Джаред Даймонд, Джеймс Робинсон

Естественные эксперименты истории

Сборник

Jared M. Diamond

James A. Robinson

Natural Experiments of History

© 2010 by President and Fellows of Harvard College

© Перевод. А. Курышева, 2017

© Издание на русском языке. AST Publishers, 2018

* * *

Пролог

Контролируемый и повторяемый лабораторный эксперимент, в ходе которого экспериментатор непосредственно управляет переменными, часто называют определяющей особенностью научного метода. Это, в сущности, единственная техника, используемая в лабораторных физических исследованиях и в молекулярной биологии. Без сомнения, такой подход не имеет себе равных в том, что касается точности установления цепи причин и следствий. Но этот факт вводит лабораторных исследователей в заблуждение, провоцируя их с пренебрежением относиться к тем областям науки, где использование подобных методов невозможно.

Однако жестокая правда заключается в том, что управляемые эксперименты невозможны во многих сферах деятельности, которые общепризнанно являются науками. Это касается любой науки, занимающейся событиями прошлого, например эволюционной биологии, палеонтологии, эпидемиологии, исторической геологии и астрономии; прошлым управлять невозможно[1]. Кроме того, при изучении птичьих сообществ, динозавров, эпидемий оспы, ледников или иных планет многие управляемые эксперименты, которые теоретически возможно было бы провести сегодня, тут же будут заклеймены как аморальные и незаконные; нельзя же, в самом деле, убивать птиц или растапливать ледники. Поэтому приходится разрабатывать иные способы «заниматься наукой», а именно наблюдать, описывать и объяснять мир вокруг нас, а затем располагать отдельные объяснения в рамках более широкой общей картины.

В подобных ретроспективных дисциплинах часто оказывается полезным так называемый метод естественного эксперимента (natural experiment), он же сравнительный метод (comparative method). Этот подход заключается в сравнении — предпочтительно количественном и подкрепленном статистическим анализом — различных систем, схожих во многих отношениях, но различающихся как раз по тем параметрам, влияние которых мы и хотим изучить. Например, для изучения того, какое экологическое воздействие красногрудый дятел-сосун (sphyrapicus ruber) оказывает на родственный вид — соснового дятла-сосуна (sphyrapicus thyroideus), — можно сравнить горы, на которых водятся оба вида, с теми, на которых второй вид водится, а первый — нет.

Эпидемиология как наука фактически вся построена на анализе подобных естественных экспериментов в человеческих популяциях. Например, мы выяснили, какие группы крови у человека обеспечивают резистентность к оспе, не с помощью управляемых экспериментов (например, участникам эксперимента с разными группами крови делали бы инъекции либо вируса оспы, либо контрольного раствора), а в результате наблюдений над носителями разных групп крови во время одной из последних эпидемий оспы, случившейся в Индии несколько десятилетий назад. Врачи, оказавшиеся в отдаленной деревне в момент начала эпидемии, определили группы крови у жителей и затем отследили, кто заболел или умер, а кто остался здоров[2].

Конечно, естественный эксперимент имеет немало очевидных недостатков. Например, есть риск, что результат будет зависеть от неких дополнительных факторов, которые «экспериментатор» не позаботился принять во внимание; возможно также, что по-настоящему важными окажутся какие-то другие факторы, которые просто коррелируют с рассматриваемыми, а не сами эти последние. Подобные трудности вполне реальны — но не менее сложны и проблемы, которыми сопровождается проведение управляемого лабораторного эксперимента или нарративных исследований, не использующих сравнительный анализ. Существует огромное количество работ, посвященных тому, как избежать подобных ловушек[3].

Рассмотрим, например, вопрос, который в настоящее время вызывает немалый практический интерес: способно ли курение вызвать рак? Можно написать трогательное, подробное, всеобъемлющее жизнеописание некоего конкретного курильщика, который действительно умер от рака, но это не докажет, что курение является причиной рака вообще или хотя бы в данном случае. Есть курильщики, которые не заболели раком, и есть некурящие, которые заболели. Всем нам уже известно, что существует еще много других факторов риска, помимо курения. Поэтому эпидемиологи постоянно собирают данные о тысячах или даже миллионах людей, обрабатывают их, отмечая не только фактор курения, но также особенности питания и многое другое, а затем проводят статистический анализ. Такие исследования приводят к ожидаемым и в настоящее время общепринятым выводам. Да, курение в значительной степени связано с некоторыми (но не со всеми) формами рака, однако с помощью статистического анализа можно также выявить множество других причин. Среди них: потребление жиров, клетчатки, антиоксидантов, воздействие солнечного излучения, отдельные загрязняющие вещества, определенные химикаты в пище и воде, многочисленные гормоны и сотни различных генов. Следовательно, ни один эпидемиолог даже не подумает, что можно выявить одну-единственную причину рака, просто рассказав историю конкретного пациента; однако путем сравнения и статистического анализа множества случаев можно достоверно определить множество причин рака. Аналогичные выводы и аналогичные сложности, с которыми еще предстоит разобраться, присущи и историческим явлениям, которые всегда имеют сразу несколько причин.

Размышляя об этом, можно прийти к выводу, что сравнения, количественные методы и статистика играют неоспоримую роль «золотой середины» в изучении истории. Историки постоянно делают заявления о том, что нечто «изменилось (увеличилось или уменьшилось) с течением времени», «это случалось чаще, чем то», «этот человек сыграл более (или менее) важную роль, чем тот, или вел себя иначе, чем тот». Однако сделать подобное заявление, не подкрепив его цифрами и не выполнив соответствующего статистического анализа, — значит претендовать на выводы из сравнения, которого вы в действительности не делали. Уже в 1979 году историк Лоуренс Стоун напоминал об этом, говоря о важности числового выражения данных:

Историкам уже не отделаться словами «более», «менее», «растет», «снижается», которые логически предполагают количественное сравнение; теперь им необходимо предоставить четкое статистическое обоснование своих утверждений. Требование количественных показателей сделало аргументы, основанные исключительно на примерах, несколько сомнительными. Критики теперь требуют статистических доказательств того, что данный пример типичен, а не является исключением из правил[4].

В действительности же разнообразные общественные науки, изучающие человеческие сообщества, используют метод естественного эксперимента довольно бессистемно. Он широко применяется в археологии, антропологии, культурной психологии, экономике, экономической истории, политологии и социологии, а вот в истории повседневности (за исключением ее экономической части) его применяют лишь от случая к случаю. Некоторые историки ограничиваются призывами к более частому использованию метода естественного эксперимента; иные заявляют, что и так уже активно его используют; третьи и в самом деле используют, хоть иногда и неосознанно или не в полной мере пользуясь методологическими преимуществами, которые способен подарить этот подход[5]. Но многие историки не используют естественные эксперименты вовсе и даже смотрят на них скептически или враждебно — особенно на систематические сравнения с привлечением количественных данных, которые можно подвергнуть статистическому анализу.

У этого скептицизма множество причин. Одна из них заключается в том, что историческую науку в разных традициях относят то к гуманитарным дисциплинам, то к естественным. В одном крупном американском университете, например, историки-бакалавры находятся в ведении декана факультета гуманитарных наук, а магистры — общественных. Многие из тех, кто решает учиться на историка, а не на экономиста или политолога, выбирают эту профессию именно потому, что не хотят зубрить математику и статистику. Историки часто посвящают свою карьеру изучению какой-то одной страны или географической области или одной конкретной эпохи. Так как для всестороннего изучения определенного региона и периода требуются определенные знания и опыт, студенты начинают сомневаться в том, что историк, который не посвятил всю свою жизнь их приобретению, способен со знанием дела писать об этих регионе и периоде или что они сами могут компетентно сравнить «свою» область с другими. Длительное обучение, которое проходят историки, накрепко вбивает в них общепринятые представления о том, что́ включает, а что не включает в себя история, а также о том, какие методы являются и не являются наиболее подходящими для ее изучения. Многие американские ученые отреагировали на дискуссию, начатую одной из школ количественной истории, известной как клиометрия, тем, что стали еще меньше пользоваться количественными методами, словно бы решив, что слабые места данного подхода, отмеченные его критиками, можно распространить на весь количественный анализ в принципе[6].

Историки часто считают, что человеческая история в корне отличается от истории рака, шимпанзе или ледников, на том основании, что она гораздо более сложна и включает в себя мотивы множества отдельных людей, которые будто бы невозможно измерить или выразить в цифрах. Однако рак, шимпанзе и ледники тоже очень сложны, и их изучение чревато еще бо́льшими затруднениями, поскольку они не оставляют никаких письменных свидетельств, которые могли бы рассказать об их мотивах. К тому же многие ученые, такие как психологи, экономисты, исследователи государственного устройства и некоторые биографы, теперь имеют возможность оценивать и разбирать мотивы отдельных людей с помощью ретроспективного анализа письменных источников, оставленных уже ушедшими участниками событий, а также бесед с еще живущими свидетелями.

В этой книге мы стараемся продемонстрировать использование сравнительного метода при изучении истории и рассмотреть несколько способов компенсации его очевидных недостатков, предоставив вашему вниманию восемь исследований, изложенных в семи эссе (эссе № 4 содержит сразу два исследования). Наша целевая аудитория — это не только те историки, кому сравнительный метод по душе (или, по крайней мере, не абсолютно противен), но также более широкий круг специалистов в сфере родственных общественных наук, которые этот метод уже активно используют. Однако мы пишем не только для состоявшихся ученых, но и для студентов. Мы не выставляем себя знатоками статистики или количественного анализа. Восемь статей (две из них написаны в соавторстве) принадлежат перу одиннадцати авторов, двое из которых — историки традиционной закалки, выпускники исторических факультетов, в то время как другие занимаются археологией, наукой о бизнесе, экономикой, экономической историей, географией и политологией. Исследования сформированы таким образом, чтобы покрывать определенный спектр подходов к сравнительной истории по четырем параметрам.

Во-первых, подходы варьируются от неколичественного нарратива, традиционного для историков (в первых главах), до квантитативных исследований с использованием статистического анализа, привычного для общественных наук за стенами исторических факультетов (в последующих главах).

Во-вторых, наши сравнения варьируются от простого бинарного анализа (Гаити и Доминиканская Республика, находящиеся бок о бок друг с другом на острове Гаити) до трехмерного (в двух главах), далее — к сравнительному анализу нескольких десятков германских территорий и, наконец, к сравнению 81 тихоокеанского острова и 233 регионов Индии.

В-третьих, общества, которые мы изучаем, включают в себя и современные общества, и письменные общества последних нескольких столетий, оставившие нам богатый архив свидетельств, и дописьменные цивилизации прошлого, по которым у нас есть только археологические источники.

Наконец, наш географический охват будет интересен историкам, изучающим самые разные уголки мира. Наши исследования охватывают Соединенные Штаты, Мексику и один из островов Карибского моря; Бразилию, Аргентину и Западную Европу; тропическую Африку, Индию и Сибирь; а также Австралию, Новую Зеландию и другие острова Тихого океана.

Таким образом, традиционным историкам покажется привычным подход первых четырех исследований в нашей книге, поскольку изложение в них нарративное, сравнивается небольшое число обществ (три, семь, три и два соответственно), а в тексте нет статистического анализа количественных данных. Подход остальных четырех исследований отличается от того, к чему привыкло большинство традиционных историков, но он все же будет знаком некоторым исследователям в этой и смежных общественных науках, поскольку эти авторы недвусмысленно опираются на статистическое сравнение количественных данных и сравнивают большое количество объектов (81, 52, 233 и 29 соответственно).

В первом эссе Патрик Керч пытается разобраться в том, почему на десятках островов Тихого океана, освоенных одним и тем же народом-прародителем — древними полинезийцами, — история пошла настолько разными путями. Керч сосредоточивает свое внимание на двух архипелагах и одном острове, иллюстрирующих весь диапазон сложностей политической и экономической жизни Полинезии: это небольшой остров Мангаиа, который развивался как мелкое вождество; среднего размера Маркизский архипелаг, на котором со временем утвердились несколько независимых враждующих вождеств; и Гавайи — крупнейший полинезийский архипелаг, не считая Новой Зеландии, место жительства нескольких крупных конкурирующих социальных образований, которые можно охарактеризовать как зарождающиеся «архаические государства»; каждое из них занимает один или несколько островов. Поскольку все эти полинезийские сообщества не имели письменности, Керч в своей работе опирался на лингвистические, археологические и этнографические свидетельства, а не на письменные архивные источники, которыми обычно пользуются историки. Поэтому его исследование часто относят к области археологии, а не истории, хотя занимающие его вопросы ближе как раз традиционным историкам. Керч отмечает, что сходство культурных черт у разных сообществ может быть результатом параллельного сохранения одного и того же унаследованного признака (так называемые общие гомологии), независимого развития (так называемые аналогии) или заимствования. В соответствии с этим он предлагает методологически строгий подход к сравнению, который называет филогенетической моделью, и использует для реконструкции особенностей обществ и культур прошлого сразу несколько цепочек доказательств («триангулярный» подход).

Работа Джеймса Белича (эссе 2) — это еще один вклад в и так уже обширную литературу о жителях различных фронтиров — таких, например, как американский Запад. Белич сравнивает семь подобных обществ XIX века: в Соединенных Штатах, на Британском Западе (Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка), в Аргентине и в Сибири. Эти общества различались по многим очевидным параметрам — например, по числу иммигрантов, впоследствии вернувшихся на родину; по десятилетию, на которое приходился максимальный экономический рост (и, следовательно, по тому, какой этап промышленной революции преобладал на данной территории); и особенно они различались тем, что пять обществ были англоязычными, одно (Аргентина) — испаноязычным (хотя и принимало итальянских иммигрантов даже больше, чем испанских), и еще одно (Сибирь) — русскоязычным. Несмотря на эту разницу «экспериментальных условий», Белич приходит к поразительному выводу о том, что все эти фронтиры неоднократно проходили через схожие циклы, состоящие из трех этапов: взрывной рост населения, сопровождающийся импортом товаров и капитала; затем драматический упадок, когда темпы роста сокращались в разы, а фермы и предприятия массово разорялись; и, наконец, «спасение экспортом» (export rescue), в результате которого возникала новая экономика, основанная на массовом экспорте основных местных сырьевых продуктов в далекую метрополию. В общей сложности Белич зафиксировал в семи сообществах 26 таких циклов. Их повторение свидетельствует о том, что глубинные общие черты популяционной и экономической динамики всех этих территорий перевешивают влияние различий (разная степень укорененности иммигрантов, разные периоды роста и степени индустриализированности, разные метрополии). В целом полученная Беличем картина показывает, что при сравнении необходимо обращать внимание не только на различия, но и на сходные результаты, на «конвергентную эволюцию», если заимствовать термин из эволюционной биологии.

Стивен Хейбер (глава 3) сравнивает Соединенные Штаты, Мексику и Бразилию XIX века, изучая истоки формирования их банковских систем; различия между ними имели огромные последствия для современной истории этих трех стран. Исследование Хейбера — это очередная попытка ответить на глобальный вопрос, над которым билось немало экономистов, политологов и историков: почему в некоторых странах банковские системы становятся очень мощными и широко выдают кредиты, тем самым стимулируя быстрый рост, а в других странах почти совсем нет банков, и это сдерживает рост и ограничивает социальную мобильность? Вот пример таких межгосударственных различий: по итогам 2005 года объем банковских кредитов, выданных частным лицам в Великобритании, равнялся 155 % ВВП, в Японии — 98 %, но при этом в Мексике — 15 %, а в Сьерра-Леоне — всего 4 %. Это неравенство банковских систем разных государств, вне всяких сомнений, связано с разной степенью демократии в политической системе той или иной страны, но тут уже встает вопрос о причинах и следствиях: демократические ли институты способствуют расширению и росту банковской системы? Или же, наоборот, крупные банковские структуры сами по себе стимулируют появление демократических институтов?

Чтобы уменьшить число погрешностей в этом естественном эксперименте, Хейбер выбирает три крупные страны Нового Света — все они получили независимость в течение нескольких десятилетий до или после 1800 года, все начали существование как независимые государства, не имея ни единого чартерного банка (поскольку бывшие колониальные власти запрещали их создание). С помощью такого отбора Хейбер избавляется от усложнений, которые возникли бы, включи он в рассмотрение европейские страны, к 1800 году уже имевшие чартерные банки (а также значительные различия в своих банковских системах). История каждой из выбранных для естественного эксперимента стран Нового Света содержит в себе более мелкие внутренние эксперименты: эти страны не только различались политическим устройством, но и сами политические институты в них менялись с течением времени в рамках рассмотренного периода (от получения независимости примерно до 1914 года).

В последнем и наименее масштабном из четырех наших нарративных нестатистических исследований Джаред Даймонд (эссе 4) сравнивает два общества — Гаити и Доминиканскую Республику на карибском острове Гаити (старое название — Эспаньола), — которые разделяет одна из самых впечатляющих политических границ в мире. Если посмотреть на остров с самолета, вы увидите, что он разделен пополам четкой прямой линией: на западе простираются голые коричневые земли Гаити, сильно разрушенные эрозией и лишившиеся более 99 % лесного покрова; на востоке раскинулась цветущая Доминиканская Республика, все еще почти на треть покрытая лесами. Политические и экономические различия между этими двумя странами столь же разительны: густонаселенная Гаити — самая бедная страна Нового Света. Ее неустойчивое правительство не в состоянии удовлетворить базовые нужды большинства граждан. А вот Доминиканская Республика, хоть и входит пока в число развивающихся стран, может похвастаться средним доходом на душу населения, в шесть раз превышающим аналогичный показатель Гаити. Здесь имеется множество экспортных отраслей и за последние десятилетия мирно сменили друг друга несколько демократически избранных правительств.

Отчасти эти различия между современными Гаити и Доминиканой обусловлены разницей в изначальных природных условиях: климат на гаитянской стороне острова несколько более засушливый, рельеф более сложный, а слой почвы более тонкий и она менее плодородна, чем в Доминиканской Республике. Однако по большей части объяснение заключается в истории их колонизации: западная Эспаньола стала колонией Франции, восточная — Испании. Разная политика колониальных властей с самого начала породила коренные различия в устройстве плантаций, на которых трудились рабы, в языке, плотности населения, социальном неравенстве, колониальном благосостоянии, а затем и в степени обезлесения. Это привело сначала к различиям в методах борьбы за независимость, потом к различному восприятию иностранных инвестиций и иммиграции (а также к различному отношению к стране со стороны Европы и США); позднее — к резкому расхождению политических курсов их долгосрочных диктатур; и, наконец, к различному настоящему этих двух стран.

Вторая часть четвертого эссе представляет собой противоположную крайность: после камерного нарративного сравнения двух половинок одного острова мы беремся за крупномасштабное статистическое сравнение 69 тихоокеанских островов, а также сравнение влажных и засушливых областей на двенадцати из этих островов. Отправной точкой данного исследования служит романтическая тайна острова Пасхи, прославившегося сотнями опрокинутых гигантских каменных статуй. Почему на острове Пасхи в конце концов осталось меньше лесов, чем на любом другом острове Тихого океана? Почему практически все местные виды деревьев исчезли, а жителям, зависящим от древесины, пришлось терпеть тяжелые последствия этого? Но остров Пасхи — это лишь один объект в масштабном естественном эксперименте, поскольку степень обезлесения на сотнях тихоокеанских островов колебалась от крайней (как на острове Пасхи) до незначительной. База данных Даймонда включает в себя острова, рассмотренные Керчем в главе первой и населенные полинезийцами, а также острова, по которым расселились две родственных группы тихоокеанских народов (меланезийцы и микронезийцы). Поскольку рост деревьев и обезлесение зависят от множества факторов, было бы невозможно объяснить весь спектр результатов с помощью нарративного исследования одного или двух островов. Но поскольку для анализа было доступно большое количество объектов, это позволило обнаружить, что влияние на степень обезлесения оказывали девять различных независимых факторов. Некоторым из них Даймонд и его коллега Барри Ролетт вовсе не предполагали придавать какого-либо значения, пока не провели статистический анализ.

Более общий интерес для историков представляет возможность получить подобные выводы даже без точного измерения уровня обезлесения: Ролетт и Даймонд лишь приблизительно обозначили его по пятибалльной шкале от «серьезного» до «слабого». Историки часто стремятся понять события, которые трудно измерить, но которые можно хотя бы классифицировать по какой-нибудь шкале («большое», «среднее», «мелкое»). К услугам этих ученых — целая отрасль статистики, посвященная анализу таких вот оценочных нечисловых результатов.

Авторы остальных трех исследований — Нейтан Нанн (глава 5), Абхиджит Банерджи и Лакшми Айер (глава 6), а также Дарон Аджемоглу, Давиде Кантони, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон (глава 7) — описывают естественные эксперименты, в которых исторические последствия некоего масштабного возмущающего фактора (африканской работорговли, британского колониального господства в Индии и институциональных реформ, сопровождавших революционные завоевания французов, соответственно) поддаются сравнению, поскольку в каждом случае возмущение происходило в географически разрозненных регионах какой-то одной обширной территории. Поэтому, сравнивая области, затронутые возмущением, с остальными регионами этой территории, можно выдвинуть правдоподобную и поддающуюся проверке гипотезу о том, что общие социальные различия, наблюдаемые между этими двумя типами регионов, возникли на основе активности или неактивности возмущающего фактора, а не неких иных различий между ними. Если, однако, те и другие регионы «возмущались» каким-либо географически обоснованным способом (например, все регионы, затронутые возмущением, находились на юге или в горах на большой высоте), то столь же правдоподобной была бы гипотеза о том, что наблюдаемые социальные различия вызваны именно географическими причинами, а не наличием или отсутствием определенного возмущающего фактора. Конечно, все три исследования должны также обосновать направление причинно-следственной связи: в самом ли деле причиной наблюдаемых различий стали возмущающие факторы, или, быть может, инициаторы возмущения (соответственно, работорговцы, британские колонизаторы и французские завоеватели) выбрали конкретные регионы географически неоднородной территории из-за уже существовавших особенностей, которые и следует считать реальной причиной сегодняшних различий?

В одной из этих трех работ, принадлежащей перу Нейтана Нанна, рассматривается уже не раз обсуждавшийся вопрос последствий работорговли для современной Африки. Нанн сравнивает современные африканские государства, чьи территории в прошлом в различной степени испытали на себе последствия вывоза рабов через Атлантический или Индийский океаны, через Сахару и Красное море. Из одних регионов Африки вывезли огромное количество невольников, в то время как из других — практически никого. Оказывается, сегодня первые регионы, как правило, более бедны, чем вторые, и Нанн утверждает, что именно работорговля послужила причиной этих экономических различий, а не наоборот.

В том же ключе Абхиджит Банерджи и Лакшми Айер обращаются к нерешенному вопросу о влиянии британского колониального правления на Индию. По их мнению, в областях Индии, которые ранее находились под непосредственным контролем британского правительства, сегодня, как правило, меньше школ и дорог с твердым покрытием, ниже уровень грамотности и объемы бытового потребления электроэнергии, чем в областях, в прошлом не испытывавших столь сильного колониального влияния.

Дарон Аджемоглу, Давиде Кантони, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон углубляются в изучение спорного вопроса о последствиях масштабных институциональных реформ, проведенных Наполеоном в завоеванных им областях Европы. Авторы сравнивают германские территории, претерпевшие подобные коренные институциональные изменения, с остальными германскими землями, и описывают исторические стечения обстоятельств, которые стали катализатором изменений в географически разрозненных регионах по всей Германии. Эти институциональные изменения привели к повышению уровня урбанизации, но лишь после паузы, продлившейся несколько десятилетий, — из-за более позднего начала промышленной революции. В то время как области, которые пережили институциональные изменения, приняли промышленную революцию, области, которые цеплялись за свое старое устройство, сопротивлялись ей.

В завершающем книгу эпилоге изложены размышления о методологических трудностях, встающих перед авторами этих и иных естественных экспериментов, в ходе которых история человечества изучается с помощью сравнительных методов. Среди этих трудностей — эксперименты, в которых фигурируют либо различные возмущающие факторы, либо различные начальные условия; «выбор» регионов, подвергшихся возмущению; отложенное во времени проявление последствий возмущения; проблемы в установлении причинно-следственной связи по наблюдаемым статистическим корреляциям — например, обратная каузальность, искажение опущенной переменной и лежащие в их основе механизмы; попытки избежать чрезмерного упрощения и, наоборот, чрезмерного усложнения объяснений; «операционализация» неясных феноменов (например измерение и другие исследования счастья); роль квантификации и статистики; а также напряжение между узкими тематическими исследованиями и широкими обобщениями.

Что касается стиля и формата нашей книги, мы признаем, что сборникам работ разных ученых часто присущи определенные минусы: избыток глав и авторов, избыток страниц, но при этом недостаток единства и недостаточная цельность редактуры. Каждый из нас в прошлом составил по крайней мере два сборника статей, и нам болезненно ясна мысль о том, какие усилия необходимы для достижения гармоничного результата. Своим прошлым соавторам мы так надоедали, что, по некоторым подсчетам, создание каждой книги стоило нам, в среднем, двух дружеских связей на всю жизнь и еще нескольких — по крайней мере, лет на десять. К счастью, все авторы в этой книге читали работы друг друга на стадии черновиков и в течение двух лет, что мы трудились над этим проектом, реагировали на наши бесконечные просьбы о пере- и доработке с неизменной любезной отзывчивостью. Каждую главу также прочло полдюжины «традиционных» историков, чьи предложения мы включили в текст или иным образом учли[7].

Джаред Даймонд и Джеймс А. Робинсон

Мы с радостью признаем, что находимся в неоплатном долгу перед Робертом Шнайдером и его коллегами, а также перед множеством наших собственных коллег и иных рецензентов, анонимных и нет, за их щедрое внимание и советы, которые помогли создать эту книгу и сделали ее лучше.

1. Контролируемое сравнение и полинезийская культурная эволюция

В начале января 1778 года корабли Ее Величества «Резолюшн» и «Дискавери» под командованием капитана Джеймса Кука плыли по неизведанным водам северной части Тихого океана, следуя к побережью Нового Альбиона, как тогда называли тихоокеанский северо-запад США. По приказу Адмиралтейства Кук должен был пополнить запасы на острове Таити, уже хорошо знакомом ему по двум предыдущим плаваниям, а потом двинуться на север в поисках легендарного Северо-западного прохода. Восемнадцатого января впередсмотрящий корабля «Резолюшн» заметил на северо-востоке остров, высоко вздымающийся над уровнем моря; вскоре к северу от него проступил второй вулканический пик. На следующий день Кук и его команда установили первый контакт с одним из самых изолированных сообществ в мире — полинезийцами гавайского острова Кауаи.

Кук уже бывал в Полинезии. Впервые он посетил Таити десятью годами ранее по поручению Лондонского королевского общества, чтобы наблюдать проход Венеры по диску Солнца 3 июня 1769 года. Выполнив эту миссию, Кук занялся исследованием других островов архипелага, который он назвал островами Общества, а затем пустился в беспрецедентное путешествие вокруг Новой Зеландии. В 1772 году Адмиралтейство снова отправило его в Тихий океан, чтобы Кук нашел Южную землю (Terra Australis) — материк, существование которого давно уже предполагалось, но только гипотетически. Корабли Кука спустились на юг дальше, чем кто-либо из европейских мореплавателей до него; кроме того, капитан исследовал и нанес на карту очередную часть Полинезии, в том числе острова Туамоту, Тонга, южные острова Кука, остров Пасхи и Маркизские острова.

За десять лет плаваний по центральной части Тихого океана, картографирования островов и знакомства с их жителями капитан Кук накопил обширные познания и научился глубоко понимать народы, которые мы сегодня объединяем под именем полинезийцев[8]. Первым, что привлекло его внимание, когда каноэ жителей Кауаи подошло к кораблю «Резолюшн», оказался язык островитян — это определенно был какой-то вариант языка, на котором разговаривали жители острова Таити, лежащего более чем на 2700 миль к югу. Накануне отплытия из Кауаи, собираясь продолжить путешествие к Новому Альбиону, Кук записал в судовом журнале:

Как же нам объяснить то, что эта Нация сумела распространиться столь далеко по этому огромному Океану?[9]

Его поразило, что люди, явно говорящие на родственных языках, то есть, если рассуждать логически, в не слишком отдаленном прошлом представлявшие собой единый народ, расселились от Новой Зеландии до самого острова Пасхи, а теперь, как оказалось, и до только что обнаруженного архипелага в северной части Тихого океана. По расчетам Кука, географически эта «Нация» распространилась «по территории в 60° широты, или двенадцать сотен лиг на север и юг, и 83° долготы, или тысячу шестьсот шестьдесят лиг на восток и запад». Кук, один из величайших исследователей эпохи Просвещения, столкнулся с великой загадкой человеческой истории. Вопрос происхождения полинезийцев и история их последующего расселения и культурной дифференциации — это тайны, которые в конце концов удалось разгадать с помощью метода контролируемого сравнения.

В этой книге мне хотелось бы продемонстрировать, как смотрит на использование сравнений в исторических исследованиях антрополог, вот уже несколько десятилетий изучающий древние общества и культуры Полинезии — бесчисленных островов и архипелагов, расположенных в гигантском треугольнике, в вершинах которого находятся Новая Зеландия, Гавайи и Рапануи (остров Пасхи). Как обнаружил Кук, их все объединяет общее языковое наследие. Археология впоследствии доказала, что Полинезия представляет собой исторически единую культурную область, поскольку все ее разнообразные культуры имеют множество общих черт, берущих начало в первом тысячелетии до нашей эры. По этой причине Полинезию не раз рассматривали как идеальное место для проведения сравнительного анализа. В ряде классических работ антропологов такой сравнительный подход в самом деле применяется — в частности, Маршалл Салинс исследовал дифференциацию полинезийских общественных формаций в связи с природными особенностями разных островов, а Ирвинг Голдман изучал «статусное соперничество» как ключ к пониманию различий в полинезийских культурах[10]. Что касается материальной культуры, то различия в конструкции полинезийских парусных каноэ, технологиях изготовления тапы (ткани из обработанной древесной коры) и тесания камня также стали предметом сравнительного исследования[11]. Дуглас Оливер вышел далеко за пределы Полинезии, включив в свой всеобъемлющий труд об Океании меланезийцев, микронезийцев, а также австралийские культуры[12]. Исторические лингвисты, со своей стороны, используя свои собственные специализированные методы фонологического и лексического сравнения, реконструировали бо́льшую часть протополинезийского словаря[13].

Мой собственный интерес к Полинезии проистекает из моей основной научной специализации — доисторической археологии (или «антропологической археологии», как многие называют эту дисциплину — отчасти для того, чтобы отличать ее от «классической» археологии, которая фокусируется на греко-римском мире). Но хотя я вложил много сил в поиски конкретных вещественных доказательств, с помощью которых можно датировать и определить рамки истории Полинезии до прибытия европейцев и появления исторических документов, я считаю такие полевые изыскания лишь частью более глобального процесса исторических исследований. Причина этому — моя твердая вера в то, что сравнительный анализ праистории множества народов может поведать нам нечто более глубокое о человеческих культурах и их долгосрочном развитии. Поэтому с течением времени я стал считать себя «историческим антропологом» и начал все чаще обращаться ко все более широкому спектру междисциплинарных свидетельств, которые включают в себя не только археологические находки, но и информацию исторической лингвистики, результаты компаративных этнографических исследований, а также данные палеоэкологии.

