлый мир, могла вызвать сомнения в справедливости дележа! Так или нет? Уже не суть! Надвинувшиеся тесным строем чужеземцы выдавили оставшихся на ногах вражеских воинов с лодьи, заставляя их спрыгивать на мелководье. Там, разбившись на пары, они стали их просто добивать, не пытаясь отвлечься на столь привлекательные одиночные поединки. Лучники иноземцев, встав на корме, с возвышения стали расстреливать начавших разбегаться лиходеев, а их глава не мудрствуя лукаво добивал еще сопротивляющихся разбойных людей со спины, подрезая им мечом подколенные жилы…

«Так они успеют покончить с ними до прихода новых лодей! — пронеслось в голове у Овтая. — А что потом?»

Пронзительный детский крик перекрыл шум боя, и предводитель отряда эрзян сразу повернул голову в сторону ушкуя, где бой еще и не собирался заканчиваться. Дерущихся там было мало, но перебравшиеся к чужеземцем на борт разбойники начинали одерживать вверх. Казалось, еще немного — и они прижмут хозяев ушкуя, а дальше им лишь останется дождаться помощи… Две лодьи уж покрыли треть расстояния до места битвы, еще немного — и они подойдут на дальность выстрела. Овтай даже затряс головой от избытка впечатлений и чуть не пропустил момента, когда маленькая фигурка отделилась от верхушки мачты и прыгнула вперед, как-то оттолкнувшись от той ногами. Казалось, это падение будет длиться вечность, босоногий ребенок почти распластался в воздухе и застыл в нем, как муха в янтаре… Овтай перевел дыхание, и картинка тут же двинулась вперед с пугающей быстротой.

«Да это звери лесные, а не люди, — раскрыл рот Овтай, продолжая разглядывать происходящее на ушкуе. — А у зверей и дети звереныши! Уф-ф…»

Ребенок, подобно рыси повисший на загривке массивного татя, перечеркнул свет в глазах этого ратника, полоснув по его глазам блеснувшим лезвием ножа. Пошатнувшись от неожиданно свалившейся на него тяжести, озверев от нахлынувшей боли и наступившей темноты, тот попытался содрать опасную угрозу со своей шеи, бросив оружие и начав бестолково метаться по маленькому пяточку ушкуя, ограниченному бортами и палубой. Сверкающий нож вылетел из рук мальчишки, но он продолжал терзать лицо татя ногтями, раздирая кожу на его лице в кровь и перекрывая своим диким рассерженным визгом его басовитый звериный рев, разнесшийся по всему судну и заставивший на мгновение оцепенеть всех дерущихся на нем ратников.

Наконец ослепший тать опамятовал и потянулся за засапожником, чтобы срезать вцепившуюся в него дикую кошку, однако прервавшийся крик заставил очнуться оцепеневших воев, и милосердный клинок ткнулся ему под подбородок, разбрызгивая вокруг мелкими фонтанчиками кровь и ощутимый даже вдали запах смерти. Воткнувший его худощавый молодой воин, проводив взглядом падающее навзничь тело, мимоходом коснулся вихров соскочившего с татя мальчишки, отбросил в сторону раскромсанный щит и обернулся назад, тут же послав туда свою саблю. Та просвистела над тесом кормовой палубы и почти перерезала ногу огромного детины, который пытался прорваться к рулевому веслу. Его защитники вонзили клинки в потерявшего равновесие разбойника, нелепо вскинувшего вверх руки, и уже не глядя на него бросились в носовую часть на помощь одинокому ратнику, зажатому около левого борта двумя цепкими противниками.

Но еще до того как они подбежали, там произошло что-то, в корне переломившее противостояние. Один из наседавших татей неожиданно подскочил, будто его сзади кто-то укусил, и махнул за спину мечом, выбив из борта щепу, брызнувшую во все стороны. Повернувшись обратно к защищающемуся вою, он уже не думал об атаке, опасливо отодвигаясь от возвышающейся носовой палубы, однако через пару секунд его вновь подкинуло, и ему пришлось уже полностью развернуться, чтобы рассмотреть нечто невидимое и очень его беспокоящее. Этим в полной мере воспользовался одинокий ратник, уже долгие секунды обоюдного штурма отбивающийся от численно превосходящего противника. Кубарем перекатившись на другой борт между вражескими мечниками, он успел уколоть в открывшуюся ступню разбойника, находившегося справа от него, одновременно ударив ребром щита под колено другого, обернувшегося на неведомую опасность. Поэтому прибежавшей помощи досталась лишь неблагодарная работа, заключающаяся в том, чтобы добить ошеломленного противника. Это произошло не сразу, но в итоге на судне остались одни защитники, тяжко переводящие разгоряченное дыхание.

Овтай недоверчиво покачал головой, не веря своим глазам. Разделаться с превосходящими силами, понеся такие малые потери…

«Да… С такими людьми можно иметь дело, особенно если стоишь в бою рядом, плечом к плечу, а не смотришь на них сквозь прорезь маски».

А что? Его меч все еще просит крови, нападение на селение охотников еще не отмщено, а враг уже скоро будет тут. Зачем ждать? Решено!

Овтай приподнялся над землей и, выставив безоружные руки в стороны, тихонько свистнул, глядя в сторону предводителя чужеземцев. А потом с удовольствием наблюдал, как на берегу в одно мгновение выросла стена щитов, а лучники, вознамерившиеся стрелять по одинокой фигуре на обрыве, были остановлены резким окриком своего воеводы. Конечно, предводитель эрзянских воинов рисковал, показываясь так неожиданно перед разгоряченными боем чужими ратниками. Однако он надеялся на свою удачу и на то, что сумеет отбить одну или две стрелы, прежде чем рухнет ничком на землю. Кроме того, лодьи разбойников уже подошли на довольно близкое расстояние. Времени, да и желания чего-то ждать не было совершенно.

— Кто-нибудь тут понимает эрзянский язык? — Выкрикнув, Овтай горько пожалел, что с трудом говорит на том же муромском наречии или языке пришельцев с черниговских земель. Вдруг да пригодились бы сейчас! Предводитель чужеземцев обернулся назад и что-то спросил. Как показалось Овтаю, он упомянул мокшу, их соседей. Сам язык был похож на язык Суздаля и Мурома, но слова были незнакомыми. Однако ответ с ушкуя прозвучал хоть и отрицательный, но явно состоял из знакомых фраз. И поэтому, пока воевода чужеземцев что-то решал, Овтай тихим голосом попросил позвать одного из охотников, пришедшего в эти места с семьей из муромских земель десяток лет тому назад.

А затем предводитель выстроившихся на берегу воев воткнул в песок свой меч, приложил обе руки к сердцу и назвал свой род. Звучало это как «ветлужцы», а то, что это название племени, Овтай понял из-за того, что следом чужеземец протянул руки к нему, сказал слово «эрзя» и коротко поклонился, вновь прижимая левую руку к сердцу. Причем размашистое движение рук с вытянутыми указательными пальцами, сошедшимися в итоге на нем, явно показывало, что незнакомцы пришли издалека и именно к ним, эрзянам. В ответ Овтай потянул из-за плеча лук и нацелил его на силуэты уже достаточно близких лодей, получив подтверждающий кивок о том, что его поняли. Соглашение было достигнуто.

Предводитель ветлужцев махнул рукой, приглашая эрзянина спуститься к нему, а сам стал зычно отдавать команды, поторапливая своих разбегающихся по берегу ратников. Первые несколько стрел со стороны приближающегося общего врага, сбитые порывом нарастающего ветра, легли около ушкуя с недолетом в три-четыре десятка шагов, своим плеском о воду извещая о приближении новой, совсем недалекой опасности.

* * *

Коротко выдохнув, Иван оглянулся за спину, ощущая, что напряжение и не думает спадать. Еще немного — и первое вражеское судно приблизится на дистанцию прицельного выстрела. Некоторые лучники с него уже начали метать срезни, надеясь задеть кого-нибудь в плотном ряду ветлужцев, еще мгновение назад стоявшем спиной к реке. Однако удачный момент для этого уже прошел, строй рассыпался по берегу, повинуясь отданному приказу, а стрелы бессильно упали в воду, не долетев совсем немного.

Часть ветлужцев для пополнения порядком опустевших колчанов забрались на поверженную неприятельскую лодью, собирая в первую очередь бесценные металлические наконечники. Однако большинство бросилось к носовой растяжке, уже вытащенной кем-то на берег. Ругаясь на чем свет стоит, бледный Ишей направлял их действия, стремясь протащить свой корабль между перекатом и вражеским судном. Получалось это у него довольно-таки успешно, у неприятельской лодьи были обрезаны якорные канаты, и ее нос, проталкиваемый мимо ушкуя усилиями нескольких ратников, уже постепенно сносился вниз по течению.

«А Ишей ведь ранен, как только держится? — мелькнул перед глазами Ивана запечатленный еще раньше образ кормчего с обломком стрелы, торчащим в левом предплечье. Однако эта картинка тут же была смыта скрипом песка, звоном кольчужных колец за спиной и зычным голосом одного из десятников, созывающим всех на судно, вырвавшееся на стремнину. — Успели… Так, максимум секунд двадцать у нас на все будет, а потом под стрелами будет стоять опасно. — Развернувшись, Иван окинул взглядом стоящих перед ним эрзян и даже успел слегка удивиться, коротко кивая им в качестве приветствия: — Какая же это мордва? В тех же переяславцах чужой крови гораздо больше! У этих разве что скулы широкие, а так типичные русские деревенские мужики. Да уж, мужики… вои!»

— Готовы мы помощь посильную оказать в труде вашем ратном, — без предисловий и приветствий начал небольшого роста эрзянин, исполнявший роль толмача и облаченный в кожаный доспех, обшитый металлическими бляхами. — Овтай, воевода наш походный, спрос к вам имеет… — Он повернулся к своему соратнику в довольно приличной броне, с любопытством взирающему на ветлужцев. — Чем могут поспособствовать в вашей битве с муромскими татями четыре десятка человек, из которых половина доспех железный имеет?

— Благодарствую за помощь, а поспособствовать… Мы свернем на малую речку, что в старицу Оки впадает через пару сотен шагов. Идите вдоль нее берегом, а по моему свисту станьте в засаду и забросайте стрелами последнюю лодью, — выдал готовый ответ Иван, косясь глазом в сторону приближающихся судов. — Чтобы никто из этих гадов назад не ушел, если сунутся за нами.

— Нам те места лучше известны… — попытался добавить свою лепту в разговор эрзянин, но был тут же перебит главой ветлужцев, резко выбросившим перед его головой щит. Стрела, ударившись о край металлической окантовки, отскочила вверх и в сторону, отчего толмач чуть запоздало присел, косясь на приближающегося врага. Данный поступок обоих вызвал у предводителя эрзян лишь улыбку и взмах руки над головой, показывающий, что он все оценил, но также видел, что стрела прошла бы чуть выше. Иван улыбнулся в ответ, слегка пожав плечами, и опять повернулся к воину, который мог объясняться с ним не только на языке жестов.

— Неудобно нам тут разговаривать, э…

— Андясом кличут…

— А меня Иваном. Пойдем вместе со мной на ушкуй, Андяс, там обстоятельно обо всем потолкуем с нашими хлопцами. А воевода твой… пусть рать вашу ведет на то место, где засаду уместно поставить. Мне на судне расскажешь все подробнее.

Иван коротко кивнул Овтаю и по мелководью побежал в сторону ушкуя, который, ощетинившись щитами на корме, уже начал набирать ход, взбираясь вверх по течению в сторону вольготно раскинувшейся перед ним старицы. Уже по пояс в воде полусотник зацепился за протянутое весло, подтянулся к борту, преодолевая желание тяжелого доспеха утянуть его на дно, и рывком втащил себя на кормовую палубу. Оглянувшись, Иван увидел, как по берегу, взрывая прибрежный песок и обгоняя судно, проскочил Андяс. Судя по всему, он успел довольно быстро сговориться со своим воеводой, который уже почти исчез за гребнем обрывистого берега.

Сам толмач еще немного пробежал вперед и бросился в воду наперерез ушкую, поднимая лук высоко над головой и явно рассчитывая, что кожаный доспех не успеет его утянуть в воду до того, как он уцепится за борт. Однако вес висевшего на поясе топора и металлических блях, нашитых по всей одежде, почти затянул его под судно, и лишь в последний момент ветлужцы в несколько рук схватили поднятое вверх оружие эрзянина, а его самого за шиворот вытянули на носовую палубу.

— Ну вот, теперь можно и оглядеться… — пробормотал себе под нос Иван, осматривая ушкуй по всей его длине.

Первым делом он заметил бледного Ишея, уступившего кому-то свое рулевое весло. Кормчий сидел, привалившись головой к кромке палубного настила, и ждал, когда ему в четыре руки закончат промывать и перевязывать рану. Отделенные грудой тел нападавших и размазанными по доскам потеками крови, своей очереди ждали еще трое оставшихся на ногах раненых. А чуть дальше, возле голой мачты, лежали двое ветлужцев, один из которых сипло дышал, постоянно облизывая пересохшие губы, а второй… Дыхания второго Иван не уловил, но похоже, что тот был еще жив, так как на его руку каплями стекала кровь из рассеченного бока. Поодаль, прижимаясь к носовой палубе, чтобы не мешать гребцам, сидел Мокша, обхватив голову руками и чуть раскачиваясь из стороны в сторону.

«Неужели так легко отделались? А я ведь не рассчитывал на такой исход, когда скомандовал штурм лодьи! Ладно, об этом потом! Вот этих разбойничков за борт бы выбросить для облегчения ушкуя, но хлопцы не поймут: уж больно доспех на телах добрый. Так… Помощь тяжелораненым мы сможем оказать гораздо позже, но вот доживут ли они до этого момента? Остальные увечные сильно подсобить нам не смогут, но и мешаться под ногами не будут, своим ходом в лес уйдут. Эх, еще бы носилки разборные иметь! Хотя можно ведь запасной парус на весла набросить и на нем раненых унести…

Э нет, шалишь! Какой к черту лес с такой неожиданной подмогой! Это раньше мне хотелось уйти в чащу и там устраивать партизанскую войнушку, в чем мы сильны, а ныне… Придумаем что-нибудь без ухода в лесные дебри — теперь нас почти поровну, а не один к трем, как думают местные разбойнички. Так, эрзянам я сказал отсекать последнюю лодью, еще бы и завал за ней устроить… А дальше? Ну дойдем мы по этой речушке до определенной точки, где с успехом и застрянем. Навалятся на наш ушкуй всем скопом — и никакие эрзяне не помогут. Точнее, помогут, но нас к тому времени уже на куски изрубят или стрелами посекут. Почему? Да потому что, судя по открывающемуся виду, по берегам этой речушки сплошной тальник растет, сквозь него быстро не продерешься, завязнешь при уходе.

Кстати, почему обстрел прекратился? Ага, опять ветер поднялся, в их сторону дует! Да и от нас только один Эгра стреляет, а он лучник знатный… А где Пельга? Ага, на руль вместо Ишея сел и щиты поправляет время от времени, даже над ранеными заслон поставил, молодец! А как ходко идем… интересно, на веслах хлопцы сдюжат еще несколько сот метров таким темпом? Вон как пот со лба летит… и это после погони и нешуточного боя! Взгляды, по крайней мере, веселые… Веселые и злые, отчаянные! Ну, с моими отяками все понятно, у меня с ними не один пуд соли на тренировках с потом ушел, а черемисы? Эти почему с таким азартом на меня смотрят? Азартом и надеждой! Адреналин не ушел из вен? Или думают, что нам и дальше так везти будет? О, время поворачивать, да и Андяс ко мне уже почти перебрался».

Иван махнул Пельге, показывая, куда надо свернуть, а сам задумался над вопросами эрзянину, вслушиваясь в отрывистые команды десятника, заранее перестраивающего щиты на палубе под намечающийся маневр.

— Андяс, есть ли чистый луг выше по течению этой речушки, где сотня человек разместиться сможет?

— Хм… Есть, как не быть, по весне многие места заливает, вода там долго стоит, даже куст в таком месте иной раз не выдерживает. Но нынешнее лето сухое выдалось, и на месте такой болотины уже лужок с травой по пояс.

— Засаду рядом можно устроить? По берегам лес?

— Нет, тальник мелкий кругом, скрытно не разместишься, даже высадиться на таком бережку трудновато будет… На сушу татей выманить хочешь?

— Да, на себя в качестве приманки.

— Тогда обманку твою лучше устроить там, где мы прежде хотели речку деревьями завалить. В этом месте как раз дремучий лес начинается, а чуть выше река крутой поворот делает. На том месте как раз мысок намыло, где твои людишки высадиться смогут, однако как ты там своих воев от прямого выстрела с лодей схоронишь, мне неведомо… Обложат вас и перебьют, коли мы не вмешаемся.

— А вмешаться вам тяжело будет… Лодьи вам с наскока мечом не взять, а выбить команды стрелами не получится, потому что берега там не очень высокие и сильно заросшие, так?

— Если не подготовить место для стрельбы, то так. Однако я охотник, а не вой, на слова мои шибко не полагайся.

— Добре. — Иван замолчал на некоторое время, пережидая поворот, после которого они ввели свой ушкуй в небольшую речку, густо поросшую по берегам высокой травой и кустами. На несколько сотен метров вперед вплоть до темного высокого леса тянулась ровная болотистая местность, заливаемая в половодье. Ушкуй свободно прошел в устье, однако полусотнику было ясно, что хорошее всегда быстро кончается и совсем скоро весла заскребут по берегам, пытаясь протолкнуть судно вверх по речке. Заметив напряженный взгляд ветлужца, вмешался эрзянский охотник:

— Не волнуйся понапрасну, Иван… До заводи, где тати прибежище свое устроили, мы пройдем почти без помех, а вот дальше хода нет. Место же, про которое я рассказывал, как раз посредине будет, так что планам нашим теснота реки не помешает.

— Добре… в очередной раз. Однако прежде чем продолжить, давай укроемся от возможных гостинцев, что по воздуху сами собой прилететь могут. На развороте нас самое время немного пощипать, тем более… Слышишь, как завыли? Как раз место побоища проходят. Уж ринутся за нами или нет — не знаю, но запас стрел изрядный потратят.

Присев на палубу, полусотник прямо на досках засапожником схематично прочертил несколько линий и передал нож охотнику.

— Вот это Ока, это наша речушка… Попробуй нарисовать, как там мысок располагается. Жалко, что бумаги нет под рукой, ну да ладно. За неимением гербовой, будем на простой…

— Бумагой пользуешься? — Андяс заинтересованно покосился на ветлужца, но, поймав встречный оценивающий взгляд, спохватился и стал вполне уверенно набрасывать план местности, заодно объясняя собеседнику, где могут скрытно расположиться в засаде эрзяне.

* * *

С высоты склонившейся над узкой речной протокой верхушки сосны, где замерла черная птица, высматривая себе добычу, открывался вид на пологий, вытянутый мысок, затянутый в своей сердцевине низкой пожухлой травой. Там несколько мгновений назад ткнулся носом в берег деревянный корабль, из которого стали прыгать вооруженные люди, выстраивающиеся в плотный прямоугольник, прикрытый с передней стороны вытянутыми каплевидными щитами. Одна боковая сторона образованной фигуры упиралась в невысокий берег, поросший еловым лесом с густым непролазным подлеском, другая — в мелководье речки, мутное от поднявшегося ила. Темный блестящий глаз пернатого хищника с нескрываемым гневом рассматривал двуногих, которые распугали в округе всю мелкую живность своими криками и лязгом железа. Однако этим они не ограничились. Подернувшись на мгновение пеленой, зрачок птицы уставился на новую напасть, которая касалась непосредственно ее. Частые удары топора, содрогание дерева и посыпавшаяся хвоя вызвали оскорбленное, хриплое карканье, и темный силуэт ворона скользнул вниз, расправляя крылья. Снизившись почти до самой воды, птица спланировала к одинокой фигуре, размахивающей руками на краю мыса, и постаралась донести до нее все свое возмущение громким криком и ударом крыла по блестящему шлему.

— Ах ты, птичье отродье! Чуть глаза не выбила! — раздался возмущенный крик пострадавшего.

— Окстись, полусотник! Тебя боги своим крылом благословили! — донесся из строя молодой веселый возглас.

— Хорошо, что не чем-нибудь другим…

— А погодь чуть, ворон уже на следующий заход пошел! Немного поднатужится, прицелится тщательнее — и выпустит все свое…

— Так, шутник, выйти из строя! — Полусотник с ухмылкой оглядел представшего перед его глазами веселящегося молодого черемиса, провожаемого недовольными взглядами своих старших соратников. — Гляжу, ты, Курныж,[110] на моем языке весьма шибко балакать стал, а? Это же твоя родовая птица, так чего ты над этим вестником смерти[111] изгаляешься?

— Ну не совсем над ним… — смущенно промямлил тот, однако собрался с духом и постарался перевести разговор на другую тему: — Раз уж несет он нам недобрые вести, то встречать смерть надо не заунывною песнью!

— Это мы потом посмотрим, кому он чего несет! А пока иди помоги своим товарищам раненых в лес оттащить, они вчетвером не справляются… Только осторожно несите, не растрясите по дороге!

— Так я не успею возвратиться! — начал возмущенно возражать черемис, но был мгновенно прерван полусотником:

— Все ты успеешь! Мы по реке этим татям столько молодых сосенок накидали, что они еще не скоро подойдут, да и Овтай с Андясом на том берегу спокойно стоят. Так что минута-другая у тебя есть.

Проводив взглядом убежавшего черемиса, Иван повернулся к строю:

— Еще вопросы или непонятки какие есть?

— Хм… Дозволь слово молвить, полусотник, — обратился к нему самый старший из черемисов и, получив одобряющий кивок, продолжил: — С твоими минутами мы уже свыклись, а вот чего ты нас с Пельгой не отпустил? Почему одних одо…[112] удмуртов отправил?

— Почему? С вами я занимаюсь всего несколько недель и обучаю в основном взаимодействию, то есть… как нужно выполнять мои команды, как прикрывать друг друга в строю. Вы же все подготовленные пришли, с мечом не первый год дружите. А их я обучал тому, что сам умею, — как в лесу укрыться да как хитро противника спеленать! Знаю, знаю, вы все в глухих чащобах выросли и прячетесь лучше меня, но вот в ближнем бою вам против меня не выстоять, так что я отправил тех из удмуртов, кто был лучшим в моей учебе. Их задача не только в том, чтобы путь противнику загораживать, деревья на реку валя, но и в том, чтобы его воев на себя выманить и существенно проредить их количество. Тати же не полные идиоты, чтобы спокойно смотреть, как мы запруды строим, — наверняка по берегу десяток-другой пустили, чтобы неспешно нас в ловушку загнать… Дайте срок, хлопцы, придем на зимовку — и я вас тоже начну обучать тому, что знаю… О! Кончай разговоры, Пельга уже бежит с ребятами, и Овтай оттуда же машет. Курныж, все явились? Все нормально? Тогда в строй! Вот и они, голубчики… Первый ряд, на колено! Второй ряд, щиты над головой! Черепашки, ерш вашу медь! Пельга, вставайте с краю, не дайте по мелководью прорваться! Лучникам стрелять по готовности! Главное — не дать им разобрать завал! Они должны высадиться перед нами!

Вышедшая из-за речного поворота лодья плавно покатилась и замерла, ощетинившись двумя рядами весел, застывшими в воздухе подобно старому, поломанному вееру. За ней показался нос второй, принесший с собой порыв холодного ветра, который взбил мелкую рябь на поверхности воды, подлетел к травянистому мысу и донес до замершего там в неподвижности строя воинов сначала крик ликования, а потом возглас разочарования. Первый был вызван вылетевшим на мель ушкуем, застрявшим на середине узкого русла. Одна часть брошенных наспех весел торчала из судна подобно поднятым вверх рукам, другая медленно сносилась течением вниз, показывая, что с судна вся команда убегала в спешке, преисполненная страхом за свою жизнь. А какие еще мысли должны возникнуть у разгоряченных преследователей, зарабатывающих себе на жизнь разбойным промыслом? Только направленные на поживу и удовлетворение своей мести за погибших соратников. Ах да, еще так сладко чувствовать, что тебя боятся…

Все! Догнали! Спешенный с речного коня противник, только что высадившийся на берегу и сгрудившийся там двумя хлипкими рядами, теперь никуда не уйдет! Да и какой это теперь противник? Всего-то полтора десятка воев, уцелевших в битве на Оке! На один зубок для двух лодей, до отказа набитых ратниками! А еще должен подойти десяток, пущенный по берегу, дабы разгонять трусливых лесорубов, вздумавших засорять реку своими поваленными деревьями! И не обойдешь ведь этих завалов, если учесть, что ширина речки в этом месте всего пара десятков шагов! Пришлось кое-кому лезть в холодную осеннюю воду и оттаскивать препятствия в сторону…

Однако надо отдать должное загнанной добыче — сопротивлялась она до последнего, а теперь явно приготовилась принять смерть на этом месте, иначе сразу бы бежала в густые дебри лесов на растерзание диким зверям и воинственным местным племенам! Правда, умирать этим воям не хочется — вон как прикрылись щитами… Хотят продать свои жизни подороже? Ну что же, мы покупаем! Раз вы готовы к смерти, то она не замедлит к вам явиться!

Однако исполнение данного желания сразу натолкнулось на ряд препятствий, как раз и вызвавших крик разочарования. По воде к этим воинам было подойти очень трудно. Ушкуй, застрявший ровно посредине между сближающимися противниками, перегораживал русло намертво, а перед ним частым гребнем торчали из воды только что срубленные стволы молодых сосен. Для сладкой мести нужно было высаживаться на небольшой открытый участок пологого мыса, подставляясь прямо под выстрелы чужаков. Однако и с этим можно справиться, главное — держать добычу под плотным обстрелом, тогда ни один ратник на мысу не посмеет выглянуть из-за щитов, не то что послать стрелу!

Лодьи подошли к берегу, завязнув на илистом мелководье всего в паре метров от суши. Слитный выстрел выстроившихся на судах двух десятков лучников подтвердил правильность этого поступка. Бронированный зверь, расположившийся на берегу, еще больше сплотил свои ряды, прогнулся и отступил на шаг назад, не делая никаких попыток ответить, однако и сам он не получил видимых повреждений. Видимо, расстояние в сотню шагов оказалось недостаточным, чтобы пробить его крепкую шкуру. Однако за это время первая волна вооруженных топорами ратников успела выстроиться на берегу и прикрыть щитами остальных высаживающихся.

Разбрызгивая в стороны холодную воду, круто замешанную с илом, бородатые вои проворно спрыгивали вниз, принимали за голенища сапог порции жидкой осенней жижи и пытались стремительно выбежать на берег, увязая в вязком дне и разбрасывая вокруг смачные ругательства. Там, на слежавшемся песке, прячась за щитами своих соратников, облаченная совершенно в разнородные доспехи толпа сбивалась в подобие строя и продвигалась вперед, давая возможность следующей партии занять место на сухом клочке мыса. Заминка произошла лишь в тот момент, когда с одной лодьи стали выпрыгивать лучники, ставя своей целью подобраться поближе к обреченной добыче. Короткий окрик отправил их обратно, и тот же голос скомандовал паре ратников взобраться на невысокий глинистый склон, чтобы по его краю подойти вплотную к неприятелю, а заодно и проверить, нет ли там засады.

Те натужно взобрались на полутораметровый обрыв, но пройти дальше мешал густой подлесок, а попытки обойти его по краю не вызывали ничего, кроме смеха. Даже со стороны обреченного противника донесся возглас о скоморошьих плясках — до этого те вовсе не реагировали на оскорбительные выкрики, иной раз доносящиеся от преследователей. В итоге тот же рассерженный бас послал свою неудавшуюся разведку на противоположную сторону, чтобы там с другими штрафниками начать разгребать завал из деревьев, стоя по пояс в воде. Предводитель муромской братии то ли не решался начать штурм, то ли просто прощупывал своего врага, который не предпринимал ровно никаких активных действий. И он добился-таки реакции от противника: попытка разгрести речную засеку вызвала мгновенный отклик. В бронированной скорлупе на пару секунд приоткрылась щель, и две каленые стрелы тут же ужалили загнанных в воду ратников, заставив остальных поднять повыше щиты. Большого урона обстрел не нанес — лишь один воин выбрался на берег и неловко засеменил к лодьям, но и продолжать полноценно разгребать завал остальные уже не хотели.

Глухое недовольное ворчание затягивающемуся противостоянию заставило предводителя выдвинуться из строя вперед и, выкрикнув что-то неразборчивое, повести за собой выбравшееся на сушу войско. Неровные ряды речного десанта тут же рассыпались, и с выкриками четыре десятка воев двинулись вперед, постепенно набирая скорость. Их бег сопровождался нарастающим пением тетив за спиной — это лучники на лодьях возобновили осыпать вражеского зверя частым острым дождем, чтобы тот не мог предпринять никаких резких движений до того момента, пока его не возьмут в оборот набегающие ратники. Однако противник и без этого не подавал никаких признаков жизни, не пытался даже огрызаться выстрелами в сторону стремительно приближающегося врага.

Противостояние приближалось к развязке. Слитный рев атакующих, пытающихся своими криками запугать защитников, заглушал все звуки в округе. Они уже преодолели половину расстояния до своей цели, когда над щитами противника взлетел на копье голубой флаг с вышитой на нем хищной черной птицей с двумя головами. Нападавшие даже не заметили его, в ярости преодолевая до противника последние метры, однако на противоположной стороне речки, за лодьями, раздвинулись кусты, и частый дождь бронебойных стрел вперемешку со срезнями упал на спины уже опустивших свои луки разбойных стрельцов. Часть из них, услышав щелчки спускаемых тетив, рухнула на палубу, но большинство, совершенно не ожидавшее нападения сзади, успело лишь развернуться и принять смертоносный ливень на свои легкие кожаные доспехи. Одновременно с этим откинулась холстина, устилающая дно застрявшего на мели ушкуя, и полтора десятка ветлужских и эрзянских лучников приподнялись над его бортом. И сразу же сходное число каленых стрел устремились в спины атакующим, сбивая бегущую толпу с яростного ритма. Крики боли слились с криками ярости, но набравшая скорость махина уже не могла остановиться и бросилась по инерции на приближающегося врага, прямо на выставленные мгновением раньше копья.

Бронированная черепаха и не думала размыкать свои ряды после окончания обстрела, она подняла первый ряд с колен, второй убрал щиты над головами и выставил вперед длинные жала. Копья не позволили атакующим разрушить с разбегу строй, вклиниваясь в его прорехи и с размаху рубя длинными секирами головы противостоящего противника. Немногие проскользнувшие между копьями разбойники сразу же получили от первого ряда короткие встречные уколы сулицами и мечами, заставившие их отпрянуть или упасть под ноги защитников. Однако трое ворвавшихся в строй ратников чуть не разбили казавшийся монолитным строй ветлужцев. Лишь второй залп с судна не позволил остальным нападавшим ворваться в образовавшиеся прорехи, давая время им затянуться.

Стоявшим с краю полусотнику и его десятнику пришлось бросить свои длинные копья. Они отошли назад и стали в два меча штопать разверзшуюся защиту, помогая второму ряду добить прорвавшегося противника. Воспользовавшись этим, оставшийся разбойный люд успел выдавить правый край ветлужцев и начал обтекать защитников по мелководью, вынуждая тех разворачивать свои ряды, вставая почти полукругом. И только тут третий залп с ушкуя, находящегося всего метрах в сорока от места действия, полностью накрыл нападавших, показав им нешуточную угрозу с фланга. Яростный напор тут же ослаб, и волна атакующих бросилась врассыпную. Точнее, стали разбегаться ее остатки — дюжина оставшихся на ногах ратников. Часть из них бросилась на густо поросший глинистый склон, другая в облегченных доспехах попыталась уйти вверх по речке. Однако и там их настигали бронебойные стрелы засевших в ушкуе лучников.

Бронированный зверь шагнул вперед несколько раз, копьями добивая раненых врагов, и остановился. Видимый противник был повержен. Сотней шагов ниже по течению через речку были уже повалены заранее подрубленные толстые деревья, и по ним перебегали около пятнадцати полностью одоспешенных эрзян, в то время пока лучники прижимали оставшегося врага к палубам лодей.

Полусотник ветлужцев шагнул в сторону, нарушая стройность рядов бронированной черепахи, и стянул с себя шлем. Оглядевшись по сторонам, он сплюнул на истоптанный, залитый кровью песок, озадаченно изучил поле боя и презрительно кивнул на немногочисленных разбегающихся разбойников:

— И это все? И эти шаромыжники[113] не позволили нам утром кусок мяса в рот закинуть?! Вот смотрите, что бывает, когда в битве каждый сам за себя! И в вашей жизни такое же произойти может, если будете меж собой грызться! Пельга, пять опытных двоек на преследование! А то эрзяне их тут до ночи ловить будут…

Глава 9

Ночь у костра

Пасмурная ночь конца сентября, укрывшая одеялом облаков сосновый лес с разместившимися на одной из его полян ратниками, решила не давать под этим покрывалом никому тепла и уюта. Промозглость, перемешанная с терпким запахом прелой листвы и хвои, обволокла людей со всех сторон, заставляя их плотнее сжимать живые кольца, которыми они обступили потрескивающие смолистыми сучьями костры. Да и зимний холод в это время суток обычно уже начинал проникать в самую сердцевину осени, высвечивая под утро белесым инеем узоры на неосторожно оставленном в стороне железе.

Однако до рассветных сумерек было еще далеко, и сложенный металл под большим корявым дубом, вознесшимся гораздо выше окружающего его царства елей и сосен, еще не успел отдать тепло прошедшего дня окружающему пространству. Наоборот, он согрелся рукотворным теплом от недалекого костра и стал отсвечивать в его отблесках мутным глянцем наконечников небрежно сваленных на землю копий, тусклыми зайчиками от полос железа на щитах и мелкими искрами положенных чуть поодаль доспехов.

Но не только огонь отдавал свое тепло и силу этой ночью: громкий смех разлетался в стороны и, разбившись на сотню осколков, исчезал в сумраке глухого таежного леса, обступившего поляну. Он не смывал с железа пятен крови и грязи, но зато очищал взгляды людей от страха и тревоги, накопившихся в них во время боя.

— Ох, братцы, и натерпелся же я в той сече, — начал чуть-чуть захмелевшим голосом Одинец, до которого дошла очередь развлекать собравшихся. — Не приведи господь такому повториться! А начиналось-то все мирно да благостно, степенно людишки плыли да вдаль глядели… А потом как начал ваш полусотник всем указы раздавать, как гаркнет на меня! Забейся, кричит, под палубу! Я и при первых криках застыл в оцепенении, а уж тут так перепугался, что совсем уразуметь не мог, куда мне податься да что делать. В ушах звон стоит, и голос его слышится: «…бей!» Понял лишь, что мешаюсь я ему, и бить за это меня надо. А уж сам я должен себе лицо в кровь о палубу расквасить, или он соизволит десницей своей меня приголубить…

— Не, надо было подождать чуток, — под общие хохотки ехидно проговорил Кокша, уже не первый раз за этот вечер выполнявший роль пересмешника. — Разбойнички подошли бы и этого добра тебе не торгуясь отвалили! И как же ты выкрутился? Сам себя стружием[114] по спине лупил, или кто из наших догадался тебе помочь? Не позвал никого?! Ох ты… Небось тогда тебя желя[115] обуяла, что не смог ты наказа полусотника исполнить, так?

— Обуяла, так ее растак, — согласился Одинец. — С печалью этой я и забрался под палубу. Пусть, думаю, сам лезет ко мне полусотник, если захочет отметелить. Ну а стружие, тобой упомянутое, я с собой потащил…

— Скажи уж — сулицу…

— Ну на тот миг я и не разглядел, — растерянно пожал плечами рассказчик, чуть улыбнувшись краешком рта. — А потом не до того стало. По настилу как начали стучать стрелы… вжик да вжик, а потом как хряснет!

— Это что за хрясь такая? — раздалось со стороны слушателей, заинтересованно внимавших пересказу Одинца.

— А… Это малец наш постромки с мачты обрезал.

— Не постромки, а растяжку, — зевнул изо всей силы упомянутый между делом Микулка, прилегший на охапку еловых веток рядом с Кокшей. — Постромки твои только у упряжи конской…

— Ну растяжку… А мачта как хряснет!

— Да не мачта, стоеросовая ты башка, — ввернул Кокша, — а перекладина ее.

— Ну, пусть перекладина… А что ты насчет башки сказанул?

— Это не я, это полусотника нашего присказка про тех, кто шуйцу от десницы не отличает.

— Да ну! И такие есть?

— Как не бывать! Вот погоняют тебя с наше, так и ты к концу дня забудешь, как тебя мамка в ребячестве звала, — тяжело вздохнул молодой черемис.

— Ха! А я слышал, что тобой полусотник обещал еще и лично заняться, — гонять будет как… ну эту, козу Сидора, — вспомнил Одинец подслушанный разговор. — Это как?

— Как, как… каком кверху! В точности стоеросовая ты башка! — возмущенно проговорил Кокша. — Он ведь сначала за плечо меня потрепал, удивился, как я столько продержался, вот так-то!

— Ну да, если бы не малец…. Ты вроде бы зуб на него точил прежде, а?

— Что было, то быльем поросло, — поглядел исподлобья на рассказчика Кокша. Потом он скосил глаза на Микулку, начавшего уже тихонько посапывать на своей лежанке, и продолжил: — Коли нет у него гнилого нутра, то это завсегда выплывет на белый свет. А за жизнь свою я с ним сполна рассчитаюсь… Будет мне вместо младшего брата, а то у меня в семье все больше сестренки нарождались. Давай, Одинец, продолжай свои небылицы…

— Да чего ж не продолжить, — ответил тот и, отхлебнув из передаваемой по кругу чаши, предложил ее соседу. Тот с сожалением мотнул головой и сослался на то, что ему скоро идти в дозор, однако Одинец так просто от него не отстал. — Да что ж ты какой! Согрейся чуток, взбодрись! Вон как с лица спал! Две битвы да почти без сна вторую ночь!

— Не привыкать, да и сам я вызвался. А учует хмельное Пельга — так живо кишки выпустит, солью пересыплет и обратно через задницу засунет. Давай уж лучше ты… развлекай.

— Ну что ж… Сижу я в своем уголке, стараюсь не шуметь, а тут как вдарит! Как пошло молотить железо друг о дружку, как посыпались на ушкуй разбойнички… Понял я, что пришел мой смертный час, готовиться начал. Однако жду-пожду, а грохот все не кончается — дай, думаю, гляну в последний раз на белый свет… Выглянул из-под укрытия своего, а там Пельга скачет, как тот козел у Сидора.

— Коза у него, Одинец, коза, — зевнул, глядя на Микулку, Кокша. — Откуда знаю? Да не впервой уже полусотник грозится нас как ее гонять. А ту, мол, Сидор так шпынял, что у нее в вымени молоко прямо в масло сбивалось. Брешет, поди…

— Как же, брешет! — раздалось с другой стороны костра. — Полусотник наш может и козла заставить бегать так, что тот будет масло из себя по капле давить.

— И пусть, лишь бы толк был, — не стал ничего возражать на это замечание Кокша. — Коли не учил бы он нас все эти три седмицы, не продержался бы я так долго. Просто сомлел бы от страха и сам выю под меч подставил.

— Это точно… Одинец! Не спи!

— А? Ну да… Про Пельгу я сказ свой вел. Ох и вертлявый он! Так и крутился, так и прогибался… да разве на таком пятачке против двоих устоишь? Даже я понял, что недолго ему осталось, высунул тихонько стружие из-под палубы да одного разбойничка как ткну в сапог! Я еще подумал, что надо бы засапожником под коленкой ему жилу подрезать, да испугался не на шутку…

— Верно ты поступил, живого человека резать… опыт немалый нужен, — донеслось от кого-то из ратников. — Чуток бы промахнулся — и не ушел тогда от его удара.

— Вот-вот! От такого живчика никто не ушел бы! Как он кинулся за стружием! Я едва успел в свой закуток нырнуть, а тать этот как начал рубить в щепки настил! И раз, и два, и… нет, насчет третьего он не сподобился, к Пельге повернулся и опять мне спину показал. Ну я грешным делом снова высунул сулицу, да как размахнусь, да как засуну ее под кольчугу ему! То ли в ногу она воткнулась, то ли прямо в задницу… я уж не разобрал! Боязно мне стало дальше подсматривать. А вдруг я его проткнул и он с моим копьем так и скачет по палубе, а? Страх, как на кровушку не люблю смотреть…

— Вот оно как оказалось… — Тихие смешки сами собой затихли, и все обратили свои взоры на десятника, пробиравшегося поближе к костру. — А я все гадал — кто это помог мне? А оно вон как… Благодарствую, Одинец! То ты оружия нашего чурался, а то… Рассчитывай на меня в любой миг, если понадобится помощь какая. Кхм… Так, а остальные чего пригорюнились? Дозор — на смену, свободным от него — спать! Или думаете, что утром учений не будет?

— А что, будут? — Чей-то неосторожный возглас прервал Пельгу.

— А кто его знает, — неожиданно улыбнулся тот, поскреб в затылке и отошел от костра. — Все равно спать!

— Ну что, Одинец! Решил в храбрецы податься? — Расходящиеся воины одобрительно хлопали рассказчика по плечу, слегка ухмыляясь в усы. — Ишь как перед Пельгой выслужился! Теперь он тебя в свой десяток запишет — и будет гонять… пока сметаны давать не станешь!.. — Негромкий смех затих в той стороне, куда ушла очередная смена дозора.

— Так… это, — негромко кивнул самому себе Одинец, косясь на стоящую рядом чашу. — Может, еще по глоточку?

— Твое дело. — Кокша подкинул дров в костер и начал укладываться рядом на лапнике, плотнее укрывая себя и Микулку теплым покрывалом. — Только помни про Пельгу: кишки выпустит и засунет… А-у-ох. Ложись…

Одинец выразительно посмотрел на недопитый до конца хмельной мед, печально вздохнул и тоже отправился спать, не замечая, как за ним из темноты наблюдает и слегка ухмыляется десятник. Постояв еще немного, Пельга пробормотал что-то одобрительное и вернулся к своему костру, где еще никак не мог закончиться дележ утренней добычи. Не подходя к огню, он встал чуть поодаль, но так, чтобы его было видно полусотнику, а затем начал вслушиваться в продолжающийся спор.

— Ох, не разумеет твоих доводов наш воевода вовсе, Иван сын Михайлов, — попытался передать возмущение Овтая его толмач.

— А что не так? — устало повернулся другим боком к костру ветлужский полусотник. — Я же сказал, что если ему кажется это справедливым, то пусть забирает все остальное.

Не дождавшись, когда Андяс начнет переводить следующую часть размеренной речи главы эрзянского войска, вмешался Мокша. Он решил шепотом донести до полусотника и нескольких его соратников, что не стоит прерывать таким неожиданным предложением веками сложившийся ритуал по дележу добычи. Торговаться надо степенно, уступая понемногу, тем более что ветлужцы и так уже забрали себе почти все самое ценное. Тогда обе спорящие стороны сохранят лицо и останутся довольными друг другом. Тем не менее Овтай прервал свой монолог и попытался цыкнуть на сородича, возмутившись, что тот влез в разговор. Мокша стал оправдываться, и их оживленная перепалка немного затянулась.

— Так их мы по праву взяли, — решил прервать спорщиков Иван, объясняя свою позицию в очередной раз. — Я про брони толкую… Первая лодья полностью наша, полтора десятка кольчуг и полагающихся к ним доспехов с нее мы забираем себе, однако некоторую часть другой добычи по доброй воле отдаем в общий котел. Рассчитывая при этом, что внакладе не останемся… И про общую нашу сечу вот что скажу: одоспешенные вои почти все на нас поперли, именно мы их натиск сдержали да на копья вздели. А по древним исконным обычаям всегда было положено — что в бою взято, то свято.

— В тех лихоимцах было немало стрел эрзянских лучников… — вмешался через Андяса Овтай.

— Да уж, — согласился полусотник. — Нашпигованы многие разбойники были не хуже ежиков, но сейчас не разберешься, кто кого поразил… Все эти стрелы, заметьте, были нашими. Теми самыми, которыми мы поделились перед боем с вами. У вас же бронебойных почти не было, большинство ваших наконечников, увы, оставляют желать лучшего. Так что я считаю, что все брони по справедливости следует забрать нам, но вот все остальное можешь поделить, как пожелаешь…

— Ты хочешь забрать себе самое лучшее, а нас заставляешь делить жалкие остатки? — За спокойным голосом эрзянского воеводы можно было уловить, что его терпение иссякает.

— Овтай… я просто донес до тебя свое мнение, а разбираться будем вместе, — решил больше не играть на его нервах ветлужский полусотник, получив одобрительные кивки от своих десятников. — У нас в дележе от совместной битвы три десятка доспехов с лишним. Скажи, сколько тебе кольчуг надо, и покончим на этом. Я уступлю. Главное, чтобы итог казался справедливым нам обоим. Только при этом учти, что остальное железо ну… за небольшим исключением, мы можем оставить тебе. Признаюсь, что нам не с руки таскать с собой все эти окованные щиты и нашлепки на кожаных доспехах, предстоит неблизкий путь…

— А если я захочу большую часть? — задумчиво произнес Овтай.

— А вдруг я соглашусь? — наклонил голову Иван и хитро ухмыльнулся. — В любом случае мы будем знать, что такова твоя справедливость.

— Тогда я возьму десять кольчуг. И, конечно, одну лодью.

— Хорошо, — без промедления наклонил голову полусотник. — И в знак уважения мы хотим преподнести еще два доспеха. Из нашей доли. Один в подарок твоему великому князю. У вас он зовется инязором, так? Мы ее сняли с того татя на первой лодье, который щеголял в красном мятле.[116] Твои же люди его, кажется, и вытащили из воды… Знатная кольчуга. А второй доспех — для тебя, надеюсь, что его качество ты тоже оценишь. И еще… Я хотел бы попросить тебя сохранить для нас две остальные лодьи и помочь починить нашу. А из остальной общей добычи выделить нам десяток крепких секир и побольше хороших ножей. Договорились?

— Да! — перевел наклон головы эрзянского воеводы Андяс и продолжил переводить его речь, потому что тот и не думал останавливаться. — Странный ты воин, Иван. Не купец, как положено быть доброму ратнику. То рьяно торгуешься, то предлагаешь решать самому… Да и после боя лично за сбором добычи не следил, отдав сие дело на откуп мне, ушел своими ранеными заниматься. А если бы я тебя обманул, а? С другой стороны, ты сразу же после сражения расставил окрест дозоры, и ныне твои вои вместе с моими ходят. С одной стороны — доверие, а с иной… Отчего не доверишься совсем моим людям на нашей земле? Измотались вы в битве побольше нашего… Да, раненые ваши как?

— Отвечу сначала на последний вопрос, — помотал головой Иван, чтобы показать эрзянину, что уже начал забывать начало его речи. — Один мой воин так и умер, не приходя в сознание. Второй, думаю, выживет, но еще плох… сутки отлежится — тогда будет видно. У остальных ратников раны не смертельные, если, конечно, не воспалятся. Из них двое неходячих, но надеюсь, что через пару месяцев бегать начнут: жилы не перебиты. Лекарством травяным запаслись мы вдоволь, да и лекарь наш ветлужский троих моих воев учил, как раны обрабатывать. Кроме того, сам я тоже кое-что умею. Выкарабкаются.

— Добрые вести… А я не премину тебя отблагодарить за помощь моим пострадавшим — со сноровкой твои люди с лечением управились. Травы все знакомые, иной раз и мы их пользуем, однако все больше внутрь, если кто животом мается или иной болью. А уж то, что рану шить можно шелковыми нитями, так это я в первый раз увидел…

— Вполне можешь потом применять такое лечение на своих воях. Помни только, что нужна чистота в таких делах, воду надо кипятить, иголки и нитки в нее окунать. То же самое с тряпицами. А отвар надо готовить отдельно, остужать и процеживать. Шелковые же нитки вполне у булгарцев найти можешь, другие в ранах не рассасываются, а загнивают. А по поводу моих дозоров не обижайся: приучаю я своих воинов, чтобы службу несли, не расслабляясь даже после битвы. Кто знает, когда враг новый подойдет?

— Хочешь сказать, что твои вои еще обучение проходят? Не похоже на то, да и не все из них неоперившиеся юнцы…

— Правильно. Но учиться можно всю жизнь, а они со мной всего лишь с начала лета, некоторые даже меньше месяца. Большинство из них были в недавнем прошлом охотниками, однако пришлось им и за мечи взяться…

— Мокша рассказывал про ваши беды, хоть сам и не все видел… — Андяс перевел дух, еле успевая толмачить в обе стороны, отхлебнул из чаши с хмельным медом, пущенной по кругу, и продолжил: — После его сказаний о вашей земле у нас прибавилось к вам веры. Знаем ныне, что не просто так вы к нам шли.

— Значит, не всю головушку ему отбили, еще помнит что-то? — улыбнулся Иван, скосив глаза на эрзянского умельца. — Это хорошо, уж больно мастер он хороший. А насчет того, зачем к вам шли… это и есть ответ на твой первый вопрос, про торговлю. Брони из добычи нам сильно пригодятся. Да ты сам видел, что мы, имея добрые доспехи, почти не получили ранений. Однако нужны они нам не ценой ругани с тобой и твоим князем. Я и торговался лишь потому, что иначе ты меня просто не понял бы.

— Может, все тогда отдашь? — улыбнулся Овтай.

— Ну уж нет, сговорились так сговорились! Да и три с половиною десятка кольчуг на дороге не валяются. А насчет нашего дела… Что знаешь ты о нас?

— Что? — Овтай крепко задумался, достал из-за спины глиняную бутыль, оплетенную ивовой лозой для сохранности, налил в довольно большую расписную братину остро пахнущий летом и травами напиток и поднялся на ноги. — В честь дележа честного добычи воинской! Да пребудет с нами Инешкипаз, Вере Чипаз![117] Отпейте, гости дорогие, настоящего медового пуре.[118] Это не чета вашему хмельному меду. Напиток сей силу набирает несколько лет, выдерживается в закопанных в землю дубовых бочках.

Братина пошла по кругу, и каждый воин после внушительного глотка счел либо одобрительно крякнуть, либо удивленно покачать головой. Даже полусотник, имевший в прошлом немалый опыт в приготовлении разных ягодных настоек, с наслаждением закрыл глаза, перекатывая во рту хмельной нектар.

— Знаем мы о вас мало… — продолжил тем временем Овтай с помощью своего толмача. — Весть о вас дошла в конце лета. Есть, мол, такой народец на Ветлуге, что булгар побил, защищаясь… А как Мокша поведал, так и с новгородцами не побоялись схватиться.

— Перебью тебя, Овтай, извини, — вскинул руку Иван. — Дабы не возникло потом кривды в пересказе… Не булгар мы побили, а разбойников, что на нас напали. И были они из племени буртасов, хоть и служили многие на службе Великого Булгара прежде. А с булгарскими купцами было у нас лишь недоразумение на Оке, но не стали после этого мы распалять вражду с ними, добром расстались…

— Про последнее нам Мокша подробно изложил, похваляясь, как он к засеке речной руку свою приложил. Знаем мы ныне, да и подтверждение нашли в рати вашей, что не только из Переяславля у вас людишки, но и из иных племен. Как вышло, что одним целым вы стали, одним названием зоветесь?

— Ветлужцами? Не все так лепо, как кажется, Овтай. Черемисы от нас еще немного наособицу, хотя вместе с нами ратятся и в других делах помогают. Да и потерялись бы мы среди этого народа, не так уж нас и много… А соединились мы по одной простой причине: вместе от врага отбиваться легче и дела делать сподручнее. Поэтому и ищем мы на просторах окских друзей для себя… тех, кто на подмогу придет в случае надобности и в делах наших верным товарищем будет.

— И к нам придете, если позовем? — скептически изогнул бровь эрзянский воевода.

— Почему бы и нет, если друзьями станем? — поднял на Овтая взгляд, до этого неотрывно внимающий прогорающим углям костра, ветлужский полусотник. — А что? Есть такая нужда? Расскажи мне, что на Оке у вас творится, а то слухи все больше друг другу противоречат. Даже про землю эту мы ничего не знали… кому она принадлежит? То ли вам, то ли князю муромскому?

— Ну слушай, коли желание есть. — Степенная речь Овтая почти сливалась с переводом Андяса. Было ощущение, что они не раз об этом говорили, и толмач иногда ненароком забегал вперед. — В соседях у нас Ярослав, который, в отличие от брата своего, Олега Святославича, воинственным и буйным нравом никогда не отличался, завсегда ходил у него в подручных, почитал его яко отца. Однако два десятка лет тому назад, как князья на Руси сговорились,[119] что каждый держит отчую землю, осел он на землях муромских и рязанских… С прицелом на Чернигов. Обустраивается ныне, крепости и города строит. Тот же Переяславль Рязанский[120] — его рук дело. На землях ниже по Оке смердов расселяет по нашему берегу, и тут бы селища свои поставил, да наш род отпор ему дал. И еще… Людишки свободные, кто христианства не принимал, издавна на муромскую землю бежали, надеясь тут спастись. В этих местах издревле кроме нас мурома жила, мещера, булгары частенько захаживали. Каждое племя чтило своих богов, а пришлые еще принесли веру во Христа, Магомета… никто из-за этого никому обиды не чинил. Однако с приходом Ярослава начал он силком людей крестить…

Хотя нет, не с того началось, наговариваю я. Изначально именно ему обиду учинили. Первыми в Муром, как наместники отца, прибыли его сыновья, Михаил и Федор. Говорят разное, но в городе началась смута между местными и пришлыми, между христианами и… теми, кого они язычниками называют, хотя одной с ними крови. Мыслю, что восстание было из-за того, что власть мирно поделить не смогли. Тогда-то один из княжичей, Михаил, был убит, а Ярославу пришлось брать город с оружием в руках. Потом были еще раздоры, и даже на жизнь самого князя покушались, но в итоге Святославич взял вверх, а людишек во многом числе на реке Оке крестил. Те же, кто власти его или веры не принял, уходить стали, у нас многие осели, мурома так целыми селениями переходила на наш берег…

С тех времен и Андяс к нам прибился. А Ярославу такой победы оказалось мало, и он ушедших от него тоже захотел заставить во Христа поверить — начал и в наши земли захаживать. Хотя говорил, что это они против него козни строят. Тут уж пришлось дать ему укорот: талантом воинским он никогда не блистал, поэтому побили его — и с тех пор он к нам не суется… Как тебе мой рассказ, Иван? Встанешь против Ярослава? Ты ведь христианин?

— Среди моей рати на твоей земле лишь я один крест ношу, но никого силой в свою веру не гоню. А насчет христианства я тебе так скажу… Много хорошего и доброго оно несет в народ, как и почти любая другая вера. «Возлюби ближнего своего, не убий, не укради»… Церкви стоят на радость всем, красота и благость там такая, что на душе сразу спокойно и уютно становится… Только вот пользуются нашей верой, как и любой другой, власть имущие. А для чего? Чтобы людишек у них подчиненных было много, податей в казну больше собиралось, и никто против них самих слова сказать не мог. Ведь церковь та же что говорит? Власть князя — от Бога! Не смейте ему перечить! Да и иной священник столько под себя подгребет, что пузо его перед ним нести приходится… А монастыри? Им зачем земли отписывают с христианами, работающими там? Чтобы это пузо набивать?

Я к чему все говорю… Не надо путать веру и людей, которые ее несут. А среди них и святые иной раз встречаются. Те священники, которые людям покой и свет в душу несут, которые голодного накормят и пригреют, а безотцовщину воспитают и грамоте научат, — я таким в ноги готов поклониться. Только редкость они среди нас, и вряд ли будет когда по-другому… Да и не только от веры доброта зависит, наверное. Разве без церкви мы не можем помогать страждущим? Вот и вы, думаю, теми же заповедями живете. Может, люди ваши даже чуть чище, потому что в лесу обитают, с природой, с богами ее напрямую общаясь… Так что, если дело ваше будет честное, то придем, не сомневайся. Однако речь не об этом, сразу такие дела не делаются, доверие надо заслужить, а на это уйдут годы. Речь пока о малом. Видел ли товар наш?

— Ха… Мокша все уши прожужжал, пока не притащил к ушкую вашему и не показал цветы дивные на котлах и горшках, что он лично лепил. Не поверил я ему вначале, лишь когда своим руками железо пощупал, то убедился, что ничуть он не приукрашивает. Гладкий, без шва единого сей товар и красоты неописуемой. С руками оторвут его, если цену заламывать не станете.

— Значит, основное дело он сделал — показал. Мне остается лишь добавить, что железная посуда эта, за малым исключением, предназначена в подарок для вашего князя и твоего рода. Как довесок к предложению нашему, а оно вот какое… Железо на болотах у нас с примесями, грязное. Много труда нам приходится прикладывать, чтобы его достать и как-то очистить. А у вас… я точно об этом знаю, есть залежи руды, которая не только чистая, но и богатая! Хороший уклад из нее выходит! Кабы разрешил инязор добывать нам ее в ваших землях, то часть вам отдавать стали бы. А коли людишками поможете, то и их бы обучили, как железо лить да посуду такую делать. Всю прибыль делить будем честно, а выход с этого очень большой получиться может.

— Хм… не слышал я про такие места. Как все, по болотам добываем, где-то лучше руда, где-то хуже. А залежи, тобой упомянутые, тут рядом?

— Не обессудь, не скажу пока. Но на всю землю вашу не заримся — может, в три, может, в пять дневных переходов клочок нужен. Вряд ли больше…

— По лесу глухому переходов? Хм… И все? Нет более никаких условий у тебя?

— Разве что охранять места эти совместно, дабы другим хитроумным мастеровым секреты наши не достались или тати нас не разграбили.

— То разбойники и лиходеи, а не тати, в мошну на торгу залезающие… Лучше скажи, вот ты с полоняниками разговаривал, хм… и не только. Что поведали они тебе?

— Да почти ничего… Главарей побили, а остальные мало что знали. Однако точно выяснил, что весточка к ним пришла из Мурома после того, как там узнали, что мы ветлужцы. Если коротко, то подозреваю, что купец, которого мы побили и на чьем ушкуе теперь ходим, имел дело именно с этими разбойными людишками. Потому и взять нас хотели — то ли для мести, то ли чтобы вызнать про нашу стычку с новгородцем поподробнее. Неведомо мне это, да и как опознали нас… тоже непонятно. То ли ушкуй приметный, то ли весть с Ветлуги сюда дошла. Зато могу рассказать, для чего желали новгородские купцы привлечь местных лихоимцев, если Мокша еще не доложил.

— Сказывай, не было у нас с ним разговора об этом.

— Живой товар решили они в Булгар продавать, похищать девок молодых окрест и отправлять в полуденные страны.

— А зачем это разбойным людишкам надобно было? Коли захотели, то сами, без новгородцев сие дело осилили бы, — брови Овтая опять поползли вверх. — Зачем делиться прибылью с ними? А вот насчет пропаж ничего не скажу… Иной раз исчезнет какая баба, пойдя по грибы или ягоды, да разве такого раньше не случалось? Зверь лесной утащит — и следов не сыщешь! Места здесь настолько глухие да болотистые, что не всякий охотник потом пропажу сумеет отыскать. Но поспрашиваю я. И народец наш, и разбойничков этих еще раз.

— Те, кто остался, вряд ли что-то путное ответят: порубали мы людишек, кто знал про промысел этот. И тут порубали, и на Ветлуге, а в Новгород хода нам нет. А почему они именно с новгородцами связались… не знаю. Может, это просто распри между князьями да купцами, одни другим насолить хотят, раздор да разбой под боком устраивая. А может, невольники на полудне кому-нибудь понадобились в больших количествах. Присмотрись, авось первый об этом узнаешь.

Овтай на минуту нахохлился, пытаясь осмыслить полученную информацию и вглядываясь по примеру других в пламя костра. Остальные вои, сидевшие у огня, не смели прерывать установившегося молчания и в безмолвии продолжали передавать по кругу и осушать безмерную братину, стараясь не привлекать к ней внимания разговорившегося начальства.

— Я донесу до инязора твое предложение, однако обещать ничего не могу, — прервал свою задумчивость эрзянский воевода. — Да и не только он в наших землях все решает. Взять тех же булгар. Они в наших краях силу великую имеют и такой жирный кусок железа мимо своего рта пронести не дадут. Однако главное слово должны сказать старейшины родов, которые на той земле сидят, что ты попросишь. Коли руда твоя где-то окрест лежит, то я могу слово за тебя замолвить, однако… Доверие может наступить лишь тогда, когда родство по крови имеется. Вот ваш князь…

— Воевода у нас главой. Нет, он женится этой осенью, причем по ба-ль-шо-ой любви.

— А…

— А второй женой не возьмет — он тоже христианин.

— Не помеха это. У вас, верующих во Христа, такое сплошь и рядом. Даже церковь ваша на старые обычаи сквозь пальцы смотрит.[121]

— Ну на князей и бояр уже не просто смотрит, и в этом я ее поддерживаю. Кроме того, женой у него черемиска. Мало того что горячая, пришибить сковородкой может… — улыбнулся полусотник своим воспоминаниям. — Так еще и ветлужский кугуз из-за такого усиления на нашего воеводу осерчает.

— Хм… да. А из старших бояр ваших кого взять? И они сгодятся, коли родниться не с самим инязором… У кого род весомей?

— Да нет у нас на бояр деления… — пробормотал Иван, немало смутившись от отсутствия у себя знания таких простых вещей, как семейные корни ветлужцев. — Ближники есть, хотя… для вас одно и то же это по смыслу. А среди них не знаю, про кого тебе и сказать. Эх, была не была, прощай холостяцкая жизнь. Если в этом великая нужда случится, то бери меня, старого, в расчет. За других не рискну сказать…

— А велик ли твой род?

— Род? Да… ить один я как перст.

— Так с кем скреплять узы? Ныне ты есть, а завтра в опале, либо стрела шальная случится, — скептически скривился Овтай.

— Прерву я вас, воеводы, — неожиданно вмешался Пельга. Он явно был взволнован, в его речи прорезался сильный акцент, и некоторые окончания слов он даже проглатывал, несмотря на то что в целом все было понятно. — Мнится мне, что в этом вопросе помогу я вам… Помнишь ли ты, Иван, с какого я гурта?

— С того, где Пычей старостой был? С нижнего?

— С него. В полон меня буртасы взяли, как и многих из селения нашего. И лишь твоя заслуга, что не в неволе я томлюсь ныне, как и семья моя…

— Да ты к делу переходи, Пельга, — недовольно помотал головой Иван. — Нечего мне хвалу воздавать…

— А ты не перебивай меня, воевода, — довольно хмыкнул тот. — Я, может, все лето к этой речи готовился. Язык вот твой выучил, несмотря на столь короткий срок.

— Эка ты ярый какой — никакого почитания к своему полусотнику! — оскалился Иван, показывая, что такая шутливая перебранка доставляет ему удовольствие. — И перебить тебя даже нельзя… А воеводой меня не след называть, я уже сколько раз вам говорил?

— Сам приучил к речам вольным, — согласно кивнул Пельга и продолжил: — А насчет названия… Со всем почтением мы к Трофиму Игнатьичу относимся, но воеводой для нас как был ты, так и остался. Пусть походным, как ныне. А его хоть князем нашим согласны величать, хоть кем, но… Под тебя наш род шел, а не под него. Ты наших жен и детей спас, а не кто иной, а потому… не перебивай, дай сказать! Нет у нас такого посвящения, чтобы в свой род принять человека со стороны, да и было бы… другим бы обида вышла. Тем же спутникам твоим, родичам нашим из соседних поселений, поэтому и не предлагали мы тебе породниться. А девок наших, что около тебя хм… крутились, ты как-то не замечал. Видать, не по душе пришлись, но тут уж мы силком тебя заставлять не будем.

— Ха… спасибо.

— Так вот, есть еще один выход для нас… именно для нас, воевода, чтобы долги за спасение рода нашего тебе отдать. Не один день наши воины вместе с тобой на учениях пот проливали, не один раз проливали кровь в битве. Коли не побрезгуешь… скрепи с нами узы кровного побратимства. В твоей рати ныне почти весь десяток из нашего рода. Из кожи мы лезли, чтобы в мастерстве воинском и языке твоем первыми быть, потому и получилось, что ты внимание на нас обратил и с собой взял. Волен ты принять наше предложение или отказаться. Коли отвергнешь, то не сомневайся — обида не поселится в наших сердцах, найдем другой выход. — Глядя на ошарашенного Ивана, Пельга решил дать ему немного времени, чтобы тот пришел в себя, и повернулся к эрзянину: — Хватит для тебя, Овтай, такой поддержки? Всех наших воинов, с кем согласится породниться полусотник? Поддержка их семей? Всего нашего рода, который занимает весомое положение у ветлужцев? Такая опора, которая сильнее даже родства по крови?

* * *

Ветлужцы отплывали через два дня. Ушкуй был починен общими силами довольно быстро и теперь сверкал по бокам желтизной свежих заплат. Доски на поломанные борта даже не пришлось тесать самим. Достаточно было Овтаю намекнуть охотникам на отсутствие времени, как те, в благодарность за избавление от поселившегося в окрестностях разбоя, принесли из ближайшего селения высушенный тес. А уж рабочих рук, умеющих филигранно держать топор, вокруг хватало.

Подготовив судно к отплытию, ветлужцы аккуратно сложили добычу, свежие припасы и начали осторожно грузить раненых. Однако и эта процедура, несмотря на общую неторопливость, подошла к концу. Свистом дав команду на общий сбор, ветлужский воевода подошел попрощаться к эрзянскому. Обнялись, похлопали друг друга по плечам и молча разошлись, донельзя довольные, что знакомство прошло успешно и новая встреча не за горами. А зачем зря слова в ступе толочь? Все уже было обговорено за прошедшие дни. И то, что о решении инязора Овтай пришлет весточку зимой на Ветлугу. И то, что он поговорит со своими старейшинами, а в случае общего согласия сразу же начнет заготовку леса на постройки и запасется углем. А также что по весне вместе начнут разведывать залежи руды и глины для плинфы…

Овтай неосознанно прикоснулся к мошне, закрепленной на поясе, где позвякивало серебро, насильно врученное ему ветлужским полусотником. Нет, он пытался отказаться! Говорил, что у самого есть немного, чтобы вложить в общее дело. А оно ведь может дальше пустых разговоров и обещаний не пойти. Не захочет кто-нибудь иметь дело с чужаками — и все! Тогда что делать с этими гривенками? Однако ответ от Ивана получил вполне здравый. Серебро, мол, лишним не бывает и вполне может сгодиться не только для оплаты первых трудовых свершений, но и для того, чтобы влиянию булгар что-то противопоставить. Да хотя бы чтоб к инязору и старейшинам прийти не с пустыми руками! Овтай тогда скрепя сердце согласился, подумав, что иного строптивца придется умасливать, а своих запасов у него все-таки не так уж и много. Однако ветлужец как будто знал все его мысли наперед и добавил, что он бы не хотел, чтобы это серебро попало к тем, кто будет чинить препоны… Подарки, мол, это святое, дань уважения! А совать кому-то что-то под полой… это приучать людей к легкой наживе. В следующий раз они специально будут ставить палки в колеса, чтобы получить мзду. Хм… Пришлось согласиться и обещать, что постарается решить дело уговорами.

Про свою же сестру Овтай только намекнул. Красивая, мол, но уж слишком своенравная. Потому никто замуж и не зовет. То, что ветлужцам придется иметь дело именно с его родом, он понял давно и выбил-таки признание от Ивана. Было бы по-другому, крепкие вои с Ветлуги приплыли бы не на земли его рода. Пришлось, правда, в обмен пообещать нарисовать карту ближайших земель с названиями речек, но только после того, как породнятся, без этого никак! А пока только на словах объяснить, где начинаются чужие границы. Также Овтай согласился до поры до времени не рассказывать никому, кроме старейшин, в каких местах залегает руда. С одной стороны, конечно, почему бы и не прихвастнуть перед своими близкими? Роду от этого убытка не будет, а ему лишняя слава не помешает. А с другой… О чем хвастать, если ветлужец так и не указал точного места? Сказал, что на земле его рода, — и все, потом только улыбался.

И теперь опять скалится, глядя на смурные, озадаченные лица своих воинов. На его месте Овтай подумал бы трижды, прежде чем так поступить. Как? Безоглядно пойти на такой обряд кровного братства. Нет, род удмуртов был в своем праве, и сам Овтай счел бы за честь так породниться, но о столь массовом братании он прежде не слышал. Ветлужский полусотник в тот вечер был растроган этим предложением и даже обнял Пельгу, однако о своем решении обещал сказать на следующий день, немало озадачив этим всех.

И действительно сказал, собрав своих воев на поляне и произнеся приличествующие этому событию речи. А потом резанул себя по руке ножом и дал стечь каплям крови в чашу с хмельным медом. Овтай как раз присутствовал в этот момент и был сильно удивлен, когда к Ивану подбежал мальчишка, тот самый волчонок, про которого рассказывали разные небылицы у костра. И вмешался в обряд, подставив свою руку под нож полусотника. Точнее, он сначала что-то взахлеб говорил, размазывая рукавом слезы по грязному лицу, но Андяс ничего не понял из его скороговорки и не смог пересказать. А ветлужец взял да и полоснул юнца по кисти, сказав, что так на его родине усыновляют, и что если удмуртские воины хотят с ним самим породниться, то придется им взять его вместе с кровным сыном. До сих пор Овтай без усмешки не может вспоминать округлившиеся глаза будущих братьев полусотника. А уж что было, когда к ним подошел молодой черемис и заявил, что он этого волчонка уже обещал опекать как младшего брата, и протянул под нож свою руку… Лишь один Пельга не растерялся и шагнул следующим.

Иногда Овтаю казалось, что оба эти вопиющих случая были заранее Иваном подстроены — уж такие хитрые у него были в этот момент глаза, — но стоящие рядом вои, перекрывая поднявшийся гул возмущения, подтвердили, что Кокша действительно обещал за вечерним костром опекать спасшего его мальчишку. Да… Вот теперь и ходят несколько удмуртов и один черемис с унылыми лицами, не понимая, как они вчера могли совершить такой обряд. А остальные так же озадаченно смотрят на них. Все, кроме троих.

Сам Овтай просто радовался, надеясь, что сможет наконец-то выдать замуж свою стервозную и шаловливую младшую сестренку, и ее будет кому защитить. Волчонку было просто не до раздумий — он сверкал улыбкой в разные стороны, одаривая всех своим восторгом, и носился на ушкуй и обратно, будто ему в одно место воткнули шило.

А полусотник… Он стоял на палубе и смотрел на прояснившееся первый раз за последние дни небо, щурясь неяркому осеннему солнцу. И был просто счастлив. А когда временами бросал взгляд на своих хмурых ратников, то его физиономия излучала теплое, ничем не замутненное удовольствие.

«Ох ты! Тупая моя голова! Он же как наседка себя ведет! — хлопнул себя по лбу Овтай. — Все-таки подстроил, шельмец такой! Но с кем сговорился? С мальцом, черемисом или… сразу с Пельгой, выставив ему наедине свои условия?!»

Глава 10

Дед Радимир

Коричневые узловатые пальцы стряхнули с ножа на стол хлебные крошки и стали сгребать их в подставленную ладонь, терпеливо выметая из щелей тесаных досок разлетевшиеся крупицы. Наконец морщинистая рука поднялась чуть повыше, поднеся собранное богатство к подслеповатым прищуренным глазам, и скупым, расчетливым движением отправила их в рот.

— Дед Радимир, а дед Радимир! — Вовка кашлянул и с сожалением оторвался от созерцания разбросанных на лавке мелких чугунных квадратиков. Обработка твердого углеродистого металла обычной железной пластиной с грубой односторонней насечкой из крупного зуба, лишь из вежливости называемой в этом времени напильником, шла плохо. Даже заусенцы сбивались с превеликим трудом. Видимо, данный опыт придется признать неудачным и следует перейти на другой, более мягкий металл. Молодой мастер поймал настороженный взгляд старика и вспомнил, что сам позвал его несколько мгновений назад. — Ты чего крошки собираешь, как в голодный год? Хлебушка в достатке… даже на мой хохряк.

— С мое поживешь, чадо, — делано прошамкал тот еще вполне здоровыми зубами, — так еще и не такие привычки у тебя будут…

— А чего боишься? Неурожая? Если наступит такая беда, то опять продадим наши котлы, а на вырученные монеты…

— Добро — не лихо, — прервал его Радимир, — бродит по миру тихо. Коли придет голод, так уж коснется многих, и за котлы свои ты почти ничего не возьмешь. Кому они будут нужны, если в них положить нечего? Мал ты еще, не видал, как люди детей своих продают, дабы самим выжить, а тем надежду дать…

— Какая же это надежда? В рабстве? То есть в холопстве?

— А такая! Не приведи Господь тебе увидеть, как дети от голода умирают, как ложатся они на дороге и снег падает им прямо в открытые глаза! И не тает!

— Ну… да. Прости, дед Радимир. Правда твоя, мал я еще.

— Не вини себя, чадо, это дело поправимое, — тут же успокоился старец и подвинул к Вовке ржаной ломоть. — А уж чего тебе в жизни доведется увидеть, зависит лишь от рожаниц, от той доли, что они тебе назначат.

— Каких рожаниц?

— Ох, темные вы… Вот я тебя ломтем наделил, а ведь издавна такой обычай идет, когда глава семейства краюху на куски кромсает и каждому выдает в соответствии со своим понятием. Так же и Род[122] по своему разумению наделяет хлебом насущным человека, причем вместе с таким куском тот получает и свою долю, свое счастье. Кому-то больше перепадает, кому-то совсем не достается… У каждого своя судьба, которой заправляет Макошь, старшая из рожаниц, прядущая покутные[123] волокна всего сущего. Вслушайся… Ма-къшь,[124] мать судьбы. Она из тех прях, чья нить свивается в судьбы человеческие, да и бабам нашим в делах помогает, покровительствует рукоделию, рождению детей, урожаю, достатку в доме. А помогают Макоши ее младшие сестры, девы судьбы, счастливая Доля и лихая Недоля. Их также Сречей и Несречей иной раз называют, а у нас еще и рожаницами, хотя… последних многие на закате именуют Ладой и Лелей, а дев судьбы чтят отдельно. Ну, да это их дело… Так вот, эти сестрички связывают человека покутными нитями с плодами его трудов, добрыми и злыми. Те нити судьбы по-разному вьются, но Доля на них все узелки распутывает, а Недоля их рвет да связывает, узелки наматывая. В чьи руки попадет твоя жизнь — тому и быть.

— А вот у нас думали, что только от самого человека зависит, как его жизнь сложится. — Вовка совсем потерял интерес к своим железным поделкам и придвинулся к Радимиру.

— Да? От людишек многое зависит, да не все, — покачал головой старец. — Один вырастает писаным красавцем, а второй немощным калекой, у одного ума палата, а у другого разумения хватает лишь на то, чтобы милостыню просить. А иной и лицом пригож, и умен, а не складывается у него жизнь. Бьется лбом о стенку, а счастья нет. А отчего? Все оттого, что его ниточку Недоля в руки взяла. А иной раз надоест ей, что человечек этот слишком сильно трепыхается в ее руках, пытаясь к сестричке перебраться, так она его так по носу щелкнет, что тот до конца жизни безвольной куклой у нее провисит.

— Деда… человек ведь должен подняться после любых невзгод!

— Но поднимется ли? — Радимир немного покряхтел, устраиваясь удобней на лавке, и продолжил: — У Макоши свои разумения, да и невзгоды могут быть такими, что жить не захочется.

— Э… дед Радимир, так ты в какого бога веруешь? Во Христа?

— Истинно верую, — осенил тот себя крестным знамением. — А отчего у тебя сомнения возникли, чадо?

— Так ты мне про рожаниц все больше рассказываешь, а это славянские боги, так? Перун, Велес, Род?

— И что? То, что князь новый взойдет на княжение, еще не повод, чтобы тех, кто до него был, ногами попирать. Предки наши старых богов чтили и нам завещали. Верой своей мы вправе сами распоряжаться, но и вежу к древним заветам иметь надобно. Разве Макошь, что с Перуном наравне на киевских холмах стояла, людишки забудут? Так и будут ее чтить, хоть и станут прикидываться, что великомученицу Параскеву Пятницу вспоминают. А на второй день праздника Рождества, что еще называется собором или пологом Богородицы, как Рода вспоминают? Бабы обычно приносят в церковь хлебы и пироги, так-то вот. Да и Среча с Несречей — как счастье и несчастье стали восприниматься, как светлый ангел за правым плечом и падший за левым.

— Но ведь старым богам человеческие жертвы приносили! — нашел бесспорный аргумент в споре Вовка, поднимаясь с лавки. — Какое же уважение к ним можно испытывать, а?

Радимир замолчал, по привычке опершись подбородком на свою резную клюку, и стал задумчиво рассматривать новые половые доски, на которых расплывчатой тенью заскользил силуэт вскочившего мальчишки. Наконец воздушный вихрь, вызванный резким движением Вовки, затих, и пламя лучины продолжило мерно пожирать длинную деревянную щепку.

— Они умерли… — Тихий шелест, сходящий с губ Радимира, был почти не слышен. Все же старец взял себя в руки, откашлялся и продолжил: — А о тех, кого с нами нет, люди обычно вспоминают лишь добром. Или молчат вовсе. И все же богов своих предков надо вспоминать с вежей, не они виновны в этих жертвах.

— А кто?

— Сами люди, которые не понимают, чего хотят от них изначальные силы… Вот возьми то же дерево. Издревле люди, срубая его в лесу, с ним роднились. Делились своей кровью, щедро поливая древесные корни, исполняли очистительные обряды, и лишь после этого, считая его своим, смели к нему подойти… Но при этом просили прощения за то, что его губят, винились перед древесными душами, изгоняемыми из стволов. А ныне? Кому придет это в голову? Кто почистит загаженный ручей и посадит новое дерево вместо срубленной березы, коли можно получить за все отпущение грехов, не прикладывая рук своих? Верь слепо, и на том свете тебе все зачтется! Твори что угодно, мучай невинные души, но окутывай свои деяния светом веры — и тебе воздастся! — Голос Радимира задрожал от ярости, а в уголках глаз выступили слезы, ярко заблестевшие искорками света отраженной в них лучины. Непонимающий, что происходит со старцем, Вовка пересел к нему на лавку и попытался что-то сказать, однако вместо связной речи у него вырвался поток междометий, внеся сумбур в ставшую еще более неловкой ситуацию.

— Мыслишь, что на старости лет дед Радимир с ума сходить начал? — взволнованно стукнул клюкой об пол старец. — Нет, чадо, лишь хочу сказать тебе, что не только старым богам жертвы приносили…

— Я слышал, католики сжигали на кострах ведьм и колдунов, — Вовка успокаивающе положил свою руку на сгорбленную спину Радимира. — Но у нас же такого не было…

— Все было, разве что сор этот на свет белый не выносили… — устало откинулся к бревенчатой стене дед. — Я же послушником был в Печерской обители, насмотрелся и наслушался всего. Не говорю о князьях — те супротивников своих редко миловали. Сама церковь наша злодеяниями не брезговала, да так, что ужасалась порой своим свершениям. Взять того же ростовского епископа Федора…[125] И головы резал, и очи выжигал, и язык урезал! Своим! Боролся за власть! Что уж говорить про язычников! А новгородский архиерей Лука Жидята? Кто-то его святым величает, а кто-то… Кто-то при жизни звероядивым называл и рассказывал, что он распинал своих жертв, на кострах сжигал, варил в собственном соку в раскаленных железных котлах. Даже если обоих оговорили, то уж поверь, что само упоминание таких мук говорит о том, что они на Руси благочестивыми епископами все-таки применялись! Мы, конечно, не латиняне, как они не зверствуем, но у нас хватает… Как ты говорил? Своих скелетов в сундуках?

— Страшно это все… — поежился Вовка, пытаясь представить себе, как добрый священник с небольшим животиком и окладистой бородкой может давать указания мучить других людей. — Ты мне лучше про себя расскажи, дед Радимир. Может, жизнь вокруг тяжкая, оттого и люди злые поголовно?

— Не без этого, чадо, не без этого. А насчет пути жизненного моего… да почему бы и не поведать? Мне не так много осталось, а тебе, глядишь, и пригодится. Вот буквицами этими чугунными имя деда Радимира вспомнишь…

— Говори, деда, говори. Сам не пойму, так до других донесу.

— Ну так слушай… — Старец немного приосанился, огладил седую бороду и мечтательно воздел очи. Взгляд его затуманился, и первые слова плавно потекли из уст, как будто он рассказывал не обычную историю нелегкой жизни, а старинную былину под напевчатый перезвон гуслей. — Прошла моя молодость в Киеве, мати городов наших. Вольготно город раскинулся на холмах Днепра, поражал он иноземцев своей многолюдностью и богатством, златоверхими теремами. А уж его светлые гридницы… княжеская иной раз до четырех сотен человек вместить могла! — Радимир немного отвлекся от повествования и стал загибать пальцы, перечисляя чудеса, стоящие в старом городище. — А еще во граде Владимира особняком стоит златоглавая Десятинная церковь, усыпальница князей наших, с фресками и мозаиками, мрамором отделанная. Тут же Ольговы хоромы, а уж Софийский собор… этот всем храмам храм!

— Ну а ты-то там каким боком был, дед Радимир? — не выдержал Вовка, заерзав на лавке.

— Каким-каким… — прервался старец, нахмурившись. — Вначале я там отроком в младшей княжеской дружине хаживал, а потом в Чернигов, к Святославу ушел. Как раз два десятка лет на ту пору мне исполнилось. Времена тогда были недобрые, голод на окраинах Руси, смуты…

— Ты подробнее об этом, дед Радимир!

— Так я про это речь и веду, чадо. — Легкий подзатыльник нагнал голову Вовки, который даже и не подумал уворачиваться. — Нешто ты мыслил, что я для книг твоих свою никчемную жизнь буду излагать, а? Так вот, Ярославичи в те времена Русью правили. Изяслав на киевском престоле сидел, а молодшие братья его Святослав и Всеволод в Чернигове и Переяславле.

— Это те самые, в честь кого Русскую Правду назвали?

— Ну да, они. Вначале была Правда самого Ярослава, вирный Покон, да урок мостникам, а потом дети его свою часть добавили, что стала зваться Правдой Ярославичей.[126] Но до той поры еще годков пять оставалось, братья тогда не ссорились, а совместно на своих ворогов походами ходили. А таких множество у них было. Одних торков два раза били, да так, что силу их извели вовсе. Многие из степняков приняли тогда смерть от гонений, зимних морозов и мора. Однако свято место пусто не бывает, на их место в степь половцы пришли, а с заката полоцкий чародей угрожать стал.

— Колдун? Самый настоящий?

— Князь это полоцкий, Всеслав Брячиславич. Его еще Волхвом Всеславичем называли, а сказки по сию пору слагают.

— Это не тот, что в серого волка перекидывался? — Столкнувшись с героем сказок своего детства, Вовка приоткрыл рот от восхищения и перестал обращать внимание на грозные взгляды старца. Дед Радимир, глядя на блестящие восторгом глаза мальчишки, даже крякнул себе в усы, сдерживая улыбку, но отказать себе в удовольствии отвесить полновесный щелбан не смог.

— Тот, тот. Смелый он был и дерзкий. Молва шла, что, перекинувшись, Всеслав мог в одну ночь от Киева до моря добежать. А еще улизнуть тайком из осажденной крепости, обратившись зверем. Мог даже услышать в Киеве звон полоцких колоколов, которые он как раз в тот год снял с новгородского Софийского собора.

— А зачем снял-то?

— Кто его знает… Разбил сына Изяслава Ярославича, что князем там сидел, занял Новгород и наполовину его сжег. За год до того знамение было… — Радимир прикрыл глаза и по памяти попытался восстановить где-то услышанные слова. — «Была звезда превеликая,[127] с лучами кровавыми, восходила с вечера на заходе солнечном и пребывала так целую седмицу»… Привиделось Всеславу в этом что-то, вот он Псков и осадил, а следом и за Новгород взялся. А может… Может быть, он просто мстил новгородцам.

— За что?

— Так он правнук Владимира Крестителя и Рогнеды, которую тот насильно в жены взял, убив ее отца и разгромив Полоцк. В походе том новгородцы совсем не последними были.

— Ага, и что дальше?

— За поругание Новгорода Ярославичи вторглись в Полоцкое княжество и взяли Менск[128] на реке Менке, перебили всех мужей, а баб и детей взяли как военную добычу.

— Может, Минск?

— Да хоть как кличь.

— А что потом с Волхвом и Ярославичами было?

— Потом… В итоге сошлись войска на берегах реки Немиги ранней весной и седмицу стояли друг против друга в глубоком снегу. Наконец Всеслав начал битву, и сеча была столь кровавой, что все эти долгие годы сию усобицу самой страшной вспоминают. — Радимир покачал головой и непритворно вздохнул. — О-хо-хо… Полочане тогда отступили, но не были побеждены, обессиленные киевляне просто не стали их догонять. А спустя четыре месяца Ярославичи запросили Всеслава на переговоры, целовали крест, говорили, что не сделают ему худо. Тот поверил целованию и поплатился за это. Князья заманили Всеслава к себе, схватили его вместе с сыновьями и посадили в поруб…

— И?

— И беда одна в дом не приходит… На следующий год со степи на Русь пришли полчища половцев с ханом Шаруканом. Ярославичи вывели войска навстречу и были разбиты на реке Альте. Изяслав бежал в Киев. А Шарукан стал рыскать зверем по всем южным окраинам, жег, грабил, убивал, полон во множестве брал… Киевляне так возмутились бездействием княжеским, что собрали на торговой площади Подола вече и отправили посланцев к Изяславу, потребовали от него оружия и коней, сказали, что сами выйдут на поле брани и будут бить половцев. Но Ярославич… Что у него на уме было, неведомо. То ли побоялся, что наряду с вольными людьми смерды оружие возьмут, то ли пожадничал, однако отказал он посланцам. Начали тогда люди на вече наговаривать на княжеского воеводу, половина пошла с торга на его двор, а вторая прямо к князю под окна шуметь. Пошумели, пошумели да и освободили из поруба Всеслава. Хорошо, что Изяслав не послушал тогда дружину свою и не убил волхва. Лишь бежал со двора, а потом ушел к ляхам. В Киеве же смута началась, простая чадь грабить стала дворы неугодных, а новгородского епископа вроде даже убили.

— А полоцкий князь? — стал от нетерпения кусать губы Вовка.

— Поставили киевляне его на великое княжение, по нраву он был простому люду. Да и слава его как кудесника не считалась тогда греховной… Только вот продержался Всеслав в Киеве всего несколько месяцев. Через полгода возвратился бежавший Изяслав, да не один, а с ляхами и их королем Болеславом. Полочанин не захотел сражаться за чужой ему Киев и бежал к себе домой. А киевляне сызнова собрали вече, дабы направить посланцев к братьям Изяслава, чтобы те заступились за Киев и не пустили пришедших ляхов. Иначе, мол, переселятся в Греческую землю.

— Что, всем Киевом? — изумился Вовка.

— Да нет… — мотнул головой Радимир. — В том раздоре торговцы громче всех кричали. Именно им после поражения от половцев хуже всех пришлось, ведь путь в Царьград те вовсе перерезали. Вот эти торговцы и грозились уйти навеки. А простой люд мог и город зажечь, потому Святослав со Всеволодом и решили заступиться перед Изяславом за мятежный Киев. Лишь бы он ляхов с собой не привел.

— Да куда бы он делся…

— Вот именно, не послушался он их. Двинулся к Киеву с Болеславом, а сын его… Тот самый новгородский князь, которого Всеслав побил, первым вошел в город и побил киевлян во множестве. Кого казнил, а кого и ослепил. Стал опять Изяслав на великое княжение, перевел к себе торг поближе, дабы неусыпно надзор за вече творить, а Болеславу Киев отдал с окрестностями. Тот, как въехал в город, не сходя с коня, поцеловал Ярославича и потряс его за бороду, как холопа своего. А уж сколь золота от Изяслава получил… Хозяевами ляхи себя почувствовали, встали на кормление по городкам и селам киевским, начали грабежи и разорение в земле нашей. Ну люд и поднялся… Однако лишь тайно стали иноземцев избивать, в открытую еще боялись после того, как зачинщиков первой смуты казнили. Так что года не прошло, как Болеслав с войском вернулся к себе.

— А ты, дед Радимир? Тоже сражался с ляхами?

— Да разве мне кто позволил бы, чадо? Правда… довелось мне как-то сойтись с ними на узенькой дорожке. Вдвоем мы с дружком по каким-то делам в Киев из Чернигова отправились. Метель, помню, разыгралась, так мы в какое-то село завернули, дабы переждать там непогоду. А на околице, глянь, лях девку в исподнем куда-то тащит. Переглянулись мы с товарищем да и взяли того в мечи. Прямо со спины, он едва оглянуться успел — пьян был зело. Тут же коней развернули да и уехали с глаз долой, пока девка нас рассмотреть не успела.

— А дальше?

— А дальше молчали о том, чадо, даже меж собой не говорили. Так что и князья наши не гнушались на родную землю врагов привести, дабы власть свою сохранить. А ты говоришь про отсутствие вежи к волхвам. Они хоть веру предков берегли… Да что это я, тоже лютовали. Насмотрелся я следующие два года на их зверства. Неурожай как раз случился, люд простой возмущаться начал, что последнее семенное зерно отнимать стали, так они раздор тот возглавили и старую чадь резать стали… И в Киеве волхвы появлялись, и в Новгороде, и в ростовской земле…

— А кого ты простой и старой чадью называешь, дед Радимир?

— Хм… Простая есть смерды, свободные общинники, а старая… знать местная, те, кто управляет именем князя и дань собирает. Понятно ли, чадо?

— Ага, а что с тобой было в эти два года?

— Разное… А один раз ходили мы с черниговским воеводой Яном Вышатичем к Белоозеру.

— Это где?

— На полунощи, рядом с новгородскими землями.

— Так при чем тут Чернигов? — делано удивился Вовка.

— Так вся земля ростовская и суздальская под Святославом тогда ходила и к Черниговскому княжеству самое прямое отношение имела. Не перебивай! Так вот… забыл. — Радимир смущенно откашлялся и попросил своего собеседника подать ковшик воды. После того как старец напился, густо роняя капли себе на бороду, он отер губы и хмыкнул: — Старой чади глад в землях не коснулся, в своих руках держала она гобино… то есть все запасы хлеба и плодов разных. А вот простая пострадала. Тут и явились два волхва с Ярославля, стали смуту сеять и лучших мужей старой чади избивать. А особенно бабам их досталось.

— А им почему?

— Пустили слухи, будто бы именно они все запасы попрятали. Ходили эти кудесники по богатым дворам да обличали баб, доставая у них из спины либо жито, либо рыбу, а потом забирая имущество убитых себе. При этом извлекали сие, прорезая тела их за плечами.

— Ох… да уж, настоящие изверги. И кто же поверил таким фокусам?

— Целых три сотни таких за собой на Белоозеро привели. А Вышатич туда явился всего лишь с дюжиной отроков и священником.

— И ты с ними?

— И я в сей малой дружине был. Как стали воеводе нашему в ростовских землях отказывать в дани, ссылаясь, что волхвы большую часть лучших мужей и баб истребили, так и пошел он к волхвам. А дойдя, хотел вначале идти без оружия, да мы не пустили, боясь, что осрамят его. Взял тогда Ян лишь один топор да и пошел к смутьянам. Трое из них пытались помешать ему, да он обухом их разогнал, а мы остальных вспять повернули. Правда, священника нашего убили… Воевода тогда не стал никого преследовать, а вернулся в город и сказал белозерцам, что если те ему кудесников не выдадут, то он на кормление останется у них на год. Этого тем хватило, дабы привести к нему волхвов.

— Убили их?

— Не так просто было это сделать… Те сказались смердами князя черниговского и настаивали, что подсудны лишь ему. А сами пустились в богословские споры. Мол, верят они в антихриста, а Бог создал человека в мыльне, отершись ветошкой и бросив ее на землю…

— Ой, бред какой, — рассмеялся Вовка. — Так и повез их Вышатич к князю?

— Нет, пытал их, а потом отдал на растерзание родичам убитой чади. Кровная месть в тех местах еще признавалась княжеским судом как идущая от Бога и по правде.

— А что потом с тобой стало?

— Много чего, ушел я после всех мытарств послушником в Печерскую обитель под Киевом. Однако… душно мне там было, игуменом у нас Феодосий был, греческих порядков нахватавшийся. Отрекся он от всего земного и других к тому принуждал, считал, что лишь такие спасутся… Понимаешь, чадо, христианство всегда воспринималось мной как радостная весть. Евангелие есть гимн жизни, вера в перерождение человека к лучшему, в спасение грешника. Христос учил нас, что мы являемся сынами и дочерьми Господа Бога нашего, и молитва, что он нам дал, зовется «Отче наш». А Феодосий положил в основу всего страх Божий! И спасение человека, по его словам, лишь через страх этот произойти может. Мол, Господь кару насылает на нас, дабы очистить от скверны и избавить от грехов… А сами десятину себе от княжеских доходов вытребовали, городки и села в их владении, в митрополичьей епархии сами чинят суд и управу, собирают налоги с помощью своих же тиунов и десятинников…

— И что, Феодосий тоже таким был?

— Как ни странно, он один из немногих, кто был другим. Обличал иноков за леность, невоздержание. Ругал их за ропот на то, что на монастырские средства содержатся странники и нищие. А сам при этом питался сухим хлебом, водой да вареной зеленью без масла! Помощь страждущим — богоугодное дело, как можно роптать на нее? Эх… Он еще называл их блаженным стадом чернецов, что на всю Русь сияют! А им и пшеница с медом за ядь[129] не казалась. Возами в монастырь сыр, сочиво и рыбу свозили! А кто-то даже великое богатство в келье держал, но убогому ни куска хлеба не подал, наплевав на уставы Феодосия… Может, насмотрелись, как один из черноризцев на церковную потребу все истратил и обнищал вельми? Так вот, после этого он стал никому не нужен. Как заболел, так братия к нему лишь на восьмой день пожаловала, дабы за леность попенять… Попеняла так, что на третий день он совсем зачах! Были и другие: один инок искусно образа расписывал да продавал их на киевском торгу, а большую часть дохода с этого дела на обрамление церковных икон и в милостыню нищим тратил. Так нашлись среди братии такие, что заказы на его труды принимали, а монеты без зазрения себе присваивали! Сами служители церкви не желают избавляться от грехов своих — как же они могут исправить других?

— Так, может, Феодосий их как раз перевоспитывал, а?

— Может, и так… Однако ворчу я по-стариковски на него не за это. Постом и молитвами лишь свою сущность исправить можно, но не других! Спасутся именно те, кто делами скверну из нас изымет! Кто дух свой, сострадая ближнему, над желаниями тела поставит! А те, кто вериги на тело надевает, но мимо страждущего проходит, лишь сожаления достойны! А уж то, что грызня идет меж нашими князьями, епископами и Царьградом, так по мне это яйца выеденного не стоит. То, что базилевс почитает себя владыкой над землями нашими, а князя киевского кличет стольником… И что назначает митрополитами греков, а те переписывают к своей выгоде историю нашу и свои догматы насаждают, еще не означает, что наши патриархи и святые милее нам будут. Еще Христос говорил своим ученикам, что после него «придут к пастве волки в овечьих шкурах». Так что и те волки, и другие, каждый лишь о своей выгоде печется… Не нужны нам такие поводыри!

— Ты про священников, дед Радимир? А как же без них?

— Ох, никак, чадо, в этом-то и дело! Господь избрал апостолов своих, дав им власть отпускать грехи и вершить таинства не силой своей, но благодатью Святого Духа. А благодать сия уже передавалась от апостолов к епископам, а от тех к священникам в таинстве рукоположения. Как по-другому получить ее? Какой архиерей храм наш будущий освятит или хотя бы антиминс для него, если мы в схизму ударимся и священников отринем? А ведь до освящения церкви надо еще чин на основание храма исполнить, на поставление креста, на благословление колокола. Как без них? И ладно бы одного меня с такими мыслями в еретики записали, но ведь между мирянами раздор пойти может… Вот и получается, что с ними тяжко, но и без них тошно.

— А как же быть?

— Своего священника нам надо, а не назначенного. Придется на поклон в ростовскую или черниговскую епархию идти, чтобы ставленую грамоту[130] получить. А там на новгородское вече ссылаться, где народ вместе с князем издавна епископа себе выбирали… Миряне меня на путь сей многотрудный толкают, однако в священники могут посвятить только диакона, а короткий срок пребывания в сем чине возможен лишь при благословении архиерея…

— Это тот же епископ, да? А он может не согласиться?

— Все может быть, однако можно сослаться, что другого священника языческая часть общины может и не принять. А просвещение окрестных народов для архиерея на одном из главных мест стоит. Но даже если расположение ко мне он иметь будет, то все одно бесчисленные трудности ждут меня на этом пути. По Студийскому уставу, что Феодосий на Руси ввел, много книг для богослужения требуется, а уж знать сколько всего надо! Хотя для начала достаточно будет иметь Евангелие и Псалтирь.

— А что? Кроме этого еще что-то есть? — недоуменно взмыли вверх мальчишечьи брови.

— Евангелие — это Слово Божие, в Апостоле про деяния святых апостолов излагается, Псалтирь — книга пророка и царя Давида. А еще есть следованная Псалтирь, служебник с богослужебными текстами, требник с чинопоследованиями таинств…

— А…

— Изложены там чины отпевания и погребения усопших, чин освящения воды, молитвы по рождении младенца, при его наречении. Понятно, чадо?

— Угу, — часто закивал головой Вовка. — Как крестить, как венчать…

— Так вот, кроме того нужна минея общая с молитвословиями всем святым, триодь постная и цветная с песнопениями… А в соборных церквях еще и шестоднев с ними же, стихирарь с собраниями духовных стихов и типикон, он же церковный устав.

— Э… дед Радимир, а про отношение твое к этим… архиереям никому говорить не надо, да?

— Эх… молодо-зелено!

— Да я все понимаю.

— Понимает он… Мыслишь, другие не знают, что у меня в голове? Или в других одна тишь да гладь? Да у нас крещеные все лишь в первом или втором поколении, оттого и рвения особого не приобрели, христианское с языческим иной раз путают! Про другое речь — почему я тебе все начистоту говорю? Во-первых, я старый уже, страха во мне нет, а думами своими поделиться с кем-то надо. А во-вторых, другие не поймут, вы же впятером как-то иначе устроены… Хоть некоторые еще сопля соплей. — Палец старца, увенчанный почерневшим от неосторожного удара ногтем, поддел нос мальчишки, вызвав у обоих веселую улыбку. — Однако боюсь я зачатки твоей веры на корню изничтожить. Ты ведь сам признавался недавно, что лишь уважением к поколениям предков сия вера в тебе живет, никто этого ростка в твоей душе не поливал и не удобрял.

— Ничто уже, наверное, этого не изменит, дед Радимир, — еле заметно скривился Вовка, перебирая пальцами неровные железные буквицы. — Пока я верю лишь в людей и их способность творить добро… и зло. Расскажи лучше, что с тобой дальше было? Ушел ты из монастыря, да?

— Не сразу, на несколько зим задержался. Лишь наслушавшись, как епископы язычников к Христу примучивают, плюнул на все и подался к родичам под Переяславль, не захотел совсем бросать мирскую жизнь. — Радимир тяжело вздохнул и стал завершать разговор. — А уж дальше ты знаешь… Ну, какой урок ты из моей сказки вынес, чадо?

— Какой? Так сразу и не скажешь… Тяжко жить на Руси! — выдал вердикт Вовка, основательно почесав свой затылок.

— Не то, — нахмурился Радимир. — Не о прошедшем думай, а о том, что сделать надобно!

— Не надо судить о человеке по его вере, а лишь по делам его? — складно вырвалось у Вовки.

— Близко к истине, отрок, близко! Учинить надо такую правду, дабы всем окружающим неповадно было судить о человеке по его вере! Лишь по поступкам и оказанной помощи страждущим и обиженным! Тогда людишкам полегче будет влачить существование свое, народы меж собой раздор учинять не будут, и минет страшная чаша войны многих и многих!

— А как же смута между князьями одной и той же веры? Ты же сам говорил про самую страшную битву на реке Немиге!

Радимир сначала лишь покачал седой головой и замолчал, застыв сгорбленной фигурой над своей клюкой. Однако по прошествии некоторого времени неподвижный силуэт покачнулся, и, превозмогая внутри себя какие-то противоречия, старец все-таки соизволил ответить:

— Люди не могут долго существовать вместе без единой цели и без совести. Лишь исчезнет сильная рука, что сдерживает их как одно целое, так чужими становятся они друг другу, биться меж собой начинают до крови. А вот как их потом объединить или просто не дать распасться? Такого урока у меня не было, чадо! Может, тебе его жизнь подскажет, и ты узнаешь, как смуту между своими на Руси изничтожить… А пока лучше покажи мне, как ты печатать свою азбуку будешь. Ведь не хватит тебе буквиц, что ты по лавке рассыпал. Из чего чернила делать собираешься? И где бумагу возьмешь, на которой оную печать будешь ставить?

Глава 11

Дела хозяйственные

Пронзенная яркой дорожкой от ночного стража, висящего над горизонтом огромным желтым шаром с серыми пятнами разводов, простирается вдаль черная скатерть бесконечного моря. Перебирая дрожащие волны, лунный свет пытается добраться до покрытого валунами берега, чтобы отдохнуть там на мокром песке, но разогнавшись, проходит его и продолжает взбираться по нависшему темной глыбой обрывистому холму. Поднявшись наверх, усталый от долгой дороги, бледный отсвет закатившегося солнца замирает, путаясь в высоких стеблях густых трав, растущих на самом обрыве. А те начинают трепетать в лучах извечного спутника земли, подергиваясь темнотой, когда желанный источник света изредка закрывают набегающие кляксы облаков.

От груды нагретых за длинный летний день камней поднимается тепло и обволакивает тело невесомым заботливым покрывалом жаркой ночи, которое изредка распахивается налетающим с моря ветром. Терпкий запах полыни и пыли, поднятый вверх слабым его дуновением, воспринимается как аромат дорог, зовущих поставить свои босые ступни на их теплую шершавую поверхность.

Звезды… сияющие своей первозданностью на ярком ночном небе, звезды… не отпускающие от себя брошенного вскользь взгляда, звезды… зовущие, манящие, кружащие тебе голову кажущейся близостью. И звуки… Шорох перекатывающихся камней, обтачивающих друг друга под мерными толчками набегающих волн. Шепот воды, стремящейся вернуться обратно в свое лоно после того, как были исследованы все блестящие голыши на прибрежном пляже. Доносящийся из степи стрекот цикад, облепивших понурые ветки засохшего кустарника. Их пение изредка прерывается порывами теплого ветра, который немного приглушает звук, исходящий от этих сладкоголосых крылатых созданий. Хруст гальки под чьей-то неосторожной ногой. Ночь, типично крымская ночь на восточном побережье полуострова и сухой ветер, облизывающий вершины взгромоздившихся вокруг скал.

И шепот, опять этот еле слышный шепот… нет, это не тихий плеск прибрежных волн. Кажется, что кто-то пытается достучаться до тебя, уютно устроившегося среди бескрайней благодати южной ночи. Спина опирается на нагретый жарким днем валун, а рука подпирает подбородок, не позволяя ему опуститься, следуя примеру слипающихся век.

— Эй, Николай! Коля, ершом твою медь, как ты сказывал давеча! Да ты спишь, что ли? — донесся издалека мерзкий скрипучий голос, выдергивающий сознание на поверхность обыденности.

— Тш-ш-ш… Чего ты разорался, Никифор? — Радужная пелена сна окончательно разорвалась под прикосновениями шелестящих букв, пронзающих бесконечную размерность окружающего пространства своими резкими звуками. — Не видишь? Уснул он, намаявшись за весь день, пока мы тут собирались да лясы точили!

Широкие волны света захлестнули меркнущие картинки через чуть приоткрытую щелочку век и ворвались в мозг очищающими потоками свежести.

— Ох, приснится же такое… — Широкий зевок был задавлен крепкой ладонью в зародыше, и кузнечных дел мастер сразу же попытался оправдаться за навалившуюся на него дремоту. — Вы, мужики, меня простите… Устал.

— Вот-вот! Нахватал дел невпроворот, тебя и сморило. Может, поутру нам наведаться, а?

— Нет уж… — попытался стряхнуть с себя остатки сонных оков Николай, нарочито говоря громче. — Завтра будет некогда, да и световой день жалко терять. — Скованность сразу куда-то ушла, оставляя в сознании лишь бесконечный поток повседневных забот, заполнивший до предела рабочий день мастера. «А что? Сам виноват, что взвалил на себя такую груду дел! Пора уже их на другие плечи перекладывать. А для этого… Для этого надо подвести некоторые итоги уходящего года и раздать всем сестрам по серьгам… То есть каждому свой участок работы», — все-таки вклинились непрошеные мысли. Николай тряхнул головой и огляделся вокруг, пытаясь понять, собрались ли все, надо ли подождать кого-нибудь еще из главных ветлужских мастеровых людей?

Сбор был назначен в одной из самых больших комнат школы, где в обычное время эти самые мастера столовались вперемежку с проходящими воинское и трудовое обучение подростками. Одну треть комнаты занимала русская печь, привалившись к которой Николай и задремал. Обычно тут стояла суета, мелькали силуэты хозяек из тех полутора десятков семей, которых перевезли из-под Суздаля, доносился многоголосый гомон и визг их многочисленных чад, а теперь…

Стоило кому-то из мастеровых заикнуться о том, что нужно вести себя потише, как на втором этаже школы, где и расположили суздальцев, наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь еле слышным скрипом половиц, когда кто-то по коридору выходил «до ветру» с посещением местных достопримечательностей. По крайней мере, так называли эти строения с легкой руки Николая, который в свое время и заказал их возведение сразу по приезде новых жильцов, резонно предположив, что иначе все окрестности в скором времени будут загажены. Удобства представляли собой два отдельных, несколько массивных сооружения, чей размер объяснялся тем, что на них было легче потратить негодные для распиловки бревна, чем драгоценный запас досок. Суздальцам да и всем остальным такое было немного в диковинку: все привыкли делать свои дела на природе либо по холодку в хлеву у скотины. Однако крупной живности в округе не наблюдалось, как и крытых помещений для скота, а палец «нового хозяина» недвусмысленно показал, где надо справлять свои естественные потребности и кто там должен убираться.

Недовольство, если оно и было, не высказывалось, суздальским мастеровым хватило одной проверки Николая на прочность. На второй день по приходе в Болотное они пришли к нему и слегка возмутились, что, по слухам, именно он не разрешает им взяться за постройку своих изб. Николай лишь крякнул, оглядев с головы до ног вчерашних забитых холопов, и спросил, в какие сроки новоявленные строители собираются уложиться, где и за чей счет собираются брать лес и кто их будет в это время кормить? В ответ он получил лишь суетливое чесание в затылках и настороженные взгляды в небо, которое как раз заволокло тяжелыми осенними тучами, явно несущими затяжной проливной дождь. А что еще мужикам оставалось? Волю-то им дали, да кому она нужна за тридевять земель от родной сторонки, без пропитания, скотины и кормов для нее? С другой стороны, что теперь делать во взрастившей их Кидекше, да и кто их туда повезет? Оставленное хозяйство им уже не принадлежало, а с собой тиун разрешил взять лишь одежду да инструменты, сказав, что за иное заплачено не было.

В итоге, немного полюбовавшись с мужиками пасмурным небом, Николай сжалился над ними (да и не хотелось ему лишний раз злить ни в чем не повинных, кроме своей недальновидности, мастеровых) и поведал, что все у них будет, но не сейчас, а по весне. Выделят зимой лес под избы, поделятся кирпичом для печей, дома помогут поставить, лишь бы они ряд свой исполняли прилежно. А пока вот вам наполненный до отказа погреб с репой и капустой, зерно, складированное в отдельной пристройке, второй этаж бревенчатого здания под жилье, которое придется довести до ума. Как говорится, в тесноте да не в обиде…

— А что еще надо? Ах, еще что-нибудь в рот закинуть? — все-таки не сдержал тогда своего ехидства Николай. — За молоком, яйцами и прочими съестными вещами невозбранно ходите к старосте в соседнюю Сосновку, там в очередь к вам будут становиться, чтобы потом получить за все это железо, кирпичи и тес. С вас же требуется все это произвести и поделиться с другими, а по весне сами увидите, захотите ли своим домом жить… Да понятно, что захотите, но по крайней мере уже поймете, чем люди тут живут и как вам нужно обустраиваться. Сколько брать еды можно? Чтобы сытыми быть, но… особо прожорливые в два раза больше работать будут. Шучу, шучу… Кормить всех одинаково будут, кроме вас тут еще несколько десятков человек столуется из воинской школы. Кто будет? Ваши бабы и займутся этим, а что им еще делать, коли за своим хозяйством приглядывать не надо? Чада ваши? Кто подрос, тот в школу ходить обязан, воинскому делу обучаться, писать, читать, а также трудовую повинность отрабатывать по мере своих сил. Оплачиваемую, заметьте… Все, все, хватит! Все остальные вопросы к Фросе — она тут за главную, ее и слушайтесь. Что ты говоришь, почтенный? Бабе невместно подчиняться? А ну-ка, Фросюшка, ходь сюда! Э, э, мужики! Что это вы в стороны подались? Убежать решили или вопросы кончились?

Разбежаться суздальские, конечно, не разбежались, мастеровые цену себе знали, хоть и подточено было их самомнение последними лишениями, но ощутимо подались назад. Запечатлев в своей голове столь благостную картину, Николай с вежеством поклонился заполнившей половину окружающего пространства Фросе и попросил ее взять этих мужей на свое попечение — мол, пропадут совсем без ее заботы, после чего оставил растерявшихся суздальцев на растерзание главному человеку Болотного. Как уж дальше она их вразумляла и наставляла, он не спрашивал, но с той поры особых проблем с ними не было. Мужики оказались работящими и толковыми. Воля, еда, тепло и его обещания показались им лучшей долей, чем последние нелегкие годы на отчизне, так что домой никто не рвался. Плотников Николай поставил под руку Фаддея, и те сразу принялись достраивать школу и избы в Сосновке, а гончары под руководством Фомы начали там же выкладывать русские печи.

Лишь кузнецы немного заартачились, сказав, что привыкли отвечать за свой труд полностью, поэтому будут сами руду искать, сами ее жечь и сами проковывать получившееся железо, а на глаза покажут лишь готовый товар. Такого их гонора Николай обламывать сразу не стал, а дал старую крицу и попросил отковать немудреные ножи для проверки их мастерства. Те рады были стараться и через некоторое время, освоившись в местной кузне со своим инструментом, принесли готовые заготовки, присовокупив к ним от себя резные рукояти, взятые из старых запасов. Однако Николая, предвкушавшего объяснить суздальцам, что не стоит лезть со своим уставом в чужой монастырь, отодвинул в сторону Любим, раздосадованный излишней тратой угля и железа. Он оттеснил напарника в сторону, забрал еще теплые ножи себе и всадил их с размаху в бревно, обломав затем легким нажатием руки. После этого им обоим пришлось еще немного поводить пришлых мастеров по задворкам, рассказать про местную руду, предъявить готовые литые изделия, а потом отправить их к домне, показавшейся тем издалека языческим идолом. Узнав, что именно тут было заработано серебро, на которое их выкупили, суздальцы переглянулись, стянули шапки и поклонились в пояс Николаю, попросившись в обучение. Тут уж даже Любим горестно покачал головой, удивившись, как быстро те свели свою гордость на нет. Неужели, мол, довели людей до такого состояния, что не самые последние мастера готовы в ученики пойти? Или хотят секреты вызнать да на сторону податься, несмотря на заключенный при всем честном народе ряд? Как на волю их отпустили — шибко не радовались. Показали, что своих порядков не дадут устанавливать, — тоже проглотили, не морщась… Что за люди? Ну да ладно, время покажет… Не зазорно будет в подмастерьях побыть вместе со своими сыновьями, которых сами еще совсем недавно подзатыльниками награждали за неточный удар и сожженную одежду? Не будет ущерба для гордости? Ну, тогда принимайтесь за работу…

Тряхнув в очередной раз головой, чтобы разогнать явившиеся не ко времени воспоминания, Николай наконец соизволил оглядеть собравшихся коллег по строительству лучшей жизни в Болотном. Взгляд его при этом непроизвольно остановился и прошелся по ладной фигуре Фроси, угрюмо забившейся в угол и совершенно отстраненно уставившейся куда-то под стол. В конце концов, он даже одернул себя, чтобы другие не обратили внимания на столь сильную его заинтересованность, и переключился на остальных.

Фаддей лениво переругивался с Фомой, споря по поводу какой-то пустячной проблемы в возводимых им печах. Никифор что-то выговаривал Вовке, призывая его уделять больше внимания своим работникам, пока те совсем не отбились от рук. Тот вроде и соглашался, но постоянно пытался перевалить ответственность на отсутствующего Свару, как главу воинской школы, призванного, по мнению молодого мастера, следить за порядком на территории Болотного. Рядом с ним скромно присел на краешек скамейки Вышата, до сих пор чувствующий себя немного не в своей тарелке оттого, что его позвали на столь высокое собрание. Следом пристроился Любим, терпеливо ждущий, когда все прекратят разговоры и можно будет приступить к настоящим делам. Последним в списке, но не по значимости, был витающий в облаках Емеля, явно вспоминающий свою молодую жену, отчего на его лице блуждала глупая счастливая улыбка.

Свадьбу его отпраздновали на прошлой неделе, с питием, битьем посуды, подарками и даже мордобоем. В голове у Николая все это смешалось в кучу, помнил лишь, что Алтыш разнимал переругавшихся плотников, а Радимир все сокрушался, что не было возможности провести обряд венчания. Зато теперь появилась настоящая уверенность, что Емеля никуда из веси не денется, да и дядька его не вернется на родину при первой возможности.

— Так, братцы… и сестрички, перейдем к делам скорбным нашим, а? — призвал к всеобщему вниманию Николай. — Поскольку по повелению воеводы именно меня тут поставили отвечать за все дела ремесленные, то давайте начнем по порядку. Сначала о том, что надо доделать к зиме…

— Уж снег на землю пал седмицу назад, а ты все зимы ждешь, — проворчал Никифор, удобнее устраиваясь за столом. — Да и какие мы тебе братцы? Почтенные мастера и уважаемые всей вервью люди собрались за сим столом… Кха! — прервал сам себя староста, покосившись на пару юных созданий, пристроившихся тут же.

— Снежок как упал, так и растает, осень лишь половину своего срока исходила, — не растерялся кузнец и поправился: — В общем, до того момента, как студень в свои права войдет, надо нам решить множество вопросов…

— Ты бы попроще с нами как-нибудь… Слова зело мудреные, — съязвил староста, которого совсем не устроил ответ кузнеца.

— Никифор, я тебя прерываю на собрании копы, а? Дай хоть слово сказать!

— Молчу, молчу! Ваш же невоздержанный язык и передразниваю, коим вы суетесь во все щели… Молчу!

— Так вот… Первым делом нам надо закончить утепление механизмов у водяных колес, дабы работать с ними можно было, когда лед на Дарье установится.

— На Люнде…

— Про что ты, Фрося? — недоуменно поднял брови Николай.

— Местные ее всегда так называли, — отрешенно добавила та. — Это мы переиначили по-своему.

— Люнда… Хм, красиво, пусть будет так. Короче, Фаддей, надо полностью достроить лесопилку и сруб рядом с водяным колесом на правом берегу. Фома там печку поставит, чтобы работать и зимой можно было. Так, Фома?

— Коли морозов не будет, то поставлю. А может, нам этот сруб еще расширить? Для этих… меха-низмов? — споткнулся тот на названии. — Поставим туда твои…

— Станки токарные?

— Вот-вот, они самые… Зимой и соорудим их.

— Скажи лучше, Фома, что дранка из глины тебе жить спокойно не дает! — тут же встрял Фаддей. — На холоде ее не замешаешь, а в своем углу тебе жена работать не дает!

— Твоя тебя и вовсе к себе не подпускает, так что? А черепицу эту воевода обещал брать на дома общинные, а то и торговать ею.

— Мне, допустим, эта самая черепица лишь работы добавит. А тебе с этого какой навар? Что ты так носишься то с формами этими, то с черепками? — завелся старшина плотников, стуча ладонью по столу.

— Навар нормальный! — прервал спорщиков Николай. — Я об этом позже поговорить хотел, но раз уж разговор зашел… Сейчас вся работа и прибыль наша в общину идет. От нее прошедшие два года всем примерно поровну выделялось. Так, Никифор?

— По работникам, а на малых деток и стариков отдельный кусок, — согласно кивнул староста.

— Так вот, теперь почти в каждой семье монеты завелись, кто-то друг на друга смотреть стал косо, кто-то мечтает лесопилку поставить да окрестным отякам и черемисам тес продавать, а кто-то… короче, народ побойчее уже хочет из общины выделяться да своим умом жить. А дальше что? В конечном итоге там останутся лишь старые да убогие, а то, что мы с вами уже сделали, на части раздерут…

— Ты к чему речи ведешь свои, Николай? — заволновался Фома. — Из общины не отпустят?

— Решать будем скопом, как воевода вернется, на общем сборе. А пока мнение такое у него сложилось… Все, что весомую прибыль может принести, из рук своих наши общины выпускать не должны.

— Общины? Вроде одна у нас…

— А потом будет много. Была одна весь, стало три… И это за полгода! Так вот, жито выращивать или рыбу ловить никто никому мешать не будет, да это было бы просто глупо. Одежду шить или горшки лепить — тоже. Даже железо добывать можно… коли ты один или с детьми своими этим делом занимаешься. Однако если ты кого-нибудь нанимаешь, а занятие твое в особый перечень входит, то будь добр поделиться большей частью своего дела с общиной, на землях которой ты работаешь, и с теми, кто тебя охраняет.

— Ага, — скептически кивнул Фома. — И тому дала, и этому дала, а потом в кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи…

— Поверь, Фома, — проникновенно склонился через стол Николай. — Я знавал времена, когда у людей все имущество вокруг было общее, а значит, совсем ничье. Все жили одинаково бедно, а лишний кусок всегда зависел от того, кто стоял у власти и этим общим распоряжался. Однако работать только на себя, забывая о других вокруг, тоже нельзя — люди быстро становятся чужими друг другу и грызутся меж собой подобно волкам. А самые лакомые общие куски достаются наиболее свирепым. У остальных же людей в это время в одном кармане пусто, а в другом капуста! Хочешь своим хозяйством жить — так ради бога! Но именно своим, а не трудом других людей!

— Да что ты на меня взъелся, аки зверь лесной? — возмутился гончар. — Будто я уже из общины ухожу! Или я мало положил трудов на благо верви? Нет? Тогда почему я не могу поработать на себя?

— То, что ты здесь, это признание твоих заслуг, Фома. А насчет поработать на себя… я уже говорил, что тогда община развалится. И наше общее дело тоже. Поэтому лучше подумай, как не только себе пользу принести, но одновременно и всей верви! Затеял что-то новое? Кстати, кто тебе подсказал про черепицу? — Николай покачал головой и скосился на Вовку. — Вот именно, напарник твой! А ты организуй это дело в общине и веди его. А люди тебе с прибыли выделят часть за работу твою и за мысли умные. Двадцатая часть пойдет в течение двух лет? Мало? Ничего, дальше за что-то еще возьмешься… Что заскреб в бороде? Это не я буду решать, а общий сход. А вы думайте все! Это каждого касается. Уравниловка заканчивается, но себе захапать лакомые куски никто не даст! Нет, Никифор, и себе лично воевода тоже ничего не возьмет… А остальное ты у него спроси. Все! Закрыли тему. Про мастерские наши… Фаддей!

— Ась?

— Ставим сруб вплотную к водяному колесу, будем там в тепле дела свои делать и станки.

— Лес не просушенный…

— Все равно через пару лет перестраивать, а работать в тепле где-то надо. Зимняя заготовка леса для лесопилки тоже на тебе, но только с тех участков, которые мы осенью под поля наметили… Фома!

— Ну?

— Две седмицы тебе на три большие печи. Одну на лесопилке, две другие в мастерских, справишься?

— А то… Лишь бы глину пацанва исправно подносила.

— Тогда дальше давайте. Емеля, что там с поршневой воздуходувкой?

— Кхе-кхе… — Смачное кряхтенье старосты прервало приготовившегося к ответу буртасского мастерового. — Николай… Да нет, я не о словах, мной незнаемых, речь о другом пойдет. Совсем ты загонял людишек, дать тебе волю — так и себя загоняешь до полусмерти…

— Обо мне печешься?

— Кхе… Врать не буду, об общине заботы мои, — хлопнул ладонями себе по коленям староста. — Ты даже в страду время для дел наших находил, а теперь? Осенняя пора уже почти миновала, а ты ни одной литовки не отковал, уж не говорю про обещанные косилки да молотилки…

— Это ты потому такой взвинченный пришел сюда? — Главный технолог окрестных земель устало воззрился на Никифора.

— Какой я пришел?

— Гляжу я, что хвост тебе накрутили бабы, оттого ты то на Вовку, то на меня всех собак спускаешь…

— А-а-а! Разве только бабы… — Староста лишь махнул рукой, соглашаясь со всем вышеперечисленным. — Да ты сам встань на мое место! Что ни день, то новые ходоки: когда на общину косы будут, да когда мельницу запустите, да чем пахать будем, да что еще придумаете для сенокоса и жатвы? Сил моих нет…

— У тебя выслушивать нет, а мне все это делать надо. Радуйся хоть, что народ хочет чего-то нового, — я ведь раньше грешным делом думал, что силой все новинки насаждать придется. Ну, с той же мельницей понятно — дело известное, литовки тоже успели попробовать, а вот чем пахать да чем убирать…

— Ха… — нервно хохотнул Никифор. — Ты бы послушал, какой гвалт стоит по избам, лишь разговор коснется твоих придумок. Мыслимое ли дело, младенцы, что в отроческий возраст еще не вошли, принесли в дом больше прибытка, нежели отцы их! А сколь носов бабских было расквашено за попреки ночные! Тут хошь не хошь, а призадумаешься подобно Фоме, как жить дальше… И, что самое главное, приходят ко мне даже те людишки, кто раньше железный сошник гнушался на соху вздеть. Еле успеваю про пастбище пчелиное да этот… четырехпольный сев рассказывать, а к лекарю нашему не каждый решится идти языком трепать. Все они, как мне мнится, на задумки ваши не польстятся, годочек-другой обождут да посмотрят, как дело выгорит. Однако десяток-другой из отяков уже решились, днями с поклоном за гречихой и тесом для ульев приходили.

— Всего лишь? Хм… А сами вы?

— Для пчел борти сколачиваем ужо, а с севом… не торопи нас, — страдальчески поморщился староста. — Гречки посадим вволю, а под пар поля пускать… боязно, не так уж и много их у нас от леса вычищено. Ведь вся община без пропитания останется, коли мы натворим чего-нибудь не так по недомыслию своему…

— Да кто же вас торопит? — с недоумением поднял брови Николай. — Может, ты не так понял Вячеслава, а? Под пар лишь ту землицу надо пускать, что истощилась весьма и отдыха требует, а у вас что? Второй, а то и первый раз на ней урожай собираете, или как это у вас называется? Обилие? Вот пройдет еще годка три-четыре, тогда и суетиться начнете, а пока лишь знаний набирайтесь и неудобья гречихой засевайте.

— А плуг? Людишки меж собой толкуют, что ты про железную полицу речи вел, которая землицу переворачивает в сторону вместе с сорной травой…

— Полица? Это ты про ту небольшую лопатку, которая над сошником крепится? Видел я у вас одну такую, только она, в отличие от моей, не переворачивает пласт, а лишь откидывает, да и соха эта была почему-то с двумя зубами…

— А где ты видел ее с одним зубом? — хмыкнул Никифор, вступив на свою стезю. — Это уже рало будет. А на соху хоть пару сошников насаживай, хоть пяток — лишь бы в руках удержать… Каждый по своему разумению мастерит.

— Да как ни называй горшок, лишь бы для дела годился. Так для чего тебе отвальный плуг, а?

— Как для чего? — Возмущение высветилось на лице старосты яркими пятнами на побледневших скулах. — А знаешь ли ты, сколь трудов мы тратим на то, чтобы все вы тут сытно ели да сладко спали? Сначала поди найди место в буреломе да подсеки кору на деревьях, дабы они засохли и свалились, а через лет пять его выжги да пни раскорчуй…

— Так уж и пять?

— А то и три раза по столько! Это ныне мы рубим лес, потому как ожидаючи можно и с голоду опухнуть! А сколь это сил отнимает и времени! В два раза больше людишек требуется! А где их взять?

— Неужто сразу и бросились лес валить? А пойменные луга?

— Луга, луга! Где ты их видел, а? Почти и нет, все в первый год распахали косулями…[131] Эх! Пашем до глины, а едим мякину! Слезы это наши и мучения сплошные! Сколько раз поле проходим! Сначала взмет под зиму поглубже, дабы морозцем комья прихватило и развалило в пух. По весне второй раз, а на Переяславщине был еще и третий, как навезем навоз. А потом посевная вспашка, следом борона идет, и лишь за ней сев… А уж как измотаешься на свежих огнищах между колдобинами да пнями смыку[132] таскать или соху на весу держать да сошниками древесные коренья резать… Так-то вот! А ты к облегчению трудов наших желания своего приложить не хочешь! Железный лемех для оратаев наших изготовить! — Вскинув бороду, Никифор с видом победителя осмотрел внимающее ему собрание.

— Да, все ты верно говоришь, однако не все так просто, — задумчиво кивнул ему Николай. — Хоть и не ко времени сей разговор затеян, но отвечу я тебе, лишь пальцы успевай загибать…

Сначала чуток о добрых сторонах плуга. Когда он поднимает свежий пласт, а старую дернину закапывает вглубь, то помимо хорошего урожая еще и семена сорных трав уничтожаются, болезни уходят. Правда, каждый плуг отваливает землю по-разному, какой-то хорошо крошит ее, но плохо переворачивает, другой — наоборот… Однако я могу попробовать вспомнить самую лучшую его форму, с предплужником, когда перед основным лемехом ставится маленькая его копия, которая как раз и сбрасывает верхний слой с сорняками на дно борозды. Пусть будет, как говорится, однако давай посмотрим, что получается… — Рассказчик расставил указательный и большой пальцы на ширину десяти сантиметров и начал объяснять. — Верхний пласт примерно вполпяди не может крошиться, для этого его и закапывают, а чтобы потом дерн этот прикрыть, нужно захватить плугом еще примерно столько же. Получается, что пядь — это минимальная глубина, при которой возможна вспашка плугом с предплужником. А какой слой плодородной землицы на этих землях? С лугами все понятно, а на лесных полянках? Пядь или полторы! Сам же ради красного словца обмолвился, что пашешь до глины! Вот для того же суздальского ополья такой плуг просто сказка, там почвы хорошие и пласты глубокие, а для нас… Кроме того, таким лемехом нарушается водоснабжение верхнего слоя, хотя для влажных мест это, может, и хорошо. Загибай пока первый палец.

Теперь про наши почвы — они подзолистые, кислые, обедненные азотом… эх, занесло меня опять на кудыкину гору. Если подоходчивей сказать, то бедны они питательными веществами, а по составу песчаные или глинистые. Вода легко вымывает из них все то, что дает растениям силу и рост. А при засухе, наоборот, все выгорает. Если еще точнее, то во влажную погоду почвы эти сильно заплывают, а в сухую погоду распыляются, быстро теряют влагу. Ну да, лишку хватил, сознаюсь, однако по сравнению с вашими переяславскими черноземами это как… короче, не столь роса с неба, сколь пот с лица. Их надо известковать и высаживать бобовые, тот же горох, вику… Вот-вот, чистые пары держать нельзя, потому что водой все вымоется. А если кормовые травы посеешь, и скотину туда на выпас гонять будешь, то сразу трех зайцев одной стрелой убьешь. И живность будет сыта, и азот в землю внесешь, и землю навозом удобришь. Ну, наземом по-вашему. Это сильно делу не поможет, но все не из хлева возить и мучиться. Азот? Ну, мы им дышим отчасти, и растениям без него тоже плохо приходится, не все из них могут его из воздуха брать. А остатки сидератов… э… упомянутой кормовой травы или гречихи надо просто скосить. А то и запахать не очень глубоко, если озимые сеять следом, тогда на следующий год урожай всяко повыше будет. Как говорится, гречневая каша — матушка наша, а хлебец ржаной — отец наш родной…

Палец еще загнул? Угу… Дальнейшие мои слова относятся к любой обработке земли, но плуга касаются в первую очередь. Если нашу землю постоянно им усиленно обрабатывать, то всех дождевых червей покрошишь и землю иссушишь. Уж лучше перемежать с перечисленными травами, удобрять навозом или чем-то другим. Да и пахать надо неглубоко, скотина с людьми будут тогда меньше уставать, а семена ровнее всходить. Уж острыми сошниками я тебя обеспечу. А вот для того, чтобы целинные заливные луга перепахать, — плуг незаменим.

— Ну! А я о чем тебе толкую! — опять вскинулся загрустивший было Никифор. — Да и те же корешки на огнищах подрезать или золу в землю прикопать…

— Не вытянет лошадка…

— Пару поставим, хоть и придется у воеводы каждую зубами выгрызать. Обученных коней он, знамо дело, не даст, но вот остальных своих…

— Угу, комар лошадь не повалит, пока медведь не подсобит… А хомуты что не применяете, а? Вся упряжь на лошадях у вас с нагрудным ремнем, дышла телег прямо к подпруге вокруг брюха лошади крепятся.… Или тоже не слышали? — удивленно остановился Николай.

— Дык… даже есть один, но мы как-то привыкли по старинке…

— А с хомутом лошадь почти вдвое больше груз осилит!

— Да сколько времени займет всю упряжь переделать! — возмутился староста, картинно вскинув руки.

— Это ты мне говоришь? Предварительно навалив на меня кучу дел? А ты оглянись, сколько мастеровых людей вокруг сидит? И каждый с огромным возом нерешенных проблем. В общем, так… С Вячеславом мы немного покумекаем, как только он вернется из поездки. Расскажем вам все, что знаем, особенно про то, как на угодьях старых каждый год сменять зерновые на картошку, гречиху и бобовые, однако имей в виду, что кроме как подсекой прокормиться на этих землях будет невозможно. Только жечь лес и расчищать. Тяжело, но по-другому никак. А сколь на этот год обилия смолотили?

— Если ты про рожь, то сам-сорок. И это самое малое, — удовлетворенно хмыкнул Никифор. — На переяславщине старые пашни больше чем сам к десяти не давали. Даже на перелогах и залежах[133] лишь немногим лучше.

— Вот! В сорок раз больше от посева! На огнищах. Кстати, если потом в этих местах на старых угодьях чуть отдохнувшая землица даст один к четырем-пяти, то будешь безмерно рад. Так что даже не задумывайся пока о плуге и многолетнем использовании земли, расчищай новые угодья. Наша с Вячеславом наука лишь для старых пашен годится, а их у тебя нет пока. А чтобы тебя острыми сошниками и всякими другими новинками обеспечить, сначала сталь надо получить хорошую, однако для этого надо решить вопрос с конвертером… О! Кстати! Шлак после него можно использовать как фосфорное удобрение! Возьми себе это на заметку, можно его дополнительно с навозом разбрасывать. А тот ведь на основе торфа… Почему нет? Вы что, скотине стелите одну солому, а не смесь ее с чуть-чуть разложившимся верховым торфом? Который опять же азот в навозе удерживает… Батюшки-матушки, это как вы недоглядели? В общем, один год можно удобрять шлаком, а второй таким вот э… наземом вместе с молотым известняком. Что, известняк? Кислотность торфа и почв убирает. Потом поймешь пользу, сначала попробуй! Хотя бы на огородах! Ну да ладно, вернемся к нашим баранам, а то ты вечно сбиваешь с темы разговора…

— Собьешь такого… — обидчиво отодвинулся от стола староста и ворчливо заметил: — А то я сам не вижу, что за землица тут, учит как младенца несмышленого. А соху небось в руки не брал вовсе…

— Брал, брал! В деревне картошку только ей окучивали, — возразил Николай, но сразу же пошел на мировую: — Но по сравнению с вами… считай что не держал. Ладно, вернемся к поршневым воздуходувкам или по-другому — цилиндрическим мехам…

— Дядя Коль, — вмешался Вовка, отмахиваясь от локтя Рыжего, настойчиво обрабатывающему ему бок, — тут Вышата вопрос имеет, а задавать стесняется… Он давеча осматривал этот деревянный цилиндр и понять не может, почему поршень выдувает воздух только в одну сторону?

— Давай, хлопец, не робей, — кивнул Николай покрасневшему юному мастеру, поднимающемуся с лавки. — Самому-то мне недосуг было осмотреть творение нашего Емели.

— Ме… меха клинчатые ведь в обе стороны качают, так? — неуверенно начал тот. — И когда груз их опускает, и когда колесо поднимает… А этот поршень лишь в одну сторону воздух выдувает, а обратную напрасно ходит.

— Вхолостую, значит, — повернулся главный технолог к Емеле, отчего-то неуверенно заерзавшему на лавке. — Сделал, как я тебе нарисовал на скорую руку? А додумывать конструкцию, как велел, не стал? Так?

— То переделать легче легкого, — покаянно кивнул буртас. — Зато я кожу вокруг поршня набил, дабы зазоров поменее было.

— Но все-таки есть на внутренней поверхности неровности?

— Есть, как не быть! Большого скобеля[134] у нас нет, а малой бондарной скобелькой чисто да ровно не сработаешь.

— Ну хоть о прокладке догадался, — удручающе произнес Николай. — Совсем тебе свадьба голову отбила… Эх, да я и сам виноват, занимаюсь какой-то ерундой, а следить за вами перестал. В общем, так! Перехожу на руководящую работу, белы ручки свои буду лишь изредка пачкать, а в основном лишь поглядом за вами заниматься. А с воздуходувкой… Считайте, что это был макет, доведите его до ума, а потом начинайте заниматься вместе с Вышатой большим токарным станком, это главное на сегодня. Особенно продумайте, как на нем внутренний объем у болванки выбирать с торца, а то с вашим выжиганием сердцевины… Резцы за мной. Крепиться они должны жестко и вестись вдоль детали плавно, все углы надо соблюсти. Если будут хоть малейшие вопросы… это тебя в первую очередь касается, Рыжий, то подходите без церемоний, а то и Вовку в советчики возьмите. Как только закончите, сразу же будем точить деревянный цилиндр под форму для заливки и подшипники для водяного колеса. Вовка, на тебе линейки и большой штангенциркуль, а также продумай, как торцы у воздуходувки крепить… Нет, резьбой нам еще рано заниматься, лучше на толстые шпильки крышки у нее посадить и надежно законтрить… или заклинить, если так понятнее. Вопросы есть? Зачем сразу отливать? У деревянной конструкции размеры от сырости постоянно гулять будут, что скажется на производительности и надежной работе. Точно говорю, старый ворон мимо не каркнет. А без сильного наддува мы чугун в конвертере не продуем, потом людям в глаза будет стыдно смотреть, да еще и новгородцам наобещали с три короба…

А что, неправду говорю? Будем потом вертеться перед ними как бес перед заутреней… Помните, как люди со слезами на глазах уходили, потому что, кроме этих несчастных чугунков, мы им ничего не могли предложить? Все! Погуляли, и будя! Отдохнули немножко после летних трудов, пора и честь знать! Что еще у нас на повестке дня? Э… в смысле что еще будем обсуждать и что после воздуходувки делать следует? Э, э! Загалдели… Давайте по порядку.

Косилку, сеялки, веялки и прочий инвентарь я беру на себя, но это ближе к концу зимы. Проволоку тянуть?.. Я знаю, Любим, что у новых кузнецов волочильная доска есть, но… Долгое это дело, муторное, да и все равно я хотел попробовать металл между вальцами прокатывать. Помните ли еще, что воевода наш заказывал црены для выварки соли отковать? Вот! Сначала через молот заготовку пропустим, потом через вальцы, а получившееся листовое железо будем меж собой клепками соединять… Литой чугунный црен? В три с половиной сажени? Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить… Эту тяжесть мы отсюда даже не утащим… Хотя кто нам мешает делать их меньше, а потом составлять друг с другом на толстых клепках по бокам? Немного неудобно помешивать и доставать соль, зато такую конструкцию потом чинить меньше придется. Ладно, еще подумаем — ума у нас палата, хоть ключ от нее и потерян… Ну так вот, опять вернусь к листовому металлу. Он нам все равно пригодится, а потом на вальцах другой формы можно научиться проволоку прокатывать. Лучше сначала с ними помучаемся, зато потом все остальное быстрее пойдет.

Новую домницу? По весне начнем класть, но лучше бы к этому времени огнеупорные глины найти. Они по цвету либо серыми, либо белыми бывают, а то наш кирпич не выдерживает таких температур. Емеля домницу, конечно, подлатал, но… Короче, я обеим артелям, которые собираются вверх по Ветлуге уйти, все подробно рассказал. Они по весне мне образцы окрестных глин пришлют, а пока остается лишь ждать да надеяться… Куда подадутся? Первая чуть ниже впадения Усты по нашему берегу осядет, а вторая еще на такое же расстояние по Ветлуге вверх уйдет и там острог ставить будет. Соответственно один дневной переход на веслах и два, если считать от Переяславки… Нет, почти все черемисы по левому берегу, лишь изредка на нашей стороне селища их попадаются. Да какая разница? Разрешение кугуза получено, несколько семей наших мерян и черемисов Лаймыра с низовьев туда же переселяются, так что разлада между нами и местными быть не должно…

Что, Вовк? Цемент? Хм… вот если в присланных образцах мергель нужный попадется, то попытаемся что-нибудь сотворить, хотя я толком и не знаю, какого качества он должен быть.

С углем что делать? Те же черемисы с низовьев обещали жечь для нас, а я… В общем, такими темпами можно все леса на Ветлуге извести, поэтому я хочу начать опыты по коксованию торфа. Сначала в ямах будем его пережигать, а на следующий год печь поставим… Ну что, все? Тогда давайте…

Входная дверь глухо хлопнула, по сеням протопали быстрые шаги, и в комнату, сняв шапку, заглянул Кион, фактически исполняющий роль старосты Сосновки в отсутствие Никифора. А тот появлялся в новой веси достаточно редко.

— Исполать вам! — Тяжело дыша, старший сын Пычея поклонился всем в пояс и начал скороговоркой что-то говорить об Иване, вставляя иногда отяцкие слова в свою речь.

— Стоп-стоп-стоп, — перебил его взмахом руки Николай, поняв, что Киона не понимает практически никто. — Пока не научился к месту говорить самую загадочную фразу на нашем языке, произноси все вдумчиво и медленно.

— Это какую же? — тут же заинтересовался Никифор, в этот вечер влезающий без мыла во все щели.

— А вот спроси меня: «Знаешь ли ты, как варить стекло?»

— И знаешь ли? — недоверчиво переспросил староста, больше озабоченный существом вопроса.

— Да нет, не знаю. — Лицо Николая осталось при этом безучастным — ни кивка головы, ни движения бровей не последовало. Так что по мимике нельзя было определить, что именно он ответил. — Понял ли, Никифор? Само собой… А ты, Кион? Три слова подряд, и у каждого свой смысл! Вот то-то же. А теперь давай обстоятельно…

— Мокша прибыл! — кивнул тот, соглашаясь вести свои речи не торопясь. — На большой однодеревке с парусом, с ним младший братишка и двое эрзян из Абрамова городка вместе с семьями. Один из них кузнечное дело ведает, но в долгах погряз, так Ивану пришлось выкупать его у булгарского купца. А второй, кажется, шорник[135] или по кожевенным делам. — Николай многозначительно переглянулся с Никифором, в то время как Кион продолжал рассказывать. — Похоже, сбежал от мести какой-то. Еще Мокша поведал о том, что Иван дальше на Кострому пошел, и что у них за Муромом сшибка речная была с разбойными людишками. Также рек, что сговорился полусотник с одним эрзянским воеводой железо добывать на землях его рода, позже тот обещался гонца послать: разрешат ли их старейшины совместно нам добычу ту вести…

— А еще что про сшибку слышал? Все ли целы? — тут же вскинулся Никифор, подняв взволнованно заблестевшие глаза на гонца.

— Троих черемисов сильно зацепило, но те оклемались, а вот один из наших, Коньга, погиб… статный такой, немного рыжий, помните?

Дальнейшая речь Киона прервалась раздавшимся всхлипом, донесшимся из угла комнаты, где сидела Фрося.

— Как сердце чуяло! Как знала! — вскочила та, стремглав протискиваясь между столом и лавкой прямо по ногам не успевших отпрянуть мастеровых.

— Что это с ней? — удивленно кивнул вслед убежавшей девице Николай.

— Шальная баба! — выдал заключение Никифор, кривясь и трогая отдавленные пальцы на ноге. — Разве кто такую за себя возьмет? Убьет мужа ненароком… Снюхалась, видать, на Купалу с Коньгой, дите она давно уже обрести хотела… Ты мне вот что скажи, Николай, неужто совсем ничего про то, как стекло варить, не знаешь, а?

— Ох, господи ты боже мой! Никифор! — Николай уже вылезал из-за стола, устремляясь за Фросей. — Не знаю почти ничего! Но постараюсь сделать! Только не сейчас и даже не зимой, ладно?!

— Вот и сговорились! — улетел в закрывающуюся дверь довольный возглас Никифора, в очередной раз подсчитывающего в мыслях доход от такого прибыльного предприятия.

* * *

Сойдя с крыльца, Николай опустился на ступеньки рядом с Фросей, которая сидела с понурыми плечами, сложив руки на коленях и всматриваясь в густую темноту октябрьской ночи пустым, невидящим взором.

— На-ка вот, укройся. — Легкий овчинный полушубок лег на женские плечи, вздрогнувшие от прикосновения. — Суженый твой погиб, так?

— Да какой у меня суженый, Николай? — Горькая усмешка разрезала бледное девичье лицо. — Кто с перестарком свяжет свою судьбу? Два с половиной десятка лет мне уже минуло… Кто позарится на стать мою в ясном уме? Так, спуталась. — Фрося резко повернулась к собеседнику. — Не столь о нем самом грущу, сколь печаль меня гнетет, что в поход сей он подался — лишь бы меня не видеть… Одно успокаивает — что ношу я его дите под сердцем: снимет младенец часть вины с плеч моих. Ты же понимаешь, что именно ребенок мне от него был надобен, а не сам он? Вот, киваешь… понятливый какой. И правда, легко мне с тобой, душу готова излить. А вот скажи лучше, что мне дитю поведать про отца, когда он спросит про него? Что не любила я батюшку его?

— А выходи ты за меня, Фросюшка, а? — неожиданно прервал женский монолог Николай, даже не повернувшись к ошеломленной девице. — Я тебя не неволю тотчас ответить, подумай…

Томительные секунды понесли свой бег среди сгущающейся черноты, слегка озаренной отсветами лучины, падающими из волокового окошка, прорубленного в верхнем венце деревянного сруба.

— Гляди ж ты, — указала на него Фрося, — малый просветец, а все одно надежду дает на то, что внутри тепло и холода нет.

— Так что скажешь, красна девица? — пришлось уже мастеру кривить лицо неуклюжей ухмылкой. — Подумаешь?

— А и пойду! Чего тут думать? — решительно кивнула та. — Не про то речь, что не мне быть разборчивой, и не про то, что дитю отец нужен. Ты для меня как этот отблеск лучины, светишь на пути моем и даже почти согреваешь… — Фрося улыбнулась и развернулась к кузнецу всей своей немалой фигурой, уперев руку в бок. — И что же ты раньше молчал, старый, неразговорчивый хрыч?!

Глава 12

Вверх по Ветлуге

Клочья темно-серых туч невесомо скользили над головой молодого воина, недвижимо лежащего на сланях небольшого насада. Одинокое судно, увенчанное лишь оголенной мачтой с обрывками сожженного паруса, влеклось куда-то вдаль быстрым течением узкой лесной реки, однако его продвижение никак не поспевало за стремительными свинцовыми облаками. Те начинали свой бег от дальней нечеткой границы горизонта, теряющейся между лесным безбрежьем и нависшим небесным сводом, порывисто пересекали обозримое пространство и заканчивали свое путешествие… среди прядей темных волос, в беспорядке разбросанных на лбу ратника. Воину не терпелось облизать пересохшие губы, запрокинуть голову и проследить дальнейший путь набухших влагой и первым снегом облаков, а то и унестись вместе с ними в сторону столь желанного дома. Однако сил у него хватало лишь на то, чтобы в редкие минуты пробуждения от спасительной темноты приоткрывать глаза и смотреть, как тучи уносятся на юг, куда-то вниз… Вниз по течению неба.

Как-то раз он очнулся, когда в насад, приткнувшийся носом к берегу неширокого русла, заглянула чья-то голова, увенчанная сдвинутой на затылок овчинной шапкой. Сквозь замерзшие ресницы он не сумел разглядеть лица, но совсем молодой испуганный возглас сказал все сам за себя: фигура отпрянула, а покачнувшееся судно вновь заскользило по волнам. Что взять с юнца? Даже если он тотчас побежит за помощью, люди не смогут состязаться в скорости с шустрой лесной речкой, пробираясь за насадом топкими берегами, поросшими тальником. А сразу лезть в осеннюю стылую воду за находкой, которая сулит лишь заботы и неприятности… на это не каждый способен. Сознание ратника вновь померкло, соглашаясь с приведенными доводами, и вернулось к нему лишь в тот момент, когда судно вышло на широкий речной простор, где закачалось на середине русла под напором волн и ветра. Ослабевшее тело сразу же содрогнулось от прострелившей его боли, а пальцы на руке дрогнули, но так и не поднялись к груди, где торчало обломанное древко, — черная пелена в очередной раз накрыла воина.

Вновь он пришел в себя, когда кто-то прикоснулся к его щеке. С трудом разлепив веки, он увидел сначала лишь огрубевшую морщинистую руку, протянутую к нему, потом в глазах потемнело, но настойчивый шепот опять пробудил его к жизни. Седой старец что-то спрашивал, губы на его лице двигались в такт со звуками незнакомой речи, но смысл был совершенно неясен. Воин даже не попытался качнуть головой, чтобы уведомить вопрошающего о своем непонимании. Неожиданно тот указал на него пальцем и попытался задать свой вопрос на другом языке:

— Кто ты? Кто?

Губы ратника дрогнули, он хотел назвать свое имя, но затем понял, что от него ждут совсем другого. Воин напрягся, отгоняя на несколько секунд накрывающий его обморок, и выдохнул вместе с выступившим на его губах сгустком крови:

— Ветлужец…

* * *

Две артели,[136] направленные обустраивать остроги[137] на просторы Ветлуги, нуждались в сопровождении. Именно в сопровождении, а не в охране, потому что добрая треть из остающихся зимовать вдалеке от родных общин лесорубов и охотников носила кольчужные доспехи и буртасские сабли на поясах и могла за себя постоять. А вот вернуть обратно домой оба речных судна в целости и сохранности было некому. Однако рутина сборов и череда мелких дел пока вытесняли все помыслы о возвращении. Да и количество припасов для зимовки, которые надо было погрузить на суда, превысило все мыслимые пределы, так что о размещении сопровождения в такой сутолоке просто никто не думал. Кроме провизии на зиму, поселенцы брали с собой инструмент, запасы кирпича и досок: для всего этого места на лодьях катастрофически не хватало.

Не хватало в достатке и опытных людей. Один десяток во главе с полусотником, сопровождаемый воинами Лаймыра, ушел на Кострому за солью, еще два с воеводой отплыли на поиски беловежских беженцев. Те отчасти осели где-то в окрестностях реки Воронеж, но это место еще надо было найти. Кроме того, девять человек, возглавляемые Гондыром, до сих пор не вернулись с верховьев Ветлуги. Туда они выдвинулись на насаде за день до ухода новгородцев, чтобы привести в исполнение никем не вынесенный, но всеми одобренный приговор. Пропали также и ушедшие вместе с ними черемисы, пылающие гневом за убитых родичей. Кто остался?

Три десятка удмуртов, большая часть которых была набрана в обучение лишь недавно, и несколько переяславских дружинных, которые один раз уже едва не проспали оставленную на их попечение весь и теперь усиленно занимались с «молодым» пополнением укреплением обороны Переяславки и ее окрестностей. Этих не столь многочисленных защитников трогать было нельзя, и взгляд Петра, измотанного рутиной повседневных дел, упал на самую зеленую поросль ветлужского войска. Произошло это в последний вечер перед отплытием каравана, в тот момент, когда вся его семья собралась за столом.

Наскоро проглотив немного просяной каши из общей глиняной чашки и сунув облизанную ложку за голенище сапога, он кивнул Мстише, который тут же убрал руки со столешницы и приготовился слушать отца. Одновременно с ним оторвалась от снеди женская половина домочадцев, подняв многочисленные укоризненные взгляды на главу семейства, неожиданно прервавшего трапезу. Правда, близняшки еще потянулись за кусками ржаного хлеба, щедро нарезанного на широкой плошке, но бдительная хозяйка вместе с Ульянкой тут же шлепнули им по рукам, отгоняя от еще теплых краюшек.

— Вечеряйте, вечеряйте, — улыбнулся Петр, наблюдая за непоседливыми девчушками. Те на потеху всем присутствующим сразу же стали жадно раздувать ноздри, чтобы уловить одуряющий аромат свежей выпечки. — Мне что-то неможется… Не переживай, просто перетрудился лишку, — объяснил он вскинувшейся хозяйке. — Мстиша, выдь ненадолго!

Пройдя за дверь и поднявшись по ступенькам, Петр уселся на лавку, поставленную около низкой полуземлянки, возвышающейся лишь на пару венцов от земли. Устроившись на ней поудобнее, он жадно вдохнул морозный воздух, который пах дымом, еле заметно просачивающимся через приоткрытую дверь.

— На следующий год селение будем переносить на другой берег Люнды… Так ее местные называют?

— Так, — кивнул головой Мстислав, степенно поддерживая начавшийся разговор. — Это все из-за сползающего в воду холма, да? Но там нашу весь от любопытных взоров со стороны Ветлуги уже ничто заслонять не будет…

— Ныне нас с кондачка не возьмешь, — махнул рукой отец, дав понять, что дело решенное. — Кроме того, тайны в нашем тут присутствии уже нет никакой. Да и не спасала нас эта шеломань нынешним летом.

— Угу… — согласился сын и встрепенулся. — Бать, я Буяну другого корма задал. Просяная солома ему приелась, сладка она для него, так я отолочья туда намешал, лопает уже третий день за милую душу.

— И это ему надоест, те просяные отходы горечь дают. Так что еще пару дней — и сызнова нос воротить от такой мешанины будет, — растер Петр руками лицо и сильнее закутался в накинутую душегрейку из овчины. — Ты вот что попробуй… Мешай эту солому с обычным сеном, тогда сладость уйдет, да и кормов на всю зиму хватит. А на будущий год, даст бог, литовку в деле опробуем: этим летом я вовсе не сподобился на покос выйти — дела не давали, а на общину взваливать заготовку сена для своего боевого коня мне что-то зазорно… Так вот, насчет того дела, из-за которого я тебя вызвал из-за стола. Защиту веси я ослабить никак не могу, а лодьи надо обратно вернуть. Людей мало. Пойдете в помощь?

— Спрашиваешь… — хмыкнул Мстислав, чье лицо осветилось искренней улыбкой. — Сколь отроков разрешишь взять с собой?

— Лишь тех шестерых, у кого доспехи есть… — Петр неожиданно вздрогнул и поправился, взглянув на помрачневшее лицо сына. — Все время забываю, что Мошки уже нет с нами. Так и не вытянул его лекарь с того света…

— Да он днями и ночами около него сидел, — еще больше насупился Мстислав. — Знать, не в его силах это было…

— Свара с вами пойдет, — сменил тему Петр. — А то загрустил он что-то из-за своей руки. Ужо две седмицы минуло, как лекарь его порезал, а щит ему до сих пор неподвластен — нож пораненной рукой едва держит.

— Так это здорово! Я имею в виду, что уже нож держит!

— Неплохо. Может, по пути и излечится от своей хворобы.

— Лекарь говорил, что жилы срастутся со временем, лишь бы он не утруждал себя непосильным трудом.

— Вот-вот, сын, ты уж проследи со своими хлопцами за ним и Радку с собой возьми. Эта девчушка все последние дни у лекарки проводит, да и Вячеслав об ее способностях по-доброму отзывался, авось и сгодится вам на что. — Петр поднялся с лавки и стал заканчивать разговор. — Все! На рассвете жду у лодей. И… смотри, сам не подставляйся на рожон. Хоть и не жду ничего опасного от похода сего, но упомянутый ранее авось зарока от всех бед не дает…

Мстислав на этот раз изменил своей стремительной манере быстро исполнять задуманное и еще быстрее решенное. Он долго стоял и смотрел в сторону отца, уходящего по направлению к дружинной избе и на глазах расправляющего согнутые непосильной заботой плечи. А потом все-таки бегом ринулся по дороге к школе: дальний путь надо было преодолеть засветло, чтобы дать время для сборов всем назначенным в поход отрокам.

Лодьи вышли поутру с попутным ветром, однако в полдень он переменился, и первая смена гребцов уже через час измоталась на свинце тяжелых волн, бьющих в нос судна. Подростки тоже время от времени садились грести, часто сменяясь и с недоумением разглядывая после этого свои ладони, покрытые лопнувшими водяными мозолями на непривычных местах. Взрослые посмеивались и делились тряпицами, коими те перебинтовывали руки перед новым заходом на скамью. Свару долго не пускали за весло, но в итоге он рыкнул на своих подчиненных, сбросил нательную рубаху и впрягся вместе со всеми, хотя и старался не утруждать без меры левую руку.

К вечеру ветер все-таки опять задул в нужную сторону, и напряженный дневной переход завершился под парусом. На открытом речном просторе разыгравшиеся порывы воздушной стихии пронизывали до самых костей, так что на ночевку забрались в густую еловую чащу. Там на небольшой поляне устроили себе спальные места посреди пары разведенных костров. И все равно основательно промерзли, поэтому поутру сразу сели на весла греться, достигнув через несколько часов гряды высоких холмов на правом берегу Ветлуги, где и начали выгрузку.

Лиственные деревья в этих местах постепенно начали замещаться хвойными, но еще частенько перемежали их багряными и желтыми пятнами, которые были щедрыми мазками нанесены по берегам Ветлуги осенними заморозками. Однако прибывшим людям было не до любования яркими красками леса и стылой мощью величественной реки. Прозрачный холодный воздух торопил их быстрее разбираться с привезенным грузом, чтобы первая партия поселенцев сразу же начала строить теплое жилье, предварительно заглубив его в рыхлую лесную почву.

Выбор пал именно на проверенные временем полуземлянки, а рассуждали поселенцы на эту тему до отплытия довольно долго, но вполне здраво. Во-первых, приземистые дома будут не так заметны на просторах еще не изученной земли, а во-вторых… поищите такого дурня, который бросится пытать счастье в зиму, строя высокие избы с деревянными полами наподобие тех, что возводили в Сосновке. Как еще те себя поведут в холодную погоду — бабушка надвое сказала, а землянки проверены предками в течение многих веков.

Зато печь, важнейшую часть каждого дома, решили сразу класть по новому образцу, с высокой трубой, выходящей немного за конек крыши. А какому хозяину придется не по сердцу такое нововведение, позволяющее ему спать без задних ног целую ночь, не вскакивая до рассвета несколько раз, стуча зубами от холода, чтобы подкинуть дров в прогоревший очаг? А отсутствие сквозняков, которые иногда приходилось устраивать, дабы избавиться от едкого дыма, выбивающего слезы из глаз? А удобная готовка тут же на поду? А лежанка, на которой можно отогреть свои кости, застудившиеся за весь день, проведенный в заснеженном лесу? Ну да, рядом обязательно навалят мокрую обувку и онучи, развешивая их на припечке: такой дух будет вышибать слезу почище едкого дыма, однако это такие мелочи по сравнению со всем остальным…

Само место под острог было заранее присмотрено охотниками, пару недель назад ходившими сюда на шустрой долбленой лодочке, чтобы разведать обстановку. Первая задача у ветлужцев заключалась лишь в постройке небольшого дома, а также в зимней заготовке древесины и в весеннем поиске различного рода ресурсов. Ныне же даже мох для конопачения щелей был привезен с собой, чтобы не отвлекаться с самого начала на подобные мелочи. Добыча пушнины и намечающаяся торговля с местным населением рассматривались лишь как желательные, но совсем не обязательные цели.