Я должен уточнить еще одну особенность своего эпистемологического подхода, а именно: я считаю историческую антропологию «исторической наукой» — в том смысле, в котором Стивен Джей Гулд и Эрнст Майр противопоставляли «исторические» и «экспериментальные» науки[14] (поэтому мне не близка точка зрения постмодерна, согласно которой все сконструированные «тексты» прошлого одинаково ценны). На самом деле роль археологии в исторической науке (или науке о «культурной эволюции») кажется мне аналогичной роли, которую палеонтология играет в науке о биологической эволюции. Обе дисциплины обнаруживают вещественные свидетельства долгосрочных изменений, культурных в одном случае (артефакты и следы человеческой деятельности) и биологических — в другом (кости, экзоскелеты и другие ископаемые остатки). Но мы можем понять смысл этих доказательств, лишь включив их в более широкую парадигму. В настоящее время ведется большая работа по созданию такой парадигмы для культурной эволюции, однако обзор этой работы получился бы куда более масштабным, чем позволяют рамки настоящего эссе[15].

Возвращаясь к концепции сравнения, следует отметить, что эта идея имеет критически важное значение для любой исторической дисциплины, в том числе и исторической антропологии, потому что мы не можем провести «эксперимент» с культурной эволюцией или подвергнуть такому эксперименту долгосрочные изменения в человеческих культурах и обществах. Однако, согласно мудрому замечанию Майра, исторические (или «наблюдательные») науки обнаружили альтернативу лабораторному опыту, обратившись к поиску «естественных экспериментов». Нет естественного эксперимента более знаменитого, чем дарвиновские вьюрки с Галапагосских островов, предоставившие ученому важные доказательства теории эволюции. Как писал Майр,

прогресс наблюдательных наук в значительной степени опирается на гений тех, кто обнаруживает, критически оценивает и сравнивает подобные естественные эксперименты в тех областях, где проведение лабораторного эксперимента либо крайне непрактично, либо вообще невозможно[16].

Пожалуй, неудивительно, что во многих самых известных естественных экспериментах фигурируют острова и архипелаги. Полинезия предлагает именно такой ряд естественных — в данном случае культурных — экспериментов, помогающих понять фундаментальные процессы исторических изменений в масштабе одного-трех тысячелетий. Острова Полинезии и их общества представляют собой почти идеальный регион для сравнительного исторического анализа по нескольким причинам. Во-первых, различия самих островов между собой поставили перед первопоселенцами трудные задачи по адаптации. Острова варьируют по размерам — от крошечных, в несколько квадратных километров, до едва ли не континентальных масштабов (Новая Зеландия); по форме — от коралловых атоллов до вулканических островов, относящихся к различным геологическим эпохам; также они различаются с точки зрения климата, морских и наземных ресурсов.

Во-вторых, все эти острова были открыты и заселены людьми, чье происхождение можно проследить до одной и той же группы прародителей — мигрантов из восточной ветви культуры лапита, которые появились в регионе Тонга-Самоа приблизительно в 900 году до нашей эры[17]. Таким образом, более поздние общества их потомков можно сравнивать между собой, взяв те аспекты их культур, которые явно унаследованы от группы прародителей, и противопоставив их новым, самостоятельно возникшим чертам.

Наконец, в-третьих, полинезийские общества, какими их увидели Кук и другие исследователи эпохи Просвещения в конце XVIII века, демонстрировали поразительный диапазон вариаций социополитического и экономического устройства: от простых вождеств, в которых почти не существовало общественного неравенства, до крупных образований с десятками тысяч жителей, со сложными структурами и иерархическими социальными формациями. Таким образом, Полинезия предоставляет нам замечательную возможность для проведения сравнительного анализа социальных и культурных изменений в группе исторически родственных народов.

Но заметить, что Полинезия представляет собой идеальный полигон для сравнительного анализа, — это одно, а разработать строгую методологию этого анализа — совсем другое. Для начала в рамках этого подхода нужно научиться отличать культурные черты, общие для всех рассматриваемых народов (гомологии), от уникальных для каждого народа новаций (аналогий), а те и другие — от заимствованных особенностей (синологий)[18]. Вместе с моим коллегой Роджером Грином мы разработали именно такой тщательно структурированный метод сравнительно-исторического анализа, который, следуя предложению антрополога Эвона Фогта, назвали «филогенетической моделью». Полное описание филогенетической модели и другого непосредственно связанного с ней понятия — «триангуляционного подхода» — содержится в нашей общей работе[19]. Здесь я лишь коротко обобщаю ключевые элементы подхода, без которого был бы невозможен сравнительный анализ, представленный во второй части этой главы.

Филогенетическая модель основана на представлении, которое впервые сформулировал Ким Ромни применительно к юто-ацтекским культурам Нового Света. Согласно этому представлению, во многих частях мира группы родственных культур (и часто об этом родстве наиболее четко говорит тот факт, что все они принадлежат к одному языковому семейству) имеют общую историю — «филогению». Иными словами, общие черты таких культур представляют собой гомологии. Питер Беллвуд недавно высказал предположение о том, что резкий рост аграрных популяций в середине-конце голоцена и их стремительная территориальная экспансия в различных регионах и привели к возникновению паттерна исторически родственных культурно-языковых групп, населяющих ныне значительные части земной суши[20]. Среди примеров — бантуговорящие народы Африки к югу от Сахары, юто-ацтекские народы Мезоамерики и западной части Северной Америки и представители обширных китайско-тибетской, австроазиатской и австронезийской языковых семей Восточной и Юго-Восточной Азии. Поэтому Полинезия — одно из направлений масштабной австронезийской экспансии — представляет собой лишь один из множества случаев, когда филогенетическую модель можно плодотворно применить для сравнительно-исторического анализа. Однако из-за своей дискретной островной географии, предполагающей ограниченное число контактов и относительную изоляцию после периода первоначальной экспансии и расселения, именно полинезийский пример идеально подходит для выработки методологии филогенетического подхода к истории культуры.

Филогенетическая модель с помощью ряда методологических шагов определяет особенности истории культурной эволюции и дифференциации в группе родственных культур (Ромни назвал это «сегментом культурной истории»). После изучения географии расселения интересующей исследователя группы — для которой выдвинута гипотеза такой гомологичной истории — важнейший первый шаг состоит в том, чтобы приложить методы историко-лингвистического анализа к набору языков, на которых говорят представители этих культур. Это даст возможность вывести «генеалогическое древо» (или «филогению») исторических отношений. Фогт изначально предлагал использовать лексикостатистику и глоттохронологию[21], однако подобные «фонетические» методы не всегда способны выявить истинные филогенетические отношения между рассматриваемыми языками; поэтому в рамках исторической лингвистики предпочтительнее пользоваться традиционным «сравнительно-генетическим» подходом. В результате применения этого классического сравнительного метода должно появиться «генеалогическое древо» — схема языковых различий[22]. Такое древо или филогения представляет собой модель исторических отношений и постепенного процесса языкового (и связанного с ним культурного) разветвления или разделения. После разработки филогении можно также использовать методы лексической и семантической реконструкции, что позволяет до определенной степени воссоздать праязык и пракультуру группы прародителей (в данном случае протополинезийский язык и предковую полинезийскую культуру), то есть основу, которая позже подвергалась преобразованиям и дивергенции.

Конечно, филогенетическое древо, созданное в результате такого историко-лингвистического анализа, должно считаться лишь моделью (сложной совокупностью взаимосвязанных гипотез), которую необходимо подвергнуть перекрестной проверке с помощью независимых свидетельств. Подобную проверку можно провести, обратившись к данным археологии. Подтверждают ли археологические, материальные источники тот паттерн разветвления, который мы построили на основании лингвистических свидетельств? Например, соответствуют ли происходившая во времени эволюция полинезийской керамики, развитие технологий тесания камня, стили рыболовных крючков той модели культурной дифференциации, которую демонстрирует генеалогическое древо полинезийских языков? В случае полинезийской культуры соответствие очень точное, что укрепляет нашу уверенность в правильности предложенной теории филогенеза. Кроме того, археология имеет возможность непосредственно датировать (с помощью радиоуглеродного и других методов) наборы накопленных памятников, которые можно сопоставить с конкретными ветвями и этапами развития праязыка на языковой модели. Таким образом, археология позволяет нам не только провести независимую проверку лингвистической модели культурной дифференциации внутри крупной культурной группы, но и определить для этой модели четкие хронологические рамки.

Проведенные за последние пятьдесят лет археологические исследования показали, что исконная территория проживания полинезийцев располагалась в регионе Тонга-Самоа (известном как Западная Полинезия), и первыми поселенцами на ней стали носители культуры лапита приблизительно в 900 году до нашей эры[23]. Именно в архипелагах Тонга и Самоа в течение как минимум тысячелетия развивались протополинезийский язык и предковая полинезийская культура. Позднейшая дифференциация произошла отчасти в результате миграции полинезийскоязычных народов в середине-конце I тысячелетия н. э. из исконной западно-полинезийской области на восток в центральную Полинезию: на острова Общества, острова Кука, Маркизские острова, Тубуаи и Туамоту, а в конечном итоге — на самые отдаленные границы полинезийского мира: на Гавайи, Рапануи (остров Пасхи) и Аотеароа (Новая Зеландия)[24].

Еще одной ключевой составляющей нашего подхода к исторической антропологии является использование «триангуляции» — реконструкции особенностей обществ и культур прошлого с привлечением сразу нескольких (или многих) линий свидетельств[25]. Выбранный термин отсылает к геодезии, где местоположение точки на ландшафте можно с точностью определить, проведя линии визирования по крайней мере от трех (но предпочтительнее даже от большего количества) точек, координаты которых уже известны. Данный метод можно проиллюстрировать очень простым примером: триангуляция с использованием лексической реконструкции, семантической реконструкции и археологических данных позволяет реконструировать важный материальный объект древнего полинезийского кухонного обихода: терку для кокосовых орехов[26]. Сначала методами исторической лингвистики делается реконструкция протополинезийского слова *tuahi, обозначавшего такую терку (астериск в начале слова указывает на то, что это именно реконструкция, а не слово современного языка). Изучив данные сравнительной этнографии, мы обнаруживаем, что кокосовые терки в любой части Полинезии, как правило, состоят из деревянного табурета или основания-треножника, увенчанного собственно теркой, сделанной из раковины или камня (или, в наши дни, из железа). Столь широкое распространение данной этнографической формы подсказывает, что она представляет собой ретенцию (наследие) исходной предковой конструкции. Наконец, найденные в ходе раскопок в Западной Полинезии базальтовые терки показывают, что изначально использовался именно этот материал, а зубчатые раковины появились как позднейшее нововведение, уже в Восточной Полинезии. Таким образом, воспользовавшись свидетельствами лингвистической реконструкции, сравнительной этнографии и археологии, можно довольно точно реконструировать кокосовую терку древних полинезийцев. Этот пример может показаться тривиальным, но тот же метод можно применить в буквальном смысле к тысячам индивидуальных элементов, которые в совокупности составят надежную реконструкцию многих аспектов предковой полинезийской культуры.

Что может сравнительный анализ культурной эволюции, происходившей в полинезийских культурах и обществах примерно от 900 года до н. э. вплоть до контакта с европейцами в конце XVIII века, рассказать нам о глобальных проблемах всеобщей истории? Во-первых, этот анализ может углубить наше понимание эволюции и трансформаций социально-политической структуры сложных земледельческих сообществ. Филогенетическая модель предоставляет твердые доказательства того, что все тридцать с лишним полинезийских обществ, описанных капитаном Джеймсом Куком и другими европейскими исследователями в конце XVIII века, произошли от общих прародителей, чья культура расцвела на архипелагах Тонга и Самоа в середине I тысячелетия до н. э. Однако в XVIII столетии нашей эры эти общества отличались удивительным богатством и разнообразием социальных и политических структур, которые явно возникли в ходе последующего расселения полинезийских мореплавателей на отдаленные острова и архипелаги восточной части Тихого океана, каждый из которых имеет свой уникальный комплекс экологических, демографических, экономических и социальных особенностей и ограничений.

В одном коротком эссе невозможно рассмотреть весь спектр вариаций общественно-политической организации полинезийцев, поэтому я остановлюсь на трех конкретных случаях, в какой-то степени иллюстрирующих это разнообразие, и попытаюсь показать, как метод контролируемого сравнения помогает нам понять, каким образом в ходе истории эти три общества эволюционировали от общих прародителей. Для этого сравнения я выбрал следующие примеры: Гавайи, крупнейший полинезийский архипелаг, не считая Новой Зеландии[27], Маркизские острова (среднего размера архипелаг в центральной части Восточной Полинезии) и Мангаиа — самый южный из островов Кука. Все эти общества являются частью Восточной Полинезии; следовательно, все они были освоены полинезийцами при миграции с исходной территории Западной Полинезии, вероятно, в конце I тысячелетия н. э.[28]. Первые поселенцы, прибывшие на Мангаиа, Маркизы и Гавайи, имели общий набор культурных представлений о социальных и политических структурах, поскольку происходили из единого предкового полинезийского общества. Развивались эти сообщества тоже примерно в одинаковые сроки — от первоначального прибытия и расселения полинезийцев в в конце I тысячелетия н. э. до первого контакта с европейцами в конце XVIII века[29]. И все же сообщества, которые увидел на этих островах капитан Кук во время своих знаменитых плаваний, оказались на удивление разными.

Политическая организация острова Мангаиа представляла собой относительно небольшое вождество, в котором система власти имела открыто военизированный характер. Маркизские острова были разделены между несколькими независимыми племенами; там часто происходили набеги и стычки, но о достижении какой-то политической гегемонии в масштабах архипелага речи не шло. На Гавайях утвердились несколько крупных соперничающих социальных образований, каждое из которых занимало один или несколько островов, и их политическую организацию можно было охарактеризовать как зарождающееся «архаическое государство». Таким образом, менее чем за тысячу лет на этих трех островных территориях из одного и того же исходного сообщества развились заметно различающиеся между собой социополитические структуры.

Прежде чем перейти к более детальному сравнению Мангаиа, Маркизских и Гавайских островов, важно упомянуть, что именно филогенетическая модель и использование метода триангуляции позволяют нам реконструировать предковое полинезийское общество и его политическую организацию примерно с 500 года до н. э. до 500 года н. э. — то есть в период, предшествующий расселению полинезийцев с исходной западной территории по Восточной Полинезии[30]. Предковые полинезийские общества[31] (далее ППО) принципиально основывались на идее «домоцентричных» социальных групп, которые антрополог Клод Леви-Стросс называл «домашними обществами» (sociétés à maison)[32]. Вместо опоры на абстрактное понятие «рода» (как, например, во многих африканских странах) смена поколений в таких обществах организована вокруг одного или нескольких групповых жилищ и земельных участков, привязанных к этим жилищам. Остальное имущество, как материальное (каноэ, деревья и т. д.), так и нематериальное (имена, истории, знаки отличия, привилегии), также закреплено за тем или иным домом. Люди относят себя к тому или иному «дому» (в протополинезийском языке такие дома назывались *kaainga) по праву рождения, но могут и выбрать место жительства. Домоцентричная система общественной организации допускает и другие способы породниться, например усыновление (обычная практика в Океании), и таким образом позволяет крайне легко регулировать размер групп в соответствии с доступной территорией и ресурсами. Глава дома *kaainga назывался *fatu, «старейшина», и, вероятно, чаще всего был мужчиной, одним из представителей старшего поколения группы.

Еще одна — более масштабная — социальная группа называлась *kainanga и состояла из всей совокупности отдельных домовых групп (*kaainga) и их владений в пределах определенной географической области. Поскольку в полинезийских обществах был силен организующий принцип порядка рождения, отдельные *kaainga классифицировались по отношению друг к другу, и глава более крупной группы *kainanga (некоторые антропологи называют такое образование «кланом»), который носил титул *qariki, как правило, был членом одной из *kaainga наиболее высокого ранга[33]. Этот *qariki был и светским, и религиозным лидером сообщества, отвечавшим вместе с советом старейшин *fatu не только за принятие ряда экономических и политических решений, но также за исполнение членами сообщества ежегодных ритуалов, которые включали в себя посев и уборку батата, а также праздник первых плодов.

Ритуалы и церемонии ППО имели материальный центр — они сосредоточивались вокруг предкового жилища *qariki, под полом которого, как правило, находилось место захоронения предков. Само жилище, *fareqatua («дом духов предков»), было расположено на невысоком кургане, который назывался *qafu. Перед обращенной к морю стороной этого дома находилось расчищенное открытое пространство (*malaqe), где в самые важные моменты года проводились ключевые ритуалы, в том числе духам предков подносилось психоактивное растение кава (piper methysticum). Ежегодная последовательность ритуалов основывалась на тринадцатимесячном лунном календаре с учетом цикла акронического и гелиакического восхода Плеяд (*Mataliki), с помощью чего календарь синхронизировался с солнечным годом. Ритуальный год был тесно связан и с земледельческим циклом посадки и уборки батата, который, в свою очередь, зависел от ярко выраженной в Западной Полинезии смены влажного и сухого сезонов[34].

Сравнительный анализ полинезийских этнографических и исторических языковых данных позволяет обнаружить еще несколько лексически маркированных социальных ролей и статусов в ППО. В частности, в протополинезийском языке существовало отдельное слово для специалиста, особенно для специалиста-ремесленника (*tufunga), для воина (*toa), для опытного морехода или навигатора (*tautahi). В то время как *qariki или глава сообщества был ответственен за формальные ритуалы годового календаря, основанного на земледельческих циклах, у нас также есть доказательства существования еще одного религиозного статуса, *taaula, носителя которого можно скорее описать как шамана или медиума, общающегося с духами. Также имеются признаки наличия светского правителя *sau, который, возможно, являлся *qariki самого высокого ранга в более крупном сообществе, состоящем из нескольких *kainanga[35].

Все эти описания иерархии в ППО основаны на сравнительной лексической реконструкции протополинезийских слов, в которой семантические реконструкции дополняются тщательным сравнительным анализом полинезийских этнографических источников с целью выработать ясную гипотезу семантической истории. Однако прямые археологические свидетельства с раскопок по меньшей мере 31 поселения, датированных с помощью радиоуглеродного анализа периодом 1800–2500 лет назад, также дают важную информацию о том, как было устроено ППО[36]. Поселения, как правило, были небольшими по площади (всего несколько сотен квадратных метров) и часто располагались вдоль прибрежных равнин и береговых валов, что обеспечивало удобный доступ и к морским ресурсам, и к плодородным участкам суши. Этот размер предполагает, что речь идет о градации от отдельных хозяйств до скромных деревень с несколькими дворами и, вероятно, сотней или максимум двумя сотнями жителей. Нет никаких следов монументальных общественных сооружений, а также почти никаких свидетельств какой-либо общественной иерархии.

Из нашей зарисовки очевидно, что зародившиеся в полинезийских архипелагах Тонга и Самоа ППО были социальными формациями относительно небольшого масштаба, в основе которых лежал генеалогический принцип старшинства в роде; эти формации не обладали ни сложной социальной стратификацией, ни иерархией. В середине-конце первого тысячелетия нашей эры началась финальная фаза великого полинезийского расселения по восточной части Тихого океана. Сначала это были разведывательные вылазки с насиженных западных островов в центральную часть восточных островных групп, таких как архипелаги Общества, Кука, Тубуаи, Басс и Маркизские острова. Мангаиа, один из южных островов архипелага Кука, был, вероятно, обнаружен и населен одним из первых — это произошло не позднее X века н. э. Результаты проведенного недавно радиоуглеродного анализа находок с Маркизских островов предполагают, что там первые поселения появились примерно в то же время — около 700–900 годов. Гавайский архипелаг, вероятно, был обнаружен в ходе одного из путешествий с Маркизских островов, скорее всего, в период между 800 и 1000 годами. Таким образом, основатели каждой из групп колонистов во всех трех случаях принадлежали к тесно связанным между собой ветвям ППО. Тем не менее, исследовав этноисторические и этнографические отчеты конца XVIII и начала XIX века о Мангаиа, Маркизах, Гавайях и островах Общества (в том числе записи самого Кука), мы увидим, что различия между этими тремя ветвями — которые начали самостоятельное развитие не более чем за тысячу лет до того — весьма примечательны.

Расположенный в южной части архипелага Кука остров Мангаиа имеет общую площадь около 52 км^2, и, по средним оценкам, в момент первого контакта с европейцами его население насчитывало, пожалуй, около 5000 человек. Социально-политическая организация острова того периода известна нам из обширных миссионерских описаний, а также «реконструирующей» этнографии начала XX века, особенно работ знаменитого полинезийского ученого Те Ранги Хироа[37]. Общество острова представляло собой вождескую структуру с верховным вождем (Те Мангаиа) во главе и еще несколькими важными вождескими званиями. Однако вместо того, чтобы наследовать верховенство по старшинству в роде, каждый последующий Те Мангаиа захватывал власть военной силой. Неудивительно, что воины (*toa) также обладали в этом обществе значительной властью.

Крайне военизированный характер позднего общества Мангаиа тесно связан с физическими и биологическими особенностями среды обитания. Мангаиа — геологически старый остров с сильно выветренным вулканическим рельефом в центральной части, окруженный вдоль берега известняковым валом (поднятым атоллом, «макатеа»), имеющим ширину один-два километра и по большей части совершенно бесплодным. Бо́льшая часть выветренной вулканической поверхности острова, как и макатеа, непригодна для культивации из-за недостатка питательных веществ в почве (результат чрезмерного выщелачивания). Радиальные русла дождевых потоков, спускающиеся с центрального вулканического конуса, рассекают внутренние склоны на несколько долин с наносной почвой, в которых и сосредоточена хозяйственная деятельность острова[38]. Эти долины были покрыты решетчатой сетью заливных полей и оросительных каналов, используемых для интенсивной культивации таро (colocasia esculenta), ключевого продукта питания островных жителей. Хотя эти ирригационные системы охватывали лишь два процента поверхности острова, на них приходилась бо́льшая часть урожая.

Неудивительно, что эти ирригационные системы (земли пуна) высоко ценились и были объектом постоянных раздоров. Устная традиция Мангаиа[39] описывает длительную череду межплеменных войн за эти земли. Победители захватывали контроль над оросительными системами, а побежденным оставалось выживать в маргинальной зоне макатеа. Политическая система отражает это более или менее постоянное состояние войны: верховный вождь в любой момент может превратиться в верховного главнокомандующего, Те Мангаиа. Воцарение очередного Te Мангаиа после завоевания земель пуна требовало человеческих жертвоприношений богу Ронго в его главном храме в Оронго. Ронго был одновременно и богом войны, и богом орошения таро; в мирное время ему регулярно приносили в жертву свертки с приготовленным таро. Идеологическая связь между Ронго, войной, таро и человеческими жертвоприношениями была сложной: Ронго обеспечивал как успехи на войне, так и нескончаемое плодородие полей, но для этого требовалось поддерживать бесконечный цикл жертвоприношений — и человеческих, и в виде таро.

Археологические исследования дополняют и развивают эту картину позднего общества Мангаиа, реконструированную силами этноистории и культурной антропологии. Раскопки отчетливо стратифицированного культурного слоя в скальном убежище Тангататау показали, что на острове, начиная примерно с 1000 года нашей эры, все больше истощались или находились под серьезным давлением целый ряд природных пищевых ресурсов, в том числе популяции местных птиц, а также численность рыб и моллюсков. Свиньи, привезенные на остров первыми полинезийскими колонистами, исчезли приблизительно к 1500 году — по-видимому, из-за того, что они непосредственно конкурировали с людьми за ограниченный урожай, который давали огороды и заливные поля. В результате основным наземным источником белка для островитян стала тихоокеанская малая крыса (rattus exulans)[40]. Морские ресурсы также существенно истощились в результате непрерывного лова на узком прибрежном рифе[41].

К началу XVII века островитяне жили в скоплениях маленьких деревушек, возведенных на земляных насыпях, рассеянных по невысоким хребтам, окружавшим ирригационные системы таро. Центрами этих населенных пунктов были небольшие храмы (marae), каждый из которых был посвящен тому или иному божеству-предку. По меркам археологии эти marae неплохо сохранились — они представляют собой площадки, засыпанные коралловым щебнем, на которых вертикально стоят камни (иногда известняковые сталактиты, принесенные из пещер в скалах макатеа), изображающие определенные божества. Во время постоянных войн жители прятались в пещерах макатеа, где им было легче защититься от набегов врага и не дать ему захватить пленных для жертвоприношений.

Мангаиские предания о войнах и личном насилии, пронизывавших позднее доконтактное общество, подтверждаются и археологическими данными. В ходе раскопок в скальном убежище Кейа выяснилось, что это место выполняло особую функцию: здесь обнаружили несколько земляных печей и мусорную кучу, содержавшую почти исключительно человеческие останки. В этих печах были приготовлены и, судя по данным тафономического анализа, съедены приблизительно два десятка расчлененных человеческих тел. Свидетельства каннибализма были найдены и еще в нескольких местах раскопок, например в скальном убежище Тангататау.

Резюмируя, можно сказать, что общество Мангаиа развивалось в рамках эволюционной модели, находившейся под мощным давлением относительно ограниченного экологического потенциала этого геологически старого и бедного ресурсами острова. Уровень развития общества не слишком вырос по сравнению с ППО, и многие характерные черты последнего можно отметить в поздней социально-политической организации Мангаиа. Титул главы древнеполинезийского «дома», *qariki, по-прежнему использовался для обозначения потомственных вождей. Однако главный вождь Те Мангаиа уже не был наследственным правителем; он получал свой титул в результате военных побед. Более того, система ритуалов острова представляла собой не просто земледельческий в своей основе цикл ежегодных обрядов, призванных обеспечить урожайность батата, — она особо подчеркивала поклонение Ронго, двуликому, словно Янус, богу таро и войны. Его главный храм-marae, находившийся на побережье Оронго, при каждой интронизации очередного Те Мангаиа становился сценой человеческих жертвоприношений. Таким образом, в культуре Мангаиа мы видим ясные отголоски системы ППО, но значительно преобразившиеся под давлением постоянного дефицита ресурсов — давления, которое неизбежно привело к возникновению общества, основанного на терроре и военном управлении.

Маркизские острова, лежащие между семью и десятью градусами к югу от экватора, располагаются в зоне влажного тропического климата, который (в отличие от субтропического климата Мангаиа) отлично подходит для выращивания корневых, клубневых и древесных культур, завезенных первыми переселенцами с их тропической родины в Западной Полинезии. Однако холодное течение Гумбольдта, идущее с юго-востока на северо-запад мимо десяти крупных островов архипелага, препятствует росту кораллов. Эта особенность в сочетании с большой глубиной в прибрежной зоне помешала образованию обширных коралловых атоллов, за исключением нескольких совсем небольших прибрежных барьерных рифов (таких как Анахо и Ха’атуатуа на острове Нуку-Хива). Поэтому Маркизские острова славятся разнообразием своей береговой линии: множество глубоких заливов, обрамленных утесами и скалистыми мысами; внутренние районы вулканических островов также сильно изрезаны долинами, большинство из которых рассечено устьями никогда не пересыхающих потоков. Площадь Эиао, самого маленького из постоянно обитаемых островов, составляет примерно 52 км^2 (что равно площади Мангаиа), а крупнейший остров архипелага, Нуку-Хива, раскинулся на 325 км^2. Площадь земель архипелага, пригодных для жизни и сельского хозяйства, в целом на порядок больше, чем площадь острова Мангаиа. Однако природные условия Маркизских островов тоже создают определенные трудности для устойчивого развития хозяйства; особенно это касается периодически наступающей засухи[42]. Засушливые годы часто приводили к гибели урожая хлебного дерева и, как результат, к голоду. Чтобы компенсировать влияние этого бедствия, на Маркизах разработаны особые методы хранения продуктов, но эффективность этих методов резко падает, если засуха длится более одного года.

Социальная, экономическая и политическая организация Маркизских островов на момент контакта с европейцами (который произошел раньше, чем в других областях Полинезии, — во время первой испанской экспедиции под предводительством Менданьи в 1595 году) была подробно описана этнографами, например Эдвардом С. К. Хэнди, и историками с антропологической подготовкой, такими как Николас Томас и Грег Денинг[43]. Максимальная численность местного населения до опустошения, которое произвели на острове завезенные европейцами болезни, была и остается предметом дискуссии, но, на мой взгляд, она составляла не менее 50 000 человек и вполне могла достигать сотни тысяч. Однако никакого политического единства в масштабах архипелага не существовало, и даже отдельные крупные острова, как правило, были разделены на независимые и постоянно воюющие друг с другом политические общности. Лишь остров Уа-Пу, по-видимому, был в той или иной степени объединен под властью одного вождя.

Основной социальной единицей, вокруг которой строилось позднее доконтактное маркизское общество, было племя (tribe), как его называл Хэнди, — родственная группа, прослеживающая свое происхождение от общего предка-прародителя[44]. Местный термин для обозначения этой социальной группы, mata’eina’a, представляет собой маркизский вариант протополинезийского слова *kainanga, которое, как мы уже видели ранее, можно возвести к ППО[45]. Одна или несколько mata’eina’a, занимающие крупную долину (и, возможно, смежные с ней небольшие долины), образовывали маркизскую социальную единицу. Примечательно, что исходный протополинезийский термин *kaainga, отсылающий к групповому дому и его собственности, хоть и сохранился в маркизском словаре в виде слова aika, но выражал лишь обобщенную идею «земли» или «имущества», утратив свое первичное значение социальной группы. Такое изменение в семантике указывает на значительные общественные сдвиги и имеет параллели в гавайском языке, о чем мы поговорим ниже.

Предводителями mata’eina’a были haka’iki — термин, родственный протополинезийскому *qariki. Haka’iki были генеалогически старшими членами рода. Тем не менее маркизские haka’iki, хотя и обладали священным статусом (tapu), должны были в рамках сложных и переменчивых взаимоотношений уступать часть власти носителям двух других общественных статусов: шаманам-духовидцам (tau’a) и воинам (toa). Tau’a (от протополинезийского *taaula) были медиумами — то есть представителями класса, существующего во всех полинезийских сообществах. Однако именно на Маркизских островах они добились особенного влияния в обществе, так что их власть позволяла им сравниться могуществом с потомственными предводителями haka’iki или даже превзойти последних. Tau’a проживали в погребальных храмах (me’ae), как правило, расположенных в отдаленных внутренних частях долин. На массивных каменных фундаментах возвышались конструкции из жердей и соломы, украшенные человеческими черепами и костями. Tau’a проводили большинство важнейших ритуалов, на которых строился годовой цикл, решали, когда следует начать войну или совершить набег на соседние племена, и отвечали за организацию крупных празднеств, которые требовали человеческих жертвоприношений.

Волю tau’a исполняли toa, воины — это были не профессиональные военные, а просто главы видных семей, имевших в собственности землю и обладавших другими привилегиями. Toa выделялись среди других островитян обширными татуировками и другими материальными символами своего статуса. Последним из престижных социальных титулов в позднем маркизском обществе был tuhuna (от протополинезийского *tufunga); термин обозначал лиц, обладающих специальными профессиональными знаниями, — это были рыбаки, камнерезы и строители, а также мастера по нанесению татуировок.