Так что, как только весь груз был вытащен на берег, поселенцы, собирающиеся тут зимовать, начали с энтузиазмом обустраиваться, понимая, что от этого зависит их дальнейшее существование. А вторая артель с сопровождением ушла на облегченных лодьях дальше и спустя два дня добралась до того места, где в свое время устраивали совместную стоянку ветлужцы и суздальцы, возвращаясь от черемисов. Прибывшие тут же гурьбой взобрались на самую высокую точку окрестностей, живописно увенчанную массивной березой. По рассказу воеводы, именно она давала разморенным путешественникам защиту от зноя. Однако сырой ветер выбил из разгоряченных людей остатки тепла, и, поежившись от холода, поселенцы спустились чуть ниже под защиту мохнатых лап елового леса. Лишь одинокий дозорный остался стоять на вершине холма, косясь на бегущие почти над самой головой облака и обозревая величественную картину расстилающихся под ногами просторов, разделенных пополам серой извилистой лентой реки.

Именно его сигнал под вечер всколыхнул людей, заканчивающих разгрузку одной из лодей. Запыхавшись от быстрого бега по пересеченной местности, он поведал о судне с верховьев реки, блеснувшем светлым парусом на фоне ярких красок осени. Пычей, руководивший всеми работами, лишь кивнул Сваре, передавая ему бразды правления, и отошел к поселенцам, уже начинающим облачаться в доспехи. Спустя некоторое время рядом с лодьями выстроился молчаливый плотный строй, прикрытый щитами, ощетинившийся рогатинами и старательно пугающий еще пустые окрестности своими хмурыми лицами. Лицами людей, которых очень не вовремя оторвали от нужного дела и у которых совершенно не было планов куда-то отступать и прятаться на этой земле.

Однако действительность оказалась достаточно прозаичной, хотя и принесла ветлужцам немало неприятных минут. Прибывшие оказались черемисами с верховьев Ветлуги, из поселения, которое было расположено около устья реки Вол. Не таясь, стоя во весь рост на носу судна и закинув щиты за спину, они подошли почти к самому берегу, что-то гортанно выкрикнули и показали, что желают пристать. Спрыгнув на песок, гости лишь представились и сразу же перешли к делу, которое напрямую касалось ветлужцев и из-за которого приплывшие отправились в столь дальний путь столь малым количеством.

Чуть обгоревший, немного потрепанный насад с полумертвым воином на борту черемисами был узнан не сразу. Сначала на него наткнулся малолетний сынишка мастера Жума. Ремесленник славился своими лодками и как раз занимался на берегу Ветлуги обычным делом, обшивая кожей небольшой корабь.[138] Сын успел предупредить отца, и тот бросился на недошитой лодочке наперерез насаду, как раз в этот момент вынесенному на стремнину реки, где с трудом причалил его к берегу. Кормового весла он не нашел, поэтому привязал тут же найденную веревку к носу судна и перевез ее на сушу в своем утлом суденышке. Стреноженный насад попытался оторвать пеньковый канат от прибрежного дерева, но одинокая попытка взбунтоваться окончилась неудачно, и он замер в густых ивовых зарослях.

Раненый вскоре умер, но подошедшие сородичи Жума успели разобрать его тихий, невнятный шепот и поняли, что именно на этом судне их соплеменники вместе с ветлужцами полтора дня назад прошли вверх по течению небольшой речки Вол. Почти сразу за ушкуями новгородцев, которые даже не попытались зайти в гости или запастись припасами на дорогу.

Речка эта впадала в Ветлугу в двухстах пятидесяти километрах от той веси, где ушкуйникам дали весомый отпор в ответ на их разбойное нападение. По крайней мере, так рассказали преследователи, порядком уставшие за целый день гребли. Они подплыли к селению уже за полночь, и поэтому основной их части пришлось разместиться на короткую ночевку в стоявшем на отшибе доме вне изгороди, однако гости были не в обиде и на рассвете, предварительно пообщавшись со старостой, ушли вверх по притоку.

Тек Вол уже бесчисленное количество лет по узкой, глубокой речной долине, поэтому, вероятно, и имел такое название, на черемисском языке обозначающее корыто или желоб. Течение его было довольно быстрым по сравнению с другими лесными речушками, больших отмелей и перекатов не было, а поскольку волок на Унжу[139] через него был довольно удобен, то от больших коряг его время от времени чистили. Поэтому тот факт, что неуправляемый насад каким-то образом вынесло в низовья Вола, а потом на Ветлугу, привел черемисов лишь в легкое удивление, и только. Им было не в диковинку иногда сплавлять молем[140] бревна по этой лесной речке. А вот судьба пропавших воинов, один из которых был как раз из этого селения, вызвала у них живейшее участие. Вараш, отличившийся при обороне Переяславки, был сыном местного старосты Паймета. Отец сразу же возглавил поиски, одновременно послав насад с известием для ветлужцев.

Где их искать — знали. Чуть меньше месяца назад об этом поведал Лаймыр, озвучивший данный факт вместе с решением кугуза выделить рядом земли новым поселенцам. Паймет тогда лишь пожал плечами: пути людские неисповедимы, как неисповедимы желания бога судьбы Кава Юмо,[141] так что жизнь покажет, каковы будут соседи и ждать ли от них неприятностей. А пока их селения еще разделяет достаточно большое расстояние, локтями не придется толкаться. Вопросы появились чуть позже, когда посланец ветлужского князя поведал о том, что среди поселенцев очень много одо, как называли сами черемисы удмуртов. Однако тот факт, что во главе у них стоят воины совсем другого племени, немного утихомирил страсти. Кроме того, люди Паймета чуть позже воочию убедились, что со старыми врагами можно довольно сносно уживаться, даже вместе воевать против общего противника, сидя в одном насаде.

А вот присутствие мерян среди новых поселенцев явилось для прибывших к ветлужцам гостей новостью и было встречено радостным удивлением. И хотя расспросы их старосты Куженя,[142] который как раз толмачил на переговорах, не выявили среди них знакомых или родственников, черемисы все равно были рады, что на эти земли осядут какие-никакие, а родичи.

Сами же представители мерян, влившиеся месяц назад в ряды ветлужцев, весьма заинтересовались поселиться на новом, еще не обжитом месте, учитывая ту сутолоку в Сосновке, которая сопровождает любую стройку, и достаточно большое число жителей, уже заселивших эту весь. По их здравом размышлении, вокруг новых острогов им было бы ничуть не хуже. Невозделанные заливные луга, почти непуганная живность, кишащие рыбой озера только и ждали прихода новых хозяев. Конечно, мерянам еще придется приложить тяжкие усилия, чтобы взять такое богатство в свои руки, однако это будет труд на пользу рода: кого он страшит, если есть теперь долгожданная свобода и новые союзники, которые говорят на давно знакомом по жизни в суздальских землях языке? А по соседству находятся еще и родственные черемисы. Те, если подумать, в итоге отказали мерянам в гостеприимстве, но куда им было деваться? Неужели ссориться с посланцами могучего западного соседа и перечить самому суздальскому князю? Так что попрощались с временно приютившими их хозяевами меряне достаточно любезно, найдя согласие даже в мелочах. Расстались, чтобы вновь встретиться на новом месте.

Сборы у ветлужцев были недолгими: полученные вести давящим грузом легли на уже порядком растревоженные предчувствия о судьбе исчезнувших воинов Гондыра. Правда, черемисы в один голос утверждали, что те вместе с новгородцами прошли мимо их селения совсем недавно, но это лишь подливало масла в огонь всеобщей озабоченности. Однако многочисленным желающим выйти на поиски Пычей и Свара отказали, сославшись на необходимость срочно готовиться к зиме. Поэтому на том же насаде вверх по реке отправились всего лишь полтора десятка человек, включая присоединившихся отроков и мерянского старосту, да шестерка черемисов, доведших найденное судно до хозяев.

Стиснув зубы, совместная команда вышла в путь, моля у всех богов попутного ветра. Природа смилостивилась к ним и дала целых два дня роздыха, употребленных неугомонными юнцами на обучение речному делу и работе с парусом, который то и дело приходилось перекладывать, подчиняясь буйству воздушной стихии. Попутный ветер сумел продвинуть насад довольно ощутимо, хотя и вымотались отроки на полную катушку. А уж промокли практически все участники похода, стоя под мелкой моросящей пылью, которая сыпалась с хмурого неба, покрытого убегающими куда-то в сторону тучами. Даже присутствие тента на судне никак не уберегало от этой напасти.

На третий день слева по борту на высоком протяженном холме вырос тын черемисского поселения, за которым вдали проглядывалось не очень широкое русло правого притока Ветлуги и простор пойменных лугов. Именно по этой узкой серо-голубой ленте шел один из путей[143] на Унжу, где по желанию можно было свернуть как на Волгу, так и уйти волоками на Сухону. Именно тут Пычей и Свара дали небольшой отдых своим людям, договорились с черемисами о ночевке в теплом помещении и горячей пище. А наутро, оставив Куженя сторожить насад и общаться с местным населением, повели ветлужцев пешим ходом вдоль речного русла Вола на поиски пропавших мстителей.

— Вот они, следы их. На Унжу подались новгородцы — боязно им показалось сквозь коренные черемисские земли идти после тех дел, что они натворили, — разогнулся Свара, придирчиво осматривавший перед этим почву вокруг Тимки. — Стоянка тут их была, а потом протокой ушли. Лжу не стали возводить местные язычники, с коими я беседу вел.

— А почему они должны были соврать? — тут же встрял его юный собеседник, пользуясь тем, что подобревшего из-за его находки Свару потянуло немного почесать языком.

— А язычники на то и язычники, чтобы лжу творить без всякой на то выгоды, — негромко ответил тот, покосившись на отошедшего в сторону Пычея, что-то сосредоточенно разглядывающего по соседству.

— Они же и своих людей ищут. Одно дело делаем… — удивленно пробурчал Тимка и хмыкнул, осознав, что сказал дружинник. — И ты хочешь сказать, что христиане обманывают лишь тогда, когда выгода есть?

— Тьфу… — сплюнул Свара и цыкнул на мальца. Однако чуть погодя все-таки счел нужным объясниться: — Что-то коробит меня такое к нам доброе отношение со стороны черемисов. Я им кто? Не сват и не брат, чтобы так меня потчевать. Мы ведь им совсем чужие, так что нож в спину с улыбкой на устах меня не удивит. Это я Пычею ныне доверяю как своим с Переяславля… Ну почти как им. А этим… на куну веры им нет, так что держите ухо востро. Кхм… Ну ладно, вроде понятно, что Гондыр в этом месте все еще следом за новгородцами шел.

— А как ты определил, что здесь именно наши ходили? — резонно вопросил Тимка, указывая на витые полоски, которые могли оставить лишь концы веревок, путавшихся под ногами. Четкие отпечатки лыковой обувки, легшие на мягкий пластилин прибрежного грунта и намертво впечатанные в почву до следующей весны, были изредка перечеркнуты именно такими смазанными линиями. — Видно лишь, что застрявшее судно тут с мели вытаскивали, а вот кто это делал…

— Разуй глаза, поверху следы от лаптей, а под ними впадины от сапог, — постучал ратник пальцем в лоб любопытному мальчишке. — Новгородцы в здравом уме лыка не наденут, а это значит, что Гондыр тут был сразу после них. А вот судно вытаскивали, скорее всего, наши вои. Хоть и небольшая осадка у насада, но все же больше, чем у ушкуя. Про тот и говорить нечего — до самых истоков дойти может, лишь бы весла за берега не цеплялись…

— А если это лапти черемисов? Из той деревни, где мы ночевали?

— Вряд ли, дабы по следам идти — вовсе не обязательно стадом коров по ним топтаться.

— Тогда вдруг новгородцы уже успели нанять кого-нибудь в округе волочить ушкуи по речке? Ведь окрестные жители этим и кормятся, так?

— Тю, малец! Да ты в волоке не смыслишь совсем. Нанимать, чтобы волочить по воде, — надо же такое удумать! Хотя… кому и кобыла невеста. Лучше мотай себе на ус, хм… еще не отросший, надо сказать. Когда русло совсем измельчает, ушкуи придется на сушу вытаскивать, дабы взгромоздить их на катки, салазки, а то и повозки, если повезет, и такие найдутся. А товары придется перевозить отдельно, в особых коробах, называемых волочугами или волокушами. Вот для всего этого нанять кого-нибудь не мешало бы, особенно если путь долгий и под конную тягу накатан. Тут уж поневоле придется монетами делиться, чтобы руки от тяжести непомерной до земли не оттянулись, а пока… Берега нахожены — ни тебе буреломов, ни порогов, тяни себе лямку да в воду поплевывай.

— А в воду зачем?

— А вдруг в мавку попадешь, а то и в русалку? — ехидно поглядел на мальчишку Свара. — Только надо сразу же успеть ее окрестить во имя Отца, Сына и Святого Духа: тогда она в ангела превратится и все для тебя сделает…

В этот момент донесся протяжный свист от Пычея, уже ушедшего довольно далеко вверх по течению. Сваре пришлось прервать довольно двусмысленные рассуждения о том, что может сделать для него окрещенная русалка, и он стал пристально вглядываться в сторону свистящего. Тот призывно махал руками, однако стоял в полный рост, и весь его вид говорил об отсутствии опасности для окружающих.

— Нашел что-то. — Глава воинской школы кивнул своим мыслям и пояснил Тимке, выдвигаясь в сторону бывшего отяцкого старосты: — Может, как раз тут новгородцы и спохватились, что за ними хвост тянется. Пойду гляну, что там Пычей узрел, а ты с Мстишей дозор выставь вокруг… — Тон Свары резко изменился, как будто он вспомнил, кем является для своего собеседника: — Бегом!

После таких слов Тимка решил сразу же рвануть в сторону стоящих в отдалении друзей, чтобы не вызывать раздражения начальства. Заметив его приближение, те кинулись ему навстречу, и приказ Свары они обсудили уже на бегу, заодно коротко обменявшись новостями. Мстислав сразу указал на многочисленные заросли кустарника и щупальце елового леса, опасно выдвинувшееся к речке, и тут же приказал своим подчиненным разойтись по округе двойками, чтобы проверить все на наличие чужаков. Тимке достался именно хвойный перелесок, узким мысом спускающийся к воде, и для начала он предложил своему напарнику взять тот в клещи и пройти по его краям, время от времени подавая сигналы друг другу. Идти двойкой, как обычно отрабатывалось на тренировках, не хотелось, потому что тогда другая сторона лесной полосы оставалась бы без присмотра. Прошка в ответ на его слова согласно кивнул и сразу свернул на ближайшую к нему еловую опушку. А Тимка двинулся на противоположную сторону и стал пробираться между урезом воды и густыми зарослями, сопровождая переход негромкой руганью себе под нос на разбросанные под ногами сучья. Не забывая поглядывать по сторонам, он иногда отодвигал в сторону большие еловые лапы и заглядывал под деревья, но сухая хвойная подстилка нигде не была потревожена.

Пройдя особо узкий участок, Тимка вышел к приличному пятну незамерзшей хлюпающей жижи и остановился. Оглянувшись в сторону своего напарника, скрывшегося за деревьями, он подал свистом сигнал о том, что все спокойно, и перепрыгнул мокрый пятачок болотины. Верхняя подстилка из осыпавшихся иголок скользнула под его ботинком, открыв еще не подмерзший слой ила, нога поехала, и юный воин стал запрокидываться на бок, летя головой прямо в колючие ветки. Равновесие сохранить не удалось, и Тимка рухнул прямо под разлапистую крону, где ему пришлось довольно долго отплевываться от еловой шелухи, набившейся в рот. Приведя себя в порядок, он решил вылезти с другой стороны дерева, чтобы обследовать не замеченную прежде лесную опушку, прикрытую со всех сторон разросшимися елками, и тут же от удивления чуть не присвистнул.

Вдоль протянувшейся сюда грязной лужи, затянутой по краям тонкой ледяной корочкой, тянулась цепочка неглубоких следов от сапог, слегка заполненных еще не замерзшей водой. А недалеко от них отчетливо виднелись отпечатки медвежьих лап, направленные в ту же сторону. Взведя самострел и наложив на него болт, Тимка облегченно перевел дух и двинулся дальше. На краю полянки следы почти исчезли, поэтому он нагнулся и вгляделся в начинающий подмерзать клочок почвы. Для этого пришлось осторожно отодвинуть в сторону пучок сухостоя, покрытого пушистым инеем, отчего тот сразу облетел белым невесомым облачком. Снежная пыль подхватилась слабым потоком воздуха и опала вдоль неотчетливого следа, оставленного кожаными подметками. Отпечатки истончались и дальше были почти незаметны, однако обломанные стебли пожухлой черной травы указывали направление в глубь перелеска. Тимка представил череду совпадений, приведших его в это место, и на миг застыл, отирая рукавом полушубка вспотевший лоб. Однако азарт преследования его захватил, и он двинулся дальше, осторожно посматривая по сторонам и себе под ноги. Наконец юный следопыт пробрался меж двух косматых елей и на минутку остановился, обдумывая, как ответить на раздавшийся глухой посвист со стороны Прошки.

— И все-таки одному мне тут не разобраться, — глубокомысленно заметил он в итоге, приседая на корточки над последним видимым отпечатком. Неожиданно сзади раздался отчетливый хруст промерзшей ветки, и его сердце на миг остановилось. Подавив в себе желание обернуться, Тимка дернулся, чтобы броситься в сторону перекатом, но тут же замер, почувствовав холодную полоску металла, которая обожгла своим холодом кожу на горле. Тогда он попытался вскрикнуть, но этот жест отчаяния, который, без сомнения, повлек бы за собой плачевный исход, не осуществился: чья-то ладонь грубо зажала ему рот и обрушила его тело затылком на землю. Самострел сразу же вырвался из руки и откатился куда-то в сторону.

— Ш-ш-ш… — После призыва к молчанию лезвие под подбородком исчезло, однако незнакомец ухватил его за кольчугу и ловко затащил под колючие мохнатые лапы раскидистой ели. Жесткий колючий веник проехался по лицу Тимки, заставив непроизвольно зажмуриться и выведя этим из оцепенения. Он тут же ухватился за своего противника, зацепившись руками за его предплечья, и извернулся ужом на бок. Однако выступающие из земли корни стали пересчитывать ему не до конца зажившие ребра, а полушубок и поддетая под него кольчуга хотя и смягчали удары, но не спасали от них полностью. Плотно сжатые веки у Тимки вновь невольно распахнулись, выпустив на белый свет слезы боли, и он широко распахнул рот, чтобы впиться зубами в ладонь мучителя. Рука отдернулась, и истязание на древесных ухабах прекратилось, но прилетевшая затрещина вновь расставила все по своим местам, заставив пленника поперхнуться и погасить вырывающийся крик.

— Тихо ты, Тимошка! — надсадно прошипел знакомый голос, и ладонь вновь опустилась на лицо, но в этот раз без нажима, лишь призывая к спокойствию. — Чуть погодя за все мне воздашь, а ныне спрос у меня к тебе есть… Готов ли выслушать?

После кивка и освобождения от цепких недружественных объятий прошло еще несколько секунд, прежде чем глаза привыкли к сумрачному освещению. Тимка вгляделся в лицо противника и облегченно перевел дух, после чего немного скривился, прижав руку к пострадавшим ребрам.

— Ты ли это, Завид? — Лицо юного новгородца, недавно «гостившего» у ветлужских мальчишек, постепенно выплывало из лесного сумрака. — Чего ведешь себя как тать шатучий?[144] Или умом совсем тронулся?

— Не шуми! Меня который день по лесам церемисы гоняют, невмоготу мне с кем-то нянькаться или поклоны бить каждому встречному. Сторожусь ныне каждого куста…

— От них прячешься? Что натворил, и где все остальные новгородцы? Куда путь держишь? — градом посыпались вопросы от мгновенно успокоившегося Тимки.

— Куда? Путь я держал в вашу сторону: сперва хотел пешим ходом до Ветлуги добраться, а там в селении однодеревку взять, однако… Так церемисов ты рядом не углядел, нет?

— Лишь их проводники с нами, а остальные дальше по лесам ищут своих людей. Знаешь что про них?

— И про них, и про воев ваших ведаю, но это долгий разговор, а тебя могут хватиться…

— Точно. Подожди, я дам знать Прошке, чтобы остальных предупредил!

— Как бы эти остальные по мою душу не пришли, Тимоша…

— Не боись — пока только своим, они языком трепать не будут. А потом вернусь, и тогда вместе решим, что с тобой делать.

— Боюсь, что втуне пропадут старания твои…

Юный ветлужец поморщился и змеей выскользнул из-под елки, не найдя что ответить Завиду. На поляне он сразу же свистом призвал Прошку к себе и пошел ему навстречу. Глянув на бледное, взъерошенное лицо своего напарника, тот сразу же задергался и стал водить самострелом по кустам, так что Тимке стоило больших трудов привести его в чувство. Однако через минуту Прошка уже летел на всех парах к Сваре. Немного поразмыслив, пацаны пришли к выводу, что тот тоже был своим, да и решить судьбу новгородца мог лишь он один. А Тимка сразу же вернулся назад, к виновнику общего переполоха, и с разбегу нырнул в его лесное убежище. Ветки опять хлестнули по лицу, он на мгновение привычно зажмурился и скатился на какой-то мягкий комок, принятый им за разбросанные вещи Завида.

— Ну, вот он я… — Тимкин взгляд уперся точно в черные звериные зрачки, блеснувшие в полутьме. Он непроизвольно застыл и уселся на пятую точку, однако низкий рык зверя и стойкий запах мочи, прянувший в нос, заставили его отползти дальше и тихонько взвизгнуть. Сердце дернулось и на мгновение остановилось, оцепеневший мозг вырабатывал лишь одну мысль, пустив ее по кругу: «Оборотень, оборотень…»

— Испужался? — Сдавленное хихиканье Завида донеслось из противоположного конца раскидистой еловой кроны. — Ты вроде видел уже моего топтыгина на пажити вашей рядом с ушкуем?

— Видел, — сглотнул Тимка, стараясь унять свое часто бьющееся сердце. — Да разве к таким твоим шуточкам привыкнуть можно? Я же чуть кишечник не опорожнил…

— Чего ты чуть не сотворил? — по-новгородски зацокал Завид, непривычно для любого другого уха меняя «ч» на «ц».

— Цего, цего, цуть… — передразнил его Тимка. — Говорю, что чуть портки свои не измарал. Уф… Ничуть ты не изменился: как был без царя в голове, так и остался… Мало тебя черемисы гоняли!

— Ты про то, что с головой у меня не в порядке? Как бы не так — недавно все на место встало, потому и пошел к вам. А с Мишуткой… Он прибежал ко мне сразу после твоего ухода, и шуточки мои тут ни при чем. Мыслю, что косолапый где-то рядом по траве катался и выжидал, когда я один останусь.

— Катался? — озадаченно переспросил Тимка. — Нашел где играть: тут люди кругом… Неужто не чует?

— Да он так свое место метит: помочится на траву, а потом катается по ней. Куда бы затем ни пошел, чего бы ни коснулся — всюду его метки будут. А уж людской дух он за треть поприща распознает…

— Слушай, он у тебя уже размером со здоровую псину. Как ты с ним управляешься?

— Так он меня за мамку держит, привык. — Завид ласково погладил свернувшегося около него медвежонка. — Как бы не сгинул: до сих пор берлоги не закладывает, хоть я его уже не раз гонял от себя…

— А мне, глядя на следы, показалось сначала, что он человека выслеживает. Вдруг, думаю, людоед какой-нибудь? Кстати, как медведя у вас называют? Тоже арк?.. — Получив по губам, Тимка недоуменно уставился на собеседника.

— Не вздумай хозяина настоящим[145] именем назвать, а то призовешь его на свою голову. Космачом, костоправом, стариком, медоедом… как хочешь, лишь бы не истинным, — строго произнес Завид, подняв палец, и удовлетворенно кивнул, увидев понимание в глазах мальчишки. — То-то же. И уж никак такой красавец людей как ядь пользовать не будет, — продолжил новгородец, ласково потрепав медвежонка за ухом. — Наоборот, он помогал все это время. Без косолапого по мне уже тризну справляли бы третьего дня. На церемисов я наткнулся случайно — еле улизнул от них. Они было попытались меня псами загнать, но куда тем… Как медвежий дух чуют, так в раж входят — и до моих следов им дела нет.

— И что? Как раз быстрее должны были найти — он ведь почти всегда рядом с тобой бегает.

— Тут рядом меря живет, так хозяин леса у них священным считается. Потому местные черемисы его тоже не трогают, а собак со следа уводят.

— Вот оно как… Ладно, об этом позже. — Тимка отодвинулся от неразлучной парочки еще дальше и продолжил: — Давай рассказывай, что ты такое учудил, что тебя псами травят?

— Да я-то как раз ничего, а вот остальные новгородцы весьма пошалили в окрестностях — в основном в селении у церемисов. Но и ваша вина в этом есть немалая… Кто вас просил за Якуном насад с воями посылать? Или мнилось вам, что остальные купцы его вам на растерзание оставят? Какой бы ни был, но он новгородец…

— Защищаешь его?

— Какое там. Я как раз из-за него и сбежал — живым мне до Новгорода с ним было не дойти. Однако давай по порядку… Про то, что вои ваши ушли чуть раньше нас, дабы перехватить Якуна по дороге, все поняли сразу. Он сам из-за этого целую седмицу на Ветлуге Захария дожидался, дабы по волоку идти большой дружиной. А как тот прибыл, стал купцов уговаривать не на Сухону идти, а тайком свернуть в сторону — на Унжу. Те чуток подумали и согласились. Кому охота в бесполезную свару вступать да рисковать своей шеей, когда можно сделать небольшой крюк и уйти из-под удара? Так и сделали — в темноте свернули на приток Ветлуги и рванули без оглядки. Но ратники ваши, похоже, весть из стоящего рядом церемисского поселения получили и скоро стали нам на пятки наступать. Все-таки мы с грузом шли: тут и товары ваши, и нераспроданные ткани заморские. Не столь тяжесть для ушкуев, сколь неудобство для гребцов, но все равно — не налегке. Тут уж Якун волком взвыл: людей у него осталось мало, а остальные купцы оберегать его своими силами как-то не рвались. Зачем им чужую глупость своими воями оплачивать? Однако и бросить его вам на расправу они тоже не решались: все-таки новгородец, да и не последним стоит в купеческом сословии. В итоге постановили отправить его ушкуй вперед — путь торить, а сами немного отстали, дабы дорогу застить вашим отрокам.

— Отрокам? — переспросил Тимка и пояснил свой вопрос: — Этих воев у нас дружинниками называют, а отроками нас, молодых.

— Хм… — недоуменно пожал плечами Завид, но пояснил собеседнику: — Отроками младшую дружину обычно величают при дворе княжеском, в нее еще детские входят, кои в детинце службу несут. А уж как вас, недорослей, называть… да хоть новиками, ваше дело. Ну так вот, стали эти вои дозоры наши щупать.

— Нападать?

— Да нет… То там попытаются пройти провидчики[146] ваши, то сям. Захарий с Кузьмой с вечера посмеивались, но под утро уже ругаться почем зря начали: дозорные извелись все, на каждый шорох стрелу пускать начали. А попади они, так за пролитую руду[147] отвечать своей придется, и тогда путь к вам по весне заказан будет. Этого исхода им вовсе не хотелось узреть, ибо на кону немалая торговая выгода стоит. Так-то вот.

— Ага, а что дальше было, Завид?

— Дальше? Все-таки прознали ваши, что Якуна с нами нет, бросили насад свой и на рассвете мимо нас к волоку подались. Краем чащи, не скрываясь. Ну и мы двинулись на ушкуях, оставляя их далеко за собой… Все-таки леса тут глухие, пешим ходом быстро не достигнешь нужного места.

— Насад тот с раненым дружинником уже на Ветлуге поймали, — скрипнул зубами Тимка. — А сам он помер, едва только доспех с него сняли. А судно еще и запалить пытались.

— Слышал я что-то про это, — нехотя поднял глаза Завид, мерно поглаживая своего мохнатого четвероногого приемыша. — Якун от нас втайне людишек своих посылал, дабы знать, что за спиной творится, и ваши вои его врасплох не застали бы. А насад тот им повелел сжечь, коли будет у них такая возможность. Видать, они и спроворили это дело, а то, что доспеха не сняли… Наверняка все второпях творилось. Мыслю, что некогда им было разоблачать вашего воя от брони и обирать его. Весла по кустам разбросали да судно по течению пустили, головешку из костра в парусину подложив…

— Ты же говорил, что людей у купца этого было мало! Как он мог вперед идти и одновременно на нас своих людей посылать?

— Так подсылы эти у вас за спиной за день до нашего разделения шастали… — махнул рукой Завид и смутился. — А вот потом, уже после отплытия, из-за недостатка в людишках Якун решил малое селение у церемисов заяти. С этого наши печали и начались… В веси он нескольких мужей побил, а других талями[148] на весла посадил. Заодно имал их баб в полон, а дома в том селении пограбил изрядно. Мы не думали и не гадали даже, что ушедшего купца сызнова повстречаем, однако все вышло не по-нашему. И встретили, и за голову схватились, увидав, что он натворил. А назад уже возврата нет. Тот оправдываться начал, что у него часть людишек от ран не оправилась, а Захарий и Кузьма даже не соизволили воями поделиться, дабы он на весла их посадил… Как же, не соизволили! До того места, где он в отрыв ушел, целый десяток посменно у него на скамьях для гребцов штаны протирал! Лишь меня Захарий к нему не посылал, а остальные почти все там горбатились…

— А тебя почему жалел? Из-за того, что ты Якуна гирькой приголубил?

— Из-за чего же еще! — расстроенно заметил новгородец. — А мне все предупреждения Захария о том, что Якун зело злопамятен, в одно ухо влетели, а в другое вылетели. И слова Кузьмы, который мне предлагал у вас перезимовать, туда же делись. Лишь в тот момент, когда меня стрелой угостили со спины в селении у мерян, я понял, что до Новгорода могу и не дотянуть.

— Ты ранен?

— Нет, Бог миловал, а доспех спас. У меня на кожухе под подкладкой железные пластины нашиты, так наконечник одну пробил и в кольчугу уткнулся. Я лишь изрядным синяком отделался, да кость немного побаливает… После той стрелы я и собрался уходить, а Захарий меня отпустил и весточку отцу обещался передать.

— А что у мерян случилось? Как вы к ним попали?

— Так после того как Якун талей взял, церемисы наверняка силу стали собирать. Он ведь что учудил? Селение кругом не обложил, видоков не порубил — многие сбежали. Из-за этого купцы на него и рассердились: ведь после таких дел через церемисский волок им ходу больше не было.

— И ты так спокойно говоришь о том, что надо было селян порубать? — недоуменно поднял брови Тимка.

— А что? К такому привыкаешь быстро… — пожал плечами Завид и ожесточенно бросил в ответ: — А ты мыслишь, что купеческое дело насквозь чистое, как вода в роднике? Как бы не так, без мути в таких делах не обходится. А уж если творишь скверну, то за собой подчищать надобно, дабы не узнал об этом никто.

— И кто же тебя такому научил? Неужели отец? А может быть, Захарий? Или сам Якун собственной персоной? — стал пытать опять смутившегося Завида донельзя рассердившийся Тимка. — Ладно, давай дальше…

— Вот я и толкую… Пришлось в единый кулак всем сызнова собираться и прорываться на Унжу по другой протоке. Там, как полоняники признались, меря на волоке сидит, да и сам он короче, хоть и многотруден зело. Туда мы и подались, а у них, как на грех, праздник какой-то… Отказа не было, но сборы были, прямо скажу, долгими. А купцам уже невмоготу ждать, того и гляди, ваши вои вместе с церемисами подоспеют. Да и остальным тоже жить хочется. В общем, высадили ворота и навели шороху на все селение. Мужей их за шкирку стали тащить к повозкам, лошадей сами запрягали. Серебром, конечно, потрясли перед старостой, да только меряне к тому времени уже успели озлиться. Не знаю, что это за селище у них и как оно величается, но сам лесной хозяин в клети посредине него содержался, дабы умертвить его на медвежьем празднике.

— Ты же говорил, что он священным почитается?

— Почитается, потому в лесу его и не трогают. Однако ловят медвежонка и растят его несколько лет, дабы на празднике этом ему хвалу воздать и призвать его лесных сородичей не трогать племя. Да я про обряды их мало знаю, слышал лишь ненароком… Так вот, рядом с той клетью стоял идол Волоса, сиречь скотьего бога, и каменное святилище его со сводчатыми стенами, прозываемое «кереметь». Те меряне и лесному хозяину поклоняются, и скотьему. Как начали мы их подгонять, они сразу псов злобных на нас спустили, а потом волхв из керемети выбежал, клеть открыл да цепь с косолапого снял. Как оказалось, там держали не обычного мишку, но зверя лютого ростом в две сажени. Уж такой здоровый медоед выскочил, что все вои мигом назад подались, я лишь один перед ним остался. То ли безрассудство во мне заиграло, то ли привык я к своему медвежонку и поверить не мог, что меня сей зверь подомнет, но не отшатнулся я. Лишь меч перед собой выставил, хоть и пустое это было дело перед такой образиной! Что со мной было бы — не ведаю, но прилетела мне стрела точно под лопатку, бросила на землю прямо под ноги медведя. А следом и самого медоеда завалили — десяток стрелков в упор любого в землю вобьют. А вот найти того, кто мне острый подарочек прислал, — не смогли. Прилетел он с того края, где людишки Якуна стояли, однако за руку их не схватили — не до того было. А случайно с двух десятков саженей промахнуться нельзя, лишь слепой на это сподобится. А уж когда я оклемался, то ушкуи наши на повозки громоздили, и всем не до меня было. Тут уж я и понял, что расходятся мои пути-дорожки с Захарием.

— Что значит «не до того»! — вскинулся Тимка. — Десять человек — и никто не заметил? Да быть того не может!

— Может, Тимоша, может… — удрученно кивнул Завид. — С дружиной Якуна все понятно: я им в вашей веси всю малину обломал, да так, что ни одной ягодки для них не оставил. А вот наши… Мне кажется, что после того раза я для них чужой стал. Вот если бы я по приказу Захария или Кузьмы вмешался в дела купеческие, то тогда честь бы была мне и хвала. А поелику одобрение на свой почин я получил позже, то либо я считал в тот момент себя их ровней, либо в следующий раз тоже что-то этакое вверну… неведомое. В любом случае простым воям от меня нужно держаться подальше. Так-то вот.

— Так у тебя отец и правда золотой купеческий пояс носит! Почему ты им не ровня?

— То отец, а я ему не наследник. Каждый новгородец должен сам показать, чего он стоит… В общем, отпросился я у Захария честь по чести, он мне препон чинить не стал и весточку на словах взялся передать. Мол, так и так, остаюсь в Поветлужье зимовать, коли не прогонят. А сам, батюшка, приходи по весне за их товаром, а заодно и меня заберешь. Потом попрощался с Кузьмой, товарищами моими — и вот он я, весь перед тобой. Что скажешь, вступится ваш старшой за меня? Крови на мне нет, но и к ответу черемисы могут призвать за злодеяния Якуна — все-таки мы вместе шли.

— Думаю, что вступится. Не забывай — ты нашу деревню от разорения спас, а этим не одну жизнь сохранил… Ха! А к нам в дружину ты вступить не хочешь? Точнее, наставником к нам… недорослям. Если что, имей в виду, что я словечко за тебя замолвлю.

— Ну… мысли о чем-то подобном посещали меня. Все одно зиму без дела сидеть тошно, а ныне как раз в полюдье выходить самое время. Да и серебра может на прожитье не хватить, — осторожно начал Завид и недоверчиво переспросил: — Но тебе в этом какой прок?

— Полюдья у нас нет. Пока нет, и не знаю, будет ли, — поправился Тимка и добавил, вызвав глубокую задумчивость у своего собеседника: — А насчет проку… Жалко мне тебя, Завидка, ведь пропадешь ты. Я очень боюсь, что среди новгородцев ты скоро станешь настоящим воином! Не понимаешь? Про это мне наш полусотник сказал… Что стать смелым и жестоким воем, не жалеющим ни чужих, ни своих… очень страшно. Или для тебя страшно, или для других. Пока я боюсь за тебя, Завидка…

Глава 13

Погоня

Мелкий нудный дождь накрыл собой узкую долину, устилая сеточкой капель гладь неширокого речного русла и шелестя частой дробью по кронам растущих по берегам деревьев. Сбивая остатки пожелтевшего лиственного покрова, вода стекала по полуобнажившимся веткам и громкой капелью стучала по разлившимся лужам, которые уже не поглощались досыта напившейся землей. Лишь под огромными раскидистыми елями, широко расставившими в стороны свои колючие лапы, можно было передохнуть от падающей с неба холодной влаги, однако и это кажущееся спокойствие иногда нарушалось струйками ледяного душа, все-таки прорывающимися сквозь густые ветки.

— Вот назола какая! — вполголоса прошипел Гондыр, поймав один из таких нежданных подарков, просочившийся за шиворот сквозь кольчужные звенья бармицы. Он попытался сдвинуться в сторону, но уже другой ручеек, соскочивший с елового покрова, нашел себе дорогу внутрь, окончательно пропитав влагой и так уже потную нательную рубаху. Как результат, окружающее пространство было очернено весьма крепким выражением, произнесенным, однако, очень тихо. Все-таки напрасная ругань иной раз вызывает гнев богов, а уж десятнику и вовсе не пристало давать выход эмоциям перед своими подчиненными. На всякий случай Гондыр покосился в сторону и оглядел расположившееся под деревьями на отдых воинство, по сию минуту испускающее пар от продолжительного бега по пересеченной местности.

Увиденное потешило самолюбие, хотя он и понимал, что представшая картина была не только его заслугой. В то время как черемисы пытались отдышаться, лежа на подстилке из почти сухой хвои, и совсем не скрывали своей усталости, удмуртский десяток уже вовсю занимался хозяйственными делами, натирая жиром кольчуги и проверяя сохранность запасных тетив от вездесущей влаги. Коньга даже развесил свою мешковатую одежду на высоко вознесшихся нижних ветках деревьев, хотя на этот балахон из посконины без слез нельзя было глядеть. От дождя он защищал мало, материи на оба образца невзрачной одежды ушло изрядно, однако полусотник такие одеяния одобрил и даже дал им упомянутое выше название. А раз так, то всем понятно, что язык лучше держать за зубами, иначе Иван посмеется вместе с шутниками, а потом заставит носить такую рвань всех поголовно. Да и ради справедливости все-таки стоило признать, что грязные пятна под цвет пожухлой осенней травы делали Коньгу и его напарника Сурму совсем неприметными на фоне почти облетевшего леса.

Разглядывая свой десяток, Гондыр невольно поймал встревоженный взгляд Вараша, молодого черемисского предводителя, из-за своих тревог не желающего зайти под укрытие еловых великанов. Не обращая внимания на мелкую водяную взвесь, падающую с неба и стекающую с его шлема на лицо крупными дождевыми каплями, он вышагивал по поляне, неосознанно придерживая свою раненую руку, потревоженную при вынужденном ночном купании. Старательно подбирая выражения на языке переяславцев, слова которого черемис довольно прилично понимал, Гондыр решил немного успокоить своего напарника, на нервозность которого уже стали обращать внимание другие вои:

— Удачно ты тропочку эту нашел, а то мы так бы ползком и передвигались по этим лесным дебрям. Ничего, дождемся провидчика и тогда уж решим, жечь нам костер или идти в селение… Заодно и рану твою еще раз посмотрим. Кха… — Короткий монолог закончился легким кашлем, вновь напомнившим Гондыру о том, что непогода может свести их в могилу гораздо раньше далекого противника.

Тепло было необходимо, так как оба десятка вымокли до нитки. Однако прежде чем располагаться на ночевку, следовало уточнить, где находятся новгородцы. По их следам удмурты и примкнувшие к ним черемисы бежали уже два дня, бросив насад на лесной речушке в десяти поприщах от ее впадения в Ветлугу. Там, где нагруженный ушкуй новгородцев легко проходил, минуя мели и распластавшиеся на дне коряги, такой же по размеру насад ветлужцев постоянно спотыкался, будто норовистый конь. Разница в осадке составляла едва ли две или три пяди, но мороки на мелкой реке доставляла не в пример больше. Кто бы мог подумать, что погоня может зависеть от таких мелочей! Пришлось бросить судно под охраной неудачливого ратника, некстати захромавшего по дороге, а самим привыкать таскать на себе целый воз жирной черной грязи, комьями облепившей лыковую и кожаную обувку. Гондыр с завистью прошелся взглядом по сапогам черемисов, которые хотя бы не пропускали воду, чавкающую в лаптях и поршнях его вымотавшихся ратников, но тут же одернул себя, припомнив груженые лодьи с товаром, ушедшие в Суздаль. Нечаянное воспоминание тут же полыхнуло в мыслях лучиком надежды: «Ничего, будет и у нас радость. А пока надо лишь с толком закончить свое дело… И по возможности без потерь».

А потерь было не избежать, судя по тому, как знали свое дело новгородцы. За минувшую ночь ветлужцы трижды пытались прощупать их посты, чтобы найти, где спит проклятый купчишка. Однако каждый раз дозорные поднимали шум, а то и стреляли в темноту, не жалея стрел. Даже на противоположном берегу ушкуйники выставили плотный заслон, не позволявший подойти к кромке лесной реки. Лишь самоотверженность Вараша, залезшего в ледяную воду выше по течению и проплывшего в непроглядной темноте мимо вытащенных на берег ушкуев, позволила им понять, что Якуна на стоянке уже нет. Вылавливали черемиса всем миром: молодой воин под конец своего путешествия почти потерял сознание, ударившись раненой рукой о корягу. А уж стылая вода выдавила из него последние крохи сил, так что из холодной глубины его достали почти синим, не подающим признаков жизни.

Пригодились уроки по спасению утонувших, которые ратникам в конце лета преподали Иван вместе с Ишеем. Преподали силой, несмотря на стойкое неприятие таких знаний учениками, расценивающими их как вмешательство в дела богов. А вспомнить пришлось все до тонкостей: скулы Вараша свело судорогой, и лишь с помощью деревянной рогатины получилось их разжать. Убедившись, что рот не забит грязью, удмурты бросили беспамятного воина животом на колено, приподняли голову и нажали на спину. Потом кто-то вспомнил и залез ему пальцами прямо в рот, надавив на корень языка. Вода потекла, но черемис так и остался недвижим. Тут уж Гондыр отодвинул всех в сторону и взялся сам довести дело до конца. Уложив Вараша на спину и зажав ему нос, он прижался своим ртом к его раскрытым губам и сильно дунул, затем отодвинулся и несколько раз нажал на грудь. Повторять не пришлось: воин очнулся и изверг из себя воду вместе с какой-то непонятной слизью. Его тут же опять бросили на колено и стали помогать избавиться от всей грязи, которой он успел нахлебаться. Даже немного перестарались — через некоторое время Вараш взмолился жестами оставить его в покое. Оставили, а тепло костра, сухая одежда и горячий взвар чуть погодя даже вернули ему внятную речь, однако еще долгое время слова вылетали из черемиса вместе с частым перестуком зубов.

Узнав от него об исчезновении купца, Гондыр долго не размышлял, посчитав, что утро вечера мудренее, и скомандовал отбой, напоследок оглядевшись по сторонам. Его десяток за исключением дозорных стал тут же деловито укладываться спать, пытаясь наверстать упущенное за эту ночь, а вот черемисы… Они смотрели на него, будто он сотворил какое-то чудо, а на Вараша косились, будто их предводитель вернулся с того света.

— Вы еще ночную бабочку рассмотрите, в образе которой его душа отправилась странствовать![149] — рявкнул удмуртский десятник и помотал головой, не желая тратить остаток ночи на бесплодные объяснения. — Будете сами своего предводителя целовать в уста сахарные, коли он вновь проявит беспечность и полезет с незажившей раной в ледяную воду… А я уж постараюсь вас к этому принудить.

Не озаботившись, что его слова неправильно поймут, Гондыр подвинул свою кучу лапника к костру, закрыл глаза и провалился в сон. А на следующий день наблюдал со стороны черемисов ухмылки: кто-то догадался рассказать им подробности того, как его самого учили этой науке. И про то, как у него руки дрожали и как дунуть не решался…

«Чего уж там было смешного? — размышлял десятник, скользя по размытой глинистой тропинке. — Сами бы попробовали отказаться спасать своего излишне любопытного соплеменника, которому полусотник (за возможность потрогать тот самый Инмаров гром!) засунул голову под воду и продержал в таком положении, пока тот не обмяк! Все же я избавил его от посещения нижнего мира… хотя и после окрика полусотника. А, пусть смеются! Зато на Вараша перестали таращиться, будто на ожившего злого духа… Потом еще и сказки сочинять будут, как он обхитрил саму смерть! Эх, еще бы дождь закончился…» — Гондыр мысленно ругнулся, вспоминая прошедшие дни, наполненные ожиданием, бесконечной греблей, а затем холодным, мокрым лесом и промозглой погодой.

Сначала они с неделю просидели на берегу Ветлуги, карауля новгородцев, которые в нескольких днях пути от Переяславки решили дождаться третьего судна. Ушкуйники их не замечали, но явно были настороже, поэтому было принято общее решение пока им не досаждать. Если углядят, мол, то пусть думают, что ветлужцы их выпроваживают, а целый насад вооруженных воинов предназначен для того, чтобы северные соседи опять не расшалились. Потом новгородцев чуть не потеряли, упустив их на повороте в неширокую лесную речку. Хорошо, что нашлось у кого спросить: местные жители сородичам выложили все без утайки. Но бесценное время было потеряно, и купцов пришлось настигать из последних сил, что вылилось в неосторожное выдвижение вперед, замеченное противником. Причем так далеко от дома это уже не выглядело безобидным «выпроваживанием». Пришлось загонять осторожную дичь в открытую, однако та оказалась хитрее и упорхнула прямо из-под носа, оставив на месте стоянки своих «несъедобных» сородичей. Те же, в свою очередь, почти полдня водили за этот самый нос бесхитростных ветлужцев.

Вот и пришлось последним, учитывая норовистого речного коня и стоявших поперек реки новгородцев, броситься в пешую погоню. Хорошо еще, что Вараш был местный и знал многие тропочки в округе, так что до того места, где речка постепенно сворачивала к югу и текла почти в обратную сторону, — не дошли, а долетели! Превозмогая усталость, вышли на берег, где подивились на величие елово-пихтовых раменей,[150] изредка перемежающихся светлыми дубравами, но тут обрушился дождь, и всем стало не до осмотра окружающих красот. Спрятаться от непогоды среди мрачного леса можно, но это требует времени, которого у них как раз и не было: новгородцы уходили все дальше и дальше на своих плоскодонных ушкуях. Поэтому было принято решение двинуться к небольшому поселению черемисов, стоящему на все том же ветлужском притоке, где появлялась надежда подсушиться, а заодно и узнать последние вести о проплывших чужаках. Изгородь этой небольшой деревеньки сейчас уже проглядывалась за поворотом реки, однако над проступающими кое-где крышами домов не вился дымок — предвестник тепла и уюта, безмолвствовали собаки. Селение будто вымерло, а отправленный туда разведчик все никак не возвращался.

Наконец между деревьями скользнула безмолвная тень, еловая ветка дрогнула, осыпав прибежавшего черемиса потоком скатившейся воды, и он предстал перед Гондыром с каменным лицом. Мрачно посмотрев на обоих предводителей сводного отряда, провидчик что-то коротко сказал, развернулся и пошагал в сторону селения. Удмуртский десятник недоуменно посмотрел на своего коллегу, но тот лишь пожал плечами и перевел последние слова своего подчиненного:

— Он уверен, что такое нам надо узреть самим.

После этого Вараш скомандовал подъем своим людям и, ничуть не скрываясь, последовал к изгороди. Немного погодя цепочка ратников уже втягивалась в селение через пролом ворот, осторожно разглядывая невысокие скособоченные срубы и стоящие рядом летние постройки без крыши над очагом, называющиеся кудо.

Черемисы сразу вышли вперед, постоянно озираясь по сторонам. Один из них неожиданно обернулся и с ненавистью уставился на Гондыра. Десятник встал как вкопанный, пытаясь осознать причины такого взора, и перевел взгляд дальше по улице. Только тут он понял, что ярость сверкнувших глаз была предназначена вовсе не ему: черемис просто разлил свои эмоции вокруг, наткнувшись на место побоища. Посредине улицы валялся пес, разбросав свои внутренности в мокрой луже, потемневшей от крови. Чуть дальше, около плетня, отделявшего усадьбу от улицы, лежал старик в белых одеяниях, прикрыв своим телом небольшую девчушку. В его спине торчала стрела, пронзившая их обоих. Кинувшийся к ним Вараш лишь покачал головой, показывая, что помощь тут не нужна. Чуть дальше распластался молодой парень с топором в руке, неловко скособочив голову. Дождь смыл все следы крови, и крохотный шрам на шее выглядел безобидной царапиной. Но и в этом месте Вараш отрицательно покачал головой, не давая никакой надежды. После четвертой жертвы, найденной в отдалении, короткая улица кончилась, и черемисы бросились врассыпную по домам, жестами попросив удмуртов остаться на месте и смотреть по сторонам.

Те лишь молча кивнули, понимая, что без знания языка совсем не дело искать по домам выживших жителей. И вообще надо вести себя тихо и незаметно. Если кто-нибудь захочет выместить накопившуюся злобу, то ветлужцы попадут на роль врагов в первую очередь. И за счет своих необычных доспехов, и из-за того, что удмуртов тут не жалуют, — еще памятна былая вражда, а пролитая кровь между двумя народами лишь слегка подернулась пеленой прошедших лет.

Долгое время ничто не происходило. Лишь нудный дождь, заглушающий все звуки в округе, продолжал смывать следы смерти на телах людей. Иногда он прерывался скрипом распахивающихся дверей и негромкой перекличкой черемисских воинов, но в остальном тягостное молчание сгущалось между стоящими в охранении ветлужцами.

«Хуже нет, чем ждать и догонять», — пронеслось в голове у Гондыра, и он свистом позвал Коньгу и Сурму к себе:

— Всуе тут стоим, пошарьте окрест… Авось и найдете кого!

Последние слова десятник выкрикнул уже вослед убегающим ратникам, в своих нарядах более похожим на скоморохов, чем на бравых воинов. Криво ухмыльнувшись, Гондыр стал разгонять оставшихся по ключевым точкам обороны черемисской деревушки. Что такое точка и зачем к ней нужен ключ, десятник из объяснений полусотника в свое время понял не совсем, но и без этого ясно, что в селении никого нет и надо поставить людей к воротам и на помост, дабы те обозревали окрестности. И вновь потянулись минуты ожидания, наполненные горечью: черемисы из домов вынесли еще два тела, сложив их под ближайший навес. Гондыр даже не стал подходить ближе, чтобы рассмотреть новые жертвы: серая домотканая одежда и так выдавала, что они были местными жителями.

Неожиданно из-за изгороди послышался истошный визг, наполненный каким-то отчаянием. Прозвучав на одной ноте почти полминуты, он так же неожиданно оборвался, и наступила благостная тишина. Даже дождь, казалось, перестал идти, застыв в воздухе от изумления. Выскочившие из домов черемисы стали выстраиваться под удивленными взглядами не двинувшихся с места удмуртских воинов, и лишь ленивый взмах руки дозорного от разломанных ворот немного поумерил их пыл. Мол, чего суетитесь раньше времени? Вараш даже не стал распекать разгорячившихся воинов, лишь немного поморщился, проходя мимо. Что он мог сказать? Черемисский десяток был собран с бора по сосенке, а главным принципом отбора воинов были молодость и хотя бы небольшое знание языка новых поселенцев с низовьев Ветлуги. А за один месяц разве может неопытный предводитель чему-нибудь научить столь же неискушенных воинов?

Неловкость ситуации сгладил возглас от ворот, который заставил обоих предводителей выдвинуть туда большую часть сил. Тревога оказалась напрасной: к селению подходили удмурты, посланные на разведку. Вот только возвращались они не одни, а с «добычей». Первым в ворота зашел массивный Сурма, несущий на плече чье-то недвижимое тело, болтающее за его спиной руками в разные стороны. За ним следовал сконфуженный Коньга, стоически выдерживающий удары, которые сыпались на его спину частой дробью. А замыкала процессию девчушка лет семи, наотмашь колотящая уже немного размочаленной палкой терпеливо сносящего ее побои ветлужца. Лишь увидев обступивших ее воинов, она прервала свое занятие и кинулась к уже сброшенному Сурмой телу, прокричав на ходу что-то непонятное.

— Да живой он, живой! — пробурчал Коньга, отвечая на устремленные к нему со всех сторон взгляды. — Выскочил из кустов на нас с дрекольем, вот Сурма и приложил его по темечку. А эта пигалица так орала, что мне одно ухо напрочь заложило. Вот и пришлось ей вырубить палку, дабы она свой задор в иное место прикладывала. Не бить же ее! У меня самого такая же растет…

Во время его монолога кто-то из черемисов уже сбегал за ведром воды, в то время как остальные пытались что-то втолковать плачущей навзрыд девчушке и узнать от нее, что же произошло в селении и где его жители. Однако ничего внятного добиться не удалось и пришлось ждать, когда придет в себя молодой парень, которому досталось от Сурмы. Очухался он довольно быстро, захлебнувшись колодезной водой, вылитой на него, однако первым делом попытался полезть с кулаками на принесших его удмуртов. Вараш успел его придержать за грудки, выслушал длинную тираду и только потом перевел, улыбнувшись уголками губ:

— За злых духов вас принял…

После чего черемис встряхнул разбуянившегося молодца и начал задавать ему извечные вопросы: кто виноват и почему так получилось? В принципе можно было и не спрашивать: в числе провинившихся оказались новгородцы, приплывшие на ушкуе и взявшие селение на щит, а его жителей — в полон. А получилось так, потому что противиться мощи двух десятков одоспешенных воинов селению оказалось просто не по силам. Парень был одним из немногих, кто успел сбежать через лаз в изгороди, прихватив с собой младшую сестренку. Кроме них спаслись еще двое черемисов, но те сразу побежали к соседям, чтобы поднимать ратную силу, которая могла бы перехватить ушкуйников на волоке, оставив молодого односельчанина следить за тем, что произойдет дальше. Все это случилось ранним утром, а в полдень селение навестили еще два ушкуя, и между новгородцами сразу же началась словесная перепалка, которая, впрочем, ничем не закончилась. Полоненных черемисов посадили на весла, их баб затолкали на другое судно, чтобы мужская половина вела себя смирно, и поработители отчалили. Почти перед самым приходом новых воинов.

Как оказалось, на Унжу отсюда можно было уйти двумя дорогами — либо через длинный, но нахоженный черемисский волок, либо используя более короткий, но заросший мерский путь, которым практически никто не ходил. На первом ушкуйников уже должны были ждать поднятые по тревоге окрестные жители. В чистом поле или внутри селения они для новгородских воинов, конечно, на один зубок. Однако посреди леса вполне могут доставить массу неприятностей, забрасывая их своими стрелами с костяными наконечниками. Комариные укусы? Да, скорее всего. Но если таких комаров, а то и оводов соберется достаточно много, то новгородцам не очень захочется платить своей кровью за новых холопов. По крайней мере, если перед ними встанет именно такой выбор. А против них, по словам паренька, могло встать до пяти десятков черемисов, из которых подавляющее большинство было охотниками. Проблема была в том, что ушкуйники ушли совсем небольшим притоком, который вел в мерянское селение. Этим и объяснялась злость допрашиваемого мальчишки, которая иногда проскальзывала в его словах. Он заметил этот факт в последний момент, как раз перед приходом ветлужцев, и понимал, что предупредить вооружившихся соседей, наверняка ушедших к началу первого волока, уже не успеет. Точнее, те не успеют вернуться, чтобы догнать новгородцев: только на то, чтобы прийти обратно в это селение, им понадобится целый день.

А ушкуйники тем временем уходили все выше по течению безымянного притока Вола. Почти с самых своих низовьев он не отличался полноводностью, и купцам, скорее всего, придется тащить свои суда на веревках, идя по берегу. Однако в людях у них недостатка не было, и к вечеру они уже должны будут достигнуть мерян. Там ночь отдыха, а к концу следующего дня новгородцы станут стоянкой около столь желанной Унжи. В отличие от местных жителей, у сводного отряда ветлужцев и черемисов времени было полно — конец короткого осеннего дня и долгая ночь, наполненная непроглядной темнотой и холодным дождем.

— Ну что же, — подвел итог общих размышлений Гондыр. — Пусть малец бежит во всю прыть за своими соседями, а мы утром попробуем задержать новгородцев на волоке, ожидая прихода подмоги. Похоже, наша крохотная месть превращается во что-то другое… Чую, что мы добровольно суем голову в пасть медведю.

* * *

Несильный толчок вывел ушкуй из равновесия, и тот опасно накренился на борт, вызвав целый шквал бранных слов, источаемых кем-то из новгородских ратников:

— Ты, собака облезлая, куда правишь?! А ну-ка бери четверку своих дохлых кляч под уздцы и выводи их на торную дорогу!

Слова явно подкреплялись жестами, потому что сразу же послышался топот ног и негромкая ругань, явно адресованная испугавшимся чего-то лошадям. Однако ратнику показалось, что непонятные бранные слова были направлены против него, и ворчание мерянина было прервано звуком банальной зуботычины. После этого вокруг воцарилось молчание, а ушкуй вернулся в прежнее положение и стал мерно покачиваться на кочках, влекомый на повозке по узкой лесной дороге.

Тем не менее сон был прерван, и Захарий сладостно потянулся, разгоняя его остатки. Настроение было прекрасное, и пока ничто не предвещало каких-либо проблем. Даже солнце начало проглядывать сквозь пелену туч, окончательно рассеяв тяжелые предчувствия, тяжким бременем лежащие на сердце последние дни. Первые ночные заморозки, сковавшие землю, позволяли лошадям легко тащить массивные повозки вместе со взгроможденными на них ушкуями, несмотря на то что дорога оставляла желать лучшего. Однако процессию впереди возглавляла целая толпа бездельников, пригнанная из черемисского и мерянского селищ, так что за расчистку волока от молодой поросли березок и настил мостков над небольшими ручьями можно было не беспокоиться. Новгородский купец зевнул и плотнее закутался в овчинный полушубок, удобнее устраиваясь среди мягкой рухляди, набросанной на носу судна. Несмотря на то что дремота куда-то ушла, бессонная ночь давала о себе знать давящей усталостью, так что можно было немного поваляться и подождать, когда морозный воздух окончательно прочистит застоявшиеся мысли. А как же иначе? Его трудов к успешному переходу было приложено немало, и теперь он мог позволить себе роскошь отдохнуть на волоке, а с мелкими проблемами и Федька с Кузьмой справятся.

Успокоив себя такими мыслями, Захарий заложил руки за голову и принялся вспоминать вчерашний день, наполненный нервозностью и суетой. Ему почему-то показалось, что он упустил что-то важное, но сосредоточиться на этом ему не дала беседа двух ратников, которые только что сменились в дозоре и теперь чесали языками, сопровождая медленно ползущий по дороге ушкуй. Свое начальство и вчерашнюю погоду они костерили, вышагивая рядом с местом отдыха купца, так что разговор был слышен отчетливо. Захарий вначале хотел на них цыкнуть, но, уловив, что речь перешла на недавние события, решил прислушаться к не подозревающим о его присутствии новгородцам.

— Ты цего, Звяга? — возмутился густой цокающий голос, принадлежащий кому-то из ратников Якуна. — Какое уж там зажитье[151] у нищих церемисов? Брехня это! Какой шильник[152] тебе это наплел? И почему именно из-за нас мы ныне тащимся по этим неудобьям?

— Сестрич[153] на ухо нашептал, — по тянущемуся напевному говору Захарий тут же признал одного из людей Кузьмы. — А он брехать не будет, ты же знаешь. Когда купцы наши узрели, что Якун твой натворил и стали на него криком кричать, то Бажен как раз за их спинами стоял. Он все до словечка слышал…

— Злые наветы это! Полтри[154] куны на каждого, да шесть сотен беличьих шкурок навара на всех, а ты заладил — барыш, барыш! Одна морока с таким зажитьем, прав был твой Кузьма! Не надо было соваться в эту весь, да разве Якуна уговоришь? Вот пришлют церемисы взметную грамотку[155] в Новгород, и попадет нам всем от посадника!

— Тю! Да не попадет, разве пожурят чуть! Да и сомневаюсь, что их кугуз грамоте хоть немного разумеет… — Смешливый голос Звяги развеял все сомнения собеседника, но тут же отпустил в его сторону ехидное замечание: — Зато какой полон ведете! Местная водица как раз сгодится, дабы густую кровушку вашего Славенского конца чуток разбавить… Может, и буесть[156] ваша тогда поутихнет, а то уже совсем распоясались! Того и гляди, Якун на каждого встречного зверем кидаться будет!

— Полон… — Даже по интонациям можно было понять, что говорившего перекосило от воспоминаний. — Больше злобу на селении вымещали, чем холопов себе набирали… Звяга, замолви за меня словечко перед Кузьмой, а?

— Словечко? Был бы ты с Людина конца, так никто слова поперек не сказал бы. У нас же почти все с одной улицы…

— Да какая разница, что ты кривич, а я словен? Давно уже такое деление быльем поросло! Мы — новгородцы, и весь сказ! Ну, замолвишь? А я еще шестерых с собой приведу… Отвернулась удача от Якуна, вот те крест! А Федька бахвалился, что товар ветлужский он может в два раза дороже готландцам отдать, а по весне так и вовсе немалую прибыль получить. Сюда, мол, только надо сброд всякий привезти, за который переяславцы обещались чугунки свои по дешевке отдать. Как мыслишь, не лжа это?

— Сам же крест целовал, дабы на торгу слова их выкрикивать про то, что созывают они поселенцев, — удивился Звяга. — Или запамятовал?

— Раз целовал, то и выкрикну, не убудет меня. Только для чего им эта шелупонь, а?

— Холопы им нужны для работных дел, вот и весь сказ. А сил пока нет, дабы церемисов к рукам прибрать. Ты лучше вот в чем признайся… Не удача наша тебя манит, а ветлужцы пугают, которые по вашим следам идут, так?

За бортом ушкуя воцарилось недолгое молчание, закончившееся категоричным ответом:

— Нет, не пугают. Чего этих неумех бояться? Но рисковать своей шкурой, дабы ублажать Якуна, я больше не намерен. Пусть сам за свои деяния отвечает. Хватило мне, до сих пор руку ломит и сукровица сочится. Лишь бы Кузьма или Захарий добро дали, а самого Якуна мы уже предупредили. Сверкнул глазами, но меч из ножен не потащил и отпустил с миром, потому как налегке идет и ни шиша нам заплатить не может. А пустыми обещаниями у него наши семьи кормить не получится.

— Добре, Осип, — наконец назвал собеседника по имени Звяга. — До того времени, как начнем грузить товар из волочуг обратно в ушкуи, я постараюсь с Кузьмой потолковать…

Неожиданно продвижение по волоку замедлилось, и впереди раздалась громкая ругань, сопровождаемая резкими командами. Беседующие ратники чертыхнулись и побежали вперед, причем один из них потянул из-за плеча лук. Тут же вскочивший над бортом ушкуя Захарий увидел лишь их спины, которые тут же скрылись за близлежащим поворотом. Перебросив себя за борт, купец оттолкнул замешкавшегося мерянина и проскользнул следом за ними, не обращая внимания на толчею других новгородцев, пытающихся найти источник опасности вокруг торгового каравана. Через минуту он уже был в начале колонны и удручающе рассматривал свежие завалы из срубленных деревьев, наваленные на тропу крест-накрест. Но представшая перед ним картина огорчала не этим. В конце концов, людей было достаточно, чтобы разгрести и более массивные нагромождения. Проблема была в небольшом костерке, разложенном на полянке рядом с проходящей мимо нее дорогой, около которого пристроился знакомый отяк на пару с черемисом, по очереди хлебающие из котелка какое-то аппетитное варево. Сами по себе они не представляли опасности: даже их мечи и кольчужные рукавицы лежали немного в стороне, небрежно брошенные под кустами орешника. Однако подбежавший Кузьма сначала молча кивнул вдоль тропы, где за деревьями поблескивали полукруглые шлемы ветлужцев, а потом указал рукой назад. Там, за спинами своих людей молча бесился Якун, вышагивая рядом с окруженной новгородцами толпой пленников.

— Дозор проспал? — негромко поинтересовался Захарий у своего товарища.

— Тут поворот крутой, и они слегка припозднились доложить. Я их сразу после этого в обход послал, дабы проверить, что в лесу творится. — Кузьма покрутил в воздухе рукой и махнул ею в сторону ветлужцев: — Да и не делают эти ничего: тебя ждут, варевом своим потчуют. Сшибем или потолкуешь с ними вначале?

Захарий тяжело вздохнул, приказал всем отойти от костра и присоединился к поглощающим вкусно пахнущую снедь ратникам, молча достав ложку из-за голенища сапога. Котелок был подвинут в его сторону и скоро показал свое дно, выдав дробный стук дерева по металлу.

— Богато живете! — крякнул Захарий, облизывая свой инструмент и убирая его на прежнее место. — Где пряностями разжились, Гондыр?

— Заходили к нам надысь некие разбойные людишки, — испытующе глянул ему в глаза тот. — Вот их добро и поделили…

— Угу… — кивнул купец, вытирая рукой усы и оглаживая бороду. — Надеюсь, моих воев ты к таким не причисляешь, а?

— А кто мерян тронул? Зачем их медведя пристрелили, а остальным людишкам обиду чинить стали?

— С каких это пор я перед тобой за мерян обязан отчитываться? Да и за ту обиду я им серебром плачу. Торопился я слишком, а их медлительность не по мне.

— Серебришком тем ты лишь позвенел у них над ухом, а сколь там было и заплатишь ли… — Гондыр прервался и усмехнулся: — Не по тебе, значит. А то, что пособником в делах мерзких стал… это по тебе?

— Не моя это затея… — стал закипать купец, которому уже надоел весь этот разговор.

— То есть баб черемисских ты по их просьбе на свой ушкуй посадил? — остался невозмутимым Гондыр. — Дабы они своих полоненных мужей сопровождали? Ладно, тогда тебя никто не держит: езжайте с Кузьмой на своих телегах дальше. А черемисов я с собой заберу, они наверняка не против будут обратно вернуться… Как говорится, погуляли, и будя! Ох, гляди, ты у них даже топоров не отобрал. Или это подарок за работные дела по расчистке волока?

— Зашибем ведь… — с нешуточной угрозой прошипел Захарий. — Я даже высморкаться не успею, как мои вои два твоих десятка раскатают по бревнышку… Этого не боишься?

— Зашибешь… и раскатаешь. Меня. Этому верю, хоть я и не изгородь, чтобы со мной так поступать, — задумчиво кивнул Гондыр. — Но ты знаешь… Послушай меня чуток, прежде чем угрожать дальше. У моих воев с недавних пор появился неплохой наставник. Помимо того, что он научил нас с такими, как ты, справными воями сражаться, мы от него получили еще несколько заветов, как себя с вами вести. «Не верь, не бойся, не проси», — как раз одна из его присказок. Тебе я не верю, не боюсь и не прошу ничего. Если есть желание, то проходи мимо вместе с Кузьмой — не тронем. Да ты не кипятись, дослушай! Во-вторых, он научил нас… считать. Хочешь, научу этому тебя? Опять злишься? Зря… Смотри сам: вас около восьми десятков, из которых один охраняет полоняников, дабы они свои топоры на ваши головы не опустили… Уже разоружили и даже вязать начали? Добре, хвалю. А у меня всего два десятка, и еще… Шулец! Иди сюда! Это староста мерянский, коего вы вечор за бороду таскали, заставляя торопиться. Сколь охотников ты с собой привел?

— Три с половиной десятка! — Чинно подошедший староста присел на поваленное дерево и добавил специально для новгородского купца, глядя на него исподлобья. — Белку в глаз бьют, все тропочки в округе знают…

— Вот-вот, — добавил Гондыр, разводя руками. — А калеными стрелами мы с ними поделились. Да ты не сомневайся, клич по селищам он заранее бросил. Староста потому и медлил с волоком, что знал про разорение черемисов. А вдруг и ему вы то же самое устроите?

— Мыслишь, убогие охотнички меня остановят?! — прорычал Захарий, начиная вставать. — Одного своего воина я разменяю на десяток ваших!

— Ты подожди, сызнова не горячись, Захарий Матвеич, — успокаивающе похлопал его по колену Гондыр. — Я тебе не враг и не хочу быть им… присядь! Ага… Я еще не закончил считать. Как закончу, так и начнешь решать, как со мной поступить. Кстати, сдерживать свой пыл наставник меня тоже учил. И еще он толковал, что негоже делать врагом своего будущего товарища. Так вот, мы еще не посчитали местных черемисов, кои подошли совсем недавно… А тебе что мнилось — они спустят вам разорение селища? Это еще к нам добавит пять десятков людишек… Шулец, а провидчиков новгородцы уже посылали? Двоих мои люди повязали? Да так, что те и не пикнули? А кто? Коньга и Сурма? Добре, они это умеют, а уж в таких одеяниях их и при свете дня не разглядишь… Так вот, Захарий Матвеич, засаду нашу вам никак не обойти. Мы это место так выбирали, чтобы нас тут никто на кривой козе не объехал. Чаща окрест глухая, по звериным тропочкам самострелы охотничьи на кабанов выставлены… А в лоб нас не возьмешь. Не примем мы такого боя — по этим тропочкам и уйдем, а потом обратно вернемся… Не один к десяти получится, а один к двум-трем. И ради потех Якуна ты половину своих людей положишь ни за что ни про что? Ты же купец, а не варяг пришлый! Мы? А что мы? Нам обида кровная нанесена, не обессудь… Однако не тобой, поэтому и говорю, что вполне договориться можем.

— Хоть не мой это человек, но купец новгородский и товарищ по этому походу, — выдохнул Захарий и тяжело уселся на свое место. — Не отдам я его, понеже честь моя этим будет задета. А теперь договаривайся, коли сможешь… А нет — так пять раз «Отче наш» прочту, и потом горе тому, кто встанет у меня на пути!

— Так все очень просто, — улыбнулся Гондыр. — Поединки один на один. До смерти или увечья, как придется. Других вместо себя выставлять нельзя. Вызывает по очереди каждая сторона. Право выбора оружия за вызывающим. Коли выберет он секиру, то оба будут биться лишь ею. Отказаться от поединка нельзя. Точнее, можно, но к этому есть довесок… Если вы отступитесь, то выдаете тех, кто зажитье учинял, головой. Мы отступимся — пропускаем вас невозбранно. Лишь одно условие с нашей стороны — полоненных черемисов отпускаете на все четыре стороны. На этом ветлужцы будут стоять до последнего… До последнего воя.

— И в чем подвох? — озадачился Захарий. — Мы же перережем вас как кутят! А те же людишки Шульца откажутся от вызова — зачем на убой идти, если урона им от нас почти не было?

— Так уж вышло, Захарий Матвеич, что за дочерей мерян не раз сватались именно из разоренного вами поселения. И наоборот. Родичи они близкие, хоть и зовутся их племена по-разному. Так что не откажутся, да и выбор оружия через раз за ними. А насчет подвоха… Ты собираешься по весне за товаром приходить?

— Кха… — аж поперхнулся купец, поняв, что ему предлагают придержать своих людей. — Я передам твои слова в точности, а там уж — что вятшие вои решат. Придется вече собирать…

Захарий поднялся и тяжелой походкой направился к новгородцам, выстроившимся полукругом, чей строй безмолвно принял в себя коренастую фигуру купца. Лишь лязгнули обитые железом края щитов, соприкоснувшись друг с другом, и вновь слитный ряд прошедших огонь и воду воинов стоял перед ветлужцами и их союзниками. Однако через несколько минут полукруг был разорван, и на поляну неторопливой поступью вышел повеселевший Якун. Он потащил меч из ножен и вытянул его в сторону Гондыра, одновременно сбрасывая на руку щит с плеча:

— Сначала я с тобой потешусь, лапотник: будешь ты резво бегать по поляне, теряя на ходу свои портки, а потом…

— Наши условия приняты? — перебил его удмуртский десятник, обращаясь к другим вышедшим на поляну купцам. Дождавшись от Захария утвердительного ответа, он добавил: — Наши вои не тронутся с места, так что вызывающему придется подходить напрямую и звать за собой в круг.

— Веры нам нет? — возмущенно вскинулся Кузьма.

— Кое-кому нет, — согласно кивнул в ответ Гондыр, снимая накинутый полушубок с плеч и передавая его Варашу. Тот ухмыльнулся и успел тихонько кивнуть:

— Все в точности как ты предсказывал. Может, не будешь рисковать головой своей? Сородичи должны вот-вот подойти — солнце в точности на полудне.

— Нарушить данное слово? Тогда даже от своих веры не будет… Да и павших с нашей стороны будет не меньше. Потяну время, как смогу, а потом вступай в дело ты.

Вараш наклонил в знак понимания голову и отошел на край поляны к купцам, с нетерпением ожидающим первого поединка. Рядом рассредоточились другие новгородцы, шумно принимающие ставки на исход боя. Однако какого бы азарта они ни испытывали, спиной к ветлужцам никто из них не повернулся. А те даже не сдвинулись с места, оставшись за сооруженной лесной засекой.

Бойцы двинулись друг к другу осторожно, не совершая лишних движений. Старый медведь, покрытый шрамами, и повзрослевший пестун, которого медведица отпустила на вольные хлеба, — и он сразу же решил попробовать свои силы на матером сопернике. Клинки смотрели в землю, а щиты были слегка опущены — расслабленность еще не сменилась горячей взрывной волной отточенных движений. Удмурт сближаться не стал и остановился, не доходя до противника десять шагов: на его стороне была лишь молодость и жажда жизни, а противостояли опыт, ненависть и своя бессонная ночь, подточившая его реакции. Якун же, не сбавляя тяжелой поступи, сократил дистанцию и обрушил меч на шлем Гондыра. Тот подставил под удар голомень,[157] но новгородец тут же пробил с левой руки окованным венцом щита ему в голову, раскрутив тот по горизонтальной дуге. Железный край просвистел по касательной в паре сантиметров от лица ветлужца и не прошелся по его зубам лишь потому, что молодой воин успел запрокинуть голову назад. Выпрямить ее он не успел: мощный удар ногой в щит опрокинул его на землю. Одобрительный посвист со стороны новгородцев заставил Якуна осклабиться и продолжить представление, не пытаясь сразу добить поднимающегося противника.

Купец, рисуясь, закружил узорчатую вязь ударов вокруг ошеломленного удмурта, и некоторое время тот лишь отбивался и отступал, старательно выдерживая дистанцию. Однако через минуту Гондыр все же попытался атаковать, нанеся удар поверх щита противника и тут же переведя меч вниз, в надежде зацепить его ногу. Для этого ему пришлось провалиться вперед в глубоком выпаде, чем новгородец в полной мере воспользовался: ногу убрал, а удар своего щита направил точно в голову молодого ветлужца. С глухим звоном умбон ударился о навершие шлема, и Гондыр вновь покатился по земле, выронив свой щит и пытаясь рукой зацепиться за ускользающую почву, чтобы сориентироваться в пространстве. Вскочить на ноги у него уже не получилось: Якун не стал во второй раз щадить молодого соперника и обрушил на него секущий удар сверху. Однако свободная рука помогла ветлужцу отразить неминуемую смерть, спускающуюся к нему с серого, мглистого неба. Стоя на колене, он подставил ладонь под плоскую часть своего клинка и усилием двух рук остановил меч противника, а последующим сильным толчком отбросил его на несколько шагов назад. Новгородец только хмыкнул и вновь обрушил удар за ударом на своего ненавистного врага, пытаясь воспользоваться отсутствием у того щита.

Удмурту оставалось лишь надеяться на свою прыть: он перемещался по поляне как загнанный олень, пытаясь ускользнуть от преследующего его повсюду меча. Пот тек с него градом и заливал глаза, мешая как следует разглядеть противника. Якуну оставалось лишь добить изнемогшую дичь, и он торопился это сделать, хотя и сам порядком устал гоняться за молодым соперником. Понимая, что деваться ему некуда, Гондыр решил рискнуть и на одном из сильных замахов купца резко сократил дистанцию и поднырнул под его правую руку. Новгородец не успел ни ударить щитом, ни опустить клинок на скользнувшего ему за спину ветлужцу. Однако и у того не хватило пространства, чтобы полоснуть Якуна мечом. Он лишь успел обхватить купца за пояс и резким броском через бедро повалить его на землю. Последовавший по инерции удар ногой пришелся по левой руке новгородца, и ситуация выровнялась: оба противника остались без щитов. Однако купец уже был на ногах и красочно перебросил меч из одной руки в другую: клинок сделал оборот вокруг себя и лег точно в его медвежью ладонь. Довольный произведенным эффектом, Якун опять оскалился, показывая, что прошедший эпизод был лишь досадной случайностью. Однако ветлужец тут же попытался разубедить в этом окружающих: он бросился вперед и успел ударом сдвинуть меч новгородца в сторону, проворачиваясь к купцу левым плечом.

Противники оказались вполуобороте друг к другу, и Гондыр левым локтем, не глядя, махнул назад, тут же разрывая дистанцию. Получив окольчуженным локтем по скуле и обливаясь кровью из рассеченной щеки, новгородец взревел и бросился вперед, выкладываясь уже по полной. Обманный удар, красочный финт — и Якун заплетает меч Гондыра, прижимая тот в сторону земли, потом бьет сапогом ему по голени и тут же мгновенно разгибается, вырывая клинок из стальных объятий и посылая его в голову ветлужца. Кажется, что удмурту уже ничто не может помочь. Время для зрителей замирает, и они наблюдают, как клинок медленно сокращает дистанцию, направленный боковым ударом точно в горло. Однако молодой воин прогибается назад подобно восточной танцовщице, и лезвие проносится у него над лицом, сбивая напором воздуха капельки пота с его бровей. Вновь удар с правой руки купца, но новгородский меч натыкается на острое лезвие ветлужского: клинков уже никто не жалеет, речь идет о жизни или смерти прямо сейчас, в эти секунды. Гондыр опять проворачивается, повторяя уже один раз использованный прием, и с размаху всаживает левый локоть в солнечное сплетение противника. И вновь разрыв дистанции, пока тот пытается вздохнуть и не может послать ему в спину длинное, острое лезвие. Одновременно с уходом несильная отмашка мечом, которую купец не успевает полностью блокировать, — и вторая щека Якуна окрашивается неглубоким кровоточащим порезом.

Над поляной проносится общий вздох, подобный резкому порыву ветра. Стоящие вокруг поединщиков зрители уже не свистят, а лишь напряженно выкрикивают, пытаясь перебить соседа и одновременно не упустить из виду манящий танец клинков. Ставки на удмурта резко взлетают вверх. Даже Захарий с Кузьмой переглядываются и показывают исподтишка какие-то знаки, явно говорящие о шансах на победу каждого из противника. Напряжение все возрастает, но у дерущихся уже не хватает сил, и они немного расходятся и встают, тяжело переводя дыхание.

— Слышь, ты… ветлужец! — Хриплый клекот вырывается из горла новгородца. — Когда я тебя убью, твое тело оставшимся в живых придется тащить домой на своих двоих… Ты знаешь, что по притоку за вашим насадом шли мои люди? Они должны были нанести вам удар в спину, как только вы на нас нападете… Но получилось по-другому: как только вы бросили судно, они просто зарезали твоего оставшегося рядом с ним воя, а сам насад пустили по течению… Даже успели к моему отплытию…

— Захарий, это так? — вмешался Вараш, краем глаза наблюдая, как Гондыр обходит новгородца по кругу, выравнивая дыхание. Только блеск в глазах удмурта выдавал, что слова Якуна его чем-то задели. — Насада не жалко, застрянет где-нибудь на мели, а вот то, что вы напали первые…

— Уходили его людишки куда-то, а что делали — мне неведомо… Может, просто треплет языком Якун, дабы вывести из терпения дружка твоего, — пожал плечами предводитель новгородцев и всполошился, уловив краем глаза, как Вараш начинает сгибать лук, чтобы накинуть тетиву. — Эй! А что это ты собрался делать, черемис? Чудить будешь, так мои вои тебя мигом угомонят…

— Все по чести, не беспокойся, Захарий! — во весь голос произнес Вараш, растягивая губы в какой-то неестественной улыбке. — Бой вот-вот закончится, а значит, вызов за нами! Не прибьет его Гондыр, так я с десяти шагов стреляться буду с твоим товарищем! Без щита! И так будет до тех пор, пока кто-то из наших людей жив!

— Ополоумел вконец?! Биться — так на мечах или топорах! Хоть сулицу возьми, да на ней свое умение показывай! А то выдумал — стрелой! С десяти шагов! И почему вновь с Якуном? Он уже ведет свой поединок!

— Я что-то нарушил, Захарий?! Сказано было, что любое оружие по выбору, а то, что нельзя вновь вызвать того же воя, оговорено не было! Или ты мыслишь, что мы сюда поединки для вашего развлечения пришли устраивать?! — Голос черемиса был слышен по всей поляне, а прорезавшийся при волнении акцент лишь добавил эмоций в его слова. — Или вы все отказываетесь от своего слова?!

— Ты что, Захарий!!! — озверевший Якун обернулся в сторону оторопевших от такого расклада купцов. — На растерзание им меня отдашь?!

— Хм… — Предводитель ушкуйников сгреб своей кистью бороду и стал оглядываться в поисках любого новгородца, готового что-то возразить на слова черемиса. Но каждый из стоявших на поляне коротко мотал головой в стороны: чаша весов склонялась явно не в пользу вышедшего на поединок купца. Помедлив мгновение, Захарий коротко кивнул: — Нет, слово наше крепкое.

Яростно взревев, Якун стремглав бросился на Гондыра и обрушил на него целый шквал ударов, заставляя того полностью уйти в защиту. Его засечный удар сверху чередовался с подплужным, идущим от ноги, а у противника прием на голомень сменялся уходом в сторону. Блестящие полоски стали в руках поединщиков были видны лишь в моменты своего соприкосновения, но новгородец ощутимо теснил ветлужца к краю поляны. Развязка была близка, и она наступила почти мгновенно. Наступив ногой на трухлявое дерево, Гондыр на миг замешкался и не успел ускользнуть от размашистого удара разъяренного купца. Подставив под несущийся меч плоскую сторону клинка, он услышал лишь жалобный звон разлетевшегося вдребезги меча. Ветлужец даже не успел послать проклятие неведомому кузнецу за перекаленное железо, как кулак купца, врезавшийся ему в лоб, заставил его сознание померкнуть и опрокинул безвольное тело на стоящее сзади дерево. А сам Якун, приставив острие клинка к яремной жиле, бьющейся на обнаженном горле, обернулся к черемису, который в это время до белизны пальцев вцепился в свой изготовленный лук.

— Ну как, черемис, жить ему или подохнуть прямо сей миг? — Купец шумно перевел дыхание, высморкался и продолжил: — А может, подождешь с вызовом, пока я со своими людьми отбегу на три десятка поприщ? Как тебе такой исход?

— У тебя есть час, чтобы убраться отсюда. — Вараш даже не задумался над ответом: лишь стиснул зубы, наблюдая, как меч купца начинает поворачиваться на горле Гондыра, оставляя сочащийся кровью порез на коже. — Потом начнется травля.

— Тогда разбирай засеку и тащи мой ушкуй до самой Унжи. — Вновь повеселевший новгородец издевательски посмотрел на побелевшего черемиса.

— Нет, — ответ дался с трудом, но Вараш повторил: — И не мысли даже об этом. Разбирать долго, а за это время все может измениться… Тем же родичам моим может прийтись не по нраву принятое мной решение. Уходи в ту сторону, откуда пришел. Хочешь, так с ушкуем, а не будет у тебя желания тащиться сонной кобылой — так насад наш в низовьях подберешь… Если мы раньше не успеем тебя настигнуть, конечно. Захарий свидетелем будет тому, что мы выждем положенный срок. Но все это при том условии, что никто из вас не причинит вреда моему соратнику. Даю слово.

— Эк, как сказанул… — подивился Якун, убирая меч от лежащего без сознания ветлужца. — А я глаз на прощанье хотел ему проткнуть! Ну да ладно, прощевайте… Все за мной! И припасы не забудьте! Эх, Захарий, Захарий…

С десяток новгородцев медленно отделились от стоящих в круге соратников и последовали вслед за Якуном, постепенно вырастая в числе, пока тот пробирался мимо ушкуев. Однако несколько человек, явно принадлежащих к той же дружине, тоскливо оглядывались по сторонам, явно не желая покидать ставший в эту минуту почти безопасным волок.

— Хм… Захарий Матвеич… — К купцу сквозь толпу новгородцев протискивался Звяга, голос которого тот слышал из ушкуя. — Тут такое дело… Несколько людишек от Якуна к тебе хотели бы переметнуться. Мне все недосуг было с тобой или Кузьмой потолковать, а ныне…

— Кто у них верховодит? Осип? — переспросил Захарий и, получив утвердительный ответ, прервал разговор и потащил собеседника в сторону от стоящего за спиной Вараша. — В Новгороде с ним обо всем поговорим, а ныне… Ныне чести мне не будет в том, чтобы перенимать людишек у товарища своего. А им самим зазорно будет бросить своего купца в трудный для него час. Так что… хоть и наслышан я, что выразили они ему свое неверие, но всему свое время. А пока… — Новгородский предводитель наклонился к уху Звяги и что-то быстро прошептал. — Иди… до завтрашнего полудня я буду ждать в том месте. Так им и передай.

* * *

Спустя час от поляны отходили два обоза. Первый, груженный ушкуями, медленно пополз вдоль освобожденного волока. Новгородцы шли хмуро, чувствуя, что являются проигравшей стороной, хотя и не понимали точно — в чем состоит проигрыш? В бегстве Якуна? Так он сам выбрал свою долю, да и не жалко его — уж слишком много неприятностей доставил он остальным за время короткого похода. В уменьшении их ратной силы? Так дремучая чаща больше не таит в себе опасности… Получив заранее плату за перевоз и возмещение за чинимые обиды, меряне согласились сопроводить новгородцев до самой Унжи и помочь с расчисткой волока. Да и не столь уменьшилась ушкуйная ратная сила, чтобы опасаться чего-либо на многотрудном пути. Однако воины постоянно озирались по сторонам с напряженными лицами, до конца не веря, что все закончилось и темный еловый лес скоро выпустит их из своих объятий. Да и сам Захарий веселым не был, хотя и не лежал теперь на его душе камень в виде необузданного, своенравного Якуна. Легче стало, но и только. А на освободившемся от него месте поселилось сожаление… Сожаление, что он сам уже не так молод и не может с такой бесшабашной решительностью сунуть в жернова судьбы свою жизнь, как это сделали на его глазах два молодых ратника. Удмурт и черемис… Или просто ветлужцы? А, леший их разберет!

Провожая глазами уходящий в другую сторону поток освобожденных пленников, сопровождаемый их вооруженными соседями, Захарий еще раз задумался. Подмога к ветлужцам в лице местных черемисов пришла лишь через полчаса после того, как ушел Якун со своей дружиной, и искренне недоумевала — почему уже можно возвращаться домой и где враги? По крайней мере, именно так купец понимал оживленный разговор с бурной жестикуляцией, который вел с ними Вараш. Захарий тогда напрямую спросил: неужели у ветлужцев на засеке почти никого не было? Лишь два десятка их самих и несколько пришлых мерян? Гондыр, еще с трудом держащийся на ногах, перевернул мокрую тряпицу на своей голове и ответил довольно уклончиво:

— Эх, Захарий… Так сила в правде! — Судя по раздавшемуся дружному смеху ветлужцев, удмурт повторял чью-то известную присказку. Другого признания купец в тот момент от него не добился, а потом рутина дел завертела его в своем круговороте, и стало не до чужих откровений. И лишь теперь, провожая глазами расходящиеся в разные стороны ратные силы, Захарий вспомнил слова ветлужского десятника.

«Сила, говоришь, в правде… Так-то оно так, — мысленно произнес купец, сворачивая на торную тропу вслед за своим воинством. — Но правда у каждого своя. А чтобы она стала силой… нужно за нее не бояться сунуть голову в пасть медведю, да еще и выжить после этого. Однако вы пока лишь первое деяние совершили, а о втором даже не задумались…»

Глава 14

Новгородский ответ

Бросив остатки обглоданных костей в костер, Свара благодарно посмотрел на охотившегося днем Пычея и сыто рыгнул, потянувшись вытереть сальные руки о волосы. Ну не о верхнюю же одежду их вытирать! Потом не отстираешь… Протянутый же Тимкой рушник вызвал у него досаду: мало того что испортил кусок холстины, так еще умудряется его везде таскать за собой в заплечном мешке, будто больше носить там нечего. Один доспех весит в пятую часть этого недоросля, а ведь еще припасы есть… Однако тряпку взял и даже благодарно кивнул: когда еще в мыльню попадешь, а волос на каждую трапезу не напасешься.

Бросив взгляд на остальную ребятню, Свара поморщился, подумав, что дети есть дети и ничем этого факта не исправишь. Нашли чем заняться — деревянное ружье выстругивать! Может быть, глава воинской школы и испытывал бы пиетет к «священному» оружию удмуртов, но Иван в свое время досконально объяснил ему, что оно собой представляет, и даже дал возможность ощупать его до самого последнего… Как там его? А, винтика! Так вот, трое пацанов во главе с Прошкой уже вовсю чернили стволы углем и углубляли в них отверстия. И дела им нет, что перепачкаются! Еще бы в деревянные куклы играли, которые Фаддей иногда мастерит окрестным детишкам! Чтоб еще раз взять этих олухов в поход! А ну их… Хорошо хоть, что Мстиша в этом не участвует. Но ему, наверное, Тимка ружье показывал, а то и сам отец.

— Мыслишь, Завидка, что дома родня тебя защитит? — Свара отвлекся от созерцания детского развлечения и продолжил начатый недавно разговор, прерванный на некоторое время жареной зайчатиной. Большинство ратников уже закончили вечернюю трапезу и теперь укладывались спать вокруг соседнего костра, либо заступили в дозор. А мелюзга, не занятая игрушками, хлопала осовелыми глазами и упорно не хотела идти на боковую, продолжая греть свои уши около главы воинской школы и молодого новгородца. Вообще с последним все складывалось довольно-таки странно. Во-первых, Свара никак не мог понять, почему тот вмешался в разбойные дела своих земляков и фактически спас Переяславку от разгрома. Этих недорослей стало жалко, как он сам вещает? Что-то сомнительно, хотя к этим «воякам» вполне можно проникнуться сочувствием. Им бы еще титьку у мамки пару лет пососать, а они доспехи на себя напялили и по холодному лесу шастают… И все-таки как можно успеть за неполный день общения с ними так сблизиться, чтобы положить на кон свою судьбу, а то и жизнь? А может, он тайный подсыл от других купеческих сил Новгорода? Мало ли какие дела на Ветлуге у его отца! Да нет, вряд ли… В такую передрягу по своей воле не захочешь влезать, да и чересчур молод он для таких дел. Шестнадцать или семнадцать годков ему?

Тем временем новгородец немного помялся, обдумывая слова Свары, и решительно выдал, не обращая внимания на усмешку своего собеседника:

— Наш род не самый захудалый в Великом граде, а отец мой золотой пояс носит! Кто нас посмеет тронуть? Мигом Якуна в бараний рог скрутим! — После такой выспреной речи, которой вторил костер, разбрызгивающий веселые искры в стороны рассевшихся вокруг него людей, Завидка немного обмяк и признался: — Хоть и неважно в последнее время у нас с гостьбой,[158] но силой бранной мы еще не оскудели.

— Любая сила напрямую черпается от доходов торговых, — несогласно мотнул головой Свара, припоминая, что в молодые годы тоже не испытывал сомнений в своем великом будущем. — Да и что ты купцу предъявишь? Стрелу, неведомо откуда прилетевшую? Нож от татей залетных, коих он когда-нибудь тайком наймет и на тебя натравит? Так Якун в ответ тебе гирьку припомнит и видоков к этому несколько десятков призовет. И будет в своем праве! И на чью сторону посадник княжеский встанет, как думаешь?

— Так я же вас и спасал! — запальчиво выкрикнул Завид, возражая уже лишь из-за противоречивых чувств, раздирающих его юную душу. — А ты мне доказываешь, что я не прав!

— Прав, не прав… Какая разница посаднику, коли это новгородских дел напрямую не касается? Выгоды у него с вашего раздора никакой, так что совать свою голову между жерновами ваших родов ему вовсе не резон. Лишь бы замятня между концами и улицами не учинилась, а до иного ему и дела нет.

— Это почему? Если рассудит по правде, то его чести это лишь на пользу!

— Ох, Завидка, путаешь ты справедливость и эту самую Русскую Правду, сиречь покон Ярослава и детей его! — задумался Свара, припоминая все разговоры, которые в его присутствии вели воевода и полусотник. — По этой правде любую обиду, учиненную нам, можно вовсе за пустое место считать. Отчего так? Понеже мы для вас не наемные варяги и даже не колбяги,[159] кои в сих грамотках прописаны, а просто чужаки, которые живут по иному покону! А ты причинил обиду новгородскому вятшему боярину! Вдумайся! И очнувшись, он тебя не прикончил лишь из-за твоего отца и других мужей вашего рода! Да-да, именно из-за боязни навлечь их гнев на себя и своих родичей! Они ведь за твою жизнь кровью спросят и не посмотрят на все писанные князьями законы! Понял? Так что прими не самый глупый совет: пусть батюшка твой обиженному купцу такую виру заплатит, дабы он про свою месть забыл бы во веки веков!

— Этот не забудет… — Молодой новгородец удрученно покачал головой. — Он хоть со Славенского конца, но род свой ведет от свеев.[160] У него и имя от тех же корней: Акун, или Хакон, высокорожденный. А они зело памятливые на такие дела…

— А почему один из концов Новгорода Славенским зовется? — вмешался Тимка, сонливость которого после возобновления разговора сдуло в один миг. — Ведь и на других концах славяне живут?

— Что за славяне? — искренне удивился Завидка, недоуменно подняв брови. — Не ведаю про таких. Или ты словен так называешь?

— Как это не ведаешь?! — стал возмущенно озираться по сторонам Тимка, не встречая поддержки. — А кривичи? А поляне в Киеве? А древляне, дреговичи? А уличи и вятичи? Это что, по-твоему, не славяне? У них другой язык?

— Не понимаю, о чем ты речь свою ведешь… — поморщился Завид, больше обеспокоенный подтверждением со стороны старшего из присутствующих ветлужцев, что нажил себе долгосрочные проблемы из-за своего вспыльчивого характера. — Это все разные племена, хоть многие из них от одного корня идут. Но не все! А словенский язык… — новгородец покосился на Свару и на встрепенувшихся мальчишек. — Если есть желание и в сон не клонит, то могу и рассказать, от кого он идет, а заодно и про становление города нашего.

Бурная радость молодого поколения и снисходительные кивки двух старших воев заставили Завида немного приосаниться, дабы хоть немного соответствовать образу степенного мужа:

— Кхм… рассказывать буду, как батюшка заповедовал… вот. После потопа трое сыновей Ноя — Сим, Xaм и Афет — разделили всю землю. Симу достались страны на восходе, Хаму — на полудне, а Афет принял запад и полунощные страны. Но был в то время един народ и един язык. Однако умножились люди на земле и замыслили они создать столп до неба рядом с городом Вавилоном. Строили его сорок лет и никак завершить не могли. Посмотрел Господь Бог на сии деяния, рассердился и смешал народы и языки, разделив на семь десятков и еще два, а потом рассеял их по всей земле. От сыновей Афета пошли норики, иже суть словене, и разошелся язык их по разным племенам.

Если Русь брать, то по полянам, что сели по Днепру, по древлянам, кои осели рядом в лесах, а также между дреговичами, что расположились между Припятью и Двиной. А еще по полочанам, что прозвались по имени Полоты, притока Двины, и по северянам, кои живут ближе всех к половцам: по Десне, Семи и Суле. Все эти люди словенского языка, но не суть словене. Кроме них в Афетовой части осела русь и всякие другие племена: меря, мурома, весь, мордва, заволочьская чудь, пермь, печера, ямь, югра, литва… А к Варяжскому морю прибилась чудь и ляхи с пруссами. Все эти земли на восходе доходят до пределов Симовых, до тех же булгар. А еще в Афетово колено входят: варяги, свеи, урмане, готы… Еще англяне, что по сути своей даны, а также галичане, римляне, немцы, фряги… Все последние селятся на западе, а на полудне соединяются с племенем Хамовым.

— Кха… — прокашлялся Свара, который уже начал видеть выгоду от такого разговора. От того, как преподнесет молодой воин всем известную историю, можно было сразу понять, что за мысли обуревают его самого и весь его род. Надо было лишь подтолкнуть Завидку к той части, которая касалась его самого напрямую. — Как бы про сам Новгород послушать, а уж про пределы чуждых нам земель не больно и знать охота… — Однако такая речь вызвала недовольство остальных слушателей, и Свара в итоге махнул рукой, оставляя рассказчику говорить, как заблагорассудится.

— Так вот, о Новгороде… — все-таки перебрался к сути тот, прислушавшись к мнению вятшего ветлужца. — Издревле там жили весь и чудь, еще в те времена, когда Волхов тек вспять…[161]

— Неужто вспять? — послышался едкий смешок от Пычея, с другой стороны костра.

— А и вспять, — делано обиделся Завид, явно предполагая такую реакцию на свои слова. — Ходят такие сказки среди нас. В далекие времена на полунощи таял ледник, и вода высоко в Ладоге стояла… Так высоко, что Волхов обратно в Ильмень тек, но мы таких чудес не застали. Всего лишь около четырех сотен лет тому назад явился наш род кривичей на Новгородскую землю. Часть осела около Плескова[162] и Ладоги, а часть осталась около нынешнего Полоцка и Смоленска. Хотя, надо признать, никаких городов в те времена тут и в помине не было. Кха… Изначально шли мы от границ с Римом, а потому были не нищие, да и мастеровыми людьми были богаты. Ту же оставленную ныне крепость[163] в низовьях Волхова именно наши зодчие перестраивали — по всем канонам ромейским. У местных племен ее вначале отбили, а потом уже и свою воздвигли. На пять саженей вверх ее стены возвышались, да не простые, а каменные!

— Это что за крепость? — заинтересовался Свара, получив полезные сведения от разговорчивого новгородца. — Не та ли, вместо которой ныне Ладожский городок стоит?

— Ладогу чуть повыше на Волхове построили, да и на другом берегу. А от той крепостицы просто вода ушла, да и пожгли ее чуть позже, поэтому никто восстанавливать ее в нынешние времена и не стал. А саму Ладогу строили голтандцы или свеи как раз через полста лет после постройки нашей крепости.

— Готландцы… Что они там делали? Из варяг в греки ходили? — Глава воинской школы недоверчиво покачал головой, спрятав хитрую ухмылку в своих усах. — И что с ними потом стало?

— Скорее, из варяг в персы… В Днепр легче через Западную Двину пройти волоком. Да и вряд ли они про водные пути в Царьград знали в те времена. Просто жили, торговали с нами понемножку. А что стало? Немного им было отмеряно на этом свете. Через десяток лет до этих мест добрались словене…

— И что?

— Вырезали всех, а сам город спалили.[164] Уж не знаю, что они против северных людишек имели, но не жалели из них никого. Шли словене из дунайских земель вдоль всего поморья, где ныне близкие им бодричи сидят и ляхи. Тоже от границ с Римом, а погнали их оттуда то ли волохи, то ли авары… За давностью лет и не упомнишь. Люто шли, городища у полоцких кривичей сжигали, с другими племенами резались, но вырвались в те места, что по нраву им пришлись и где враги не могли их достать…

Свара покачал головой и задумался: «Языком Завидка славно чешет, да и грамоте разумеет… Не поскупился купец, дабы обучить сына своего, значит, любит. И скорее всего, придет за ним лично. А уж дальше дело воеводы с человеком, носящим золотой пояс, дружбу завести. А оная нам ох как не помешала бы! А то так и придется с новгородцами резаться до скончания веков… Точнее, до нашего скорого конца».

Ветлужец немного повеселел, припомнив, что Тимка просил пристроить Завидку младшим наставником к ним в школу. Правда, та располагалась рядом с домницей, куда новгородцев совсем не хочется допускать… Однако с купцом золотой сотни сказка про товар из заморских земель не пройдет, так что в любом случае придется раскрываться. В общем, пристроить молодого воина к неоперившимся мальцам было бы не самым плохим исходом. Вдруг надумает да и останется с нами надолго, раз в Новгород ему путь заказан. Решив про себя, как ему поступать с купеческим сыном, Свара вернулся к разговору и переспросил рассказчика о словенах. Тот лишь пожал плечами:

— В какие места? Нас они потеснили и осели на обширном пространстве между Ильменем и Ладогой. Правда, землица там худородная, но другой мы не отдали бы без большой крови. А этой вроде и не жалко. В любом случае лучше малого лишиться, чем род свой в бесконечных войнах губить… Вот с той поры племена наши стали жить бок о бок, ссор не искали, но… бывало всякое. А через некоторое время и пути-дорожки нашлись в Днепр и Волгу. Точнее, как нашлись? Те же свеи, урмане и готландцы их натоптали. Одних словене вырезали — другие пришли. Торговцы и разбойники они по натуре своей — кому же еще неведомые дороги познавать? Но и мы с этого свой кусок имели: словене в Ладоге, а наш род дальше на волоках. Пока вода высоко стояла, то морские суда еще могли кое-как по Волхову подниматься, а потом… Через те же пороги пройти надо? Надо. Разгрузить, погрузить все товары на речное судно! А сами эти плоскодонки не тащить же по морю вместе с собой! Можно на месте сделать, поэтому и это дело к нам в руки попало… Так и жили, пока вновь не пришли свеи или даны.

— Это уже при Рюрике было? — не выдержал Тимка, которого все время толкали в бок любопытствующие друзья, сами не решающиеся прервать рассказчика.

— Нет. С прихода словен два или три поколения сменилось, а до Рюрика еще два или три десятка лет оставалось. В общем, пожгли пришлые варяги Ладогу еще раз, а немного погодя и всю землю стали к рукам прибирать, на волоках свои городища ставить. Выход к хазарам и булгарам уже был, как и в Царьград, так что восточное серебро от арабов хлынуло в свейскую Бирку, где у викингов главное торжище было. А уж глядя на звонкие монеты, и другие из них на нашу землю глаз положили, пытаясь со всех окрестных племен дань тяжкую взимать. Не только с кривичей и словен, но и с чуди, веси… даже мерю под себя стали забирать. А вот кто… Осталась лишь память про свейского конунга Эйрика Анундсона, который у нас в Гардарике всюду ходил с боевым щитом. Не только нас, но и эстов, сумь под себя подмял…

— Кхм… В наших землях в эти времена как раз хазары лютовать начали, — вмешался Свара, пользуясь перерывом в речи новгородца. — С полян, северян и вятичей стали брать по серебряной монете и бели с дыма. А слухи ходили, что под белью они вовсе не белку имели в виду, а девиц непорочных…

— Так и викинги этим баловались, — согласился Завидка со степенностью умудренного мужа. — Да не просто баловались, а жили этой торговлей. Что у нас было взять? Меха да девицы… Это и забирали, а потом свозили в полуденные страны.

— И что? — возмущенно пискнул Тимка, надорвав в праведном гневе ломающийся голос. — Наши им так безропотно все отдавали?

— С каких это пор тебе новгородцы и их нынешние данники нашими стали? — Свара усмехнулся, теребя пальцами усы, но неожиданно заметил, как у Тимки глаза стали наливаться бешенством. Решив не прерывать содержательного разговора детскими истериками о несправедливости жизни и о делении на своих и чужих, он начал сглаживать беседу: — А вот многочисленные курганы находников[165] на наши земли я и сам видел — не столь и безоблачна у них жизнь была. — Увидев недоумевающие лица мальчишек, он добавил: — Знатных викингов в курганах хоронили. Внутри каждого ставили сруб, где рядом с погибшим клали оружие, в его ногах взнузданного коня, а иной раз и любимую наложницу, да не одну. Уходило их на Русь много, а вот возвращалось…

— И у нас тоже есть такие курганы, — опять согласно кивнул Завид. — И рядом с Ладогой, и под Смоленском. Где викинги сидели на водных путях, там и хоронили их по обычаям северным. Такое сразу заметишь, понеже обряды наши изрядно отличаются. Мы ведь раньше сжигали покойника на стороне, а остатки приносили к будущему кургану в урне. Да почти все на Руси так делали, отличия лишь в мелочах были. У тех же вятичей, к примеру, до сих пор прах кладут в деревянную домовину. Правда, насыпав курган, кольцевую оградку из деревянных столбов ставят вокруг, а не валуны кладут, как у нас.

— Ты давай про Рюрика, — еще раз напомнил Тимка, которого в этот момент интересовали героические свершения предков, а не их захоронения.

— А про безропотную отдачу услышать уже не хочешь? То-то же… Легенда это, но в каждой сказке есть доля истины, вроде так? Говорят, что был у нас князь Буривой… вроде из словен, но точно не ведаю какого племени. И вел он тяжкую войну с пришлыми викингами, и победил их во множестве, овладев всей Биярмией до Кумени.[166] Но при оной реке он был побежден, сгубив все свое воинство. А северные люди еще сильнее дань на всех возложили. И не только на окрестные племена, но и на тех своих купцов покусились, кто уже в землю нашу врос и лишь торговлей занимался, а не виками, сиречь разбойными набегами. Однако остался у старого Буривоя сын Гостомысл, которого люди у него испросили к себе для защиты. Справился тот, и изгнали всех пришлых злодеев, однако успокоения нам это не принесло. Так и продолжали они лезть в эти земли, будто медом им тут было намазано. А уж после смерти Гостомысла, когда в наших местах усобица началась… Люди говорят, что случилась она из-за голода, который в киевской земле начался. Землица у нас самих худородная, как я уже об этом сказывал, так что…

— И никого не нашли, кто ваши раздоры мог бы успокоить? — вмешался Свара.

— Было у Гостомысла четверо сыновей, да никого к тому времени не осталось. Или болезни сгубили, или молодыми в боях полегли.

— И призвали Рюрика? — в третий раз не выдержал Тимка.

— Сначала собрались старейшины от всех окрестных племен и решили для прекращения раздряги призвать князя со стороны: от хазар, полян, дунайцев или тех же варягов. Уж не знаю, было ли у нас такое слово в те времена, поскольку оно из ромейского языка идет и означает «давший клятву», но… Силу варяжскую все видели, поэтому послов к ним и отправили. Правда, некоторые говорят, что матерью у Рюрика была Умила, дочь Гостомысла, но я… Не верю я во все это, да и у бодричей те же самые легенды рассказывают. Может, оттуда эти сказки и к нам на Русь пришли вместе с Рюриком, который в тех землях как раз дела свои вел… А теперь князья киевские его в основатели рода записывают, дабы свое древо из самых глубин вывести! Какой он был славный, да как он со своими братьями всех нас помирил! Да не было у него никаких братьев, как монахи иной раз вещают! Никакого Синеуса и Трувора! В сагах поется: «Hrorekr ok sinn hús ok trú vári», что означает: «Рюрик со своим домом и верными воинами». Мнится мне, что наши старейшины из-за голодной смуты и того, что хазары мерю к рукам стали прибирать, просто решили выбрать того, кто этим иудеям мог противостоять. Или они еще не были тогда иудеями? Не упомню… Вот и выбрали из всех ярлов самого сильного, попытались с ним сговориться о службе и оговорили кормление его дружины. По слухам, звали его Рорик Ютландский, и был он славен своими делами, помимо того что предки его правили у данов в Хедебю. Почти двадцать лет Рорик воевал за отобранный у него лен то ли во Фрисландии,[167] то ли где-то рядом. Где это? Где-то за бодричами.

Говорят что, в конце концов, он добился своего и вернул себе город Дорестад, но тот сразу смыло сильным наводнением Рейна, а сама река сменила свое русло. Все потерял! А тут наши старейшины со своим предложением… И делать особо ничего не надо: лишь смуту пресекать да от лихих людей наши племена беречь. А какие просторы для торговых дел! И пусть, что все под себя подмял, а его потомки поднялись на серебре восточном, зато и мы в покое зажили. Сколько лет до того люд наш страдания претерпевал от набегов лихих? А при Рюрике стало спокойнее. Не сразу, но стало. Сначала он на два года в Ладоге осел, а потом городище себе срубил у волховских истоков на острове. А рядом с такой силой и наш Новгород вознесся, но это гораздо позже было. Сначала там всего три поселения стояло: наше, словенское и чуди. Вот от этих селищ и пошли концы нашего города.

— Значит, не в полное владение Рюрику себя отдали? — заинтересовался Пычей таким раскладом дел.

— Нет! Упаси боже! В дела его торговые наши вятшие люди не вмешивались, да и дань с чужих племен он сам получал. Однако серебро со своих земель мы сами собирали, а ему лишь часть оговоренную выделяли. Мнится мне, что именно из-за этого после его смерти Олег Вещий подался в Киев! Хотел получить тот город в полное свое владение: не хватало ему власти у нас… А Новгород лишь Ольга сумела примучить дань русам выплачивать. Но свободу новгородскую до сих пор князьям приходится блюсти, иначе получится, что они против слова своего предка пойдут и его память своими делами замарают. Так что свой ряд Рюрик выполнил исправно, а какого он рода-племени — дело десятое. Да и войско у него было самое разношерстное… И из свеев, и из бодричей, и из вагров он его набирал! Но большую часть составляли урмане,[168] сам Олег Вещий был из них. Мнится мне, что лишь данов не было, против которых он люто сражался, дабы вернуть свои старые владения. А как вы сами думаете, какие люди у него за два десятка лет непрерывной войны должны были собраться? Когда ни дома, ни доходов от него… Самые разные, живущие этой самой войной. А вот кому он мог доверять… Только клятвенникам верным, сиречь варягам. Вот кто ему клятву дал, тех он по торговым путям и насадил. А кто бы на его месте по-другому поступил? Серебро мошну не оттянет, за него надо побороться. На тот же Полоцк при нем киевляне зачем ходили? Те самые Аскольд и Дир? Запер им Рюрик выход в Варяжское море[169] через Двину и Нарову, что из Чудского озера вытекает. А еще и Смоленск под свою руку взял, посадив своих воев на волоке между Капслей, притоком Двины, и Днепром. В общем, все, что на Руси тогда случилось, было борьбой за торговые пути к арабскому серебру. Так я мыслю…

«А мальчонка-то соображает! Не только чужие слова повторять умеет… — задумался Свара, когда вокруг потрескивающего костра установилась тишина, прерываемая шепотками переговаривающихся мальчишек. — Пусть не все в его рассказе правдой является, но кто за столько лет теперь может все доподлинно знать? Того же Рюрика взять… Может статься, что он вовсе ворвался в истощенную войной и голодом землю без всякого зова, а? Или даже не был почтенным предком наших князей? Помнится, Радимир упоминал, что за написанием летописей Печерской братией князья ой как следили. А ныне Владимир Мономах сидит на киевском столе без всякой очереди, лишь по зову вятших бояр и купцов этого города. Нет, из всех нынешних князей он больше всех уважения заслуживает, поскольку радеет за Русскую землю, но… Почему бы ему ради детей своих не поправить летописи и не добавить, что первый владетель на Руси тоже был призван, а?

А взять пересказ Радимира одного из списков «Слова о законе и благодати», который был написан самым первым русским митрополитом Иларионом, жившим при Ярославе Мудром! Кого в нем восхваляли? Великого князя земли нашей Владимира, что был внуком древнего Игоря и сыном славного Святослава? А где тут Рюрик, основатель рода? Как можно забыть первого предка?! И кто может прояснить, как все было на самом деле? Варяги? Ныне это обычные наемники, которые родства не помнят и приходят на Русь службу просить, как в былые годы их предки искали ее в Царьграде… Потомки сподвижников Рюрика? Эти если и помнят, то клещами у них правду не вытянешь, поскольку князья наши излишне болтливые языки мигом укорачивают. А близкого знакомства, дабы узнать истинные деяния предков наших, у меня нет… Да и зачем мне все это? Чтобы олухом не выглядеть в разговорах воеводы и полусотника? Вроде таким не выставляют… Скорее из-за того, что чуть-чуть поднялся и сразу задумался о судьбах детишек, что сидят передо мной ныне. Старею, что ли? А может, тревога меня одолевает, оттого что Иван постоянно твердит, что князья наши передерутся меж собой и окажутся беззащитными перед любым врагом? Так издавна они за чубы друг друга таскают, и живем пока.

Тогда что мне даст знание о становлении Руси? Арабское серебро кончилось уже давно, и нового не предвидится. Может, из-за этого и нелады у нас на Руси? Цели нет, врага общего? Как в старину было? Если чешутся руки и мошна пустая, то собирай задругу,[170] объединяйся с другими ватажками и иди привечать царьградских жирных курочек. Как говорится, целовать до последнего перышка… А ради лакомой добычи из ромейских провинций даже с чужаками можно договориться! А кого еще щипать? У соседей, кроме глиняных плошек, и нет ничего… А теперь? Все поделено между князьями, у каждого синица в руках, а журавль… Какой он должен быть, чтобы разные люди объединились ради одной цели? Золотой? Или, как говорит Иван, безумно красивый, чтобы при взгляде на него у всех захватывало дух?»

— А? Что? — Свара очнулся от своих мыслей, как только понял, что его спрашивают во второй или третий раз. — Про что рассказать? Почему Русь так назвали? Так по имени русов… Кто они такие?

Тревожный свист оборвал разговор и заставил встрепенуться не только сидящих у костра, но и всех спящих воинов. Лагерь мгновенно стал похож на разворошенный муравейник, который ощетинился в разные стороны бойцовыми особями, чтобы найти надвигающуюся опасность. Огонь был тут же завален влажной подстилкой из листьев и еловых иголок. Густой дым, сразу поваливший в разные стороны, стал едко забираться в глаза, и так ничего не видящие в ночном сумраке после яркого света. Короткими командами Свара выстроил полукруг в сторону речного берега, отослав мальчишек с самострелами за спины ратников к плотной стене таежного леса. В напряженной тишине прошла минута, другая — и слабый свист, на этот раз успокаивающий, прорезал ночную тишину. Однако Свара тут же рыкнул на начавших расслабляться подчиненных:

— Не тот свист! Звук не тот! Всем стоять!

Опять потянулись мгновения, но через некоторое время неровные шаги двух человек нарушили тишину стоянки. Проблеск лунного света высветил дозорного, который тащил кого-то на своем плече, однако разглядеть лица незнакомца пока не мог никто. Лишь тяжелое прерывистое дыхание страдающего от боли человека явно слышалось от приближающихся людей.

— Гондыр! — вдруг охнул Свара и стремглав помчался на помощь. Все остальные на этот раз остались на месте, кроме любопытных мальчишек, высунувшихся из-за строя. Однако тех сразу приструнил Пычей, резким окриком вернув их за спины ратников. Добежав до раненого, который был без кольчуги и имел при себе лишь нож за поясом, старший из ветлужских воинов уложил его на землю и сразу же стал требовать сведений:

— Погоня есть? Где остальные?

— Не шуми… Новгородцы, около двух десятков. Но мы вроде оторвались и стали лагерем в пяти поприщах отсюда вверх по реке… — Вздох облегчения накрыл стоявших воинов, но Гондыр тут же продолжил: — Сам я за помощью в черемисское поселение пошел и в темноте с бревна так сверзился, что ногу подвернул, и часть пути чуть ли не ползти пришлось. Свара… — Тяжелое дыхание на миг прервалось, и удмуртский десятник судорожно вздохнул: — У меня двоих порезали насмерть, и еще с десяток раненых. И это притом что мы два дня не спали и почти не жрали… Ох как же мне повезло, что на вас я наткнулся!

— Э! Так у тебя всего восемь воев…

— Еще черемисов считай и почти десяток мерян, кои к нам прибились. Так что не обознайся ненароком в темноте…

— Какое-то поселение мы за час до темноты минули, но оно нам ныне ни к чему. Нашего десятка и ребятишек с самострелами будет достаточно, чтобы новгородцы обходили всех нас стороной… Ну хотя бы три раза подумали, прежде чем наброситься. Покажешь обратную дорогу?

Гондыр попробовал подняться, но тут же охнул и упал на спину.

— Радка! — обернулся Свара. Светлый полушубок мелькнул на фоне черного леса, и девичья фигура бросилась на колени перед упавшим удмуртом. Неприметная до этого момента, всю дорогу молча готовившая еду и штопавшая поврежденную одежду, Радка стала тут же раздавать указания и в первую очередь потребовала огня. Сняв обувку, от лыковой подошвы которой почти ничего не осталось, и размотав онучи, она задрала вверх штанину портков и стала осторожно ощупывать ногу.

— Справишься, девонька? — осторожно спросил Свара, испытывая к молодой знахарке противоречивые чувства. И тут же скривился, увидев отрицательное покачивание головы. Но, когда он попытался отодвинуть ее в сторону, чтобы самому посмотреть опухшую ногу, Радка его одернула, невзирая ни на какие авторитеты:

— Ты мне поможешь! Берись тут и тут, а я тебе покажу, куда надо тянуть. У меня самой сил не хватит… Тимка, Гондыру палку в зубы! Давай!

От резкого рывка раздался щелчок, удмуртский десятник со стоном вскинулся и потерял сознание. Бросившаяся к нему Радка уже основательно ощупала ногу, а потом что-то достала из протянутого ей Тимкой кожаного мешка. Пахнуло дегтем, и молодая знахарка стала накладывать на поврежденное место плотную повязку, после чего повернула покрытое капельками пота лицо к главе воинской школы:

— Сустав встал на место, но в ближайшее время ногу тревожить нельзя… Или тут его оставляй, или командуй рубить слеги для носилок!

Свара, открывший было рот для отповеди зарвавшейся в своих словах девчонке, неожиданно для себя тут же его захлопнул. Причем сам не понял, что послужило этому поводом: то ли воспоминания об обвисшем теле Радки, которую вынесли из новгородского ушкуя, то ли угрюмый взгляд Тимки из-за ее спины. А может быть, тот факт, что с первым порученным делом она справилась: Гондыр уже очнулся и подтвердил, что боль начала спадать. В итоге, кивнув девчонке, Свара просвистел общий сбор, и через некоторое время весь отряд двинулся вверх по течению лесной речки на поиски лагеря с ранеными.

Лишь тусклый свет молодого месяца изредка освещал обрывистый берег, вдоль которого почти на ощупь передвигался передовой дозор и следующий за ним отряд. Почти треть из основной массы идущих людей казалась излишне низкорослой и щуплой, но, как и остальные, отсвечивала в слабом лунном сиянии металлическими отблесками кольчуг и шлемов. Скидок на возраст мальчишкам не было: раз надел доспех, то тяни лямку наравне со всеми, какая бы тяжесть ни придавливала тебе плечи и как бы ни был труден путь. Из-за темноты они пробирались достаточно долго, то и дело сверяясь с лежащим на носилках Гондыром. Огня не зажигали и старались без необходимости не шуметь. Однако, несмотря на то что каждый шаг отряда тщательно выверялся, развязка оказалась неожиданной.

— Это что за лешие темной ночью по лесным тропкам шляются? — прервал «идиллию» ночного перехода резкий окрик в тот момент, когда растянувшаяся колонна прошла почти две трети пути. Свара лишь грязно выругался в сторону бегущего назад дозора, сопровождая свои высказывания командами, перестраивающими редкую цепочку растянувшегося воинства в более плотное построение. Неприятель застал ветлужцев на небольшом открытом пространстве, вытянувшемся вдоль крутого берега лесной речки шагов на тридцать — сорок. Деревья, укутанные плотным подлеском, сплошной стеной окружали поляну и подступали на ее краях почти к самому обрыву, оставляя там совсем узкие проходы для того, чтобы выбраться из западни. Времени на то, чтобы убежать по этому пути, у ветлужцев не было, да и никто бы не поручился, что там не стоит противник со снаряженными луками. Бросаться в темную воду за спиной не хотелось, потому что была огромная вероятность, что из реки в полном облачении никто не выберется. Поэтому окруженному отряду оставалось лишь смыкать свои ряды, не обращая внимания на то, что из-за деревьев в любой момент может последовать вражеский залп. А то, что ветлужцы попали в окружение, выяснилось через мгновения.

Когда последний щит занял свое место в полукруге его воинов, Свара соизволил обратить внимание на плотный силуэт, скользнувший из-под елового полога в его сторону. А специально для того, чтобы попавшие в засаду ратники не наделали глупостей, от окружающих поляну деревьев на короткий миг отделилось несколько теней, сопровождая свои движения показом растянутых на мгновение луков. Блеснувшие кое-где наконечники стрел лучше всяких угроз заставили ветлужцев еще плотнее сдвинуть свои ряды.

— Ах, это ты, Свара! Со своими щенками… — продолжил свою речь незнакомец, негромко смеясь и подходя ближе.

— Что-то не признаю тебя, недобрый человек! — рявкнул в ответ переяславец, шагая ему навстречу. — Назвался бы, прежде чем народ пугать!

— Я его знаю! — Из ветлужского полукруга шагнул вперед Завидка и, подождав, когда за ним сомкнулись щиты, подбежал к Сваре: — Это Осип, человек Якуна.

— Вот оно что… И что тебе от нас надобно, Осип?

— Да ничего, — опять донесся хриплый смешок от новгородца. Однако, подойдя ближе, тот заговорил совсем негромко: — Хотел я сразу вас стрелами посечь, да углядел Завидку… Так что его благодари, Свара. — Осип обернулся к молодому воину и перешел на шепот: — Батюшке твоему, Костянтину Дмитричу, поклон низкий… если выживешь. Шел бы ты в круг сызнова, а то Якун скоро будет тут, и если ему кто передаст, что я остановил ваше избиение из-за тебя, то… несдобровать нам всем. А так может и не заметить, дав вам путь свободный в сторону обратную…

Завид молча кивнул и вернулся в полукруг, встав с одной из его сторон на краю речного обрыва.

— Думаешь, что посечете нас теперь, Осип? — начал пробовать новгородца на прочность Свара, но тот только усмехнулся и перешел на свой обычный смешливый тон:

— А как Якун скажет, так и будет! Ты храбро бился в круге около своего селения, ветлужец, но тебе с такой раной не нам в эту ночь противиться. А остальные для нас вовсе на один укус. У вас одна надежда выбраться живыми — вернуться назад. А чтобы мы вам поверили — оставишь себя в заложниках.

— Кха… А остальные? Удмурты и черемисы? — Окольчуженной рукой Свара попытался почесать себе бороду, но волосы забились в железные колечки перчатки, и ему пришлось сильно дернуть, чтобы оторвать от лица руку.

— Смотри, оставишь себя без бороды раньше времени. — Этот забавный факт Осип неожиданно прокомментировал с серьезным выражением лица. — Погоди чуть, потом будешь волосы на себе рвать… Когда мы ваших удмуртов на рассвете порешим. Да ты не злись, Свара, мне ведь до них дела нет. Те ваши воины хоть и заслуживают всяческого моего уважения, но уж очень сильно они досадили Якуну, так что… А вот и он.

Вынеся из густых колючих зарослей свое массивное тело, новгородский купец почти сразу же возложил руку на плечо своего подчиненного и с ревом задал вопрос, которого тот так не хотел услышать:

— Почему запретил стрелять и где этот сукин сын?! Что молчишь?

— Так сам же мечтал его взять живым! — стряхнул со своего плеча чужую длань Осип и добавил, обреченно махнув в сторону ветлужцев: — Потом с меня бы спросил за то, что наказа твоего не исполнил! Вон он, с краю стоит…

— Вся эта падаль пускай катится обратно, а Завидку мне лично притащишь! — гаркнул Якун и развернулся, чтобы уйти в лес, однако был остановлен возгласом Свары, который уже кипел от нарастающего возмущения, что его так вызывающе проигнорировали.

— Ты уверен, купец, что я тебе его отдам? — протянул глава воинской школы, не желая потерять лица перед своими воинами.

— А что, стоя под прицелами моих лучников, ты еще смеешь на что-то надеяться? — Якун сначала подслеповато прищурился, но как только узнал еще одного своего обидчика, в глазах его запылала неподдельная радость. Невидимая в темноте, но проявившаяся в интонациях. Однако, прежде чем заговорить, он оглядел стоявших в полукруге ветлужцев. — Вот удача… А я и подумать не мог, что такое бывает! И детвору свою привел? Уже в кольчугах? Стало быть, не осталось у тебя вовсе воев, Свара… А баб с тобой нет? Жалко… Ан нет! Есть одна, молодая да пригожая! Вон, хоронится за спинами ратников. Ох, обнищал ты людьми, ветлужец! Даже девок в свою рать берешь!..

Пока купец выражал восторг по поводу своего везения, глава ветлужцев обреченно вздохнул и начал прикидывать, стоит ли ему бросаться в самоубийственную атаку на двух стоявших перед ним новгородцев. С одной стороны, на речном просторе вся его рать будет на прицеле вражеских лучников, а с другой… может, кто-то и успеет удрать? Те же мальчишки… Или лучше всем броситься вперед, на стрелы? А может, отдать им Завидку? А остальных выкупить? Однако через мгновение Свара понял, что это бесполезно, потому что все их доспехи и серебро в любом случае достанутся новгородцам. Он сам, как последний дурак, привлек к себе внимание и обрек своим длинным языком всех ветлужцев на гибель. Рука уже дернулась к оголовью меча, но ее движение было остановлено задорным мальчишеским голосом:

— Считай, Свара! — Тимкины слова прервали не только планируемый отчаянный бросок главы воинской школы, но и речь купца, остолбеневшего от неожиданных слов со стороны какого-то недоросля, который тем временем продолжил свою фразу. — Считай, за кем сила! Как сам нас учил!

Свара недоуменно обернулся и, увидев, что тащит в своих руках Тимка, прикрытый с одной стороны щитом Мстиши, поперхнулся и закашлялся. Однако через мгновение совладал с собой и повернулся в сторону все еще недоумевающего купца:

— А тут и считать нечего… Хочешь вовсе всех людей лишиться, Якун? Так давай, попробуй! После этого мальца нам останется лишь добить вас…

— Да ну? — Якун искренне расхохотался и вновь собрался шагнуть в сторону леса, чтобы через пару шагов скрыться за деревьями. Однако его задержал Осип, тяжело положив руку на плечо купца.

— Якун, именно этот мальчишка побил всех твоих воев под стенами Переяславки. И именно этим самым… небесным громом, о котором столько разговоров потом ходило! Ты можешь думать все, что хочешь, но после первых раскатов… в общем, ты рискуешь остаться один, даже если он положит не всех из нас!

Ощутимо напрягшийся купец судорожно взглянул на длинный темный предмет, черные зрачки которого глядели прямо ему в лицо, и сипло поинтересовался у своего подчиненного:

— Уверен? И что ты мне предлагаешь? Уйти и не трогать этих ублюдков? Не добить церемисов, к которым они могут прийти на помощь?!

— Не гневи Бога своей удачей, Якун! Дальше уже некуда! — так же глухо ответил ему Осип. — Захарий нас будет ждать лишь до полудня, а до того места еще топать и топать…

Медленно отступая вбок от разгоряченных спором новгородцев, ветлужский отряд дошел до дальнего края поляны, настороженно посматривая в сторону леса, втянулся в проход и по отмашке Свары сорвался с места. Не разбирая дороги, ратники помчались вдоль берега, проламываясь телами сквозь стоящие на пути заросли подобно кабаньему стаду. Ни возможная засада, ни риск сломать ногу в прибрежном буреломе не могли остановить порядком перенервничавших людей. Сбиться же с намеченной дороги им не позволила река, вдоль которой они и бежали. Крик купца, крушащего в порыве злобы своим мечом еловые заросли, еще стоял в ушах тяжело дышащих ратников, когда они встретили дозор удмуртов и вывалились на поляну, где лежали раненые. Свара знаками разослал часть воев на усиление охраны и обернулся к попадавшим без сил на землю мальчишкам, лица которых были исцарапаны ветками в кровь. И Тимка, и Мстиша, и даже гораздо более взрослый и подготовленный Завидка тяжело рухнули на опавшую хвою, провожая удивленными глазами Радку, у которой хватило сил броситься к раненым.

— Да, такое бывает лишь раз в жизни!.. Будет что за чашей с медом морозной зимой обсудить… — хрипло заметил Свара и тут же обрушился на распластавшихся по земле пацанов. — Чего разлеглись?! Или тяжелы для вас кольчужки, чтобы в них резво бегать? А я ведь еще и Гондыра на закорках тащил половину пути! Ничего, дайте срок… Вернемся домой — и я вас только в них гонять буду! Уф-ф… — Распалившийся ветлужец прошелся мимо поднимающихся отроков и неожиданно спокойным тоном обратился к Тимке и Мстише: — Слушайте, ребятки, вы вроде рядом со мной стояли. Не показалось вам, что этот Осип на прощанье нам подмигнул, а? Вот как… Значит, не почудилось.

* * *

Минуло уже больше полутора суток с того момента, как на небольшой лесной поляне соединились ветлужские силы. Будто в кошмарном сне прошла первая ночь, наполненная запахом крови, дымом костров и пронзительным тревожным чувством опасности, которое снедало всех ветлужцев без исключения. Точнее, всех тех, кто был в сознании, а их оказалось не так уж и много. Большинство из ратников Гондыра, кто еще стоял на ногах к моменту прихода помощи, стали засыпать прямо на месте. Так что на воинов Свары сразу возлегло охранение лагеря, а большую часть мальчишек Радка привлекла себе на помощь, и они поддерживали огонь, таскали воду и кипятили отвары. В общем, занимались всей рутиной, начиная от сбора дров и кончая перетаскиванием спящих воинов поближе к кострам. Исключение составил лишь Тимка, которого новоявленная сестра милосердия решила использовать в качестве личного помощника из-за того, что он совершенно спокойно воспринимал вид крови и абсолютно точно следовал ее указаниям. Пока Радка осматривала раненых, он сразу начал доставать из ее плетеного короба, который она таскала вместо заплечного мешка, перевязочные материалы. Точнее, чуть подсушенный торфяной мох, используемый в качестве ваты, но в отличие от нее прекрасно высасывающий гной из раны и стерилизующий ее, широкие полоски бересты в качестве бинтов и конопляные веревочки для их крепления.

Раненых было много, и перевязаны они были кое-как, так что Радке пришлось все делать заново, вновь и вновь очищая раны и штопая разнообразные порезы. Начать она хотела с самых тяжелых, но подошедший Свара к тем двоим, у кого ранение пришлось в живот и голову, ее даже не подпустил, объяснив, что даже Вячеслав не смог бы им помочь в этой ситуации. И отправил сперва к легким, внимательно наблюдая за тем, что она пытается делать. Лишь удостоверившись, что все происходит довольно быстро и без всяких женских причитаний, он отправил ее лечить перелом ратнику, неудачно подставившемуся под обух топора. Там ей пришлось возиться долго, и она вслух поблагодарила Бога за то, что умудрилась до этого момента не потратить маленького кусочка опиума, выделенного ей лекарем. Но в итоге все-таки кости соединились, Радка соорудила импровизированный гипс из лубка, который представлял собой несколько толстых негнущихся накладок из липовой коры, и зафиксировала конечность шиной из ровных плашек, неведомо где добытых Тимкой. После чего продолжила невозмутимо шить раны у своих пациентов. И это несмотря на то что зверски устала, а личный помощник был услан куда-то на разведку. Лишь в середине ночи подошедший Свара глянул на ее дрожащие пальцы и отодвинул перенапрягшуюся девчонку в сторону, взяв иголку в свои руки.

А ранним утром Мстиша и Тимка отправились в поселение черемисов на Ветлуге, чтобы привести помощь и насад для раненых. Как бы ни был Свара уверен в том, что новгородцы ушли насовсем, он все-таки не стал рисковать и уменьшать количество полноценных воинов во временном лагере. Ждать помощи пришлось долго — судно и несколько однодеревок прибыли лишь на следующий день. Однако они доставили не только людей и припасы, но и теплую одежду. Особенно пригодилась последняя, потому что к этому времени температура уже постоянно держалась на минусовой отметке, а свои полушубки большинство отдало раненым.

Пока грузился насад, пока родичи и знакомые находили друг друга и поминали павших, около одного из костров непроизвольно собралась вся местная воинская элита и основные представители окрестных племен: Свара, Вараш, Гондыр, оба мерянских старосты, которые неожиданно оказались давними знакомыми, и глава черемисского поселения на Ветлуге. Пустили чарку с медом по кругу, долго молчали. А потом как прорвало… Вначале заговорил староста местных черемисов, который единственный из всех собравшихся не знал языка ветлужцев, поэтому роль толмача выполнял его сын, Вараш. Паймета интересовало, что будут строить новые поселенцы у себя в остроге, какая помощь им будет необходима и как она будет оплачиваться? Действительно ли чужеземцы умеют делать жидкий металл, как сказал его сын, и сколько могут стоить чугунные котлы, если они соберутся купить их для себя? Сколько досок ветлужцы могут напилить за день и можно ли их пускать на набойные лодьи? Или те будут гнить в воде, в отличие от теса? И правда ли то, что кугуз разрешил ветлужцам обучать всяким воинским премудростям черемисских ратников и охотников? А оружие? А…

Свара успевал кивать, раздавать обещания и твердить, что они уже не чужеземцы, что вызывало пока лишь снисходительные улыбки. Но когда в дело вступили меряне в лице их старосты Шульца, он поднял руки и сделал вид, что сдался на милость победителям. А сам толкнул ответную речь, в которой признался, что он всего лишь воин и многого не знает. Однако по весне в эти места придут мастера, будут искать железо, ставить домницы и лесопилки. Хотите в равных долях в этом участвовать? Тогда милости просим зимой в гости — как раз все нужные для вас люди соберутся, и договоритесь к обоюдной выгоде. А еще, мол, нужны лодьи, за которые плата будет чистым серебром. Что, ваш Жум уже снял мерку с насада? Нет, суда нужны не такие, но ответить на это может лишь Иван или его кормчий, которые вернутся домой, как только встанет крепкий лед на реке… А еще ветлужцам просто необходим быстрый волок на Унжу. Зачем? Хм… Нужен! Так что окрестным жителям стоит подумать, как это лучше устроить… А уж мы поможем! Тем более у вас тут такие леса! Если поставить сюда несколько пилорам и возить на больших судах доски в Суздаль и Булгар, то такие барыши пойдут! В общем, еще раз милости прошу всех в гости зимой!

Разговор потихоньку затих, и вскоре около костра остались отирающий со лба пот Свара и Шулец, с которым он за последние сутки сошелся довольно близко, с удовольствием выслушивая от него разные байки. Мерянский староста рассказывал про то, как Гондыр вел свой поединок на волоке, как потом новгородцы подстерегли их в засаде и прошли через них как нож сквозь масло, а потом стали загонять их самих, будто подраненную дичь. Как он уговаривал прибившегося к ветлужцам Завидку отдать им в поселение медвежонка. Как тот поначалу упирался и чем все закончилось. Что было бы, если удмурты и черемисы не пришли окрестным поселениям на помощь… И вновь, оставшись наедине, Шулец вернулся к прежней теме, до сих пор не веря, что выжил после всех передряг:

— Надо же, на новгородцев попытались охотиться! Если бы не твои удмурты, то никто бы из нас не ушел… А они перегораживали звериные тропы и держались, пока мы вглубь не уходили. Нам бы по лесам разбежаться, да нельзя! Раненых полно, а среди них в основном мои люди… Мы ведь почти без доспехов были: одна кожа да бляшки железные… — Мерянин обернулся в сторону и посмотрел на суетящуюся около раненых Радку. — А девонька ваша! Вроде мы вовсе чужие для нее людишки, а она… вон как убивалась по нашим погибшим!

— Переживала… — подтвердил очевидное Свара и почему-то пустился в объяснения. — Молодая еще совсем лекарка, первый поход у нее. И первые умершие на ее руках.

— Кха-кха… — прокашлялся его собеседник и удивленно заметил: — Не слыхал я прежде, чтобы знахарки с воинами по лесам шастали. Обычно сидят по глухим избушкам и в ус не дуют… или что там у них?

— Да и у нас раньше такого не было, однако теперь… — ветлужец покачал головой и махнул рукой с самым решительным видом, пряча ухмылку в густых усах. — Воеводу буду просить, чтобы лекарь наш еще баб себе в обучение взял и с нами в дальнюю дорогу отпускал. Поядренее! А то у этой силенок еще не хватает… Ты ведь сам видел, как под утро мы помогали ей шить раны, хоть и под ее присмотром. Ну, да ничего, взгляд у девоньки острый, а рука на диво легкая и крепкая. Приноровится.

— Это ты верно заметил. А как кость она срастила моему родичу, а? Я уж думал, что руку придется резать по локоть…

— Пусть сначала в лубке походит до середины зимы, а потом видно будет… — предостерег старосту от излишнего восхищения Свара, тут же помрачневший от воспоминаний. — Я вон до сих пор щит поднять не могу левой рукой, хотя мне делал эту… опер-р… В общем, лечил меня ее наставник. Ладно, чего мы все о девке да о лекарях… С каких пор, ты говоришь, с Куженем знаком будешь?

Воспоминания мерянского старосты о былых годах Свара слушал вполуха, рассуждая про себя о неудавшемся походе, который закончился для одних только удмуртов двумя погибшими и тремя ранеными…

«Стоило ли вообще затевать эту нелепую месть, которая ничем не закончилась? — думал он. — Повезло еще, что остальные остались живы! Особенно было бы жалко мальчишек. Все, как обычно, в нашей жизни: суетимся и принимаем нелепые решения, а потом пытаемся куда-то бежать, чтобы вытащить друг друга из глубокой… скажем так, ямы. Погибли вои, которых мы с полусотником гоняли целое лето и которые стали для нас близки. С другой стороны, неужели можно было простить нападение на весь? Ох, что-то я устал думать… Надо возвращаться обратно и загружать всеми этими заботами того, кто может и должен такими вещами заниматься. Воеводу! А мне и недорослей хватит… Все! Домой!»

Глава 15

Беловежцы

До окрестностей Рязани ветлужцы добирались неполные две недели. Попутный шквалистый ветер, сопровождающий лодью первые дни, сокращал переходы между заранее намечаемыми стоянками, позволяя людям засветло устроиться на берегу и не блуждать в темноте по лесным зарослям в поисках подходящего сухостоя. А поскольку поселения, разбросанные по берегам Волги и Оки, после летнего торгового похода почти никого не интересовали, продвижение по речному пути проходило без задержек. Лишь муромский торг был удостоен ветлужцами короткого посещения, где они докупили припасов в дорогу и слегка полюбопытствовали о ценах на продаваемый товар, после чего мешкать не стали и быстрым шагом направились к себе на судно.

Правда, с отплытием пришлось немного задержаться из-за казенных формальностей с провозной пошлиной. Все в итоге закончилось благополучно, но лодью к осмотру пришлось все-таки предъявлять. Однако долгое ожидание мытника вылилось в то, что ветлужскими ратниками встречен он был довольно неласково и лишней мзды не получил. Небольшая партия посуды, взятая в качестве подарков для беловежцев, была уже давно и надежно упакована под палубой, прикрыта настилом из досок и завалена рухлядью. Не решаясь спросить водное мыто за пустующую лодью, муромский дружинник долго выяснял, куда собрались чужаки, недоверчиво покачивая головой, после чего попытался грозить карами за тайный провоз товара мимо заставы. Однако, почувствовав, что воевода чужаков уже закипает, а вооруженные ветлужские ратники начинают брать его людей в круг, мытоимец удовлетворился общими словами про Пронск и родичей, после чего собрал побережное и удалился восвояси.

После негостеприимного Мурома Рязань показалась гораздо приятнее, но скорее всего из-за того, что ее проскочили не останавливаясь. Наплевав на будущие проблемы, ветлужцы обогнули по дуге очередную мытную заставу, выглядевшую немного пустынной после шумного муромского причала, и налегли на весла, оставляя за собой деревянный детинец, вознесшийся на высоком холме, и небольшие усадьбы, раскинувшиеся у его подножия по урезу воды. В окрестностях Рязани воевода нанял проводника, и тот за три дня провел их водным путем по Прони, Пранове и Хупте. На последней из них начинался волок до Рясы, которая в свою очередь впадала в Воронеж. Именно там их провожатый, благополучно проведший судно через все речные мели, причалил лодью к огороженной изгородью деревушке, стоящей на крутом берегу реки. В селении он свел их с местным старостой, подсказал, у кого лучше нанять лошадей, и удалился с парой стершихся серебряных монеток за щекой, невнятно проговорив напоследок, что волок идет через Рясское поле.

Неизбалованные гостями местные жители тоже запросили немного, а с предоставленной ими конной тягой дорога по суше была преодолена без особых трудностей. Заранее прихватив из Переяславки тележные колеса, оси и доски, два десятка удмуртов даже не стали глядеть на неказистые местные телеги и быстро собрали в пазы достаточно большую повозку, для того чтобы взгромоздить на нее лодью. Под присмотром Ждана и Арефия, которых воевода назначил десятниками у удмуртов, сдернув их с «теплых дружинных мест» Переяславки, ветлужцы осторожно двинулись в путь. За исключением того, что лекарь из-за магически подействовавших на него слов «Рясское поле» постоянно пытался оглядеть окрестности, выскакивая на близлежащие взгорки и повторяя себе под нос загадочное слово «Ряжск», проблем у ратников не было. Места тут были безлюдные, расчищенные от леса огнища хоть пару раз и мелькнули в глубине леса, выдавая близкое жилье, но не выглядели преддверием дальних сторожевых оплотов рязанцев. Оставшийся в стороне Пронск и сама Рязань, скорее всего, и были самыми молодыми и сильными укреплениями в этих землях. Мальчишка же, сопровождавший лошадей, на все расспросы лишь молчал, уставившись себе под ноги, то ли удачно притворяясь немым, то ли по природе своей таковым и являясь. А старосту за суетой сборов просто забыли об этом спросить, так что было вполне возможно, что какие-нибудь остроги тут и стояли, но на пути рати, торящей свой путь по слегка заросшей колее, они так и не попались. Зато пернатой дичи и живности на четырех лапах было не счесть. Ветлужцы, привыкшие к изобилию своих мест, все равно не могли без восхищения наблюдать за стаями лебедей и гусей, горделиво уносящихся в южные края, и за многочисленными козами, пугливо убегающими от людей в лесную чащу. Очень часто встречались лоси, мерной поступью продирающиеся по березовому подлеску, а уж хатки бобров стояли почти на всех пригодных для их проживания ручьях. Серые хищники тоже попадались, но, сытые по осенней поре, они лениво провожали колонну ветлужцев своими колючими взглядами и не пытались примериваться к закованным в сталь воинам, как своей добыче, хотя и не очень-то спешили убираться с их дороги. Да и их человеческие собратья, среди людей зовущиеся разбойниками, не пытались нарушать покоя настороженно бредущего воинства. Возможно, сюда не ступала их нога по причине отсутствия в этих краях стоящей добычи, а может быть, этих нелюдей просто пугала столь весомая сила, неведомо как занесенная в эти места.

Так или иначе, спустя четыре дня от начала волока ветлужская лодья уже мирно покачивалась на волнах недалеко от устья Воронежа, преодолев Рясу и посетив с краткими визитами небольшие укрепленные селения по берегам реки. Искали следы беловежцев, и небезуспешно.

История переселения жителей Белой Вежи началась с того, что большую часть торков и печенегов, составлявших основу гарнизона древнего Саркела, забрал с собой Владимир Мономах, зачищая степь от половецких сил. После этого местная купеческая прослойка потихоньку начала перетекать на Русь и оседать там по разным городам. В основном она стала пополнять собой те места, где уже обосновались их земляки и выходцы из Тмуторокани, после того как данная область ушла из-под влияния киевских князей. Однако основная часть беловежцев, этническую принадлежность которых было сложно охарактеризовать одним словом из-за столетий совместного проживания выходцев из Руси и Хазарии, еще долгое время пыталась удержаться на старой торговой переправе через Дон, прикрываясь крепкими стенами Саркела. И ушла на пустующие городища в верховьях Дона лишь после того, как оказалась на острие удара половецких воинов. Указаниями Мономаха именно река Воронеж, густо поросшая лесом, стала еще одним заслоном на пути кочующих орд, поскольку новые поселенцы обладали немалым опытом борьбы со степняками, хотя воинская стезя и не была смыслом жизни для большинства осевших в этих местах.

Так что выходцы из Белой Вежи попались ветлужцам почти сразу, труднее было найти близких знакомых переяславцев. С трудом продираясь сквозь воспоминания былых лет, воевода и его десятники перечисляли имена, надеясь найти давних знакомых, с которыми они встречались на донских просторах или в Таматархе, как еще по-византийски называли Тмутороканское княжество. Их старания вскоре были вознаграждены, и ветлужская рать, вложив все свое рвение в последний рывок, устремилась к низовьям Воронежа, на самую юго-восточную окраину владений Руси. До Дона оставалось еще несколько поприщ, когда с судна заметили сторожевое охранение на высоком мысу правого берега, в развалинах старых построек. Наспех огороженное невысокой изгородью, оно представляло тем не менее неприступную твердыню, возведенную самой природой и древними народами, когда-то жившими на этой земле. На западе острог прикрывали две расплывшиеся линии валов и рвов, создавая перепад около семи метров, а на севере пологий участок заканчивался еще одним дополнительным рвом и крутым откосом, который был прорезан древней дорогой, ведущей в сторону остальных поселений. Судя по всему, прошло всего лишь несколько месяцев с того момента, как на пустующих развалинах обосновались поселенцы, и большая часть мыса была свободной, позволяя форпосту воронежцев расти вширь еще долгие годы.

Речных гостей хозяева встретили настороженно, затворив ворота и выставив на стены около полутора десятков воинов, которые к моменту подхода ветлужцев уже были во вздетых кольчугах и с наложенными на тетивы стрелами. Также, впрочем, поступали вдоль всей реки, не понимая по внешнему виду, откуда взялись непрошеные посетители и что им тут понадобилось. И лишь с того момента, как местный воевода Твердята всмотрелся в лицо Трофима и полез обниматься, признав в нем своего друга юности, холодок недоверия начал таять. Однако не исчез до конца, поэтому упоминание того, что пришли сюда ветлужцы надолго, по торговым и иным делам, вызвало лишь настороженное удивление. Чем, мол, тут можно расторговаться? Однако высказанная Трофимом просьба разрешить им немного проредить близлежащие угодья от старых деревьев внесла небольшое успокоение. Так же, как и желание ветлужцев поставить избы из заготовленного леса поодаль от поселения, за линией рвов. В самом деле, не будут же пришедшие с недобрыми намерениями люди обустраиваться так надолго? Да и срубы потом пригодятся, высохнув за зиму на морозном воздухе…

Последние сомнения у Твердяты и его ближников исчезли после совместной пьянки, демонстрации диковинной железной посуды с цветками по бокам и искреннего рассказа Трофима о целях их пребывания тут. Люди, люди и еще раз люди нужны были на ветлужских просторах… Однако, растопив последние ростки недоверия, данное признание не вызвало у беловежцев энтузиазма. Как оказалось, переселенцев из Белой Вежи было несколько сотен. И это только мужей, а уж со всеми старыми и малыми их число достигало пары тысяч. Воронежские земли им были пожалованы самим Владимиром Мономахом, а местное население, в малом количестве еще оставшееся в этих местах, благосклонно приняло пришлых христиан, даже радуясь, что появились у них новые защитники одной с ними веры.

Несмотря на то что национальная смесь переселенцев пестрила своим разнообразием, из-за чего окрестные жители тут же окрестили их хазарами, они почти поголовно придерживались православия. Те же, кто до сих пор еще сохранил приверженность иудейской религии, но не захотел по каким-либо причинам уйти в византийскую Тмуторокань, отпочковались от беловежцев немного раньше. Они осели чуть ниже по течению Дона, на его притоках — Битюге и Икорце, хотя и не в таком количестве.

Так что же могли забыть на Ветлуге эти люди? Землю? Нетронутых воронежских черноземов еще хватит на долгие годы, и Поветлужье на их фоне смотрелось довольно-таки бледно… Волю? Пока беловежцы не обживутся тут окончательно, киевский князь даже не подумает ставить здесь погост или приезжать на полюдье. Ему будет достаточно платы кровью, которую будут вносить новые поселенцы, обороняя новые рубежи Руси. Именно из-за этого киевский князь пока не прирезал воронежские земли ни к какому из княжеств, хотя и подразумевалось, что беловежцы осели на черниговских землях. Спокойствие? Если клинок время от времени не точить о доспех врага, то он со временем затупится и проржавеет. Да и не так уж спокойно в ветлужских землях по сравнению с воронежскими…

Как поведали беловежцы, в прошлом году Владимир Мономах в очередной раз послал рать на Дон и принес сильное разорение степному народу. На этот раз удар был нанесен силами почти одного Переяславского княжества, где сидел его сын Ярополк, который и предводительствовал в походе. В этом месте ветлужский воевода помрачнел лицом, но все-таки выслушал подробности того, как его бывший князь, из-за окружения которого он и ушел из Переяславля, взял три половецких города — Сугров, Шарукан и Балин. Там же Ярополк полонил дочь ясского князя невиданной красы и привел ее домой в качестве жены. После победного похода Руси все еще пребывавшие под половцами торки и печенеги тоже не остались в стороне от степных усобиц, схватившись не на жизнь, а на смерть с ненавистными завоевателями. Два дня и две ночи продолжалась их битва у Дона, но одолеть половцев они не смогли и ушли под защиту Мономаха в киевские земли. И все же в итоге таких совместных действий сила кипчаков была подорвана настолько, что около сорока тысяч устрашенных половцев во главе со своим ханом Атраком устремились на Кавказ, к грузинскому царю Давиду Строителю, желая пойти под его покровительство и служить в местном войске. И хотя брат хана Сырчан еще остался кочевать на просторах Дона, степь уже не помышляла идти на Русь в кровавые разбойничьи набеги, потому что урок для донских кипчаков показался остальным более чем наглядным. Вот только на пути кочующих орд, уходящих в Грузию, оказалась Белая Вежа, и местные жители решили, что на этот раз не сумеют сдержать их натиска…

— Сугров и Шарукан на Донце мы еще шесть лет назад брали. В те времена Мономах в Переяславле сидел, а половцы смотрелись несокрушимой силой, — немного сварливо заметил Трофим, которого успехи Ярополка явно задевали за живое. Увидев в глазах беловежцев, жадных даже до таких давних новостей, неподдельный интерес, воевода продолжил: — Сперва у нас все гладко получилось… По зиме наш воевода Дмитр Иворович ходил на Донец, где и взял с тысячу веж половецких. Но то была лишь проверка сил, и на следующий год…

— По христианскому исчислению какой? — вмешался Вячеслав, вызвав неодобрительные взгляды выходцев из Белой Вежи. Однако Трофим уже привык к тому, что его спутник досконально проверяет даты и не всегда воспринимает летоисчисление от Сотворения мира, поэтому после секундной заминки ответил:

— Как бы не одна тысяча сто десятый год наступил… Тогда не только переяславские силы на половцев выступили, но и киевская рать Святополка Изяславича к нам подошла. Однако с самого начала нас стали преследовать всяческие злоключения, и около города Воиня поход пришлось прервать по причине стужи великой и конского падежа. — Рассказчик покачал головой, отгоняя неприятные воспоминания, и продолжил: — Киевский князь Святополк после сих неурядиц решил было отложить наказание половцев надолго, если не навсегда, но наш Владимир настоял все же на скором выступлении. И на новой встрече с великим князем даже предложил забрать лошадей у смердов, дабы восполнить потери от падежа…

— Это как? — возмущенно вскинулся Твердята, и ему тут же стал вторить его первый помощник Плоскиня. — Как же оторвать их от пашни? Ведь не только к разорению смердов это приведет, но и к убыткам для самого князя!

— Вот и дружина схоже молвила! — солидно кивнул Трофим. — А ведаете, что ей в ответ сказал князь переяславский, а ныне киевский? Мол, дивно ему, что тех коней дружина жалеет, а в толк не возьмет, что прискачет половчин, ударит смерда стрелою и не только его лошадь себе возьмет, но и жену с малыми детками в придачу! Коня жаль, а пахаря нет? На это даже из дружины Святополка никто возразить не посмел. Да и разорение в большей мере переяславским смердам грозило, а значит, подданным Мономаха. Так что уже на следующий год многочисленная княжеская братия вновь собралась навестить половцев на Дон…

— На Дон? — опять недоуменно переспросил Вячеслав. — Ты же вроде говорил, что взятые городки на Донце стояли?

— Так малый Дон по-другому Донцом и называют, а большой мы Великим Доном величаем, — объяснил ему ветлужский воевода и пояснил для беловежцев: — Лекарь наш из дальних краев, потому и не знает многого… Так вот, подойдя к Шаруканю, Владимир повелел попам нашим вести краткие церковные песнопения, творить молитвы кресту и Богородице. Так что горожане сами к нам вышли с поклоном навстречу, неся дары и угощенье — рыбу и медовуху. Переночевав в Шарукане, рать наша поутру двинулась к Сугрову. Но там уже половцы местных людишек исполчили, и город пришлось брать приступом. Даже пожгли его, если память не изменяет, а ясов к себе на Русь повели. Ну а на обратном пути нас обступила великая сила половецкая, и была меж нами лютая сеча… Тяжко пришлось, но с Божьей помощью опрокинули мы поганых и привели домой полон и скота во множестве. Так-то вот!

— Э… Трофим Игнатьич, — так и не смог закрыть своего рта неугомонный Вячеслав, — так что же, ты говорил, что брали половецкие города, а местное население вас хлебом и солью встречало? То есть рыбой и медовухой по всем христианским канонам?

— Так оно и есть, — непонимающе кивнул Трофим. — Ясы же частью своей христианские души… Они из аланов вышли, может, слышал про таких?

— Осетин? — радостно поднял бровь Вячеслав, но встретил лишь недоумевающие лица.

— Про такое название не упомню, но царство их рядом с грузинским, и сила у них немалая. А местные ясы еще до падения хазарского каганата на Дону расселились, и в этих городках они составляют как бы не большинство. Хоть и степное племя, но не столь уж и дикое ныне… Нашего языка людишки там тоже во множестве живут, да и половцы встречаются, хоть и немного их… Почему немного? Города эти они своими вотчинами считают, но жить предпочитают вольготно, в степи. Так, чтобы скакать от своего шатра целый день и никого из чужаков не встретить…

— Так почему бы нам этих христиан к себе не переманить, раз воронежцы нашими землями гнушаются? — бросил быстрый взгляд на Твердяту и его ближнее окружение Вячеслав.

— Ха… — задумался Трофим и кивнул Ждану: — А ну-ка достань мне из большой корзины те товары, что Николай мне наособицу собрал.

Пока ветлужский десятник выкладывал на стол лезвия ножей и топоров, воевода наклонился и достал с самого дна, громыхая железом, массивную конструкцию.

— Вот, это отвальный лемех, — пояснил он беловежцам, удивленно рассматривающим россыпь ножей, прежде небрежно сваленных в плетеном коробе. — Да не туда смотрите! Вот где главное богатство ваше! Такой вот лемех переворачивает пласт дерна и хоронит сорняки в самой глубине. Нашей лесной землице, как мне умудренные людишки сказали, такое лишь во вред пойдет, и она вскоре истощится, а вот для ваших черноземов он будет в самый раз!