Экономическая система, лежащая в основе этого сложного вождества, сочетала в себе культивацию основных сельскохозяйственных культур с животноводством (в частности разведением свиней) и эксплуатацией морских ресурсов. Несмотря на то что рыболовство и собирание моллюсков имели немалое значение, отсутствие коралловых рифов ограничивало общий объем доступной биомассы в маркизских заливах и прибрежных водах. Первостепенную важность для выживания на островах имела культивация двух основных крахмалоносных растений: хлебного дерева (artocarpus altilis) и таро. Маркизский климат особенно благоприятен для роста хлебного дерева, и больше нигде в тропической Полинезии выживание поселенцев не зависело в такой степени от урожая данной культуры, как в этом архипелаге. В долинах располагались обширные плантации, а более мелкие участки были отданы под ирригационные заливные поля таро (такие же, как на Мангаиа). Когда урожаи хлебного дерева были богатыми, избыток плодов отправлялся в подземные ямы или хранилища, где в результате полуанаэробной ферментации крахмалистая масса (ее называли ma) могла храниться до нескольких лет. Чаще всего ямы для ма находились вблизи жилищ, но в тех местах в долинах, которые было легче всего оборонять, или на укрепленных вершинах хребтов располагались также большие общественные хранилища. Когда во времена засухи и неурожая наступал голод, именно тем людям, кто имел доступ к запасам ма, удавалось пережить нехватку продовольствия. Первые европейские посетители Маркизских островов постоянно отмечают серьезные последствия таких периодов голода и важность доступа к запасам.

Пожалуй, неудивительно, что в столь непредсказуемой ситуации, когда в одни годы пищи хватает с лихвой, а в другие недостает, вождества, занимавшие отдельные долины на отдельных островах, часто враждовали друг с другом. В самом деле, в устройстве позднего доконтактного маркизского общества поражает именно тот факт, насколько эндемичными для него стали набеги и войны, тесно связанные с годовым циклом пиршеств и ритуализированного каннибализма, которые я в другой своей работе назвал «конкурентной инволюцией»[46]. Соперничество между mata’eina’a, которое имело решающее значение для престижа tau’a и toa, включало в себя устройство праздников (ko’ina), которыми отмечались самые разнообразные события, в том числе рождение наследников вождя, обручение и свадьба высокопоставленных членов общества, окончание сбора урожая, победа в войне, но самое главное — смерть и последующая мемориализация верховного tau’a. Поминальные церемонии в честь таких tau’a (их называли mau) были более важными и впечатляющими, чем у многих наследственных haka’iki. Что самое главное, обряд mau обязательно требовал человеческого жертвоприношения (и ритуального поедания жертвы); как правило, жертвой был пленник, захваченный в одном из соседних племен, — так поддерживался бесконечный цикл набегов и отмщения.

Совершенно очевидно, что позднее маркизское общество ответвилось от общего ствола ППО в направлении, во многом схожем с направлением развития Мангаиа. Во всяком случае, особый акцент на конкуренцию, междоусобные войны и культ человеческих жертвоприношений демонстрируют немало параллелей. С другой стороны, малые размеры Мангаиа позволили провести политическое объединение в масштабах всего острова, в то время как географическая неоднородность и топографическая изоляция маркизских долин способствовали политической разрозненности. Кроме того, хозяйственные системы производства развивались по разным траекториям: на Мангаиа упор делался на ирригационную культивацию таро, а на Маркизах доминировало разведение хлебных деревьев (и строительство хранилищ для урожая).

Маркизские археологические свидетельства особенно богаты и были хорошо исследованы в течение последних пятидесяти лет, что позволило нам значительно углубить понимание временно́го процесса, который заставил маркизское общество двинуться по описанному выше пути развития[47]. Даты первоначального прибытия и расселения полинезийцев по архипелагу остаются спорными, но появляющиеся результаты радиоуглеродного анализа позволяют предположить, что оно вряд ли случилось намного раньше, чем в 700–800 годах нашей эры. Самые ранние зафиксированные поселения — это прибрежные поселки и иногда скальные убежища, и типы артефактов, обнаруживаемые на этих объектах, очень похожи на материалы из ранних слоев Тангататау на острове Мангаиа и других ранних восточнополинезийских памятников. Это позволяет предположить, что на раннем этапе расселения полинезийцев между общинами прародителей по всей Центральной и Восточной Полинезии поддерживались постоянные контакты.

Серьезные изменения начинают проявляться в эпоху, получившую название Период экспансии маркизской культурной секвенции (Expansion Period of the Marquesan cultural sequence), которую Скаггс первоначально датировал 1100–1400 годами нашей эры. Однако, как показывают новые данные, она, вероятно, началась несколько позже — быть может, примерно в 1200–1300 годах. Какая бы датировка ни оказалась более точной, этот период экспансии отмечен несколькими тенденциями. Среди них — рост популяции, о котором свидетельствует большое количество новых поселений; продвижение островитян вглубь крупных долин и на более засушливые, менее благоприятные для жизни территории; рост потребления природных пищевых ресурсов, таких как птицы, рыба и моллюски, что привело к истощению ресурсов; а также увеличение производства свинины и развитие земледелия.

Особенный интерес представляют археологические свидетельства существования монументальной архитектуры, поскольку такая архитектура тесно коррелирует с этнографически задокументированными паттернами социального статуса и церемониальных пиршеств, описанных выше. Маркизские ландшафты отмечены несколькими типами больших каменных конструкций, в том числе тут имеются: (1) paepae, приподнятые платформы для жилых домов; (2) me’ae — каменные фундаменты храмов, которые использовались влиятельными жрецами tau’a; и (3) tohua — просторные террасы, окруженные paepae и часто дополненные me’ae, которые исполняли роль церемониальных площадок во время больших праздников. Самые крупные tohua — это заглубленные в землю структуры, иногда охватывающие площадь в сотни квадратных метров и включающие десятки вспомогательных paepae и других построек; их возведение наверняка требовало немалых трудов. Хотя на сегодняшний день лишь в нескольких из таких tohua проведены раскопки, имеющиеся данные говорят, что впервые эти структуры начали строить в Период экспансии. Тем не менее эпохой наиболее активной строительной деятельности определенно был Классический период (по терминологии Саггса), начавшийся за сто или двести лет до первого контакта с европейцами и продолжавшийся еще некоторое время после этого контакта. Вне всякого сомнения, это был период развития подтвержденной этнографическими данными модели конкурентной инволюции, для которой характерны непрерывные набеги, устройство все более грандиозных празднеств и все больший упор на человеческие жертвоприношения. Вероятно, именно в течение этого заключительного этапа доконтактной эпохи, когда плотность населения достигла пика, а периодические засухи и голод стали приводить к наиболее тяжелым последствиям, социально-политическая система Маркизских островов претерпела самые коренные изменения, отойдя от древней полинезийской модели и превратившись в то, что Томас назвал «нестабильной и конкурентной» социальной системой[48]. Обширные площади tohua и другие мегалитические сооружения, характерные для этого периода, являются материальными свидетельствами борьбы за престиж и власть, которая разыгралась между потомственными haka’iki, изо всех сил старавшимися сохранить традиционный статус, с одной стороны, и tau’a и toa, которые обнаружили неисчислимые возможности возвыситься в переменчивых и часто опасных условиях маркизского общества.

* * *

Войдя в гавайскую бухту Кеалакекуа 17 января 1779 года, капитан Джеймс Кук обнаружил на острове не только самое многочисленное население, которое ему приходилось видеть за время трех больших морских путешествий по Полинезии, но и общество, которое совсем недавно претерпело коренные преобразования. Бухта Кеалакекуа и расположенная поблизости королевская резиденция Хонаунау представляли собой сердце островного королевства Гавайи, которое впервые объединил под своей единоличной властью в 1600 году великий военачальник ‘Уми-а-Лилоа, завоевавший пять ранее независимых вождеств. Приблизительно в то же самое время на соседнем острове Мауи другой великий вождь, Пи’илани, тоже добился единоличной власти, к тому же покорив и объединив со своими владениями мелкие острова Ланаи, Кахоолаве и часть острова Молокаи. Правящие дома Мауи и Гавайи властвовали над подданными численностью от шестидесяти до ста тысяч человек. В течение XVII и XVIII веков, предшествовавших эффектному (и, для Кука, фатальному) появлению европейцев на ранее изолированном архипелаге, на Гавайях происходили значительные экономические, социальные, политические и религиозные изменения — изменения, которые в конечном счете привели к тому, что гавайская ветвь полинезийского культурного древа стала резко выделяться среди своих родственных культур.

Гавайский архипелаг разительным образом отличается от бедных ресурсами Маркизских островов или Мангаиа. Он включает в себя восемь крупных островов и множество мелких, общая площадь которых составляет 16 720 км^2. Цепь островов сформировалась над геологической «горячей точкой» (в настоящее время располагающейся под островом Гавайи) и демонстрирует возрастную прогрессию в результате движения тектонической Тихоокеанской плиты. Иными словами, хотя большой восточный остров Гавайи все еще геологически активен, острова, находящиеся дальше к западу, все более и более старые, их поверхность подверглась более сильной эрозии, и они имеют другие приметы возраста, такие как постоянные водные потоки и развитые коралловые рифы. Поэтому обеспеченность ресурсами на разных островах сильно различается. В частности, большие, геологически молодые острова Гавайи и Мауи в основном не имеют постоянных рек (за некоторыми исключениями), так что земледельческие системы, разработанные полинезийцами на этих больших островах, неизбежно зависели в первую очередь от осадков. Обширные системы сельскохозяйственных полей для неорошаемого возделывания батата (ipomoea batatas) и таро, вместе с второстепенными культурами, такими как сахарный тростник, стали появляться на этих островах приблизительно в 1400 году нашей эры. На старых островах — от Молокаи до Кауаи — наличие постоянных водных потоков позволило расположить ирригационные поля таро в долинах (так же, как и на Мангаиа). Кроме того, более развитые барьерные рифы старых островов позволили построить вдоль их берегов многочисленные рыбные садки с каменными стенками, в которых можно было, в дополнение к рыболовству и собиранию моллюсков на рифе, разводить кефаль и молочную рыбу. На более старых западных островах обширные ирригационные системы были построены приблизительно в 1200 году нашей эры, а сеть рыбных прудов начала появляться ближе к началу XV века.

Иными словами, к тому времени, как вожди ‘Уми-а-Лилоа и Пи’илани завоевали и централизовали власть на Гавайях и Мауи соответственно (то есть около 1600 года), экономическая база производства продовольствия на архипелаге приобрела характерные черты, полностью зависящие от топографии. На более старых островах от Молокаи до Кауаи долины и аллювиальные (наносные) равнины были повсеместно расчищены ради ирригационной культивации таро, а вдоль береговых линий протянулись извилистые каменные стены, превратившие прибрежную зону в просторные рыбные пруды. В то же время на островах Мауи и Гавайи ирригационные работы были возможны лишь на сравнительно ограниченной территории, а большая часть крахмалосодержащих продуктов ежедневного рациона выращивалась на обширных склонах возвышенностей (Каупо, Кахикинуи и Кула — на Мауи, Кохала, Кона и Ка’у — на Гавайи). Там, где имелось идеальное сочетание относительно молодых (и, следовательно, еще богатых питательными веществами) подпочв и достаточного количества осадков (не меньше 700 мм в год), склоны превращались в систему практически непрерывно используемых неорошаемых полей. Поля Кохалы на острове Гавайи, хорошо изученные с археологической точки зрения, раскинулись на площади не менее 50 км^2 и разделены сетью изгородей и пересекающихся троп. По всей территории рассыпаны сотни жилых структур и более обширные каменные храмовые платформы (heiau)[49].

Эти две различных системы сельскохозяйственного производства — ирригация и аквакультура на старых островах, неорошаемые поля на молодых — предполагали различные пути интенсификации сельского хозяйства, а также разные объемы излишков производства и разную степень опасности для окружающей среды[50]. Интенсификация обычно определяется как увеличение вложений труда, капитала или навыков вплоть до предела экономической целесообразности при сохранении постоянной площади земельного участка. В случае оросительных систем интенсификация означала строительство постоянных объектов (каналы, террасы) — то, что Гарольд Брукфилд называл «интенсификацией земельного капитала» (landesque capital intensification)[51]. Хотя само строительство требовало значительных усилий, для поддержания уже построенных систем можно было обойтись относительно низкими затратами труда. Более того, они могли давать существенный избыток урожая сверх того, что требовалось, чтобы окупить рабочую силу. А вот неорошаемые или орошаемые только дождем поля Мауи и Гавайи следовали по пути интенсификации посевного цикла, во многом такого, какой описан Эстер Бозеруп в ее классической работе о повышении эффективности сельского хозяйства[52]. В данном случае повышения урожайности добиваются, увеличивая промежуток между двумя севами (пар) на одном и том же участке и, соответственно, постоянно разделяя поля на все более мелкие участки; трудозатраты здесь неизменно велики, поскольку с течением времени приходится все больше полоть посадки и мульчировать их (присыпать ряды между растениями компостом, скошенной травой и т. п.). Хотя неорошаемые системы тоже имеют некоторый потенциал для производства избытка продовольствия, он не так велик, как в орошаемых системах, и плодородность может даже начать снижаться с течением времени, если слишком частый сев и сбор урожая приведут к истощению почвы[53]. Кроме того, неорошаемые полевые системы подвержены ежегодным колебаниям количества осадков и особенно уязвимы в засушливые годы. Гавайская устная традиция помнит опустошительные периоды засухи, порой даже приводившие к политическим восстаниям.

Локусами главных социополитических преобразований в гавайском обществе позднего периода (начиная примерно с 1600 года) были более молодые острова Мауи и Гавайи, сельское хозяйство которых опиралось на неорошаемые поля. Разработка этих огромных суходолов, стартовавшая приблизительно в начале XV века, стимулировала значительный рост населения, и урожаи были настолько обильны, что обеспечили устойчивые излишки продовольствия, укрепившие позиции местных вождей. Прошло два столетия, и в весьма многочисленных теперь популяциях на обоих островах началось постоянное соперничество за право контроля над территорией; причиной конфликтов часто становилась засуха или просто необходимость освоения новых земель. Подобная территориальная конкуренция и породила крупных военачальников Пи’илани и ‘Уми-а-Лилоа, первый из которых в конце концов консолидировал власть, а второй — сменил политическое устройство Мауи и Гавайи с вождеств на королевство.

Небольшой размер этого эссе не позволяет рассмотреть здесь все остальные изменения, которыми сопровождалась политическая трансформация позднегавайского общества, так что придется упомянуть лишь немногие из них[54]. Главное: претерпела радикальные преобразования сама наследственная природа правления. Термин из эпохи ППО *qariki, первоначально обозначавший старшего предводителя наследственной группы, переродился в гавайское слово ali’i, которое обозначало имеющий внутреннюю иерархию, большей частью эндогамный класс элиты. В нем господствовала сложная система смешанных браков, в том числе союзы братьев с сестрами на самых высоких уровнях. Ali’i высшего ранга считались королями божественного происхождения; их родословные связывали их с богами. Новоприобретенный статус этих высокопоставленных лиц подтверждался сложной системой санкций (kapu, или табу), введенных для изоляции их персон от остальных соплеменников, защиты и гарантии их доступа к самой изысканной пище, а также материальными символами (такими как заслуженно знаменитые мантии и плащи из желтых и красных птичьих перьев, которые Кук впервые привез в Европу из путешествия 1778–1779 года).

Социальная организация класса простолюдинов, а также его права на землю и другое имущество тоже резко изменились по сравнению со старыми моделями ППО. Простых членов общества стали называть словом maka’āinana, близким древнему протополинезийскому слову, обозначающему родственную группу, *kainanga (также нашедшему отражение в маркизском термине mata’eina’a), которое, однако, утратило свой первоначальный смысл, подчеркивавший генеалогическую природу родства. Вот еще более красноречивое свидетельство: протополинезийское слово *kaainga, которое, как мы уже рассмотрели, первоначально служило для обозначения группы живущих совместно членов «дома» и принадлежащего этой группе имущества, превратилось в гавайское ‘āina, что означает «земля» в общем смысле. Этот крайне важный семантический сдвиг неразрывно связан с трансформацией системы землепользования, в соответствии с которой ali’i теперь получали во владение части территории острова (которые назывались ahupua’a, «свиные алтари») в обмен на поддержку, которую они оказывали королю, причем землю на этих участках обрабатывали простолюдины. Последние должны были постоянно подтверждать свои права на пахотные земли и ресурсы тем, что регулярно оплачивали их трудом и данью, а если они не выполняли этих требований, их можно было лишить земли. Эти факты отмечают радикальный отход от древней полинезийской системы, в которой право на землю определялось по праву рождения и включением в «домовую» группу *kaainga.

Наконец, и религиозная система тоже подверглась значительным модификациям, многие из которых можно установить археологическими методами, изучая обширные каменные фундаменты храмов, разбросанные по всей территории островов. Старая, существовавшая в ППО концепция дома вождя и прилегающей *malaqe как ритуального центра общины была заменена сложной иерархией разнообразных по своему назначению храмов, которые все описывались обобщающим гавайским термином heiau. Короли при помощи класса жрецов (kahuna, от древнего протополинезийского термина *tufunga), проводили в военных храмах (luakini) замысловатые и дорогостоящие обряды, которые часто требовали человеческих жертвоприношений. Рассеянные по земледельческим угодьям мелкие храмы, посвященные богам земледелия (Лоно — в суходольных областях, Кане — в орошаемых), служили для ритуального регулирования системы хозяйственного производства. На островах Гавайи и Мауи окончание основного сезона выращивания батата на полевых системах отмечалось ежегодным обрядом Макахики, приближение которого возвещалось первым появлением Плеяд на закате, то есть примерно в конце ноября[55]. Вслед за этим ритуальная процессия, состоящая из жрецов Лоно и воинов, обходила по очереди каждый надел ahupua’a для сбора дани. Таким образом, как и во многих других обществах раннегосударственного типа, налогообложение было глубоко интегрировано в систему религиозной идеологии.

Из трех полинезийских обществ, истории которых я здесь коротко рассказал, на Гавайях преобразование общества и политической экономики дальше всех отошло от своих корней в ППО. Как однажды заметил Салинс, Гавайи довели

базовые противоречия между домашним и общественным хозяйством до абсолютного кризиса, обнажившего, кажется, не только само это противоречие, но экономические и политические ограничения родового общества в принципе[56].

К счастью, с помощью сравнительного анализа, особенно подкрепленного детальной историко-лингвистической реконструкцией, позволяющей определить, что гавайское слово «земля» (‘āina) представляет собой потомка древнего термина, обозначавшего родственную группу, проживающую на одной территории (*kaainga), мы можем разглядеть в высокоразвитых структурах позднего гавайского общества глубокие корни, уходящие в ППО. В случае Гавайских островов нашему взгляду открывается процесс преобразования племен в новую форму социополитической структуры — архаическое государство.

На предыдущих страницах я попытался показать, каких результатов можно достичь, применив тщательно сформулированный метод контролируемого сравнения к изучению истории о том, как несколько близкородственных обществ удалились от единого предка и претерпели на этом пути уникальные трансформации. В рамках этого метода, который предполагает использование одновременно филогенетической модели и триангуляционного подхода, рассматриваются (1) реконструкция множества особенностей предковых обществ, из которых позже появились этнографически засвидетельствованные «дочерние» общества, и (2) конкретные пути, по которым с течением времени шли изменения особенностей отдельных обществ. Важно также отметить, что такой подход к исторической антропологии в полной мере пользуется данными сравнительно-исторического языкознания, сравнительной этнографии и этнической истории, а также археологии и вследствие этого располагает одновременно и надежной теоретической базой, и обилием эмпирических источников.

Все три полинезийских общества, рассмотренных в этой статье, начали свое историческое развитие приблизительно с одного и того же культурного фундамента, но примерно через тысячу лет обзавелись поразительными индивидуальными чертами. Метод контролируемого сравнения позволяет определить, какие черты каждого общества контактной эпохи сохранили влияние предковой модели, а какие представляют собой новации. Это означает, что теперь мы можем приняться за решение известной фундаментальной проблемы: как различить гомологичные и аналогичные особенности строения (в нашем случае, конечно, эти особенности являются культурными, а не биологическими)? А там, где удастся выявить новации, можно начать задавать вопросы о том, нет ли в этих случаях конвергентного сходства, ставшего, возможно, результатом похожих условий или ограничений. Например, возникновение на Мангаиа и Маркизском архипелаге переменчивых социополитических образований, в которых потомственные вожди, жрецы и воины вели постоянное соперничество за власть, возможно, коррелирует со сходными условиями (истощение ресурсов, высокая плотность населения, пределы интенсификации сельского хозяйства), имевшимися на этих островах. Конечно же, Гавайи пошли по другому пути культурной эволюции, и это привело к совершенно иным результатам: наследственные вожди присвоили себе статус королей божественного происхождения, при этом полностью подчинив и поставив под контроль потенциальную мощь жреческого и воинского классов.

Таблица 1.1. Трансформация некоторых ключевых протополинезийских терминов и понятий в языках Мангаиа, Маркизских и Гавайских островов

Различия, которые зародились на этих расходящихся путях культурного развития, можно оценить с особенной ясностью через призму исторического и сравнительного языкознания. В таблице 1.1 перечислено некоторое количество ключевых протополинезийских терминов, относящихся к общественной организации, социальному статусу и ритуальным структурам, а также их когнатные рефлексы и семантические глоссы в языках Мангаиа, Маркизских и Гавайских островов. То, как упорно корни лексем сохраняются в языках на протяжении столь долгого времени, ясно свидетельствует о культурном консерватизме. И действительно, немногие случаи лексических нововведений (например, гавайские термины ahupua’a и heiau) недвусмысленно свидетельствуют о серьезных общественных преобразованиях. Но более примечательны семантические сдвиги — иногда незначительные, а иногда и принципиальные, — которые сопровождают этот устойчивый словарный запас. Путем изучения таких сдвигов мы можем наиболее полно представить себе, какими способами эти три полинезийских общества преобразили общую предковую модель в соответствии с конкретными территориальными условиями и непредвиденными поворотами истории. Поэтому позвольте мне заключить мое эссе кратким обзором таких исторических расхождений.

В ППО ключевым элементом организации сообществ были два основных уровня социальных групп: местные *kaainga и более обширные *kainanga. Первые представляли собой базовую единицу жилья и земельных владений. Определенно, столь фундаментальная социальная концепция могла претерпеть изменения лишь вследствие глубинных преобразований в социополитическом устройстве. Однако, снова бросив взгляд на три примера, о которых мы говорили в этой статье, я вижу, что близкий к первоначальному смысл у этого термина сохранился только на Мангаиа. На Маркизских островах территориальная принадлежность потеряла свою значимость с началом борьбы за власть и статус, и доминирующей социальной единицей стало племя, mata’eina’a, трансформированный вариант древнего *kainanga. А на Гавайях социополитическая эволюция зашла еще гораздо дальше: общество было преобразовано из мелкого вождества в зарождающееся архаическое государство. В данном случае, хотя оба древних термина сохранились в языке в лингвистически распознаваемой форме (протополинезийское *kaainga → гавайское ‘āina; протополинезийское *[mata]-kainanga → гавайское maka’āinana), семантический смысл, которым гавайский язык наделяет эти понятия, имеет мало общего с их первоначальными значениями. ‘Āina теперь обозначает землю в самом общем смысле без каких-либо намеков на ее принадлежность определенной группе (что естественно, поскольку исключительный контроль над территориальными единицами перешел к правящему классу). И в этом крайне стратифицированном обществе термин maka’āinana стал обозначением класса простолюдинов, противопоставленного элите. Такие различия позволяют нам предельно ясно увидеть, что именно в этих социальных историях гомологично (сохранение определенных категорий), а что представляет собой новации.

Следующий набор из четырех лексических категорий в таблице 1.1 связан с ключевыми позициями социального статуса, которые в ППО выделялись таким образом: *qariki — светский-священный лидер общины, *toa — воины, *taaula — шаман или жрец и *tufunga — специалист в каком-либо ремесле. Опять же, сами корни лексем выдерживают испытание временем, однако происходят наглядные смысловые трансформации (лишь на Мангаиа появилось совершенно новое слово для священнослужителя — pi’a atua). Поздние доконтактные мангаиское и маркизское общества сохранили идею ariki или haka’iki как потомственного лидера родственной группы, но роль и функции этих лидеров значительно разошлись с теми, которые мы можем предположить в ППО. В гавайском языке, однако, родственный термин ali’i стал обозначать весь класс элиты — вождеский «конический клан», все представители которого декларировали свое родство с богами, одновременно подчеркивая собственную самобытность по сравнению с классом простолюдинов (maka’āinana). В самом деле, на Гавайях внутри ali’i различалось по крайней мере девять лексически маркированных рангов вождей и младших вождей, что отражало важность, которую это зарождающееся архаическое государство придавало стратификации.

Все эти восточные полинезийские общества сохранили один и тот же протополинезийский термин toa или koa, обозначающий воина, — поразительный случай культурного консерватизма. Конечно, конкретные роли воинов в каждом обществе несколько различались, как я уже говорил выше. Однако, обратившись к теме священнослужителей, мы тут же заметим значительный отход от первоначальной модели ППО. Протополинезийский *taaula был, скорее всего, незначительной нитью в полотне социальной жизни общества и остался ею в своих мангаиском и гавайском воплощениях. Однако маркизские tau’a стали движущей силой запутанного цикла постоянных набегов, пиршеств и человеческих жертвоприношений. В рамках трансформации религии, которая сопровождала распространенный в позднем доконтактном обществе культ Ронго, островитяне Мангаиа ввели совершенно новый термин для обозначения жрецов — pi’a atua. Гораздо более глубокая трансформация отражена в гавайском рефлексе протополинезийского *tufunga, первоначально означавшего искусного ремесленника или эксперта в каком-либо деле и сохранившего это значение на Мангаиа и Маркизских островах. На Гавайях слово kahuna превратилось в формальный термин, обозначающий класс жрецов (выбираемых, как правило, из младших вождей, или ali’i), внутри которого существовал ряд официальных узких специализаций, связанных с тем или иным культом (например, культом бога войны Ку, бога суходольного земледелия Лоно или бога-творца и покровителя ирригации Кане). Столь подробное распределение соперничало со стратификацией внутри класса ali’i и вместе с нею отмечало появление административной специализации в системе формирующегося архаического государства.

В последней секции таблицы 1.1 представлены два ключевых термина, относящихся к ритуальным пространствам, и их трансформированные варианты в трех рассматриваемых обществах. Изначальный протополинезийский термин *malaqe, которым обозначался простой церемониальный двор или площадь, на которых проводились различные ритуалы, сохранился и на Мангаиа, и на Маркизских островах, однако на Гавайях исчез. Святилища острова Мангаиа сохранили близость к изначальной форме: это архитектурно простые площадки, как правило, вымощенные коралловым щебнем и ограниченные с одной стороны невысокими вертикально поставленными камнями. Эти пространства были посвящены различным обожествленным предкам. В маркизском языке понятие me’ae, обозначающее особый вид храма, неразрывно связано с tau’a, шаманами-духовидцами, чье влияние в обществе со временем становилось все более серьезным. А вот гавайцы вовсе отказались от этого термина и заменили его новой концепцией heiau (которая, вероятно, восходит к глаголу *hai — «приносить в жертву»). Археологические находки свидетельствуют о заметном росте строительства heiau приблизительно в начале XVI века, и это связано с зарождением на острове крупных общественных образований. Кроме того, heiau были функционально специализированы и тщательно продуманы: самые крупные постройки, luakini, были посвящены богу войны Ку, но храмы других божеств также имели индивидуальные особенности[57].

Гавайцы позднего доконтактного периода модифицировали и другой старый полинезийский термин — *qafu, изначально обозначавший курган, на вершине которого, с той стороны, где к нему прилегала ритуальная площадка-*malaqe, возвышался священный дом вождя. Далее гавайский рефлекс ahu в сочетании со словом «свинья» (pua’a) превратился в новый составной термин ahupua’a, что дословно значит «свиной алтарь», но на самом деле означает радиальные участки земли, на которые гавайские обожествленные короли теперь разделили свои островные владения. Своим возникновением этот термин, судя по всему, обязан традиции размещения дани (в частности свиней, поскольку они являлись самым ценным источником мяса на островах) на каменных алтарях на границах таких участков. Эта практика была кодифицирована в церемонии Макахики, проводившейся, как мы уже говорили ранее, в честь бога Лоно. Таким образом, в данном конкретном случае гавайского языка мы видим, как изменения концептов прародительской полинезийской общественной организации, социального статуса и ритуальной практики оказались тесно связаны друг с другом — и радикально трансформированы в поздний доисторический период.

В этом эссе я попытался с помощью эмпирически наглядного сравнения трех полинезийских языков продемонстрировать, каким образом применение филогенетической модели и триангуляции может помочь разобраться в случаях гомологии и аналогии, сопровождающих культурную эволюцию. Разнообразные этнографические общества Полинезии демонстрируют множество вариантов социальной организации, способов производства, политико-экономических и религиозных концепций, оставаясь в то же время безошибочно узнаваемой частью более обширной культурной модели. В самом деле, в своей классической работе о полинезийской социальной стратификации Маршалл Салинс, используя метафору биологической эволюции, охарактеризовал различные полинезийские культуры как

виды одного и того же культурного рода, который расселился на обширной территории и адаптировался к различным условиям в местах обитания[58].

Чтобы понять, как именно то или иное полинезийское общество эволюционировало от общего предка, и проследить исторические пути его культурного развития, требуется тщательно разработанный метод контролируемого сравнения. Только опираясь на мощь такого сравнительного анализа, возможно с некоторой степенью достоверности определить, какие особенности определенного этнографически документированного общества повторяют более старый предковый культурный образец, а какие представляют собой новации. Различение гомологичных и аналогичных черт является первым необходимым шагом к более глубокому пониманию процессов исторических перемен.

Патрик В. Керч

2. Расцветающий фронтир: бум и крах в истории поселенческих сообществ XIX века

Отчасти это эссе — еще одна попытка объяснить феномен поразительных темпов развития американского Запада. Сию доблестную задачу возлагали на себя не только представители прекрасной плеяды современных «новозападных» историков, но и Фредерик Джексон Тернер в 1890-х годах и Алексис де Токвиль еще в 1830-х. Такие ученые порой стремились найти на дальних рубежах некую квинтэссенцию Америки — пожалуй, не более правдоподобную, чем святой Грааль. Но они также рассматривали и вполне реальный вопрос макроистории — взрывные темпы развития фронтира. В 1790 году к западу от Аппалачей проживали сто девять тысяч американских поселенцев. К 1920 году это число выросло до шестидесяти двух миллионов[59]. Причем это были не какие-то нищие обитатели захолустий, а люди, входившие в число самых богатых на планете, строившие города-гиганты — такие как Чикаго, население которого выросло с примерно сотни человек в 1830 году до 2,7 миллиона девяносто лет спустя. Это был, пожалуй, период самого стремительного роста в человеческой истории, и вполне можно понять, почему эта эпоха так завораживает американцев.

Однако у американского Запада был забытый брат-близнец, который родился практически в то же время от тех же родителей и рос столь же примечательными темпами. Это был британский «Дикий Запад», позже известный как «белые доминионы»: Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка. В 1790 году на территории этого разделенного на отдельные фрагменты «Запада» проживало около 200 тысяч европейских поселенцев, в основном французского происхождения, а к 1920 году — уже 24 миллиона человек, главным образом англичане и ирландцы; меньше, чем на западе США, но не так уж плохо для забытого близнеца[60]. Города британского Запада — Мельбурн и Сидней, Торонто и Кейптаун — тоже росли как грибы, и их белые жители также входили в число самых богатых людей в мире.

С начала 1870-х годов этот новый, взрывной способ освоения отдаленных территорий выходит за пределы англоязычных «западов». Здесь можно назвать Маньчжурию, Уругвай и некоторые части Бразилии, но два самых ярких примера — это Аргентина и Сибирь. Несмотря на экспорт шкур и шерсти, несмотря на приток иностранных инвестиций в 1820-х годах, до 1870-х Аргентина никак не могла начать развиваться так, как ожидала ее правящая элита. Однако с этого десятилетия пампасы центральной Аргентины стали полигоном взрывного роста. Население страны увеличилось в четыре раза: с 1,8 миллиона в 1869 году до почти восьми миллионов в 1914-м, причем более 90 % составляли выходцы из Европы[61]. Население наиболее активно развивающихся регионов (город Буэнос-Айрес с одноименной провинцией и провинция Санта-Фе) выросло в восемь раз. Так же, как и на англоязычных фронтирах, это развитие было и демографическим, и экономическим. У Аргентины была гибридная метрополия: Британия обеспечивала инвестиции и, позднее, предоставила свои рынки; Италия и Испания дали своих мигрантов[62]. Испаноязычные поселенцы были столь же активны. Население Буэнос-Айреса, «Парижа Южного полушария», насчитывало более полутора миллионов человек, и в 1914 году там уже был метрополитен. Амбиции Аргентины — «быть завтра тем, что США есть сегодня» — казались вполне осуществимыми[63].

Сибирь, российский «Дикий Восток», также росла экспоненциальными темпами. Между 1863 и 1914 годами ее население увеличилось более чем в три раза — с 3,1 миллиона человек до десяти миллионов, 80 % которых были русскими. Наиболее активный рост шел в 1890-х и 1900-х годах на юго-западе и юго-востоке страны[64]. Здесь также имели место и урбанизация, и взрывной рост населения. Владивосток, город на Дальнем Востоке России, в 1885–1910 годах вырос в семь раз; Благовещенск, «сибирский Нью-Йорк», — в шесть раз; Иркутск, «сибирский Париж», — в три раза. Иркутск, со своим электрическим освещением, новым зданием оперы, соборами, музеями и тридцатью четырьмя школами вперемешку с деревянными лачугами, «в точности походил на города-муравейники запада США». В 1901 году некий американский торговец сельскохозяйственной утварью утверждал:

Говорю вам, Сибирь станет «новой Америкой», будут там и «калифорнийская» золотая лихорадка, и китайская «желтая опасность»[65].

Этот поразительный поселенческий бум XIX века происходил отнюдь не размеренно. Для него был характерен трехступенчатый цикл, состоявший из периодов взрывного роста (boom), краха (bust) и «спасения экспортом» (export rescue). Каждый масштабный период подъема, длившийся от пяти до пятнадцати лет, как минимум удваивал население обширной новой зоны освоения в течение всего лишь одного десятилетия. Развивающиеся отдаленные территории импортировали куда больше товаров и капитала, чем экспортировали. Их рынки были динамичными и в высшей степени прибыльными, однако локальными: поселенцы, прибывшие в прошлом году, зарабатывали тем, что обеспечивали иммигрантов нынешнего года и готовились принять тех, кто прибудет в следующем. Затем внезапно происходил «крах», «паника» и начинался период резкого спада, в течение которого темпы роста замедлялись в разы, а примерно половина возникших в годы бума ферм и предприятий разорялась. На третьем этапе, который мы назовем «спасение экспортом», на обломках рухнувшей экономики бума мучительно строилась новая, ориентированная на массовый экспорт сырья — пшеницы, хлопка или древесины — в далекую метрополию. Экономика восстанавливалась и продолжала развиваться, но гораздо более медленными темпами, и в некоторых отношениях связи с метрополией становились более тесными, а положение региона — более зависимым от нее, чем в годы первоначального бума.

Первые «полноценные» бумы, для которых были характерны взрывной рост экономики (а не только населения), приток денег (а не только мигрантов) и стремительное развитие городов (а не только сельских поселений), случились около 1815 года на Старом Северо-Западе и Старом Юго-Западе Соединенных Штатов, а также, возможно, в Верхней Канаде. Иногда эти «взрывы» следовали за длительным периодом более медленной и постепенной колонизации. Например, колонии Западная Австралия и Британская Колумбия были основаны в 1820-х и 1840-х годах соответственно, но взрывной рост здесь начался лишь в восьмидесятых годах XIX века. Если определить бум как удвоение численности населения, начиная с достаточно заметной стартовой отметки (скажем, не менее 20 000 человек), максимум за десятилетие, то большинство западных американских штатов, большинство британских колоний, а также некоторые регионы Аргентины и Сибири как минимум однажды прошли полный трехступенчатый цикл. Более двух десятков таких случаев показаны в таблице 2.1. О некоторых деталях можно спорить, но свидетельства существования тенденции в целом кажутся вполне убедительными.

Триггером бума становилось массовое перемещение людей, денег, товаров, информации и навыков из одного или нескольких мегаполисов на соответствующий фронтир. Поэтому для таких периодов характерно резкое увеличение активности всех средств массовой коммуникации: появление множества новых маршрутов кораблей, обозов или поездов; распространение новых банков, газет, почтовых отделений, специальной литературы для нужд переселенцев; организаций и бизнесов, ориентированных на мигрантов. Все это развивалось в основном в крупных городах. Если на месте будущего мегаполиса не проживало многочисленного коренного городского населения (такое население имелось, например, в случае Мехико), то для формирования достаточно большого города при обычных темпах роста требовалась пара столетий. А вот при взрывном росте — всего пара десятилетий. Многие из этих скороспелых городов, таких как Цинциннати или Виннипег, позже стали известными экспортными центрами, но в годы и десятилетия бума они были прежде всего воротами, через которые шел импорт в неудержимо растущие поселения фронтира, а не поставщиками экспорта в далекую метрополию. Чикаго, главный из этих городов, играл одновременно обе роли, направляя вовне экспорт регионов, находившихся в упадке, и снабжая импортом процветающий фронтир. Этим объясняются крайне высокие темпы его роста. Такие города-ворота могли находиться и за пределами политических границ тех развивающихся территорий, которые они обслуживали. «Воротами» процветающего Техаса в 1840-е и 1850-е годы был Новый Орлеан в штате Луизиана. Для Верхней Канады в 1815–1819 годах воротами служил Монреаль, находившийся в Нижней Канаде[66].

В годы бума расцветающие регионы могли по-прежнему экспортировать товары и даже находить новые статьи экспорта, но его объем в тот момент не имел особенного значения. Главной ставкой в экономической игре был сам рост как таковой: поощрение, направление и обновление потока людей, товаров и денег; доставка, расселение и поддержка иммигрантов; обеспечение всем нужным новых фермерских хозяйств; строительство городов, ферм и транспортной инфраструктуры; поставка стройматериалов и поддержка строительства. «Индустрия прогресса» — полезный термин, хорошо описывающий совокупность отраслей, обеспечивающих рост посредством роста[67].

Таблица 2.1. Периоды взлета, упадка и «спасения экспортом» в зонах освоения

Создание транспортной инфраструктуры было одним из важнейших элементов индустрии прогресса. Государственные или частные транспортные проекты, как правило, финансировались с помощью облигационных займов или огромных кредитов, предоставленных метрополией, но большинство остальных ресурсов были местными: работники, рабочие и сельскохозяйственные животные, продовольствие для тех и других, а также сырые стройматериалы, например древесина. Поэтому эти транспортные проекты имели двойное назначение: после завершения они упрощали коммуникации и доступ к рынкам, но также были ценными катализаторами бизнеса уже в процессе строительства. В этом втором смысле даже те дороги, каналы или железные дороги, которые впоследствии оказывались убыточными или были продублированы усилиями локальных конкурентов, не стали пустой тратой сил и ресурсов. В 1830-х годах сразу три разных города на озере Эри сумели убедить совет директоров канала Огайо сделать их конечными станциями одного и того же канала[68]. Это в три раза повысило стоимость строительства канала и на треть уменьшило его эффективность, но при этом утроило «прогресс» — объемы рынков сельского хозяйства, фабричного производства и рабочей силы, возникших вокруг стройки. В разгар бума 1880-х годов в Аргентине «примерно 21 частная компания и три государственные транспортные линии конкурировали совершенно хаотическим образом». В результате к 1890 году «после многолетних усилий Аргентина могла похвастаться плохо скоординированной железнодорожной сетью с тремя различными ширинами колеи, с избытком путей в одних регионах и полным их отсутствием в других»[69]. Некоторые наблюдатели объясняли этот кавардак чрезмерной экзальтированостью испанской натуры, однако для железнодорожного бума в англоязычных странах были характерны те же самые проблемы, да и вообще: финансировали и проектировали бо́льшую часть аргентинских железных дорог в любом случае британцы.

Спешное строительство инфраструктуры в расцветающих регионах само по себе было огромной индустрией. По некоторым данным, в строительстве железных дорог Верхней Канады в 1850-е годы были непосредственно заняты целых 15 % трудоспособного мужского населения[70]. В 1890-х годах Транссибирская железнодорожная магистраль внезапно «увеличила капитализацию сибирского промышленного производства примерно в двадцать раз»[71]. В Новой Зеландии в 1871–1900 годах строительство железных дорог обеспечивало более чем 40 % прироста капитала[72]. Экономика австралийской колонии Виктория в основном занималась тем, что в буквальном смысле строила саму себя. В 1888 году, на своем пике, рынок строительства жилья поглощал «чуть более четырех пятых всех частных инвестиций в колонии»[73]. В Мельбурне строили из кирпича, но большинство городов фронтира построены из дерева и, как правило, не единожды. «Сан-Франциско сгорал и был построен заново, по крайней мере, четыре раза»[74]. Согласно одной оценке, в городах Канады и Соединенных Штатов между 1815 и 1915 годами произошло 290 крупных пожаров; Новая Зеландия и сибирские города тоже постоянно горели[75]. Пожары, конечно, приносили убытки, но восстановление этих «одноразовых» городов еще больше способствовало подъему бизнеса.

Лесное хозяйство, которое поставляло строительные и упаковочные материалы, а также топливо для местного рынка, было еще одним ключевым элементом индустрии прогресса. Древесины в XIX веке использовалось очень много, тем более на фронтире — и тем более во время бума. Лишь 10 % из четырех тысяч американских локомотивов в 1859 году работали на угле; остальные топились дровами[76]. То же самое было и с пароходами; аналогично дело обстояло и в Австралазии, Канаде и Сибири. Региону, в котором за десять лет численность населения увеличивалась вдвое, требовалось в несколько раз больше жилых домов, административных, сельскохозяйственных построек и заборов, чем территориям, развивавшимся более умеренными темпами. Кроме того, древесина активно использовалась в горном деле и в транспортной инфраструктуре. Некоторые дороги (гати) выкладывались из поперечных бревен, уложенных на продольные деревянные лаги; мосты и телеграфные столбы были деревянными; каналам требовались деревянные распорки и тому подобное; даже железные дороги не могли обойтись без древесины — деревянных шпал, а также ограждений, не дававших скоту забредать на рельсы. На каждую милю железнодорожных путей требовалось 2640 деревянных шпал, которые приходилось менять каждые шесть лет или около того. Стоит добавить сюда миллионы деревьев, которые просто вырубали и сжигали, чтобы расчистить поля, и несложно понять, почему периоды подъема буквально пожирали древесину. Американский бум 1850-х годов уничтожил лес размером с Англию — сорок миллионов акров (больше 16 миллионов га)[77]. Лесная промышленность во времена бума была огромной индустрией, даже если объем экспорта древесины оставался скромным.

Третий ключевой элемент индустрии прогресса — это сельское хозяйство и развитие фермерства в периоды подъема. Во время бума 1850-х четверть сельскохозяйственных работников американского Запада фактически занималась расчисткой земель и строительством ферм — то есть не собственно выращиванием продовольствия, а созданием условий для него[78]. Фермеры с небольшим капиталом часто занимались несельскохозяйственными работами как в сельской местности, так и в городах, а бум означал, что работы вокруг полно. «Фермеров» можно было найти на строительстве дорог, каналов, укладке железнодорожного полотна или даже на фабриках. Они либо использовали для такой работы межсезонье, либо оставляли собственно хозяйство на своих домашних во главе с крепкими сельскими женщинами. Другие фермеры нанимались сезонными рабочими на предприятия лесной промышленности или сами занимались поставками древесины в качестве «побочного бизнеса». Экономический подъем сам по себе создавал спрос на побочную продукцию и на рабочую силу фермеров; то же самое верно и для их сельскохозяйственных продуктов.

Историки сельского хозяйства склонны считать, что сельское хозяйство поселенцев более или менее непосредственно переходило от полунатурального хозяйства пионеров к экспорту на отдаленные территории. Иногда упоминается стадия «рынка поселенцев» (settler’s market) или «палаточного рынка» (shanty market), но ей редко придается большое значение. На самом же деле фермы периода бума были весьма прибыльными и динамичными, однако рынок оставался локальным. Впрочем, при этом он был также обширным и разнообразным, и его рост мог длиться до пятнадцати лет. Толпы разношерстных рабочих, занятых в строительстве и в деревообрабатывающей отрасли, в огромных количествах потребляли мясо, хлеб, алкоголь и кожу — и это же относится и к горожанам, и к фермерам-иммигрантам, налаживающим свое хозяйство. Последним также требовалось множество животных для разведения и семян для посадки — все это создавало огромный рынок «товарных запасов». Кроме того, у сельского хозяйства фазы подъема была еще одна характерная сторона. Критически важной, но до странности редко упоминаемой категорией товаров были рабочая скотина и корм для нее. Более половины всей рабочей силы в Соединенных Штатах 1850 года составляли лошади, которые выращивались на фермах. Спрос на лошадей и волов был особенно высок на фронтирах периода подъема. В 1821 году, до наступления бума, в Новом Южном Уэльсе одна лошадь приходилась на восемь человек. Во время взлета в 1851 году одна лошадь приходилась уже на каждых полтора человека[79]. В Британии в то же самое время соотношение составляло около двенадцати человек на лошадь[80]. В штате Южная Каролина, где подъема в 1860 году не наблюдалось, на четырех с половиной человек приходилось примерно одно рабочее животное. Во время бума в штате Техас этот показатель составил 1:1[81]. В Сибири насчитывалось восемьдесят пять лошадей на сто человек, гораздо больше, чем в европейской части России, а в Аргентине — 115 лошадей на сотню людей[82]. Рабочим животным, как правило, не давали свободно пастись (на это ушло бы слишком много времени), и им требовался готовый корм — овес, сено, кукуруза; фермеры поставляли и это тоже. В годы бума кормовых культур часто сеяли больше, чем пшеницы. Фактически фермеры XIX века были не просто фермерами, но и поставщиками «рабочих машин» и «топлива» для них.

Среди других элементов или стимулов индустрии прогресса можно назвать приток финансов, иммигрантов и импортных товаров — каждая из этих отраслей сама по себе была огромным бизнесом. Добывающие отрасли, такие как китобойный промысел, добыча пушнины и шкур, возможно, развивались и до подъема, но начинали резко расти вместе с ним, часто приводя к полному истреблению объекта охоты в той или иной местности. Именно во время четвертого и пятого бума в Америке были почти полностью уничтожены бизоны. «Лихорадка» добычи ценных ископаемых, в частности золота, часто сопровождала период бума, но редко вызывала его. Австралийская Виктория и Южный остров Новой Зеландии находились на подъеме еще до великих открытий золотых жил в 1851 и 1861 годах; то же самое верно и для различных сибирских «Калифорний» 1880–1890-х годов. Даже если взять Калифорнию 1848 года, то золотая лихорадка началась с лесопилки Саттера, где случайно было обнаружено первое золото, а не с какой-нибудь уже существующей шахты. Войны с коренными народами (и с европейскими колонистами предшествующей эпохи) иногда также подпитывали индустрию прогресса: десятки фортов, тысячи солдат и миллионы долларов подливали масла в огонь взрывного развития.

Периоды резкого падения, называемые также «крахом» или «паникой», представляют собой наиболее бросающиеся в глаза особенности цикла развития поселений — можно сказать, верхушку айсберга. Американский Запад испытал по крайней мере пять больших циклов взлета, упадка и спасения экспортом, пиками которых были крахи 1819, 1837, 1857, 1873 и 1893 годов. Новый подъем, сменившийся падением в 1913 году, пожалуй, можно считать за два цикла, если учесть крах 1907 года. Первые периоды упадка отражались и на Канаде, затем между 1860 и 1890 годами она испытывала лишь незначительные взлеты, а в период с 1897 по 1913 год ее западные прерии снова начали неудержимо развиваться. Южная Африка «обрушивалась» в 1865, 1882 и 1899 годах; Австралия — в 1842, 1866 и в начале 1890-х; Аргентина — в 1873, 1890 и 1913-м, а Сибирь испытала по крайней мере одну большую катастрофу в 1899–1900 годах. Были и локальные вариации: Южный остров Новой Зеландии «рухнул» в 1879–1880 годах, Северный — в 1886-м.

Мало кто из экономических историков будет отрицать, что эти периоды действительно имели место; более того, некоторые вспомнят и другие даты. И все же существует тенденция преуменьшать значение фазы упадка спорами по поводу того, можно ли технически считать ее периодом депрессии, при которой снижается реальная заработная плата, а в экономике начинается застой[83]. Мы часто обнаруживаем, что падение цен компенсируется падением заработной платы, так что реальный доход на душу населения остается на прежнем уровне, а в экономике в целом наблюдается даже незначительный рост. Однако вне зависимости от того, являются эти периоды техническими депрессиями или нет, они в свое время стали точками перелома. Они тормозили темпы роста. Во время бума население Милуоки в течение трех лет (1855–1857) выросло на 44,5 %, а за три года упадка (1858–1860) — всего на 2,8 %[84].

Фермерские хозяйства и промышленные предприятия разорялись пачками. В 1819 году полегла половина из тех сотен мелких, с одним отделением, американских банков, что были основаны в первом десятилетии XIX века[85]. Австралийский кризис 1891 года вынудил закрыться 54 из 65 крупных банков, причем 34 из них закрылись навсегда[86]. Во время краха 1893 года в Америке закрылось 573 банка и 8105 крупных предприятий[87]. После южноафриканского краха 1865 года, по утверждению современников, «вся Южная Африка была банкротом»[88]. Около четырехсот аргентинских и англо-аргентинских компаний обанкротились в 1873–1877 годах, и по крайней мере еще три сотни присоединились к ним с началом периода упадка 1890 года[89]. Кризис 1900 года вывел из игры как минимум 55 крупных сибирских предприятий[90].

Что касается фермеров, то на Среднем Западе между 1830 и 1890 годами фаза упадка наступала четыре раза. «Независимо от возраста сообщества спустя десять лет из него исчезало от 50 до 80 % любой новой группы фермеров»[91]. В некоторых регионах Приморских провинций Канады с началом упадка в начале 1840-х годов около половины фермеров были вынуждены покинуть свои фермы[92]. Небольшие городки тоже постоянно превращались в города-призраки. «Из более чем сотни городков, основанных между 1884 и 1888 годами в округе Лос-Анджелеса, 62 существуют лишь в форме захолустных поселков, сельскохозяйственных земель или пригородов»[93]. Некоторые полагают, что города-призраки — это чисто американское явление, но и в Новой Зеландии, например, насчитывается 240 таких заброшенных поселений[94].

Во времена упадка, который продолжался от двух до десяти лет, руины экономики, как правило, постепенно собирались в новую систему, меньшую по размаху, но более устойчивую и надежно опирающуюся на «спасительный экспорт». Основной задачей экономики становился не рост, а массовый экспорт одного-двух сырьевых товаров на один-два крупных рынка. Экономика коренным образом перестраивалась. Мелкие фермеры, пережившие крах, скупали земли менее удачливых соседей, а большие хозяйства дробились на более мелкие, и в результате обоих процессов появлялись более жизнеспособные фермы среднего размера. Фабричное производство замирало, зато предприятия по обработке и поставкам сырья часто консолидировались в гигантские мясоперерабатывающие, мукомольные, железнодорожные и судоходные компании и картели. И в производстве, и в обработке и поставках сырья успех в какой-то степени строился на неудачах конкурентов, потерпевших крах. Активы последних можно было скупать за бесценок. Подобные двусторонние инвестиции демонстрируют, что взрывное освоение новых территорий стимулировалось не только бумом, но и крахом.

Спасительный экспорт иногда принимал форму резкого увеличения объемов уже существующего экспорта, где массовость поставок компенсировала низкие цены. Экспорт древесины из Канады в Великобританию, и так уже довольно масштабный в 1842 году — 265 000 тонн, — после начавшегося в том же году упадка вырос и в 1845-м составил 608 000 тонн[95]. Объемы производства хлопка на американском Юге в 1818 году не достигали 60 000 тонн, а из-за начавшегося в 1819-м кризиса подскочили к 1826 году до 166 тысяч тонн. Иногда появлялись и новые отрасли экспорта, как, например, железнодорожные перевозки скота, потоком хлынувшего со Среднего Запада на Восток Америки после 1857 года, или охлажденное мясо из Австралии, впервые наводнившее рынок Великобритании в 1880-х. Производство, обработка и транспортировка сырья теперь стали главными столпами поселенческой экономики.

В отличие от периодов бума, которые имеют начало и конец, для фазы спасительного экспорта характерны неопределенные границы и кумулятивность. Со Среднего Запада на Северо-Восток прошли четыре последовательных волны экспорта. После 1819 года через Новый Орлеан в восточные штаты начали поставлять консервированную свинину и зерно с запада; после 1837-го — пшеницу, теперь уже через Великие озера и их каналы; после 1857 года везли скот по железной дороге; после 1873-го — мясо в вагонах-холодильниках. Австралия после каждого из трех своих периодов упадка начинала поставлять в Великобританию шерсть, пшеницу и мясо соответственно, да и Аргентина во многом прошла по тому же самому пути. Каждый новый продукт экспорта скорее дополнял, чем вытеснял предшествующие продукты. Темпы роста в период спасения экспортом были намного ниже, чем во время подъема, но все же могли оказаться вполне приличными, и средний реальный доход после того, как миновал пик кризиса, чаще всего начинал понемногу расти.

Спасение экспортом очень редко начиналось легко или в полном соответствии с заранее намеченным планом; все время приходилось решать всё новые проблемы: цены были низкими, а поставки неустойчивыми; громоздкий товар приходилось доставлять на большие расстояния, и часть его неизбежно портилась. Низкие цены пытались компенсировать увеличением объемов поставляемого товара. Неустойчивость сельскохозяйственных поставок мяса и молока была явлением до некоторой степени неизбежным, поэтому периоды спасения экспортом стимулировали появление мясоперерабатывающих заводов, маслобоен и сыроварен, а также совершенствование системы классификации и контроля качества. С громоздкостью сырья справлялись самыми различными способами: появились модернизированные прессы, уменьшавшие объем кип хлопка и шерсти, а силосные башни и элеваторы упрощали обработку и транспортировку зерна. Быстрая порча всегда была сложной проблемой мясного экспорта, но решения этой проблемы появились в 1820-х годах, когда были изобретены более совершенные технологии засолки и консервирования свинины; в 1870-х в железнодорожных вагонах начали использовать природный лед для охлаждения говядины; а в 1880-х годах на грузовых судах были установлены механические системы охлаждения баранины и ягнятины. Сырьевые товары, кроме того, приходилось фасовать, рекламировать и доставлять в точки продажи именно в то время, когда на них имелся спрос. Жители Лондона ожидали, что новозеландскую весеннюю ягнятину им доставят весной — но весной английской, а не новозеландской[96]. Канада поставляла на британский рынок сыр чеддер и уилтширскую ветчину[97].

Основной особенностью спасительного экспорта было покорение огромных расстояний. Периоды бума оставляли за собой слишком много железнодорожных путей и судоходных маршрутов. С началом кризиса железнодорожные и судоходные компании бросались сокращать расходы, что, как правило, вдвое снижало цену на перевозки. В числе примеров можно привести пароходные линии на Миссисипи после кризиса 1837-го, железные дороги в Соединенных Штатах после краха 1873 и 1893 годов, а также морское судоходство после австралийских кризисов 1842-го и 1891-го. Эта тенденция в сочетании с техническими инновациями, такими как более совершенные корпуса и паровые машины, стимулировала увеличение размера пароходов. Ниточки, связующие метрополию и ее дальние рубежи, превратились, образно говоря, в мосты из стальных тросов, что полностью изменило весь характер массовой перевозки грузов. Лондон и Нью-Йорк стали в 1900 году самыми большими городами в мире отчасти из-за этих, позволительно сказать, дальних предместий, отстоявших от метрополии на огромное расстояние, но фактически приблизившихся благодаря взрывному росту населения и системе спасительного экспорта. Теперь метрополия ожидала от «Дикого Запада» не колониальных товаров, экзотических предметов или поддержки в неурожайные годы, но в буквальном смысле хлеба — и мяса — насущного.

Поток поставок должен был быть абсолютно непрерывным и четко настроенным на спрос. Требовалось, чтобы обе стороны системы сидели друг у друга в пазах идеально, как две половинки аккуратно разбитого стекла. Как предсказывали многие американские отцы-основатели, говоря о «цементе интересов», который укрепит связи внутри союза бывших колоний, экономическая интеграция способствовала другим формам интеграции, и наоборот. Но такие связи могли протянуться и через Атлантику, через Тихий океан и Уральские горы, а не только через Аппалачи. Обширные и регулярные поставки сырья и текущий в обратную сторону поток печатных изданий и фабричных изделий на удивление крепко связали Великобританию с ее рассеянным по всему миру «Западом», создав неофициальную, но самую что ни на есть настоящую «Большую Британию» — это произошло приблизительно в 1850–1950 годах. Жители доминионов считали себя «совладельцами» Британской империи, а не просто ее подданными; высокий уровень жизни и легкий доступ к лондонским деньгам, а также рынкам труда и продовольствия в масштабах всей империи позволяют предположить, что в чем-то они были правы.

Как ученые работают с темой взрывного расцвета фронтиров и его необычной ритмичностью? Экономические историки, например Саймон Кузнец, давным-давно отметили «циклический» характер развития американского Запада. Кузнец предложил использовать модель, перекликающуюся с испытанной схемой трех-четырехгодичных экономических циклов, увеличив временной масштаб до пятнадцати — двадцати пяти лет, что отлично согласуется с выявленным нами ритмом развития новых регионов. Спрос и предложение опережали друг друга, но это были спрос и предложение в области капитальной инфраструктуры, например в строительстве железных дорог, а не в области потребительских товаров, как в случае коротких бизнес-циклов. Бум начинался, когда предложение этих дорогих инфраструктур с трудом угонялось за спросом. Упадок наступал, когда предложение запаздывало по отношению к спросу, что нередко случалось, если строительные проекты затягивались на пять или более лет. Но Кузнец полагал, что рассматриваемые им циклы зародились в 1840-е годы и ограничивались Соединенными Штатами, и не склонен был говорить ни о причинах их возникновения, ни о «спасении экспортом».

Однако другие ученые все же рассматривали тему экспорта — и прежде всего канадский экономист Гарольд Иннис, автор «сырьевой теории»[98]. Ее суть такова: экономическое развитие в переселенческих сообществах основывалось на экспорте в метрополию одного-двух базовых товаров. Эти экспортные товары различались по своей способности порождать связи (linkage effect) — то есть по тому, в какой степени они стимулировали появление дополнительных аспектов развития, таких как индустриализация и урбанизация. Товары со слабой такой способностью — скажем, пушнина или треска — подобных связей почти не создавали. Но если эта способность была высокой, как, например, у пшеницы или мяса, ситуация оказывалась обратной. Тем не менее сырьевой подход мало что может рассказать о периодах подъема и упадка. И теория циклов, и сырьевая теория полезны для понимания одной или двух ступеней в ритме развития фронтиров, однако обе они мало что могут нам рассказать обо всех трех и, следовательно, о ритме как таковом.

Социальные историки, занимающиеся поселенческими обществами, часто упоминают о периодах бума и краха, но не дают им сколько-нибудь постоянного определения и не рассматривают их влияние или общий цикл во всей его полноте, а также, как правило, лишь вскользь касаются экономической истории. За последние десятилетия произошли кое-какие давно ожидаемые изменения в историографии самого большого из фронтиров — американского Запада. Ряд «новозападных» историков, будь то «регионалисты», делающие акцент на конкретике отдельной местности, или «неотернерианцы», которые подчеркивают важность процесса как такового, напомнили, что запад США был населен вовсе не одними только белыми мужчинами. В некоторых случаях они также преодолели американскую убежденность в собственной исключительности и сравнили ситуацию на фронтире США с новыми рубежами других регионов мира. Уильям Кронон, Ричард Уайт, Эллиотт Уэст и замечательный исторический географ Д. У. Мейниг провели особенно интересные исследования, в которых использован богатый междисциплинарный «экологический» подход и даже затронуты вопросы экономической истории, которая и в самом деле слишком важна, чтобы ею занимались одни только экономисты[99]. Тем не менее кажется, что даже этим исследованиям все же немного не хватило глубины для полного раскрытия темы ритма. Бум, крах, спасение экспортом, а также последовательность и взаимовлияние всех трех фаз — независимо от того, какими именно терминами они называются, — упоминаются в данных работах не так часто, как следовало бы.

Изучение ритма развития поселенческих сообществ имеет немалую ценность даже за пределами экономической истории, поскольку периоды подъема, упадка и спасения экспортом не были исключительно экономическими факторами; они оказали серьезное влияние на формирование общества, культуры, на гендеры и этнические вопросы. Например, во времена подъема, помимо экономики города и фермы, появлялась еще и экономика временного поселенческого лагеря, в котором находили пристанище бессемейные мужики-бродяги, рабочая сила индустрии прогресса: лесорубы, землекопы, шахтеры, солдаты, матросы и тому подобное. У этих людей была собственная, грубоватая и изменчивая, но все же не полностью лишенная правил субкультура, которую я в другой своей работе назвал «культурой бригады»[100]. Когда бум заканчивался, относительная важность этих сообществ уменьшалась и их члены часто становились адептами одного из социальных проповеднических движений, таких, например, как общества трезвости, отчасти мотивированные чувством вины, похмельем разгульной жизни во времена бума. Другая иллюстрация неэкономического влияния периодов роста — последствия, которые этот рост имел для коренных жителей фронтира. На удивление большое число коренных народов достаточно успешно адаптировались к притоку европейских поселенцев, пока тот шел обычными темпами, — они либо взаимодействовали с новоприбывшими, либо сопротивлялись им, причем силы сторон были более или менее равны. Но когда начинался взлет, то независимость коренных жителей, как правило, заканчивалась. Сиу, команчи, модоки и не-персе в США, метисы в Канаде, маори Новой Зеландии, аборигены Тасмании и Квинсленда, коса в Африке, арауканцы аргентинских пампасов — все они могут послужить примерами. Эти народы сумели приспособиться к постепенной европейской колонизации, однако взрывное освоение фронтира оказалось для них чересчур, и, учитывая высоту человеческого цунами, которое обрушилось на местные племена, их сопротивление было заранее обречено. Игнорировать циклы взлета, упадка и спасения экспортом, излагая историю поселенческих сообществ и их борьбы с коренными жителями, — это все равно что не упомянуть ветер в рассказе о морском путешествии или забыть о смене времен года в истории сельского хозяйства.

Принимать этот ритм во внимание очень важно еще и потому, что он помещает историю колоний XIX века в новый контекст и помогает нам понять, как именно происходило взрывное расселение. Однако этот ритм не объясняет, почему оно происходило. Почему продвижение на фронтир вдруг пошло совсем другим темпом примерно в 1815 году? Почему оно происходило в циклической форме судорожных вспышек подъема, упадка и спасения экспортом? Почему оно началось в англоязычной Северной Америке и долго оставалось англопервичным, пусть и не исключительно англоязычным? Половины короткого эссе никак не хватит, чтобы хоть сколько-нибудь полно ответить на эти вопросы. Однако кое-что мы сделать можем, а именно — кратко рассмотреть три наиболее явных причины: социальные институты, экспорт сырья и индустриализацию, — а затем добавить к ним еще три менее очевидных фактора.