Загоревшиеся глаза Плоскини, который числился у Твердяты именно по хозяйственной части, показали, что семена упали на благодатную почву. Пока тот вертел в своих руках железную конструкцию, ветлужский воевода стал пояснять:

— Тут у меня рисунок на бересте есть, как все в одно целое соединять на клепках, так что разберетесь… И будет вам от нас посуда железная, клинки добрые, а также всяческие диковинки, подобные этой. По справедливой цене. Немного за это потребно от вас — не держать силой своих людей, коли столкуемся с ними о переезде к нам. В ущерб вам творить сговор за вашей спиной не будем, даю слово! А упретесь за кого-нибудь, то мы тут же отступимся! — пояснил он насупившемуся Твердяте. — Дальше… Если придем к согласию по поводу всего, то все излишки хлеба будете продавать лишь нам, но за полноценное серебро или то же железо. Хоть вы и сидите в лесах на Воронеже-реке, но окрест вас степные просторы. Даже лес корчевать не надо, лишь паши, сей да пахаря защищай! А с таким плугом одвуконь вы любую целину поднимете! А уж оружием мы вас обеспечим, да и силой бранной при возможности поможем, если нужда такая будет… — Уловив одобрительный кивок главы местных беловежцев, воевода продолжил: — И последнее. Лекарь наш дело говорит, тех же ясов и людишек словенского языка, что еще на Дону остались, мы бы к себе забрали… Не силой, а уговором и серебром. А чтобы время не терять, выйдем мы к ним тотчас, как лошадей прикупим и в путь соберемся! Мыслю, что если успех нам в этом деле будет сопутствовать, то поток переселенцев через вас будет хоть и небольшим, но постоянным. Кхм… Есть лишь одно условие — отбирать их наш человек будет, но для этого он должен при вашем остроге жить. Окажется желающих в достатке — так и вам в людях никакого урона не наступит. А всего-то и надо, чтобы привечать христианские души на некоторое время у себя, а за их содержание мы заплатим. Э… Твердята! Может, и ты с нами поедешь на те уговоры?

— Кхе… Да ведь часть ясов из захваченных городков киевский князь взял к себе, расселив по граничным землям, — сокрушенно мотнул головой беловежец, однако выгода предстоявшего дела явно пересилила, и он залихватски махнул рукой: — Однако не всех! Да и пощипать половцев за все наши мучения не мешало бы! С сотню желающих я под свое начало соберу… Все-таки обживаться народ заканчивает, а в степи время глубоких снегов еще не скоро наступит. Даже лошадей для твоих воинов я найду, хотя и приплатить за них придется изрядно… Я имею в виду за возможный урон! А так лишь за найм отдашь.

— Домой мы выйдем конными, как лед на реках встанет, так что скупай насовсем, да бери самых лучших. Можем оставить тебе привезенное железо, а не хватит его — так серебром отдадим! — не стал мелочиться Трофим, однако тут же тяжело вздохнул: — Но опять есть одно условие… С моими воинами тебе придется возиться как няньке. А что ты хочешь, это же лесные охотники! На коне мешком сидят, а уж на полном скаку и стрелу на лук не наложат. А мне в будущем не помешало бы конные десятки выучить этому… Карусели или хороводу? Вячеслав! Как Иван сие действо обзывал? Ну, когда по кругу конницу пускаешь и стоящего перед тобой противника стрелами осыпаешь… Ну что смеешься, Твердята? Сам ведаю, что такого не сотворить, не родившись в седле! Ныне мне лишь надобно, чтобы мои удмурты лошадям бежать не мешали да спины им не натерли, а на всякие чудеса я потом ясов сподоблю… если переманю на свою сторону! Так что на моих воинов в сем походе можешь лишь как на пешцев рассчитывать… на конях. Поэтому путь нам к ясам надо торить вдалеке от половецких зимовий, дабы те раньше времени нас не обнаружили. А уж на обратном пути развлекайтесь, как хотите, а мы сразу сюда пойдем, чтобы вас своей неторопливостью не сдерживать. Знаю, что тогда добыча у твоих воев меньше будет, но если ты приставишь няньку к каждому моему ратнику, а тот научит подопечного на коне сидеть, да не абы как, то на награду я не поскуплюсь, так им и передай. А уж как делить ее — сами решайте.

— С необученными воинами в степь можно идти лишь на погибель свою, — искренне огорчился Твердята, чувствуя, как выгода утекает сквозь его пальцы, и решил все сказать откровенно: — Нам же бросить вас придется, коли поганые за нами увяжутся. А ради того, чтобы просто сопровождать вас, я и трех десятков не наберу… Да и как ты с ясами договариваться будешь? Думаешь, что половцы будут молча глядеть, как ты у них данников сманиваешь? Это Ярополк со своими тысячами мог себе позволить с ясским князем породниться, силой у него дщерь умыкнув и половецкие вежи вырезав. Все одно ясу почет после примирения выйдет, а с тобой никто из местных христиан и разговаривать не будет, потому что не знает тебя никто, да и сила твоя безвестна…

— Все ты верно глаголешь, но своим отказом переселяться в ветлужские пределы ты нам выхода другого не оставил, — мрачно заметил Трофим и перевел взгляд на лекаря. — Ну что, Вячеслав? Сумеешь подсказать, как нам преодолеть сии трудности?

— Хм… — усмехнулся беловежский глава. — Что же ты, Игнатьич, лекаря спрашиваешь? Нешто его умом живешь?

— Пока своим, Твердята, а насчет спроса… И князья не чураются спросить умудренных мужей перед тем, как решение принять. А уж нашего лекаря попытать… Появились у нас недавно пришлые люди, кои имели совсем другие обычаи, но ту же веру и почти тот же язык. Показали они себя в деле, так что доверие у меня к ним полное. А вот думают они… иногда такое ляпнут, что со смеху под лавку упадешь, а иногда так завернут, что и в голову прийти не может. Вот и лекарь наш из этих… Ну как, Вячеслав? Надумал что, пока мы тут лясы об тебя точили?

— Э… а купцы среди половцев ходят?

— Оп… хоть стой, хоть падай! — восхищенно покачал головой Твердята. — А ведь и верно! Отвыкли мы, что с половцами торговые дела можно иметь. Лишь лошадей они на Русь продают, да полон мы у них выкупаем… А торговлю они с хорезмскими купцами ведут, да через свою Сугдею.[171] Не поверишь, Трофим, доходит до того, что половцы по Греческому, Соляному и Залозному[172] пути вовсе не дают киянам[173] ходить, отчего торговля на Руси хиреет день ото дня!

— На Днепровских порогах купцов перенимают?

— И на них тоже. Киевские князья уже не раз к Каневу выходили, дабы встречать купцов с Гречника и Залозника.

— С Греческим и Соляным понятно, их охранять надобно, а вот про Залозный уже давно можно забыть, — ветлужский воевода обреченно махнул рукой. — Половцы там на каждом шагу, да и Тмуторкань от нас отпала… Я, кстати, мыслю, что народ с южных рубежей побежал не только из-за степняков, но и из-за того, что торговля там захирела и жить стало не на что. А вот почему?

— А я тебе скажу… — заметил Твердята. — Это в давние времена при хазарах Залозник процветал, а как венецианские и ганзейские купцы торговлю Трапезунда[174] под себя подмяли, то дела стали идти только хуже, так что… Ну что, прикинемся купцами, да и проникнем в половецкие вежи, а? Удмуртов твоих вперед выставим, дабы они своей непохожестью ввели степняков в смущение, а сами под покровом темноты скрытно подойдем, да и…

— Не надо прикидываться…

— Что? — Оба предводителя с гневом уставились на лекаря, на этот раз прервавшего дележ уже почти взятой и поделенной добычи.

— Говорю, что не надо прикидываться купцами! Мы ими и будем! А воронежцам надо установить определенную долю в прибыли, чтобы они не за «зипунами» ходили, а торговали с половцами! А через степняков можно выйти на ту же Сугдею или по Дону в Тмуторокань и дальше в Черное э… Русское море!

— Торговать с половцами?! — недоуменно уставился на Вячеслава Трофим.

— Да что ты понимаешь, лекарь! Половцы для нас были, есть и будут врагами! — махнул рукой Твердята.

— Да считайте их хоть кем, но другого пути для нас я не вижу! И для того, чтобы привлечь к себе христиан с донских земель, и для того, чтобы степняки набеги на воронежские земли не устраивали! Знаю, знаю, что с одними договоримся, а другие нам будут жизнь портить, но тем не менее… А если мы сумеем поставить остроги у черемисов и развернем там производство, то товар сюда будет поступать во множестве. А обратно можно шерсть везти, чтобы сукно делать, которое опять пойдет в эти места для продажи! И не половцам, а в тот же Царьград! А тут уж без степняков не обойтись, и с ними нужно будет договариваться… Так что если настанет нужда, то и в зад половцев научитесь целовать, дабы они вас к морю пропускали!

Что было дальше, Вячеслав потом вспоминал с трудом. После того как кулак Трофима ударил его в челюсть и отбросил на стену, он лишь смутно разглядел, как воевода удержал руку Твердяты, сжимающую засапожник, а потом в сгущающемся тумане расслышал затихающий голос своего предводителя:

— Я же говорил, что язык наш он ведает плохо и иной раз мелет всякую чепуху… Однако за этой шелухой у него проскользнули вполне здравые мысли! Как сам думаешь, Твердята? Как иначе мы выйдем на ясов и сумеем с ними сговориться, если не купцами, а? Да и доля в торговых делах вам ой как не помешала бы…

* * *

— На пять частей елейного неочищенного масла возьмешь две части воска. Если елея не найдешь в округе, то бери любое растительное или внутренний свиной жир, но лучше все-таки то, что я тебе сказал. Говорят, что можно туда живицу сосновую добавлять, но сам я еще не пробовал, так что на твое усмотрение… Так вот, такой состав не только насморк и сильную простуду лечит, но и любую гноящуюся рану, ожоги, снимает боли в суставах. Теперь как делать… На слабом огне доводишь до кипения, не забывая помешивать, и остужаешь. Хранится такая мазь долго, хотя лучше это делать в стеклянной посуде. Ну что, поняла? Хотя бы основное? Хорошо. Туда еще желательно щепотку сахара добавить, но он у вас лишь князьям доступен… Или до Белой Вежи сей продукт доходил из Царьграда или других заморских стран? Все-таки на торговом пути сидели, хотя и бывшем… — Уловив выражение растерянности на лице утомленной молодой женщины, Вячеслав огорченно покачал головой. — Нет? Жалко. Так вот, на сегодня я тебе немного бальзама выделю, но потом придется делать самой. Будешь несколько раз в день мазать носовые ходы своему чаду и середину лба. Вот так… А на будущее это надо делать сразу, как только почувствуешь, что у него сопли полезли.

— Хм… Вячеслав! — Воевода окликнул лекаря сразу же, как только пациентка вышла за дверь, унося в своих объятиях хнычущего от нездоровья маленького ребенка. — А в прошлый раз ты при ожогах предлагал мед накладывать…

— Ну…

— А почему не сие чудесное средство?

— А… Там надо было быстро от поверхностного ожога избавиться, а этот бальзам гной из глубины тянет… Черт! Наверное, надо было еще желток добавить, чтобы гайморита у этого младенца не случилось.

— Чего не случилось? — Вытянув ноги на полатях, Трофим покосился в сторону стола, где разместился Вячеслав, и втянул ноздрями терпкий аромат, пропитанный дымом.

Вся изба, поставленная в числе первых, благоухала не только свежим деревом, но и запахом лекарственных трав, пучки которых были развешаны под всей крышей. Да и столешница рядом со знахарем тоже была завалена разными снадобьями, разложенными в берестяных коробочках, свертках из кожи и особо оберегаемых стеклянных бутылках. Дневной свет проникал сюда через большое, примерно в полметра окно, поделенное плашками на четыре части, каждая из которых была затянута полупрозрачным бычьим пузырем.

— Да не бери ты в душу, воевода, это все мои словечки из прошлой жизни. А почему ты так детским лечением заинтересовался? Или вы с Улиной уже успели… — Стремительно пролетев разделяющее собеседников пространство, сапог воеводы устремился к стеклянной таре, стоящей на краю стола рядом с Вячеславом. Не успевая поднять рук, занятых поиском в плетеном лукошке каких-то ингредиентов для очередных чудодейственных средств, лекарь нырнул головой вперед, прикрывая свои склянки от несчастной судьбы. Тяжелый кожаный сапог ударил его в ухо и, отклонившись от намеченной траектории, пропахал заметную борозду среди разложенных на столе свертков. Потерев ушибленную часть тела, Вячеслав ни словом, ни взглядом не показал, что чем-то недоволен, и молча продолжил заниматься делами. А свои мысли на этот раз оставил невысказанными, потому что в ином случае сапог прилетел бы не пустой, а с начинкой, в качестве которой могла оказаться нога воеводы. И ударил бы он не куда-нибудь, а прямиком в ту самую опорную точку, на которой человек сидит и которая в качестве мишени является самой обидной. В том числе и для лекаря.

Однако молчание не спасло Вячеслава, и он в очередной раз получил свою долю нравоучений:

— Ох, прав был Иван в том, что у вас с Николашей нет воинской жилки, и вас надо… дрессировать, вот! Ну когда же ты свой поганый язык засунешь себе в… ну хотя бы на людях за сомкнутыми устами его держи! Что, хочется тебе нас в неприятности втравить? Или вовсе нашу кровушку попортить? Ладно, я или другие наши дружинные… Мы тебя сапогом или зуботычиной можем заткнуть, потому что ценим! А чужак ведь тебя молча проткнет мечом и лишь потом разбираться будет, какой ты был лепный и незаменимый! Как ты не понимаешь, что из-за твоих слов мы друг друга чуть не перерезали?! Повезло тебе, что я с тобой рядом оказался… Да еще неплохо, что Твердята мой давний знакомец и требовать тебя в круг после слов обидных не стал. Простил и даже виры не потребовал, тем более что мысль у тебя и правда дельная оказалась…

— В круг?

— В него. Княжьего ставленника, дабы тот все склоки судил, поблизости нет, а у того же Твердяты не хватит сейчас власти, чтобы все раздоры между своими воинами решать. Да и по другим селениям то же самое. Люди тут собрались ратные, но вольные. На произвол судьбы князья их бросили довольно давно, так что жить они стали по старому покону. Или по новому? Не разберешься… За слово поганое кровью спрашивают, все дела стараются сообща решать. Да и ниже по Дону Великому и его притокам кое-где такие же людишки остались с прежних времен. Про них я еще в Переяславле слышал. Сидят они на реках, около бродов или тех мест, где заработать можно на перевозе…

— Бродники?

— Вроде так их и называют, но врать не буду…

— Предки казаков… — еле слышно пробормотал Вячеслав и уже громко добавил: — Вот теперь я понимаю, что это за люди и как нам с ними себя вести. Помогать им надо всячески, а уж они встанут заслоном между Русью и степью.

— Встанут? — скептически поднял бровь Трофим.

— Угу, если только из-за нашего равнодушия к их судьбе они оружие в обратную сторону не повернут, — угрюмо согласился Вячеслав и добавил окончание фразы себе под нос: — Как у нас на Калке[175] случилось… Кха! Люди, как ты говоришь, они вольные, так что воевать и в зажитье ходить не перестанут, лишь бы это делали не в нашей стороне. В таком случае нам их воинственность только на пользу будет, потому что иначе степняки подойдут к самой Рязани… Да и в качестве охраны наших торговых караванов они нам как никто сгодятся!

— Ох, как ты замахнулся! Нам бы чуток людишек к себе поиметь, а ты уже пути торишь и серебро к себе в мошну ссыпаешь.

— Плох тот солдат, который не мечтает быть Наполеоном… О будущем, говорю, надо думать всегда, но делиться мечтами только с близкими, чтобы соседские куры на смех не подняли! Кстати, а кто тут в соседях? Я имею в виду восток и север… то есть полунощь.

— На севере твоем Рязань стоит, но это ты и сам знаешь. Если отсюда смотреть, то на одесную, или направо, по-твоему, от них идет мордва, точнее, мокша, а за ней эрзя. На восходе же, чуть ближе к этим местам — буртасы, а дальше за ними уже Волга и Великий Булгар на ней. И намотай себе на ус, что, по слухам, буртасы — это те же ясы, но речные. Разная вера, разные судьбы, но вроде… родичи. Не ведаю только, сколько в этих слухах правды, и сгодится ли тебе такое знание — тут уж решай сам. И вот еще что… Скажи-ка мне, как ты собираешься заманивать на наши земли ясов? Мыслишь, что польстятся они на уговоры да променяют свои степи на леса дремучие?

— Ну… погремим тугой мошной — и поедут как миленькие!

Дверь неожиданно распахнулась, и вместе с морозным воздухом в неказистую избу ворвался вихрь, оказавшийся на поверку Улиной, явно чем-то возбужденной.

— Ох, добры молодцы, как же я замерзла на крыльце стоять да ваши разговоры вполуха слушать. Дай, думаю, войду да приму участие. Не побрезгуете суетной бабой? И почему это я последней узнаю, что поход назначен на… послезавтра? Вроде, по-вашему, так говорят? А, Вячеслав? Да-да, ты мне говорил, Трофим, что он будет, но сроки… я же не успею собраться! Для меня и сбруя не подогнана, да и к лошадке привыкнуть надобно!

— Ты не поедешь!!! — Слитный мужской хор проревел в унисон, заполнив своей мощью все пространство небольшого сруба от земляного пола до стрехи на крыше.

— Испугались? То-то же… Шуткую я. Будто не знаю, что лишь помехой в вашем походе буду. Ты лучше вот что скажи, Вячеслав… Я много сказок про вашу пришлую троицу выслушала: по ним вы все такие лепные, да о людишках заботитесь будто о детках своих. В общем, ангелы небесные, которых ваш Христос на землю посылает, а не обычные смертные. А вот смотрю я на тебя… Ты же всех людей делишь на ту часть, что принесет нам пользу, и ту, что не сгодится, пойдет в отсев. И творишь ты это мимоходом, будто чувств у тебя нет и другие люди для тебя словно игрушки детские, которые можно ненароком сломать, а потом починить… — Улина хитро улыбнулась бросившему на нее озадаченный взгляд Трофиму и опять повернулась к глубоко задумавшемуся лекарю: — Как такое могло случиться? Или ударила тебя жизнь так, что озлобился ты?

— Это ты верно сказала, циничным я становлюсь… — Вячеслав начал отвечать медленно, пробуя на вкус каждое слово, как будто вступил на неизвестную тропу, за каждым поворотом которой чудится самострел. — Как только стал людей у вас лечить да ножиком их раны полосовать. А еще у меня атрофировалось чувство самосохранения. Да не берите в голову последних слов!.. А к чему ты это спросила, Улина?

— И ты не обращай внимания на мои причуды — такая уж у меня вредная и загадочная бабская натура. — Открытая обезоруживающая улыбка черемиски лучше всякого довода убеждала, что за поворотом нет никакой западни. — Убедилась вот, что ты сам все понимаешь, да и бросила приставать. А потом, может быть, и вновь начну… Так как ты собирался ясов на наши земли заманивать?

Вячеслав, бросив укоризненный взгляд на невинное лицо Улины, на этот раз уже серьезно задумался, не собираясь становиться мишенью для ее острого язычка. Поразмыслив пару минут, он все-таки решился ответить, но на этот раз выдал совершенно другую версию:

— Была у моего народа в древности легенда о неком царстве христиан. Могучем и полном всевозможных благ…

Воспользовавшись возникшей паузой, в разговор тут же вставил свое слово Трофим:

— И я про такое слышал у Мономаха на службе. Будто есть на восходе царство, где несториане[176] свое учение насадили.

— Уж не знаю, про ту ли страну я вам собираюсь говорить, да и не понимаю, какая разница у несториан с христианами, однако то государство якобы тоже располагалось на востоке, кха-кха. — Вячеслав намеренно закашлялся, чтобы потянуть время и как-то замять свою оговорку. Он совершенно не ожидал, что его древность может совпасть с настоящим этого времени. — Так вот, слухи про царство пресвитера Иоанна разные ходили: и про волшебный дворец, там находящийся, и про фонтан молодости, и про зелье истины. А также про драконов, единорогов и про то, что этот царь поможет христианам в борьбе с сарацинами и другими неверными… Только по мне — это все выдумки, и такой страны просто нет. А если и есть, то никому помогать он не придет. А если и придет, то совсем не за этим… Кхм, ну да ладно. Собственно, я хотел сказать, что эти слухи можно для себя использовать. — Вячеслав заметил сердитое лицо Трофима и, поняв по-своему, поправился: — Только не про Иоанна, а про наше воеводство… Мол, защищаем всех обиженных христиан, и не только их. В расплавленном железе воинов купаем, оттого они у нас самые сильные. Хм… вот об этом, пожалуй, не надо, а то кто-нибудь на нас это захочет испробовать. А вот о том, что воевода у нас самый-самый, мудрый и великий Гудв… то есть чуть ли не волшебник…

— Сапогом давно не получал? — прервал начавшееся словоизвержение Трофим. — Хмурюсь я не из-за того, что Иоанна кто-то с нашим Иваном может сравнить! Мне не дают покоя наши разговоры, что вели мы с тобой по пути сюда… Как с такой прорвой народу совладать, что может к нам из Новгорода и с Воронежа хлынуть? Прорвой по отношению к нам самим, знамо дело… Ведь ты говорил, что есть два выхода: или к ногтю всех прижать, что мне вполне понятно, или начать воспитывать э-ли…

— Элиту, — помог ему Вячеслав. — То есть людей, которые за собой всех остальных поведут… Вопрос еще в другом состоит. Как сделать так, чтобы эта прослойка не выродилась в обычных бояр, которые лишь о своем благе помышляют? Если такое допустить, то они и тебя сожрут за наши дела и мысли, и нас самих на сладкое… А выход, как я думаю, в одном — ограничить надо всех властных людей!

— Про такое нам уже Иван сказки сказывал. И про деление власти на разные части, и про какие-то советы, которые тем же воеводой управлять будут.

— Это дело неплохое, — обреченно вздохнул Вячеслав, осознав, что сейчас его потаенные мысли выпотрошат и выложат на всеобщее обозрение. — Только оно нам сильно не поможет, потому что законы, ограничивающие поведение элиты определенными границами, защитят лишь от грубых ошибок развития государства… — Заметив, что собеседники не поняли последнего слова, он поправился. — То есть того же княжества или воеводства. А оно может развиваться как угодно, как, впрочем, и элита! А та может быть абсолютно беспощадной к своим подданным, выжимая из них последние соки, может быть продажной, алчной до невозможности. С другой стороны, власть должна быть сильной, а не являть собой сборище бесконечно болтающих напыщенных индюков! И как этого не допустить? Как воспитать свою элиту, заботящуюся о благе государства и людей, а не о себе? Этот вопрос надо решить в первую очередь, потому что уже подрастает молодежь, которая скоро покажет свои острые зубки! А если мы приветим всех окрестных сироток, то таких волчат будет много, и они начнут подминать под себя наше стареющее поколение!

— Да так и должно быть, — пожал плечами Трофим. — Люди смертны, и кому, как не нашим сыновьям, продолжить начатое дело?

— Да, это правильно, но только в том случае, если потомки будут отвечать нашим чаяниям. А иначе они пойдут вразнос, и вместо элиты, стремящейся что-то сделать ради ветлужцев, они превратятся в свору молодых волчат, жаждущих получить в свою пасть любой понравившийся им предмет! А нам придется бороться с последствиями и направлять их оскал в другую сторону, чтобы они не загрызли нас самих, а потом не передушили друг друга! То есть первая задача — это воспитание элит, вторая — их ограничение, и только третья — разделение властей!

Вячеслав решил немного передохнуть, пользуясь тем, что Трофим пытается переварить полученную информацию, но тут же был атакован его женой:

— Мыслю я, что воспитание ребятишек поставлено у вас неплохо. И к труду их приучаете, и к воинскому делу, да и буквицами они не брезгуют… И дальше хочешь так же?

— Только таким способом и должна воспитываться элита, воинская или мастеровых людей, — согласно кивнул Вячеслав. — Через жесткое давление и отбор. Не ломку через колено, а именно отбор из намечающихся лидеров… ну то есть надо выбирать лучших из них! И каждый из отроков должен при этом иметь равные права подняться вверх, будь он сыном простолюдина или боярина. Это очень важно, как и то, что свою власть, которую этот мальчишка когда-нибудь получит, он не должен передавать по наследству. Его сыновья должны пройти то же самое сито без всяких привилегий! Другое дело — критерии отбора… то есть как этих ребятишек отбирать, да и захотят ли они сами оказаться во власти, будучи сильно ограничены в правах? Да-да, я имею в виду вторую задачу, когда не сама власть урезается, а уменьшаются личные права конкретных людей, стоящих у руля общества. Причем эти преграды должны касаться не только их самих, но и их семьи, иначе все пойдет насмарку! А это почти невозможно сделать, потому что лично для тебя, Улина, и для воеводы это выльется в самое жесткое самоограничение!

— Вот про это я и хотела бы узнать все, что можно, а то ты все крутишься вокруг да около…

— Да? Тогда скажи, какие чувства управляют человеком и его жизнью? Нормальным человеком, я хотел сказать.

— Ну… любовь и ненависть, — на мгновение замешкалась Улина. — Так я думаю.

— И ты права. Любовь, ненависть, страх… Но к кому они обычно приложены? — разгоряченно заговорил Вячеслав, вскакивая и начиная ходить по избе. — Любовь человек испытывает к себе, любимому, близким родичам и конечно же к своим детям. Он пойдет на многое, чтобы обеспечить благоденствие всем перечисленным людям. А когда появляется страх? При угрозе их жизни или их будущему! Ненависть? Она к тем, кто на него или его близких покусился! Счастье каждому в дом силком не загонишь, но с помощью чего можно добиться безопасности и благополучия? Правильно, богатством! Поэтому почти каждый старается обеспечить себя не только средствами на ежедневные потребности, но и копит что-то на черный день. Это называется человеческая природа, и никуда от этого не денешься, потому что люди испытывают чувства не к какому-то далекому чужаку, а к тем людям, с которыми они общаются каждый день! Сначала человек занимается стяжательством, чтобы обеспечить свою жизнь, потом — своих детей и внуков, а потом…

— И что ты нам нового открыл, лекарь?

— А вы дослушайте до конца! Именно при власти обогащаться легче всего, хотя там это обычно творится за счет других, а не своими трудами! Поэтому туда и тянется всякая мразь без принципов и совести! И вот это надо пресечь, ограничив там возможность обогащения. Причем не только на всю жизнь вступившего во власть, но и на весь жизненный срок его детей… А может быть, даже и внуков! К примеру, не может такой человек, как и его потомки до какого-то колена, иметь имущество и заниматься торговыми делами.

— А жить-то на что? — недоумевающе подняла брови Улина.

— Община будет всем обеспечивать, даже если он и отойдет от дел. Да и иметь личное хозяйство никто не вправе ему запрещать. Учиться его дети должны бесплатно, как и лечиться, чтобы он был спокоен за их будущее. Безопасность должна быть ему обеспечена! А вот благоденствие он получит такое же, как и члены его общины. Даже если оно и будет конкретно для него чуть-чуть больше, то все же не в сотни и тысячи раз, как ныне происходит!

— Но все-таки он должен что-то получать за такие свои неудобства?

— Да, должны быть и положительные стороны! А детки его пусть идут по воинской или мастеровой стезе, получая там плату за свою работу! Лишь в торговых и финансовых делах должен быть им запрет! Ну то есть с деньгами, э… с монетой всевозможной не смогут они иметь дело. И чем выше человек поднялся, тем сильнее должно быть ограничение! Чтобы все понимали, что во власти они для того, чтобы служить людям, а не себе! И не всякий тогда туда полезет! Может быть, не захотят это сделать самые умные и изворотливые, но для того в школах и нужно воспитание вкупе с жестким отбором. Не все уйдут на сторону! И тогда на вершину общества все-таки придут те, кто сумеет разорвать порочный круг власти и денег.

— Лишь на власть имущих такие пределы ты наложить хочешь? — очнулся наконец от своих размышлений Трофим.

— Не только. Кое-что и на всех должно ложиться… Думаю, что разница в оплате должна быть ограничена. К примеру, самый высокооплачиваемый работник не должен получать больше чем в три раза самого низкооплачиваемого! Взвоют? Да! Но в общине это все-таки легче сделать, зато зависть к богатому соседу мы ликвидируем. Это все сказки, что свобода обогащаться приводит к всеобщему благополучию! Это приводит лишь к всеобщему озлоблению! Одни будут всегда сосать лапу, а другие пировать во время чумы! Многие будут умирать во время голода, а немногие будут сидеть на мешках с зерном и радоваться чужому несчастью! Смотреть, как их бедные соседи продают своих детей ради куска хлеба! Что, это не так? Или вы думаете, что я совсем погряз в своих травах и не слушаю, что на свете творится?! А когда все будут жить одинаково богато, пусть и без роскоши, а не одинаково бедно, то легенды про далекое царство всеобщего благоденствия и сами пойдут гулять по свету!

— Кому же захочется трудиться, если сосед будет бить баклуши и получать почти столько же?

— Это опять сказка про белого бычка! В небольшой общине филонить невозможно, иначе выгонят к… далеко и надолго! А чтобы общество не застыло в такой уравниловке, можно оставить несколько лазеек для получения большей оплаты. Например, только тем, кто придумает дело, которое той же общине выгоду принесет. Да не просто придумает, а и воплотит его в жизнь. Или тем, кто очень отличится на воинской стезе… Но все это должно касаться только простого люда! А власть предержащая на такое не должна иметь никакого права. Лишь тот, кто согласится на общее благо работать, должен наверх попадать! Остаются, конечно, проблемы воспитания и нарушения психики, когда власть человеку нужна лишь для того, чтобы показать свое величие и поизмываться над людьми, но в остальном… Непонятно? Кому-то для пущей радости чужое горе на вкус захочется попробовать — и как такому обеспечить счастье?!

— Хм, не поймут тебя, лекарь… Немыслимую ты задачу ставишь, противную упомянутой тобой природе человеческой, — хмыкнул воевода и ухватился пятерней за бороду. — Или у вас и с таким справлялись?

— Все перепробовали, — тяжело вздохнул Вячеслав и продолжил: — Но как только эти экспериментаторы сгинули, так и все их дело загнулось. Почему? Потому что насилием человеческое счастье не устроить навечно, а воспитание отнимает слишком много времени… Почему их последователи не смогли справиться? Потому что власть развращает, и можно за свои тяжкие труды потребовать себе кусок пирога послаще. А потом то же самое сделать для своих детей, которых каждый из них норовит пристроить на теплое местечко. А если во власть допускать только тех, кто прошел сито отбора на общих основаниях, а потом еще для всех таких людей и их потомков ограничения ввести, то… Короче, хочешь командовать? Сначала подумай о своих детях, а потом уже прикладывай усилия! Да и отвечать за свои проступки эти люди должны в несколько крат строже! Только вот такие законы очень тяжело принять… И слово «тяжело» еще не описывает всего трагизма ситуации. Я говорю, что придется безумно трудно, но надо все это делать сейчас, пока не поздно. И надо, чтобы эти законы были незыблемы, а иначе все наши дела наши же потомки про… Кха! Пропьют и прогуляют! И сложно все это не потому, что община на это не пойдет… Пойдет, да еще как! А чему вы удивляетесь? Люди с радостью такие ограничения примут, потому что они не для них будут писаны, а для тех, кто над ними стоит. А вот когда они на это место никого не найдут, вот тогда и возникнут проблемы, и они начнут их решать посулами да увещеваниями… Или кто-нибудь возьмет власть и тихой сапой или наглой силой переменит все эти законы! А это вновь все вернет в старые времена. И опять вопрос воспитания выдвигается на первое место!

— Такие свершения должны какими-нибудь весомыми словами для общества подкрепляться. Так, лекарь… душ человеческих? — улыбнулась Улина. — Имеешь что еще сказать?

— Ну… давайте рассуждать вместе, — нехотя кивнул в знак согласия Вячеслав. — Русский человек, а мы с вами именно так называемся, хоть ты русином или русичем прозывайся, хоть словеном или чудью заволочской… он должен во что-то верить! Иначе ему, кроме водки, хм… меда хмельного, ничего не останется! Даже чтобы бабу любить, надо во что-то верить![177] И вера эта должна быть не просто в бога или богов, что тоже делу не мешает, а еще во что-то иное! Зачем живут люди? Есть ли в их существовании какой-то смысл, который не уничтожится предстоящей смертью?[178] Почему одни уходят из жизни с высоко поднятой головой, а другие сокрушаются о несбывшихся надеждах? Я думаю, что ответ на все эти вопросы есть, и он один — все дело в наших потомках! В наших детях, даже не обязательно родных нам по крови! Тот же учитель может гордиться своими учениками, верить в их будущее и величие их свершений! А вдруг и душу нашу спасут не ангелы Божьи, а далекие потомки, победившие время и понявшие, как дух сосуществует с телом, а? Тогда и ответ нам держать за все содеянное в этой жизни — перед ними! Вот вам и загробная жизнь!

Почувствовав, что собеседники в этот момент немного «поплыли», не воспринимая смысла его речей, Вячеслав вернулся на грешную землю:

— Все наше общество надо построить так, чтобы следующие поколения жили счастливее нас! Не лучше в житейских делах, а именно счастливее! Дать каждому реализовать свое самое заветное, будь то путешествие в дальние земли или стирка детских пеленок! Мечтать и воплощать эти мечты в жизнь, а не подсчитывать свои богатства, пролеживая бока на мягкой перине и упиваясь благами цивилизации! Надо дать нашим детям такого пинка, чтобы они, разогнавшись, в свою очередь тоже что-нибудь сделали для потомков! И в первую очередь воспитали их! Вот для этого мы и должны так построить нашу жизнь, чтобы им не пришлось тратить краткие мгновения своей на борьбу с самими собой, вытягивая свои души за волосы из гнилого болота золотого тельца! Это смогут сделать лишь считаные единицы, да и другой борьбы будет через край! Кто ею будет заниматься? А чтобы было с кого пример брать, как раз и нужно, чтобы во главе общества стояли бессребреники, пусть и поневоле!

— Да ты мечтатель, а не этот… циник, как ты сам себя назвал, выслушав укоры Улины! — удивился Трофим, не скрывая своей улыбки.

— А это плохо? Все относительно, и моя мечтательность тоже. Когда она позволит сохранить человеческие жизни, растраченные на суету и войны или не родившиеся из-за алчности тех же князей, покусившихся на чужое добро, то это уже будет называться практичностью. Вон новгородцы, выменивая на свои побрякушки у северных народов моржовую кость и меха, считают их из-за этого дикарями! А как определить, кто из них поступает более разумно? Жители Новгорода, выменивающие красивые меха на свои железные изделия, или эти самые дикари, получающие за свою добычу нужные и практичные вещи? Лишь сами люди имеют абсолютную ценность! И она не только в том, что кто-то может сделать своими руками какую-то вещь, которую можно продать. Человек — прежде всего это стремление стать богом! Не тянись за сапогом, Трофим, я все равно скажу! Высшая цель для людей — стать вровень с самим создателем или хотя бы быть достойными его свершений, а не рабами, ползающими в храме и вымаливающими его милости! С этим ты не поспоришь, потому что всю жизнь славяне верили, что они внуки Даждьбожьи, а не рабы Христовы! Куда все делось, а?

— Ох, лекарь… распнут тебя за твои речи!

— Буду еще одним мучеником! Но до этого надо успеть сделать шаги по устроению равноправного общества, где человек получает по заслугам и своему труду, пусть это все и относительно, как и зависть его соседа! И как же я боюсь, что мы это не успеем сделать… Да, мои мысли не идеальны, то есть не совершенны! Но по своей природе я принадлежу именно к идеалистам, которые хотят построить самое справедливое на свете общество! При этом я понимаю, что они самые страшные люди на земле, потому что идут к своим целям любыми способами по трупам своих современников! Но поэтому я и предлагаю вершить все мной сказанное тебе, который твердо стоит на земле и который три раза подумает, прежде чем что-то изменит и кого-то тронет!

— Да где это видано, чтобы человек сам отказался от богатства?

— А вот можно! — запальчиво произнес Вячеслав, усаживаясь на лавку и сдвигая на край стола свои коробочки вместе с пучками трав, после чего с каким-то отчаянием стал отстукивать ритм ребром ладони по столешнице в такт своим словам. — Пусть это у нас и закончилось плачевно, но попытки создать что-то справедливое будут повторяться вновь и вновь! Я не истина в последней инстанции и всех советов вам на блюдечке не выложу, но нужно сделать первоочередное! Ограничить личную жизнь власть имущих, дабы они своей жадностью не уронили народ в нищету, и сплотить низы в рамках ваших общин, чтобы они сами управляли своими делами! Одновременно устанавливая сильную власть, которая бы защищала этих людей! Поверь, еще немного, и князья с боярами растащат ваши общины до такого состояния, что люди уже не смогут решать что-то сами, и им придется ходить на поклон барину, ну… боярину! А наступит время, и они так зажмут человека на земле, что он подастся в город и будет там влачить свое существование в полном одиночестве среди большого скопления народу, не надеясь в своей жизни получить какую-нибудь бескорыстную помощь от кого-либо! Ну, разве что от близких родственников, но тех будет не так уж и много, потому что в своей городской суете человек перестанет плодиться и размножаться, а будет думать лишь о своих материальных благах, которыми он переплюнет того же соседа! Поэтому я и говорю — храните общину! А она сохранит вам человека!

— Указ сделать о том? — не смог сдержать сарказма Трофим.

— Да нет же! — уныло махнул рукой Вячеслав в ответ. — Не понял ты меня… Быть в общине должно быть выгодно, как и трудиться на земле. Хотя бы освободи их от налогов и поставь в каждую весь ту же домну, мастерскую или лесопилку: пусть людям будет дополнительный прибыток. Дополнительный, а не основной! Остальное изымай на нужды воеводства, оставляя за государством значительный пай в таких производствах! Чтобы они не росли до бесконечности и не превращались бы в города с волчьими законами! Может быть, наши потомки эту экономику когда-нибудь изменят, но пусть это свершится лишь по насущной необходимости, а пока надо держаться таких мелких поселений с общинами. И на природу меньше нагрузка, а это великое благо, когда у тебя под окнами зайцы и белки скачут, а не домница дымит под каждым окном! Я из-за этого и Николая всю осень третировал, услышав, что он может на торф в своих кузнечных делах перейти. А то останемся совсем без лесов, пережигая могучие деревья на уголь. А торф — он рядом, под нашими ногами, в болоте… Но есть тут одно «но»! Если человеку в общине будет тесно, то надо дать ему возможность трудиться и на других поприщах, слегка прижимая таких собственников налогами. А то и пустить его по воинской стезе или помочь освоиться на новых территориях!

— О! Воином — это дело! — хмыкнул Трофим и хотел продолжить свою речь в том же ключе, но рядом с ним на полати присела Улина, осторожно положив руку ему на плечо.

— Он дело говорит, воевода! Не измывайся над своим человеком, ты же сам просил его высказать свои думы… И он ведь во многом прав! Прежде всего в том, что пришлые люди, в конце концов, съедят тебя и твоих соратников с потрохами, дабы подмять под себя все ваше дело! Ты же не князь или вятший боярин, чтобы только одной своей родовитостью власть в руках держать! Подумай над этим! Ограничивая себя, ты уберешь весомую угрозу от своих близких и всех помыслов ваших! А то, что Вячеслав не совсем вник в нашу жизнь… так он же пришлый на этих землях, да и закопался он в своем лекарском деле, будто жук навозный, хотя и говорит обратное!.. — Улина поправила выбившиеся из-под сороки[179] пряди и повернулась к лекарю, слегка наморщив лоб: — А теперь с тобой, болезный… А что, обидное из тебя лишь по дурости твоей лезет? Или скажешь, что в твоих землях к словам относятся как к шелухе ореховой? Сидит у тебя что-то внутри и жить спокойно не дает! Ответь, Вячеслав, что тебя гложет? Я ведь всю дорогу за тобой наблюдаю. Ты то равнодушен к людям, то из кожи лезешь, дабы одарить их счастьем… То печаль тебя гнетет и жить не хочешь, то тревога за ближних съедает… Верно, потому и ушел ты с головой в лекарское дело? А слова обидные из тебя лезут от отчаяния?

— Ага! — Вячеслав криво усмехнулся, ощутимо напрягшись от желания собеседников залезть к нему в душу. — Я человек тонкой душевной организации, вот и не нахожу себе места!

— Будешь мне воду мутить — в поход не возьму! — Весомое слово Трофима, закончившего быть «своим парнем» и превратившегося в воеводу, придавило лекаря не хуже тяжкого груза. Вроде Вячеслав минуту назад вовсе и не горел желанием куда-то идти. Однако ощущение, что это будет наказанием, а на него потом будут смотреть как на человека, бросившего своих соратников в тяжелый момент из-за каких-то трудностей с признанием своих проблем… Это все сразу перевернуло с ног на голову.

— Э-э-эх, — только и сумел выдохнуть он на такие слова. — Да ничего особенного со мной не случилось. Лишь по дому соскучился, хотя и сам не понимаю: что я там забыл… Друзей? Почти не встречался с ними в последнее время. Свое дело? Не очень-то и тянет. Любимую жену, которая ушла к другому, а меня презирает за то, что я не добился чего-то большего в той жизни? Да пропади она пропадом! Сын со мной, а он так занят своими новыми игрушками, что даже пока не вспоминает мать. Конечно, может быть, это все временно, и он вскоре оторвется от своей типографии, чтобы оросить детскими слезами подушку, но… не думаю. Мальчишки за эти полгода как-то очень быстро повзрослели. Что еще сказать? Что я постоянно вспоминаю свои детские обиды? Что мое несовершенство постоянно преследует меня, а моя потенциальная трусость заставляет меня искать легких путей? Что вы хотите услышать? Что я элементарно боюсь не успеть?! Не успеть сделать то, ради чего я тут оказался?!

— Эй, лекарь, хватит, хватит… — улыбнулась Улина, умиленно глядя на опустившего плечи Вячеслава. — О чем тут еще говорить? Этот… как там у вас говорят? Диагноз? Все с ним ясно! Бабу тебе надо! Да такую ласковую, чтобы отогрела твое сердце и утешила холодной ночью! И не гнобила бы перечнем того, что ей нужно для счастья, отворачиваясь от тебя в трудную минуту! А ты будешь в ответ о ней заботиться, и все твои надуманные страхи пропадут сами собой… — Черемиска со смешинками в глазах отвернулась от Вячеслава и потянулась к своему мужу, ласковой кошкой слегка прижавшись к его плечу. — Так что я ему буду искать суженую, Трофим, если он сам на это не сподобится… А ты что с его речами надумал делать?

— Хм, надо бы осмыслить все, что он тут наговорил, да с остальными посоветоваться. Может, и выйдут из этих наших дум какие-нибудь грамотки на свет белый…

— Осилишь ли? Такое и ученым мужам иной раз не под силу, однако без записанного буквицами покона нас другие народы за дикарей считать будут. А чужое, да не совпадающее с нашими словами, взять — так кто нам потом поверит и кто за нами пойдет? А ведь такой случай выпадает лишь раз в жизни… Ох, может, писарь тебе потребен? Вячеслав меня уже немного вашему письму и счету начал обучать!

— Как ты себе представляешь воеводу, выводящего резы на бересте или красивые буквицы на бумаге? — Трофим с нарочитой небрежностью обернулся к своей жене, уловив в ее голосе ответный смешок, и показал пальцем на Вячеслава. — Нужен! Но записывать будет он, поскольку… вина его!

— Ну что же, пусть ваш Христос вам поможет! — подвела итог Улина.

— Э! Э, погодите! Не так-то все просто, — встрял Вячеслав, с опаской поглядывая на своих собеседников. — Допустим, писать можно на упомянутой тобой бересте или на тех бумагах, что мы у новгородцев взяли. Допускаю также, что к весне мой сынуля в паре с Николаем сделают грубый картон… Но где взять карандаш или чернила? Дайте мне хотя бы свинцовое писало, раз графита нет! Тогда я смогу не корпеть над каждой резой, а заносить великие мысли воеводы на бумагу так же быстро, как он думает, а думает он… Ха! Я твой оставшийся сапог под полати задвинул, лежи уж! Кстати, Вовке свинец тоже нужен в больших количествах для печатания книг… Правда, он немного токсичен, то есть вреден, и накапливается в костях, вызывая их разрушение, ну да мне его не жевать, а за сыном я послежу, дабы он не увлекался.

— Да мне Николай все уши прожужжал про металл сей! — Трофим тщетно поискал свою обувку и все-таки решил продолжить разговор без нее, делая вид, что был занят не поисками тяжелого предмета, а чем-то совсем другим. — Так и так, мол, воевода, достань хоть из-под земли! Только невдомек вам, что этот свинец на Руси иной раз оловом зовется, а о последнем нам Твердята говорил. Не слышали? Зато я на ус намотал! Мало того, я уже его припас! Что рты раззявили? Вот такой у вас припасливый воевода! — Трофим излишне горделиво взглянул на жену, но мельком уловив незаметное движение ее руки, сразу же снизошел до объяснения: — Эти беловежцы разобрали крышу у своей церквушки, когда пришлось уходить, а она из чего делается? Вот именно, иногда из этого самого свинца! Так что я скупил все на корню, когда третьего дня мы ходили за людьми Твердяты в верховья Воронежа! Спаси его Господь, что надоумил… Да и в бронзовые кистени что закладывают для тяжести? Вот! А не только камни! Так что в любом случае наскребли бы для мальца твоего, Вячеслав! У тех же ясов или половцев, к которым свинец через Сурож приходит. А теперь иди на лодью и твори там твое писало, лекарь! Будешь у меня на полном скаку все мысли записывать, а уж твоим обучением сидеть на лошади я лично займусь!

Спрыгнув босыми ногами на земляной пол, Трофим без промедления выгнал Вячеслава на морозный воздух для проверки товара, который он приобрел, и обернулся к жене, схватив ее в охапку:

— Эгей! Это кто меня пытался по загривку ударить? Ты уже и при посторонних на мужа руку поднимаешь? Смотри, пойдут сказки про воеводу, которого жена в ежовых рукавицах держит и тумаками награждает! И так уже слухи ходят, что я пушинки с тебя сдуваю и смотрю на твою стать, будто влюбленный отрок…

— Смотришь ли?

— Смотрю! Однако попреки Твердяты о том, что я веду себя невместно своему положению воеводы… И это, мол, оттого что я слишком приблизил к себе Вячеслава и его родичей… Эх! Лишь одно у меня оправдание на такое есть, и оно в том, что не было бы у меня этого положения без них! Вот! А то, что я с простыми смердами слишком вожусь, так я и сам из низов вышел! Вот посмотрим, что он сам запоет, когда по весне с Иваном встретится! Ох, чует мое сердце, наворотим мы тут дел…

Глава 16

Половецкое поле

— Это что за столбики в той стороне нарисовались? Вон там, на покатом холме. — Прикрыв глаза от тусклых лучей солнца, просвечивающего сквозь хмарь осеннего неба, Вячеслав поддал каблуками свою низкорослую степную лошадку и поравнялся с Твердятой, который неспешным шагом ехал почти в самом конце торгового каравана. С того момента, как лекарь прилюдно перед ним повинился и попросил не жалеть своего кнута, чтобы вразумлять его время от времени за непослушный язык, воронежский воевода к нему смилостивился и даже стал оказывать покровительство. Да и как не показать свое благоволение человеку, который мало того что за неполные две недели перелечил половину округи, но еще немного облегчил страдания его жены. Ту сразила какая-то неведомая болезнь, уже месяца два не дававшая ей подниматься со своей постели…

— Байбаки. — Твердята лениво перебросил сухую травинку в другой уголок рта, не обратив никакого внимания на вытянутую руку Вячеслава. — Еще не все из них забрались в свои норы на зимовку, вот и шныряют повсюду. А ранней осенью этого добра тут и вовсе не перечесть. Дрофу и зайцев ты давеча и сам видел, а дикие козы, сайгаки и туры пыль до самого неба поднимают! Про тарпанов я и вовсе молчу, они иногда стадами по тысяче голов тут ходят… Эх, лекарь! Если бы ты мог увидеть степь весной или летом! Травы тут так переплетаются между собой, что иной раз сквозь них человек не может пройти. А уж по правому берегу Дона от Быстрой Сосны и до самого Сурожского моря седой ковыль стоит ковром в пояс человека! Видел ли ты когда-нибудь, как суховей ходит по нему волнами, а? Он как будто перебирает косматую гриву огромного дикого зверя!.. Это сейчас все травы упали и ветер лишь воет в непролазных сухих кустах того же бобовника или дерезы, а в конце весны и летом… То цветки ветреницы покроют степь лиловыми пятнами, то луговины станут сплошь лазоревыми от незабудок! Красота!

— Уж больно неприветливо столь открытое пространство поздней осенью. Того и гляди, снежная крупа с неба повалит, — поежился Вячеслав и, как бы ему ни хотелось выслушать восторженный монолог полностью, вновь указал Твердяте на возвышающиеся вдалеке фигурки. — Но это точно не сурки…

— Ах, это… с Дивными горами не сильно схоже, так? — Твердята лишь хмыкнул, искоса бросив взгляд на горизонт. Его намек касался красивейших мест в донских степях, которые участники похода миновали несколько суток назад. Сами воронежцы при этом шли конными, а ветлужцы спустились на лодье вниз по течению Дона до устья Тихой Сосны. Там они спрятали свое судно под охраной нескольких плотников, главной задачей которых было наладить переправу на левый берег.

В месте пересечения этих рек на огромном холме по правому берегу Дона вознеслись белокаменные меловые столпы. Вознесшиеся к небу зубья далеко выделялись на фоне крутых травянистых склонов, привлекая к себе внимание, а вблизи они и вовсе завораживали людей своими причудливыми формами, напоминающими сказочных животных. Еще в древности человек обжил эти красивейшие места, но теперь лишь темные входы рукотворных пещер и развалины какой-то крепости, искусно вырубленной прямо в белом камне, показывали, что тут когда-то ступала его нога. Однако именно здесь, на огромном меловом холме, возвышающемся над окрестностями, Твердята наметил поставить в будущем году небольшой сторожевой острог, который мог бы предупредить о надвигающейся опасности воронежские поселения. Для такого передового поста нужны были хорошие материалы, потому что окружающие низкорослые леса ничем особенно стройным порадовать не могли, так что лодья ветлужцев для их перевозки подвернулась как раз вовремя.

— Да… Дивногорье — место красивое, но там постаралась природа, а эти камни откуда? — согласился Вячеслав и еще раз вгляделся в еле различимые столбики, напоминающие сильно приплюснутые по бокам валуны, чьих форм почти не касался резец скульптора…

— Это истуканы половецкие, каменные бабы, которых степняки по своим курганам ставят. — Твердята брезгливо сплюнул и продолжил: — Идолам этим издавна поклоняются они как пращурам своим. Считается, что конный около них должен замедлить бег своего коня, пеший склонить голову, а пастух принести в жертву овцу… Но я доподлинно знаю, что иной раз эти нечестивцы окропляют их кровью невинных младенцев.

— Правда, что ли?

— Точно тебе говорю, режут младенцев, уведенных в полон… Не часто, но режут. По этим истуканам выходит, что мы к половецким летникам подходим.

— Летникам?

— Летним пастбищам. Половцы сена не запасают, как мы, а просто к зиме спускаются к Сурожскому морю, где скот до сухостоя в состоянии добраться. Так что, учитывая, что Атрак со своей ордой ушел в сторону Грузинского царства, их веж ныне тут почти не должно быть…

— Э… А что такое вежа, про которую все постоянно упоминают? Поселение половцев? — задал Вячеслав очередной вопрос и с интересом взглянул на Твердяту, пытаясь определить, насколько глубоко сумел его поразить своим невежеством. Воронежский воевода поперхнулся и страдальчески посмотрел на совершенно ничего не понимающего чужеземца, но, поняв, что лекарь и дальше будет напряженно морщить лоб, не делая никаких попыток догадаться о значении слова, удрученно пояснил:

— Так кочевье называется у кипчаков или кимаков… И это пояснить? Ныне в степи ходит до полутора десятков орд половецких, и каждая от своего корня род ведет. Но по-простому их поделить можно надвое. Кипчаки в донских степях обитают, а кимаки за Днепром. К примеру, у первых одним из ханов был Шарукан, а теперь его сыновья, Атрак и Сырчан. А кимацкие орды на закате еще куманами называют, и во главе одной из них стоит Боняк… Уяснил? А всех вместе мы их половцами зовем, хотя это больше к кипчакам подходит, потому что среди них встречаются роды с желтоватым цветом кожи, как полова.[180] Но что те, что другие кочуют большими семьями по три-четыре десятка человек, которые и называются вежей… Точнее, это их стойбище, несколько шатров, огороженных телегами.

— И за Днепром они есть, говоришь?

— Угу. Самые лютые там живут, которые ушли печенегов воевать за Дунай. Сначала они ратились с ними из-за пастбищ, потом по просьбе Царьграда… Однако ныне перекинулась их ненависть на русские земли. На тот же Переяславль и Поросье, где издавна киевские князья селили их заклятых врагов из степи.

— Поросье? На реке Рось? Я всегда думал, что там наши исконные земли и слово Русь происходит от названия этой реки…

— Хм… не ведаю про это, но для степняков там раздолье, луга и водопои на каждом шагу. То печенегов там Киев осадит, то берендеев, которые из торков будут! А для половчинов все они являются данниками, которые у них стада пасут и в их войске служат, поэтому и пытаются их обратно в степь увести…

— Берендеев? А я думал, что они из славян… то есть как те же поляне или древляне. У нас во всех сказках их царя Берендея упоминают: про Снегурочку, про Ивана-царевича и серого волка, про Кощея Бессмертного. Последнего, говорят, сколько ни убивай, он все время живой оказывается…

— Про царевича не скажу, а про кощея могу поведать…

— Что?! — Вячеслав удивленно поднял глаза на Твердяту. — И у вас такие сказки есть?

— Какие еще сказки? У степняков половецкие семьи, имеющие пастбища, зовутся… кошем, то есть кочевьем.

— А разница с вежей?

— Ну… У нас селение зовется весью, а община — вервью. И тут так же.

— Уразумел, не дурак…

— Главы таких семей называются кошевыми. У нас же издавна повелось называть таких родовитых степняков, взятых в плен, кощеями… Хочешь верь, хочешь нет. А поскольку им числа и края нет, как нет числа вежам в степи, то таких кощеев можно и бессмертными называть, поскольку как ни изничтожай их… все бесполезно.

— Ха… Понятно.

— Понятно ему… А хочешь скажу еще один довод, который заставил меня согласиться Трофима в степь сопровождать? Уж больно мне понравилась его придумка с этими вашими котелками… Для кошевого обычный медный казан является символом власти, пусть даже он течет из всех щелей! Его даже им в могилу кладут! А тут железные! За такой товар можно не одного православного выменять, а это дело святое…

— Твердята, а почему половцы за Днепром так сильно на киевские земли ополчились?

— Так природа у этого племени самая что ни на есть грабительская — сами руками делать мало что могут, а иметь хочется. А еще из-за того, что великим ханом у кимаков ходит Боняк, которого у нас шелудивым зовут за то, что на голове у него кожа сухая…

— В рубашке родился? Все такому младенцу счастье пророчат, а уж такой редкий случай, когда он метку до старости несет…

— Так и есть, никак не возьмет его стрела или сабля. Люто он ненавидит Русь за гибель своего ближайшего соратника и дружка Тугоркана под Переяславлем. А того и вовсе Тугарином-змеем величали…

— Опа-на! Опять из сказки! У нас его изображают то трех-, то семи-, то двенадцатиглавым Змеем Горынычем, самым лютым врагом нашим.

— Так все имеет свое объяснение. Кимаки состоят из двух племен, одно из которых зовется «каи», то есть змеи по-ихнему. А уж половецкий язык у нас каждый второй знает, и перевести название может…

— Да, дела… Так что ты мне про баб каменных вещал? По ним можно определить, что мы на земли половецкие ступили?

— Не просто земли, а самое сердце их. Так что вполне можем встретить какой-нибудь кипчакский захудалый род, которому не достались приморские пастбища, и он ютится здесь по долинам рек. Сам Сырчан свои юрты уже давно должен был загрузить на телеги и перевезти ближе к морю, на реку Тор, которая течет за Донцом. Да и на данников половецких можем наткнуться: печенегов, торков или тех же самых ясов… Такая добыча для нас не слишком сладка, но зато и на ханский шатер с тьмой воинов вокруг него не нарвемся. Да шучу, шучу я, лекарь! Как и договаривались: на обратном пути мы свое возьмем, подальше от сих мест. Но вряд ли мы кого в междуречье Дона и Донца встретим: все пастбища накрепко поделены между половецкими родами, а тут как раз вотчина Сырчана…

— Твердята, а истуканы могут шевелиться?

— Что? Что ты там углядел? Далеко же… Ох ты, бесовское отродье! Да у тебя взгляд, как у половца… Про них сказки сказывают, что они на день пути видят! Дозор!!! Что рты раззявили?! Лучше на баб каменных смотрите! Скоро они вам постель согревать будут! После того как ваши глотки под ними перережут! Далеко не отъезжать, тетивы вздеть! Да не вздумайте мне стрелы метать во все стороны! Ныне мы купцы честные, а не в зажитье идем!

— Твердята, не шуми! — Трофим, осадивший коня перед самым носом воронежца, призвал к спокойствию. — Мы уже давненько заметили этого лазутчика…

— Уже распорядился?

— С Плоскиней все решили. Провидчики потихоньку от колонны отстали и соседней лощиной ушли в обход, дабы не гадать, что у нас там впереди намечается. Ты же так увлеченно треплешь языком, что я просто смущаюсь тебя беспокоить.

— Кха… Ну-ну, посмейся у меня.

— Если опасность обнаружим, то вон на тот взгорок заберемся и телеги в круг поставим. Думаю, что не успеешь ты с десяток раз прочесть «Отче наш», как твои молодцы вернутся, и тогда точно узнаем, что к чему. — Лицо Трофима блеснуло как у голодного кота, оказавшегося перед большой миской со сметаной: «А можно залезть всеми четырьмя лапами? Это что, вы туда еще и мышь положили? Живую? Мр-р-ра…»

Намек на грядущую опасность застиг ветлужцев и воронежцев в протяженной балке шириной около сотни метров, склоны которой были не очень отвесными, но зато сплошь изрезанными небольшими овражками, которые затрудняли там передвижение верхом. Такой путь выбирался специально, чтобы не торчать посреди степи на радость любителям поживы. Использовались рощицы вокруг малых речек, любые долины или складки местности, лишь бы раньше времени не выдать появления в этих местах крупного отряда. Все равно обнаружат, но чем позже, тем лучше…

Ждать разведчиков пришлось недолго. Не успела колонна неспешным шагом подъехать к намечаемой цели, как к воеводам подскакал Плоскиня и коротко доложил о том, что они увидели за склоном пологого холма. Мышка, по его словам, оказалась размером с большую собаку.

— Говоришь, полторы сотни в лощине копятся, а вас не заметили? Не похоже на степняков… Колодников и скота во множестве? И как вы это обнаружили? Оставили коней внизу и тихо вползли на вершину соседнего холма? — задумчиво переспросил Трофим. — Хм, совсем на них не похоже… Даже с учетом того, что там баба верховодит. Это точно?

— Косы уж очень длинные за спиной по ветру бьются, да и посадка… Но оружная. Судя по всему, это она на холме за истуканом пряталась.

— Ого… А шатров в окрестности нет? Даже не пахнет их бабами и детишками на полдня пути? Тогда передай моим десятникам распоряжение ставить в круг телеги! Не торопясь, дабы своей суетой не выдать, что мы про них знаем… Встаем, будто на дневку! А вы позади этого холмика располагайтесь и наших лошадей к себе заводными берите. Третьими? Да хоть четвертыми, нам за ними будет некогда следить.

Небольшой пригорок, на который указал Трофим, слегка возвышался посредине ложбины и был небольшого размера, так что с учетом телег там вряд ли смогли бы уместиться все конные ратники. Однако он так и просился под временные укрепления пешцев, хотя его пологие склоны и не предоставляли сложности для разогнавшегося всадника.

Твердята кивком подтвердил своему ближнику указание ветлужца и вопросительно взглянул на товарища юности:

— Ты понимаешь, что это может означать?

— А то… — не заставил себя ждать Трофим и обернулся в сторону кряхтящего Вячеслава: — А ты чего бурчишь? Не до тебя… или решил, что это твоя суженая? Ха! А может, ты не слышал, что есть бабы, которые могут держать в руках оружие?

— Чуть что, так на меня все шишки, — обидчиво заметил тот. — У нас даже есть былины про поляниц, которые удары наших богатырей сносят так, будто это их комарики покусывают… А иных и вовсе на ладонь кладут, другой прихлопывают и в овсяный блин раскатывают!

— Вот, Твердята! Я же говорил, что иногда он всякую чушь несет, лишний раз можешь в этом убедиться. Поляне баб в поле никогда не выпускали, а вот половчины своим в этом больше свободы дают. Правда, по молодости… Но раз на этой доспех вздет, то выходит, что…

— И что?

— Что раньше это богатый кош был, который хозяина лишился. Рискнем и потолкуем с ними? А, Твердята?

— Не успеем, — мотнул головой воронежец. — Да и не настроены они будут на переговоры, пока нас не прощупают. Наверное, баранта[181] у них от безысходности случилась, а тут мы подвернулись с двумя десятками телег, наполненных сеном на случай снегопада. Кто на их месте может догадаться, что они пустые и предназначены для закупки шерсти, а? Ох уж эти ваши глупые задумки… Попробуем после первого наскока с ними потолковать, а пока выстраивай своих лесовиков за возами! — Твердята махнул удаляющемуся Трофиму рукой и удостоил внимания Вячеслава: — Лекарь, за мной езжай, а то потом недосуг будет объясняться. У тебя язык без костей, так что будешь хвалы этой дочери степей воздавать, а я ей хулу слать. Надеюсь, что она по-нашему говорит, как и многие из половцев, иначе труд твой втуне пропадет…

— Может быть, мне кто-нибудь объяснит, что вообще происходит? — Вячеслав неловко поерзал в седле, пытаясь удобнее пристроить свои натертые на внутренних поверхностях ног мозоли, и пришпорил коня.

— Происходит? Я тебе говорил по поводу коша… Туда могут входить и равноправные семейства, но в последнее время у половцев вокруг кого-нибудь особенно богатого сбивается множество бедных родичей, причем к всеобщему согласию. Первые получают дармовых работников, а вторые приют и кормежку. Так вот, если кош теряет хозяина, то в случае равных семей на его место тут же становится любой славный воин этой вежи. А если теряет кошевого богатый род, у которого еще не подросли достойные мужи?

— Жена?

— Именно, особенно если она имеет достаточно сильный характер. А уж наездницами и лучницами у половцев многие воспитываются, как уже твой воевода сказывал. Потом глянь на истуканов: многие из них баб изображают, а некоторые даже баб в полном боевом облачении. Учитывая то, что Мономах знатно потрепал многие половецкие роды в прошлом году и увел скот во множестве, такое могло случиться и с этим кошем. В любом другом случае женщину к власти не допустили бы. А если к ним еще множество обедневших степняков прибилось, то вполне понятно, почему такая свора рыщет в степи…

— Добычу ищет, чтобы восполнить свои потери в живности и нормально перезимовать?

— Угу, первое, что на ум приходит. А то и подмять под себя кого-нибудь хочет, пока самих к ногтю не прижали. Бабе же нужно доказать, что она способна возглавлять кош! А у них тут неразбериха творится после того, как Атрак откочевал в сторону Грузии…

— А что такое баранта?

— Ну… Скот у степняков почти никто не охраняет, потому что за кражу придется вернуть в девять раз больше, а если нечем отдавать, то детей отберут или самого зарежут. Однако большая татьба, называемая барантой, все же случается, но тут уже такие силы в дело вступают, что… С этим лишь хан может бороться, а из-за ухода Атрака на Дону еще некоторое время будет царить закон силы. Пока Сырчан порядка не наведет.

— И как же я помогу вам в разговоре со степняками своим языком?

— Да слишком эта предводительница молода и неопытна…

— Это почему же?

— А зачем бы ей иначе самой за нами наблюдать? Видимо, все в новинку, а опытных наставников либо зарубили, либо отодвинули подальше. И то, что на нас она польстилась, не разглядев в суете пустой обоз… Пусть нас и набирается лишь неполные восемь десятков, но думать, что мы будем легкой поживой для легкой конницы, нелепо. Ваши пешцы так и вовсе в полном облачении… Так что я буду ей угрожать, а ты возносить хвалы, дабы она совсем в ярость не пришла. Терять своих воинов нам ни к чему.

— А! Поиграем в доброго и злого?

— Что? Угу… У других как у тебя не получится. Мало того что на язык не прытки, так к половцам они относятся как к мерзкой ползучей гадине! Лицо все само за себя скажет… Но ты смотри за своей посадкой, понял? А то половцы от смеха помрут, прежде чем ты им уши медом своих речей измажешь! Пока же давай свои поводья мне, а сам под телегу залезай, как уговаривались прежде! И не балуй, а то нас лечить будет некому!

Ждать атаки пришлось недолго. К сооруженному посреди степи укреплению, состоящему из двух рядов телег по кругу с оставленными узкими проходами между ними, полусотня кипчаков подступила со свистом и гортанными выкриками. Поток стрел беспрерывно защелкал по поднятым щитам удмуртов, но те даже не шелохнулись и продолжали стоять в две шеренги, не делая никаких ответных движений. Лишь когда около полутора десятков половцев опасно сблизились с ветлужцами, чтобы попытаться закидать их короткими копьями, те резко изменили свое поведение. Воспользовавшись тем, что приблизившиеся степняки немного прикрыли их от прямых выстрелов своих сородичей, половина удмуртов резко выдвинулась между щитами и выпустила стрелы в беззащитных четвероногих существ, несущих на себе смертоносных всадников.

Четыре передние лошади с подсеченными ногами тут же рухнули, образовав завал на пути остальных животных, но стоило тем разойтись в стороны, повинуясь врожденному инстинкту и железным удилам, как новый залп накрыл их открывшиеся для обстрела тела. Широкие срезни полосовали бока животных, заставляя их сбиваться со стремительного галопа, падать или уходить в сторону, налетая массивными тушами на соседей. Это привело к тому, что еще трое оглушенных всадников вылетели из седел и покатились по траве, разбрасывая в стороны щиты и приготовленные для удара копья, почти не пытаясь после падения уйти из-под копыт настигающих их коней.

— По лошадям зачем бить?! Изверги! — пронесся над полем яростный крик Твердяты, тут же заглушенный смачным ругательством Трофима. Конная полусотня воронежцев стояла чуть в стороне и сзади сооруженных укреплений, выставив на своих флангах дозоры и наблюдая, как небольшая группа половцев накатывается на прикрытых телегами пешцев. Примкнувший к ним ветлужский воевода оставил на возвышении удмуртов под присмотром своих десятников, резонно предполагая, что на первоначальном этапе его присутствие в рядах беловежцев необходимо, иначе никакой согласованности в действиях не будет.

— Это был мой приказ! — еще раз сердито выкрикнул Трофим в сторону воронежского воеводы. — Нам сейчас не трупы половецкие плодить надобно, а отбить первый натиск! Не забудь, нам еще с ними надо попробовать договориться! Ты лучше смотри, что лошади первой волны вовсе не выезжены. Вон как шарахаются, да и сами половцы их не жалеют! То ли совсем уных[182] пустили вперед, то ли дали им дохлых кляч, которых не обидно потерять!

Между тем вынесшаяся на последнюю черту восьмерка половцев получила последний залп в упор, потеряв еще двоих, но не дрогнула и с разгону бросила копья в сторону скрывшихся за щитами ветлужцев. Резко осадив разгоряченных коней, покрытых струйками крови из хлещущих ран, двое степняков в последний момент встали на седла и как грациозные кошки перепрыгнули с них на телеги, перемахнув сразу во второй ряд. Остальные же, придержав лошадей, вклинились в узкие проходы, пытаясь расширить их бьющимися от боли животными и добраться по извилистым ходам до удмуртов. Тут же все оставшиеся в отдалении половцы пришли в движение и, сверкнув на солнце нечастыми железными кольчугами, стали набирать скорость, опуская перед собой длинные копья, раскручивая арканы и несясь лавой на заграждения ветлужцев.

— А вот теперь и наш черед!

Вонзив шпоры в бока лошади, Твердята дал отмашку и вырвался вперед. Его полусотня с гиканьем тронулась следом, погоняя лошадей и постепенно наращивая разгон. Направление удара было выбрано так, чтобы зайти в правый фланг разгоняющихся кипчаков и нагнать их около рубежа обороны пешцев, где в этот момент как раз заканчивалось противостояние с первыми атакующими половцами. Степняков, преодолевших тележное заграждение, встретил не ряд щитов, ощетинившийся топорами и саблями, и не попытки отдельных ратников навязать им бой один на один, чтобы выбить за предела круга. Их встретило слитное отступление ветлужцев, оставивших перед собой небольшой клочок открытого пространства, на который и выскочил противник. После этого первый ряд защитников встал на колено, а второй почти в упор пригвоздил брошенными сулицами половцев к земле. И даже те из кипчаков, кто не успел пробраться к ветлужцам и занимался разбором укрепления, получили свою долю острого железа. Из всех нападавших выжило лишь трое или четверо, да и те в основном упали еще перед заграждениями. Им, убегающим и отползающим в степь, даже не стали посылать в спину оперенных подарков. Ветлужцы судорожно собирали сулицы, выводили бьющихся лошадей наружу и набрасывали трупы половцев на телеги, пытаясь до приближения второй волны восстановить свой боезапас и очистить место для стрельбы.

И до, и во время летнего похода в Суздаль полусотник под слегка недоумевающим взглядом воеводы гонял удмуртов до посинения, стараясь добиться от них слаженности действий. Причем как в строю, так и когда они разбивались на двойки и тройки. Иногда Иван даже признавался Трофиму, что сам не поймет, чего он хочет от них добиться, и начинал пытать начальство по поводу того, как происходят стычки на поле боя. В результате он даже заразил воеводу своим интересом к потешным баталиям, и они вместе сидели и намечали план тренировок на следующее утро. А первые успехи против новгородцев и булгарцев хотя и не дали показать удмуртам всего того, к чему их готовили, но заставили поверить в свои силы. Так что даже после отплытия полусотника и при отсутствии его постоянных подначек они не потеряли желания тренироваться.

Хуже пришлось с вновь назначенными десятниками. Те почти не принимали участия в забавах Ивана, наблюдая за всем лишь со стороны. Однако после того как они чуть не сдали Переяславку залетным новгородским купцам, воевода был категоричен. Опыта владения мечом и топором вам, мол, не занимать, а вот с остальным… И стал ставить их на время игрищ рядовыми воями, заставляя повторять все то, чему продолжил уже сам учить удмуртов.

А учения эти шли всю дорогу до воронежских земель, не прерываясь и там, вызывая ухмылки и даже смешки беловежских жителей. Особенно когда по просьбе Трофима они верхами проносились между редкими рядами ветлужцев и пытались попасть тупым дрекольем по их телам. Тем более что вначале они наблюдали не столько попытки отразить удары, сколько бледные лица пешцев, напряженно следящих за массивными тушами коней, пролетающих во весь опор в нескольких пядях от них.

Для воронежцев было обыденным делом потренироваться на саблях друг с другом или до судорог мышц бить из лука по мишени, отставляя ее все дальше и дальше от себя. Но повторять слитные движения строя и по командам занимать свои позиции — было, по их мнению, лишь напрасной тратой времени. Может быть, они и были в чем-то правы — все-таки степная война диктует свои законы, и такая монолитность пешего строя в ней не всегда нужна, но…

Но в данном кусочке боя неопытным ветлужцам их слаженность пригодилась. И отсутствие потерь было им наградой за все их труды, за то, что никто из них не дрогнул перед круговертью лиц завывающих конников, вызывающих ужас у всего мирного населения Южной Руси. А спокойные голоса десятников, с матерками заставляющих их собирать «разбросанное» оружие, не давали им теперь обращать внимания на новый накатывающийся вал степняков, страшный в своей стремительности и беспощадности.

Однако до телег удмуртов эта волна так и не добралась. Видя, что первые воины не зацепились за укрепленный лагерь, а в правый фланг упирается острие атаки разгоняющейся конницы противника, половцы отвернули и понеслись вскачь обратно под шумное улюлюканье наступающих им на пятки воронежцев. Выпростав сабли из ножен, те почти догнали нескольких замешкавшихся степняков, пытающихся подсадить к себе своих соратников, выживших после первой атаки. Несшийся впереди Твердята даже сумел достать одного из них, полоснув клинком по оголенной шее, однако с задних рядов отступающих кипчаков то и дело стали прилетать стрелы. Они посылались в полуобороте на полном скаку, и хотя меткость лучников оставляла желать лучшего, свое дело они сделали, поубавив прыти у самых резвых воронежцев. Однако основная волна наступающих все равно стала настигать степняков, постепенно сближаясь с ними. Казалось, еще немного — и они начнут рубить спины убегающим половцам, которые почти при равной численности не могли развернуться и встретить грудью опасность, но…

Конь Трофима в несколько скачков догнал вырвавшегося вперед Твердяту и стал отжимать его в сторону, а над несшимися во весь опор воронежцами надрывно пронесся громкий протяжный возглас:

— Отворачивай! Отвора-а-ачивай! Уходи в сторону, ишачье племя! Назад!

Воронежцы, провожающие разгоряченными взглядами уходящую из-под носа добычу, свернули не сразу, но все-таки по широкой дуге стали понемногу сдвигаться в сторону лагеря, посылая единичные стрелы в удаляющегося противника. Оба воеводы перешли на неспешную рысь и стали пропускать мимо себя конное воинство, внимательно выглядывая раненых, которые и сами могли не заметить в горячке боя причиненного им ущерба.

— Увлекся!.. — извинительно пробурчал Твердята, вглядываясь в горизонт, где продолжалось мельтешение противника. — Но перед выходом из лощины мы бы их покрошили и ушли…

— Увязли бы, не доделав своего дела, а развернуться там нам не дали бы! Не знаю я, что у них приготовлено, но явно что-то есть, а уж засадная сотня наверняка уже пошла в намет![183] Боняк каждый раз новую подлость выдумывал, да и Шарукан от него не сильно отставал, пока их десять лет назад около Переяславля как следует не приголубили…

— На пограничную Сулу они тогда вышли?

— Ага, к Лубне. Ох и досталось им от Владимира и Святополка! Шарукан тогда едва ушел, а брата Боняка убили, но это половцев лишь больше озлобило. Так что в разговоре хоть беловежцем называйся, хоть черниговским подданным Святославичей, которые со степняками как-то уживаются, но не приведи тебе Господь что-то про нашу молодость и Переяславль сболтнуть… — Трофим шумно перевел дух и перешел к насущному: — Сколько они у нас ссадили с коней? Троих?

— Отсюда точно не разгляжу, но вроде трех лошадок мои вои как раз добивают. Эх, хотя почти и нет у нас настоящих боевых коней, но все одно животину жалко! Как будто половцы в них прицельно били, мстили за твои выстрелы! А сами людишки… если кости не переломали при падении да не затоптали их, то все живы. По крайней мере, десятники не суетятся по полю. Да и у самих степняков во второй волне лишь одна потеря…

— А! Вот и засадная сотня в балку заходит! — крякнул Трофим и через некоторое время, потраченное на подсчет, невесело заметил: — Пожалуй, их тут чуть больше будет, чем полторы сотни… Стягов не видно? Значит, не самые справные воины нам попались, слава богу! Ну что, постоим на виду? Может, додумаются кого-нибудь выслать на разговор? — Воеводы выехали в центр долины и встали метрах в трехстах от своего лагеря, молча наблюдая, как у половцев начались какие-то перестроения. Наконец Трофим не выдержал и обратился к Твердяте: — Не жалеешь, что так мало людишек в поход взял?

— Сотня охраны у купцов! Кто бы нам поверил?

— Времена в степи тяжелые, этим бы и оправдались… Слушай, может, попробуем хоровод, а? Про который я упоминал?

— Стрелами поделишься?

— Ты бы сначала своих горе-вояк приструнил! А то выдумали раскидывать по всей степи свои стрелы, а потом мои просить!

— Ну уж… с десяток всего и было выстрелов, прежде чем отвернули. Поделись, иначе не потянем!

— Да о чем разговор, Твердята, бери. Я кузнецов заставил остаток стали на наконечники извести перед выходом сюда.

— Сталь?

— Каленое железо, только прочнее… Пусть твои ратники по третьему колчану на себя вешают. А хоровод… Круг телег небольшой, как раз твоей полусотни хватит, чтобы на скаку постоянную стрельбу держать в одну сторону. Моим лесовикам это будет неплохая помощь, а если надо, то ты в любой момент с круга сойдешь и… ударишь по поганым или в отрыв уйдешь!

— Поганым… Будто твои удмурты крещеные!

— Дай время, Твердята, дай время… У нас даже священника нет, не говоря уже о церквушке какой-нибудь. Кто таинство крещения будет проводить?

— И все-таки выбьют половцы всех лошадок, — не стал возражать на приведенные доводы воронежский воевода, сочтя лучшим перевести разговор на другую тему. — Может, опять поодаль встанем? Или посадим твоих удмуртов на коней и попытаемся оторваться? Знаю, что не сдюжат, но вдруг половцы на телеги польстятся? Товара там немного, его не жалко…

— Лишь разозлятся сильнее, оттого что напрасно своих воинов губили. Однако если дела наши пойдут худо, то так и придется поступить, хотя и не хочется превращаться в загоняемую дичь… Слушай, насчет лошадок. А давай отодвинем второй ряд телег и поставим их набок, а? Чтобы хоровод шел между ними и внутренним рядом. Выход сделаем сзади. Конным мешать стрелять они не будут, мои людишки тоже на взгорке, а коней худо-бедно прикроют… Зря, что ли, доски на днища вместо жердин постелили?

— У богатых свои причуды, вот и стелили… Все, скоро двинутся они, двумя клиньями выстраиваются! Вишь, не терпится им нас пощупать. Так что не видать нам переговоров с ними как своих ушей! — Твердята огорченно вздохнул и тронул лошадь с места, призывно махнув рукой своему собеседнику. — Давай, Трофим, шевелись быстрее, нам еще телеги твои переворачивать и связывать между собой, чтобы не упали! Однако никакого хоровода мы с тобой тут не будем разводить… Если ратники станут стрелять по очереди, то никого из наступающих половцев остановить они не смогут! Это пешего лепо так обстреливать, но никак не конного: того надо частым залпом ссаживать! Все эти придумки ваших чужеземцев хороши, да не про нас! А ты и уши развесил… Лучше я всех коней стреножу да сяду на склоне балки за телегами по правую руку от твоих стрельцов. Там достаточно высоко, так что не полезут туда половцы с разгону, чтобы своим лошадям ноги ломать… А попрут они к твоим ратникам — так в любом случае пойдут мимо меня, потому что всаднику удобно стрелять по ошуюю от себя, держа лук в левой руке. А вся местность перед отяками будет перед моими лучниками как на ладони! Пятьдесят шагов всего, тебе лишь надо левый край крепче держать!.. Эх! Ну да что я тебе как несмышленому Вячеславу все объясняю? Нам уже поздно убегать, да и не столь велика у них рать, чтобы все мы тут головы сложили!

— Истину вещаешь! Однако, стреножив лошадей, ты не сможешь быстро уйти. А угонят? Что мы пешими в степи делать будем?!

Твердята только махнул рукой, прекращая бесконечный поток слов, наполненный предположениями и неутешительными выводами, — его выбор был уже сделан.

Первый удар по несостоявшимся купцам был нанесен меньшим из клиньев, как будто ему не терпелось вкусить чужой крови быстрее, чем сделает это его собрат. На этот раз половцы постарались сблизиться на сотню шагов, чтобы прицельно накрыть своими залпами укрепившихся чужеземцев. Однако, как бы ловко степняки ни управлялись со стрельбой на полном скаку, ветлужские охотники обладали не меньшим опытом, хотя для этого им и нужно было попирать ногами землю. А стоя на пригорке, удмурты могли поразить противника с большего расстояния, да и луки у них в большинстве своем были составные, дальнобойные, взятые еще у буртасов. Кроме того, в более массивную конную цель было попасть легче, чем на легком галопе в прикрытого защитными сооружениями человека. Пусть даже степняки и могут похвастаться, что с самого детства бьют пролетающую птицу влет, но они встретились с воинами, которым всю жизнь приходилось бить белку в глаз томарами, охотничьими стрелами с тупыми костяными наконечниками. Своим мастерством удмурты воспользовались в полной мере, хотя на этот раз им не пришло в голову беречь драгоценную шкурку у их цели.

На расстоянии чуть менее трех сотен шагов от укрепленного лагеря на небольшой кусочек степи, застывший в холодном осеннем безветрии, неожиданно пролился стальной дождь, угодивший почти точно на острие вражеского клина. С гудением шмелей обрушились два десятка плоских серповидных срезней и стрел с трехлопастными наконечниками на самых отчаянных всадников, вырвавшихся вперед из общей массы воинов. И сразу же опустело несколько седел, а три лошади, перекувырнувшись через голову, внесли сумятицу в идущую наметом лаву. Еще один залп, к которому уже подключились воронежцы, — и сразу же около полутора десятков степняков, начинавших поднимать луки, рухнули вместе со своими скакунами под ноги остальным половцам. И несколько из них тут же были безжалостно растоптаны, ибо с каким бы мастерством всадник ни управлял лошадью, он не может заставить ее поставить свою ногу мимо упавшего под копыта тела. Третий залп, уже более точный, — и новая порция заточенной смерти с гудением и хлюпающими ударами о тела собрала свои жертвы среди кипчаков, разбрызгивая в сторону кровь из частично отрубленных рук и перерезанных шей.

Восемь или десять секунд потребовалось сотне половцев, чтобы сократить расстояние до ста метров прицельного выстрела, и тремя смертоносными залпами умудрились накрыть их ветлужцы за такое короткое время. Шестьдесят стрел, целящихся в особо отчаянных всадников, вырвавшихся вперед, к которым нужно добавить еще почти сотню, прилетевшую из-за телег воронежских ратников. А потом в ход пошли четырехгранные бронебойные наконечники, прицельно выбивающие из седел маленькие фигурки степняков, прячущихся за небольшими круглыми щитами, и игловидные стрелы, легко проникающие в кольца половецких кольчуг. К тому времени, когда степняки начали опустошать свои колчаны, проходя по дуге мимо тележных укреплений, около трети из них уже лежали на земле, а остальные, лишившись самых отчаянных, не осмелились лезть под плотный поток сокрушительного железного ливня. Слегка отвернув от намеченной цели, конная лава прошлась вдоль взгорка, осыпав прикрывшихся щитами ветлужцев градом ответных ударов, и ушла в глубь долины, подставив на мгновение оголенную спину для стрел воронежцев.

Казалось, что опасность миновала, а пострадавшие степняки, не успев принести весомый ущерб защищающимся, отступят, не выдержав обмена ударами, но это было лишь первое впечатление. Дрожь степи усилилась, и на хвосте первого клина подошел второй, меньший по количеству, но гораздо более грозный. Одоспешенных воинов было более трети, то и дело в рядах половцев мелькали личины, которые у многих ветлужцев вызывали своими оскалами дрожь, пробегающую где-то в районе позвоночника. Воспользовавшись тем, что внимание обороняющихся было отвлечено первой волной нового наступления, второй клин успешно миновал полосу степи, где защитники могли нанести им несколько безответных залпов, разделился пополам и обрушился на обе укрепленные точки.

Около сорока воинов сразу же закружили карусель около воронежцев, пытаясь держать их под прицельным огнем и не дать высунуть носа из-за телег. Получалось у них это не очень хорошо, уже с десяток лошадей скакали без своих наездников, поэтому несколько смельчаков стали подбираться поближе, чтобы набросить арканы и растащить импровизированные укрепления. Двое из них, пользуясь суматохой боя, даже попытались проскользнуть к стреноженным в отдаленном овраге коням, однако эти устремления были тут же пресечены воронежцами. Они слишком хорошо понимали, что лишиться в таких условиях средств передвижения означает обречь себя на медленную гибель. Однако время шло, и оно работало не на защищающуюся сторону. Слегка поредевшая первая волна половцев уже развернулась и устремилась на помощь своим воинам.

Между тем другая половина второго клина, почти не использовав луков по назначению, обрушилась всей массой на ветлужцев, стараясь достать их длинными копьями через узкий ряд возов. Пользуясь замешательством защитников, многие степняки прыгали с седел прямо через телеги и пытались навязать ближний бой. В самом начале удмурты успели дать два залпа, немного проредившие нападающих половцев, но удары копьями заставили их сомкнуть строй, прикрыться щитами и отступить. Лишь трое лучников, оставленных для того, чтобы выбивать стрелков противника, забрались сзади на телеги и пытались как-то проредить накатывающийся вал половцев.

— Бросок! — Хриплый голос Трофима, уже надорванный громкими командами, заставил удмуртов разомкнуть строй и бросить заранее приготовленные сулицы. Спешившись перед началом нападения и примкнув к своим ратникам, воевода вместе со Жданом из последних сил крутились на флангах, пытаясь вместе с лучниками не дать обойти ветлужцев с тыла. Однако долго так продолжаться не могло — достаточно было большой массе степняков обогнуть их по дуге за рядами укреплений, как вся защита тут же лопнула бы по швам. И действительно, пятерка половцев, бросив лошадей перед возами, обрушилась на ветлужцев со спины. Лишь истошный вопль Вячеслава, засунутого в минуту опасности под задний ряд телег, предупредил всех о незамеченном противнике:

— Трофим, оглянись!!! — Не выдержав напряжения, лекарь ужом полез в сторону упавшего лучника, попавшего под первый удар напавших сзади половцев, и, не дотянувшись до сабли, потащил у него из ножен боевой нож. Оглянувшись назад, он зашелся в истошном вопле. — Тут та самая баба!

Видимо, лишь возглас про женщину, которая может нанести удар в спину, стал той силой, которая смогла оторвать воеводу от наседающего противника и заставить его стремглав кинуться назад, бросив напоследок немного растерявшимся удмуртам:

— Все в круг! Потом по тройкам! Прикрывать лучников! — Трофим рыбкой бросился наперерез невысокому половцу, уже занесшему саблю над еще не поднявшимся лекарем. Краем щита ударив его между шлемом и личиной, он наугад ткнул лезвием ему в бок и тут же перекатился в сторону где умудрился вспороть бедро другому противнику, неосмотрительно поднявшему свой щит слишком высоко. Прорезав подол кольчуги, его меч легко надрубил бедренную кость половца и тут же, повинуясь стремительному движению поднявшегося на ноги воеводы, переместился вверх к кольчужной стойке, которая у степняков обычно защищала шею вместо бармицы. Оставив поверженного врага с рассеченным горлом, воевода шагнул вперед и вновь обрушил меч на поднявшего свое оружие в защитном движении кипчака. Блеснувший завитками узоров тяжелый клинок с легкостью рассек сабельное лезвие и на ладонь вошел во вражескую грудь, заставив Трофима ногой ударить поверженного противника, чтобы вытащить из него свое оружие. Тот упал назад прямо под ноги двух последних кипчаков, однако те с ужасом смотрели не на труп соратника и даже не на покрытого кровью ветлужского воеводу, а куда-то ему за спину, отступая и опуская оружие.

— Воевода! Глянь, какая птичка в силки попалась! — Сорвавшийся голос Ждана заставил Трофима обернуться назад, вместо того чтобы воспользоваться моментом и добить растерявшихся противников. Разбросав по плечам иссиня черные косы, в его сторону с ненавистью уставилась половчанка, зажимающая одной рукой рану в боку, а другой пытаясь отмахнуться от струйки крови, заливающей ей глаза из рассеченного лба. Шлем и личина с нее слетели, открыв густые брови вразлет и яркие темные глаза. На половецкую девушку она была не похожа, скорее сияла какой-то утонченной восточной красотой, подчеркивая ее своей горделивой осанкой и прямым носом, ноздри которого раздувались в праведном гневе. Не отойдя от удара щитом, воительница пыталась сфокусировать свой взгляд на воеводе, судорожно вдыхая воздух потрескавшимися губами, но это у нее получалось плохо, да и опустить голову ей не позволял Вячеслав, сильно прижав ее к себе за талию и держа подрагивающий нож у девичьего горла. С другой стороны его спину прикрывал десятник, не давая оцепеневшим в отдалении половцам нанести лекарю хоть какой-нибудь вред.

Помедлив секунду, воевода приставил к груди половчанки свой клинок и попытался прокричать во все охрипшее горло, с трудом вспоминая половецкие слова:

— Опустите оружие! Стоит его руке дрогнуть, как ваша предводительница останется с перерезанным горлом! — Не будучи уверенным, что его услышат все, Трофим начал взбираться на телегу, потащив за собой упирающуюся половчанку, вцепившуюся ногтями в руку Вячеслава. — Отойдите, и она останется жива! Хоть один выстрел — и я сам вспорю ей живот!

Утерев лицо от крови, та что-то нечленораздельно бросила своим воинам и яростно уставилась на кончик меча Трофима, который вжался меж ее ребер. Схватив клинок воеводы голыми руками, воительница передвинула его ближе к сердцу и дернулась всем телом, попытавшись насадить себя на меч. Кольчуга не позволила ей это сделать, но нож Вячеслава от неожиданности соскользнул с ее горла вниз, вызвав новую струйку крови, протекшую за шиворот. Тут же на них сверху обрушилась петля аркана, пытаясь обхватить и утащить в сторону половчанку и ветлужского лекаря, но клинок Трофима мелькнул в воздухе и сбил веревку в сторону.

— Ана,[184] ана!

Ломая засохшие стебли бурьяна и низкорослой степной вишни, к подножию пригорка неожиданно для всех подлетела небольшая степная лошадка, и маленький мальчишка лет восьми-девяти спрыгнул с седла и бросился напрямик к месту разыгравшейся драмы.

— Ну?! Я буду долго ждать? — Яростный крик воеводы заставил отшатнуться половцев, которые зашлись в выкриках, призывая всех соратников отойти от укрепления. Какой-то вычурно одетый воин схватил мальчишку поперек туловища и отбежал подальше от взгорка, пытаясь на ходу что-то ему втолковать. Меч воеводы дернулся в сторону воронежцев: некоторые из них уже сошлись в схватке с кипчаками, перелезающими через телеги. Пока те еще отбивались от степняков, но к месту сражения уже подошли всадники из первого клина, осаживая коней чуть дальше, взбираясь по склонам холма и обтекая защищающихся воинов со всех сторон. — Всем оттуда убраться!!! Все в сторону! На полет стрелы!

Вспрыгнув с земли в седло, один из половцев, находящийся рядом с воеводой, тут же пустил коня в галоп и направил его к месту второго сражения. Буквально через считаные секунды его лошадь уже расшвыривала находящихся у подножия склона кипчаков, а он гортанными криками призывал всех отойти от рядов воронежцев, повторяя одно и то же слово: «Аза! Аза!» Не понимая, в чем дело, разгоряченные воины с трудом скатывались назад к подножию холма и все время пытались послать оттуда стрелу в сторону слегка оторопевших от неожиданного развития событий беловежцев. Суетливые крики степняков слышались и со стороны пригорка, но там немногочисленные половцы в основном прекрасно видели причину отступления и молча взбирались на коней, напряженно всматриваясь в ряды изготовивших луки ветлужцев. Бой, распавшись на отдельные утихающие фрагменты, постепенно угасал.

Наступило время переговоров.

Глава 17

Переговоры

Первый стяг был воткнут посредине долины. Острожек[185] в форме двузубца венчал собой голое белое древко, украшенное слегка колышущимся на ветру бунчуком из конского хвоста. Ему навстречу медленно шествовал второй, на небольшом голубом полотнище которого была вышита двуглавая птица, грозно раскрывшая свои клювы со змеиным языком внутри в разные стороны. Древком для него служило копье, которое держал в руке не слишком умелый всадник, неестественно пытающийся держать в седле прямую стойку. Получалось это у него плохо, и каждое неуверенное покачивание стяга сопровождалось на его лице гримасой.

— Не кукожься, Вячеслав! Для тебя ныне посадка не важна, смеяться никто над тобой не посмеет, — воевода прокашлялся, пытаясь спрятать в кулак мелькнувшую улыбку. — Хоть задом наперед в седле сядь! После того как ты свою поляницу сказочную полонил, одну лишь опаску к тебе вороги испытывать будут. Лучше подними голову да глянь, как хоругвь наша развевается! Эх, до чего же Радка мне угодила! Лучше чем у Ивана птица вышла! Теперь не стыдно на встречу с погаными выйти.

— Хм… А почему у них знамени нет, а один хвост на деревяшке болтается?

— Это ты про стяговую челку? У каждого свои заветы от предков, кто-то и полотнище на древко вешает, но в основном степняки предпочитают бунчук. Да ты сам посуди: иной раз хоругвь в длину семь шагов составляет, и не каждый силач ее удержать сможет. Кроме того, такой стяг не всякому по чину будет. У нас их лишь князья имеют, а тут простой бек, которому полотнище и в локоть за честь будет… Плоскиня, а ты как мыслишь? Кто там нас встречает?

— Помимо стяговника?[186]

Из-за легкого ранения воронежского воеводы, поймавшего на излете стрелу в икроножную мышцу, Трофим уговорил своего товарища остаться на месте и присматривать за лагерем. Сам же на переговоры с половцами взял его ближника, который теперь озабоченно ехал рядом и внимательно прислушивался к разговору.

— Помимо, — скривился ветлужец, всем своим видом показывая, что знаменосец богатырского телосложения, горделиво застывший у половецкого стяга, его ничуть не интересует.

— Малолетнего княжича ты и сам видишь, а второй не иначе как знатный бей,[187] вон у него какой расписной кафтан с клавами[188] на рукавах! Небось пошит из ромейского шелка!.. Ух, петух половецкий, и не боится, что стрелой его сейчас могу приголубить! Или у него под одежку броня вздета?..

— Этого и без доспеха не запугаешь, вон скалится как, хотя… попробую. Думаешь, именно он воеводой у них? — Трофим снял окольчуженную перчатку и с сомнением потянулся рукой к своим усам.

— Да нет, это скорее дальний родич бека, который в няньках у княжича ходит. Не он ли мальчишку с поля боя уволок, а? Но сперва не уследил за ним, промашку допустил…

— Уверен?

— Нет, я далеко стоял, когда от ваших возов половцы в разные стороны побежали, но вроде тот тоже был богато одет. А насчет родича… Внешность у него типичная для кипчаков, а вот мальчишке явно передалась кровь от жены бека, которая на яску смахивает. Баба, скорее всего, и заправляла всем. Правильно Твердята говорил, что ее горячая кровь побудила половцев к тому, чтобы на нас напасть, она же заставила саму в сечу полезть. Одна глупость в бой повела, другая его закончила. Так что дави его, Трофим, не боец он, пусть хоть до ушей ухмыляется.

— Ладно, не будем далее гадать, — согласно кивнул ветлужский воевода и начал сворачивать разговор, напоследок обернувшись к Вячеславу: — Как вы там говорите? Отходняк? По-моему, лучше звучит «куй железо, пока горячо».

Пришпорив коня, Трофим приблизился к стоявшим в ожидании половцам и замер, разглядывая своих противников с высоты наездника. В отличие от них, воевода спешиваться не стал, однако в сторону горделиво глядящего мальчишки голову слегка склонил, взмахом ладони прервав напыщенную, раздраженную речь от его «няньки», назвавшегося Асупом. Полыхнув красными пятнами на щеках, половец ощутимо напрягся, но его гнев был остановлен раздавшимися словами.

— Я — воевода ветлужский, стою над людишками удмуртских и черемисских племен, и нет в моих землях никого выше меня. Можешь называть меня ханом, можешь воеводой, но не встревай в мой разговор с сыном бека. Хоть и выше я его по положению, но гость в этих землях и потому признаю его равным себе, и буду звать княжичем. Разумеет ли он этот язык?

— Да, хан… — Мальчишка попробовал проглотить последнее слово, невольно вырвавшееся с его языка, но, обнаружив, что попытка не удалась, бросил короткий взгляд на своего наставника и задрал голову еще выше, смело заявив: — Я — Саук, и этот кош мой.

— Как ты посмел напасть на меня, Саук?

— А как посмели русины вновь прийти на эти земли?! — не выдержал Асуп напора ветлужца, направленного на малолетнего княжича. — Или вы думаете, что киевлян ждут в этих местах с распростертыми объятьями?

— Я прощаю твою дерзость, Асуп. Твой гнев вызван недавним походом Мономаха и разгромом ваших вежей, но… Я не его подданный. И хоть зовусь не князем, но владею своей вотчиной так же, как любой из Рюриковичей или ваших ханов. А говорю я на этом языке лишь из-за того, что другого ты не поймешь, а на вашем мне невместно с вас спрос вести! Понятно ли это? И дабы не плодить дальнейших расспросов, скажу, что прибыл сюда как гость купеческий. И это не зазорно для меня, потому что я не товар пытаюсь сбыть, а торговый путь торю и как истинный хозяин своих земель желаю похвастать, что мои подданные могут предложить славному народу кипчаков. А вы… давно ли половецкие мужи стали так встречать гостей, везущих им подарки? Что скажет хан Сырчан о таком теплом приеме?

— Не ведали мы об этом… хан, — чуть запнулся Асуп, скривившись после упоминания владыки донских степей. — Прости, но говорить с тобой буду все-таки я! Не дело малолетнему наследнику вести спор с умудренным жизнью воеводой, у которого седина начинает покрывать голову. Однако все, что выйдет из моих уст, будет исполняться, словно это сказал бек.

Трофим пристально посмотрел на княжича, и тот подтвердил эти слова степенным кивком головы.

— Ну что же. — Трофим вернул свое внимание Асупу. — Тогда поведай мне, какую виру готов понести за свое разбойное нападение… юный бек!

— Хотя и ошиблись мы, приняв тебя за русина, но лицом ты и впрямь похож на…

— А ты всматривался в каждый лик, готовя нападение? Тогда почему ты не разглядел, что головы моих людей венчают не только остроконечные шлемы русов?! Или тебе неизвестны буртасские доспехи? В моей рати есть как лесовики с рыжими волосами и белыми лицами, так и смуглые степные воины с раскосыми глазами! Ты скажешь, что печенеги тоже иногда присутствуют в войске у киевских князей? А мое какое дело! У меня трое убитых и полтора десятка раненых! Что я скажу их матерям? Что малолетний Саук ошибся?!

— Мы потеряли гораздо больше воинов…

— Разве я в этом виноват?! Так вот… Мы видели многочисленные стада за этим холмом и колодников, их охраняющих. А еще я не вижу ваших жен и шатров поблизости. Думается мне, что это добро было нажито явно не непосильным трудом, и как плата за вашу ошибку нам этого будет достаточно.

— Это была не баранта! — оскалился Асуп, сверкнув глазами. — Аза забрала к нам воинов из своего рода вместе с их долей! Ее престарелый отец уже не может водить рать в походы, а почти все братья сгинули в пучине набегов из Киева!

— Почти? — усмехнулся ветлужский воевода. — Но кто-то остался?

— Росмик ненамного старше Саука! — Половец покосился на малолетнего наследника и заученно отбарабанил: — А сам род слишком слаб, чтобы выжить в степи! Мыслимое ли дело, некоторые даже подумывают, чтобы уйти в Аланию и осесть там на землю!

— Хм… — Трофим на секунду задумался, поглядел на Вячеслава и вновь перевел взгляд на собеседника. — Так ты говоришь про ясов? Именно из их племени пришла в ваш род Аза? А те из них, что собрались уходить, случайно не христиане?

— Какое это имеет значение? — обидчиво поджал губы Асуп. — Даже если и так, то жена бека теперь почитает не вашего распятого бога, а наших предков, синее небо над головой и просторы нашей степи…[189] Ты совсем затуманил мне голову, чужеземец! Вначале ты вернешь нам нашу Азу, а потом мы с тобой сядем обсуждать, сколько овец я отдам за того нечестивца, который ее оскорбил! Челядинец,[190] коснувшийся жены бека, должен умереть!

— Ты говоришь про великого человека, который всего лишь полонил твою повелительницу, осчастливив ее своим прикосновением? — Трофим огорченно покачал головой и кивнул в сторону своего знаменосца, неподвижно стоящего в стороне. — Скорее умрешь ты, Асуп, потому что это не кто иной, как самый знаменитый из шаманов наших земель, по-вашему «бахсы». Он тоже может лечить, и в этом достиг небывалых высот, однако если рассердится, то может даже убить своим взглядом! Не смотри на великого бахсы с недоумением! Держать стяг после битвы его попросили наши предки — через него они слушают наш разговор и указывают, как поступить с вами! Неужели тебе кажется, что он просто задумался о бренности нашего мира?! Он прозревает грядущее! — Воевода повысил голос. — Видишь, как лошадь под ним наклоняет вниз голову, принюхивается и начинает «копать» передней ногой? Что будет дальше?

— Ляжет его кобылица через пару мгновений… — Асуп стал завороженно наблюдать за ветлужским знаменосцем. — Так бывает с неопытными всадниками…

— Она просто не может держать такую ношу! — развел руками Трофим, искоса наблюдая, как Вячеслав пытается поднять голову лошади поводом. — Мы меняем под ним коней несколько раз за день — ни один не справляется. Не смотри так недоверчиво, лучше присылай своих раненых воинов к нам в лагерь — и он покажет свое умение. Вашу Азу лекарь уже перевязал и сказал, что с ней все будет в порядке, особенно если наши с тобой переговоры закончатся успешно. Однако в любом случае ей нельзя двигаться несколько дней, поэтому у нас с тобой достаточно времени, чтобы обсудить виру в ее присутствии, а также то, как на вашу судьбу повлияет решение ясов перебраться на новое место обитания.

— А…

— Нет, не в Аланию, а на границу степи в верховья Дона и даже дальше. И вновь предупреждая дальнейшие вопросы… Для начала бери не больше десятка раненых воинов, за здоровье которых ты беспокоишься. И чтобы у тебя не осталось тени сомнения по поводу такой моей щедрости… В случае опасности я лично прирежу Азу — и лишь потом буду отражать атаку!

— Ты не посмеешь! — звонко прорезался голос юного бека, сжавшего свои небольшие кулачки до белизны в костяшках.

— Надейся на это, Саук, надейся. Тот же Мономах не щадил ваших знатных послов, хотя и целовал крест об их неприкосновенности. И хотя его грехи церковь простила, а сам он наверняка искренне раскаивался, но что сделано — то сделано. Я же обещал нечто противоположное — и сдержу свое слово без всякого на то сомнения, тем более что речь идет о жизнях моих воинов. Так что мое дело предупредить… Но пока опасности нет, за жизнь своей матери можешь не беспокоиться. Мы ее обязательно вернем тебе в полной сохранности. А я с удовольствием приму тебя как дорогого гостя и разрешу оставаться с ней, сколько заблагорассудится…

— Нет! — резко мотнул головой Асуп.

— …но не думаю, что на это пойдет твой наставник, — без перерыва продолжил Трофим. — Как говорил один мой знакомый, не надо складывать все яйца в одну корзину, и он это наверняка понимает. Тебя же, Асуп, я жду вместе с ранеными. Негоже нам прохлаждаться на ветру, когда можно все обсудить в теплом шатре за чашей с хмельным медом. Или ты предпочитаешь кумыс? Тогда захвати целую сабу,[191] а ценители у нас найдутся!

Трофим легким кивком попрощался с юным беком и развернул коня в сторону лагеря. Следом за ним двинулись его сопровождающие, за время переговоров не проронившие ни слова, а теперь несколько ошарашенно взирающие на своего разговорившегося предводителя. Видимо, их взгляды так сверлили спину воеводе, что тот не выдержал и развернул лошадь, излишне горяча ее от нахлынувших на него эмоций:

— Ну что уставились?! Мне тоже было бы легче пойти лавой на половцев, где мы сложили бы свои буйные головушки, но приходится заниматься и такой болтовней, выдавая себя то ли за донельзя знатного боярина, то ли за самого князя! Надеюсь, теперь вы понимаете, что к Сырчану и в ясские городки нам ходу нет, пока мы действительно не будем что-то собой представлять? Что чешешь в затылке, Плоскиня? Там шлем! Его своей дланью трогать бессмысленно, разве что оголовьем меча приласкать для вразумления! В новинку такие речи? Привыкай: среди сородичей нашего лекаря такое поведение считается в порядке вещей, вот я и нахватался… Как это действо называется, Вячеслав?

— Как? — Тот споткнулся, не желая приносить в этот мир разные словечки блатного толка, и попытался исправиться в сторону большей интеллигентности, но все-таки не выдержал и выдал, немного смутившись: — Бросать понты или даже взять на понт.

— О! — поднял палец воевода. — Так ромеи наше Русское море называют! Понтом Аксинским! Взять его — как будто забрать себе целое море во владение!

— Это всего лишь означает сблефовать, напугать, морально подавить — и делать после этого с жертвой все что угодно, — удрученно объяснил Вячеслав. — К слову, на моей родине в последнее время понты были основным производимым и потребляемым товаром. От частого употребления это перестало действовать, а делать все остальное уже не умели. Так что применяйте с осторожностью.

Плоскиня даже помотал головой, чтобы там не осталось столь сложных понятий, которые могут ненароком повредить не привыкший к ним разум. А потом неожиданно предложил:

— Как-то все путано у вас, то ли дело острой сабелькой махать… Может, лучше споем? Как там начинается? Че-е-ерный во-о-о-рон, шо ты вье-е-ешься…

Против этого было возразить трудно, и вскоре негромкие голоса подтянули известный узкому кругу мотив. А буквально через минуту на весь степной простор во всю мощь трех хриплых голосов пролилась надрывная история о невеселой свадьбе на дальней стороне. У одних она заставила тоскливо сжиматься сердце, а у других вызвала недоверчивое покачивание головой… Как, они еще и поют?

И хотя издалека слова было трудно разобрать, но щемящие нотки заставляли всех этих людей оглядываться по сторонам и вспоминать своих соратников, нелепо погибших в случайной стычке. И лишь мысль, что жизнь преходяща и все когда-нибудь вернутся в ее круговорот земным прахом, приносила утешение и заставляла по-новому оценить те ее кусочки, которые еще остались каждому. И тут же хотелось вдохнуть холодный воздух бескрайней степи, почувствовать запах дыма от быстротечного костра, разожженного на сухом бурьяне и высохших ветках вишенника, и взглянуть в сумрачное осеннее небо, где безмолвными клиньями застыли последние стаи диких гусей.

Зима вступала в свои права, не обращая внимания на людские склоки и войны. Природа наивно думала, что мелкие букашки под ее холодными ветрами так и будут драться между собой за кусок еды палками и камнями. Она не подозревала, что в своем стремлении уничтожить соседа и добыть пропитание они когда-нибудь дойдут до того, что изучат многие секреты мироздания и станут увечить ее суть. Им так будет легче, но станут ли они от этого счастливее? Кто знает…

* * *

Негромкий тележный скрип выдернул Вячеслава из сонного забытья и заставил недоверчиво приподнять голову, озирая окрестности в поисках знакомых ориентиров:

— Где это мы?

— Куда-то едем, — насмешливо отозвался ему в тон голос, донесшийся от темнеющей в передней части телеги фигуры. — А куда? О том нам не растолковали. А ты отдыхал бы от трудов своих, лекарь! Совсем недавно ведь голову приклонил.

— Ты, Григорий? Все насмешничаешь? А еще чернецом зовешься! — Воспоминания вчерашнего дня с трудом начали пробиваться в затуманенную коротким сном голову. Вячеслав отчаянно зевнул и привстал на локте, пытаясь уловить в снежной крупе, падающей с сумеречного неба, силуэты всадников и растянувшееся по дороге стадо. — Как думаешь, доведем скот на место? И сохраним ли?

— Так ты уже спрашивал, — махнул рукой возница, удобнее поворачиваясь на ворохе сена, наваленного на повозку, и улыбнулся. — Твердята ваш взял ровно столько, сколь может прокормить за зиму. Правда, с учетом того, что раздаст скот по всей округе, так что вышло немало! А вот доведет ли… Бог даст, доведет! Пока снега немного и добраться до травы можно. Людей бы довести…

— Людей… — Вячеслав мрачно откинулся назад и предался воспоминаниям о прошедших днях. Они были наполнены для него постоянными заботами о раненых — как своих, так и чужих. Сначала чередой шли операции, связанные с извлечением стрел, потом ежедневные перевязки и бесконечное кипячение небольшого количества бинтов и различного рода тряпок, которые привезли степняки по просьбе великого «бахсы». Ветхая ткань была изношена до такой степени, что расползалась клочьями, а засалена так, что многочисленные насекомые, ползающие по ней, могли там найти для себя пищу на долгие годы. Как потом оказалось, несмотря на стоявшую тогда холодную погоду, данные тряпицы были сняты с отданных им спустя некоторое время колодников. Пришлось потом лечить этот многочисленный контингент от простуды, хотя самой главной проблемой у них была другая…

Если по порядку, то первым условием, выставленным воеводой за возвращение половецкой предводительницы, было освобождение всех христиан и пленников, которые раньше жили к полунощи от этих мест. Причем если про крещеных Трофим еще что-то мог объяснить, показав свой медный крестик, то про немногочисленных язычников, оказавшихся вятичами, приходилось всячески изворачиваться и врать. Мол, у него обет по приведению окрестных племен к Богу, и по приходе в Поветлужье те обязательно примкнут к своим сородичам, уже вошедшим в лоно христианской церкви. А между строк пришлось упомянуть, что работнику, который тебя не понимает, очень трудно что-то объяснить, особенно если дело касается таких сложных вещей, как изготовление железной посуды.

На такое условие половцы, скрипнув зубами, согласились безоговорочно. Во-первых, на Руси считалось богоугоднейшим делом выкупать или освобождать единоверцев, и к такому требованию они были готовы. Во-вторых, колодники принадлежали не им самим, а ясам. А в-третьих, больше половины из них были торками, печенегами или даже потомками угров,[192] являвшихся хозяевами этих степей пару веков тому назад, и не подпадали под выставленные условия. Однако даже при этом освобожденных пленников насчитывалось около шестидесяти, большинство из которых были мужчинами, хотя присутствовали и «чаги» — женщины, исполняющие роль служанок при половцах. И все они стояли на самой низкой ступени кочевого общества.

Если у славянских народов пленный в основном состоял в положении слуги, пусть хозяин и был волен распоряжаться его жизнью, то у степняков положение челяди выполняли хоть и бедные, но свободные члены общины. Колодники же были в положении скотины, если не хуже. Только тут Вячеслав понял, что значит слово «раб» в полном его значении. С бледными лицами, черными телами, воспаленными ранами, наги и босы, они еле передвигались по земле. Причину этого ему показали сразу: для того чтобы измученные люди не бежали, половцы калечили пленным мужчинам ноги. Точнее, резали пятки и в рану засыпали «тернии» — чаще всего рубленый волос конских хвостов.[193] И привычки ясов в этом ничуть не отличались от привычек других степных народов.

Поэтому список пациентов, требующих помощи, сильно пополнился, и на смену раненым пришли освобожденные невольники, которым требовались операции по чистке и штопке гноящихся ран. Помимо прочего, этих несчастных людей, большинство из которых просидели в плену от пяти до десяти лет, нужно было просто накормить, вымыть, а также выделить им теплую одежду, которой практически не было. И это стало еще одной причиной торговли с половцами, благо проблем с овчиной у тех никогда не было. Так что пока в течение нескольких дней Вячеслав резал, очищал и заживлял раны, ветлужский и воронежский воеводы продолжали спорить со степняками и делить пасущийся за холмом скот, пытаясь выторговать дополнительные условия для бывших пленников. Кстати, четверо из них чуть позже сказались бродниками и день назад уже покинули торговый караван на выделенных им лошадях с притороченными узелками еды, предварительно о чем-то пошептавшись с Твердятой и Трофимом.

За одежду и небольшое количество еды для бывших колодников пришлось пойти на уступки, хотя на итоговый полученный результат воеводы даже не надеялись. Все стадо они не получили, как и следовало ожидать. Половцы уперлись насмерть, сказав, что без этого стада они вымрут зимой, однако от почти десятитысячного стада свою треть «купцы» все-таки урвали. Этого было более чем достаточно. И не из-за того, что такой кусок по меркам Северо-Западной Руси весил как минимум шестьсот гривен кун. В степи овца стоила гораздо дешевле, а низкорослых скакунов в купеческой доле было от силы сотни три. Проблема была в том, что воронежцы не сумели бы зимой прокормить слишком большое поголовье, даже если продали бы часть живности по соседям и родичам. Именно воронежцы, потому что переправлять в Поветлужье сколько-нибудь огромное стадо было бы чрезвычайно обременительно. Так что большую часть четвероногой добычи забрали себе воронежцы, оговорив, что за это обязуются заботиться о той части, которая оставалась в собственности ветлужцев. Тех же колодников, которым было некуда идти или которые могли согласиться на переселение, забирал с собой Трофим.

Так что полученная с половцев добыча была очень весомой. Поэтому играть на тонких струнах их душ, требуя еще большего, было бы чревато. Нужно было найти компромисс между жадностью и осторожностью. И самым трезвомыслящим человеком в этой ситуации оказался Вячеслав. Хотя, с другой стороны, его трезвость сильно попахивала безрассудством.

Когда Трофим с Твердятой пришли похвастаться к лекарю успешным исходом дела и упомянули, что тому тоже достанется небольшая часть добычи, они встретили буйный отпор. Вначале Вячеслав в обычной своей манере прошелся по лезвию ножа, сообщив, куда они могут засунуть себе его долю. Потом сказал, что он сюда пришел вовсе не для того, чтобы набивать себе мошну, после чего у ветлужского воеводы погасли огоньки алчности в глазах, уступив место мрачной отрешенности. А под конец обозвал себя бессребреником и велел обоим собираться и взять с собой побольше денег. Поскольку Трофим уже знал, что обозначало это слово, еще не существовавшее на Руси, то он меланхолично позвенел перед носом Твердяты серебряными монетами и поспешил за лекарем, даже не ввязываясь с тем в спор.

Импровизированная лечебница состояла из нескольких обогреваемых шатров и была поставлена немного в стороне от лагеря, чтобы половцы тоже могли беспрепятственно получать помощь. Судя по тому, что они сюда нет-нет да и заходили, причем не только с боевыми ранами, искусство «великого шамана» пользовалось большим успехом. И это несмотря на то, что свой врачеватель у них имелся, благодаря многочисленным амулетам немного похожий на разряженную куклу, но все-таки, по словам Вячеслава, действительно пользующий больных. Правда, стоило признать, что сам местный шаман довольно часто отирался около ветлужского лекаря, принося ему какие-то лекарственные травы и молчаливо наблюдая за тем, как тот зашивает раны. Но это ничуть не говорило о его способностях, скорее об уме и понимании им того факта, что чужеземец уедет, а он останется с дополнительными крупицами знаний в обмен на толику степных лекарств. Несмотря на такую легкость доступа, охранная пятерка удмуртов все-таки старалась отслеживать, чтобы слишком много больных из степи здесь не скапливалось, а уж перед очами Вячеслава мог предстать только полностью разоруженный кипчак.

Однако большинство обитателей лагеря состояло из освобожденных колодников, которых временно разместили тут же и чьей помощью по сбору редких здесь дров и кипячению воды лекарь постоянно пользовался. Подозвав старшего из них, Григория, обряженного в какую-то темную хламиду, Вячеслав перебросился с ним несколькими фразами и тут же попросил у воевод коней для десятерых человек. После небольшой сутолоки общих сборов отряд под охраной той же пятерки удмуртов выдвинулся к несметному половецкому стаду, откочевавшему от импровизированного лазарета где-то на полчаса неспешной езды.

Следующий час Твердята провел, чуть приоткрыв рот от изумления, так что Трофим, поглядывая на него, лишь усмехался в свои усы. Во-первых, половцы без всяких слов допустили «великого шамана» в свои пенаты, лишь отправив гонца к Асупу. Тот не замедлил явиться сам и с превеликим недовольством стал лицезреть все последующее действо, предварительно разрешив пропустить к лекарю воевод недавнего противника вместе с сопровождающими их бывшими колодниками. Между тем Вячеслав стал буквально ощупывать своими руками овечье стадо и отбирать понравившиеся экземпляры, после чего Григорий с помощниками отгоняли их в сторону, иногда указывая ему на тех, кого, по их мнению, он напрасно пропустил.

Выждав около получаса, за который он успел пристально изучить отобранное поголовье, Асуп не выдержал и вместе с последовавшей за ним половецкой охраной направил свою лошадь в гущу скота, разгоняя щелчками кнута особо неторопливых животных. Достигнув лекаря, бей вначале постарался держать свой гнев в узде, но все же нотки раздражения явно читались в его пространной речи, и они все возрастали с каждым словом. Высказано было все: и вероломство чужеземцев, обманом захвативших жену бека, и алчность, которая заставила их предводителей торговаться за каждую овцу, словно они купцы, а не воеводы. Он даже вскользь упомянул, что лишь его воины сдерживают гнев ясов, которые рвутся силой освободить свою княгиню. А уж самовольство «бахсы», пусть даже и великого… Под конец Асупа уже не сдерживали ни якобы высокое положение одного из ветлужцев, ни взятая в полон княгиня. Во время этой речи оба воеводы, сначала слегка заносчиво смотревшие на распалившегося бея, даже подались назад, чтобы выйти из-под зорких глаз его охраны, держащейся в некотором отдалении. Однако Вячеслав на все обидные слова задал лишь один вопрос, утихомиривший разгоревшиеся страсти и вернувший разговор в мирное русло:

— Уважаемый Асуп, сколько ты хочешь за несколько баранов и три-четыре десятка молодых ярок, которых я отберу для себя? Пусть даже они будут из нашей доли! Называй цену, которая утихомирит твой гнев!

Звонкий перестук монет, донесшийся со стороны ветлужского воеводы, заставил Асупа поперхнуться и вопросительно поднять брови: действительно ли чужеземцы собираются расплачиваться за этот посредственный товар, который и так мог попасть в их долю, или это их глупая шутка? Помедлив несколько мгновений и еще раз оценив отобранных животных, бей выпалил первую попавшуюся цену, которая должна была шокировать беспардонных грабителей:

— Гривна кун за штуку!

Поперхнулись все: и находящиеся неподалеку колодники, и воеводы, и даже охрана бея. Соответствующий ответ от Вячеслава последовал незамедлительно:

— В наших землях за гривну кун можно купить от трех до пяти овец, ближе к полудню почти десяток, а у вас, судя по выпучившимся глазам твоих бывших колодников, десятка два, так? Или даже больше? Хм… и все-таки я готов заплатить целых десять гривен за такую отару, но только с несколькими условиями. Большую часть платы мы отдадим железной посудой, а в будущем году ты нам отберешь по названным признакам еще несколько сотен овец со всей степи. Видел наши котлы? Вот из расчета гривна кун за штуку они и пойдут! Согласен? А как ты думаешь, воевода, можем мы преподнести наш самый огромный котел в подарок бею?.. И конечно же чуть-чуть побольше малолетнему беку и его матери? Уловив блеснувшие глаза Асупа, сказавшие, что намечающийся обмен его слегка заинтересовал, а также получив желаемый кивок Трофима, Вячеслав осторожно продолжил: — Но сама плата за овец должна пойти ясам, чтобы они не сильно расстраивались из-за потерянного скота и утраченных пленников. Следующей же весной…

— А следующей весной мы можем привезти новый товар, — подхватил ветлужский воевода поднятую тему, вставая на уже неоднократно проторенную им дорожку обещаний. — И если уважаемый бей угодит нам в тот момент своим скотом, то всю железную утварь мы можем продать через его род! Сотни таких котлов, которые могут разойтись по всей степи через его руки! А подробности мы можем обговорить сегодня вечером, за чашей с кумысом. Так, достопочтенный Асуп?

Тот только кивнул, не в силах выразить обуревавшие его чувства, состоящие наполовину из гнева, а наполовину из радости по поводу намечающейся удачной сделки. Пришпорив коня, он вновь раздвинул сомкнувшееся овечье море и неспешной рысью удалился к себе во временное стойбище, отдав напоследок распоряжение пастухам разрешить шаману отобрать понравившихся животных. Некоторое время на пастбище стояла тишина, которую первым прервал расхохотавшийся Твердята:

— Ну у тебя и смекалка, лекарь! Сначала мы род Асуповых данников раздели на несколько сотен гривен кун, а потом ты купил его личное расположение всего лишь благими пожеланиями! Не считать же ценой несчастные десять гривен! Словно скоморох на торгу нам представление устроил! Хоть и зело опасное было оно!..

— Ты погодь, Твердята! — лишь мотнул головой Трофим, уловив растерянное выражение на лице великого шамана и по совместительству столь же великого скотовода. — Ничего он такого не замысливал. Это ведь не хитро… э… мудрый Иван! Так ведь, Вячеслав?

— Что именно должно быть так? — недоуменно пожал тот плечами. — Я просто говорил, что думаю… Котлы надо куда-то девать, чтобы освободить возы? Почти все пленники ходить не могут, а некоторые и на лошадях не удержатся. Мы же хотели, чтобы про наш товар узнала вся степь. Так ведь?

— Это уж точно, — не удержался ветлужский воевода, скорчив недовольную гримасу, за которой проступило облегчение. — Асуп по всему Дону будет хвастать, как обдурил лопоухих чужеземцев с их же скотом, выменяв на него роскошный товар! Ведь такой котел здесь как бы не по три-четыре гривны идет, лишь кошевые их имеют! А ты еще самые большие подарить надумал! Десять штук за твою малую отару… Это сразу половцам четвертую часть всего отобранного стада возмещает!

— И хорошо! — согласно кивнул Вячеслав. — Только не половцам, а ясам, мы же их скот забираем! Им как раз не помешало бы как-то возместить нанесенный ущерб!

— Что?! — вскипел воронежец, мгновенно перейдя от веселья к бешенству. — За пролитую кровь моих воинов я еще им и возмещать что-то должен?

— Погодь, погодь, Твердята! — положил ему руку на плечо Трофим, подъехав ближе. — Ты же вроде понял почти все про его характер! Так? То-то же! Вячеслав, ну что ты как младенец, неужели думаешь, что твоим ясам что-то достанется? Лучше признавайся, что там с этими овцами? Зачем тебе понадобилось их покупать? Неужто обычными подарками мы дело решить не могли, дабы расстройство ясов и Асупа немного преуменьшить? Зачем мы вообще сюда поехали?

— Ну… я подумал, что вас надурят со скотом, и решил помочь вам поделить стадо.

— Нас?! Которые в степях провели большую часть жизни? — пришла уже очередь Трофима возмущаться.

— Так вы же воины! Вроде бы…

— Твердята, ты уже успокоился? Хм, а жаль! Иначе я попросил бы тебя заехать чем-нибудь по его пустой голове! Чтобы такие мысли его больше не посещали! Нашел что сказать! Вроде бы!.. Ну! Допустим, ты поделил… А покупал зачем?

— Так вы что, не видите? Это же цигайская порода! Не тонкорунный меринос, конечно, но почти! Да те в наших землях и не приживутся, а эта порода, надеюсь, сможет! Ее шерсть на грубое сукно пойдет, но по нынешним временам и это уже будет прорыв… Почему? А как вы думаете, что, кроме валенок, можно сделать из ветлужских овец? Я имею в виду — из их шерсти? Э… Трофим, у вас и валенок нет? Хоть название слышали? Короче, они чем-то похожи на войлочные сапоги кочевников… Елы-палы, в чем же мне зимой ходить? В общем, так, мужики… ох, хитромудрые воины, — запнулся Вячеслав и решил сменить тему, чтобы не усугублять своим невоздержанным языком и без того накаленную ситуацию. — Вы же вроде к ясам собирались, которые хотели на землю осесть, так? Ну, к тем, которые родственники жены бека? Даже без разговоров осаживайте их недалеко от Дивных гор — пусть вместе со своими огородами еще и овец разводят, а породу мы им под нашу ткацкую фабрику постепенно подберем. Кстати, у них на пробы для ткацких станков надо купить поярковую шерсть,[194] она будет даже тоньше, чем у отобранной полутонкорунной породы! Зимних ягнят как раз в начале осени стричь должны были! Завтра с утра и поезжайте, а то я их княгиню больше трех дней в постели держать не смогу! — Увидев, что воеводы уже развернулись и пытаются уехать, качая головами то ли в попытке сдержать смех из-за двусмысленного заявления лекаря, то ли так оценивая умственное состояние собеседника, он прокричал вдогонку, прежде чем опять повернуться к своим баранам: — А сегодня при разговоре с Асупом не жалейте денег на племенных овец, потому что от этого будет зависеть качество сукна! Поняли?

— Э! Опять заснул, что ли? Ну спи, спи… — проворчал Григорий, явно пожалев, что теряет собеседника для неспешного разговора, хотя еще совсем недавно сам пытался уложить его немного подремать.

— Да нет, задумался просто, — вскинулся Вячеслав и придвинулся ближе к монаху, правящему лошадьми. — Как там ясы себя ведут, еще не повернули обратно домой? Не передумали с нами идти?

— А что им будет? — меланхолично ответил чернец, оглянувшись по сторонам. — Этим безусым юнцам вы пока в диковинку, из конца в конец каравана скачут и обо всем выспрашивают. Особенно Росмик старается, даже слова не так коверкает, как остальные. Да и к нам они ныне по-другому стали относиться. Ты бы видел, как ваш воевода шуганул какого-то мальца, который по привычке пытался одного из наших отходить плеткой! Росмик, по-моему, даже прощения просил за его поведение. Забыл, мол, его подданный, что теперь мы не им принадлежим. — Григорий искоса глянул на Вячеслава, пытаясь определить, как тот отнесся к его словам.

— Да вольные вы теперь люди, вольные! Говорил же уже!

— Все равно еще веры в это нет… Ты лучше скажи, как вы только сумели уговорить род этого ясского мальчонки на свои земли осесть?

— Ну, еще не уговорили на самом деле. Сам видишь, что его отец с нами почти одну молодежь отправил, а старшие идут лишь для того, чтоб присмотреть за малолетками и глянуть на ветлужские земли. Сам же он перезимует вместе с остатками скота около Сурожского моря да и двинет по весне в сторону Дивногорья оценить места, на которые осесть можно. Стараниями Азы у него остались почти одни христиане и те, кого к земле тянет. Да и самому ему под старость надоело по степи скитаться, хотя далеко он и отказался ехать. Мол, тут родился, тут и умрет.

— Много их всего? — заинтересовался Григорий, наблюдая за проносящимся на полном скаку мимо телеги очередным ясским всадником.

— Да нет, сотен семь душ вместе с детьми осталось от рода, одни слезы. Так что Гераспу имеет смысл дружить с воронежцами, чтобы никто его не тронул, хотя и выставили те ему условие отпустить всех невольников языка словенского. Ну да ему это не в тягость будет, его дочурка почти всех колодников увела вместе с самой горячей молодежью, которая возразить посмела бы.

— Аза?

— Угу, сильно он на нее обижен, хотя и понимает, из-за чего она это сделала. Тем не менее родная кровь есть родная кровь, простит. Мы ее, кстати, именно поэтому и отпустили, не ведя за собой заложницей до самого Воронежа. На своего брата она не рискнет нападать, чтобы отомстить и скот обратно отбить.

— А если сговорится с ним самим против нас? — недоверчиво переспросил чернец.

— С Росмиком? У которого она почти всех будущих подданных увела? Пусть попробует… — Вячеслав достал из-за пазухи тряпицу, в которую была завернута черствая горбушка с долькой чеснока, честно поделил все пополам и протянул одну часть Григорию. — Да и вы, думаю, смотреть не будете, если на нас нападут. Даром, что ли, вас вооружали?

— Какие из нас воины… Так как же вы улещали ясов, чтобы они на русские земли осели?

— Как? Остатками железа: посудой, отвальным плугом, ножами… Точнее, простым показом, потому что их долю привезут только по весне. Как раз и Росмик вернется. Этого другим прельстили: совсем иным воинским обучением, чтением, письмом. Пришлось воеводе целовать крест, что он приложит все силы, дабы сохранить единственного наследника Гераспа. Опытного наставника тот с ним снарядил, конечно, но прекрасно понимает, что безопасность юнца зависит лишь от нашей благожелательности.

— Ничего странного, есть такой обычай во всех окрестных землях: воспитывать младших отпрысков у дружественных соседей. Хотя Росмик и единственный наследник, но чтобы род окончательно не захирел, нужно что-то необычное делать…

— Кстати, а почему ты сказал про русские земли? Вроде бы они ныне ничьи, и даже киевские князья на них не покушаются…

— Так я тебе про древние земли русов всего лишь толковал, — пожал плечами Григорий и переключил внимание на лошадей, соскакивая с телеги. — Куда полезли, косоглазые?! Там же норы одни! Ног не жалко, неразумные божьи твари? А ну пошли в сторону!

— О чем ты? — Вячеслав недоуменно посмотрел вслед чернецу, а когда тот вернулся и забрался на облучок, повторил еще раз: — Что за древние земли такие?

— Земли?.. Раньше по всему Донцу и Осколу вплоть до твоего Дивногорья на полунощи и до Белой Вежи на восходе была целая россыпь крепостиц. На заходе солнца около полян и северян такие детинцы ставились недалеко от больших городков, а по Дону сами по себе, причем не абы какие, а достаточно крупные. Называлось это все русским каганатом.

— Ну, вообще-то я видел в Дивных горах остатки разрушенной крепости. Но думал, что это хазарские сооружения, потому что в свое время они вроде бы брали дань с полян, северян и вятичей….

— Брали, но лишь после того, как русы были разгромлены. А до этого те и сами от таких данников не отказывались.

— Так, Григорий, давай с самого начала и поподробнее. А то зовемся Русью, а кто такие наши предки — точно не знаем.

— Да вы вроде ветлужцами зоветесь… Тебе самому что известно?

— Я слышал, что было три группы русов: одни жили в Славии, то бишь в Новгороде, другие в Куявии, то есть в Киеве, а третьи в Арте, в которую ходу чужеземцам не было и где ковали прекрасные мечи…

— Кха… — повеселел монах. — Чего только не наговорят, хотя… столько лет прошло с тех времен, могли и на другие племена сии названия взвалить.

— А сколько минуло?

— Больше двух с половиной столетий, если считать от конца русского каганата. А если еще точнее, то все эти события начались около 830 года от Рождества Христова.

— Варяги еще не пришли в Великий Новгород?

— До прихода Рюрика в Ладогу еще оставалось три десятка лет с гаком, да и самого Новгорода тогда еще не было. А откуда знания твои?

— Ну… из киевских летописей, из царьградских и арабских книг. Переведенных на наш язык, естественно.

— Ишь ты! Вроде на православного ты не похож, досель зрить не довелось, как ты крест на себя налагаешь. С другой стороны, книги лишь в монастыре можно читать, да у князей что-то есть. Ну ладно, не мое это дело… И что они говорят, эти твои летописания про русов?

— Что Сурож русский князь Бравлин из Новгорода брал где-то в конце восьмого века, на римлян они нападали как раз в упомянутую тобой пору, а через тридцать лет даже пограбили окрестности Царьграда. Потом пришли в Киев, закрепились там и уже из матери городов русских ходили на Константинополь. Странно только вот что… Несмотря на их присутствие на Днепре, русов постоянно упоминали хазары как своих беспокойных соседей. И еще, кажется, в течение века после этого они разбойничали по Кавказу и Хвалынскому морю.

— Бравлин? Из не существующего еще Новгорода? На Таврику[195] пришел? Кто бы его пустил через земли других племен? Мономаху до сих пор через вятичей пройти сложно, а тут… — грустно улыбнулся Григорий и стал излагать свою точку зрения: — Как я тебе уже упомянул, в этих краях на реках стояло множество городков с белокаменными детинцами. Малые, большие, с пригородами, ремесленными посадами… Однако это все в основном на Донце. А вот в Дивных горах, на реке Тихая Сосна и ниже по Дону возводились не города, а настоящие крепости. Поспрошай вашего Твердяту, что за развалины находятся напротив Белой Вежи, на правом берегу Великого Дона. Он ведь как раз оттуда, по твоим словам, так? А потом ответь сам себе — против кого такие укрепления были построены, если на другом берегу стоят хазарские?

— А может быть, они были воздвигнуты как дополнение к левобережным крепостям? Для защиты переправы через Дон?

— Ты знаешь, сколь труда надо приложить для постройки такого детинца? И почему же тогда он с давних пор разрушен, как и остальные крепости на Донце, если так необходим для защиты переволоки? — Григорий тяжело вздохнул, что-то вспомнив из своего далекого прошлого, и продолжил: — Я, мил друг, много где был и много чего читал, так уж у меня жизнь сложилась. Ты уж мне поверь, сами хазары признавались, что Саркел, сиречь Белую Вежу, они начали строить лишь в 834 году от Рождества Христова для защиты от какого-то сильного врага. Об этом у ромейцев разные записи остались… А еще я слышал, что как раз перед этим была разрушена крепость на правом берегу.

— Так, может, этот враг и разрушил хазарские укрепления? — остался в сомнении Вячеслав.

— Все может быть. Но от кого хазары ими защищались? От полян или северян, про воинские деяния которых мы до сих пор не наслышаны? Угры туда позднее пришли, а про другие сильные племена в тех местах я не слышал. Та же Великая Булгария была уже почти два века как разгромлена теми же хазарами и аланами. И скажи мне, кто будет ставить крепость на другом берегу, чтобы при нападении она оставалась отрезанной от основных сил рекой? — Григорий на несколько мгновений задумался и мотнул головой: — Ну ладно, в воинском деле я не сильно разумею. Но уж то, что детинцы на Осколе и Донце в точности так же построены, как правобережная крепость на Дону и укрепления в Дивногорье, ты и сам можешь при случае убедиться. Развалины остались. А хазары в этих местах лишь один Саркел построили, и то с помощью ромейцев. Нет, вру! Была у них ниже по течению еще одна крепость на реке Сал, тоже порушенная в те годы, да и в Таврике несколько штук имелось. Но опять же чужие зодчие все это воздвигали, потому что все они по-разному поставлены.

— Да бог с ними со всеми, о принадлежности этих укреплений можно спорить бесконечно, ты мне лучше расскажи свою версию событий о разгроме русов! — махнул рукой Вячеслав, глубже закапываясь в сено, чтобы согреться.

— Так вот, Белая Вежа была краем хазарских земель в то время, не говоря уже о том, что рядом с предгорьями Кавказа обитали в основном подвластные им печенеги. — Григорий шумно прокашлялся, жадно глотая морозный воздух, и продолжил повествование: — Между этими печенегами и племенами словенского языка как раз и жили русы. По крайней мере, арабские купцы мне в разговорах упоминали именно об этом, цитируя слова из каких-то своих сочинений. Еще они толковали, что на полудне от русов около самого Сурожского моря в то время обитали булгары, которые были данниками хазар с разрушения теми своей империи. Их еще черными или срединными называли. И именно через их земли иудеи добирались в Таврику, где у них были владения.

— Иудеи?

— Как раз к тому времени эта религия у них в Хазарском каганате верх взяла, хотя они постоянно арабам обещали перейти в мусульманство. Наносное это все для них было, что выгоднее для торговых дел — туда и шли!

— И что с Крымом? Э… с Таврикой? — поправился Вячеслав.

— Те же ромейцы, которые сему полуострову особое внимание уделяли, писали, что отдельные племена ясов постоянно нападали на хазар по дороге туда неподалеку от Сурожского моря.

— Сурожское… оно по-нашему Азовское. Это значит, что все происходило где-то около устья Дона, так? И кто же разрушил этот русский край?

— Не край, а каганат! Вдумайся, лекарь, таким словом обычное владение не назовут. Каган в степи ровня самому императору, а назовешь иначе — так за такую обиду с землей сровняют. А было это, заметь, в те времена, когда сам Киев еще представлял собой небольшой городишко с земляным валом, если вовсе не обычное селение!

— Так все же хазары разбили русов или кто другой?

— Что такое хазары? Из их страны, кроме рыбного клея и печенежских рабов, не вывозили ничего. Сидели на большом торговом пути и собирали дань с купцов — в этом вся сила их и была. Еще интриговать умели не хуже ромейцев! А на исконной Руси не только упомянутые тобой харалужные клинки делали, которые арабов изумляли своей гибкостью, но и многое другое, хоть и не думаю, что сами русы этими ремеслами занимались. Они больше войной и гостьбой жили, пушнину и рабов продавали. Но кроме них в этих землях людишек словенского языка в достатке было, ясы жили, те же булгары. Огромные гончарные посады тут стояли, даже монеты свои, говорят, чеканили, точнее, подделывали арабские дирхемы… А уж клады из серебра до сих пор на этих реках находят, когда берега подмывает. Не у полян, не у северян, а именно тут! Даже руны они имели для письма, вот!

— Глаголицу?

— Врать не хочу, не видел своими глазами… Хотя и ходят слухи, что первые русы крестились почти сразу после похода на Царьград. Так что Евангелие и Псалтирь точно на их язык были переведены! Святой Кирилл, который дал нам письменность, видел эти книги в Корсуне где-то около 861 года, когда путешествовал из Царьграда к хазарам для очередного вразумления оных.

— Что-то слышал я про это… — задумался Вячеслав, направив невидящий взор за горизонт, будто и не застилали его кружащиеся в воздухе снежинки.

— А уж про водные пути, уходящие в верховья Дона, Донца и правые притоки Днепра — Сулу и Воркслу, — ты точно должен был слышать! — продолжил Григорий, горячо размахивая свободной от вожжей рукой. — Арабы все эти торговые дороги Русской рекой называли! Именно по ним их серебро на полунощь уходило! Да ты еще раз задумайся, Русью и поныне называют лишь киевские да черниговские земли, а не Новгород, который ты со Славией сравнил. Перекинулось название на самые близкие места!

— Так что с такой мощью тогда случилось, а?

— Ты же сам просил подробнее! Да все просто, интриги хазарские и царьградские подточили сии владения. А может, и собственная наглость. Вздумали они напасть на Амастриду ромейскую, которая на полуденном берегу Русского моря расположена. Посекли нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев и спеша везде принести гибель, сколько на это у них было силы.

— Не перебор? Не приврали римляне?

— О чем ты? Об отрывке из ромейского летописания, что я тебе привел? Или о дикости нравов в те времена, когда православная церковь еще не простерла своей длани на эти земли? Я лично читал списки с рукописей — лжу они сотворить могли, но лишь в малости. И почему ты думаешь, что только русы такими непотребствами занимались? Когда в шестом веке огромная толпа племен словенского языка хлынула на Иллирию[196] и Фракию, она там тоже произвела неописуемые ужасы. Тоже не щадили никого, и вскоре вся земля была покрыта непогребенными телами. А убивали попадавшихся им навстречу даже не мечами и копьями, а насаживали их на кол или просто били палками по голове, умертвляя подобно собакам или змеям. Остальных же вместе со скотом, который не успевали гнать в свои пределы, сжигали в сараях без всякого сожаления. И только упившись кровью, стали брать ромейцев в полон, уводя с собой многие десятки тысяч людишек!

— И что римляне? Просто так на все смотрели?

— Именно так. Пятнадцатитысячное войско, которое послал император Юстиниан, шло за ними по пятам и даже не решалось напасть по причине многочисленности этих варваров!

— О как! Вот это нравы у наших предков были!

— Может, и наших, но вряд ли, — покачал головой Григорий. — Те в Иллирии и осели… Кстати, если ты думаешь, что ромейцы были ангелами небесными, то вновь глубоко ошибаешься! Относясь к окрестным народам как к своим рабам, сшибая их лбами, они предопределили такую свою участь! Их не просто грабили, польстившись на несметные богатства, в основном сотворенные подвластными народами! Им мстили! Но ромейцы не усвоили этого урока — они вновь и вновь пытались стравить между собой окрестные племена! И с русами было то же самое! Царьград обеспокоился растущей мощью Руси и пошел на поводу у Хазарии, которая как плату за невмешательство отдала империи обратно Крымскую Готию и Херсонес.

— Это когда было? После нападения на Амастриду?

— Скорее всего. У ромейцев было объявлено, что эти вернувшиеся к ним города — якобы плата за строительство крепости, пресловутой Белой Вежи. Только забыли добавить, что перед этим хазары вместе с гузами согнали с места печенегов, которые в свою очередь выдавили угров в Донские степи. Вроде бы не сами напали, но… Наслышан я, что древние земли у угров были за горами на восходе от Волжской Булгарии, поэтому путь их, скорее всего, пролегал через будущие земли Ростова и Суздаля в верховья Воронежа, где ныне пролегает Хорысданская дорога.

— Та, которая из Булгара в Сурож?

— Да. Если и не так что говорю, то все равно Великий Дон был их конечной целью. На первых порах шла только часть племен. Вождем у них был Алмош, сын которого завоевал через полста лет Паннонию,[197] уведя туда уже всех угров и часть каваров. А женой у него была знатная хазарка, так что и с этой стороны все было…

— Схвачено? Вот откуда пришли мадьяры, они же венгры…

— По-нашему — угры. И выйти они должны были как раз либо на Дивногорье, либо на донские крепостицы ниже по течению. Скорее первое, потому что их потомки до сих пор в верховьях Великого Дона сидят. А уж потом пройтись огнем и мечом по междуречью Днепра и Дона для многочисленного степного народа было плевым делом. А что им оставалось делать? Или погибнуть, или вытеснить русов с их земель.

— С этим все понятно, — вздохнул Вячеслав. — А что дальше было?

— Дальше?.. Попытались русы в Царьград своих послов направить. Уже поняли они, кто в их доме грязной обувкой наследил, и решили склонить на свою сторону ромейцев. Встретили их с почетом, накормили и… ничем не помогли. Отослали куда-то к франкскому королю, дабы он помог возвратиться им в Русь через полунощные земли. Первоначальный путь через море и Дон уже был, скорее всего, к тому времени уграми перерезан. Дальше произошло что-то непонятное — их приняли за свеонов и задержали там на пару лет…

— За кого? За шведов? Из Скандии?

— Свеев? Может, и так, хотя свеонами раньше называли многих выходцев с побережья Варяжского моря.

— А не может быть так, что русы и есть викинги, захватившие власть в этих землях? Они ведь к этому времени все западные страны своими набегами потрепали, почему бы им и тут не появиться? Даже название Русь можно вывести из слова «русло».

— Это почему?

— Я читал, что название «вик» произошло от слов «бухта», «залив», и когда северные воины ходили в вик, то это означало морской набег. А если они отправлялись грабить и торговать по рекам, то есть по руслам? Тогда они ходили «русить»?

— Эк! Ну ты и сказанул! Свалил все в кучу, а потом хочешь что-то доказать… — сначала завертел головой Григорий, но потом задумался: — Хотя кто знает, из какого языка пришло само слово «русло», все может быть на белом свете, а истиной владеет лишь Господь! Однако если кто-нибудь возьмет великий грех на душу и потревожит прах погибших воинов рядом с разрушенными уграми крепостями, то он увидит там лишь такие захоронения, как ныне у ясов.

— А ясов как хоронят? Русов вроде сжигали на лодье или хоронили в срубе, насыпая курган. В разных арабских источниках по-разному.

— Одних и тех же по-разному хоронили? Как-то не верится, скорее всего, твои книги описывают более поздние времена, когда все что угодно могло быть. Сам я два раза натыкался в оврагах на их старые могилы в степи, и в одной из них нашел изъеденный временем прямой меч. Именно такие твои арабы раньше добывали, разоряя захоронения русов на Кавказе: очень у них этот клинок ценился. И прежде чем вернуть земле бренные останки воинов, я рассмотрел те могилы. Колодец и глубокий отнорок с его дна в сторону, где и находилось место погребения. Могли быть как ясы, так и русы…

— То есть они родичи? Или просто жили рядом?

— Не ведаю точно насчет общих предков, но думаю, что хоронили оба племени схоже. Не иначе, где-то у них сарматы или скифы в роду затесались, да и жили они вместе долго, твоя правда. Впрочем, кроме ясов, как я уже говорил, тут и другие народы обитали. Но заправляли всем русы.

— Выходит, угры их разбили, сожгли города, дошли до Киева… И что дальше было?

— Ушли все-таки на закат твои мадьяры через некоторое время. Новую родину себе искать.

— А русы?

— Про то не ведаю, но думаю, что разбрелись в разные стороны те, кто остался жив. Кто-то в Таврику мог податься, кто-то в сторону мордвы или дальше… А большинство, как мне кажется, ушли ближе к Киеву. Туда их название и перешло в итоге. Те же идолища вспомни, что у князя Владимира до Крещения Руси на холме за теремным двором стояли.

— Напомнишь?

— Про Перуна, Макошь и Даждьбога упоминать нет смысла, они наши исконные.

— И Перун?

— И он, хотя и поныне у Варяжского моря многие чуждые нам племена ему поклоняются. А еще там обитал Хорс — бог солнца, Стрибог — небо-отец, Симаргл в виде священной собакоптицы. Нет таких богов у людей словенского языка и тех же варягов! Нет! А откуда они могли прийти? Вот именно…

— Григорий, я в свое время читал у арабов, что русы жили на огромном болотистом острове. Но то, что ты говоришь…

— А ты что, в Тмуторкани не был? — ухмыльнулся Григорий, вопросительно подняв бровь. Мол, не нам чета, мы вот еще и не то исходили…

— Нет, а при чем тут этот полуостров?

— Река большая там протекает…

— Кубань?

— Всяк ее по-разному величает: Кумана, Гипанис… Пусть будет как ты сказываешь, у тебя вечно чудные названия проскальзывают. У нее же один рукав в Сурожское море течет, а другой в Русское море, или Понт по-ромейски.

— У нас его Черным зовут, но я и твои названия знаю.

— Так царьградцы в Сурожское море иной раз именно через эту реку и заходят. Сначала вверх по одному из рукавов, а потом вниз по другому, а ты говоришь — полуостров! Остров, самый что ни на есть остров! Сначала он ромейским был, потом хазарским, однако русы его все-таки брали, хотя и гораздо позже того времени, о котором я тебе говорил. В первый раз хазары его отбили, а потом Святослав насовсем Тмуторкань к Руси присоединил. Ну как насовсем… недавно вновь отдали ромейцам. Но сколько мы за этот остров держались, а? Полтора столетия? Вот и получается, что в твоих книгах именно о нем написано. Или твои письмена более ранние времена упоминали?

— Кто их знает, память на цифры у меня никудышная.

— В любом случае сердце щемит о его потере, — вздохнул Григорий. — Все-таки русская сторона…

— Выходит, мы потомки именно тех русов? Они ныне нами владеют? — задумчиво хмыкнул Вячеслав.

— Это кто тебе сказал?

— Кха… Григорий! Таким ответом и подавиться можно! Да ты же все это время мне только об этом и толковал!

— Это ты что-то не так понял. В предках у нас кого только нет, а вот власть… Как говорится в летописях: «И седе Олег княжа в Киеве… и беша у него варяги, и словене, и прочий, прозвашася Русью». Вот так-то, все очень просто. Не стало того, кто торил торговые пути от арабских пределов до Варяжского моря, — пришли на их место другие! Пробили эти дороги уже с другой стороны! И назвались Русью, потому что память о ней за полсотню лет не исчезла, а у них самих общего названия не было. И вновь пошли купцы с товарами между противоположными пределами мира! Вот что я тебе скажу: алчность и жажда наживы — это такая вещь, что пробьет любые препоны! Вот и вы: пришли на Дон издалека, скоро обустраивать остроги для охраны своей торговли начнете, а дальше… Опять потечет серебро в разные стороны, меха и мед повезут из лесов в степи далекие.

— Вполне возможно.

— А также пойдут рабы в страны заморские, и кровь одних потечет рекой, чтобы мошна других наполнялась золотом… Так, русич? Э, куда ты полез? Сейчас спуск к реке будет: навернешься с телеги под обрыв, потом костей не соберешь!

— Золотом, говоришь? Рабы? — Вячеслав скрипнул зубами и встал обеими ногами на качающийся облучок, оглядывая бредущее вокруг стадо и рысящих вдалеке воинов, суматошно готовящихся к переправе через очередное водное препятствие. — Это мы еще посмотрим, кто кого!

Ветлужская Правда

Глава 1

Главные слова

Вставать было тяжело. Глаза Трофима застила мутная пелена, изредка покачивающаяся в такт его неровной поступи по выскобленному дощатому полу. Голова казалась пустой, тело странно расслабленным, а мышцы рук вялыми.

Распахнув дверь наружу, воевода полной грудью вдохнул прохладный предрассветный воздух и рывком перевалил свое тело за порог дружинной избы, с наслаждением вставая босыми ногами на влажные доски крыльца. Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, но уже окрасило небо на восходе мягкими тонами, высветив темную границу убегающих вдаль дождевых туч. Пахло прошедшей грозой и тягучим сладковатым ароматом черемухи, обильное цветение которой принесло на грешную землю недавние холода и всеобщую уверенность в дождливом лете.

Тихонько скрипнула доска под весом переминающегося на расположенной рядом вышке дозорного. Откуда-то издалека донесся жалобный визг несмазанного дерева, возвестивший о том, что трудовой день уже начался и вскоре улица будет наполнена звенящими голосами спешащих по своим делам хозяек. Двигаться не хотелось, и Трофим пристроился на перилах, собираясь еще немного остудить не отошедшую от вчерашней попойки голову. Поток холодной воды, обрушившийся сбоку и сразу же залепивший ему глаза, оказался неожиданным.

— Убью, паскуда! — Мгновенно отскочив в дальний угол крыльца, воевода стал утираться одной рукой, в то время как другая привычно потянулась к засапожнику. Не нащупав ножа, как, собственно, и сапог, он мотнул головой, пытаясь таким образом прийти в себя, и огляделся.

— Воевода, стряслось что?! — встрепенулся дружинник на вышке. Через мгновение его тревога прошла и в голосе появилась толика ехидства, указывающая на немалое количество соли, съеденной вместе. — Не сбегать ли тебе за рушником, Игнатьич? Мигом обернусь!

Только тут воевода уловил почти беззвучный смех, доносящийся из-под высокого крыльца. Злой больше на свою невнимательность, чем на шутника, Трофим резко перегнулся через перила и, повиснув на одной руке, попытался поймать мелькнувшую там тень за вихры или ворот рубахи. Однако ее зыбкие очертания расплылись, и пальцы скользнули лишь по плечу, не прикрытому одеждой.

— Тебе надо было еще пару дней назад остановиться! — донесся до воеводы насмешливый возглас бесцеремонного полусотника. — А теперь ты и хромую козу не поймаешь!

— Много ты понимаешь в питии! — успокоенно уселся на ступеньки Трофим, осознав, кто устроил ему такую помывку. — Сам попробуй отказаться от хмельной чаши, когда на кону стоят дела важные! Любой обидится да попрекнет, что ему уважение не оказали…

— Неужели? Как все знакомо… — Иван подошел поближе, бросил рассохшуюся бадейку под крыльцо и оглядел своего товарища с головы до ног, не скрывая усмешки. — Как же тогда князья с соседями общаются? Надираются вдрызг?

— Я пока не в том положении, чтобы гнушаться выпить со старейшинами мало-мальски значимых черемисских родов! Или предлагаешь мне делать вид, что прикладываюсь к братине, а самому лишь губы мочить? Грех обманывать новых родичей, когда они от всего сердца высказывают свое почтение…

— Так и спиваются лучшие сыны отечества!

— Да ладно, у меня все-таки повод был! Двойней жена порадовала, тетеря ты бестолковая!

— Близнецы? Тройняшки мы… — невпопад хмыкнул каким-то своим мыслям Иван, присаживаясь рядом. — Ну-ну, наслышан, поздравляю.

Улина на днях разродилась сыном и дочкой, так что почти четыре дня Трофим, которого на время выселили в дружинную избу, отмечал рождение детей. Сама же молодая жена осталась в том самом пятистенке, который около года тому назад начали строить как пристанище для заблудившихся во времени путников и который им оказался не нужен: кому-то было недосуг таскаться сюда из Болотного, а кому-то вполне хватало места в Переяславке.

Недалеко от этого дома уже давно крутилось подливное колесо водяной мельницы, а на самом подворье высились складские помещения под зерно и муку. После их постройки на пустующую усадьбу положили глаз некоторые особо предприимчивые члены общины, но своевременный переезд туда воеводской жены не дал им ни малейшей возможности воспользоваться «хлебным» местом. На все потуги отдельных переяславцев помочь ей с мельничным хозяйством на постоянной основе та удивленно хлопала ресницами и задавала единственный вопрос: «Выселить меня с детьми хочешь или воеводе не доверяешь?»

Однако в настоящий момент Улине было не до хозяйственных дел: роды прошли тяжело, и знахарка даже решила переселиться на время к ней, чтобы присмотреть за пациенткой, а заодно и помочь по дому. Кроме того, черемиска после похода в воронежские земли перевезла остальных своих детей к мужу, так что помимо домашних дел на лекарку легла забота о малышне — непоседливых мальчишках четырех и шести лет.

Воевода же настолько разволновался по поводу здоровья своей жены, что о чем-либо другом думать уже не мог. Пришлось звать Лаймыра, который делано обиделся, что рождение его правнуков отмечается не с должным размахом, и сразу же увел Трофима исправлять этот недочет. Сначала праздновали со своими, а потом с низовьев Ветлуги пришлось принимать одну делегацию за другой. Повод был более чем весомый: воевода породнился с одним из самых могучих семейств, а кровь в эти времена связывала гораздо сильнее, чем дружба или общее дело.

Трофим после рождения детей уже не воспринимался ветлужскими черемисами как чужак, вознесшийся на вершину власти в близлежащих землях. Он был почти своим — к нему можно было воззвать как к родичу и попросить о помощи. Это налагало ответные обязательства, но в неспокойном мире такие отношения всегда были самыми надежными. А уж когда подрастут дети, в чьих жилах течет общая кровь… Возможно, к тому времени рядом будут жить друзья, которые придут на помощь в трудную минуту, встанут плечом к плечу при вражеском нападении, поделятся хлебом в голодный год.

Однако такой фундамент будущего благополучия и добрососедства сам по себе не вырастет. В самом начале любые слова необходимо наполнять поступками или хотя бы изъявлением всяческого желания развивать родственные отношения. И черемисские роды́ с низовьев прилагали все усилия, чтобы наладить связи с неожиданно укрепившимся соседом. Договаривались о покупке недорогого железа, досок, черепицы, более умные пытались забрасывать удочки на тему постройки у себя домниц и лесопилок.

А воевода вместе с единомышленниками, жалуясь на нехватку людей, требовал за это рабочую силу и воинов. Он настаивал на том, чтобы черемисы присылали свою молодежь в школу, объясняя это тем, что для литья железа и производства досок просто необходимы новые знания. Он предлагал строить новые мастерские на паритетных началах и просил разрешения на строительство укреплений на черемисских землях, которые смогли бы защитить совместное имущество и оградить его от чужого глаза.

На что-то из предлагаемого уже было получено «добро» от ветлужского князя, кое-что оказалось за рамками соглашения, но было во власти старейшин. В любом случае, черемисы усиленно пользовались и тем и другим. Лаймыр всегда честно предупреждал сородичей, если какие-то условия могли вызвать недовольство кугуза, однако выгода чаще всего перевешивала любые колебания. Да и сам княжеский представитель в ограничениях не упорствовал, и это говорило знающим людям, что тут затевается более тонкая игра. Так что начало взаимодействию было положено, а то, что воеводе потом приходилось мучиться похмельем, являлось совсем малой платой за будущие преференции.

— Явился, говоришь… Ну так не томи, рассказывай! — Трофим толкнул локтем своего замолчавшего собеседника, отсутствовавшего в веси больше месяца. — Не верю я, что ты на меня бадейку воды опрокинул, дабы просто позлить!

— А то, что ты сам меня головой в прорубь окунал после того, как я поведал все подробности своего осеннего похода? Обещал же, что припомню потом?

— Надо было остудить твою буйную головушку, иначе ты тут такого натворил бы… — намекнул воевода про обряд кровного побратимства и спохватился: — То есть решил должок отдать?

— Да нет, правильно делаешь, что не веришь, — должок еще за мной. Просто твои пьянки в любом случае надо прекращать, а то делегации выпить на халяву к тебе никогда не прекратят ходить! — Иван с преувеличенной завистью вздохнул, словно сожалея, что не успел попасть в число этих гостей, и перешел к сути вопроса: — По пути мы обогнали булгарский караван со старыми знакомыми. Завтра утром купцы будут здесь, да не одни: с ними движется рать немалая.

— Насколько немалая?

— Думаю, что вместе с людишками Юсуфа полторы сотни душ наберется.

— И все к нам?

— Нет, четыре судна идут за данью к кугузу. Рискну предположить, что дальше двинутся волоком на Вятку к другим черемисским князькам: самое время зимнюю пушную рухлядь собирать.