Прежде чем обратиться к возможным объяснениям, мы должны, с одной стороны, подчеркнуть, что мы ни в коем случае не хотим скатиться в бездумную англоцентричность, но с другой — вынуждены признать тот неоспоримый факт, что взрывное расселение в самом деле, кажется, сильнее всего затронуло англоговорящие территории. Прошлые поколения британских и американских писателей с гордостью и восторгом предлагали свои объяснения успеха трансатлантической цивилизации в сфере колонизации (как и во многих других сферах). Объяснения подобного рода колеблются от воспевания англосаксонской расы до черчиллевских лестных афоризмов в адрес англоговорящих народов, и все эти объяснения сегодня уже нельзя принимать всерьез. Однако, пусть взрывное расселение было отнюдь не исключительно англоязычным, оно было, повторим, англопервичным. Отдельные периоды подъема и упадка в Сибири и Аргентине совершенно походили на таковые в англоязычных регионах, как и сибирский период «спасения экспортом», продолжавшийся вплоть до 1917 года. Миллионы тонн пшеницы и масла в 1914 году вливались в стремительно индустриализирующийся Санкт-Петербург почти совершенно так же, как американский Запад в свое время кормил Нью-Йорк, а британские колонии — Лондон. Аргентина тоже поддерживала Лондон в качестве «приемного доминиона», пока Оттавское соглашение 1933 года не провозгласило, что Аргентина на самом деле — Золушка среди британских сестер-колоний. Но периоды подъема в Аргентине и Сибири начались позже и были не столь масштабны, как на англоязычных территориях, а «спасение экспортом» там закончилось раньше. Нам нужны объяснения, которые не будут ни отрицать, ни преувеличивать, ни воспевать заметную роль англоязычных стран во взрывном развитии колоний XIX века.

На объяснения, связанные с определенными институтами, особенно легко нанести лак англоцентризма, и некоторые из них, возможно, этого и заслуживают. Однако в целом нам необходимо серьезно отнестись к возможности того, что в Великобритании развилась чрезвычайно приспособленная к экспансии система институтов, которая затем была успешно пересажена в поселения фронтира. Этот набор институтов включает в себя англосаксонскую правовую систему (common law), в рамках которой защищается и право собственности, практика взыскания задолженности и в конечном итоге патентное право; систему представительной власти, которая даже в условиях ограниченного избирательного права (только для мужчин) способствует ослаблению автократии и укреплению общественного согласия, а также дает право голоса вновь возникающим социальным группам; и, возможно, нонконформистский протестантизм с его необычной этикой экономии (если даже оставить в стороне трудовую этику), более подробно разработанный и легче применимый в вопросах организации, чем католицизм или англиканство. Можно добавить сюда тенденцию английских колонистов «клонировать» свои поселения, создавая всё новые небольшие автономные политические сообщества, а не расширяя и укрупняя старые.

Необязательно целиком принимать тезис о том, что английские поселенцы в принципе с большей готовностью принимали различные перемены, чем испанские[101], но надо признать, что между ними с самого начала возникли ясные институциональные различия. Испанская Америка была консолидирована в два — а позднее в три — огромных вице-королевства; англичане в высшей степени децентрализованно расселялись по десяткам колоний. Таким образом, представительная власть здесь обладала бо́льшим весом, а относительно легкая возможность получить землю в собственность расширяла границы избирательного права, построенного на основе землевладения. В XIX веке децентрализация позволила вновь образованным автономным территориям, штатам и колониям занимать средства на развитие и продвигать себя как независимые бренды. Действительно, институты могли тут сыграть определенную роль; вопрос в том, какую именно. Опять же, в рамках данного эссе нам на этот вопрос ответить не удастся, но мы можем вкратце обсудить его, обратив взгляд на неанглоговорящие территории. Никто еще не обвинял царскую Россию конца XIX столетия во внезапном введении англосаксонской правовой системы, представительной власти, протестантизма или регионального самоуправления — и уж точно не всего этого одновременно. Английские институты, возможно, помогли английским колониям перейти от циклов подъема и спасения экспортом к долгосрочной стабильности и процветанию. Но они не могут объяснить сам феномен взрывной колонизации в глобальном масштабе.

Другое объяснение предлагает сырьевая теория. После 1815 года индустриализация и урбанизация в Великобритании и на американском Северо-Востоке способствовали росту спроса на сырье. Заметив это, утверждает теория, разумные поселенцы и инвесторы вложили все силы и деньги в англоязычные фронтиры, чтобы предоставить индустрии необходимые сырьевые товары. Экспорт сырья был, без сомнения, ключевой частью «спасения экспортом». Но предположение о том, что периоды бума были запланированными заранее этапами развития сырьевых поставок, наталкивается на определенные возражения. Во-первых, чаще всего спасительный экспорт зависел от технических инноваций и меняющегося спроса в метрополии; и то, и другое нелегко предсказать. Возможно ли, чтобы поселенцы, которые устремились на старый Северо-Запад США в 1815 году, предугадали снижение объемов производства пшеницы в своей северо-восточной метрополии? Массовое появление сначала каналов, а затем железных дорог, которые связали фронтир с метрополией? Изобретение силосных башен и элеваторов, которые способствовали укреплению этих связей? Неужели они могли бы предсказать отмену британских хлебных законов в 1846 году, что подарило им огромный дополнительный рынок сбыта?

На самом деле фермеров времен бума экспорт, как правило, не слишком беспокоил: динамичность локального рынка позволяла им вообще не думать об этом. Упадок же стимулировал отчаянные эксперименты и инновации, что в конечном счете запускало спасительный экспорт. Выходит, периоды расцвета порождали периоды упадка, а те, в свою очередь, стимулировали спасительный экспорт. При этом ни сам экспорт, ни какие-либо надежды на него в будущем почти никогда не были драйверами бума — за исключением разве что хлопкового экспорта со старого Юго-Запада Америки.

Еще одно возражение против теории рационального сырьевого экспорта — само явление краха и последующего упадка. Экспорт спасал поселенческую экономику в целом, но не раньше, чем крах уничтожал до половины всех процветавших хозяйств и предприятий. Экономика фронтира строилась на горах финансовых трупов, и ее формирование скорее напоминало копошение коралловых полипов, чем действия рациональных игроков.

Более перспективное объяснение поселенческого взрыва XIX века — сочетание двух факторов: потенциально богатые окраины и наступление промышленной революции. Такая теория, конечно, тешит англофильскую предвзятость, поскольку объясняет, почему бум на англоязычных фронтирах случился раньше, чем на остальных. И у России, и у стран испаноязычной Америки имелись огромные окраинные регионы, но промышленная революция пришла в эти страны сравнительно поздно. С Францией и Бельгией дело обстояло ровно наоборот. Только в английских колониях сошлось и то, и другое. Лишь к началу 1870-х годов в Аргентину, а спустя десять лет и в Сибирь пришли новые транспортные технологии (железная дорога), положившие начало взрывному развитию этих регионов.

Однако история — зверь капризный, и это аккуратное объяснение не очень хорошо работает. Начало поселенческого бума в Северной Америке совершенно точно предшествует массовому распространению железных дорог (которое на старом Северо-Западе развернулось в 1850-е годы). На первый взгляд, индустриальную гипотезу можно спасти, обратившись от железных дорог к пароходам, которые впервые двинулись по Миссисипи и реке Святого Лаврентия примерно в 1815 году — как раз когда началась взрывная иммиграция, — и потенциальное воздействие этой новой транспортной технологии было весьма значительным. До появления паровых машин судоходные реки были по большей части трассами с односторонним движением — навигация вверх по реке, против течения, представляла огромные трудности. Пароходы сделали реки двусторонними магистралями, они с одинаковой легкостью ходили и вверх, и вниз по течению и открыли доступ к обширным территориям вокруг судоходных путей, которые до тех пор были недоступны, по крайней мере в терминах серьезного притока населения. Экспансия вглубь новых территорий стала возможна уже в эти годы, и появление железных дорог в 1850-х годах лишь сделало эту экспансию независимой от наличия судоходных рек.

Даты вроде бы почти подходят, и все же не совсем. Да, в 1815 году в Новом Орлеане было уже три регулярных пароходных линии, но первый пароход добрался до Сент-Луиса лишь в августе 1817-го, когда этот город уже вступил в фазу подъема[102]. «До 1817 года ни один пароход не представил решительных доказательств того, что навигация вверх по течению рентабельна»[103]. У первых пароходов были слишком слабые двигатели, к тому же они часто ломались или садились на мель. Пароходы стали ключевой составляющей транспортной системы Миссисипи лишь в середине 1820-х годов — хорошо, допустим, что уже к 1818-му, — но никак не в 1815 году, когда бум здесь уже начался.

В Канаде и Австралии дела обстояли сходным образом. Пароходы плавали по реке Святого Лаврентия уже в 1809 году, но в течение нескольких лет они были диковинкой и добрались до озера Онтарио только к 1817-му — и то это были лишь первые ласточки грядущих перемен.

Несмотря на то что пароходы начали курсировать по озеру Онтарио в 1817 году, лишь к середине 1820-х озеро стали постоянно обслуживать примерно пять-шесть паровых судов[104].

В Австралии, опять же, пароходы появились в годы ее первого бума, в 1831 году, но не в его начале (1828), да и тогда были слишком малочисленны (в 1839 году — всего шесть судов), чтобы оказать сколько-нибудь значительное влияние[105]. Паровой транспорт был одним из факторов, которые способствовали позднейшему расцвету, он также был критически важен для некоторых отраслей спасительного экспорта, но его появлением невозможно объяснить самые ранние периоды подъема. Индустриализация придала мощи взрывному развитию фронтира, но не она стала его причиной.

Так что же вызвало поселенческий взрыв? Тут моя попытка ответа будет краткой, неполной и весьма осторожной. В ее основе лежит предположение о взаимодействии трех глобальных факторов, возникших в общем и целом вокруг 1815 года. Первый из них — мир в Европе, заключенный в 1815 году, переломный момент в глобальной политике, обозначивший конец наполеоновских войн и совпавший с окончанием британско-американского противостояния, длившегося четыре десятилетия. Второй фактор — расцвет массовых перевозок, что произошло благодаря серьезным сдвигам как в непромышленных, так и в промышленных технологиях. Третий фактор — поселенческий переворот, перемена общественного отношения к эмиграции в Великобритании и Соединенных Штатах.

Для Европы и ее доминионов 1815 год ознаменовал конец 125-летнего состояния непрерывных войн. Так случилось, что разрушительная Французская революция и наполеоновские завоевания последних двадцати пяти лет имели в целом положительные последствия для англоговорящих стран. В Соединенных Штатах войны дали Северо-Востоку толчок к первичной индустриализации, созданию финансовых институтов и международной торговле. Что касается Британии, то война закрепила за ней лидерство в промышленной революции и сделала страну подлинной владычицей морей.

Война также способствовала зарождению массовых межконтинентальных перевозок, которые первоначально почти не зависели от индустриализации. Еще в 1808 году «континентальная блокада» Наполеона закрыла Балтику для британской торговли, отрезав Британию от ее основного источника древесины. В поиске альтернативы Великобритания обратилась к своим североамериканским колониям. Объем экспорта древесины из канадской провинции Нью-Брансуик взлетел с 5000 тонн в 1805 году до 100 000 в 1812-м. Эта новая отрасль торговли не только не исчезла после заключения мира 1815 года, но и выиграла от него. К 1819 году поток древесины, идущей в Великобританию, составлял уже 240 000 тонн[106] — больше, чем весь объем североамериканского экспорта несколькими десятилетиями ранее, — и все это пока без единого парохода. В то же время, как отмечали многие канадские ученые, пустые корабли, доставившие в Британию дерево и возвращавшиеся порожняком в Северную Америку, сделали эмиграцию менее дорогим и не таким сложным предприятием.

Сам мир 1815 года, в свою очередь, придал дополнительный импульс массовым перевозкам. В годы войны торговым кораблям приходилось держать на борту тяжелые орудия для обороны против каперов, команду канониров, которые должны были обслуживать эти орудия, и вдобавок оплачивать дорогостоящую страховку. После 1815 года расходы вдруг резко снизились — как и стоимость постройки корабля[107]. Древняя технология строительства парусных судов также была значительно усовершенствована примерно в это же время. В 1818 году на линии Нью-Йорк — Лондон начались регулярные коммерческие почтово-пассажирские рейсы, и как численность, так и вместимость кораблей непрестанно росли[108]. В 1840-х годах американцы научились строить большие и быстроходные парусные клиперы, их начали использовать также и англичане. В 1852-м 1625-тонный клипер с 960 эмигрантами на борту преодолел расстояние от Великобритании до Мельбурна всего за шестьдесят восемь дней[109].

Общемировой объем товаров, перевозимых на дальние расстояния, составлял в 1790 году, по некоторым подсчетам, около миллиона тонн в год. К 1840-му он достиг двадцати миллионов тонн[110]. На подавляющем большинстве многочисленных новых морских маршрутов царили англофоны. Британский торговый флот был крупнейшим в мире на протяжении всего XIX века, а флот США занимал второе место, вплоть до Гражданской войны[111].

Новые транспортные артерии пересекли не только океаны, но и огромные пространства суши — и тоже благодаря как промышленным, так и непромышленным технологиям. Превращение простой тропы даже в самую скромную дорогу позволяет заменить воловью упряжку на более эффективных животных — лошадей. Превращение скромной дороги в хорошую позволяет наполовину сократить время в пути для пассажирских экипажей и вдвое тяжелее нагрузить повозки[112]. «Мания платных дорог» (turnpike mania), в ходе которой очень быстро было построено множество хороших магистралей, охватила Соединенные Штаты в начале XIX века. В 1800–1830 годах американцы потратили на это 24,5 миллиона долларов — все дорожное строительство предшествующей эпохи казалось теперь совершенно мизерным[113]. Британские «запады» также не жалели денег на дороги и мосты: в одной только австралийской Виктории на это в 1851–1861 годах было потрачено 4,8 миллионов фунтов[114].

И все же первенство с точки зрения объемов транспортировки сохраняла за собой вода. В 1825 году знаменитый канал Эри в штате Нью-Йорк связал Атлантику с Великими озерами. Канал Эри прославился как русло, по которому текли на побережье товары с новых территорий на Западе, но в течение первых семнадцати лет своего существования поток направлялся в обратную сторону: через канал текли на Запад непрерывно поступающие партии товаров и людей[115]. Многочисленные канадские каналы выполняли ту же функцию. В результате восток Северной Америки был опутан плотной сетью водных путей. Именно прогресс в области водного транспорта — не в меньшей степени, что и старый добрый фургон переселенцев, — открыл ворота американского Среднего Запада.

Многочисленные острова и изрезанная береговая линия юго-восточной Австралии и Новой Зеландии делали каботажный морской транспорт не менее важным, чем дальнемагистральный. Главной дорогой по умолчанию были прибрежные воды.

Забытое влияние этой «непромышленной революции» простирается еще дальше, за пределы 1815–1840-х годов. Древесину на неудержимо развивающемся фронтире сплавляли по рекам в виде гигантских плотов, площадь которых достигала двенадцати акров (0,8 га), и при помощи огромных бревенчатых плотин, которые накапливали энергию воды, чтобы она была способна протолкнуть по реке 10 000 стволов за раз. Мы уже знаем, что лошади во многом были движущей силой бума на фронтире, и они тоже, как позднее машины, становились все лучше и их было все больше. В результате направленной селекции американские тяжеловозы к 1890 году стали на 50 % крупнее, чем были в 1860-м[116].

Сопоставимые улучшения стали происходить, примерно начиная с 1815 года, и в массовом перемещении информации и денег. С 1820-х годов по обе стороны Атлантики, по обе стороны Аппалачей и в Австралии как грибы начали расти банки[117]. Произошли большие изменения в практике кредитования:

В то время как старые, более консервативные банки ограничивались выдачей краткосрочных ссуд на конкретное коммерческое предприятие… более молодые банки давали краткосрочные ссуды под долгосрочные инвестиции с расчетом, что последние будут не раз обновляться[118].

Объем британских капиталовложений за рубежом увеличивался стремительно, равно как и инвестиции американского Северо-Востока на американском Западе. Первую массовую «миграцию» денег можно датировать 1816 годом. По некоторым подсчетам, за этот один-единственный год общий объем британских зарубежных инвестиций вырос на 150 %[119].

С 1775 по 1815 год американский фронтир на Западе лишь нерегулярно подпитывался британскими мигрантами, товарами и деньгами. Все изменилось после 1815-го, когда произошел редко упоминаемый, но очень важный сдвиг в степени доступности информации. По обеим сторонам Атлантики распространялись идеи всеобщей грамотности, почтовые услуги, а печать начала стремительно развиваться и дешеветь — в данном случае некоторую помощь оказали промышленные технологии[120]. Из 3168 газет, выходивших во всем мире в 1828 году, около половины были на английском языке[121]. Средний тираж газет на душу населения в США вырос с одного экземпляра в 1790 году до одиннадцати в 1840-м[122]. В 1810 году на Британских островах печаталось около 21 миллиона экземпляров газет в год, примерно столько же — в Соединенных Штатах. К 1821 году эти показатели составляли 56 и 80 миллионов соответственно[123]. В 1840 году в Великобритании было в два с половиной раза больше почтовых отделений, чем во Франции, а в США — в пять раз больше[124].

Проверенная временем классификация технологий Льюиса Мамфорда позволяет рассмотреть в нужном контексте эти перемены, как непромышленные, так и промышленные. Мамфорд постулирует три последовательных этапа развития технологий современности: эотехника XVIII века — вода, ветер, дерево и рабочие животные; палеотехника XIX столетия — пар, уголь, железо и железные дороги; и, наконец, неотехнический XX век — нефть, сталь, электричество и автомобили[125]. По-видимому, следует предположить, что каждый новый этап развития вытесняет технологии предыдущего, и действительно, в XX веке неотехника в значительной степени вытеснила палеотехнику. Однако последняя столетием раньше вовсе не вытеснила эотехнические технологии: вместо этого они процветали бок о бок, взаимодействовали, и наиболее активно — как раз на фронтире. Именно там изобилие земли, дерева, воды, ветра и рабочих животных создало условия для непромышленной революции, которая шла параллельно с индустриальной. Использование преимуществ сразу двух технологических стадий, эотехнической и палеотехнической, вдвое увеличило эффективность каждой из них.

Этот эотехнический и «англопервичный» рост объема транспортировок сопровождался серьезными переменами в общественном отношении к эмиграции, и этим переменам способствовал настоящий расцвет печатных изданий. Примерно до 1800 года большая часть англофонов по обе стороны Атлантики считала миграцию на дальние расстояния последним средством отчаявшихся. Подобная позиция хорошо документирована для Британии, и, согласно наиболее распространенной точке зрения, она изменилась лишь приблизительно в 1830 году в результате «революции в колониальном мышлении», которую предпринял известный проповедник освоения новых земель Эдвард Гиббон Уэйкфилд.

Учитывая, насколько плотно образ пионера на фронтире ассоциируется с американским архетипом, удивительно, что негативное отношение к переселению на дальние расстояния было также весьма распространено и в Соединенных Штатах. Американские официальные лица в 1780–1790-х годах неоднократно отзывались о первых мигрантах на Запад как о «полудикарях», «беззаконных бандитах и авантюристах»[126], «бандитах, чьи действия позорят человеческую природу». Или вот еще:

Самые отъявленные, злобные, вероломные грабители, конокрады и негодяи на континенте… Подлейшие и отвратительнейшие преступники[127].

Запад считался на Востоке «огромной выгребной ямой для отбросов атлантических штатов». Даже в 1820-х годах кое-кто утверждал, что «народы атлантических штатов еще не оправились от ужаса», который вселяет само слово «житель глубинки» (backwoodsman)[128]. Даже по прошествии довольно значительной части XIX века «опасения жителей Востока по поводу того, что поселенцы на Западе деградируют до состояния полной примитивности», оставались

достаточно сильными, чтобы стимулировать устройство миссий, организацию Общества Библии и трактатов, а также другие попытки вернуть мигрантов к благопристойной христианской жизни[129].

Однако отрицательный образ «жителя глубинки» превратился в положительный не стараниями одного только Уэйкфилда и не в 1830 году, а в ходе гораздо более масштабного трансатлантического идеологического переворота, случившегося примерно в 1815-м. В семиотическом плане этот переворот был ознаменован частичной заменой слова «эмигрант» на термины с более положительными коннотациями. По словам Дэвида Хэкетта Фишера и Джеймса Келли,

до 1790-го американцы думали о себе как об эмигрантах, а не иммигрантах. Слово «иммигрант» — американизм, изобретенный, вероятно, в том же году. В широкое употребление он вошел в 1820-м. В 1810-х годах возникли и другие подобные термины. Слово «пионер» (pioneer) в том смысле, какой вкладывал в него Запад («первопроходец»), впервые было использовано в 1817 году; такие слова, как mover («переселенец», 1810), moving wagons («переселенческие фургоны», 1817), relocate («переселяться, переезжать на новое место», 1814) и даже употребление глагола to move («двигаться») в его нынешнем миграционном смысле датируются тем же периодом… Это в самом деле была радикальная трансформация… новый язык миграции[130].

Но Фишер и Келли забывают отметить, что это явление не было исключительно американским и что основной его манифестацией было именно слово «поселенец» (settler), а не «иммигрант» или «пионер». В Британии это слово использовалось в его современном значении как минимум уже в XVII веке, но лишь эпизодически. К началу XIX столетия оно имело коннотации, указывающие на более высокий статус, чем просто «эмигрант». Поселенцев отличали от «странников» (sojourners), рабов или осужденных ссыльных, а первоначально — даже от свободных эмигрантов из низших классов. В Австралии «поселенцы» были людьми состоятельными и в 1820-е годы считались

истинными колонистами, и их не следовало путать с простыми разнорабочими-«иммигрантами»… хотя в конце концов всех иммигрантов в Австралии стали называть поселенцами (settlers)[131].

Соперничество слов «поселенец» (settler) и «эмигрант» (emigrant) можно проследить по снабженным функцией поиска электронным архивам различных газет, таких как, например, The Times. Конечно, это была газета элиты. И все же она стремилась оперировать языком понятий более широкой аудитории и говорить на языке тогдашнего публичного дискурса. До 1810-го слово settler использовалось в газете очень редко, но постепенно оно стало употребляться всего в два раза реже, чем слово emigrant, а в конце концов — лишь на треть реже. Журнал Blackwood’s Edinburgh, все номера которого с 1843 по 1863 год полностью доступны для поиска, в этот период использует слова emigrant и settler одинаково часто (124 и 126 случаев использования соответственно)[132].

Судя по всему, для американских газет до 1851 года не существует такого же подробного и полного электронного архива, какой есть у «Таймс», поэтому изменения частотности слова во времени не так легко отследить. Однако в 1811–1820 годах выходившая на севере штата Нью-Йорк газета Plattsburgh Republican использовала слово settler в два с половиной раза чаще, чем emigrant[133]. Огромная база данных Making of America, которая содержит 9612 книг и 2457 подшивок журналов, опубликованных в Соединенных Штатах на протяжении всего XIX века, выдает около 40 000 случаев использования слова settlers, 18 500 — emigrants и лишь 7000 — immigrants.

Такой дрейф в сторону слова settler далеко не в первую очередь объясняется идеями национализма. Британские националисты убеждали потенциальных эмигрантов ехать в британские колонии, а не в Соединенные Штаты, но без особого успеха: Соединенные Штаты оставались основной целью британских иммигрантов (не говоря уже об ирландцах) в течение большей части XIX века. Американцы вернули долг в 1810-х и 1900-х годах, массово эмигрируя в Канаду. Слово «поселенец» в большей степени ассоциировалось со статусом фактического жителя метрополии, полноправного гражданина сообщества развитых стран. Но общий язык и представления об общем расовом происхождении явно помогали британским и американским «невидимым иммигрантам» вливаться в общества друг друга, «почти не вызывая кругов на воде»[134]. В какой-то степени потоки миграции в двух англоязычных сообществах взаимодополняли друг друга.

Аргентина и Сибирь также извлекли пользу из непромышленной эотехнической революции, но, поскольку бум там случился поздно, промышленные технологии в виде парового транспорта сыграли более важную роль в стимулировании подъема. Произошел ли в умах этих обществ подобный «переворот навстречу поселенцам»? В случае Аргентины ситуация неоднозначна. В 1890–1914 годах 1,25 миллиона испанцев мигрировали в Аргентину, из них 37 % впоследствии вернулись домой. Поначалу Аргентина на удивление враждебно отнеслась к этим иммигрантам, большинство из которых были уроженцами Галисии, а не Андалусии, родины первых аргентинских колонистов. Но с начала 1880-х аргентинцы, по крайней мере на словах, стали понемногу признавать в испанцах родню, и темпы испанской иммиграции выросли, подготавливая почву для переворота в общественном сознании.

С другой стороны, в тот же период в Аргентину прибыли полтора миллиона итальянцев, из которых 55 % впоследствии вернулись обратно. Ни испанские, ни итальянские иммигранты не приняли аргентинского гражданства: «Только 2 % всех иммигрантов в период с 1870 по 1920 годы натурализовались»[135]. Это предполагает менталитет скорее странников, нежели поселенцев.

Признаки переворота в общественном отношении к Сибири значительно более различимы. На протяжении большей части XIX века в ней видели «край вечных бурь и снега… сырые, бесплодные земли, усеянные мрачными каторжными шахтами»[136]. В 1880 году неопределенная политика правительства по отношению к заселению Сибири сменилась последовательной поддержкой. Государство поддерживало выпуск огромного объема литературы для переселенцев, адресованной крестьянам европейской части России, в среде которых в это время резко рос уровень грамотности. В Сибирь хлынули частные торговцы, число которых к 1897 году достигло восьми тысяч человек[137]. Теперь крестьянский фольклор рисовал Сибирь как

край утопической свободы («воли») и изобилия («приволья»), где крестьяне могли освободиться от оков мира господ и от бедности и жить так, как должно.

Сходство с англоязычными фольклорными образами, появившимися ранее в этом же столетии, поразительно — вплоть до акцента на изобилие природных ресурсов. Сибирская земля была настолько плодородна, что пшеница вырастала «выше человеческой головы», а ягоды — «столь многочисленны… что привяжи ведро к шее пасущейся коровы, и оно наполнится само по себе»[138]. Точно так же, как жители американского Запада считали себя американцами более высокой пробы, а обитатели доминионов называли себя улучшенной версией британцев, сибиряки полагали себя не просто русскими, но наилучшими русскими. Их считали более здоровыми, крепкими, самостоятельными и справедливыми, чем их «городских» соплеменников. Где-то мы уже это слышали…

«Поселенческий переворот» был частью более обширного идеологического сдвига в англоязычных странах XIX века, но на его обсуждение у нас едва ли хватит места. Историки протестантизма говорят о произошедшем примерно в это же время повороте от кальвинистской идеи предопределенности Спасения к арминианской концепции условного предопределения (то есть самоопределения человека в вере). В тот же период по обе стороны Атлантики начался рост популярности методистской церкви, и именно методисты часто возглавляли экспедиции англоязычных эмигрантов. Что касается секулярных идеологий, то в эту эпоху представление о том, что прогресс конечен и что даже самые большие империи неизбежно погибают, сменяется идеей бесконечного прогресса, согласно которой никакой необходимости в конечном крушении нет. Отдельный человек перестал воспринимать общественные перемены как нечто редкое и по большей степени нежелательное, но стал относиться к ним как к чему-то привычному и часто привлекательному. Эта же эпоха засвидетельствовала возрождение религиозности, распространение идей социализма и расизма, а также «сеттлеризма» (settlerism) — героизации и романтизации покорения дальних рубежей. Избавившись от стигматизации, эмиграция стала более популярной, а заодно и легче осуществимой: как раз в это время появляются массовые перевозки, которые облегчает спокойная геополитическая ситуация 1808–1815 годов и стимулирует развитие индустриальных технологий. Миллионы представителей других европейских и азиатских народов тоже пустились в путь в XIX веке, но сделали это позже и мигрировали не так последовательно и постоянно, как англоговорящие «сеттлеры»; кроме того, они часто эмигрировали в регионы, чуждые им в культурном плане. Аргентина и Сибирь демонстрируют, что новому фронтиру не обязательно было говорить по-английски, однако до 1870 года это явно было не лишним.

И рост объема дальних перевозок, и переворот в сознании были частью как местного, так и глобального процесса. Начало серьезных сдвигов в технологии массовой транспортировки грузов и людей относится примерно к 1815 году, но в этом процессе был ряд небольших пиков, каждый из которых способствовал притоку людей, информации или денег на конкретные рубежи в конкретные периоды, и это стимулировало возникновение бума. Примеры таких пиков — завершение строительства канала Эри в 1825 году и открытие первого банка на острове Тасмания (примерно в то же время). «Поселенческий переворот» в сознании также имел и общественные, и частные черты. Этот переворот включал и общее улучшение отношения к эмиграции, и превращение фронтира в воображении потенциальных мигрантов и инвесторов из ада в рай на земле, что само по себе уже было важным стимулом к тому, чтобы сняться с места. Суровый, непривычный климат, засилье каторжников в Австралии и Сибири; зловещая слава каннибалов Новой Зеландии; «Великая американская пустыня» американского Запада; скованные морозом равнины западной Канады; и, наконец, дикие аргентинские пампасы, кишащие беспощадными индейскими всадниками с острыми копьями, — все это с помощью идеологических механизмов вдруг слилось в общий образ земли обетованной. Взрывное развитие фронтиров XIX века стало результатом союза идеологии и технологий.

Джеймс Белич

Отдельные части этой главы уже появлялись в несколько иной форме в книге Джеймса Белича «Replenishing the Earth: The Settler Revolution and the Rise of the Anglo-World», опубликованной издательством Оксфордского университета в 2009 году, и используются здесь с разрешения «Оксфорд юниверсити пресс».

3. Политика, банки и экономическое развитие: о чем говорят особенности финансовых систем Нового Света

Основная мысль этого эссе весьма проста: историки, политологи и экономисты могут предложить друг другу гораздо больше, чем они обычно думают. Чтобы показать, каким образом открытия экономистов и политологов обогащают историческую науку, а прозрения историков подпитывают экономику и политологию, я в данной статье сосредоточусь на теме, которая не просто представляет интерес для всех трех дисциплин, но может внести очевидный практический вклад в дело общественного благополучия. Иными словами, речь пойдет о том, при каких условиях общества могут создать банковские системы, обеспечивающие доступ к кредиту для широких слоев населения.

Экономисты и политологи уже давно пытаются понять, почему некоторые страны располагают мощными банковскими системами, которые свободно распределяют кредитные средства и тем самым стимулируют быстрый рост, в то время как в других государствах банков почти вовсе нет, и это сдерживает рост и ограничивает социальную мобильность[139]. Некоторые сравнительные показатели позволяют ощутить, насколько разительны отличия между такими странами: в 2005 году в Японии частные банки выдали компаниям и физическим лицам кредитов на сумму, эквивалентную 98 % валового внутреннего продукта (ВВП). В Испании этот показатель составил 131 %, в Соединенном Королевстве — 157 %; однако объем кредитов, выданных частными банками в том же году в Мексике, равнялся 15 % ВВП, в Камбодже — 8 %, а в Сьерра-Леоне — всего 4 % ВВП[140].