— Как бы он их не прогнал… с суздальцами разбираться! А ты ночью шел, чтобы весточку быстрей доставить?

— Именно так, прибыли пару часов назад, — согласился полусотник. — Почти на ощупь пробирались ради этого. Ничего, вот наладит мне мастер Жум катамараны делать, так мы за двое суток про таких гостей узнавать будем!

— Какой такой мастер? И что он наладит? — не понял половину из сказанного Трофим.

— Какой? Давай лучше отложим этот разговор ненадолго, — поднялся с лестницы Иван. — Вестников в Болотное и Сосновку я послал сразу же, но до того, как все соберутся, часа три еще точно пройдет. Так что можем пробежать поприщ десять для разминки, заодно и остатки хмеля у тебя выбьем! А то у меня пролежни скоро будут от бесконечных речных походов: целый день лежишь и смотришь по сторонам…

— Знаю я твои пролежни! Опять всех своих воев загонял до изнеможения? Кстати, как новички?

— Ничего, будет у тебя к осени еще два десятка диверсантов. Я ими, кстати, почти и не занимался, переложил все на Пельгу и Кокшу.

— Второй совсем молодой!

— Зато талантливый и упертый, а за зиму я из него неплохого бойца подготовил. Из черемисов Лаймыра у меня выделяются он да Курныж: свою молодую поросль они как раз и обучают.

— А Вараш и его вои? Гондыр про них лестно отзывался по осени, — заинтересованно взглянул на полусотника воевода.

— На тех черемисов у меня отдельные планы… Кстати, помимо обычных занятий, эта спевшаяся парочка должна была по весне со своими ребятами все поселения на среднем течении Ветлуги облазить.

— Зачем? Дабы показать, за кем сила? Так вои Вараша пока нам не подчиняются, в отличие от черемисов Лаймыра, — те роту[198] дают. Да и то, если дойдет дело до свары с кугузом…

— Затем чтобы рассказать, к кому нужно обращаться в случае опасности и что надо делать, дабы в карманах завелось звонкое серебро. Ну не в карманах, так в мошне! А если дело дойдет до размолвки с ветлужским князем, то неизвестно еще, на чью сторону встанет сам Лаймыр… Так! Ты прекращай мне зубы заговаривать! Побежали!

— Ишь какой горячий и нетерпеливый! Сам же мне описывал, как вреден бег после возлияний! Помнишь, как после свадьбы Николая просил оставить тебя в покое? — Воевода неторопливо поднялся и потянулся, разминая застоявшиеся косточки в соскучившемся по движению теле. — Что-то про печень мне толковал…

— Кхм, так мы почти шагом, да и не в броне я тебя заставляю бежать! А если еще освежимся купанием, то потом сможешь мыслить почти здраво! Или ты уже взбодрился моим ведром? Думаешь, одного было достаточно? Ладно, ладно! — миролюбиво поднял руки Иван, отступая от поднятого в показном замахе кулака Трофима. — Я что? Я ничего! А майская водичка еще никому вреда не приносила! А уж дел, которые нам на малом совете предстоит обсудить, просто уйма!

— Окунуться не мешало бы, но уж бежать… Давай просто пройдемся не торопясь до дальней заводи, дабы в такой темени на речку через кусты не лазить. Там и дно хорошее, и песочек на бережку. Все-таки я не последний человек в веси, чтобы куда-то стремглав нестись среди ночи! Еще подумают люди, что беда случилась… Заодно ты мне по пути расскажешь про свои новинки и про поход к мордве.

Воевода сошел с крыльца и направился к воротам, осторожно ступая босыми ногами между старыми навозными лепешками. Иван двинулся за ним трусцой, в какой-то момент опередил и открыл калитку, дурашливо склонившись в поклоне:

— Слушаюсь и повинуюсь, мой воевода! Разреши понести тебя на закорках, дабы ты не утруждал свои ножки?!

— Тебе бы только на торгу рожи корчить, напялив лохмотья скомороха на потеху толпе! — скривился Трофим. — Еще раз напомни, где этот мастер находится?

Выждав, когда дозорный спустится с вышки и закроет за ними засов, Иван пустился в обстоятельный рассказ:

— Так у черемисов, в устье Вола. Наши это селение Вольным называют, чтобы каждый раз язык не ломать. Помнишь подробности того, как прошлой осенью Свара и Гондыр по этой речке дорожку протоптали почти до самой Унжи? Вараш, кстати, потом ко мне в Солигалич целое посольство привел из разных поселков: так, мол, и так, обещали нам заказ на лодьи и обустройство волока, а что делать и где взять монетки на наем людишек — не сказали. Неужели забыл?

— Забудешь такое, Свара целую зиму вспоминал, как мальцов в лесную засаду завел…

— Да и мне было что помянуть добрым тихим словом. Если бы не пришедшие с Варашем меряне, то съели бы нас местные с потрохами еще в самом начале. Там же не только черемисы сидят, с которыми мы общий язык более-менее нашли, но еще костромская меря и остатки чуди на Чухломском озере. Вон они нас и донимали первое время, пока Вараш со своим разношерстным ополчением за наш острог не вступился. Пришлые меряне рассказали буйному местному населению, как вы их спасли от новгородцев, и попросили не только не трогать нас, но и помогать всячески. Родичи друг с другом почти всегда могут договориться…

— И сразу же все бросились вам помогать?

— Ну почему же… Много чего пришлось пообещать помимо разных товаров. В первую очередь то, что никаких ограничений в допуске их к тем местам не будет. Да это было бы и неправильно! Жили-жили, а потом пришли чужаки и забрали у них соляные источники! Так что высказанное позднее кугузом недовольство меня трогает мало, сам бы попробовал отношения с местным людом наладить!

— Ладно, про это я помню, — кивнул Трофим, вновь недовольно скривившись при упоминании черемисского князя. — И про лодьи кое-что тоже. Ты же целых десять гривен серебра попросил для задатка и половину зимы санями туда доски возил по реке! Как тут забыть! А вот что за диковинное название ты упомянул вкупе с мастером Жумом?

— Катамараны? У-у-у! Если говорить попроще, то это корабль из двух корпусов, соединенных друг с другом. Иногда их бывает даже три, но это уже называется как-то по-другому… С нашими материалами прочную конструкцию получить трудно, но если все-таки удастся все соединить в одно целое, то получим очень устойчивое судно! А значит, можем поставить парус повыше и увеличить скорость! Кроме того, между корпусами можно наложить груз, который не будет мешаться под ногами! Думаю, что до грузовых катамаранов дело в ближайшее время не дойдет, но быстроходную лодочку, которая минует почти любую мель, вполне можем сделать. Сейчас там Ишей безвылазно сидит и доводит с Жумом конструкцию до ума.

— Хм… не верю я, что две скрепленные меж собой лодки будут плыть быстрее, чем одна, но… Как я понял, основная часть монет все-таки пошла на новые лодьи с защитой для гребцов, так?

— Новшества не только в этом. Во-первых, построим несколько грузовых судов с водонепроницаемыми переборками на случай затопления какой-нибудь части. Улавливаешь зачем? А во-вторых — лодьи будут строиться в разных вариантах. Некоторые с небольшой осадкой пойдут для мелких речек, а парочку замышляем сделать для боевого охранения на глубоких. Как ни странно, главное во всех этих делах то, что с соседями контакт налаживается и на нас не смотрят как на чужаков.

— А как сходил к мордве? Эти боевые лодьи ты ведь для походов в ту сторону задумал? Так?

— А то! — Полусотник отклонил ветку на узенькой тропинке и повернулся к воеводе. — Дикий край! И булгарцев можно встретить, и суздальцев, и муромских людишек. Знаешь, сколько желающих найдется нас на зуб попробовать, после того как они про железо узнают? А сходил туда… да почти без толку. Так и не согласился эрзянский князь на наши совместные с ним дела!

— Так! Ну-ка давай подробнее о нем! — Воевода свернул на еле заметную прогалину, ведущую к речной заводи, и тут же остановился, подав знак своему спутнику. Порыв ветра донес запах дыма, приправленный какой-то прогорклостью. Перейдя на шепот, Трофим обернулся к Ивану: — Еще не успокоились, что ли? — И, видя недоумение своего собеседника, пояснил: — Вечор праздновали Вешнее Макошье, чествовали землицу после зимнего сна. Людишки как раз отсеялись и решили себе роздых дать. Может, после хмельного пира и игрищ кто-то загулял до утра?

Стараясь не шуметь, воевода с полусотником осторожно пробрались вдоль тропы и вышли на берег заводи. Запах резко усилился, но зато стала понятна его причина: вдоль берега стояло несколько котлов, исходящих паром и неприятным ароматом чего-то подгоревшего. Вокруг костров вповалку лежали мальчишки, невозмутимо посапывающие на еловых подстилках…

— Так! Гвардия, к бою! — не удержался Иван и невольно улыбнулся, глядя, как над поляной взметнулись взлохмаченные чумазые физиономии.

— Ероха! Спиногрыз несчастный! Опять заснул на посту?! — С дальнего конца поляны мимо воинского начальства метнулась знакомая фигура и тут же полезла проверять кипящие котлы, старательно размешивая палкой их содержимое. — Эх, смотри сюда! А еще говоришь, что не спал… Сказано было, что надо разбудить через полчаса! — Поляна сразу наполнилась суетой и гомоном, в то время как Вовкин голос продолжал распекать нерадивого мальчишку, стоящего в клубах дыма посреди поляны и растерянно оправдывающегося на все упреки. — Какая разница, что ночь и по солнечным часам время не проверишь? Смотри на звезды, читай «Отче наш»… Точно, спал! Теперь ты не отбрехаешься тем, что тятьке на пахоте помогал! Вчера к земле прикасаться вовсе нельзя было! Ни пахать, ни сеять, ни-че-го! Хотя, по моему мнению, все эти указания — полная ерунда!

— Э! Вовчик! — Полусотник решил разрядить накалившуюся обстановку, вызванную их появлением. — Что тут у вас происходит? Почему спите на берегу? И вообще, что ты тут делаешь вдали от мастерских?

— Дядя Вань, ты? — поинтересовался Вовка, выныривая из царящего на берегу смрада. — Да вот, проспал малявка! Теперь поташ от котла отскребать придется!

— Э… А поподробнее? — только и смог вымолвить Иван.

— Днем некогда, так мы тут ночное дежурство устроили, — следом за своим подчиненным стал многословно оправдываться молодой мастер. — Нам для опытов поташ необходим, поэтому мы всю золу из печей, накопившуюся за зиму, в бочках настаиваем, а потом воду сливаем и выпариваем. Получившийся осадок перекаливаем на сковородах и получаем то, что нам надо!

— Калите печную золу? Для этого Николай велел ее в одно место собирать? — вмешался воевода, видя, что его полусотник впал в ступор от вывалившихся на него сведений. — А как же бабы? Они же ее при стирке используют…

— Хватит им, Трофим Игнатьич! Они же не всю ее в наши закрома несли!

— Ну-ну, не мне волосья на голове рвать будут. Так зачем вам этот… поташ?

— Мыло делать и стекло варить… — вздохнул Вовка, вытирая руки о подол рубахи. — Для мыла его надо, конечно, опять разводить и подогревать, а потом еще и мешать с известковым молоком, чтобы получить щелочь…

— А не проще ли вам дрова пережигать, чем бабам каждый раз золу в одно место собирать? — прервал ненужные ему подробности Трофим. — Леса вокруг полно…

— Не проще. Дрова надо еще заготовить, а нам деревья валить не под силу! Золу же любой малец пяти лет от роду в нужное место отнесет. Да и лес лишний раз рубить жалко! Не успеем оглянуться, как на пустом месте жить будем! Вот когда папоротник подрастет, тогда его начнем пережигать, а пока используем печные отходы.

— Хм… А воняет чем?

— Жир и сало перетапливаем для мыла, — нехотя пояснил молодой мастер, указывая на один из котлов. Зачерпнув оттуда ложкой маслянистую жидкость, он попробовал ее на вкус и сморщился. — Сначала мешаем их со щелочью, следом добавляем соли, чтобы осадить глицерин… э-э-э… мягкие масла и примеси. Их спускаем, а верхний слой заливаем в деревянные формы, студим, и дней через пять… Ероха, нормально уварилось, на вкус как подсоленное сало! Давай следующую порцию щелочи!

— Чего вы, говоришь, добавляете? — настороженно вскинулся воевода, услышав, что мальчишка упомянул о попытках перевести драгоценный продукт непонятно на что. — Соль?!

— Ну да, нам дядя Ваня немного зимой привез! А что? — удивленно вскинул глаза Вовка. — По-другому твердое мыло у нас не получается — одна размазня выходит! И то приходится несколько раз этот процесс повторять… А про соль дядя Коля вспомнил, по его словам и делаем. Потом, может быть, найдем что-то другое, но пока только так!

— Э, Трофим! — подтолкнул закипающее начальство к выходу с поляны Иван. — Пойдем! Он дело говорит: без мыла нам никак, Вячеслав уже ругаться устал… А первый караван с солью уже вот-вот должен подойти! Подумаешь, изведем малую ее часть на полезное дело!

— Дядя Вань, идите купаться выше по течению, там вода почище! — донесся им в спину Вовкин голос. — А сам я утром зайду, принесу заказ Трофима Игнатьича…

— Пойдем, пойдем. — Полусотник вновь подтолкнул в спину воеводу, который обернулся, чтобы прояснить долетевший возглас про какой-то непонятный ему заказ. — Не будем мешать мальчишкам. Придет, и узнаем, что он тебе приготовил… На чем мы остановились?

— Э… На эрзянском князе, — помрачнел лицом Трофим и свернул в просвет, показавшийся в ивовых зарослях.

— Точно! Так вот, меня до него даже не допустили! Овтай всеми руками вцепился и запретил напрямую с инязором общаться. Сначала, говорит, со мной породнись! А то зарежут мимоходом, и он даже не сможет вступиться.

— Сам князь хочет лапу наложить на железо? Что про него знаешь?

— Практически ничего. Род у него издревле самый могучий, поэтому он и шишку держит среди окрестных племен. А еще у него наемников много из тех, кто ему личную вассальную клятву принес…

— Ротники служат? Откуда родом?

— Говорят, что предки их пришли из южных земель, из Руси. Вот только не пойму, из Киевской или еще той, Древней, про которую Вячеслав все уши прожужжал…

— Да и меня наш лекарь пытал про какую-то Пургасову Русь в мордовских землях. Не знаю — не слышал… Вот и пришли!

— Брр… Ох! Холодна водичка! — Скинув одежду, Иван упал спиной в темную гладь заводи и попытался окатить брызгами своего воеводу.

— А ну, не балуй! Сам зайду… — Трофим окунулся с головой и лег на воду, пытаясь удержаться против течения. — Так что вы с Овтаем решили?

— Князь эрзянский Волжской Булгарии держится, что само по себе правильно в его положении, поэтому, пока мы не докажем свою полезность или значимость, помогать не будет, хотя подарки и принял. Он даже отступного Овтаю предлагал, чтобы самому встрять в сей процесс, но тот сразу со всем почтением отказался. Знает, что придут булгарцы, а связываться с ними себе дороже — не заметишь, как лишишься всего. Так что мы с ним подумали и решили делать все своими силами. Его род за нас, земля в полном их распоряжении, поэтому он уже начал ставить небольшую крепостицу недалеко от устья своей речки и углублять русло под наши лодьи.

— И зачем тогда надо было затевать спрос у их верховного князя?

— Если на наши мастерские кто польстится, то оберегать их придется лишь своими силами. Помощи других родов не дождемся, потому что чужие залежи руды у них бельмом в глазу сидеть будут. Мол, сами вылезли со своим железом, как чирей на видном месте, сами и защищайтесь! Так что спрос этот затевался, чтобы раскола между эрзянами не допустить и заинтересовать всех в наших делах. Ну хотя бы их князя… А теперь многие могут испугаться усиления рода Овтая и будут пытаться всячески ему навредить. А уж если развяжут меж собой войну за это самое железо, то…

— Угу. Чем еще опечалишь?

— Как ни странно, порадую. Емеля еще до моего отъезда белую руду нашел на двух речушках, Железнице и Выксунке. Обогащения почти не требует, плавится легко и очень богата железом. Так что сразу начали копать… правда, в основном глину, потому что привезенного кирпича даже для одной домницы не хватит. Еще решили, что, пока муть не осядет в отношениях с эрзянским князем, почти все чугунные болванки будем свозить к нам, а на месте лишь лить посуду.

— Хитро задумано.

— А то! Даже если кто-то позарится на местные мастерские или наши грузовые лодьи, что они потом с чугуном будут делать? Ни расковать эти болванки, ни отлить чего-то из них без наших технологий они не смогут. Правда, пришлось пообещать Овтаю, что мы будем делиться доходами от изделий из этого железа, но такое решение меньшее из зол…

— А зачем делиться? — недоуменно вскинулся Трофим. — Ведь делать будем мы?

— Работа наша, но чугун общий, так? А про то, что конечный продукт имеет более высокую цену, я уже всем объяснил… Да и не в этом дело, тем более наш труд в любом случае будет оплачен, а свою дополнительную прибыль они отработают охраной на лодьях или чем-нибудь другим. Тут не деньги важны, а то, что от нас не уйдут технологии! Кроме того, мы с ними изначально весь доход решили делить по справедливости, как равноправные партнеры… э-э-э… товарищи. Любые же попытки перетянуть на себя одеяло приведут к косым взглядам и новому переделу. Слишком мы зависим друг от друга…

— Ладно. Сколько воев оставил с Емелей?

— Троих, только для личной охраны и обучения воинов Овтая, если у того появится такое желание. Прямо от сердца оторвал!

— Сам Емельян не сбежит к себе на старую родину?

— Николая я точно в те края не пошлю — слишком опасно. Кроме того, без него мы как без рук, да и… просто мне будет очень тяжело, если с ним что-нибудь случится. Собой гораздо легче рисковать. А Емеля… в душу каждому не заглянешь, но за него я почти ручаюсь. Наш человек, да и жена на сносях у него тут осталась… Куда он денется с подводной лодки?

— Опять твои шуточки? Это как лодка может плавать под водой?

— Пока не может, согласен.

— Когда железо оттуда ждать? — Воевода успокоенно фыркнул и стал выбираться из заводи на берег, позвав за собой собеседника.

— Чугун? Ближе к концу лета, и это в лучшем случае… А на что ты надеялся? Человек двадцать всего у Овтая было. Правда, после того как я ему руду показал, он с горящими глазами еще столько же обещал, но… Опять те же самые проблемы, что и у нас в прошлом году, — страда.

— Как думаешь решать?

— Как и у нас. Попрошу у Мстиши ребят посмышленее и зашлю того же Свару с Мокшей школу организовывать, со всеми вытекающими трудовыми повинностями. Думаю, что слухи о прошлогодних заработках школьников нам с организацией этого дела сильно помогут. Да и беловежцам надо кого-нибудь послать для обучения. Так что скоро вновь уеду… Но на этот раз, скорее всего, без захода в Дивногорье.

— Что у воронежцев? — вскинулся воевода. — Все нормально? Ясских ребятишек сдал на руки родичам?

— Все путем. Ждана поставил к их воеводе на довольствие — будет там нашими глазами. Приняли его хорошо, сразу стали вспоминать ваш осенний поход. Железо тоже приняли на «ура», почти к началу сева поспели. К новым делянкам они еще даже не прикасались.

— Что так? Позднее пахать начали?

— Просто повезло. У нас Ветлуга рано вскрылась ото льда, да и они с севом припозднились из-за дождей. Добрались мы туда примерно за полторы недели до конца апреля… По-вашему вроде березень?

— У кого как. У нас березень на начало весны приходится, так что прошлый месяц — цветень, а нынешний — травень.

— Угу, — кивнул Иван и нахмурился. — С ясами же… Сам не пойму. Вроде от наших ребят я ни одного плохого слова о них не услышал, но как начали перебираться по волоку на Воронеж, будто чужими стали…

— Не чужими, просто степь почуяли! Понимаешь? Степь! Ладно, сам когда-нибудь постигнешь… Как тебе воронежский воевода?

— Да ничего, только чумной какой-то. Может, из-за смерти жены?

— Отмучилась бедолага… — Трофим вздохнул и широко перекрестился. — А что не так с ним?

— Все время смотрел на меня настороженно, словно ждал подвоха.

— Да я сказывал ему, что ты с Вячеславом из одного теста слеплен…

— Не так мы страшны, как нас малюют! — Весело блеснув глазами в сторону Трофима, Иван стал пробираться к тропе, отсвечивая в рассветных сумерках невысохшими каплями на мокром теле. — Эх, не взяли холстину, чтобы вытереться!

— На ходу согреешься! Вот оружия я не захватил с собой, на твой меч понадеявшись, это да… Совсем расслабились мы тут за зиму! Даже детишки без надзора ночью шляются! — Трофим удрученно мотнул головой и продолжил предыдущую тему: — А лекарь наш и меня в страхе держал. Я все время боялся, что он чего-нибудь выдаст этакое! Значит, явилось ясское племя к Дивногорью?

— Прибыли, родимые, но пока ничего не говорят. Посмотрим, как железо на них подействует…

— На заставах муромских и рязанских не пытались лишней пошлины взять?

— Бог миловал, но с этим надо что-то делать, иначе разоримся. Еще Муром я могу миновать нахрапом — все-таки большая часть правого берега Оки за мордвой, однако Рязанское княжество пройти по краешку никак не получается. Тут хочешь не хочешь, а провозное мыто выложи. И так уже припоминали, как вы осенью нагло проскочили мимо мытников. Не ожидали они поздней осенью купцов… Правда, я в отказ пошел: мол, знать ничего не знаю, не наше было судно! Но каждый раз такой финт ушами не повторишь, так что другой проход в воронежские земли надо обязательно искать.

— Сызнова все в мордву упирается?

— Ага, надо подумать, как лучше поступить. Во-первых, можно ходить под их флагом, если вообще здесь такое практикуется… Короче, взять и объявить наши суда эрзянскими! На Оке мимо Мурома им плавать никто не запрещал, а вмешается Ярослав Святославич, так опять получит от наших друзей по зубам. Во-вторых, мордовские земли простираются почти до воронежских и туда есть речные пути, насколько я знаю. Сидят там, правда, не эрзяне, а мокшане, но все равно почти один народ. Договоримся.

— Не спеши ругаться с Муромом, — покачал головой воевода. — Любая свара в тех краях прервет наше общение с родом Овтая. Кстати, свадьба твоя когда?

— Хотели осенью, но из-за трений с эрзянским князем решили ее сыграть как можно быстрее, так что через несколько недель меня уже того… окрутят.

— Невеста пригожа?

— Важена? Не то слово, как хороша, но чувствую, что хлебну я с ней… — отмахнулся Иван и свернул неприятную ему тему: — Давай лучше поговорим о том, что надо сегодня обсудить. Кажется, Вовка у нас за старшего среди мастеров остался?

— Так… — Воевода подошел к двери, пинком распахнул ее и стал внимательно вчитываться в слегка расплывающийся текст, отпечатанный на грубой бумаге, похожей на картон. — Ры… Ры… О! Ры-ба! Таки своими буквицами напечатали, стервецы! А я же просил!

— Да уже все привыкли к нашему алфавиту, дядька Трофим! — В глубине дружинной избы стоял Вовка и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, искоса поглядывая через плечо. Там, за накрытым столом расположилась целая комиссия из шести человек по приему первого печатного ветлужского издания, которое представляло собой четыре листа серого картона и переплет из полоски грубой кожи, скрепленные с помощью рыбьего клея. Уловив из сумрака комнаты подбадривающий кивок отца, Вовка продолжил: — Даже старосты с грехом пополам по слогам читают, а уж наши ребята только так и умеют! Не церковным же языком писать, без пробелов между словами и без гласных, а? Только язык сломаешь!

— Хм, ну ладно. — Трофим еще раз недоверчиво повертел грубую поделку в руках и вернулся на свое место, небрежно бросив подобие книги на стол. — Хоть бы обложили ее да завитушки нарисовали…

— Так это первый опыт! Будет и обложка и картинки в букваре! Мы для пробы всего тридцать штук этого вашего сборника отпечатали, и то почти половина в брак ушла! Правда, не пропала — черемисы с удмуртами растащили по своим селениям… — Вовка облегченно вздохнул и шагнул к открытой двери, собираясь улизнуть по своим неотложным мастеровым делам. — Ну я пошел, а? Меня ребята дожидаются. Мы с Мокшей одни на всю школу остались, даже папка со своими лекарками все время в лесу проводит…

— Вроде обучение грамоте и счету пару седмиц назад мы отменили до самых холодов? Лишь воинскую и трудовую повинность сохранили…

— Так я самых смышленых и рукастых ребят оставил при себе именно в качестве трудовой повинности! — зачастил молодой мастер, вновь оправдываясь перед собравшимися. — Да вы сами утром видели! Что толку им добывать руду или лепить кирпичи, если они могут сделать что-то большее? Один у меня стеклом начал заниматься, точнее, мы пока бусинки цветные пытаемся лить. Еще двое следят на полях за теми механизмами, которые дядя Коля к страде подготовил. А остальные вместе со мной пытаются твердое мыло получить, а заодно бумагой занимаются… Но для этого их все равно приходится учить! Только не письму и счету, а механике, геометрии, химии! Раньше я сам в этом почти ничего не понимал, но папка и дядя Коля мне всю зиму лекции читали… все что вспомнили, конечно!

— Кхе… с ума все посходили, что ли? — Воевода с недоумением огляделся по сторонам и наткнулся на ухмыляющегося лекаря. — Что смешного? Или детишки у нас стали умнее опытных мужей? Так, что ли?

— Мы все зимние месяцы с желающими в школе опыты ставили, Трофим Игнатьич. — Вячеслав мгновенно перестал веселиться, нервно облизнул губы и попытался вступиться за сына. — Наиболее башковитые теперь всё сами до ума доводят, поскольку нам просто некогда. А как еще из ребятни получить мастеров? Только если самостоятельно мозгами будут ворочать!

— Ну-ну, дерзайте… Ишь ты, на стекло замахнулись! А чего, ты говоришь, я просил тебя сделать? Вот это? — недоуменно спросил воевода, вновь подтягивая к себе печатное издание и оглядываясь на Вовку.

— Ну да, это же… это свод законов, или по-другому — Ветлужская Правда!

— Какая еще правда? Чего ты мелешь?

— Дядька Трофим! — Вовка начал заводиться, не понимая, что от него хотят. — Четыре дня назад! В этой избе! Вы почти в том же составе отмечали рождение ваших детей, так?

— Ну…

— Под самый вечер позвали меня, и я полночи записывал то, что нужно было напечатать! А вы мне все вместе диктовали!

— Етыть! — Трофим оглядел собеседников и озадаченно поскреб пригоршней в затылке. — И что?

— И то! — не выдержал Вовка. — Сначала вы мне по очереди совали какие-то исписанные листки, но я ваши каракули на этой трофейной бумаге не разобрал, а уж резы на бересте тем более! Тогда вы стали мне сообща диктовать, а в процессе записи еще и правили неоднократно! Вот!

— А ну, цыть, малец! — стукнул кулаком по столу воевода и уже напряженно оглядел собравшихся. — Так… Ивана еще не было, Николай уже давно в верховьях Ветлуги. Вячеслав, ты помнишь? А ты, Пычей? Кхм, да…

Напряженная тишина сгустилась за столом, и лишь Свара невозмутимо продолжал рвать зубами кусок мяса, сбрасывая кости на пол возившимся там собакам.

— А ну хватит поганить мне избу! Завели привычку! Для чего новые доски тут настелили?! — Трофим с яростью уставился на главу воинской школы, выбрав его в качестве того, на ком можно было бы сорвать свое недовольство.

— Вроде бы Иван тут обычно обитает, а он молчит…

Нож воеводы с размаха припечатал сочащийся мясной кусок в руке Свары к столу, прервав того на полуслове.

— А теперь объясни мне, отрок. — Трофим медленно повернул голову к Вовке и тяжелым взглядом пригвоздил того к месту. — Какое первое слово в нашей Правде, а? Рыба?!

— Ну… да! — недоуменно ответил тот, стараясь все-таки отодвинуться подальше от разъяренного воеводы. — Сами же так продиктовали! А мы, между прочим, почти не спали с ребятами, ваши тексты набирая!

— Да? — Пальцы Трофима забарабанили по столешнице. — Тогда садись и читай! Я точно помню, что первый закон гласил про воеводскую власть и выборных людишек.

— Ты прости, Трофим Игнатьич, — вмешался Пычей. — Но у меня в памяти другое отложилось: «Люди рождаются вольными и должны таковыми оставаться до конца жизни. Каждый муж должен отстаивать нашу свободу с оружием в руках. А если…»

— Напраслину возводишь! — Свара невозмутимо отодрал недоеденный кусок от столешницы и засунул его в рот. Прожевав малую его часть под напряженными взглядами собеседников, он слегка удивился: — Чего уставились? Вячеслав не даст соврать: Николай всегда говорил мне про это… самоуважение! Каждый человек, мол, должен работать в поте лица своего, а бесплатных подачек не должно быть, вот так-то! Но и бросать старых и увечных никак нельзя! Как по Писанию все излагал. Лекарь эти его слова в точности передал, а от себя добавил лишь про школы и про то, как монеты тратить… И все это просил записать первыми строками! Помнится, я был с ним согласен по поводу обучения малолеток, хотя и доказывал, что надо вначале им обязанности вменить да наказания строгие ввести за пререкания с начальством! Тогда и самоуважение ваше появится!

— Ладно, хватит скоморошничать! — подвел итог пререканий воевода, хлопнув ладонью по столешнице. — Читай, печатник, до чего мы там договорились…

— Ветлужская Правда! — сипло начал Вовка, но сразу же прокашлялся и вывел молодым задорным голосом: — Параграф первый! Рыба гниет с головы![199]

Глава 2

Работа над ошибками

Вовка скептически осмотрел свой развалившийся башмак, нагло выпятивший стельку из дыры на носке, и тяжело вздохнул. «Да, правильно мама говорила: дешево хорошо не бывает! Однако починить ботинок еще можно, тем более толстая резиновая подошва вполне сохранилась. Только вот как? Возвращаться в Переяславку и просить кого-нибудь зашить дыру? Ха! Засмеют! Скажут: что это за мастер, если он не может отремонтировать свою обувку! Эх, настоящее натуральное хозяйство! Придется придумывать что-то совсем легкое, летнее… Гениально! Пущу в дело свои собственные нежные пятки: буду ходить босиком, как и остальные ребята! Тяжело с непривычки, зато не надо заботиться о том, что утром надевать. Ну в крайнем случае попрошу кого-нибудь сплести мне лапти. Не откажут! А дыру заштопаю потом, у бати должны быть иголки и нитки».

Решив возникшую проблему, молодой гений разулся и, повесив ботинки на шею, медленно похромал по извилистой тропинке в сторону Болотного. Скакать ретивым конем и стучать палкой по окружающим деревьям, не глядя себе под ноги, уже не хотелось. Во-первых, не дай бог кто-нибудь увидит. А во-вторых, одно из последствий такого неподобающего для мастера поведения в настоящее время болталось на связанных шнурках и поочередно с целым собратом било ему в грудь оторванной подошвой, напоминая о доме.

О доме… Маму в последнее время он вспоминал часто, и почему-то всегда такие воспоминания были светлыми и приятными, хотя сам год назад мечтал уехать подальше от ее постоянных нотаций и ругани. Сам себе Вовка это объяснял тем, что плохое быстро забывается, а хорошее остается навсегда, напоминая о детстве. Том самом счастливом периоде, который у каждого человека прекращается в разное время. У кого-то и в тридцать лет это самое младенчество играет где-то там… в пятой точке, а вот у него оно закончилось в начале прошлого лета. И не сказать, что он был сильно против такого развития событий, просто лицо мамы нет-нет да и всплывало в памяти. А в последнее время — постоянно.

«Это ничего, я переживу, даже плакать почти не хочется… Зато с батей мы теперь неразлейвода! А уж какую аферу провернули! Это был самый настоящий заговор!»

Вовка зажмурился от удовольствия, но тут же одернул себя, чтобы счастливое выражение не оставило даже малейших следов на его лице. За то, что они сотворили, не только не погладят по головке, а спустят три шкуры и прогонят на все четыре стороны! И это в лучшем случае.

Однако деваться было некуда: все говорило о том, что вскоре из-под пера воеводы выйдет новая Русская Правда, выдержки из которой часто приводил Радимир на вечерних посиделках. Это было лучше, чем жить без закона, но ветлужцам на первых порах был необходим не сборник по уголовному праву, а нечто совсем другое: краткий свод привлекательных правил, который легко запоминается и может разойтись по городкам и весям без каких-либо усилий с их стороны. Такой закон, который может сплотить ветлужцев в одно целое и привлечь новых людей из окрестных мест! А что можно взять из Русской Правды, помимо запретов и наказаний?

Конечно, помимо всяких слов нужны дела, лучшие условия жизни для людей и защита новых поселений. Кроме того, необходимы хоть какие-нибудь «рецепты» на все случаи жизни, чтобы любой спор не превратился бы в кровавую баню, в которую, несомненно, вовлекутся родичи и соплеменники с обеих сторон. То самое уголовное право, которое сдерживало бы людей и которым был занят воевода. Но пока население было немногочисленным, вполне можно было обойтись и собранием копы. Главное сейчас — костяк правил для общего сосуществования, а уж мясо в виде законов на него потом нарастет! Это в русских княжествах вся власть «от Бога», освящена долгими годами и традициями, а ветлужцы начинают жить заново!

Приблизительно так рассуждали участники мини-заговора, который начал свой отсчет в конце зимы, вскоре после прихода полусотника с Костромы-реки. Иван появился в Переяславке вместе со своими воинами, вышагивающими по речной излучине на небольших четвероногих животных. Назвать их конями не поворачивался язык — из-за малого роста, но неприхотливые существа, в отличие от своих высокорослых собратьев, весьма стойко держались на ледяной поверхности, крепко вцепившись в нее своими шипастыми подковами. За всадниками следовал обоз из четырех саней, на которых они везли свое имущество и несколько мешочков соли, выпаренной в небольших котлах еще осенью. На вопрос, где полусотник достал лошадей, тот ожидаемо махнул рукой: «Э… Махнул не глядя!» После этого вопросы об ушкуе не задавались, а сам он на целый вечер поступил в полное распоряжение воеводы и его ближников. И даже, по слухам, успел на пару с Трофимом искупаться в ближайшей проруби.

А рано утром в дружинной избе собралась теплая компания из пяти человек. Еще год назад они не представляли себе, что ближе друг друга на этом свете у них никого не будет. А теперь даже подумать об ином не могли… Перед Вовкиными глазами надолго запечатлелась картинка того дня. Русская печка, сложенная еще осенью на месте старого подтопка, ласково грела горницу, отсекая трескучие февральские морозы. На столе горкой лежали политые медом плюшки, позаимствованные со вчерашних затянувшихся посиделок. На шестке пускал пар неказистый чугунный чайник, изготовленный Николаем пока лишь в единственном экземпляре. Жгли лучины, поскольку на улице было еще темно, и тихонько говорили обо всем. Мальчишки сначала молчали и слушали, как взрослые обсуждают насущные вопросы будущего бытия, а потом Вовка встрепенулся и предложил осуществить свой замысел, вынашиваемый им с середины осени.

Точнее, это был отчасти осуществленный план того, как довести Ветлужскую Правду до своих «восторженных» поклонников. Несколько десятков листков белесой бумаги из конопли уже были вынуты из-под пресса и сушились в мастерской. Свинцовые квадратики с буквами тоже ждали часа, когда их заправят в наборную доску, смажут чернилами и обрушат по направляющим на плотные листки картона. Ничего хитрого Вовка не выдумал, и до настоящего печатного станка было еще далеко, но одновременно подготовить два десятка страниц, пользуясь наборной кассой, уже было можно. А уж отпечатанный текст мог вполне случайно разойтись по окрестным весям. За это поругают, и все.

Проблема заключалась в другом. Что нужно изменить в документе и как сделать, чтобы данный печатный экземпляр не только отражал чаяния собравшихся, но и был выдан за истинный текст ветлужского закона? На это Вовкин отец заявил, что берет все на себя: скажет, что перепутал листки бумаги. Не убьют же!

Вячеслав даже достал черновики, которые сам же и набрасывал под диктовку ветлужского воеводы, и стал зачитывать свой вариант по каждому пункту, как неожиданно для всех полусотник встал на дыбы.

— Негоже нам обманом внедрять здесь свои правила! — Иван привстал и поднял руку, прерывая негодующие восклицания, одновременно вырвавшиеся у остальных собравшихся. — Да это и бесполезно: местное общество просто не примет идеи из нашего времени, они ему чужды. Вот скажи, Слава, на кой ляд ты вписал туда выдержки из конституции: право на жилище, на образование? Они и у нас были филькиной грамотой, а тут и подавно станут пустым местом. Даже в наше время наука была нужна лишь каждому пятому, а то и десятому!

— Да ну? — ощетинился Вячеслав, пытаясь выдержать взгляд нависающего над ним полусотника.

— Ну да. Части школьников вообще хватило бы того факта, что они научились писать и считать! Большинство просто просиживали штаны в средней школе, не давая заниматься другим ребятам! Да и вся методика преподавания была рассчитана на отстающих! Я понимаю, что у нас окружающий мир требовал все более и более подготовленного человека, но все равно даваемый уровень знаний был для многих чрезмерным, а для немногих желающих учиться — недостаточным! А здесь вообще другие, более низкие требования, пойми! Учить надо, но не всех, а только желающих постигать науку! Причем так, чтобы они не голые факты запоминали, а могли рассуждать и развивать эту самую науку дальше! Сначала по конкретным специальностям, а уж потом дело дойдет и до классического советского образования!

— Всестороннее развитие личности? Да уж, это как раз то, что мы потеряли. В последнее время у нас знания преподавались на уровне «прочитал — запомнил», — пробурчал Вячеслав, нехотя соглашаясь с приведенными доводами. — Точнее, давалось столько сложного в весьма кратком изложении, что голова пухла у любого, кто читал детские учебники… Мол, заучите наизусть и применяйте по надобности! Без всяких рассуждений! А внутрь не лезьте! Хорошо еще, что у Вовки было желание читать познавательную литературу и смотреть развивающие каналы по телевизору, а не какие-нибудь убогие иностранные мультики…

— А что вы хотите? — включился в разговор Николай, немного сопя от переполнявших его эмоций. — Я как-то по телику видел нашего министра образования, так он с честными глазами сказал, что они пытаются взрастить квалифицированного потребителя! Етыть! При советской власти растили творца, созидателя, а теперь… оболваненного придурка, который с открытым ртом и бутылкой пива будет смотреть в новостях, как эти прилизанные господа из кожи лезут, чтобы нам сделать хорошо!

— Ну с местной наукой разобрались, — вновь уселся на свое место полусотник, гася вспыхнувшие страсти. — Так что, товарищи мастеровые, берите желающих и обучайте их тому, что знаете. И не надо устраивать никаких выпускных экзаменов — жизнь все сама расставит по местам. Придумал что-то новое, внедрил — получи звание подмастерья, потом первый разряд, второй… А с ним и разные бонусы, зависящие от полученной обществом прибыли. Особо одаренные получат звания мастера, а…

— А фундаментальная наука? — вмешался Вячеслав, нетерпеливо постукивающий свинцовым стилом по столу. — Какое тут внедрение? От нее никаких бонусов не получишь!

— Это сами мастеровые решать должны… — Иван с сомнением посмотрел на Николая. — Степаныч, как считаешь, сколько вы на это дело от своих доходов можете выделить?

— Хм… А сколько нам оставят? — тут же получил он встречный вопрос. — Сейчас мы вообще денег почти не видим! А если по уму, то на нас нужно выделять половину от зарабатываемой нами суммы!

— О-го-го!

— А что ты хотел? — разгорячился Николай. — Если платить за все, что мы сейчас получаем задарма, и переходить на самоокупаемость, то так и выйдет. А еще учти, что без нашего ускоренного развития общество вообще не получит ничего. Ничегошеньки! Металл лет через десять только ленивый лить не будет, технологию изготовления стекла тоже в секрете долго не удержишь, если ставить производство у соседей! Как бумагу делать и книги печатать — сами всем своим друзьям расскажем! Или ты хочешь все в тайне держать и на этом себе барыши зарабатывать, строя великую державу и гнобя будущих соотечественников?! А, Ваня?

— А что, ты собираешься отдать наши секреты суздальским или киевским толстопузам? Нет?! Только тем, кто живет по нашим законам? И кто по ним живет? То-то же… Другое дело, что технологии все равно уйдут, даже если мы их будем беречь как зеницу ока! Так что ты там говорил про распределение денег?

— Что, что… Разве заранее скажешь, куда вложиться нужно? Если вчерне, то из выделенной нам суммы четверть мы отдадим на разработку новшеств, сулящих немедленную прибыль, четверть на фундаментальные исследования, а половину на постройку новых производств.

— А себе? — ехидно задал резонный вопрос Вячеслав. — Что сами кушать будете?

— Шиш с маслом на хлеб будем намазывать! — неожиданно взорвался Николай. — Если мы еще сами себе платить будем, то точно превратимся в монстра, который будет озабочен лишь своей прибылью! Как бы мы ни относились в свое время к советской власти, но она нам честно говорила про гнилое нутро общества, построенного на наживе! Хватит, наелись! Пусть общество платит, и оно же устанавливает правила! Даже если не очень эффективно получится, то хоть какое-то равноправие соблюдаться будет!

— Ша! Распалились! — стукнул ладонью по столу Иван. — Степаныч, если ты так считаешь, то делай! Я тебя поддержу… А теперь о наших баранах, то бишь тех, кто пойдет по крестьянской или воинской стезе… хм, как я! Помимо некоторой специфической подготовки, мы им будем давать лишь самый минимум. Пусть учатся читать, писать и считать, по здешним меркам это уже очень приличное образование! Можно и в Правде это запечатлеть, но только самыми простыми словами, а не «каждому гарантируется образование»… Ты еще, Слава, про названный мной минимум там упомянул бы!

— Угу, — понуро кивнул Вячеслав. — А куда же ты врачей денешь? Как крестьян будем учить культуре земледелия?

— Все туда же пошлем — к мастеровым людям. Будете зваться школой, как сейчас и заведено.

— Понятно…

— А что касается жилья… — продолжил полусотник, немного горячась, — так местный мужик при поддержке своих родичей сам возведет себе пятистенок и не будет ждать ни от кого милости. Ему нужна свобода и защита! Он должен знать, что если придет на наши земли, то получит и то и другое, кем бы он раньше ни был! Я не говорю об убийцах, ворах и прочей швали! Если вскроется подобная ложь, то мы сами повесим такого наглеца или выдадим головой по первому требованию!

— А если холоп прибежит? — вскинулся на этот раз Николай.

— Тогда община должна понимать, что берет на себя ответственность за его укрытие. В первую очередь финансовую! А что ты хочешь? Бодаться с суздальским князем и сдерживать нашей сотней его вооруженные тысячи? А следом воевать с Волжской Булгарией, Новгородом, Киевом?.. То-то же! Брать надо, но и нести ответственность — тоже. И еще… я Трофима никогда не предам, и он это знает. А у нас с вами получается самый настоящий обман. Да и бороться с ним легко — достаточно заявить, что данный документ никакого отношения к воеводе не имеет!

— И что ты предлагаешь? — хмыкнул Вячеслав.

— Да ничего нового, то же самое, о чем мы с вами рассуждали. Обязанности человека и его права! Свободу, мол, получишь, но для этого должен брать в руки топор и идти ее защищать! Без исключений! А не идешь по каким-то причинам, пусть и весьма весомым, то лишаешься права голоса и возможности занимать какой-нибудь пост! Единственным исключением могут быть немногочисленные мастеровые. — Иван бросил взгляд на одобрительно кивающего Николая и добавил: — Однако им тоже нежелательно вставать над местным людом, поскольку через некоторое время они закопаются в своих железках и перестанут понимать его чаяния! Пусть гильдию организуют и там устанавливают свои порядки!

— Пусть так, — кивнул Тимкин отец, оглаживая свою бороду. — Мастеровым власть над людьми не нужна.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно щелкнул пальцами полусотник. — Но надо все это обсуждать вместе с местным населением, а не сидеть по углам как заговорщики. Только тогда получится что-то жизнеспособное! Кроме того, данную писанину разводить на десятки листов не надо, должно получиться что-то емкое, но вместе с тем краткое. А потом надо запускать этот документ втихомолку в массы, как Вовка и предлагал! В основном к черемисам, их чада уже обучаются в нашей школе языку, так что проблем быть не должно! Пусть пропагандирует у них ветлужский образ жизни! Это будет уже не обман, а уловка… да еще по отношению к соседям, а не к родичам! Здесь такое одобряется. А уголовное и административное право напишутся сами собой, постепенно! Возьмем что-то из традиций нашей копы, что-то из Русской Правды, римских законов…

— Может быть, нужно на каждый пункт создать свой лозунг? — подал голос Тимка, молчавший все это время. — Чтобы легче запоминался? Например, «Век живи — век учись», «Без наук — как без рук»…

— А что? — смутился Вячеслав. — Тимка прав. Так до людей дойдет быстрее. Могу еще предложить… «Человек без знаний — все равно что гриб: хотя на взгляд и крепкий, а за землю плохо держится».

— Вот! — подвел итог одобрительным возгласам Иван, посмеиваясь. — Так и пиши перед словами об обучении! А в конце документа добавим: «Закон что дышло: куда повернешь, туда и вышло»… — После того как оживление, вызванное новыми предлагаемыми поговорками, угасло, полусотник обернулся к лекарю. — Так что давай, Слава, формируй новый документ вместе с Трофимом, и обсуждайте его на малом совете. А я прямо сегодня попробую воеводе словечко замолвить за такой подход к делу. Думаю, что он не погнушается принять к сведению мое мнение… Все это одобряют? Отлично! А наши лозунги… для того чтобы их предложить, надо просто найти подходящий момент, вот и все… Хм.

Вовка опять улыбнулся, вспоминая их с Тимкой дальнейшие ухищрения по поиску новых поговорок. Здорово было! Они даже организовали школьный конкурс, где в качестве главного приза выступал самострел с плечами, сделанными из единой железной пластины. Многократно прокованная сталь упруго подавалась под нажимом мальчишеских ладоней, томно отзывалась звоном на несильные удары и причудливо отсвечивала на солнце завитками узоров и жирным глянцем нанесенного воска.

Первый опыт кузнецов вышел на загляденье и вызвал такой шквал новых предложений, что устроители конкурса были бы погребены под их весом, если бы они подавались в письменном виде. Правда, большой пользы это не принесло, зато в течение двух недель почти каждый ученик обзавелся деревянной заготовкой для будущего арбалета, набором тетив из конского волоса и болтами с самым разнообразным оперением.

Все свободное время мальчишки с горящими глазами обсуждали достоинства и недостатки спусковых механизмов, хвастали точеными ложами и ждали, когда же у кузнецов дойдут руки до новых пластин, «козьих ножек» для взвода самострелов и наконечников для болтов. А сколько стрел было потеряно в мартовском снегу, когда начались пристрелки грозного оружия! Сколько конских хвостов было основательно прорежено темными ночами! Сколько слез украдкой было пролито, если выстраданная конструкция не желала посылать стрелы точно в цель или вычурный спусковой механизм, который был «самым-самым» среди всех остальных, рассыпался грудой обломков! Приходилось утешать и помогать, советовать и ругаться… Но что это было за время!

Неожиданно под ногами у Вовки оказалась прошлогодняя еловая шишка, и он стал ее гонять, пытаясь не попасть голыми пальцами по выступающим массивным корням, вылезшим почти на середину тропы. Как же хорошо! Скоро он придет в Болотное, и там они с ребятами попробуют получить настоящее стекло!

Первые опыты были поставлены на основе довольно распространенных среди местного населения рецептов. Мешали одну часть песка с суриком, плавили в печи и получали стеклянную массу, которую можно было вытягивать, накручивать, куда-то заливать. Сам сурик представлял собой окись свинца, из которой мастеровые люди иногда делали красно-оранжевую краску, распыляя раскаленный металл в воздухе, быстро его охлаждая и в дальнейшем перемалывая в мельницах. Однако такая масса не поддавалась дутью — она была слишком жидкой. Таким образом, ветлужские мастера могли получать лишь глазурь на посуде, стеклянные бусы и браслеты. Уже зная, что производство стекол в Киеве поставлено на широкую ногу, хотя и держалось в строжайшем секрете, Вовка недоумевал: кто мог поделиться таким рецептом изготовления, который является фактически тупиковым? Византийцы, которых местные называют ромейцами? А для чего? Чтобы у них не было конкурентов?

Точные ингредиенты для изготовления стекла вспомнили сообща. Точнее, сначала Мокша упомянул расстроенному Вовке, будто он слышал про золу, которую добавляют в стеклянную массу. После этого был устроен мозговой штурм, в который вовлекли главного технолога ветлужцев. Но на удивление всех, точный рецепт изготовления вспомнил не дядя Коля, а Вовкин отец.

Довольный тем, что его сын собирается получать поташ для мыла, которое ему было необходимо позарез, он заявил, что и для стекла такой рецепт годится. По крайней мере, золу или соду, нужные для плавки и выделки, в стекло точно добавляли, как и известь для блеска и химической стойкости. А вместо золы можно ведь использовать тот же поташ, хотя для килограмма этого сырья нужно переработать почти целую тонну древесины… После этого и дядя Коля часто закивал головой, добавив лишь, что сода лучше, а с золой стекло должно получаться зеленоватым и надо что-то использовать для его обесцвечивания. Про известь он не слышал, но охотно верил, что такое возможно. А еще сказал, что можно получить разноцветное стекло, используя определенные добавки. Раз местные используют сурик, который является оксидом, судя по способу его получения нагревом в воздухе, то можно попробовать другие окиси металлов, той же меди…

— А ну, стоять!

Вовка даже не заметил, что тропа почти привела его в сторону Болотного и он наткнулся на кого-то из охранения, состоящего из учеников воинской школы.

— С какой стати? Это же я, Вовка, своих не узнаешь?

Такой ответ он выдал лишь из-за того, что пребывал в сильной растерянности. Обычно сидящие в засаде даже не отвлекались на местных и приставали лишь к удмуртам, приходящим из дальних гуртов к родичам. А уж его самого они не знать не могли: каждый день он общался с отбывающими трудовую повинность ребятами, проверяя качество работы, а уж скольких переучил письму и счету… Тем не менее кусты раздвинулись и тропу загородил здоровый вислоухий паренек, сопровождаемый двумя дружками более скромной комплекции.

«Янган, пятнадцатилетний дылда из зимнего черемисского набора с низовьев Ветлуги, — констатировал печальный факт Вовка. — Тот еще лентяй и неряха, постоянно приходится за ним присматривать. Если есть возможность что-то сделать спустя рукава, то это неминуемо будет совершено именно так, а любое мое замечание вызовет лишь высокомерный взгляд и презрительное фырканье через губу».

— И что вы тут делаете? — Вовка недоуменно пожал плечами. — С каких это пор в лесную стражу ставят троих? Одного я забираю с собой на трудотерапию…

Вообще, с подобным клиническим случаем в лице Янгана он столкнулся первый раз. Окрестные переяславские ребятишки всегда были под присмотром Мстиши, а тот любую лень и непослушание не спускал. Да и не было ничего такого — заразительный пример командира окрестных пацанов действовал на них лучше всякого окрика. С удмуртскими мальчишками тоже установился контакт: после первых драк и разборок их лидеры были выдвинуты в десятники, а сами по себе оказались совсем неплохими ребятами. Кроме того, их отцы в большинстве своем чувствовали расположение к переяславцам и прививали уважение к тем в своих семьях.

А с черемисами с самого начала получались какие-то несуразности. Лаймыр выбил для своей молодежи кое-какие привилегии, и ее объединили в три отдельных десятка, не смешивая с остальными. Четыре месяца пролетели как один миг, но до сих пор многие из них почти не могли внятно общаться с хозяевами школы. Постоянно приходилось любой приказ доводить сначала до особо одаренных в языках, а те уже в свою очередь объяснялись со своими соплеменниками. На любые жалобы по этому поводу Свара лишь пожимал плечами и мрачнел лицом: договоренности воеводы он был отменить не в силах. Янган был одним из трех черемисских десятников, с которым можно было хоть как-то разговаривать, но вот желания общаться обычно не было никакого…

— Послушай, мастеровой, — без всяких предисловий начал черемис, поигрывая боевым ножом, который выдавали лишь дозорным. — Дело у меня к тебе…

— Это ты меня послушай! — неожиданно для себя вскипел Вовка, обычно не обращающий на такие мелочи внимания. — Кто тебе разрешил обнажать оружие? Или тебя Свара не приучил оплеухами, в какие моменты это можно делать?

Удар кулаком в живот опрокинул молодого мастера на землю, заставив скорчиться от боли, и над ним нависло крупное лицо Янгана.

— Хотел же по-хорошему предупредить, а теперь придется… немножко побить. А теперь слушай! Ты наш десяток больше не ставишь на грязные работы: добычу руды и торфа, а за меня попросишь Свару. Он тебя слушает… э-э-э… к тебе прислушивается. Пусть возьмет меня к тем ребятам, которых он мечом учит владеть. Ты все понял? Если сделаешь, то я тебя впредь не трону.

— Да пошел ты… — стал подниматься Вовка, но последовавший удар ногой вновь опрокинул его наземь.

Шнурки порвались, и сорвавшиеся с шеи ботинки укатились куда-то в сторону. Сам он ощутимо приложился копчиком, а выступающие древесные корни прошлись тяжелым катком по его спине. Чувствуя, что не может ничего противопоставить своему великовозрастному обидчику, Вовка резко передвинулся к нему и обхватил ударившую его ногу обеими руками.

— Решил сапоги мне целова… — Фразу Янган не закончил, потому что выше голенища по его ноге неожиданно разлилась сильная боль, захватывая все новые и новые участки тела. Он тут же изо всех сил ударил укусившего его до крови мальчишку кулаком в голову и проорал подельникам на своем языке нечто понятное без перевода: — Бей его!

На Вовку обрушились удары со всех сторон. Сначала он сопротивлялся, пытаясь отмахнуться, но потом лишь скорчился на лесной тропинке, прикрывая лицо от мелькавших иногда в его поле зрения ног. Выдохлись нападающие довольно скоро, минут через пять, но к этому времени на его теле не осталось ни одного живого места. Ребра с правой стороны болели особенно сильно, однако Вовка все же поднялся и пошел, едва переставляя ноги, в направлении мастерских. Прилетевший сзади пинок вновь опрокинул его на землю.

— Попробуй только кому-нибудь рассказать, падаль! Найду и убью!

Последующий путь до школы Вовка запомнил с трудом. Шел он долго, спотыкаясь и падая, а под самый конец помутившееся сознание заставило его встать на четвереньки. Так он и вполз в лагерь, не обращая внимания на сгрудившихся вокруг него ребят, которые пытались оказать ему помощь, но не понимали, как это можно сделать. Они просто не смели его тронуть, потому что просвечивающее сквозь разорванную рубаху тело представляло собой один сплошной кровоподтек. Последнее, что Вовка заметил, было дрожащее лицо Тимки, рухнувшего перед ним на колени прямо в пыль, густо усеянную каплями крови из его собственного разбитого носа.

Гулко бил большой барабан, ритмичное звучание которого распространялось по всему селению и проникало в самые укромные его уголки, созывая всех на общий сбор.

Бум-бум, бум-бум!

Звук проникал на лесные делянки, где подростки заготавливали дрова, и на дальние болотистые участки, где они же собирали не только руду, но и торф, чтобы впоследствии пережечь его на кокс.

Бум-бум, бум-бум!

Удары разносились вдоль небольшой лесной речушки под названием Люнда, где в другое время постоянно толпился народ: с верховьев сплавляли заготовленный зимой лес, а с низовьев по очищенному руслу двигались однодеревки с углем из окрестных сел.

Бум-бум, бум-бум!

Здание школы стояло пустым, и звук носился по его коридорам, врываясь внутрь через открытые волоковые оконца.

Бум-бум-бум, бум-бум! Бум! Бум! «Никакой опасности нет, но я хочу видеть всех, кто свободен, — сообщал большой барабан. — У вас осталось совсем немного времени, чтобы добраться до точки общего сбора».

Из Сосновки спешили последние жители, которые были по каким-либо причинам не заняты на сельскохозяйственных работах. Дома остались лишь одни старики да малые дети, совместно присматривающие за хозяйством.

Бум-бум, бум-бум!

«Да когда же ты заткнешься, ненасытный мешок из кожи! — поморщился Дмитр, пытаясь унять головную боль, иногда возникающую у него после бессонной ночи. — Уже выпил все мое терпение! Доколе?!»

Наконец удары затихли, и перед рядами подростков на поляне, облепленной подошедшими людьми, показался мрачный воевода. Выйдя на середину открытого пространства, он замер перед выстроившимися десятками. А те в свою очередь изо всех сил пытались перед ним тянуться, но вот выходило это у них плохо. Да и сами они тоже выглядели не очень. Прямо можно сказать — неважно выглядели: подбитые физиономии, руки на перевязи, двое вообще еле стоят… А приходилось держаться, потому что воевода приказал собрать всех. Черемисская молодежь вообще выглядела загнанными в угол волчатами, мрачно скалящими зубы на разворачивающееся действие. Если бы не Свара, стоящий рядом с ними, то давно бы разбежались, несмотря на последствия…

«Да, забавный вчера был денек!»

Мысли Дмитра покатились куда-то вдаль, отвлекая его от молчания, которым была заполнена ровная поляна, или, как ее называли местные, плац.

Зима прошла для него вполне неплохо, оторвался он на всю катушку и ничуть не пожалел, что согласился на предложение ветлужцев. Точнее, у него не было другого выхода, но… За это он лупил местное воинство почем зря! Все дни подряд, с тремя перерывами на еду, в здании школы. Гридни сначала смотрели на него с озлоблением, но потом втянулись, и некоторые даже стали показывать зубы. А уж когда сюда на пару месяцев явился Гондыр и этот черемис, как его… Вараш, то совсем осмелели, а до него самого дошли неясные слухи, что эта парочка сотворила на волоке с его земляками! Да, те еще сорвиголовы! Однако он им устроил баню с веничком! Пусть знают, что не все такие размазни, как его бывший хозяин. Только эти двое не унялись и попросили еще! Потом подошли со всем уважением и…

«Эх, хорош медок был! А после вечернего загула они даже попросили все подробно объяснить и показать в замедленном движении. О как! А следом прогнали через меня свои десятки. Эх, жалко, что по весне эта братия ушла в верховья Ветлуги, но… перед уходом они вновь проставились! Молодцы! Добрые вои!

Теперь приходится соображать на двоих с Алтышом, другим учителем оставшихся вялых скоморохов! Он тот еще волчара, вон стоит с другого края плаца, наблюдая за порядком. Тоже неплохой вой, может взять у меня один, а то и два поединка из пяти. Не больше. И то, если я расслаблюсь. Жалко только, что с воеводой клинки скрестить не получилось — тот рогом уперся, что невместно ему, а вот с полусотником…

И этот тут! Стоило только упомянуть. Оперся на подходящее дерево и делает вид, что спит, а все происходящее его не касается! Разгильдяй тот еще, почти как я! Может, поэтому у меня с ним не заладилось? Нет, первые два боя я у него взял, как и ожидалось, а вот потом… потом как будто натолкнулся на какую-то стену! В итоге так разъярился, что почувствовал — еще немного, и зарублю, не сдержусь, а он… В общем, этот гад ползучий сошелся со мной врукопашную, выбив каким-то чудны́м образом оружие, а в ближнем бою я против него почему-то ничего поделать не смог… Ну а в четвертый раз он просто перерубил мое окованное топорище своим мечом, а потом сам же этому и удивлялся, рассматривая срез! Правда, взамен старой секиры подарил другую, тоже неплохую, да и разрубленная мне осталась… Еще рукопашному бою пообещал научить в обмен на мои уроки, но почти сразу усвистал куда-то на Оку. Ничего, раз прибыл — не отвертится!»

— Ну что, допрыгались?! — прокатился рык воеводы по плацу, заставив затрепетать почти стройные ряды подростков.

«О! Сейчас прорабатывать будет! — повторил недавно услышанное словечко Дмитр, незаметно ухмыляясь в усы. — Да чего они так испугались?! Подумаешь, подрались сопляки! Не убудет от них!»

На самом деле он прекрасно понимал, что дела обстоят гораздо хуже и вчера не дошло до смертоубийства только потому, что они со Сварой вмешались и прекратили от имени воеводы распрю между местными и черемисскими подростками.

После того как по горячим следам было проведено расследование и ботинки нашлись прямо около того места, где стоял дозор, дальнейшее выяснилось довольно легко, невзирая на то что главный виновник произошедшего, Янган, упирался до последнего. Смотрел честными глазами на вопрошающих и даже пытался гадать, кто мог такое сотворить. Мол, прошел мастеровой по тропе, а что дальше было — не ведает. Лишь мелькнувшая на лице удовлетворенная и злая улыбка расставила все по своим местам: поганец еще не до конца научился сдерживать свои чувства.

Дальше все пошло как по маслу. Припугнутые Дмитром подельники раскололись быстро, посмотрев на дыбу, сооруженную им на скорую руку. А всего-то и требовалось: веревка, перекинутая через сук, и разожженный под ней костер. Бог весть чего они надумали по этому поводу! А он, может быть, просто котелок собирался повесить над огнем таким забавным образом! Или в своем воображении они уже висели на этой веревке с заломленными назад руками? Ладно, это их дело! Хотя… Кто знает, к чему пришлось бы прибегнуть, если нашкодившие малолетки продолжили бы упорствовать.

К моменту разоблачения Алтыш уже убежал за лекарем и к воеводе, поэтому думать, что делать дальше, пришлось им со Сварой. Дело-то непростое! Побитый мальчишка остался за главного среди мастеров, так что речь шла о нападении на представителя власти! Ни больше ни меньше! Однако, пока суд да дело, страсти у недорослей разгорелись нешуточные: взяв за пример осенний поход Гондыра, шесть десятков ветлужских сорвиголов окружили место проживания черемисских мальчишек и стали требовать с них поединки, подкрепив свои претензии несколькими самострелами. Вызов проводили по-честному, как удмурт в свое время и делал: приглашать в круг можно было по очереди от сторон, а выбор оружия оставался за вызывающим. Как и осенью, местная пацанва тоже указывала почти на одного и того же.

«Вот он, кстати, едва стоит на ногах! — Взгляд Дмитра невольно метнулся на ближний к нему десяток. — А уж рожа… Васильки и то среди ржи бледнее смотрятся. Ха! Ладно хоть местные заводилы решили, что черемисская мелюзга еще не готова использовать настоящее оружие, поэтому предлагали им драться лишь деревянными мечами или просто голыми руками! Все-таки Свара и Алтыш проводили занятия с наиболее подготовленными из них на железных клинках, могли и…»

Дмитр вздохнул, вспоминая, как вчера под вечер прибежал на место действия, где разгорячившиеся малолетки уже начали доставать ножи. Пришлось ему поработать руками, чтобы предотвратить намечающуюся свалку. А потом еще всю ночь бдеть вместе с Алтышом, чтобы расшалившиеся юнцы не напортачили до прихода воеводы. Правда, заняться было чем: за свое дежурство они успели угомонить приличную бутыль, а заодно обсудить не очень хорошую новость, которую буртас принес из Переяславки. Воевода за что-то рассердился на своих ближников и объявил им, чтобы без его соизволения они даже взгляд не смели бросать в сторону хмельного.

«Ну да ничего, этих не жалко, пусть помучаются! Лишь бы на простых воев такие порядки не спустились! Или хотя бы минула чаша сия их учителей!»

— Решили сами наказать своих обидчиков, забыв, что есть я, поручившийся за их жизнь своим словом? — продолжал тем временем воевода, стоя перед переяславскими и отяцкими мальчишками. — Или, может быть, есть желание подменить собой копу, на которой ваши отцы и деды вершат правосудие общины?! Я обещаю, что лично повыдираю клыки тем волчатам, которые заиграются! Понятно?.. Ваше наказание еще наступит, а пока слушайте, что я думаю насчет минувших событий!

Воевода подошел к черемисским десяткам и медленно повел вдоль них глазами, заставляя отроков опускать свои взгляды или прятать лица за спинами впередистоящих.

— Ваши жизни не в моей власти, но вы на моей земле! На нашей земле! И никто не позволит вам устанавливать тут свои порядки! Шакалье из ваших рядов подняло руку на моего человека! Моего!!! И только за это я лично спрошу немалую виру в его пользу! Кроме того, ваши рода ответят за то, что мы потерпели убытки и теперь находимся не в такой безопасности, как прежде! У нас не так много мастеров, чтобы мелкая шваль точила о них свои зубы! Они неприкосновенны, понятно?! Мы не сможем делать оружие и новые товары без них! Это сотни и сотни гривен серебра, и вы понесете за это ответ! — Уловив тень насмешки, мелькнувшую на лицах злополучной троицы, Трофим придвинулся к ним поближе и отчетливо прошипел: — Решили, что я безмерно добр и лишь языком могу трепать в вашу сторону? Попробуйте еще раз ухмыльнуться — тут же вздерну сомневающегося в моем праве карать и миловать! — Воевода развернулся к стоящему недалеко Мстише и уже более спокойным голосом закончил: — Он заговорил? Ты у него спросил, что я велел? Доведи до всех, какое наказание он хочет для обидчиков!

Мстислав подбежал к ощетинившимся черемисским десяткам и стал отрывисто передавать содержание своего разговора с Вовкой:

— Они пытались его запугать, чтобы освободиться от трудовой повинности. Хотели, чтобы другие за них руду добывали. Били все трое. Ногами. Потом угрожали убить, если что-то расскажет. Наказание для них ему неважно, но видеть их лица он более не желает. Зачинщик — Янган. Наши ребята о нем весьма нелестного мнения: лентяй, других за грязь держит и весь десяток за собой вниз тащит. Моя вина, что не уследил. — Мстиша покаянно кивнул головой и продолжил: — Еще Вовка просит, чтобы всех молодых мастеров и их учеников обучали рукопашному бою и обращению хотя бы с ножом. — Скосив глаза на полусотника, стоящего в сторонке, и дождавшись ответного кивка, он закончил доклад: — У меня все.

— Что ж, его слова я услышал. А насчет вины… Все мы повинны в произошедшем, и я в том числе. Однако исправлять некоторые ошибки никогда не поздно… — Трофим прищурился и оглядел расслабившихся черемисских мальчишек. — А посему говорю свое решение. Судить эту троицу будут их родичи, но свое мнение до них я донесу. Да и нам никто не может помешать относиться к ним так, как они этого заслуживают! Теперь они для нас никто! И никогда не будут своими! Никогда и нигде! — Воевода выждал волну оживления, пронесшуюся по строю, и продолжил, глядя на десятки черемисов: — За понесенные потери я еще спрошу с ваших отцов, но свой заработок, считайте, вы потеряли! Все! Раз вы на особом положении и вас пальцем не тронь, то и отвечать вам за свои грехи всем вместе. Те же из вас, кто пожелает остаться и начать все заново, отныне распределятся в другие подразделения и будут подчиняться нашим законам… Слышишь, Мстиша? За их обучение и знание языка отвечать всем остальным в десятках! Это уже вам как часть наказания! Учите, как своих, и руки не распускайте! Лично спрошу, если услышу недовольство из чьих-то уст. Всем по-новому разделиться и, как прежде, в одну седмицу назначать десятников из местных ребят, в другую — из черемисов. Через три месяца назначишь постоянных. Скоро прибудет еще пополнение — их распределить так же. А теперь… Кто-то из вас желает покинуть наши ряды?

Последний вопрос был адресован черемисским подросткам, настороженно внимающим воеводе. На протяжении его речи они постоянно шушукались, но на это никто не обращал внимания — многие из них просто не понимали произносимых слов, и соседи им досконально все объясняли. Трое обвиняемых сразу же вышли из рядов, слегка прихрамывая и морщась от боли. Янган уже почувствовал себя в безопасности, поэтому обернулся и прикрикнул на стоящих позади него. После резких слов еще четверо из его десятка выбрались вслед за ним.

Остальные выходить не рискнули, опасаясь гнева своих родных. Все-таки их посылали сюда не затевать распри. Хотя вполне возможно, что им было просто противно, когда один из них попытался себе силой выбить лучшие условия жизни, либо они действительно хотели остаться в рядах ветлужских мальчишек, уже понемногу превращавшихся на их глазах в полноценных воинов.

— Все вышли? — продолжил воевода. — Хорошенько подумали? А теперь слушайте те, кто остался, и запомните на долгие годы! Честь дороже жизни! Именно так завещал нам Святослав, говоривший, что «мертвые сраму не имут»! Сменятся поколения, но эти слова будут повторять самые отважные и честные души, эта фраза в трудные времена станет греть многие сердца. Многие, но не все. Всегда останутся выродки, которые будут силой или обманом добиваться для себя легкой работы и сладкой жизни. Они будут лгать вам в лицо, красть у вас честно заработанный кусок и даже посылать вас на смерть, чтобы потом с презрением сплевывать в вашу сторону! В сторону тех, кто надрывается в тяжком труде, чтобы родичи жили в безопасности! Про них будут говорить, что они умеют жить, и кое-кто даже позавидует их благополучию, однако помните, что такое умение означает лишь одно — эти люди не отличаются особой честностью. И лишь от вас зависит, чтобы они не затесались в ваши ряды!

Трофим немного помедлил, прошелся вдоль строя школьников и решительно махнул рукой:

— Я не хотел этого говорить, но все-таки скажу… Я горд тем, что вы вступились за своего товарища, хотя, как воевода, должен вас наказать за это. Однако честная драка всегда была развлечением для мужей и таких, как вы, недорослей! Вызвать на поединок соперника и победить его один на один — такое лишь прибавит вам чести. Но победить, а не унизить! И я рад, что вы пошли по этому пути! Поэтому я прощаю тех, кто вознамерился обойти меня и самостоятельно воздать должное обидчикам. Однако не спущу этого в следующий раз — повыдираю клыки, как и озвучил! Более того, я разрешаю в нашей воинской школе решать мелкие обиды посредством поединков! Условие одно — увечий быть не должно, а за справедливостью вызова должен следить старший среди учеников! Ему и решать, состоится поединок или нет. А теперь… Дмитр! Свара!

Новгородец поспешил приблизиться, изменив своей вальяжной привычке пропускать приказы мимо ушей.

«Да, вроде бы он оставил все на усмотрение черемисов, а на самом деле… — Дмитр хмыкнул, останавливаясь около ветлужского главы и осмысливая прозвучавшие слова. — На самом деле наказал их самым страшным образом, хотя те этого еще не понимают. Надо же так испортить себе жизнь — весь свой век принимать косые взгляды от родичей! Такое шило в мешке не утаишь! Что там говорил Алтыш? Три вещи нельзя скрыть: любовь, беременность и езду на верблюде… Ох, как он был неправ: невозможно спрятать от окружающих лишь свою глупость!»

Следующий приказ заставил Дмитра расплыться от удовлетворения:

— Этих четверых, желающих нас покинуть поскорее, спровадьте в Переяславку, их родичи скоро должны прибыть на торги. Хм… Почему только половина осталась, кто-то вернулся в строй? Ладно, пусть так. А вот этих смутьянов… в колодки и на работы, какие им по силам. Прямо сей же час! Я Лаймыру не обещал, что буду эту троицу бесплатно кормить до того времени, как он соизволит обеспокоиться их судьбой! И, Свара… выбери что-нибудь погрязней!

Глава 3

Ветлужские ценности

После того как лодьи миновали возвышающийся на берегу Батлика[200] холм и подошли к обрывистому песчаному берегу, неподалеку от которого завершала свой бег маленькая лесная речушка, Юсуф был готов увидеть все что угодно. В его фантазиях крепость ветлужцев представала нерушимой твердыней с высокими стенами, сложенными из мореного дуба, крытыми галереями, защищающими людей от навесного обстрела, и глубокими рвами с плескающейся в них водой. Про мощные земляные валы можно было даже не думать — они сами собой подразумевались. Чтобы такая воинская сила да не имела массивных укреплений за своей спиной? Однако действительность оказалась до неприличия прозаичной: кусок убогого тына в два человеческих роста заставлял сомневаться в здравом уме живущих тут людей. И это именно то место, в которое он так стремился?!

С другой стороны, надо признать, что за Вису[201] на море Мраков[202] есть область, известная под названием Йура[203], где летний день очень длинен и солнце не заходит сорок дней. В этих землях тоже не строят укреплений, а люди совсем дикие. Но все же и там торгуют, хотя весьма странным образом: когда булгарские купцы подходят к селению, то им приходится класть товар около определенного, обычно очень большого дерева. После этого каждый из торговых гостей делает на своих вещах особые знаки, объясняющие, что он хочет приобрести, и лишь потом уходит, чтобы утром найти на этом месте именно то, что заказывал. Если купец соглашается на такую сделку, то забирает принесенное, а если нет, то уносит свой товар. Все честь по чести, никаких уловок и в помине нет.

Обычно для обмена булгарские купцы везут с запада Хорезма[204] знатные мечи в виде клинков, совсем без украшений и рукоятей. Такое железо звенит от одного лишь к нему прикосновения — настолько у него крепкая закалка. Используют же эти мечи странным образом: местный люд бросает их в море Мраков, а за это Аллах выводит им из моря диковинную рыбу вроде огромной горы, мясом которой они заполняют сотни тысяч домов[205]. Однако главное богатство у жителей Йуры другое: бесконечные леса, в которых много меда, а также соболей с мягким шелковистым мехом. Как раз от драгоценных шкурок купцы и получают большую часть прибыли, несмотря на то что хорезмийский товар недешев. Остальной доход приносят невольники, которых тоже частенько предлагают в обмен на клинки. Пути Аллаха неисповедимы, может быть, и ветлужцы окажутся тем золотым тельцом, который приведет Юсуфа к процветанию? Хотелось бы надеяться…

Между тем обшивка лодьи заскребла о дно, и вездесущие мальчишки притянули судно к вынесенным далеко в реку мосткам, сбитым из смолистых сосновых досок. Таких притыков, как иногда называли ульчийцы[206] свои причалы, было несколько: место нашлось для всего каравана. Кроме того, в отдалении несколько полураздетых работников настойчиво загоняли тяжелой «бабой» дубовые сваи для нового сооружения. Юсуф одобрительно крякнул и уже в более приподнятом настроении спрыгнул на помост, начав копаться в привязанной к поясу мошне.

По старой доброй традиции он любил бросать самую мелкую монетку в стайку собирающихся сопляков и смотреть, как они дерутся за желанную добычу. Этот раз не был исключением: чья-то чумазая узкая кисть сразу же бросилась на перехват его серебряной чешуйки, стараясь поймать ее, прежде чем она ускользнет меж досок в мутную речную воду. Грязные пальцы тут же засунули желанную добычу за щеку, а осчастливленный владелец расплылся в неземной улыбке. Вот только дальнейшее несколько отличалось от обычной истории: подзатыльник все-таки прилетел и влепился в юную вихрастую голову от более взрослого собрата, однако последовавшие за этим слова…

— Микулка! Тебе сколько раз говорили: не бери грязь в рот, всякая зараза именно к деньгам любит липнуть! Карманы есть — там и носи. Ну-ка, бери лопату в зубы и веди своих архаровцев холм ровнять! Там по тебе Вышата уже, наверное, соскучился: кран надо передвигать на другое место! — После этого распекающий мальца мальчишка повернулся к Юсуфу и оглядел его с головы до ног, вызвав у того законное недоумение, засвербевшее в кулаках. Словно почувствовав недовольство купца, юнец все-таки выдавил из себя слова приветствия, а затем представился сам: — Зовите меня Тимкой или Тимохой, по вашему усмотрению. Воевода просил вас встретить, поскольку сам с полусотником отбыл по весьма срочным делам! Вообще мы ждали вас с самого утра, но даже лучше, что вы явились именно сейчас: Трофим Игнатьич вскоре будет, с ним и пообедаете. Идите за мной, я вас размещу!

Подросток, стоящий перед Юсуфом, отличался от других необычной одеждой с множеством пуговиц, а также тяжелым боевым ножом на поясе: было заметно, что у него несколько иное положение, чем у остальных мальчишек. К нему стоило присмотреться и даже, несмотря на чесотку в кулаках, попытаться выудить какие-нибудь сведения, воздав скупую похвалу оружию. Однако купец успел бросить в сторону этого юнца лишь мимолетный взгляд, поскольку все его внимание неожиданно было привлечено сопляком, поймавшим монету.

Сразу же после вынесенного ему выговора тот переложил монетку в кулак и ринулся исполнять порученное ему дело. Но примечательной была не его исполнительность. Во-первых, он был чумаз с головы до пят, что, впрочем, совсем не удивительно для детворы в любом месте и времени. Однако это была не грязь, а липкая глина, осевшая на его портках сухими потрескавшимися разводами. А во-вторых, вместе с десятком таких же оборвышей малец метнулся к куче инструмента, сложенной около причала, а там… Сердце Юсуфа захолонуло, на миг ему показалось, что все это сон, но в очередной раз блеснувшие на солнце железные лопаты говорили о том, что он все-таки нашел свое золотое… нет, железное дно! Купец непроизвольно обернулся на соседние мостки и встретился глазами с Ильясом.

«И зачем я взял тебя с собой? Такого товара много не бывает, а делить прибыль на двоих что-то уже не хочется! Надо же, в обычной захудалой веси вместо обычных деревянных лопат используют… Это кто такое мог выдумать, а? Или они не знают цену железа, или оно у них настолько дешево, что… — Юсуф одернул себя и постарался мыслить здраво. — Так… Судя по озвученной осенью цене на утварь, не похоже, что у них тут можно слишком хорошо поживиться, однако и без навара не останусь. А раз нет огромных барышей, то и рисковать опрометчиво не следует. Все буду делать с оглядкой и перепроверив не один раз! Так что правильно я взял с собой Ильяса: помимо всего прочего, возвращаться вдвоем будет веселее. Еще бы дождаться каравана, с которым шли в эту сторону, но когда тот еще вернется с верховьев Батлика! И пойдет ли обратно тем же путем? Хорошо, что он вообще тронулся в путь и нам удалось к нему присоединиться!»

Надо признаться, что у Юсуфа были весомые сомнения по поводу того, отправит ли наместник Балус своих воев собирать дань с черемисов, аров[207] и живших на другой стороне Кара-Идели[208] сербийцев. Причина для неуверенности была нешуточной — неожиданная смерть правителя Волжской Булгарии. После скоропостижной кончины царя Адама на трон был возведен его сын Шамгун, и казалось, что ничто не может подкосить устои страны. Тем не менее новое правление сразу же ознаменовалось крупными волнениями среди земледельцев и ремесленников, требующих снижения налогов. Первыми выступили жители столичной провинции Байтюба. Пока дело ограничилось лишь изгнанием билемчеев, занимающихся сбором податей, но для сведущих людей было ясно, что этим не закончится.

Среди купцов ходили разнообразные слухи о смуте, однако из таких обрывочных сведений они при всем желании не могли узнать, будет ли наместник северо-западной провинции Мартюба, простирающей свои границы от окрестностей Учеля[209] до устья Ака-Идели[210], отсылать своих ак-чирмышей[211] на сбор дани, в то время как они могли понадобиться в другом месте.

Дело еще осложнялось тем, что Балус всего три года назад был правителем другой, более могучей юго-западной области Булгарии — Мардана, которая находилась на границе со степными владениями кипчаков и постоянно подвергалась их атакам. Царь Адам тогда посчитал, что наместник не справляется со своими обязанностями, и передвинул его в захолустный Учель, поменяв местами с беком Селимом Колыном. Тот с блеском заманил половцев в ловушку, и хан Айюбай вместе со своими сыновьями был уничтожен. Балус же остался на задворках истории, и его обида на несправедливую судьбу, а также на отца нового правителя никуда не делась. И это был еще один повод, чтобы нынешний глава Мартюбы не распылял свои силы.

И все-таки дань надо было собирать, поэтому караваны, чуть замешкавшись, тронулись в путь. Но на этот раз воинов было не очень много, хотя их и хватало благодаря прозорливому беку Колыну, прежнему наместнику провинции. Да-да, именно сын свергнутого сорок лет назад царя Ахада Селим Колын, ранее отметившийся на русской службе, сделал многое для Мартюбы. Именно он долгое время являлся в здешних местах правой рукой умершего в этом году правителя Адама. Насмешка судьбы — подчиняться тому, кто сверг твоего отца! Однако служил, и достойно, создав на месте трех крепостиц настоящий городок!

Хотя надо признать то, что первым в Учеле был Субаш. Именно его усилиями пятнадцать лет назад на месте небольшого поселения начали воздвигаться укрепления, которые потом использовались не только для походов на русских князей, но и в качестве опорного пункта для сбора дани с окрестных племен. И именно его имя Юсуф упомянул, рассказывая ветлужцам прошлой осенью про наместника. Точнее, он назвал его сардаром, то есть командующим войском курсыбаевцев[212] в городе и окрестностях. А что было делать? Как было проверить, знают ли они что-нибудь про булгарское царство или наводят тень на плетень? А те даже ухом не повели! Больше он не врал, но на носу себе зарубил: ничего эти ульчийцы не понимают в окружающей их жизни, а еще туда же — бороздить речные просторы!

На самом деле Субаша через три года правления сменил Селим, добившийся того, чтобы Учель стал столицей Мартюбы. Когда первый наместник покинул крепость со своим курсыбаем, в городе осталось всего лишь тридцать наемных воинов из числа служилых людей и около двух сотен ак-чирмышей! Разве можно было с таким войском собирать дань? Таким количеством лишь небольшой городок оборонять, да и то не на всякий хватит сил. Пришлось Селиму добиться от царя Адама перевода в разряд ак-чирмышей двух племен, живших среди аров. В предках у одного из них были угры[213], так что почти все они были превосходными наездниками и воинами.

Именно эти ратники и составляли ныне костяк четырех из шести лодей, зашедших в селение. Несколько лет верной службы еще не превратили их в матерых вояк, однако постоянные пограничные стычки все-таки основательно закалили дух этой сотни, отсеяв самых неумелых или нестойких. И нынешний поход по Ветлуге был для угров всего лишь рутиной, слегка скрашиваемой заходами в редкие прибрежные селения, где вместе с данью можно было разжиться приключениями на свою голову или же потискать местных баб, впрочем, одно другого не исключало.

А вот на двух оставшихся лодьях прибыли булгарские купцы, и Переяславка была для них конечным пунктом путешествия. В это селение Юсуфа с Ильясом кроме торговых дел вела воля наместника, которому они пересказали слова ветлужцев про павшую буртасскую сотню. По итогам разговора Балус отправил сюда Масгута, своего доверенного человека, который и должен был разобраться в происшедшем. От купцов требовалось оказать посильную помощь и свести посланника с участниками событий. Все остальное этот скользкий тип, напяливший в дорогу вместо обычного длиннополого кафтана расшитый золотыми нитями халат, брал на себя. Юсуф задавался лишь одним вопросом — как он собирался это делать?

Весь путь купцы наблюдали его невозмутимо кислую физиономию и лишь иногда удостаивались еле различимого движения век, говорившего о том, что кто-то из них был замечен столь знатной особой. Нагнуть свою голову и склонить островерхую шапку, отороченную соболиным мехом, — для Масгута был поступок невероятный. Что уж говорить о радушных словах, которыми любой истинный мусульманин первым одарит своего единоверца!

Все распоряжения тот и вовсе отдавал через сотника ак-чирмышей, считая это само собой разумеющимся. Из-за уважения к наместнику провинции такие приказания исполнялись неукоснительно, однако Юсуф в глубине души надеялся, что расследование подноготной прошлогоднего дела пройдет быстро и Масгут уберется с глаз долой. Все-таки в такое неспокойное время вряд ли кто-нибудь будет всерьез интересоваться судьбой пропавших разбойников, шаливших около Хорысданского и Артанского торговых путей. Правда, в таком допуске была одна закавыка: Ибраима и его людей нельзя было целиком и полностью отнести к этому висельному сословию.

В любом случае, если распутать клубок получится до вечера, то посланник на следующий день уйдет к кугузу вместе с воинами Балуса. А если нет… С него станется отослать ак-чирмышей в верховья Ветлуги одних, и тогда купцам придется запасаться терпением и заботиться о его безопасности на обратном пути в Учель.

Юсуф поймал себя на мысли, что уже давно стоит на причале, задумавшись. На него уже стали недоуменно поглядывать, в том числе и выделенный им в провожатые подросток. Тот даже прокашлялся, чтобы отвлечь купца от тягостного молчания, а уж то, что топтание гостя на месте вызывает у него раздражение, заметно было невооруженным глазом. Купец встрепенулся, махнул рукой Масгуту и сотнику Бикташу, возглавляющему воинов наместника, и вместе с Ильясом решительно двинулся вслед за наглым мальчишкой, сопровождая свои шаги мстительными мыслями: «Мелкая шавка! Щенок! Ты у меня еще побегаешь, чтобы услужить!..»

Тропинка привела их к небольшому домику на пажити, крыша которого была одета в красную черепицу. Рядом с этим срубом тремя рядами расположились вытянутые деревянные строения, предназначенные для размещения менее знатных гостей и в силу своей незначительности покрытые лишь дранкой.

Юсуф уже хотел было выразить недовольство, что все избы находятся слишком далеко от лодей, но внимание провожатого отвлек свист, и купеческой компании поневоле пришлось пару мгновений вслушиваться в его переливы. Вполне естественно, что значение сигнала понял лишь мальчишка, однако ему пришлось поделиться информацией с ними, поскольку оказалось, что скоро прибудут новые гости и на причале требуется его присутствие. Одергивать торопыгу и требовать к себе большего внимания было неуместно, да и провожатый, словно чувствуя свою вину, начал исправляться:

— Вода в колодце, уборная за домом, отобедать вас позовут через час-другой, так что пока располагайтесь и отдыхайте. За пределы пажити старайтесь не выходить, да это у вас и не получится, в нужных местах дозор стоит. Лучше посетите торговые ряды, там и перекусить чем-нибудь можно, если обеда ждать невмоготу. В любом случае я вам сейчас пришлю мелюзгу, которая все покажет и принесет по мере надобности! — В этом месте рассказчик не удержал вздоха, словно ему наскучило выполнять обязанности по встрече гостей, но все-таки продолжил: — Не обессудьте, что воевода не встретил вас лично! Он приносит свои извинения и обещает скоро быть. Вечером специально для вас баньку организует, да и остальные блага сухопутной жизни предоставит… если захотите.

Мимо упомянутых мальчишкой торговых рядов они проходили по пути сюда: в полусотне шагов раскинулась площадь с навесами, где суетились мелкие лавочники, расхваливая покупателям свои товары. От гостевых домов до этого места были даже проложены широкие дорожки из теса, позволяющие миновать пятна невысохшей грязи, еще остающиеся после весеннего паводка. При этом настилы были огорожены не узкими жердями, а массивными перилами с подпоркой из толстых брусьев. Такой расточительностью хозяева явно показывали, что с обработкой бревен у них нет никаких проблем.

«Может быть, они тут бродят во хмелю и просто сносят все хлипкие подпорки? А дорожки сделали такими широкими, чтобы стенка на стенку ходить невозбранно? — неожиданно зародились веселые мысли у Юсуфа. — А что? С ульчийцев станется бушевать в пьяном угаре! Недаром они отказались от нашей веры. Веселие Руси есть питие! Так, кажется, их князь ответил? Ничего, они еще сполна за свой выбор расплатятся! Те, кто останется живым и здоровым после веков беспробудного пьянства… Однако придумали они со своими дорожками на диво! Не придется сапогами грязь месить по пути на торг! Эх, не всякий князь так свой двор застелет, как они расстарались на пустом месте!»

Даже торговая площадка, расположившаяся у подножия холма, была выстлана светлым деревом, и такая аккуратность несколько скрадывала тягостное впечатление от неказистого деревенского тына. Юсуф даже расслабился, вздохнув спокойнее, однако желание наказать мальчишку не пропало. Такое чересчур вольное поведение должно быть уничтожено под корень.

«Хорошо, что Масгут с нами не пошел. Вот бы он посмеялся над тем, что какой-то недоросль меня чуть ли не ровней считает! С другой стороны, не стоит себя принижать, обижаясь на какого-то юнца, да и неизвестно, кто у него отец! Вдруг воевода послал на пристань своего сына и потом возмутится, заметив проявленное к тому неуважение? Хотя вряд ли это так, одежка у мальчишки простая, нож вроде бы тоже без изысков… Сын кого-то из ратников? Тогда нечего и думать!»

Перца в его недовольство добавила и холодная встреча со стороны возможных торговых партнеров, поэтому купец хмыкнул и полез в мошну за новой крошечной порцией серебра. А что? Самое лучшее решение для всех ситуаций: монета чуть большего достоинства, чем на пристани, тут же упала в ноги наглому подростку и наполовину закопалась в пыли.

«Поройся в грязи, щенок, раз такой гордый! — Другого названия для мальчишки Юсуф так и не смог подобрать, поэтому ограничился в своих мыслях лишь этим. — Ну?»

Тот почему-то не стал нагибаться, а сначала медленно полез в дыру, прорезанную в его странных портках, и достал оттуда слиток металла.

— Вообще-то у нас не сорят деньгами, да и не заслужил я такого подарка, но… — Подросток продемонстрировал изумленным собеседникам продолговатый брусок серебра и лишь затем медленно поднял с земли рубленый кусок старой арабской монеты. — Но раз предлагаете от чистого сердца, то придется взять. Пойду для пацанов разных вкусностей накуплю! У меня самого лишь гривна в кармане лежит, а ее никто на торгу менять не желает! Ой, да на вашем огрызке арабская вязь сохранилась! Тогда малявки обойдутся сухпайком, вот! Мой дружок интересуется разными алфавитами, и ему, как оклемается, такая монета точно пригодится… Так что если еще что-нибудь будет для коллекции — зовите, я сегодня до темноты дежурю на пристани.

Последняя фраза прозвучала уже глухо: мальчишка торопливо возвращался обратно к реке, резво перебирая своими босыми ногами и изредка подкидывая вверх кусок брошенной ему монеты. А ошеломленный Юсуф на этот раз даже не стал обращать внимания на речь уходящего недоросля, он был слегка растерян и не мог найти слов, чтобы выразить переполнявшие его ощущения. И дело даже было не в том, что многие из виденных им за долгую жизнь людей за показанную сейчас серебряную гривну могли этого сопляка удавить в кустах! Так сказать, перераспределить собственность в пользу того, кому нужнее. В конце концов, тут могут царить патриархальные нравы, и юнец просто привык к тому, что его никто не трогает.

Была важна не сама гривна, а то, как мальчишка копался в своих штанах! Он как будто не знал, где у него лежит серебро, а между тем идет сейчас в самой простой одежде и босиком… С таким богатством обычному человеку можно безбедно прожить пару лет! А их провожатый к драгоценному металлу отнесся совершенно так же, как ветлужский полусотник во время злопамятного осеннего похода: сказки о булгарском царстве были для него важнее, чем доспехи, взятые в бою!

Юсуф неожиданно понял, что ему тогда не показалось — местные жители были другими. Не хуже, не лучше, а просто другими. Они осознавали ценность вещей и изрядно торговались за то, что было им нужно, однако в их жизни главным было что-то иное! Но что?! Жить можно по разным законам, но суть у человека одна: ему важен он сам, его семья, достаток… дом, друзья и родная земля, наконец! Нужно всего лишь найти то, что ветлужцам дорого, и тогда можно будет понять, как себя с ними вести!

Спустя два часа недобрые предчувствия, терзавшие Юсуфа с самого прибытия, оправдались, хотя начиналось все довольно неплохо. По прибытии воеводы хозяева устроили гостям пышный прием, закончившийся обильным обедом. После трапезы купцы наметили проверить, как устроились их люди, и пройтись по торговым рядам, предвкушая изрядную прибыль. Масгут тоже вроде бы не собирался откладывать дела в долгий ящик и вскользь упомянул, что сразу же займется расследованием дела сотни Ибраима, отправившись на разговор с его бывшим десятником. И все-таки встреча затянулась, и именно доверенное лицо наместника был тому причиной.

Он неожиданно отбросил свой спесивый вид и завел нескончаемую круговерть из нелепых, на взгляд Юсуфа, вопросов, изрядно помотав такой задержкой нервы булгарским купцам. Масгута интересовало буквально все. Какая погода стояла на Ветлуге в прошлом году и как она повлияет на нынешний урожай? Сколько хозяева собрали ржи и хотят ли увеличивать для нее посевные площади? Как обстоят дела с пушниной и на сколько дней пути приходится уходить охотникам, чтобы им попадался непуганый зверь? Не испытывают ли ветлужцы проблем с окрестными жителями и насколько дружественные отношения у них сложились с кугузом черемисов? Вопросов было более чем достаточно, и многие из них касались действительно важных вещей: как, скажите, собирать дань с будущих подданных, если не знаешь, сколько их всего? Но зачем Масгуту сведения о том, из какой ткани у ветлужцев паруса на лодьях или чем они торгуют с местным населением? И почему он выспрашивает, как воевода и его соратники относятся к разным религиям?

Сам Юсуф не любил юлить, и если бы перед ним стояла задача привести ветлужское население к повиновению, то он сделал бы это безо всяких дурацких разговоров. Да и чем эта беседа могла помочь, если хозяева веси на все расспросы отвечали весьма уклончиво, одновременно вываливая на доверенное лицо наместника все свое любопытство!

Надо признать, и спрашивали они более конкретно, вызывая иной раз у Масгута непроизвольное подергивание щеки. Как самочувствие царя Адама и его сына Шамгуна? Неужели умер? Как? От чего? Кто теперь занимает трон? А как здоровье Селима Колына? Он ведь, кажется, приходится сыном предыдущему царю Ахаду и тоже достоин вести за собой народ Булгарии? Или не очень скромно спрашивать об этом? А какие у него отношения с ростовским князем? Говорят, что Юрий может выставить семь или восемь тысяч рати. А сколько, к примеру, город Булгар, или, как его еще называют в киевских землях, Бряхимов сможет выставить воинов? Так мало? А ходят слухи, что ваш Великий Город, он же Биляр, может снарядить около десяти тысяч всадников! Наверное, и Булгар с окрестных земель сможет собрать почти столько же? Уж если Аепа, тесть ростовского князя, отравленный в прошлом году в ваших землях, владел в степях почти стотысячным войском, пусть и довольно разношерстным, то и вы, возможно, при полном напряжении ваших сил смогли бы выставить против него схожую рать… Ну хотя бы половину? Нет?

Юсуф даже вспотел от усталости, выслушивая нескончаемый поток заковыристых вопросов и не менее замысловатых ответов. Если бы было удобно встать и оставить представителя наместника одного, то он уже давно сел бы в свою лодью и отплыл далеко-далеко. Правда, с одной оговоркой: сначала нужно было наполнить судно товаром и лишь потом пускаться в плавание в сторону Биляра. Да-да, если дело обстоит так, как он подумал на причале, стоило идти именно в Великий Город, зачем размениваться на мелочи!

А тут еще Масгут попросил показать ему некоторые достопримечательности: высказал пожелание осмотреть фундамент для новой крепости и место, где хозяева делают свою железную посуду…

«Да зачем ему нужно все это?! — стал понемногу звереть Юсуф. — Подумаешь, копаются малолетки на соседнем холме за небольшой лесной речкой! Что они там могут соорудить?! Тем более ветлужцы уверяют, что они лишь собираются переносить свое селение на новое место из-за того, что нынешнее вместе с холмом сползает в воды Батлика. Даже если они лет через пять закончат возводить какой-нибудь невзрачный детинец, то к этому времени он уже будет под нашей пятой! Уж тогда можно будет без проблем выяснить, кто и как делает такие замечательные вещи! Конечно, посмотреть на кузнечную слободу и сейчас не мешало бы, но, как и следовало ожидать, ветлужцы сразу же завели сказку про белого бычка: посуда не наша, железо привозим из дальних краев…»

В этот момент Масгут и проявил себя на всю катушку: с сахарной улыбкой на устах он заявил, что для наместника такой поворот дела подходит даже больше. Раз, мол, сей товар заморский, то это означает, что он ввезен в булгарские земли, и поэтому его десятая часть должна оседать в казне царя Адама… то есть, конечно, его сына Шамгуна, взошедшего на трон. А если воевода захочет вывезти этот товар в балынские земли[214] или куда-нибудь подальше, то пошлина составит еще столько же. Местное же население будет возведено в ранг кара-чирмышей[215], и ему придется отчислять разные налоги серебром, скотом или железом, а также блюсти обязанности по возведению крепостей и дорог.

Юсуф даже приподнял бровь, с недоумением слушая речи Масгута. Во-первых, десятина бралась раньше, а теперь всем чужеземцам, кроме некоторых садумцев[216], запрещено провозить товары через страну и можно лишь торговать с булгарскими купцами. Это введено для того, чтобы богатели именно подданные, которые платят налоги в казну, и такой подход к делу он одобрял. А во-вторых…

«Неужели Масгут сошел с ума и собирается дать оружие кара-чирмышам, то есть язычникам-земледельцам? Или наоборот: хочет низвести этих воинов до положения низшего сословия? Он что, не слушал рассказ о речной западне, в которую я попал вместе с Ильясом, или просто относится к своим купцам как к тупоголовым баранам, которые не могут отличить неплохих воинов от вооружившейся черни? Если наместник хочет прибрать это селение к своим рукам, а не просто его завоевать, то им надо предлагать сразу воинский ранг ак-чирмышей и весомую долю в добыче! Хотя это сословие и состоит в основном из мусульман, но в таких делах всегда есть исключения, и сопровождающие Масгута ратники служат этому примером! Правда, Селиму Колыну для этого пришлось изрядно постараться, но дело того стоило!

Жалкий, напыщенный индюк! Может быть, ты еще оставишь тут десяток своих людей, дабы те следили за исполнением воли наместника провинции?! Глупец! Их же вырежут тотчас после нашего ухода! Кто же потерпит такое неуважение к себе! Или на это и рассчитано? Понимает, что часть из них христиане и скорее пойдут под балынцев, чем под булгарского наместника? И это лишь повод для того, чтобы сровнять тут все с землей?

Лучше бы ты ограничился данью и не лез глубже — тогда тебе что-нибудь и перепало бы. А переводить людишек в подданные, да еще в такие… В любом случае, каким бы лестным предложение ни было, так сразу его никто не делает! Оно должно быть наградой, а не наказанием! Причем для данников, а не для свободных от каких-либо обязанностей чужеземцев! Сначала нужно дать им привыкнуть, что они находятся под чьей-то властью, а уж потом они сами должны захотеть иметь от этого какие-либо выгоды… Что, наместник хочет выслужиться перед новым царем? Хм, это все-таки не внутренняя Булгария, а внешняя провинция, где граница меняется столь часто, что иногда не разберешь, где твои данники, а где подданные русов. Как бы не было хуже… Вот даже ветлужцы опешили от такой наглости и только молчаливо переглядываются. Ан нет!»

— Уважаемый Масгут! — прервал высокопарную речь посланника полусотник, криво улыбнувшись тому прямо в глаза. — Прежде чем воевода ответит на твои… без сомнения кажущиеся тебе самому справедливыми требования, разреши мне немного поразмышлять вслух. Все это так неожиданно для нас… Не далее как прошлой осенью мы помогали кугузу черемисов собрать дань для ростовского князя. Для тебя это не является новостью?

Масгут нехотя кивнул в ответ и махнул рукой, давая понять ветлужцу, что он может продолжать.

— Это хорошо, что ты в курсе событий. Значит, твои люди не даром едят свой хлеб. Спешу тебе сообщить, что и мы получили от суздальцев недвусмысленное предложение. Сам я могу только гадать, но мне кажется, что они намереваются распространить свое влияние не только на Унжу и Кострому, но и на Ветлугу. По крайней мере, нам дали настойчивый совет пойти под руку князя Юрия, раз уж мы тут закрепились. — Уловив презрительную усмешку на устах посланника, полусотник пояснил: — Я понимаю, что булгарский наместник сметет любой дальний форпост суздальцев в одночасье, но зачем доводить дело до крови между двумя великими народами? Неужели мы не можем договориться с тобой и остаться тут в том же положении, что и раньше? Кроме того, большинство наших воинов — удмурты, среди которых долгие годы жили пришедшие с тобой ак-чирмыши. Да-да, вы называете этот народ арами… Так вот, их старые предания гласят, что до черемисов только они в здешних краях и жили. А это было ой как давно! И сохранились наши удмурты в этих местах только чудом! Что, за эти годы они как-то побеспокоили твою страну? Сомневаюсь… Поверь, мы можем стать хорошими союзниками, которые не позволят тем же суздальцам здесь закрепиться!

— Нет, — скривился Масгут, исподтишка бросив взгляд на своего сотника.

Лицо Бикташа, с падающими ниже уголков губ усами, было невозмутимо спокойным, он даже не пошевелился при упоминании своего воинства, продолжая хранить молчание. И все-таки речь ветлужца каким-то краем задела предводителя угров, просто Юсуф не мог этого разглядеть. Это было заметно хотя бы по той горячности, с которой посланник наместника вновь бросился возражать на прозвучавшее предложение:

— Нет! Я и так снизошел к вам, дав возможность работать на благо Великого Булгара!

— Но ты же предлагаешь нам разоружиться…

— Здесь нечего делать ульчийцам с мечами в руках!

— Неужели?.. — хмыкнул полусотник. — Насколько я слышал, вашего царя в древности называли также малик ас-сакалиба — царь людей словенского языка. Да и теперь они вам не чужды, учитывая, что я видел среди вас воинов разной крови…

— Ты читал арабские книги? Может быть, записи Ибн Фадлана? — удивленно вскинул брови Масгут.

— Не сам! — уточнил полусотник. — Но у нас есть один знаток арабской словесности, вот с его слов…

— Тогда послушай меня! — перебил ветлужца Масгут и досадливо поморщился. — Арабы никогда не утруждали себя познанием отличий нашего народа от дунайских булгар. Иначе бы не писали, что от нас до хазар дальше, чем от ромейских границ до упомянутых тобой ас-сакалиба! При всем своем могуществе ваш Царьград столь близко к нам не приближался… Так что ты неверно оцениваешь это название! Нет никакого величия в том, чтобы быть царем диких племен, погрязших в своем невежестве! — Булгарец поймал недоуменный взгляд своего сотника, до сих пор безразлично прислушивающегося к разговору, и поправился, натужно рассмеявшись: — Я имею в виду именно людишек словенского языка, тобой упомянутых. Однако ты прав, мы совсем не против ими владеть и брать с них подати…

— Хорошо! — вмешался воевода, пытаясь пресечь спор на корню. — Приходи осенью, и мы дадим тебе дань! Точно такую же, что вы берете с ветлужского кугуза.

— Нет! — резко осадил его посланник наместника, презрительно выпятив нижнюю губу. — Вам пристало платить так же, как и остальным земледельцам-язычникам! Вы без спроса осели на нашей земле, но я не буду вас гнать отсюда, как и требовать подати за весь прошедший срок! Наш наместник слишком добр для этого, и поэтому я ограничусь лишь одним годом! Но учти, что для кара-чирмышей это вдвое от того, что платят в мирное время воины на моих лодьях!

«Заманивает? — недоверчиво хмыкнул Юсуф и тут же ответил на свой вопрос: — Заманивает! Ему нужно, чтобы ветлужцы сами предложили свои услуги!»

— Кроме того, я возьму оброк на мечети и заставлю вас исполнять прочие повинности по первому моему требованию! — продолжал гнуть свою линию Масгут. — И не забывай про пошлину на иноземное железо! Лишь булгарским купцам позволено торговать на нашей земле!

«Вот ты и выпустил джинна на волю своим болтливым языком! — Юсуф успокоился и стал заинтересованно ждать продолжения спора. — Теперь жди ответа!»

— Кхе… Но ты же считаешь нас теперь булгарскими подданными, раз требуешь подати за этот год? А это значит, что такого мыта мы платить не должны! — тут же подтвердил купеческие мысли полусотник. — Эх! Все-таки придется нам писать грамотку царю Шамгуну с перечислением всех обид и пошлин, которые взыскали задним числом… э-э-э… то есть не поставив нас заранее в известность. В знак уважения к вашему правителю мы даже попробуем написать один из вариантов арабским письмом… И, предвосхищая твой вопрос, сразу отвечу, что весточку доставят точно по назначению: у нас есть кое-какие торговые связи в Булгаре, а серебро преодолеет остальные препятствия.

По нахмурившемуся лбу посланника было заметно, что решение неожиданно возникшей проблемы требует от него некоторых неординарных умственных усилий. Спустя минуту размышлений он все-таки выдал ответ:

— Что ж… я не требую с вас подати немедленно. Ныне я лишь поставил вас в известность, а возьму их, как только наступят холода. Как раз минует год, за который с вас причитается оброк! К этому времени вы вполне успеете собрать весь урожай и набить свои закрома, хотя должен признаться, что серебро, мех и железо будут мной оцениваться гораздо выше, чем все остальное. Тогда же я привезу сюда своего человека, который и будет подсчитывать, сколько нужно с вас брать! Поэтому не пытайтесь меня обмануть в первый же раз! Также вам следует подготовить жилье для посадника и его охраны, да и их прокорм на вашей совести… Что же касается мыта на ввезенные товары, то я в своем праве! Железо сие появилось у вас задолго до начала года, не так ли? Я не буду вас карать за нарушение наших законов, но уж десятую часть от привезенного вы должны будете в казну заплатить! И немедля!

— Хм… Судя по всему, уважаемый Масгут, ты отсчитываешь для нас год не с прошлой весны, как принято у многих племен словенского языка, а только с начала осени?

— Именно так, ульчиец, подсчитывают у вас на Руси дни! Вы переняли в Царьграде не только веру, но и счет времени!

— Даже при таком положении вещей получается, что товар у нас появился в этом году, в самом его начале, — невозмутимо соврал полусотник, бросив мимолетный взгляд на купцов. — А это, по твоим словам, означает, что мы его ввезли уже булгарскими поданными, так? Ведь Юсуф был нами встречен аккурат осенью, да и утварь в Суздаль попала, минуя границы Булгарии. Как мы шли? Ну скажем… Сначала пересекли Варяжское море, потом новгородскими землями спустились в верховья Волги, а уж дальше одна прямая дорога по воде в Нижний Новгород… то есть в Джуннэ-Кала, и она явно проходит мимо вашего царства! Ты собираешься спорить? Тогда делай это с суздальцами, а не с нами! Остальной товар к нам попал позже, и мы сразу же начали продавать его окрестному черемисскому населению. Сроки нетрудно проверить, но поверь, что все случилось, когда листьев на деревьях почти не было. Кто привез? Хм… Ты же видел, что следом за вами к пристани подошел ушкуй? Вот и в прошлом году у нас побывали новгородские гости, хотя мы и остались недовольны расчетом с ними… Ты, наверное, слышал про свару между нами, затеянную именно в то время?

— Я уточню то, о чем мне поведали, — нехотя проглотил ложь Масгут и поставил точку в споре: — А также взыщу мыто в многократном размере, если все будет выглядеть несколько по-другому.

«Ага, и для этого тебе придется взять несколько больше воинов, чем сейчас! — злорадно подумал Юсуф. — Пусть каждый остался при своем мнении, зато я успею расторговаться, раз вы отложили ваши дрязги на несколько месяцев».

— Что же, достопочтенный Масгут, — решил убрать неприятный осадок от разговора воевода, — тогда нам тоже нет необходимости что-то писать и на что-либо жаловаться. Но, может быть, ты все-таки взглянешь на наше воинство, прежде чем вынесешь решение о нашей полезности для Великого Булгара только в качестве земледельцев и торговцев?

«Ох как свирепо стрельнул глазами полусотник на своего предводителя! — хмыкнул Юсуф про себя, отстраненно наблюдая, как Масгут покровительственно кивает на такое предложение и небрежно отодвигает показ на вечер. — Да, не все так просто у ветлужцев, не все… Кое-кто может не пожелать пойти под нас. А казалось бы, для них это довольно удачное стечение обстоятельств! Как были рады угры, когда Селим Колын предложил им статус ак-чирмышей и свое покровительство! Правда, к этому времени они уже долгие годы платили дань, и новое положение вещей считали своим возвышением…

И все равно! Ветлужцам нужно лишь поторговаться и несколько поправить предлагаемое им соглашение. Так многие себя ведут в наше неспокойное время, тем более Булгария не самая дикая страна! Да что там говорить, после Константинополя, Рима и арабов мы самые развитые в науках и ремеслах! Лучше пойти под сильную руку, чем постоянно получать тумаки со всех сторон! В чем прелесть быть мелким князьком на задворках, когда можно стать блистательным вельможей в могучей державе? Богатство? Несмотря на их доходы с железа, они получат больше, если станут булгарскими подданными и смогут торговать им по всему свету!

Судя по всему, воевода понимает, что другого выхода у него нет, а вот полусотник… Иван будет упираться до последнего, хотя за его упрямством стоит вроде бы не глупость, и даже не вера во Христа или приверженность каким-нибудь замшелым языческим традициям! — Купец поймал себя на мысли, что впервые называет ветлужца по имени, и задумался о своем к нему отношении. — С момента нашего знакомства он меня забавляет своим поведением. Иногда невозможно предугадать, как он поступит в следующее мгновение, а значит… И опять я прихожу к выводу, что перед ним стоят цели, которых мне пока не постичь! Он так же непонятен, как юнец с гривной!

Но что может так покорежить человека, чтобы его ценности изменились? Что вообще заставляет людей рассматривать серебро как средство для достижения своих целей и не более того? И почему полусотник ветлужцев, обеспечив себе на речной засеке бескровную победу, не стал рассматривать меня как врага, а постарался приобрести если не друга, то вполне лояльного доброжелателя? Что за цели стоят перед этими людьми, а? Есть о чем подумать…»

Глава 4

Бей своих, чтоб чужие боялись

Облазив торговые ряды вдоль и поперек, Юсуф понял, что явился сюда не зря! Уже битый час он пытался определиться, на каком из предлагаемых товаров ему испытать свою удачу, но так и не мог выбрать.

Чего только тут не было! Лопаты, вилы, ножи разного размера и формы, а также уже виденные им чугунки, котлы и сковородки были свалены прямо на земле. На прилавках присутствовали не виданные им прежде орудия для вспашки земли, серпы, а также литовки — косы, весьма отличающиеся от обычных кривых горбуш. И это не говоря уже о всякой всячине, начиная от больших заточенных секир и разнообразных пил длиной до двух метров и кончая мелким инструментом для кузнечного дела, скобами и гвоздями всевозможных размеров.

Назначения некоторых предметов купец даже не мог постигнуть, отложив это на потом и пытаясь сначала оценить весь ассортимент предлагаемого товара. А воспринять все было непросто: помимо изделий из железа, было много всего другого, причем не только местного производства. На ветлужский торг, казалось, собрались люди изо всех окрестных селений, привезя с собой мед, воск, пеньку, пушнину, а также изделия гончаров и умельцев, вырезающих по дереву. Однако все эти товары были обыденными для этих мест, Юсуфа же привлекли два необычных прилавка.

За одним из них лежал штабелями тес разного размера и толщины. Как оказалось, его пилили из бревен, а не тесали топором, поэтому доски получались на удивление ровными, а некоторые даже ласкали взгляд обрезанными краями. Кроме того, весь древесный материал был высушен и поражал своей легкостью. Рядом с продавцом лежала толстая железная пластина с насечками и знакомыми арабскими цифрами, которую тот называл метром и которой как раз и мерили тес. Доски можно было заказать заранее нужной толщины, длины и даже попросить доставить купленное в определенное место. Итоговая стоимость была на удивление небольшая, хотя в Булгарию их, конечно, никто не собирался везти… Как выразился продавец, цена-то им за охапку куна, да в гривну встанет перевоз. Да и сколько их всего может на лодье убраться! Крохи! Так что пока, мол, досками снабжаются лишь местные жители.

На свой недоуменный вопрос по поводу того, почему нельзя снарядить плоты, ответа купец не дождался. Точнее, ему просто посочувствовали, одновременно объяснив, что воеводой запрещен вывоз необработанного леса. Юсуф на это только недоуменно пожал плечами, поскольку не мог понять, как в здравом уме можно отказаться от явной прибыли. Да и обойти такой запрет легко — достаточно вывезти доски чуть ниже по реке и там уже немного потрудиться, свалив несколько десятков деревьев и сбив плоты для дальнего путешествия. Заставы по сбору мыта нигде не наблюдалось, как и самих мытников.

Однако дальше эту тему купец развивать не стал: он тут же переключился на следующий прилавок, где продавали черепицу. Никаких особых изысков в ней не было, но вот форма в виде волны весьма привлекала. Да и прилегали глиняные плашки друг к другу достаточно плотно, не говоря уже о том, что верхняя пластина могла опираться на нижнюю, создавая себе дополнительную опору. Для работника это было очень удобно: положил черепицу, не придерживая ее руками, закрепил гвоздями и сразу же тянешься за следующей…

Да-да, железными гвоздями с широкими шляпками, которые входили в набор и которыми каждая глиняная плашка при желании могла прибиваться к кровельной обрешетке через отверстия в верхней своей части. И что было особенно приятно, цена у них не кусалась, хотя по соседству они продавались гораздо дороже. А еще прямо перед покупателями была разложена конструкция в разрезе, показывающая, как надо крепить разные дополнительные «элементы»: именно так называл продавец вычурные черепичные формы на конек крыши и на ее боковины, слегка запинаясь при произношении их названий.

Да и сами деревянные бруски на стропила и обрешетку продавались тут же. Хочешь — бери у соседей, хочешь — вместе с черепицей, цена будет одинаковая. Юсуф взял себе товар на заметку, но не стал узнавать всех подробностей, потому что еще один прилавок отвлек его внимание.

Там в основном толпились представители хлопотливой половины рода человеческого, по-простому именуемые бабами, щупая невзрачную шерстяную и льняную материю. Ткань была явно не здешней выделки. Вроде бы ничего особенного в этом не было, но какие-то несуразности все-таки бросились в глаза Юсуфу. Во-первых, судя по лаптям и немудреной еде, которую продавец доставал из берестяного лукошка, он был местный, а во-вторых, рядом с тканью почему-то лежали музыкальные инструменты. Первое еще можно было объяснить тем, что кто-то из окрестного населения перекупил несколько штук[217] полотна и теперь пытается продать его в розницу, а вот второе…

Подойдя поближе, Юсуф потер ткань между пальцами, посмотрел ее на свет и заинтересованно взглянул на стоящего за прилавком отрока, сразу же отложившего поглощаемую снедь в сторону.

— Свое сукно?

— Наше, удмуртское… С нижнего гурта мы, а если по-новому величать, то с Нижней слободы, — кивнул парнишка лет пятнадцати, вытирая губы и разглядывая покупателя. — А сами вы откуда? Нешто с самой Булгарии?

Неожиданно подросток стушевался, стрельнув глазами в сторону, и попробовал раствориться в тени навеса, стараясь при этом не отходить далеко от заинтересовавшегося товаром купца. Две совершенно противоположные вещи у него получались плохо, и он обреченно махнул рукой.

Юсуф обернулся на причину такого переполоха и понятливо кивнул, заметив приближающегося полусотника. Тот только что закончил разговаривать с двумя воинами и теперь пробирался в его направлении. Судя по удаляющемуся цокающему говору, пришлые ратники были из Новгорода, а значит, ветлужцам удалось заманить к себе извечных соперников булгарцев и на торгу вскоре появятся новые товары… Либо исчезнут старые, и тогда с выбором ему стоит поторопиться!

Продираясь через столпившихся людей, полусотник постоянно с кем-то переговаривался, отпускал шуточки и даже полез обниматься с каким-то черемисом. Наконец он пристроился к купцу и стал рассматривать товар, который тот держал в своих руках. Совсем помрачневший подросток, переминающийся за прилавком с ноги на ногу, принялся оправдываться:

— На самом деле это не совсем наша ткань! То есть наша, но… Иван Михалыч нам мастера привез, который и соорудил ткацкий станок. Да и шерсть нам воевода…

— Да не смущайся ты, Сяла, ваша это ткань, ваша! Вы же делаете! — улыбнулся полусотник, слегка проведя пальцами по губам, что вызвало новый приступ замешательства у парня. — В общину вы Одинца приняли? Приняли! Половину прибыли в волостную копилку отдаете, как водится? Отдаете! Хоть горшком ее называйте, только в печь не ставьте… Ха! Слушайте, а почему бы ткань не назвать одинцовской, а? — Иван подмигнул Юсуфу и развернул в его сторону дальний кусок полотна, где были заметны узелки и просветы в неплотно прилегающих нитях. — Видишь, купец, какой еще брак идет? А если именем Одинца ее назвать, то он в лепешку разобьется, а сделает отменное качество! Пока же я вместо доброго полотна вижу лишь баловство музыкальное… Понял, Сяла? Передай этому разгильдяю привет и скажи, что сначала нормальный станок, а потом уже гитары! Иначе металлические струны он никогда не получит!

— Хм… что у вас за оброк такой? — Юсуф нахмурился и попытался вспомнить точные слова ветлужца. — Неужто мастеровые половину того, что сделали, воеводе отдают?

— Почти так, купец, почти так, — рассмеялся полусотник, перебирая струны на одном из упомянутых им музыкальных инструментов. — Есть лишь одно отличие… Это не оброк. Просто мастерские наполовину принадлежат воеводству, которое помогло мастерами и станками, построило крышу над головой, поставляет шерсть, а остальным владеет община, которая выделяет людей для работы. Справедливо? Мне кажется — да. Кто-то вложился знаниями и серебром, кто-то своими руками, а прибыль делят поровну. Сам подумай, воевода ведь мог захапать все себе, а людям платить лишь за работу! Ан нет, забирайте половину, но зато решайте за это все свои местные проблемы. Глядишь, еще что-то захотите построить, уже свое собственное. А из копилки воеводства, кстати, монеты вновь идут на развитие новых мастерских, и так дальше, до бесконечности… А упомянутого тобой оброка в этом деле вовсе нет! Ноль! Зачем воеводству у самого себя подати брать? Да и вервь фактически является его малым подобием… Непонятно? Как бы попроще… На общине держится все наше общество, ради чего нам ее притеснять налогами? Кроме того, чем меньше людей отвлекается на разные подсчеты и контроль, тем больше их занимается полезным делом.

— И что, для любого у вас такие условия будут?

— Нет, нулевая ставка лишь для земледельческих общин, либо если мастерские создаются на паях с воеводством. А для единоличника, что на себя трудится, все зависит от того, использует ли он наемную силу или вместе с родичами горбатится. И еще от того, что именно делает! Если на земле пот свой льет, то обычно ссыпает в закрома ближайшей к нему верви двадцатую часть зерна для общих запасов на случай неурожая. Однако может отдать туда всего лишь одну сотую часть семян, но отборных, для селекции. Ну для того, чтобы потом вывести лучшую рожь или пшеницу… Тут уже приходится договариваться, поскольку необходимо доказать, что у тебя есть что-то необычное: крупное семя или удачно пережившее сильные холода. Однако если ударили по рукам, то все довольны, особенно землепашец. Сам посуди, отдал в пять раз меньше, а через несколько лет самое урожайное зерно за небольшую мзду вновь к тебе вернется — семенами.

— Непонятно мне такое хлопотное дело.

— Многим неясно, но поверь мне на слово, что без этого никак. Тяжелое у нас для земледелия место, без долголетнего отбора не обойтись.

— А что ремесленники у вас?

— Ну если дело не касается полей и огородов, то для самостоятельных хозяев налоги за десятину никогда не зашкаливают, да еще столько же могут за лекарские услуги и дороги взять, если он ими пользуется. Больше содрать с человека нельзя, запрещено.

— У нас лишь субаши[218] столько платят, и это для них одновременно засчитывается как закят[219]. Немусульмане и по трети от дохода отдают, а уж курмышей могут и как липку ободрать… Верно, есть другая мзда или тяглая повинность для твоих людишек?

— Лишь в одном случае: если он будет проживать в городке с населением свыше трех тысяч человек, то с него возьмется десятина на обустройство мостовых камнем и уборку улиц, дабы исключить распространение всяких болезней и мора. Больше никакой мзды, да и городков таких у нас пока нет. Зато с этой осени из налога любого ремесленника будет вычитаться по десять кун на прокорм каждого из его малолетних детей.

— За десять кун я полкади[220] зерна куплю, работника прокормить можно, а не малолетку!

— У нас хлеб дороже чуть ли не в два раза, но у землепашцев вычет идет именно по твоей стоимости: из расчета две короби[221] ржи на младенца до семи лет.

— Так иной настругает детишек, ему и платить ничего не надо будет!

— И пусть! Воеводство в основном прибылью со своих мастерских живет и с торговли, поэтому сильно заинтересовано именно в их развитии. Правда, на некоторые из особо выгодных занятий мы отдельное разрешение требуем, но это связано либо с большими затратами, либо с такой прибылью, которая все общество кормит! Например, пока это касается всего железа и полотна, но через год-два хотим оставить за воеводством лишь добычу металла и ткацкие станки: их надо еще до ума довести, а это непосильно для обычного смертного. — Полусотник неожиданно улыбнулся и поправился: — Под добычей я имею в виду привоз железа из дальних земель, не смотри на меня так хитро, Юсуф!

— Хм… А с моих покупок точно не будет пошлин?

— Не будет! Ни с тебя, ни с продавца: ни за взвешивание товара, ни за клеймо скотине. Никакого побережного, гостиного, да и за провоз тоже ничего не возьмем! По желанию запишем тебя в общую амбарную книгу — мол, купил то-то, такого цвета и формы. Как везде, чтобы потом подтвердить, что ты это нигде не украл, вот только за это тоже платить не надо! Кстати, ты пока не торопись покупать, просто походи по торгу да присмотрись к товару…

— Что так?

— Как отплывет Масгут, приходи ко мне в дружинный дом, будет у нас с воеводой для тебя выгодное предложение. И не только к тебе, но и к наместнику, однако с его человеком мне что-то не хочется иметь дело, какое-то тягостное он производит впечатление… Ну ладно, я побежал! Да… Ильяса тоже можешь захватить с собой, если хочешь!

Полусотник хлопнул купца по плечу, отложил в сторону гитару и начал пробираться на выход, оставив Юсуфа размышлять над своими словами. Купец, однако, долго раздумывать не стал, еще раз помял шерстяную ткань между пальцами и двинулся дальше, потихоньку продвигаясь на зычный голос, который доносился с дальнего конца торга и вещал всем собравшимся о несправедливом устройстве жизни. Имея, как и многие торговые люди, склонность к языкам, Ильяс за зиму ощутимо продвинулся в своей возможности общения с ульчийцами и теперь старательно использовал свое новое знание. Чем ближе Юсуф подходил, тем яростнее препирался его товарищ, у которого прямо из-под самого носа увели какой-то необходимый ему товар…

— Ты ведь кузнец, человече, так? Тебя по рукам видно…

— Ну…

— И сын твой кузнец, что рядом стоит?

— И он. Да что ты хочешь?

— А откуда будете?

— Суздальские мы… были.

— Ага. Чужой товар продаешь или свой?

— Дык… сквозь волочильную доску самолично пропускал, а вот прутки железа мне другие мастера поставляли.

— Значит, все-таки свой труд? Так?

— И свой, да не только… Всем миром решали мы сей товар выставить на всеобщее обозрение!

— Но все-таки распоряжаешься им ты?

— Я…

— Так что ж ты убираешь его обратно в сундук?! Разве я не обещал тебе за все заплатить честь по чести, а?!

— Нет!

— Как нет?! Я же цену тебе называл!

— Ну…

— Что ну? Цену называл?!

— Так ты торговался…

— А что? Нельзя?

— Так не успел ты… Вестник от воеводы прибежал и поведал, что нашелся тот, кто дело новое придумал.

— Ну? И что это меняет?

— Что ну, булгарец? Все меняет по нашим законам! Тому выдумщику мой товар понадобился, и воевода сказал все остатки отложить в сторону! Так у нас с зимы повелось: если кто-то решил новое дело затеять и на нем еще большую выгоду можно иметь, чем на полуф… фаб… заготовках этих, то первым делом ему товар идет. Он дело обустраивает и с него потом целый год двадцатую часть дохода получает! А то и больше, если работает лишь сам да родичи. Иди теперь к воеводе и у него проси!

— Хрр… А вот это что?! Под прилавком лежит!

— Этот товар новгородец уже присмотрел…

— Только присмотрел?

— Цену выслушал, торговаться не стал и ушел за монетами. Да вон он — ведет кого-то…

С дальнего конца торгового ряда в направлении прилавка протискивался упомянутый кузнецом покупатель, оживленно жестикулирующий в полуобороте себе за спину. Следом, молча выслушивая откровения своего собеседника, степенной походкой выступал невысокий новгородец. Расшитая рубаха вкупе с красной однорядкой, доходящей ему почти до щиколоток, отделанные серебром ножны, лежащая на оголовье меча рука с массивными золотыми перстнями — все выдавало в нем чрезвычайно богатого человека. Посреди толпы, сливающейся в одно светло-серое пятно, он выглядел очень вызывающе и одним лишь ярким цветом рассекал ее надвое.

Суетящиеся на торгу люди старались отойти в сторону и не связываться с носителем столь дорогого наряда, просто кричащего о силе и власти. Те, кто не замечал или по простоте душевной не понимал этого, ненавязчиво получали тычки от следующих по пятам за знатным новгородцем охранников, облаченных в полный доспех. Они вроде бы и не выскакивали поперед своего хозяина, но и не отставали от него ни на шаг, действуя подобно массивной лодье поздней осенью, когда та ломает в мелкое крошево тонкий ледок на реке и оставляет за собой широкий проход, заполненный темной, слегка волнующейся водой. С опаской глянув на приближающуюся процессию, Ильяс перевел полный надежды взгляд на подошедшего Юсуфа и обрушил ладонь на прилавок:

— Раз по рукам не ударили — даю цену на четверть больше его! Соглашайся!

Между тем новгородцы подошли к прилавку, и охрана стала постепенно оттеснять булгарцев в сторону.

— А ну, отступись! — взревел Ильяс, хватаясь за оголовье меча.

— Это ты мне? — невозмутимо повернул к нему голову охранник, но был тут же перебит своим хозяином.

— Илюша, отступись, в самом деле! Зачем напираешь на людей? Не видишь, что кроме меня еще покупатели есть! — Столь вежливую фразу обладатель красного кафтана сопроводил тем не менее хищным оскалом, после чего повернулся к своему провожатому: — Ну что, Федор, где тот товар?

Пока охранники освобождали пространство для булгарцев, пока те пытались успокоиться, видя, что иметь дело придется с дюжими лбами и лишь потом с наглым чужаком, продавец вытащил из-под прилавка тяжелую бухту проволоки и водрузил ее прямо перед носом покупателей. Новгородец озадаченно посмотрел на своего спутника и с некоторым недоверием воззрился на предъявленный ему товар. Однако через некоторое время любопытство взяло вверх: он придвинул моток к себе и стал разглядывать железную нить, теребя ее пальцами. А еще через пару мгновений не выдержал:

— Меня можешь называть Костянтином Дмитричем, мастер. — Почтительно кивнув кузнецу, новгородец поинтересовался: — А тебя как величать прикажешь?

— Пехтой звали до сего времени, — крякнул тот, разглаживая свои усы.

— А по батюшке?

— Батюшка мой с твоим одно имя носил — Дмитр.

— Ну что ж, Дмитра сын, поведай мне, как ты железную проволоку такой длины сумел сотворить? Саженей пять будет каждый кусок, так?

— Эту проволоку я забираю! — встрял Ильяс, пытаясь придвинуть бухту к себе.

В ответ на недоуменный взгляд Костянтина и гневный вскрик Федора, кузнец лишь пожал плечами:

— Товарищ твой выспросил цену и попросил отложить сей кусок, пока за монетами сходит. По рукам не били, так что весь торг еще впереди… однако булгарец на четверть назначенную мной цену перебил.

— Тогда поторгуемся! — Новгородец сделал вид, что не заметил попытки Ильяса взять проволоку под свой контроль, и продолжил: — Но меня этот моток вовсе не как товар интересует… разве что для того, чтобы оценить крепость железа. Сколько тут будет?

— На длинную кольчугу с запасом хватит.

— Гляжу, что волоченая она, а не кованая… Так что главный спрос: как сумел такую длину вытянуть без обрывов и почему такая низкая цена?

— Кха… Волочильный станок мы с сыном изготовили, — крякнул кузнец и кивнул себе за спину, где пристроилась точная его копия, разве что немного моложе и без седины в бороде. — Не без помощи нашего главного мастера, но и за это нас званиями оделили. Теперь мы тоже не последние среди местных людишек, да и оплата нам идет добрая. А почему без обрывов… Отменное железо! Так что мы с помощью редуктора, другой механики и крепкого слова эту проволоку сразу через несколько отверстий подряд в волочильных досках пропускаем. А в остальном все как обычно делаем: отжигаем ее и воском мажем. Да и прутки нам поставляют одинаковой длины, а выходят они не шибко дорогими.

— А их как получают?

— Хм… Не обессудь, Костянтин Дмитрич, это тебе лишь воевода расскажет.

— А он что, понимает?

— Не особо, но разрешение языком направо и налево трепать только он может дать.

— А про свой волочильный стан чего тогда мелешь первому встречному?

На эти слова Пехта лишь рассмеялся в густую поросль на своем лице, прикрываясь темной, сожженной в нескольких местах рукой, более похожей на медвежью лапу, чем на человеческую часть тела.

— Ха… А ты что-то понял, боярин? Я сам целую зиму мудреным словам учился!

— Ну-ну… — Новгородец усмехнулся в ответ и махнул рукой. — Хорошо, за полуторную цену беру. Сколько сам хотел? Гривну кун? Сойдет! За такое количество в Новгороде по четыре просят, учитывая, что короткий доспех в восемь выходит… Если железо доброе, то в следующий раз возьму все, что на торг вынесешь! Так что припасай!

— А ну-ка убери руки от товара! Я еще своего слова не сказал!

Рык Ильяса заставил новгородских купцов податься в сторону, и в образовавшийся просвет сразу же встряли их охранники, нетерпеливо положившие руки на оголовья мечей. Костянтин раздосадованно рванул бронзовые литые пуговки на воротнике рубахи и стал закипать:

— Как же ты мне надоел, булгарец! Хочешь — бери половину, мне надо лишь оценить товар.

— Я возьму все! А ну прочь от прилавка!

Юсуф, все это время спокойно наблюдавший за необычным торгом, поморщился. Горячий нрав Ильяса он знал прекрасно, как и то, что галиджийцев, как в Булгарии звали новгородцев, тот не переносил на дух. Однако товарищ всегда выручал его самого в любой потасовке, и ему пришлось шагнуть вперед, становясь рядом с ним. Краем глаза Юсуф заметил нескольких пробирающихся через толпу соотечественников и успокоенно вздохнул — теперь у них будет даже некоторый перевес. Как бы дело ни закончилось, просто так их в толпе не прирежут. Однако меч все-таки из ножен потащил: охранники новгородцев уже прикрылись щитами, а кончики их обнаженных клинков чуть дрожали от нетерпения. Между спорщиками было всего метра три: достаточно любого резкого движения, чтобы противник пустил в ход свое оружие. Однако намечающаяся бойня была прервана в самом зародыше, и Юсуф облегченно выдохнул, увидев, кого прислал Аллах.

— Эка у вас тут дружба — топором не разрубишь! — Протяжный окрик, раздавшийся чуть в стороне от прилавка, заставил всех обратить внимание на появление новых лиц в разыгравшейся драме.

На место действия из замершей толпы выбрался полусотник, а следом за ним начали выходить ветлужцы, каждый из которых держал в руках короткий заряженный арбалет. После этого площадка перед прилавком стала быстро пустеть, словно люди только в эту минуту поняли, что здесь происходит что-то неприятное, а раздававшиеся перед этим крики будто бы являлись обычной торговой суетой. Между тем полусотник продолжил свою речь, попеременно обращаясь то к одной стороне конфликта, то к другой:

— Не успеешь в одном месте разнять братающиеся народы, как тут же в другом углу начинаются дружеские объятия! Выходи по одному, сейчас мирить вас будем! Юсуф, уйми своего друга, не злите меня… Костянтин Дмитрич, ай-ай-ай! Вы же всего на пару минут отошли, и вот на тебе! Пехта! Забери моток и убери с глаз долой! Куда-куда! Запехтярь куда-нибудь! Раз не могут по-хорошему, то дырку им от бублика, а не проволоку… Шучу, шучу, все вам будет, гости дорогие, но не сейчас, а осенью — один каравай на все село не нарежешь! А что это у вас такие удивленные лица: разве к нам после сбора урожая никто не приедет? У нас хлеб чистый, квас кислый, ножик острый…

Сразу после того, как полусотник показался из толпы, Ильяс слегка поник, будто из него разом вышел весь гонор. Пока ветлужец заговаривал всем зубы, его вои вклинились между конфликтующими мужами и стали потихоньку оттеснять их в разные стороны. Спустя пару минут все было кончено. Полусотник оглядел противников, уже вложивших свое оружие в ножны, и добавил:

— Да, други мои сердешные, учудили вы! Как дети малые, честное слово… Таких даже болтами в назидание закидывать грех, хотя очень хочется.

— А не боишься?.. — донесся хохоток от Ильи, одного из новгородских охранников, который пару минут назад теснил булгарских купцов. — И тебе что-то жалящее может прилететь!

— Отбоялся уже свое, дитятко! — парировал ветлужец, вызвав у собеседника серьезное покраснение физиономии, произошедшее из-за обиды за столь курьезную оценку его возраста. Однако полусотник тут же с восхищением оглядел стать молодого телохранителя и добавил, вызывая усмешки со стороны его спутников: — Хотя с тобой, хлопец, я бы на кулачках не рискнул связываться! Эк как тебя мамка раскормила!

— Ладно, Илюша, не сердись! — Костянтин Дмитрич положил руку на плечо своего дюжего охранника, удерживая того от опрометчивых поступков, и вышел из-за его спины. — Полусотник все-таки тебя постарше раза в два будет! Для него ты и вправду еще молод… А что, Иван Михалыч, мог бы ты закидать нас стрелами? Извести гостей напрочь, не дать им потешить свою удаль молодецкую? Кому бы тогда товары свои продавал?

— Зато решил бы другую задачу! — засмеялся тот в ответ. — Знаешь такой принцип: бей своих, чтоб чужие боялись? Под такое дело всех купцов не жалко под нож пустить!

— Своих? — неожиданно для себя произнес Юсуф, уловив оговорку ветлужца, и тут же пояснил скорее недоумевающим новгородцам, чем угрюмо насупившемуся Ильясу: — Хочешь сказать, что ты нас всех считаешь своими?

— Понимаешь, какое дело, купец… — Полусотник как-то неловко улыбнулся и потер рукой щеку, заросшую жестким волосом. — В свое время я стоял в одном строю и с булгарцами и с новгородцами. Не спрашивай только где!

— Тогда кто же для тебя чужой?

— Кто? Так сразу и не ответишь… Да ты потом увидишь по моим словам и поступкам. Ну ладно, поточили лясы, и будет! Костянтин Дмитрич, тебя Завидка на пристани уже, наверное, обыскался! Юсуф, заходи со своим товарищем ко мне после торга, нечего утра дожидаться! Постараюсь чем-нибудь ваши мозги занять, иначе вы нам тут все раскурочите! А теперь расходимся, братцы…

«А ведь я его смутил, — задумался Юсуф, уводя Ильяса мимо застывших новгородцев, тоже весьма озадаченных произнесенными словами. — Видимо, раньше он даже себе не признавался в таком положении вещей! А что касается одного строя… Общего врага найти несложно, мало ли какие выверты нам судьба преподносит! Против тех же кипчаков или садумцев доводилось сражаться и нам и галиджийцам, а уж в наемниках кого только нет! Это многое объясняет… За исключением одного — с каких это пор отношение к своим бывшим соратникам распространяется на всех их соплеменников?»

Юсуф подождал, когда дружинник доложит о его приходе, протиснулся в дверной проем и шагнул вперед, давая место своему напарнику. В горнице царил полумрак, скрашенный неровным светом из волокового окошка, поэтому ему пришлось прищуриться и лишь потом, найдя глазами хозяев, меланхолично их поприветствовать:

— Ассаляму алейкума[222].

Следом за ним в дружинную избу ступил Ильяс и ограничился лишь кивком головы, мрачно покосившись на него самого. Юсуф прищелкнул языком и скривился: действительно, уже виделись. Более того, хозяева не являлись единоверцами, и он просто не имел права так здороваться. Что тут поделаешь, задумался и ошибся: теперь по всем правилам придется брать слова назад. Тем больше было его недоумение, когда от ветлужцев донеслось ответное:

— Уа алейкум ассалам![223] — Полусотник заработал подозрительные взгляды со всех сторон и попытался оправдаться, неловко пожав плечами: — Я хоть и не мусульманин, но на пожелание мира всегда отвечу тем же, сколько бы раз за день это ни прозвучало. Не знаю, получит ли Юсуф за свое приветствие двойной саваб[224] от Аллаха, но я и в мыслях не держал кого-то оскорбить! По крайней мере, я надеюсь, что обид меж нами в связи с этим не возникнет. Если что — валите все на скудость моего ума… Кхе.

«Саваб за приветствие человека другой веры? Вряд ли, хотя не думаю, что где-то рядом найдется человек, разбирающийся в этом вопросе… — удивился Юсуф, но тут же его мысли перескочили на более насущную проблему: — И откуда ты такой знающий взялся? Я уже слышал краем уха, что пришел сюда год назад откуда-то со стороны, но откуда именно? И почему знаешь арабские слова? Как все запутано…»

Между тем ветлужец продолжил:

— А теперь, гости дорогие, прошу по нашему обычаю к столу: обсудим дела наши грешные, а заодно и подкрепимся после тяжелого дня.

Под пристальным взором своего воеводы полусотник перекрестился на резную деревянную икону и придвинулся ближе к квашеной капусте, кислый запах которой на мгновение перебил гостям все остальные ароматы. Юсуф пригляделся к накрытому столу и непроизвольно поморщился: куски запеченного мяса с прожилками сала, аккуратными ломтями разложенные на тарелке, выглядели привлекательно, однако это была свинина. Ветлужец поймал его взгляд и понимающе кивнул, убирая плошку в сторону, на лавку.

«Хм, надо же, и это понимает… А сам пару мгновений назад смотрел на эту снедь с вожделением: как будто она уже таяла во рту, положенная на корочку ржаного хлеба… Кстати, еще теплого!»

— Иван, неужто пожалел для гостей съестного? — Воевода с ухмылкой посмотрел на своего подчиненного и перевел вопросительный взгляд на купцов. — Или вы не только хмельное не пьете, но и мяса не едите?

Юсуф хотел ответить, но полусотник успел перехватить инициативу:

— Для мусульман свинья нечистое животное, да и у нас в Библии об этом что-то сказано… На самом деле они правы: жрет она все подряд, так что вся зараза через нее в человека проникает! — Поймав недоверчивый взгляд своего воеводы, он пояснил: — В другом мясе всякие паразиты, там обитающие, погибают после термообработки… э-э-э… ну после сильного нагрева, а в свином остаются живыми. Думаю, что даже наш лекарь от таких болезней не всегда сможет помочь. Так что ты имеешь полное моральное право своим ближникам запретить не только крепкий мед пить, но и поросятину потреблять. Для здоровья полезнее! Так что готовься нас кормить говяжьей вырезкой! — Полусотник посмотрел на своего насупившегося предводителя и весело добавил: — Ну хотя бы лосятиной или медвежатиной!

— Балаболка! — только и смог выдохнуть воевода, после чего поднял руку, чтобы махнуть ею в сторону излишне разговорчивого подчиненного. Однако неожиданно наткнулся на совершенно серьезные лица булгарских купцов. — Что, все так и есть? Гм…

Отмашка неловко перешла в жест приглашения к столу: рассаживайтесь, мол, чего дальше в ступе воду толочь! Однако подойти к яствам никто не успел: снаружи донесся чей-то вскрик, и входная дверь с грохотом отскочила в сени.

В горницу ворвался тот самый малец, который на пристани оказался всех удачливее и поймал у Юсуфа монетку. Таща за собой облако пыли и негромкую ругань дружинника, сторожившего избу по случаю прихода гостей, он выскочил на середину комнаты и замер, во все глаза уставившись на булгарских купцов. Запыхавшегося мальчишку тут же догнал стражник и обхватил поперек туловища рукой.

— Еще кусаться вздумал! Вот батя взгреет тебя, Микулка, как останетесь одни… Воевода, моя промашка! Этот шалопай даже слушать не захотел, что гости у вас! Сразу ринулся между ног, да еще и зубы свои в ладонь по пути успел засадить!

Чувствуя, что через мгновение его унесут из горницы прочь, мальчишка еще раз затравленно взглянул на купцов, стоявших чуть в сторонке, и бросился на колени перед воеводой, ужом выскользнув из цепких лап охранника. Дружинник только охнул, оглядывая свой очередной укус, в то время как малолетний волчонок заторопился, захлебываясь скороговоркой:

— Трофим Игнатьич! Алтыша потравили! Булгарцы!

— Ты что несешь, полоумный? — Воевода тут же наклонился к нему, в то время как полусотник попытался успокоить нахмурившихся купцов, осторожно отступивших к стене. — Какие булгарцы?

— Эти! — Указующий перст мальчишки вытянулся в сторону Юсуфа. — С этими двоими приплыл важный боярин, я их вместе на пристани видел! Он с Алтышом говорил наедине около пажити, а потом они пошли к Агафье на постоялый двор и там сели вечерять! Я на торгу прибирался и видел, как тот булгарец что-то все время подливал буртасу из своей баклажки! А теперь Алтыш катается по земле, и судороги его бьют…

— А Масгут… боярин тот?

— Не знаю, я сразу сюда побежал! — Мальчишка бросил озлобленный взгляд на купцов и ожесточенно добавил: — Чтобы остальных не потравили… Еще я шум на пристани слышал, но решил сначала сюда податься, а ребята за знахаркой побежали!

Воевода тут же развернулся к купцам и вопросительно приподнял бровь, слегка склонив голову набок. Мягкость из глаз исчезла, как испарился и неловкий хозяин, удивлявшийся чужим обычаям. Остался лишь воин, спокойно оценивающий — куда ударить. Юсуф почувствовал, как сердце глухо стукнуло и провалилось куда-то в пятки, а холодная капелька пота скользнула по спине. Он все-таки постарался взять себя в руки, понимая, что еще не все потеряно, но в голове продолжала суматошно биться одна мысль:

«Заломает голыми руками! Ну, Масгут, ну… Если ты нас отдал им на растерзание!..»

Тем не менее остатки самообладания у него все-таки сохранились, и купец решился заговорить.

— В баклаге виноградное вино, я лично слышал от Масгута, что он хочет развязать им язык вашему пленнику. Однако я видел и то, что он сам прикладывался к этому зелью… после захода солнца, — нехотя произнес Юсуф. Со стороны казалось, что он выдержал взгляд ветлужца довольно-таки стойко, но на самом деле спокойствием у него в душе и не пахло, и это вылилось в многословное толкование событий. — Я простой купец и ничего не понимаю в делах наместника, однако уверен, что вам дадут ответ на все предъявленные обвинения. Только поторопитесь донести до Масгута свои печали — в верховьях Ветлуги его ожидают срочные дела, и вполне вероятно, что он отплывет не попрощавшись! И еще… Помните, что любой неверный шаг с вашей стороны будет донесен до наместника Мартюбы в самом невыгодном для вас свете!

Дверь вновь с грохотом распахнулась, и на пороге возник очередной черный вестник. Им вновь оказался подросток, всклоченные вихры которого разметались по лицу, закрывая глаза.

«Тот самый, что встречал нас на пристани… Ого! Да он уже в полном доспехе! И откуда у этого несмышленыша кольчуга? — чуть не вырвалось вслух у Юсуфа. — У ак-чирмышей лишь каждый пятый или шестой имеет хоть что-то похожее на это одеяние! А тут…»

Тем временем мальчишка даже не пытался отбросить волосы в стороны или отереть с лица выступивший пот и лишь вглядывался в полумрак избы, пытаясь кого-то найти. Наконец его глаза остановились на воеводе, и он, не обращая внимания на выскользнувший из рук и покатившийся по полу шлем, зачастил:

— Трофим Игнатьич, как ты и повелел три часа назад, Дмитр привел четыре детских десятка с самострелами. Однако ему пришлось с ходу вмешаться в раздрягу на пристани: охранение не справлялось и…

— Что там? — оборвал подростка воевода, хотя тот и так докладывал довольно толково и сжато.

— Говорят, что булгарцы потребовали досмотра у новгородцев, а те, естественно, отказались. Мол, это не ваша земля, валите, откуда пришли… Короче, я побежал сюда, по пути дернув ребят Вышаты.

— Этих зачем?

— Тротуары в баррикады выставляем с помощью полиспастов![225]

— Яснее говори! Не время мне голову морочить! — повысил голос воевода. — Загородки для скота на пажити поставили на свое место, что ли?

— Да, воевода, а еще… Еще я твоим словом объявил боевую тревогу в веси: через пару минут все будут изготовлены перед воротами.

— Так… Иван! Ты с торга ратников увел?

— Да, ты же сам сказал, чтобы лишние вои булгарам глаза не мозолили! — Полусотник скосил глаза на купцов и безмятежно добавил: — Да не тревожься, у меня по первому слову полусотня на рысях из веси выскочит! Им только подпруги затянуть!

— Да на кой ляд нам кони на пристани! — рявкнул в ответ воевода, не обращая внимания на подаваемые знаки. — Только ноги поломают на обрыве… Так справимся! Лишь бы детишек ненароком не задеть. А, черт! И угораздило меня позвать их сюда! Да еще Дмитра над ними поставить! Этот так вступится за своих земляков, что потом костей не соберешь…

В наступившей тишине громкое сопение воеводы было прекрасно слышно всем. А перекошенное гневом лицо, покрытое россыпью красных пятен, лучше всяких слов выдавало его состояние. Юсуф даже дышать старался через раз, чтобы не привлечь внимание главы ветлужцев. Попасть под горячую руку хозяев веси совсем не хотелось: купец приезжает торговать, а не драться за чужие доходы.

«Будь ты проклят, Масгут! И зачем я только решил плыть с твоим караваном!»

Слова, вырвавшиеся следом из уст ветлужского предводителя, прямо вторили мыслям Юсуфа в части характеристики доверенного лица наместника:

— Чертов Масгут, решил нас сразу сломать! А все ты, Иван! Новгородцы у тебя, оказывается, возят железо… Микулка, дуй за лекарем в школу! Тимка, постарайтесь с недорослями не встревать в свару, ваши головы важнее! — Воевода выдохнул, провожая взглядом убежавших мальчишек, и вскинул голову, направив кривую улыбку склонившемуся над столом соратнику. — Похоже, Иван, судьба сама все за нас решила. Ну что, облачаться будешь или сначала все-таки голод свой утолишь?

— Заметь, не я это предложил! — неожиданно для всех согласился полусотник и огорченно добавил, хрустя подхваченным со стола огурцом: — С другой стороны, избыток пищи мешает легкости ума, а нам некоторое изящество сейчас очень пригодилось бы… Эй, купцы, не хмурьтесь! Никто вас не тронет, если глупостей не наделаете! Да и предводителя вашего мы особо задирать не будем… Пока не будем! Не самоубийцы же мы! А насчет судьбы, Трофим, ты погорячился… Пойду переговорю с Масгутом, раз виноват! Вот только действительно надену доспех на тот случай, если этот посланник совсем невменяемый!

Юсуф молча оглядывал раскинувшуюся перед ним пажить и в очередной раз удивлялся: казавшийся мирным пейзаж изменился буквально за несколько минут. Даже если он захотел бы сейчас вмешаться в намечающуюся потасовку, то у него это так сразу не получилось бы. Причин было две.

Первая заключалась в том, что весь луг, прежде сиявший белизной своих тесовых дорожек, превратился в ощетинившиеся укрепления, построенные из них же. Причем сделали это несколько пар подростков, в руках у которых были небольшие свертки с двумя или тремя деревянными блоками, через которые были продеты веревки. Что они собой представляли, Юсуф так и не понял, но итоговые результаты были налицо: там, где требовались усилия четырех-пяти дюжих воинов, мальчишки справлялись вдвоем, хотя им и понадобилось чуть-чуть больше времени.

Основания у дорожек были сделаны в форме обрешеток из бревен толщиной примерно в обхват ладоней. На эти квадраты в свою очередь были положены доски и прибиты расточительными хозяевами гвоздями. Разбежавшись по пажити, подростки цепляли один конец своей веревочной конструкции за далеко выступающие концы бревен на краю настила, а второй тянули на другой конец дорожки и крепили за верхние части толстых вертикальных брусьев, служивших опорой для перил. По всей видимости, те были глубоко вкопаны в землю, поэтому даже не пошевелились, когда на них обрушилась весомая нагрузка.

А та была немалой. Стоило мальчишкам потянуть за одну из веревок, как зацепленная сторона настила длиной метров в шесть начала приподниматься и в итоге встала вертикально, образовав гладкий забор высотой почти в рост человека, с узкими амбразурами посередине. Нижние концы бревен провалились в глубокие ямы, скрытые под слоем мутной воды, еще не высохшей после весеннего разлива, и придали устойчивость громоздкому сооружению.

Через некоторое время часть пажити была разделена на неровные прямоугольники, охватывающие полукольцом торговые ряды и в конечном счете большую часть веси на холме. Дома на заливном лугу, где ветлужцы поселили своих торговых гостей, оказались отрезаны от пристани, а крытые черепицей лавки, окружающие торг, теперь представляли собой единый монолит с узкими бойницами, в которых иногда мелькали жала толстых арбалетных болтов.

Кроме того, подходы к торговой площадке могли простреливаться расположившимися в веси ратниками: несмотря на то что изгородь была невысокой, само поселение стояло на склоне внушительного холма. Конечно, если бы не самострелы, то и дело мелькавшие в руках местного населения, то столь затратные сооружения были бы высмеяны не только Юсуфом, но и всеми его воинами, однако смеяться было некому. Кстати, именно отсутствие людей в его распоряжении и было второй причиной, которую он мог бы привести в качестве оправдания за свое бездействие.

Вскоре после объявленной тревоги к булгарцам была приставлена вооруженная охрана, и купцам пришлось провести несколько неприятных минут в горнице, гадая о судьбе своих товарищей. Однако через некоторое время им все-таки позволили к ним присоединиться. На опустевшей улице к этому времени бродили лишь куры да пестрый петух, донельзя довольный тем, что в одиночестве расхаживает по пыльной дороге, не опасаясь, что под хвост ему может прилететь чей-то лыковый лапоть. Немногочисленные бородатые ополченцы стояли лишь на стенах, испытывая остроту своих хмурых взглядов на вышедших из дружинной избы булгарцах.

Ветлужские ратники вывели купцов за тын и препроводили к домам, где расположились их судовые команды. Там тоже было пустынно. Сердце Юсуфа на мгновение дрогнуло, и разыгравшееся воображение показало ему неприглядную картину возможного побоища: окровавленные тела, лежащие на полатях, разбросанные на полу вещи, в которых копаются торжествующие победители. Расположившиеся на отдых люди не смогли бы оказать сопротивление неожиданному нападению, да и отбиваться от него им пришлось бы в одиночестве.

Причина этого была простой и заключалась в том, что купцы пожелали комфортного отдыха для своих людей. В отличие от них, ак-чирмыши наместника булгарской провинции даже не пытались заселяться в такие избы и остались около своих лодей, где вполне вольготно расположились на песчаном мысу под невысоким речным обрывом. Юсуф печально вздохнул, не зная, сожалеть ли ему о содеянном или нет, но в итоге помотал головой, чтобы отогнать непрошеное видение. Все-таки ветлужцы и в более тяжелой ситуации на Оке не стали пользоваться своим преимуществом.

Действительность оказалась немного сложнее: местные мальчишки, до этого постоянно бегающие на посылках у расположившихся на отдых булгарских воинов, что-то проделали с дверьми, и те заклинились в закрытом положении. Около сорока человек оказались в ловушке, отправившись отсыпаться в дом после тяжелого перехода, и теперь лишь дозорные были на свободе, беспечно сгрудившись около костра. Когда купцы приблизились, охрана даже еще не поняла, что ее подопечные заперты внутри глухих срубов. Подумаешь, мальчишки прикрыли дверь, чтобы шум не тревожил покой булгарских ратников!

Ветлужское сопровождение сразу же попросило купцов оставить все как есть: не будить людей, не портить топорами толстые дверные доски, не пытаться выбраться через потолок. Хозяева мотивировали это тем, что тес стоит дорого, а расплачиваться за него придется без всяких скидок. А чтобы это отложилось в умах булгарцев отчетливее, вручили свои самострелы оставшимся на охране мальчишкам. Тем самым, которые до этого что-то делали на холме, вооружившись железными лопатами, потом возводили укрепления, а теперь смотрели на них через узкие бойницы неожиданно выросших заборов. С одной стороны, это был знак доверия — вряд ли юнцы могут сдержать купеческих людей, с другой — без пригляда не оставили.

Все вместе это было на руку торговому братству — оно всегда могло оправдать свое бездействие сложившейся ситуацией. На самом же деле причина его пассивности была самой что ни на есть обыденной: свои шкуры купцам были заведомо дороже, чем все планы бесноватого Масгута. Кроме того, любую прореху в военной силе им пришлось бы заделывать месяцами: для дальних походов голытьбу на весла не наймешь, а надежных людей всегда приходится собирать по зернышку, постоянно отбрасывая шелуху и разлагающиеся экземпляры, способные заразить своей гнильцой остальных членов судовой команды.

Такие рассуждения вкупе с туманным обещанием полусотника, озвученным в последний момент перед расставанием, привели к тому, что Юсуф успокоил своих дозорных, оставил Ильяса рассказывать им о происшедшем, а сам присел к бревенчатой стене. Поскольку шум на пристани слегка затих, ему оставалось лишь отрешенно наблюдать за развитием событий и время от времени бросать подозрительные взгляды на малолетнюю охрану, которая явно ощущала себя не в своей тарелке. Даже за толстыми досками укреплений купец чувствовал, как мурашки ползут по детским спинам, а потные ладони все сильнее сжимают деревянные ложа самострелов. И от этого ему было тоже не по себе: он знал силу этого оружия, а дрожащие руки юнцов вполне могли нажать на спуск в самый неподходящий момент.

Юсуф поймал взглядом выстроившиеся на берегу Ветлуги десятки таких же недорослей, что сейчас целились в него в прорези бойниц, и вздрогнул: «А вот им суждено погибнуть! Рано или поздно, есть у них какая-то неведомая ему цель или нет… Если сейчас они уступят, то сломаются. А если поднимут оружие против воинов наместника, то их будут уничтожать как бешеных собак! И я так и не разгадаю эту загадку…»

Юсуф неожиданно для себя сплюнул, поднялся на ноги и двинулся на пристань, не обращая внимания на препятствия, стоящие на его пути, а также направленные в спину наконечники самострелов. Шкура шкурой, но купца, как и волка, кормит нечто другое. Да и какой смысл в существовании безо всякого риска? Что сможешь вспомнить под конец жизни, если на всем ее протяжении вместо удовлетворения своего любопытства отлеживался в теплой уютной норке, превращаясь в рыхлое, безвольное существо непонятного среднего рода? Разве это достойно мужчины?

Глава 5

Столкновение

Стремглав пролетев от веси до обрыва, возвышающегося над пристанью, Тимка в самый последний момент споткнулся и лишь чудом умудрился не сверзиться с высоты нескольких метров. Тихо ругнувшись на трещину, протянувшуюся в рыхлой песчаной земле вдоль всего берега, он скинул щит на руку и упал коленом на деревянный настил, замыкая выстроившиеся на нем школьные десятки с правого фланга.

Доставать самострел из-за спины он не торопился, сначала требовалось осмотреться и понять, что происходит. Да и остальные ребята тоже пока были безоружными: плетенные из лозы щиты, кое у кого окованные полосками металла, при всем желании не могли служить угрозой, да и боевыми ножами подростки могли испугать лишь своих сверстников.