Экономисты и политологи предлагают самые разнообразные объяснения подобной неравномерности, но в последнее время наиболее популярны те из них, которые фокусируются на различиях в степени укорененности демократической формы правления в этих странах: бо́льшая демократичность коррелирует с легкостью получения лицензии (чартера) на банковскую деятельность и меньшим количеством нормативных ограничений[141]. Однако не до конца понятно, какими именно механизмами обусловлена такая корреляция: почему все-таки демократии и автократии по-разному относятся к банкам?

Эконометрический анализ сам по себе лишь до известного предела способен помочь в понимании причинно-следственных связей — и область изучения политических институтов и банков не является исключением из этого общего правила. Более полное понимание этих механизмов требует подробного рассмотрения того, как банковские системы развивались в конкретных странах с разными политическими условиями; иными словами, на вопросы сравнительного характера, поставленные политологами и экономистами, можно ответить с использованием исторических свидетельств и нарративных методов.

Но не всякий исторический пример подойдет. Поскольку мы хотим выяснить, как именно различия в политическом строе повлияли на особенности государственного регулирования банков (и как это регулирование, в свою очередь, повлияло на размер и структуру банковских систем), нам нужно подобрать примеры таким образом, чтобы они показывали эволюцию политического устройства страны. При этом в каждом случае надо учитывать уровень развития банков к началу рассматриваемого периода.

Итак, в этой статье рассматривается естественный эксперимент, представленный процессом развития банкинга в трех экономических системах Нового Света — Соединенных Штатах, Бразилии и Мексике — на всем протяжении XIX столетия, приблизительно от обретения этим странами независимости и до Первой мировой войны. Ни в одной из этих трех стран в тот момент, когда они начали свое существование в качестве независимых государств, не было ни единого чартерного (то есть лицензированного) банка, поскольку господствовавшие над этими странами колониальные державы не разрешали их создавать. Все три страны получили независимость с разницей в несколько десятилетий одна от другой, и всем трем новым правительствам для финансирования собственной деятельности потребовались банки.

Давайте сразу ясно скажем, что, как мы предполагаем, смогут рассказать нам эти сравнения и чего не смогут. Мы не будем пытаться доказать, что единственное, чем Соединенные Штаты, Бразилия и Мексика отличались друг от друга, было их политическое устройство, — это совершенно бессмысленно. Да? Соединенные Штаты были гораздо богаче, и доходы их населения были распределены более равномерно, чем в Бразилии или Мексике, — и эти различия определяли разницу в спросе на кредиты, а следовательно, количество и размер банков. Суть эксперимента, который мы проводим, заключается в сравнении каждой из этих стран с ней самой — но на разных этапах длительного временно́го периода. США были основаны как федеративная республика, но избирательное право там первоначально было ограничено. Со временем не только увеличилось число людей, имеющих право голоса, но также резко возросло число штатов, входивших в федерацию. Бразилия изначально была конституционной монархией, но превратилась в федеративную республику, где право голоса находилось под жестким контролем. Мексика вначале представляла собой централизованную монархию, но та быстро распалась, и в стране на несколько десятилетий воцарилась анархия. В конце XIX века Мексика наконец пришла к политической стабильности, но произошло это лишь ценой установления долговременной диктатуры.

Давайте также четко обозначим, какие аргументы мы выдвинем в этой статье. Развитие банковской системы, способной выдавать кредиты широким слоям населения, — не результат заботы политической элиты об обществе. Во всех трех рассматриваемых случаях элиты были мотивированы в первую очередь необходимостью создать стабильные источники государственного дохода — и поэтому центральные правительства всех трех стран пытались, в разное время, ограничить количество частных банков.

Развитая банковская система возникает также и не потому, что политическая элита вынуждена делиться властью с банкирами: банкиры и политики могут создавать коалиции, которые гарантируют банкирам защищенный рынок и монопольную прибыль, а политикам — стабильный источник государственных доходов. Иными словами, разветвленная банковская система — то есть такая, которая финансирует проекты исходя из того, предлагают ли они норму прибыли, превышающую стоимость капитала (с учетом рисков), — развивается в результате уникального стечения политических условий. А эти условия ассоциируются с политическими институтами, которые одновременно ограничивают полномочия и свободу действий чиновников, предоставляют заемщикам избирательное право и обеспечивают владельцев финансовых активов возможностью наложить вето на поползновения избирателей перераспределить эти активы. Но даже в такой ситуации нет никакой гарантии, что не возникнет коалиция, которая начнет работать против владельцев банков. Если коротко, банковские системы похожи на нежные тепличные растения.

Наконец, давайте ясно скажем, что мы относимся с осторожностью к нашему эксперименту. Более законченный эксперимент, чем тот, что мы представляем здесь, потребовал бы исторического анализа не трех, а гораздо большего количества примеров. Однако изучение истории не относится к тем предприятиям, где отдача возрастает с течением времени: чем больше случаев анализирует историк, тем меньше вероятность, что ему (или ей) удастся детально разобраться в особенностях каждого конкретного случая. Так что эту статью следует рассматривать не как заключительное слово по теме, а как приглашение историков и исторически мыслящих экономистов и политологов к дальнейшим исследованиям.

Ключевая роль, которую политические институты играют в развитии банковских систем, пожалуй, нигде не проявляется более очевидно, чем в Соединенных Штатах Америки XIX века. Политические институты Америки породили банковскую систему, подобной которой в мире до сих пор не существовало: банковская система США была огромна (и в самом деле, она намного превосходила размерами британскую, которая, как правило, считается финансовым центром тяжести XIX столетия) и состояла из десятков тысяч мелких банков, которым было запрещено открывать филиалы. Столь же примечательно, что на протяжении большей части интересующего нас периода банковская система США не регулировалась каким-либо квазицентральным банком, который выполнял бы функцию фискального агента правительства. Более того, Соединенные Штаты были необычны именно тем, что сначала создали этот квазицентробанк, а затем отозвали у него лицензию. На протяжении большей части XIX века американская банковская система регулировала сама себя или регулировалась правительствами штатов[142].

Специфическую историю развития банковской системы Соединенных Штатов определяли политические институты, зафиксированные в Конституции 1789 года. С одной стороны, эти институты ограничивали власть и свободу действий государственных чиновников при помощи двухпалатного законодательного органа, непрямых выборов президента, который имел право наложить вето на принятый парламентом закон, и системы федерализма, делегировавшей широкие полномочия правительствам штатов. С другой стороны, эти же институты ограничивали доступ к политической власти для рядовых граждан, поскольку предусматривали непрямые выборы и президента, и Сената. Еще сильнее ограничивали влияние общественности законы штатов, в соответствии с которыми правом голоса обладали исключительно собственники, владельцы недвижимости. Сами по себе эти институты отражали интересы групп, доминировавших в американской политике в первые десятилетия после обретения независимости. Федерализм отражал тот факт, что колонии в свое время сформировались как тринадцать независимых единиц, в каждой из которых было свое колониальное правительство. Непрямые выборы и имущественный ценз для избирателей показывают, насколько серьезно федералистская политическая элита относилась к опасности того, что какой-нибудь популист решит сыграть на идеях о перераспределении собственности, которые всегда бродили в простом народе[143].

Этот набор политических институтов — центральное правительство, чьи власть и полномочия были урезаны, плюс ограничения избирательного права — привел к тому, что изначальная организация банковской системы Америки разительно отличалась от сегодняшней. Федеральное правительство, недолго думая, выдало чартер (лицензию) монопольному банку — основанному в 1791 году Банку Соединенных Штатов (Bank of the United States, BUS). Это был коммерческий банк, владели и управляли которым богатые финансисты из числа федералистов. Он вполне мог принимать вклады от частных лиц и выдавать им кредиты, а также играл роль фискального агента федерального правительства. Федеральное правительство получило 20 % капитала BUS, ничего не заплатив за эту долю: вместо этого оно получило в банке кредит, а затем погасило его с помощью потока дивидендов, полученных в качестве акционера. Взамен BUS получил несколько ценных привилегий: право ограниченной ответственности для своих акционеров; право хранить золотой монетный запас (specie balance) федерального правительства; право взимать с федерального правительства проценты по кредитам банка (банкнотам, выпущенным банком для покрытия федеральных расходов); и право открывать филиалы по всей стране.

Если бы американские политические институты предоставили федеральному правительству исключительное право выдавать банковские лицензии (чартеры), то BUS мог бы сохранять монополию очень долго — может быть, так же долго, как Банк Англии, который с 1694 по 1825 год был единственным в королевстве акционерным банком с ограниченной ответственностью. Однако политические институты Америки препятствовали такому развитию событий. Конституция предусматривала, что любыми полномочиями, не делегированными прямо и определенно исключительно федеральному правительству, могут быть наделены и отдельные штаты. В соответствии с Конституцией штаты потеряли право облагать налогами импорт и экспорт, а также выпускать бумажные деньги. Обе эти привилегии были закреплены за федеральным правительством, и в обмен на это оно приняло на себя внушительные долги, которые накопились у штатов в эпоху «Статей Конфедерации»[144]. Лишившись привычных способов финансирования, штаты начали искать альтернативные источники дохода. Конституция ничего не говорила о праве штатов выдавать чартеры эмиссионным банкам, чьи банкноты могли бы затем циркулировать в качестве платежного средства. Так что у штатов появился стимул активно продавать чартеры, чтобы пополнить свою казну, а также приобретать акции этих же банков. На самом деле правительства практически всех штатов в начале XIX века держали крупные пакеты банковских акций. Примерно в 1810–1830 годах банковские дивиденды и налоги часто составляли до одной трети общего объема дохода штата.

Так же как у федерального правительства был стимул для поддержания федеральной монополии (BUS), у правительств штатов были все причины ограничивать рост банковской системы в пределах своих границ. Конкуренция со стороны новых банков могла уничтожить монопольные ставки, выработанные действующими банками, тем самым уменьшив поток прибыли в бюджете штата. Более того, уже существующие банки часто предлагали законодательным органам штатов «бонусы» в обмен на невыдачу лицензий потенциальным конкурентам[145][146]. Поэтому самой яркой характеристикой банковской системы раннереспубликанских Соединенных Штатов была именно раздробленность на отдельные локальные монополии. В 1800 году в каждом из четырех крупнейших городах США — Бостоне, Филадельфии, Нью-Йорке и Балтиморе — действовало лишь по два банка. На более мелких рынках банк чаще всего имелся только один, если вообще имелся. В том же самом 1800 году во всей стране насчитывалось всего 28 банков (с общим капиталом всего в 17,4 миллиона долларов). Стоит отметить, что эти банки кредитовали не всех желающих: имела место дискриминация по признаку профессии, социального положения и принадлежности к той или иной политической партии[147].

Система, состоявшая из одного национального банка и сегментированных монополий в отдельных штатах, из-за особенностей американского политического устройства была нестабильна. Одним из наиболее серьезных источников трений были противоречия в интересах федерального правительства и администраций штатов. Банкиры, чьи чартеры были выданы штатами, а вместе с ними и правительства этих штатов, выступали против BUS с самого момента его открытия в 1791 году. Причина их оппозиции была проста: филиалы BUS подрывали монополию локальных банков на местах. После того как партия федералистов потеряла власть, эти же местные банкиры стали создавать политические коалиции с джефферсоновцами — идеологическими противниками чартерных корпораций и «аристократических» банков. Некоторые штаты даже пытались (безуспешно) обложить банкноты BUS налогом, чтобы оградить собственные банки от конкуренции со стороны федеральной монополии. Неудивительно, что, когда в 1811 году чартер BUS истек, Конгресс — члены которого представляли интересы штатов — не стал его продлевать[148].

Однако англо-американская война 1812 года показала, как важно иметь банк, который мог бы выступить в качестве финансового агента федерального правительства, и потому в 1816 году был выдан новый чартер (на создание Второго банка Соединенных Штатов, Second Bank of the United States). Второй банк Соединенных Штатов был основан на тех же принципах, что и первый, и в конце концов его постигла та же участь: президент Эндрю Джексон успешно наложил вето на продление лицензии банка, вынудив его закрыться в 1836 году. На самом деле это закрытие стало результатом действий очень необычной политической коалиции: чартерные банкиры из отдельных штатов объединились с популистами, которые вообще выступали против банков любого сорта[149].

Изменения в политическом устройстве Америки — в особенности увеличение числа штатов в ходе расширения страны на запад в сочетании с либерализацией избирательного законодательства — породили новый источник трений: расширение фронтира привело к соперничеству между штатами за деловую активность и приток населения. Поэтому администрации штатов спешили строить каналы, которые должны были направлять коммерческую активность внутрь штата. Однако эти администрации, как правило, не могли финансировать общественные проекты из собственных скудных налоговых поступлений. Одним из способов решения этой проблемы стал выпуск облигаций (что вызвало волну дефолтов по долговым обязательствам), а другой заключался в обложении вновь выдаваемых банковских чартеров «чартерным бонусом». Новые банки выплачивали бонусы штату, и это стимулировало последний пересмотреть монопольные соглашения, заключенные когда-то с уже существующими финансовыми организациями[150].

Соперничество за капитал и рабочую силу также побуждало штаты распространять избирательное право на все более широкие слои населения, что подрывало коалиции, поддерживавшие ограничения количества новых банковских лицензий. Новые штаты, страстно желая привлечь население, отменяли или снижали требования к избирателям, что со временем вынудило самые старые тринадцать штатов столь же решительно расправиться у себя с ограничениями на право голоса. К середине 1820-х годов имущественный ценз был либо вовсе отменен, либо снижен до минимума практически во всех первых штатах[151]. Расширение избирательного права, в свою очередь, позволило гражданам влиять на законодательные органы, голосуя за политиков, готовых отказаться от ограничений на лицензирование банков.

Вследствие политической конкуренции внутри и между штатами у местных законодательных органов оставалось все меньше причин ограничивать количество выдаваемых чартеров. Массачусетс начал увеличивать его уже в 1812 году, отказавшись от своей стратегии использования акций банков в качестве источника доходов штата и вместо этого введя налог на банковский капитал. Пенсильвания последовала примеру Массачусетса и приняла в 1814 году Сводный закон о банках, несмотря на возражения губернатора штата. Принятие этого закона ознаменовало конец уютной филадельфийской олигополии, которая до той поры доминировала в банковской отрасли Пенсильвании. Род-Айленд также последовал за Массачусетсом: в 1826 году штат продал свои банковские акции, увеличил количество выдаваемых чартеров и начал облагать банковский капитал налогом — в качестве альтернативы доходу, который он раньше получал от дивидендов. Вскоре Род-Айленд стал лидером среди американских штатов по количеству банков на душу населения.

Хотя не все штаты адаптировались к новым условиям с одинаковой скоростью — Юг сильно отставал от Северо-Востока, — банковская система США росла необыкновенно быстрыми темпами. В 1820 году в стране насчитывалось 327 функционирующих банков с общим капиталом в 160 миллионов долларов — примерно в три и в четыре раза (соответственно) больше, чем в 1810-м. К 1835 году было открыто уже 584 банка с общим капиталом в 308 миллионов долларов — почти двукратное увеличение всего за полтора десятка лет. К этому моменту в крупных городах часто действовали десять или более банков, а в более мелких — не меньше двух или трех[152]. В 1825 году банковский капитал Соединенных Штатов примерно в 2,4 раза превосходил капитал Англии — которая, как обычно считается, была в XIX веке мировым финансовым лидером, — хотя численность населения США была ниже[153]. Вместе с увеличением плотности банковской сети также выросла и конкуренция между банками, причем настолько, что они начали кредитовать все более широкие слои заемщиков. В результате банки, в частности в среднеатлантических штатах, стали выдавать множество ссуд торговцам, ремесленникам и фермерам[154].

К концу 1830-х годов фактическая финансовая политика Северо-Востока, в соответствии с которой удовлетворялись практически все запросы на новые банковские лицензии, была юридически закреплена в ряде законов, известных в целом как «свободная банковская деятельность» (free banking). Теперь для получения чартера не требовалось одобрение администрации штата. Правила изменились: теперь любой гражданин мог открыть банк при условии, что он регистрировался у контролера штата и размещал у него облигации федерального или местного казначейства в качестве гарантии эмиссии банкнот. Читатели могут задать вопрос: каким образом такая система «свободного входа» в банковскую систему могла сосуществовать с фискальными нуждами местных органов власти? Ответ следующий: в условиях свободного банкинга все эмитированные банкноты должны были быть на 100 % обеспечены первоклассными ценными бумагами, переданными на хранение контролеру денежного обращения штата. В сущности, свободные банки были вынуждены предоставлять администрации штата заем в обмен на право заниматься своей деятельностью.

Первым штатом, который де-юре перешел на свободный банкинг, был Нью-Йорк — это случилось в 1838 году и, без сомнения, стало результатом изменений в политическом устройстве штата. С 1810-х до конца 1830-х годов выдачу чартеров в штате Нью-Йорк контролировало так называемое Регентство Олбани (Albany Regency) — неформальное политическое объединение во главе с Мартином Ван Бюреном. Банковские чартеры выдавались только друзьям Регентства, за что законодатели получали различные взятки, например возможность подписаться на первичное публичное размещение акций банка по номиналу, даже если акции изначально торговались со значительной наценкой[155]. Монополия Регентства на выдачу чартеров подошла к концу в 1826 году, когда правительству штата пришлось изменить систему голосования, наконец распространив право голоса на всех мужчин. В течение всего лишь одного десятилетия Регентство утратило контроль над законодательной властью штата, и в 1837 году имевшая теперь большинство партия вигов приняла первый в Америке закон о свободной банковской деятельности. К 1841 году жители штата Нью-Йорк основали 43 свободных банка с общим капиталом в 10,7 миллионов долларов. К 1849-му число свободных банков выросло до 111 (а их совокупный капитал — до 16,8 миллионов). К 1859-му свободных банков насчитывалось уже 274, а совокупный капитал составлял 100,6 миллиона[156]. Вскоре примеру штата Нью-Йорк последовали и другие. К началу 1860-х годов двадцать один штат принял один из вариантов нью-йоркского закона, сделав банковское дело гораздо более популярным и увеличив конкуренцию[157].

Однако свободный банкинг не устранил все сложности, связанные с количеством финансовых организаций. В большинстве штатов закон о свободной банковской деятельности не подразумевал выдачи лицензии филиалам. Практически все банки в Соединенных Штатах XIX века, за исключением некоторых южных штатов, имели лишь одно отделение. Такое необычное устройство банковской системы стало результатом еще одной неожиданной политической коалиции: популисты, которые опасались возникновения банковских монополий в штатах, заключили союз с банкирами, которые как раз хотели построить такие локальные монополии.

С точки зрения федерального правительства, у права штатов самостоятельно выдавать лицензии на банковскую деятельность имелся один существенный недостаток: это право лишало федеральное правительство важного источника доходов. Данная проблема стала особенно острой во время Гражданской войны, когда расходы федерального правительства взлетели до небес. Поэтому в 1863, 1864 и 1865 годах были приняты федеральные законы, нацеленные на ликвидацию местных финансовых организаций и замену их системой национальных банков, которые могли бы финансировать военные усилия правительства. Банки, имевшие федеральный чартер, вынуждены были вложить треть своего капитала в федеральные правительственные бонды, которые затем депонировались у федерального контролера денежного обращения в качестве обеспечения эмиссии банкнот. Иными словами, банкам приходилось давать федеральному правительству заем в обмен на право эмиссии. В стремлении максимизировать этот кредит был принят Закон о национальных банках, который сделал предоставление лицензии формальной процедурой: если были соблюдены минимальные требования по размеру основного и резервного капитала, чартер выдавался в любом случае. Так выглядел свободный банкинг в национальном масштабе.

Федеральное правительство не могло ни отобрать у штатов права выдавать чартеры, ни запретить банкам с чартерами, выданными штатом, эмитировать банкноты. Что оно, однако, могло сделать, так это обложить банкноты десятипроцентным налогом — а затем освободить от него банки с новыми, федеральными лицензиями, тем самым вынудив и остальные банки получать последние. В краткосрочной перспективе реакция частных банков была такой, как и ожидало федеральное правительство: число лицензий, выданных штатами, сократилось с 1579 в 1860 году до 349 в 1865-м. Количество же федеральных банков резко выросло: с нуля в 1860-м до 1294 в 1865 году. И оно продолжило расти, достигнув 7518 к 1914-му — в этом году активы банков составили 11,5 миллиарда долларов[158].

Однако в долгосрочной перспективе особенности политических институтов США помешали устремлениям федерального правительства создать единую, лицензированную на федеральном уровне банковскую систему. Кроме того, эти особенности привели к тому, что барьеры для входа в банковский бизнес, предусмотренные законодательством о национальных банках, практически не работали. Федеральное правительство фактически национализировало право эмиссии бумажных денег путем введения в 1865 году десятипроцентного налога на банкноты, выпущенные местными банками. Однако о чеках, выписанных на счет в местном банке, в этом законе ничего не говорилось. Поэтому местные банки теперь все более активно принимали депозиты, и чеки, выписанные на эти депозитные счета, становились все более распространенным средством расчета в деловых операциях[159]. В результате в период с 1865 по 1914 год банки с местными чартерами оставили далеко позади федеральные финансовые организации. В 1865 году местные банки составляли лишь 21 % от общего числа банков и контролировали лишь 13 % всех банковских активов США. К 1890 году местных банков стало больше, чем государственных, и большинство активов тоже принадлежало им. Примерно в 1914-м 73 % всех банков США были местными, и в их руках было сосредоточено 58 % всех банковских активов страны.

Конкуренция между отдельными штатами и федеральным правительством, а также конкуренция между самими штатами, пытавшимися создать у себя привлекательную нормативно-правовую среду, породили банковскую систему, не похожую на систему любой другой страны. Во-первых, в 1914 году в Соединенных Штатах функционировало целых 27 349 банков. Во-вторых, почти ни один из этих банков не имел филиалов: в большинстве штатов были приняты законы, не позволявшие создавать филиалы даже банкам с федеральным чартером. Даже в тех штатах, где это не было недвусмысленно запрещено, возможность создания филиалов была просто-напросто не предусмотрена законодательством. В результате 95 % банков имели лишь один офис, а те, у которых все же имелись филиалы, были, как правило, невелики: в среднем количество функционирующих отделений было меньше пяти[160]. Причиной принятия таких законов была особенность американской политики, сейчас уже, пожалуй, знакомая читателю: банкиры, стремящиеся к построению локальных монополий, вступали в союз с политиками-популистами, выступавшими против централизации экономической власти, которую олицетворяли крупные банки.

Такая структура банковской сети имела свои недостатки. Большое количество мелких банков делало более опасными банковские кризисы; банкам было сложно сокращать расходы (что было бы проще, если бы у них была возможность территориального расширения бизнеса); и, наконец, у банкиров появлялась возможность извлекать выгоду из установления локальной монополии[161]. И все же банковская система с мелкими банками и свободным входом в нее означала, что все рынки Соединенных Штатов конкурентны: любой рынок, который генерировал доход для монополиста, был открыт и для его конкурентов, желающих получать такой же доход.

Посмотрим теперь, как эволюционировали политическое устройство и банковская система Бразилии и чем эта эволюция отличалась от американской. В самом деле, Бразилия представляет собой яркий пример страны, в которой самые мощные группы интересов — то есть плантаторы, торговцы и финансисты — структурировали государственные институты таким образом, чтобы ограничить доступ к политическим решениям для широких слоев населения. Эти группы интересов вступили в коалицию с политической элитой Бразилии, в частности, с членами португальского королевского дома, обладавшими верховной монархической властью в стране, что позволило создать финансовую систему, основанную на дележе регулярного дохода (ренты) между этими двумя сторонами. Альянс оказался под угрозой лишь раз, когда в 1889 году монархия была свергнута, и новое правительство открыло практически неограниченный доступ к банковским лицензиям. Тем не менее в течение нескольких лет после провозглашения республики старые правила вновь вступили в силу, и Бразилия вернулась к системе, в которой правительство ограничивало количество банков, а существующие банки за это предоставляли правительству кредиты. В конечном счете в стране развилась банковская система, в которой доминировал один супербанк, имевший монопольное право на создание филиалов в разных штатах Бразилии, — и он же был банком центрального правительства. В сущности, правительство было основным акционером банка.

Первый банк Бразилии, «Банку ду Бразил», был основан в 1808 году, когда британский флот после вторжения Наполеона в Португалию эвакуировал в Бразилию португальского короля Жуана (Иоанна) VI. С точки зрения Жуана, смысл создания «Банку ду Бразил» был ясен: финансирование правительственных расходов. Для того чтобы побудить торговцев и землевладельцев Бразилии купить акции банка, Жуан предоставил ему ряд заманчивых привилегий: монополию на эмиссию банкнот, исключительное право на экспорт предметов роскоши, монополию на обработку финансовых операций правительства, присвоение долгу перед банком такого же правового статуса, что и долгу перед королевским казначейством, а также право собирать новые налоги, введенные королем, — а затем до десяти лет держать эти средства у себя в качестве беспроцентных депозитов[162].

При этом не было никаких гарантий, что однажды король не решит нарушить все свои обещания и не экспроприирует банк. Правительству было нужно, чтобы торговцы и плантаторы покупали акции, однако те вели себя настолько осторожно, что «Банку ду Бразил» удалось достичь первоначальной целевой капитализации лишь в 1817 году, спустя одиннадцать лет после основания. Осторожность потенциальных акционеров не была беспочвенной: по большей части деятельность банка заключалась в печати банкнот, которые затем использовались для покупки долговых обязательств, выпущенных королевским правительством. По мере того как бумажных денег становилось все больше, росла и инфляция. Фактически банк действовал как правительственный агент в установлении инфляционного налога, и этот налог больно ударил по всем, в том числе и по акционерам банка, которые, скорее всего, не получили норму прибыли, скорректированную с учетом инфляции, что могло бы компенсировать им упущенную выгоду от размещения капитала: номинальная годовая доходность акций «Банку ду Бразил» в 1810–1820 годах составляла в среднем 10 %, и эта цифра, вероятно, даже близко не подбиралась к показателям инфляции[163]. Что еще хуже, в 1820 году Жуан отказался от договоренности, по которой банк мог оставлять себе средства, поступившие от новых королевских налогов. Годом позже Жуан вернулся в Португалию и при этом забрал с собой запас драгоценных металлов, которые он и его придворные держали в банке, обменяв этот запас на все банкноты, которые только смог получить в свое распоряжение. Впрочем, «Банку ду Бразил» продолжал функционировать до конца 1820-х годов, и сын Жуана, император Педру I, по большей части использовал его в тех же целях, что и отец, — для исправления дефицита государственного бюджета путем эмиссии все новых банкнот[164].

Еще в 1822 году Педру, бывший тогда регентом колонии, по настоянию местной элиты и с согласия отца провозгласил независимость Бразилии. Однако независимость повлекла значительные изменения в политическом устройстве страны. Торговцы и землевладельцы, составлявшие Конституцию 1824 года, наделили парламент, а не императора, исключительными полномочиями в области налогообложения и операций с государственным бюджетом и долгом. Они также предусмотрели создание избираемой нижней палаты парламента и ввели имущественный ценз в избирательном праве, так что нижняя палата представляла их интересы. Как указывает Саммерхил, эти перемены имели два последствия: император не мог объявить дефолт по кредитам, которых набрал у помещиков и торговцев; а члены этих влиятельных групп могли использовать свою власть над парламентом для того, чтобы не позволить конкурирующим экономическим группам получить банковские лицензии. В сущности, со времени закрытия «Банку ду Бразил» парламентом в 1829 году до середины 1850-х годов парламент разрешил создание лишь семи новых банков — причем действие лицензий этих банков ограничивалось территорией провинций, вследствие чего в этих провинциях были установлены банковские монополии[165].

Такие нововведения были весьма выгодны владельцам уже существующих банков, однако эти выгоды были достигнуты за счет императора: после 1829 года у императорского правительства уже не было банка, который можно было бы использовать для покрытия дефицита бюджета. Найти решение оказалось нелегко: для создания национального банка, достаточно крупного, чтобы финансировать правительство, требовалось учесть интересы всех банкиров на рынке — при том что некоторые из них сами обладали достаточным влиянием в парламенте, чтобы расстроить любые планы императора. В результате парламент в 1853 году санкционировал создание второго «Банку ду Бразил», но затем, всего через четыре года, отозвал у него право эмитировать банкноты[166].

Компромисс был найден лишь в 1860-м, когда банкиры и императорское правительство сформировали альянс. В этом году был принят закон, в соответствии с которым для получения лицензии на коммерческую деятельность, в том числе и на банковскую, требовалось одобрение не только парламента и императорского кабинета, но также Государственного совета императора, члены которого назначались пожизненно. В 1863 году второй «Банку ду Бразил» объединился с двумя другими банками Рио-де-Жанейро — «Банку комерсиал э агрикола» и «Банку рурал э ипотекариу», — которые передали «Банку ду Бразил» свои права на выпуск банкнот, тем самым добившись того, к чему император стремился вот уже десять лет: был создан банк-эмитент, который мог выступать в качестве фискального агента правительства[167]. Правительство получило свой банк, а экономическая элита получила свои, но больше никому не удавалось добиться чартера — и никто, кроме небольшой группы «баронов», которые сидели в совете директоров того или иного банка, не имел возможности получить ссуду[168].

Чтобы получить общее представление о том, насколько ограниченной была банковская система Бразилии, можно обратиться к следующим данным. На дворе стоял уже 1888 год, а в Бразилии было только 26 банков, чей совокупный капитал составлял всего 48 миллионов долларов США. Пятнадцать из этих двадцати шести банков были расположены в Рио-де-Жанейро, и крупнейший из них, «Банку ду Бразил», контролировал более 40 % всех банковских активов страны. Еще десять банков находились в штате Сан-Паулу; половина из них представляла собой, по сути, филиалы банков Рио. На остальные 18 штатов Бразилии приходилось всего лишь шесть банков[169]. Рассматривая эти данные в сравнительной перспективе, мы увидим, что в 1888 году размер банковских активов на душу населения в Бразилии составлял 2,40 доллара США, а в Мексике в 1897 году он был почти в три раза больше — 6,74 доллара. В Соединенных Штатах размер активов уже в 1890 году достигал 85 долларов на душу населения.

Такая структура власти — коалиция политических элит, контролировавших правительство страны, и небольшого числа коммерсантов-финансистов, построивших весьма ограниченную и замкнутую банковскую систему, — оказалась под угрозой лишь раз — когда монархия была свергнута и Бразилия стала республикой. Размеры этой статьи не позволяют нам углубиться в обсуждение причин того, как и почему развалилась коалиция, которая поддерживала императора, но решающим моментом стала отмена рабства в 1888 году. Это событие рассорило бразильских плантаторов-рабовладельцев и императорское правительство. В попытке успокоить плантаторов, сделав более доступными кредиты, центральное правительство разрешило 12 банкам эмитировать банкноты и 17 банкам выдало беспроцентные кредиты. Однако даже столь щедрой кредитной политики оказалось недостаточно для того, чтобы остановить наступление республиканцев в Бразилии. В ноябре 1889 года в результате военного переворота император Педру II был свергнут, и в стране провозгласили федеративную республику.