Поскольку дорожка пролегала всего в полуметре от обрыва, то Тимке все происходящее было видно как на ладони. Однако его взгляд никак не мог сфокусироваться: после мгновенной остановки кровь прилила к голове и в глазах скакали мутные радужные пятна. Тимка даже подумал, что сейчас он не смог бы достать болты из заплечной сумки, заменяющей ему колчан, не рассыпав половины из них.

Между тем на пристани царило нездоровое оживление.

У главных причалов, где стояли многочисленные булгарские лодьи, протянувшие свои голые мачты в прозрачную синь весеннего неба, остервенело носились по мосткам люди и пытались протолкнуть два судна на глубокую воду, помогая его гребцам набрать скорость.

А напротив Тимки пытался сбиться воедино ветлужский десяток охранения, слегка потрепанный в недавней кулачной баталии. Может быть, в дело было пущено даже что-то потяжелее, поскольку один из воинов стоял немного в стороне, скинув шлем и сжимая голову обеими руками, однако луж крови и признаков сечи не было.

Перед ветлужскими ратниками, которых возглавлял десятник Арефий, столпились булгарские. Они что-то доказывали, размахивая руками и показывая на ушкуй, который пытался отчалить. Обрезав канаты, судно новгородцев отходило от мостков, а сами они еще запрыгивали в него прямо с причала. По всем признаком было заметно, что люди не остыли от участия в потасовке — один ратник прихрамывал, а парочка могла похвастать порванными рубахами и ссадинами на лице.

Ушкуй уже отплыл на пару метров, когда сверху стало видно, что он не успевает выскользнуть на простор реки — лодьи извечного соперника новгородцев уже начали перекрывать им дорогу, а стоящие вдоль бортов булгарские лучники накинули тетивы и готовились к бою. Видимо, это заметили и ушкуйники, потому что раздалась властная команда, по которой весла начали суматошно грести в другую сторону, а на носу судна выстроилась волна щитов. Одновременно те новгородцы, у которых не были вздеты доспехи, стали торопливо в них обряжаться и по мере готовности выскакивать на вновь приближающийся причал.

Тимка растерянно замер. В такую заваруху вмешиваться не стоило, и ему осталось лишь толкнуть в бок расположившегося рядом Юбера:

— Юрка, как вы тут?

Неловкое пожатие плечами и слегка поникший взгляд лучше всяких слов сказали ему о том, что ничего особо важного он не пропустил. Саму же предысторию Тимка знал не хуже других: по приходе детских десятков на пристань они застали там ленивую перепалку между ак-чирмышами и ушкуйниками. Чего те не могли поделить, было неясно, но вскоре один из булгарцев заявил, что вправе потребовать досмотра ушкуя и уплаты пошлины за привезенные товары, мотивировав это тем, что новгородцы находятся на их земле. Достаточно неосмотрительное заявление расслышали многие, в том числе десяток ветлужцев, охранявший порядок на пристани и сразу поспешивший к месту конфликта.

Между тем северные торговцы в долгу не остались, красноречиво обрисовав позу, в которой они желали бы видеть всех булгарцев во главе с их сотником. Несмотря на достаточно витиеватые выражения и неразборчивое цоканье новгородцев, смысл поняли многие: претензии на здешние земли были встречены ушкуйниками не только со смехом, но и с вызовом, который не остановило даже весомое численное превосходство противника. Так долго продолжаться не могло: накалившаяся обстановка требовала разрядки, и даже мальчишкам это было понятно. Однако ветлужские ратники были слишком заняты воинами Великого Булгара, жаждущими поквитаться с Великим Новгородом, поэтому поднять тревогу в веси Тимка вызвался по своему почину.

На бегу он задавался лишь одним вопросом: зачем сюда вызвали школьников? Посланный в Болотное вестник краем уха слышал, что булгарский бей, приплывший допрашивать Алтыша, вел себя слишком по-хозяйски и будто бы объявил, что ветлужцы переходят под его покровительство. Видимо, в ответ на это воевода хотел показать подрастающих ребят во всей красе и выторговать ветлужцам лучшие условия. Правда это или нет, выяснять было некогда, да и не у кого.

Выслушав мчавшегося с известием пацана, Тимка на всякий случай сразу же ушел обряжаться в доспех, поэтому у речной заводи он встречал ребят уже в полной боевой готовности. Каждому из пришедших было больше тринадцати лет, и собранное наспех воинство состояло в основном из удмуртов и переяславцев, которых слегка разбавили наиболее подготовленными черемисами. Тимка из них был самым младшим, но это давно уже никого не волновало: в ребячьих рассказах, шепотом передаваемых из уст в уста, число уничтоженных им врагов перевалило уже десятка за полтора.

Его самого отправили в Переяславку еще вчера вечером, от греха подальше. Как только увидели перекошенное ненавистью лицо и разбитые в кровь кулаки. Тимка почти сорвался с катушек: желание возместить с лихвой все пережитое Вовкой пересиливало остальные чувства. Самое последнее, что он помнил из этого дня, — спокойное лицо Вовкиного отца, раскладывающего на столе свои врачебные инструменты, и чрезмерно ласкового Свару, который клятвенно заверял ребят, что черемисы теперь будут обучаться в общих десятках. Тогда Тимка всего лишь подумал, что таким образом можно будет держать этих ребятишек в узде, но после бесконечных размышлений сегодняшнего дня…

Теперь он считал, что если не есть из одного котла кашу, не бежать по лесным тропинкам бок о бок каждое утро и не помогать друг другу в тот момент, когда мерещится, что меч вот-вот упадет из рук, а доспех уронит тебя на землю при следующем движении… Тогда так и останешься чужим своему соседу!

Конечно, все бывает в жизни: иногда кажется, что друг тебя предал, хотя он всего лишь остался равнодушным к тебе в трудную минуту, иногда характеры сталкиваются так, что летят искры, и сосед тебе видится врагом на всю твою жизнь. Но время все расставляет по своим местам. Недруг оказывается неплохим парнем, которому в тот момент шлея попала под хвост, друг продолжает выбирать не тебя, отдавая предпочтение тем, кто, по твоему мнению, этого недостоин, а враг…

Враг растворяется ранним утром, когда над лесом встает солнце и кажется, что нет ничего прекраснее, чем свежий ветер и тающая дымка на горизонте. В этот миг появляется ощущение, что такое название нужно еще заслужить в твоих глазах, а текущие передряги ничего не значат в масштабах вечности. Такое не бывает у тринадцатилетнего мальчишки, скажете вы? А сами так жить пробовали, а?

Юбер все-таки не выдержал и шепотом поведал Тимке ту часть истории, которую тот пропустил, отправившись на доклад воеводе. Вслед за приходом какого-то разряженного бея еще десяток ак-чирмышей подошли к месту конфликта и попытались пройти на ушкуй, буквально оттеснив защитников от судна. Ветлужцы вновь успели втиснуться между сторонами, но их усилия, как и прежде, заключались лишь в том, чтобы перегородить щитами дорогу, пытаясь не допустить чреватого для всех столкновения. Новгородцы же сначала не воспринимали происходящее всерьез, думая, что все ограничится обычными словесными баталиями. Когда же они поняли, что придется уступить или, взявшись за оружие, драться с превосходящими силами противниками, то было уже поздно.

Концовку сего действия Тимка застал, и она убедила его, что поднятая в веси тревога была не напрасной: обстановка менялась в худшую сторону. И хотя булгарцы местных воинов принципиально не задирали, было понятно, что после таких попыток усмирения, а то и разгрома торговых гостей другие купцы в здравом уме сюда больше не придут. Зачем соваться в те места, где нет настоящего хозяина и можно попасть под горячую руку алчных соседей? Все это в лучшем случае означало, что ветлужцам придется пойти под Великий Булгар, а в худшем…

Тимка выбросил из головы черные мысли и попытался еще раз оценить обстановку. Для начала он взглянул на стоящие у причалов черемисские суденышки и поморщился. Большинство торговцев бестолково метались по пристани, пытаясь собрать свои вещи и отплыть от берега, хотя лишь мешали друг другу. Большого опыта в таких делах у Тимки не было, но на их месте он бросил бы скарб и тихонечко двинул в сторону, чтобы не нарваться на случайную стрелу…

Тимка качнулся вперед и оглядел своих ребят. Выстроившись в ряд на деревянном помосте, они пока не хватали в руки оружие, но шаловливые пальцы нет-нет да и проверяли лежащие в заплечных мешках самострелы. Стальные плечи лука кузнецы сумели сделать для них только в начале весны, и по большому счету мальчишки носили за плечами лишь хрупкие дорогостоящие игрушки, которые мастерили сами и из которых даже толком не научились стрелять. Однако на близкой дистанции это все-таки было грозное оружие, даже в неопытных руках.

Тем не менее уверенности школьным десяткам арбалеты не добавляли: почти у трети подростков лица были покрыты каплями пота. Кроме того, после приближения булгарских лодей с лучниками по бортам в мальчишеских глазах проявился лихорадочный блеск, да и руки юных воинов стали дрожать, вызывая частый перестук щитов. А один паренек вовсе закрыл глаза и начал молиться, подняв голову к небу и безмолвно шевеля губами! Тимка даже охнул.

«Это что, я один такой храбрый или просто слишком глупый, чтобы понять, что могу умереть? Какого черта! При первом же залпе булгарцев эти мальчиши-кибальчиши сорвутся с места и побегут назад! А затем бесславно погибнут от выстрелов в спину! С такими дрожащими руками они сейчас даже не смогут взвести самострел и наложить болт! И это после года обучения!..»

Между тем новгородцы, прикрываясь щитами, уже выбрались с ушкуя и стали выстраиваться перед кромкой воды и причальными мостками, чуть ниже по течению от детских десятков. Первый ряд вставал на колено, вжимая высокие щиты в землю, второй — цеплял тетивы на выпростанные из саадаков луки. А метрах в тридцати от них бросали якоря булгарские лодьи, поворачиваясь бортами к берегу. Гребцы втягивали весла и тоже хватались за оружие. Ушкуй, брошенный на волю ветра, из-за поднятого паруса немного мешал сторонам целиться, но течение медленно сносило его за причальные мостки, и вскоре противники могли в упор и практически без помех всаживать стрелы друг в друга.

«Похоже, сейчас начнется! Если новгородцы не сломаются или наши не отступят, то всем придет скорый и мучительный конец! Может быть, нас даже воспоют в песнях и прославят в сагах, как мучеников, пришедших на помощь беззащитным торговцам… Говорят, что добрая слава — тоже наследство, но что-то меня не прельщает такая участь!»

Тимка бросил взгляд на левый фланг и запаниковал: ак-чирмыши спокойно выстраивались на узком пространстве пристани, выставляя вперед ратников с длинными копьями и не обращая внимания на стоящих на обрыве детей. Они даже демонстративно не смотрели в их сторону, решив, что подошедшие сопляки с небольшими щитами и короткими боевыми ножами не представляют для них опасности.

«А что? Грамотно рассчитано для нашего устрашения… Пацаны надолго запомнят этот момент, особенно если кому-нибудь из нас потом придется отстирывать свои портки! Малолетние горе-вояки, блин… включая меня самого!»

Тем временем к Дмитру, который вышел на берег в одной рубахе и даже без своего любимого топора, медленно подошел булгарский сотник Бикташ, сопровождаемый охраной из четырех воинов. В отличие от других, он не стал оживленно жестикулировать в направлении новгородца, а лишь сказал несколько слов и теперь молча ожидал реакции на них. Дмитр оглянулся на Арефия и что-то спросил. Ветер снес слова в сторону, но все было понятно по полученному ответу: десятник ветлужцев сильнее вжал пятку подобранного им где-то копья в песок и наставил его на булгарцев.

«Сейчас они всей сотней навалятся на два десятка новгородцев и сомнут как нечего делать, заодно пройдясь по нашему охранению! А думать, что мы им поможем, может только наивный человек. Если булгарцы почуют опасность, то первым же делом основательно проредят наши ряды! Лучники на лодьях у них не просто так стоят!.. Так, стоп, без паники! Начинаем считать, как учили…

Сколько нас? Четыре детских десятка на обрыве, двадцать новгородцев и Арефий со своими людьми. Всего семьдесят человек, казалось бы, нехило… Однако нас, школьников, надо считать один к четырем, как говорил дядя Ваня, да и то при условии, что мы успеем взвести наши самодельные арбалетики. Сорок в итоге. А их?

На веслах, судя по всему, человек десять — пятнадцать, больше не требуется, чтобы на течении удержаться. А как на якорях закрепятся, так все они, скорее всего, присоединятся к лучникам… Пока тех набирается десятка два с половиной, остальные ратники — на пристани. Если вычесть из общей сотни, то получается, что на берегу скопилось шестьдесят закаленных воинов, хотя если посмотреть вниз, то кажется — еще больше! А если подойдут булгарские купцы со своими людьми?! Что тогда?

Вот гадство! Если мы начнем доставать самострелы, то через несколько секунд нас закидают копьями! Прямо с пристани! Подумаешь, три-четыре метра вверх! Булгарцы даже посылать людей в обход не будут, чтобы ударить с тыла! И только потом насаженный на шампуры шашлык настрогают в мясной фарш срезнями с лодей — кольчуги лишь у меня и десятников! Эх… А ведь я себе еще говорил — не поддаваться панике!

Так… А какая задача стоит? Побить булгарцев? Вроде бы нет, да и не по силам нам… Сохранить ребят и по возможности помочь Арефию! А новгородцы? А что новгородцы? Они нам кто? Так… Опять стоп! Там же Завидка и его отец…»

Тимка ударил кулаком по земле и беззвучно взвыл от боли: костяшки пальцев попали в деревянный настил.

«Ну надо же! Около веси я сам приказал Рыжему устанавливать баррикады, а здесь при первых признаках опасности веду себя как последний баран, который не желает думать! А если и… Нет! Здесь нет ям, в которых можно закрепить бревна. Не стали копать, потому что почва насквозь песчаная и осыпается при малейшем движении! Тем более обрыв… Ха! А вдоль него трещина, о которую я споткнулся! Обрушится земля или нет, если на ней как следует попрыгать? Все-таки под слоем дерна в этом месте голый песок, который может сползти до самой воды! Ну пусть не голый, а с небольшой примесью то ли ила, то ли какой-то глины, но именно из-за такого состава река быстро подмывает холм! И что это даст? Неразбериху, хаос на берегу? А потом подойдут наши вои и…

Ну да, главное в этом деле — задержать булгарцев, не допустить первой крови, после которой уже никого не остановить. Как говорила та обезьяна под деревом — что тут думать, прыгать надо! Не обрушим землю, так полезем к ним обниматься, будто только сейчас поняли, что перед нами самые близкие родственники… А что, разве это будет таким уж сильным враньем? Разве они не живут рядом с соплеменниками того же Юбера, вытесненными черемисами куда-то на восток? Могли даже и породниться за это время… По крайней мере, кто-то из десятка Арефия вполне сносно общался на своем языке с кем-то из этих ак-чирмышей, я сам был свидетелем. Эх, опять меня не туда занесло! Нужно рассуждать про наши половецкие пляски…

Как мы будем выглядеть со стороны? Как толпа придурков, прыгающая на обрыве? Пусть так, дядя Ваня всегда говорил, что хоть скоморохом пляши перед противником, лишь бы это тебе в итоге помогло. Однако боюсь, что нас все-таки могут для острастки закидать копьями, когда до них дойдет, что мы собираемся сделать… Как бы это обставить, чтобы никто ничего не понял?»

Между тем ак-чирмыши начали движение, собираясь выжать новгородцев и их ветлужских защитников вдоль обрыва в сторону дальних причальных мостков, откуда суетливо убегали на водный простор утлые лодки черемисских торговцев. Дальше узкая полоска песчаного берега истончалась, а обрыв шел на возвышение, доходя до восьми-девяти метров в высоту. Именно здесь холм подмывался глубокой водой, поэтому сюда новгородцы в тяжелых доспехах отступить могли только в том случае, если хотели бесславно покончить жизнь самоубийством. Им оставался лишь один путь, чтобы избежать столкновения, — бросить тяжелые щиты и забраться вверх, к выстроившимся на еще невысоком обрыве мальчишкам, потому что пологий выход с причала был сразу перекрыт наступающими на них ратниками.

Такая дорога таила в себе опасность получить стрелу в незащищенную спину, однако оставалась возможность, что они удостоятся не слитного залпа со стороны булгарских лодей, а лишь раскатов дружного хохота и язвительных выкриков удовлетворенного противника. Новгородцы не стали испытывать судьбу и не пожелали делаться посмешищем — они остались на месте.

Между тем стоящие перед Дмитром и ветлужцами булгарцы, почувствовав за своими спинами силу в лице всех своих соратников, решили усилить нажим. Один из них потащил из ножен саблю и попытался ткнуть ею в новгородца. Скорее он хотел его отодвинуть, чем нанести какую-то рану, но выбитый пинком клинок ушел по дуге в направлении реки, а сам воин от мощного толчка полетел к своим товарищам. На мгновение на речном берегу установилась тишина, а потом в Дмитра полетели два щита, первый из которых он пропустил, отодвинувшись в сторону, а второй сбил ударом кулака на землю.

Тяжелые окованные круги взрыхлили песок и закопались в него чуть ли не на треть, вызвав явную досаду у булгарцев. Но никаких дальнейших действий они предпринимать не стали, молчаливо взирая на своего сотника в ожидании разрешения пустить кровь чересчур ретивому воину. А вот у Дмитра оба нападения вызвали настоящую ярость, однако прежде чем предъявить миру свой ответ на столь агрессивные поступки, он все-таки потратил пару мгновений на то, чтобы отдать последние поручения:

— Мстиша, уходите! Арефий, воздай мне хвалу напоследок! По-вашему!

Ветлужцы потащили оружие из ножен и мощно ударили в свои окованные щиты. Новгородец явно шел во все тяжкие, переходя из защиты в нападение. У каждого есть право ответить на оскорбление или поднятый на тебя клинок, и безоружный Дмитр сделал свой выбор, являлось это глупостью или нет. Кроме того, такое развитие событий еще оставляло малую лазейку для обеих сторон трактовать все это как поединок между отдельными воинами, а не как общее столкновение. Уважение к такому шагу проявили даже ак-чирмыши, замерев в ожидании, когда тот сделает первый шаг в небытие или к славе.

Поняв, что другого момента у него не будет, Тимка шагнул за спины друзей и призывно свистнул Мстише, также отступившему назад и собирающемуся выполнить отданный приказ. Увидев взволнованное лицо друга, тот замер и всмотрелся в пантомиму, которую пытался ему показать приятель. Тимка поочередно указывал на трещину, стучал по вновь скинутому на руку щиту и подскакивал на месте, вызывая недоумение у стоящих рядом подростков. Кричать он не рисковал, а сам Мстиша был метрах в тридцати и не мог разглядеть в деталях то, на что ему показывали. Однако предводитель ветлужских пацанов не был бы самим собой, если бы в нерешительности раздумывал, выполнять ему приказ школьного учителя или разбираться в дружеских выкрутасах. Согласно кивнув, он громко выкрикнул:

— Исполнять Тимкины команды!

Еще через несколько мгновений недоумевающие поначалу подростки присоединились к десятку Арефия, провожающему на бой Дмитра. Однако, в отличие от взрослых ветлужцев, мальчишки не только били боевыми ножами в свои плетеные щиты, почти ни у кого не звенящие под ударами. Словно показывая, что исходящие от их оружия звуки не соответствуют моменту, они начали громко вскрикивать через короткие промежутки времени и разом подскакивать на гулком деревянном помосте, внося свою лепту в нарастающую на берегу какофонию.

В ответ на столь бессмысленную браваду Дмитр окинул их сожалеющим взглядом, однако новых приказов отдавать не стал, а неторопливо пошел на булгарцев, заранее подхватив оба валяющихся на песке щита.

— Что, сучьи дети?! Свежатинки захотели!

Бросившись перекатом на землю, он возник уже посредине пятерых ак-чирмышей, которые недавно попробовали его на крепость и не успели отступить за частокол своих копий. Двое из них тут же свалились на землю, отброшенные резким движением его рук, но остальные мгновенно атаковали новгородца. Сабельный клинок и обух топора, одновременно обрушившиеся на него, он отклонил округлым умбоном в сторону, сразу же пробив ногой по голени одному из булгарцев. Пока тот падал на землю, Дмитр успел задеть второго краем щита по шлему и сдвинулся вперед, чтобы добить оглушенного воина ударом локтя. Однако сзади мелькнула размазанная по песку тень, и скользящий удар голоменью меча по темечку отправил новгородца на песок, с которого он больше не смог подняться, окрашивая его тонкой струйкой крови из рассеченной головы.

Справившийся с ним сотник удовлетворенно хмыкнул и с некоторой долей восхищения осмотрел распростертое тело столь могучего противника. Однако это продолжалось недолго: через мгновение Бикташ вскинул глаза вверх и что-то прокричал своим воинам. После его слов несколько ак-чирмышей в конце колонны сорвались с места и стали подниматься по пологому подъему, обходя по дуге детские десятки, еще продолжающие бесноваться на обрыве, несмотря на то что новгородец был уже повержен. Сотник же махнул рукой выстроившимся шеренгам своих копейщиков: первый ряд дрогнул, сомкнул щиты и вновь пришел в движение.

Однако не прошло и пары секунд, как возобновившейся атаке пришел конец: под треск ломающегося дерева возвышающийся рядом откос ринулся воинам навстречу, и лавина рыхлой почвы обрушилась на крайние ряды булгарцев, не ожидающих такой подлости от земной стихии. Язык мокрого песка, несущий на себе остатки помоста вкупе с орущими подростками, добежал до уреза воды и опрокинул ак-чирмышей с берега прямо в холодную реку, сломав их строй и похоронив под собой нескольких человек, не успевших вовремя среагировать на буйство природы.

На некоторое время все вокруг замерли, пытаясь осознать увиденное. Однако после резких окриков Мстиши, с самого начала ожидавшего чего-то подобного, и прыжков оставшихся на гребне обрыва мальчишек вниз остальные устремились вслед за ними. Причем разгребать завалы кинулись все поголовно, включая новгородцев и булгарцев. Вернулись даже те из ак-чирмышей, кто вначале бросился в обход детских десятков, хотя они и не смогли пробиться к месту небольшого природного катаклизма.

Значительного урона обрушившийся склон не нанес: он только вытеснил на протяжении нескольких метров всех наступающих воинов на мелководье, однако пятеро из них, включая сотника, оказались сбиты с ног и погребены под слоем мокрого песка. С ними был засыпан поверженный Дмитр, а также около десятка подростков, съехавших с кручи на оторвавшейся и развалившейся по пути деревянной дорожке. Правда, большей частью мальчишки остались наверху этой импровизированной кучи, однако помост при падении перевернулся, и от его удара досталось многим из них.

И тем не менее не так-то просто разгрести несколько десятков кубометров земли, пусть даже рыхлой и песчаной. Однако беда со стороны и у врагов может вызвать сплочение, так что рабочей силы хватало, никто не разбирался, вытаскивает он из завала своего или чужого. Почву стаскивали прямо в воду: кто-то пытался отбрасывать ее голыми руками, кто-то нагребал землю на подставленные щиты и вываливал поодаль. В любом случае, распри были забыты и через некоторое время все пострадавшие вновь явлены на свет божий. На удивление никто не задохнулся, и лишь бесчувственного Дмитра Арефий попытался откачивать будто утопленника, пока ему не показалось, что тот задышал нормально.

Так что все закончилось без последствий и буквально за считаные минуты. Однако как только операция спасения была завершена, начались поиски виноватого. Случилось это после окрика с одного из булгарских судов, уже застывших на якорях параллельно берегу, а занялся этим лично Бикташ, немного помятый от пережитого, но все еще пытающийся выполнить отданный приказ. Мешающиеся под ногами мальчишки тут же полетели в воду, сопровождаемые пинками и зуботычинами, а самого Тимку кто-то прижал к земле, явно преследуя цель поживиться доспехами, пока на берегу царит такая суматоха. Одновременно на сгрудившихся новгородцев вновь были наставлены копья.

— А ну, не тронь моих людей, сотник! Не растил, не поил, а воспитывать берешься?!

На громкий голос, раздавшийся с обрыва, из-за царившего на берегу беспорядка многие даже не обратили бы внимания, однако ветлужцы встретили его таким воплем радости, что это вызвало короткую оторопь как у булгарцев, так и у новгородцев. А после того, как охранный десяток отсалютовал клинками в направлении появившейся фигуры, а какой-то пацан в порыве энтузиазма стал подпрыгивать на мелководье, разбрызгивая вокруг фонтаны мутной воды, еще толком не начавшие продвигаться вперед ак-чирмыши вновь настороженно замерли. Без приказа, третий раз за короткий промежуток времени, и вновь они не получили ни одного окрика от своего еще не совсем оклемавшегося сотника.

Наверное, единственными, кто не поддался общим эмоциям в этот миг, были стоявший на коленях Тимка и пленивший его булгарец. Воин внимательно следил, чтобы такая знатная добыча от него не убежала, и поторапливал ее снимать с себя боевое облачение, слегка прижимая холодный клинок к оголенному животу жертвы. Тимка даже не пытался одернуть задранный поддоспешник и обреченно стаскивал кольчугу, стараясь не делать резких движений. После падения с кручи и удара по шлему бревном голова у него была словно наполнена ватой, а перед глазами все кружилось, так что сил хоть на какое-то сопротивление почти не осталось.

В итоге доспех с него был сдернут, а сам он вновь уложен лицом в песок и прижат для верности ногой. В первый момент Тимка попытался вывернуться, чтобы понаблюдать за происходящим, однако клинок около шеи заставил его застыть в неудобном положении. И тем не менее слышал он практически все, хотя видел немногое. Зато это немногое было лицом стоящего около уреза воды булгарского сотника.

Новая заминка ак-чирмышей на этот раз крайне озадачила предводителя угров, однако повертев головой по сторонам, тот не увидел ничего, что не позволило бы ему надежно контролировать ситуацию. Изумление к нему пришло мгновением позже, когда Бикташ заметил, что вся ветлужская мелочь, до этого спихнутая в воду или путающаяся под ногами, полезла вверх по склону. Мальчишки даже не обращали внимания на тычки и подзатыльники булгарцев, иногда протискиваясь к своей цели прямо через их неплотные ряды. Те, кто уже успел залезть на обрыв, выстраивались вдоль протянутой в сторону руки стоящего там человека и старались плотно прикрыться немногочисленными сохранившимися щитами. На такой вызов сотнику угров все-таки пришлось отреагировать.

— И что же ты мне сделаешь? — выдавил Бикташ, узнавая в подошедшем местного полусотника, которого еще совсем недавно слушал в гостях у воеводы. Сплюнув под ноги, он махнул рукой, призывая воинов за своей спиной опустить копья и приблизиться, а потом указал на ветлужских подростков: — Неужели своим сосункам пожалуешься, дабы они меня наказали?

— Заговорю до смерти! — мгновенно услышал он насмешливый ответ. — Ты думаешь, почему все радуются? В ожидании того потока красноречия, который я отсюда вывалю на твою несчастную голову. Когда им еще выпадет возможность посмеяться? Кстати, чего тебе надо от новгородцев? Может, решим этот вопрос полюбовно?

— Говори со мной, ульчиец! — донесся хриплый возглас от лодей. На носу одной из них появился Масгут и ощерился в недоброй улыбке. — Мне нужно проверить, есть ли у них железо. Если есть, то часть их товара я возьму как плату за провоз по нашим землям. А если ничего нет… Тогда я возьму что-нибудь другое! Например, виру с твоей веси за то, что ты меня обманул. И возьму гораздо больше, чем ты мне заплатил бы по доброй воле!

— Не тебе со мной тягаться в словоблудии, Масгут. Я всего лишь сказал тебе, что железо приходит к нам через новгородцев. Но этот купец не имеет к данному факту никакого отношения. В любом случае ты прямо сейчас можешь проверить его ушкуй, но вряд ли там есть какой-нибудь товар: он пришел за своим сыном… Ты извини меня, Костянтин Дмитрич, за своеволие, но я обещаю возместить любой нанесенный тебе урон! Что бы ни украли у тебя, по одному лишь твоему слову!

— Добре! — донеслось от новгородцев. — Сочтемся!

— Ты меня смеешь обвинять в татьбе, ульчиец?! — почти одновременно с этим возгласом вскрикнул на лодье булгарец. — Так прикажешь тебя понимать?! Я беру лишь свое по праву!..

— Я обвиняю тебя в отравлении Алтыша, бывшего буртасского десятника, который обучал воинов в нашей воинской школе! — Данные слова вызвали ропот у ветлужцев, но полусотник поднял руку, чтобы унять его, и продолжил свою речь: — Это ты тоже сделал по праву?! Или скажешь, что не поил его часом раньше заморским вином, а?! Я узнал о случившемся одновременно с купцами, что пришли в нашу весь вместе с тобой. И они подтвердили, что ты заранее замыслил подпоить его! А где лучше всего спрятать яд, а?! В вине! Кто отравил половецкого хана Аепу? Вы! Сделав раз, разве не захочется такое повторить?! Избавиться от нежеланного свидетеля чьих-то грязных делишек! Я уверен в твоей вине, так что, пока ты не согласишься предстать перед нашим копным судом за свое злодеяние, ноги твоей не будет на нашей земле или лодье новгородцев! Пусть твой сотник перетряхнет хоть все это судно, но тебе сюда ходу больше нет! Кстати, передай своему наместнику: согласимся ли мы на его условия или нет, но без нашего справедливого суда над тобой он не получит даже мелкой монетки!

— Ты лжешь! Как ты смеешь меня обвинять в таком пагубном деянии?!.. — В первый момент лишь одно удивление отразилось на лице Масгута, однако спустя мгновение он вновь позволил ярости овладеть собой. — Бикташ! Если он произнесет еще хоть одно слово…

— Туда смотри, Бикташ! — заглушил негодующий возглас Масгута ветлужский полусотник, указывая рукой вверх по течению реки. — Стоит кому-то из вас сделать неосторожный шаг, как начнется бойня, после которой от твоей сотни останутся рожки да ножки! А мои сосунки, над которыми ты смеялся, уже зарядили свои самострелы и готовы проткнуть доспехи твоих воев, как старую ветошь! Не поверишь, одного их залпа хватит, чтобы уполовинить все твое войско на берегу! У вас не броня, а какое-то недоразумение…

Выплюнув песок изо рта, Тимка все-таки изогнул голову еще больше и внимательно скосил глаза вбок. Булгарский сотник сначала с недоверием взглянул на показавшиеся из-за плетеных щитов подростков арбалеты с наложенными болтами и лишь потом шагнул на мелководье, чтобы заглянуть за спины своим воинам. Выше по течению, из речной протоки на ветлужский простор выплывали три лодьи, одна за другой. Над бортами с луками в руках строились те воины ветлужцев, кто был не занят греблей, и их было немало. В отличие от подростков с самострелами, они действительно представляли для его сотни большую проблему. Даже если бы сейчас Бикташ скомандовал атаку и снес новгородцев вместе с местным воинством в реку, новой стычки ему было не избежать.

Казавшиеся ему малочисленными ветлужцы, засветившие свои охранные десятки лишь на пристани и на торгу и, быть может, скрывающие в лесу еще около двадцати или тридцати воинов, оказались чуть-чуть сильнее. И это уравновесило их силы с булгарскими в тот момент, когда те этого не ожидали.

Бикташ вновь обратил свой взор на ветлужского полусотника, но внезапно заметил еще одного человека. Купец Юсуф стоял чуть поодаль и молча наблюдал за действиями своих соплеменников. Поймав взгляд сотника, он отрицательно повел головой, подтверждая его мысли, что подмоги с этой стороны не будет.

— Бикташ, — не очень громко окликнул ветлужский полусотник своего противника, тоже весьма цепко следя за поворотами его головы. — Ты знаешь, что самое ценное у нас? Нет? Как ни странно это будет выглядеть, именно вот эти мальчишки с самострелами… За жизнь любого я не задумываясь отдам приказ сражаться до последнего, хотя и потеряю в результате больше. Кстати, твои люди сейчас удерживают двоих из них. А с одного твой воин даже успел содрать кольчугу… Из-за такой мелочовки я с тобой ссориться не собираюсь, да и мальчишке я обязательно выдам другой доспех. Но ты же понимаешь, что стоит спустить кому-нибудь одну обиду, как он тут же попытается нанести другую?

— Это наша добыча по праву! — вскипел булгарский сотник, отчего незаметный прежде акцент стал коверкать слова почти до неузнаваемости и до слушателей долетали в целостности лишь некоторые фразы. — Чем, ты думаешь, живут мои вои и их семьи?.. Где они могут взять доброе оружие и доспехи для дальнего похода? Купить? Ты смеешься?.. Или вы научились выращивать железо на своих огородных грядках?! Так мы у вас его купим по цене репы! По два дирхема за воз!

Чем дальше распалялся Бикташ, тем больше Тимке казалось, что его неожиданный гнев был лишь пылевой завесой, за которой он скрывал свои тщетные попытки выхода из создавшегося положения. По незаметному движению его пальцев булгарцы уже перестраивались на пристани, в то время как обе их лодьи, держащие до этого момента новгородцев под прицелом своих лучников, резво уходили на стремнину. Видимо, всю шаткость положения осознавал и полусотник, поэтому он не стал задерживаться с ответом: надавить на противоположную сторону и не дать ей опомниться было сейчас важно как никогда.

— Грядках не грядках, но татьбой и разбоем мы гнушаемся, да и малолетних детишек не обижаем!.. Ладно, за такую мелкую обиду мы когда-нибудь в другой раз спросим, однако коль вы так относитесь к чужому имуществу, то на лодью новгородцев вам вход заказан, как и Масгуту! — Заметив, что булгарский сотник до белизны стиснул руку на оголовье своего меча, ветлужец повысил голос: — А сейчас ты бы лучше перевел своим людям, что у нас каждый ратник получает полный железный доспех! Каждый! И скоро вы сможете разглядеть сей факт воочию на наших лодьях! А оплачивает он его лишь кровью, когда встает на защиту своей земли. И очень часто это кровь чужая, поскольку защищен он получше некоторых! Так что если вы будете сейчас упорствовать в стремлении побыть у нас хозяевами, то эту плату мы целиком и полностью возьмем с вас! А новгородцы нам в этом помогут! Я знаю, что вы еще придете, но сейчас вам придется довольствоваться отобранной у ребенка кольчугой! Будет потом чем похваляться! Сто мужей на одного младенца, едрыть вас в кочерыжку!.. Уходите, пока мы еще отпускаем вас с миром!

После того как нога с его шеи исчезла, Тимка тяжело поднялся и, слегка пошатываясь, исподлобья посмотрел на булгарского сотника. Тот буквально секунду назад мановением пальцев освободил обоих ребят из плена и отдал своим воинам приказ о погрузке и отплытии. Теперь он задумчиво глядел себе под ноги и почти не слушал редкие крики своего предводителя, ярящегося на лодье. Нет, вряд ли сотник напрямую нарушил приказ Масгута, но перед принятием решения диалог между ними был весьма бурным и красноречивым, хотя без перевода и непонятным.

«Ничего, может быть, потом кто-нибудь перескажет… Интересно, что перевесило в решении Бикташа не связываться с нами? Боязнь жестокой сечи, после которой мало кто ушел бы с поля боя, или то, что все его воины из одного племени, за которое он в ответе? Может быть, даже из одного большого рода, как говорил Арефий? Легко посылать на смерть чужого человека, а попробуй это сделать со своим родичем, да еще непонятно из-за чего!

Кстати, это мы их зовем булгарцами, а они себя наверняка ими не считают. Десять лет службы не могут изменить даже все привычки человека, не говоря уже о традициях. Тем более на земле они до сих пор живут одним родом, да и лямку тащат в сотне вместе со своими соплеменниками… Да, скорее всего для них Масгут такой же инородец, как и мы. Ради его прихотей сотник не будет рисковать своими воинами, да и сами они его в обиду булгарскому губернатору не дадут… Или как там его называют? Наместнику?»

— Э! Стой! — спохватился Тимка, видя, как пленивший его воин начинает сворачивать на песке кольчужный доспех, чтобы унести его с собой. — Куда ты его потащил?

Пошарив по карманам, он с облегчением нащупал серебряную гривну и протянул ее булгарцу, указывая пальцем на кольчугу. Почему-то появилась уверенность, что под пристальными взглядами с обрыва и ветлужских лодей такой обмен пройдет относительно честно, если вообще можно было говорить о справедливости и уместности в отношении этой сделки.

Речь шла, конечно, не о том, что за товар была предложена половина от его настоящей цены. Данный факт вполне объяснялся тем, что доспех был специально подогнан под тщедушную фигуру подростка и явно не налез бы на нового владельца без дорогостоящей подгонки. Суть была в том, что всего лишь несколько минут назад кольчуга была личной собственностью Тимки и ее с него безжалостно и прилюдно содрали, после чего отказались вернуть назад. Можно было посетовать: о времена, о нравы!.. И оставить все как есть. Тем более добро было казенным, а с учетом обстоятельств его вряд ли попрекнули бы столь существенной потерей. Но он решил поступить по-другому.

После разгрома буртасов и дележа их доспехов Тимке объяснили на пальцах, что всем ветлужцам немыслимо повезло. И дело было даже не в том, что само поражение пришлых воинов являлось невероятным событием. Причина была в огромном богатстве, неожиданно «свалившемся» на захудалую весь и позволившем им выжить в этом неспокойном мире.

Сам тот факт, что в железных доспехах щеголяло большинство поверженных степняков, был абсолютно фантастическим. Даже при условии, что наниматель, если он существовал, проявил доселе не слыханную щедрость, а в разбойную ватагу попали лишь умудренные жизненным опытом и соответствующим возрастом ратники, уже имеющие к тому времени средства на такую роскошь…

В той же процветающей ремеслами Булгарии редкое воинское подразделение, включая курсыбай, состоящий из одних профессиональных вояк, могло похвастаться такими достижениями. Если в нем двое из трех человек носили сплошные брони, а не просто нашитые на кожаную подкладку железные пластины, то оно уже считалось несокрушимым. А в более бедном Суздале и один такой ратник на целый десяток был за диковинку! Отчасти поэтому авторитет полусотника вознесся на небывалую высоту. Люди считали, что Иван был наделен от рождения такой удачей, что одно лишь присутствие рядом с ним должно было благотворно сказаться и на них самих.

Однако главным результатом стычки с буртасами было не богатство само по себе, а тот факт, что доставшиеся ветлужцам доспехи было невозможно купить, даже если кто-нибудь и выделил бы на это огромные средства. Их можно было добыть только в бою. Одной из причин этого являлось обычное нежелание любого государственного образования вооружать кого-нибудь, кроме своих людей. Другая заключалась в том, что труд по изготовлению доспеха занимал у кольчужных дел мастера около двух лет.

В первый год он всего лишь делал проволоку из мягкого железа. При этом ему нередко приходилось сначала найти и добыть руду, а потом получить в горне крицу — пористый металлический слиток, который еще следовало проковать. Второй же год мастер тратил на то, чтобы сбить мелкими клепками двадцать тысяч разомкнутых проволочных колечек в единое целое. Для обычного плетения половина из них сваривались, а концы каждого второго приходилось расплющивать и пробивать там маленькие отверстия. И только после этого можно было вставлять подготовленное таким образом кольцо в четыре сплошных и вхолодную расклепывать его молотком. Ювелирная работа, учитывая размеры и толщину заготовок! И лишь после такого тяжкого чернового труда кольчугу чистили и шлифовали до блеска, отчего она начинала сверкать «яко вода солнцу светло сияющу».

Местные кузнецы с этим справиться не могли, и поэтому подгонка подростковых кольчуг заключалась в отсекании лишних кусков у наиболее неказистых из них и соединении образовавшихся дыр кусками проволоки. Топорно? Да. Но угры и таким не обладали! Иначе их сотник, наблюдая за приближающейся одоспешенной ратью ветлужцев, не кидал бы вокруг взгляды загнанного за красные флажки хищника.

— На! Держи! — Тимка насильно сунул в руки своего обидчика кусок серебра и заплетающимся языком начал растолковывать не понимающему его воину причину своего поступка: — Не зря же мы вписали в наши заветы, что деньги это зло! Нужное, конечно, но все-таки зло! Копишь их, копишь, как говорил мой батя, а потом бац!.. И вторая смена! В смысле жизнь прошла, а денег как не было, так и нет… А если и есть, то в могилу их с собой не заберешь! Вот и бери это зло себе… Только быстрее, пока я не передумал!

Как только ак-чирмыш почувствовал в своих руках весомый денежный эквивалент, его напряженный взгляд слегка потеплел, и он ногой отбросил сверток с кольчугой от себя, молча уйдя прочь. На взъерошенного мальчишку, что-то настойчиво ему внушающего, он даже не посмотрел.

— То-то же!

В глазах ощутимо потемнело, и Тимка опустился на мокрый песок, стараясь унять дрожь внезапно заколотившегося сердца и дожидаясь, когда набегающая волна смочит его озябшую руку. Чтобы не упустить тонкую нить, держащую его сознание на плаву, он протер себе лицо и продолжил вещать в пустоту, не замечая, что стоящий рядом булгарский сотник уже очнулся от своих мыслей и теперь настороженно к нему прислушивается.

— Быть может, доспех мне и выдадут, однако вновь начнется морока с его подгонкой, да и когда это еще случится? Через несколько месяцев, а то и лет? Ведь осенью опять незваных гостей встречать… Идут и идут, будто им тут медом намазано! Ох…

Чуть-чуть покачнувшись, он закатил глаза и завалился на бок, в последнем усилии протянув руку к матово поблескивающей на солнце кольчатой броне.

Глава 6

Схватить удачу за хвост

— Загнал ты меня совсем, Микулка! — Прежде чем нырнуть в низенькую дверь баньки, примостившейся на самом краю усадьбы, Вячеслав оперся на стену и шумно перевел дух. — Фу!.. Да еще и глаз мне чуть не выколол!

— Не… Разве это загнал, Вячеслав Володимирыч! Вот если бы мы на своих двоих бежали, а то на конях, да еще по утоптанной тропе! Да и ветку ту не я же нагнул! Кабы вы были поменьше росточком…

— Да кабы не бессонная ночь… Уф-ф-ф, все, отдохнул, пора и за дело приниматься! А ты пока лошадок выгуляй, торопыга! — Лекарь прервал свою короткую передышку и дернул плотно прикрытую дверь, разрезавшую пространство резким, протяжным стоном. Нырнув в полутемный предбанник, озаренный почти прогоревшей лучиной, он пристально вгляделся в замершие на мгновение тени. — Так… А кто это тут расселся, будто девицы на выданье? Медсестры где должны быть по боевому расписанию? Ак-чирмыши замятню на пристани устроили, а вы тут прохлаждаетесь!

С лавки, расположенной около дальней стены, взметнулись несколько хрупких фигур, одна из них тут же выступила вперед, и мягкий голос с укоризной прервал несправедливо устроенный разнос.

— Ужель виновны мы в том, что нас сюда выгнали, дядя Слава? Да и нет тревоги в веси: булгарские вои уже давненько ушли, одни лишь купеческие людишки остались. — Радка поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и продолжила свой отчет: — Кроме Дмитра, раненых у нас нет, одни синяки, шишки, да этот… потравленный. Вот с ним морока была… Ну да ничего, справляемся, вот только он постоянно засыпает, так что приходится его каждый раз тормошить, чтобы он утробу свою изверг после нашего питья.

— А почему выгнали?

— Так знахарка там колдует!

— Колдует? И травяным настоем вокруг брызгает? Ладно, Юбер Чабъя такого попусту делать не будет, народная гомеопатия в действии… Тогда поспешаем не торопясь! — Вячеслав сбросил седельные сумки на пол и неожиданно встрепенулся: — А с Дмитром что? В сознании?

— Не… Как очи смежил после удара по темечку, так и не раскрывает их.

— Очи, говоришь, не веки… Поэтично. А если ближе к делу?

— Рану промыли, заштопали, но его самого переносить не стали, дабы побитую голову не тревожить. Мыслю, что у него… э-э-э… сотрясение, а уж остальное в руках Господа и будет ясно, как только он очнется. Девок я с ним оставила, позаботятся об остальном…

— Сказала бы воям, чтобы носилки соорудили!

— Вряд ли они на девчачьи слова обратят свой слух…

Вячеслав на миг задумался, прекратив распаковывать в предбаннике берестяные коробки со связками трав, но решительно мотнул головой:

— Да нет, тебя послушали бы! После того как ты им себя в деле показала, они почти ко всем вам с вежеством относятся и даже сестричками величают. Только потом почему-то многозначительно помалкивают… Слово «милосердие» выучить не могут?

— Скорее слово «смерть» всуе не поминают… — смутилась Радка и стала неловко оправдываться: — Это потому, что наша участь отгонять ее от них после боя… да и во время его тоже. Тимка постарался! Наплел Сваре с три короба, и теперь мы с подругами для воев как бы под покровительством рожаниц, делаем почти то же самое, что и они…

— Ах вот оно что!.. — хохотнул Вячеслав, продолжая рыться в своих коробках. — Путаете покутные нити или распутываете? А сама ты кем себя считаешь? Долей или Недолей? Жизнью или Смертью?

— То одной, то другой… — язвительно ответила самопровозглашенная богиня в сером девичьем платье и украдкой от лекаря показала ему язык, явно сердясь за такое сравнение. — Кому-то распутываю, а кому-то и путаю напрочь, дабы смертушка его не узрела.

— Да, Тимка та еще оторва! Чтобы к тебе уважения добавить, мог и такую аналогию с рожаницами провести… Представляю себе, как он это для ратников вывел! Женщины дают нам жизнь, а особо одаренные вольны ею играться, потому что своими знаниями способны вновь связать узелок у внезапно оборвавшейся нити. Только Смерть одна, а вас много, и вы все ее сестры, стоящие рядом у ткацкого станка и не дающие ей портить полотно уходом за грань самых храбрых и могучих! Жизненные силы в самом естественном их женском воплощении, плетущие узор нашей судьбы! Сестры самой Смерти! Красиво… Смертельно красиво! Эх… — Вячеслав неожиданно замер над одним из коробов и тихо ругнулся: — Ну Микулка! Ну олух! Говорил же, класть с другой полки! Ладно, я сам виноват!

— Сгонять в дом деда Любима? — тут же нашлась Радка.

— Вам другие дела найдутся! Вот вы… сестрички! — Вячеслав многозначительно выделил последнее слово, заставив даже в полумраке предбанника побледнеть Радкиных подружек. — Одна пулей за молоком, пару крынок захвати. Уже принесла? Тогда за яйцами, будешь отделять белок, а вторая… ты за Микулкой, а потом подружке помоги! Быстро! Ты же, Радка, пока мне о больном поведай!

— Лишь теплой водой поили и заставляли тошниться, — поморщилась та, выслушав мерзкий скрип хлопнувшей за девчатами двери. — А до этого толченым костным углем накормили, как смогли.

— Воду подсолили, чтобы кишечник запереть?

— Нет, не догадались…

— Может быть, и хорошо… Кто знает, как соль может с ядом взаимодействовать. Симптомы?

— Слюна обильно текла, а еще он жалился на привкус во рту и жжение в глотке.

— Рвотные массы?

— Э-э-э… что-то беловатое, иной раз кровь. Но очень плохо утроба из него порчу отпускает, никак у нас не получается ему как следует кишки промыть. А еще у него боли в животе, ну… колики! А сам он сильно слаб, все время потеет, и этот… пульс едва бьется.

— Молодец, запомнила! При сильных болях опий дадим, а вот как лечить… Что он до этого употреблял внутрь, кроме вина булгарского?

— Не ведаем. Трудно его разговорить, на язык слишком тяжел.

— Ладно, тогда будем стандартными средствами… Жалко, что чая нет!

— А что это за снадобье?

— Растение, из которого готовят исконный русский напиток! А встречается оно… сейчас только в Китае, наверное, — вновь хохотнул Вячеслав. — В его листьях содержится танин, под воздействием которого многие яды выпадают в осадок. Но мы его заменим другими обволакивающими средствами… тем же взбитым белком!

— Ой, забыла сказать! Знахарка настояла в твоем вине мяту и семена репы, но дать не успела, да и мы отговаривали. Правильно?

— Не знаю, Радка, не знаю…

— А у булгарцев яды, верно, жуткие, да?

— Угу, и не только у них. Да дело не в том, что они такие страшные, а в том, что мы в противоядиях ни бельмеса…

Дверь в предбанник на этот раз открылась совершенно бесшумно, и в проем просунулась ехидная физиономия Микулки.

— Девки говорят, что вы тут без меня никак?

— Главное, что девки без тебя… о-го-го как! Обходятся, короче, малолетка несчастный! — зашипела на него Радка. — Заходи быстрей!

— Это пока обходятся! — невозмутимо ответил тот и без звука втиснулся внутрь. — Дайте только срок!

— Так, Микулка, все зависит от быстроты твоих ног! — торопливо прервал его Вячеслав, скользя взглядом по полкам, в избытке развешанным в тесном помещении. — Сначала дуешь за булгарскими купцами и просишь о помощи. Вдруг какой совет дадут? Потом… потом в весь за Григорием, которого мы из донских степей привели. Он тоже много чего на свете видел. А между делом найди какого-нибудь бездельника, и пусть этот кто-то птицей мчится в дом Любима за моими припасами! В сенях два берестяных короба стоят, не промахнется! Скажешь, что это распоряжение лекаря, или даже на воеводу сошлешься, под мою ответственность! Все, беги!

Сразу после стремительного исчезновения мальчишки за банной дверью послышалась какая-то возня и тихий, успокаивающий голос знахарки. Вячеслав задумчиво повертел в руках крынку с молоком, подхваченную с одной из полок, и перевел взгляд на стоящую там же плошку, наполненную до краев тягучей белесой жидкостью.

— А это что у вас?

— Это? Это не наше, дядя Слав!.. Ой, да это же жидкое мыло! Самое лучшее, белое! Его сюда Вовка еще вчера прислал по просьбе Улины.

— Хм… Слушай, а им ведь не только моются, оно является достаточно эффективным рвотным. А еще, насколько у меня отложилось в памяти, для нейтрализации некоторых ядов белое мыло даже лучше яичного белка!.. — Вячеслав подхватил обеими руками все емкости, найденные на полках предбанника, и кивнул Радке на дверную ручку. — Ну, что ждешь, сестричка?.. Открывай и за мной! Спасать человека будем!

Кратковременный полет закончился жестко. Рот наполнился чем-то липким и горячим, а ободранная о высохшую на пригорке землю ладонь стала саднить и покрылась мелкими капельками крови, сразу перемешавшимися с налипшей пылью. Привычно вылизав поврежденную кожу, Микулка сплюнул красный ошметок в грязную придорожную траву и попытался подняться. Острая боль прокатилась от ступни вверх и заставила его замереть в неестественной позе…

«Мало того что язык прикусил, так еще и вывих? Так не вовремя!»

Он попробовал вновь ступить на подвернувшуюся по дороге ногу и поморщился. Даже идти было трудно, а уж бежать…

«И угораздило же меня так неудачно наступить на этот камень! Ведь почти добрался до веси… Ох, попаду в руки лечца, достанется мне так, что даже папка не поможет! Точнее, жа́ру мне задаст не он сам, а мелкое бабское отродье вокруг него! Этим перестаркам уже по дюжине лет от роду и даже больше! Почти все первую кровь уронили, замуж пора, а им бы все с куклами тешиться! Стоило мне зимой застудиться, как они сразу набежали и учинили «смотрение уринное в стекляницах, смеяние зубов и ступание ног», а потом стали пичкать горькими отварами… Пришлось зажать одну слишком смешливую в уголке да всыпать розгами! А то, что я нелестными словами прошелся по ее плоской груди, так за дело! Еще ничего не выросло, а уже с другими тетешкается, будто у нее своих малых деток пруд пруди!

Теперь все девки мне проходу не дают и при каждом удобном случае скалятся… Мол, мал еще, да женилка не выросла. Да я прошлым летом через такое прошел! И огонь и воду… Недавно даже крепкое лекарское зелье на язык попробовал, а оно посильнее выдержанного меда будет! А они и тут на смех подняли! Врешь, мол, не достать тебе его никак, его Вячеслав Володимирыч для особых целей бережет, даже нам не дает…

А то я не знаю! Он же такие недуги лечит, что только держись: и прокажение[226] и кровавую утробу![227] Бабы говорят, что ему даже сухотка[228] и огневая[229] поддаются! Брешут, наверное, но если это зелье на самом деле колдовское, то понятно, почему эти недозрелые отроковицы спят и видят, как бы его достать…

Живая вода, не иначе! Вот почему лишь вои ведают ее вкус… В любом случае сей напиток надо достать, а то эти шмакодявки растерзают меня на клочки своими издевками! Кстати, у Тимки надо будет вызнать, что за «шмакодявки» такие? Вдруг что-то хорошее, сраму не оберешься…

Эх, хоть через силу, но надо идти!»

Сделав первый шаг, Микулка с тоской посмотрел в сторону расположившихся на пригорке ребят и понял, что может не успеть в срок выполнить возложенное на него поручение…

Первым делом с мельничного подворья, где были получены указания лекаря, он отправился к булгарским купцам. Точнее, взял руки в ноги и побежал во всю прыть на пастбище, рассудив, что на таком расстоянии конь поможет не сильно, а отбитая на лесных кочках без седла задница болела все-таки ощутимо. Не часто ему еще доводилось сидеть на лошадях.

Около гостевых домов он обнаружил как булгарских гостей, так и воинов Арефия, уже сменивших мальчишек с их детскими самострелами. Однако охрана была достаточно формальной и заключалась в том, что бо́льшая часть ветлужских ратников скучковалась на некотором удалении от охраняемых. Сам же десятник сидел с купцами у костра и о чем-то неспешно разговаривал. Двери домов и вовсе были распахнуты настежь, и через них то и дело сновали булгарцы по каким-то мелким хозяйственным нуждам. Не успев удивиться такому положению дел, Микулка навострил уши и попытался уловить суть ведущейся беседы. Однако на этот раз ему пришлось удовлетвориться лишь последней фразой, которой Юсуф поделился с Арефием:

— …Сам посуди, что могло меня заставить бросить свою ватагу на помощь уграм? Они что, мне родичи? Или ряд со мной скрепили, дабы я им оказывал вспоможение? Да я…

Поймав на себе перекрестье настороженных взглядов, Микулка начал сумбурно излагать просьбу лекаря, желая поскорей убраться от подозрительно замолчавших собеседников. Однако вскоре все слова были сказаны, а Юсуф все не торопился отвечать и лишь терпеливо смотрел на ветлужского десятника, задумчиво царапающего какой-то веточкой землю. От своего важного дела тот оторвался не сразу и стал говорить, смакуя каждое слово:

— Да, об этом мы запамятовали. Воевода не простит нам, если его жинку кто-то потревожит, а у меня всего пяток человек на все про все.

— Дядька Арефий! Алтыш помирает! А у меня еще куча поручений от лечца!

— Понятно… — Не торопясь, десятник сломал ветку напополам и решился: — Слушай сюда, малец! Угры отошли вверх по течению на осьмушку дневного перехода…

— На семь-восемь поприщ, или, по-другому, верст?

— …и встали лагерем за Верхней слободой, — закончил Арефий, не обращая внимания на мальчишку, ищущего, куда применить полученные в школе знания. — День уже к вечеру клонится, так что ничего зазорного в том нет, однако вестник сообщил, что терзают нашего воеводу смутные подозрения… Будто чуток уменьшилось у них воев на берегу! Может, они отсыпаются в лодьях, а может… э-э-э…

— Напились и лежат там вповалку?

— Ты себя с ними не равняй! Будто я не знаю, кто мед за воями дохлебывает! Стоит лишь на крыльцо освежиться выйти, как тут же…

— Освежиться… До ветру вы выходите, когда меня прибираться заставляете! — обиженно заметил Микулка, убрав взгляд в сторону. — А хмельное в кубках сами до последней капли выпиваете, так что напраслину вы на меня возводите!

— Смотри, пожалуюсь твоему новоявленному бате! Только попробуй к подклети подойти, где мед хранится! Сын полка, едрена кочерыжка… — Десятник делано прокашлялся, вспомнив, что рядом находятся булгарские гости, и вернулся к прерванной теме: — Мотай себе на ус или что там у тебя!.. Последователи Бохмичевой веры[230] у них всем верховодят и сие пагубное дело не дозволяют! А это значит, что несколько угров вполне могут где-то в окрестностях той отяцкой слободы бродить. Что у них на уме, я не знаю, да и никто, кроме них самих, не ведает.

— А наши?

— Все! Нишкни, малец, твой черед говорить не настал!.. Отвечаю лишь потому, что ты другим это должен пересказать! Они все либо на лодьях, либо рассыпались по окрестностям и прочесывают лес мелким ситом. Кое-кто даже около нашей веси хотел всю чащобу частым гребнем пройти, насилу отговорили от такого безрассудства… Однако Юсуфа даже на мельницу отправлять одного опасно, наши могут прибить по ошибке. Так что пару ратников я с ним пошлю, однако охрану… хм… наших гостей от всякой опасности никто не отменял, а людей, как я говорил, у меня мышь наплакала…

Арефий искоса бросил взгляд на булгарского купца, который понимающе ухмыльнулся его словам, и со вздохом перевел его в сторону далекой изгороди.

— Видишь, наши недоросли перед воротами расположились, дабы отпыхнуть после своих трудов, а заодно портки отстирать? Кхе-кхе… Беги к ним и дели на две части. Тех, что без самострелов, используй по своему усмотрению, а остальных гони ко мне! Можешь из них пару отроков посмышленее сразу же на выселки к Улине послать для помощи… дров ей поколоть или воды принести. Все! Словом воеводы вели! Рысью пошел!

Сорвавшись с места, Микулка обогнул выставленные баррикады и через минуту уже поднимался по холму к веси. И вот тебе камень…

Ветлужские мальчишки расположились почти у самых ворот, а ближе к пострадавшему вестнику сгрудились черемисские, явно держащиеся наособицу. Все были заняты своими обычными распрями, так что до него никому не было дела. И ведь не свистнешь громко, распухший язык сильно мешал произвести это нехитрое действие. Несмотря на возможные насмешки, Микулка все-таки закричал что-то невообразимое и замахал руками, пытаясь приковать к себе внимание. Через несколько мгновений его заметили, но приближаться не стали, резонно рассудив, что мелкий должен подбежать сам… Пришлось сжать челюсти и начать прыгать на одной ноге, чтобы хотя бы таким неловким образом как-то сблизиться со школьными десятками.

— Чего тебе? — Столб пыли, поднятый подбежавшим к нему пацаном, накрыл вестника. Спустя секунду Ексей, один из немногих черемисских ребят, кто мог свободно изъясняться с ветлужцами, вновь настойчиво подергал его за рубаху. — Что молчишь?

«Что-что! Дышать нечем!»

— Мстишу! Срочно! — разразился кашлем Микулка. — Словом воеводы!

Еще не успел растаять в воздухе свист черемисского недоросля, как две фигуры отделились от толпы подростков и побежали в сторону некстати захромавшего вестника.

— Что опять не поделили? — воспользовался короткой передышкой Микулка. Он знал, что собеседник не чурался общаться с малышней, скучая по младшим братьям, оставшимся дома, поэтому и решился задавать ему вопросы. — У тебя самострел есть, кстати?

— Что-что… Его и не поделили! — Ексей потянул из-за спины остатки былой роскоши. — Вот, глянь только! Железные плечи лука вырвало с корнем! Если бы некоторые не прыгали на помосте, как жеребцы…

«Ух ты! Вся работа коню под хвост… Однако сделано все было, как бы это полегче сказать… на живую нитку! — Микулка заинтересованно посмотрел на расстроенное лицо собеседника и задумался. — Отдаст железные предплечья, если слезно попросить? Запасами меда, конечно, придется поделиться… Но для чего же тогда я их собирал, остатки из братин сливая? Не самому же пить? Лопну… Да и батин запрет! Это только Арефию могло привидеться, что я его могу нарушить и притронуться к хмельному! Хотя… вопрос скользкий, переливал же!»

— Это кто постарался?

— Кто-кто! — Владелец разломанного арбалета с обидой кивнул на приближающееся начальство. — Оба они хороши!

Микулка перевел взгляд со столь вожделенного предмета на быстро приближающихся приятелей и заранее состроил жалобную физиономию.

«Дружки дружками, но сейчас они свое отношение показывать не будут, потому что им почему-то кажется, что негоже при черемисах панибратство разводить. Много они понимают! Ексею никогда не было зазорно мне при встрече кивнуть… А что это с Тимкой? Дышит как бык после случки… Что у них тут произошло? Ох, как много я пропустил…»

Достигший цели Мстиша, как и ожидалось, не стал разглагольствовать на посторонние темы и сразу же задал прямой вопрос:

— От кого?

— Арефий словом воеводы велел всех, имеющих самострелы, послать к нему на помощь. Угры где-то здесь шастают…

— Знаем уже…

— Еще пару пацанов с оружием надо послать к Улине на подворье, а остальных в мое распоряжение.

— Хм… Пожалуй, к мельнице пойдут…

— Там Радка… — вмешался Микулка.

— Тогда Тимка с кем-нибудь по его выбору, — согласился Мстиша в ответ на просительный взгляд своего друга. — А я отправлюсь сторожить купеческих гостей.

— А остальных я забираю себе! Слово воеводы от лекаря!

— Зачем тебе столько? Знаешь, сколько у меня балбесов, умеющих неловко падать на спину? — с горестью выдохнул командир ветлужских мальчишек.

Микулке показалось, что взгляд Ексея должен был прожечь кольчугу Мстиши до основания, но он лишь бессильно соскользнул по его спине и едкой слизью упал на землю. Между тем сам владелец доспеха ничего не почувствовал и язвительно продолжил:

— А еще больше тех, кто даже кривую ложку себе выстрогать не может, не то что ложе для самострела…

«Мстиша, чего тебе надо от него? Ты же никогда обиды напрасно не чинишь…»

Микулка досадливо дернул головой и постарался вмешаться в назревающий конфликт:

— Тогда дай троих, умеющих как-то изъясняться по-нашему!

— Вот этого забирай! — Мстиша небрежно махнул рукой в сторону Ексея, не обращая никакого внимания на то, что тот до белых пятен сдавил в руках свое сломанное оружие, после чего развернулся и двинулся к ожидающим его ребятам. — Остальных песторуких чуть позже пришлю!

— Не хуже некоторых! — Остатки самострела пролетели разделяющее мальчишек расстояние и с силой ударили предводителя школьных подразделений в спину, заставив его остановиться. — Или ты помыслил, что стоило вам стрельнуть через тын по новгородцам, то уже можете цеплять кольчуги и раздавать бездумные указания?!

Кинувшийся, несмотря на подвернутую ногу, между ссорящимися мальчишками Микулка был остановлен искренним смехом Мстиши и едва замеченным им знаком от Тимки, мотнувшим головой из стороны в сторону.

— Ну наконец-то прорвало… А то я уже устал ждать, когда чирей созреет! То Вовку побили, то к Тимке цепляетесь, то мне поперек каждого слова норовите десяток других засунуть… Говорил же мне Иван Михалыч, что не все так просто с вами! Что кроме извечной вражды с отяками да проблем с языком есть еще какая-то закавыка, которая не дает вам спокойно с нами жить… А оно вон как повернулось, обычная зависть вас гложет! — Мстиша неожиданно навис над Ексеем и буквально прокричал ему в лицо: — Хватит мутить воду! Сделайте хоть что-нибудь для того, чтобы уважение заслужить, и я первый буду за вас бить челом перед воеводой!

После этого он развернулся и быстрым шагом удалился к основной массе школьников, на ходу криком и жестами отдавая распоряжения. Ексей же остался на месте, беззвучно открывая рот, чтобы возразить на несправедливые обвинения, однако так и не произнес ни слова. Со стороны действительно могло показаться, что черемисские ребята всего лишь завидовали местным пацанам, однако для них самих все выглядело совсем по-другому: былая их самостоятельность ушла в прошлое, а тяжкий труд в грязном, ржавом болоте остался не оплаченным.

Микулка неловко шагнул вперед и ухватился за край кожаной накидки Ексея, подпоясанной обычным поясным полотенцем и служащей ему примитивным доспехом.

— Ничего, если подержусь за край твоего шовыра?[231] — Микулка пододвинулся ближе и наклонился к своей опухающей конечности. — Не порвется?

— Ну и безголовый ты. Какой же это кафтан, если он без рукавов… — равнодушно возразил Ексей, однако поддержал хромающего малолетку, с усердием растирающего подвернутую ногу, и даже поинтересовался его мнением: — Как думаешь, может, нам следом за изгнанниками податься? Всем вместе от родичей не так крепко достанется, а заработка нас все равно лишили…

— И в мыслях не держи! Подумаешь, поцапался с ребятами! Знаешь, как они друг другу юшку пускали, пока новгородцы не пришли и не устроили тут резню?

— Ведомо мне это… Однако с нами по-другому выходит! Да и не по нраву нам все, что на пристани произошло! Зачем нас ратному делу учат? Чтобы мы сбегались под крыло твоего бати при первых признаках опасности? А еще… еще мне Мстиша не люб!

— Он не девка, чтобы его любить… Да ты не горячись, Ексей! Ведомо мне, как исправить размолвку между вами… Главное ведь, чтобы вы друг друга выслушали! Так ты завтра со своими хлопцами приходи на посиделки вокруг костра, а?

— И что? С какой стати нас там примут?

— И не сомневайся! Вечор мой батя сказки рассказывать там обещал про заморские страны и племена краснокожих. И он про вас уже спрашивал давеча! Где, мол, те черемисские хлопцы, которые никого и ничего не боятся?

— Заливаешь!

— Ну чуть-чуть… Но ведь истину глаголю, спрашивал он! Хочешь, побожусь? Я крещеный!

Микулка размашисто осенил себя крестным знамением, не подозревая, что для Ексея этот знак ничего не значил, и стал торопливо уговаривать собеседника:

— А после сказок и про ваши неурядицы речь может зайти!.. Не кручинься ты так, намекну я ему загодя! Да и Мстиша никогда ни на кого зла не держит, он это за пустое считает! — Хитрая ухмылка Микулки неожиданно прорвалась через гримасы боли наружу, и он добавил: — Вот только для доверительного разговора с нашим командиром вам нужно кое-что раздобыть… Какой мед, окстись! Нужно кое-что покрепче! Слышал уже, чем наш лечец мертвых из могилы поднимает, а живых веселит и с ног валит? Понял, о чем я? Мы этим зельем мне ногу вылечим, а ты с Мстишей им же мировую разопьешь! Как рукой вашу размолвку снимет, верно говорю! Колдовская сила у него!

— И это мне не по нраву… Дела меж мужами и отроками должны решаться ими самими, а не заемной силой!

— И опять верно говоришь! Но попробуй достать это зелье, когда его берегут как зеницу ока! Вот он первый шаг в тех делах, о которых Мстиша толковал! А уж как это обставить… Я уже все придумал, комар носу не подточит! Сам бы помог тебе, да видишь, что со мной… Однако сначала поручение нашего лекаря, так?

Бикташ в сердцах хотел сплюнуть на траву, но удержался: оставлять следов не хотелось, какими бы они ни были. А расстраиваться было из-за чего… В основном из-за накатывающих на него мыслей по поводу пошедших наперекосяк событий. Что те, что другие были безрадостными.

«Кто мог подумать, что в какой-то глухой деревушке мы сможем встретить достойный отпор? Ну да не в этом дело, такая своенравность легко гасится двумя лишними сотнями, а расходы на поход с той же непринужденностью возмещаются имуществом строптивых хозяев, благо тут есть чем поживиться. А вот то, что я сам выглядел не лучшим образом…

Что вообще потеряли те буртасы в этом забытом всеми богами месте? Неужто слушок о привозном новгородском железе уже прошел? Или это все-таки местные богатую рудную жилу нашли? Тогда прав был тот мальчишка, медом тут будет намазано еще долгое время… Как бы балынцы из своего Суздаля на запашок не заявились! — Сотник огорченно покачал головой и тут же восхитился: — Но как ветлужцы выкрутились! Надо же, посмели обвинить нас в отравлении этого лиходея, будто мы по-другому с ним разобраться не могли! Таких, как он, всегда подвешивают между двумя крепкими березками, чтобы они потом своими кишками собирали на званый пир все окрестное воронье! Однако поздно об этом говорить: что волосья на голове пересчитывать, если ее саму потерял… Теперь не отмоешься, тем более многие видели, как Масгут его поил! Я лично наблюдал, как эта облезлая буртасская собака вытряхивала последние капли из бурдюка! Если столько пить, то и вином можно отравиться, однако сомнения в нашей честности уже посеяны…»

Мысли сотника неслись вскачь, как скаковые лошади, испугавшиеся неведомой опасности. То есть резво и в разные стороны, однако в результате все они все равно возвращались к тому, что произошло на пристани. Бикташ уже давно себе признался, что именно прозвучавшее обвинение сыграло важную роль в том, что он так и не распорядился заткнуть каленым железом говорливого ветлужского полусотника. Вдруг это правда? Вдруг Масгут действительно совершил этот бесчестный поступок и с помощью яда отправил на тот свет излишне болтливого разбойника и татя? Тогда тень подозрения падет и на самого сотника, за стол с ним будут садиться с опаской…

Как бы там ни было, Бикташа в тот момент будто мешком по голове стукнули! А если учесть, что до этого он был погребен под толстым слоем песка, то этого оказалось достаточно, чтобы чуть-чуть промедлить и в итоге оказаться перед нерадостным выбором: начать резню на пристани и потерять большинство своих ратников или… Или отступить, потеряв лицо в глазах окружающих, но зато сохранить воинов своего рода, без которых он сам ничего не значит.

«Эх, былого величия уграм не вернуть, да и как это сделать? Сила уже не за нами…»

Вновь в голове блеклыми картинками замелькали образы сползающего обрыва, растерянных ратников, забирающихся в лодью под прицелом ветлужских стрелков, и ярящегося Масгута. Истины ради стоило признать, что эти эмоции были в большей степени направлены на хозяев веси, однако люди сотника за него испугались и готовы были пойти наперекор булгарскому вельможе. У того был личный десяток охраны, воины которого хотя номинально и подчинялись Бикташу, но без колебаний срубили бы ему голову, доведись доверенному лицу наместника выразить в его сторону свое неудовольствие. Так что перед светлыми очами Масгута командир угров предстал не один, готовясь к самому худшему, однако… Однако тот просто рассмеялся, слегка пожурил его за промедление и сказал, что все было сделано правильно. Кровь не должна была пролиться. Еще не время…

Играл он с ним или действительно просчитал всю ситуацию? Сотник был уверен только в одном: пока оставалась возможность взять ветлужцев хитростью или нахрапом, Масгут не будет применять силу. Особенно после того, как ему донесли о проволоке, которую местные хозяева продавали на торгу почти по весу, будто обычные крицы железа. Именно тогда Бикташ получил приказ прижать торговцев на пристани: нужно было узнать в точности, откуда растут корни у этого товара. Слишком много было намеков на ушлых новгородцев, или, как их называли булгарцы, галиджийцев. Хитрые северяне вполне могли начать распространять свое влияние на эти земли. А вот этого допустить было никак нельзя, да и материал для первосортных кольчуг был бы не лишним, не говоря уже о других занятных вещицах…

Ветлужцы им этого не позволили. Однако Бикташ был уверен, что их покорность лишь вопрос времени и в противовес своей гордыне строптивцам на противоположную чашу весов придется положить очень весомую лепту. Скорее всего, такой ценой будет свобода или даже жизни, ибо заносчивое поведение на этом свете ни к чему хорошему не приводит.

Кроме того, надо было учитывать, что команду подвести этих воев под булгарскую руку отдал сам наместник, как только узнал о железной посуде, грудами наваленной на ветлужских лодьях. Против его воли не попрешь, а сам он не отступится, поскольку слишком много сладких тайн скрывается за хлипкими воротами захудалой веси. И эти тайны могут принести неисчислимые богатства. Пусть основное достанется наместнику, однако при успешном раскладе сотне Бикташа тоже должно что-то перепасть! Главное, удержать удачу за хвост и не дать ей обернуться и цапнуть острыми зубками наглеца, посмевшего ее задержать…

Поэтому когда Масгут сказал сотнику, что остался еще один, совсем крохотный шанс решить дело миром к их общей выгоде, тот не раздумывал, чтобы ухватиться за него. Точнее, за тот самый хвост, который должен принести достаток его роду, а ему самому почет и уважение до самых седин. Причем ни на миг не сомневаясь, что должен это сделать лично, не доверяя никому распоряжаться своей судьбой. Да и перед хитрым булгарцем надо было как-то оправдаться. Как бы Масгут ни уверял сотника, что совсем не сердится на игнорирование его приказов, Бикташ не сомневался, что эта мерзкая лисица выставит его перед наместником виновником всех их неурядиц. Даже в случае успеха могло оказаться, что вместо призрачной удачи перед ним маячил приманкой хвост этой тявкающей стервы… Как бы их отличить друг от друга?

Однако выбор пришлось сделать, и вот теперь он сидит в кустах и сквозь зубы ругается на всех доступных ему языках, кляня себя за то, что повелся на слова булгарского вельможи. Почему? Да потому, что интуиция во весь голос кричала об опасности того, что он вновь вернулся к ветлужцам. Точнее, на выселки, где проживает воеводская жена со всеми своими домочадцами. Именно из-за этой бабы он пробирался через мокрый лес, чавкающий под ногами грязной болотной жижей, и теперь кормит первых весенних комаров, не ко времени вылезших на белый свет. И именно на нее намекал Масгут, говоря о возможности подмять под себя ветлужцев.

Про эту черемиску хитрая бестия выспросила у бывшего буртасского десятника, подпаивая его сладким заморским вином. Так, на всякий случай… Однако пьяная болтовня падкого до хмельного лиходея пригодилась, да и сам он уже никому ничего не расскажет. Только вот лиходея ли? Ведь не своих же буртасы брали на копье? Или не брезговали ничем и даже не оглядывались в сторону Великого Булгара? Ныне там смута, и до Бикташа даже доходили слухи про то, что в Учеле кое-кто хвастал и более рискованным промыслом, так что…

Сотник усилием воли отогнал от себя опасные мысли и попытался осознать, что в предыдущих рассуждениях казалось ему неприятным. Возможно, расправа с буртасом, хотя Масгут и уверял его, что он к этому совершенно непричастен. Поить, мол, поил, а травить даже и не собирался, хотя если бы приперла нужда, то проделал бы это, совершенно не задумываясь. Так что скорее всего не врет…

Тогда умыкание жены у местного воеводы? Обычное дело по нынешним временам, даже князья и беки ради необходимого союза не гнушаются отдать младших сынков куда-нибудь на чужбину. Будет баба жить привольно вместе со своими детишками где-нибудь подальше от людских глаз… до тех пор пока воевода ведет себя смирно и выполняет то, что ему говорят. По слухам, он души в жене не чает, так что, глядишь, лет через пять можно будет допустить его к ней… Или отправить на небеса, если останутся малейшие подозрения в его благонадежности, по-разному может получиться.

Тихий шорох отвлек внимание сотника, и вскоре к нему под раскидистую ель гибкой змеей скользнул Арпад, возглавлявший пятерку взятых им с собой воинов. Большим количеством через земли ветлужцев было пройти трудновато, а меньшим… Не тащить же ему выводок местного воеводы на себе?

— Все тихо, — еле слышно зашептал Бикташу на ухо прильнувший к нему ратник. — Только тот купец, что с нами шел, зачем-то нагрянул к ней на подворье, да двое ветлужцев его сопровождают…

— Юсуф или?..

— Он самый. Но они в мыльне и, судя по тому, как она топится, не скоро оттуда выйдут. Дверь там крепкая и отворяется наружу, так что достаточно ее подпереть, и все… Сама судьба благоволит к нам, даже купца резать не придется! А больше в выселках никого! Я у дома к волоковому окошку подтянулся со стороны леса, так там только баб с дитями слышно! — Арпад на секунду замялся, уловив недоуменный взгляд сотника, и пояснил: — У них тут не землянка, а настоящий терем с высоким крыльцом, с обычными домишками ульчийцев ничего схожего!

— А подворье? — недовольно буркнул сотник.

— Подворье лишь пара детишек стережет с сулицами, — стал виновато оправдываться Арпад. — Не стоят упоминания. Они за поленницей притулились, еще немного, и заснут… Даже не почувствуют, как мы их к праотцам отправим. Куры около хлева и то больше шума поднимут!

— В дом я сам пойду, неспокойно мне, а ты лично займись дверью в мыльню и этими… сторожами. Да не вздумай подпалить что-нибудь потом, знаю я тебя! Крики на реке не услышат, а дым… Все, более некогда нам ждать! Масгут под утро нас выйдет встречать через ветлужские заслоны, а нам еще всю ночь через эти чащобы с поклажей продираться…

Через несколько ударов сердца шесть неприметных фигур уже скользили в вечерних сумерках к нескольким домам на выселках. Изгороди не было, лишь невысокий плетень отгораживал строения от дремучего леса, да цветастый петух хлопал на нем крыльями, готовясь огласить звонким криком стремительно темнеющие окрестности.

Бикташ оторвался от созерцания умиротворяющей картины обычной деревенской жизни и подозрительно вгляделся в припозднившегося крикуна, до сих пор разгуливающего по подворью. Интуиция взвыла и зашлась в захлебывающем лае, однако остальные вои продолжали двигаться как ни в чем не бывало, и он заторопился к поленнице, сложенной под навесом прямо посередине двора, между домом и мыльней. Сулицы мирно выглядывали из-за стопок дров, опираясь на них своими древками, и сотник потянул из ножен на поясе тяжелые метательные ножи: малейшая ошибка — и малолетние отроки могут вскрикнуть спросонья, взбудоражив своими криками окружающих, так что нужно быть готовым ко всему…

Тем не менее, когда Бикташ увидел растерянное лицо Арпада, выглянувшее из-за поленницы, и его знаки, указывающие на отсутствие там кого-либо, он даже почувствовал облегчение. Все-таки недорослей было жалко, хотя он и понимал, что резать придется всех, так или иначе. Поманив к себе своего растерянного ближника и кивнув остальным на мыльню, сотник с разбегу прыгнул на крыльцо, жалобно скрипнувшее под его тяжестью, и встал около двери. Первым должен был идти Арпад, он же принял бы на себя любой неожиданный удар, да и прикрывать отход своего начальства в любых непредвиденных обстоятельствах должен был тоже он.

В открывшемся проеме мелькнул продолговатый коридор сеней, и подручный сотника потянул на себя ручку двери, ведущей в дом. Выждав пару мгновений, Бикташ услышал лишь встревоженный женский голос и уверенную речь Арпада, глухо доносящуюся из-за стены, после чего шагнул внутрь, уже не скрываясь. Сейчас все равно раздадутся крики: первым делом его воин должен был забрать младенцев, и уже на этих условиях он сам лично начнет говорить с воеводской женой.

Расслабившись, Бикташ убрал на место ножи, плотно, со стуком притворил тугую дощатую дверь и ступил вперед.

— Ш-ш-ш… — Лезвие ножа оказалось у него точно под подбородком, холодя горло предчувствием боли и горького сожаления. Хвост удачи мелькнул перед его глазами и юркнул в кусты, а сама она одарила его лишь оскалом смерти, на миг повернув к нему свою злобную мордашку. — Тихо, тихо, не дергайся… Иначе всех твоих воев тут же постреляют как курей, Бикташ!

— Ты?.. — не сдержал восклицания сотник, уловив характерный говорок ульчийца, столь же отличающийся от произношения переяславцев, как и его собственная речь. — Откуда?!

— Вообще-то от папы с мамой, — со смешком заметил недавний знакомый, молниеносно избавляя Бикташа от колюще-режущих предметов и сбрасывая их куда-то в угол. — Но если конкретно…

Кончик ножа чуть приподнял ему подбородок, и взгляду сотника предстала щель в потолке, темнеющая между плотно уложенными жердями с остатками прошлогоднего сена между ними. Привыкнув к тому, что у ульчийцев внутренние помещения в домах тянутся вверх вплоть до крыши, он успешно прозевал возможность нападения с чердака.

— Ждали?

— Угу… куда же вы еще могли пойти? Поговорим?

— Зачем тебе мои мучения? — передернул плечами Бикташ. — Режь без промедления, сделай милость…

— Э-э-э, чебурашка, мы так не договаривались! — обиженно процедил ветлужский полусотник, убирая лезвие от горла сотника. — Я ему чай с плюшками приготовил, а он отказывается! Ну… чай не чай, но что-нибудь нам Улина на стол выставит! Идет? Посудачим о чем-нибудь в обмен на ваши жизни…

— И свободу!

Несмотря на то что железный клинок ему больше не угрожал, Бикташ почему-то ни на секунду не усомнился, что ветлужец справится с ним голыми руками. Да и не привела бы такая попытка ни к чему хорошему: все его воины уже наверняка были под прицелом и, ринувшись на шум драки, сложили бы свои головы перед крыльцом этого дома. А возвращаться без них… Бикташ вздохнул и подумал, что раз он до сих пор жив, то, значит, нужен этому чужаку, а насчет всего остального действительно можно договориться. Поэтому сотник упрямо повторил:

— И свободу! Пусть даже за звонкую монету!

— Ишь ты… Быстро оклемался! Уже и торговаться начал! Ладно, ладно… Иди выйди к своим людям и скажи, чтобы складывали оружие. Напарник твой вряд ли оклемается в ближайшее время, так что это придется сделать тебе. Если от вас не будет неприятностей, то все уберетесь подобру-поздорову, даю слово… И цену ломить не буду!

Бикташ прислушался к давящей тишине, распространившейся по дому, и попытался найти в полутьме глаза своего противника. Слова говорили одно, взгляд же мог выдать совсем другие намерения. Наткнувшись на ироничный прищур, он тяжело вздохнул и протянул руку, чтобы вновь нащупать ручку наружной двери…

Спустя некоторое время все было кончено. Его безоружные вои расположились рядом с бревенчатой стеной дома и хлопотали над бесчувственным Арпадом, изредка поливая его холодной колодезной водой. Их даже никто не пытался связать, поскольку небольшое подворье было до отказа заполнено местными воинами. Самому же ему, к его изумлению, действительно пришлось сидеть за накрытым столом и слушать неторопливую беседу, которую полусотник вел с местным лекарем в присутствии еще двух гостей.

Одним из них был Юсуф, вежливо кивнувший сотнику и напрочь проигнорировавший факт, что тот сидит за столом даже без завалящего засапожного ножа, другим — какой-то худощавый человечек в черных одеяниях, больше приличествующих христианскому монаху. Обсуждали какие-то травы, яды, промывания, однако занятый горькими размышлениями над своей судьбой Бикташ не обращал внимания на досужие разговоры, хотя и отметил тот факт, что обсуждаемые дела местным хозяевам были гораздо важнее, чем его попытка выкрасть воеводскую жену. Об этом даже не упоминали. Сама же Улина из вежливости поздоровалась с гостями, но, сославшись на нездоровье, ушла в соседнюю комнату. Судя по ее бледности, задуманное похищение она перенесла бы с большим трудом.

Еще сотник заметил, что после ухода хозяйки с той стороны двери хлопнул засов, а перед этим в дверном проеме мелькнул девичий силуэт с самострелом. Первое для открытой всем ветрам территории даже внутри дома было не лишним, а вот второе… такую несуразность он явно приписал своей излишней нервозности, навеянной тем, что избу охраняли отроки с таким же оружием, первый раз замеченным им у ветлужцев на пристани. Этот факт приписать своей фантазии он никак не мог, только подивился, что грозные самострелы попали в руки несмышленых недорослей. С другой стороны, после минуты размышления он признал, что такое решение довольно логично. И передать послание на двор можно запросто, не принижая такой безделицей степенность взрослых ратников, и нажать на курок этим отрокам хватит сил в случае надобности…

— И что, вы так ничего и не выяснили? — Ветлужский полусотник беззастенчиво перебил мысли Бикташа, заставив его прислушаться к продолжающемуся уже несколько минут разговору. — Хотя бы примерно!

— Главное, что мы его спасли, — с пылом возразил ему лекарь. — Рвотой и питьем! Питьем и рвотой! Вовремя Вовка с мылом подсуетился!

— Это все хорошо, но нам нужно знать, что случилось!

— Ну… я могу только предположить! На растительные яды это не очень похоже, так что, скорее всего, во всем виноваты металлы, например мышьяк! Но он, как говорит Юсуф, вызывает симптомы, напоминающие холеру! А у Алтыша совсем другие, хотя ржавчину в качестве противоядия мы на всякий случай запасли! Тело у него опухло, язык закаменел, живот вздулся, отходы жизнедеятельности… В общем, по малой нужде он все-таки сходил, и это говорит о том, что какой-то прогресс есть! Да и судороги уже с час не повторяются!

— Говоришь, металл?

— Ну периодическую таблицу мы еще не восстановили, но… вроде бы мышьяк очень близок к ним. — Лекарь помялся, взглянул на «монаха» и изложил еще одну версию событий: — Еще Григорий говорит, что Алтыш помогал ему печатные буквы шлифовать, почти всю грязную работу на себя взял… Если он отравился свинцом, то можно попробовать поить его свежим соком полевого хвоща, однако в любом случае здоровьем он блистать больше не будет!

— Алтыш? Ему же вернули оружие… Сам подумай, какой воин станет после этого заниматься таким непотребным, по его мнению, делом?! — Полусотник перехватил утвердительный кивок молчаливого собеседника в черном и вынужденно признал: — Значит, понравилось ему на пилораме делом заниматься… Что еще, Григорий?

— Мне кажется… — неуверенно начал тот, — что у него уже что-то болело, поскольку он часто морщился, хотя и не признавался ни в чем! Зато соскобленный оловянный… э-э-э… свинцовый порошок забирал с собой до последней крошки, хотя я и передавал ему предупреждение лекаря насчет вреда сего металла.

— А зачем он его брал? — недоуменно пожал плечами полусотник. — Может, для грузил? Но вроде в любви к рыбалке замечен не был… В любом случае, если он его не жрал горстями, то ничего страшного с ним бы не случилось! Насколько я помню, этот металл действует на организм постепенно! Взять тот же Рим! Свинцовые трубы, используемые ромейцами для воды, привели к массовому бесплодию, люди просто теряли возможность зачать детей! Однако никто с заворотом кишок или судорогами не валялся от этого!

— Гхм… — неожиданно для себя вмешался в разговор Бикташ, не обращая внимания на изумленные взоры собеседников, обнаруживших рядом с собой «говорящую мебель». — Вы не про олово ли говорите, свинцом его называя? Так в вино он его добавлял, для сладости! У ромейцев только так и делают, без этого их кислятину пить невозможно!

— Точно! — вскинулся Григорий, заехав себе ладонью в лоб. — Я же знал! В ромейских странах виноградный сок уваривают в сироп именно в свинцовых сосудах! А иногда при брожении вина даже опускают туда свинцовые гири, поскольку они эту сладость и придают! А Алтыш вместе с новгородцем в последнее время что только не пили, так что когда этот ваш булгарец влил в него целый бурдюк со свинцовым напитком… хм. Иван, что с тобой?

Мелко сотрясаясь от хохота, полусотник пытался удержаться на стуле, неудержимо сползая под стол и пытаясь что-то сказать.

— Ой, грех-то какой…

Звучная затрещина прозвучала как щелчок спущенной тетивы, заставив половину присутствующих вскочить на ноги и схватиться за оружие. Даже Бикташ поймал себя на том, что стоит и пытается схватиться за рукоять отсутствующего меча, одновременно оглядываясь на дверь в бесплодных попытках улизнуть из дома, пока тут не закончится резня. А что могло быть еще? Даже другу такой поступок спускать нельзя, иначе все остальные поймут, что с обиженным могут поступать точно так же. Однако полусотник на такое оскорбление отреагировал почти спокойно: лишь окинул лекаря долгим взглядом и стал вытирать выступившие на глазах слезы.

— Может, ты и прав, Слава, что привел меня в чувство! А то получается, что люди при смерти, а я над ними потешаюсь. Но как подумаю, что с ними сделает Свара после выздоровления… Ведь они наверняка и его угощали, а он к своей потенции, то бишь к будущим детям очень трепетно относится!

На этот раз заулыбались все. Даже Юсуф несмело стер на своем челе печать изумления и чему-то криво ухмыльнулся. Бикташу на миг показалось, что мир вокруг сошел с ума, и дело даже не в том, что в этом месте воины не собирают кровь за нанесенные обиды. В конце концов, лекарь может иметь немалый статус в обществе ульчийцев, а если он еще и волхв… Сотник просто не понимал, что происходит, и оставаться в этом месте ему не хотелось.

— Что обо мне скажешь?! — Бикташ положил ладони на стол в знак мирности своих намерений, однако голос его звучал достаточно жестко. — Решай, Иван, какой выкуп потребуешь за моих воев, если уж наша кровь тебе не нужна, и посылай гонцов к Масгуту. Раз проступка за потраву буртасца на нем нет, то самое время перед ним за свой поклеп повиниться. А потом можешь про меня словечко молвить и даже передать из рук в руки, виру спросив за то, что к тебе в гости зашел…

— Угу, угу… — Ветлужец прищурился и ехидно процедил: — Платная доставка непрошеных гостей в любой район Поветлужья, особо настырных перевозим вперед ногами!

— Смейся, смейся, пока живой! Одно скажу, пусть и во вред себе… Даже если ты возьмешь малую виру, это никак не скажется на твоем положении осенью! Мы придем!

— Знаю! — мгновенно посерьезнел его собеседник. — Поэтому и хотел с тобой поговорить, после чего ты можешь невозбранно уйти. Мои люди даже отвезут тебя до вашего лагеря, где и отдадут оружие…

— Вместе с ними мне лучше не показываться на глаза наместнику, хотя мои вои и будут молчать обо всем. Но что ты попросишь за нашу свободу?

— Хорошо, высадим тебя чуть ниже по течению. А что попрошу… Перейти на нашу сторону или купить твою лояльность я не предлагаю, поскольку от присяги тебя избавить не могу. Кроме того, у наместника и без твоей сотни найдется кому воевать…

Бикташ удовлетворенно кивнул, поскольку собеседник начал говорить уже вполне здравые вещи, и стал ловить каждое слово о своей участи.

— Однако… — Ветлужец на мгновение задумался и неожиданно заговорил совсем о другом: — На моей родине есть такое понятие… финно-угорские народы. Насколько я помню, сюда причисляют и наших отяков, и мордву, и мерю, и даже черемисов, хотя у тех и полуденной крови немало. Про твое племя и упоминать не стоит, название говорит само за себя: угры! Признаюсь тебе, что и сам я отчасти этих корней, так что имею право говорить о таких вещах… Все мы близкие друг другу люди. Гораздо ближе, чем те же булгарцы или даже русы!

— Дальнее родство в таких делах лишь малый помощник, — осторожно возразил Бикташ, не став повторяться про уже упомянутую ветлужцем клятву верности. — Да и не только отяки у вас в племени. Если делу подмога, то родство припомнят, а если нет, то…

— Не трогайте женщин, стариков и детей! — прервал его полусотник. — А если случится так, что они попадут в полон, то всех берите к себе как часть воинской добычи и не давайте уничтожать немощных, которые не смогут вынести дальнего пути! Сошлитесь на родство, вы же среди отяков всю жизнь живете! А мы выкупим всех! Это единственная просьба, остальное к ней лишь присказкой будет…

— Что именно?

— Железо! По половинной цене! Сам все видел на торгу! А еще дешевые ткани, недорогая соль и даже стекло! А на сладкое еще наконечники для стрел и доспехи. Их будет не так много, и они будут стоить звонкой монеты, но драть три шкуры мы не будем!

— Хочешь сам отдать то, что у тебя хотят забрать?!

— Нет, хочу наладить торговый путь к Каме, часть которой булгарцы называют Чулман! — неожиданно преобразился ветлужский полусотник, плотоядно улыбнувшись в лицо угру. — А если конкретно, то для начала мне нужно выйти на родичей моих отяков, в давние времена ушедших с этих берегов на Вятку, прозываемую еще Нукрат-Су! И вы мне в этом поможете!

— И что я с этого буду иметь?

— Для начала монеты, Бикташ! Звонкие серебряные и даже золотые монеты! А не те жалкие крохи, которыми тебя пичкают булгарцы! Всю торговлю в этих местах мы будем до поры до времени вести через твой род, а дальше только от тебя зависит, как сильно ты сможешь подняться! И только твоими усилиями определится, растворятся ли окружающие тебя люди среди десятков окрестных племен или станут той силой, с которой все будут считаться!

Рыжий хвост вновь мелькнул перед взором сотника угров, но он уже хлебнул горького опыта в общении с этой вероломной частью тела, поэтому сразу же начал докапываться до истины:

— Ты даже на краю гибели пытаешься заработать себе на золотой гроб?

— Я хочу жить на надрыве и умереть так же! Чтобы под конец своей короткой либо длинной жизни не жалеть о том, чего я в ней пропустил! Мы даже на свои скрижали записали о том, что спокойная жизнь равнозначна смерти. Остановился — умер! Не развиваешься — тебя слопали соседи! А среди наших малолетних отроков, — палец ветлужца метнулся в сторону недорослей, стоявших за открытой в сени дверью, — мы ведем целенаправленный отбор тех, кто стремится к чему-то новому, кто хочет стать лучше или просто добиться справедливости! Мы не возвысим тех, кто хочет вкусить лишь сытой и безопасной жизни!

— Кха… — Бикташ покачал головой и поднял взгляд на своего собеседника. — Иногда я жалею, что мои прадеды не ушли в Паннонию[232], тогда моему роду не пришлось бы тихо угасать на задворках мира… У тебя достойные желания, ветлужец, таким я могу лишь воздать хвалу. Одно я не могу понять: почему не все относятся к тебе, как к зрелому мужу?

— Ты про затрещину? Как тебе сказать, Бикташ… — Полусотник с тоской посмотрел на лекаря и кивнул в его же сторону, до хруста стиснув кулаки перед собой. — Вот он говорит, что таким образом лечит во мне зверя. А я считаю, что просто радуюсь новой жизни, и кто-то получит в лоб за свое поведение!

Сотник с недоверием воспринял бы любое оправдание собеседника, однако недавнее поведение ветлужца полностью укладывалось в прозвучавшее объяснение. Тот все время лез на рожон, не обращая внимания на грозящую ему и его людям опасность. Казалось, что пьянящий запах крови, которая могла пролиться ручьем, окрашивая воды Ветлуги в багряный цвет, заранее сводит его с ума. Он словно жаждал упоения битвой, и Бикташ на мгновение задумался, какое сильное разочарование этот «человек» должен сейчас испытывать… А воин на пристани, кинувшийся безоружным на его людей, только подтверждал то, что в этих местах появилась новая сила, с которой придется считаться, какая бы она по численности ни была. По мере осознания этого факта сотник начал приподниматься над столом и, уже стоя, выпалил, не скрывая своего изумления:

— Так ты берсерк?!!

То, что угры не схлестнулись с этими ратниками на берегу, теперь может свидетельствовать лишь об его осторожности, а не трусости! Его люди позже оценят это! Такие воины не отступают и не ломаются, они просто не умеют это делать! В его роду еще сохранились предания об одержимых зверем чужеземцах с севера, в порыве ярости рубящих и своих и чужих! Берсерков было немного, но история сохранила именно их деяния, а не имена вождей, которые вели этих воинов вперед… Бикташ перевел дух, с уважением оглядел хозяев веси и осторожно продолжил, почти упав обратно на лавку:

— Я имел в виду не только упомянутое тобой. Еще во время нашего первого разговора я удивился, что ты по сию пору не занял место своего воеводы, так рассудительна была твоя речь! Однако теперь я понимаю причины… и восхищаюсь его бесстрашием! Несмотря на этот недуг, он все еще держит тебя рядом с собой… И я преклоняюсь перед мудростью вашего волхва, помогающего тебе и твоим людям держаться в узде!

С вызовом оглядев ошарашенные лица Юсуфа и черноризца, Бикташ перевел взгляд на странно вздрагивающего лекаря и закаменевшую фигуру местного полусотника, чью тайну он только что ненароком выудил на белый свет.

— Я принимаю твои условия! Ответь же, когда ты сможешь привезти товар в наши земли?

Глава 7

Прости мя, Господи

Дверь глухо стукнула о косяк, и в полутемное помещение дружинной избы ввалился полусотник, на ходу снимая доспехи и сбрасывая их на первую попавшуюся лавку.

— Слышь, Трофим! Все забываю спросить… Зачем мы вообще решили эту проволоку на продажу выставить, а?

Вдохнув аромат, тянущийся от стоящих на обеденном столе плошек с едой, Иван поперхнулся и невольно сглотнул слюну. Заданный вопрос был тут же забыт, и он шагнул в сторону полных съестного тарелок, однако его не слишком довольный возглас уже облетел полупустую дружинную избу и достиг ушей воеводы. Тот прекратил созерцать поднесенные к лучине берестяные листки и, не отрывая пальца от завихрений знаков и цифр, которые в принципе должны складываться в слоги и фразы, с укором уставился на своего подчиненного, посмевшего бесцеремонно прервать сей важный процесс. Взор Трофима не сулил ничего доброго и явно говорил, что полусотнику стоит отойти подальше от накрытого яствами стола, что тот с изрядным сожалением и сделал, убрав в последний момент протянутую туда руку.

— Ты меня не накормишь в моем собственном доме? Мне что, святым духом питаться?! — вылетел возмущенный возглас у обиженного таким поворотом дела Ивана. — Ну хотя бы огурец можно стащить?

— Рот не разевай, не для тебя сготовлено! Еще муха туда залетит… Хотя, с другой стороны, хоть перекусишь ею.

— Хм… А для кого такое счастье?

— Для людишек из малого совета, коих ты, кстати, и позвал вечерять.

— А я кто?!

— А ты мой голос на просторах воеводства, который иногда такое завернет, что отмываться всем миром приходится… В общем, в совет сей ты не входишь, а потому не лапай прежде времени, подожди остальных!.. Огурцов, кстати, не так уж и много осталось: в Переяславле семена купили лишь забавы ради, да еще в первую весну их почти все морозом побило…

— Да не убудет никому от одного соленого огурчика!

— Вот-вот, с солью у нас тоже пока не ахти, чтобы ее на всякую редкость, которая даже сытости не дает, переводить!

— Да ладно, нашел редкость! Тоже мне заморский овощ!

— А что, не заморский? Не из Царьграда ли нам его завезли?

— Э-э-э… — Иван не нашелся, что ответить, поскольку никогда не интересовался судьбой обычной в прошлой жизни закуски, и решил зайти с другого конца. — Да у меня во рту маковой росинки с утра не было, все по твоим делам бегаю… — Вновь увидев непреклонное выражение на лице собеседника, он решил кардинально сменить тему разговора и озвучил свои претензии до конца: — Так что насчет проволоки? Мы же зимой хотели пустить ее на кольчуги!

— Нет у нас мастеров, которые умеют такие доспехи ваять. — Трофим поправил светец, досадливо поморщился и разъяснил мотивы своего решения: — Да и ведали бы они, как такую работу выполнить, так все равно почти все в разъездах. Ты сам должен смекать, что Николай даже при наличии помощников будет ставить мастерские в окрестностях острогов целое лето.

— Так из неволи же привели почти полусотню человек!

— Их еще откормить надо было да выучить… А если учесть, что рукастых из них едва пара десятков наберется, то можно было понять настроение твоего дружка, когда он Фросе сказал, что до первого снега с ней не увидится. У той чуть ли не слезы на глазах появились от таких слов, она тогда еще на сносях была…

Иван вновь бросил взгляд на накрытый стол, отмечая его самые привлекательные уголки, которыми стоило заняться в первую очередь, однако решил все-таки не перебивать аппетит и дождаться званных им гостей.

— И куда ты эту проволоку деть хочешь, Трофим? Зачем забирал с торга?

— Зачем забирал? Это все из-за тебя и Антипа твоего… Что так удивленно смотришь? Это же ты ему своими домыслами голову забил! Он весь конец зимы в лесу провел, за соболиным гоном наблюдая, а по весне приволок несколько десятков детенышей, так что ему нужны клетки для их содержания! Прутья же должны быть железные, а то дерево подросшим соболятам на один укус…

— Зверушек в неволе решил разводить? — недоуменно вскинул брови Иван. — Кажется мне, что не выгорит у него такой пушной промысел.

— Про этакую добычу мягкой рухляди речи пока нет… Это же ты ему рассказал, что у латинян люди почти не моются, так?

— Да, так и есть. В отличие от прежних ромейцев Европа теперь смердит подобно дикому зверю, а дальше будет только хуже. И я говорю не о том, что нечистоты выливают прямо на улицы городов, а то и на головы прохожих — в конце концов, можно переселиться в деревню, где с этим легче. Я имею в виду именно тот факт, что люди не моются, и часть вины лежит, что самое интересное, на церкви. Как же, смыть святую воду, к которой прикоснулся при крещении! Да еще и бани все закрыли, придя к власти! А уж сколько дровишки стоят для простого люда, чтобы воду подогреть… Земли же все поделены, и почти каждый лес кому-нибудь да принадлежит!

— Как же они живут?

— Очень просто! Теперь у них считается, будто все болезни от чистоты, а один их король даже помер через эту веру, то ли от блох, то ли от гнойников на теле… А уж бабы! Бабы их вместо того, чтобы в баню сходить, всякой дрянью для отбития запаха прыскаются и носят с собой эти… блохоловки! Мажут какую-нибудь коробчонку изнутри медом, чтобы всякие мелкие твари с их тел в нее перебирались и прилипали, а потом с гордостью носят ее на себе. Кладбища насекомых, а не женщины! И учти, я тебе ничуть не приукрашиваю! Могу еще рассказать слухи, что волосы они осветляют собачьей мочой, а чесноком мажут волосы, чтобы не заводились вши.

— Хватит, пожалуй, и этого достаточно!.. Так вот, Антип говорит, что соболь легко приручается. Также люди болтают, что с человека эти самые мелкие твари сразу на него перескакивают, а уж на себе блох сия проныра мастер ловить!

— Подтвердить не могу, но очень похоже на правду!

— В любом случае, я не раз в Переяславле слышал, что у латинян бабы любят разных пушных зверьков с собой таскать. А народу у них прорва, так что всякую живность они у себя почти всю повывели. Леса еще есть, а вот зверья почти не осталось, разве что блохи, кха… Смекаешь, к чему речь веду?

— Еще бы, золотое дно он нашел, наверное, даже с добычей пушнины не сравнить!

— Это ты загнул… Но цену за ручного соболя дают, как за полный доспех!

— Ну, Антип, голова два уха, молодец! Если еще начнет самостоятельно разводить этих зверушек, отбирая из них самых ласковых и спокойных, то такой товар с руками отрывать будут… Он, кстати, сам это дело вести намерен или с общиной поделится?

— С общиной, без нас ему этот товар нужным людишкам не продать.

— Слушай, а соболя мы в округе не изведем, отнимая у него детенышей? И так это редкий зверь в наших лесах, он тайгу любит на Востоке!

— Если первый помет изъять, то соболиха сразу второй заводит.

— Угу, все равно жалко, красивый зверек! Может быть, ограничим его добычу, а? А то тоже останемся с блохами…

— На Руси не останемся!

— Ты уверен? Ах да… — усмехнулся Иван. — Если уничтожить всю живность в округе, то можно вновь куда-нибудь переселиться, так все обычно и делают! Что нам стоит начать все заново?

— Кха… — Воевода крякнул, прикинув, во что выльется переход на новое место, и пошел на уступки: — Добывать только для своих нужд? Ныне уже можно на такое пойти, тем более в этих местах зверь и не водился особо. Однако сразу запретить не обещаю, охотнички обидятся, а им даже мелкая монета в хозяйстве пока ой как нужна!

— Если объяснить придумку Антипа, а выгода будет в несколько раз больше, то и недовольных будет немного. У кого-то даже может получиться на шкурки зверьков выращивать. А проволоку для клеток можно им совсем по дешевке выделять… — обрадовался полусотник и спохватился, неожиданно вспомнив про того, кто был зачинателем непростого волочильного дела. — Кстати, как дела у Николая продвигаются?

— Пока тяжко! Мыслимое ли дело, за лето надо поставить три пилорамы, пять мастерских по обжигу плинфы да возвести пару домниц! И это только у черемисов! Я пока не касаюсь плотин и разных задумок в Вольном и у мерян. Наобещали с три короба, а исполнять приходится нашим мастеровым!

— Тю! А местные на что? — Иван развел руками, пытаясь таким жестом показать, что проблема не стоит выеденного яйца. — Договаривались же, что мы лишь следим за ходом работ, а наемная сила за ними!

— Можно подумать, что им есть дело до наших с кугузом договоренностей! — посетовал Трофим, исподлобья посмотрев на своего полусотника. — Это же не низовья, где у Лаймыра родич на родиче сидит и где только и ждут, когда мы начнем свои промыслы ставить. Рядом с острогами на каждый свой чих десяток доводов привести надо! Иной раз заходят наши вои в такую весь о десяти дворах и не знают, с чего начать! Кажется, что местным людишкам просто плевать на свою жизнь: живут, как им прадеды завещали, и не стремятся что-то изменить! Даже наши ножи и посуда из железа погоды не делают: начинают чуть шевелиться и тут же бросают это пагубное дело, как только мы уходим восвояси. А посещаем эти селения не мы, заметь, а их же соплеменники, которые им все толково объясняют.

— Вараш?

— Он самый. В итоге решили мы ставить большую часть мастерских рядом с острогами и в Вольном, благо разных речушек не счесть. А вот что делать с местными людишками…

— Да, тяжелая ситуация, — невесело подтвердил Иван выводы своего собеседника. — Люди спокойствия хотят, а мы воду мутим. От нашей утвари они не откажутся, но предпочтут за нее платить мягкой рухлядью, а не тем трудом, что нам требуется. Новое всегда пугает, а уж наши огнедышащие домны лесной народ точно примет за врата на тот свет.

— И что ты предлагаешь? Не торговать с ними вовсе?

— Ну почему же? Торговать можно, только вот нанимать надо молодых и наиболее ценные товары продавать им за трудодни. Отработал в мастерских определенное количество времени — изволь получить стальной нож или другой товар в лавке. А уж тем, кто знает наш язык или обучается в школе воинскому делу и грамоте, можно цену на железные изделия вдвое скостить, пусть наживаются! В таком деле выгода любой жизненный уклад порушит, только успевай поворачиваться… Кстати, местные детишки в школы при острогах с желанием идут?

— Куда там… — отмахнулся воевода. — Почти никто не хочет с нами дела иметь, да и школ как таковых еще нет — только-только обживаться начинают. А черемисских ребятишек с окрестностей острогов всего с десяток набралось, да и тех в Вольное отправили. Вот там Вараш организовал все как у нас. Даже трех ребятишек у Мстиши вырвал зубами, чтобы обучать своих недорослей нашему языку и грамоте, а уж воинское дело он в школе на пару с Гондыром ставит.

— Так почему бы не организовать все наши производства там?

— Почему-почему… Потому что кирпичную глину нашли прямо рядом со вторым острогом, а железная руда в большом количестве залегает выше по течению Ветлуги, всего-то в паре часов пути от него. Правда, на другой стороне реки, но зато сплавлять вниз удобно.

— Здорово, а что-нибудь около первого острога нашли? Вообще-то он выход Усты закрывает, и этого достаточно, но…

— Вокруг него много известковых… э-э-э… глин, особенно ниже по течению, прямо на ветлужском берегу. Называются они, если мне память не изменяет, мер… мер…

— Мергели? — радостно перебил собеседника Иван. — Будет все-таки у нас цемент?

— Они самые, но ты раньше времени не прыгай от счастья! Николай передавал, что добрый скрепляющий раствор из них не выйдет, поэтому нужно дальше искать. Зато в стороне от этого острога охотники нашли серые… э-э-э… тугоплавкие глины. — На последних словах Трофим споткнулся, но в итоге выговорил трудное для него выражение правильно. — Он в своем послании так и написал: радуюсь как ребенок! И не лень было буквицы выводить на бересте! Право слово, все мастеровые как не от мира сего…

— Ты и сам ныне такими фразами бросаешься, что впору анафеме предавать за бесовские знания…

— Одна беда, — невозмутимо продолжил воевода, не обращая внимания на дружескую подначку. — Место это очень далеко в глубь лесов, в нескольких днях пути на заход солнца — не находишься. Пишет он, что под самый конец дорога ведет мимо небольшого круглого озера, весьма глубокого, вот только его название у меня из головы вылетело…

— Хм… неужели Светлояр?

— Точно!

— Святое для нас место. Говорят, что когда-то стоял там сказочный град Китеж, который ушел под воду при приближении неприятеля. И люди якобы до сих пор под этим озером живут! — Иван улыбнулся в ответ на внимательный взгляд воеводы и всем своим видом показал, что и на этот раз не станет раскрывать тайну неожиданных познаний. — Если все так, то проблема доставки решится: рядом с ним протекает Люнда, и эту глину можно сплавлять прямиком в Болотное. Так что отпиши, чтобы кто-нибудь из острога спустился по нашей речке вплоть до Сосновки, чтобы путь разведать: русло по всей длине, скорее всего, надо будет основательно чистить. А то и навстречу им отправь ребят посмышленее, если народ уже с головой закопался в тех местах…

— Нет уж, сам этим займись! В конце концов, это ты у меня десницей служишь, а не я у тебя! — Трофим вновь повернулся к столу и стал всматриваться в нечеткие буквы берестяного послания. — А я буду баклуши бить и буквицы ваши разглядывать… Ох уж этот Свара! Еще один грамотей выискался!

— Что с ним не так?

— Все так. Детишек сторожит, чтобы они в очередной раз бучу не учинили, да одну диковинку с местными мастерами пробует.

— Что именно?

— Ну… баловство всякое.

— А точнее?

— А точнее ты сам ведаешь, сам же голову ему задурил.

— Камнемет строит?

— По-нашему по́рок[233]. Дело нехитрое, если все сладится, то возводить эти махины будем одну за другой. Меня больше радует, что если мы верхнюю отяцкую слободу к такому делу пристроим, то они будут получать полновесное серебро за свою работу… Глядишь, и перестанут жить наособицу.

— Хм… — Иван задумался, не обращая внимания на скептицизм воеводы. — А пристреливать эти по́роки Свара будет на речном фарватере… э-э-э… русле? Тогда имеет смысл построить там полноценную засеку, чтобы все суда проходили бы по тем местам, куда эти камнеметы нацелены.

— Этим он тоже собирается заниматься, однако такое пригодится лишь раз. Знающие люди высадятся заранее, порубят все по́роки, а потом беспрепятственно разберут всю твою засечную линию…

— Но время потеряют?

— Не так уж и много, а если придут зимой по льду, так и вовсе не заметят наших усилий! Так что я его заставил думу думать, как другие диковинки для обороны приспособить. Старых хитростей у него хватает — волчьи ямы, самострелы по тропам… Сие дело усугубляется тем, что надо каждому объяснить про то, что в некоторые места соваться не следует, иначе лишишься ноги или со стрелой в заднице домой вернешься. И это в лучшем случае!

— Угу, было бы забавно взглянуть, что он сумеет создать. Судя по всему, защитные укрепления осенью нам весьма пригодятся, раз Масгут обещал прийти с большой ратью.

— Может, не стоит нам бороться с булгарцами, Иван? В одном только Ошеле у них с тысячу ак-чирмышей наберется по первому свисту хозяина твоего Масгута. А эти ополченцы от нас почти не отличаются — во всех войнах и стычках участвуют!

— Сам придумал про количество?

— Не суть… Да ты мне зубы не заговаривай: давай еще раз переговорим с людьми наместника и заплатим, сколько они скажут!

— И оружие сложим? Ты видел, как Юсуф изменился в лице, когда нам предложили стать обычными крестьянами? Кара-чирмышами, верно? Наверняка подумал, что мы сразу же мечи из ножен потащим и Масгута покромсаем за такое оскорбление! Это дно, Трофим! Это такое болото, из которого не вылезти!

— Все еще можно изменить! Если мы против наместника не выступим и откупимся, то он, без всякого сомнения, пойдет на уступки и в конце концов оставит нас тут старой чадью.

— Дань собирать? И забыть про все наши устремления?! Ты уж мне поверь, что тогда никто из кожи лезть не будет, дабы обогатить чужого дядю! Не всякая птица в неволе поет! Про стекло, бумагу и оружие ты можешь забыть сразу же, даже если мы останемся! А я лично этого не сделаю: соберу свои немногочисленные манатки и уйду куда-нибудь подальше в тайгу, да еще и любого желающего с собой прихвачу. Здесь не коренная булгарская территория — никто нас ловить и выдавать наместнику головой не будет! Нет в этих лесах его людей! Пока! Пока ты не станешь тут его правой рукой!

— Если и стану, то ничего менять не буду! Жить будем, как жили, по-своему покону!

— Опять же до времени! Не успеешь оглянуться, как будешь величаться беком, а наших землепашцев считать за быдло. Иначе на твоем месте будет другой человек! Масгут же наверняка захочет поставить тут своих людей, которые будут отслеживать каждый твой шаг! Думаешь, почему он с нас начал, а не с тех же ветлужских черемисов?

— Ну?

— Во-первых, нас мало, а кусок ему обломится жирный! Если того же кугуза до белого каления довести, то он такую рать выставит, что Масгута наместник Балус удавит за понесенные потери, хотя и сломает в итоге черемисское воинство с помощью других провинций.

— Пусть так, но…

— А во-вторых, — не дал ему возразить Иван, — некоторые подвластные булгарцам племена сохраняют видимость независимости лишь потому, что у многих из их верхушки родословная идет от царя Гороха или с самого Потопа! С ними вынужденно считаются! А нас можно растоптать мимоходом, и никто никого даже словом не попрекнет! Так что не обольщайся на свой счет!

— А я и не…

— Поэтому я уйду! А кто со мной пойдет из твоих людей, догадываешься?

— Делить начал общину? — набычился воевода, вновь исподлобья взглянув на своего полусотника. — На твоих и моих?

— А ты не решай за них судьбу, тогда и останемся одним целым! Человек должен оставаться свободным, а это подразумевает возможность выбора! И этот выбор должен быть не между плохим или очень плохим хозяином! Он должен иметь право распоряжаться своим добром и жизнью!

— Он еще и обязан много чего!

— Но не жить под тем, кого на дух не переносит! Хочешь начать переговоры с булгарцами, так не обессудь, если народ от тебя начнет уходить! И не голым и босым, а со всем скарбом и нажитым добром! Иначе ты не будешь отличаться от тех же князей или беков, которые дерут три шкуры со своих подданных! Сам же требовал написать, что «в мирные дни властитель прикладывает усилия, дабы его народ прирастал в числе и благоденствии, лишь по разумению своему и советников ближних. Однако в трудностях великих и на переломах судьбы люди решают все сами, дабы не пенять потом ни на кого другого!»

— «Лишь по разумению своему!» Нет еще тех трудностей, и их еще можно предотвратить, а потому мне пока все и вершить!

— Вот уж воистину каждый видит в Правде, что хочет! Когда враг встанет у ворот, поздно будет суетиться! Ты сейчас людей спроси, а уж потом верши судьбами тех, кто с тобой согласится! Хотите — ложитесь под булгарцев всем миром, хотите — дерьмом мажьтесь, чтобы они от смрада вашего сбежали!

— Тогда собираем копу, — неожиданно успокоился воевода. — Но ты подчинишься ее решению! Пойми, от тебя зависят жизни многих людей! Если мы не пойдем под булгар, то кончится все плачевно!

— Вполне может быть… Однако если подчинимся, то, что бы с нами ни случилось, ничего исправить будет уже нельзя. Точка бифуркации[234], как говорит Вячеслав, будет пройдена…

— Чего?!

— Стоит один раз признать над собой хозяина, и потом никто с тобой считаться не будет.

Иван нехотя подошел к стене, где на неказистой деревянной вешалке сиротливо висел видавший виды вещмешок, и сдернул его на лавку. Неспешно развязав тесемки, он нарочито медленно достал оттуда высокий берестяной туесок, служащий для хранения карт и важных бумаг, и потянул наружу измятый белесый лист, исчерканный замысловатой вязью старославянских букв.

— А это тебе для размышления, Игнатьич. Посмотри, как под чужой рукой люди живут.

— Можно подумать, я не знаю…

— Мне, как новичку в ваших местах, тенденции заметнее… Куда все катится виднее, говорю! А ты вдобавок еще был десятником, а потом жил среди вольных людей. Короче… По пути к воронежцам я, как мы и договаривались с тобой, заскочил в Суздаль. В лавке запасы товара пополнил да побывал в гостях у Василия Григорьевича, дабы этого ушлого сотника еще больше к нашим делам привлечь…

— Не томи!

Иван улыбнулся нетерпению товарища и продолжил в том же тоне:

— Ушлый-то он ушлый, только вот застал я его в печали великой, да такой, что все слова благодарности за поблажки в торговле нашими товарами со скрипом из его уст выходили. Буквально перед моим приходом читал он письмецо своего тиуна[235] о том, как его людишки выполняли княжью повинность и почему вернулись не все. Почитал-почитал да в итоге все скомкал и бросил на пол!

— А ты подобрал…

— Не без этого, да и расспросил его по свежим следам. Как ты, вероятно, знаешь, немалую прибыль ростовский князь получает с того, что сплавляет вниз по Волге лес, да не простой, а…

— А заколдованный! Замучил уже своими присказками!

— А знаешь ли ты…

— Все мне ведомо! И то, что хорезмийскому шаху осадные башни и тараны нужны! И то, что для этого приходится лютой зимой идти в самый чащобный лес, чтобы рубить там столетние великаны и тащить их до таяния снегов к ближайшей воде, дабы во время весеннего половодья спускать этакую тяжесть на плотах вниз по течению… Даже знаю, в отличие от тебя, что булгарцы все это по дешевке скупают, поскольку резона им нет суздальских торгашей на полудень пускать. Так что князь Юрий с этого имеет не так уж и много, да и эту малость тратит на оружие из Хорезма, уж не знаю только, какими путями оно к нему идет!

— Вот именно, Трофим… Именно на оружии и строится пока любое сильное государство. Ключевое слово тут «пока», но не суть… На чем основана мощь Киева и Новгорода? На железных рудниках Теребовля, Перемышля, месторождениях Старой Руссы и… И все! По сути дела на остальной территории Руси нормального железа нет, из болотной руды что-то путное выковать ни у кого не получается.

— Мы же смогли!

— Только из-за того, что примеси научились выжигать… А домницы и конвертер до нас еще никто не строил!

— Нам это только на руку, — нехотя согласился с приведенными доводами воевода, однако тут же подпустил в разговор ложку дегтя: — Но добрые клинки мы по сию пору не рискуем ковать!

— По крайней мере, пока не получим выксунское железо. Однако ростовский князь обо всем этом не знает, пользуясь лишь невнятными слухами о том, как мы в домницах из дерьма конфетку лепим!

— И что?

— А то, что вместо заготовки дерева решил он в эту зиму попробовать добывать железную руду, благо болот хватает, а наше серебро глаз режет…

— Только руду?

— Наверняка попытки построить домницы тоже не за горами. Хорошо еще, что все так вышло, а не воевать нас Юрий собрался, за ним не заржавело бы… Кстати, присматривать за рудными копачами князь поставил монастырскую братию, поскольку места добычи частью на церковных землях оказались. За это он епископу долю малую обещал со всего железа, помимо обычной десятины со своих доходов…

— Погоди со своей братией… Зимой добывали?

— Ну да, как и мы, вырубали болотные рудные линзы кирками да лопатами. Вот только мы пользуемся передвижным срубом, дабы при оттепелях болотная жижа копачей не завалила, а они по первому времени не догадались. Да и инструмент у них был аховый, я уж не говорю о продолжительности рабочего дня и о том, что ни о какой бане для работников с промокшими ногами речи не было. А уж лечение для хворых…

— А что князю было делать, своих лекарей туда отправить? Других нет! Русская земля всегда становилась на ноги трудом тяжким! Как же без этого? Иногда и пожертвовать кем-то надо…

— Какие красивые слова… — мечтательно произнес Иван и неожиданно сорвался на крик, до белизны сжав кулаки: — Только не трудом, Трофим, не трудом она становилась на ноги! А костями работных людишек, кои без числа и счета ложились в эту землю!

— Мыслишь, князь с воями кровь не проливают, защищая свою отчину? — вновь набычился воевода.

— Свою отчину, Трофим, и свое добро! Ты это сам сказал! И о людях они вспоминают лишь тогда, когда тем нужно повинности исполнять или уроки на погост сносить.

— Пустое молвишь!

— Верно, специально перегибаю палку! И даже прекрасно понимаю, что без жертв и принуждения иногда и нам не обойтись, поскольку делаем те же самые вещи и находимся в тех же самых условиях! Но и ты пойми, что справедливость, о которой мы все так много и прекрасно говорим в последнее время, в конечном счете заключается лишь в нормальном отношении власти предержащей к своему народу! А если такого отношения нет или подданные чужого рода-племени, какими мы будем, например, для булгар, то… Короче, прочитай эту бумажку, а потом мы с тобой поговорим!

Трофим одарил собеседника настороженным, обжигающим взглядом, поднес переданный ему лист к лучине и начал шевелить губами, пытаясь разобрать неровные строки старой азбуки.

— Боярину Василию Григорьевичу от раба божьего Кузьмы… — негромко зашелестел голос воеводы. — В год… э-э-э… шесть тысяч шестьсот двадцать шестой от Сотворения мира… так. Хм… Вышло шесть десятков смердов… ага, шесть возов репы, да рыбы, да проса… Так, тут про обустройство, да как придавило одного работничка деревом, когда избу ставили… вот, начали копать. И что?

— Читай, читай, — невесело ухмыльнулся Иван, перехватив очередной недовольный взор Трофима. — Самое интересное начинается…

— Ага, прошел день, загрузили три воза да сладили новые лопаты и колья, понеже… Это что, Иван, у них ни ломов, ни заступов? Да и лопаты, судя по всему, обычные, деревянные…

— А я тебе что про инструменты говорил? Думаешь, почему ни один идиот, кроме нас, зимой руду не копает?! И самим кончать бы надо с этим гибельным делом, но без запасов к весне ничего бы у нас не сладилось с нашими планами.

— Н-да… Вот про оттепель пишет, стали воду вычерпывать из ямы…

— Это их уже совсем приперло! Обычно болото до конца не промерзает и под ногами хлюпает постоянно!

— А то не знаю… — Воевода нахмурился и начал уже более внятно озвучивать написанное.

«Оползень накрыл трех копачей из твоего ближнего сельца, и двое из них там и остались, лишь воткнули на этом месте крест, да монастырский чернец произнес заупокойную…»

«А еще через седмицу лихоманка унесла троих людишек: Прохора, что на выселках живет, да хромого Петра, да…»

«А еще сломал ногу Кузьма…»

«А трое угорело насмерть, потому что тот Кузьма напился пьяным и…»

«А Фому задрал медведь, а того Фому, что косой на один глаз, зарезали, а кто и за что, не ведаем…»

«А еще трое пытались сбежать от тяжких трудов. Никуда бы они от работных дел не делись, но по велению чернеца их побили батогами. Не вели более никого наказывать, потому как один из них преставился из-за побоев, а остальные от той же лихоманки…»

«А ближе к весне от тех же трудов потеряли еще пять душ, а опосля еще троих, а остальные испытывали сильный глад и лишения…»

«Засим княжье повеление справлено…»

— А это что, Иван? Начеркано что-то…

— А это тиун приписал «Прости мя, Господи», но потом все зачеркнул от греха подальше…

— Кхм…

— Вот именно.

Глава 8

Пока мы живы!

— А мне дашь глотнуть из твоей бутылки? А, Ексей? Только не прикидывайся, что плохо понимаешь! Насколько я знаю, ты в школе был десятником, так что волей-неволей должен был выучить нашу речь…

Осознав, кто его окликает, черемисский подросток, до этого о чем-то негромко переговаривающийся с соседом, слегка зарделся и неловко одернул заляпанную пятнами разводов рубаху. И лишь после этого под негромкие хохотки ветлужских пацанов вскочил и, коротко поклонившись в сторону полусотника, потянул спрятанную за спиной глиняную емкость. Неказистая фляга сразу же пошла по рукам, сопровождаемая демонстративными попытками юных воинов ее открыть и понюхать содержимое, которое и без того грязными потеками расползлось по поверхности сосуда.

Однако через некоторое время столь заинтересовавший полусотника предмет все-таки дошел до места назначения. Не торопясь, Иван потянул грубую деревянную пробку, не слишком плотно сидевшую в узком горлышке, и осторожно принюхался к прянувшему из бутыли подозрительному запаху. Удивленно вскинув брови, он тут же решительно отхлебнул резко пахнущую жидкость.

— Хм… Евсей! Ой, Ексей! Да это же брага! По крайней мере, что-то близкое к ней!

— Ну… — замялся тот и смутился окончательно. — Может, и так, название мне неведомо.

— Ничего не хочешь мне сказать по этому поводу? — недоуменно уточнил полусотник.

— А… да! Замыслили мы умыкнуть зелье колдовское прямо из подклети дружинной избы, — еще раз поклонился Ексей и махнул рукой в сторону посмеивающихся мальчишек. — Как иной раз ваши хлопцы на игрищах делают…

— Колдовское, говоришь?

— Наши старейшины с ног валились от него, после того как воевода обнес их братиной! Ух, ядреное! А говорят, что недужных оно, наоборот, с того света поднимает! Правда, его самого мы не нашли, но зато эту… бражку, из которой оно варится, все-таки умыкнули!

— И как же вы это умудрились сделать? — поперхнулся Иван, недоуменно оглядывая довольные лица собравшихся.

— Так лекарь через Микулку погнал нас в дом Любима за травами и кореньями разными! Он на выселках Алтыша лечил, а мы… Вот мы по пути и сподобились…

— Уж не пить ли вы это собирались?

— Не, лишь удаль свою тешили, а Микулка и вовсе собирался тем зельем ногу растирать!

— Ногу, говоришь… Что-то мне кажется, будто его потуги полечиться шиты белыми нитками! Ладно, устрою я этому умнику внеплановое купание, а то и обломаю пару розг об ягодицы при случае. Ты мне лучше вот что скажи… Смысл во всем этом какой? Раньше ребята хоть на команды делились и по пути друг другу противостояли. А вы чего этим добились?

— Дык… дозорному глаза отвели.

— Невелика победа! В веси в основном больные и убогие остались, да и те больше за тын таращились! Неужто вы свои старания прикладывали, чтобы до этой дряни добраться?

— Убогие? — обескураженно переспросил Ексей и тут же замотал головой, силясь ответить на второй вопрос. — Да нет, мы лишь языки ею смочили!

— Смочили? Для такой бурды это почти подвиг. А если бы еще и глотнули!..

Иван обвел взглядом лица мальчишек, пылающие вызовом или недоумением в зависимости от вовлеченности их обладателей в процесс добычи зелья, и задумался. По его понятиям все они были еще детьми, однако в этом времени на плечах многих из них уже держалось немалое домашнее хозяйство, а некоторые в скором будущем могли даже обзавестись семьями. Да и сам он чему их учит? Держать в руках оружие, которое предназначено для того, чтобы убивать других людей! Пусть врагов, но все-таки людей! И после этого он имеет какое-то право запрещать им «ковырять пальцем в носу»?

В этот раз для вечерних посиделок Иван выбрал довольно-таки большую поляну на берегу Люнды, где могли разместиться все четыре школьных десятка, пришедшие в Переяславку по зову воеводы. Собирал он ветлужских мальчишек и девчонок далеко не первый раз, и история такого времяпрепровождения тянулась еще с прошлого лета. Раз в неделю садились вокруг жаркого костра, заваривали травяной сбор и говорили обо всем на свете. Иногда травили байки, но в основном преобладающая мужская половина требовала с него рассказы о былых сражениях и древних героях. И приходилось соответствовать их ожиданиям.

Мешая правду и вымысел, Иван рассказывал о древних битвах и немногочисленных героях, оставшихся в его памяти, повествовал о храбрости защитников и дерзости тех, кто на них нападал. Морские походы викингов на захолустные города и провинции Европы сменялись поступью римских легионов и боевых слонов Карфагена. Несостоявшаяся еще битва при Фолкерке, где англичане впервые объединили лучников и тяжеловооруженных всадников, соседствовала с таким же несуществующим еще натиском монгольских орд, с помощью хитрости и свирепости покоряющих своих соседей и тут же бросающих их смертниками против новых противников.

Однако не доблесть воинов была путеводной нитью в его историях и даже не тактика и стратегия воюющих сторон. Иногда Иван путался в фактах и честно признавался, что не помнит точных имен и дат, иногда затруднялся или просто не хотел называть местоположения стран. Но одно всегда присутствовало в его рассказах: выводы о причинах и последствиях войны, размышления о тех, кто ее развязал, и тех, кто воспользовался итогами.

Причина войны, говорил он, чаще всего лежит на поверхности. Шайка грабителей нападает не только из-за того, чтобы поизмываться над своими жертвами и насладиться видом их крови. В первую очередь она желает захватить имущество побежденных. Карфаген и Рим враждовали отнюдь не из-за того, что их властители не нравились друг другу, и не оттого, что у какого-то полководца взыграла гордость. Просто две большие торговые империи не поделили подвластные территории, влияние, а в конечном счете людей и золото.

Войны идут за ресурсы, какими бы святыми целями те, кто их развязывает, ни прикрывались. И так будет всегда. Можно ли остаться в стороне от них? Вряд ли. Даже если ты будешь непорочен, словно Агнец Божий, все равно найдется волк, желающий распять тебя на кресте и позабавиться беззащитным видом. А уж жаждущих отобрать нажитое тобой добро всегда будет более чем достаточно… Можно ли избежать нападения этих зубастых тварей?

Можно, объяснял Иван. Для этого необходимо иметь сильную дружину. Однако любая долгая война требует не столько звонких монет, сколько вышеупомянутые ресурсы, за которые и идет драка. Сундук золота не поможет победить врага, если от его полчищ будет нечем защищаться… Или некому! Даже подкупить его не получится, потому что противнику будет проще прийти к тебе в дом и забрать не только сундук, но и все остальное! Так что речь идет не только о золоте, кирпиче или железе, но и о подготовленных воинах, мастеровитых ремесленниках, работящих земледельцах… просто людях, которым есть что защищать и которые будут это делать. Именно они самое главное богатство в любой стране, хотя зачастую правители этого не понимают. Они сами и их мысли, их устремления! За это в конечном счете идет война!

Кстати, именно поэтому и обучают вас, говорил Иван, и трудиться и воевать. Вам самим решать, будете ли вы держать в руках оружие, возьмете в них кузнечный молот или будете таскать смыку меж древесных корней, возделывая землю. Но в любом случае вам необходимо научиться уважать любой труд, будь он ратный или какой-либо иной. Уважать работящего соседа, чем бы он ни занимался! Тогда, держа в руках оружие, вы не будете надуваться спесью, завидев перед собой обычного пахаря с сохой. И не будете бездумно бросать в бой неподготовленных мужей, ссылаясь на то, что бабы детей еще нарожают. А будучи земледельцем или ремесленником, вы не будете экономить на воинах, потому что от этого будет зависеть ваша защита… Когда же придет сильный враг — встанете все вместе на защиту родного дома, а не сбежите в леса, оставив соседей на растерзание!

Да, иногда умнее отступить в какую-нибудь глушь и переждать там военные невзгоды. Не надо забывать, что войны зачастую задумываются правителями, а отдуваться приходится простому народу, которому они совершенно не нужны. Оборонять чуждое им люди не будут, в таком случае им легче покориться новому завоевателю, если тот, конечно, не ведет войну на полное уничтожение. По-разному бывает… Но в любом случае бросать соседа нельзя. Невзгоды приходят и уходят, а жить вам вместе. Кроме того, в конечном счете победит тот, кто лучше сохранит свои силы, а потом ими грамотно распорядится. Войны одним сражением не заканчиваются!

Во всех таких разговорах было важно то, что при всем своем авторитете среди ветлужцев Иван никогда не пытался говорить с ребятами с позиции старшего. Это было очень необычно для воспитанников школы. Что они видели до этого? Что взрослым мужам «невместно» сидеть за одним столом с такими малолетками, как они, что до поры до времени многим недорослям заказан путь в мужскую половину дома. Такое практиковалось в основном в отяцких семьях, но и в переяславских патриархат повсюду диктовал свои условия.

Было ли это плохо? Вряд ли, просто дань старым традициям родового строя…

Однако беседа на равных со зрелым воином со стороны была для подростков заказана по одной веской причине: это было просто невозможно! А уж задушевный разговор с человеком, к которому с пиететом относились все взрослые родичи, был для них поначалу шоком.

Однако к хорошему быстро привыкаешь, так что если на первых порах на редкие вечерние посиделки приходили одни переяславские мальчишки, то уже в начале весны с молчаливого согласия родителей туда стало подтягиваться молодое отяцкое поколение и даже некоторые девчата. Чучело Масленицы сожгли, катание с горок на ветлужский лед ушло в прошлое вместе с подтаявшим и превратившимся в густой кисель снегом, а до веснянок[236] было еще далеко. Молодежь же разлучаться не собиралась и всеми правдами и неправдами выкраивала время у домашних дел, чтобы собраться гурьбой у костра. Иногда в круг приходило до тридцати человек, но именно сегодня в первый раз на такое собрание попали черемисские ребята. Видимо, поэтому они решили расстараться и даже не побоялись выставить на всеобщее обозрение взятый «с боя» бражный напиток.

— Выходит, что вы без позволения старших залезли в подклеть, чтобы брагу нацедить? — Иван решил сместить акценты, найдя слабое звено в откровениях своего юного собеседника.

Порыв ветра, взметнувший вверх тонкие веточки берез, услышали все, поскольку на поляне после слов полусотника установилась неловкая звенящая тишина. Занятые лишь спорами да своей удалью, об этой стороне дела молодые авантюристы до сих пор как-то не задумывались. А если и задумывались, то старательно отгоняли мысли на эту тему в самые дальние уголки своего сознания.

Десятки молодых глаз, до этого неотрывно смотревшие на полусотника, сразу же нашли себе другое занятие и стали разглядывать не замечаемые ими до этого золотистые языки костра или кроны берез, сияющие в отблесках света сочной молодой листвой и остатками сережек. Иван никогда не использовал против мальчишек информацию, полученную во время таких посиделок, и они это знали, однако теперь… это был крупный «залет».

— За весь год я ни разу не слышал, чтобы в округе кто-то позарился на чужое добро… Мне что, начинать свои портянки под полати прятать?

— Сглупили мы, Иван Михалыч! Прости нас, неразумных! — нарушил тягостное ответное молчание Мстиша.

Тон его при этом вовсе не был заискивающим. Он как будто уже все решил для себя и теперь винился, поднявшись и склонив свою голову. Полусотник махнул рукой и усадил подростка обратно, вернув его к прерванному занятию: наконечник сломанного копья, по неосмотрительности оставленного булгарцами на прибрежном песке, никак не поддавался усилиям Мстиши. Наконец стружие отделилось, и глава ветлужских мальчишек с облегчением продолжил:

— Все вернем в целости и лекарю в ноги поклонимся, дабы тот за свое снадобье обиды на нас не держал. После того как намедни булгарцев прогнали, в нас словно черт вселился. Даже меж собой собачиться начали, а уж черемисы нам такого наговорили, что чуть опять не передрались! Так что не уследил я за ними!

— Перенервничали, значит, на пристани… Из-за чего хоть ругались?

— На Тимку многие ополчились, да так, что он до сих пор свою обиду тешит. Даже сюда не пришел!

— И в чем он провинился?

— Так сразу и не скажешь. По мне, даже в поломанных самострелах он не повинен, а то, что прыгать заставил как козлов… — Командир ветлужских мальчишек помедлил и перевел взгляд на Ексея. — Кольчуги им наши покоя не дают! Пусть сами об этом говорят, а то потом скажут, что я напраслину возводил!

— Давай, парень, говори обо всем невозбранно, — кивнул черемису Иван и пояснил: — Все, что на душе накопилось, и даже когда тебя не спрашивают. У нас тут полная свобода на посиделках, так что мне можно перечить и даже жаловаться на тяжкий школьный труд. Простодушие, как говорится, не порок…

Чернявый четырнадцатилетний мальчишка, вновь завладев вниманием взрослого воина, на этот раз начал свою речь еще более осторожно. С брагой он уже вляпался, и это могло привести к печальным последствиям, что бы там ни говорили переяславские и отяцкие пацаны. Да и за слова, что он вознамерился сейчас сказать в лицо одному из ближников ветлужского воеводы, вполне можно было схлопотать затрещину. И это в самом лучшем случае: стоило кому-нибудь из присутствующих пожаловаться его отцу на столь вольное поведение, порка розгами тоже не исключалась! Однако через некоторое время накопившиеся за два дня обиды все-таки вырвались наружу.

— До их кольчуг нам дела нет. Слухи разные ходят, как они им достались, однако раз эти доспехи им выдал воевода, то так тому и быть. А вот то, что они нас при этом считают ни на что не годными и выставляют перед другими этакими… Как это у вас… О! Скоморохами нас сей отрок показал перед булгарцами. Вот! — Ексей непроизвольно коснулся пальцами щеки и вспыхнул от нахлынувших воспоминаний. — Те нас на обрыв не только пощечинами или тычками в спину провожали! Нам смешки вслед летели! Мы не для того здесь воинскому делу обучаемся, чтобы такое терпеть! Могли бы и дома оную премудрость постигать! Пусть не так, как здесь, но могли!

— И как, по-твоему, поступить следовало? Только учти, что не одни лишь черемисские ребята такое терпели…

— Как? — недоуменно переспросил подросток и еще больше ощерился. — Сразу надо было самострелы к бою изготавливать, а не доводить дело до того, что многие их поломали, слетев с обрыва! Стрелять надо было по этим татям шатучим! Нечего им на этой земле делать! Спасу от них нет!

— Понятно, — кивнул в ответ Иван, не обращая внимания ни на тон Ексея, ни на злобные взгляды, которыми награждали черемисского подростка ветлужские мальчишки. — А подскажи мне, друг любезный, что сделали бы угры, если бы увидели, как ты у них на глазах накладываешь тетиву на самострел?

— Ничего! Мы бы щитами закрылись, что и сделали позже! — вновь с вызовом произнес тот и бросил настороженный взгляд на безмятежного Мстишу, меланхолично ковыряющего сломанным древком копья костер. — Надо было лишь команду вовремя отдать!

— И что, булгарцы на это смотрели бы сквозь пальцы?

— А что, смотрели же потом!

— Угу… — вновь кивнул полусотник. — И подошедшие со мной воины тут вовсе ни при чем, так? А давай спросим твоего командира, что он думает по этому поводу. Мстиша, что скажешь?

— А что тут говорить, Иван Михалыч… Постреляли бы нас, как птах бескрылых, а то и копьями закидали бы! Стояли же впритык к ним! Отойти — приказа не было от Дмитра, а защиту возводить и самострелы целить — никто живым не ушел бы… Не стали бы булгарцы ждать, когда мы тетивы взденем за щитами. В одиночку мы для них вроде мухи навозной были — проще прихлопнуть, нежели ждать, когда она на плошку с едой усядется…

— Да ты просто струсил! — сжимая кулаки, взвился Ексей и в считаные мгновения преодолел разделяющее его и Мстишу расстояние. Видя, что тот не обращает на него никакого внимания, он поддел носком поршня старую, поблекшую хвою и запустил ее в лицо своему противнику. — В круг! На ножах! Или на кулачках, если кишка тонка!

Древко копья в руках Мстиши описало полукруг, разбрызгивая во все стороны ярко-оранжевые искры, и с размаха подсекло Ексея под коленки. Завалившись на спину, тот попытался приподняться, но яркие угли на острие стружия, поднесенные вплотную к глазам, заставили его запрокинуть голову и распластаться на земле. Это его, однако, не успокоило, и через мгновение нога мальчишки уже начала сгибаться, чтобы выбить палку из рук Мстиши.

— Ша! Всем замереть! — на выдохе рявкнул Иван, останавливая его движение на корню. — Всем, я сказал!!! А теперь расселись по местам!

Последние слова были адресованы ветлужским подросткам, которые уже начали разбирать малочисленные черемисские цели, сгрудившиеся с дальней стороны костра. Нехотя драчуны стали успокаиваться и вновь опускаться на проложенные около огня березовые бревна, не сводя тем не менее глаз с потенциального противника. Видя, что Ексей не двигается, Мстиша тоже медленно отступил на свое место, по пути стряхивая с волос и рубахи прошлогодние иголки. Иван кивком головы одобрил его осторожность и повернулся к поверженному подростку, судорожно сжимающему пальцами клочки молодой травы, выдернутой с корнем из рыхлой лесной почвы.

— Не стоит тебе пока с Мстишей связываться. Отец его сызмальства учил, а он воин не из последних будет. Да и разрешение на круг Мстиша сам себе дать не может… Тем более на ножах! А теперь… Теперь рассказывай, отчего у тебя вырос такой зуб на булгарцев? Самого обидели или родичей твоих? Не просто же так ты на окружающих людей кидаешься, будто зверь лютый?

— Они кровью заплатят за свои злодеяния! Нельзя безнаказанно людей умыкать! Мой отец не посмотрит, что кугуз ветлужский ссориться с ними не хочет!.. — Ексей вскочил на ноги и сорвался на крик, перейдя на свой язык и совершенно не обращая внимания, что большинство из присутствующих его не понимают: — Тиде ынде тыглай шолыштмаш огыл, а кечывал кечын агымаш лиеш![237]

Ветлужские мальчишки уже не со злобой, а лишь с недоумением смотрели на бьющегося в истерике черемисского подростка, к которому со всех ног бросились друзья, пытаясь его оттащить подальше от полусотника. Ексей вырывался из их объятий, размахивал руками и пытался что-то доказать, но сила была не на его стороне.

Однако объяснить, о чем кричал их десятник по школе, черемисские пацаны не смогли. В основном из-за того, что многие из них не поняли начала его речи либо просто не успели уловить суть сказанного. И все-таки через несколько минут Ексей вновь стоял перед Иваном, относительно спокойный и сосредоточенный. В глазах его еще плескалось бешенство, однако речь казалась уже вполне связанной.

А поведал он о том самом умыкании девок, про которое Иван уже слышал в свое время от Кокши, который приходился Ексею старшим братом. Около трех лет назад довольно большая деревня недалеко от устья Ветлуги была разграблена невесть откуда пришедшими лихими людьми. Точнее, не сама деревня…

Почти все взрослое население в ней в этот момент отсутствовало, пытаясь возделать под пашню заливной луг, с некоторых пор переставший пугать жителей пятнами болотной жижи, разливающейся на нем до самой середины лета. Мужская половина корчевала кусты и чахлые деревья, заполонившие окраину пойменной луговины. Бабы покрепче впряглись в сохи, не допуская скотину ломать ноги на свежих болотных рытвинах. А остальные, включая подростков, либо правили обжами[238], либо расширяли сточную канаву в сторону небольшого ручейка, едва текущего по направлению к Ветлуге.

«Да… Все абсолютно так же, как и у других народов, живущих своим трудом на земле. — Иван покачал головой, продолжая внимательно слушать сбивчивый рассказ черемисского паренька. — Отличается лишь язык, вера, детали одежды, да и то в мелочах. Иной раз и не разберешь, что за люди трудятся на пашне. Да и сами они не всегда про себя все знают… Тот же Кокша рассказывал, что иногда торговая нужда заносила его в такие глухие селения на Ветлуге, где никто не мог до конца понять местных жителей. Вроде все как у черемисов: одежда, традиции, боги… А вот язык исковеркан так, что воспринимался с трудом. И только потом выяснялось, что в предках у них ходит то ли чудь, то ли пермь, каким-то неведомым образом перемешавшаяся с черемисским населением или ассимилированная им же… А парень ничего, надо им заняться. Пусть горячий без меры, но зато упертый, как многие из нас! Да черемисы почти все такие, уж больно смесь гремучая получилась, когда на финскую кровушку наложилась чья-то южная…»

— И нет бы само селение пограбили, где почти одни старики были! — продолжал между тем Ексей, слегка запинаясь от переполнявших его эмоций. — Так нет же! Не видно оно с реки! А тут мы все сами выставились! Привыкли, что у нас давно никто не разбойничает, потому что те же булгарцы на речных дорогах шалить никому не дают, вот и не скрывались от лихих людей. А те и рады стараться! И хотя мало их с лодьи на берег высыпало, да зато все оружные! Наши мужи похватали, конечно, топоры да вилы, но пара выстрелов с судна самых резвых из них сразу охолонила. Лишь немногие, кто лук при себе имел, сумели чуток пострелять по злодеям, да без успеха! А те прилюдно часть скотины, что мы сюда же вывели откормиться по сочной траве, заарканили да утащили к себе на лодью! Кони даже не стреножены были…

Иван участливо вздохнул, ясно представив перед своими глазами нарисованную пареньком картину, и стал слушать дальше.

— После этого и целиться перестали! Не дать бы им, лиходеям, так свободно нашим добром распоряжаться, да разве кто в сторону своей или соседской буренки стрелу направит? А многие из них в доспехах были, так что… И только потом мы обнаружили отсутствие девок, что на речку за водой пошли. Тайра, сестренка моя, тоже пропала. Погодки мы с ней были… — Мальчишка подавил в себе пытавшийся вырваться всхлип и через силу продолжил: — Лица у всех были чужие, не местные… Хоть и такие же чернявые, как мы, но глаза у многих слишком уж раскосые. Не одо… то есть не удмурты или сербийцы, точно! Скорее булгарцы, поскольку указания на их языке отдавались. Видимо, надоело им порядок на реке держать, мзду за это с нас собирая, решили татьбой заняться! Многие из мужей, кто торговлей себе прибыток наживает, об этом судачили. Говор они в точности не опознали, но все же… И угры эти почти так же нагло себя вели!

— Мало ли татей, говорящих на слышанном тобой языке, по реке шляется, — засомневался Иван. — Вряд ли булгарцы, собирающие дань с этих земель, таким промыслом занялись бы! А уж на угров ты и вовсе напраслину возводишь!

— Вот и кугуз ветлужский нам не поверил! Не может такого быть, говорил он нашим старейшинам! С булгарцами мы в мире, мол, живем, данью сей мир оплачивая! А они своих людей в кулаке держат! Наши посланники на такие речи даже пригрозили отложиться от его кугузства, но тот пообещал воев прислать на кормление, и они поутихли малость… Однако ратников тех мы по сию пору не дождались, да многие из наших и не настаивали, честно говоря. Ведь защитят те от новой напасти или нет, неизвестно, а пропитание на них тратить всяко придется!

«Вот почему кугуз разрешил переяславцам в низовьях осесть… — почти вслух пробурчал полусотник. — Бросовых земель не жалко, а привлечь потом чужеземных воинов к порубежной защите как два пальца кхм… показать. Надо лишь дать им время укорениться на земле, а потом вопрос можно и ребром поставить!.. Или стравить с кем-нибудь!»

— Потому и отдали нас старейшины в обучение, раз уж такая возможность нашему селению представилась! — вновь продолжил Ексей. — Чтобы воинским мастерством мы овладели, а заодно и на голодный год семьям что-нибудь накопили. Ведь вы серебром или железом платите, а за них почти всегда хлебушек купить можно, как бы голодно ни было! Конечно, если бы не заработок на промыслах болотных, то родители наши на это никогда не пошли бы. Рук в страду всегда не хватает! Что уж теперь они будут делать…

— Понятно… — прокашлялся Иван, начиная понимать, к чему могло привести решение воеводы отнять заработок у черемисских подростков. — Пусть не переживают твои родичи! Поговорю я с Трофимом Игнатьичем о том, чтобы вас заработанного не лишали. Он муж горячий, но отходчивый. Но смотрите, если опять драку чинить станете, то… — Неожиданно в голове полусотника словно что-то щелкнуло, и он недоуменно посмотрел на Ексея. — Это ведь три года назад случилось? Когда эти басурмане или как их там… когда они скотину арканами ловили? Да?

Получив от мальчишки подтверждение своих слов в виде частых кивков головой, он звонко ударил тыльной стороной ладони по другой руке и с досадой воскликнул:

— Как же все сходится! Вот незадача…

Иван на секунду запнулся и поднял взгляд, оценивая количество блестящих глаз, с восхищением и надеждой взирающих на него. Ему не хотелось впутывать ребятишек в эту историю, но, сказав «А», надо было говорить и следующую букву. Кроме того, не дети тут перед ним сидят… уже не дети. Чуть-чуть помявшись и уловив нетерпение со всех сторон, полусотник тяжело вздохнул и решился:

— Как раз три года назад булгарского наместника Балуса перевели в Казань… ну в Учель! А до этого он служил в Мардане, на границе с кипчаками! В той провинции народ издавна мешает свою кровь со степняками, вольно или невольно! А уж как они арканом владеют, не мне вам рассказывать, сами всю зиму с ясскими мальчишками провели!

— Так те вои, что напали на нас, могли быть людишками учельского наместника? И я был прав, что булгарцы тати? — бесцеремонно прервал полусотника Ексей, но, неожиданно смутившись от осознания этого нелицеприятного факта, поспешил слегка поправиться: — Можно ли, Иван Михалыч, мне об этом старейшинам рассказать?

— Не спеши! — крякнул Иван, который с самого начала был не рад тому, что вынес свои догадки на всеобщее рассмотрение детских десятков. — Доказательств у меня нет, а без видоков, уверенных в своей правоте, такими обвинениями прилюдно лучше не кидаться. Это мои умозрительные заключения… Я понятно изъясняюсь?

— А если до кугуза донести эти… злоключения? — растерянно добавил подросток, по привычке отбросивший в сторону незнакомые ему слова.

— Не сто́ит, он вполне мог понять, кто стоит за нападением на ваше село, — нехотя выдавил Иван, побоявшись, что Ексей без его объяснений может самостоятельно попытаться искать правду среди жителей пострадавшего черемисского селения. — Однако ссориться с новым наместником ему было явно не с руки, да и не вышло бы из этого ничего путного, так что он специально мог ограничиться лишь жалобами на сих лихих людишек. Мол, сами не поймали, как ни старались, но народ говорит, что шалят с вашей стороны! После этого Балус, если не совсем дурак, мог своих ратников придержать, а на грязные дела определить совсем других лиходеев, потому и… Что, Мстиша?

— Потому и полезли как грибы после дождя разные разбойные людишки окрест нас, — не выдержал тот, до этого без разрешения не вмешивающийся в рассуждения полусотника. — Муромские, новгородские! Так?

— Видимо, так. Может, и набег буртасов его рук дело… — махнул рукой Иван, уже не надеявшийся удержать ребят от определенных выводов, да и не желающий в принципе этого делать. — Ведь прежняя провинция Балуса была сильно богаче, чем нынешняя, а жить все еще хочется на широкую ногу… А с чего можно быстро получить серебро, как не с продажи молодых пленниц и грабежа проходящих мимо судов? Да и волнения на Оке и Волге посеять не мешает, чтобы русские князья и купцы там не слишком себя вольготно чувствовали! И государству на пользу, и в карман прибыток… Эх! Все выходит уж слишком просто! Раз — и решили головоломку, над которой думали целый год!

Полусотник прокашлялся и внимательно оглядел придвинувшихся к нему ближе ветлужских и черемисских ребятишек.

— Сами видите, я от вас даже своих размышлений не скрываю, хотя многие мужи могли бы мне за это попенять… Мол, свои домыслы продает молодому поколению за чистую монету! Возможно, они были бы не так уж и неправы, но!.. Я сам не до конца верю в то, что вам сейчас сказал, поэтому мне нужна ваша помощь! Любые сведения, которые могут пролить свет на это темное дело. Особенно это касается черемисских ребят! Слышишь, Ексей? Поспрашивайте своих родичей о любых, даже самых странных небылицах, гуляющих среди торгового люда, особенно исходящих от тех купцов, кто ходит вниз по Волге-матушке…

Выслушав нестройные возгласы согласия со всех сторон, Иван решил закрепить свой успех и окончательно превратить досужие рассуждения в некую тайну, хоть как-то скрепляющую вечно ссорящихся ребят.

— Мне и воеводе для принятия правильного решения нужна вся информация. Все слухи и домыслы, из которых можно вычленить зерно истины! Иначе любые претензии к булгарцам приведут лишь к тому, что они нас сотрут с лица земли либо превратят в бесправных рабов! Всех нас, находящихся здесь и сейчас. За ними стоят не сотни воинов, как у ветлужского кугуза, а многие тысячи!

— Иван Михалыч! — осторожно вклинился Мстиша. — Когда это жалобы на князей да на их наместников правде дорогу мостили?

— А это зависит от того, кому пожаловаться… Если Балус ныне не в почете, то и видимость закона можно соблюсти. Нам бы союзника среди булгарской знати приобрести… А еще нам нужна разведка в стане противника, иначе так и будем мыкаться в темноте, как слепые кутята!

— А ныне надо их уничтожать, пока они ходят малым числом! — вновь встрял Ексей. — Если бы Тимка не…

— Опять двадцать пять! Эх, Ексеюшка, неугомонная ты душа… Необязательно уничтожать противника, чтобы его победить! Иногда гораздо проще привлечь его на свою сторону или просто не затевать с ним раздор! А насчет Тимки… Я понимаю, что мне тебя за один раз не переубедить, но поверь, что он сделал все, о чем я его просил! А просил я лишь одно — сохранить вам жизни, не встревать в свару! И Тимка проделал это виртуозно, потянув время до того момента, как мы с воеводой смогли подвести к пристани все наши силы! Сам на досуге раскинь мозгами, мог бы ты такое сотворить за столь малый промежуток времени? Если уж кто и был виновен в том, что пришлые вои себе лишнего дозволили и все у нас пошло наперекосяк, так это мы с Трофимом Игнатьичем! Что-то недосмотрели или недодумали… Маловато у нас опыта для таких дел.

— Иван Михалыч, — вновь подал голос Мстиша, — поведай нам, чем дело с булгарцами может закончиться? Все-таки сил с ними справиться у нас нет… Нешто придется под их руку идти? И еще ребята изводятся — что с верхними поселениями будет? Не пограбят их ак-чирмыши в отместку?

— Лодку в верховья Ветлуги мы сразу послали, эстафета пойдет до самой реки Вол. Попрячутся все, и дозорным накажут следить еще зорче, хотя куда уж больше… Но мне кажется, что пока они мстить не будут: два наших судна их до самых острогов провожают, да там и подождут чуток. А возвращаться от кугуза… это же сколько времени надо потерять? Кто за них дань будет собирать? А вот осенью…

— Они, скорее всего, пойдут дальше, вверх по Ветлуге, а потом через Юг переправятся в Молому и на Вятку… — рискнул добавить Ексей, заметив, что полусотник о чем-то задумался. — Под юмским кугузом у меня дальние родичи ходят, так с них тоже булгарцы дань берут.

— И я так думаю. — Иван заинтересованно взглянул на подростка, до этого показывавшего лишь свой горячий нрав, и продолжил: — Они, конечно, могут и другими волоками на Вятку уйти, но этот путь самый накатанный. Да и трудновато им будет на лодьях с такой осадкой в иных, более мелких речушках развернуться. Однако мы в любом случае будем настороже…

— Иван Михалыч, так ляжем мы под булгарцев или нет? — еще раз напомнил Мстиша свой вопрос. — Слухи разные ходили днесь среди мужей наших…

— Под булгарцев? — Иван поморщился, пытаясь как-то уйти от ответа, но все-таки решил сказать правду: — И захотели бы многие, да теперь не у всех получится. По крайней мере, меня и всех воеводских людей они, скорее всего, под нож пустят или повяжут и отправят на полудень… с половцами воевать. А остальных либо разоружат и запишут в холопы, либо завербуют в местное ополчение, предварительно вдоволь поизмывавшись и ограбив. Моих угроз в свою сторону они не простят. А как поступить… Это копа будет решать, но в данном случае каждый волен уйти, дабы не подвергать свои семьи риску. С булгарцами мы не справимся… одной лишь голой силой!

— Да они про нас и думать без смешков не будут! — не смог остановиться Ексей, бередя свои печальные воспоминания.

— Согласен, вспоминать рядовые вои будут не лодьи с нашими бойцами, а именно то, как Тимка выставил вас скоморохами… Но это нам только на руку! Пусть измышляют про нас всякие нелепицы и насмехаются над нашей неуклюжестью! Тогда они не будут относиться к нам серьезно! А мы тем временем сумеем подготовиться к схватке с весьма сильным противником, пусть даже им будет сам булгарский наместник!

Подростки загомонили, наперебой предлагая нанести поражение врагу не до конца застиранными вонючими портками, а также сломанными самострелами, однако не очень радостная бравада была сразу прервана поднятой рукой полусотника.

— А вы… Прекратите на время распри между собой и обучайтесь всему, что вам дают ваши учителя! Наверняка враг придет на нашу землю, и никто в стороне не останется! Да мы и не будем отсиживаться тут! Будут походы, и я думаю, что самые умелые пойдут вместе с взрослыми мужами!

— Как Микулка ходил?

— Чувствую, наговорил вам с три короба мой сын названый… — усмехнулся Иван в ответ на прозвучавший от кого-то вопрос. — Он, конечно, отличился, но вы… Ладно, расскажу поподробнее, хотя далеко не все! Статус у вас будет повыше, чем у него, пойдете с оружием, как новики. Уже пора, как бы мне этого ни хотелось избежать.

— И эти с нами? — Мстиша кивнул на завороженно притихших черемисских ребят, внимательно слушающих перевод Ексея.

— А без них вы не справитесь! Мы им пеняем по поводу незнания нашей речи, а сами? Кто из вас, например, может на их языке хоть одну фразу сказать? То-то же… А идти вам придется в места, где их родичи живут, да и сами они не лыком шиты, те еще хлопцы! Раньше мне говорили, конечно, что черемисы среди всех окрестных племен особым норовом выделяются. Мол, есть в их крови весомая доля южных специй, но такого… Прямо жгучий кавказский характер, как поглядишь на Ексея! Так что берите их под ваше отеческое крыло! Будьте им и папой, и мамой, и старшим братом! Если надо, то отвешивайте им затрещины, а придется, так и титькой кормите… — Иван переждал едкие ухмылки ребят и повернулся в сторону черемисов: — А вы, хлопцы, будете ерепениться или все-таки хотите на свои кольчуги заработать?

— Ну ежели нас будут грудью прикармливать…

Начавшего говорить Ексея неожиданно прервал худощавый паренек, отодвинув того в сторону и встав прямо перед полусотником. Коротко поклонившись, черемис под смешки остальных ребят выставил за своей спиной кулак, заставляя замолчать слишком говорливого соплеменника, и начал с усилием подбирать фразы для своей незамысловатой речи. Затруднения он испытывал, однако не столько из-за плохого знания языка, сколько из-за невозможности подобрать нужные в данную минуту слова.

— Ялтаем меня люди зовут, госп…

— Зови Иваном Михалычем, как все. Не господин я тебе, да и не люблю я это слово.

— Так… Буесть Ексея не всем нам по нраву, но бегло общаться по-вашему может лишь он. Наши… хлопцы, они… мы обещаем, Иван Михалыч, что более ты о раздоре, исходящем от нас, не услышишь. И еще… Благодарствуем за то, что замолвишь перед воеводой слово доброе про нас и нашу работу…

— Добре, Алтай…

Иван по привычке исковеркал имя паренька на свой лад и стал задумчиво переваривать про себя его речь. Вроде бы, заявляя о прекращении разлада между разными группировками ребят, тот никаких условий не выставил, однако… Однако между его словами явно читалось, что если, мол, ты, господин полусотник, не приложишь свои усилия для того, чтобы вернуть нам тяжко заработанные денежки, то не обессудь… Уже не чужие ребята, но еще и не свои. А для общего сплочения нужно время, время и еще раз время! И кровь, пролитая в бою против общего врага, как бы цинично это ни звучало. Лишь бы противник попался по зубам, а еще лучше, если бы оным оказались обычные житейские трудности, а наиболее пострадавшими частями тела являлись ладони в кровавых мозолях. Вот только медлить с этим в нынешних условиях нельзя. Можно лишь попытаться оградить от чрезмерной опасности, взвалив основную тяжесть на себя и взрослых ратников.

— Добре, договорились! В свою очередь я могу пообещать, что любые ваши споры буду лично решать на таком вот собрании. А что касается тебя, Ексей… Мстиша и Тимка мне как сыновья, но не забывай, что с Кокшей мы кровные братья, а значит, и ты мне ближний родич, так что обиды свои не лелей, тебя окружают не чужие люди… Хорошо? Ну тогда все, теперь отпущу вас в поход со спокойным сердцем! Надеюсь, что послезавтра копа одобрит наши решения, так что готовьте выход через пару дней, времени в обрез!

Всеобщий вопль прорезал кроны деревьев и ушел в звездное небо, возвестив бескрайнему миру о чьей-то радости. Даже Ексей слегка оттаял и после несмелых кивков на слова полусотника начал сбивчиво переводить своим друзьям все, что касалось грядущего похода, отчего нестройная толпа черемисских ребят тоже стала напоминать бурлящий котел, распространяющий в разные стороны какое-то нездоровое веселье.

— Иван Михалыч, — смущенно встрепенулся Мстиша. — У меня настоящий выдержанный хмельной мед есть. Честно добытый… Уж если ты побрезгуешь, то, может быть, этим недорослям дать? Не заснут ведь они после всего, что случилось! А брагой травиться…

— Ох, дождетесь, ребятки, воевода вам всыплет, — шутливо возмутился Иван под затихающие взрывы радости и негромкие вздохи облегчения. Однако на этом он не остановился, и шевеление на лесной поляне начало затихать. — А теперь серьезно… Во-первых, насчет этого колдовского зелья, сиречь спирта, который наш лекарь гонит из этой бурды для своих лекарских целей. В больших дозах это яд, как и любой травяной отвар, а в малых… Никого этот напиток из могилы не поднимает, а служит лишь для дезинфекции… ну для того, чтобы тело внутри и снаружи от грязи и микробов очистить.

Полусотник наморщил лоб и начал усиленно вспоминать свои школьные уроки, выслушанные и сразу же забытые невесть сколько лет тому назад.

— Упоминали вам в школе про всякую мелкую живность, которую простым глазом и не разглядишь? Уже хорошо… У нас с вами вода чистая, в отличие от многих городков, в которых нечистоты валят прямо под окна, где они и тухнут. Потом вся эта гадость вымывается в реки, загрязняя по пути еще и питьевые источники. В больших городах воду иной раз невозможно даже глотнуть без того, чтобы животом не маяться. Вот и пьют там многие вино, чтобы спирт, в нем содержащийся, убивал эти микробы и давал спокойно жить, а не сидеть каждые пять минут под кустом!

Чье-то гоготанье вырвалось из ребячьих рядов, но было прервано хлесткой, весомой затрещиной и сердитыми взглядами окружающих.

— Так что не позволяйте, ребятки, дерьму вокруг вас разрастаться, и тогда ваши внуки тоже будут жить в добром здравии и пить чистую родниковую воду. Да и жить лучше компактно, небольшими поселениями, где все друг друга знают и за всякую дрянь под окнами могут накостылять по шее.

А теперь про мед… Это ваше дело, но мне кажется, что вполне можно без этого обойтись! Пробегитесь перед сном в полной выкладке, и всю бессонницу как рукой снимет! Или вы таким образом желаете встать вровень со взрослыми мужами? Они что, после избавления от любой опасности тоже пьют, по-вашему?

— А что?! — вразнобой послышались голоса со всех сторон. — Всяко быват! Вот и днесь отдохнут после трудов ратных… Ну после того, как окончательно проводят булгарцев…

— Хм… отдохнут! Все мои слова о вреде алкоголя, судя по всему, не задержались в ваших юных головушках! Тогда скажу по-другому… Лекарь ведь рассказывал вам про строение тела человеческого, дабы вы понимали, где жилы жизненные проходят?

— Весьма на пользу нам сие учение пошло, — отозвался Мстиша. — Теперь понятно, почему при том или ином ударе…

— Я не про это, — перебил его Иван и поднял руку, призывая окружающих ребят прислушаться. — Про рудные жилы слышали, где кровь течет? Про мозг в голове, которым человек думает?

— И про мозги, и про артерии с венами нам ведомо, — упрямо кивнул глава школьных подростков. — Даже про красные и белые кровяные шарики знаем, хоть и не понимаем в точности, что это. Не сомневайся, Иван Михайлович! Лекарь овцу разделывал и все части тела наглядно показывал, объясняя, где они у человека находятся. Да и мы не первый год на свете живем, нешто животину не потрошили!

— Не первый!.. — согласно ухмыльнулся полусотник и продолжил: — Вот про красные шарики я и хочу рассказать. Они переносят по всему телу кислород… ну часть воздуха, которым вы дышите. Когда же хмельное попадает в кровь, то эти шарики слипаются друг с другом и закупоривают мелкие вены, которые питают ваш мозг. Что с ним происходит от такой голодухи, как считаете?

— Умирает? — несмело предположил кто-то из подростков и тут же возразил сам себе: — Так ведь веселиться хочется!

— Погибает не весь мозг, всего лишь его малая часть, которой не хватает кислорода. Однако поскольку в голове сосредоточена вся наша суть, то даже такая небольшая смерть воспринимается нашим телом очень неодобрительно. Оно сразу же впрыскивает в кровь обезболивающие вещества. Происходит то же самое, что и в бою, когда воина ранят, а он продолжает сражаться и совершенно не обращает внимания на ушибы и порезы, потому что не чувствует боли! И только когда горячка схватки его отпускает, он воспринимает все свои увечья в полной мере!

— И похмелье по утрам…

— Это вопль вашего мозга о том, что ему вчера было больно! Употребляя хмельное, вы впускаете в себя врага! Каждая чаша крепкого меда или другой такой отравы откусывает у вас кусочек разума, ваши мысли, надежды и чаяния, а вы этого можете даже не заметить!

Оглядев примолкнувших мальчишек, полусотник покачал головой и продолжил:

— Конечно, один глоток вас не погубит, но вот привычка получать от него веселье может плохо кончиться. Самое малое, поглупеете и допустите нелепую ошибку в каком-нибудь важном сражении, а будучи ремесленником, плеснете раскаленный металл себе за шиворот. Короче, это ваше дело, будете ли вы свои мозги пропивать! Однако о своих людях воевода позаботился… Что, не слышали? Вы, как я погляжу, из-за разборок промеж себя совсем не в курсе последних вестей? — Завладев вниманием слушателей, Иван хмыкнул в усы и возвысил голос: — Ну так внемлите! Намедни Трофим Игнатьич ввел запрет для своего ближнего окружения на хмельное. С занесением на скрижали нашей Ветлужской Правды! Причин было много, но вчера Алтыш и вовсе отравился из-за своих попыток подсластить вино! Про это хоть знаете?.. Чуете, куда ветер дует и как мы с этим будем бороться? То-то же… Простых воев такой запрет пока не коснулся, однако любое злоупотребление этим делом на службе будет караться беспощадно. Даже намек на запашок после вчерашнего, я уж не говорю про попытки согреться на посту! Сами должны понимать, как к своим бойцам будут относиться постоянно трезвые командиры…

А если серьезно, то после сегодняшних козлиных боданий на берегу и булгарских угроз прийти за податями осенью… Не советую даже при себе держать! Иначе попадете в черные списки, и никакая доблесть вас из них не вычеркнет! Все понятно? Тогда продолжайте отдыхать, а я вас покину, чтобы как следует подумать над новыми известиями и искупаться… на пару с одним очень молодым человеком.

— Последний вопрос, Иван Михалыч…

— Слушаю тебя, Мстиша.

— Зачем мы булгарцам понадобились? Как я слышал, на дань они почему-то не согласились…

— Подумай сам. Начни с того, почему они пока не захватывают тех же черемисов, чтобы насадить свои порядки и веру? Потому что те будут сопротивляться? Так и мы будем… Только ли в нашей малочисленности дело? Есть же и другие мелкие племена, почему именно нам уделили внимание в первую очередь? Что им нужно в наших весях? Что у нас есть такое особенное?

— Железо?

— Это вряд ли, его и у них немало…

— Знания?

— Ближе к истине, хотя Булгария ныне одна из самых сведущих в этом деле стран.

— Знание как железо по-хитрому выплавлять?

— Еще горячее! Их очень заинтересовало, что за шишка выросла на пустом месте! Почему вдруг в их владениях появилась не зависящая от них сила, да еще за такое короткое время! Раздавить нас они всегда смогут, но им было бы куда привлекательнее взять нас со всеми потрохами, выведать все секреты и использовать нашу силу в своих целях! Им нужны мы сами!

— Выходит, в нас самих что-то есть? Какая-то крепкая сердцевина?

— Выходит, так. И я сам не могу понять, что это такое. Но точно знаю, что наша суть каким-то образом замешана на дружбе и любви нескольких человек.

— Тех, кто с тобой пришел?

— Нет, этого было бы слишком мало! Да и делиться на наших и ваших мы давно уже перестали, сам знаешь… Да что я тебе говорю! Будто ты не входишь в число этих людей! И не делай такое удивленное лицо, тебе это не идет… Могу сказать только одно: в скрепляющем нас растворе никогда не пахло деньгами. Они проходят через нас, но оседают совсем в других карманах. А ведь мы находимся у власти! Это выглядит очень странно, но тем не менее позволяет этой самой сердцевине все время расти… Обрастать другими людьми, которые видят, что мы стараемся не для себя! Те же, кому по сердцу звон монет, остаются на обочине и вовсе не стремятся к нам! И лучше бы так и было, иначе они своими мелочными торгашескими повадками такого у нас натворят…

— Все одно будут лезть, как на сладкое!

— Это точно, однако им по рукам дать нетрудно, проблема заключается в другом. В нас самих! При всей своей крепости наша сердцевина вещь очень хрупкая, и ее легко разбить! Завистью, жадностью, мелочностью, даже любовью… Да-да, любовью к себе, дорогому и неповторимому! Так что лишь от вас зависит — сколь долго она в нас продержится. Именно от вас, молодых, которые идут нам на смену. Потому что лишь вы сможете передать эту силу своим детям и внукам!

Одно лишь знаю… Пока она есть, взять нас с потрохами и использовать ее в своих целях попросту невозможно! Если уж я сам не могу подобрать слова, чтобы описать эту суть, то любой завоеватель или обычный купец, желающий на нас заработать, просто не поймет, с чем имеет дело! Ее можно только уничтожить! Вместе с нами! А мы будем этому сопротивляться… Пока мы живы!

Глава 9

Бабьи горести

— Шевели, шевели своими культяпками и посудой не мотай в разные стороны! Смотри, расплескаешь подсоленную воду!

Склонившись над грядкой, Агафья старательно разминала землю между пальцами, краем глаза приглядывая, чтобы заспанная Радка не уклонялась от порученной ей работы: вылавливания семян из плошки и меткого их метания в подготовленные лунки. Та и не думала отлынивать, однако насупленное молчание падчерицы вызывало раздражение и заставляло продолжать выстраданную бессонными ночами нотацию:

— И не пробуй даже руками в грязи ковыряться! Ну не поняла я тебя с этой плошкой, и что? Не в землю же такую воду выливать! Пальцы у тебя чистые, а соль у нас заканчивается… Ну что ты клюешь носом, словно квелая курица!

Радка дернула бровью, но не изменила выверенные, неторопливые движения. Агафья тяжело вздохнула и нерадостно покачала головой, задумываясь над странными вывертами судьбы, занесшей ее сюда, почти на край мира и столкнувшую с этой несносной особой в мужских портках и длинной рубахе почти до щиколоток.

Своих девок она уже вырастила и успешно выдала замуж, поэтому в настоящее время внучка кузнеца была у нее единственной отрадой. Если точнее, то на эту оторву, восседающую сейчас с неприступным видом на корточках прямо посреди огородной грядки, она возлагала вполне определенные надежды. Дочери остались далеко, на Переяславщине, так что в ближайшее время лишь Радка могла позаботиться о ней с должным вниманием: ведь в преклонные годы требуется не только кусок хлеба и глоток воды, но и небольшое участие, выражающееся хотя бы в неравнодушном выслушивании перечня бед и болячек. Однако та ее надежд пока не оправдывала.

Потеряв мужа после одного из половецких набегов, Агафья неожиданно пришла к мысли, что в ее сорок лет она хлебнула степных невзгод более чем достаточно, а сама еще полна сил и здоровья, чтобы хоронить себя заживо. А что другое ей оставалось в приграничной переяславской веси, где мужи в зрелом возрасте были наперечет? Лет через десять она и вовсе стала бы немощной, беззубой старухой, на которую никто и не взглянет, кроме заезжего половецкого удальца. Да и тот в ответ на просительный взгляд лишь отмахнется острой саблей от столь жалкой добычи. Жить приживалкой с дочерьми, выслушивая попреки чужого семейства за отправленный в рот лишний кусок?

Нет уж, решила она, будет еще на ее улице праздник! После чего порыдала в объятиях своих пристроенных детей и отправилась на чужбину, по пути лелея сладкие мысли, что уж там она найдет тихий угол и свою вторую половину, с которой спокойно доживет остаток жизни.

Мужиков на Ветлуге тоже на всех не хватало, однако статная и дородная Агафья все-таки преуспела и в скором времени уже на правах хозяйки распоряжалась в доме кузнеца, старательно воспитывая его взбалмошную внучку, пререкающуюся с ней по любому пустяку. Истины ради стоило признать, что сама она тоже в долгу не оставалась, все еще надеясь перевоспитать Радку по своему образу и подобию, поскольку природа требовала свое… Если точнее, Агафья находилась в таком возрасте, когда своих детей уже не завести, а любовь так и хочется кому-то отдать. Иногда очень настойчиво и вместе с суровым жизненным опытом, не замечая, что молодые в нем совсем не нуждаются, предпочитая постигать окружающий мир собственными синяками и шишками.

— Ну что молчишь, словно воды в рот набрала! — вновь не выдержала Агафья.

— Ты бы, тетка…

— Уж коли матушкой звать не хочешь, так хоть по имени-отчеству зови!

— Ты маму не трогай! А звать я тебя как прежде буду! — разозлилась Радка и ехидно добавила: — Могу бабкой, если на то твое желание есть! Все-таки Любим мне дедом приходится…

— Ну уж… нет!

Агафья даже поджала губы, скептически оценив свое положение среди баб веси после столь нелестного прозвища. Нет, зваться бабушкой для женщины очень почетно, однако с язвительного Радкиного язычка такое название сорвалось бы настолько обидно, что навечно перевело бы ее в категорию беспомощных старух, неспособных справиться со своими повзрослевшими чадами. А просить помощи Любима… как бы не получилось еще хуже.

— Я всю ночь с больным провела, — устало продолжила Радка, на время прекращая их бесконечную войну, — а ты!.. Было бы из-за чего огород городить!

— Так как же я без тебя! — запричитала Агафья, делая вид, что усиленно копается в грядке. — Вдруг не так что сделаю! Вот ты мне говорила, будто семена моркови в соленой воде надо замачивать и сажать особым образом… Я и старалась, тащила эту плошку! Вместе с водой твоей!!

— Не замачивать, а на всхожесть проверять! Когда их много! А с той жалкой горсткой, что ты достала, толку их испытывать?! И так знаем, что все они прошлого года и пойдут в рост, если не пустые изначально! Вымочи в обычной воде и знай себе сажай, пропалывай да все лето за плетнем следи, дабы скотина урожай не потравила!

— Не учи! Не первый год на земле! — обиделась на замечание Агафья, но тут же осторожно добавила: — Однако овощ новый… Может, назему добавим? Николай нашим мужам сказывал, что его с торфом надо мешать и…

— Какой новый? Морковь и морковь, только не белая, а красная и большая! А все такие корнеплоды навоз не любят!

— Про что ты, девонька?

— Про что, про что… Про морковь и свеклу! Их так дядя Слава называет.

— Цвеклу, говоришь… — Агафья хитро подобралась и наконец задала вопрос, ради которого она и вытащила Радку на маленький огород, разбитый почти за самой оградой веси: — Не пойму я, зачем она вашему лекарю понадобилась? Ботва и ботва, никакой пользы… Разве что в окрошку эти листья с черешками порезать либо знахарке на снадобья отнести! По-другому мы ее в дело и не пускали никогда!

— Так дело не в листьях, а в корнях! — снизошла до объяснения Радка, прекрасно понимая, что проявленное собеседницей недоумение лишь способ чего-нибудь выведать.

— Ну да, ну да… — задумалась Агафья, вспоминая образы небольших клубней, невесть как занесенных на огороды Переяславщины. — Отварить можно, да вкус какой-то горьковатый получается… Репа и та вкуснее.

— У нас была не свекла, а недоразумение! Так дядя Слава и сказал! То ли дикорастущая, то ли выродилась… Он зимой из Мурома привез целый мешок новой и даже семена на посадку! Говорил, что она там давно известна.

— И в чем отличие?

— Ну… она больше и краснее! Вкус другой! Нужно еще, конечно, поискать в других городах и весях, но пока и такая сойдет, теперь дело за селекцией.

— Опять новые словечки вставляешь!

— Помнишь, как наш лекарь с оратаями в прошлом году языками сцепился? Когда требовал, чтобы они дали ему право выкупать у них самые лучшие овощи и зерно? И как они сопротивлялись, не желая, чтобы кто-то копался в их закромах?

— Да они сами выстроились в очередь к нему после той цены, что он назначил первому из них! — отмахнулась Агафья. — Ты мне скажи, какой ему с этого прок?

— Дядя Слава будет выращивать на семена понравившиеся ему корнеплоды, а через несколько лет отбора раздаст их обратно. Ну… или продаст! Вот это и есть селекция!

— А бабы у колодца говорят, что он серебряную гривну посулил тому, у кого в конце года самая сладкая цвекла созреет. Теперь все как с цепи сорвались… Даже я сюда с луговины земли принесла, после того как семена достала! Только вот есть у меня соображение, что при такой цене он свои расходы и за сотню лет не оправдает. Не скажешь ли ты ему, девонька, что я могу его серебро гораздо выгоднее пристроить?

— У-у-у, как все запущено. — Радка подняла глаза к небу и неслышно пробормотала: — Эх, дед Любим, не было еще в нашем роду тех, кто золотого тельца во главу угла ставил…

Агафья, услышав ворчание «внучки», не выдержала и решила применить самые убойные, на ее взгляд, доводы:

— Посмотрю я, какой ты станешь бессребреницей, когда семью заведешь и на своем горбу ее потащишь! Кстати, не пора ли мне начать женихов тебе подыскивать?.. Что сразу притихла бессловесной овцой? Отвечать будешь? Ну?!

— Баранки гну… — еще более тихо возразила Радка и уже в полный голос добавила: — Знаешь, какой борщ дядя Слава сварганил в русской печке? Пальчики оближешь! А без свеклы это… Как пустая похлебка, вот!

— Вот оно что, — покачала головой Агафья, втихомолку радуясь хотя бы таким крохам информации. — Слыхала я об этом… А как варить, выспросишь? Если вновь купцы пожалуют, то любая лишняя куна помехой не будет! А если тебя через год-два замуж выдавать, то…

— Да хватит уже! — вспыхнула Радка, вскочив с земли и притопнув от злости ногой. — Наелась твоих угроз!.. А рецепты разных кушаний наши девки уже набирают для особой поварской книги! Там и про готовку будет писаться, и про лекарское дело.

— А для чего? Дабы сначала людишки вашу ядь попробовали, а после того, как животами маяться начнут, из той же писанины узнали, к кому идти лечиться? — наигранно всплеснула руками Агафья, однако спустя несколько секунд глубокой задумчивости вполне резонно добавила: — И много он на этом заработает?

— Ну ты и… Только об этом и думаешь! Много, но только не на этом! И не только он, а и все мы! Разве что ты ничего не поимеешь, раз из общины собралась выделяться! А твой постоялый двор, между прочим, вся весь помогала строить!

— Ох, девка, насмешила ты меня!.. — гулко засмеялась Агафья, придерживая руками сотрясающуюся грудь и совсем не удивляясь, что собеседница резко сменила тему разговора. В женском общении, как известно, властвует не логика, а непробиваемые аргументы эмоций, однако Радка в ее глазах еще пока не умела осознанно пользоваться этим грозным оружием, поэтому ее беззубые ответные нападки можно было принимать довольно снисходительно. — Мы же его с Любимом выкупим, так что люди внакладе не останутся! Сама посуди, зачем старосте всякой мелочью заниматься? Никаких глаз за всем уследить не хватит! Вот и воевода то же самое сказал… Да и не выйдем мы с Любимом по сути из общины: будем жить по тому же покону и платить за то, что работаем на ее земле. Разве что голоса у нас не будет, так у меня и не было его никогда, в отличие от разных Фросек, а к мнению твоего деда люди и так прислушиваются! Кузнец как-никак!

Агафья еще раз довольно улыбнулась и горделиво вздернула нос. Дела у них с Любимом шли на диво: после торга серебряные монетки в ее мошне лежали хоть и небольшим, но тугим и плотным комочком. Да и сам кузнец то и дело пополнял ее заначку, прилично зарабатывая в новых мастерских ветлужцев. А после того, как к нему намедни заявились представители верви во главе со старостой и предложили стать судьей…

Даже не так! Стать одним из главных судей, которые избираются на всю жизнь и которым сам Трофим Игнатьич не указ! А будут они разбирать распри между общинами или властями. Что копа? Она может рассудить лишь мелкие тяжбы среди общинников да наказать виновных в каком-нибудь злодеянии. А если дело коснется раздряги между родами или грызни сильных мира сего? Или уж вовсе не разрешимых вопросов — как жить дальше?

Да мужи только глотку сорвут, а решения не примут, даже если у них перед глазами будет весь свод законов! Уж в этом Агафья была уверена, как и в том, что после избрания Любима все должно наладиться. При этом она напрочь забывала, что раньше придерживалась совсем другого мнения.

Спорные вопросы в общине всегда решали старейшины, но теперь, после отяцких размолвок и укрепления ветлужской дружины, никто не мог поручиться, что слова умудренных стариков остальными мужами будут восприниматься всерьез. Да еще малолетки вроде Радки, начав приносить домой прибыток, научились огрызаться…

А поди попробуй, выпори их розгами! Возможно, наказание и пойдет на пользу, да и новая кожа на заднице сама собой нарастет, но кто во время ее заживления будет вместо них работать на болотных приисках? А бабы говорят, что кое-кто из несносных мальчишек даже дома стал носить боевой нож! С одной стороны, лестно, когда твой отпрыск становится похож на настоящего мужчину, с другой — как на такого повысить голос и отправить чистить хлев? Как отлупить веником за леность, а?

Такие доводы еще раз убеждали ее, что могущество копы всегда будет простираться лишь до определенного предела, до воеводских слов «будь по-моему»! Как, собственно, и было на Переяславщине, когда к ним в вервь заезжал какой-нибудь княжий человек и без всяких поводов вставал на кормление. Или взять тот случай, когда по велению Мономаха собирали со всей Переяславщины тягловую силу для восполнения падежа боевых коней. И вроде бы поход на половцев был вполне богоугодным делом, но как без скотины пахать и сеять?!

Так что хотя общинники и были вольными людьми, отягощенными на прежнем месте жительства лишь воинской повинностью, но пересилить некоторые излишние требования своих правителей они не могли. И дело было даже не в том, что мало кто из местных мог трактовать своды Русской Правды. Агафья не очень понимала, что вообще можно противопоставить одоспешенным воинам, взирающим на тебя исподлобья! Да хотя бы одному, если это сам воевода!

Недавно она как раз и высказала Любиму свою точку зрения на все их бессмысленные сходки, которые по сути ничего не решают. После таких доводов даже ему пришлось с ней согласиться, хотя вначале кузнец и пытался весьма вяло возражать. Мол, все теперь зависит от общего собрания, только вот на него созываются не все подряд, а лишь выборные от селений, потому что иначе при разрастании общины копа будет похожа на стихийный торг, где главенствуют самые крикливые. Зато голоса для такого выбора получают лишь те, у кого в семье не менее пяти детей или они получили звание мастера…

Насчет этих условий Агафья была прекрасно осведомлена и даже согласна с ними, особенно с учетом того, что солидный статус Любима приносил не только этот самый голос, но и весомую прибавку в мошну. Да и второе требование про детишек не вызывало у нее отторжения, тем более оно не было таким уж невыполнимым — после повсеместной установки русских печей в домах жителей общины и постоянного обхода малолеток лекарем младенцы не в пример лучше перенесли эту зиму. Даже народившиеся в последнее время крохи почти все выжили, так что пятеро отпрысков в семье вскоре редкостью уже не будет.

Однако Любим забывал об одном важном обстоятельстве: воины после трех лет службы получали право голоса в любом случае, а уж ратникам нынешней дружины по вполне понятным соображениям предоставили такую привилегию сразу. Это она и напомнила своему благоверному, весьма едко пройдясь по провалам в его памяти. Любим только крякнул на такие слова и вновь забормотал какую-то ерунду про глупую бабу и про то, что теперь выборные мастеровые, земледельцы и воины должны быть единодушны в своем мнении, иначе копа решения принять не может.

Как будто это не приведет к еще большей говорильне?! Кроме того, даже глупая баба способна понять, что голоса ратников всегда пересилят любые другие. Который день мужи друг другу волосья рвут, прикидывая, как уйти из-под удара булгарцев? И хотя решение по этому поводу якобы должно приниматься на копе, Агафья была уверена, что Трофим Игнатьич плюнет на мнение собрания и поступит по-своему.

Вот тут-то и поведал ей Любим, что малый совет при воеводе решил соблюсти какое-никакое равновесие и избрать троих человек от переяславских, отяцких и черемисских людей. В том случае, если люди на общем сходе не смогут договориться или их мнение не совпадет с чаяниями главы ветлужцев, эту троицу попросят рассудить сложившуюся ситуацию. В принципе от них потребуется немного: соблюсти справедливость и подтолкнуть людей к правильному решению, исходя лишь из своей мудрости, жизненного опыта и ветлужских законов. Но уж если они произнесут окончательное слово, то оно будет обязательным даже для воеводы. И никто по идее не должен на это ничего возразить: ведь выбирали судей сообща и именно для этого! Да и древние традиции по сути дела соблюдены: кто они, как не старейшины?

Буквально на днях переяславские мужи путем нехитрого голосования белыми и черными камешками выбрали таким судьей именно Любима. От отяков прошел Пычей, а представителем от черемисов стал Лаймыр. На самом деле деления по родам у ветлужцев не было, и старого кузнеца избрали от Переяславки, а бывшего отяцкого старосту от Сосновки, однако принадлежность их к разным племенам устраивала всех. Да и выбирали их общины самостоятельно, без какого-либо давления со стороны воеводы.

А вот кандидатура от черемисов была прямо предложена малым воеводским советом и вызвала у многих небольшую оторопь. Представители этого народа не только не состояли в ветлужских общинах, но и подчинялись напрямую кугузу. Однако воевода все-таки попросил застолбить место для черемисского представителя на будущее, пусть даже и без решающего голоса. Судьбы этого племени все больше и больше сплетались с жизнями ветлужцев, поэтому он и не хотел обделять его вниманием. Да и как можно было игнорировать народ, господствующий на Ветлуге?

И вот теперь Любим в одной связке с такими людьми… С того памятного разговора Агафья просто лопалась от гордости, стараясь лишний раз сходить на колодец и рассказать бабам, что ее муженек не лыком шит, да и ее саму не стоит списывать со счетов. Однако при всем при этом ее благодушное настроение портила одна небольшая проблема, которую самостоятельно она решить не могла, а попросить помощи, чтобы не быть осмеянной, было почти не у кого. Эта мысль-червоточина постоянно свербела и не давала покоя: как теперь нужно называть ее саму? Судейка или судьиха? Стоило только оплошать, и у колодезных подружек появится невиданная возможность наградить ее обидным прозвищем до конца жизни. По недолгом размышлении она и обратилась с этим вопросом к задумавшейся Радке. Однако той было пока не до этого.

— Да хоть африканским слоном! Есть такой зверь! Ты лучше мне другое скажи… Почему ты считаешь, что именно тебе постоялый двор достанется?

— А кому же еще? — тут же набросилась на нее Агафья, обидевшись на сравнение с каким-то неразумным созданием. — Не сможет никто из желающих дать больше, чем я. Тебе же самой за помощь в готовке около четверти гривны перепало! А меня еще Любим поддержит. Его воевода особо выделяет среди остальных кузнецов: он все-таки у самых истоков стоял, так что ему при дележе выручки особую долю положили! Кстати, этот двор и твое будущее! Вот только на уме у тебя все хихоньки да хахоньки! Ну какой прибыток от твоей школы? Шла бы ко мне в помощницы насовсем, тогда и сва…

— Какой прибыток?! — рассвирепела Радка, которой уже надоело выслушивать намеки про свое замужество. — Знания! Ты вот, к примеру, догадываешься, что из свеклы можно добывать сладкий сахар, а?

— Да я и медом обойдусь, — фыркнула ее собеседница. — Не слишком и хотелось. Да и знания твои… если все девки за ними ринутся, то кто рожать будет?!

— Будут!.. Дядя Слава всегда говорил, что знания девкам нужны в основном лекарские, чтобы они могли семьи и ратников обхаживать. Однако если кому без них невмоготу, то может и дальше учиться, были бы способности… — Радка немного подумала и уже неуверенно продолжила: — Хотя он еще дополняет, что когда-нибудь воевода примет такой закон, что бабу будут оценивать лишь по тому, сколько она детей выкормила да воспитала! А если она кормильцев в старости недосчитается из-за той же войны, то и приплачивать за потерянных будут!

— Скажи на милость, платить кому-то непонятно за что! С ума твой лекарь сходит, вот что я тебе скажу! Сколь родишь, столь тебе заботы в старости и окажут… — всплеснула руками Агафья, кидая жалостливый взгляд на малолетнюю собеседницу. Однако через несколько мгновений помрачнела и добавила: — Или не окажут…

— Кстати, ты знаешь, что тот сладкий сахар в Царьграде стоит… ну очень дорого?! — кинулась в наступление Радка, не обращая внимания на состояние Агафьи. — Серебром по своему весу! А то и золотом! И что через пару десятков… что довольно скоро община начнет торговать этим товаром! Вот тебе и знания!

— Ох же ты боже мой! — побледнела та и обратила свой пыл на новую тему: — Что ж ты раньше молчала?! Зачем же я с соседкой семенами поделилась? Может, сходить к ней да сказать, что самой не хватает?

— Лучше за тем, что высадишь, ухаживай как следует. Про гривну серебра тебе бабоньки наплели, но и гривна кун просто так на дороге не валяется! Ой как не валяется! — Радка неожиданно прищурилась и закусила губу, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства. — Тем более постоялый двор тебе не светит, я доподлинно знаю…

— Что так? — Агафья подозрительно вгляделась в лицо собеседницы, но, не заметив никаких угрожающих ей признаков, расслабилась. — Брешешь без толку, как всегда… Лучше давай семена высаживай, неча языком молоть пустопорожнее!

— Да разве ты не знаешь? Судьи и их жены лишь на общество работать могут и все содержание от него должны получать. В точности так же, как и советники воеводы вместе с ним самим!

— Как же я дело свое брошу? — недоуменно воззрилась на Радку Агафья. — Я же на этот треклятый постоялый двор столько горбатилась… Я что, должна наработанное чужим людям отдать?

— А вот так! Или мужнина жена, или свое дело! А еще по веси молва идет, что по осени вся община подастся в леса, а селение сожгут! Вместе с твоим двором!

— Караул… — Голос Агафьи задрожал, и она стремительно ринулась мимо Радки, не забыв перед этим, однако, ткнуть ей грязным пальцем на семена и подготовленную грядку. — Караул! Грабят! Любим, слышишь ли?! Ох, грабят нас!

Пристань была заполнена под завязку. Новгородцы уходили домой. Скрип деревянных мостков и грохот бочек перемежался топотом босоногих грузчиков и руганью, которая сопровождает почти любую погрузку. Стихая время от времени, шум снова набирал свою мощь, как только отдавленные пальцы, свежие занозы или неловкость отдельных неуклюжих работников давали о себе знать особо витиеватыми выражениями.

Лишь в одном месте было достаточно свободно и тихо, однако именно его все обходили стороной. Да и немудрено — на крайних мостках тихонько переговаривались между собой воевода и хозяин новгородского ушкуя, птицы высокого полета. Кроме того, проход к ним был загорожен двумя добрыми молодцами, размеры плеч которых позволяли им сдерживать натиск многих недоброжелателей, если бы таковые нашлись.

— …Так что, Трофим Игнатьич, не передумаешь?

— Нет, Костянтин Дмитрич. Малый совет так решил, зачем мне поперек его идти?

— Не властен, значит…

— Властен, боярин, властен. Но нужды не вижу. Если продадим тебе секрет наших домниц, то не будет резона Великому Новгороду с нами торговать! Да и ты… Как бы не уплыла наша тайна в чужие руки.

— Так Завидка у вас остается. Неужто ты мог подумать, что я родного сына…

— Не о том речь ведешь, Костянтин Дмитрич. Отроку твоему мы вреда не причиним, как бы наши с тобой дела ни сложились. Но вот риск того, что твоих людишек или лично тебя принудят поделиться всем что знаете, слишком велик!

— Это да… — нехотя согласился новгородец. — В любом случае, благослови тебя Бог за помощь! За то, что купу[239] мою излишней резой не утяжелил и проволокой поделился. Не хватило бы у меня монет на все, не рассчитывал я тут расторговаться, хотя Захарий и поведал мне о вашем железе… Так что чувствую себя, словно в закупы продался!

— Не бери в голову, боярин! Слову твоему вера великая, да и нам выгоднее твой ушкуй до краев загрузить, чтобы ты не гонял его в свои края с малым прибытком. Кроме того, реза, мной выпрошенная, не такой уж и простой будет… Поди, рядом с Новгородом непросто будет землицу с доброй глиной найти да дело кирпичное наладить?

— Найду, не сомневайся! Ваяют мастера соборы каменные, значит, и плинфу им есть из чего делать!

— Вот в нее весь отмеренный нам доход по слову нашего мастера и вложишь. Сам рассудишь, где там твоя половина, а где наша…

— Как договаривались! От меня умелый работный люд, защита от притеснений всяческих, да и сами продажи тоже на моей шее, а от тебя лишь знания и начальные вложения, — повторил уже не раз обсужденное новгородец, но тут же бросил настороженный взгляд на двух мальчишек лет пятнадцати, скромно пристроившихся около ушкуя. — Но не молоды ли посланники ваши? Может, лучше умудренных годами мастеров отправить?

— Степенных нам не надо! Они пошевеливаются не торопясь, а у нас трубы горят и планов громадье! — Заметив озадаченное лицо собеседника, Трофим озабоченно крякнул и пояснил свою фразу: — Вот, нахватался от некоторых людишек словечек невнятных, теперь сами из меня лезут!.. Не печалься про мальцов, то разумные хлопцы, одних из самых способных подмастерьев Вышатка с Фомой отдали. А который за старшего — мертвого из могилы поднимет, а работать заставит… Вот только помощников им надо найти того же возраста.

— Другие под них и не пойдут!

Новгородский купец согласно кивнул и задумался. Его смущала не столько молодость ветлужских мастеров, сколько новое поле для их деятельности. Сам он не раз страдал, когда пытался начать новое дело, не выяснив всю его подноготную или не взяв на заметку всех, кто мог ему в этом помешать. Даже косвенная помеха могла быть причиной неудачи или краха всех усилий.

На этот раз вспомнился торговый поход на Варяжское море, о котором он вчера за фляжкой доброго меда совершенно не к месту поведал воеводе. Тогда ему поблазились цены на меха у саксов, и он решил попытать счастья, пройдя в их земли через бодричей. Кому он помешал, так и осталось невыясненным, но одну из его лодей с пушной рухлядью просто сожгли. Готландские купцы, остановившиеся неподалеку, списали это на столкновения между язычниками и христианами, якобы произошедшие неподалеку от крепости Любице, где они и ночевали. Мол, перепутали его с кем-то. Однако «шальные» зажигательные стрелы, прицельно упавшие на его караван, наводили совсем на другие мысли.

Больше он к ваграм, самому северо-западному племени, входящему в ободритский союз, не совался. Помимо воспоминаний о своих убытках, были и другие, более веские причины такого поведения. Постоянные столкновения бодричей с саксами отбивали всякое желание испытывать свою удачу в этих землях, поэтому не только он, но и многие новгородские купцы предпочитали ходить лишь в спокойный Готланд, где у них было выстроено солидное подворье и даже храм.

Ветлужский же воевода торговцем не был, поэтому о возможных опасностях совместного дела его стоило предупредить, иначе они могли нарваться на небольшие неприятности, которые испортили бы если не все, то многое. Новгородский купец для приличия помялся и решил поделиться своими сомнениями:

— Для моей мошны риска в этом деле почти нет. Лишь репутацию свою на кон поставлю, когда работнички станут эти самые печи класть, но и тут все от найденных мною людишек будет зависеть. Другое меня гнетет… Почему бы просто не продавать эту плинфу каменщикам, дабы и их в обиду не ввергать, как гончаров, у многих из которых мы кусок хлеба отнимем? Наши мастера до смуты падки… И еще я в толк не возьму, зачем вам такая головная боль за тридевять земель? Пока цену не ломите, возить к нам свои железные поделки гораздо выгоднее будет!

— Начну с последнего… С извозом посуды и прочей мелочовки ты и сам с Захарием справишься, а кирпич в такие дали не потащишь, его на месте лепить надо. Что касается каменщиков новгородских, то под кладку наших печей выделяй им товар невозбранно, однако по первому времени пусть мои хлопцы их проверяют и клеймо ветлужское ставят. А уж потом сам решишь, как дальше быть. Ты пойми, Костянтин Дмитрич, ныне нам не только монеты нужны, но и слава добрая. Серебро, сколь бы его ни было, хоть и понежит руки, но исчезнет из них быстрее, чем вода уйдет в сухой песок… А ветлужские печи люди добрым словом поминать будут! Сам же оценил, когда ночь выдалась промозглой! А уж зимой на саму печь залезешь старые косточки погреть… лепота!

— Так-то оно так, Трофим Игнатьич, однако…

— Эти людишки потом три раза подумают, прежде чем на новгородском вече против нас кричать! Ты уж поверь мне, боярин, что любое княжество сильно не только торговлей и своими промыслами, но и тем, что про него другие люди думают! Не веришь? Меня тоже долго убеждали, скажу тогда по-другому… Нам признание нужно! Поведай, кричали на торгу новгородцы из людишек Захария, что ветлужцы к себе поселенцев призывают?

— Было дело…

— А много ли народу на наши условия пошло?

— Вроде бы к Захарию Матвеичу несколько семей обращались, да в основном голь перекатная.

— Лишь бы работники были добрые да на руку честные… А купцов в поселенцы мы и не заказывали! Сами с усами! Да и негде мне своих воев закалять, кроме как в торговых походах, — сбился на пафос Трофим, но спохватился и продолжил: — Так вот, если пойдет про нас добрая слава, то вам никаких лодей не хватит под бегущий сюда народец! Когда Захарий, кстати, собирается меня навестить?

— Седмицы через три жди.

— Добре… — Неожиданно воевода отвлекся на раздавшийся поодаль гомон и повернулся к охранникам: — Что там у тебя, Свара? С Илюшей берег не поделили или дело ко мне у кого?

— Жинка Любима тебя домогается, Трофим Игнатьич. Я уж чуть было не исполнил свой давешний наказ, даже бочонок с медом у новгородцев хотел позаимствовать, но…

— Давай ее сюда, время есть!

Могучая охрана, загораживающая проход шагах в двадцати от беседующих, расступилась, и перед глазами воеводы предстала Агафья, зажимающая себе рот обеими руками. Пребывала она в оцепенении, хотя всего лишь пару минут назад пыталась прорваться через дюжего новгородца, сразу же получив от того прозвище самой вздорной и крикливой бабы на Ветлуге. И надо признать, что такое название она заслужила, поскольку производимый ею шум начал перекрывать гам, доносящийся с пристани. Но Агафью не смущала ни грозная стать противостоящего молодца, ни его угрозы заставить замолчать «бешеную кикимору». Даже обещание спихнуть ее в воду, данное под одобрительный шепот Свары, не оказало воздействия на зашедшуюся в гневе женщину.

В результате дюжий охранник не выдержал и смущенно оглянулся, призывая Свару в свидетели, что он старался решить дело миром. Чтобы не доводить дело до крайности, ветлужцу пришлось-таки подняться с мостков (где он расположился не столько охранять своего воеводу, сколько «устанавливать связи с пришлыми людишками») и указать Агафье на стоящую в стороне бочку с медом, покрытую из-за разошедшихся клепок многочисленными сладкими потеками.

Взбалмошная особа и ему попыталась ответить, но интуитивное чувство опасности все-таки напомнило ей об обещании ветлужца когда-нибудь утопить ее в этой емкости. Ровно через миг после этого она застыла соляным столбом, изо всех сил прикрывая себе рот руками, будто не доверяя ему одному держать язык за зубами. Неизвестно сколько бы она так простояла, но в этот момент воевода решил обратить на нее свое внимание. В итоге недоволен остался лишь Свара, которому застывшая статуя приносила чувство эстетического наслаждения.

— Что тебе, Агафья? С Любимом что?

Слова воеводы прорвали еле сдерживаемую плотину. Размазывая слезы по щекам, жена кузнеца поведала о своем горе, щедро перемежая вопли об уже почти сгоревшем постоялом дворе с криками об отнятом имуществе. Чтобы понять, о чем идет речь, Трофиму понадобилась целая минута, и лишь после этого он уловил знаки моргающего во все глаза Свары. Устало кивнув, воевода участливо пододвинул заплаканную особу ближе к главе воинской школы и проникновенно начал:

— Помогу я твоему горю, Агафьюшка. Любим… Его уже выбрали, и ничего с этим поделать нельзя, да и немолодой он уже, так?

— Так…

— А ты баба еще горячая, в теле. Может, тебе другую пару найти, а? Мы поможем! Тогда и вопрос с постоялым двором решится!

— Ну… — Агафья подбоченилась и недоуменно огляделась в поисках нового суженого, плотоядно облизнувшись аж на самого воеводу. — И кого же?

— Кого, Свара? Ах да… Тебе же Фаддей двор ставил?

— Так он старшина у плотников. Кто, если не он?

— Во! Старшина! Тоже не последний человек! И новый он же поставит, лучше прежнего! Пойдешь за него второй женой? При удаче и первой станешь, когда та его взашей погонит!

— Да ты что, воевода?! Да этот кобель мне спать по ночам не даст!

— А ты откуда об этом ведаешь? Ах, говорят, хм… Зато все другие проблемы решатся! Свара! А отведи-ка ты эту бабу к нему и проследи, чтобы тот озаботился по осени новым постоялым двором, а также…

Вырвавшись из цепкого захвата главы воинской школы, Агафья издала нечленораздельный вопль и шустро полезла вверх по склону, разбрасывая вокруг крики о помощи:

— Караул, грабят! Ох, да не грабят, а насилуют!!!

Обернувшись с вершины невысокого обрыва, она хотела погрозить вниз сжатым в порыве гнева кулаком, но серьезное лицо главы ветлужцев почему-то разубедило ее в том, что над ней неприкрыто издевались.

Чуть погодя после ее исчезновения на горизонте вслед ей все-таки полетели едкие смешки, раздавшиеся со стороны новгородцев и Свары, однако вскоре они затихли, разбившись о стену угрюмости, исходящую от неожиданно помрачневшего воеводы.

— Что ж ты, Трофим Игнатьич, сам не смеешься своей шутке? Или есть горькая доля правды в том, что она тут вещала?

— Именно так, Костянтин Дмитрич, — через силу усмехнулся тот. — И жечь будем, и волю своих же людей притеснять… ну тех, которые во власть идут. Поначалу я тоже смеялся, но она не первая, кто подходит с такими вопросами.

— Погоди, не понял… Выходит, что все преданные тебе люди должны всего имущества лишаться? — недоверчиво произнес новгородский купец. — И какая у них после этого в тебя вера будет?

— Кузнец не ко мне во власть идет, а в общину, но таки да. Однако не имущества его лишат, а торговлей и промыслами на себя запретят заниматься. Зато ради общества хоть кол на голове теши, коли прок от этого будет, да и оплатой не обделят.

— А твои людишки, стало быть…

— А вот моих еще сильнее притеснят: не только им, но и их детям жить лишь на довольствие от моих щедрот придется, хотя и немалое оно. Власть у них будет большая: могут даже от моего имени карать и миловать при необходимости. Правда, и отвечать за свои грехи будут гораздо страшнее, чем обычные мужи. Причем всем в обязанность вменяется об их неправедных поступках докладывать мне под страхом смерти. Так что согласившихся на это ближников пока могу лишь по пальцам одной руки пересчитать…

— То есть не на кормление будешь им отдавать уделы, как издавна повелось? Так кто же тогда в тех местах народец защитит от притеснений и рассудит их дрязги? Кто в своем уме станет о таких людишках заботиться, если никакого проку для мошны ему не будет? Как ты будешь подати собирать?

— Зато никто по углам эти уделы не растащит! Да и подати я не с сохи получаю, а в основном с мастерских новых и торговых дел! — Воевода крякнул и тяжело махнул рукой. — Точно говоришь, ломаем мы наши древние обычаи через колено и сами не знаем до конца, верно ли творим. А как по-другому? Мне даже себя ограничить пришлось, иначе лет через пять найдется какая-нибудь падкая до власти и богатства тварь и перебьет мою семью ради лакомого кусочка. Я ведь не Рюрикович или царь булгарский, на мое место любой взойти сможет. И дело даже не в родовитости или избранности, а в том, что ныне на защиту моей власти и семьи никто из соседских князей и бояр не встанет! Лишь друзья, коих я могу по пальцам пересчитать!

— А дружина?

— А что она? Пока тебе везет и можешь ее серебром осыпать, ты на коне! А если удача от тебя отвернется? А она отвернется когда-нибудь! У нас чуть ли не война с булгарцами на носу, а может, и ваши ушкуйники пожалуют! Даже если отобьемся, тут-то нас внутренние распри и накроют! А минуют нас первые бедствия и лишения, так придут вторые из-за того, что воеводство вырастет из-за пришлых людишек! Та же дружина пополнится новыми ратниками, и я для них уже не буду тем человеком, с которым они пережили трудные годы! Мне же семья моя дорога, вот и пытаюсь вертеться как уж на сковородке! Чтобы одновременно и в чести быть, и никто не желал на мое место зариться!

— Да… Без глубоких корней и сильного рода тяжко тебе придется.

— Всем ветлужцам тяжко придется по осени! И жечь свои дома, как я уже говорил, скорее всего, тоже будем! За сына своего не беспокойся, его вместе с молодняком постараемся подальше отправить, заодно и присмотрит за ними. Я, кстати, поэтому тебе мастеров из недорослей и выделил. Будут подальше от опасности и между делом опыта общения с Господином Великим Новгородом наберутся.

— Помочь чем-то могу?

— Разве что охотников найдешь булгарцев пощипать, их у вас всегда было в достатке. Однако сразу предупреждай, что ватага пойдет под меня, никаких вольностей я не допущу, хотя с добычей и не обижу. И предупреди меня, если кто-нибудь под шумок сам захочет нас на копье взять! Якун наверняка воду мутит, рассказывая о нашем богатстве…

— Догадываюсь я, кто за ним стоит, но пока не удостоверюсь — не скажу. Да и уверен буду, могу промолчать, связываться с такими себе дороже. Тем не менее смею тебя успокоить, что они еще не весь Новгород! Кроме того, Захарий многим польстившимся на слова Якуна в другое ухо вещает о сотне злющих воинов, свое добро стерегущих! Да и где оно, это богатство, в веси, что ли? Рассказал мне сын, как вы все серебро на зерно спускаете! Верно, оттого и не бедствуете совсем, однако, как я понял, концы с концами приходится с трудом сводить, так?

— Как тебе сказать… Перед тобой одна из наших лодей из похода вернулась. Как ты мыслишь, что ныне эти вои делают?

— После того как булгарцев прогнали? Верно, отдыхают от трудов праведных.

— Как бы не так! Кроме дозорных, почти все к земле припали! Хотя мы уже отсеялись благодаря разным придумкам мастеров наших!

— Добрый хозяин всегда себе дело найдет!..

— То-то и оно! Но каждый раз его оттуда с кровью приходится отрывать! Не хватает у нас людишек, чтобы пока одни землю обихаживают, другие ратились за плоды ее! В этом главная нищета наша! Ни на что не хватает сил и времени!

— Верю, как посмотрю на ваши землянки перекосившиеся… Не в обиду сказал!

— Торопились ставить, — смутился Трофим при упоминании неказистых изб, но почти сразу же ехидно ухмыльнулся: — Зато теперь жечь не жалко! Печи только заранее разобрать надо бы! И людей уговорить пойти на это.

— Не сам решать будешь?

— В этом есть и выгода. Пусть сами свою судьбу определяют, зато потом плакаться будет не на кого. Вот тебя с Юсуфом проводим и соберем всех.

— Стережешься?

— Будем судить да рядить, как с супротивником бороться. Так что лишних ушей нам не надобно, ты меня пойми…

— Не малое дитя! На каждый роток не накинешь платок, как бы я своих людишек ни строжил! Так что скоро покинем вас… О! И впрямь пора, уже кричат! Ну прощай… в конце лета жди от меня весточку! И это… Бог вам в помощь, Трофим!

— Бог нам всем в помощь, Костянтин!

— Э, Агафья! Чего пригорюнилась?

Иван окликнул жену Любима просто так, мимоходом, ничуть не желая встревать с ней в долгий разговор. Идет себе понурая баба и идет, глаза на мокром месте, что не окликнуть да не пошутить? Вдруг удастся настроение ей исправить? На самом деле трепать языком ему было некогда, едва успели с Юсуфом обсудить всю рутину торговых дел, а впереди еще был важный доверительный разговор, ради которого он и привлекал купца к ветлужским делам. Однако погода разгулялась, и они вышли на двор дружинной избы, где подсели за крытый навесом из дранки летний столик. И вот на тебе, зацепился языком за проходящую соседку… Хорошо, что на этот раз она без бадейки была!

За три минуты Агафья вывалила на него весь ворох своих проблем, озадачив и его, и булгарского купца. Юсуф половины не понял, но тоже сидел и поддакивал, хотя не будь рядом полусотника, давно бы послал бабу далеко и надолго. Присмотревшись к его озадаченному виду, Иван вздохнул и решил брать инициативу в свои руки. Иначе булгарец через некоторое время перестанет соображать совсем, а этого ему хотелось бы избежать.

— Не бывает судьих, и судеек тоже не бывает, поняла? Бывают индейки или индюшки, но их лучше подавать в запеченном виде, с клюквенной приправой… Поняла, на что намекаю?

— То в бочку меня, то в печку… — Голос у Агафьи задрожал, а на глаза вновь навернулись недавно высохшие слезы. — За что мне это?

— За то, что мужей отвлекаешь пустяшными своими делами! Иди к Любиму, нешто кому другому за вас выбор делать!

— У-у-у! — Жалобный вой у обиженной женщины получился очень тихий, как и последующие слова. — Помогите! Сначала ограбили, потом… а потом… У-у-у-убивают!

— Господи, женщина! И кто тебя довел до такого состояния, а? — Иван поднялся со своего места и, тяжело вздохнув, подошел к скорчившейся у плетня Агафье. — Ты мне веришь? Кивни головой… Ага! Все будет хорошо, я тебе обещаю! Ну?.. Все, иди домой!

— Точно? — Голос внезапно успокоившейся жены Любима показался Ивану неожиданно твердым и властным. — Точно обещаешь?

— Точно, точно… Ты только ножки не свешивай!

— Ась? Куда это?..

— Не куда, а когда! Когда мне на шею сядешь! Все! Домой! Вон Тимка идет, он тебя проводит…

Агафья неловко отмахнулась от предложения помощи, выпрямилась и нетвердым шагом удалилась вдоль по улице, суетливо наводя кончиком платка порядок на лице. Иван вытер выступивший на лбу пот и кивнул подошедшему подростку:

— Привет молодой гвардии Поветлужья!

— Здорово, дядя Вань!

— Гвардия, случаем, не знает, что с Агафьей происходит? Глубинные причины, так сказать…

— Ну… наверняка с Радкой поругалась! Они ж потом обе переживают и места себе не находят, а все равно цапаются и цапаются, зла на них не хватает!

— А я уж подумал, случилось что! Слушай, Тимыч, — переиначил имя мальчишки в отчество Иван. — Я намедни рассуждал про Вовкины эксперименты и… Ты вроде бы читал много, не завалялось ли у тебя сведений о соляных озерах на Волге? Помню, что они там, но вот где? Убей, не скажу!

— Так чего же не помнить? У нас географичка знаешь какая была? У-у-у! — Заметив напряжение в глазах полусотника, Тимка сразу же «раскололся»: — Эльтонское озеро и Баскунчак. Первое чуть выше Волгограда, но дальше в степи, а второе ниже по течению, зато до реки всего километров пятьдесят. И для добычи оно гораздо лучше: летом почти пересыхает, и соль там можно просто ломать, она чистая как лед! Спросил бы раньше, дядя Вань… Там такие запасы, что хватит до скончания веков! Во все мире таких нет!

— Да я просто не догадался! Кто же знал, что в школе ты был примерным учеником? — рухнул на скамейку Иван, чуть не задев булгарского купца, весьма подозрительно посматривающего в сторону отрока. — Юсуф, давай вернемся к нашим баранам и первому с тобой разговору… Где же все-таки ваши жители соль берут?

— Саксинские купцы привозят. Откуда твой малец знает про…

— Саксин это что?

— Торговый город в низовьях… — выдохнул Юсуф, явно на что-то решившись. — По-вашему — в низовьях Волги. Живут там в основном гузы, но много и моих соплеменников.

— А гузы?

— Гузы, или огузы, это те же туркмены, или турки по-нашему. Например, около Киева часть их осела под именем торков, — вмешался Тимка. — Дядя Слава уже все выяснил и нам в школе рассказал.

— Мальчишка знает больше тебя, — глубокомысленно заметил Юсуф, — хотя и перебивает старших. Откуда такие знания у недоросля?

— Такие учителя, — отмахнулся Иван, дав легкий подзатыльник провинившемуся подростку. — Но знает действительно больше, а значит, и пойдет дальше… если ума хватит. Ты вот что скажи, Юсуф, около этих озер должны быть кипчаки!

— Влияние их огромно даже в Саксине, не то что в степи. На Идели они берут мзду с каждого купеческого судна. Кстати, на одном из этих озер я даже бывал, там очень красиво!

— Там же соль, что в таких местах может расти? И какая может быть красота в пустынном месте?

Юсуф мечтательно закатил глаза и тихо заговорил:

— Там не только пустыня… Сказать тебе, какая в этих местах степь? Пряные смеси пахучих трав, из которых постоянно взлетают маленькие птички. Еле слышно прощебетав, они тут же падают камнем назад! А какое озеро? Огромное, розовое, искрящееся… А когда солнце только встает над степью, оно начинает переливаться всеми цветами радуги. Лучше всего наблюдать за этим с горы, она там одна и имеет очень крутой склон. Если встать на ее вершине и раскрыть руки навстречу полынному ветру, то можно почувствовать себя огромной птицей, парящей над бескрайней степью. Там даже кажется, что земля круглая…

— А она круглая. — Тимка не успел согласиться, как сразу же получил еще один шлепок по затылку от полусотника. — Ой!..

Купец очнулся, оценил горящие глаза собеседников и после ухмылки в их адрес перешел на более приземленный тон:

— Издавна там соль ломают, а часть даже на восход караванами из сотен верблюдов увозят.

— По Шелковому пути? — Иван заметил недоумение булгарца и махнул рукой, перескакивая на другую тему: — Нужно гораздо больше. Но дадут ли нам присосаться к этому источнику жизни?

— Вряд ли… Тебя с товаром даже через Булгар не пропустят, я уж не говорю о трудностях в землях, подчиняющихся законам Дешт-и-Кыпчак[240].

— Хм… люблю невыполнимые задачи. А если мы поставим проволоку в достаточном количестве? Разрешат нам пройти через вашу территорию? Помогут договориться с саксинцами взять столько соли, сколь увезем? Мы даже сами будем и ломать и поднимать к себе по Волге!

— Зачем просить саксинцев о том, чего они дать не могут? Степями вокруг озер владеют кипчаки, как ты сам заметил. Гузы лишь покупают у них товар, точнее, платят за проход по их землям. И тебе степняки не помешают взять соли столько, сколько тебе нужно, лишь бы заплатил хорошо. Но вот выбраться к себе домой… Ты что, хочешь нарушить всю торговлю таким ценным продуктом?

— Хм… об этом я и не подумал. — Полусотник даже прищелкнул пальцами от огорчения. — Могу лишь пообещать, что все пойдет только для внутреннего потребления.

— И как ты собираешься все это вывозить? На веслах?

— Живой силой на канатах вдоль берега. Бурлаками! Потом что-нибудь придумаем, но пока будем скупать у вас невольников, и они будут таскать соль к нам.

— Дядя Вань! — тут же возмутился Тимка, не вняв предыдущим подзатыльникам. — Мы что, будем использовать рабов?

— Нам никто не сможет помешать обращаться с ними как с людьми… Кстати, как ты думаешь, что будет, когда они приведут караваны с солью к нам, в Поветлужье?

— А… Тогда можно специально их там выкупать, чтобы возвращать обратно на родину!

— Как это ни прискорбно, но мы будем выкупать лишь тех мужей, кто будет готов переселиться именно сюда. Готовить им в пути тоже кто-то должен, как и услаждать охрану, так что и под хорошеньких невольниц легенду сочиним… — Иван повернулся к купцу и чуть повысил голос: — Только вот пока об этом никто не должен знать, хорошо? Для всех мы просто будем покупать себе рабочую силу, поскольку своей не хватает.

— Думаю, что о таких делах тебе надо говорить хотя бы с наместником Мардана, небезызвестным тебе Селимом Колыном, — неуверенно покачал головой Юсуф и добавил: — Одна угроза обрушить цену на соль… Без заложников вам на слово никто не поверит!

— Хотелось бы избежать… Кстати, я придумал, как решить одну из проблем, которая зовется монополией булгарских купцов на торговую деятельность! Я говорю о том факте, что торговать в вашем царстве чужаки за редким исключением не могут!

— Это почему? — возмутился Юсуф. — Что у вас, ульчийцев, что у арабов купеческие посады во многих наших крупных городках существуют! Иногда мы даже договариваемся с Русью о свободе торговли друг с другом, но тут речь об ином…

— Что нам возить соль через ваши земли невозможно, так? И поэтому договариваться с наместником будешь ты! Да и всю торговлю мы будет проводить, прикрываясь твоим именем, хотя влиятельные люди конечно же будут знать правду!

— Что?!

— Пусть Селим Колын тоже получает свою долю прибыли, тогда даже мои слова об исключительно внутреннем потреблении можно слегка забыть! Кроме того, у нас есть еще один источник соли, на который всегда можно сослаться при таких продажах…

— Даже так? — взметнулись брови у купца. — И где он?

— Вскоре узнаешь, не спеши. А ныне тебе не про это надо думать, а про сотни лодей соли, Юсуф! Которые ты будешь тягать вверх по течению! С низовьев Волги до нас! И мы за них заплатим! Металлом, тканью, стеклом, что уже пойдут вниз по реке! И все будет проходить через твои руки, а оговоренная часть даже оседать в твоих карманах!

— Карманах… я понял, о чем ты, — кивнул Юсуф, увидев, как собеседник показал ему разрез на портках. — Но это не решит проблему с половцами!

— Да, если они будут драть цены, то это может подорвать всю рентабельность предприятия, — вновь огорчился полусотник и на этот раз даже не стал пояснять смысл своей фразы. — Придется скупать местную знать на корню, пригрозив, что иначе булгарский наместник поможет нам разобраться с нею кардинально, все-таки речь идет о больших барышах…

— Я имею в виду даже не род кипчаков, кочующий в тех землях, а их соседей. Они обязательно будут грабить караваны, и с ними невозможно договориться!

— Почему?

— Стоит кому-нибудь узнать о стоимости замирения чужаков с одним степным родом, как остальные встанут в очередь, дабы и их коснулась эта благодать. — Предупреждая следующий вопрос, Юсуф тут же добавил: — Рядом с озером кочуют не только кипчаки, но и подчиненные им племена гузов, поэтому саксинцам с ними договориться легче.

— Да… Но все-таки что они будут грабить? Кому там нужна соль?

— Нужны люди, которых потом можно продать, их доспехи…

— Хм… Охрану пути от озера до Волги можно подобрать из тех же кипчаков!

— Предадут! Или ты разоришься на них, а потом они все-таки предадут!

— Не тех, поволжских, а других, кто кочует в донских степях! — согласился с доводами купца полусотник. — У нас есть что им предложить, и есть способ соблюсти наши договоренности. Точнее, мы всегда можем нанести ответный удар по их кочевьям в случае предательства. Попробуем договориться!

— А вот у меня может не получиться, — огорченно заметил булгарец. — Не каждого купца пустят к наместнику провинции.

— Мы, кажется, часть товара дали тебе в рассрочку? Пусть доход с него пойдет на взятки приближенным Селима. Вряд ли ты станешь обманывать нас в подсчете, если на кону такой куш! И проволоку мы тоже выделим, пусть и немного. С ней ты сможешь войти к наместнику Мардана без дрожи в коленках. Да еще пожалуешься, что местный правитель мешает нам поставлять ему такой ценный товар, пытаясь подвести нас под себя! — Полусотник на миг задумался и утвердительно кивнул. — Кстати, это может решить нашу основную проблему! Они же наверняка друг друга недолюбливают после того, как их поменяли местами. А Селим тот самый сильный союзник, которого мы давно ищем! Да и слышал я про него много хорошего…

— Мне кажется, что ты уже все решил за меня! — мрачно воззрился на него Юсуф. — Чем дальше, тем больше у меня подозрений, что общение с тобой закончится для меня плохо…

— И такое может быть! — грустно усмехнулся Иван. — Я сам порой не знаю, во что выльются для меня мои поступки. Но решать за тебя я ничего не буду, и не проси!

— А я просил?

— Вот и не проси! Можешь иметь с нами дело на старых условиях, а можешь и на новых! Мне без разницы по большому счету! Но какая бы у нас с тобой комбинация завернулась!.. — мечтательно протянул полусотник и задорно улыбнулся. — Как будто у нас папа из огузов, которые, как я понимаю, держат торговлю в дельте Волги… Это я Тимке намекаю про сына турецкоподданного! Был у нас с ним один общий знакомый по имени Остап. Как он интересно жил! Но закончил действительно плохо…

— Остановись, Иван! — вскинул руки Юсуф. — Иногда я вовсе не понимаю твои речи! В одном ты прав… решать мне.

— Тогда не тяни, у тебя есть пара часов до отплытия, — сразу же успокоился Иван и доверительно наклонился к купцу, перейдя на серьезный лад: — А пока у меня к тебе будет одна просьба. Возьми на свою лодью моего человека. Даже если ты не согласишься на предложение по поводу соли, я очень мечтаю, чтобы он попал хотя бы в Учель. Зовут его Кокшей, он из черемисов, так что бросаться в глаза своей внешностью не будет.

— Не доверяешь мне? Присутствие твоего человека ничем тебе не поможет! — фыркнул купец. — А если он даже что-то вызнает, то стоит мне случайно подтолкнуть его за борт, а тебе сказать, что он почему-то не выплыл…

— Доверяю, Юсуф, как и ты мне! Иначе бы я не разговаривал с тобой так откровенно, выкладывая перед тобой все свои тайны, а ты бы не делился планами на моего человека. Но! Во-первых, он очень хорошо плавает, даже в короткой кольчуге ты его не утопишь! А во-вторых, нам, конечно, не мешало бы выведать все твои хитрости в торговых делах, как и подробности ваших речных путей, но не это его главная задача. Мы хотим знать, кто стоит за нападениями на нашу весь и селения черемисов. Это почти невыполнимо, но иногда косвенные данные помогают решать и более сложные проблемы.

— Мне кажется, что у тебя в… — Юсуф замялся и замолчал.

— В заднице шило? А в голове тараканы? — рассмеялся Иван. — Это точно, и не только! Я просто очень тороплюсь жить. Вот провожу тебя и сразу же уплыву… на свадьбу! А потом еще куда-нибудь… А осенью даже Тимку с ребятами возьму с собой, пусть посмотрят на белый свет, а заодно поучат других, раз такие умные, как ты говоришь!

— Я согласен!

— Что?

— Я согласен на все. Любопытство меня гложет с малолетства, потому я и пошел в купцы. А соляное товарищество поможет мне понять вас лучше. Такое знание наверняка ощутимо скажется на той части прибыли, которая будет оседать в моей мошне!

— Я не сомневаюсь, Юсуф, я не сомневаюсь… Но сначала ты договорись с Селимом, а потом мы поговорим о тех процентах, которые ты хочешь складывать в эту твою мошну! Ну, что на этот раз непонятно?! Проценты? Как они могут быть непонятны, если будут звенеть в твоих карманах?!

Глава 10

А я улыбаюсь, живу и стараюсь…

Тихое шипение донеслось почти из-под самых ног, и тень с серо-черным зигзагом на спине попыталась юркнуть в высокую темно-зеленую траву, окаймляющую берег неширокой в этих местах Люнды. Описав полукруг, сулица блеснула на солнце начищенным наконечником и упала вслед, отделив голову небольшой гадюки от извивающегося туловища.

— Еще бы чуть-чуть, и в воду с обрыва сиганула, зараза такая! — Тимка вытер мгновенно потускневший металл о траву и вздохнул: — Девки потом опять орали бы…

— Они вроде бы уже накупались вволю, — удивился Ялтай, но потом ехидно добавил: — А и поорали бы! А лучше бы голышом из реки полезли мимо нас!

Русская речь черемисского паренька за минувший месяц выправилась, и он уже достаточно бегло разговаривал с переяславскими ребятами, почти не задумываясь над правильными словами и ударениями. Более того, поскольку Тимка для него в последнее время был основным собеседником, во фразах Ялтая проскакивали обороты, совсем не соответствующие языку выходцев с окраины Киевской Руси.

— А вот когда гадюка тяпнет тех, кто в воде работает, тогда и поймешь, почему медсестрички на крик изойдут! — ухмыльнулся Тимка, тут же пояснив свою мысль: — Это же им приходится ранки резать и кровь отсасывать…

— Ага! Того и гляди наглотаются яда и превратятся в таких же гадин подколодных!

— Хм… задатки уже есть! Нас взрослые мужи не слушают, а их боятся. Даже не шевелятся, когда те запрещают! Будто загипнотизированные сидят в лазарете.

— Завороженные?.. Так ты же знаешь, как девок называют за глаза? Вот людишки и опасаются лишний раз свою судьбу за хвост дергать!

Тимка согласно кивнул в ответ и, слегка улыбнувшись своим подспудным мыслям, язвительно прокомментировал слова приятеля:

— Вот что значит вовремя пущенный про них слушок! А вот себя упомянуть в нем мы забыли, поэтому мужики наше мнение и игнорируют!

— Из-за этого двое поныне в лазарете и валяются! Говорили же, что не надо двигаться после укуса, яд по крови быстрее разнесется! Так им и надо…

— Надо не надо… А кому после этого пришлось ворочать тяжелые бревна, а? Вот то-то и оно… Ладно, хорошо хоть, что взрослые мужи пострадали, а не отроки!

— Какая разница! — небрежно махнул рукой Ялтай. — Не столь ядовиты гадюки, как ты считаешь…

— Не скажи! Яд из организма сразу никуда не девается! У детей в будущем даже с почками или печенью может что-то случиться. Понимаешь, про что я?

— Угу, лекарки по вечерам надоели своими беседами хуже горькой редьки! И тут школу устроили! А еще хуже, что по такой жаре приходится ходить в сапогах или плотнее онучи наматывать.

— Да уж, что цвела черемуха, что не цвела, — согласился Тимка и попытался вытереть пот, густо выступивший на лице. Однако сырой от многочисленного употребления рукав не принес должного облегчения, и он ожесточенно закончил свою мысль, смачно сплюнув вязкую слюну на землю: — Все я понимаю! И то, что люди обычно выживают, а опухоль сходит через несколько дней, и то, что змеи мышей истребляют, а те переносят всяческую заразу… Все равно гадюки — твари поганые! Яда у каждой, конечно, не слишком много, однако и его хватает, чтобы испортить жизнь любому! И речку надо было Гадючкой назвать, а не Люндой! Здесь же целое змеиное логово!

Экспедиция, призванная подготовить почву для ухода из-под удара булгарцев, длилась уже месяц, причем основная ее тяжесть легла на подрастающих отроков, в количестве пятидесяти человек отправившихся вверх по Люнде. Ее костяк составили ребята, бывшие на Ветлуге во время столкновения с булгарцами, их лишь разбавили до требуемого количества мало-мальски пригодными для военного дела новичками, основательно перетасовав всех по десяткам.

Мстиша отсутствовал. Он вместе с другими лидерами школы принимал новых отроков, собранных Лаймыром с близлежащих территорий. Именно о них воевода договаривался с новыми родичами, и именно они должны были стать залогом новых отношений между окрестными племенами. Однако этих ребят надо было не просто приютить и заново научить всему, что знали прежние. Их нужно было построить, да так, чтобы больше конфликтов в школьной семье не было. Этим и занялся Мстислав вместе с парочкой своих десятников, получив для этого все необходимые полномочия. Присматривать же за Ексеем, Ялтаем и их буйной командой доверили Тимке, он же и возглавил всех недорослей, вышедших в поход.

С ними были и взрослые в лице Свары и с трудом подходящего под это определение Завидки. Однако присутствовали они не столько ради присмотра за подростками, сколько ради уточнения на месте схемы окрестностей, нарисованной охотниками, а также для подготовки предложений по их защите. После никуда не исчезнувших утренних занятий с отроками глава школы вместе с новгородцем уходили в леса, откуда возвращались лишь на закате. Сил у них оставалось только на то, чтобы повечерять и добраться до еловой постели, поэтому в дела ребят они почти не вмешивались.

К походу также примкнули пятеро крепких мужиков, занявшихся самой тяжелой работой по очистке речного русла, но те жили своей жизнью, даже ночуя где-то на отшибе. Кроме того, следом за передвигающимся вверх по течению Люнды лагерем шли плотники и каменщики, однако их было не видно и не слышно: работы по сооружению укромных убежищ в чаще леса и на островах посреди болот проходили с немалой долей основательности и даже секретности.

Казалось бы, чего проще для местных жителей, чем построить несколько полуземлянок, тем более что многие укромные места были разведаны охотниками достаточно давно? Однако население в Переяславке и Сосновке уже превысило тысячу человек, и, говоря казенным языком, малые формы уже не соответствовали общей массе трудящихся.

Конечно, из-за угрозы прихода булгарцев часть людей готовилась переехать в основанные прошлой осенью остроги, где спешно возводились дома; многие решили податься к отяцким родственникам, надеясь там отсидеться и сказать, что они к ветлужцам никакого отношения не имеют. Но что было делать с остальными? Куда перевозить продукты и скот? Где найти сухие помещения для зерна, которое собирались закупать осенью на случай будущего неурожая?

Кроме того, воевода заявил, что Люнду надо осваивать, ведь еще в прошлом году ветлужский кугуз недвусмысленно дал понять, что это единственная возможность для их расширения. Споров на копе это вызвало массу. Кто-то подозревал владыку черемисов в том, что он разрешил это неспроста, дабы потом сказать, что ничего такого не было, кто-то просто скрипел зубами, представляя брошенные дома и имущество…

Агафья даже не побоялась явиться на мужское собрание, чтобы сообщить, что она никуда не уйдет. Главы семейств сердито посмотрели на нее, на Любима, но вслух недовольства не выразили. Во-первых, перед их глазами стояла Ефросинья, возвышаясь над толпой почти на целую голову, а во-вторых, что было толку ругать бедовую бабу, которая собиралась в одиночку остаться в веси? Не может или не хочет ее муж приструнить, ну и пусть пропадает, дурища!

Сами же они решили все-таки переждать обещанный приход булгарцев где-нибудь подальше от этих мест, тем более что воевода и полусотник объявили во всеуслышание, что не смогут сдержать удар великого соседа, если останутся на месте. Труса никто не праздновал, но и крови вчерашние земледельцы и охотники не хотели. Постановили уйти в леса, а если булгарцы полезут вслед, то бить их уже там, благо опыт имелся, да и полусотник обучал всех именно таким действиям. Приняли решение и тут же пустились в путь, пользуясь передышкой между посевной и сенокосом.

Как обещал кугуз и предупреждали охотники, на всем протяжении Люнды, тянущейся вдоль Ветлуги почти до самого верхнего острога, население практически отсутствовало. По пути попались лишь три полупустые деревеньки с непонятными людьми, кое-как объясняющимися на черемисском языке. Ветлужцев приняли со смирением и даже обрадовались дорогим подаркам, врученным в счет будущего гостеприимства. По слухам, лишь гораздо выше по течению, где правый приток Ветлуги постепенно приближался к пойме Керженца, люди встречались чуть чаще, причем и черемисы и меряне, но в те края никто не собирался переселяться, слишком уж было далеко и хлопотно.

На середине пути сплошная чащоба закончилась, и стали попадаться поляны и низменные луга. И чем дальше, тем яснее проглядывалось раздолье для выпаса скота и новых пашен. Правда, еще долго вдоль правого берега Люнды тянулись сплошные болота, но с точки зрения удобства добычи железной руды это для ветлужцев было совсем неплохо. Кроме того, в округе было множество уникальных озер, кишащих рыбой, а пернатая дичь по их берегам, взмывая в воздух при приближении людей, своими крикливыми возгласами иногда заглушала даже громкий разговор. Однако все перечисленные плюсы в итоге разбавлялись достаточным количеством минусов.

Черемисские ребята говорили, что название реки происходит от слова «илемдэ», что в переводе означает «нежилая, безлюдная». Люнда в полной мере показала некоторые причины этого, начиная от многочисленных змей, встречающихся здесь на каждом шагу, и кончая общей неласковостью прилегающей к ней территории. В это лето, по крайней мере, все пришедшие сюда сполна почувствовали прелести, сопутствующие ее таинственному названию.

Июньское пекло на заросшей густым подлеском и кустарником речке было невыносимым. Но донимала не столько жара, сколько полчища кусающихся тварей, облепляющих людей с головы до ног. Полуденный кошмар с тучами атакующих слепней сменялся вечерним комариным звоном, накрывающим людей с речки и близлежащих болот. Даже дым от вечернего костра уже не отгонял мельтешащие над землей стаи кровососов, и утром все просыпались еще более опухшие, чем в предыдущие сутки, хотя это и казалось невозможным… И так изо дня в день в течение месяца, а ведь работу при этом никто не отменял.

Помимо охраны от случайных недобрых людей и столь же случайных диких зверей, которые пока не рвались подобраться ближе к столь шумной компании, у подростков была еще масса дел. Нужно было вычищать кустарник около реки, помогать взрослым с очисткой русла, а с помощью небольших мохнатых лошадок тянуть и тянуть против течения сложенные на лодках и плотах кирпич и доски.

С наступлением же сенокоса все малые поляны в округе поступили в распоряжение мальчишек, ведь приведенную сюда скотину зимой не оставишь без еды, а тащить в эти места еще и сено… Романтика поблекла, усталость начала расти как снежный ком. И хотя подростков в напутственном слове заранее предупреждали, чтобы они не ждали от похода ничего героического, казалось, еще чуть-чуть, и недовольство прольется наружу. Однако этого не происходило, никто не ворчал, не стонал, и этому была причина.

Всю тяжесть существования для мальчишек скрашивали девять угловатых отроковиц, вокруг которых наседкой вилась основательно подросшая за последнее время, но все еще нескладная Радка. Молодых учениц лекаря в веси было больше. Вячеслав почти всех девиц провел через спецкурс, посвященный основам гигиены и первой помощи, однако столько в походе не требовалось, да и не каждую в такие дебри были готовы отпустить родители. Было ясно, что летнее путешествие пройдет почти без присмотра взрослых, и на хрупкие девичьи плечи помимо лекарских дел, готовки, стирки и штопки порванных рубах и портов, обрушится еще и тяжесть мальчишеского внимания. Поэтому родительское благословение получили далеко не все, хотя девчушкам и обещали немного заплатить.

Однако в данном случае все опасения были напрасными. Это внимание оказалось не столь обременительным и вылилось в совместные вечера около костра и перезвон гитары, которую Тимка мучил, вспоминая уроки полусотника.

Ради справедливости надо признать, что результатом такого времяпрепровождения были осунувшиеся от долгих бдений лица, полноту которых следующим вечером восполняли лишь укусы комаров. И лекарские дела наутро, когда после утомительных посиделок кто-нибудь из мальчишек распарывал себе ногу или ронял на нее бревно.

Зато были веселые подначки над неудачливыми ухажерами, смех, слезы, драки! Точнее, забавные петушиные бои за право сесть ближе и показать себя во всей красе, что тут же пресекалось Тимкиными угрозами отправить обратно домой.

С такой нагрузкой молодые крепкие организмы справлялись, а за остальным внимательно следила Радка, которой, как бы это многим ни казалось странным, матери все-таки доверили своих дочерей того же возраста. Причинами этого, скорее всего, были детали осеннего похода, слухи о которых просочились в дома ветлужцев, а также ее предыдущие злоключения, превратившие скромную, угловатую девчушку в довольно уверенную в себе особу. По крайней мере, порядок среди сверстниц она наводила одним коротким движением руки и брала в нее хворостину только в самом крайнем случае.

Свои же сердечные дела Радка решала у всех на виду самым простым и бесхитростным способом. Когда Тимка заканчивал обходить дозоры и возвращался к сумеречным посиделкам у костра, она клала ему голову на плечо и замирала так на весь вечер. Все знали, что, куда бы тот ни сел, рядом ее место. И лишь когда последние лучи закатного солнца покидали этот мир и гроздья созвездий заполняли редкие клочки неба, проглядывающие из-за макушек высоких елей, она нехотя вставала и шла кормить ежей свеженадоенным козьим молоком.

Да-да, именно ежей, эти колючие зверьки были здесь так же нередки, как и змеи, и ребята вечерами постоянно их ловили, чтобы прикормить на ночь. Неизвестно какими те были охранниками, но взятые с собой собаки от ядовитых тварей не помогали вовсе, так что ночное сопение этих топтунов почему-то вселяло во многих уверенность, что ночевка обойдется без змей, пригревшихся под утро рядом с лежанками.

Тем временем костры сдвигали, на их место стелился лапник, и, кутаясь в овечьи безрукавки и полушубки, ребята укладывались спать, мгновенно проваливаясь в сон под крики ночных птиц и мерное журчание Люнды. Сил на шалости, полуночные рассказы и страшилки уже не оставалось, вставать приходилось с рассветом.

— Тимк, а Тимк… — вновь вернулся к прерванному разговору Ялтай. — А ты не передашь Кионе, чтобы она вечером… э-э-э… отошла со мной поговорить, а?

— Именно вечером, в темноту, когда есть вероятность усесться на камень, с которого еще не сползла какая-нибудь змеюка, да? А если уйти подальше, то можно поймать себе на шею рысь или напороться на волчье логово?

— Э…

— Сам записку пиши, раз мозги напрочь отказали.

— Так я ваши буквицы еле-еле корябаю…

— Вот и учись! А что вам днем мешает поговорить?

— Увидят! Ладно бы вашего, но она же отяцкого рода! Это у вас все просто, а меня родичи прибьют за это… Уж розги-то в любом случае светят!

— Все лишь от тебя зависит. Если люба она тебе, то не обращай внимания на такие препоны! Да и проще все теперь стало, как только воевода с родом Лаймыра породнился. Кроме того, розги в этом деле еще не самое страшное…

— А что тогда?

— Ты видел, за кем Ексей ухлестывает?

— Да, за Ульянкой…

— А чья она сестра?

— Какая разница? Ты же сам только что сказал, что не надо обращать внимания на препоны…

— Какая… — хмыкнул Тимка и выжидающе взглянул на лицо своего нового друга. — Как говорится, надо было чаще общаться! Имя Мстислав тебе ни о чем не говорит? Или Мстиша, если попроще?

Коротко хохотнув, Ялтай от избытка чувств несколько раз ударил наконечником сулицы по траве впереди себя.

— Мм… М-мстиша! И Ексей!! Ох…

Подхваченное узким длинным лезвием, извивающееся змеиное тельце взметнулось в воздух и стало падать на веселящегося подростка. От неожиданности тот наклонился и замер, ожидая неизбежного падения гадюки себе на спину. Тимка опомнился лишь в последний момент и резко провел своим коротким копьем над пригнувшимся Ялтаем. Однако древко пролетело чуть раньше, и ему пришлось ударить своего напарника ногой, отправляя его в полет с невысокого обрыва. Скользнув по руке черемисского паренька, гадюка упала на землю и была тут же рассечена Тимкой напополам, после чего он шагнул ближе к берегу, чтобы выудить виновника переполоха из воды.

— А-а-а!

Послышавшийся из-за спины крик, сопровождаемый мерзким хрустом ломающихся кустов, заставил его обернуться. Шагнув в сторону, Тимка закрутил сулицу вокруг пояса и помог ею разогнавшемуся в его направлении Ексею завершить свой маневр. То, что это произошло уже в воде, с фонтаном брызг и ругательствами Ялтая, на голову которого чуть не попал разогнавшийся соплеменник, дало всем несколько дополнительных секунд на обдумывание ситуации. Прохладная вода сделала свое дело, и на берег Ексей вылез уже присмиревшим. Виновато посмотрев на стоящих перед ним командиров и утирая ручейки, заливающие ему глаза, он лишь нехотя пробурчал:

— Я думал, вы деретесь…

— А пришел-то чего? — набросился на него столь же мокрый Ялтай. — Второго дозорного зачем одного оставил?

— А! Так из лесу наш вой вышел и потребовал кого-то постарше. Свары же и Юся как назло нет, опять шастают по окрестностям!

— Наш вой? — недоуменно переспросил Тимка. — Откуда? Из острога?

— Да не! Наш, черемисский!

— Фу-ты ну-ты!.. — только и смог поддержать товарища Ялтай, видя, как досада расползается на лице Тимки, исполняющего в этом походе роль командира над мальчишками. — Яснее не мог? И что значит вышел? Не вы его заметили?! Почему рожком или свистом знак не подал?

Не дослушав до конца препирательства, Тимка перешел на бег и через несколько минут достиг поляны, где была выставлена школьная стража. Сзади, шлепая мокрой обувкой, с шумом двигались его бывшие собеседники, по ходу дела переругиваясь на своем языке.

Представшая перед ними картина удручала. Помимо упомянутого воина рядом с растерянным дозорным расположились еще двое вымотавшихся до предела ратников и носилки, на которых лежал немолодой мастеровой, выделяющийся среди них странным покроем своей рубахи. Белесые повязки, наложенные прямо поверх его одежды, были испачканы красными пятнами проступившей крови. Узнавание пришло чуть позже.

— Папка!

Ялтай сглотнул тягучую слюну, чуть отвел ветку в сторону и осторожно переступил с ноги на ногу, стараясь не привлечь к себе внимания. Единственным его желанием сейчас было, чтобы все происходящее на поляне поскорее закончилось, так или иначе. Ему претило, когда одни черемисы стреляли в других, но выбирать было не из чего, первая кровь уже пролилась.

Началось все с того, что воины кугуза пришли на лесопилку, строящуюся на реке Вол, и забрали работавших там ветлужцев, чтобы увести их к себе в крепость. Что побудило соплеменников сделать это, Ялтай за короткое время разговора не понял, но уяснил, что клубок событий после этого стал на глазах обрастать новыми неприятными столкновениями.

Сначала за мастеровых вступились люди Вараша, не дав увести своих союзников слишком далеко и не пролив ни одной капли крови. Казалось бы, все еще могло закончиться мирно, но чуть погодя люди кугуза вновь нарушили шаткое равновесие, подойдя к верхнему острогу и попытавшись пленить там Тимкиного отца, вышедшего под охраной, чтобы навестить одну из многочисленных строек.

Во время этого нападения погиб десятник ветлужцев Терлей, прибывший в поселок по какому-то заданию воеводы. Как сказал Тимка, это был самый первый удмурт, поддержавший переяславцев, когда на них напали буртасы. Ценой своей гибели он позволил черемисам из Вольного отбить главу ветлужских мастеровых и спрятать его в лесу, но сам Тимкин отец был ранен стрелой в ногу, и теперь на хвосте у них висела погоня из двадцати с лишним человек, по этим временам достаточно внушительная сила.

И вот теперь его, Ялтая, поставили командовать тремя десятками подростков, которые должны были попытаться удержать взрослых воинов кугуза на месте, между тем как остальные мальчишки во главе с подошедшими черемисами и немногочисленными взрослыми работниками обходили погоню с левого фланга. Почему поставили его, а не Тимку? Тот стоял сейчас в центре поляны и пытался через Ексея договориться с противником. Точнее, пытался отвлечь его внимание от других ребят. И тех, кто залег сейчас на поляне, навострив свои самострелы, и тех, кто шел в обход через трескучие кусты и еловые заросли.

Ялтай коротко вздохнул и безмолвно выругался. Почему он? Почему именно он должен отдать приказ стрелять? Среди подошедших воинов вполне мог быть его дядька, ушедший к кугузу еще лет десять назад и дослужившийся, по слухам, до целого сотника. Мог он отказаться? Мог. Тимка приказал всем несогласным с его решением уходить без всяких последствий для них, все-таки многим пришлось бы сражаться с соплеменниками, а еще все они были столь молоды… Вот только остальным он велел готовиться к смерти.

Никто не попрекнул Тимку тем, что он защищает своего отца, каждый поступил бы точно так же. Кроме того, все почему-то верили, что он и за других встал бы столь же рьяно, отдавать своих соплеменников врагу у ветлужцев было как-то не принято.

Отступать им тоже было нельзя. Погоня, в которую наверняка были включены опытные следопыты, настигла бы всех и растерзала, несмотря на кажущееся численное преимущество воспитанников школы. Что могут противопоставить неопытные мальчишки в бою взрослым воинам? Как могут самострелы помочь ночью в глухом лесу, когда разъяренные ратники ворвутся в ряды школьников и начнут их резать как овец? Так что шанс у них был лишь здесь, на поляне. И Ялтай остался, как и все остальные мальчишки.

Теперь он наблюдал, как Тимка что-то втолковывает подошедшему ратнику про детский лагерь и про то, что, кроме них, тут никого нет. Вот только воин кугуза его не слушал, а недоуменно разглядывал на нем блестящую от солнца кольчугу и закинутую за спину гитару. Именно ее Тимка и взял с собой вместо боевого ножа или сулицы, объясняя всем, что оружие ему не поможет. Однако своим необычным видом он отвлек внимание только одного воина.

Чуть позади предводителя погони, слегка выдвинувшись из-за кустов, стояли два лучника. И они-то как раз, в отличие от своего командира, цепкими настороженными взглядами осматривали поляну и прилегающие заросли. Ялтаю даже показалось, что стрелки его заметили, но чуть погодя он понял, что солнце, бьющее им в лицо, просто заставляет их дольше вглядываться в каждую точку. Да и луки у них были… Нет, не обычные охотничьи, но по сравнению с составными луками, отбитыми ветлужцами у буртасов, это были никуда не годные поделки. Отец ему говорил, что понимающий человек отдал бы за каждый буртасский шедевр полный кольчатый доспех или даже пару боевых выученных коней.

Голоса на поляне зазвучали громче, и Ялтай всмотрелся пристальнее. Ексей, как и следовало ожидать, развернулся и нехотя отправился назад, подгоняемый требовательной командой Тимки, а сам предводитель мальчишеского похода скинул гитару себе на грудь и провел рукой по струнам…

«Все, сейчас начнет звенеть железными жилами на весь лес. По всем прикидкам, наши уже должны обойти их, и любой шум теперь только на пользу пойдет…»

Капли пота неожиданно покатились по лбу и вискам Ялтая, и он почувствовал, что не сможет отдать приказ стрелять, в каждом противнике он видел не врага, а своего дядьку, который нянчился с ним в детстве, водил его в ночное…

Луна убывает, такое бывает!..

Пронзительный Тимкин голос разнесся по поляне и холодным ветерком прошелся по паническим мыслям. Стараясь не привлечь внимания, Ялтай медленным движением отер пот с бровей и оглядел поляну: ему почудилось, что кое-где из высокой травы показались мальчишеские головы. Что это, любопытство или кого-то спугнула змея? Им же сказали, хоть в губы с гадюками целуйтесь, но не вздумайте подниматься, коли жизнь дорога! С другой стороны, стрелять из самострелов можно и лежа, но как из этого положения видеть противника?

Ялтаю показалось, что один из стоящих напротив воинов неожиданно напрягся и поднял лук с наложенной на него стрелой, но новые слова песни вновь разнеслись по лесной опушке и отвлекли излишне зоркого наблюдателя от подозрительного места.

Я иду стричься!

«Пошел волк за шерстью, да пришел стриженым. Так, кажется? Посмотрим… Сколько еще Тимка сможет продержаться?»

Когда Тимка первый раз пел эту песню неведомой Земфиры, то говорил, что переделал некоторые слова, иначе никто из слушателей не смог бы ничего понять. Однако смысл фраз ускользал от Ялтая и поныне, вот только сам ее ритм завораживал и заставлял тихонько подпевать или притоптывать ногой.

«Держись, друже, чем больше ты орешь и гремишь, тем незаметнее будут те, кто пробирается в обход!»

Черемис, стоящий напротив Тимки, удобнее взялся за топорище секиры, с которой наперевес вышел на лесную поляну, и шагнул вперед. Глаза его настороженно шарили по отдаленным кустам, он чуял подвох, но звучащий перед ним задорный голос не позволял ему сосредоточиться и уловить главное.

Неожиданно Ялтай понял, что песня звучит не столько для того, чтобы пошуметь и оглушить противника, который не улавливал ее смысл, но поневоле отвлекался на мелодию, сколько для окружающих мальчишек, вселяя в них веру в свои силы. А также для него самого, показывая, как можно смеяться в лицо врагу. И осознание этого привело к тому, что он успокоился, даже дыхание стало ровным, а самострел перестал скользить в потных ладонях. Вот только вышедшие из леса воины противником для него не были…

И я улыбаюсь! Живу и не старюсь!

Голос Тимки достиг своего пика, а он сам начал разворачиваться назад. То ли для того, чтобы отдать команду, то ли чтобы подать знак, Ялтай не понял. Однако противостоящий ему черемис резко сблизился и расчетливо ударил его по шлему обухом топора, явно желая не повредить кольчугу и не заляпать ее кровью. Тимка рухнул как подкошенный, а мысли Ялтая вместо того, чтобы суматошно взорваться в голове паническими воплями и волнами страха, приобрели неожиданную стройность и четкость.

Все, сделанное сейчас его другом, было направлено на то, чтобы подвести его самого и остальных черемисских мальчишек к тому, что перед ними враг. И заранее обреченная на провал попытка поговорить с участниками погони, и суматошное пение, призванное отвлечь их внимание. Вот только заплаченная за это цена… Да и противостоящие им воины вместо того, чтобы двинуться вперед, замерли и настороженно озирались по сторонам. И было их всего трое, в то время как остальные даже не показались из леса.

«Что же ты хотел, Тимка? Отдать приказ стрелять или просто попрощаться взглядом?.. Будь что будет, подожду, когда на поляне появится хотя бы десяток воинов, как и договаривались! Вот только если они захотят тебя добить…»

Ялтай не успел додумать, что он будет делать, как шагах в двадцати от него кусты раздвинулись и на поляну стремглав вылетела Радка. Разделявшее ее и упавшего Тимку пространство она преодолела за считаные мгновения, перед глазами мелькнула лишь длинная светло-серая рубаха и русая коса, бьющаяся у нее за спиной.

Стрелки противника на опушке напряглись, и Ялтай стал поднимать самострел, приготовившись выстрелить первым, если те хотя бы попытаются что-то сделать. Пространство перед собой он заранее расчистил, и болт должен был улететь вперед, не задев веток.

А потом время замедлилось, и все движения, казалось, стали длиться вечность. Вот Радка нагибается к Тимке и проводит рукой по его лицу, вот ее силуэт размывается и она ускользает от протянутой к ней руки воина, все так же не отходя от точки своего притяжения. Вот ратник, не в силах поймать девчонку, делает к ней шаг и начинает поднимать топор…

Не в силах выдержать того, что должно было последовать за этим, Ялтай резко отвернулся и натолкнулся на хладнокровный взгляд одного из десятников, Прошки, медленно кивающего головой в сторону поляны. Смотри, мол, тебя поставили командовать, а не ушами вертеть!

«А почему не тебя?! Ты ведь у нас в десятниках ходишь и тоже доспехами щеголяешь, как и Тимка!» — молча и зло ощерился Ялтай, но почти сразу же одернул себя и вновь перевел взгляд на Радку. Что толку вопрошать кого бы то ни было, если он и так знал ответ. Хотели черемисские мальчишки самостоятельности — вот и получили ее полной мерой! Только и ответственность пришла вместе с ней!

За считаные мгновения, потраченные Ялтаем на борьбу с самим собой, ситуация на поляне разительно изменилась. Ратник и не думал применять свое оружие против девчонки, он просто переложил секиру в другую руку, чтобы дотянуться до нее. Схватив беззащитную жертву за косу, он резко оторвал ее от поверженного им мальчишки и повернул лицом к веселящимся стрелкам, а сам…

Сам он разглядывал новую добычу, которая стояла между ним и замершими в засаде мальчишками. Сердце Ялтая судорожно дернулось, и комок подкатил к горлу. Во всей своей красе по поляне передвигалась Киона, несмелыми шажками отступая куда-то в сторону. Длинная темно-рыжая коса, которую она прижала к губам, отсвечивала в ярких лучах солнца золотом, и Ялтаю показалось, что взор вражеского ратника был прикован именно к этому блеску. Было понятно, что девчонки выбежали на поляну, совершенно не зная, что тут происходит, и попали, как говорится, как кур в ощип. Ялтай сглотнул и растерянно воззвал ко всем богам.

«Как же так?! Ведь всех девчонок услали с собаками в лес! Ну почему они вернулись?»

Еще когда они готовились к отпору, Тимкин отец всех убедил, что его рана на ноге обработана нормально и сестричек надо отправить как можно дальше от места возможной стычки. А чтобы они сильно не переживали, занять делом, выделив им собак и дав наказ найти Свару с Завидкой. В том, что необученные псы, прежде натасканные лишь на охрану поселения, смогут встать на след, уверенности ни у кого не было. Однако даже мальчишки понимали, что девчонкам лучше оказаться подальше отсюда, а посылать слабые создания в лесную чащу с дикими зверями вовсе без какой-либо защиты было бы перебором.

«Зачем же вы вернулись, Радка! Зачем?! Неужели там, где вы находились, было еще опаснее?»

Между тем еловые ветки на противоположной стороне поляны дрогнули, и на открытое пространство стали выходить ратники, желая своими глазами убедиться, что за добыча попалась их более удачливому товарищу. Двое из них сразу же отделились и направились туда же, откуда выбежали девушки. Предосторожность была совсем не лишней, все-таки основная цель их погони была не достигнута и вполне могла показать зубы, метнув стрелу себе за спину.

Вот только черемисы не догадывались, что таких стрелков может быть несколько десятков, и все они сейчас скрыты высокой травой и солнцем, слепящим яркими лучами глаза преследователей. И что самое главное, эти самые стрелки могли бить из травы, не поднимаясь в полный рост, и их самострелы легко пробивали легкие кожаные доспехи даже на разделяющем противников расстоянии.

Как бы то ни было, враг ошибся. Именно враг! С того самого момента, как Киона вышла на поляну, Ялтай видел перед собой противника, а не своих соплеменников. А те все так же продолжали двигаться по поляне, приминая перед собой высокую траву. Было заметно, что вышедшие им навстречу подростки показались воинам недостойными их внимания, кольчуга на одном из них — всего лишь блажью богатенького молодого ветлужца, а выбежавшие девчонки — удачным завершением похода. Ялтай с облегчением выдохнул.

«Все-таки про самострелы у нас вы до сих пор не знаете! Не захотел Масгут делиться с кугузом рассказом про то, как его воины уходили прочь из Переяславки под прицелом нашего оружия! А я все гадал, почему Тимка у Ексея только деревянный меч оставил за поясом, даже сулицу отняв! Он погоню заманить хотел, а не испугать…»

Между тем отведенные ему на принятие решения мгновения стремительно утекали, времени на раздумья не осталось. Ялтай поймал ритм звучавшей совсем недавно песни, коротко выдохнул и вновь поднял самострел к глазам, ища могучую фигуру черемиса, все еще удерживающего Радку за волосы. Мелькнувшую было мысль, что кто-то может попасть в девчонок, он отбросил как невозможную. Пока звучит мелодия в его голове, все будет хорошо.

«А я улыбаюсь, живу и стараюсь, и волосы целые-э-э-э…»

— Пли!

Глава 11

Проверка временем

Пучком травы Свара аккуратно обтер кровь с ножа и тяжело осел рядом с носилками, пристроившись на прогнившие остатки какого-то бревна.

— Всех добил, чертяка? — тут же последовал вопрос со стороны Николая, подавшегося навстречу усталому главе воинской школы.

— Не знал бы тебя сто лет, засветил бы промеж глаз за слова твои поганые. Нешто можно ратника, крест носящего, таким словом поминать?

— Так об кого нож измарал, воин?

— О тех, кто слово нарушил и тебя, убогого, со света хотел изжить.

— Ты что, серьезно?! — попытался вскочить с носилок Николай, утратив свою невозмутимость. — Пленных порешил?

— Хотел было, дабы не возиться с болезными, — невесело ухмыльнулся горячности своего собеседника глава воинской школы. — Да про тебя вспомнил…

— Нам с черемисами жить!

— И что? Они по любым законам виновны! А вот ты… Ты бы меня поедом ел всю дорогу до острога!

— А то! — успокоенно откинулся назад Николай, осознав, что собеседник над ним просто издевается. — Харчил бы по кусочкам за милую душу, дабы ты не нарушал и без того непростую политическую… э-э-э… сумятицу. Вот только сдается мне, что при других обстоятельствах ты бы и правда прирезал их всех.

— Истинно так, — согласился Свара и совершенно серьезно пояснил: — По заветам предков наших следовало прийти к ним в родные места и взять откупные кровью. А то и вырезать всех, начиная от тележной чеки.

— И это говорит воин Христа!

— Могу и снять на время Крест Животворящий ради столь праведного деяния.

— Так что случилось? — вопросительно поднял бровь Николай, искоса глядя на лезвие в руках Свары.

— Предложил всем полоненным сразу отправиться к праотцам либо…

— Ну? — нетерпеливо заполнил заминку в речи воина кузнец.

— Либо еще чуть-чуть изойти кровью и уматывать подобру-поздорову… А они нас за это в покое оставляют и более на нашем пути не попадаются.

— Вот уж не ожидал от тебя, особенно после того, как Терлей… — Вспомнив недавнюю потерю, Николай на секунду прервался и уточнил: — А сдержат ли они слово?

— Кто их знает… Пока держат, отошли и притихли, — нахмурился Свара. — Изничтожить их всех мы все равно не изничтожим, поскольку воинов у кугуза что снега зимой, а этим черемисам еще несколько раненых явно в обузу будут, не бросят они их тут. Так что даже если они что-нибудь надумают, у нас есть возможность оторваться, недоросли уже лагерь сворачивают.

— Навоевался, значит… И как хлопцы себя в бою показали? Не подвели своего учителя?

— Когда мы с Завидкой и девками подошли, я уж подумал, что эти желторотики всей толпой сбежали, оставив Тимку на съедение. Никого найти не мог! — Свара вытянул натруженные ноги и устало сплюнул в сторону. — А тут еще Радка к черемисам выскочила, будто не знала, где засада расположилась! Вот ведь бабы, учудят так учудят… а она ведь еще не самая глупая девка!

— Сердцу не прикажешь. Так как хлопцы?

— Как? Стреляли… С сорока шагов три залпа засадили, пока мы с Завидкой от тех, кто сблизиться хотел, отбивались! Только вот попадали все больше по воронам, так что на ужин жди жареную дичь, надо послать ребяток ощипать их трофеи…

— Не издевайся над мальцами, сам же и учил их!

— Стрелять из самострелов я их не учил, — резонно возразил глава воинской школы. — А до настоящего лука они еще только-только доросли!

— Все равно на их счету почти десяток воев кугуза!

— Ага, слегка поцарапанных… Из этого десятка только двое богу душу отдали… или кому там у них. И то по случайности! Стрелки, тудыть их коромыслом!

— Так тебя боялись задеть, Свара! Ты хоть и в броне по поляне зайцем скакал, но из самострела можно и ее пробить с такой дистанции! Она же у тебя по толщине не танковая!

— Не какая?

— Не суть! Вот если бы наши еще и с тыла вдарили…

— Помолчал бы лучше… — прервал препирательства школьный глава. — Успели дать залп и смыться — и то неплохо. Иначе двумя ранеными не обошлось бы.

— Как они? Выживут? А то мне отсюда не видно, а слухи постоянно разные приносят.

— Если раны не загноятся, то выживут милостью Божией…

— А Тимка как, еще бредит?

— Еще один такой удар, и одним юродивым у нас в веси станет больше!

— И не говори… Нам еще повезло, что лучников у черемисов почти не было, а тех, кто имелся, первыми выбили.

— А не должно их быть много, — презрительно мотнул головой Свара. — Это мы со степи пришли, и все наши охотники добычу в основном луком берут, а местные… Они все больше силки ставят да ямы на звериных тропах копают. Так им привычнее.

— А удмурты наши?

— Ну… У этих дичи в округе мало было, так что поневоле пришлось стрелы учиться метать. Да бог с ними, лучше расскажи, что у вас тут творится, а то придет беда, как говорит наш полусотник, а я уставший…

— Не мызгал бы такие хорошие слова попусту. Их надо говорить после ночной попойки, когда баба тебя будит чуть свет и пытается заставить что-то сделать! — Николай оглядел страдальческое лицо собеседника и поправился: — Шучу-шучу, слышал уже про ваши запреты… Ну слушай!

Речь главного мастерового ветлужцев была недолгой. Мальчишеский поход почти достиг той точки, где Люнда протекала рядом с озером Светлояр, соединяясь с ним небольшим ручейком. Место это находилось примерно в дневном переходе от ближнего острога на Ветлуге и было знакомо Николаю по прежней жизни. Именно с его подачи за озером нашли те самые залежи серых огнеупорных глин, ради которых ветлужцы и пробивались в эти места вдоль по Люнде. Собственно, глину можно было перевозить и до острога, сплавляя дальше по руслу Ветлуги, но воевода со товарищи решили как всегда перебдеть.

Например, в тот же Солигалич можно было быстрее попасть через черемисского кугуза, однако ветлужцы упорно стремились развить волок по речке Вол. И тут происходило то же самое. Пусть не очень удобный, но путь через Люнду фактически соединял их новые поселения, поскольку неширокая, но весьма длинная речушка текла почти параллельно главной водной артерии Поветлужья. По крайней мере, небольшие лодки с грузом по ней проходили вполне свободно. Как оказалось, альтернативную дорогу мальчишки мостили не зря.

Спустя несколько дней после того, как в гостях у кугуза побывал представитель учельского наместника вместе с уграми, черемисский князь занял Солигалич. Точнее, соляные источники на месте города, которого фактически еще и не было. Возвести успели лишь несколько изб для жилья и выпарки соли, да огородили их от дикого зверя. К счастью, еще в середине зимы на Кострому вместе с цренами, этакими большими сковородками для выпарки соли, отправился Петр, который и наблюдал вместе с несколькими ветлужцами за порядком на месторождении.

О напряженном противостоянии с булгарами ему сообщили вовремя, и он стал готовиться к самым неприятным последствиям. Так что, когда местные жители предупредили первого помощника воеводы о приближении большого воинского отряда кугуза, он не стал выяснять подробности, а сразу же поклонился в ноги черемисским работникам и отплыл на ушкуе, припрятанном там полусотником еще осенью. Само собой, судно было загружено солью под завязку, а црены утоплены в отдаленном ручье. Буквально четыре дня назад все костромские сидельцы с помощью мерян благополучно прошли волок и оказались на Ветлуге.

Но и тут уже было несладко. Люди кугуза успели отметиться и в этих местах, попытавшись захватить некоторых ветлужцев в плен. Для чего? Лакомой цели подобно Солигаличу с его солеварнями тут не имелось, но домницы и лесопилки в острогах их тоже привлекали, вот только уверенности в том, что сами справятся с этими мастерскими, у них не было.

Ветлужцев отбили, но люди черемисского князя не успокоились и сунулись одной лодьей в Вольное, однако там Вараш показал им от ворот поворот. Мол, свое слово князь нарушил, а мы с ветлужцами уж слишком много дел по этому его слову завели. Многие черемисские селения на угле и руде поднялись, а сами мы лодьи ставим и даже железо начали плавить. А уж рода с низовьев и вовсе с ветлужским воеводой породнились! Так что если всех нас лишить товаров из Переяславки… В общем, мы и раньше почти наособицу жили, а теперь и вовсе старейшины обиженных родов могут в доверии кугузу отказать.

И хотя было ясно, что войны между родичами никто не хочет, вои из крепости Юр не успокоились и назад не повернули, отправившись ниже по течению к одному из острогов ветлужцев. Там они вновь столкнулись с охранявшими Николая воинами Вараша, но на этот раз не отступили…

До сих пор было непонятно, как булгары вынудили черемисского князя пойти на обострение, но в Юр потихоньку стекались войска. Да и привозившие с верховьев Ветлуги руду черемисы больше не показывались. Всего, по словам Вараша, кугуз мог выставить до тысячи воинов, однако во время сенокоса вряд ли стоило ожидать больше двух-трех сотен, да и те наверняка будут ворчать на непонятные распоряжения. Все-таки владыка черемисов не обладал абсолютной властью, в отличие от русских князей, полностью распоряжавшихся судьбами людей в своих уделах. У тех была даже своя дружина в полной боевой готовности, пусть и не превышающая сотню-две воинов.

У кугуза же почти все войско было поместным и собиралось с бора по сосенке. Кроме того, старейшины любого рода могли и отказать ему в праве распоряжаться своими воинами. Аналогов поместных бояр, подчиняющихся напрямую ветлужскому князю, у черемисов практически не было, феодализм только начинал заявлять свои права на эти территории.

В любом случае у ветлужцев в этих землях было всего тридцать ратников, считая воинов Вараша, да еще примерно столько же могло дать немногочисленное и почти невооруженное ополчение. Помощи от Переяславки было ждать долго, а соседи… Меряне, через которых проходил волок, сразу заявили, что на конфликт с родственными племенами им идти не хочется, да и нет у них сил на это. А из местных черемисов можно было надеяться только на Вольное. Другие же поселения, несмотря на потерю выгоды в случае конфликта, не сказали бы и слова в их защиту.

Пока Николай предавался пересказу последних новостей о трудных окрестных буднях, вокруг них со Сварой собралась небольшая толпа из мальчишек с заплечными мешками за спиной. Еще не остывшие после боя и только-только собравшие на поле брани переломанные болты, они не перебивали мастера, но было заметно, что насущные, хотя и запоздалые сведения впитываются ими с неослабным вниманием. Последствия всех этих событий им как раз и пришлось пережить совсем недавно. Уловив нетерпение и новые вопросы на детских лицах, Николай скомкал свое повествование и обратился в первую очередь к черемисским ребятам:

— Ничего, хлопцы, прорвемся! Дайте срок, и с вашими братьями, коих булгарцы сбили с пути истинного, замиримся. До кугуза нам не дойти, но до крепостицы Юр в верховьях доберемся и спросим: с кем они будут, с ними или с нами! Сидит в этой твердыне Кий Меченый, коего сам кугуз направил сюда разор творить меж нашими родами, вот ему и зададим вопрос! Вас же самих никто не заставит кровь братскую проливать, но если гнев кугуза падет на вас, то знайте, что мы… кхм… в меру своих сил вас в обиду не дадим! А теперь…

— Кий? — удивленно переспросил Ялтай, выдвинувшись вперед из толпы подростков. — Кий Меченый?

— Да. Откуда знаешь?

— Дядька это мой, — обреченно произнес тот. — Он давно в верховья перебрался!

— Вот ведь! Кажется, что враг, а приглядишься… ближний родич человеку, который час назад спасал тебе жизнь. — Николай хмыкнул и заинтересованно подобрался. — И что он за человек?

— Ну… умный и добрый, — пожал плечами Ялтай. — Нам завсегда подарки привозил!

— Вменяемый хоть?.. Я имею в виду, договориться с ним можно?

— О чем?

— Это ты не в бровь, а в глаз! — смущенно покачал головой мастер, осознав, что задавал совсем не те вопросы. — О чем можно договариваться с человеком, выполняющим приказ… Нам хотя бы узнать, будет он нас под корень изводить или дождется, когда мы сами уйдем с острогов?

— А что, будем уходить? — недовольно вмешался кто-то из переяславцев.

— А вы как думаете? Это против пришлых бандитов мы мастаки, да когда втроем на одного, как сейчас! А вот когда хозяева этих мест явятся всем скопом, не выдюжим, поляжем все! Да и негоже нам в тылах смуту разводить, когда на носу приход булгарцев. Вараш свое слово сказал, но сила не за ним! Переяславку мы выкупили, отяков тоже будем защищать до последней капли крови, как бы пафосно это ни звучало, но здесь… Это, как бы сказать, аренда, и нам ее не продлили! Откупные за форс-мажорные обстоятельства мы, конечно, возьмем той же Люндой и Светлояром, тем более нам эта речка была обещана, но вот с острогов нам съехать, увы, придется… Да еще и за пролитую пусть и не по нашей вине кровь придется как-то расплачиваться! Собственно, и кугузу тоже.

— Я попробую помочь, хоть и не понимаю всего… — неуверенно откликнулся Ялтай. — То есть я могу поспрошать дядьку, что он собирается делать!

— Спасибо, хлопец, на добром слове, — удовлетворенно заметил Николай. — А то Вараш с его воями как-то не по-доброму расстался, даже не прояснив этот вопрос. Но раз пошла такая пьянка, то не устроить ли нам спектакль, тем более реквизит я уже принес?

— Я не уразумел…

— И не должен был, это присказка такая.

Ветлужский мастер наклонился с носилок и стал развязывать объемистый заплечный мешок, сброшенный кем-то около его ног. Выгрузив оттуда инструмент, он запустил в него руку и потянул на белый свет сгусток «живого серебра», переливающийся под солнечными лучами крупными блестящими чешуйками. Встряхнув и неловко расправив полноценный ламеллярный доспех, Николай довольно улыбнулся.

— Да чтоб тебя!.. — Удивлению подростков предела не было, однако Свара резко вмешался в трепетное созерцание явленного чуда, мрачно уставившись на кузнечных дел мастера и роняя тяжелые, наполненные какой-то горечью слова: — И откель такая гарная дощатая броня? Птичка в клювике принесла или сам сподобился?

— Скажешь тоже, сам… Знаешь, сколько человек на нее свой труд положили?

— И теперь нам точно не дадут покоя! — Свара сплюнул на землю и с гримасой отвернулся в сторону. — Коли внемлешь разумному слову, то засунь ее за гашник[241] и не показывай более никому!

— Туда не уберется! — ядовито ответил Николай и понуро замолчал, перекатывая желваками.

— А… — Ялтай не удержался и прервал наступившую паузу, жестом испросив разрешение вмешаться в разговор взрослых. — А почему не кольчужная, Николай Степанович?

— Почему? — Кузнец хмыкнул, но тут же исправился, заметив огоньки неподдельного интереса в глазах собеседника. — Да ты сам посуди… Видел, как тонкие полоски металла между чугунными вальцами для проволоки катаем, прежде чем на волочильный станок отдать? Сначала через прямоугольные ручьи, потом через овальные, круглые… А сколько трудов требуется, чтобы сделать очки в волочильных досках… ну дырки, проще говоря! А доски эти чугунные, кстати. Так что одна морока нам с этой проволокой!

— Так зачем же ее продавать, раз таким трудом достается?

— А сколько времени занимает плетение кольчуги, знаешь? Несколько месяцев, а то и год! Мы же здесь поставили молот и за неделю горячей штамповкой наклепали из листового железа чешуйки для целого десятка ламеллярных доспехов, да еще и дырки в них успели наделать для вязки на кожаную основу!

— Так просто?

— Скажешь тоже… Штампы только успевай менять! В них легированную сталь надо применять, а мы… Мы пока даже не знаем, чем легировать! Приходится варить привозное железо в горшках, надеясь, что попадется что-то стоящее! Ты сам можешь догадаться, что из нашей болотной руды в тигле может получиться, как бы все это потом ни закаливать и каким словом ни называть! Да и не штамп у нас пока, а так… фактически рубим полоски металла определенной формы!

— А доспех получается лучше кольчужного? — встрял кто-то из недорослей, пользуясь тем, что Ялтай на секунду задумался.

— Давай для начала скажем, что не хуже! Разве что гораздо тяжелее из-за нахлеста пластинок, но так и на кольчугу иной раз байдану надевают для большей защиты от сабельных ударов! А чешуя, кстати, даже игловидные наконечники отражает, которые через кольчатую броню с легкостью проникают! Пластинки-то из закаленной стали! И никто не мешает для большей гибкости на локтях и коленях кольчужную сетку применять, хотя из-за того, что чешуйки крепятся лишь с одной стороны, доспех и так не сковывает движения… Хотя и шуму издает изрядно! В любом случае получается дешево, надежно и сердито! Со временем будем даже зерцала на грудь делать, был бы металл хорош…

— А кузнецы с наших селений справятся? — донесся вопрос из-за мальчишеских спин, и по акценту Николай понял, что речь шла о черемисах с низовьев Ветлуги.

— Без листового железа и молота не смогут. Да и на кой ляд им это нужно? Чешуек на всех наделаем, а с вязкой доспеха даже бабы могут совладать, да и выходит у них все ловчее! У нас фактически получается конвейерное производство, каждый делает свою операцию! Может, помнит кто, как я об этом в школе рассказывал? — Получив со всех сторон невнятное мычание, Николай хмыкнул и не стал развивать скользкую для ребят тему. — Так что к осени всех обеспечим! А то стыд и срам, половина местных егерей ходят в лаптях и нашитых на одежду железках. Ха! Вообще-то обувка такой и останется, я не нанимался сапоги тачать!

— И нам броню? И черемисам с Вольного?

— О как! Сразу вам… Как уже сказал, железо не очень хорошее, болотное! Вы не сдюжите таскать даже в один слой, без нахлеста. Так что подрастите сперва, а там, глядишь, металл с Выксы подойдет, из него доспех легче будет. Пока же тех обеспечим, кто рубежи наши защищает. Думаете, почему Вараш с односельчанами против кугуза осмелел пойти? Мы это непробиваемое чудо сотворили на их глазах всего за две недели!

— Непробиваемое? — не думал успокаиваться тот же голос. — А если конного копьем снизу поддеть, под чешуйки?

— Нашел у кого спросить… Хотя для кавалерии можно ведь пластинки по-другому расположить. Но про это вы уж сами думайте, а у меня другие дела есть! Я вас только полуфабрикатами буду обеспечивать!

— Так зачем ты доспех сюда притащил? — Свара резко поднялся со своего места, пытаясь завершить нескончаемые вопросы, сыплющиеся на кузнеца со всех сторон. — Нам показать или…

Николай оглядел щуплые фигуры окруживших его мальчишек и с сомнением остановился на одной из них.

— Как я уже говорил, Свара, хотелось поставить спектакль с твоим участием, однако первый доспех получился небольшой, и теперь думаю, что у меня есть лучший вариант… Ялтай, сдюжишь ли хотя бы пару часов такую тяжесть на своих плечах таскать?

Когда семь огромных ветлужских лодей подошли к крепости, Кий содрогнулся. Он не ожидал увидеть столь весомую мощь этих людей, хотя про сами суда слышал не раз, да и дозорные предупредили об их приближении загодя. Однако о точной численности подступающей рати речь идти не могла, поскольку на большей части лодей воинов было просто не видно… Точнее, гребцы были укрыты под дощатыми палубами, которые одновременно служили помостом для облеченных в броню воинов, а те, в свою очередь, были дополнительно прикрыты бортами из тех же досок. Сами же эти речные сооружения со всех сторон ощетинились веслами, даже на носу и корме торчали весла-рули, что давало таким лодьям возможность, не поворачиваясь, идти как передним, так и задним ходом.

Крепость к обороне была готова. За широкими рвами и мощными земляными валами с высокой изгородью люди были в относительной безопасности. По крайней мере, захватить поселение явившимся войском было попросту немыслимо. Сколько воинов привели ветлужцы? Полторы, две сотни? Он собрал даже чуть больше и должен отбиться в любом случае, хотя его воинам и придется несладко. А если атаковать противника на воде? Нет… У него нет таких больших судов, да и невозможно нападать на этих монстров, закованных в деревянную броню, совсем недавно щедро пропитанную водой.

Неожиданно Кий поймал себя на том, что собирается защищаться, в то время как совсем недавно даже не задумывался о каких-либо трудностях с этими чужеземцами. Что же произошло? В какой момент он начал отступать перед ними в своих мыслях? Не тогда ли, когда староста нижнего поселения вместе с сыном заявили, что не позволят прогнать чужаков? Или еще раньше, когда в какой-то прибрежной деревушке молодой парень похвастался приличным ножом, взятым у ветлужцев за смешную цену? А может быть, уже здесь, в крепости, когда на его призыв откликнулось самое большее половина местных родов, а остальные заявили, что не желают ссориться с пришлыми людьми, поскольку те покупают у них уголь и руду?

До этого момента он всего лишь намеревался выполнить приказ, и ему было все равно, что стоит за словами кугуза. Однако оказавшись на месте и столкнувшись с неприятием своих действий, Кий поневоле стал размышлять, опасаясь удара в спину. И чем глубже он задумывался, тем больший раздрай наступал в его мыслях. Почему надо было сначала пускать ветлужцев в свои земли, а потом изгонять их? Что такое они сотворили, чтобы лишать выгодной торговли местное население, и каким боком тут стоят булгарцы?

Внезапно одна из ветлужских лодей махнула своими руками-веслами и двинулась к берегу, прямо под выстрелы выстроившихся на стене лучников. Хотят поговорить? Почему бы и нет, тем более что он тут почти единственный человек, который может это сделать. Выходец из низовьев Ветлуги, где говорить на языке русинов или тех же булгарцев было насущно необходимо для того, чтобы вести с ними торговлю. Кий подозревал, что и командовать окрестной ратью кугуз его назначил только по этой причине.

Он спустился со стены вниз, неопределенно мотнув головой в ответ на безмолвный вопрос одного из лучников, и проскользнул через калитку, предусмотрительно распахнутую стоящим около нее ратником. Не торопясь, сошел с холма и встал у его подножия, метрах в десяти от непрошеных гостей. Сзади неслышно пристроилась охрана, и только после этого он шагнул вперед, к урезу воды, где его уже ждали несколько человек в полных бронных доспехах, без щитов.

Нет, за свою жизнь он не боялся, поскольку его фигура не была сколько-нибудь весомой в наметившемся противостоянии. Но и подвергать себя опасности, отдаваясь головой этим хитрым чужакам, не собирался. К тому же полный залп со стены смел бы ветлужцев в воду, как только они попытались бы нанести ему вред. Несмотря на их доспехи, которые, кстати, в его воинстве можно было пересчитать по пальцам одной руки.

«А это что такое?»

Взгляд Кия зацепился за двух малолетних отроков, которых здесь не должно было быть при любом развитии событий. И чешую на одном из них… Выделка не очень, но все равно такую стрелами не пробьешь, разве что копьем с самой близи. Лицо паренька показалось знакомым, но ему пришлось повернуться в сторону воина, шагнувшего ему навстречу и, как ни странно, отвесившего вполне уважительный поклон.

Тон незнакомца тоже был приветлив, будто он не явился сюда на нескольких лодьях в полном вооружении. Однако тема, которую он затронул после обмена приветствиями, выбила Кия из колеи. Воин, назвавшийся Петром, советником воеводы, попросил его передать послание кугузу. Князю ветлужских черемисов было предложено подумать над тем, чтобы платить дань булгарцам не приглашением их на полюдье, а повозом, то есть самим доставлять ее в Учель и договориться о неизменности выплат на десятки лет вперед. А ветлужцы, мол, даже готовы помочь как с выплатой, так и с перевозкой, лишь бы ноги людей наместника здесь не было бы во веки веков. Еще со стороны Петра было высказано пожелание припрятать в зиму съестные припасы подальше, иначе может так выйти, что оголодавшие булгарские воины отберут их силой.

Было ясно, что ветлужцев обуяла излишняя гордыня и они готовы встать против Великого Булгара, но дело было даже не в этом. Что толку обсуждать ак-чирмышей Учеле, когда здесь и сейчас этим воинам противодействует он сам, а на кону стоят их собственные жизни? Кий уже начал сомневаться в умственных способностях пришедших к нему людей, как вдруг посланник ветлужского воеводы прервал свои речи и указал на того самого паренька, лицо которого вызвало у него какие-то неясные предчувствия. Дальнейшее для черемисского военачальника проходило под налетом легкой дымки вполне понятного изумления.

Ветлужцы неспешно отступили к судну, слегка косясь на ощетинившиеся оружием стены, а их недоросль отстегнул шлем и шагнул вперед. Руки сами раскрылись для объятий.

«Племяш…»

— Я понял, как ты попал к ветлужцам, но вот зачем они привезли тебя сюда?

Дальнейший разговор с племянником проходил уже в крепости. Нежданные гости обещали подождать, пока Ялтай наговорится с родичем или не сообщит, что остается здесь. Теперь Кий нервно мерил шагами тесную горницу, которую ему выделили на территории детинца после его приезда, и пытался анализировать поведение чужеземцев. Мысли вновь теснились в его голове, и он сам удивлялся своему желанию разобраться в ситуации. С одной стороны, он был должен без экивоков выполнить наказ кугуза, с другой — не потерять своих воинов, за это тоже по головке не погладят.

«Так что с ветлужцами? Хотели, чтобы малец превознес их мощь, предварительно затуманив ему голову? Но тот рассказывает удивительные вещи именно про их слабость».

— Сколь, ты вещаешь, воев на их странных лодьях?

— От силы четыре десятка человек. — Ялтай мысленно вскинул пальцы рук, пытаясь сопоставить изученный счет ветлужцев с привычным способом исчисления. — И это учитывая, что середь них дюжина черемисов из близлежащего поселения. Остальные либо такие же недоросли, как я, либо поселенцы из острогов, коих оторвали от земли и посадили на весла, дабы просто доплыть сюда.

— Даже так… И зачем это им? — Кий стал рассеянно проговаривать свои мысли вслух, не столько стремясь узнать что-то полезное у племяша, сколько пытаясь навести в них порядок. — Нет! Я понимаю, для чего это было сделано, но почему взяли с собой тебя? Не для того же, чтобы ты рассказал мне правду? Или хотят загнать меня в ловушку, показывая свое бессилие?

— Вряд ли, дядька. Я довольно много про них ведаю! Воинских хитростей у них навалом, как и у всякого, но в глаза они лжу творить не будут. Не те люди. Раз сказали, что будут соблюдать все договоренности, пока ты вновь не поступишь бесчестно, то так и сделают…

— А что им еще остается? Не лезть же на рожон![242] — хмыкнул Кий и уточнил: — То есть мы придем к ним в остроги, а они нас примут с распростертыми объятиями? Так, что ли? После того что мои вои попытались сделать?

— А они не успели сотворить уж вовсе не поправимое, — с вызовом произнес Ялтай, не уточняя, что он сам приложил к этому руку. Кто знает, как поступит в этом случае дядька? — Кровь пролилась с обеих сторон, но ветлужцы готовы обо всем забыть. А еще они говорили, что ты имеешь право привести своих воинов в оба острога, поставленных на нашей земле…

— Даже так? Блюдут свои обещания, хотя кугуз… Ладно, тебе об этом знать вовсе не надобно!

— А еще они надеются, что ты защитишь эти поселения от булгарцев, когда те явятся сюда!

— С какой стати?! — опешил Кий.

— Они говорят, что все мастерские принадлежат в равных долях ветлужцам и черемисам. Точнее, тем общинам, что там работать будут. А уж что со своих людишек кугуз возьмет, для них дело десятое…

Кий еще раз пробежался по комнате и остановился около блеклого солнечного зайчика, падающего на пол из небольшого волокового окошка под крышей, затянутого бычьим пузырем. Задумчиво повозив по подсвеченному земляному полу носком сапога, он отстраненно заметил:

— Добротно сказано, однако верится во все это с трудом… А отчего тогда поселение на реке Вол отказало мне в гостеприимстве? Их рук дело?

— Про это точно не знаю, но ветлужцы за сие место держатся. У них там в школе несколько воев, да еще мастеровые в посаде…

— Что за школа? — навострил уши Кий.

— Воинская! Там много таких же, как я, недорослей обучается, даже меряне есть.

— И если я силой туда войду?..

— …то ветлужцы вступятся, чего бы это им ни стоило, — согласно кивнул Ялтай. — Собственно, про это они и просили передать. Из острогов они готовы уйти, если ты будешь настаивать, однако воинскую школу и приютившее ее селение не покинут. Мол, их там приняли как своих, и это уже не дело ветлужского князя. Согнать же черемисский род с земли кугуз не властен.

— Еще бы, старейшины втопчут его в пыль и отрешат от власти за пару дней!

— А еще ветлужцы намекнули, что кугуз им Люнду обещал… Знаешь, какая она длинная, дядька!

— Пустого места не жалко, да и говорил он об этом. Когда им придет подмога?

— По разговорам, через три-четыре дня. Но они передали, что по твоему требованию уйдут из острогов даже в этом случае. Не будут тягаться силами!

— Не сдюжат!

— Не хотят крови! У меня появился друг среди них, отец у него один из лучших ветлужских мастеровых, и именно на него напали твои вои. Мы с ним о многом болтали в последний месяц… Так вот, они нас считают своими братьями. И нас и отяков!

— ?!

— Именно так! И сражаться с нами будут, только если ты вновь нападешь на них!

— А еще они захватывают наши земли!

— По договоренности с кугузом. И ветлужцы готовы уйти! — терпеливо повторил Ялтай. — И работаем мы у них тоже по его слову. И нам за это платят! Месяц назад недорослям выдали по гривне кун менее чем за полгода работы. Тяжкий труд, весной иногда проваливаешься по пояс в холодную болотную жижу, да и зимой, в морозы, постоянная слякоть, но отец не зарабатывает это и за год!

— Мне кажется, что они вас просто покупают… — поморщился Кий и подозрительно взглянул на племянника. — Откуда, кстати, у тебя сей доспех?

— Дали поносить, чтобы ты оценил, что вскоре будет у их воев. А еще они передали, что в следующем году твои ратники смогут приобрести его по дешевке, если ты, конечно, не наделаешь глупостей. — Ялтай перевел дух под гнетущей тяжестью надетого им железа и с усилием поерзал на лавке. — У них, кстати, многие носят короткие кольчужные доспехи. Кольчужные! А не то, что вздевают твои люди…

— Слышал, но им просто повезло… — недовольно поморщился Кий, явно согласный с прозвучавшим определением. — Повезло, что перед этим буртасы разграбили караван из Хорезма, когда тот вез эти кольчуги в Булгар. А еще ветлужцам улыбнулась удача, что сами разбойнички были не столько воинами, сколько обычными грабителями, которых, однако, направлял кто-то очень неглупый…

— Они все гадают, кто на них наслал такую напасть…

— Кто знает? Я лишь по-родственному пересказал тебе, что кугузу недавно поведал посланник наместника Мартюбы. Кстати, откуда у них чешуя возьмется? Новгородцы?

— Сами будут делать!

— Ох, болтаешь попусту, племяш!

— Клянусь всеми богами! Я сам работал на добыче руды и видел многое из мною сказанного! У них есть мастера, и они постоянно готовят новых, в школе. Если бы я захотел, то тоже мог бы выучиться!

— Они что, не скрывают секреты, как все остальные? Не блюдут семейные или родовые тайны?

— Зато что ни день, то новые выдумки! Когда мы уходили, они стекло готовились варить, а начинали пару месяцев назад с цветных бусинок! И моются они уже не щелоком, а жидким мылом, своим! Помнишь, ты из Булгара привозил? У ветлужцев любой может творить, если имеет такое желание! Я слышал, что они на новые мастерские и придумки спускают до половины своей прибыли!

— Что, я тоже могу заставить варить стекло своих людишек, если буду сытно их кормить и заставлять делиться меж собой секретами мастерства? — скептически хмыкнул Кий. — Или есть еще что-то, мне неведомое?

— Азы они преподают всем, даже нас успели немного научить своему письму и счету, — неуверенно пожал плечами Ялтай. — И лишь потом отбирают среди школьников тех, кто хочет что-то выдумывать. Без желания творить не будешь… Двоим из моего десятка, кстати, тоже предложили учиться на подмастерьев. Без всякой оплаты!

— Тогда подскажи, племяш… — Кий заинтересованно поглядел на Ялтая и начал уже осознанно размышлять вслух: — Может, стоит дождаться конца учебы этих двоих и переманить их к себе? Будут такие же успехи показывать?

— Чему их научат, то тебе и отдадут, не больше. Мне дружок рассказывал, что часть знаний ветлужцы принесли с собой из дальних краев, но, чтобы дальше их развивать, нужен талант и умение. Хорошо, если один из… — Ялтай попытался перевести название тысячи на свой язык, но в итоге махнул рукой, — из многих сотен таким даром обладает! А их школы предназначены именно для такого отбора! Так что без этого никак!

— А есть ли резон прогнать ветлужцев и прибрать в свои руки домницы и лесопилки в их острогах? Без пыли и шума, раз уж нас без боя туда допустят… Кугуз и не велел к ним в низовья спускаться, просил лишь здесь порядок навести!

— А смысл? Они без ветлужцев работать не будут. Сам подумай, к кому ты пойдешь, когда у тебя пилы обломятся или кирпич выкрошится? Не всякий переманенный подмастерье поймет, что с этим делать, а домницы они то и дело перебирают! Лучше попроси у кугуза землицы, раз ты в почете у него, да поговори с ветлужцами, чтобы они тебе там мастерские поставили… Все что надо сделают, да и людишек твоих выучат, лишь бы ты прибылью делился. В низовьях, кстати, так и собираются поступать!

— Есть уже землица, ее я вместе с насельниками[243] безвестными получил. Малая деревенька, но все равно прибыток.

— Холопы? — задумался Ялтай. — Тогда не светит тебе ничего, дядька. Не будут ветлужцы с такими людьми дело иметь. Говорят, что работают плохо и вообще…

— Не знаю, как и назвать их. Мор у них по лошадкам прошелся, а землицу поднимать как-то надо было, вот и подались они к кугузу за помощью, поскольку соседи в том же положении были. Тот же недолго думая мне вручил этих бедовых, лишь бы я их от голода спас и скотиной оделил. Как теперь назвать их, раз они мне до конца жизни обязаны?

— У ветлужцев с этим строго. В долг дать можешь, но без резы… И холопить не моги!

— Это кто без выгоды давать будет? — недоверчиво ухмыльнулся Кий. — Да и как с ними прикажешь поступать, если не отдадут?

— Помощь у них выделяет воеводский наместник или община, а отдавать обратно…

— К примеру, человек сам по себе живет и долг свой просто проел?

— Ну… на это у них мировые судьи есть и копа, а им завещано решать все по совести и разорять должника запрещено. Мол, в крайнем случае трудом бери, но неволить не моги!

— Так и мне те людишки работой своей обязаны! Какая разница? Не пойму я что-то…

— Так то тебе обязаны! А ты можешь им за кормежку насчитывать, хотя они свое же есть будут! И так их труд оплачивать, что они еще в большую кабалу попадут! Судья же назначает справедливую цену либо дает работу от общества, на выбор! А не по нраву это должнику, то он имеет право выносить свои доводы на копу в ближайшем к нему селении! Как и тот, кто дает в долг!

— Да откуда тебе все это ведомо? И каков тебе прок в сборе разных слухов и нелепиц?

— То не слухи! — обидчиво заметил Ялтай. — Об этом у ветлужцев только и говорили последний месяц!

— А им самим больше делать нечего, как досужие сплетни обсасывать! Как воевода ветлужский решит, так и будет…

— Как бы не так! Они сами решали, как им жить далее! Даже у подпоясанных недорослей мнение спрашивали!

— Кхм… Ладно, пусть живет эта вольница поконом, что изо дня в день меняется, он нам не писан! — сморщился Кий и добавил: — Лучше скажи, стоит ли серебром или наветом хитрым заманивать к себе крепких мастеров ветлужских? Ты вроде бы подобрался к сыну одного из них?

— Не подобрался, а подружился!.. И это пустое, дядька! За него они глотку перегрызут, а похищение ты не сможешь вечно держать в секрете. На выплавке железа несколько десятков человек обычно свой горб ломят, кто-нибудь да сболтнет лишнее…

— Выходит, ветлужцев надо подминать под себя полностью? — едва слышно пробормотал Кий, не заботясь о том, услышит ли это малолетний родич.

— Думаешь, они не будут биться за свое добро вовсе, раз без крови отдали солеварни? Или не твоих воев мы… — Ялтай споткнулся и не рискнул произнести свою мысль так, как ему сначала показалось правильным. — Не они ли их побили около острога? А ветлужцы ведь даже ак-чирмышей не боятся!

— Да не собираюсь я больше лезть в это разворошенное осиное гнездо! — не заметил оговорки Кий, уязвленный словами племянника. — И так за побитых воев старейшины всю плешь проели, хотя перед этим сами же требовали мастерские в оплату своих ратников. Пусть булгарцы разбираются с твоими благодетелями, а мне лишь надо понять, что они из себя представляют…

— А знаешь, дядька, что еще они передавали, смеясь? Я хотел это скрыть, дабы никого не обидеть, но…

— Смеясь? А ну-ка, пересказывай все дословно!

— Пупок, говорят, у вашего кугуза не развяжется? А еще не думает ли он, что булгарцы позволят ему хозяйничать в захваченных у них мастерских, в то время как сами ветлужцы все поровну делили между вами?

— Вот почему они с булгарцев разговор начали, — задумчиво произнес Кий. — Как же я не сообразил сразу… Что толку им биться с нами за соляные варницы, если про них уже прознали булгарцы.

— А зачем биться-то?..

— Похоже, видят они дальше всех нас! — не стал сдерживаться перед родичем черемисский сотник, вываливая на него все что наболело и не обращая внимания на встречные вопросы. — По крайней мере, пытаются просчитывать на ход вперед! Пока я думал про то, как бы с ними справиться, они мне уже рассказали, что со всеми нами будет и кто сюда хозяином придет. И что после их разгрома нас ждут только новые распри! Силу свою показали, но тут же рассказали про все свои уязвимые места, будто они нам остались верными союзниками…

— А так и есть!

— …Доложили, что воев у них в окрестностях нет, а самое их слабое место находится у нас под боком, в этом самом взбунтовавшемся селении. И если у меня рука на этих изгоев поднимется, то они вступятся и скажут, что местных детишек защищали… в этой самой вашей школе! А потом в меня любая черемисская баба плюнет и будет по-своему права! Так?!

— Э…

— В итоге, конечно, все вернется на круги своя, но кому это будет выгодно? Вот именно, булгарскому наместнику! С другой стороны, если ветлужцы как-то переживут эту зиму, то вскоре все рода в округе откажут нам в помощи, когда кугуз надумает прогнать этих чужеземцев еще дальше! Если надумает… — поправился Кий и озадаченно покачал головой. — Получается, их присутствие тут ведет лишь к выгоде для расположенных рядом поселений! Ветлужцы еще раз объяснили на пальцах, что они для нас являются союзником, ниспосланным самими богами! А после этого открыли нам спину, дабы повернуться лицом к своему врагу: вот он я, бей сзади, если рука поднимется!

— И ударишь?

— А вот это решать не мне!

— Они не считают Булгар врагом…

— Что?! А кем же? Всего лишь достойным противником?

— Не знаю, дядька, — растерянно произнес Ялтай. — Но ветлужцы не хотят войны ни с кем из нас, поэтому я и вызвался поговорить с тобой об их судьбе! Сами же они велели мне говорить одну лишь правду, ничего не скрывая.

— И эта правда достигает своей цели гораздо быстрее, чем горы обещаний и частокол лжи. Раньше надо было думать, пускать их сюда или не пускать! А теперь придется выбирать между ними и булгарцами… И вполне может быть, что этот список пополнят еще суздальцы с новгородцами, после чего здесь разгорится уже нешуточная свара, и мы потеряем все из того, что надеялись приобрести с разгромом ветлужцев! — Кий грустно улыбнулся, подошел к племяннику и взъерошил ему на голове слипшиеся от пота волосы. — И куда бедным вытламаре[244] податься?

— Всем, кроме ветлужцев, от нас нужно лишь одно! Дань! — запальчиво вскрикнул Ялтай. — А эти нас обучают и считают равными себе!

— Это только пока они слабы… Слабый наврет с три короба, чтобы ему поверили.

— Но прирастать силой они могут лишь за наш счет! А нас больше, и в конце концов мы их поглотим! Они станут нами! Ведь так, дядька?

— Мысль у тебя здравая, подминать под себя их надо. Однако как бы они нас в этом не опередили, с такими-то замашками! Тогда может статься, что один черемис встанет на другого и прольется кровь родичей! Не впервой, конечно, но не хотелось бы…

— И что ты мне предлагаешь делать? — Ялтай поднял глаза на своего родича и твердо произнес: — Я ведь уже связал свою судьбу с ними… И от этого не отступлюсь!

— Вот даже как… Ну что же, это твой выбор, — нахмурился Кий. — А насчет совета, что тебе делать… Для начала не верить безоглядно всему, что они говорят! Смотреть, слушать, пытаться понять. Если что, весточку подать…

— Доглядчиком ставишь?

— Цыть, отрок! Ты мне не седьмая вода на киселе, чтобы такое удумать! — нарочито рассердился на племяша дядька, отвешивая ему легкую затрещину. — Ты мне ближняя кровь, и слова твои, вовремя сказанные, тебя самого и дружков твоих ненаглядных от неминуемой опасности могут уберечь! Ишь выдумал… Не пригляд творить, а родичей да полезных людишек спасать призываю! Каюсь, на мастеровых у меня отдельная задумка есть, для того и разложил тебе все мои сомнения по полочкам! Но выбор за тобой и только за тобой!

— Прости, дядька, дурость взыграла! А ты сам?..

Неоконченная фраза была произнесена таким тоном, что подразумевала собой безмолвный вопрос: что будут делать оба, если им доведется столкнуться на поле брани. На несколько мгновений в комнате установилась тишина, и лишь через некоторое время Кий начал говорить. Однако прямого ответа Ялтай так и не услышал.

— А что я? Буду выполнять приказы… — Черемис внимательно оглядел своего племянника с ног до головы и с какой-то грустью вздохнул: — Кажется мне, что возмужал ты за последний год, и речи откровенные с тобой можно держать. Так?

— Рот на замке буду держать, дядька!

— Так вот… Семья наша не родовита, а без этого никому из нас выше головы не прыгнуть! Стать воеводой в этой крепости, к примеру, это все, чего я могу достигнуть в своей жизни!

— Так это же… о-го-го! Куда уж более? Ты и подарки присылаешь такие, что все нам вокруг завидуют!

— Ну да, вот только траты у воина другие, и мошна моя дно показывает чаще, чем ты думаешь. Но дело даже не в ней, а в моем положении! Чтобы не потерять то, что уже есть, мне приходится цепляться за каждую предоставленную возможность зубами! И тебе придется не слаще! Пусть ныне ты на другой стороне, но, по мне, это и к лучшему… Лучше для нашего рода! О нем ты должен думать в первую очередь.

— Ты хочешь сказать…

— Я. Не хочу. Сказать. Ни-че-го! — раздельно, по слогам произнес Кий. — Но в моих силах влиять на события тут, не нарушая данного мною слова! С твоей помощью я быстрее пойму, насколько крепка у ветлужцев правда, выдержит ли она проверку временем и… И не развяжется ли пупок у них самих!

Глава 12

Княжеское благоволение

Ефрем, епископ Суздальский, был не в духе. Он не очень любил, когда в его дела вмешивались, причем таким бесцеремонным образом. Кому, скажите, понравится, когда церковные споры решаются не главой епархии, а светским лицом, пусть даже князем и сыном самого Мономаха? Однако и отказать Юрию Владимировичу в таком пустяке, как рукоположение ветлужского мирянина в пресвитеры, он не мог.

Точнее, самому факту появления христианской общины на Ветлуге Ефрем был рад, и весьма. Более того, будучи сам из пострижеников Киевского Печерского монастыря, он с удивлением и радостью узнал в этом мирянине человека, проходившего там послушание. Да и сам Радимир, как звали бывшего послушника, признал архиерея и с искренним воодушевлением предался воспоминаниям о молодых годах, вместе с ним перечисляя знакомых иноков и благочестивые поступки игуменов обители. Увлекшись делами минувших дней, Ефрем даже запамятовал спросить, что заставило претендента на церковный сан прервать свое служение на монастырском дворе и окунуться в мирскую жизнь.

Однако буквально пару часов назад его посетил тысяцкий князя Георгий Симонович и попытался узнать, можно ли упомянутое ранее рукоположение провести в самые короткие сроки? После чего стал настойчиво склонять архиерея сделать это, и было понятно, что его устами говорит сам Юрий Владимирович.

К бесцеремонности молодого сына Мономаха Ефрем привык, да и делал тот для церковных дел немало. Поэтому факт, что до него довели желание Рюриковича через третьих, пусть и очень могущественных лиц, его не смутил, князь редко утруждал себя личными посещениями интересных ему особ. Не давало покоя другое. Стоя перед княжескими палатами, он искренне возмущался попранием церковных традиций, выразившимся в том, что на возведение этого мирянина в чин пресвитера ему дали ни много ни мало пять дней.

«С тысяцким, сыном варяга, все понятно, но князь! Как он может не понимать, что ветлужец по церковным канонам не может миновать сан диакона! А семнадцатое правило Двукратного Собора гласит, что рукоположение на каждую степень по нужде должно совершаться лишь через семь дней. И хотя оно касается условий замещения епископских кафедр, неужели можно представить, что возведение в низшие чины может происходить за меньшее время? То есть две седмицы на все про все еще куда ни шло, но пять дней…»

Ветлужцы приехали только вчера утром и сразу же стали дергать за ниточки, чтобы добиться приема у всех властительных особ княжества. Им повезло, в последние месяцы Юрий с приближенными и дворней почти все время находился в Суздале, а уж архиерей здесь обосновался достаточно давно и надолго.

Ефрем не стал выдерживать паузу и принял двоих из них безотлагательно, он прекрасно знал, что тысяцкий проявлял к этим людям завидную заинтересованность. А раз такой интерес возник у Георгия Симоновича, то и князь должен был проявить к ним толику внимания, поскольку всегда прислушивался к своему воспитателю и советнику, приставленному к нему еще отцом. Однако Юрию было невместно сразу же зазывать к себе столь безродных гостей, поэтому вчера ближника ветлужского воеводы принял лишь тысяцкий, знавший его по прошлому визиту.

Чем уж у них закончился разговор, Ефрем вызнать не смог, но, судя по утреннему посещению Георгия Симоновича, он не только сам приветил этого воя, но и договорился о его встрече с князем. И немудрено. Что бы там ни наплел тысяцкому его посетитель, ветлужцы и так своими делами привлекали к себе весьма нешуточное внимание. Открыв весной свою лавку в суздальском посаде, они неожиданно снизили цены на свои изделия чуть ли не на треть, и теперь не только богатый купец или боярин, но и зажиточный ремесленник мог позволить себе роскошь приобрести железный котел или сковородку. По слухам, эти изделия почти не ржавели, стоило лишь смазать их маслом да хорошенько прокалить в печи.

Ефрем как-то раз не выдержал и лично навестил торговые ряды, уделив особое внимание ветлужцам. Помимо посуды и скобяных изделий, в их лавке он с удивлением заметил сукно и стопу ровных обрезных досок под навесом, однако его прельстили вовсе не товары, а сами продавцы. Как только те поняли, что к ним пожаловал архиерей, к нему тут подбежал староста их поселения, невесть как оказавшийся тут по делам, и попросил благословения. Остальные подойти не решились, но их глубокие поклоны и выглядывающие из-под нательных рубах крестики привели его в умиление. Не каждый местный смерд выказывал ему такое почтение. Более того, он был уверен, что кое-кто из суздальцев даже сплевывал, завидев его подрясник среди торговых рядов. Язычники, что с них возьмешь! Как были, так и остались, хотя многие и крестились по той или иной причине.

А вот ветлужцы его порадовали, хотя он и слышал, что многие из них еще не вошли в лоно христианской церкви. Правда, Ефрема смущали неясные слухи, ходящие среди прихожан его епархии. Мол, слишком много свободы дает ветлужский воевода своим людишкам, да еще сманивает к себе мастеровых и привечает сбежавших смердов. Он даже поинтересовался у тысяцкого, так ли это. Тот задумался, но все-таки отрицательно качнул головой: нет, мол, об этих наветах знаю, но княжеству ущерба не было, за холопов платилось звонкой монетой. А что касается излишней свободы и желания некоторых людишек переселиться в Поветлужье, так и это не особая проблема. И наш князь привечает переселение с южных земель и Новгородчины, так же дает вольности и первые годы не обкладывает землепашцев и мастеровых поборами. Кроме того, ветлужцам не вечно ходить вольными. Придет, мол, и их черед…

Епископ удовлетворился ответом. Однако будоражащие общество слухи о землях, где царят старые законы и торжествует справедливость, где тебя никогда не продадут за долги заезжему купцу, а община не только отвечает головой за преступления, совершенные на ее землях, но и помогает тебе в трудную минуту, еще не раз заставляли его ворочаться по ночам на мягкой постели или подскакивать от неожиданности в удобном кресле.

Коротко вздохнув, Ефрем приказал себе успокоиться и сурово воззрился на служку князя, мгновенно потупившегося под его взором. Глянул на всякий случай, чтобы тот знал свое место и понимал, как глубоко виноват в том, что епископу предстоит сейчас париться на жесткой лавке в ожидании князя. На самом деле никакой провинностью тут и не пахло. Просто отчего-то взыграло ретивое в молодой душе Юрия, и он вместе со своим тысяцким побежал на двор смотреть, что такое привезли ему на показ ветлужские гости, а сам через служку послал зов божьему человеку. Тот же и так собирался к нему с визитом, поэтому пришел почти сразу.

Еще раз вздохнув, Ефрем поправил на себе сбившийся черный подрясник и вышел на резное крыльцо княжьего двора, подставляя лицо лучам жаркого летнего солнца и обдумывая сложившуюся ситуацию.

На самом деле все было неплохо, и он это понимал. Даже в отношении посвящения ветлужцев не было ничего такого, что могло вызвать какие-нибудь нарекания от митрополита. Многие священнослужители на Руси избирались приходской общиной, а потом представлялись архиерею для испытания и посвящения.

Испытание Радимир прошел с честью, наизусть цитируя Евангелие и Псалтирь, да так, что Ефрем даже каверзные вопросы постеснялся ему задавать. Однако без этого было нельзя, и пришлось отыграться на его спутнике, освобожденном из полона чернеце Григории, который претендовал на первую степень священства, сан диакона. Тот тоже показал многие знания, однако на более сложных вопросах споткнулся и отвечал довольно неуверенно, а в конце и вовсе замолчал, сокрушенно пожав плечами. Были ли у Иисуса сестры? В чем Иона обвинял Бога? Каким двум совершенно противоположным вещам удивился в разное время Иисус?

«Вере и неверию! — подвел он тогда черту испытанию и удовлетворенно кивнул смиренно принявшему его ответ взволнованному чернецу. — Вера у вас есть, а знания приложатся… Идите с миром, готовьтесь к посвящению».

Все-таки донести слово Божье до черемисских язычников было более насущной необходимостью, чем различные религиозные диспуты. А уж то, что небольшая община собиралась возводить церковь, и вовсе было немыслимым деянием для тех диких мест. Что уж говорить по поводу Ветлуги, когда он сам постарался перевести епархию в Суздаль, несмотря на то что в свое время его тезка, епископ Переяславский Ефрем, позже ставший митрополитом Киевским, всеми силами покровительствовал именно столице княжества. Видимо, не терпелось ему привести в лоно православной церкви воинствующих ростовских бояр, только на словах туда вошедших. Может быть, он даже замыслил положить жизнь на алтарь избавления Ростова от языческого невежества, как сделал это полвека назад епископ Леонтий.

Сам архиерей был не таков и считал, что лучше кропотливо и настойчиво добиваться своей цели, чем вспыхнуть и ярко сгореть в борьбе с пережитками прошлого. Тем не менее свои мысли он старательно скрывал, поскольку не рассчитывал на всеобщее одобрение.

Однако князь Юрий неожиданно поддержал епископа в переезде, да и сам все дальше и дальше отходил от непокорной столицы с чрезмерно гордыми боярами и шумным языческим вечем, проводя все больше времени в благолепном Суздале. Тут, в относительной тишине и покое никто не мешал ни тому ни другому разрабатывать планы по усмирению непокорного города. И, как теперь подозревал Ефрем, ветлужцы ему в этом могли немного помочь.

Когда он взял из рук Радимира сероватый лист бумаги и вчитался в ровные строчки, то первым его ощущением было удивление. Как можно было написать так ровно и четко?

«Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго».

Однако сразу же после прочтения первых строчек Ефрем возмутился, текст был написан безграмотно, хотя и мог свободно читаться! Почему «Отче наш», а не «Отьчє нашь»? Да и все остальное… И начертание неуставное, бесовщина какая-то! И только тут Радимир объяснил, что представляет собой этот листок, а также попросил благословения на печатание богословских книг.

Оказывается, молитва на бумаге была напечатана, а не написана от руки. И таких листов ветлужские мастера могли сотворить хоть сотню за час! Сам оттиск, состоящий из множества свинцовых буковок, набирался долго, однако потом он смазывался чернилами и опускался на бумагу. Раз — и страница готова! Не нужна была скрупулезная работа чернецов, каждый из которых долгими месяцами переписывал всего лишь одну книгу. Не нужно было изводить дорогостоящие свечи. Раз! И все!

А уж за неправильную грамматику Радимир повинился. Мол, знание книгопечатания принесли им русские люди, долгое время жившие в чужих землях. Вот и азбука у них изменилась, используют теперь они на десять буквиц меньше, отбросив все греческое да добавив малость своего. Еще они используют прописное и заглавное начертание, а также знаки препинания и пропуски между словами, которые называют пробелами.

Так что пусть архиерей не обессудит, что первый блин вышел комом. Можно отлить правильные буквицы с уставной формой: это трудно, но возможно. Да и без благословения архиерея он, мол, не мог на это решиться. А еще если епископ не одобрит этой затеи, то все уже напечатанные листки будут уничтожены, хотя творить такое с молитвой, которую Иисус дал своим ученикам… по меньшей мере кощунство, даже если она написана на чуть другом языке.

Ефрема посетило странное ощущение. Все звуки читались, и текст выглядел гораздо лучше, однако нарушение всех канонов написания должно было вызвать такую бурю негодования среди православного мира, что он недолго сможет продержаться на своем посту после благословения этой ереси. Однако если ветлужцы смогут напечатать короткие тексты, используя нормальный язык, пусть даже с пробелами и знаками препинания, чтобы было удобнее читать, то… То он сможет распространять молитвы среди грамотной паствы! Пусть это лишь немногочисленные прихожане, но зато они смогут обучать своих детей и домашних! А ростовские бояре и купцы уже не смогут мычать и сетовать, что не в силах все запомнить. Берешь листок и твердишь дома наизусть!

— Отче! — Взбежав по ступеням крыльца, князь приложился к руке архиерея и тут же покровительственным взмахом пригласил его вновь зайти в свои хоромы. — Пойдем, послушаешь нашу беседу! Будешь представлять себе, отчего мы так торопимся!

После первого возгласа, раздавшегося совсем рядом, Ефрем слегка вздрогнул. Он слишком глубоко погрузился в свои мысли и не заметил, как Юрий со своими спутниками подошел к терему.

Высокого роста, с хищным длинным носом, унаследованным от матери-половчанки, князь своими чертами и манерой поведения все время давил на окружающих. Даже склонность к полноте, еще не проявившаяся полной мерой в его двадцать с небольшим лет, не влияла на впечатление, которое он производил на собеседника. Впечатление не воина, но жесткого и хитрого правителя, вобравшего от предков коварство степи и холодную расчетливость Царьграда. Не смущаясь, что за ним наблюдает сам епископ, Юрий плотоядно оглядел округлый зад попавшейся ему на глаза дворовой девки, тут же забившейся куда-то в угол, и шагнул в покрытые резьбой двери, нимало не сомневаясь, что все последуют за ним.