На какое-то время это событие подорвало механизмы, которые поддерживали небольшую по объему и весьма централизованную банковскую систему Бразилии. Конституция 1891 года наделила каждый из двадцати штатов страны значительным суверенитетом, положив конец монополии центрального правительства на лицензирование банков. В результате первый министр финансов федеральной республики Руй Барбоза оказался в сложном положении: если он не выдаст дополнительные чартеры новым банкам, которыми смогли бы удовлетворить спрос на кредиты со стороны растущей региональной экономической элиты — особенно плантаторов и фабрикантов, — то последние просто вынудят правительства своих штатов сделать это. В результате Руй Барбоза быстро провел серию финансовых реформ, в которых было два важных момента: во-первых, федеральное правительство теперь выдавало банковские лицензии практически всем желающим в рамках общих правил регистрации; во-вторых, банкам было разрешено заниматься любым видом финансовых транзакций, каким они только пожелают. Эти реформы имели весьма впечатляющий результат: если в 1888 году, напомним, на всю Бразилию было лишь 26 банков, то в 1891-м их насчитывалось уже 68[170].

Проблема заключалась в том, что политическое устройство Бразилии не предусматривало никаких механизмов, которые позволили бы фермерам, ремесленникам и мелким предпринимателям влиять на правительство с тем, чтобы оно построило конкурентный рынок банковских услуг. Во-первых, право голоса имели менее пяти процентов населения. Во-вторых, власть была сосредоточена в руках президента: конгресс функционировал скорее как консультативный совет при главе государства, чем как законодательный орган[171]. В-третьих, президента избирал конгресс, что каждый раз позволяло политическим элитам двух крупнейших штатов, Минас-Жерайс и Сан-Паулу, формировать коалицию большинства и в результате политического торга сажать в президентское кресло удобного им кандидата.

Центральное правительство Бразилии вскоре обнаружило себя в сложном положении. Конституция 1891 года не предусматривала его доступа к критически важному источнику налоговых поступлений — пошлинам на экспортные доходы; эти пошлины взимали теперь непосредственно администрации штатов. Поэтому правительству, чтобы восполнить дефицит бюджета, пришлось делать внешние заимствования, номинированные в золоте. Правительство также наделило правом эмиссии банкнот целый ряд банков, каждый из которых активно принялся печатать и распространять бумажные деньги. Эта эмиссия не только привела к спекулятивному буму на фондовом рынке, но и подняла уровень инфляции. В результате возникла валютная диспропорция: долг был номинирован в твердой валюте, государственные доходы — в национальной (налоги на импорт уплачивались в бразильских милрейсах), при этом инфляция постоянно снижала стоимость национальной валюты относительно золота. У центрального правительства было три варианта: сократить государственные расходы, повысить налоги или ограничить рост наличной денежной массы. Правительство выбрало второй и третий варианты. В 1896 году было вновь решено оставить право эмиссии бумажных денег за одним-единственным банком — «Банку да Република», частным коммерческим банком, который имел особый чартер, делавший его агентом казначейства. Два года спустя правительство подняло налоги и провело реструктуризацию внешнего долга. Эти действия, вкупе с и так уже шатким положением многих банков, привели к масштабному сокращению банковского сектора, обрушив, среди прочих, и «Банку да Република». В 1891 году в Бразилии, как мы говорили, работало 68 банков[172], к 1899-му их насчитывалось 54, и это число продолжало уменьшаться. К 1906 году в стране сохранились всего 19 банков, а их реальный совокупный капитал был в два раза меньше, чем в 1899-м[173].

Эти события вызвали еще один раунд реформ, в результате которого в 1906 году появился на свет четвертый «Банку ду Бразил». Как и его предшественники, это был частный коммерческий банк, однако четвертый «Банку ду Бразил» отличался от других тем, что центральное правительство было одним из основных его акционеров. Правительству принадлежала почти треть акций «Банку ду Бразил», а президент республики имел право назначать президента банка, а также одного из четырех его директоров[174]. На протяжении большей части последующих шести десятилетий четвертый «Банку ду Бразил» доминировал в банковской системе Бразилии, работая одновременно и как коммерческий банк, и как финансовый агент казначейства. Чартер, выданный банку при создании, предусматривал ряд выгодных привилегий; не последней среди них было то, что он был единственным банком, которому позволялось открывать филиалы в различных штатах[175]. Значение этого пункта для «Банку ду Бразил» невозможно переоценить: вскоре банк контролировал четверть всех банковских депозитов в стране; эти депозиты использовались для приобретения облигаций, выпущенных федеральным казначейством[176]. Частные коммерческие банки местного масштаба также существовали, но их было мало, и они, как правило, были всего лишь операционными подразделениями крупных конгломератов. Такие банки учреждались для того, чтобы можно было привлечь средства компаний, имевших отношение к собственникам банка, а не для того, чтобы широко раздавать кредиты. В 1930 году, когда Первая республика уже рухнула в результате переворота, в Бразилии все еще было меньше банков, чем в 1899-м[177].

Подведем итоги. Политико-экономическое устройство бразильской банковской системы было не особенно сложным: независимо от того, какая именно политическая элита находилась у власти, она формировала альянс с действующими финансистами. Соглашения, которые они заключали, обеспечивали банкирам постоянные доходы в условиях олигополистической структуры рынка, а центральному правительству — банк, с помощью которого можно было бы восполнить дефицит бюджета. После Первой мировой войны правительства штатов начали копировать модель «Банку ду Бразил», основывая местные банки, призванные финансировать расходы администрации. Иными словами, банки принимали вклады от физических лиц, а затем вкладывали эти средства в облигации правительств штатов. Однако у этой системы был недостаток: кредит был доступен лишь очень узкому кругу заемщиков — местным органам управления, федеральному правительству и крупным предприятиям, владельцы которых были связаны с данным банком[178].

Мексика являет собой еще более яркий пример страны, в которой отсутствие эффективной политической конкуренции ограничило конкуренцию в банковской сфере. В Мексике институциональные ограничения власти правительства были настолько незначительными, что единственной возможностью для банкиров развивать свой капитал в форме чартерного банка была бы коалиция с политическими элитами, которые управляли штатами и контролировали федеральное правительство. Но на протяжении большей части XIX века Мексика была настолько политически нестабильна, что подобные коалиции были совершенно невозможны, а как следствие, в стране вообще отсутствовали чартерные банки. Если кредиты и выдавались, то лишь частными финансовыми конторами, не обладавшими, однако, преимуществами, которые давала банковская лицензия: ограниченная ответственность для акционеров, право считаться кредитором первой очереди в случае банкротства заемщика, а также право эмиссии банкнот, имеющих статус законного платежного средства. В отсутствие этих привилегий частные финансовые конторы были неизбежно ограничены в масштабах своей деятельности. В последние десятилетия XIX века Порфирио Диас, один из военных и политических лидеров Мексики, сумел надолго установить в стране диктатуру, одним из достижений которой стало создание стабильной, но в высшей степени неконкурентной банковской системы, в рамках которой кредиты предоставлялись только правительству и предприятиям, находившимся в собственности банкиров.

Мексика получила независимость от Испании в 1821 году, но влиятельные элиты еще долго после этого не могли договориться по поводу будущего политического устройства новой страны. Одни желали учредить конституционную монархию, сохранив в неизменности политические и экономические колониальные институты, в том числе централизованную политическую власть и неподсудность духовенства и военных гражданскому суду. Другие стремились к установлению федеральной республики, но при этом с образовательным цензом для избирателей — и это в обществе, где мало кто умел читать.

Эти две группировки, одна консервативная и централистская, другая либеральная и федералистская, развязали целую серию переворотов, контрпереворотов и гражданских войн, которые в целом продолжались с момента объявления независимости до 1870-х годов. Все стороны в этих конфликтах посягали на права собственности своих противников. Каждое правительство, приходившее к власти, получало в наследство пустую казну и полное отсутствие стабильного источника государственных доходов. Чтобы найти столь необходимые ему средства, каждое правительство Мексики XIX века пыталось взять взаймы у богатых торговцев и финансистов. Когда к власти приходило новое правительство или старое сталкивалось с серьезной угрозой, оно неизменно отказывалось платить по счетам[179].

В подобных условиях торговцы и финансисты страны не видели никакого смысла в получении лицензии на банковскую деятельность. Один из самых отчаянных шагов, на которые пришлось пойти правительству Мексики, ясно иллюстрирует всю сложность этой проблемы. Поскольку возможностей получить банковский кредит практически не было, мексиканские фабриканты в 1830 году оказали давление на правительство, вынудив его учредить государственный банк промышленного развития («Банко де Авио»). А в 1842 году, отчаянно нуждаясь в наличности, правительство ограбило свой собственный банк[180]. Неудивительно, что в Мексике до 1863 года частных чартерных банков вовсе не было, и в этом году первая долгожданная лицензия была предоставлена, причем иностранной организации («Британскому банку Лондона, Мексики и Южной Америки»), да и выдан этот чартер был марионеточным правительством (императором Максимилианом, которого посадили на трон и поддерживали французы).

Нестабильная политическая ситуация Мексики и неразвитость ее банковской системы — все это претерпело коренные изменения за тридцать пять лет диктатуры Порфирио Диаса (1876–1911). Диас столкнулся с той же проблемой, что и каждое правительство до него. Ему не хватало налоговых поступлений, чтобы финансировать правительство, способное объединить страну и положить конец гражданской войне. Занять деньги было не так-то просто, поскольку за правительством Мексики тянулся длинный шлейф дефолтов по международным и внутренним обязательствам. Что говорить, даже сам Диас в какой-то момент отказался вернуть деньги некоторым из банков, которые были основаны в Мехико в первые годы его правления[181].

Однако у Диаса все же было преимущество по сравнению с его предшественниками. Благодаря резкому росту экономики США Диас мог бы привлечь прямые иностранные инвестиции в горнодобывающую и нефтяную промышленность, а также наладить экспорт сельскохозяйственной продукции, что позволило бы создать налоговую базу. Весь вопрос для Диаса был в том, как запустить благотворный цикл прямых иностранных инвестиций, роста эффективности государственного управления, экономического развития и политической стабильности.

Решение, которое придумал Диас, чтобы запустить этот процесс, заключалось в создании банковской системы, которая могла бы финансировать правительство. Для этого он организовал слияние двух крупнейших банков в Мехико, в результате чего возник монопольный банк-эмитент «Банко Насиональ де Мехико» («Банамекс»). Сделка была простой: «Банамекс» получал от правительства чартер, который гарантировал банку ряд чрезвычайно выгодных привилегий, и взамен открывал для правительства кредитную линию. Эти важные привилегии включали право эмитировать банкноты на сумму, до трех раз превышающую резервный капитал банка, право действовать в качестве фискального агента казначейства, право взыскания таможенных пошлин, а также управления монетным двором. Кроме того, правительство ввело пятипроцентный налог на все банкноты на рынке, а затем освободило от этого налога банкноты, эмитированные «Банамексом». Одновременно Диас заставил Конгресс принять новый Коммерческий кодекс, лишавший администрацию штатов права выдавать банковские лицензии. Любой банк, который хотел потягаться с «Банамексом», должен был запрашивать чартер непосредственно у министра финансов Диаса — а тот имел полное право отказать[182].

Уже существующие банки Мексики, часть которых находилась в собственности влиятельных местных политиков, поняли, что новый Коммерческий кодекс и особые привилегии «Банамекса» ставят их в очень невыгодное положение. Поэтому они в 1884 году добились судебного запрета Коммерческого кодекса, ссылаясь на антимонопольные положения Конституции 1857-го. Последовавшая юридическая и политическая борьба затянулась на тринадцать лет, пока в 1897-м секретарь министерства финансов Хосе Ив Лимантур наконец не предложил компромисс. В соответствии с ним «Банамекс» поделился многими (хотя и не всеми) своими особыми привилегиями с «Банко де Лондрес и Мехико», а главы штатов могли выбрать, какой коммерческой группе в штате федеральное правительство должно выдать банковский чартер (и этот банк фактически получал право на локальную монополию). Соглашение работало, поскольку федеральное правительство монополизировало выдачу лицензий на банковскую деятельность. Конкуренция между штатами или между штатами и федеральным правительством не грозила разрушением юридических барьеров для входа в банковскую систему, потому что у штатов не было права самостоятельно выдавать чартеры.

Принятое в 1897 году банковское законодательство Мексики было намеренно составлено таким образом, чтобы ограничить количество банков, которые могли бы конкурировать на рынке. Во-первых, для получения банковской лицензии (и пополнения капитала банка) теперь требовалось одобрение не только министра финансов, но и федерального конгресса, которые к тому времени уже были марионетками диктатора[183]. Во-вторых, закон предписывал высокие требования к минимальному капиталу — они более чем в два раза превышали аналогичные требования для общенациональных банков в Соединенных Штатах[184]. В-третьих, устанавливался ежегодный двухпроцентный налог на оплаченную часть акционерного капитала (однако в каждом штате первый банк, получивший чартер, освобождался от этого налога). В-четвертых, банки с территориально ограниченными лицензиями не могли открывать филиалы за пределами прописанных в лицензии территорий, что не позволяло банку, основанному в одном штате, посягать на монополию банка в соседнем штате. Иначе говоря, единственная угроза монополии в штате могла исходить от филиала «Банамекса» или «Банко де Лондрес и Мехико»[185].

Идея этих сегментированных монополий была разработана в интересах мексиканской политической элиты, члены которой получили места в советах директоров крупных банков (а следовательно, директорские бонусы и участие в распределении акций). Совет директоров «Банамекса», например, состоял из членов ближнего круга диктатора Диаса, среди которых были глава конгресса, заместитель министра финансов, сенатор от федерального округа, глава президентской администрации и брат министра финансов. Советы директоров в банках с ограниченными территориальными привилегиями аналогичным образом заполнялись влиятельными политиками, с той лишь разницей, что это были деятели администраций штатов, а не члены федерального кабинета министров[186].

Получившаяся в итоге банковская система имела один большой плюс и один существенный минус. Плюс заключался в том, что впервые в мексиканской истории была создана стабильная банковская система. Кроме того, по меркам сегодняшних развивающихся экономик, банковская система Мексики была относительно весьма значительной: в 1910 году банковские активы составляли 32 % ВВП — примерно столько же, что и в современной Мексике[187]. Кроме того, эта банковская система обеспечила правительство стабильным источником государственного дохода, что дало Диасу финансовую передышку, которая ему требовалась для постепенной реформы налоговых кодексов и увеличения налоговых поступлений до такой степени, чтобы со временем удалось сформировать сбалансированный федеральный бюджет. Также это позволило Диасу с помощью директоров «Банамекса» реструктурировать внешний долг Мексики, обслуживание которого было просрочено на несколько десятилетий. Губернаторы штатов получили аналогичное преимущество: банки в пределах подведомственных им территорий стали устойчивым источником кредита для местных правительств[188].

Минус же заключался в том, что банковская система Мексики была чрезвычайно концентрированной. В 1911 году во всей стране было всего 34 акционерных банка. При этом половина всех банковских активов была сосредоточена лишь в двух из них: в «Банамексе» и в «Банко де Лондрес и Мехико»[189]. На подавляющем большинстве рынков работали в лучшем случае три банка: филиал «Банамекса», филиал «БЛМ» и филиал местного банка, обладавшего территориальными привилегиями в конкретном штате. Высокий уровень концентрации в банковской отрасли имел целый ряд последствий, негативно сказавшихся на остальной экономике. «Банамекс» и «Банко де Лондрес и Мехико» действовали как неэффективные монополисты, повышавшие свою норму доходности, поддерживая избыточную ликвидность[190]. Кроме того, чрезмерная концентрированность банкинга породила концентрацию и в остальных отраслях экономики. Банки Мексики старались по возможности выдавать кредиты только фирмам, принадлежащим членам правления данного конкретного банка. Логическим следствием этого сочетания — небольшое число банков и исключительно инсайдерское кредитование — стал дефицит предприятий в обрабатывающем секторе, наиболее зависящем от финансирования[191].

Коалиция, поддерживавшая диктатуру Диаса, просуществовала три десятилетия. Тот же набор механизмов, который лежал в основе роста банковской системы, — альянс экономической и политической элиты с целью генерации и дележа ренты, — действовал и в других секторах экономики. И в самом деле, ограничения на выдачу банковских чартеров были главным оружием в тактическом арсенале, с помощью которого крупнейшие промышленники страны сдерживали конкуренцию в своей отрасли[192]. Как и в случае с банковской системой, в результате роста в этих секторах, как правило, усиливалось социальное неравенство и со временем нарастало организованное сопротивление диктатуре. В 1910 году противники Диаса взяли в руки оружие, а в 1911-м свергли диктатора, положив начало новому десятилетнему периоду переворотов, восстаний и гражданских войн.

Все стороны мексиканской революции паразитировали на банковской системе. Отсутствие политической стабильности не позволяло банкирам Мексики создать долговечный альянс с политической элитой страны. К 1916 году от финансовой системы осталась лишь пустая оболочка: лишенная всех ликвидных активов, она пребывала практически в состоянии комы[193].

Размеры этой статьи не позволяют нам в деталях рассмотреть то, как постреволюционное политическое устройство Мексики влияло на развитие банковского сектора. Однако будет достаточно сказать, что партийная диктатура, которая пришла к власти в Мексике после революции, образовала новую коалицию с мексиканскими финансистами. Одним из основных элементов этого союза стало создание банковской системы, которая удивительно походила на ту, что существовала во времена Диаса: число банков было ограниченным, банкиры, как правило, выдавали кредиты только предприятиям, которыми сами же и управляли, а все остальные предприниматели тщетно жаждали получить кредит. Эти особенности мексиканской банковской системы отошли в прошлое лишь совсем недавно в ходе транзита страны к демократии.

Можно ли извлечь из наших трех примеров какие-то универсальные уроки? Помогают ли они объяснить, почему демократическое политическое устройство способствует развитию крупных банковских систем? Один из основных мотивов, общий для всех этих трех историй, заключается в следующем: банкиры и государственные чиновники весьма склонны к формированию регулирующих структур, которые создают источники финансирования для правительства и генерируют прибыль для банкиров, но делают это путем ограничения конкуренции среди банков, тем самым поднимая стоимость кредита для всех остальных участников рынка. Банкирам нужно, чтобы правительство предоставляло им привилегии, необходимые банковскому бизнесу: ограниченная ответственность, право эмиссии банкнот или кредиторский приоритет в случае банкротства заемщика. С точки зрения уже действующего банкира, чем меньше новых банков получат такие привилегии от правительства, тем лучше, потому что чем меньше число лицензированных банков, тем выше их норма прибыли. С точки зрения правительства, нет никакой очевидной причины не соглашаться с этой позицией: оно может поставить выдачу новых лицензий в зависимость от того, насколько выгодные условия займа предложит уже существующий банк. На самом деле, как показывает мексиканская практика, у банкира могут быть причины вовсе отказаться от того, чтобы задействовать собственный капитал, если правительство не ограничит конкуренцию ради повышения нормы прибыли банкира: право регулирования, принадлежащее государству, дает последнему возможность в один прекрасный момент экспроприировать банковский капитал; и никакое обещание правительства, что оно не станет этого делать, не заслуживает абсолютного доверия. Единственное, что может сделать государство, это создать регулирующую среду, которая устранит конкуренцию до такой степени, что это компенсирует банкиру риск возможной экспроприации со стороны государства.

История Бразилии демонстрирует, что одного лишь выборного парламента недостаточно для эффективного решения проблем, которые возникают в результате альянса политиков с банкирами. Бразилия успешно ограничила способность правительства экспроприировать банки, создав выборный парламент, представляющий интересы банкиров и других кредиторов государства. Тем не менее ничто не удерживало тех же банкиров, заседающих в парламенте, от того, чтобы блокировать лицензирование новых банков. Частные заемщики — фермеры, ремесленники и мелкие промышленники — не имели права голоса. С их точки зрения, итоговая ситуация почти не отличалась от той, что установилась в Мексике в годы диктатуры Диаса: сумма доступного им кредита была жестко ограничена. Этот пример также свидетельствует о том, что, если просто сменить политическую систему с конституционной монархии на федеративную республику — но такую, в которой избирательное право жестко ограничено, — особенных результатов это не принесет. Федерализм обещал сделать банковскую систему открытой, но всего за несколько лет центральное правительство фактически ввело для новых банков те же ограничения, которые существовали и при монархии.

История Соединенных Штатов демонстрирует, что широкое распространение избирательного права в сочетании с федерализмом и системой сдержек и противовесов в механизме центральной власти, отражающей федеральный характер государства, приводит в долгосрочной перспективе к совсем иным итогам с точки зрения структуры банковской системы и распределения кредита. Важен не просто тот факт, что американские фермеры, ремесленники и промышленники имели возможность выразить свои политические предпочтения; главным фактором оказалось то, что их голоса имели значение и на уровне штата, и на уровне федерального государства и что законодательные органы штатов не имели другого выхода, кроме как создать благоприятную нормативно-правовую среду, чтобы привлечь капитал и рабочую силу. Именно сочетание этих политических механизмов создало стимул для законодателей перевернуть сами основы американской банковской системы, что привело к образованию такой конкурентной структуры, какой не существовало больше нигде в мире.

Вывод кажется очевидным: единственные условия, способствующие появлению крупных и конкурентно структурированных банковских систем, — это такие, при которых власть и полномочия государственных чиновников ограничены институционально, и часть этих ограничений обеспечивает реально работающее избирательное право. Такой вывод согласуется с результатами перекрестных регрессионных исследований и у экономистов, и у политологов, а также с сегодняшним развитием ситуации во всех трех странах, которые мы здесь проанализировали. Возникает очевидный вопрос: согласуется ли наш вывод с более широким кругом примеров, чем рассмотренные в этой статье? Оценка того, насколько приложима к реальности та или иная обнаруженная закономерность, — это задача, в которой историки имеют очевидное преимущество. Однако решение этой задачи требует от них готовности отвечать на вопросы, приходящие из-за пределов их собственной области исследований, пользоваться языком и методологией иных областей науки, а также мыслить исключительно сравнительными категориями.

Стивен Хейбер

Автор хотел бы поблагодарить Аарона Берга, Джареда Даймонда, Росса Левина, Ноэля Маурера, Джеймса Робинсона и Гамильтона Алмера за весьма полезные комментарии к первым черновикам этого эссе. Часть материала из него в более ранней форме уже появлялась в статье «Political Institutions and Financial Development: Evidence from the Political Economy of Bank Regulation in Mexico and the United States» из сборника под редакцией Стивена Хейбера, Дугласа С. Норта и Барри Р. Уайнгаста (Political Institutions and Financial Development / eds. Stephen Haber, Douglass C. North, Barry R. Weingast. Stanford, CA, 2008. P. 10–59).

4. Внутриостровные и межостровные сравнения

В этой статье представлены два сравнительных исследования: оба связаны с островами, однако можно сказать, что при этом они находятся на противоположных полюсах компаративной исторической науки — это касается и числа сравниваемых сообществ, и роли количественного анализа и статистических данных. Первая из моих работ — это нарративное, неквантитативное, нестатистическое историческое сравнение двух государств, которые делят между собой скромную территорию карибского острова Гаити. Я провел это исследование, пытаясь ответить на вопрос: почему западная половина острова (ныне Республика Гаити) постепенно оказалась в настолько более удручающем и бесперспективном положении, чем восточная (ныне Доминиканская Республика), хотя изначально запад острова был гораздо богаче и влиятельнее, чем его восток?

Второе исследование представляет собой квантитативное, статистическое сравнение восьмидесяти одного тихоокеанского островного сообщества, цель которого — разобраться, почему полинезийский остров Пасхи, прославившийся своими гигантскими каменными статуями, также служит одним из самых известных в Океании печальных примеров обезлесения, достигшего здесь такого уровня, что это стало причиной тяжелых социальных потрясений.

* * *

Мое сравнение Гаити и Доминиканской Республики принадлежит к жанру исследований, который можно назвать «естественными экспериментами с границами». В ходе таких исследований мы изучаем влияние созданных человеком институтов на историю, наблюдая появление или исчезновение границ, проведенных топографически произвольно (т. е. не по какой-либо важной природной разделительной линии). В одном из вариантов такого «эксперимента» рассматриваются случаи появления границы там, где ее до этого не было, в результате чего из единого ранее общества получилось два раздельных: таковы границы, разделившие Восточную и Западную Германию в 1945 году, Северную и Южную Корею в том же 1945-м, а также границы между странами Балтии и Россией, появившиеся в 1991 году; и наоборот, противоположный «эксперимент» рассматривает последствия устранения границы там, где она ранее была: наглядные примеры — воссоединение Восточной и Западной Германии в 1989 году[194], а также недавнее вступление некоторых республик бывшей Югославии в Европейский союз. Эти сравнения способны многое рассказать нам о расхождении институтов и разделении исторических путей развития, поскольку влияние прочих переменных сведено к минимуму: потому что для сравнения выбраны либо части одной и той же географической области до и после проведения (или уничтожения) границы, либо соседние и географически весьма похожие регионы.

Гаити — самая бедная страна Западного полушария и одна из самых бедных в мире[195]. Более 99 % лесов Гаити исчезло, эрозия почвы достигает опасных масштабов. Правительство не в состоянии удовлетворить даже самые базовые потребности большей части граждан, такие как питьевая вода, электричество, канализация и образование. В противоположность этому, Доминиканская Республика, хотя и входит пока в число развивающихся стран, на данный момент может похвастаться доходом на душу населения, в шесть раз превышающим аналогичный показатель Гаити; 28 % площади лесов Доминиканы по-прежнему на месте; кроме того, в стране действует самая эффективная система природных заповедников во всем Новом Свете. Доминиканская республика занимает третье место в мире по экспорту авокадо и первое — по экспорту отличных бейсболистов, что известно каждому фанату Педро Мартинеса и Сэмми Сосы. В стране функционирует демократия, и действующие президенты, проигравшие выборы, мирно уходят со своего поста. Численность населения Гаити почти такая же, как в Доминиканской Республике, однако число работающего населения там в пять раз меньше, как и количество легковых и грузовых автомобилей; общая протяженность дорог с твердым покрытием в Гаити меньше в шесть раз, число граждан с высшим образованием — в семь, число врачей — в восемь, ежегодный объем импортируемой и потребляемой нефти — в 11, расходы на здравоохранение в пересчете на душу населения — в 17 раз, количество вырабатываемой электроэнергии — в 24, годовой объем экспорта — в 27, а количество телевизоров — в 33 раза. В то же время плотность населения на Гаити на 72 % выше, чем в Доминиканской Республике, младенческая смертность в 2,5 раза выше, количество недоедающих детей в возрасте до пяти лет — в пять раз, число случаев заражения малярией — в семь, а ВИЧ — в 11.

Тем не менее эти два народа живут на одном и том же острове. Отчаянное положение современной Республики Гаити еще более изумляет, стоит только вспомнить тот факт, что в колониальные времена западная Эспаньола, которая тогда называлась Сан-Доминго (на французский манер «Сен-Доменг»), была, безусловно, самой богатой колонией обеих Америк, а возможно, и всего мира; на нее приходилось почти две трети общемировых зарубежных инвестиций Франции[196]. Даже после экономической и социальной катастрофы, а также падения численности населения, ставших результатом длительных войн за независимость, западная Эспаньола оставалась гораздо более богатой и мощной, чем Доминиканская Республика, которую она завоевала и присоединила к себе в 1822–1844 годах. Только в первые несколько десятилетий XX века доминиканская экономика начала обгонять гаитянскую[197]. Как же нам объяснить столь поразительный поворот судьбы?

Пожалуй, любой, кому приходилось летать из Майами в Санто-Доминго, обращал внимание на границу в 30 000 футов под собой: она столь резко разделяет ландшафт, словно кто-то разрезал остров пополам острым ножом. К западу от разреза расстилается коричневая, лишенная растительности земля; к востоку раскинулся зеленый, лесистый пейзаж. Если встать прямо на границе лицом к северу и посмотреть налево, вы увидите тусклые голые поля Гаити, при том что всего в нескольких десятках ярдов вправо от границы начинаются сосновые леса Доминиканской Республики. Это зрелище ясно свидетельствует о том, что печальную ситуацию Гаити невозможно понять, если не принимать во внимание Доминикану.

Тут я изложу краткое и очень простое сравнительное описание исторических путей развития этих двух стран. Тем, кто готов недовольно возразить, что их история куда более сложна, чем мой рассказ о ней, я бы ответил: да, конечно, она гораздо сложнее; радуйтесь, что требуемые размеры главы заставляют меня сократить эту справку о Гаити до нескольких страниц и описать лишь три основных группы факторов и что я не предлагаю вам прочитать еще семьсот девяносто три страницы об остальных семидесяти трех факторах! Мое объяснение различий между Гаити и Доминиканской Республикой включает климатические и экологические аргументы, которые не зависят от человека; культурные (включая языковые), экономические и политические факторы, которые возникли в процессе человеческой истории и по-разному развивались в колониальную эпоху и в период после обретения независимости; а также индивидуальные различия между упорно державшимися за власть диктаторами двух стран в XX веке (хотя эти индивидуальные различия, возможно, не такой уж самостоятельный фактор, как может показаться поначалу).

Первая группа факторов включает в себя различие природных условий в западной и восточной части Гаити. Поскольку ветры, приносящие дождь, дуют в основном с востока, уровень осадков с востока на запад острова уменьшается, и на западной (гаитянской) стороне климат становится более сухим. Кроме того, рельеф там более крутой, а слой почвы более тонкий и менее плодородный. Наконец, в центре западной части острова нет большой плодородной долины — такой же, как долина Сибао в Доминиканской Республике, в которой располагаются лучшие почвы на всем острове и наиболее удобные для сельского хозяйства земли. Такие особенности окружающей среды сделали гаитянскую часть острова более подверженной обезлесению (из-за меньшего количества осадков и, следовательно, более медленного восстановления лесного массива) и эрозии почвы (из-за большей крутизны рельефа и меньшей толщины почвенного слоя).

В Гаити, как и везде в мире, обезлесение означает не только эрозию почв, но также снижение плодородия, нехватку древесины и других строительных материалов, которые дает лес, увеличение толщи речных наносов и менее защищенные водосборы — а значит, снижение потенциала гидроэнергетики и дефицит древесины как сырья для изготовления древесного угля, основного топлива домохозяйств Гаити. Поскольку леса сами по себе генерируют дождь, когда вода испаряется с деревьев, то обезлесение ведет к запуску порочного круга: оно уменьшает количество осадков, тем самым делая местность еще более подверженной дальнейшему обезлесению, которое, в свою очередь, все больше снижает уровень осадков. Таким образом, даже если сообщества Гаити и Доминиканской Республики были бы совершенно идентичны в культурном, экономическом и политическом плане (а они вовсе не таковы), гаитянская часть острова все равно столкнулась бы с более серьезными экологическими вызовами.

Вторая группа различий между Гаити и Доминиканской Республикой связана с различиями в их колониальной истории. Испанцы — первые европейцы, колонизировавшие остров Эспаньола, — заложили столицу на востоке, в Санто-Доминго, недалеко от устья реки Осама. Санто-Доминго, основанный в 1496 году братом Христофора Колумба Бартоломео, в течение нескольких десятилетий оставался административным центром всех испанских владений в Новом Свете, и лишь потом, после испанских завоеваний в Мексике и Перу, его значение уменьшилось. Поэтому пираты из Франции, Великобритании и Нидерландов стали гнездиться в западной части Гаити — на том же острове, но как можно дальше от штаб-квартиры испанских колониальных властей, — чтобы перехватывать испанские галеоны, идущие домой в Испанию из Санто-Доминго. В XVII веке Франция в соответствии с Рисвикским договором от 1697 года получила контроль над западной частью Гаити, а точная демаркация испано-французской границы на острове Эспаньола была зафиксирована в Аранхуэсском договоре в 1777-м.