И последовали, успевая лишь подойти к епископу за благословением. Впереди шел кряжистый, словно старый разлапистый дуб, тысяцкий Георгий Симонович, с немалой натугой выдавивший из себя скупые слова. С ним Ефрем уже виделся, поэтому ответный жест вышел таким же неласковым. А вот после него на крыльцо взошел высокий, жилистый чужеземец с короткой, чуть тронутой сединой шевелюрой. Этот тоже был из воинского сословия, на что указывали пустые ножны, болтающиеся на поясе. В остальном же он почти ничем не выделялся, разве что одежда необычного покроя говорила о его чужеземном происхождении.

«Тот самый странник из дальних краев, о котором вещал Радимир? Тогда правильно, что меч отобрали… Невелика птица, дабы с князем оружным быть, урона чести такому не будет. Жалко, что воеводы ветлужского нет, тот еще батюшке нашего князя служил, перед сыном его вел бы себя соответствующе…»

Острый, оценивающий взгляд чужеземца, в котором совершенно не было почтения, пронзил Ефрема насквозь. Епископ ответил на него с вызовом и только тут заметил веревочку нательного крестика, выглядывающую из-за ворота льняной рубахи.

«Не язычник… Но не латинянин ли?»

— Благослови, отче, на добрые дела!

Ефрем перевел взгляд в спину уходящему тысяцкому, словно ища у него поддержки, однако воин без колебания склонил голову и подставил сложенные лодочкой руки. В принципе раскол церкви до Руси толком и не добрался, в Киеве имелись латинские монастыри, а многие князья даже взывали к папе римскому, не говоря уже о его миссионерах на своей земле. Однако настороженность все больше и больше овладевала умами священнослужителей, многие из которых были греками, и даже к благословению они стали подходить с опаской.

Кому понравится, когда всех, кто отрицает учение о первенстве римского папы и непогрешимости его суждений в вопросах веры и нравственности, предают анафеме? И тем не менее раз этот человек попросил благословения, то видит в нем своего духовного пастыря, а значит…

Ефрем вздохнул, осенил воина крестным знамением и, постепенно успокаиваясь, вложил в лодочку руку для поцелуя.

— Божие благословение на тебя, верши свои богоугодные дела.

Однако когда тот поднял голову, то в упор на архиерея вновь глянули оценивающие насмешливые глаза. На этот раз Ефрема передернуло.

«Хоть и православный, но непочтителен этот чужеземец, ох непочтителен…»

Воин, однако, старательно посторонился, пропуская епископа вперед, и не спеша закрыл за всеми двери, отсекая полумрак терема от испепеляющей летней жары и вездесущих слепней, жалящих разгоряченное тело не хуже исчадий ада.

«…Да и с головой не совсем дружен, — подвел итог такому его поведению Ефрем, проходя мимо столпившихся в сенях воинов. — Это Юрию здесь позволено все, хоть на голове стой по молодости лет. А ветлужец в зрелых летах, да не в своих покоях: должен был чинно пройти в светелку княжескую, а не вести себя подобно мелкому служке, прикрывая двери! Нет в нем степенности и боярского достоинства! А гонора… гонора, по ощущениям, выше крыши!»

Однако чужеземный воин князю был нужен, и Ефрем это почувствовал с самого начала. Сын Мономаха не блистал множеством достоинств, но уж чего у него было не отнять, так это умения подбирать себе людей и заставлять их делать то, что он хочет. Лестью и лаской или угрозами и шантажом, но он добивался своего уже в юности, когда на его подбородке еще даже не проклюнулась жесткая щетина. А уж ныне…

В просторной светелке, куда князь обычно водил посетителей для разговоров с глазу на глаз, Ефрем пристроился чуть в стороне, опустившись на край широкой лавки. Поодаль стояло удобное мягкое кресло, но он выбрал именно жесткую скамейку, поскольку с нее мог все и разглядеть и расслышать. Мягкий свет, падающий из больших, слегка мутноватых цветных витражей у него за спиной, освещал место действия, позволяя прекрасно видеть жесты и мимику собеседников, скрывая его самого от любопытных взоров. В красном углу на небольшом возвышении стояло кресло, где удобно устроился князь, тысяцкий встал рядом с ним почти под иконами, а ветлужцу указали место в середине комнаты.

Как только все расположились на своих местах, речь сразу же зашла о проволоке, которую чужеземец привез в дар Юрию и которую они выходили оценить на княжий двор. Ветлужец не возражал поставлять ее в Суздаль ежегодно и продавать сравнительно дешево. Точнее, цена выходила на четверть меньше того, что просили на торгу суздальские кузнецы, которые не слишком баловали князя ни количеством товара, ни его качеством. Юрию осталось всего ничего: объявить, сколько ему требуется, и в тот же миг скорчить унылую физиономию, наблюдая, как ветлужец начнет оправдываться, что не сможет столько поставить. Скорее всего, после этого цена упадет еще больше и станет не сильно дороже обычных железных укладов, над которыми еще надо попотеть, чтобы в итоге получить хоть какие-нибудь заготовки для кольчужных дел мастеров.

Ефрем чувствовал, что княжеский напор побеждает, а предварительное согласие на возведение в сан мирян расценивается чужеземцем как задаток хороших отношений со стороны Суздаля, хотя все было в точности наоборот. Это княжество сейчас протягивало свою руку к Ветлуге, где вскоре могло бы взять за горло не только местного воеводу, но и многочисленное языческое население.

Конечно, это произойдет не сразу, а постепенно, но произойдет. Ныне ветлужцы наотрез отказываются от чужого священника, но чуть позже они привыкнут к главенству Суздальской епархии, и ему не составит труда поставить туда своего человека. После этого влияние князя неминуемо распространится на эти земли, а там глядишь, и церковная десятина ощутимо прибавит в весе. Железо же… оно было лишь поводом для того, чтобы больнее пнуть этого гордеца, возомнившего, что он может говорить и торговаться с князем напрямую.

— Так что, готов ты поставить мне через год волоченой проволоки на сотню коротких кольчуг за оговоренную цену? — покровительственно проговорил Юрий, обменявшись насмешливым взглядом со своим тысяцким. Мол, что взять с этого лапотника? — Осилит ли такое твой воевода? Что скажешь, Иоанн сын Михайлов?

— На сотню? А не много ли будет, княже? — ожидаемо ответил ветлужец, но тут же вскинулся и выставил ладони вперед. — Нет, с таким количеством никаких проблем не будет. Сотня доспехов потянет на тонну-полторы железа… по-вашему, это меньше сотни пудов. Если возьмемся всем миром, то за пару месяцев будет тебе желаемое, а за год и пять сотен сделаем. Вот только что ты с этим будешь делать?

— Пять сотен? — как-то отстраненно переспросил князь и резко добавил: — Тебе-то какое дело, что я творить буду?!

— Сам посуди, княже… Где ты возьмешь пять сотен кольчужных дел мастеров, чтобы за год переработать нашу проволоку в нужные тебе доспехи? Даже сотню, если таких людишек у тебя в княжестве десяток-другой наберется, и все?

— Язык попридержи, ветлужец! — выступил вперед тысяцкий, почти заслоняя собой князя. — Тебе велено ответ держать, а не спрос иметь!

— Как скажешь, Георгий Симонович. Сделаем, только вот с оплатой как быть?

— Ты что, княжескому слову не веришь?!

По мановению пальцев Юрия тысяцкий отошел в сторону, и князь снова взял нить разговора в свои руки, с некоторым недоверием разглядывая стоящего перед ним полусотника.

— Говори, что имеешь сказать! Что по оплате тебя волнует? Рассчитаемся зимой, как оброк со всех уделов свезут и твой товар мастера в деле попробуют.

— Княже… На кольчугу одного железа тратится почти на гривну кун, уж больно много в отходы при волочении уходит. Это только железа, а сама проволока по цене выходит почти на две гривны, хотя мы с тобой и сговаривались чуть дешевле.

— Ударили же по рукам!

— Говорили мы, княже, лишь об одной кольчуге. Убыток с одного мотка проволоки я сумею снести, но с пяти сотен… такая уступка нас разорит! И все же я на нее готов пойти, если сумею взять хлебушек чуть дешевле прошлогодней цены, а отдать за него разным товаром. Как, княже, отдашь рожь по шесть кун за коробь? Ты же подати все равно в основном зерном собираешь?

— Кто же знает, какая цена будет! Да и при чем тут я? Иди на торг и скупай!

— Брать мы хотим много, около полутора или двух тысяч кадей. На торгу столько может и не быть, а обходить каждого…

— Иди к купцам, они знают, сколько и у кого взять! — появились сердитые нотки в княжеском голосе. — От меня чего хочешь?

— Нет у нас столько монет, княже, чтобы за все зерно ими отдать. Сам знаешь, что серебро ныне, кроме Новгорода, днем с огнем не сыщешь, а облезлой белкой[245] не всякий купец возьмет. Кроме того, если все наши силы уйдут на проволоку, дабы было чем зимой твоим мастерам заняться, то других товаров у нас будет немного, и соответственно даже этих шкурок накопится совсем мало. Хлеб же надо брать сразу, ранней осенью, иначе можем остаться ни с чем… Вот разве что купцам за зерно проволокой отдать, если ты пообещаешь им выкупить ее!

— Ладно, Иоанн… — скрипнул зубами Юрий, почувствовав, что в мягкости ветлужца он обманулся. — Будет тебе зерно! Если урожай вызреет добрый, то цену скину на куну от той, что на торгу установится. Остатки же мягкой рухлядью отдашь!

— Опять же не хватит, княже, пушным зверем мы не богаты, места не те. Можем дать по приемлемой цене топоры, гвозди и железные лопаты. А на плуги цену и вовсе вполовину уроним! Слышал ли про них?

— Если дешево отдашь, то твое железо в хозяйстве лишним не будет, хоть и не должен я такими безделицами заниматься… — Князь скривил губы и вопросительно поглядел на своего тысяцкого, однако получил от него лишь недоуменное пожатие плечами. — Тем не менее о благе подданных я заботиться должен, потому секиры могу и взять, особенно если они будут не слишком тяжелы и для ратных дел годны.

— Можем и боевые топоры, княже. Заранее поговорим с твоими ратниками, что им более по нраву. А на плуги согласен ли?

— И на что мне такой приварок, даже если ты цены на них уронишь? Смерды пусть о том заботятся!

— Ведомо ли тебе, княже, что земли твои вдоль Нерли и Колокши могут давать больше зерна, если их не сохой обрабатывать, а железным плугом, который чем-то на косулю[246] смахивает?

— Ты про мое Ополье? И так эта землица всех в округе кормит. Куда уж больше?

Поймав подозрительный взгляд князя, ветлужский полусотник зашел с другой стороны:

— Отец Ефрем не даст соврать, что в села, принадлежащие Дмитриевскому монастырю, мы ранней весной передали несколько плугов. Как, отче, всходы там поживают, не просветишь ли нас?

— Не… Кхе! — Мысли архиерея еще крутились вокруг расширения Суздальской епархии, поэтому неожиданный вопрос выбил его из колеи, да так, что его голос просел от волнения. Однако, прокашлявшись, он степенно поправился: — Не знаю, чужеземец, на каких условиях ты свои диковинки раздал и как заставил наших оратаев их пользовать, но монастырские чернецы на те поля нахвалиться не могут. И сеять, по их словам, легче было, и сорной травы стало меньше… А уж всходы, слава Господу нашему, на удивление! Будто на свежем огнище взошли!

— Заставлять пахарей никто не заставлял, но пообещать посуду… был грех! Благослови, отче, применять сей плуг на этих землях…

— Ты, Ивашка, что надумал?! — Резкий удар князя по подлокотнику кресла прервал общение между чужеземцем и духовным лицом. — В моей вотчине как у себя дома распоряжаешься?! Собираешься оделять моих смердов товарами, дабы их в закупы брать?!

— Гюрьги! — Шипящий шепот тысяцкого в наступившей тишине разнесся по всей светелке. — Не за этим мы тут!

— Прости, княже, не гневайся! Дозволь слово в свою защиту молвить? — Стоящий перед Юрием ветлужец тут же покорно склонил голову и, получив в ответ недовольный кивок, продолжил: — О своей и твоей мошне пекусь. Плуг сей применять можно лишь там, где плодородная землица лежит толстым слоем, то есть у тебя на полях, княже. А у нас в лесу его использовать — лишь почву портить, поэтому и отдали мы несколько штук монастырским пахарям без всякой платы. Если по нраву им придется, то по всему Ополью слухи пойдут, и продажи наши вверх полезут. А тебе, княже, двойной прибыток. Житница твоя еще более пополнится хлебушком, а мы заплатим торговой пошлины сверх обычного! Еще мы хотим к плугу этому колеса приделать и второй лемех поставить. Тогда можно будет регулировать глубину вспашки, да и самого пахаря на этот плуг посадить. Сиди себе и вокруг поплевывай…

— Полоумный ты, Ивашка, как есть полоумный! — рассмеялся князь, вызвав улыбки облегчения у всех вокруг себя. — У моих оратаев иной раз лишь пара лошадок на все село, кто-то соху на себе таскает, а ты хочешь лишней тяжестью животину измучить! Волов у нас нет, поскольку не прокормить их тут, а конь такое не потянет!

— Об этом и речь, княже! — Покорный взгляд ветлужского полусотника вновь приобрел остроту, а голос — неожиданную твердость. — По паре лошадок в плуг будет в самый раз, мы проверяли, а их самих мы можем пригнать из половецких степей…

— Я и сам могу! — вновь рассердился Юрий. — На что мой оратай твоих лошадок купит?!

— Хлебом будет отдавать, каждый год понемногу… Не родится у нас в лесах рожь в достатке, не обессудь, Юрий Владимирович. Вот и крутимся как белка в колесе, чтобы пропитание себе на стороне найти. Иначе нам там никак не продержаться! И вся надежда на тебя! Вот только дорогие плуги твои пахари не купят, а на дешевые хоть и будут десяток лет зариться, но все равно побоятся отступить от того, как им отцы и деды пахать завещали. А вот если ты часть оплаты за рожь плугами возьмешь, да потом их своим холопам раздашь с наказом только ими землицу поднимать, то в следующем году все затраты тебе сторицей вернутся и твою житницу пополнят. А вслед за твоими смердами и другие за ум возьмутся, так что еще через год оброк с боярских уделов тоже увеличится.

— Куплю да раздам? Ты за кого меня принимаешь? — Князь не торопясь поднялся с высокого кресла и с ухмылкой обошел ветлужца по кругу, обращаясь к своему тысяцкому: — Ты посмотри на него, Георгий! Это же купчишка плутоватый, а не воин! Не только с моих пахарей резу хочет брать, но и меня, Рюриковича, желает обмануть! А если я тебе и твоему воеводе и вовсе запрещу в моих землях появляться?!

— Резы с твоих людишек не возьмем, Юрий Владимирович, — стоически ответил ветлужец, не обращая внимания на княжеские угрозы. — Как оценим на торгу, сколько надо ржи за лошадку отдать, так и будем забирать понемногу, по десятой части от ее стоимости в год. Нам главное, чтобы хлебушек в нашу сторону шел, пусть и малым ручейком, но постоянным.

— А то ты свою выгоду не поимеешь с лошадок? — Князь вновь уселся на свое место и с усмешкой уставился на собеседника.

— Поимею, княже, но и риск велик их из половецких степей гнать! — Ветлужец немного помолчал и закончил свои уговоры, больше намекая на князя, чем на себя: — В любом случае, если не потратиться, никакого прибытка не будет. Что с нищего смерда взять? А если его лошадкой и плугом оделить, то через некоторое время он не только податей больше принесет, но и еще что-нибудь из железа купит. А уж ежели отец Ефрем благословит наши труды и возвестит о том среди своей паствы, а Господь смилостивится и одарит такой же доброй погодой, как ныне, то уже в следующем году сторицей все вернется. И тебе, княже, и нам.

— А если не вернется и я в убытках окажусь? — Ехидство ушло из голоса князя, но сомнение еще сквозило в его голосе. — Да и не всякий половецкий конь наши морозы переживет! Будешь ли с моего смерда дальше хлебушек взыскивать?

— Если недоволен будешь, то заново говорить с тобой будем, княже, а плуги либо обратно выкупим за ту же цену, либо проволокой тебе убыток возместим! Да и насчет лошадей не сомневайся, приведем тех, что надо, уже имеем опыт. А уж если случится несчастье с конем, то долг вполовину урежем. Только дозволь нам самим с твоими смердами ряд заключать…

— Гюрьги…

— Нет, — тут же отозвался князь, воспринявший намек своего тысяцкого с легким недовольством. — По всему этому либо с тиуном огнищным[247], либо с самим Георгием Симоновичем будешь рядиться!

— Правильно говоришь, княже! — смиренно согласился ветлужец. — Только пусть о мелочах другие толкуют, не хватит у меня разумения все объяснить. Ведь не в одних плугах хитрость заключается, а еще в том, что нужно сеять после ржи или пшеницы да какому полю сколько роздыха дать. Так что староста наш к ним заглянет через пару седмиц, а может, даже и воеводская жена подойдет, если после болезни уже оправилась и кормилицу для своих детишек нашла. Как раз в эти дни лодья с новым товаром должна готовиться, а ей уже скучно без дела…

— Баба?! — возмутился тысяцкий. — Глупая баба со мной толковать будет?!

— Счету и грамоте она разумеет, а в остальном… Это ж вроде как хозяйство: конь сюда, горшок туда. Но если тебе, Георгий Симонович, зазорно будет с ней общаться, то смело к тиуну отправляй, там ей самое место… Тем более о проволоке и шеломах из цельного куска железа ни она, ни староста все равно сказать ничего не смогут! Разве что покажут да цену обозначат!

— Кхе… У тебя, полусотник, спросишь одно слово, а в ответ сотня как горох вылетает! — вновь взял разговор в свои руки Юрий. — Что за шеломы и чем они лучше тех, что мои мастера куют?

— Ничем не лучше, разве что чуть крепче и дешевле твоих, поскольку делаем из одного куска металла, почти как посуду. Железо там, конечно, другое, а так… дурное дело нехитрое! Так что и их можем тебе поставить вместе с топорами. Это не кольчуги вязать, где опыт и сноровка нужны!

— Поэтому вызнавал о моих кольчужных дел мастерах?

— У нас та же беда, княже, что и у тебя. Не хватает тех, кто с железом умеет работать, вот и пришлось выведывать, кто да на что способен. Однако без твоего позволения сманивать к себе никого не будем. Вот если бы ты сам дал нам такого мастера или двух, да разрешил у тебя по весям сирот да лишние рты в больших семьях забирать в обучение, то через пару лет мы бы тебе уже готовые кольчуги поставляли.

— Добрый мастер под пыткой свои секреты не откроет! Да и растеряю я всех таких людишек, если принуждать их буду! Это не холопы, а вольные люди!

— Оставь уговоры на нас, княже. У нас есть такие тайны, на которые они польстятся.

— Вот как… — задумался Юрий. — Тогда вернешь мне половину набранных подмастерьев! И обучишь их всему, что твои знают!

Было заметно, что ветлужцу слова князя пришлись не по душе, и поэтому он на несколько мгновений замешкался с ответом:

— Юрий Владимирович, знания передавать мы можем даже в Суздале, у тебя под присмотром. Откроем школу, будем всех желающих обучать разным премудростям… Только зачем мы будем тебе нужны, если все, что знаем, твоим людишкам расскажем?

— А у тебя есть возможность выбирать, полусотник?

— Разве нет?

— Хм… — Князь обменялся с тысяцким долгим, напряженным взглядом и неожиданно криво ухмыльнулся: — А вот подвешу тебя на дыбе, и ты прямо тут мне выложишь все, что ведаешь. Я ведь могу… Прокопий!

Двери тут же распахнулись, и друг за другом в комнату шагнули три стражника, держащие руки на оголовьях мечей. Замерев около входа, они вопросительно поглядели на князя, который продолжал сидеть в кресле, внимательно разглядывая ветлужца. Установившуюся тишину позволил себе нарушить только тысяцкий, недовольно покачавший головой, но все же сместившийся за спину невозмутимому полусотнику, после чего в его ладонь из рукава хлестко упала тяжелая гирька.

— Не будешь ты этого делать, княже, — недоверчиво покачал головой ветлужский полусотник.

— Это еще почему? Подвесим тебя над огнем, и через мгновение ты будешь петь передо мною соловьем…

— Не только петь буду, княже, но и кричать дурным голосом, а также обещать тебе златые горы. Вот только никаких тайн о железе я не знаю, а ты… ты всех нас потеряешь!

— В пыточную его!

Самый высокий из охранников тут же подскочил к чужаку со спины, обхватил его за шею и чуть-чуть наклонил на себя, чтобы у ветлужца не было опоры для удара локтем назад.

— Дозволь самому пойти! Убери своих церберов…

— Попробуй сам это сделать, вой!

Ефрем заметил, как на лице ветлужского полусотника мелькнула улыбка, и после этого события в горнице замелькали с быстротой тележного колеса, запущенного с обрыва. Он едва успел отодвинуть свой посох в сторону, чтобы воины ненароком его не задели, а уж на то, чтобы воззвать к князю и не творить насилие в присутствии архиерея, у него просто не хватило времени.

Как только последние слова были произнесены, второй княжеский ратник шагнул к полусотнику и пробил ему в солнечное сплетение, надеясь ошеломить чужака и после этого без помех вытащить его из светелки. Однако ветлужца на месте не оказалось. Сильно оттолкнувшись от пола, он еще больше навалился спиной на удерживающего его охранника и тут же заплел своей стопой его опорную ногу. Спустя мгновение ветлужец уже всей массой упал на потерявшего равновесие воина, после чего вбил ему в бок локоть и вскочил навстречу оставшимся ратникам. Один из них, пытавшийся его перед этим ударить, сунулся вперед, но пропустил пинок подъемом стопы по сгибу колена и, замерев на мгновение от боли, рухнул от прямого удара в голову.

— Теперь я, ветлужец! — Приглашающий жест последовал от сверкающего щербатой ухмылкой десятника Прокопия, все это время стоявшего в стороне. — Помнишь меня?

— А то! — улыбнулся в ответ полусотник, но внезапно скользнул назад и ударом ноги по голове отправил в беспамятство первого поверженного им воина, уже начинающего приподниматься с пола. — Еще как помню! Это же ты подпирал прошлогоднюю драчливую калитку… Как она, все еще обижает людишек или перешла дорогу кому-нибудь более злопамятному, чем я?

Прокопий сблизился, держа кулаки около лица, и неожиданно ударил понизу ногой, метя окованным носком сапога чуть ниже колена ветлужца. Навстречу ему метнулась стопа полусотника, подставляя толстую подошву под крепкое железо, но суздальца это не смутило, и он резким движением послал кулак в челюсть противника.

Дальнейшее Ефрем не уловил. Он заметил только, что чужеземец поднырнул под руку Прокопия и каким-то хитрым захватом приподнял его вверх и бросил на пол. Прежде чем упасть лицом на выскобленные доски, воин в воздухе перевернулся, а ветлужец успел ему вывернуть руку. В результате подняться суздалец уже не смог, вскрикивая от боли после всех своих попыток вырваться.

— Может, хватит, княже? — Разгоряченный полусотник бросил косой взгляд за спину и пояснил свои слова: — Я долго сдерживаться не смогу, калечить их начну, да и тысяцкому твоему гирька уже руки жжет… Хочешь убить, так сделай милость, отпусти во двор! Пусть твои дружинники там меня стрелами нашпигуют, а то и меч в руки дадут, если развлечься есть желание! Хоть на свежем воздухе умру, а не в пыточном подвале!

— Ладно, успокойся, Иоанн, отпусти моего воя! Пошутковали, и будя! В следующий раз не будешь измываться надо мной своими просьбами! — недовольно клацнул зубами ростовский князь и тяжело вздохнул. — Проиграл я спор своему сотнику, побил ты самых задиристых петухов из моей молодшей дружины. Говорил он мне, что не взять тебя голыми руками, так и оказалось… Прокопий, зови Василия! Бегом! Остальным — вон, и обид за спиной не таить!

Повелительный голос князя тут же вымел из светлицы побитых воев (хотя одного из них и пришлось уводить под руки), а Ефрем на этот грозный окрик даже дернулся, чтобы привстать. Однако осознав, что разговор продолжается, а на него в здравом уме никто так кричать не будет, поерзал на лавке, пытаясь сделать вид, что устраивается удобнее, а мордобой в его присутствии обычное дело.

«Мальчишка! Даром что в зрелую пору входит, а все тешится, будто не князь, а отрок в младшей дружине… Вон какие взгляды ветлужец по сторонам кидает! И тысяцкий не спасет, если этот зверь бросится на нас!»

Спустя несколько минут застучали каблуки по лестнице, и в горницу с поклоном вошел княжеский сотник. Оглядев собравшихся, он встретился взглядом с ветлужцем и чуть заметно пожал плечами, будто муху согнал. Мол, он тут ни при чем, что бы перед этим ни случилось.

— Вот, люби и жалуй, Иоанн, твоего старого знакомца. — Князь в очередной раз обменялся взглядами с тысяцким и добавил: — Жалую я Василия Григорьевича, которого ты с осени знаешь, слободской грамоткой на ваше село, а вам даю свое покровительство во всех начинаниях, ремесленных и торговых.

— Прости, княже… — Ветлужский полусотник отер вспотевшее лицо и не стал скрывать своего возмущения: — У меня уже мозги вскипели от твоих затей! Что за грамотка такая и с какой стати мы должны под тебя идти?!

— Не кипятись, Иоанн! Радоваться должен! Не холоплю вас и не лишаю воли. А сия бумага дает боярину или дружиннику моему право основать село и быть неподсудным никому, кроме меня! А еще позволяет владетелю такой грамотки беспошлинно торговать во всем уделе моем и всю дань со слободы, мне предназначенную, забирать себе! Не просто так сие дается, а для важных дел, кои решить предстоит! Но о самой грамотке и о наших делах вам надобно помалкивать, дабы никто не узнал о том!

— Хочешь подгрести под себя наше воеводство? И не просто так, а втихомолку?

— Ха, воеводство!.. — Князь скривился, но потом продолжил самым благодушным тоном: — Не ерепенься, тебя и бывшего десятника отца моего я не обделю!

— Уже обделил, княже! Почему не на нашего воеводу грамотку выписал, уж если решил нас под свою руку подвести? Он честно твоему отцу служил!

— Веры вам великой еще нет! Годик под сотником побудете, а потом поставлю вас боярами ближними и одарю землицей со смердами по вашему выбору. Хотите, по реке Костроме, куда вскоре дотянутся мои владения, а хотите в землях суздальских. Там и дела, с железом связанные, продолжить разрешу, и пошлины торговые на пять лет отменю! А не будет такого желания, так каждый из вас сотню в поход водить будет, а то и поболее, если призвание есть. Уразумел?!

— Забираешь все, а потом кидаешь кость?

— С большим куском мяса, полусотник! А без этого не может быть у вас со мной никаких дел! Будете противиться, так пришлю не Василия с его сотней, а всю тысячу и сожгу вашу весь дотла!

— Угу, в очередь становись, княже…

— Ты что себе позволяешь, смерд! — тут же выступил вперед тысяцкий, закипая гневом. — Дыба все-таки тебя прельщает?!

— Что ты, Георгий Симонович, — скривился ветлужец и простодушно пожал плечами. — Просто с первым морозом гостей ждем. От Балуса, наместника булгарского. Сотни три, а может, и все пять. Тоже хотят нас в подчинении иметь. Сунулись к нам недавно, но кишка оказалась в этот раз тонка. Постояли-постояли супротив рати нашей да и ушли несолоно хлебавши… Однако предупредили сразу о том, чтобы осенью мы их сызнова в гости ждали. Земельку нашу, мол, к рукам будут прибирать, а нас самих в кара-чирмыши записывать.

— Верно говоришь? — вцепился в подлокотники кресла Юрий. — Не брешешь? Удавлю, если так!

— Куда уж вернее, княже… Сам с ними говорил и все себе на ус мотал.

— Поторопились, Гюрьги! — мрачно заметил тысяцкий и тяжело уселся на лавку рядом с архиереем. — Или опоздали…

— Отчего же? — внезапно повеселел полусотник. — Все к месту. И беспошлинная торговля, и сотня Василия Григорьевича. С ней мы и отбиться можем, лишь бы стяг твой над ратью не поднимали!

— Все, нишкни, Иоанн, — растопырил ладонь тысяцкий. — Говорил же тебе князь, что о грамотке пока помалкивать надобно! Стяг никто и не думал поднимать, а то не только из Учеля гости пожалуют, но и из самого Булгара! В таком случае не будет у нас времени, дабы закрепиться у вас и окрепнуть. Думать надобно!

— А что тут думать? Земля наша лежит точно посередине между Учелем и Суздалем. Не удержать ее вам ни сейчас, ни позже, даже если крепость там построите!

— Мы не удержим, а ты удержишь?! — зло ощерился Юрий.

— Нас в расчет никто не принимает, княже, слишком мы ничтожны. Год продержались и еще больше продержимся, даже если булгарцы наведаются к нам осенью! Ты же всегда можешь явиться туда с ратью и выгнать их взашей! И они это понимают, поэтому рисковать напрасно не будут! Дай нам своих людей! Наверняка наместник узнает об этом и ограничится лишь грабежом и разорением, а навечно вставать на землях ветлужских не будет. Это мы переживем!

— Другое у меня на уме по поводу вашего воеводства!

— Опереться на нас при походе на Булгар желаешь?

— Гюрьги!

Возгласы последовали один за другим и слились почти воедино, а разгоряченные собеседники с ожесточением уставились друг на друга. Ефрему неожиданно захотелось оказаться отсюда подальше, хотя он и понимал, что ему нельзя пропустить ни слова из этого непростого разговора. Слухи про то, что Юрий обещал отомстить булгарам за смерть своего тестя, ходили уже давно. Речь шла о походе в самое сердце могущественного соседа, а Поветлужье было той самой промежуточной точкой, на которую князь мог бы опереться в случае каких-то непредвиденных событий. Судя по разговору, это понимала вся троица, но правда была и в том, что взятое на время Юрий уже не захочет отдать никогда.

— Княже, отдай сотню Василия Григорьевича под наши знамена! Пусть с семьями осядут, тогда ко времени похода мы тебе надежным оплотом станем, а после этого нас труднее будет с той земли прогнать!

— Нет! Загубишь силу ратную, а ее у меня не так уж и много, чтобы ею разбрасываться!

— Тогда разреши набрать в твоих землях желающих наших незваных гостей пощипать. Молодые да рьяные, желающие сложить свою буйную головушку, всегда найдутся!

Юрий вновь поднялся с кресла и прошелся вдоль комнаты, едва сдерживая нетерпение.

— Гюрьги, — подал голос тысяцкий, тоже поднявшийся вместе с князем. — Теперь нельзя нам на Ветлугу и носа казать, иначе и впрямь Булгар туда курсыбаевцев пошлет! А для острастки наместника можно отдать ветлужцам переяславских ратников, что у нас осели, да некоторых задорных гридней с младшей дружины или тех же самых вотчинных людишек Василия. Полусотню, не более! Все не так заметно будет. Помогут выстоять, а нет, то к нам остатки приведут. Да и под присмотром ветлужцы пока побудут, чтобы излишне не шалили. А грамотку… порви ее! Василий Григорьевич на нас не обидится, нешто ему такой чирей на заднице нужен? Так, Василий? Вот, а эти… купчишки и без бумаги обойдутся! Им и того нашего благоволения, что уже есть, хватит за глаза. Пусть побегают вольными до поры до времени!

— Тоже верно! — улыбнулся на последние слова ветлужец. — Только, княже, купцам без торговых дел никак не выжить, да и без хлебушка нам в ветлужских лесах не перезимовать! Как, подсылать мне человека к твоему тиуну насчет ржи или нет? Заключать ли с ним ряд об оделении смердов твоих лошадками и плугами?

Выйдя на крыльцо терема, Иван огляделся по сторонам. Не дожидаясь, пока вслед за ним выйдет кто-то из охраны, чтобы сопроводить его с княжьего двора, и не обнаружив вокруг глазеющих на него зевак, он повернулся к резным дверям и с размаху послал вперед кулак правой руки, ударив по ее локтевому сгибу левой ладонью. Полусотник предпочитал именно так выражать свои эмоции, а не вытягивать пальчик, показывая свою мужскую несостоятельность.

Разговор был тяжелый, но не он его сейчас беспокоил, с самого утра мысли были забиты совершенно другим. В конце концов, есть сведущие в торговле люди, и они решат все те недомолвки, которые остались у него с владетелем Ростова и Суздаля, тем более староста приплыл в город вместе с ним, и во время пути они досконально разобрали весь перечень вопросов, подлежащих обсуждению с князем. Сейчас же Иван очень торопился…

На подходе к Клязьме его лодья встретилась с гонцом от эрзян. Овтай бил челом и винился перед ним за то, что не уберег свою сестру и его невесту. Нет, она не слегла от лихоманки, и ее не задрал дикий зверь в таежных муромских лесах, куда она частенько сбегала от своего брата. Ее банально похитили, и виноват в этом был сам Иван. Точнее, все те изменения, которые он привнес в этот тихий захолустный край, неожиданно вскипевший разнообразными слухами о найденном железе.

Глава 13

Девичья доля

Сумела, матушка, ты меня взрастить, ох…

Да не сумела замуж выдати…

Отдала за нелюбимого, ой…

Совсем старого, да нелюбимого…

Молодой женский голос тоскливо перебирал слова старой песни, склоняя их каждый раз на свой лад. В такт мелодии серая в яблоках кобылица мотала головой и прядала ушами, пытаясь избавиться то ли от надоедливых насекомых, то ли от заунывного завывания наездницы. Наконец терпение лошади иссякло, и она попыталась повернуть морду, чтобы цапнуть свою хозяйку за коленку.

— Куда, Стрекоза?!

Рывок уздечки заставил кобылу всхрапнуть и отвернуть голову. На какие-то иные действия Важена не решилась: подпруга была ослаблена и любые резкие движения наезднице были противопоказаны. Упасть головой вниз и пересчитать ею узловатые корни деревьев на узкой лесной дорожке совсем не хотелось. Даже поддать каблуками в бока она не могла — мешала веревка, связывающая ее ноги под животом у лошади.

Прошло почти две седмицы, как Важену начали водить звериными тропками по глухим эрзянским лесам. Она уже не пыталась сопротивляться, да и что можно было сделать против матерых воинов, часть из которых были украшены не только шрамами, но и первой сединой. Собственно, никакой злости к ним она не испытывала. Вели они себя по отношению к ней довольно почтительно, явно учитывая, чьей она была сестрой, а отреагировали недоброжелательно лишь раз, когда она робко попыталась всполошить криками лесную чащу. Тогда ей сразу засунули кляп в рот и связали руки за спиной на все время непродолжительной истерики.

Раздражало в этих людях другое. Именно покрытые серебром виски некоторых из них напоминали ей о немолодом суженом и той печальной участи, что Важене приготовил брат, толкая замуж за человека почти вдвое старше ее. Правда, сама она уже не считалась девицей на выданье, особенно после того, как разменяла третий десяток лет, проводя все свое свободное время на охоте и не обращая внимания на сватавшихся за нее парней. За глаза ее давно называли перестарком, а несвойственные слабому полу лесные увлечения постоянно подвергались порицанию и даже высмеиванию.

Однако даже при этом разница с женихом в двадцать лет, хотя и не была чем-то из ряда вон выходящим для окружающих, для нее самой была ужасающей! Да и претензии насчет охоты… Чем ей было заниматься, если сердцу никто не мил, а у соседских девчонок появились новые занятия?

Если точнее, подруги детства уже давно вышли замуж и спрятали свои косы под бабьи головные уборы, разукрашенные красными нитками, бусами и монетами. Да что там говорить, многие уже и рожали не по разу, так что ей оставалось верховодить лишь среди мелюзги, только год или два назад уронившей первую кровь. Оно, конечно, приятно, когда при первой встрече тебе заглядывают в рот, но очень скоро многие такие малолетки начинают ехидно улыбаться в глаза, подзуживаемые своими мамашами.

Так что в итоге она бросила девичьи посиделки и стала все больше времени проводить в лесу, прихватив свой неизменный охотничий лук. Одну ее брат на растерзание диким зверям не отпускал, поэтому обычно она шаталась по лесным дебрям в сопровождении какого-нибудь воина или «очень дальнего родича», которых ей подсовывали с завидной настойчивостью и периодичностью.

В душе Важена подсмеивалась над столь нелепыми попытками выдать ее замуж, хотя виду не показывала, чтобы брат не рассердился и не решил девичью судьбу без учета ее мнения. Однако и идти навстречу постоянно мелькающим около нее женихам она не хотела, даже понимая, что когда-нибудь терпение Овтая иссякнет и он положит конец женским капризам.

Собственно, так и случилось. Осенью он объявил, что собирается породниться с чужеземцами с Ветлуги и Важене, скорее всего, придется уехать в дальние края. Скандал был немалый, но что может женщина сделать против полчищ заботливых родичей? Ей все-таки пришлось признать, что в старых девах оставаться негоже, да и ради усиления рода кем-то надо было пожертвовать. Внешне она смирилась и даже стала изучать язык русинов тоскливыми зимними вечерами, но сердце… Оно зашлось в такой неизбывной тоске, что это заметили даже бывшие подружки, решившие устроить ей проводы после возвращения в летние дома, в вербный праздник.

В теплое время болота и густые леса делали окрестные земли непроходимыми для вражеских отрядов. Однако зимой по скованным льдом речушкам неприятельская конница легко достигала сел и городищ, поэтому с первыми морозами все население переходило в зимники и лесные тверди, а после весенней оттепели возвращалось обратно.

В этом году тепло пришло рано. Как только солнце стало пригревать верхушки деревьев, а птичий щебет заполнил небольшие лесные поляны, напоминая о скором приближении весны, по просевшим лесным дорожкам люди потянулись к своим летним жилищам, надеясь успеть подготовиться к тому моменту, когда обнажившаяся земля будет готова принять в себя новые семена. Лед на речушках постепенно подтаивал и уже просвечивал на ярком солнечном свете бурунами ожившей воды, а деревья стали набухать хрупкими почками, готовыми в скором времени прорваться наружу свежей молодой листвой. Однако первым успел все-таки ледоход, возвестивший о себе грохотом с большой реки, которую муромцы называли Оцой или Окой, исковеркав ее исконное название Йоки.

Спустя седмицу зацвела верба, и настал праздник в честь Варма авы — богини весеннего ветра. Подружки шли по улице впереди остальных девчат и пели:

Вставай-ка, невестушка, вставай-ка!

Широкие ворота отворяй-ка!

Девиц-молодиц впускай-ка!

Ты не бойся, невестушка,

Вербой мы тебя похлещем,

Для хорошего урожая,

Для доброго здоровья.

Взмахнув множеством косичек, которые заплетались всем невестам, и послушав перезвон серебряных монет и украшений, вплетенных в спускающиеся шерстяные нити, Важена улыбнулась и вышла на порог своего дома, встречая вытянувшуюся по дороге процессию.

Вышла и охнула, увидев около ворот своего брата вместе с сухощавым высоким чужеземцем, рассматривающим все происходящее с пристальным вниманием. Улыбка медленно сошла с ее лица, поскольку она сразу же догадалась, кто перед ней стоит. Не глядя на своего старого жениха и не слушая оклики брата, который остался ей за родителей и которому она обязана была беспрекословно подчиняться, Важена прошествовала мимо и не возвращалась до самых сумерек, когда гости уже покинули селение. Брат с ней после этого не разговаривал, а наутро она поняла, что и работников дома поубавилось, остались лишь старики, которым было некуда податься. Мол, как ты с нами, так и мы с тобой.

Пришлось взвалить на себя ярмо домашнего хозяйства, после чего время до лета пролетело незаметно. Готовка, уборка просторного дома и забота о скотине отняли у нее свободу и наполнили день обыденной рутиной, которая каждый вечер валила ее с ног. Ветлужец должен был приехать сразу после Тун-донь илыпямо, праздника проводов весны, когда наряжали лентами березку и несли ее впереди всеобщей процессии, надев на верхушку большой венок из цветов.

Важена в этот день все-таки решилась в последний раз порадоваться своей девичьей воле и окунулась в суматоху ряженых, в пляски и песни чуть охмелевших от пива девок и всеобщее хлестание друг друга пучками зелени. Голова у нее пошла кругом, и очнулась она лишь у речушки, куда разгоряченная молодежь пришла бросать венки и купаться, наслаждаясь целебной силой воды.

Вот только обливаться и кричать «пошли нам ребенка» вместе с молоденькими девчушками ей почему-то не захотелось, поэтому хохочущая компания осталась развлекаться, а Важена отошла на опушку леса и присела на поваленное дерево. Единственное, что она помнила дальше, так это то, что ей зажали рот, а потом спасительное беспамятство избавило ее от первых ужасов похищения.

В сознание она пришла не скоро. А когда очнулась, то сразу же увидела перед собой ветлужского мастерового, с которым постоянно общался ее брат. Звали его Емельян, и он был вторым похищенным среди суматохи празднества, вот только лицо его было разукрашено багровыми подтеками, а чуть позже выяснилось, что и ходит парень еле-еле, сильно подволакивая правую ногу. Из разговоров похитителей выяснилось, что свою хромоту он получил, когда те накинулись на его охранника, а сам Емеля выхватил топор и попытался отбиться от нападавших. Однако разве один или даже двое могут справиться с пятью вооруженными до зубов воинами?

Тем не менее эта его неудачная попытка отбиться привела к тому, что первые дни ветлужца тащили на закорках, что существенно снизило скорость передвижения отряда, и так с трудом пробирающегося звериными тропами через густые заросли таежного леса. В итоге они пару раз чуть не столкнулись с погоней, рыскавшей по всей округе, и почти на пять дней залегли в каком-то болоте, не высовывая оттуда носа.

Все это время Важена не могла определиться, радоваться ей своему похищению или нет. С одной стороны, это удар по ее роду, по ее семье, а с другой… С другой стороны, похитители были ей гораздо ближе, чем те же ветлужцы. По крайней мере, они разговаривали на том же языке и проявляли завидное уважение к ее статусу, хотя и принадлежали к чужому роду.

Чуть позже, когда отряд вышел, судя по облегчению на лицах воинов, на безопасную территорию, и появилась утоптанная тропинка в две пяди шириной, ей даже выделили лошадку, изъятую в каком-то глухом лесном селении, и с этого момента она могла не утруждать свои ноги хождением по еловым шишкам. Ратники уже не понижали голос при разговоре, а ей разрешили мурлыкать что-то себе под нос, не заботясь о том, что мотив нехитрой песенки может достичь чужих ушей.

Отдала за нелюбимого, ой…

Совсем старого да нелюбимого…

Негромкое покашливание заставило Важену обернуться и встретиться взглядом с ветлужцем, которого обычно держали поодаль от нее. Лицо мастерового, помеченное не только пожелтевшими пятнами синяков, но и свежими фиолетовыми украшениями, выражало какое-то напряжение. Девушке на миг показалось, что он сейчас бросится на охранника, который шел за ним следом и постоянно подталкивал в спину.

«Неужели сломался и решил разом покончить со своей несчастливой долей? А что? Это меня вернут брату за какие-нибудь уступки с его стороны или просто выдадут насильно замуж и поселят где-нибудь в окрестностях Эрзямаса[248], подальше от рода. Что так за нелюбимого, что этак… А вот ветлужца вряд ли ждет долгая и счастливая жизнь. Выпытают все секреты да и прирежут под каким-нибудь кустом. Из-за него эрзяне ополчаться друг на друга не будут…»

Чужеземцу доставалось сильно. Как поняла девушка, мастерового похитителям необходимо было привести к цели их путешествия живым, но никто не просил доставить его невредимым, поэтому любое неповиновение с его стороны каралось довольно жестоко. Так, чтобы болью он насладился в полной мере, но при этом мог ковылять на своих двоих. Важена, конечно, его жалела, но как-то вскользь, поверхностно, не произнося ни слова утешения и не пытаясь ничем помочь, словно заранее смирившись с тем, что этого человека ничего путного впереди не ждет.

Вот и теперь она сразу же отвернулась от него, не смея подавать ветлужцу надежду. Однако тот, судя по всему, в этом и не нуждался.

— Важена! — Шелестящий шепот сбоку от ее лошади резко прервал все мысли девушки. Чужеземец что-то сунул ей в руку и продолжил, выбирая самые простые слова: — Передай. Это. Мужу. Я нашел этот камень утром в распадке[249]. На стоянке. Помнишь где?

Что-что, а такие простые слова на чужом языке девушка способна была понять, ее неприятно поразило другое: этот мастеровой считал, что у нее есть муж! Взрыв возмущения обрушился бы на зарвавшегося наглеца, но идущий сзади воин уже съездил ветлужцу кулаком в ухо, возвращая его на место, и подошел к ней.

— Что тебе сказал этот смерд? — Эрзянин немного помедлил и процедил, не дождавшись от нее ответа: — Я с тобой разговариваю, женщина из рода Медведя, или нет?

— Это не твое дело! — вырвалось у Важены яростное восклицание. — И я не отвечаю татям и разбойникам!

Она почувствовала, что еще мгновение — и сорвется, но вместо того, чтобы затоптать в себе это гибельное желание, дала волю эмоциям. Дернув повод, Важена стала разворачивать Стрекозу поперек тропинки и одновременно излагать все, что она думает по поводу своего подневольного положения:

— Была бы моя воля, я тебе и этих слов не сказала бы, хотя уже две седмицы рта не раскрываю…

Она не успела договорить, как что-то мелькнуло у нее за спиной, и вместо эрзянского воина перед ней оказался клубок переплетенных тел, ощетинившийся громким ревом и скрежетом железа. Растерянно глянув вдоль тропинки, Важена заметила, что ее похитителей как единого целого больше не существует. Вместо неторопливо идущих ратников на узкой лесной прогалине перед ней предстали многочисленные очаги яростной свалки, наполненные криками ожесточенно сопротивляющихся людей.

На каждого из эрзян напало несколько человек, но еще до этого с высоты трех-четырех метров на некоторых из них обрушились сети, не позволив воинам достать оружие. На глазах у Важены один из надзирающих над ней ратников чудом вырвался из такой западни, но с одной стороны на него сразу упала веревочная петля, туго притянувшая руки к телу, а со второй мелькнула дубина, обрушившаяся на шишак его шлема, после чего он упал под ноги напавших.

Очнувшись от изумления, Важена дернула повод и, повернув лошадь в прежнем направлении, неловко поддала ее каблуками. Коротко всхрапнув, Стрекоза оттолкнула всей массой своего тела ветлужского мастерового, попытавшегося схватить ее за поводья, и ринулась вперед, подгоняемая ударами по крупу. Перед завалом из человеческих тел, копошившихся на ее пути, Важена в последний раз ударила ее ладонью и нагнулась, тщетно пытаясь схватиться за гриву своей спасительницы.

Не дотянулась она совсем немного, однако даже крепкая хватка в этот момент ей не помогла бы. Вместо того чтобы перепрыгнуть препятствие, кобыла встала как вкопанная, седло под Важеной скользнуло вперед и вбок, а она сама полетела по инерции, вытянув руки перед собой.

Последнее, что она запомнила перед очередным спасительным беспамятством, был треск веревки, стягивающей ей ноги, светлое пятно тропинки, усыпанной серой прошлогодней хвоей, и жесткий куст бузины, невесть как выросший посреди лесной чащи.

Еще не открыв глаза, Важена почувствовала, что наступило лето. На эрзянские земли оно пришло уже давно, но вот ощутила его прелесть она только сейчас, уткнувшись щекой в мягкую еловую подстилку, щекочущую ей кожу мелкими уколами. Прелый хвойный запах причудливо смешивался с солнечным утром и легким ветерком, шуршащим сквозняком по траве и слегка холодящим затекшее лицо.

Ресницы сами собой дрогнули, и звуки леса засияли красками. Дробный перестук дятла, наполняющий все тело радостью и предчувствием чего-то светлого, пробежал по верхушкам деревьев и унесся в синеву неба, чуть прикрытую зелеными ветками. Будто и не было рутины домашних дел перед ненавистной свадьбой и тревоги последних дней, проведенных в скитаниях по самым глухим лесным угодьям. Портило благостную картину какое-то слегка приглушенное бормотание, но и оно почти заглушалось шелестом березовой листвы, скрипом стволов могучих еловых великанов и звонким птичьим посвистом, доносящимся из близлежащих кустов.

Важена чуть пошевелилась, и тягучая боль наполнила ее затылок, заставив зажмуриться и вспомнить про неудачное падение с лошади. Пошарив вокруг рукой и обнаружив под собой толстый овчинный полушубок, убежавший лишь из-под ее головы, она замерла и попыталась открыть один глаз. Один, поскольку щекой по-прежнему прижималась к опавшим хвойным иголкам, а двигаться, чтобы опять испытать неприятные ощущения, ей больше не хотелось.

Шагах в десяти от нее паслась стреноженная Стрекоза. Ее негодная «спасительница» сосредоточенно объедала губами листья какого-то кустарника и кивала головой в такт немногочисленной мошкаре, норовящей облепить ее морду. Чуть дальше виднелся круп еще одного коня, а приглушенные голоса за редкими кустами убедили Важену, что одну посреди леса ее не оставили. Судя по тому, что руки были не связаны, а пленный мастеровой хватал кобылу за поводья, окружающие люди были не разбойники, вот только чутье подсказывало ей, что ободряющих слов от них она не дождется. Точнее, сама не будет их слушать. Судя по всему, это были не родичи, это были ветлужцы…

Ветер дунул ей в лицо и принес с собой дым тлеющего костра, перемешанный с тонким ароматом слегка подгорелых трав и жареного мяса. Расширившиеся ноздри уловили запах редкого для этих мест кишнеца[250], из-за чего ее рот сразу же наполнился обильной, но почему-то вязкой слюной. Чего-чего, а огонь ее похитители до последнего дня не разводили, поэтому приходилось питаться черствыми лепешками и ломтями пресноватой вяленой говядины, приготовленной без каких-либо привычных для нее специй.

Подавив желание подняться и потребовать свою долю, Важена осторожно повернула голову, не позволяя новому приступу боли омрачить ее радостное утро, и прислушалась к монотонному бормотанию, доносящемуся со стороны костра. Там, сидя на поваленном стволе березы, разговаривали двое мужей, прерывая свою беседу лишь на то, чтобы смачно откусить жирный кусок мяса или аппетитно облизать с пальцев капающий сок. Желудок Важены дал о себе знать голодными трелями, и она невольно притихла, опасаясь, что ее заметят. Однако ни Емельян, который сидел к ней вполоборота, ни воин, сидевший спиной, ее даже не услышали, поскольку по горло были заняты обсуждением какой-то животрепещущей темы.

— …много камней я не набрал, но вот эти… Я часть Важене сунул, они у нее в руке так и остались…

— …надеешься, получится что-то путное?

— …Николай говорил, что именно такой… Мела полно, мергель, доломит есть…

Ветер неожиданно стих, и разговор зазвучал более отчетливо, хотя Важена и не понимала всех слов.

— Что я могу тебе сказать, Емеля… — печально хмыкнул воин. — Можно, конечно, поискать, но скорее всего нас мгновенно схватят за грудки и призовут к ответу!

— А если явиться пред очи местного князька и все ему обсказать? Так, мол, и так… Ты же сам толковал, что прямые пути обычно самые правильные!

— Говорил, но после всего, что произошло… Инязор преступил черту и должен за это ответить! Да и что мы будем просить, если зайдем к нему в гости?

— …понятно! Вот только не знаю, чем отдариваться придется! Уж если он твою невесту умыкнул из-за зависти лютой к найденному железу, то можно себе представить, что он за цемент попросит!

Важена вздрогнула, неожиданно поняв, кто сидит около костра. Жених. Ее постылый жених!

Ветлужский полусотник, он же Иван Михайлов сын и суженый Важены, смачно вгрызся в кусок мяса и ответил чуть позже, после того как все прожевал и вытер свои руки о растущую рядом траву.

— Нет здесь хорошего сырья, доподлинно знаю! Слышал я про белый цемент около Арзамаса, из местного доломита он получается даже более крепкий, но… О, вспомнил, как его еще называют! Магнезиальный! Проблема в том, что его затворяют не водой, а раствором какой-то жутко полезной соли. Только не спрашивай какой, не помню…

— А…

— И Николай не знает.

— И что, совсем никак?

— Как услышишь, что какие-то соляные источники суставы лечат, можешь попробовать их в деле. Такой цемент, говорят, даже пользу здоровью приносит, действует на человека подобно морской воде…

— А где?..

— Вроде бы в Поволжье есть, но лежат эти источники, скорее всего, на такой глубине, что никогда мы до них не доберемся. А если когда-нибудь и сможем, то везти этот раствор сюда слишком накладно, не говоря уже о том, что булгары и половцы нас в свою вотчину не пустят…

— И что делать?

— Надо юго-восточнее идти, именно там все сырье для обычного цемента находится… Те самые мергели, с которыми ты и Николай уже дело имели. Понятно, кстати, излагаю про стороны света?

— Да, меж полуднем и стороной, где солнце всходит. А далеко ли идти?

— Точно не скажу, но, наверное, полтора таких же перехода, как вы от Выксунки прошагали, а то и меньше.

— Далече, по таким чащобам и болотам не находишься! Но вот ежели по реке…

— А есть река?

— Как не быть! — В голосе Емели послышалось неприкрытое удивление. — Сура с притоками!

— Точно! Какой же я остолоп! Ведь южнее тех мест твои родные края начинаются…

— Начинаются, да не сразу. Сперва мокшу надо пройти, а потом еще и сувар миновать.

— А это…

— Да те же сербийцы, хоть так их называй, хоть по-другому! Они и в среднем течении Суры на одном из берегов хозяйничают! В устье-то черемисы и эрзя, а тут — они…

— Чуваши, значит. Думаю, что с ними о проходе по реке мы договоримся, если булгары палки в колеса совать не будут… Все-таки народ мирный! — В ответ на последние слова полусотник выслушал ехидное хмыканье собеседника и уже не столь уверенно продолжил: — А вот мокшанам нужна морковка увесистее, основные залежи, скорее всего, должны быть на их землях!

— В любом случае все лежит прямо у нас под носом! Сура же впадает в Волгу почти напротив Ветлуги, два-три дня от силы, и мы на месте!

— Да… Это радует. — И Иван надолго замолчал.

Спустя несколько напряженных минут, в течение которых Важена неслышно подползала ближе, разговор продолжился, а голоса зазвучали более внятно.

— Все не верю, что ты смог нас с девчонкой перехватить, Иван! И как сподобился? Пусть грамотку о нас Овтай сразу отписал, но…

— Через пару дней после случившегося мы на гонца наткнулись! Он только что копытами не бил, зовя нас на Выксунку! Но у меня еще в Суздале дела были, да и до Овтая вверх по течению выгребать и выгребать… Так что решили мы дойти лишь до Мурома, а там поклониться в ноги родичам Мокши. Вдруг они согласятся пропустить нас вверх по Тёше, на которой Арзамас стоит…

— Эрзямас.

— Мне по-своему привычнее. В общем, в долгу мы у них неоплатном, хотя сам Мокша говорит, что родичи возьмут железом и не подавятся! — Было слышно, что ветлужец ухмыльнулся, после чего продолжил более серьезным тоном: — Достойные люди попались, бедой нашей прониклись и помогли чем могли… Точнее, не столько нам, сколько роду Овтая, который у них по соседству. Выбрали, как говорится, свою сторону в намечающейся эрзянской сваре…

— Скорее свою выгоду, — скептически заметил Емеля.

— Главное, что помогли, а не стали торговаться, во сколько это нам встанет! — резонно ответил Иван. — Правда, сделали все тайно, лишь старейшины знают о нашем ночном проходе да пара человек из воинской братии. Даже дозорным пришлось глаза отводить, поскольку никто не был уверен, что они не состоят на довольствии у инязора.

— Зачем тогда об этом мне говоришь? — тревожно произнес ветлужский мастеровой. — Не ровен час, поймают меня да на дыбу вздернут. Мыслишь, сдюжу?

— Тебе еще долго здесь прохлаждаться, должен понимать, на кого можешь опереться. А то, что узнать могут про наш союз, так без риска никак. Род Мокши и так живет тут словно между молотом и наковальней…

— Между Муромом и Эрзямасом?

— Слишком близко от того и от другого!.. И князь муромский им покоя не дает, и инязор тоже в тягость!

— Поэтому и уцепились за третью сторону, которая вряд ли сможет их под себя подгрести!

— Все так, даже объединившись, мы с Овтаем против князя эрзян или Ярослава Святославича не потянем. Без маленького чуда тут не обойтись, нужно импровизировать…

Вновь наступило молчание, наполненное хрустом пережевываемых хрящей, и лишь спустя некоторое время Емельян отвлек полусотника от столь содержательного занятия:

— Так что дальше было?

— Дальше? Чуть не доходя постов русов…

— Каких русов? Верно, ты имеешь в виду воинов великого эрзянского князя?

— Не такого уж и великого, — пожал плечами Иван. — Каждый род, по сути, независим и признает его власть лишь тогда, когда какой-нибудь Рюрикович сует свое рыло в местный калашный ряд.

— Но почему ты называешь их русами? — уточнил Емельян.

— С одной стороны, они такие же эрзяне… Как говорится, что об стол, что по столу! — неторопливо пояснил Иван. — Однако, по слухам, именно сюда многие из русов откочевали после их разгрома, так что кровь изрядно намешана. — Полусотник вновь хмыкнул и добавил, смеясь: — Забавно, если окажется, что инязор куда более русский князь, чем все Рюриковичи, вместе взятые!

— Никаких русов в Эрзямасе нет!

— А я слышал, — начал настаивать ветлужский полусотник, — что…

— На средней Суре они, — категорично отверг его домыслы Емельян и разъяснил: — Как раз где-то меж эрзян, сербийцев и мокши затесались.

— Ты про них не упоминал.

— А ты и не просил! До них, я мыслю, чуть дальше будет… Однако на реке они крепко сидят!

— И что они там делают?

— Откуда я знаю? Издревле там русь живет, — пожал плечами мастеровой. — Степь многих из себя выталкивает… И поныне на всех землях к восходу отсюда попадаются люди, чьи пращуры встречали булгар и сувар как законные хозяева этих мест. Или ты думаешь, что раньше тут было чистое поле? Приглядись, возможно, встретишь тех, чей язык схож с твоим, пусть и забывают они ныне родную речь.

— Хм… вообще-то я слышал, что какого-то предка нынешнего булгарского хана называли царем славян, — озадаченно крутанул головой Иван. — Получается, что за долгие годы эти забытые всеми племена растворились среди пришедших на Волгу народов… Почему же те, что на Суре, сохранились? Или они не славяне?

— Кто их разберет, словене они или кривичи какие, — вновь выразил свое недоумение Емельян. — Киев тоже ныне Русью зовут, хотя они были полянами и остались ими же! А то, что местное племя до сей поры своей волей живет и никто его под корень не свел… Так они на самом отшибе пристроились, да над собой воев поставили, что из степей к ним пришли и русью зовутся! Что с такими отношения портить, если дань платят исправно, пусть не серебром, а службой воинской? Тем более они ныне своими в этих местах считаются, с эрзей и мокшей не ругаются, а роднятся… Выжили как-то! — Ветлужский мастеровой чуть смущенно прокашлялся и повинился: — Я ведь, Иван, по-эрзянски чуть-чуть понимать стал за последнее время, хоть виду и не показывал. Удобно слушать, о чем у тебя за спиной толкуют, когда ты урок назначаешь или распекаешь за что… Разглядел ли ты русов среди тех, кто пленил меня и невесту твою? Так вот, пока меня с твоей девкой по лесу тащили, краем уха слышал я, что у инязора в дружине много их, даже от муромского князя они помогали в свое время отбиваться!

— Получается, что отчасти я прав, только эта русь не растворилась среди эрзян, а чуть в стороне живет… Ладно, придется с ней дело иметь, если захотим искать мергели цементные! Кха… — Жених Важены неожиданно закашлялся и сиплым голосом закончил: — Обрадовал ты меня в очередной раз…

— Угу. Но куда деваться, раз затеяли каменные дома и крепости на Ветлуге строить… Можно, конечно, не усердствовать и известковым раствором все крепить, как ныне и присно все творят, но тогда и урок пусть воевода другой ставит! Мне сказали искать, я и ищу! — Размашистым жестом Емеля подвел итог обсуждения и устало отвалился от импровизированного стола на траве. — Ох, добрый кабанчик попался!.. Так что далее с нашим спасением было?

— Что было… Довел нас доверенный человек до места, сходил с нами в разведку, показал, где тропы тайные проложены. В общем, повезло нам, как всегда!

— Повезло? — недоверчиво переспросил Емеля. — Если бы ты сломя голову помчался на Выксунку, как тебе Овтай и отписал, то вряд ли смог бы догнать татей, Иван! А ты не побоялся ради невесты сунуться на земли инязора, просчитав, кто ее умыкнул, а потом поставил засаду чуть ли не на торной дороге! Успешную засаду! То не везение, а умудренность воина, поэтому за тобой и идут!

— Положим, совсем не на торной дороге — нет тут таких, да и не кончено еще ничего, пока мы отсель не выберемся. Кроме того, ты ошибаешься, что именно ради этой девчонки я сюда голову сунул…

Важена приподняла голову от земли и затаила дыхание. Речь шла о ней, и, судя по тону, жених тоже не испытывал к ее персоне пламенной страсти. Если это так, то она может вызвать его на искренний разговор и даже заставить отказаться от себя.

— Не ради же меня ты пошел на столь опасное дело? — несказанно удивился Емеля.

— Ну точно не ради ее красивых глаз или стройных ножек…

Искоса бросив взгляд на мужские порты, которые она была вынуждена надеть по велению своих похитителей, Важена чуть-чуть зарделась. Что ни говорите, любой женщине приятно, когда положительно оценивают ее прелести, что бы она при этом ни говорила.

— На самом деле оба вы для меня важны одинаково, — печально вздохнул Иван. — Ты здесь мастерские поднимаешь, кроме тебя, некому, а она… Она служит залогом наших с Овтаем отношений, я бы сам к такой мегере и на выстрел не подошел бы!

Шумно выдохнув, Важена сама не заметила, как оказалась на ногах. Ветлужец еще пожалеет, что так о ней отозвался, что бы там ни значило слово «мегера»! Громкое хеканье Емели должно было предупредить ее женишка, что она на подходе, но, насколько она заметила, суженый даже не пошевелился…

Подхватив по пути сучковатую хворостину, приготовленную для костра, она приблизилась к Ивану со спины и размашистым ударом обрушила ее на его голову. Ветка оказалась трухлявой и сломалась, не выдержав соприкосновения с деревянной головой этого неотесанного чурбана, однако Важена была удовлетворена. Она даже закрыла глаза, представляя, что он сейчас встанет, развернется и хлестким ударом отправит ее в очередное беспамятство, и ей не придется видеть его ярость.

За то, что она сотворила в этот момент, расплата должна была наступить неминуемо, воин такое не может простить, ибо иначе будет подвергаться насмешкам со стороны своих соратников всю оставшуюся жизнь. Какой он после этого вождь? Так что на этот шаг она пошла сознательно. Лучше уж быстрый конец от руки ненавистного жениха, чем ужас бесконечного с ним существования.

Тем не менее шло время, а развязка не наступала. Важена отсчитала десять ударов своего бешено колотящегося сердца, потом еще десять, еще… Не выдержав напряжения и вязкой тишины, пологом накрывшей поляну, она приоткрыла веки и замерла. Иван стоял вполоборота и протягивал ей нож рукоятью вперед. Одновременно его взгляд скользил по ее лицу, дотошно разглядывая мельчайшие детали. Ей неожиданно показалось, что в сером омуте его глаз мелькнуло какое-то сожаление, но оно сразу скрылось за холодной улыбкой.

— Режь меня, если не мил, девочка. Мести не будет, Емельян видоком пойдет. Что стоишь столбом? Ну… деревом безмозглым! Не хочешь за меня замуж?

Фразы на языке русинов давались Важене с трудом, но она была уверена, что правильно их составляет, уж слишком хороший учитель у нее был. А вот ее жених говорил как-то неправильно. Она списала это на то, что он ветлужец и речь его в любом случае должна была отличаться от произношения тех же муромцев, однако в ней было еще что-то неуловимое. Те же постоянные присказки или иносказания, смысл которых она частенько не ощущала, но которые (и это она поняла только что) заставляли ее вслушиваться в то, что говорит этот чужеземец. Незнакомые слова и замысловатые рассуждения наделяли его образ ореолом какой-то таинственности, которую не терпелось разгадать. Тем не менее последний вопрос был ясен до невозможности, и на него требовалось ответить со всей определенностью.

— Не желаю! — вырвалось у нее.

— Насильно не потащу, даже не надейся!

— Я… надеюсь?! — Недоумение накрыло Важену с головой. Мало того что ветлужец ее не ударил и продолжил разговор как ни в чем не бывало, он еще словно бы издевался над ее потаенными мыслями и страхами.

— Игра слов, извини… — Иван ненадолго задумался и сморщился, отчего небольшой шрам над его бровью чуть побелел и стал более заметен. — Тогда режь, другого пути у тебя нет! Если вернешься домой, то родичи тебя заставят выйти за меня, а я отказываться не буду, слово дал. Хотя…

— Хотя? — Надежда вновь заставила сильно биться ее сердце.

— Могу отвезти тебя к инязору, у него спрячешься. Почти в неволе томиться будешь, но все же… Так как, с ним будешь кашу варить или со мной мучиться?

— Я подумаю! — фыркнула Важена, стараясь не глядеть в глаза своему жениху. — Ни того ни другого мне не надобно! Может, и нож выберу…

— Ну смотри, если надумаешь ему на шею повеситься, то милости про… то есть скатертью дорога! — хмыкнул Иван и добавил: — Воинов его мы взяли бескровно, размолвок на эту тему пока не запланировано, так что решай, пока мы не очень далеко от Арзамаса! Дам провожатого, даже несколько из твоих не столь давних знакомых…

— А… ты? — Она резонно подумала, что такой поступок ветлужца не вызовет у ее брата понимания, да и вновь общаться со своими похитителями ей совсем не хотелось.

— Я отвечу перед Овтаем! Не зверь же он, чтобы свою сестру за такое чудовище, как я, выдавать!

— Почему за чудовище? — Важена пристально вгляделась в черты Ивана, и у нее мелькнула мысль, что отвратным его не назовешь. Не красавец, конечно, но черты мужественные и даже в чем-то приятные. Тем не менее она тут же поправилась: — За очень старое чудовище!

Однако что-то мелькнуло в ее глазах, потому что несостоявшийся жених загадочно улыбнулся и согласился:

— Никак не привыкну к своему возрасту! Замечаю только, что молодых красивых девушек все больше и больше… Ну все, собирайся! Мы тут штаны просиживаем лишь из-за того, что ты в беспамятстве вяленой куклой валялась! Вот только если надумаешь покинуть меня, то оденься соответствующе, негоже такой чумазой представать перед великим князем эрзян!

— Во что?! — уперла руки в боки Важена, демонстрируя свои затрапезные портки, мужскую рубаху и всем видом выражая нарастающее возмущение.

— Подвенечным платьем, извини, не обзавелся, но вот муромская рубаха, что в подарок тебе вез… Вы же исконной муроме родичи?

Совершенно неожиданно для Важены перед ней предстало расшитое красными узорами платье, чей подол был покрыт шумящими привесками, доходящими до середины голени. Отдельно к длинной рубахе шел кожаный пояс, затейливо украшенный колокольчиками и серебряными гусиными лапками, отпугивающими, по слухам, злых духов.

Не осознавая, что она делает, Важена шагнула вперед и… В последний момент она пересилила себя и с кажущимся безразличием сбросила подарок на руку, пренебрежительно бросив в сторону ветлужца:

— Нет уже былой муромы, остались лишь жалкие крохи после трапезы князей русских… И надеюсь, принятый мною подарок не заставит тебя вообразить, что у меня появилось желание с тобой породниться!

Высоко подняв голову, Важена степенно отвернулась и проследовала за близстоящие деревья, волоча подол платья по невысокой, слегка пыльной траве. Вот только она понимала, что пылающие щеки и горящие огнем кончики ушей выдают с головой ее желание примерить обновку.

Глава 14

Суженый-ряженый

— Так, последний стежок… Эгра, промой тут все настоем и повязку наложи! — Иван сорвал со рта тряпицу и неохотно оторвался от массивного стола, накрытого куском серого полотна с вышитыми по его краям красными восьмиугольными звездами. Бросив рассеянный взгляд на узоры, заляпанные ржавыми потеками свернувшейся крови, он протянул руку и жестом позвал находящуюся в оцепенении невесту за собой. — Все, подруга, твоя работа закончена, пойдем принимать заслуженные почести…

Полусотник неторопливо отошел в сторону и встал посередине большого двора, заполненного по периметру вооруженными воинами. Около распахнутых настежь ворот сгрудились эрзяне, около терема и его пристроек стояли ветлужцы. Важена неожиданно обогнала своего «суженого», отбросила промокший от пота комок белесой холстины и шагнула вплотную к нему, вставая чуть впереди. Девушка почти загородила полусотника от эрзянских стрел, следящих за каждым его шагом.

— Ну что, чужеземец, поговорим? — донесся насмешливый голос русобородого, широкоскулого воина, все это время стоявшего у ворот в окружении нескольких телохранителей со щитами. — Или баба вместо тебя?

В ответ на эти слова Иван осторожно отодвинул Важену и сделал несколько шагов вперед, вздевая правую руку. Невооруженный, босой, в одних холщовых портках, мятой рубахе с маленькими пуговичками и нелепом платке, завязанном узлом на затылке, он казался бы на фоне окружающих воинов смешным, однако по его жесту на противоположной стороне усадьбы дрогнули щиты и между ними высунулись жала толстых болтов, намекая, что разговор будет серьезным. Не настолько серьезным, быть может, как бы ему хотелось, все-таки число ветлужцев было весьма незначительным, однако взять их сплоченные ряды с наскока… такое не удалось бы сейчас и целой сотне!

— Отчего не поговорить, инязор, для этого и шел к тебе!

Важена устало вздохнула, равнодушно скользнув взглядом по ощетинившимся рядам ратников, и неторопливо двинулась к завалинке, пристроившейся почти рядом с тем местом, где встретились воинствующие собеседники. По здравом размышлении, кроме конюха и дворни, там никто никогда не сидел, и жесткие сучковатые слеги чистыми быть не могли, однако грязь на расписном муромском платье в этот момент волновала ее меньше всего. Важене хотелось рухнуть на любую горизонтальную поверхность и забыться долгим, продолжительным сном после нескольких дней мучений, устроенных ей женихом.

«Моим женихом», — поправила она себя в последнее мгновение перед тем, как голова опустилась на помост, сколоченный из тонких березовых жердин.

За некоторое время до описываемых событий

Вопросы звучали недолго, и ответов на них не последовало. Лениво прошедшись вдоль пленных, полусотник вздохнул и подвел итоги.

— Не знаю, что вам предложить, вои, чтобы разговорить… Серебро? Так вы скалитесь мне в лицо на любые посулы, даже когда я вам жизнь обещаю! Позвать ко мне на службу? Так мы все понимаем, что, переметнувшись раз, переметнешься и другой… — Иван подождал, когда Важена закончит свой сбивчивый перевод, и продолжил: — Осталось устроить вам полевой допрос со всеми вытекающими. На муравейник, например, голой задницей посадить или привязать к дереву и бурдюк с водой над головой повесить. Пусть капает всю ночь! Это долго, но зато потом сами попросите прирезать вас…

— Сладка суть у словес твоих, паче чаяния ждем мы забвения посмертного! — наконец раскрыл рот один из воев инязора, с отчаянной ухмылкой посмотрев куда-то под ноги полусотника. Речь его изобиловала незнакомыми оборотами, но в целом была похожа на язык русинов, и смысл не ускользал. — Однако столь многозвучны уста твои, что кажется, будто заболтать до смерти нас желаешь и лишить испытаний обещанных!

Все пленники стояли сейчас перед Иваном на коленях, но именно этот, являющийся их предводителем, с самого начала почти не опускал взгляда и цепкими глазами хищника сопровождал каждое движение ветлужца. Да и не будь вызова, горящего в его в глазах, он все равно выделялся бы среди остальных. Взъерошенный темный чуб на бритой голове говорил не только о знатности, но и о том, что за ним стоят поколения потомственных воев.

— Хватит красоваться перед девкой, пресеки клинком честным наши никчемные жизни!

Воин неожиданно ощерился и харкнул в лицо склонившегося над ним Ивана. Ратник не девка, от которой можно снести многое. После такого унизительного оскорбления расплата должна была наступить неминуемо, и Важена даже слегка подалась назад, ожидая, что меч или топор немедля выпустит внутренности этого смельчака на белый свет, однако полусотник в очередной раз поступил не так, как она предполагала. Он просто стер рукавом слюну с лица и задумался. Задумалась и Важена.

За все время, проведенное ею в неволе, этот воин ни словом, ни жестом ее не оскорбил. Более того, на пару с расторопным молодым ратником именно он ломал ей из лапника постель и всегда делился чистой водой из глиняной баклажки, хотя вполне мог бы приказать делать это другим эрзянам, никогда ему не перечившим. Что же с ним случилось сейчас, зачем он тешит свой гонор и пытается разозлить ветлужцев? Хочет быстрой смерти? Важена непроизвольно поискала глазами его напарника и с удивлением увидела те же черты лица и гриву волос схожего цвета. Родич? А она, бестолковая, даже не замечала этого раньше…

Поймав взгляд Ивана, Важена незаметным кивком указала ему на заинтересовавшего ее молодого воина. Тот чуть прикрыл глаза в знак того, что понял, но продолжил свою речь как ни в чем не бывало:

— Складно речи свои ведешь, рус… Ты ведь рус, так? Говор твоего племени весьма похож на речь мою, хотя… Звать-то тебя как?

— Звать меня Веремудом, и аз есмь рус! Однако не твое дело, на каком языке вещали мои предки…

— Кто они?

— Достойные вои, ветлужец! Но вопию к тебе — не поминай их имя всуе!

— Хм… хорошо, пока не буду, хотя для меня это как раз самое интересное! Но если ты хочешь легкой смерти, то помоги мне. Расскажи, что заставляет людей твоего племени служить инязору!

— Хитрыми речами выпытать тайны его желаешь?

— Мне не нужно знать, кто вас послал и для чего, Веремуд! И так все яснее ясного. Терзать тебя вопросами, где мне найти инязора? Да он сам ко мне прибежит, когда нужда настанет! Сказать-то ты скажешь, если я хорошенько попрошу, да только…

— А ты попробуй! — презрительно сплюнул воин.

— Ну раз сам предложил… Развяжите его!

Пока стоящие рядом ветлужцы распутывали веревки, Иван достал из лежащей рядом котомки сверток и извлек из него короткую иголку с деревянным наперстком. Ухватив руса за запястье, он неожиданно для Важены прижал его пальцы к земле и тут же с силой вогнал ему под один из ногтей железное острие. Иголка вошла на четверть своей длины, но и этого хватило, чтобы Веремуд охнул и попытался выдернуть руку.

Однако даже этот инстинктивный рывок был обречен на неудачу: один из подручных ветлужского полусотника уперся Веремуду коленом в спину, захватив шею в надежный захват, второй без всяких усилий придержал его локти. Сам же Иван еще раз поднес наперсток к ушку иголки и в очередной раз надавил…

— Дальше продолжать, русич? — Ветлужец вгляделся в расширившиеся глаза Веремуда и ослабил свою хватку. — Сначала вгоню тебе острое железо под каждый ноготь, а потом… Потом я перейду к твоему сыну! Это ведь сын, так? И должен тебя предупредить, что он так легко не отделается!

Воин инязора побелел и попытался что-то сказать своему мучителю, но язык его не слушался, и всем присутствующим осталось лишь наблюдать, как из прокушенной им губы потекла струйка крови, пачкая длинный отвислый ус. Важена содрогнулась и попыталась отвернуться, однако в этот самый момент Веремуд нашел в себе силы ответить, и она нехотя перевела свой взор обратно. Ратник заслуживал того, чтобы его выслушали.

— Надеюсь, что возгоржусь я сыном моим, как и он мною… — Крепко сжав зубы, воин выставил вперед поврежденную руку.

Важене показалось, что в его взгляде мелькнуло сожаление, но отнесла это на счет того, что Веремуд волнуется за своего родича. Сама она в этот миг словно заиндевела от страха, еле улавливая нарастающий ком событий…

Нет, она не боялась вида крови. Освежевать тушу поверженного животного для нее было обыденностью, лечить воинов и видеть их страдания от полученных ран — пусть не столь частой, но повседневностью. Однако вот так причинять боль, пусть даже по необходимости… мышцы ее не слушались, лишь сердце поневоле трепетало от сострадания.

— Ты передо мной чист! — Неожиданно для Важены полусотник ухватил кончик иголки какими-то щипцами и с силой потянул назад. — Храбрость достойна уважения! В конце концов, вы лишь исполняли приказ, а тот, кто его отдал, известен и никуда не денется. Как только мы закончим свои дела, я вас всех освобожу.

— Что?..

— Я и без того догадываюсь, где лежбище вашего инязора, так что вы мне в этом не сильные помощники. Зато теперь я знаю, какие у него вои и как далеко они могут за него пойти! Это говорит в его пользу, хотя может быть и совпадением: ведь опустился же он до столь постыдного деяния, как похищение молодой девы! А вы согласились на это и не разорвали роту!..

Веремуд попытался что-то возразить, но Иван не дал ему сказать ни слова. Кивнув на остальных эрзян, большая часть которых недоуменно взирала на разгорающуюся перепалку на чуждом им языке, он ожесточенно произнес:

— Ладно эти! Им деваться некуда, раз приказал великий князь. Но вы же русы!.. Рюриковичи хоть и дерутся ныне меж собой, но целую державу подняли! А ваши рода притаились на задворках и занимаются черт знает чем… Пусть так, не каждому великое деяние по силам, но вы даже честь свою потеряли! Обычные наемники, варяги, хранящие верность, лишь пока им платят! Куна твоему племени цена, раз его вои согласились на такое! Еще немного времени пройдет, и для вашего рода все вообще закончится! — Не дожидаясь ответной речи, Иван обернулся и заливисто свистнул: — Пельга, Эгра, поднимайте людей, выступаем!

Важена заметила, как Веремуд вздрогнул и с недоумением воззрился на ее жениха. И было от чего. Простить человека, его оскорбившего, и тут же морочить ему голову свершениями русских князей и родовой гордостью…

Поведение Ивана не укладывалось ни в какие рамки даже для нее, хотя она в свое время и наслушалась множество историй, касающихся странных ветлужцев. Неудивительно, что и вопросов у нее было немало, хотя Важена и решила отложить их все на более поздний срок…

Наивная! Ком загадок со временем только увеличился, а сил на то, чтобы спросить и осмыслить, оставалось все меньше и меньше. А она еще фыркнула, когда ее женишок осведомился, нужна ли ей помощь в предстоящем походе! Догони, мол, сначала!

Следующая неделя запомнилась ей бесконечной ходьбой и метанием по лесным дебрям. Иногда Важене казалось, что ветлужцы специально описывают в чащобе петли, идя точно вслед за солнцем.

Чуть только начинал брезжить свет за плотным пологом зеленых великанов, закрывавших своими руками небо, она уже бежала по тропинке в сторону восхода или продиралась туда же через заросли векового леса. Прозрачный воздух уносил сонную вялость, одеревеневшие за ночь мышцы вновь наливались силой, а неяркие краски, разгорающиеся впереди, радостно ласкали очи. Однако ближе к полудню усталость нарастала, и она, ожидая привала и короткого отдыха, с надеждой возносила молитвы Чипазу, богу солнца, свет которого вновь бил ей прямо в глаза, вышибая невольные слезы. Казалось бы, вечером солнечные лучи должны были светить в спины, но, когда ночные тени опускались на землю, путники вновь смотрели в лицо последним красноватым отблескам, слегка пробивавшимся через кроны густых елей.

Складывалось впечатление, что полусотник мечтал побывать во всех мелких селениях, так или иначе входящих в полуночные владения инязора. Обычно он выбирал деревушки о двух-трех домах, не более, посылая на разговор с местными жителями кого-то из своих приближенных. Иногда переводить доводилось ей, иногда этим занимался какой-то седобородый эрзянин, служивший ветлужцам проводником и сопровождающий их почти от самого устья Тёши.

Чужеземцы щедро расплачивались за припасы и расспрашивали о дорогах к лесным твердыням, во множестве разбросанным по местным лесам. Вот только приближаться к ним они и не думали, сразу же сворачивая в другую сторону. Через некоторое время им стали попадаться лишь пустые дома, а в один из дней сбежали трое пленных эрзян, нырнув в какой-то глубокий овраг и умудрившись не переломать там себе ноги. Полусотник на это только усмехнулся, пробормотал что-то вроде «ну наконец-то…», а потом задал другое направление и погнал их всех совсем без роздыха, словно стремясь наверстать упущенное за эти дни.

Ночи были короткие, отдохнуть не получалось, поэтому к концу недели Важена повесила язык на плечо и однажды утром взмолилась о короткой остановке. Иван согласился, но вместо того, чтобы ее приободрить, закинул веревку с каким-то крюком на ветку дерева и настойчиво попросил ее подняться несколько раз наверх до самого конца. Мол, в скором времени это пригодится. Чем все закончилось? Она залезла, несмотря на удивление окружающих, вот только потом показала ему ободранную в кровь руку и наотрез отказалась повторять этот подвиг. «Суженый-ряженый» потрясенно кивнул, но привал на этом и закончился.

Почему ряженый? А как по-другому? Во время этой остановки каждый ветлужец без исключения вырядился в какие-то лохмотья и стал похож на ворсу, лешего по-русински. Даже на нее напялили этот наряд, цепляющийся за каждую веточку в лесной чащобе. Хорошо хоть передвигаться стали медленно, чуть ли не ползком, а в конечном счете забились в какие-то кусты, где она и растворилась в коротком тревожном сне.

Вот только выспаться ей не дали. Очнулась она от тихого сдавленного стона рядом с собой и столь же приглушенного разговора. Развязанный сын Веремуда, от которого разило болью и страданием, прижимал руки к животу, а его отец вместе с Иваном пытался выяснить, что с ним происходит. Сон слетел с нее в мгновение ока, и она осторожно прислушалась, стараясь не вмешиваться в происходящее.

Жених опять ее поразил. Другой на его месте прирезал бы пленного, чтобы тот не докучал ему стонами, а этот… он был какой-то неправильный. Важена поймала себя на мысли, что загадочный ветлужец уже не вызывает у нее омерзения, а облако загадочности, витающее вокруг него, привлекает ее с неослабевающей силой.

— Около пупка болит? — Полусотник медленно надавил молодому русу на живот и резко отпустил. — А где отдается? Справа внизу? Давно? С середины ночи? Раньше тоже болело, но не так сильно? А теперь невмоготу? Да… плохо дело.

— Что, ветлужец? — В утреннем сумраке было заметно, что лицо Веремуда исказилось мукой.

Вместо ответа Иван задрал на себе лешачью накидку и рубаху, показав шрам внизу живота.

— Что?! Не тяни! — сдавленно произнес рус.

— У меня так же было. Резать надо. Если до полудня аппендикс не удалить, то, скорее всего, не жилец он.

— А ты? Ты сможешь? Все что угодно…

Веревки за спиной Веремуда напряглись, и казалось, сейчас лопнут. Готовый принять муки вместе с сыном сразу же после того, как их пленили, он не мог перенести страдания своего взрослого чада, когда обещанная свобода была так близка.

— Все что угодно? — Ветлужец на миг замолчал и брезгливо поморщился. — Только не говори, что предашь ради сына. Он, наверное, того стоит, но не порти мне о себе впечатления… Так вот, сам я никогда больных не резал, но зато видел, как такую операцию делал лекарь в полевых условиях. Гарантировать тебе, что сын выживет, не могу — разрез может загноиться, и все будет напрасно. Однако обещаю сделать все, что в моих силах… после того как возьмем летнее подворье инязора. Слово дашь, что не сбежишь, как соратники твои?

— Даю за обоих… — чуть запнувшись, произнес Веремуд, бросив взгляд на страдающего отпрыска. — Мы в твоей власти!

— Тогда не будем медлить! Думаю, что управимся со всем быстро, князь эрзянский в этой усадьбе своих не самых любимых жен держит с малыми детками, потому охраны всего человек пять или чуть больше.

— На младенцах решил отыграться за порушенное самолюбие?! — не выдержала Важена, зашипев змеей на своего «суженого». — Да я…

— Пальцем не трону! — парировал Иван, старательно принижая звук. — Ни их самих, ни баб его… Но без этого инязор нас стрелами нашпигует, даже не опускаясь до разговора. Принудить его можно лишь силой, а ее… — полусотник бросил короткий взгляд на Веремуда, — ее у нас ныне нет. А без такой беседы он вскоре явится разорять твой род, девочка, и кровь польется рекой!

— Не надо было тебе к нам являться! — вспыхнула Важена. — Тогда бы и свары меж эрзянскими родами не было, и воев своих опять же поберег бы!

— Слишком уж цель передо мной непростая стоит, — мотнул головой Иван. — Даже если моих ближайших друзей погубят, я все равно буду к ней идти, невзирая ни на что!

— Все ваши цели мне известны! Нахапать смердов да баб погрудастее! — подняла голос Важена и с издевкой добавила: — Да ты не любил никого, ветлужец, иначе не говорил бы так! Что за цель такая, что своих друзей и родичей на нее можно променять?

— А ты? Откуда сама про столь сильные чувства ведаешь? — заставил он ее вспыхнуть алым цветом. — Или любила кого пуще жизни? Так что же не убежала за ним, когда весть о замужестве ненавистном до тебя дошла? А цель… — Неожиданно для Важены в голосе Ивана прорезалось негодование, и он взволнованно продолжил: — Ныне на всей Руси два или три миллиона людишек обитает, ну… тысяч тысячей! Не понимаешь? Скажем так, раз в десять больше, чем всей мордвы, вместе взятой! Еще мери, черемисов, удмуртов и вятичей около трети от этого, да булгар, сувар и буртасов половина от того числа. Всего около пяти этих непонятных тебе миллионов!.. Так вот, ведомо мне, что с восхода может прийти такая беда, что от всех перечисленных мною народов останутся рожки да ножки! Может, я и преувеличиваю, но из пяти останется лишь три, а некоторые не самые маленькие племена просто исчезнут с лица земли…

— Да уж всех степняков кияне с булгарами прошлым летом так побили, что…

— Они возродятся, не переживай, и кровушки еще попьют! Только вот враг придет такой, что даже от полчищ поганых половцев не останется никого! Одни жалкие ошметки, да и те впадут в зависимость и лишатся общего имени! Даже Хорезм должен пасть, а арабы получить удар, от которого никогда не оправятся, настолько противник будет силен! И лишь мы можем что-то исправить, потому что остальные погрязли в усобицах и мелких сварах!

— Да про вас, ничтожных, и не знает никто!

— Пока не знает! Но мы тяжким трудом вытягиваем себя из этой безвестности! Труд этот оплачивается с лихвой, поэтому богатство наше прирастает весьма быстро! И мы не тратим его на разные излишества, не складываем в кубышку, а вновь пускаем в оборот! Куем железо, делаем оружие и продаем его всем соседям, чтобы им было чем защищаться! И когда враг придет…

— Да они будут не защищаться, а лишь ратиться меж собой, соседи ваши! Да и вас стороной не обойдут, куш-то какой!

— И это горькая правда, девонька, — горестно вздохнул Иван, сбавив свой пыл. — Но именно она заставляет меня сейчас находиться тут и искать, как все можно исправить! Как сделать так, чтобы наши с тобой дети и внуки… пусть только твои, не сердись, остались бы живы! Иначе сидел бы я сиднем на печи и бока пролеживал! На мой век мира должно хватить!

Пытаясь осознать, что сказал ей собеседник, Важена ненадолго задумалась, но почти сразу вновь открыла рот, поскольку на языке вертелись десятки возражений на все его слова. Однако ее порыв был безжалостно прерван жарким шепотом:

— Все, закончили споры! Мы тут со своими криками, как глухари на току, еще чуть, и нас только заткнувший уши не услышит! Да и не время ныне такие вопросы обсуждать!

По знаку полусотника рядом с ним бесшумно поднялись и исчезли в темноте две прежде не замеченные ею тени с мотками тонких конопляных веревок в руках, сам же он похлопал Веремуда по плечу и нырнул в противоположную сторону, в предрассветную мглу, заботливо прикрытую могучими еловыми лапами. Важена пересилила черную усталость, накопившуюся в теле и, не задумываясь о последствиях, сорвалась с места. Что бы там ни происходило, она должна была об этом знать, жаркое желание выведать тайны ветлужца разгоралось все больше.

Усадьба, больше похожая на маленькую крепость, расположилась на высоком холме, меж двух больших оврагов, чавкающих на дне мокрой жижей. По крайней мере, нога Важены тут же провалилась через тонкий слой травы, и дальше она шагала уже осторожно, пытаясь не потревожить окрестную тишину шлепками болотной грязи. Наконец склон был преодолен, и из сумрака медленно показалось темное пятно изгороди высотой в два ее роста. Толстые дубовые бревна частокола были наверху заострены и как обычно почти по всей длине обложены глиной.

Такую твердыню, по ее разумению, взять было невозможно, однако когда Важена вслед за мелькающими впереди тенями подбежала к усадьбе, калитка уже была распахнута. В ее черный зев проскальзывали ветлужцы, в неровных отсветах горевшего где-то на подворье факела напоминая лесных чудищ, напавших на людское поселение. Вот только на этот раз под их лохматыми нарядами звенело железо, и Важена была уверена, что это те самые заветные кольчуги, о которых трепетно говорил ее брат. Недаром же обе лошади были навьючены мешками так, что спотыкались на неровных лесных тропинках.

С ходу проскочив полутемный двор, она вслед за размытой фигурой ее жениха взбежала на крыльцо терема и бросилась в сени, где уже слышались крики и какой-то приглушенный шум. Однако глаза не успели еще охватить всей картины происходящего, как чьи-то грубые руки бросили ее на дощатый пол, а над головой у нее что-то треснуло и осыпалось обломками на спину.

— Лежи, дура!

Гулко щелкнул самострел, и стена перед взором Важены расцвела опереньем, зажатым точно меж бревен. Через приоткрытую дверь рядом с местом выстрела донесся вскрик, и туда сразу же метнулась лохматая тень, глухим ударом возвестив об окончании всякого сопротивления.

— Чисто! Вяжу последнего!

Над головой у нее звякнуло железо, и сердитый голос Ивана неразборчиво пробормотал что-то ругательное, присовокупив краткую нотацию:

— …щас сыму портки и всыплю горячих!

— А оставить меня наедине с развязанным русом было лучше?! — тут же выкрикнула она в нависшее над ней лицо жениха. — Кончил бы он притворяться и умчал меня за тридевять земель, пока ты тут баб под себя гребешь!

Несмотря на придуманные оправдания, Важена уже приготовилась выслушать о себе много неприятных вещей, однако раздавшийся следом детский плач и женские вскрики явно подвигли полусотника отступить от задуманного.

— Баб гребу, говоришь? А тебе завидно? Или ревность запоздалая проснулась? — заставил он ее в очередной раз зардеться. — Ладно, раз уж ты так за меня держишься и у тебя есть силы… Снимай балахон, яви миру женское обличье и иди баб успокаивать! Скажешь, что никого не тронем, если будут сидеть тихо, как мыши. И про себя поведай! Кто такая, да что с тобой инязор хотел сотворить. Не пожалеют тебя, так хоть вести по всему краю разнесут, а особо рьяные, может быть, глаза ему расцарапают… И ратника с собой возьми, а то, не ровен час, с ножом кто-нибудь бросится!

Для Важены, и так уже через пелену усталости воспринимающей мир вокруг себя рваными клочками, дальнейшее слилось в сплошной незапоминающийся частокол событий. Ежедневный утренний быт местных домохозяек никуда не делся, дети хотели есть, а вымотавшимся ветлужским воинам требовался не только отдых, но и горячая пища, так что ей приходилось добиваться всего желаемого криком, а передвигаться по усадьбе исключительно бегом. Пожалуй, в ее памяти этим утром отложились лишь короткие женские истерики и жалобный писк прислуги, забившейся по углам. Успокой одного, принеси воды для другого, пообещай что-то третьему… Под конец, выйдя во двор, она уже еле передвигала ноги, и лишь мелькнувшая там картинка вернула ее ненадолго к жизни.

Солнце уже взошло и окрасило верхушки деревьев ярким дневным светом. В углу, закрытом постройками от ветра, устанавливали стол, застилая его чистыми скатертями. Светло-серое полотно, обшитое яркими красными узорами, резко выделялось на зеленой густой траве, ковром устилающей двор, и было сейчас совершенно неуместно.

«Пировать собрались? Не рановато ли праздновать решили?!»

Будто в насмешку над ее мыслями из-за угла донеслось довольное фырканье, и оттуда показалась полуобнаженная фигура полусотника. Тот вытирал голову каким-то расшитым рушником и что-то втолковывал идущему за ним собеседнику:

— …даже не приближайтесь туда! Чихнете, пыль поднимете, и все! Грязь попадет в рану, и она загноится! Для того я водой и ополаскивался! Кстати, кипятком полотно обдали?.. Что? Нет, в светелках ваших темно, как в заднице у носорога… — Иван заметил стоящую столбом Важену и тут же нашел ей дело: — Иди тоже вымойся и переоденься в чистое муромское платье, будешь мне пот смахивать со лба, другим это как бы невместно… Ну и что, что мятое?! Быстро! Эрга, спирт готовь и походную аптечку! Будешь учиться, как людей резать… Уже умеешь? А так, чтобы они остались после этого живы?

Стоящий рядом с ним Веремуд ничуть не обращал внимания на разгоряченного ветлужца, безучастно теребя серебряную серьгу в ухе. Веревок на воине уже не было, да он и не оглядывался по сторонам, словно бы смирившись с тем, что не властен над своей и сыновней жизнью.

«А я бы на его месте не согласилась родича резать! Лишь боги могут распоряжаться, жить человеку на белом свете или уйти на вечный покой…»

Полусотник цыкнул на нее, и Важена стремглав сорвалась с места, чтобы выполнить данное ей поручение. Лишь после того, как какая-то дворовая девка основательно натерла ее мочалкой и окатила из бадейки, она позволила себе вернуться назад, натянув платье прямо на мокрое тело.

Подойдя к столу, Важена увидела на нем распростертое тело молодого руса. Одежды на нем не было совсем, но все ниже пояса было стыдливо прикрыто исходящей паром тряпицей. Веки ратника были сомкнуты, однако он все еще стонал и слегка мотал головой, будто находился в пьяном угаре.

Выдержав взыскательный осмотр со стороны Ивана и его новые придирки, заключающиеся в том, что ей нельзя подходить к столу простоволосой, Важена чуть не заплакала, и лишь присутствие большого количества свидетелей удержало ее от этого. В конце концов, она не замужняя женщина, чтобы полностью убирать волосы под панго![251] Однако косички все же свернула к уху и туго замотала всю голову каким-то куском материи, надеясь рассчитаться позже за все.

Любой мужчина сполна платит за женские слезы, но не всегда подозревает, что первопричиной его утрат являются именно эти соленые капли! Однако даже уверенность в том, что ветлужец получит свое, и нарастающая злость не помогли ей полностью собраться с силами. Мытарства продолжились, и временами она еле сдерживалась, чтобы не бросить тряпку на землю и не уйти прочь.

После того как живот руса промыли какой-то резко пахнущей жидкостью, ей оставалось лишь следить, чтобы пот со лба Ивана не капал на рану, да потихоньку отгонять редких комаров, еще не ушедших на дневной покой и наивно пытающихся покуситься на беззащитную добычу, так аппетитно сияющую живым теплом. Вот только взгляд ее постоянно падал на узкий нож, рассекающий плоть человека, а уж когда Иван стал копаться в его кишках, поставив какие-то железки по краям раны… После этого ей оставалось лишь сдерживать рвотные позывы и не отрывать взгляд от капелек пота на лице «лекаря».

— Иван, всадники! — прервал тишину во дворе кто-то из ветлужцев. — Похоже, инязор с оставшейся в Эрзямасе сотней! Добежал-таки до него кто-то из отпущенной дворни!

— Ворота открыть, бойцы по местам, действуем как договаривались… — Голос Ивана был приглушен повязкой, зачем-то надетой им и всеми находящимися около стола на лицо. — Веремуд, теперь, как понимаешь, твой черед! Хоть на колени падай, хоть как лебези перед князем, но чтобы ни одной пылинки тут не поднялось!.. Эгра, вот тут ниткой перевязывай! Вроде оно…

Важена прервалась и посмотрела вниз: часть кишок, перетянутая настоящей шелковой ниткой, была щелчком перерезана ножницами необычной формы и сброшена под стол неопрятной склизкой горкой. Комок подкатил к горлу, и ей вновь пришлось сосредоточиться на своем задании, только вот лоб на этот раз пришлось вытирать себе.

Занявшись этим важным делом, она не сразу заметила, как в ворота подозрительно медленно стали заходить эрзянские вои, немедленно закрываясь щитами от атак вероятного противника. Растекаясь по дворовой территории, они занимали позиции напротив ветлужцев и выстраивались неровными рядами, стараясь зацепиться за каждый клочок усадьбы.

— Пот убери!

Только возглас и отвлек ее от этого неожиданно завораживающего зрелища. Выполнив требуемое, Важена пообещала себе больше не отвлекаться. Ей нужно лишь хорошо выполнять свою работу, и тогда ничего не произойдет. Вот, даже вид штопаемых внутренностей не вызывает у нее в этот миг никаких эмоций. Какие, к лешему, эмоции, если сзади стоят и целятся в тебя из луков!

— Вот! Последний стежок!..

«Все! Неужели все закончилось?! Ну… куда ты меня зовешь, что тебе еще надо?! Э! А вы-то что на меня уставились? Стрелять вздумали? Ну попробуйте!..»

Тихие голоса доносились до Важены словно сквозь толщу воды, ей казалось, что она спит и видит сон.

— Лепо, что по-нашему ты разумеешь…

— Это она?.. Сомлела?

— Любопытство сгубило кошку… Да и я постарался, иначе пришлось бы оттаскивать ее от тебя!

— ?..

— То ли на шею повесилась бы, то ли в глаза вцепилась! Что лучше, пока не пойму!

— Куда моих дел?!

— Все в целости, даже охрану почти не помяли. Уж не обессудь, как ты со мной, так и…

— Выпускай!

— Вначале слово!..

— Выпускай! Нас втрое больше!.. Кровавой юшкой будешь на дыбе харкать!

— Опять угрозы дыбой. Что, фантазия плохая?.. У тебя всего лишь три кольчуги на все твое воинство, как я погляжу, да пять неказистых луков. А у меня все одоспешены, и у половины такие самострелы, которым твои щиты, что веники березовые! Да и родичи твои…

— Говори.

— Отстань от Овтая!

— Не суйтесь на наши земли, и тогда никто вас не тронет! Овтай глупец!

— Мы никого ни к чему силой не принуждали. И воев наших на его землях почти нет!

— Нет, так будут!

— Не зарекусь! Но пока его никто не трогает, даже не помыслим об этом! На другие дела людей не хватает!

— По иному покону живете! Другим богам поклоняетесь! Христу распятому!

— Заметь, разным богам! И последователей Христа как бы не меньшая часть! Никто никого ни к чему не принуждает и не будет, смею надеяться, пока я жив! Так что отступись! И прилюдно об этом скажи!

— Хрр…

— И про то своей дружине поведай, что нас отпускаешь с миром!

— Вот об этом и речи нет! От Овтая отступлюсь, так и быть, но тебе за то, что влез в чужой дом, ничего обещать не буду!

— Хм… А если я откупные дам? Точнее, предложу тебе взаимовыгодную сделку? Такую, чтобы вся твоя зависть ко мне и Овтаю исчезла?

— …

— Самый край своих владений на полудне не уступишь ли нам для торговых дел?

— Что?!

— Впятеро больше податей будем давать против насельников местных.

— Нет!

— Вдесятеро!

— Я землей предков не торгую!

— Она твоей останется, нам лишь кусок нужен под торговые и ремесленные слободы… поприщ так десять на десять. С выходом к Суре!

— Нет!

— И две тысячи серебряных гривен в течение десяти лет равными долями!

— Вот как… И там железо?

— Нет, но не хуже…

— Забудь!

— Ладно, настаивать не буду, но если все-таки надумаешь, то выкупное серебро более не предложу, условия будут хуже, чем у рода Медведя!

— Да ты!..

— Сразу говорю, что обратимся к мокше или русам местным. Место мы еще не выбрали, а они наверняка от серебра не откажутся!

— Грр… Я не решаю такие вопросы!

— Тогда поговори со старейшинами, иначе останетесь ни с чем, а винить, кроме себя, будет некого!

— Сей миг я тебя отпущу, но смотри, потом буду рвать зубами!

— Ты не спускаешь обиды… Это хорошо! Плохо, что ты позволяешь себе то, что не позволяешь другим! Зачем мою невесту тронул? Не по Правде выходит!

— Я не живу по вашей Правде!

— А это к ней и не относится! Всякий человек должен поступать с другими так же, как хочет, чтобы они поступали с ним! А уж как ты это назовешь…

— Некоторые слишком сильны, чтобы блюсти твой глупый покон!

— Или слишком переоценивают себя!

— У тебя время до полудня! Если до этого момента мои родичи…

— Я их выпущу к этому времени, но только при условии, что услышу твое слово об Овтае и моих воях! Иначе… смерти мы не боимся, но и весь твой род кровью умоется!

— …

— Эгра! Затворите ворота — и на стены! Родичей инязора на всякий случай приготовьтесь выводить во двор, но пока не выпускать! Веремуд!

— За спиной твоей… Слышал всю беседу вашу, кхе…

— Тогда ты слышал и мое предложение инязору! Оно может быть направлено и твоему роду! Что скажешь?

— Мой сын спасен?

— Я сделал все, что мог, но я не лекарь, а мы слишком далеко от Ветлуги! Там я нашел бы более искусного… Теперь надейся лишь на чудо и сыновние силы!

— Сил ему не занимать… Благодарствую за ответ честный!

— И?

— Они зайдут сюда через подземный ход, ударят вам в спину, а следом пойдут на приступ! Выпустишь ты его родичей или нет! В каждом детинце…

— Я знаю. Точнее, слышал о таких вещах в ваших твердынях, поэтому первым делом мы нашли вход в него и взяли под охрану!

— Как искал, не спрашиваю, сам на себе испытал…

— Ответь все же на мой вопрос…

— Сперва ты… Отчего явился пред очи инязора, вместо того чтобы отомстить ему? Не посмел бы он напасть на Медвежий род…

— Кто знает, я хотел быть уверен в этом! Иногда люди совершают дурные поступки не оттого, что злы, а потому, что искренне заблуждаются или их вынуждают к этому. Не берусь судить, в чем причина его озлобления, но я дал ему возможность поправить то, что он натворил. Шаг к примирению он так и не сделал, но своего я добился…

— Да, слово про Овтая дорогого стоит, но он все равно попытается подмять его под себя.

— Пусть попробует! В любом случае он уже побежден…

— Даже при наличии в двунадесять[252] раз больше воев ты с ним не справишься, разве что ощиплешь слегка!

— Если приведу кованую рать, то род моей невесты защитить сумею, так или иначе. Однако мне не нужна ни смерть инязора, ни кровь эрзян! А уж если князь падет сейчас, то может последовать как гражданская смута, так и очередное нападение со стороны Мурома… Речь о другом: он мог бы изменить жизнь своих людей к лучшему, но не сделал этого, поэтому стал слабее.

— Но так ли велика выгода, как ты вещал инязору? Две тысячи серебром великое богатство, но в первое лето получишь лишь две сотни, а землю уже отдашь! Спрашиваю не ради любопытства, а…

— Сам посуди, не всякое русское княжество собирает за год дани в две или три тысячи полновесных серебряных гривен. А тут сразу десятую часть! И не за саму землю, а лишь за право на ней находиться и работать! Однако дело даже не в этом… Если бы инязор не брал звонкую монету, а вошел в долю трудом и землей, то получил бы не только растущую год от года выгоду, но и большее влияние на окрестные земли!

— ?..

— Ну сам посуди… Есть у тебя вещь, которая нужна всем и которой ни у кого больше нет! Князья да беки по соседству трижды подумают, прежде чем с тобой ссориться, а поместные бояре даже искоса не смотрят на сторону. Иноземные купцы тебе в ноги кланяются да попутный товар привозят для продажи, отчего он у тебя дешевле становится, а мытные пошлины растут. Свои торговцы делают то же самое, но еще и слухи несут из чужих земель, кто и чем живет. Местный люд богатеет на заработках, оттого твоя казна пополняется, а вои облачаются в добрые доспехи…

— Красно расписал, да только вместо всего этого придет рать чужая, и останешься ты гол как сокол!

— И такое может быть, но если ничего не делать, то точно съедят! И даже без соли! Не раньше, так позже, как только ты немного ослабнешь или просто не окрепнешь. Так что эрзянский князюшка в своей глупости и неприятии чужеземцев потерял возможность стать если не вровень с окрестными русскими владениями, то чуть ближе к ним! Стать новым Муромом, Суздалем!

— Инязор не князь, всего лишь вождь, великий хозяин по-вашему…

— Хрен редьки не слаще! А мы бы принесли не только богатство, но и знание, как ковать железо, добывать… Постой! То есть вы не его подданные? И он всего лишь первый среди равных?

— Его выбирали, коли ты об этом, но его сына уже вряд ли будут…

— Грр… Вот теперь мне понятно, что делать!

— Я отведу тебя к моему роду!

— К старейшинам?

— Мы потомственные вои, и нами правят не дряхлые старцы…

— Не суть! Я благодарю уже только за это! Как только ты все сделаешь, я освобожу тебя от данного слова, и тогда уж благодарность моя будет не только устная… Раньше отпустить не могу, извини!

— Я не обещал, что мои соплеменники пойдут тебе навстречу! Они лишь выслушают твои речи.

— Что я еще должен знать? Может быть, чересчур воинственные соседи или твой род умеет лишь воевать, но не работать руками… Что мне предлагать твоим вождям и чего опасаться?

— Предлагай серебро, женщин, невольников, не ошибешься. А опасаться надо тех соседей, которые, по твоим словам, трижды думают, прежде чем тебя сожрать! Анбала Хисама, наместника Сувара[253], что пребывает ныне в своих владениях по ту сторону Идели. Он сын самого Селима Колына!

— Того самого, что хана Айюбая в ловушку заманил и кто над Марданом ныне стоит?

— Того. Буртасы всегда сами кричали себе правителя, но Колына, к всеобщему удивлению, пока терпят. Достойный муж, не чета… кха… его сыну, который все время проводит со своей свитой в утехах. Однако не стоит свысока поглядывать на молодого наместника, когда соберешься творить что-то у него под носом! Он слишком подвержен безудержным желаниям своих казанчиев[254], поелику и опасен весьма. А Сувар рядом, лишь несколько селений мокши отделяет его от нас!

— Стоит с Анбалом встречаться, как мыслишь?

— Ты можешь расположить его к себе?

— У меня есть что предложить его отцу и, думаю, найдется чем порадовать его самого… Ну что, прорываемся прямо сейчас?

— Мой сын?..

— Ему нужен покой, если растрясем по дороге, то он точно умрет! Договорись об уходе с местной дворней, а платой поставь наших лошадей, все равно забрать их с собой не получится. Вот только если инязор узнает, что ты ушел с нами…

— Не бери в голову, Иван. Не посмеет он болезного воя за деяния его отца наказывать…

— А тебя за твой уход со службы? Ведь найдутся видоки, донесут, что добром со мной ушел…

— Обо мне не печалься, все равно другого выхода нет… А ты мыслишь, что за девку твою инязору ответ держать? Да он брату ее скажет, что знать не знал, ведать не ведал…

— Даже так?

— А кто жалует неудачливых?

— Сразу о том оговорено было?

— Хм… не без того. А также было сказано, что на воях, со мной ходивших, и родне моей не отыграется, если бесчестье на себя возьму и удалюсь из этих мест навсегда. Иначе, мол, головой выдаст или казнит прилюдно.

— Тогда зачем же ты так стремился к смерти, когда попал в плен? Ушел бы подальше, и все…

— Лучше она, чем долгая жизнь в нищете!

— И некому помочь?

— Многие дружат, лишь опуская свою руку в твое блюдо, а при любых невзгодах помогают врагам сбить тебя с ног!

— Ясно… Как говорится в одной умной книге, «ни богатства, ни бедности, Господи, не дай мне. Если буду богат — возгоржусь, если же буду беден — задумаю воровство и разбой…»

— Что собираешься делать?

— Если инязор еще не перекрыл подземный ход, то прямо сейчас уходим через него, а если перекрыл… В любом случае у него слишком мало людей, чтобы запереть нас тут!

— Сдюжишь ли? Погоня будет наступать на пятки, а сам он уже в этот миг собирает всех своих воев с близлежащих поселений!

— Надеюсь, что большая часть дружины отослана к приграничным крепостицам! Зря я, что ли, все последние дни окрестности баламутил?

— Выступаем?

— Выступаем!

Глава 15

Иванова полусотня

Паутина, казалось, была везде. Она свисала с черных мокрых бревен, наполовину заросших белесой мохнатой плесенью, летала в воздухе невесомыми хлопьями, только что сорванными с места прошедшими людьми, лезла в лицо. Иван тихонько ругнулся, отер рукой губы и сплюнул.

«Не так я представлял себе подземные ходы предков, ой не так…

С другой стороны, это не крепость, а всего лишь небольшая усадьба, которая не представляет собой никакой стратегической ценности. Кто в нынешнее время будет закладывать под ней сотни метров ходов кирпичами для поддержки свода? Максимум — сбить вдоль оврага бревенчатый сруб да присыпать его землей.

А вот в эрзянских твердынях дело должно быть поставлено более серьезно! Тем более совсем рядом разместились неплохие учителя, съевшие собаку в строительстве крепостей на Дону. Даже если это не так и догадки насчет русов всего лишь плод нашей больной фантазии, то подземелья мордвы от этого никуда не денутся!»

Иван рассуждал если не со знанием дела, то с немалой степенью информированности. Корни его предков по матери терялись где-то в эрзянских лесах, лишь немного восточнее этих мест. Точное расположение было ему известно — село Вельдеманово около Перевоза, где он провел не одно лето, пребывая в совсем юном дошкольном возрасте. Вот только в детской памяти не отложилось ни одного зримого ориентира, по которому можно было найти ту деревню, ведущую свою историю из глубокой древности. Знал только, что где-то километрах в десяти от нее протекает Пьяна, правый приток Суры, и все. Однако речка имела настолько извилистый путь, что сейчас он даже не понимал, с какого ее конца искать место, где босоногим мальчишкой пас коров и объедался земляникой на косогоре. Тем не менее, копаясь в своей родословной, уходящей корнями именно сюда, Иван почерпнул для себя много интересного.

Во-первых, именно из этого села, из смешанной марийско-русской семьи вышел патриарх Никон. Тот самый, что стал инициатором реформ, положивших начало расколу Русской православной церкви. Совершенно неоднозначная личность, нередко распускающая руки против своих же соратников и ставившая букву богослужения превыше всего, несмотря на то что сам Константинопольский патриарх в своем письме указывал ему, что обряд является несущественной частью религии, могущей иметь и имеющей разные формы.

Собственно, важен был не этот факт. Единственное упоминание об истории села указывало на то, что в этих якобы исконно эрзянских местах в конце шестнадцатого века мирно уживались между собой мордва, марийцы и русские. С первыми вроде бы было все понятно — они издавна являлись хозяевами этих мест. Со вторыми тоже, поселения горных черемисов в двенадцатом столетии были разбросаны и по правому берегу Волги, и в устье Суры, так что некоторые из них вполне могли сюда добраться. А вот русские…

В Вельдеманово, насколько Иван помнил, никто себя мордвой не считал, хотя в нынешнем 1118 году от Рождества Христова это были ее территории. Данный факт мог быть объяснен разными объективными причинами, в том числе обрусением населения к двадцатому веку. Однако свидетельство о семье Никона было донесено до нас столь же известным, как и он сам, протопопом Аввакумом. Тем, кто сначала был его приятелем, а потом и самым ярым противником. Тем, кто родился буквально рядом с ним, в соседнем селе Григорово и должен был знать всю его подноготную. Это было то время, когда границы между народностями еще не были размыты долгим совместным проживанием, так что упоминание, что русские в селе жили еще тогда, Ивану запомнилось.

То есть они были либо переселенцами с коренной Руси, приведенными боярами Ивана Грозного на свои новые вотчины после присоединения края к Московскому государству, либо еще более ранними насельниками, сохранившими свою веру и идентичность среди языческой мордвы. В свете последних событий последний факт вполне мог иметь место.

Как припоминал Вячеслав, во время Золотой Орды владения Нижегородского княжества спускались по правому берегу Волги вплоть до самой Суры, забегая вверх по ее течению до самой середины. Но вот на поддержку какого населения могли опираться здесь русские князья, расширяя ареал своего влияния? На вроде бы живущую здесь мордву? И воинственные эрзяне так просто отдали свои коренные земли, не приняв помощь Булгарии, всегда готовой вмешаться в драку с западным соседом?

Так, может быть, идея фикс ветлужского лекаря все-таки имела право на существование? И Русь Пургасова, упоминаемая в древних летописях и считавшаяся Рюриковичами чуждой, была в этих землях анклавом славян или же родственного им народа, который признавал эрзянского князя лишь в качестве своего сюзерена? А после ее разгрома русские князья просто захватили принадлежащие ей территории?

Кто знает, может быть, некоторые русы после развала их державы под ударами угров дошли до этих мест, закрепились среди близкого им населения (жили же они со славянами и прежде), а потом сумели отстоять от булгар небольшую территорию, удачно расположенную вдали от торных путей? Называлась же Пургасова Русь Русью? И тем более становится понятно, почему мордва, потерпев вместе с ней поражение, не стала упираться до последнего и проливать свою кровь за тех, кто не состоял в слишком близком родстве.

Натяжка? Вполне возможно. От села до чуть более южных мест, где якобы расположен сейчас ареал обитания русов, все-таки далековато, однако впереди еще было монгольское нашествие, которое сдвинуло народы с обжитых мест на север, в глухолесье.

Конечно, наиболее критично настроенные оппоненты и вовсе скажут, что слово «русь» происходит от слова грести или что-нибудь подобное. В любом случае доказать ту или иную версию на сто процентов в будущем будет практически невозможно. Поди разберись в мешанине сарматских и протославянских черепков на пепелищах, оставшихся после орд восточных завоевателей… Тем не менее Иван зарубку в памяти сделал, обещая себе разобраться с этим странным фактом.

Второй его познавательной находкой было то, что эрзяне, оказывается, издавна строили под своими твердями подземные ходы, доходящие иногда до нескольких сотен метров. В доломитовых недрах близлежащих земель всегда существовали пустоты — карстовые провалы, дно которых точили текущие там ручьи. Неудивительно, что на основе таких нерукотворных сооружений эрзяне стали закладывать тайные проходы и убежища под многими своими крепостями.

Насколько Иван помнил, даже под Саровом — городом, который во времена его молодости назывался Арзамасом-16 и ассоциировался лишь с атомной бомбой, существовали довольно известные монастырские пещеры. Были ли они первоначально отрыты мордвой или их единственными рукотворными создателями стали пришедшие позже монахи, ему было неизвестно. Однако Саров располагался совсем рядом, и Ивану казалось очевидным, что и в этих местах ему стоило бы приложить усилия для поиска чего-то подобного.

Так что, когда его вои взяли усадьбу эрзянского князя, он первым делом спустился в подпол, вырытый в покосившемся амбаре, и стал методично двигать кадушки с квашеной капустой. Поводом для поисков в этом месте послужил тот факт, что глиняная сараюшка была расположена около той части изгороди, что выходила на один из оврагов, поросших густым смешанным лесом, да и стояла она на самых задворках, прикрытая теремом от любопытных глаз. И догадка Веремуда о том, что Ивану пришлось расспрашивать охрану усадьбы со всем «усердием», не имела под собой никакого основания. Основной причиной находки была всего лишь его занудливость и подгнившие бревна, обнажившие скрытые деревянные петли в самом углу погреба.

Удар ногой, и из черного лаза в лицо полусотнику пахнуло застоялым воздухом и слабым запахом гнили. Об остальном ему доложил уже Пельга, разведавший путь до конца и уверяющий, что им никто не пользовался много лет: скорее всего, воины, охранявшие гарем инязора, не знали о существовании подземного хода и именно поэтому не подновляли его. Возможно, лишь сам глава эрзян и несколько его приближенных владели этой тайной, но теперь она стала известна и ветлужцам.

Потушив факел в сырой земле, перемешанной с остатками подгнившей древесины, Иван чуть помедлил, позволяя глазам привыкнуть к мерцающему в отдалении дневному свету, и двинулся дальше, стараясь не касаться головой нависшего над ним свода. Через десять то ли шагов, то ли ползков он уже протискивался в узкую щель, выходящую наружу, и мечтал только об одном — отряхнуться и сбить с одежды паутину и запутавшихся в ней уховерток, расплодившихся в подземном мире без всякой меры. Однако жизнь в очередной раз преподнесла сюрприз: Пельга, стоящий на страже около выхода, резким взмахом заставил его рухнуть обратно на землю.

«Внимание, опасность»!

«Твою же через коромысло… Не вышло!»

А через мгновение Иван уже бросился назад, на уровне инстинктов вспомнив о том, что может сотворить сопровождающая его спутница, увидев облепивших ее мерзких насекомых. Зажав рот вылезающей следом Важене, он потащил ее из лаза, прижимая сопротивляющееся тело к себе. Ладонь непроизвольно легла на девичью грудь, и эрзянка тут же затрепыхалась, пытаясь вырваться из объятий.

«Тихо, милая, тихо! Ту руку я уже убрал, а вторую не отпущу! Придется тебе помолчать, родная…»

Удостоверившись, что Важена затихла, хотя ее гневное учащенное дыхание скорее свидетельствовало о том, что буря придет чуть позже, Иван повернул свою суженую к себе и тихонько постучал пальцем по губам. И только увидев ответный кивок и неожиданно поразившись, что изумление может придать девичьему лицу еще большее очарование, с сожалением отпустил ее и нырнул головой под молодую елку, пристраиваясь рядом с Пельгой.

Подземный ход, по которому они прошли, выводил на небольшую площадку на склоне глубокого оврага, заботливо прикрытую лиственной и хвойной порослью. Расстилающаяся под ногами чащоба после плавного спуска вновь начинала подниматься по косогору, полностью закрывая горизонт. Лишь на самом дне этой балки зеленело вытянутое пятно луговой травы, расходящееся в стороны камышом и густыми кустами, заполнившими все сухие клочки почвы вокруг наполовину высохшей болотины. Видимо, текущий по лощине ручей разливался в этом месте слишком широко и отвоевал у глухого леса целую поляну.

Заметив изучающий взгляд полусотника, Пельга тут же прильнул к его уху и скороговоркой зашептал, указывая на свой мокрый балахон:

— По пояс трясина будет, не иначе как омут раньше был… Конных с десяток, шагах в трехстах. — Заслышав цоканье какой-то птицы, десятник провел ребром ладони по горлу и перешел на язык жестов: «Зажмем к воде и посечем стрелами!»

Заслышав шорох за своей спиной, Иван обернулся и проводил взглядом отползающих от прохода Веремуда и вездесущего Эгру, скалящегося во все свои тридцать два зуба. Десятник уходил из усадьбы последним, и его задачей было либо обрушить свод где-нибудь посередине, либо чем-нибудь его заткнуть. Судя по довольной физиономии удмурта, профессионально исчерканной асимметричными мазками сажи, задачу он выполнил. Удостоверившись, что он еще и воспринял знак опасности, Иван поманил Важену, стараясь держать «подопечную» как можно поближе к себе, и вновь вернул свое внимание к Пельге.

— А отработать как в прошлый раз? Без крови?

«Опасно! — не стал переходить на обычную речь тот. — Шум поднимут!»

В том, что большая часть мордвы станет в итоге на сторону ветлужцев, Иван почему-то не сомневался. Пусть не сразу, а лет так через надцать, но это произойдет, так к чему плодить кровников?

Конечно, в этом вопросе он немного горячился, раз и навсегда записав эрзян и мокшу в союзники. Окружающий мир довольно быстро доказывал совершенно очевидные факты: если всем «приятелям» безоговорочно доверять свою спину, то когда-нибудь найдется тот, кто всадит в нее нож. Однако и резать без всякой нужды своих вероятных предков по материнской линии в его планы не входило.

— И все-таки работаем по мягкому варианту, командуй!

Пельга согласно кивнул и скатился вниз по склону, стараясь не задеть своим лохматым одеянием ломкий, сухой валежник. За ним тут же нырнул Эгра, и вскоре оба десятника исчезли в густом подлеске чуть в стороне от места действия, намереваясь обойти раскинувшуюся под ними болотную топь по дуге. Через минуту в дальних кустах мелькнул чей-то балахон, и наконец в овраге установилась тишина, прерываемая лишь шелестом листьев, озабоченно переговаривающихся между собой под легкими порывами летающего по верхушкам деревьев ветра.

Иван отодвинулся от края площадки, подмигнул вжавшейся в мох Важене и махнул рукой Веремуду, призывая их устраиваться удобнее и не опасаться каких-либо неожиданностей. Сам подземный ход был протяженностью всего лишь метров семьдесят, но вышли ветлужцы за усадьбу так, что оставили ее заслоном между собой и воинами инязора. Кроме того, чтобы скрытно к ним подойти, требовалось сделать петлю в добрый километр, пробираясь по местам, более-менее свободным от бурелома. Этим беглецы и воспользовались, выслав своих разведчиков почти к стенам покинутой усадьбы и отслеживая любое передвижение противника практически в реальном времени, тогда как тот даже не почесался, чтобы выставить хотя бы дозорных по периметру захваченной крепостицы.

Конечно, отсутствие ветлужцев на стенах должно скоро насторожить воинов инязора, но те и сами пока были не заинтересованы в шуме вокруг летнего княжеского подворья. По крайней мере, именно так рассуждал сейчас Иван, пытаясь анализировать дальнейшие действия эрзян. Вот через час-другой, когда по всем прикидкам пятая колонна должна пройти подземным ходом и оказаться внутри периметра изгороди, после чего будет готова открыть ворота… Тогда они могут и поближе подъехать, дабы посрамить защитников бранным словом или пригласить их железом погреметь в чистом поле! А уж если внутри завяжется добрая драка, то до нее и бежать будет недалеко!

«Но к этому времени ишак уже должен научиться говорить или сдохнуть! Точнее, наша засада обязана завершиться так или иначе, после чего к попавшим в нее воинам может прийти подмога. Ведь удары по железу, когда таковые последуют, вполне могут донестись из глубокого оврага до потенциального противника, и тогда он ломанется… А куда?

Да куда угодно! Но вот сам инязор первым делом усадьбу навестит, чтобы прояснить судьбу запертого на засов гарема, поэтому у нас будет минут пять — десять, чтобы оторваться от хвоста, который неминуемо за нами увяжется. Другое дело, что среди преследователей в первую очередь окажутся следопыты или наиболее горячие головы, поэтому их можно дождаться и надавать по сусалам, после чего стремглав бежать, чтобы не задавили массой. В общем, что в лоб, что по лбу, а все равно нам путь на юга… Разве что с погоней на хвосте будем передвигаться быстрее!

Стыдно, скажете, бежать от противника? Говорили тут некоторые такое вначале! Даже добавляли, что надо встречать врага грудью и биться глаза в глаза! Иное, мол, для доблестных мужей просто срамота. Ну да это все от первой пролитой крови и богатой добычи шло. Тот же Тимофей моим остолопам только пальцем у виска покрутил, да мне пришлось лекцию прочитать. Мол, стыдно, когда у твоих соседей дети голодают, а ты жрешь в два пуза, или когда ради какого-то гонора или ложного чувства достоинства тебе в эту самую грудь кусок острого железа засадят, а у тебя дома жена третьего донашивает!

Убедил, теперь ни один не пикнет, даже если до Антарктиды драпать придется! А по поводу стыда и детишек даже в Правду что-то записали, хоть я так до сих пор и не удосужился прочитать, что именно. Так что осталось их теперь уговорить, чтобы не только ради добычи головой рисковали, а и ради этого… общего эфемерного счастья! Защитить ближнего и дальнего, обидеть плохого и совсем отмороженного, подчиниться человеку, чей род с незапамятных времен враждует с твоим, перевести старушку через дорогу…

Ну, положим, на последнее и я способен, разве что дорог днем с огнем не отыскать, а вот все остальное… Иногда хочется послать всех подальше, да зажить где-нибудь в глуши, да не с такой оторвой, как Важена, а с нормальной, спокойной бабой. Вот только что-то не дает мне этого сделать… Послезнание гложет?

Неужели из-за этой свербящей боли мне каждый раз придется разводить демагогию про то, что придет кто-то ужасный и всех тут покромсает? Неужели и так не видно, что с этим миром надо что-то делать уже сейчас! Ха! А кому должно быть видно? Лишь нам, убогим, да и мы не знаем, что с этим делать!

Масштабный эксперимент по насаждению всеобщего равенства и братства закончился в моем времени лишь утратой остатков духовности и поголовной коррупцией, оказавшейся единственной смазкой насквозь проржавевшей системы! Как выспренно говорит Слава, коренные нации, тащившие всю страну на своем горбу, надорвались и перестали плодиться, полностью лишившись своей пассионарности. Им осталось лишь вымирать и понемногу уступать свое влияние народам Кавказа и Средней Азии.

И такой период, кстати, скоро наступит и здесь! Придут монголы и вырежут если не половину населения, то такую ее часть, что выжившие смогут лишь тихо угасать на некогда оживленных просторах! Правда, на этот раз страна все-таки возродится, пусть и немного в стороне, так что…

Что «так что», что «правда»?! Одной этой угрозы достаточно, чтобы шевелить ластами уже сейчас! Достаточно, но почему тогда этим не занимаются те, кому положено?! Те, кто уничтожает друг друга в усобицах?! Боеготовность поддерживать, конечно, надо, но не за счет же собственного народа! Да и делать это необходимо постоянно, а не когда жареный петух в задницу клюнет!

Почему каждый раз приходится проливать потоки крови, чтобы исправить ошибки тех, кто стоит у власти, кто вечно жирует за наш счет, а потом призывает не щадить свои жизни, дабы отстоять их положение и богатство?! Одни не успели проиграть японцам, как тут же ввергли народ в мировую войну, следом другие неожиданно впали в маразм и стали надеяться, что фашисты собирают свои силы у наших границ только для того, чтобы дезинформировать англичан…

Да, ошибки случаются у всех, в любом противостоянии кто-то проигрывает, а кто-то получает лавры победителя. Но если ты прокололся, то уйди и дай другим исправить ситуацию! Кстати, так и работает эта самая демократия… Но почему при нашем ее варианте получается, что если человек пролез на самый верх, то обычно это самая последняя гнида, которая к тому же довольно слабо соображает? Нет, у нее хватает ума, чтобы говорить умные слова и класть «излишки» народных денег себе или своим друзьям в карман, но вот сделать что-то существенное…

С другой стороны, что таким типам еще остается, если большая часть населения, ругая их за глаза, втайне мечтает стать такими же! Вот это, кстати, и называется настоящим вырождением, а не то, что бабы рожать меньше стали! Наверное, демократия для нашего общества это болезнь смертельная, и после нее долго не живут…

Может, и правда самый лучший способ управления — это допустить к власти сильнейшего и позволить его династии управлять нами во веки веков? Однако со временем в любой семье может появиться совершенно недалекий потомок и привести страну к такому… Гражданской войны в моем времени хватило, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу!

А держать кучу претендентов на престол и выбирать из них наиболее достойного… Извольте глянуть на Рюриковичей, которые меж собой постоянно собачатся и вскоре раздерут Русь на мелкие клочки! Да и кто выбирать будет достойного, скажите? Уж не народ ли общим голосованием?

Ага, уже проходили! Если на уровне деревни или небольшого поселка люди о чем-то иногда могут договориться (обычно им просто делить нечего), то на уровне города или страны вступают в дело такие силы, что про честный выбор можно успешно забыть!

Тогда диктатор? Хоть Наполеон, хоть Сталин, хоть с идеей, хоть без… Сильная рука, безопасная жизнь, хм… для основной массы населения на непродолжительное время. Сплошные ведь проколы! Да, Иосиф Виссарионович поднял страну с колен, сделал ее великой державой, но уничтожил при этом миллионы людей, как своими действиями, так и своими ошибками! Победил в тяжелейшей войне, да! Другой, может, и не смог бы… Но этот другой, возможно, соизволил бы подготовиться к этой самой войне!

Ах, крестьянская страна, говорите! Другие и не сумели бы за столь короткий срок поднять ее после революции и последовавшей затем Гражданской войны! Так зачем они ее устраивали, эту революцию, закончившуюся бойней?! Грхх…

С другой стороны, что еще людям оставалось делать, если у них голодали дети, а кто-то прожигал жизнь, тратя деньги на шлюх и шампанское? Даже в войну, в то время как большинство сидело в окопах! Ненасытная человеческая природа, мать ее…

Кстати, не сломалась ли наша страна именно из-за того, что потеряла стольких людей в двух мировых войнах? Самых бесстрашных, самых мужественных. И немцы не утратили ли себя тогда же? Жили-то они в конце двадцатого века сыто, но вот все остальное…

А Наполеон? Сколько французов мужского пола осталось после него в разоренной войнами стране? Нужны ли такие гении народам? Что приносит в итоге диктатура?!

Смерть! Смерть нациям! А нужно всего лишь обновлять кровь, точнее, время от времени менять зарастающую жирком элиту, не давать ей почивать на лаврах! Воспитывай ее не воспитывай, а человеку свойственно грести под себя и меняться в худшую сторону!

И что остается? Да ничего! Не рассматривать же родоплеменной строй как альтернативу! Получается, что выбирать нам не из чего? Или не в этом суть? Не столь важно, какой строй, но необходима не только первоначальная огранка управляющих нами личностей, то бишь воспитание, но и инструменты для воздействия на них в течение всей их жизни? Причем параллельно с государственными способами призыва к совести, ибо те не всегда действуют, если зараза пробралась наверх, и полагаться лишь на них одних… чревато! И естественно, такая структура не должна быть зависимой от власти, иначе ее подомнут со всеми вытекающими. То есть она не должна иметь материальные интересы, иначе ее тут же возьмут за жабры!

Что у нас есть на сегодняшний день? Церковь? Для того чтобы влиять на паству, она пойдет на любые договоренности с правящим классом, да и хозяйство у нее о-го-го… Партия?! Мысль занятная, но ее стоит облечь в другие одежды. Например, в орден? Типа союза вольных каменщиков? Твою дивизию… Еще масонов нам не хватало! Никаких хотя бы наполовину тайных обществ! От слухов вокруг них больше вреда, чем приносимой ими самими пользы! А уж когда они вырождаются…

Вся структура должна быть на виду! Никого у власти, и тем паче никакой власти у них самих! С другой стороны, какие-то привилегии должны быть, иначе дальнейшее перевоспитание элиты превратится в банальный отстрел…

Во! Можно дать таким людям право наносить легкие телесные повреждения воеводским наместникам по наущению общины или даже собственному почину! Без всякого наказания за свои грехи! Чтобы те не могли ни виры взять, ни в поруб посадить, а уж охрану или собак натравить… Боже упаси, под страхом смертной казни! Только сам отмахивайся, да и за это погрозить пальчиком можно! А лучше розгами по голой заднице! А то помнут, зажравшиеся, какого-нибудь престарелого работника меча, молота или орала и скажут, что сам напросился. А ты не тронь народных любимцев!

А если серьезно, то эти геройствующие элементы должны чем-то напоминать клетки иммунной системы, защищающей организм от инородных тел. И действовать им нужно только в чрезвычайных ситуациях, когда любая из властей по какой-то причине перестает работать. При большой ране… э-э-э… массовом бунте они, конечно, не помогут, но в остальных случаях…

То есть наши гвардейцы просто живут или продолжают геройствовать, а когда чаша народного гнева грозит переполниться, смело берут вожжи в руки и начинают раздавать ими удары направо и налево!

Тогда, во-первых, в это сообщество нужно набрать людей, скажем так… немного отмороженных, не боящихся никого и ничего! Иначе никто из них не вступит в склоку с наместником, опасаясь получить нож под ребра в каком-нибудь темном переулке.

А во-вторых, они должны быть неподсудны и независимы даже от общества! То есть никто им не может указывать, что делать и чем заниматься. Да и данные им привилегии должны быть всего лишь правом, а не какой-то там повинностью! Как говорится, подойти, дать в морду обязанностью быть не может, иначе никакого удовольствия не получишь! А с такой возможностью уважение от населения будет оч-ч-чень нешуточное…

Приходят к тебе в дом, кланяются низко… Так, мол, и так, Иван Михайлович, не можешь ли общество потешить и беду от всех отвести? А то ведь пустим красного петуха, если эта гнида не уймется! А так, может, и воевода на мордобитие высокого должностного лица внимание обратит, и сам он присмиреет.

В-третьих, хм… самым важным является то, что это должны быть проверенные люди из разных слоев общества, спаянные лишь одной целью. Хм… И как все эти условия выполнить? Тем более получается у меня что-то типа опричнины, но только на общественных началах.

Ладно, об этом потом. Что у нас вообще в мире творится с подобными закрытыми сообществами? На ум приходит лишь «Ивановское сто» — новгородская торговая сотня, сплотившаяся вокруг храма Иоанна Предтечи. Никаких обязательств, кроме церковного вклада, но говорят о них с придыханием. И не только из-за денег, но и в силу того, что те сообща могут решить вопросы, неподвластные даже князю! Кроме того, какие бы монстры в нее ни входили, явную сволочь они к себе не допустят. А если, дай бог, вскроются нечистоплотные делишки некоторых из них, наследивших в наших краях, то сами же во главе с церковниками изгонят оступившихся прочь. Божьи слуги торговлю людьми все-таки не жалуют!

Вот только вступительным взносом в нашу Золотую сотню должно быть не серебро, а великие свершения на благо Поветлужья. В будущем за это будут вешать на грудь ни к чему не обязывающие власть ордена и медальки, а ныне причисляют к лику святых, грхх… то есть к лику бояр, и награждают землями и деревеньками с холопами.

Нам не нужно ни то ни другое! На особо отличившихся вместе с денежным поощрением налагают дополнительные обязанности… прошу прощения, права, а также выводят их из властных структур, если они там присутствуют. Не хочешь? Тогда геройствуй безвозмездно, для того и поставлен!

Зато они становятся неподсудными местной власти, только воевода или его совет могут и должны разбирать каждое превышение полномочий! Пусть все это и выглядит аналогом дворянства, но в здравом уме никто из желающих пожить за чужой счет не захочет таких привилегий. Так что передача оного права по наследству нам не грозит.

Или грозит что-то другое? Например, использование сотни в качестве почетной ссылки для высоких чинов, более не нужных государю? Выделил денежное вспоможение, гарантировал, что никто не тронет, и дал пинка под зад! Как быстро идея пойдет коту под хвост, пояснять нужно?

Тогда рекомендацию в… хм… партию должны выдавать не сами члены этой гвардии и даже не воевода или его наместник, а собрание любой общины, то бишь копы. И совершить столь великодушное деяние она может, скажем так, раз в десять или двадцать лет… Да и ограничить надо количество столь славных героев, тогда это чудо не должно разрастись до слоновьих размеров, как коммунисты при советской власти! Один на тысячу, и все! Да здравствует опричнина!

Вот только с ребятами из полусотни надо все-таки посоветоваться, и срочно, иначе потом кто-нибудь высмеет мое прожектерство и будет прав: постулаты чужого мира в этом могут не работать!

…! Вот! Ну что ты меня за бока щиплешь, радость моя Важена! Думаешь, я проспал все на свете?! Что, слишком глубокомысленное лицо было?»

Волчий вой ударил неожиданно. Сначала донеслось протяжное завывание матерого зверя, на низких тонах выкатившееся навстречу появившимся эрзянским всадникам. Шедший первым конь в яблоках вздрогнул, шагнул в сторону, но был остановлен железными удилами, разрывающими в кровь губы. Однако даже боевая выучка не спасла конское самообладание, когда справа от цепочки верховых за кустами зашлась в переливах волчиха и сорвались в перебрех переярки, годовалые молодые волки, не удержавшие высокие ноты.

Серый в яблоках встал на дыбы и засучил ногами по воздуху, а остальные лошади шарахнулись влево, раздвигая камыши в сторону. Однако большинство из них сразу же стали валиться в бочаг, прикрытый сверху ряской и клочковатой травой. Там, в попытках выбраться на неожиданно крутой берег они бесплодно молотили ногами по воде, еще глубже увязая в трясине под тоскливые звуки волчьего пения.

Всадники помочь своим четвероногим собратьям уже не могли. После слитного залпа из самострелов большинство воинов пали наземь и пребывали в беспамятстве либо просто катались по тропинке в попытке спастись из-под ударов копыт прянувших в сторону коней. Тупые болты, выпущенные в упор, не пробивали кожаные доспехи, однако их удар был страшен, вышибая из седел даже самых крепких. На троих оставшихся верхом обрушились веревочные петли, сдергивая их вниз, на землю. Два аркана сбили в воздухе друг друга, и тогда на единственного оставшегося всадника обрушился второй залп, с лихвой компенсируя предыдущие промахи.

Ветлужцы уже не скрывались: петли бросали прицельно, выбежав из-за кустов, прикрытые напарниками со щитами и короткими копьями. Когда кто-то из эрзян пытался подняться, его тут же прижимали сулицами к земле и сноровисто вязали, не обращая внимания ни на крики боли подопечных, ни на бьющихся рядом лошадей.

— Коней успокаивай!

Громкий крик Эгры, схватившего поводья серого в яблоках, словно бы подвел итог короткого боя, но обычно молчаливый десятник и не думал останавливаться, пытаясь снять всеобщее напряжение, не успевшее уйти за время стычки. Завидев, как кто-то потянулся к морде одного из четвероногих, он в сердцах разразился целой речью:

— Только не лезьте перстами своими, куда не нать! Если откусят, то пришью к тому месту, где они лишь подтирать вам задницу смогут! Я ж ныне этот… медик!

Все свободные от рукопашной вои бросились к измученным животным, помогая им выбраться из жидкого месива. Не слыша больше волчьего голоса, лошади успокаивались и даже принимали помощь людей, позволяя им выводить себя на открытое место. Лишь одну из них, сломавшую ногу, сквозь слезы прирезали, избавляя от мучений.

Однако конь рядом с Эгрой имел о происходящем свое мнение. Прижав хвост, он напряженно дернул головой, задирая ее вверх, и угрожающе всхрапнул, раздувая ноздри в сторону десятника. Человек шагнул назад, пытаясь успокоить взбудораженное четвероногое, однако оно и не думало его бояться. Двинувшись боком по узкой тропинке, конь неожиданно нанес удар копытом назад, глухим ударом по железу возвестив окружающих о попадании в цель.

— Ах волчья сыть, рыбья кровь, травяной мешок! Боевой, мать его!.. Стоять!

Одним махом взвившись в седло, Эгра рванул поводья и пришпорил строптивое животное, уводя его вдоль оврага. Конь, к всеобщему удивлению, на этот раз повел себя смирно, но удар его копыта уже вызвал цепную реакцию, приведшую к непредсказуемым последствиям. Двое ветлужцев, удерживающие хозяина серого в яблоках, повалились от такой оплеухи навзничь, и эрзянин, будто ждавший этого исхода, вскочил на ноги, прижимая руку к ребрам и судорожно оглядываясь по сторонам.

Однако он не делал попытки сбежать, понимая, что взметнувшиеся на него самострелы, часть из которых были заряжены боевыми болтами, и направленные почти вплотную сулицы настигнут его гораздо быстрее, чем он скроется за такими манящими и близкими деревьями. Странные одеяния ветлужцев, похожих более на леших, чем на добрых воев, его ничуть не смущали. Воин, сам выглядящий как поднявшийся на задние лапы медведь, явно искал кого-то глазами, но не находил и поэтому стал что-то кричать, размазывая юшку по всклоченной бороде.

— Ну-ка, переведи. — Иван повернулся к Важене и наткнулся на неприязненный взгляд, желающий прожечь его суть до самого донышка. Сверху им было видно все, поэтому он не сомневался, что невеста уловила большинство деталей произошедшего, а вот ее реакция… — Гкхм… Так что орет этот добрый молодец?

— Тебя на бой зовет! А ты отсиживаешься в кустах с красными девками и… — Важена кинула взгляд на руса и едко добавила: — И с новыми дружками!

— О как! Веремуд, раз уж тебя в ближние дружки записали, то пойдем, будешь пересказывать мне речи незнаемые…

Оставив невесту переживать, что ее не взяли в самую гущу событий, Иван стал медленно спускаться со склона, перешагивая торчащие отовсюду ветки. Ему осталось только качать головой на ходу, удивляясь принципиальности будущей жены.

«Такая пошлет… пошлет не только на бой, а куда подальше и не задумается ни на минуту. Ну да ладно, зато выяснили, что отношение местных к своим предводителям еще пока правильное: если ты не в гуще сечи, то уже недостоин. Конечно, все это не совсем верно, но зато резко снижает притягательность власти для бездельников и трусов… Ладно, три минуты на все!»

Перепрыгнув болотце в узком месте, но все равно увязнув по щиколотку в расползшейся под его весом траве, он не спеша направился к эрзянину, мимоходом ткнув стоящего в стороне Пельгу в плечо.

— Раненых вроде нет?

— Разве мордве ребра болтами поломали да потоптали их же… — Пельга не выдержал и чуть ухмыльнулся, — копытами и ногами.

— Добре! Как только инязор стронется с места или обнаружит, что нас в усадьбе нет, разведку назад!

Когда Иван поравнялся с хозяином серого в яблоках, тот уже был спокоен, и даже борода была слегка приглажена. Лишь движения пальцев, словно бы перебирающих рукоять отсутствующего у него ножа, выдавали его волнение. Чего-чего, а обезоруживать противника, мгновенно избавляя его от колюще-режущих предметов, полусотник своих воев заставлял в первую очередь.

— Его зовут Маркуж, сей достойный муж тотчас готов позвенеть с тобой клинками, — с ходу стал переводить речь эрзянина Веремуд и добавил уже от себя: — Знатности его я послух и мыслю, что тебе во благо было бы склониться к его малой просьбице…

— Какой? Дать ему себя зарезать?

— Дать ему принять смерть с оружием в руках, раз уж такова его последняя воля! — заскрипел зубами рус. — Не желает он закончить свою жизнь, словно овца бессловесная!

— Э-э-э… А что, по-твоему, я с ними всеми собираюсь сделать?

— Не взять тебе с них выкуп! Сам ведаешь, что с такой обузой не уйти тебе от инязора, а потому не оставишь ты этих воев за своей спиной живыми! Дай ему хоть топорик малый, хоть ножик с ладонь! Иначе сам потом не дождешься милости Господа нашего…

— Чьей милости? — Иван чуть не проглотил свой язык. — Уж не крещен ли ты? И вы, русы, все такие?

— Лишь мои предки таинство крещения изведали, но зато это было в те времена, егда кияне еще в дикости пребывали!

— Да, чудны дела твои, Господи… — замотал головой Иван, стараясь переварить ошеломившие его новости и одновременно отщелкивая в голове стремительно убегающие от него секунды. Показав в сторону своих воев два выставленных пальца, он продолжил: — И ты, во Христе находясь, фактически склоняешь меня к убийству?!

— Я первым делом рус и лишь затем христианин! Дай ему смерть легкую, вольную! — Судя по тону Веремуда, он ничуть не сомневался, что требует милости, однако ее, по его мнению, обязан был дать каждый честный воин своему противнику. — Сей муж вполне знатен, дабы быть тебе ровней или даже снизойти до твоего рода…

— Нет уж, рус! Я чту его и твои… хм… желания, но судьба распорядилась так, что он шел нас убивать в спину! Да и оружие свое он потерял, даже не обнажив его! — поднял левую бровь Иван, наслаждаясь небольшой заминкой руса при переводе, и тут же вставил новую каверзу: — Кстати, после твоих слов он сразу же начнет плеваться, как ты в свое время, или мужественно примет свою участь?

— Э-э-э… Он говорит, что ты трус, и питает надежду в твоей скорой гибели, хотя сам уже готов к смерти…

— Передай ему, Веремуд, что такие слова мне по сердцу, — хладнокровно кивнул Иван, словно бы и не замечая рывка, который совершил к нему эрзянин.

Тот в порыве гнева почти прорвался к нему через выставленные сулицы, отводя их в сторону руками и не замечая набухшие кровью порезы на своей груди. Лишь чья-то сабля, упертая острием клинка точно ему под подбородок, остановила столь стремительное продвижение.

— А еще передай, — продолжил Иван, — что невместно правой руке ветлужского воеводы убивать своих будущих соратников, а потому…

— Вряд ли он встанет под твои знамена!

— А ты спроси!

— Он скорее поднимется по Великому дереву на небо и попросит Ковпаза, бога луны, отдать тебе ночной глаз во владение! — скривился Веремуд, переводя запальчивые слова эрзянина.

— Ха… А этот ваш Ковпаз имеет мандат на управление ночным глазом, а? Не понимаешь? Луна светит всем, а потому всем и принадлежит, так что пусть не разбрасывается пустыми обещаниями! — Иван кивнул стоящему позади эрзянина Пельге, и на темечко Маркужа опустился обух топора, заботливо завернутый в несколько слоев тряпиц. Рухнувшего эрзянина сразу же перевернули на живот и связали руки за спиной. — О! Как тут и был всю жизнь… В общем, отпускаю я их всех, Веремуд, нешто мне чья-то кровь нужна! Вот только исподнего лишу…

— Раньше они по велению князя тебя искали бы, а теперь сами носом землю рыть будут!.. — оторопело произнес Веремуд, разглядывая, как с остальных пленников снимают одежду и режут ее на узкие полосы. — Что за срам ты над ними чинишь?.. Пошто последние портки с воев снимаешь? Да после этого они у тебя живого кишки выпустят и на раскаленное железо намотают!

— Ну что вы все постоянно мне твердите: вместно, невместно, отсиживался в кустах, смерть от меча! — стал закипать Иван, выставляя на всеобщее обозрение единственный палец, тем самым давая понять, что время истекает. — Какое право вы на это имеете?!

Он порылся у себя в кармане, достал мякиш размокшего кислого хлеба и протянул его гнедой кобыле, уже добрую минуту тыкающейся ему в бок. Та аккуратно его забрала, смешно перекатив губами по протянутой ладони, и довольно фыркнула.

— Вот видишь, даже животина испытывает благодарность, если к ней по-доброму. А от ваших слов одной погибелью разит, даже если вы одну лишь заботу от нас, ветлужцев, видели! Позволил десятнику взять на себя инициативу? Отсиживался! Иди кровь пусти кому-нибудь! А этого и вовсе зарежь! Оставил в живых людей? Они тебя найдут и кишки выпустят!

— Так ты их осрамил пред всем честным миром!

— Как будто они перед этим хотели меня в сахарные уста расцеловать! Скажи еще, что про кражу моей невесты они не знали!

— Может, и ходил слух по десятникам…

— Теперь по бабам эрзянским ходит, это куда надежнее!

— Да и ведали бы, все равно невместно так с воями!

— А вместно так со мной поступать или родом Овтая?! Да я имею право со всех вас самой высшей мерой спросить!

— Так и спросил бы! Я тебе про что вещал все это время?..

— Чужую жизнь легко забрать, — невесело ухмыльнулся Иван, — хотя иная, конечно, особой ценности не представляет: мало ли людей, которые просто еду в навоз перерабатывают. А вот подарить ее заново… Переведи тем, кто при памяти, Веремуд, наказ мой: пусть живут так, чтобы перед богами было не стыдно и перед людьми не зазорно! И про краденную у меня невесту поведай! А портки… что они, в мыльне друг друга голыми не видели? Зато без одежды точно за нами в чащобу не полезут и жизнь свою сохранят!

— Все переведу, но не трожь хотя бы Маркужа! Христом прошу!

Иван взвился в седло, похлопал кобылу по шее и вновь усмехнулся, оглядывая упертого руса.

— Так и быть, оставим мы штаны на этом медведе, лишь бы ты, Веремуд, понял как можно скорее, что добро не остается безнаказанным!.. Все, время! Пельга, отзывай разведку! Сулицы и взятое с бою на лошадей, невесту мою туда же, а потом… ходу, ходу, ходу!

Глава 16

Хотя бы кто-нибудь!

Чернота тяжелого беззвездного неба мягко отпустила свои плотно сцепленные ладони, и в хрупкий мирок под ними пробился робкий, едва заметный свет, окрашивая горизонт на востоке в причудливые серые тона. Чуть слышный плач соловья, уже редко слышимого в это время года, пронесся над неглубокой лощиной и затих где-то в кустах, замерших в раннем сумраке грязными пятнами разводов.

— Светает.

Слева от полусотника раздался надсадный кашель, и приподнявшаяся над землей темная фигура смачно сплюнула в сторону.

— Не спишь?

— Нет. Поверишь ли, как попал в эти места, стал высыпаться, и легкость в теле просто необыкновенная. Весь год чувствую себя так, словно горы свернуть готов. Даже сегодня, а ведь мы вчера слегка переусердствовали, допоздна сидели…

— Бог тебе силы придает, дабы ты замыслы его воплотил в поступках своих и…

— Дела ему до нас нет, богу нашему. Просто кислорода в достатке, и углекислого газа в воздухе почти нет. Народ топливо жжет лишь для себя, вот и лепота вокруг.

— Сам понимаешь, про что вещаешь?

— Ага.

Веремуд поскреб грудь, разгребая усеявший ее жесткий волос, и задумчиво протянул:

— А еще кто-нибудь твои речи разумеет?

— Иногда.

— Тогда вставай, вскоре небо дождем разродится, пора всех уводить отсель…

— Уже.

Жилистая фигура ветлужца приподнялась над землей и сладко потянулась. Через несколько мгновений он уже висел на могучей березовой ветке и поднимал свое тело вверх, каждый раз скрипя тонкими пленками бересты, скользящими под его руками.

После этого полусотник обычно скакал и прыгал, словно в него вселялся черт и заставлял под незримую дуду исполнять свои бесовские пляски. По-крайней мере, так это и выглядело, хотя сам ветлужец называл сие действо растяжкой.

— Будет ерничать! — разозлился Веремуд и вновь сплюнул в кусты. — Отпустил бы ты меня, что ли! Впустую время потратим! Не захотел Прастен с тобой дело иметь, не захотят и другие!

Насколько он помнил, Иван свои попрыгушки проделывал каждое утро, да и его подельники, не занятые в дозорах, исполняли что-то похожее. В другое время Веремуд, конечно, сделал бы вид, что ничего не замечает, или поднял бы полусотника на смех, но сейчас подобные выверты вызывали у него легкое раздражение…

«Эти разудалые вои отказали в помощи тем, к кому они шли все эти долгие дни и ночи! На что они теперь надеются? Что их серебро затмит всем глаза?»

За его спиной что-то зашелестело, и к тлеющему костру выскочил Пельга, усталый, с головы до ног в паутине. Ветлужский десятник будто и не ложился спать после ночных посиделок, а бродил на ощупь по темному лесу, собирая на себя белесые хлопья с запутавшимися в них сосновыми иголками.

— Все, как мы и думали, Иван. Курныж едва уговорил их брать лиходеев живыми, зато оговоренную помощь они выделили беспрекословно.

— Когда?

— Сей же миг!

— Тогда я хватаю фляги с медовухой, и мы с тобой якобы идем опохмеляться, а Эгра…

— О чем вещаешь, вой? — взволновался Веремуд, ища на невозмутимом лице полусотника признаки скрытого умысла. — Кого тут брать, кроме родичей моих?

Тугая веревочная петля захлестнула ему горло и сдавила так, что попытка вздохнуть привела лишь к помутнению рассудка. Жесткая ладонь закрыла рот и потянула назад. Попытки ударить локтем или ногой канули в пустоту, но чуть ослабили хватку накинутого ошейника…

«Жизни лишить надумали, иуды, а ведь это я их вывел из-под удара эрзянского князя!»

В последнем усилии Веремуд схватился пальцами за веревку, нещадно раздирая себе ногтями кожу, и попытался выгадать еще один глоток сладкого воздуха. Пока сознание не померкло, он успел хрипло выдохнуть его остатки:

— …не остается…

— …безнаказанным! — мрачно закончил за него полусотник. — Но надеюсь, ты поймешь когда-нибудь, что добро все равно надо творить, что бы за этим ни последовало.

За несколько дней до описываемых событий

От погони инязора ветлужцы оторвались с кажущейся легкостью. Поскольку лошадей на всех не хватало, то они просто навьючили их поклажей, а сами бежали рядом, не снимая коротких кольчуг. Верхом была только девчонка, а через некоторое время и сам Веремуд. Как ни прискорбно ему было признать, но заданную чужеземными воинами скорость передвижения его стареющий организм выдержать не смог. К середине второго дня погони он полностью выдохся, перед глазами поплыли круги, и в конце концов им был указан не тот поворот.

Полусотник только крякнул, когда вместо широкого холма еле заметная травянистая стежка вывела их в болото, осуждающе покачал головой и скомандовал поворачивать назад. Продираться через сплошной лес с лошадьми не было никакой возможности, четвероногих и так приходилось оберегать от торчащих по краям тропинок острых сучьев и поваленных, покрытых зеленым мхом подгнивших стволов. Не дай бог, оступится на таком, захромает, и тогда придется оставлять животину на потеху диким зверям. Или даже потребуется прирезать, если нога окажется сломана, ведь кость у лошадей при переломе просто расщепляется на множество длинных осколков и срастить их практически невозможно.

А сделать то или другое… Что это означало для рода Веремуда или эрзян, мог сказать тот факт, что коня частенько хоронили, как человека, устраивая ему отдельную могилу.

А он завел всех в тупик! Что люди? Люди выберутся, а вот кони…

Крюк на болото свел их отрыв на нет, хотя они все еще опережали погоню. Отрядив двоих лучников навстречу преследователям, ветлужский полусотник задержался на злополучном повороте, вместе со своим десятником старательно изучая там почву. Точнее, Иван несколько раз пробежался по слежавшейся хвойной подстилке, покрытой клочьями редкой травы, в то время как его соратник внимательно следил, где тот ставит ногу. После короткой задержки они натаскали хвороста и аккуратно разложили его по краю тропинки, сузив ее до невозможности.

В ответ на безмолвный вопрос, застывший в глазах руса, ветлужец только подкинул на ладони железный штырь, ощетинившийся в разные стороны такими же заостренными собратьями.

— Что за рогулька железная? — все-таки решил уточнить Веремуд. — Вроде малого частика[255] против конных али пеших?

— Угу, по-нашему «чеснок». Жалко, что мало взяли. Сейчас высадим его и оставим тут прорастать, дабы погоня не такая резвая была и постоянно себе под ноги глядела…

Однако закончить «огородные работы» ветлужцы не успели, меж лесных деревьев замелькали силуэты головного дозора преследователей. Вскоре на открытое пространство выскочили двое охотников и Маркуж, донельзя разъяренный. Не глядя по сторонам, оттолкнув своих соратников, он с ревом ринулся вперед по тропинке, занося над головой топор.

Кровь застучала в висках руса, и он инстинктивно потянулся к пустому поясу. Ругнувшись, Веремуд сплюнул, выпрямился и устало шагнул за спины своих спутников, почти уткнувшись в круп стоящей там лошади — ему осталось лишь следить за развивающимися событиями и переживать, что опасения полусотника насчет добрых дел начинают сбываться.

Следопыты, почти разлетевшись по кустам от толчков их провожатого, попятились, однако ветлужские лучники, незаметные в своих лохматых одеяниях среди ярких пятен солнечного леса, уже выпустили стрелы в их сторону. Сам Веремуд, чего греха таить, даже зная, где примерно они находятся, увидел лишь итог их работы. Эрзянские охотники упали ничком — один корчился с тростниковой стрелой в голени, второй пытался уползти в кусты, держась за задницу.

«В мякоть, — криво усмехнулся рус. — С этакой жалостью они голов лишатся. Стоит только чуть помедлить, и эрзяне навалятся кучей…»

Наверное, полусотник и сам понимал, что время истекает и на раздавшиеся крики вскоре сбежится вся мордовская рать. Однако сейчас он стоял посередине тропы, расставив в стороны руки, будто встречал дорогого гостя и ему не терпелось сжать его покрепче в своих объятиях. Да, собственно, ему и не оставалось ничего другого — развернуться на узкой тропе было практически невозможно. А уходить в кусты, так Маркуж пошлет вслед весомый гостинец, и такой подарочек явно будет напоминать грозную боевую секиру. Кроме того, Пельга все еще заравнивал следы на повороте, ничуть не обращая внимания на раздающиеся крики и то, что все его действия могли быть замечены подраненными следопытами. С другой стороны, до расспросов ли будет всадникам или пешцам, если они начнут рьяно преследовать убегающего врага?

Между тем эрзянин рывком преодолел разделяющее их расстояние и… дрогнул, столкнувшись взглядом с ветлужцем. Нет, он все-таки попытался обрушить тяжелую секиру ему на голову, да и разбег замедлил лишь на крохотное мгновение, но короткой заминкой полусотник воспользоваться успел. Веремуд заметил, как Иван изменил свою стойку, и если до этого момента он предполагал, что тот бросится Маркужу под ноги, то теперь был уверен, что ветлужец нанесет ему встречный удар.

Так и случилось. Резко прыгнув с места, полусотник поймал эрзянина на замахе и ударил его ногой в нижнюю часть живота. Однако напор разогнавшегося воина был так силен, что, согнувшись от удара в три погибели, эрзянин не отлетел назад, а завалился в сторону и упал лицом в сухостой, наваленный под елками. Самого ветлужца слегка повело, и он тоже не удержал равновесие, опрокинувшись на бок. Хрипя, Маркуж попытался вскочить, одновременно протягивая свою могучую руку за выпавшим из нее топором, однако его настигла боль от удара, и он завалился прямо под ноги Веремуда.

Хрясь! Кулак руса опустился на темечко эрзянина, и тот уже окончательно рухнул навзничь.

— Кхм… прощения прошу!

Веремуд и сам не понял, почему вмешался в драку двоих противников, однако не ударить раскрывшегося перед ним Маркужа просто не мог. Время стремительно утекало из их пальцев, как вода, да и чувство вины за этого медведя и неправильный поворот давало о себе знать. Он подхватил отлетевшую секиру и поторопил медленно поднимающегося на ноги полусотника:

— Не разнеживайся, Иоанн, уходить надобно!

Со стороны эрзян вновь защелкали тетивы, раздалось конское ржание, и ветлужцу пришлось погасить улыбку, которой он с земли искренне оделял своего спутника.

— Пельга, заканчивай! Не будут они тут с лупой ползать! — бросил в сердцах Иван своему соратнику и повернулся к Веремуду: — Уйдем… шагов на пятьдесят, нужно живцами побыть!

Они все-таки успели исчезнуть, ускользнув из-под самого носа нагоняющих их воев. И даже зачем-то увезли с собой Маркужа, перекинув его через седло выделенного для изнемогшего руса коня. Из-за этого Веремуду пришлось бежать, придерживая эрзянина от падения, и он не мог отвлекаться на события, однако, обернувшись в последний момент, все-таки успел увидеть, как на «засеянном» повороте рухнули одна за другой две лошади, перегородив тропу. Время от времени за его спиной щелкала тетива, но никаких криков, знаменующих попадания, он не услышал, да и слова одного из лучников о нехватке тупых беличьих стрел расставили все по своим местам.

Ушли удачно, никого не потеряв. Только второй стрелец на последней версте стал отставать, усеивая тропу каплями крови, и его пришлось взгромоздить на коня вместе с Маркужем. Однако на ближайшей проплешине в тени сумрачного леса их уже ждали лошади, и отряд они все догоняли верхами.

Настигли ушедших дальше воев быстро. Веремуд не успел запаленными губами прошептать «Отче наш», как уже показались щиты ветлужцев, перегородившие поляну перед очередной развилкой. Только там он отдышался и дрожащей рукой указал дальнейший путь, не ведущий, как он надеялся, в очередную трясину.

И хвала Господу, не подвел! Два раза перед ними вставали поднятые каким-то неведомым путем заслоны, и ему пришлось сворачивать на полудень, постепенно выводя отряд на старую Хорысданскую дорогу. Спустя день он додумался, что туда, по здравом размышлении, надо было идти сразу, а дальше уже прорываться заросшими тропами на восход солнца. Однако, поделившись сокровенными мыслями с полусотником, он получил не одобрение, а лишь град вопросов.

Почему заросшими и как давно это произошло? С кем торгует Булгар и зачем он забрался так далеко на запад?

Пришлось объяснять для бестолковых.

Начал Веремуд с того, что только в этом году булгарские купцы вновь смогли двинуть торговые караваны в Башту, прозываемый Киевом, и Дима-Тархан, он же Тмутаракань. Раньше Айюбай, союзник киевских князей, завладев степями Идели и Шира[256], полностью остановил торговлю Булгарии на полуденном и закатном направлении.

У полусотника возникли новые вопросы, и пришлось говорить более пространно, мешая обычные наименования с теми, что использовал ветлужец.

В первую очередь он поведал о том, что в прошлом году саксинская орда Айюбая была разгромлена, а сам он убит (пусть земля ему будет пухом, желательно жестким и колючим). Следом и Мономах прижал своих недругов — кипчаков по правую руку великого Шира, согнав большую часть устрашенных им племен южнее, к Сурожскому морю и в Грузию. Там их с радостью принял царь Давид, сразу бросив бороться против огузов, поэтому в верховьях Дона стало спокойнее. Что за огузы? Сельджукиды, ныне сидят в грузинском стольном городе, но Давид их теснит, теснит…

Почему он называет Айюбая союзником Киева?

Потому что тот ходил в походы вместе с Рюриковичами… Основные силы хана кочевали между Волгой и Доном и потому для князей Башту опасности не представляли, те даже роднились с ним.

Видя все еще недоуменное лицо полусотника, Веремуд не выдержал.

Не бери, мол, в голову, ветлужец, это не наши с тобой заботы! Не так много времени прошло с тех пор, как Булгар брал Муром, полуночные владения Руси на Мосхе[257] и Белоозере, разорял окрестности Суздаля, а семь лет тому назад уже новгородцы посещали Учель, оставляя свои тела на покатых склонах его крепости. Две огромные державы не могут жить мирно, и орды половцев лишь орудия в их руках, как бы сами по себе не были многочисленны и опасны.

В любом случае дорога освободилась, хотя на ней, как и на других торговых путях, все еще пошаливают, что уж тут скрывать. Дикие половцы и кисанцы, что зовутся по-вашему рязанцами, тоже есть хотят. Нет, сам кисанский бек в этом не отмечен. Как говорится, видит око, да зуб неймет, однако при этом не мешает своим подданным на ней развлекаться.

Почему бек? Можешь князем называть… Ну и что, что Рюрикович? Будто князя Башту не зовут эмиром, то есть великим беком? Слишком многое переплелось меж Булгарией и Русью, дабы это имело значение…

Что могут сделать кисанскому князю булгарцы? Да ничего… Разве что возьмут его город приступом, как не раз уже делали, да сместят его на другого, того же рода, но более покладистого! Это вас на окраинах никто не трогает, никому вы не нужны, а здесь жизнь кипит, все меняется… Ну не здесь конкретно, а чуть в стороне от этих земель!

Было бы здорово, если бы две державы объединились и дали отпор всем своим врагам? Старики говорят, что раньше так и было, но теперь их, кроме торговых трактов, ничего более не связывает…

Куда ведет Хорысданский путь? Э-э-э… смеешься? В Хорысдан, то есть, по-вашему, в Путивль, откуда разветвляется на Киев и Сурож. Ближайший постоялый двор? Борын, или иначе Яучы. Где? В верховьях Борын-Инеш, что вы именуете Воронеж-рекой. Липецк? Нет, не слышал…

Откуда я все это ведаю? Так половину своей жизни провел, охраняя в этих местах торговые караваны! Разве что во время бесчинств хана Айюбая пришлось к инязору податься. Где еще был? Кхе…

Веремуд задумался. Жизнь его текла по сию пору просто и… почти бессмысленно. Из нажитого за эти долгие годы в копилку ему шел лишь сын, рожденный от безвременно усопшей полонянки из земли вятичей, да небольшая деревенька с дюжиной смердов и кучей их сопливых детишек.

Родившись младшим в семье, сам он получил от отца лишь острый прямой меч, коня и доброе напутствие в дорогу. Вдоволь поскитавшись по свету с ватагой таких же молодых сорвиголов, Веремуд вернулся на родину и осел на небольшом клочке земли, выкупленном у старшего брата, Прастена. Тот и сам в богатеях не числился, но родная кровь и верный меч рядом помехой ему не был, пусть особо теплых отношений у них и не сложилось. Через два-три года братья уже могли выставить десяток-другой оружных воев для того, чтобы наняться в охрану какого-нибудь купца или продать свои клинки одному из булгарских наместников.

Однако все их походы были скорее данью привычке, чем насущной потребностью. Окрестные земли родили хорошо, полоски чернозема начинались чуть ближе к полуночи и тянулись, постепенно расширяясь, в полуденные степи. Так что на пропитание хватало, а свою дань эрзянский князь брал лишь воинской повинностью, поскольку на что-то другое вольная братия, расположившаяся близ Суры, и не согласилась бы. Однако даже этой малости инязору хватало, чтобы постепенно примучивать окрестные ватажки и подводить их под свою руку.

Кстати, булгарцы называли часть местных жителей мухшанцами и считали потомками угров, иногда смешивая с ними в одну кучу другие племена, живущие в верховьях Суры и в Придонье. Доля правды в этом была, но только доля. По крайней мере, подневольные людишки Веремуда и Прастена, предков которых их род привел с собой из Приднепровья и которые разговаривали на языке русинов, могли вполне сносно общаться с местными насельниками. А уж для общения с дальними соседями всем им приходилось использовать речь эрзи и мокши, хотя смердов это, конечно, касалось в последнюю очередь.

Вообще, вся их территория представляла собой забытый богами клочок суши, поделенный между собой «собачьими» стаями. Русы главенствовали среди их вожаков, но и только. Были тут и садумцы, приплывшие из северных морей, и галиджийцы из Новгорода, невесть как занесенные в эти края жаждой наживы и приключений. Про черемисов, чьи поселения располагались чуть ниже по Суре, и соседскую мордву и говорить не стоило — были во множестве. Все они называли себя боярами, или биями, только вот, по сути, были предводителями обычной вооруженной вольницы, не признававшими никаких законов, кроме силы.

И жили так же. Ссорились, дрались между собой кровавым боем за любую насмешку или просто кривую ухмылку, однако обычно вставали стеной, если речь заходила о внешней угрозе. Понимали, что пустить сюда кого-то могущественного означало потерять все. Разве что эрзянский князь имел на них хоть какое-то влияние, но и оно скорее выражалось лишь в той доле добычи, которой он их оделял после военных стычек с Рюриковичами или их половецкими союзниками. Смердов эти драки не касались, разве что время от времени они меняли своих хозяев, так что в окрестных землях царили мир и спокойствие.

Но ничто хорошее не вечно, пришел черед испытаний для многих, в том числе и для братьев. Полтора десятка лет тому назад их земли, как и многие другие, подверглись нашествию акрид[258]. В том же году воцарилась засуха, а спустя два лета она повторилась. И все бы, быть может, обошлось, но во владения русов пришел мор, и Веремуд потерял почти половину своих смердов.

Выходом из положения могла быть попытка заработать на купцах и восстановить недостаток людей, но проходившая рядом торговая дорога, связывающая Булгар и Киев, оказалась перерезана ордами кипчаков. Купить же на булгарском рынке невольников было просто не на что, тощая мошна к этому времени показала дно как у него, так и у брата. Немного поразмыслив, Прастен с малой дружиной подался в наемники к соседям, в Сувар, а Веремуд с сыном решил попытать счастья среди эрзян, заодно отбыв там свою повинность.

И вот теперь он тут, с ветлужцами, на лесной тропе. Никому особо не нужный на родине, быть может, уже преследуемый эрзянским князем за свои проступки, которые он совершал на его же службе по его же наущению. И куда ему податься, если злые наветы все равно его когда-нибудь настигнут, оборвав такую пустую и никчемную жизнь?

Лес постепенно стал светлее. Березовые рощи все еще перемежались елкой, но постепенно, шаг за шагом, хвойные наряды менялись на лиственные уборы. Густая непролазная чащоба уже нередко разбавлялась крохотными кусками заросших полей, а небольшие поселения в два-три двора уступали место более крупным, обнесенным уже не шаткой изгородью от дикого зверя, а тыном в полтора-два человеческих роста. Даже тропинки стали шире и утоптаннее, а попытки ветлужцев избежать встречи с местным населением — все более частыми и неудачными.

Однако скорость передвижения не изменилась, и ветлужцы все так же бежали, иногда придерживаясь стремян рысящих рядом коней. Двух захромавших лошадей прирезали на мясо, еще на одну пришлось взгромоздить связанного и мрачного Маркужа, отказавшегося идти на своих двоих, однако попытка Веремуда спешиться и передвигаться вместе с остальными привела лишь к пространному замечанию полусотника:

— Если что, тебя первого стрелой ссадят, девчонку не тронут. Как станешь на ежика похож, так и нам сигнал, что проморгали противника…

Вот и пойми после этого, шутит он или нет. Ни сам полусотник, ни его десятники ничем не выделялись из общей массы ветлужских воев, кое-кто из ратников щеголял и более богатой одежкой, так что в этих словах была доля правды. Если начнут лиходеи крепких воев выбивать, то именно Веремуд, грозно восседающий на коне, должен попасть под первый удар. Пришлось смириться и вновь отвечать на вопросы любопытного ветлужца, бежавшего рядом.

— Поведай, рус, когда твои родичи крещение приняли?

— В Новом Риме предки торговали, там и окрестились более двух с половиною веков назад.

— В самом Царьграде жили?

— Нет, в Корсуни род мой в те времена обитал.

— А крестились зачем?

— Единоверцам легче с ромеями дело иметь. Евангелие и Псалтырь по сию пору в семье хранятся, словенским языком писанные.

— Э-э-э… Чертами и резами? — недоуменно произнес полусотник. — Письменности нашей вроде еще не было тогда. Ни глаголицы, святым Кириллом придуманной, ни кириллицы, его учениками созданной… Хотя я, может, и путаю что-то!

— Сам ты… чертами и резами писанный! — обиженно заметил Веремуд, пришпоривая коня и заставляя Ивана бежать быстрее. — Ромейскими буквицами они начертаны, но обычным языком, а как иначе!

— Греческими? Ну да, с кем поведешься… И все остальные русы тоже веры христианской?

— С чего бы? Лишь семья моя сей благодатью отмечена.

— А остальная русь в ваших краях кому поклоняется?

— Всякому разному. Или ты мыслишь, род наш чистоту крови сохранил? Один с ватажкой прибьется, другой, а зовемся все равно так же, потому что русы и воинская доблесть меж собой неразделимы.

— Хм… И мы зовемся ветлужцами, а на самом деле и черемисы, и отяки, и русины.

— Вот-вот, только нам обычно усмирять сброд вокруг себя приходится, а твои тебе в рот смотрят, хоть и мягок ты в словесах своих! Голос не повышал, да ни один из них после захвата усадьбы под подол к девкам не полез и в сундуках шарить не стал. Где нашел таких смиренных?

— Везде достойных отыскать можно.

— А если бы поперек твоего повеления кто поступил, что делал бы? Резал за непослушание?

— Не знаю, но такой человек больше у меня не служил бы и дальше простого воя у воеводы не прыгнул. И они об этом знают! И дело тут даже не в том, что я ценю холодную голову на плечах, особенно в разгар боя и после…

— Имеешь в виду, чтобы разум воин не терял?

— Да. Причина в том, что я ко всем людям отношусь одинаково с уважением…

— И к половцам тем же?

— Хм… нет. Одинаково, пока человек или племя не доказали мне обратное! И то стараюсь выбирать зерна из плевел. Так что если мой воин отнесется к девке как к вещи…

— И что? Это ж баба! Она и создана, дабы мужа ублажать! А уж служка какая-нибудь…

— Нет для меня ни смердов, ни рабов, ни низшего сословия, ни высшего. На этом и другие ветлужцы стоят. И пока моя… хм… полусотня меня уважает, пар свой они на рубке дров спускать будут!

— Сурово ты с ними…

— По Правде Ветлужской! В ней говорится, что звание воинское, как и чин боярский, по наследству не передается, каждый его заслужить может лишь с самых низов. И почести к нему, и богатство, если получится… Однако спрос строгий! С другой стороны, рисковать их головами в чужих распрях тоже никому не позволено! Потом за это можно своей лишиться на воеводском совете! Вот, к примеру, если я захочу просто так пограбить половецкий стан, то, даже если никого не потеряю, более мне дружину в поле не водить…

— Ты погоди со своей дружиной, ты мне про наследуемое ответь, — хмыкнул Веремуд. — Неужто у вас сын боярина бояричем величаться не будет?

— Угу. Даже перед законом нашим боярин сей будет отвечать так же, как и любой другой ветлужец. Да и стоит ему один раз опозориться — начинай опять с самого начала, а то и вовсе запретят служить!

— А какой позор с бабами потешиться? Ладно бы ваши были!

— А вот в этом и заключается суть! Относись к другим так же, как… Да ты слышал наш разговор с инязором! Что повторяться!

— И что, все следуют покону такому?

— Нет, — засмеялся на ходу Иван, однако смех этот прозвучал совсем неестественно и был скорее похож на вымученный кашель изрядно простудившегося человека. — Но, надеюсь, будут когда-нибудь. Может быть… Хотя бы кто-нибудь!

Глава 17

Глухой угол

Солнце пекло немилосердно.

Конец долгого дня выдался тягостным, люди устали, и даже досужие разговоры на время прекратились. Весь переход после короткого дневного отдыха прошел в молчании и сопровождался лишь тяжелым дыханием бегущих людей и топотом лошадей.

Веремуд потряс баклажку с остатками воды и огляделся по сторонам, словно пытаясь по волшебству найти источник живительной влаги. Однако ни ручейка, ни родника поблизости не наблюдалось, и он скупыми глотками утолил жажду, бросив пустой сосуд в седельные сумки и с надеждой окинув взором спускающийся в лощину дозор.

Простые холщовые рубахи ветлужцев, грязные от пыли и разводов пота, перемежались с короткими кольчугами тех из них, кто, как понимал Веремуд, бежал сзади и спереди колонны в охранении. Именно одоспешенные вои в случае опасности должны были принять первый удар. Однако тащить на себе почти пуд доспехов и оружия в таком темпе было тяжело, поэтому при коротких остановках ратники постоянно сменялись. Насколько Веремуд понял, железными рубахами была обеспечена вся рать, и одно это заставляло его глядеть на ветлужцев с нескрываемым изумлением. Эти неполных три десятка воев в открытом бою вполне могли вырезать войско вдвое больше себя, а уж на равных потягаться с целой сотней неодоспешенных ратников.

Даже девицу они облачили в слегка великоватую ей кольчужку. А также водрузили на голову шлем, из-под которого забавным снопом выбивались ее многочисленные косички. Поскольку она была верхом, доспех не был такой уж для нее неодолимой тяготой, хотя иногда и заставлял ежиться от непривычной ноши на плечах. А как только Веремуд объявил, что они пересекают земли мокши, Важена и вовсе повеселела, и ее стройную фигуру можно было заметить в любом конце быстро передвигающегося отряда.

То она сцеплялась с ветлужским мастеровым, споря о лежащей впереди провинции Мардан, родине буртасов, то оттачивала свой змеиный язычок на ком-нибудь из воев, заставляя того рассказывать о своем житье-бытье на Ветлуге. Лишь к полусотнику она почему-то не приближалась, краснея при виде его, да и руса обходила стороной, помня, что он является причиной ее злоключений.

Задумавшись, Веремуд не заметил, как мерный цокот лошадей был прерван неожиданной остановкой. От головы колонны к ним шустро продвигался ратник, вернувшийся из дальнего дозора. Достигнув полусотника и слегка прищурившись на лучи закатного солнца, светившего ему прямо в глаза, он перевел дух и начал пересказывать последние новости:

— Иван, в четверти часа ходьбы отсюда колея наезженная пролегает. Судя по всему, ответвление от тракта в Путивль.

— ?..

— На такой же… э-э-э… дистанции от перекрестка конный отряд, сабель в сорок, одвуконь, с полным обозом.

— Направление?

— Нас еще не миновали, идут с запада, из последних сил, без дальней разведки и почти без головного дозора. Люди потрепаны, есть раненые, но возы не бросают и тащат их чуть ли не на себе.

— Из степи возвращаются… Кто?

— Не распознали. Но во главе сей рати вой такоже… — дозорный равнодушно кивнул на Веремуда, — с чубом!

— Вот как… — удивленно покрутил головой полусотник и зычно скомандовал: — Вздевай брони! Веремуд, со мной! Пельга, сгружай амуницию и веди пятерых конных за нами на подстраховку!

— Резону нет! Помочь не поможем, а людей потеряем всех. Подожди, когда весь отряд подтянется, если уж тебе так невтерпеж…

— Научил тебя на свою голову, Брут! — хмыкнул ветлужский предводитель, признавая свою неправоту, и нехотя добавил: — Но чуйка подсказывает, что встречать их надо как можно раньше, хотя бы на перекрестке, а то попутают нас с кем-нибудь… Так, мне коня! Догоняйте!

Короткая скачка по все расширяющейся тропе вынесла их на небольшую поляну, на краю которой застыли черными руинами обгорелые бревна какого-то сооружения. Веремуд успел уловить, как полусотник обменялся знаками с высунувшимся из-за развалин дозорным, и досадливо поморщился, стараясь не смотреть по сторонам.

Он не раз уже замечал, что если остается с Иваном наедине, то за ним всегда наблюдает хотя бы одна пара глаз, внимательно отслеживая все его движения. Наверняка и сейчас, выставив одного из дозорных почти на всеобщее обозрение, ветлужцы должны были поставить второго куда-нибудь за спину. Учитывая, что обычно в охранение отправлялось около четверти воев, а половина из них находилась в хвосте отряда, впереди должно быть не менее трех человек. Один из них вернулся конным, второй сидит за сгоревшим постоялым двором, а третий… Должен же кто-то следить за дорогой на восходе солнца? Или нет?

Веремуд тяжело вздохнул, соскочил с коня и нехотя пристроился рядом с полусотником. Чрезмерная подозрительность ветлужцев выматывала ему душу. Не то чтобы он желал сбежать или чем-нибудь навредить, но выкинуть что-нибудь вздорное и посмотреть, как этот третий отреагирует, ему очень хотелось. Однако понимал, что портить отношения с этими воями себе дороже — и доверие можно потерять, и жизнь.

Гнедой скакун выметнулся из-за поворота и остановился, взрывая копытами мягкую от нападавших в этом месте хвойных иголок землю. Миг, и всадник вновь рванул поводья, отправляя усталого коня в обратную сторону. С усилием взяв в намет, тот разметал хлопья пены по сухой траве и исчез за ближайшими деревьями.

— Ну вот и гости пожаловали! — печально подвел итоги полусотник, прячась за крупом коня. — Как бы стрелами сразу не угостили от щедрот своих. Прикройся, что ли!

«Это ты здесь гость… — ухмыльнулся про себя Веремуд, узнав умчавшегося воина. — А пришли свои. Пусть не хозяева, но и не чужие этой дороге люди».

Брат выехал первым. Видимо, мельком заглянувший на поляну отрок узнал его в лицо. Вот только безусый молодец не разглядел пустые ножны, поэтому Прастен остановился, его взгляд сразу посуровел и приобрел подозрительную остроту, заставившую выехавший следом десяток безмолвно окружить своего предводителя. Провинившийся отрок, пришпориваемый проступком, подъехал ближе и уставился на обезоруженного руса.

— Опасности нет, пусть подъезжает ближе… — Веремуд незаметно загнул палец на руке, демонстрируя, что свободен в своих поступках.

Прастен соскочил с коня незамедлительно, лишь махнул рукой вперед по дороге, отправив троих воев разведывать окрестности. Подойдя ближе, он молча сграбастал Веремуда в объятия и, отойдя на шаг, выжидательно посмотрел на стоящего перед ним незнакомца.

— Прастен, то правая рука ветлужского воеводы, объявившегося прошлым годом у черемисов. Иоанном звать. Он же на железе сидит вместе с теми эрзянами, что на Выксунке земли держат, верно, ты слышал уже про это. — Веремуд перевел дух, выложив брату почти всю суть разом, и перешел к самому трудному: — Я сам у него в полоняниках, но лишь до той поры, как приведу его на наши земли и сведу с боярами. — Заметив недовольство в глазах брата, Веремуд поспешил заметить: — Я словом своим связан, да и виной… О том чуть позже, не гневайся понапрасну. Воинов у него чуть поменьше, чем у тебя, но в обиду его не дадут.

— И передай своим людям, — перехватил инициативу ветлужский полусотник, — чтобы не бряцали оружием, если заметят что-то подозрительное. Вокруг лишь мои ратники, и более никого на десять верст нет.

Прастен задумчиво кивнул одному из своих воев, который внимательно прислушивался к разговору чуть поодаль, и вновь повернулся к собеседнику:

— Разрешишь с братом наедине слово молвить?

— Конечно, и пусть расскажет тебе, куда и зачем мы путь держим. Все попроще будет объясняться потом.

Рус дернул щекой, но ничего не ответил, лишь потянул Веремуда в сторону, где долго вслушивался в горячий шепот брата. Так же молча он вернулся и словно ни в чем не бывало продолжил беседу с незнакомцем:

— И кто же ты будешь, мил-человек?

— Калика перехожий, — поддержал предложенный тон полусотник. — Только вместо посещения святых мест хожу по земле русской да потчую местный люд богатствами, в ней зарытыми. Кому-то железо предлагаю, другим иное, не менее ценное… Есть время нас выслушать?

Перехватив нетерпеливый кивок Веремуда, Прастен отбросил в сторону словесную шелуху ветлужца, не став к ней придираться, и нехотя согласился:

— Выслушаю, хотя и недосуг мне.

— Что так?

— По следам нашим рать идет немалая, едва оторвались.

— Кто именно?

— Степняки за разоренные станы свои отомстить хотят. Не боишься с ними столкнуться, лясы со мною точа?

— Тебе их вежи зачем понадобились?

Прастен скрипнул зубами, недовольный настырными вопросами чужеземца, но все же выдавил из себя ответ, искоса поглядывая на брата:

— Выдумали, злодеи, селиться около торной дороги, чтобы потом ее терзать своими набегами!

— Кипчаки? — недоуменно переспросил Веремуд. — Что они забыли в этих лесах?

— Не совсем в лесах, но за границу половецкого поля они заступили… — поморщился Прастен. — Да и не приказывал мне никто их об этом спрашивать. Знай гони ворога в спину да бери добро, им нажитое, вот и весь сказ. Вот если бы Анбал Хисам или его отец поручили мне степнякам колыбельную спеть…

— А что, — вмешался полусотник, — с наместниками Сувара и Мардана ты лично беседу имел?

— С дуба рухнул, ветлужец? — не слишком почтительно отреагировал Прастен. — Кто меня до них допустит?

— Хм… со мной это может и выгореть.

— С тобой, — жестко прервал его Веремуд, — мы оба лишимся своих чубов!

— Тебе, судя по всему, — не замедлил усмехнуться Иван, — терять уже нечего! Потерявши голову, по волосам не плачут! А вот братцу твоему, прежде чем принимать решение, нужно меня выслушать!

— Выслушаю, выслушаю, чуть погодя… — Прастен оглянулся на своих воинов и зычно скомандовал: — Становимся на ночлег! Возы в круг! Чужеземцев в лагерь пускать лишь по моему приказу!

— Что так неласково? — вновь усмехнулся ветлужец. — Вдруг да пригодимся чем-нибудь?

— Разве что отбиться от неприятеля, если нужда настанет, — криво улыбнулся Прастен, решивший сразу расставить все по своим местам. — Может, тогда и речи твои слаще меда покажутся…

— Исключено. Я никогда не позволю своим воинам встревать в чужие распри!

— Даже за долю в добыче?

— Это меньше всего прельщает. Жизнью своих воинов я имею право рискнуть только в самых крайних случаях, и звон монет в этот перечень не входит. Вот если ты в ответ поможешь мне укротить эрзянского князя, который за нами следом идет…

— Среди эрзян ныне неспокойно, инязор поссорился с дальними родами, что с ветлужцами дело имеют, — пояснил брату, удивленному таким поворотом дела, Веремуд. — Мыслю, что через год-другой власть в наших краях может и перемениться…

— До той поры это ничего не меняет! — отрезал Прастен, скривившись на подобное предложение.

— Меняет! Говорил уже, что мне более под крылом инязора делать нечего! Либо придется на чужбину подаваться, либо…

— После языкам волю дадим… — отмахнулся старший брат, не желающий обсуждать при чужеземце дела рода.

— Кстати, сколько воинов за вами по пятам идет? — решил сменить тему разговора ветлужец. — Под какими стягами?

— Под полторы сотни, а то и более! — равнодушно бросил Прастен. — А стяги… Видел я один, полотно небесного цвета и на нем какая-то двуглавая птица.

— Хм… что-то знакомое, — не сумел скрыть удивление полусотник. — Это где такие водятся? Около Яучы, что мы Липецком называем?

— Если по-вашему, то на Воронеж-реке и чуть ниже ее устья, на Дону. Мы почти до самых белых гор ходили, ворогов на пути сжигая…

— На пути этих мы точно становиться не будем, — неожиданно блеснули глаза у полусотника, — потому озвучу наше предложение сразу… Как насчет воза серебра за земли около Суры?

— Да ты кто такой?.. — Вновь получив подтверждающий кивок от брата, Прастен замолчал и внимательно вгляделся в чужеземца.

— Насчет воза я, конечно, погорячился, но вес четырех твоих воинов в доспехах сдюжим. Не за один год, но сдюжим.

— Хм… Разберемся, но не в эту ночь! Люди и кони заморены…

— Разрешишь ли тогда сопровождать твою рать, пока не созреешь беседу со мной вести?

— Пусть так!

— Ну тогда под этот разговор я, пожалуй, вскрою свои неприкосновенные запасы: мед хмельной эрзянский и даже спирт… хм… неразбавленный, русский. Хоть и запретил мне воевода это дело, но тут такой случай… Попотчую! От души!

Через несколько дней

Хмурое утро накрыло поляну полностью. Туман окутал разрыв в лесном уделе столь плотным пологом, что за него с трудом проникали звуки и образы внешнего мира. Казалось, воздух можно резать по кусочкам и использовать каждый как пример покоя, отрешенности и сырости. Влага пропитала все складки одежды, выпала на железе росой и даже завладела кострищем, покрыв мокрой пленкой разбросанные в стороны угли.

Лишь конское ржание и силуэты лошадей время от времени разрывали эту непроницаемую пелену, принося с собой шелест редких дождевых капель из глубины леса и легкий запах дыма, в котором едва угадывался аромат пригорелого кислого хлеба. Однако все звуки и запахи бесследно исчезали, едва достигали погасшего костра, вокруг которого расположилась горстка людей. Казалось, именно из этого места расходились незримые круги, накладывающие узы безмолвия на все, к чему они притрагивались.

Пятеро человек сидели, устроившись на толстых поваленных деревьях, исходящих запахом старости и тления. Еще трое лежали связанными, уткнувшись лицами в кусты полыни, чуть скрашивающей ароматом своей горечи чувства пленников. Все упреки ими были уже произнесены, все слова о предательстве выкрикнуты, и лишь бьющиеся в силках их разума мысли раз за разом пытались превратить сомкнутые уста в ощеренные злобой рты. Однако пока они молчали.

Самым странным было то, что среди сидящих находились две девушки и ребенок. Возможно, кто-то из них воином не был, но все трое были в доспехах и своим грозным видом почти не отличались от хмурых мужчин, сосредоточенно вслушивающихся в окружающее пространство.

— Ну, сколь еще ждать?

— Чу! Едет кто-то!

Сухощавый высокий воин поднял палец и дождался момента, когда все услышали сглаживаемый туманом перестук копыт. Вскоре белесую пелену разорвал силуэт всадника и до всех донесся голос вестника:

— Твердята, еще двух поймали, лошадей вот только под ними пришлось подстрелить… Остальные ушли!

— Свободен. И все-таки, Иоанн, отдай ты нам их головами, не пожалеешь!

— Не-а, уговор дороже денег.

— Дороже чего?

— Не суть. Добро свое забирайте, утраты компенсируйте оружием и доспехами…

— Из пустого в порожнее переливаешь, Иоанн! — нахмурился воронежский воевода. — Да еще слова незнаемые по своему обыкновению вставляешь.

— Есть такой грех.

— Они не только селения наши пограбили, но и души безвинные погубили.

— Коли желание есть, могу в круг выпустить тех, кто мщением озабочен. Специально для них найдем, кто более всех разбою и гневу предавался среди разбойных людишек. А если кричат о мести лишь те, кто обогатиться хочет за счет продажи пойманных, так пусть учтут, что виру я сам за этих лиходеев платить буду. С учетом того, о чем мы с вами договорились! А ты знаешь, что если я поймаю кого на жадности, то ни один ветлужец с таким дел больше иметь не будет! Нужны мне эти люди, Твердята, хоть и виновны они по всем статьям! Нужны!

— А вот ты нам… — Ругательство, донесшееся от лежащих пленников, в самом своем начале было прервано размашистым пинком от воронежского воеводы.

— Ты, Веремуд, к ним себя не причисляй, — поморщился Иван на прозвучавшие слова. — Ты отдельной статьей идешь, по моему ведомству. И раз до сих пор не можешь понять, что по-другому я поступить не мог, так лучше помолчи в тряпочку!

— Ты хлеб с родичами моими преломил и вино из одной братины пил!

— Зная, что они душегубы и злодеи! Если бы такие по твоему дому прошлись, что сделал бы?! Кроме того, если бы не я, то остывать бы сейчас твоим родичам вдоль всей дороги! Шутка ли, почти две сотни озлобленных всадников!

Отведя глаза от захлебнувшегося своими противоречивыми чувствами Веремуда, полусотник вздохнул и принялся собирать в кучу события минувшей ночи.

Сложить два и два на его месте не смог бы лишь совсем не обученный счету человек. Если уж над нагоняющей русов ратью взвилось собственноручно придуманное им знамя, то никто иной, кроме воронежцев или ясов, это сделать не мог. А уж сотворил это молодой Росмик или десятник Ждан, который был послан в те края как представитель ветлужцев, было делом десятым. У Ивана не оставалось другого выхода, как отправить к ним гонца, а самому пытаться всеми силами задержать русов на месте. Последнее было наиболее трудным, потому что те находились в здравом уме и совсем не хотели встречаться с идущими где-то за ними мстителями.

На самом деле погоня прошла мимо, уйдя дальше по старой торговой дороге.

Русы пожертвовали наименее ценной частью обоза, дополнительно загрузив телеги подгнившими стволами деревьев и пустив их вдоль тракта с наказом сопровождающим набить более глубокую колею. Сами же сошли с наезженной тропы, осторожно перенеся добычу и повозки на руках. И все равно с таким количеством пленников и рухляди ускользнуть от внимательного взгляда им было бы неимоверно трудно, однако удача улыбнулась им, послав на следующий день ливень стеной, смывший все следы.

Преследователям пришлось довольствоваться частью животных, переломанными возами и сомнительным развлечением освобождать их от гниющего мусора. Впрочем, настигнув этот немудреный груз, они ничего делать не стали и пустились в перебранку, обвиняя друг друга во всех грехах.

Ушли они вслед за подложным обозом далеко, и гонец, в роли которого выступал молодой Курныж, сумел обернуться назад лишь за сутки. На месте стоянки он застал не только воронежцев и ясов, но и половцев. Как недружественные степняки могли оказаться среди войска Твердяты, ему было непонятно, однако сила перед ним предстала внушительная, весьма разношерстная и почти неуправляемая, что не облегчало ему задачи.

Воронежцы и ясы пылали местью и жаждали поквитаться с обидчиками, половцам грезилась добыча. Учитывая, что все заинтересованные стороны единолично претендовали на награбленное русами, их предводители постоянно косились друг на друга, а заодно и на неожиданно появившегося гонца. Дело еще усугублялось тем, что находились они далеко от родных мест и уже не раз натыкались на буртасские разъезды, контролирующие Хорысданскую дорогу. И хотя граница коренных булгарских провинций была поодаль от этих мест, вторжение чужих сил на свои торговые пути Булгар не мог долго оставлять безнаказанным.

Так что Курныжа поначалу даже не хотели слушать, и ему пришлось пригрозить, что его рать и сама справится с русами, если слова ветлужцев будут игнорироваться. И вся добыча тоже будет их, а воронежцы, мол, и дальше будут плутать в этих лесах до скончания веков, поскольку он «вдруг» забыл, где оставил своих приятелей.

На сторону Курныжа встал присутствующий тут же Ждан, недвусмысленно положив ладонь на рукоять меча, и в воздухе ощутимо запахло жареным, однако такая угроза на степную вольницу подействовала. Твердята же, повысив голос, сумел урезонить наиболее горячие головы среди своих воев. В итоге ветлужцам все же разрешили действовать по их плану и даже позволили решать судьбу преследуемой рати, однако выставили одно небольшое условие.

Все награбленное имущество и пленники так или иначе, но должны вернуться ясам и воронежцам, а будущие доспехи с побитых русов должны быть поделены между всеми сторонами переговоров поровну, включая половецких сынов и дочерей степи. Возглавлявшая кипчаков воительница даже снисходительно предложила выкупить у ветлужцев живой товар, если такой останется после стычки. Мол, самим им русов не продать, такой добыче в Булгаре вряд ли обрадуются, а дорогу в ту же Сугдею и Корсунь чужеземцам будет осилить очень трудно.

Собственно, примерно на такой ответ полусотник и надеялся, давая наказ своему гонцу. Неказистые доспехи и чужое имущество ему были не столь уж и нужны, оставалось лишь как-то претворить задуманное пленение русов в жизнь. Рассматривать другие варианты он даже не пытался, воронежцы были какими-никакими, но союзниками. На установление контактов с ними было затрачено много усилий, и уже осенью с их земель взамен поставленного железа должны были пойти хлеб, лошади и овцы. Половцев тоже нельзя было оттолкнуть, от них как раз и зависела поставка скота.

Остаться в стороне не получалось в том числе потому, что часть животных, инструменты и плуги были захвачены русами — небольшой табун лошадей прошел прямо под носом у ветлужцев, а знакомое железо, почти не прикрытое от дождя, валом лежало на их возах. И люди — около пятидесяти человек, связанные цепочкой, — понуро брели по узкой дороге, перебирая босыми истерзанными ногами опавшую хвою, и из последних сил перешагивали узловатые еловые корни. Сей факт Иван вытерпеть уже не мог, как бы ни очерствело за последнее время его сердце.

Все эти проблемы необходимо было решить именно сейчас, после многочисленных обещаний ростовскому князю и нарисовавшегося вследствие этого сложного товарного взаимозачета. А русы… Да, цемент в принципе нужен, еще более важно закрепиться на Суре и пробиться на одну из старых булгарских торговых дорог, которая ведет в Крым и Киев. Но правда, судя по всему, была не на стороне русских воителей, да и как с ними договориться, Иван до сих пор не понимал.

Начатый в первый же день разговор закончился почти ничем. Невнятные посулы ветлужцев выглядели для русов смешными, и они даже не скрывали этого. Пускать к себе непрошеных гостей и давать им возможность изыскания местных земель Прастен не имел никакого желания. А якобы обещанное ими серебро было для него не более ощутимой вещью, чем утренний туман или капельки росы на траве — чуть-чуть тепла солнечных лучей, и от них нет и следа. Возможно, если бы монеты были у него под носом, он и поторговался бы за малый клочок земли, а так…

Свои мысли Прастен не скрывал и стоически игнорировал все доводы Ивана.

«Что толку в драгоценном металле, не чахнуть же над ним? Сегодня он есть, завтра уже потрачен или похищен кем-нибудь более сильным. А вот земля никуда не денется и всегда будет приносить прибыль! Да и добычей Бог его не обделил, так что продавать что-либо ему нет нужды.

И вообще, судя по всему, удача повернулась к нему лицом надолго. Еще весной, воспользовавшись тем, что хозяина соседних с ним территорий очередная свара унесла в могилу, он подвел под свою руку приличный кусок жирных черноземных пашен, и теперь его владения доходили до самой Суры. После того как он прошелся со своими воинами по селам и принял личную присягу кормившихся там ратников, прежде служивших у покойного соседа, его дружина выросла почти в два раза, и теперь он уже мог выступать как грозная сила не только по окрестным меркам. Наемный отряд такого размера благосклонно приняли в Суваре, что и вылилось в последний поход, должный принести ему неплохой запас на черный день.

А пустишь чужеземцев на свои территории, так через год-другой, глядишь, те пообвыкнутся и попытаются откусить еще больше, не говоря уже о том, что это сразу скажется на размере его рати, кормящейся отчасти именно с земли. Поэтому нет смысла продавать пашню, не на что будет собирать воев, и тогда уж точно чужаки или алчные соседи, сильно недовольные его усилением, сомкнут на нем свои безжалостные челюсти».

Тот факт, что с предложенными деньгами он может уйти на покой и обеспечить беззаботной жизнью всех своих родичей до третьего колена включительно, его тоже не трогал. Прастен то ли совсем не верил в наличие такой груды монет у ветлужцев, то ли сомневался в «святости их помыслов», а может, просто был доволен тем, что имеет, — по крайней мере, на предложение заняться торговлей или поставить у себя ремесленный посад он отреагировал плевком под ноги.

А еще обладание таким количеством серебра у него прочно ассоциировалось с воинской силой, которая должна будет это богатство охранять. Нанимать же гораздо бо́льшую дружину, чем была у него ныне, означало спустить на нее все нажитое, а то и поиметь сильную головную боль, чреватую потерей самой головы. Как известно, многочисленная рать не может сидеть без дела, иначе она разлагается и становится опасна для своих хозяев. Кроме того, она должна себя кормить, а где найдешь заработок для могучего войска в полторы-две сотни воев? И что подумают соседи, глядя на такое усиление?

В итоге Иван просто пожал плечам и сказал, что найдет кого-нибудь другого. Вряд ли в такой ситуации он смог бы доказать главе русов, что монеты нужно пускать в оборот, а не копить их в дальней захоронке, предварительно обнеся высоким забором. Ведь подобное использование денег нужно лишь тому, кто ставит перед собой определенные цели, а их-то как раз он у Прастена и не увидел.

Поэтому на следующий день ветлужцы отправились вслед за обозом русов, который сорвался с ночлега еще при свете звезд. Неспешно передвигаясь в несколько сотнях метров от пылящей впереди колонны, Иван неторопливо выпытывал у Веремуда подробности того, что произошло на реке Воронеж.

Отпущенный до утра, тот и не думал никуда исчезать, свято блюдя данное им слово, однако его недовольство то и дело прорывалось через нацепленную маску невозмутимости. Судя по всему, недоумение у него вызывал тот факт, что ветлужцы отказали русам в помощи. По его словам, без скрепления уз чужой или своей кровью Иван ничего не добьется у его родичей, поэтому иногда Веремуд горячился, пытаясь преподнести в выгодном для Прастена свете узнанные им сведения.

Как оказалось, дружина русов провожала купцов в крепость Яучы, последний оплот булгар по пути в Киев, намереваясь там перейти в распоряжение ее воеводы и отдохнуть за крепкими стенами. Однако тот послал их на Шир, чуть ниже устья Борын-Инеша, прослышав, что там без чьего-либо ведома поставило свои шатры какое-то степное племя. Про беловежцев воевода уже знал, но киевский князь был в своем праве, поселив выходцев из Саркела перед границами Черниговского княжества, где когда-то давно уже жили племена словенского языка. А вот ниже по течению, где над водной гладью могучего Шира высились белые горы, была уже ничья земля, и властвовал там лишь закон силы, а точнее иногда заглядывающие туда степняки.

В принципе ему было наплевать, что там делали половцы или их данники, однако месяц назад их занесло слишком близко к верховьям великой реки, где проходила переправа Хорысданской дороги. Более того, дозор заметил не только конных, но и вместительную лодью, с трудом пробирающуюся по речным мелям.

Переправа и дорога дальше крепости обслуживалась только буртасскими разъездами, оборонительные сооружения на самой границе Черниговского княжества ставить было неуместно — это бы моментально закончилось их разорением. Стоящие же на торном пути постоялые станции служить крепкой защитой не могли. При всем при этом сами русские князья не пытались в этих местах обслуживать чужой тракт, первые конные дозоры на нем появлялись на западе лишь после реки Саз-Идель[259], возле города Курска. Земли же возле самой этой реки были почти незаселенными, и мелкие рязанские или черниговские крепостицы вроде Ельца роли почти не играли.

Фактически, как уяснил Иван из речи Веремуда, даже по нынешним временам это был глухой угол на стыке земель Киевской Руси, Булгарии, вятичей, половцев и мордовских племен. О перехваченном купеческом караване или нападении на разъезд можно было узнать только через несколько дней или недель и то, если повезет и кости погибших воинов не растащит лесное зверье. Исходя из всего этого, воевода Яучы (по догадкам полусотника, именно данная крепостица потом должна была стать Липецком) решил действовать на упреждение. Главной его целью было выяснить, где точно расположились степняки и откуда у них лодья. Подошедшие наемники были как нельзя кстати. И погибнут — спрос не велик, и добычу возьмут — поделятся.

Идти Прастен решил правым берегом Шира, пользуясь тем, что леса там были редкие, постепенно переходящие в просторные дубовые рощи и невысокий кустарник. Шли около недели, цепко сторожась человеческого жилья и не позволяя себе отвлекаться даже на малые селения в один-два двора, редко раскиданные по берегам великой реки. Шли, пока не достигли Дивных меловых гор.

Они встали перед ними неожиданно, в том месте, где небольшая река, напоследок вильнув широкой петлей, тихо выбегала на просторы Шира. Лиственные перелески, сопровождавшие их всю дорогу, в этом месте сменились низкорослыми зарослями дикой груши и яблони, поэтому к невысокому берегу пришлось продираться с трудом, но открывшееся перед ними зрелище того стоило.

Белые столпы, подсвеченные солнечными лучами, стояли величественно и красиво. На фоне зеленых холмов они смотрелись причудливой вязью дорог, проложенных кем-то в бескрайней степи, а их вершины, прорезавшие чуть выцветшее голубое небо, казались скалами, уходящими в далекое море.

И лишь черный дым, клочьями взмывающий вверх на фоне открывшейся перед ними картины, указывал на то, что все это плод буйной фантазии. Дым и подсыхающие на берегу стожки высохшей травы говорили о том, что пришло время сенокоса и рядом находятся люди.

Для переправы через приток Шира, преграждающий им путь, не понадобилось даже набивать сеном бычьи шкуры, и вскоре они уже стояли на склоне мелового холма, обозревая окрестности. Невысокий тын, зевая открытыми настежь воротами и догорающим на вышке костром, остался за спиной. Охрана не стала сопротивляться и сбежала еще до того, как они поднялись на высоты. Однако она сделала свое черное дело, и в раскинувшемся в отдалении лагере степняков царила суматоха. Кто-то угонял овец и лошадей, стараясь укрыться в дальней дубраве, кто-то спешно грузил на повозки добро. Однако воинов среди шатров не наблюдалось, и это был добрый знак.

Брали выделанные шкуры, лошадей, железо и пленников, не успевших в поисках убежища пересечь широкое поле, на котором был разбит лагерь. Сопротивления почти не было: пару стариков, обреченно выставивших копья около шатров, зарубили мимоходом, не отвлекаясь от сбора добычи. Немногих ускакавших всадников даже не ловили, время поджимало. Однако и тут им повезло: многочисленные повозки были на ходу, и через несколько часов нагруженная добром колонна уже тронулась в путь, оставляя за собой разграбленный лагерь, битую посуду и тяжелый запах сожженной вместе с шатрами шерсти. Немощных пленников даже не убивали, бросив их на месте и посчитав, что они окажутся дополнительной ношей для вернувшихся воев, да и преследовать их будут не так зло.

К закату они уже стояли на берегу Шира, заставив несколько десятков уведенных невольников набивать сеном бычьи шкуры, в то время как сами потратили последние светлые часы, чтобы скатить с холма тяжелые бревна и сколотить из них плот — повозки надо было как-то переправлять на другую сторону. Прастен посчитал, что широкая река послужит дополнительным препятствием для преследования, а уйти на Яучы можно и вдоль реки Борын-Инеш.

Через несколько дней они уже пробирались вдоль нее, равнодушно игнорируя стоящие там деревеньки. Однако в ответ получили черную неблагодарность в виде ночных обстрелов и снаряженных на дороге ловушек. Появились раненые и озлобление на воронежских людишек, перерастающее в кипящую ярость.

В результате Прастен решил сжигать селения, вставшие на их пути, дотла. Они были покинуты жителями, но это как раз и свидетельствовало не в их пользу. Раз бросили свои дома, значит, виновны, и неважно, что потом из-за этого может возникнуть распря между местными жителями и булгарцами. Он найдет чем оправдаться. Заодно повозки пополнились разной рухлядью, и располневший обоз уже с трудом передвигался по кочкам узких лесных дорог.

Беда пришла под самый конец пути, когда провидчики, посланные во все стороны, заметили следующие за ними конные разъезды. Пришлось поворачивать и пытаться отогнать шакалов от ставшего уже своим добра, однако за теми уже шла более массивная рать, рея над собой голубым стягом с вышитой на нем двухголовой птицей. Дорога на Яучы тоже оказалась перерезанной пешим отрядом, невесть как оказавшимся перед русами. Видимо, вои воспользовались той самой пресловутой лодьей, не найденной ими у степняков.

Заслон удалось обойти, однако очередная узкая лесная колея вела на восток, в сторону от крепости. Прастен скомандовал отход домой.

Глава 18

Сломанный клинок

Иван обвел взглядом вольных и невольных союзников, сидящих вокруг погасшего костра, и тяжело вздохнул, готовясь решать судьбу плененных русов. Решать, исходя из представлений человека, сформировавшегося в конце двадцатого века, не поступаясь ни совестью, ни здравым смыслом. Эти представления допускали широкий диапазон толкования, но однозначно говорили, что люди должны остаться живыми и здоровыми, хотя за подобные поступки спустя девять веков он не задумываясь перестрелял бы их всех.

А вот дальше выбор у него был невелик.

Отпускать эту рать на все четыре стороны было бы для него верхом безрассудства. И «друзья по войне» потеряли бы доверие, и сами русы не простили бы его никогда. Кто он для них сейчас? Так, сторонний человечишка, напрямую причастный к свалившимся на них бедам и несчастьям. Просто враг.

Отдавать же воинов «на съедение» степнякам или воронежцам он был не намерен просто из-за того, что те, по его мнению, не смогли бы правильно распорядиться таким «капиталом».

Оставалось одно — оставить русов себе и сделаться для этой разношерстной компании спасителем и благодетелем. Та еще задача!

Однако окончательное решение этого непростого вопроса еще не сформировалось в его голове, поэтому Иван решил потянуть время, а заодно прояснить сложившуюся ситуацию.

— Росмик, не переведешь ли ты мой вопрос своей сестре? — Получив степенный кивок сидящего рядом мальчишки, Иван прищурил глаза и перевел взор на черноокую красавицу, раскинувшую свои тугие косы по тонким кольчужным звеньям вычурного доспеха. — Что заставило достопочтенную Азу вмешаться в наши дела?

Росмик вновь кивнул и в течение пары минут о чем-то переговаривался с сестрой. Вслушиваясь в слегка шипящие звуки ясской речи собеседника, Иван удивился тому, что не слышит в ней знакомых ноток. Разговаривал он до этого с мальчишкой по душам всего пару раз, но каждый раз замечал в нем неприкрытые эмоции, хлещущие через край. Тот то горделиво надувался от похвальбы, задирая нос выше иных голов, то бил себя в грудь, коря за промахи и неудачи. Яркая, открытая всему миру личность, сующая свой нос во все щели. Сейчас же, вслушиваясь в разгоряченную речь его сестры и полностью лишенный эмоций подростковый голос, он почувствовал, что пропустил слишком много.

— Что случилось, Росмик? Что у тебя случилось?

Мальчишка резко повернул голову и поймал взгляд полусотника, буквально впившись в него глазами. Голос его сорвался, но он произнес то, что Иван и ожидал услышать:

— Отец… Отец погиб.

— Крепись, — только и смог произнести Иван, понимая, что больше сказать ему нечего.

По голове не погладишь, к сердцу не прижмешь… Не поймут. Хоть и мальчишка, но глава рода, резко повзрослевший за короткие недели разлуки. Однако, судя по взгляду, ветлужец тут единственный человек, который может Росмику посочувствовать, и тот это понимает сердцем, побывав на зимних посиделках около костра. Остальные больше требуют, чего-то ожидают, на что-то надеются, и лишь он может подсказать и оценить со стороны.

— Расскажи, все расскажи…

Пересказ был не слишком долгий. Беглую речь мальчишки сменяли степенные слова воронежского воеводы, иногда и Аза, не понимавшая, о чем идет разговор, все же вмешивалась, переспрашивая Росмика, и делилась своими воспоминаниями.

Началось все с того, что под впечатлением ветлужских судов, бороздящих речные просторы, мальчишка загорелся подобными путешествиями и выпросил у Твердяты лодью, оставленную у него на приколе еще Трофимом. С толпой таких же малолетних шалопаев, но в сопровождении конных разъездов ясов, он отправился в верховья Дона, сплачивая команду будущих защитников рода и пытаясь осмотреться в окрестностях новой родины. Отцу такое времяпрепровождение не понравилось, но возражать он не стал, справедливо считая, что тот перебесится и вернется к обыденным земным делам.

Так и получилось. Спустя две недели Росмик уже смотреть не мог на водную гладь, пересчитав все мели в округе и не единожды попросив ратников отца помочь ему стащить лодью на глубокую воду. Сам он уже с тоской смотрел на всадников, однако сначала надо было привести судно обратно, бросить его означало потерять лицо, а это никто ему не простил бы.

Но когда Росмик вернулся, отца он уже не застал. Тот ушел в степь, отозвавшись на зов своей дочери Азы. Как бы ни обидела та его в свое время, но кровные узы просто так не разорвешь. Стоило ей повиниться и попросить помощи у родичей, как отец не мешкая собрался в путь, да еще и воронежского воеводу позвал за собой.

После успешного осеннего похода у Твердяты отбоя не было от желающих сходить за добычей, поэтому рать он мог набрать серьезную, под сотню воев, а то и больше. Однако воронежцам на сборы нужно было время, так что Росмик успел к ним присоединиться.

Твердята в любом случае не мог остаться в стороне. В первую очередь это было из-за того, что дело касалось не только самой воительницы, но и их общей торговли. Придя вслед за ясами к Дивным горам, Аза и Асуп привели скот и потребовали за него железные котлы. Половину отары воронежцы, настропаленные еще Вячеславом, забраковали, велев к осени привести новых, но товар отдали, справедливо рассудив, что прежде новых овец нужно купить, а на это необходимо серебро или, в крайнем случае, железо.

Вот только расторговаться у ясско-половецкого племени не получилось.

Сами вежи остались около Дивных гор, потому что Аза вовремя догадалась, что если она будет торговать, передвигаясь вместе с кочевьем, то вернуться на летние пастбища и соответственно к воронежцам она сможет лишь следующей весной. Поэтому, оставив свой род на Асупа и малолетнего сына, она вместе с полусотней всадников отправилась в путь к ставке своего хана Сырчана, надеясь взять там бо́льшую прибыль, чем где-либо в степи. Радости, что связалась с железом и ветлужцами, у нее не было с самого начала, но деваться было некуда — другого пути поднять свой род она не видела.

Интуиция ей подсказала верно, неприятности возникли в самом начале похода. Какой-то бек, дальний родич главы орды Токсобичей, кочующей чуть выше по Дону, чем хан Сырчан из Шаруканидов, перехватил их на расстоянии двух дневных переходов от Дивных гор и выставил требование подчиниться. Полусотня была обложена втрое большим войском, и даже было сформулировано обвинение — ее род нарушил определенный для каждого коша путь кочевки и теперь должен либо покрыть все неисчислимые издержки бека, либо сама Аза должна выйти за него замуж, что тоже предполагало подвод ее соплеменников под чужую руку. Слабый в степи не выживает, а слухи об их осеннем разгроме уже разнеслись по ближним и дальним вежам.

Что оставалось воительнице? Лишь торговаться о дне свадьбы и надеяться, что посланные ею вестники удачно проскочат балками между неприятельскими дозорами и сумеют донести нижайшую просьбу Азы к своему отцу.

Идти на поклон к Сырчану и жаловаться на Токсобичей было бессмысленно. Возможно, жалоба нашла бы свою цель, внеся разлад между половецкими ордами, но не исключено, что и она лишилась бы благоволения своего хана. Во-первых, Аза действительно вслед за отцом нарушила неписаный закон, проведя свои отары чужими землями и вытоптав там первую сочную траву. А во-вторых… ну кто бы ее сейчас отпустил жаловаться, разжав крепкие «гостеприимные» объятия?

Если учитывать, что иногда свадебные церемонии у половцев разыгрывались так, будто жених отбивает невесту вместе с богатыми подарками и ради этого охрана любой степной красавицы не гнушается дать залп поверх голов своих будущих родичей, то доказательств, что Токсобич принуждает ее к замужеству, она предъявить не могла. Тот всегда мог сослаться на то, что сговор был тайным, а сам он пошел на такой шаг потому, что был одурманен ее статью и красотой.

Кроме того, такое настойчивое предложение с его стороны и не было каким-то тягостным преступлением. Подумаешь, посватался! Ну да, без разрешения чужого хана! Потом всегда можно сказать, что хотел дать ему откупные, а сватовство представить попыткой познакомиться с ней поближе! Сырчан после разгрома, учиненного Мономахом, тоже стал слаб, и Аза прекрасно это понимала.

Прорываться с боем, рискуя навсегда доверить судьбу своего отпрыска чужим людям? Она этого не хотела, поэтому ей оставалось лишь надеяться на снисхождение и помощь отца либо на то, что будущий муж окажется не слишком противным и о будущем ее сына с ним удастся договориться.

Бек оказался низким, толстым и мерзким, как старая болотная жаба, покрытая бородавками, поэтому ей пришлось изворачиваться и хитрить, требуя единоборства жениха с невестой. Сей обряд был частым гостем на половецкой свадьбе, однако Аза требовала исполнить его в точности и подчинить проигравшего победителю.

Может быть, если бы Алак из рода Токсобичей оказался статным красавцем-воином, ей и не удалось бы дотянуть до того момента, когда на горизонте показались ясские воины. Возможно, она смирилась бы со своими неудачами и нашла бы в его лице сильного покровителя. Однако узрев стать бека, она уперлась всеми руками и ногами, и счастье ей улыбнулось. Тому пришлось скрепя сердце принять отца к пиршественному столу, накрытому уже третий день подряд.

Торг возобновился с новой силой и продолжался еще два дня. В степи долгие переговоры не редкость, и Токсобич ничуть не удивлялся этому обстоятельству. Но когда вдали показалось пыльное облако, накрывающее своей тенью чуть пожухлые летние травы, он очень опечалился и стал задавать нелицеприятные вопросы Гераспу, отцу Азы. А тот возьми и скажи, озлобясь, что едет жених ее дочери, настоящий.

Разговор на повышенных тонах велся вне шатра, и собеседники уже различали колонны всадников, двумя клиньями охватывающих стоянку. Рати к этому времени сравнялись, и воронежские силы уже давали ясской воительнице солидный численный перевес.

Однако Алак и не стал встревать в свару со всем ее войском. Просто дал сигнал на отход, а сам вскочил на коня и бросился с охраной прочь. Только вот на выезде из стоящих кругом повозок один из его воинов обернулся и на полном скаку послал стрелу в Азу, вынеся по слову своего хозяина смертный приговор воительнице, столь долго морочившей им всем головы. Герасп успел лишь шагнуть в сторону, прикрыв дочь своим телом.

Выстрелы полетели и вслед, но, увы… самому беку удалось уйти.

Росмик замолчал, и слово взял воронежский воевода, неловко распрямляя свою осанку и одновременно пытаясь пригладить встопорщенные густые усы массивной пятерней.

— Кхе… Вот теперь я и числюсь завидным женишком! Слово-то было вслух, при всех произнесено! — Пыл Твердяты угас так же неожиданно, как и возник. — Потом дошла весть о том, что стоянку ясов разграбили, — с горечью махнул он рукой, — а чуть погодя и по нашим весям прошлись. Вот теперь ты знаешь почти все.

Смешавшись под внимательными взглядами собеседников, Иван делано закашлялся и лишь затем выдал вердикт, в свою очередь немало смутивший окружающих:

— Я, конечно, лезу не в свое дело, но… По отдельности вам не выстоять, а объединиться вы сможете, только если и вправду поженитесь.

— Кхе… — поперхнулся Твердята. — Я жену свою лишь недавно схоронил…

— Сочувствую, воевода, но даже если бы ты был еще женат, то совет тебе тот же дал бы. Не столь еще церковь христианская лютует, чтобы обращать на такие мелочи внимание. Иначе не закрепишься ты в Дивных горах, и изведут там ясов под корень. Теперь у них в степи лютый враг… У кого в верховьях Дона, говоришь, летние пастбища?

— На правой стороне Дона Токсобичи и Отперлюевы ходят, а на левой Ельтукове, — ошеломленно кивнул головой Твердята. — Степь как раз за Дивными столпами начало свое берет.

— Росмик, переведи мои слова о замужестве своей сестре… Только пусть не горячится, силком ее никто не тащит!

Иван встал и вытащил свой нож, медленно подходя к лежащим пленникам. Волнистая зубчатая заточка на одной из режущих кромок чуть расширяющегося к носку лезвия всегда привлекала взгляды воинов. Вот и на этот раз русы завороженно уставились на клинок, вместо того чтобы волноваться о своей судьбе.

Однако насладиться зрелищем полусотник им не дал. Он уже все для себя решил, и теперь ему оставалось воплотить задуманное в жизнь, было это ошибкой или нет. Свистнув стоящей в отдалении охране, он по очереди перерезал веревки всем пленникам.

Воронежцам и их союзникам была нужна крепость, стоящая заслоном между степью и окрестными землепашцами, а значит, им был нужен цемент, который поможет поднять ее стены без сильных трудозатрат, не заботясь о точной подгонке меловых блоков. Да и сам белый камень можно пилить, благо хорошее выксунское железо на подходе. Вдаваться в технические детали или задумываться о том, сумеют ли воронежцы удержать свой форпост на границе степи, Иван не хотел. Если уж бывшие беловежцы не смогут этого сделать, то и никто не сможет. Он увидел цель и шагнул ей навстречу.

Заметив, что Росмик уже перевел его слова Азе, и видя, что пленники еще растирают свои занемевшие конечности, он продолжил уговоры своенравной яски.

— Пусть подумает, ведь не впервой половцам или ясам мешать свою кровь с русской… Да и какой уж такой русской! В каждом втором из вас печенег или торк сидит, так, Твердята?

— Да я выборный воевода! — пробормотал воронежец, не обращая внимания на прозвучавшие слова, и торопливо пояснил, косясь на Росмика, который тем временем о чем-то горячо спорил со своей сестрой: — Вечор есть власть, а днесь уже может не быть! Да и кому я такой старый нужен! И кто из нас над всем будет стоять?

— Разберетесь… по-родственному. А нет, так Правду нашу за основу возьмите, хуже не будет. — Полусотник ухмыльнулся и добавил: — В любом случае стоять над всем будет крепость, с которой мы вам поможем. Белая крепость! — Оставив воронежца в глубокой задумчивости, Иван повернулся к пленникам: — Маркуж, ты! Важена, будь ласка, переведи ему мои речи…

— Ну? — спустя некоторое время отозвался эрзянин, недовольно поднимаясь с земли.

— Свободен. Если обещаешь донести весть о том, что сейчас случится, до инязора и брата моей невесты, то выделим лошадь, пропитание и даже проводим до границ арзамасских земель. Считай, что за этим и тащили тебя с собой… Сможешь сделать так, чтобы мы с эрзянским князем не вцепились друг другу в глотку?

— И что ты собираешься?..

— Буду брать во владение сурские земли Прастена в счет ущерба, нанесенного моим союзникам с Воронеж-реки. — Иван поднял насмешливый взгляд на донельзя изумленных собеседников и добавил: — Им доспехи и возврат добычи, а ветлужцам… Нам самое вкусное, пленников и их владения!

— Ого!.. А справишься ли? — в точности перевела удивление Маркужа Важена, заинтересованно взглянув на полусотника.

— Попробую. Прастен, тебе в любом случае ходу на Суру нет!

— Тогда добей, — недобро ухмыльнулся рус, тоже поднимаясь с колен.

— Не обучен добивать безоружных, хотя приходилось. Хочешь умереть с честью? Дам меч, и пойдем с тобой в круг…

— Что ж, лучше надеяться на Бога, нежели на милость победителя. — Прастен стоял перед ветлужцем несокрушимой скалой и невозмутимо растирал руки, пытаясь восстановить кровообращение. — А если…

— Если меня побьешь, то следующий тебя вызовет, пока не прикончим, уж такова наша правда. Хотя… Давай спросим твоего брата!

Веремуд, так и не определившийся в своем отношении к полусотнику, сделал вид, что не заметил оклика, и продолжал сидеть на земле, не поднимая головы. Иван тем не менее был настойчив:

— Если хочешь дать своему родичу свободу… этак годика через три-четыре, то у тебя есть такая возможность. При любом исходе нашей с ним схватки. Ну… при условии, что он останется жив.

— И что я?..

— Если дашь роту ветлужскому воеводе и поможешь мне закрепиться на Суре, а также сподвигнешь воинов своего брата сделать то же самое, то он пойдет к нам пленником на вышеназванный срок. Как злобу свою утихомирит, так и отпустят его подобру-поздорову. Навоз его там не заставят разгребать, будет работать по специальности…

— Что?

— Боевым холопом будет! Глядишь, и выбьется вновь в люди. — Заметив обмен взглядами между братьями, полусотник с желчью добавил: — Про Суру забудьте, присягнувшие нам вои получат наделы в других местах, да и прочих тоже не обидим: полный кованый доспех получат через год-два, и содержание будет не хуже нынешнего. За твое поместье тебе заплатим сразу, с остальными рассчитаемся чуть погодя.

— Хм… — хмыкнул Веремуд, не надеясь на честный торг, но признавая, что для воинов Прастена такая участь все же лучше, чем смерть или холопство. — На это многие пойдут. Но не все!

— Что ж, пусть попробуют рискнуть! А пока иди к ним, уговаривай, время не терпит! Трое ваших все-таки утекли лесными тропами и коней с собой прихватили. Так что на Суре мы должны быть как можно скорее, иначе соседи к нашему приходу уже приберут к рукам ничейное имущество и нам придется туго! И вот еще что… Пельга! Всех русов тоже к кругу допустить!

— Все через тебя пойдут?

Уловив ехидную улыбку, говорящую о том, что над начальством утонченно издеваются, Иван осуждающе покачал головой и ткнул десятника в плечо.

Иди, мол, не до шуток теперь!

Под место схватки была выделена целая поляна, неровный овал которой одновременно служил перекрестком дорог. У русов оставили связанными руки и посадили на землю, охранники расположились кольцом за ними, а остальным пришлось довольствоваться остатками свободного места. Часть воронежской сотни повисла на деревьях, а некоторые степняки заводили лошадей в придорожные кусты и становились на седла, пытаясь рассмотреть творящееся с такой высоты.

Иван вышел в круг и попытался отвлечься от разгоряченных лиц воинов, сидящих и стоящих вдоль периметра. Однако он вновь и вновь вспоминал те минуты, когда со своими ребятами пытался взять в плен целый лагерь русов. Немыслимое и прежде невозможное деяние. Вот только его цепкая память хранила события на Пьяне, где ордынское войско наголову разбило русское, застигнув его врасплох.

В том будущем русские воеводы забросили оружие и стали охотиться и предаваться забавам, вслед за ними и простые воины решили отдохнуть телом и душой, начав обыкновенную попойку. Что в итоге?

Вот именно.

Поэтому припасенное вино он полностью выставил на стол во вторую ночь, когда русы уверились, что сопровождающие их ветлужцы ничего против них не замышляют, а погоня оторвалась достаточно далеко.

Конечно, на всех бы его спирта не хватило, но тут, как говорится, главное — показать пример, после чего вирус бражничества охватил большую часть лагеря русов, довольных доброй добычей. Однако веселье весельем, но про службу они все-таки не совсем забыли — пленников согнали в центр поставленного кругом обоза, выставили дозоры. Так что схватка могла закончиться любым исходом, однако Курныж привел с собой лучников, и Иван решился.

По итогам боя его вера в русов как воинов была подорвана. Рубаки страшные, смерти не боятся, однако в рати Прастена присутствовали не только они, люди были набраны с бора по сосенке, да и дисциплиной не страдали. В тех же дозорах после того, как их разоружили, были найдены бурдюки с кумысом и медом.

Благодаря этому своей цели Иван добился почти бескровно. Подойдя вплотную к возам, рядом с которыми вповалку ночевали воины Прастена, ветлужцы начали глушить их, как рыбу, толстыми короткими дубинками, выточенными ими, пока они следовали в пыли, поднятой обозом русов. Удары, хрипы, крики разбуженных людей мгновенно взорвали лагерь, но созданный в первые секунды перевес уже переломил ситуацию. Последних семерых человек ветлужцы брали открыто, тренируя свои рукопашные навыки.

Опасно? Да, двое из его ребят все-таки заработали себе приличного размера шрамы на руках и лице, еще один ветлужец валялся сейчас с неприятной раной в ноге. Однако без риска боевого опыта не приобрести, к тому же потери были минимальны — помогли доспехи и филигранная работа трех десятков половецко-ясских лучников, окруживших лагерь. Сами они на фоне кустов были незаметны, а свет раннего утра уже окрасил мир в чуть серые краски, поэтому фигуры неодоспешенных русов, полезших на повозки, были как на ладони.

В результате самыми распространенными у противника были черепно-мозговые травмы и подстреленные конечности. Правда, троих забили до смерти, не рассчитав силу удара, а одному воину стрела попала в горло, и он долго хрипел, куда-то отползая и кропя своей черной кровью блеклую траву поляны.

И все-таки небольшая часть русов, оставленных приглядывать за пленниками, сбежала. Эти воины располагались под повозками и в самые первые минуты штурма их просто не смогли достать, а потом было уже поздно. Воспользовавшись возникшей сумятицей и прикрываясь разбегающимися пленниками, они пошли на прорыв в сторону леса, и пятеро из них успели уйти.

Неудивительно, что и взгляды, которыми полусотника сейчас награждали в круге, были разные. От ненависти и полной растерянности до обожания и хмурого непонимания, уж слишком нестандартными были все его действия и неопределенными их последствия.

Ненависть Ивана не волновала, да и потери не висели на нем тяжким грузом. Он сознавал, что проявить сейчас хоть какие-то чувства означало пойти у них на поводу. Все это потом, а сейчас, как пел Цой, будет как в обычном муравейнике — рассосется так или иначе. Главное, не выделять свою персону из общей массы друзей и врагов, делая поблажки себе любимому.

В этот момент он боялся только одного — возможного непонимания его воинами тех простых решений, на которые ему пришлось пойти, ведь внешне должно было казаться, что все они основаны на голой силе и полной беспринципности.

Что касается последнего, то какие бы хитрости или гнусности в войне он ни проповедовал своим десяткам, это касалось лишь врага, с которым бьешься насмерть. С достойным противником требовалось соблюдать хоть какие-то правила чести, например, выйти с ним на поединок, а не прятаться в кустах, выставляя вместо себя своих бойцов. Не можешь — не лезь в мужские разборки. Иначе можно прийти к такой ситуации, когда кто-то будет росчерком пера отправлять тебя в мясорубку, отсиживаясь в мягком кресле теплого кабинета.

И Прастен был именно таким противником, несмотря на то что жил по законам своего времени — даже пленение и продажа людей этим правилам не противоречила.

Так что с этой стороны Иван себя подстраховал. А вот то, что покончить с ним надо было голой силой, волновало его гораздо больше.

Да, пытаясь отобрать у Прастена его клочок земли, он сослался на нанесенный урон. Да, по-другому решить вопрос было практически невозможно. Только подведение всех русов под свою руку могло как-то оправдать сохранение им жизни и положения в глазах тех же воронежцев и ясов — меркантильные интересы ставились у всех сторон конфликта во главу угла.

Однако такой пример мог сослужить его ребятам плохую службу — захотят потом решать все проблемы подобным способом. А это чревато тем, что к власти придут бараны, привыкшие все делать наскоком, не способные на малейшую интригу и не готовые впитать новые идеи. С такими предводителями ветлужцы неминуемо проиграют.

А еще позицию голой силы было трудно оправдать. Конечно, Прастен фактически был предводителем обычной банды, держащей в страхе окрестности, но, строго говоря, и Рюриковичи начинали с этого, да и сам Иван пытается сейчас встать на его место.

Однако другого выбора полусотник не видел.

Кроме того, силовой выход из ситуации с русами был ему просто симпатичен — построенное ими сообщество не имело возможности долго сопротивляться. Судя по всему, верхушка русов предпочла занять главенствующее положение, не впитывая в себя местную знать. Она не стала растворяться в коренном народе, а самих их было слишком мало, поэтому национальное самосознание на средней Суре практически не проявилось. Впрочем, возможно, местной элиты не было вовсе — булгары тоже не встретили достойного сопротивления, когда несколько веков назад пришли на поволжские земли.

Бывает же так — живет какой-то народ на земле, пашет, сеет, жнет… а его как бы и нет. Все вокруг серое, невзрачное, люди стремятся лишь к тому, чтобы набить свой желудок и украсть репу с общего поля или курицу у соседа. Лишь единицы пытаются что-то исправить, но на них все остальные смотрят как на умалишенных.

Никого не напоминает? Так чего же удивляться, если на такую «территорию» кто-то приходит и наводит свои порядки?

Впрочем, эти слова Иван говорил себе уже многократно, просто на этот раз он оказался на другой стороне, именно тем самым пришедшим «кем-то». И теперь ему надо было довести дело до логического конца. Прастен уже смотрит выжидающе и не может определиться, будет противник на него нападать или нет.

Иван небрежно кивнул, с ухмылкой отдавая должное силе противника, сплюнул кровь и расчехлил свой остро заточенный нож, местным воинам больше напоминающий красиво сработанный засапожник, нежели боевой клинок.

Мечей у них уже не было, они валялись чуть в стороне. Первым же ударом Иван развалил верхнюю треть щита руса, не побоявшись затупить свое оружие о край его окантовки, и тому пришлось проявить должную сноровку, чтобы не попасть под очередной сверкнувший полукруг своего соперника.

После этого Прастен мельком взглянул на завитки узоров клинка полусотника и одобрительно кивнул, непроизвольно тряхнув черным чубом, густой невыбритой прядью выбивающимся из-под шлема со стороны левого уха. Хладнокровие из-за столь сокрушительного удара он не потерял, хотя легкую гримасу недовольства, которую рус проявил по отношению к своему мечу, полусотник все же уловил.

И это Ивану чуть позже помогло. Но только чуть позже, а сразу за этим ему пришлось туго, он с трудом отбивал резкие выпады тяжелого и прочного как камень бойца.

И это было не такое уж и образное сравнение, полусотник чуть не выбыл из строя, вознамерившись проверить, так ли это на самом деле.

Отбросив противника и заблокировав его клинок, он попытался ударить его ногой в живот. Наткнувшись на стальные мышцы, удар почти не покачнул руса, тот же вместо того, чтобы отпугнуть ветлужца краем обломанного щита, просто заехал ему окованным носком сапога в бедро, заранее просчитав все действия противника. Приди пинок чуть удачнее для Прастена, и полусотнику пришлось бы волочить за собой отсушенную ногу все оставшееся время.

Чуть позже Иван получил удар рукоятью меча, нанесенного ему русом в челюсть после того, как тот провернулся по оси и пропустил нацеленный под подол кольчуги клинок мимо себя. Отбив оружие ветлужца вниз, рука Прастена пошла вверх, в лицо полусотника, и после удара — к себе за спину. Только интуиция позволила Ивану сразу вслед за этим пригнуть голову и уклониться от возвратного движения стали, метящей полоснуть незащищенное бармицей горло, после чего он сразу же в перекате прыгнул в сторону. Стоило противнику в тот момент чуть-чуть довернуть руку, и кольчужные кольца, прикрывающие шею, не спасли бы.

Рус был силен, и не ветлужцу с его годовалым опытом было с ним тягаться, как бы он ни старался восполнить сей недостаток все это время.

Дальнейший бой происходил тоже под диктовку Прастена, удар следовал за ударом, прыжок за прыжком, Ивану приходилось изворачиваться как гимнастке, пропуская неожиданные выпады со всех сторон. Рус внезапно сокращал дистанцию и демонстрировал целые серии слитных движений, практически не позволяя нанести встречного удара или даже подумать о таком. Первые же две попытки такого противодействия были Прастеном блокированы, более того, он, казалось, ждал этого и тут же пробовал поразить открывшегося ветлужца.

Ропот в круге нарастал, но Иван только защищался. На его счастье, паника им не овладела, но об атаке он уже не думал, поскольку рисковать не имел права. Мышцы его стали наливаться усталостью, между тем как грузный Прастен порхал по кругу словно бабочка и ничуть не замедлился, да и пот на его лице тоже не выступил.

В частности из-за этого долго держать дистанцию для Ивана не имело смысла — рус не выдыхался. Тем не менее полусотник ясно понимал, что если все время проводить в обороне, то опытный противник тебя рано или поздно достанет. И он решился.

Подпрыгнув на месте, когда очередной удар прошелся понизу, он не стал разрывать дистанцию, как обычно, опасаясь получить кромкой щита по лицу или пострадать от иной хитрости руса. Заранее отведя руку в сторону, он махнул мечом по дуге вбок и со всей своей силы опустил его навстречу выходящему из-под его ног клинку Прастена. Тонкий звон возвестил всех о том, что лезвие нашло свою цель, и Иван надеялся, что его оружие выдержало.

Так оно и оказалось, хотя меч руса, может быть, и был крепче. Но крепче не значит лучше. Дол харалужного клинка полусотника покрывал мелкий узор из соприкасающихся полукругов, отдаленно напоминая цветок с черными лепестками. Узорчатый металл явно ковался из длинных проволок, изготовленных из разных сортов железа, и уже после на него наваривалась закаленная стальная кромка. На мече же руса узор был не так ярко выражен и гораздо крупнее, однако был ли он изготовлен целиком из литой стали или сварен из полос стали и железа, Иван разглядеть не мог, да и специалистом, надо признать, был аховым. Ему оставалось полагаться лишь на недовольство Прастена, когда тот косо взглянул на свое оружие. И такое отношение к происходящему Ивана не подвело.

Попав на выходящий плашмя из-под ног полусотника меч, острие его харалуга прорубило встречным ударом клинок руса чуть выше его середины. В итоге оружие Прастена не выдержало и переломилось, обнажив хрупкий голубой излом на срезе. Была бы могучая длань руса чуть менее крепкой или кузнец не перекалил конец клинка, может быть, оружие вылетело бы из рук Прастена или сталь просто получила бы весомую зарубку. Но случилось то, что случилось.

Пожав плечами, рус отбросил остатки клинка и щита, демонстрируя, что на все Божья воля и с коротким обрезком меча он с полусотником не справится. Гарда скользнула по железному умбону и остановилась, своим скрежетом нарушив установившуюся тишину на поляне и возвестив об окончании поединка. Однако вслед за бренными остатками снаряжения руса на землю упали меч и щит ветлужца. Иван слишком хорошо понимал, что разговорчики за спиной не утихнут, поэтому ему нужна была чистая победа. Слитный рев со всех сторон оглушил обоих противников — народ требовал зрелища, и лишь после этого следовало озаботиться наличием для него хлеба и вина. Полусотник сплюнул кровью и потащил нож…

С ним он ощущал себя более уверенно. Нет, ни о каком боевом самбо тут речь не шла. В свое время один армянин в училище на деле показал ему, что при наличии дистанции все его наработанные приемы и захваты не смогут ничего сделать против скользящей техники работы с ножом. Противник не успеет и глазом моргнуть, как уже останется без рук или с глубокими порезами на физиономии. Мгновенный удар, отводящий протянутую кисть противника, и секущее движение по его лицу или конечности. И дай бог, если руки будут просто истекать кровью, а не останутся безжизненно висеть навсегда.

Сейчас дело осложнялось тем, что оба воина были в доспехах, открытыми были лишь головы, кисти рук и ноги. Ноговицы полусотник снял еще перед мечным боем, чтобы оказаться в равном положении с русом. Шлем же, пояс и кольчужные перчатки сразу после него, так же поступил и Прастен.

Тем не менее наличие доспеха не заставило Ивана отказаться от раз и навсегда привитой техники. При этом, не зная, что собой представляет противник, он решил закончить все быстро.

Встал в привычную стойку и выставил лезвие чуть вперед, вот только не прямым, а обратным хватом, когда острие смотрит вниз от мизинца. Его небольшой клинок даже не смотрелся на фоне массивного боевого ножа Прастена, но это в глазах окружающих воев играло лишь на него.

Как только рус вышел на дистанцию трех-четырех шагов и стремительно сблизился, стремясь пырнуть его в бедро, полусотник даже не попытался отойти, а хлестким ударом левой руки сбил нож противника и, чуть прогнувшись вперед, полоснул Прастена по лбу.

Выступившая кровь потекла по бровям, но рус, казалось, ничего не заметил, кроме ожегшей его боли, и попытался ударить его еще раз, видя перед собой лишь открывшегося врага.

Тут Иван его и поймал окончательно, уверившись, что тому противопоставить нечего. Очередным тычком свободной ладони поправил в сторону лезвие противника, мгновенным движением обернул вокруг его запястья нож и надавил им, помогая себе левой рукой и выворачивая ею кисть противника. Действие столь же неуловимое, сколь быстротечное, а попавший под него уже беззащитен как младенец, он запрокидывается назад, и оружие из его руки можно просто вынимать. Как бы ни был Прастен силен, как бы ни бугрились мускулы на его предплечье, но закон рычага еще никто не отменял. Рухнул рус почти на том месте, где были сложены щиты, разметав их в стороны своим массивным телом.

Уже на земле, держа противника на болевом приеме, Иван приставил острый нож к бритой голове руса и провел им над левым ухом, срезая там чернеющий клок волос. Прастен дернулся и попытался что-то сделать свободной рукой, из-за чего полусотник коротко вскрикнул и заскрежетал зубами, однако это было все, на что рус был способен. В его теле что-то хрустнуло, отправляя в короткое небытие, и Иван закончил свое действие, сбривая вместе с чубом куски кожи.

Поднявшись на ноги, полусотник вскинул над собой клок волос и хрипло обратился к воям Прастена, с ужасом смотрящих на опозоренного руса, фактически потерявшего в этот момент не чуб, а право распоряжаться своей судьбой:

— Кто желает дать присягу ветлужскому воеводе, может сделать это здесь и сейчас. Другого раза не будет!

Охрана по очереди развязывала пленников. Те поднимались с колен, приближались к полусотнику, брали в руки лежавший тут же меч и что-то говорили ему, склоняя свои головы. Пятеро объяснялись на черемисском языке, и стоящий рядом с полусотником Пельга кивал, свидетельствуя о правильности произнесения клятвы. Остальные с грехом пополам, но говорили на словенском или эрзянском наречии, и Важена сама могла понять смиренные слова о «вечной верности». Часть воинов предпочли разделить с Прастеном его судьбу. Однако их было меньше десяти.

Эгра стоял сзади, присматривая за нареченной невестой, и саркастически шептал ей в ухо:

— По сути, брать к себе надобно тех, кто верен своему воеводе остался, а не этих… Ничего, разметаем по селам и весям, их сыновья уже будут нашими, без экивоков!

— Без чего?

— Без этого… — Эгра помялся, придумывая значение услышанному где-то слову, и выдал: — Без баловства, значит!

— А что это женишок мой такой бледный? Гневается?

— Ну… тяжело ему пришлось, умаялся.

— А если бы побили его? Что делать стали бы?

— Его?! Да ни за что!

— А если бы?

— Резня началась бы, за него мы никого не пощадим!

Важена недоуменно обернулась и задала вопрос, который вертелся у нее на языке уже с пару недель:

— Да кто он вам, что вы за него горой?!

— Он? — Эгра не задумался ни на секунду. — Брат по крови.

— Всем?

— Всем, кто здесь. А еще он тот, кто спас наши семьи, тот, кто заботится о нас всех словно отец родной, тот, кто…

— Поняла, поняла…

Важена прервала его несколько зло, стараясь показать, как раздражает ее жених. После того как рука полусотника опустилась ей на грудь и она почувствовала, что тело заволокло какими-то неведомыми прежде ощущениями, расплывающимися по нему жаром и негой, девушка старалась довести себя до исступления, но не признаться в том, что этот человек ее чем-то привлекает.

— Вы на него молитесь, как он на своего Христа! Веру не сменили ли?

— Не шути с этим, — прибавилось холода в голосе Эгры. — Мы своим богам почет воздаем. И Иоанн ни словом, ни делом поклоняться кресту нас не заставлял, как и себя почитать не требовал. Он заботится о нас, иногда забывая о себе! За это и ценим!.. Все, пора!

Повинуясь знаку полусотника, к нему приблизились те, кто совсем недавно сидел с ним около костра, ближайшие подручные и Веремуд. Остальные вои стали расходиться с поляны, уводя пленных и следя за новыми соратниками, оставшимися без оружия, но все еще опасными. Короткие злые команды распределяли людей по стоянкам. И половцы, и ясы, и воронежцы с ветлужцами планировали разбивать лагеря отдельно, несмотря на то что были союзниками. Время встать под одну руку для них еще не наступило.

— Пельга, бери всех доступных тебе людей, а также присягнувших русов и иди наводить порядок на Суру, — облизал сухие губы полусотник, торопясь с отдачей распоряжения. — С собой возьмешь пару подвод и продовольствие, коли Твердята в этой малости тебе не откажет…

— Не торопись, Иоанн, — перебил его довольный воронежский воевода. — Такую победу надо отметить!

— Да, чуть позже, — не стал возражать ему ветлужец, но тут же вновь перешел к делу: — Твердята, не дашь ли еще десятка полтора воинов? Мои, боюсь, не справятся…

— Ну…

— Цену сам потом назовешь, договорились? Ну и ладно. Эгра!

— Тут я.

— Тебе тоже трудное… Отберешь несколько человек и разными путями пошлешь их к Овтаю, надо составить от нашего общего имени послание эрзянскому князю. Может, и Маркуж тебе согласится помочь, я его тоже в ту сторону с весточкой к инязору отправляю. Смысл предложения в том, чтобы тот не вмешивался в сурские дела и тогда получит немалую дань серебром. Сам все предварительно напишешь и договоришься с Пельгой, кто пойдет и как! Еще Овтаю передашь, что нужны люди на лодью, что мы оставили напротив Мурома. С ними пойдешь домой и приведешь на Суру всех, кого сможет отдать воевода! И еще плотников — пусть ставят острог к зиме на том месте, которое подберет Пельга вместе с Емельяном. Помни, от твоей быстроты зависят их жизни! И…

— Что, Иоанн?

— Коли будет желание, то острог назовите Вельдемановским, так мое село называлось прежде.

— Сделаем, не сомневайся!

— Твердята… Христом-Богом молю, возьми к себе или к ясам Прастена и его людей. Следи за ними внимательно и используй с делом! Ратники они добрые, а зло свое отработают воинскими тяготами, лишь ключик к ним нужный подбери… Помни, пока Прастен жив и здоров, я могу надеяться на помощь его брата!

Полусотник внимательно поглядел на Веремуда, стоявшего рядом, и тот невольно кивнул, сглотнув набежавший ком в горле.

— И еще раз попрошу, подумай о союзе с Азой. — Иван перевел взгляд на черноокую красавицу, которая застыла чуть в отдалении, положив руку на плечо своего брата. — А не то Росмика она подомнет, и останешься ты один на один со степью!

— Хм! — неуверенно огладил бороду Твердята, оглядываясь в ту же сторону. — Отчего бы не подумать… Да ты погоди до вечера, обо всем потолкуем!

— Если пойдешь на такое, — полусотник часто задышал и вытер пот, выступивший на лбу, — то, повторюсь, поможем поставить в Дивногорье крепость! Камень там есть, а будет еще скрепляющий раствор, говорю о том открыто и прямо! За ним в земли русов и идем! Кроме того, дорога меж нами спрямится, лишь бы с булгарами нам договориться о том.

— Иоанн! — Сердце у Важены неожиданно дрогнуло, и она поняла, о чем говорил ей Эгра.

«Заботится обо всех, а на себя сил не хватает…»

Подойдя вплотную к жениху, она попыталась заглянуть ему в глаза, сразу утонув в их сером омуте.

— Да что с тобой?! Кто-нибудь, принесите воды!

— Оставьте нас с ней! Прошу всех отойти, кроме десятников своих… — Дождавшись, когда по его просьбе все озадаченно отодвинулись шагов на двадцать, Иван перешел на шепот и стал торопливо перечислять все выгоды союза их народов. Сбившись, он неожиданно забыл, о чем говорил, и поманил пальцем Пельгу и Эгру. — Раз не люб я тебе, то заведи себе ребенка от того, кто тебе по нраву, а десятники мои поклянутся, что это мое дитя и я был с тобой! А также воспитают его как моего сына или… или дочь!

— О чем ты?! Люб не люб! Раз тебе обещана, то только твоей и буду! Буду! Слышишь?!

Она в ярости отступила назад и застыла, заметив, как Пельга бросился к ногам полусотника. На мгновение засунув пальцы за голенище его сапога, десятник вскинул их и стал неверяще рассматривать маслянистую жидкость, стекающую с его ладони. В глазах у Важены поплыло, и она вскинула руки к вискам, пытаясь сфокусировать взгляд и осознать, что так потрясло воина. Однако ее разум отказывался постигнуть увиденное, и лишь ладони сами собой скатились вниз по лицу и прижали к губам просящийся с них вскрик.

— О чем я?.. — покачнулся ее жених. — Да ни о чем, просто устал… надо бы чуток отдохнуть, полежать…

Иван коротко вздохнул и повалился лицом вниз, широко открытыми глазами встречая летящую ему навстречу сухую, прибитую к земле траву. Неопоясанная кольчуга задралась и явила окружающим торчащий в боку полусотника обломок клинка, по долу которого густыми каплями стекала на землю густая, ярко-красная кровь.

— Что нового?

Тимка присел на бревнышко рядом с Вовкой, осторожно поставил посуду на землю и поерзал, устраиваясь удобнее. Конец лета выдался холодным, и оба нахохлились, будто воробьи на жердочке, пытаясь плотнее запахнуться в овчинные душегрейки. На свой вопрос ответа он не ожидал, виделись они третьего дня, и вряд ли в Болотном могло за это время произойти что-то новое.

— Да ничего… Что-то по поводу дяди Вани есть?

— Откуда? — Тимка вытащил из-за голенища ложку, пожал плечами, но неожиданно встрепенулся: — Разве что воевода в очередной раз на Эгру собачиться стал на дружинном дворе…

— Что так?

— Да Трофим Игнатьич Иванову полусотню хочет раздербанить к следующей весне.

— Разве можно? — вскинулся Вовка.

— Нужно! — кивнул Тимка, с шумом отхлебывая обжигающую рот похлебку. — Он многих из них десятниками собирается ставить в другие подразделения, а самого Эгру и Пельгу хочет назначить полусотниками и заставляет уже сейчас искать себе людей по сурским землям и низовым черемисам.

— Значит, Лаймыр совсем под нас идет?

— Если отобьемся от булгарцев, то да, тогда и кугуз не страшен будет. — Тимка вновь дернул плечами и продолжил: — А если нет…

— На нет и суда нет! За ним многие рода стоят, он рисковать не может. А чего наши ругались-то?

— Да воевода Эгру дядей Ваней попрекнул, неужто Трофима Игнатьича не знаешь? Места себе не находит, сам на Суру рвется.

— А тот?

— А тот сунул ему в руки кнут, скинул нательную рубашку и к столбу повел!

— И что? Всыпал? Воеводе?!

— Тьфу на тебя! Ты словно на небе, среди ангелов живешь! Как воеводе можно всыпать?! Себя оприходовать просил, чтобы тот злость свою выместил!

— И что Трофим Игнатьич?

— Что, что… Плюнул, бросил кнут и в избу пошел. Эгра потом желающих еще четверть часа выкликал! Говорил, что сам бы себя исполосовал, да не получается…

— Так он же приказ выполнял!

— И как выполнял! И инязора прошел, и людей у Овтая вырвал зубами! А потом еще до нас с этими неучами на лодье добраться надо было и рать на Суру привести! Вот только сейчас он считает, что Иван на него надавил, когда очнулся!

— И что? — недоуменно переспросил Вовка. — Приказ, он и есть приказ, хоть дави, хоть на бубне играй!

— Раз полусотник короткое время без памяти был, то командование переходило к нему или Пельге!

— Ну?

— Ну и надо было, мол, все решить с ним за то время, что он в отключке пробыл! А они лечить кинулись! Почти тридцать человек полусотни няньками вокруг бегали!

— Забавно, — невесело улыбнулся Вовка, — тридцать человек полусотни…

— Ну так два десятка уже его школу прошли, — пояснил Тимка в ответ и махнул рукой, осознавая, что это был не вопрос. — В любом случае воеводский совет подтвердил, что дядя Ваня поступил правильно, иначе землю русов под свою руку было не подвести. И к нам надо было успеть за помощью и к ним — покон свой установить. Сбежавшие уже дрекольем да топорами округу вооружали. Хорошо, что вояки из крестьян да дворовых почти никакие, однако соседи тоже воев послали, пытаясь лапу на эти земли наложить.

— Я слышал, что среди давших присягу русов тоже бунт был?

— Угу, часть к местным перекинулась, наплевав на все слова свои, лояльными нам только полтора десятка и осталось.

— И что, теперь в сурских лесах партизаны водятся?

— Какое там! Кого не побили, сбежали подальше… А после того, как Пельга Правду Ветлужскую зачитал да всех людишек вольными объявил и велел землю себе забирать, так и дреколье по избам да сеновалам само собой разошлось… Пока разошлось. Пока слово наше с делом не расходится.

— И все-таки воеводский совет по уму рассуждал, — вздохнул Вовка. — А если по сердцу судить? Бог с ней, с Сурой, полусотника надо было спасать!

— По сердцу дядя Ваня на своих воев так рявкал, что рана открылась и им поневоле пришлось его в лесу оставить! Хорошо еще, что двоих дружинных во главе с Курныжем ему навязали да невеста изъявила желание за ним приглядывать!

— Мало навязали, не уберегли! А что же воро…

— А у воронежцев новая напасть на границе случилась — как угорелые с союзничками умчались! Даже из обещанных пятнадцати человек всего семь оставили…

— Н-да, значит, не могли… Эх, все бы ничего, если бы дядю Ваню нашли, — горестно покачал головой Вовка и встрепенулся. — Может, Пельга перепутал что или Курныж какое-то не шибко близкое селение нашел и Михалыч там теперь отлеживается? Все-таки почти месяц прошел, мог далеко отойти!

— Может… — отвернулся в сторону Тимка, осознавая, что о найденных на месте временной стоянки полусотника разбросанных вещах и многочисленных следах крови другу лучше пока не говорить. — Найдутся!

— А черемисы на Суру ушли ли? — не успокоился Вовка.

— Те вои, что Кий послал? Ушли, добровольцев за такие деньжищи от него полные две лодьи, да еще низовые черемисы своих людишек добавили. Ялтай говорит, что его дядька теперь с потрохами наш, замазан по самые уши!

— Так и сказал?

— Ну не так… — чуть улыбнулся Тимка, вспоминая восторженные пляски своего черемисского дружка, — но приблизительно. Дело сугубо меркантильное, для сотника весьма выгодное, а без нашей помощи не сладишь.

— Еще неизвестно насколько выгодное!

— Совет прикинул, что только мы одни за пять лет все расходы отобьем, а есть еще Булгар, где камень в особом почете!

— Похоже… Кий деньгами или людьми вложился?

— И тем и другим за долю малую. Ну это для нас малую, а ему хватило! Рискует он, конечно, как и мы сами, но за это такие льготы и получил.

— И наемникам дали?

— Нет, тем лишь оговоренную часть, его монеты на то и пошли. Строго говоря, серебро жалко было на сторону отдавать, но к нам в руки оно все равно не попало. А оголять границы и посылать своих воев… очень уж не хотелось.

— Значит, в спину он нам не ударит зимой…

— Говорят, что Лаймыр с ним имел задушевный разговор и кугузу теперь в случае чего придется иметь дело не только со своим сотником, но и со всеми низовыми родами.

— Ладно, увидим, чем дело сладится! — Вовка задумался и добавил: — Слушай, говорят, что катамаран как-то приспособили для перевозок на Суру?

— Приспособили, только досок настелили, чтобы грузы да коней перевозить. Ишей все ругался, что дядя Ваня чего-то напутал и никакой скорости он на нем не получил. Ну… ругался, пока про него самого не узнал.

— Угу. Я вот тут подумал, что можно на него камнемет поставить…

— По́рок? А выдержит ли судно? Оно ведь не очень большое, да и запас камней весит немало!

— Не знаю…

Мальчишки замолчали, уставившись на груды земли, выложенной неряшливым бруствером рядом с проходящей мимо траншеей. Несмотря на обед, в воздухе привычно носился запах торфяного дыма, слышался перестук молотков на крыше здания школы, ремонтирующейся к зиме, и кузнечный звон, эхом отражающийся от окружающего мастерские леса.

В руках у каждого было по глубокой миске со стерляжьей ухой, отдельно на плошке лежала вареная репа, небольшие куски зайчатины и половина краюхи теплого, чуть кисловатого ржаного хлеба. Что-что, а кормежка в мастерских была плотная, хотя разносолов и не наблюдалось — гостям на воеводский стол иногда выкатывались даже соленые лимоны и грецкие орехи. Правда, от репы обоих воротило, но приходилось есть то, что было посажено и что выросло, картошка должна была вновь уйти на семена.

Покосившись на опостылевший овощ, Тимка отложил тарелку в сторону и поворошил ногой осыпавшиеся из кучи куски глины.

— А чего это вы здесь копаете? Не окопы ли?

— Новые мастерские будем закладывать! Большие, со станками на фундаментах, и склады рядом. Здания кирпичные, чтобы от пожара защититься, стены двойные — будут скреплены меж собой перемычками и засыпаны опилками. Печи, само собой, тоже будут!

— Ишь ты! Говорят, что каменных зданий на сотни верст вокруг нет, вплоть до Суздаля и Булгара! — прищелкнул языком Тимка и с сомнением произнес: — А в землю дуб будете класть или кирпич?

— Какое там, бетон. Перемычки так и вовсе армированные будут.

— Э-э-э… Цемент же в лучшем случае в следующем году появится!

— А бетон уже есть, — скривился Вовка. — Представляешь, мои оболтусы уронили с пригорка бочку с поташем и смолчали… Мы ведь шлаками выработанное болото засыпаем, чтобы площадь под мастерские расширить, а тут Фрося подходит и говорит, что осенью надо бы дать общине отходы из кислородного конвертера… Ну в качестве фосфорных удобрений, твой батя об этом всем говорил! Сказала, ясно, по-другому, так что я еле ее понял, но смысл все-таки уяснил…

— С чего бы эти сони зашевелились?

— У баб переяславских какая-то борьба с сахарной свеклой намечается, а с вызреванием что-то не то, да и листья у многих выросли какие-то зелено-коричневые. Вот они и отправились ко мне за передельным шлаком. Я ребятам сказал готовить мельницу к помолу, а сам пошел на край болота — искать, где мы его ссыпали… Нашел, на самом краю, где бочка разбилась, только там оказался не томасшлак, а самый настоящий камень! И чем дольше стоит в сырости, тем крепче становится!

— Иди ты!

— Угу. Начали разбираться, так твой отец написал, что есть такие шлакощелочные бетоны, вот, скорее всего, это они и есть.

Тимка недоверчиво покачал головой, поежился и сказал куда-то в сторону:

— Знаешь, Вовка, а я уезжаю завтра на Выксунку, буду там школой заведовать, ну… воинской подготовкой для самых сопливых вместе с Прошкой. Мстиша с Юркой к воронежцам уезжают, а Андрейка сопровождает воеводу на Суру.

— И Андрейку к делу ставят?

— Ага! Дрюне еще Ялтая выделяют в помощь, чтобы легче было с местными черемисами язык находить. Ну и сотнику Кию так за вложенные денежки спокойнее.

— Мимо меня тоже каждый день люди идут… вверх по Люнде.

— Ты не думай, вас тут не бросят, — толкнул в бок своего друга Тимка. — С Новгорода два десятка ушкуйников вот-вот придут от Завидкиного отца, он обещал, что настоящие сорвиголовы! Суздальцы тоже на подходе, да и воевода скоро с Суры вернется — туда идти всего пару-тройку дневных переходов! Эх, там сейчас столько воев соседей вразумляет… ой-ой-ой!

— Про это знаю. Да ты не переживай, от твоего отца вчера еще одно письмо пришло, говорит, что нам в Вольное перебираться, он там все подготовил. Завидка, кстати, тоже к мерянам пойдет с кем-то из наших, доросли они уже до школы… Точнее, до железа, но Гондыр с Варашем их на полную катушку раскрутили!

— Может, и косолапого своего там встретит.

— Ага! — непроизвольно хохотнул Вовка. — Кий, кстати, в верхних острогах уже поселил своих воев, не шалят, не бузят, добро не отнимают. Если с ним все так, как ты сказал, то булгарцам до нас трудно будет добраться.

— Да, разбегаемся, — грустно согласился Тимка. — И что дальше?

— Ничего, прогоним вражин и вернемся! Зря я, что ли, фундамент тут закладываю!

— Да я не про то. Что будет дальше, годика этак через три-четыре?

— А как дядя Ваня сказал, так и будет! — Вовка махнул рукой и мечтательно зажмурился. — Повезем соль с Волги и получим чистое стекло, пойдем на Вятку, Каму и Урал, найдем там разные руды и заживем! Ой заживем!

— Да и не про это я… — улыбнулся Тимка восторгам своего закадычного дружка. — Повзрослеем мы, у каждого появятся свои интересы, хм… семьи.

— Ничего не изменится, если мы сами этого не захотим! В любом случае ты мне останешься другом… Нет! Больше чем другом! Братом по крови, как вои в Ивановой полусотне! Как воевода и его… наш дядя Ваня!

— Точно! — Тимка засмеялся, обнял своего названого брата за шею и стукнул его головой в ухо, словно бодливый бычок. — Прорвемся, Вовка! Будем жить! Надеюсь — будем!

Глоссарий

Слова из древнерусского и старославянского языков

Беспроторица — безысходность, отсутствие средств.

Благий — добрый, хороший; приятный, красивый.

Борть — дуплистое дерево, в котором водятся пчелы.

Бочаг — глубокое место в реке, небольшое озеро, остаток пересыхающей реки.

Векша, веверица — белка.

Вересень — сентябрь.

Верея — столб, на который навешиваются ворота; косяк у дверей, ворот.

Видок — один из видов свидетелей по древнерусскому судебному праву. Впервые упоминается в «Русской Правде» в XI веке. В отличие от послуха, который только слышал что-то о событии, видок являлся непосредственным очевидцем случая, ставшего предметом судебного разбирательства.

Выя — шея.

Гобино — запасы хлеба и плодов.

Гривна кун — для времен Пространной Правды Ярославичей (XII–XIII вв.) равна 20 ногатам (~ по 2,56 г) или 50 кунам.

Гривна серебра (новгородская = 204 г) — примерно равна 4 гривнам кун.

Гридень — обобщающее название служилого сословия.

Грудень — ноябрь.

Дващи — дважды.

Десница — правая рука.

Днесь — теперь, сегодня.

Дымница — отверстие в крыше для выхода дыма.

Егда — когда; в то время как.

Желя — печаль.

Замятня — замешательство, беспокойство, волнение.

Зане, занеже — ибо; так как; потому что.

Заяти, яти — взять, захватить.

Зело — очень, весьма; точно, тщательно; совершенно.

Имать — брать, занимать, захватывать.

Истобка, истопка — отапливаемая (зимняя) часть дома.

Кметь — воин.

Копа — народное собрание.

Копный суд — суд выборных от копы.

Ловитва — процесс ловли, добычи.

Людин — свободный общинник.

Мовня — баня.

Мытное, мыто — пошлина.

На десницу — направо, по правую руку.

Назола — досада, огорчение, тоска, грусть.

Овый — один, некий, этот, тот; такой, некоторый.

Одесную — по правую руку, справа.

Оратай — пахарь.

Ошуюю (ошую — неправ.) — по левой руке, налево, слева.

Пажить — пастбище, место выгона скота.

Поветь, поветка — сарай, хлев; навес, крыша над двором; крытый двор.

Поелику — поскольку, так как, потому что.

Понева (понёва) — род запашной юбки, обычно состоящей из трех полотнищ. Характерна для южных областей на Руси.

Понеже — потому что.

Поприще — мера расстояний на местности, как один из вариантов — 750 саженей.

Посконина — домотканый холст из конопляного волокна, часто использовалась для крестьянской одежды.

Посконь (замашка, дерганец) — мужское растение конопли.

Послух — в древнерусском судебном праве свидетель, который говорил о том, что слышал о деле.

Пошибание — побои, бесчестье, насилие.

Преть — угроза, препятствие.

Присно — всегда.

Раздряга — раздор.

Рота — присяга, клятва.

Руба — общеславянское название комплекта простонародной одежды — рубахи и узких портов.

Ряд — договор между хозяином и закупом.

Светец — приспособление для укрепления горящей лучины.

Седмица — неделя.

Серпень — август.

Сошник (ральник) — режущая часть сохи, плуга.

Срезень (мн. — срезни) — некаленая, охотничья стрела с широким наконечником.

Стреха — старинное название перекладины, поддерживающей кровлю избы.

Студень — декабрь.

Сякый — такой.

Толочные — пособники.

Уд — член.

Урок — уговор, условие; наставление, указание; плата, подать, штраф.

Шеломань — холм.

Шуйца — левая рука.

Ядь — еда.

Яр — обрывистый крутой берег реки.

Яруга — проходимый овраг.

Слова из других языков

Ветлуга — от слов «ветели» — чайка, «ура» — река, река чаек (мар.).

Вик — морской набег (сканд.).

Вол — колода для водопоя (мар.).

Воршуд — божество домашнего очага, хранитель рода у удмуртов.

Гондыр — медведь (удм.).

Гурт — деревня (удм.).

Жакы — имя, в переводе: сойка (удм.).

Инмар или Ин-мурт — верховное божество, бог неба (ин — небо, мурт — человек, ср. с «уд-мурт»).

Инязор — эрзянский великий князь.

Кайсы — имя, в переводе: лесная птица клёст (удм.).

Кион, Киона — имена, в переводе: волк, волчица (удм.).

Кугуз — ветлужский черемисский князь (мар.).

Кудо — жилье у марийцев.

Тэро — уважаемый человек (удм.).

Уд-морт (уд-мурт) — слово «уд» означает местность, где жили отяки, «мурт» — человек по-удмуртски.

Чорыг — имя, в переводе: рыба (удм.).

Юсь — имя, в переводе: лебедь (удм.).

Меры длины, расстояния, веса и т. д

Берковец (соли) — 163,8 кг, или ~ 10 пудов.

Гривна — по весу: 2 гривны = 96 золотников = 0,41 кг.

Гривна кун — для времен Пространной Правды Ярославичей (XII–XIII в.) равна 20 ногатам (по 2,56 г) или 50 кунам или резанам.

Гривна серебра (новгородская = 204 г) — примерно равна 4 гривнам кун.

Кадь — мера для сыпучих товаров — 229 кг, или ~14 пудов.

Насадка — мера жидкости в 2,5 ведра.

Узел — мера скорости на воде; по международному определению, один узел равен 1,852 км/ч или 0,514 м/с.

Географические названия

Идель — Волга от устья Камы до впадения в Каспийское море.

Ветлуга — река, впадающая в Волгу. Ветля, Энер — другие названия Ветлуги.

Вол — река, с которой идет кратчайший волок на Унжу.

Кафа — Феодосия.

Кидекша — поселение, расположено при впадении реки Каменки в реку Нерль, в 4 км к востоку от Суздаля.

Сура — правый приток Волги, впадает в нее чуть выше устья Ветлуги.

Чулман — река Кама от истока до устья Белой.

Шанза (Шанга) — столица одного из черемисских княжеств — Ветля-Шангонского кугузства (ныне деревня Старо-Шангское). Шанга перенесена на левый берег в 1433 г. (ныне село Николо-Шанга).

Юр — поселение близ г. Ветлуги.

Оружие и доспехи XII века

Бармица — доспех, защищающий шею и грудь. Делался либо заодно со шлемом, либо отдельно от него.

Батарлыки — поножи, защищающие ноги ратника.

Венец — край щита, обычно окованный.

Голомень — плоская сторона клинка.

Кайма — промежуток между венцом щита и навершием (умбоном).

Кулачный хват — такой щит предполагал хват за деревянную планку, проходящую сквозь центр щита.

Ногавицы — кольчужные чулки.

Подток — металлический наконечник обратного конца пики (для втыкания в землю), но иногда используется как вспомогательный поражающий элемент.

Стружие — древко копья.

Сулица — короткое копье, дротик.

Умбон — железная серединная бляха щита, служившая для защиты руки воина.

Харалужный — булатный, стальной. Харалуг — сталь с особыми качествами. Технология изготовления схожа с технологией дамасской стали. Получают методом кузнечной сварки полос из низкоуглеродистой и высокоуглеродистой сталей с последующей протяжкой. Последовательность технологических операций повторяют несколько раз.

Приложение

Уложения Ветлужской Правды

Параграф 1. Рыба гниет с головы, как и власть людская. К чему это приводит — даже глупый поймет, а умный возмутится и общий сход соберет. Если возмутится более трети общин, то правителя заново избирать, а на старого не обращать внимания, пусть бесится.

Сход же есть неотъемлемое право людей, и запрета этому нет во веки веков.

Параграф 2. Люди рождаются вольными и должны таковыми оставаться до конца жизни.

Каждый волен в выборе своей веры, ремесла и не может быть записан в холопы, какие бы долги на нем ни висели.

Такая свобода достается дорогой ценой, а потому каждый муж обязан отстаивать ее с оружием в руках, пока есть у него силы. А еще любой волен носить оружие, и запрета на это нет.

Параграф 3. Каждый человек, как издревле повелось, обязан работать в поте лица своего, как бы ни был богат или знатен. Однако не забывайте и о тех, кто по немощности или увечности своей трудиться не может! Не отказывайте в помощи нуждающимся словом и делом!

Когда сосед ваш голодает, когда на пороге вашем мерзнет сирота, а вы пребываете в сытости и благоденствии, помните — это ненадолго. Равнодушие приведет вас к тому, что вскоре вы сами окажетесь в нищете и будете прозябать у чужого порога.

Параграф 4. Живущие без чести подобны чумной нежити. Слабые, вдохнувшие их смрад, сами теряют душу. Сильные, по незнанию преломившие с ними хлеб, теряют веру в род людской.

Позвольте войти этой чуме на свой порог, и она убьет ваших детей и внуков.

И помните, что честь по наследству не передается, а потому звание воинское, как и чин воеводский, каждый должен заслужить с самых низов. Неважно, кто у тебя был в предках, важно — кто ты есть сам!

Параграф 5. Богатство немногих есть зло! Богатство многих есть добро, особенно если применять его с умом и на пользу людям.

Помните, что в могилу злато не заберешь, лишь потомкам своим завещать можно!

Помните, для кого живете и кому все оставите!

А потому, если богатство у вас есть, то не копите его, а вкладывайте в дела ваши и помогайте соседям встать на ноги, дабы не зарились они на него и не ярились на вас.

А всем остальным следует знать, что любой бунт, какой бы он справедливый ни был, в первую очередь пожирает тех, кто его возглавил, а пользуются его свершениями обычно людишки, держащиеся до поры до времени в тени.

Параграф 6. Человек без знаний все равно что гриб: хотя на взгляд и крепкий, а за землю плохо держится. Хочешь — учись, а нет, так все равно знай счет и письмо, а потому малолеток следует в школу направлять, где также привлекать к труду. Желающим же, помимо прочего, следует другие науки давать по разумению и старанию их.

А еще недорослям всем суровое воинское обучение проходить, девицам же лекарское дело изучать со всем прилежанием.

Параграф 7. Народ, уставший мечтать, умирает, как и народ, проводящий дни свои в праздном безделье. Лишь непрестанное воплощение замыслов своих оставит вас на плаву.

Остановился — умер! Не бежишь со всех ног — станешь платить дань соседям своим!

Параграф 8. В пище своей придерживайтесь заветов предков. Не кладите туда чуждые ей вещества, как бы они ни сохраняли ее или вкус улучшали, понеже больше сил потратите на лечение неожиданных болезней, вызванных ими. И все это относится ко многому, что с нашим телом соприкасается либо как лекарства многими неучами используется.

К сему отношения не имеет соль, сахар, пряности разные, но и их ешьте с осторожностью, ибо лишь пища грубая и простая пользу телу несет, а все излишества во вред. Однако не гнушайтесь новыми плодами и травами, что другие народы едят, а потому они временем проверенные.

Параграф 9. За вдыхание дыма или опиума, за принятие веселящих или дурманящих зелий каким бы то ни было образом для удовольствия своего — изгнание или смерть в пример другим. За торговлю ими лишь смерть при всем народе.

Из сего исключаются зелья для лечения тела, а также пиво, мед и слабое вино, употреблять которые дозволено лишь в малых количествах. Хмельное же еще и продавать нельзя — лишь самим себе делать, а с другими делиться безвозмездно.

Однако для воеводских людей и воев от десятника и выше хмельное под запретом вовсе, разве что сам воевода каждый раз будет разрешать сии пагубные напитки им употреблять.

Параграф 10. Закон что дышло: куда повернешь, туда и вышло. А потому исполняйте дух его, а не только слова, в нем изложенные. И если суждено менять какие-либо уложения, то переписывайте дополнительные и старайтесь не касаться основных.

Дополнительное уложение о праве голоса

Люди рождаются равноправными, а потому перед законом и обществом до конца жизни все равны. Однако же право решать на копе или ином сходе зависит лишь от того, сколь много трудов своих они потратили на благо общества.

Те, кто не в силах защищать свою землю, — не имеют голоса. Те, кто в силах, но надеются отсидеться за спиной соседей, изгоняются в чужие земли, и только малые их дети могут быть приняты обратно. И лишь немногие мастера живут по иному покону и берегутся со всем прилежанием, однако и они подчиняются общим уложениям и обучаются воинским наукам.

Если воин три года кровь проливал, то он равен тому, кто звание мастера получил или пятерых детей воспитал и в школу отдал, а потому каждый из них получает один голос. Кто десять лет в ратных трудах провел или десять детей на ноги поднял, то два голоса.

А если за кем-то недоимки или долг висит, то он лишается голоса, пока не возвратит все.

Дополнительное уложение о недоимках и долгах

Лишь местная община и наместник могут давать в долг и требовать резу, которая не может превышать десятой части в год. Делать это следует для развития ремесел разных и увеличения налогов, а потому реза должна быть самой малой по возможности. Помощь же голодающим должна оказываться всегда и безвозмездно, а нуждающимся — просто без резы.

Остальные же давать в долг могут, но резы спрашивать более двадцатой части в год не вправе, и делается это с разрешения общины. Не должно быть такого, чтобы кто-то на горестях чужих наживался, и таких людишек надо гнать прочь.

Любые же тяжбы по долгам и недоимкам решаются мировым судьей или копою, если есть разногласия. И должник может выбрать работы на благо верви, по окончанию которых ему все прощается, а долги берет на себя община.

Дополнительное уложение о власти и судьях

Бремя властителя неблагодарно и состоит в том, чтобы прикладывать усилия, дабы его народ прирастал в числе и благоденствии. В мирные дни действует он лишь по разумению своему и советников ближних. Однако в трудностях великих и на переломах судьбы люди решают все сами на верховной копе, дабы не пенять потом ни на кого другого.

Сам же властитель зовется воеводой и ставится советом воинов, мастеровых и оратаев, кои избираются раз в пять лет на общинных сходах в равных долях меж собой, по дюжине человек в каждой. Воевода управляет всем, но не касается законов, те измысливаются советом и должны утверждаться по отдельности каждым сословием, а потом уж и самим властителем.

Судить тоже не воеводское дело, а выборных судей. Своим словом воевода и его советники могут вершить судьбы людские, однако за каждое свершение отвечают потом перед советом либо верховной копой. Копа сия собирается раз в год и набирается по несколько человек с каждого общинного схода, но всего не более ста, и судит свершения воеводы и совета за прошедший срок.

Помните, всегда будут те, кто попытается силой или обманом добиться для себя легкой работы и сладкой жизни. Они будут лгать вам в лицо, красть у вас честно заработанный кусок и даже посылать вас на смерть, чтобы потом с презрением сплевывать в вашу сторону!

В наших силах сделать так, чтобы их не оказалось среди власть имущих. А потому воеводе, назначаемым им людям и их ближайшим родичам запрещается до скончания жизни вести любые торговые или иные дела, приносящие им доходы, дабы не искушать любителей жить за чужой счет.

Тем же, кто согласится стать воеводским советником или наместником (что едино, но за советниками земли не закреплены и они могут указывать наместникам), следует помнить об ответственности за свои деяния. Несут они слово воеводы во все пределы и заботятся о каждом за счет податей, что люди вносят или трудом своим создают, а потому наказание за обман и леность для всех одно — смерть. И каждому велено докладывать об их неправедных поступках под страхом того же наказания.

А им самим наказ: не можешь уже работать на благо — уйди с глаз долой и проведи остаток своих дней в покое и сытости. Выборный совет выделяет таким людишкам и их женам доход для проживания до конца жизни по их заслугам, детям же их лишь до выбора своей стези в младые годы, но уже всем одинаково.

Людишек в самом совете запрет на доходы не касается, однако дела их должны вершиться открыто и честно перед всем народом, как и тех, кто с воеводой, его советниками или наместниками дружен. И наказание за использование ради своей выгоды власти или оной дружбы для всех сторон одно — вечное изгнание их потомков, а самим им смерть.

Следит же за исполнением всех законов копа и выбранные на ней судьи, которые по запретам приравниваются к воеводским наместникам и содержатся обществом же. Каждый из них может по жалобе или самостоятельно вершить суд там, где его избрали, а трое из разных общин могут призывать к ответу своих наместников и выборных людишек, за исключением самого воеводы. И никто не вправе вмешиваться в решения судей, но все осужденные могут обжаловать их на общинной копе, а воеводские людишки даже на копе верховной.

Воинам при любых внутренних раздорах оставаться в стороне и силу применять, лишь когда смертоубийство настает или иное непотребство происходит. А если власти у воеводы или совета нет, то при малейших признаках опасности командовать самим, но сразу же возвращаться к прежнему, как только угроза сгинула.

Дополнительное уложение о налогах

С оратаев оброк не берется вовсе, а с мастеровитых людишек не более чем десятая часть дохода, а на большее запрет.

Однако если кто-то из них хочет жить своим хозяйством, то с мастера еще десятая часть дохода, с оратая же двадцатая часть того, что он выращивает (десятая, если наемную силу применяет, в которую родичи не входят) для запасов на случай неурожая. Вместо этого с оратая можно взять лишь сотую часть отборного зерна, плодов или живности, но то лишь по договоренности с общиной или наместником. В эту часть оброка входят все расходы, за которые местная община платит, как то: содержание лекаря, школы, дорог, мостов и прочего. А не платит кто, то пусть и не пользуется, а увидят это, то ответ перед судьей или копой ему держать и платить вдесятеро. Но детей своих он обязан в школу вести, и за это платы с него никакой, как и за лекаря для них же.

А если население городка перевалит за три тыщи душ, то наместникам расселять желающих на пустующие земли, помогая всемерно, либо брать с людишек ежегодную десятину сверх перечисленного и на нее мостить камнем широкие улицы и им же заставлять строить дома, дабы уберечь их от пожаров. А еще наместнику и жителям таких городков вменяется убирать все до блеска, дабы заразы не заводилось и мор на другие селения не перекидывался.

Жить же воеводству в основном на прибыли с ремесел и своей торговли, стараясь делить те с общинами поровну и развивать совместно с пристрастием.

Половину дохода, с них получаемого, и тем и другим необходимо вкладывать в новые и старые мастерские, всемерно развивая их, а также в обучение людишек и науки разные. Среди последних особо уделять внимание следует лекарскому делу и познанию природы разных веществ, при этом всемерно опасаясь навредить кому-либо, но не останавливая познание, ибо даже зело опасное может кому-то пользу принести.

А еще десятую часть тратить на запасы, дабы прожить три голодных года, и на плодовитые семена и живность, которые следует всемерно распространять.

И еще столько же тратить, чтобы заботиться о чистоте и благости вокруг, на то, чтобы зверь и рыба вокруг не исчезали и леса под корень не вырубались, а также на дороги меж общинами.

Остальной же доход тратится по усмотрению воеводы и совета, но около десятой части должно идти на оружие, воинское снаряжение и крепостную защиту, а при суровой необходимости и больше на это выделять.

Все перечисленное не является незыблемым, но должно соблюдаться, дабы не отстать ни в чем перед соседями и быть для них примером.

И воеводе и его наместникам отчитываться каждый год перед советом, а по необходимости и перед верховной копой, а выборным людишкам и старостам то же самое перед общинным сходом делать, где каждый волен узнать все их расходы на себя и благо общества.

С чуждых же людишек и их торговли все берется, как воевода с советом установят и объявят загодя. Стремиться нужно к тому, чтобы не было препон и мытных пошлин вовсе, однако потворствовать надо тем соседям, кто на подобное же идет.

Примечания

1

Досчаник (дощаник) — плоскодонное палубное судно, использовавшееся главным образом для транспортных целей на большинстве рек. Впервые появились в древнем Новгороде в XII–XIV вв. Строились полностью из досок и не имели обычной для того времени выдолбленной из дерева основы. Насад — небольшое (в данном случае) речное плоскодонное беспалубное деревянное судно, обшивка корпуса которого образована путем насадки досок продольными кромками на специальные шипы. Подобную обшивку (без напуска досок друг на друга) принято называть обшивкой вгладь. Суда, обшитые внакрой (с некоторым напуском досок), назывались набойными. — Здесь и далее примеч. авт.

2

Мергель — известковая глина.

3

Плинфа — название плоского кирпича в старину.

4

Кигикать — (южн. русск.) звукоподражательное: кричать птицею.

5

Крица — губчатая железная болванка с включениями примесей и шлака, полученная из железной руды, для дальнейшей кузнечной обработки.

6

Ярунок — угольник, состоящий из двух пластинок, соединенных под углом в 45°.

7

Отволока — простонародное плотницкое приспособление для нанесения прямых линий.

8

Зверобой.

9

Ромашка аптечная.

10

Кара-Идель — Волга от истока до устья Камы.

11

Уллань — вниз (удм.).

12

Бык (строит.) — промежуточная между береговыми устоями опора мостовых арок, ферм, балок, сводов и проч.

13

Любящие мудрость — философы.

14

Имеется в виду сын Владимира Мономаха, будущий Юрий Долгорукий.

15

Будь здоров, родич! (У черемисов было принято приветствовать как родственника незнакомого человека.)

16

Отрытую дверь не открывают (черем.).

17

Род Кайсы (удм.).

18

Лещадь — нижняя (донная) часть футеровки шахтной печи.

19

Футеровка — отделка для обеспечения защиты поверхности от возможных повреждений (в основном температуры).

20

Озеро Селигер.

21

Разруб — набор новгородских воинов-ополченцев на службу.

22

Обельный холоп — полный холоп.

23

Удел — в эту эпоху господствует родовой порядок наследования и владения. Вся земля на Руси распадается на несколько уделов, но они не обособляются, а составляют как бы собственность всего княжеского рода и наследуются в соответствии с порядком естественного старшинства. Таким образом, князья не сидели на одном уделе, а передвигались по старшинству, когда освобождалось чье-нибудь место.

24

В даче («…А в даче не холоп») — cм. статью 111 Пространной Правды Ярославичей. Устав о холопах.

25

Если рыба в сеть попала, котла она не минует (мар.).

26

Вятшие — имеется в виду негласное деление на вятших (старших) и молодших новгородцев.

27

Новгородец — новгородцами считались не все, а лишь те, кто призывался в ополчение.

28

Повороуз — темляк, ременная петля на топоре.

29

Порок — метательная машина.

30

Бела и веверица — в данном случае имеется в виду белка и горностай или ласка. Белая веверица — имеется в виду белая (зимняя) шкурка белки.

31

Ом — князь у марийцев.

32

Подпустить козла — так говорят, если в домне застыл чугун.

33

На самом деле от веси до Шанзы 460 км.

34

По полтретяста — так считались белки, а шкурки соболя, к примеру, сшивались сороками (40 шт.).

35

По Русской Правде за холопа — 5 гривен, а за робу — 6 гривен.

36

Строить козни — изготавливать из металла сложные замысловатые изделия.

37

Одной из самых сложных работ русских деревенских кузнецов было изготовление железных клепаных котлов. Для котлов делали несколько больших пластин, края которых пробивались «бородками» небольшого диаметра и затем склепывались железными заклепками.

38

Десять сороков — 400 шкурок.

39

Аксамит — устаревшее название плотной ворсистой, часто узорчатой ткани из шелка и золотой или серебряной нити, напоминающей бархат.

40

Важские земли — район бассейна реки Ваги, притока Сев. Двины, рядом с Сухоной.

41

Ивановские — Иваново ста, купцы золотой сотни Новгорода, делающие вклад в казну церкви Иоанна Предтечи на Опоках, который составлял 50 серебряных гривен, т. е. примерно 200 гривен кун (устройство Иванского купечества завершилось грамотой Всеволода Мстиславовича от 1130 г.).

42

Скорлат — сорт дорогого сукна; водмол — грубое немецкое сукно.

43

Локоть — единица измерения длины, не имеющая точного значения и примерно соответствующая расстоянию от локтевого сустава до конца вытянутого среднего пальца руки. Полотно продавали рулонами (штуками), каждый из которых по длине был обычно не меньше 50 локтей.

44

Готланд — остров в Балтийском море.

45

Однорядка — верхняя широкая и долгополая, до щиколотки, одежда без воротника, с длинными рукавами, под которыми делались прорехи для рук, играла роль плаща. Ее носили осенью и в ненастную погоду, в рукава и внакидку.

46

Епанча (др. — русск., япончица) — широкий безрукавный круглый плащ с капюшоном. Епанчу носили во время дождя. Изготавливали из сукна или войлока и пропитывали олифой.

47

Засечный — удар рубящей кромкой оружия, наносимый сверху вниз. Подплужный отножной удар — диагональный удар снизу.

48

Пятина — единица (одна из пяти) территориального деления Новгородской земли до XVIII века.

49

Насад — небольшое речное плоскодонное беспалубное деревянное судно, обшивка корпуса которого образована путем насадки досок продольными кромками на специальные шипы. Подобную обшивку (без напуска досок друг на друга) принято называть обшивкой вгладь. Суда, обшитые внакрой (с некоторым напуском досок), назывались набойными. Суда, собранные полностью из досок, назывались дощаниками (досчаниками).

50

Мытное, мыто — пошлина.

51

Кадь — мера объема, для ржи составляет примерно 230 кг.

52

Коробь — в кади 4 короби, или старых четверти.

53

Русское море — Черное море.

54

Сурожское море — Азовское море. Белая Вежа — крепость Саркел на Дону, построенная еще хазарами.

55

Итиль — Волга.

56

Инязор — эрзянский великий князь.

57

Побережное — пошлина с пристававших судов и лодок.

58

Чипаз, Вере Чипаз (Инешкипаз) — бог солнца, творец Света и Мира. Ведява — эрзянская языческая богиня, обитавшая, по верованиям древних, в ручьях и речках.

59

Чапан — верхний кафтан, который также шился из сукна, с прямой спинкой и большим запахом на левую или правую сторону, длинными рукавами и воротником шалью. Его надевали в дорогу поверх другой одежды и обычно подпоясывали широким кушаком.

60

Обранош — Абрамов городок (эрз.).

61

Панок — выборный эрзянский голова.

62

Джуннэ-Кала — булгарское название Абрамова (Ибрагимова) городка на месте Нижнего Новгорода.

Балынские земли: Балын — Суздаль. Также: Джир — Ростов, Кан — Муром, Кисан — Рязань (булг.).

63

Учель — Казань, она же Ошель, Газан или Комола (марийск.), основанная в 1103 г. на месте существовавшего поселения Биш-Балтавар.

64

Под 1151 г. Ипатьевская летопись помещает рассказ о речном сражении на Днепре между князем Юрием Долгоруким и Изяславом Мстиславичем, князем киевским. В этом сражении на стороне киевлян действовали суда нового типа. «Бе бо исхитрил Изяслав лодьи дивно: беша бо в них гребци невидимо, токмо весла видити, а человек бяшеть не видити; бяхуть бо лодьи покрыты досками, и борци стояще горе в бронях и стреляюще, а кормьника два беста, един на носе, а другый на корме, аможе хотяхуть, тамо поидяхуть, не обращаюше лодий». «Лодьи» Изяслава Мстиславича были устроены так, что гребцы были укрыты дощатой палубой, которая одновременно служила помостом для облеченных в броню и обстреливающих неприятеля воинов. «Лодьи» имели по два руля-весла — одно на корме и одно на носу, — что давало им возможность, не поворачиваясь, идти по желанию и передним, и задним ходом. Это было первое собственно военное русское судно.

65

Ульчиец — славянин, русский (булг.).

66

Джирская дань — дань, которую Русь платила Волжской Булгарии за переуступку ростовских земель.

67

Ака-Идель — Ока (булг.).

68

Акдингез — Белое море, Садум — Скандинавский полуостров, Альман — Германия.

69

Галиджийцы — новгородцы (булг.).

70

Артанский путь — путь в Артан (Прибалтику) через Вятку вдоль Моломы к Устюгу (Гледену), еще не существующему; чулманский путь — путь в Артан через верховья Чепцы и Камы (Чулман — река Кама от истока до устья Белой) к Печоре.

71

Батлик — Ветлуга, Кара — Идель — Волга от истока до устья Камы (булг.).

72

Бохмит (Бохмич) — Магомет (др. — русск.).

73

Курсыбай — профессиональное войско булгар, набранное в самом начале из добровольцев-мусульман (булг.).

74

Хорысданский путь — путь из Волжской Булгарии в Сурож (Судак) через Путивль (Хорысдан).

75

Диван — царская канцелярия, правительство (булг.).

76

Сардар — командующий (булг.).

77

Шир — Дон, Сувар — иль — провинция Сувар (булг.). Саксин — большой торговый город, находившийся в устье Волги.

78

Тьма — 10 тысяч (по легенде было 11 тысяч и 11 сыновей Айюбая).

79

Дима — Тархан — Тьмуторокань (булг.).

80

Игенчей — крестьянин (булг.).

81

Святополк Изяславич — великий киевский князь (1093–1113 гг.).

82

Стило — металлическая палочка, использовавшаяся для письма.

83

Антиминс — в православии плат с зашитыми частицами мощей христианских святых и надписанием епископа.

84

Апсида — выступ здания, полукруглый, граненый или прямоугольный в плане, перекрытый полукуполом или сомкнутым полусводом.

85

Притвор (нартекс) — составляет самую западную часть храма и обыкновенно отделяется от средней части храма глухой стеной. В древности в притворе устраивалась купель для крещения.

86

Детинец — одно из названий внутренней городской крепости (слово «кремль» появляется только в XIII–XIV вв.).

87

Отроки — принадлежат, как и детские, к младшей дружине, лично зависимые воины. Иногда могут являться вооруженными слугами бояр (после XIII–XIV вв. их именем называли вооруженных холопов).

88

Детские — воины, служащие в гарнизоне города — детинца.

89

Мечник — в грамотах детские часто упоминаются как судебные исполнители. Мечники выполняли при них функции помощников, охранников и, соответственно, получали меньшую плату.

90

Гридни: гридити — стоять на военной службе, служить в войске. Понятие «гридни» включает в себя все множество детских, мечников, отроков, кметей и прочих профессиональных воинов.

91

Бдети — бодрствовать, не спать.

92

Гавран — ворон.

93

Суздальское ополье — простиралось по р. Клязьме, с его ровной, сравнительно малолесистой местностью и плодородной почвой, примерно на 30 км с юга на север и на 70 км с запада на восток. Ростов и Суздаль, богатые древнерусские города Северо-Восточной Руси, своим ростом и значением обязаны именно плодородным опольям, в центре которых они были расположены.

94

Древодел — плотник, тесляр — столяр (от глагола «тесать»).

95

Тиун — в Киевской Руси название княжеского или боярского чиновника, управителя, распорядителя имуществом.

96

Сопельник, плясец, игрец — так называли скоморохов в Киевской Руси.

97

Сопели — духовые инструменты типа флейты или рожка; варганы — самозвучащие железные подковообразные инструменты; гудки — струнные смычковые безгрифовые музыкальные инструменты.

98

Реза — проценты при займе денег (серебра). При займе, например, хлеба взятое возвращалось с надбавкой в виде «присопа» (присыпки).

99

Эгра — имя от «эгыр» — уголь (удм.).

100

Перестрел — мера расстояния, равная полету стрелы.

101

Перекат — мелководный участок русла реки.

102

Кница — угольник для жесткого соединения элементов набора корпуса судна, примыкающих друг к другу под углом.

103

Морской ушкуй — в отличие от речного, имел плоскую палубу только на носу и корме. Чаще всего морские суда имели косой парус, который позволял кораблю идти против ветра. На практике это выглядит следующим образом: корабль движется вперед зигзагом, подставляя встречному ветру то один, то другой борт.

104

Слань — настил из досок в трюме судна.

105

Кибить — деревянная основа лука в Древней Руси.

106

Овтай — от «овто» — медведь (эрз.).

107

Нападение муромского князя на эрзян в 1103 г. отмечено в летописи: «…бися Ярослав с Мордвою месяца марта в 4 день и побежден бысть Ярослав».

108

Твердь — в данном контексте лесная крепость. «А мордва вбегоша в лесы своя в тверди, а кто не вбегл тех избиша наехавше Гюргеви молодии…» (Лавр. летопись.)

109

В 1088 г. Муром подвергся захвату со стороны волжских булгар. «В те же времена были на Волге и Оке разбои, и многих болгар торгуюсчих пограбили и побили. Болгары же присылали ко князю Ольгу и брату его Ярославу просить на разбойников, но не получа управы и взятого, пришед с войски. Муром взяли и пограбили, а села пожгли» (В. Н. Татищев).

110

Курныж — ворон (марийск.).

111

В данном случае в понятии «вестник смерти» выразилось определенное отношение у мари к черной вороне, или ворону (шем курныж). Питающийся падалью, имеющий зловещий вид, он часто считается посредником между царствами живых и мертвых, между жизнью и смертью. Выступает обычно вестником зла.

112

Одо — название удмуртов у марийцев.

113

Шаромыжник — слово, определяющее любителя поживиться на чужой счет, происходит, вероятно, от преобразованного на русский лад в существительное французского обращения cher ami — дорогой друг. Согласно преданиям, с этими словами голодные солдаты отступающей из Москвы в 1812 г. французской армии подходили к русским, прося какого-нибудь пропитания.

114

Стружие — древко копья.

115

Желя — печаль.

116

Мятл, мятель — широкая верхняя одежда (дорожная, осенняя и зимняя), похожая на плащ или мантию. Большей частью был суконный, разных цветов и встречался еще с XI в. в Галицком княжестве, Киеве, Новгороде и Литве.

117

Великий Создатель, Всевышний Солнцебог! (эрз.).

118

Пуре — исконно эрзянский напиток.

119

Речь о Любечском съезде (1097 г.) — съезде русских князей, состоявшемся в городе Любече (на Днепре) с целью договориться о прекращении межкняжеских распрей из-за уделов и сплочении против разорявших Русь половцев.

120

Переяславль Рязанский — ныне город Рязань.

121

Еще в конце XI в. среди князей и бояр двоеженство было обычным явлением (а простой люд даже не венчался). У церкви было только одно средство борьбы с этим явлением — отказ в причастии. Это про них писал митрополит Иоанн: «иже без студа и бес срама 2 жене имеют». А попадались и «треженцы», и «четверожонные» семьи, про которые были прописаны свои статьи еще в «Церковном уставе» Всеволода первой половины XII века. Практика священнослужителей этого века была направлена на одно — любыми способами и поблажками внедрять венчальное единобрачие (Б. А. Романов. Люди и нравы Древней Руси).

122

Род — по мнению некоторых исследователей, общеславянский бог, создатель всего живого и сущего.

123

Покутные нити — нити судеб. Покута — то, что связывает начало и конец всякого дела, причину и следствие, делаемое и делающего, творение и творца, намерение и результат и т. п.

124

Ма-къшь, Макошь — богиня судьбы; къшь, кош, кошт — жребий, судьба.

125

Епископ Федор — жил позже описываемых времен, при княжении Андрея Боголюбского. Осужден за ересь в 1169 г.

126

«Правда Ярославичей» — принята на княжеском совете в 1072 г.

127

Звезда превеликая — комета Галлея.

128

Менск — многие современные историки считают, что ход событий был следующим. Сначала объединенное войско Ярославичей подошло к Менску (тогда он находился на реке Менке в 16 километрах на запад от современного города), захватило его и направилось на Немигу. Немига, как показывают многолетние исследования, это название не только реки, но и детинца (города), построенного в месте слияния рек Немиги и Свислочи. Позднее на него было перенесено название Менск.

129

Ядь — еда.

130

Ставленая грамота — документ, выдаваемый епископом (архиереем) священнослужителю в удостоверение действительности и правильности его рукоположения, с указанием его степени и принадлежащих ему прав.

131

Косуля — орудие вспашки. Название получило потому, что его рабочие органы скошены в одну сторону. Косуля имела неподвижный изогнутый отвал и нож для отрезания пласта сбоку. Это орудие значительно отличалось от сохи и было уже похоже на настоящий плуг.

132

Смыка или суковатка — еловые плахи с хвоей и сучьями в две четверти длиною или расколотые суковатые лесины, связанные вместе и привернутые к оглоблям. Они хорошо разрыхляют ту землю, которая лежит между обгорелыми пнями, и свободно соскакивают с них.

133

Залежь, залежи — угодья, ранее использовавшиеся как пашня, но не используемые больше года, начиная с осени, под посев и под пар. Перелог — кратковременная залежь.

134

Скобель — представляет собой дугообразное ножевидное лезвие с двумя поперечными ручками на концах. Применяют для строгания бревен после обработки их топором и теслом, а также для снятия с бревен остатков коры после черновой окорки (обдирки) их топором.

135

Шорник — ремесленник, занимающийся изготовлением упряжи.

136

Артель — добровольное объединение людей для совместной работы или иной коллективной деятельности, часто с участием в общих доходах и общей ответственностью на основе круговой поруки. Артели известны с древности, в документах (духовных и договорных грамотах князей) XIV в. названы охотничьи, рыболовные, сокольничьи артели.

137

Острог — постоянный или временный населенный укрепленный пункт, обнесенный оградой из заостренных сверху бревен (кольев) высотой 4–6 метров. Изначально острогом называлась сама ограда из кольев.

138

Корабь — лодка. Делается из гибких прутьев (скорее всего, ивовых) и обшивается корой, а затем и кожами. Корабь напоминает пироги индейцев и каяки эскимосов, чрезвычайно легкий, удобный при переноске через бесчисленные «волоки» и пороги, быстрый на ходу, но малоостойчивый, маловместительный, непрочный и почти не пригодный для плавания в открытом море.

139

Унжа — левый приток Волги, впадающий в нее между Костромой и Нижним Новгородом.

140

Молевой сплав — обычно проводится в период весеннего паводка, лесоматериалы транспортируют не связанными между собой.

141

Кава Юмо — бог, связанный с небом и судьбой, Кугу Юмо — верховный бог мари (черемисов), Вуд Ава — матерь воды, Илыш Шочын Ава — матерь жизни.

142

Кужень — имя, куж — ель (фин. — угорск.).

143

Река Вол создавала прямое и кратчайшее соединение Унжи с Ветлугой. Здесь проходил знаменитый «шестидесятый волок» — прямая кратчайшая дорога между Макарьевским-Унжеским монастырем и его владениями на Ветлуге в XVII в.

144

Тать шатучий — разбойник.

145

Есть разные варианты настоящего имени медведя — бер, орктос, аркуда.

146

Провидчик — разведчик (ст. — слав.).

147

Руда — кровь.

148

Таль — заложник.

149

Среди удмуртов было распространено мнение, что душа во время сна или после смерти принимает образ бабочки.

150

Рамень — тип елового леса на суглинистых, хорошо дренированных почвах. Благодаря высокому плодородию почв на месте рамени часто размещаются с.-х. угодья, которые оказываются окруженными участками лесов, т. е. в «раме» елового леса. Отсюда и название.

151

Зажитье — военный грабеж.

152

Шильник — подозрительный человек, мошенник, вообще всякий сброд. Первоначально название ремесленной специальности.

153

Сестрич — племянник, сын сестры.

154

Полтри — две с половиной.

155

Взметная грамота — грамота, объявляющая о разрыве мирных отношений. Привозивший взметную грамоту гонец или посланник вскидывал (взметывал, отсюда и название) грамоту на глазах у князя и его свиты. Входит в употребление в междукняжеских и международных отношениях гораздо позднее описываемых времен, но автор позволил себе такую вольность.

156

Буесть — отвага, горячность; дерзость, необузданность; буйство.

157

Голомень — плоская сторона клинка.

158

Гостьба — торговля.

159

Колбяги — народ, проживавший до XII в. на территории Северо-Западной Руси. Его этническая принадлежность и область расселения точно не установлены, но автор считает, что это социальная скандинавская группа, которая уже существовала в момент прихода на Русь Рюрика и фактически являлась его конкурентом в сборе дани и торговых делах.

160

Свеи — шведы.

161

Согласно гидрогеологическим данным, Ладожское озеро раньше соединялось с Балтикой через реку Вуоксу и Выборгский залив. С тех пор как отступил ледник (около четырнадцати тысяч лет тому назад), северная часть Карельского перешейка начала подниматься — суша, придавленная его несметным весом, «расправила плечи». Ладога оказалась запертой, а уровень воды поднялся в результате прорыва вод озера Сайма (современная Финляндия) в южном направлении. Южное Приладожье было затоплено, и Волхов потек вспять. Кульминация сего действия произошла около 1200 г. до н. э., когда произошел прорыв вод Ладожского озера в сторону Финского залива и на этом месте образовалось русло древней Невы. Однако еще долгое время (до VII в. н. э.) в Южном Приладожье стояла вода.

162

Плесков — старое название Пскова.

163

Любшанская крепость — древнейшая каменно-земляная крепость на территории Древней Руси в устье Волхова. Была возведена на рубеже VI–VII вв. как острог финно-угорских племен на месте более древнего поселения, около 700 г. перестроена на каменном основании и прекратила свое существование к X в. вследствие изменения гидрологического рельефа местности.

164

Смена построек I яруса Ладоги постройками II яруса связана с появлением новой группы населения. По всей вероятности, не позднее рубежа 760–770-х гг. скандинавская колония прекратила существование в связи с продвижением в Нижнее Поволховье носителей других культурных традиций. Есть все основания связывать группу нового населения Нижнего Поволховья с продвигавшимся в VII–VIII вв. на север словенами.

165

Находники — пришельцы, варяги.

166

Биармия — известная по сагам историческая область на севере Восточной Европы, предположительно располагавшаяся на территории современной Архангельской области, но существует и ряд иных версий.

Кумень — река Кюмийоки в Финляндии, впадает в Финский залив близ города Котка.

167

Фрисландия — провинция на севере Нидерландов.

168

Урмане — норвежцы.

169

Варяжское море — Балтийское море.

170

Задруга — ватажка молодых воинов у славянских племен. Фактически воинская сила верви, живущая за счет набегов на соседей. Позднее у славян — маленькое общество, состоящее из нескольких семей, связанных не столько родством, сколько экономическими и территориальными связями.

171

Сугдея — Судак.

172

Соляной путь — путь к крымским соляным озерам.

Залозный путь — выводил к Сурожскому (Азовскому) морю и Тмуторокани.

173

Кияне — киевляне.

174

Трапезунд — в древности самая восточная греческая колония на берегу Черного моря, в Малой Азии, основанная за 750 лет до н. э.

175

В 1223 г. бродники состояли в союзе с монголами против русско-половецких войск в битве на р. Калке. Когда русские полки были разбиты и монголы подступили к укрепленному лагерю, то три дня не могли его взять. Посланный ими на переговоры атаман бродников Плоскиня поклялся на кресте, что, если русские сложат оружие — никто из них не будет убит (по другим источникам — не прольют кровь), а князей и воевод отпустят домой. Монголы своего обещания не сдержали (или сдержали по-своему): все русские князья и военачальники были положены под доски и задавлены победителями, усевшимися сверху пировать. Простых воинов увели в рабство.

176

Несторианство — христологическое учение, традиционно приписываемое Несторию, архиепископу Константинополя (428–431), и осужденное как ересь на Эфесском (Третьем Вселенском) соборе в 431 г. Единственной христианской церковью, исповедующей данную христологию, является Ассирийская церковь Востока, таким образом являя собой самобытную христианскую конфессию.

177

Цитата из: А. Стругацкий, Б. Стругацкий. «Град обреченный».

178

Цитата из: Л. Толстой. «Исповедь».

179

Сорока — часть старинного русского головного убора замужних женщин. Позже был заимствован черемисами. Сорока имела вышитую переднюю часть (очелье), боковые лопасти с завязками (крылья) и заднюю часть (хвост).

180

Полова — отходы при обмолоте и очистке зерна хлебных злаков и некоторых других культур.

181

Баранта — угон скота с соседнего кочевья.

182

Уные — юные.

183

Намет — галоп.

184

Ана — мама. Аnna — мать: из Кодекс Куманикус «Словаря кыпчакских языков» — известного письменного памятника куманского (старокыпчакского) языка начала XIV в. (1303 г.), единственный список которого хранится в библиотеке собора Святого Марка в Венеции.

185

Острожек — навершие стяга.

186

Стяговник — знаменосец.

187

Бей — человек благородного происхождения. Глава орды имел высший титул — хан, далее в порядке уменьшения знатности шли солтаны (лепшие князья по русским летописям), беки (уньшие князья), княжичи (их дети, не получившие уделов), беи.

188

Клавы — нашитые роскошные полосы на рукавах.

189

В большинстве своем половцы исповедовали тенгрианство с верховным божеством Тенгри (высокое синее небо) и Умай (его жена-земля).

190

Челядинец — слуга.

191

Саба — большая емкость.

192

Угры — в данном контексте будущие венгры, мадьяры.

193

Летописные строки: «…людие разделища и ведоша их у веже… Мучими зимою и оцепляемы у алчбе, и в жаже, и в беде побледневше лици и почерневше телесь, незнаемою страною, языком испаленом, нази ходяще и босы, ноги имуще избодены терньем». (Плетнева С. А. «Половцы».)

194

Поярковая шерсть — шерсть ягнят в возрасте 4–7 месяцев.

195

Таврика — Крым.

196

Иллирия — древнее название западной части Балканского полуострова.

197

Паннония — территории современной Западной Венгрии, Восточной Австрии и частично Словении.

198

Рота — присяга, клятва.

199

См. Приложения.

200

Батлик — Ветлуга (булг.).

201

Вису — Верхнее Прикамье.

202

Море Мраков — Северный Ледовитый океан.

203

Йура — местность, где проживали югра, или угра, упоминаемые в русских летописях (предки хантов и манси).

204

Хорезм — древний регион на месте современного Ирана, Западного Афганистана и Средней Азии с центром в низовьях Амударьи.

205

Под мечами подразумеваются гарпуны, диковинная рыба — кит.

206

Ульчиец — славянин, русский (булг.).

207

Ары — удмурты, сербийцы — предки чувашей (булг.).

208

Кара-Идель — Волга от истока до устья Камы (булг.).

209

Учель (Ошель) — название Казани с 1103 по 1220 г. (булг.).

210

Ака-Идель — Ока (булг.).

211

Ак-чирмыши — привилегированные государственные военнообязанные крестьяне. В военное время они были обязаны участвовать в войнах, где могли получать часть добычи, но в мирное время платили гораздо меньший налог, чем чирмыши (государственные военнообязанные крестьяне) (булг.).

212

Курсыбай — профессиональное войско булгар, набранное из добровольцев-мусульман (булг.).

213

Угры — предки венгров, прародиной которых считаются степные области к востоку от Урала. Большая часть из них ушла в IX в. с нижнего Прикамья на Дунай, где потом и создала государство.

214

Балынские земли: Балын — Суздаль. Также: Джир — Ростов, Кан — Муром, Кисан — Рязань (булг.).

215

Кара-чирмыши — государственные крестьяне-язычники, обязанные платить повышенный налог либо государству, либо царскому дому. Кара-чирмыши платили двойной субашский налог, налог в пользу мечети и, кроме того, несли прочие повинности (булг.).

216

Садумцы — скандинавы (булг.).

217

Штука (полотна) — старая мера длины, не имеющая определенного значения, применялась при продаже ткани. Равнялась в среднем 48 локтям.

218

Субаши — привилегированные государственные крестьяне-мусульмане, призывающиеся в ополчение лишь в крайнем случае и платящие минимальные налоги. Субаши и ак-чирмыши были причислены к рыцарскому сословию и могли носить оружие (булг.).

219

Закят — обязательный годовой налог для мусульман в пользу неимущих.

220

Кадь — мера объема, для ржи составляет примерно 230 кг.

221

Коробь — чуть меньше 60 кг.

222

Мир вам (при обращении к двум мусульманам любого пола) (араб.).

223

И вам мир! (араб.).

224

Саваб — благость Аллаха. Мусульмане, приветствуя единоверца в положенной форме, получают двойной саваб. Один саваб — за то, что приветствуют, второй — за то, что создают возможность другому человеку получить саваб.

225

Полиспаст — грузоподъемное устройство, состоящее из подвижных и неподвижных блоков, огибаемых веревкой, канатом или тросом, позволяющее поднимать грузы с усилием в несколько раз меньшим, чем вес поднимаемого груза.

226

Прокажение — болезни типа волчанки, лепры, а также разные кожные заболевания.

227

Кровавая утроба — дизентерия.

228

Сухотка — чахотка.

229

Огневая — сыпной тиф.

230

Бохмич — Магомет (др. — рус.).

231

Шовыр — кафтан (черем.).

232

Паннония — территории современной западной Венгрии, восточной Австрии и частично Словении.

233

По́рок (требуше́т) — камнемет, средневековая метательная машина.

234

Точка бифуркации — критическое состояние системы, при котором система становится неустойчивой относительно флуктуаций (любых колебаний или периодических изменений) и возникает неопределенность: станет ли состояние системы хаотическим или она перейдет на новый, более дифференцированный и высокий уровень упорядоченности.

235

Тиун — название княжеского или боярского управляющего (др. — рус.).

236

Веснянки — русский народный праздник встречи весны.

237

А это не простое воровство, а грабеж среди бела дня! (мар.)

238

Обжи — сошные или плужные рукояти.

239

Купа — долг или выкупная сумма.

240

Дешт-и-Кыпчак (Кыпчакская степь) — вся степь от Дуная до Поволжья.

241

Гашник — пояс.

242

Рожон — заостренный шест, кол.

243

Насельник — коренной житель, обитатель какой-нибудь местности.

244

Вытламаре — ветлужские марийцы.

245

Облезлая белка — подразумеваются куньи мордки, кожаная монета Древней Руси из кусочков куницы, белки или лисицы с клеймом того или иного князя.

246

Косуля — орудие вспашки. Название получило потому, что его рабочие органы скошены в одну сторону. Косуля имела неподвижный изогнутый отвал и нож для отрезания пласта сбоку. Это орудие значительно отличалось от сохи и было уже похоже на настоящий плуг.

247

Тиун огнищный — в Киевской Руси высший из всех тиунов, управлявший княжеской дворцовой челядью и дворцовыми землями князя.

248

Эрзямас — ныне город Арзамас.

249

Распадок — мелкая плоская ложбина.

250

Кишнец — старорусское название кориандра (кинзы).

251

Панго — вид головного убора эрзянок, похожий на рог. Женщины собирали волосы на лобную часть в одну косу, на которую и надевали этот убор, заканчивающийся сзади узким хвостом с вышивкой, украшенный блестками.

252

Двунадесять — двенадцать.

253

Сувар — город Волжской Булгарии, который был основан племенем сувар примерно в IX в., столица одноименной провинции.

254

Казанчий — крупный феодал-вотчинник, аналог боярина (булг.).

255

Частик — заграждение из рядов заостренных кольев (др. — рус.).

256

Шир — река Дон.

257

Мосха — р. Сухона (булг.).

258

Акрида — саранча (ст. — слав.).

259

Саз-Идель — р. Сосна (Быстрая Сосна), приток Дона.

Content

Андрей Архипов
Волжане (трилогия)

Поветлужье

Глава 1 Пропажа

Глава 2 Разговор ни о чем

Глава 3 Нежданная встреча

Глава 4 Старый новый мир

Глава 5 Хозяева веси

Глава 6 Первые впечатления

Глава 7 Равноценный обмен

Глава 8 Первые шаги

Глава 9 Нападение

Глава 10 Лесная засада

Глава 11 Соседи

Глава 12 Осада

Глава 13 Речной поход

Глава 14 Освобождение

Глава 15 Неподеленная добыча

Глава 16 Первые невзгоды

Глава 17 Ушкуйники

Глава 18 Общий сход

Глава 19 Копный суд

Глава 20 Трудовые будни

Глава 21 Объединение

Глава 22 Речная стычка

Глава 23 Воинские забавы

Глава 24 Черемисы

Глава 25 Река чаек

Ветлужцы

Глава 1 Купцы новгородские

Глава 2 Ветлужский торг

Глава 3 Нападение

Глава 4 После битвы

Глава 5 Речная засека

Глава 6 Суздальские находки

Глава 7 Микулка

Глава 8 Эрзяне

Глава 9 Ночь у костра

Глава 10 Дед Радимир

Глава 11 Дела хозяйственные

Глава 12 Вверх по Ветлуге

Глава 13 Погоня

Глава 14 Новгородский ответ

Глава 15 Беловежцы

Глава 16 Половецкое поле

Глава 17 Переговоры

Ветлужская Правда

Глава 1 Главные слова

Глава 2 Работа над ошибками

Глава 3 Ветлужские ценности

Глава 4 Бей своих, чтоб чужие боялись

Глава 5 Столкновение

Глава 6 Схватить удачу за хвост

Глава 7 Прости мя, Господи

Глава 8 Пока мы живы!

Глава 9 Бабьи горести

Глава 10 А я улыбаюсь, живу и стараюсь…

Глава 11 Проверка временем

Глава 12 Княжеское благоволение

Глава 13 Девичья доля

Глава 14 Суженый-ряженый

Глава 15 Иванова полусотня

Глава 16 Хотя бы кто-нибудь!

Глава 17 Глухой угол

Глава 18 Сломанный клинок

Глоссарий

Слова из древнерусского и старославянского языков

Слова из других языков

Меры длины, расстояния, веса и т. д

Географические названия

Оружие и доспехи XII века

Приложение

Уложения Ветлужской Правды

Дополнительное уложение о праве голоса

Дополнительное уложение о недоимках и долгах

Дополнительное уложение о власти и судьях

Дополнительное уложение о налогах

Примечания