Однако к тому времени Франция была уже богаче Испании, могла позволить себе покупать в Африке и вывозить на Эспаньолу огромные количества рабов — и при этом почти не имела других колоний в Новом Свете, так что никакая другая территория не оттягивала на себя инвестиции и внимание метрополии. В конце концов это привело к тому, что население французской колонии на западе острова Гаити на 85 % состояло из рабов. Но у Испании в Новом Свете к XVII веку были намного более прибыльные колонии (особенно Мексика и Перу). Поэтому Испания не могла (или не хотела) покупать множество рабов и везти их на восточную часть острова, которая теперь стала Доминиканской Республикой, и рабы там составляли лишь 10–15 % от общей численности населения. По состоянию на 1785 год во французской части Гаити проживало около пятисот тысяч рабов, а в испанской — всего лишь пятнадцать-тридцать тысяч[198].

Огромная разница в благосостоянии (валовом продукте) западной (позднее — гаитянской) части острова по сравнению с восточной (позднее — доминиканской) в колониальные времена стала результатом исторических фактов и событий человеческой истории, а не природных факторов. Иными словами, Гаити колониального периода была богаче не из-за своих экологических преимуществ, а несмотря на свои экологические недостатки: меньшее количество осадков, крутые склоны, тонкий слой менее плодородных почв, а также отсутствие просторной центральной долины. Среди же исторических фактов и событий, которые привели к обогащению Гаити колониального периода, можно назвать учреждение испанской столицы в удобном порту Санто-Доминго в восточной части острова — причем по причинам, которые не имеют ничего общего с ее природными преимуществами и удобством для сельского хозяйства (во времена Колумба испанцев больше интересовал отъем золота у индейцев, а не развитие плантаций). Кроме того, к этим историческим факторам можно отнести засевших на западе французских пиратов, большее богатство Франции по сравнению с Испанией (а значит, возможность покупать и привозить на остров огромные количества рабов), что тоже никак не зависело от особенностей самого острова, а также то, что у Испании были и другие, более привлекательные инвестиционные возможности в Новом Свете.

Исторические события, в результате которых Испания обосновалась на востоке, а Франция — на западе острове Эспаньола, имели три вида последствий, серьезно повлиявших на формирование различий между Гаити и Доминиканской Республикой, которые мы наблюдаем сегодня. Во-первых, плотность населения на западе Гаити, несмотря на худшие земельные условия, стала в итоге значительно более высокой. Во-вторых, многие французские корабли, доставившие на Гаити рабов из Африки, чтобы не идти в Европу порожняком, везли во Францию древесину из лесов Гаити, и с этого экспорта древесины в сочетании с более плотным населением и сухим климатом началось обезлесение. Наконец, гаитянские рабы, выходцы из множества разнообразных африканских языковых групп, разработали для общения собственный креольский язык — так же, как это делали многие другие сообщества рабов[199]. Около 90 % населения Гаити до сих пор говорят только на гаитянском креольском (языке, который не знает больше практически никто в мире, за исключением эмигрантов-гаитян), и только примерно одна десятая часть популяции говорит по-французски. Иными словами, гаитяне лингвистически изолированы от остального мира[200].

А вот в Доминиканской Республике главным языком общения подавляющего большинства населения является испанский; там никогда не было большой популяции рабов, поэтому абсолютно нового креольского языка, сопоставимого по распространенности с гаитянским креольским, так и не появилось. Языками доминиканских меньшинств являются основные языки мира, на которых говорят эмигрантские общины (английский, китайский, арабский, каталанский и японский)[201].

Таким образом, культурные различия между многочисленным креолоязычным рабским населением на западе острова и гораздо менее многочисленным испаноговорящим населением востока были отчетливо различимы уже в конце XVIII века — еще до того, как гаитяне и доминиканцы получили независимость. Эта разница была усилена в ходе процесса достижения независимости — процесса, который шел с разной скоростью и с разной степенью жестокости на двух половинах острова, а также разными путями развития после провозглашения государственности. Рабы Гаити окончательно добились свободы и независимости в 1804 году, после свирепого восстания против французских колониальных властей, начавшегося еще в 1791-м, прибытия на остров в 1801 году наполеоновского экспедиционного корпуса, восстановившего французское господство, захвата французами в плен лидера рабов Туссена-Лувертюра и наконец эвакуации французского населения с острова, начавшейся в 1803-м. Все эти события привели к тому, что гаитяне вполне обоснованно не верили ни единому слову европейцев и не сомневались, что возвращение последних неизбежно будет означать еще одну попытку восстановить рабство. Поэтому освободившиеся гаитянские рабы перебили всех оставшихся белых, а их плантации разделили между собой и разорили. Понятно, что последнее, чего желало большинство гаитян, это европейские деньги и европейские иммигранты. И напротив, последнее, чего хотелось бы многим европейским и американским рабовладельцам, — так это видеть, что бунт рабов увенчался успехом и бунтовщики преуспевают. Поэтому они отвергали любую возможность инвестировать в Гаити или оказать ей помощь, и это стало одним из главных факторов роста бедности в стране[202]. Еще одним препятствием для установления нормальных отношений между Гаити и Европой или Соединенными Штатами был языковой барьер: европейцы и американцы не понимали гаитянского креольского, а из гаитян говорили по-французски лишь очень немногие. Ко времени освобождения Гаити этот языковой барьер уже существовал, однако отсутствие всяких связей с Европой и Америкой в период после установления независимости способствовало еще большему его укоренению, поскольку не дало ни одному из европейских языков возможности сменить гаитянский креольский в качестве общенационального средства общения.

В доминиканской части острова Гаити «борьба за независимость» разворачивалась совершенно иным образом. Испанские поселенцы были настолько не заинтересованы в независимости, что после того, как с острова в 1809-м отбыли последние французские войска, а затем ушла и британская военная флотилия, которая контролировала побережье испанской колонии во время наполеоновских войн, поселенцы попросили метрополию-Испанию сохранить за ними статус колонии[203]. Лишь в 1821 году испанские колонисты решили провозгласить независимость, после чего их немедленно завоевали и присоединили к себе гораздо более сильные и многочисленные гаитяне, от которых удалось избавиться лишь в 1844-м. В 1861 году Испания снова взяла территорию под свой контроль, но уже в 1865-м (в результате развития нового восстания, начавшегося еще в 1863 году) королева Испании окончательно отказалась от «территории, которой Испания на самом деле не желала»[204]. До самого конца XIX века Доминиканская Республика, пользуясь тем, что ее население говорило на европейском (испанском) языке и что она, в отличие от Гаити, появилась как независимое государство не в результате восстания рабов, развивала экспорт и привлекала все больше европейских инвестиций и эмигрантов, относившихся к самым разным этническим группам. Среди них были не только испанцы, но и немцы, итальянцы, ливанцы и австрийцы, чье экономическое значение с учетом относительно небольшой численности было просто неоценимо[205].

Получается, что отличия Гаити от Доминиканской Республики, очевидные уже к 1930 году, лишь в незначительной степени сложились под влиянием природных условий (а поначалу — вопреки этим условиям), главным же образом — из-за культурных, экономических и политических различий, зародившихся еще до периода борьбы за независимость (1791–1821), а с обретением независимости только усилившихся. Последним фактором, способствовавшим дальнейшему расхождению путей Гаити и Доминиканской Республики, стали разные политические курсы их диктаторов. Оба они находились у власти достаточно долгое время (особенно диктатор Доминиканской Республики Рафаэль Трухильо — он правил тридцать один год) и были в равной степени жестокими, однако проводили очень разную внешнюю и экономическую политику.

Трухильо, находившийся у власти в 1930–1961 годах, прежде всего стремился к личному обогащению. Ради достижения этой цели он практически превратил государство в свое частное предприятие. Чтобы нажиться, Трухильо наладил множество экспортных отраслей, которыми он лично владел или которые контролировал: экспорт говядины, цемента, шоколада, сигарет, кофе, риса, соли, сахара, табака, древесины и других товаров. Кроме того, диктатору принадлежали (или он контролировал их) авиалинии, банки, казино, гостиницы, страховые компании, земля, судоходные линии и текстильные фабрики. Он пригласил к себе специалиста из Пуэрто-Рико и нескольких шведских лесоводов, поручив им обследовать леса Доминиканской Республики, которые он строжайшим образом запретил вырубать, рассчитывая впоследствии самому нажиться на них, наладив хорошо организованную индустрию лесозаготовок. Он клал себе в карман 10 % зарплат доминиканских госслужащих. Он обложил данью доминиканских проституток. В результате всего этого экономика Доминиканы и, в частности, экспортные отрасли в годы зловещего правления Трухильо росли, и этот рост продолжался, когда в кресло президента сел преемник Трухильо Хоакин Балагер (также правивший довольно долго), а затем и преемники последнего. С другой стороны, гаитянский диктатор «Папа Док» Дювалье (1957–1971) мало интересовался экономическим развитием, экспортом или лесозаготовками, даже ради личного обогащения; он не приглашал зарубежных консультантов и не обращал внимания на продолжающееся истребление лесов.

Можно было бы объяснить эти различия в экономической политике Гаити и Доминиканской Республики простой случайностью, индивидуальными склонностями и чертами характера обоих диктаторов. Среди других факторов можно назвать постоянную напряженность между странами-соседями (неудивительную после приказа Трухильо перебить 15 000 граждан гаитянского происхождения и угроз Дювалье поддержать изгнанных политических противников Трухильо); редкие случаи сотрудничества двух диктаторов (например, Трухильо однажды за наличные купил у Папы Дока гаитянских рубщиков тростника для работы на доминиканских сахарных заводах); а также эпизоды военной интервенции США в обеих странах. И Трухильо, и Дювалье были яркими личностями, и никто не возьмется утверждать, что Трухильо был типичным доминиканцем, а Дювалье — типичным гаитянином.

И все же разную экономическую политику Трухильо и Дювалье невозможно объяснить просто разницей в характерах этих двух диктаторов. Если говорить коротко, то Трухильо в своей экономической политике поддерживал (пусть и ради личной выгоды) исторически сложившуюся опору Доминиканской Республики на экспорт и внешнюю торговлю, и в этих его усилиях принимали участие (добровольно или вынужденно) тысячи других доминиканцев. Дювалье же, со своей стороны, демонстрировал полное отсутствие интереса или даже враждебность к экспортным операциям и внешней торговле, что также с давних пор было традиционным для истории Гаити[206].

Что ж, квалитативное сравнение Гаити с Доминиканской Республикой помогает пролить свет на причины того, почему же Республика Гаити стала такой бедной. Значение прошлого страны — колонии, большинство населения которой составляли рабы, — историкам, конечно, известно[207]. Но потенциально возможны и более детальные и более обширные сравнения, которые в конце концов помогли бы нам лучше понять эти две страны, делящие один остров. Например, не следует забывать, что Гаити и Доминиканская Республика — это лишь два объекта естественного эксперимента и что можно узнать больше, если расширить рамки эксперимента, включив в него еще три государства Больших Антильских островов — Кубу, Ямайку и Пуэрто-Рико. Было бы полезно провести также квантитативное аналитическое сравнение Гаити и Доминиканской Республики в разные исторические эпохи, чтобы проследить, как именно с течением времени они отдалялись друг от друга по таким показателям, как площадь лесного покрова, численность и уровень жизни населения, объем экспорта. В XVIII веке западная часть острова Гаити была намного более богатой, чем восточная; сегодня она намного беднее. Так когда же Доминиканская Республика догнала и перегнала Республику Гаити? И в какой степени этот отрыв сформировался (если вообще сформировался) еще до начала правления Трухильо?

Второе исследование, включенное мной в данную статью, — это попытка разобраться в том, что стало причиной обезлесения и последующего упадка полинезийского общества на острове Пасхи; это один из самых известных и наиболее часто обсуждаемых вопросов полинезийской истории[208]. По большей части поисками ответа на этот вопрос занимаются археологи, а не историки, потому что общество острова Пасхи было дописьменным — а значит, у нас нет письменных свидетельств, которые обычно служат ключевыми источниками для исторических исследований. Тем не менее коллапс полинезийского сообщества острова Пасхи — это все же одна из тем всеобщей истории. Данный этюд иллюстрирует сложности, с которыми историки повсеместно сталкиваются, пытаясь выделить самую важную причину для тех явлений, которые имеют сразу много причин и зависят сразу от многих факторов. Он также демонстрирует, как к этой проблеме можно подступиться методом квантитативного статистического сравнения, сопоставив результаты сразу нескольких предметных исследований.

Основные факты таковы: жители острова Пасхи вырубили или сожгли, то есть почти полностью истребили десятки видов деревьев, произраставших на острове. Подобные действия кажутся крайне недальновидными для людей, которые полностью зависели от древесины и деревьев: они требовались островитянам и для приготовления пищи, и для обогрева, для строительства каноэ и жилищ, для изготовления веревок, удобрений, а также полозьев и систем рычагов для транспортировки и возведения своих статуй. Неудивительно, что, когда древесина на острове Пасхи закончилась, здесь разразилась междоусобная война, настал голод, резко сократилось население, а все политические структуры рухнули[209].

И все же столь мрачный исход не перестает удивлять, если мы вспомним, что на сотнях других островов Тихого океана, в свое время колонизированных теми же самыми древними полинезийцами, а также двумя группами родственных народов — меланезийцами и микронезийцами, — ничего подобного не наблюдалось[210]. Неужели жители острова Пасхи оказались какими-то особенно недальновидными и к тому же слишком увлеклись своим необычайно расточительным обычаем — высекать и воздвигать огромные каменные статуи? Но у обитателей других полинезийских островов тоже имелись собственные сумасбродные привычки, вроде строительства тысяч больших деревянных каноэ или больших каменных храмов, и это не привело их культуры к крушению.

Семь лет назад я познакомился с Барри Ролеттом, археологом из Гавайского университета, который в то время проводил раскопки и изучал современные общества на другом полинезийском архипелаге — Маркизских островах, — где до прибытия европейцев не наблюдалось ни массовой вырубки лесов, ни социального коллапса. Мы с Барри задались вопросом: не связаны ли различия в судьбе Маркизских островов и острова Пасхи разными природными условиями? Например, на Маркизах более влажно и тепло, чем на острове Пасхи, так что можно ожидать, что вырубленный лес там восстанавливается быстрее. Но поскольку между этими полинезийскими регионами есть еще много других различий, мы не могли, сравнив только их, объяснить разные судьбы Маркизских островов и острова Пасхи лишь разницей температур и разным количеством осадков.

Поэтому Барри провел два года, собирая базу данных по шестидесяти девяти островам Тихого океана, которые он расположил по степени обезлесения, наступившего в результате деятельности полинезийских поселений к тому моменту, как эти острова впервые увидел европеец. Барри не мог выразить степень обезлесения в цифрах, но ему удалось в несколько более общем виде оценить эту степень по пятибалльной шкале: она варьировалась от полного отсутствия лесов на острове Пасхи через различные промежуточные стадии до слабого или незначительного обезлесения на нескольких других островах. Затем мы с Барри ранжировали каждый остров по девяти природным и четырем аграрным переменным — либо выразив значения этих переменных численно, либо расположив их на сравнительной шкале и присвоив им два, три или четыре балла. Например, точный возраст островов по большей части нам неизвестен, так что мы просто классифицировали острова как геологически «молодые», «средние» или «старые».

Потом мы подвергли корреляции между этими переменными и степенью обезлесения четырем раундам статистического анализа: двумерная корреляция, многомерная регрессия, многомерные «деревья» и анализ остатков[211]. Для 12 из 69 островов нам удалось провести более детальные естественные эксперименты в пределах каждого острова: в различных частях каждого из таких островов наблюдались различные природные условия и различная степень обезлесения. Поскольку ни я, ни Барри не специалисты в области статистики, мы сотрудничали с профессиональным статистиком, который, собственно, и проводил анализ.

В начале работы нас особенно интересовала роль культурных различий; особенно это касалось широко известных различий в земледельческих практиках разных полинезийских обществ. Поможет ли разнообразие этих аграрных практик объяснить, почему некоторые острова сохранили свои лесные массивы, а другие — нет? Мы приложили много стараний, маркируя и анализируя четыре основных типа полинезийского земледелия, которые практиковались на 81 острове или части острова, которые мы рассматривали: выращивание таро на заливных полях; выращивание ямса, таро и других культур на неорошаемых участках; выращивание хлебного дерева; а также выращивание (на Таити) каштанов и канариума. Мы отмечали каждый из этих типов на каждом острове как «отсутствующий», «присутствующий, но в незначительной степени», «важный» или «доминирующий». Но ни один из этих четырех типов земледелия в конце концов не оказался статистически значимым для объяснения того, почему эти острова лишились лесов в разной степени.

Зато по всем девяти параметрам природной окружающей среды наш массив данных в самом деле выдал результаты, статистически значимые для обезлесения[212]. Что касается первых двух переменных (осадков и температуры), важность которых мы с Барри и так уже подозревали с самого начала исследования, то степень обезлесения оказалась более низкой на островах с более высоким уровнем осадков и более высокими температурами. Такой результат понятен: осадки и температура — это два основных фактора, определяющие интенсивность роста растений. Чем быстрее вырастают новые деревья на месте зрелых, вырубленных человеком, тем меньше остров страдает от обезлесения — при условии, что эта ситуация остается стабильной.

Следующими тремя факторами были возраст острова, а также разносимые ветром пепел и пыль. Степень обезлесения на молодых вулканических островах оказалась ниже, чем на старых; на островах, расположенных вблизи вулканов, пепел которых разносится ветром, ниже, чем на островах, чьи вулканы извергают не пепел, а жидкую лаву; а также она оказалась ниже на островах, к которым стратосферные ветры приносят за много тысяч миль из степей Центральной Азии огромные клубы пыли, по сравнению с островами, до которых не дотягивается этот пыльный шлейф. Обратить внимание на эти три переменные нам посоветовали коллеги — специалисты-климатологи и экологи, и влияние этих факторов стало для нас большой неожиданностью: мы и вообразить бы никогда не смогли, что вулканический пепел и азиатская пыль могут быть каким-то образом связаны с сохранением лесов на полинезийских островах. Однако наши коллеги указали на связь, которая по некотором размышлении становится очевидной: как известно каждому садоводу, высокий уровень питательных веществ в почве увеличивает темпы роста растений. Садоводы также знают, что питательные вещества со временем вымываются, и именно поэтому на старых островах почвы более выщелоченные, темпы роста более низкие, а скорость обезлесения выше, чем на молодых. Тем не менее обедневшие почвы могут пополняться питательными веществами, приносимыми с пеплом или пылью, так что на островах, до которых добирается много пепла и пыли, леса восстанавливаются быстрее, и, следовательно, степень обезлесения на них более низкая[213].

Наша шестая переменная — это макатеа, определенный тип рельефа: известняковый кольцевой вал (поднятый атолл), покрытый колючими скелетами кораллов, напоминающими огромные неровные груды битого стекла, усеянный опасными глубокими дырами с острыми краями и ужасно неудобный для ходьбы. Неудивительно, что древние полинезийцы тоже не особенно любили ходить по этим известняковым плато, так что острова, на которых есть макатеа, меньше пострадали от вырубки лесов, чем остальные.

Наконец, седьмая, восьмая и девятая переменные — это площадь, высота над уровнем моря и степень изолированности острова. Уровень обезлесения оказался обратно пропорционален площади и высоте и прямо пропорционален степени изоляции по нескольким причинам, в том числе из-за того, что вокруг горных пиков высоких островов образуются дождевые облака, а также из-за низкого отношения периметра к площади у крупных островов.

Вместе эти девять переменных объяснили большую часть разброса в степени обезлесения островов Тихого океана. В частности, наше последнее уравнение множественной регрессии предсказало особенно обширное обезлесение на острове Пасхи, поскольку все девять экологических факторов сложились неблагоприятным для его жителей образом. Остров Пасхи получает с ветром меньше пепла и пыли, чем любой другой в Тихом океане; он почти самый холодный и самый изолированный из всех полинезийских островов; на нем совершенно отсутствует макатеа; к тому же он относительно низкий, маленький, старый и засушливый.

Иными словами, остров Пасхи лишился лесов не потому, что его жители были как-то особенно недальновидны или практиковали какие-то особенно причудливые обычаи, а потому что имели несчастье поселиться на одном из самых экологически уязвимых островов Тихого океана, на котором лес восстанавливается самыми низкими темпами. Нам бы никогда не удалось распутать сложный клубок причин без количественного статистического анализа обширной базы данных. Например, если бы мы рассматривали только один остров или даже если бы сравнили один влажный остров с одним засушливым, то фактор количества осадков сам по себе мог бы потеряться в тени восьми других переменных. Точно так же никакой онколог никогда бы не смог обнаружить великое множество канцерогенных факторов, да даже и один какой-то фактор, подробно изучив историю болезни какого-нибудь одного курящего пациента. Остров Пасхи — это лишь часть огромного естественного эксперимента на островах Тихого океана. Сравнив много островов, можно сделать несколько уверенных выводов, в то время как из исследования только одного острова нелегко извлечь хотя бы одно-единственное заключение.

Дальнейшие усилия, возможно, позволят идентифицировать и другие факторы, которые сделали леса острова Пасхи столь уязвимыми. Есть еще две природные переменные, которые мы пока не маркировали и не анализировали, но которые могут оказаться значимыми. Это месячные и годовые колебания количества осадков, а также изменения в количестве питательных веществ, содержащихся в гуано морских птиц. Кроме того, есть и одна многообещающая с точки зрения анализа культурная переменная (помимо земледельческих практик): стоит подумать о том, не могли ли оказать влияние на конечный результат различия в политических системах разных островов? Например, не были ли острова с более сильными вождествами более (или менее) склонны к обезлесению, чем острова с более слабыми вождями? Остров Пасхи занимает здесь промежуточное положение — там не было ни особенно слабых вождей, ни могущественных королей, а только так называемые верховные вожди, которые смогли добиться определенной экономической и культурной интеграции островного сообщества, но при этом не имели достаточных сил, чтобы полностью лишить власти десятки самостоятельных вождей острова. Керч (глава 1) в своем сравнении тихоокеанских островных политических систем показал, что, как правило, более сильные вожди в конечном итоге появлялись на более крупных и благополучных островах, способных прокормить более многочисленные человеческие популяции[214]. Так что влияние площади острова на степень обезлесения, которое обнаружили мы с Барри Ролеттом, возможно, было отчасти компенсировано различиями в политических системах этих островов — или, возможно, это влияние действовало, несмотря на политические системы, склонные противостоять обезлесению. Эти и многие другие вопросы истории острова Пасхи заслуживают дальнейшего изучения.

Джаред Даймонд

С удовольствием признаю, что нахожусь в долгу перед Ричардом Турицем, Мэттом Смитом и Питером Золом, с которыми мы вели плодотворные дискуссии об острове Гаити, а также перед сотрудниками исторического и других отделений Университета Дьюка и Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, которые помогали мозговому штурму. Материал взят из второй главы книги «Collapse: How Societies Choose to Fail or Succeed» Copyright © 2005, опубликованной издательством Viking Penguin, отделением Penguin Group (USA) Inc. (русское издание: Джаред Даймонд. Коллапс. Почему одни общества приходят к процветанию, а другие — к гибели. М.: АСТ, 2016).

5. Оковы прошлого: истоки и последствия африканской работорговли

История Африки теснейшим образом связана с рабством. Как минимум с середины XV века на континенте действовали четыре крупных маршрута вывоза невольников. Свидетельства о трех самых древних из этих маршрутов — через Сахару, через Красное море и через Индийский океан — датируются по меньшей мере 800 годом н. э. В ту эпоху рабов вывозили с территорий к югу от пустыни Сахара, с побережья Красного моря, из прибрежных районов Восточной Африки и направляли в Северную Африку и на Ближний Восток. Но самый масштабный (и наиболее хорошо изученный) — это трансатлантический маршрут, по которому рабов начиная с XV века везли в европейские колонии в Новом Свете из Западной Африки, западной Центральной Африки и из Восточной Африки. Хотя трансатлантический маршрут действовал не так долго, как остальные три, его влияние оказалось наиболее масштабным и глубоким. В XV–XVIII веках с африканского континента были вывезены через Атлантику свыше двенадцати миллионов человек. Общее число рабов, отправленных в течение того же периода времени по трем другим маршрутам, составляет примерно шесть миллионов. Иными словами, в общей сложности за 400 лет в рамках этой торговой сети с континента были вывезены почти восемнадцать миллионов невольников[215].

Учитывая столь внушительный размах явления, естественно задаться вопросом, повлияло ли оно на дальнейшее развитие африканских обществ, и если да, то как именно. Этот вопрос очень давно и часто обсуждается в литературе по африканской истории. Ряд авторов, начиная по меньшей мере с Бэзила Дэвидсона и Уолтера Родни, утверждают, что работорговля оказала значительное негативное влияние на политическое, социальное и экономическое развитие Африки[216]. Например, Патрик Мэннинг в своей книге Slavery and African Life утверждает, что

работорговля была синонимом коррупции: она строилась на хищениях, взяточничестве и грубом насилии, а также на обмане. Таким образом, рабство может рассматриваться как один из доколониальных источников современной коррупции[217].

Джозеф Иникори высказывается в аналогичном ключе — он утверждает, что долгосрочным последствием работорговли в Африке стало «изменение направления экономического движения Африки от развития к отставанию и колониальной зависимости»[218].

В ходе недавних исследований было изучено влияние работорговли на конкретные этнические группы. Эти изыскания положили начало практике выяснения и документирования отрицательных последствий работорговли для государственных и социальных структур африканских обществ. Подобные работы рассказывают о том, как спрос на рабов со стороны других государств вызывал политическую нестабильность, ослабление африканских политических образований, способствовал политической и социальной фрагментации и в конце концов привел к полной деградации местных правовых институтов[219].

По мнению других ученых, таких как Джон Фейдж и Дэвид Нортрап, работорговля не оказала на последующее социально-экономическое развитие Африки почти никакого влияния[220]. Дэвид Нортрап, изучив влияние работорговли на юго-восточную часть Нигерии, делает следующий вывод:

Хотя работорговля действительно порождала жестокость и создавала атмосферу страха и подозрительности, те ее социальные и экономические последствия, которые поддаются измерению, оказываются на удивление незначительными[221].

Такое расхождение в оценках неудивительно. Даже непосредственные свидетели работорговли сильно расходились во мнениях о том, какое влияние она оказывала на африканские общества современной им эпохи. Например, английский работорговец Арчибальд Дэлзел считал, что работорговля совершенно не мешает развитию африканских обществ, а вот исследователь и миссионер Дэвид Ливингстон утверждал, что работорговля оказывает на африканские общества самое разрушительное воздействие[222].

В данной главе мы попытаемся пролить свет на этот вопрос с помощью статистического анализа, изучив взаимосвязь между масштабами работорговли и последующим экономическим развитием различных регионов Африки. Этот анализ организован следующим образом: во-первых, мы получили приблизительные показатели численности рабов, вывезенных из каждого региона Африки между 1400 и 1900 годами. Эти показатели основаны на совокупности всех данных о числе рабов, отправленных из каждого африканского порта или прибрежной области, сопоставленных с данными сохранившихся отчетных документов об этнической принадлежности вывезенных рабов. Реконструкция показателей объемов экспорта рабов основывается на обширных данных эмпирических исследований, проведенных историками Африки за последние четыре десятилетия. Поскольку данные о сегодняшней экономической ситуации, такие как валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения, имеются лишь на уровне государств, статистический анализ, изложенный в этой главе, использует в качестве единицы наблюдения современные страны. Таким образом, при изложении оценочных данных о числе людей, взятых из разных частей Африки, под «частью» подразумевается определенная территория континента, которая в наше время является страной. И хотя существующие политические границы проведены совершенно произвольно, особенно с исторической точки зрения, ограниченность доступных на сегодня экономических показателей все же вынуждает использовать в качестве единицы анализа современные государства.

Одна из проблем, которыми чревата необходимость использовать современные страны в качестве единиц анализа, заключается в том, что эти страны имеют разные размеры. Таким образом, различия в численности рабов, вывезенных с территории разных стран, будут связаны (по крайней мере, до некоторой степени) с различиями в площади этих стран. Поэтому реконструированные данные на уровне каждого конкретного государства «нормализованы», чтобы учесть различия в размерах этих государств.

Логика нашего статистического анализа такова: если работорговля отчасти стала причиной отстающего развития современной Африки, то следовательно, наблюдения должны показать, что те части континента, откуда в прошлом вывозилось наибольшее число рабов, сегодня являются самыми бедными африканскими регионами. Цель анализа, представленного в этой главе, — выяснить, в самом ли деле данные демонстрируют подобную корреляцию. И да, результаты анализа подтверждают, что территории, с которых вывозилось большинство рабов, в самом деле беднейшие в Африке. Как будет показано, эта зависимость чрезвычайно сильна и продолжает просматриваться даже с учетом других важных детерминантов экономического развития, таких как климат, география, обеспеченность природными ресурсами и колониальная история. И все же, хотя эти статистические корреляции свидетельствуют о том, что работорговля отрицательно повлияла на экономическое развитие Африки, сами по себе они еще не являются исчерпывающим объяснением сегодняшнего отставания тех или иных стран континента. Ведь вполне возможно, что те части Африки, из которых вывозилось наибольшее количество рабов, изначально были наиболее отсталыми. И поскольку это отставание сохраняется, то эти регионы и сегодня относительно слабо развиты. А значит, наблюдения будут показывать, что регионы Африки, откуда в прошлом экспортировалось особенно много людей, сегодня также остаются бедными, но сама работорговля не была причиной этой бедности. Эту альтернативную гипотезу мы проверили в ходе исследования, попытавшись выяснить, в самом ли деле наиболее активная работорговля шла в наименее развитых частях Африки. Однако данные, подкрепленные историческими свидетельствами, показывают, что наибольшее число рабов происходило из регионов Африки, которые изначально были как раз наиболее развитыми, а не наоборот.

Хотя данная работа отличается по методике от предшествующих ей исторических исследований влияния работорговли на Африку, наши выводы дополняют результаты этих исследований. Например, макростатистическая перспектива нашей работы дополняет практические исследования на более детальном уровне, такие как проведенный Уолтером Хоторном анализ влияния работорговли на народ баланте или изучение последствий работорговли в области Сурудугу, проделанное Эндрю Хаббелом[223]. Если работорговля негативно влияла на последующее социально-экономическое развитие, то ее последствия должны наблюдаться как на микроуровне, при взгляде на конкретные этнические группы в определенный временной период, так и на макроуровне, при анализе общих тенденций, наблюдаемых на всем африканском континенте на протяжении более длительного временного отрезка. Возможно, работорговля имела какие-то точечные последствия в некоторых регионах в определенный период времени, но эти эффекты не универсальны и не наблюдаются в более обширном ряде обществ. Данные более масштабной макроперспективы, представленной в нашей работе, могут помочь разобраться, до какой степени в принципе можно обобщать конкретные примеры.

Использованный в этой статье макростатистический анализ дополняет также и те более масштабные исторические работы, в которых тоже использована макроперспектива и которые тоже рассматривают глобальные последствия работорговли в Африке. Среди примеров исследований такого типа можно назвать Transformations in Slavery Пола Лавджоя и Slavery and Occidental Life Патрика Мэннинга[224]. Данную статью можно рассматривать как продолжение этой же линии исследований — с той разницей, что мы применяем в изучении экономических последствий работорговли в Африке более формализованные статистические методы.

Оценка числа выходцев из африканских стран

Процедура построения оценок

Представленные здесь механизмы анализа основываются на давней эмпирической традиции, сложившейся в литературе по истории Африки. Филипп Кёртин в своей основополагающей работе The Atlantic Slave Trade: A Census (1969) с помощью доступных на тот момент данных предоставил подробное описание и всесторонний анализ того, откуда происходили и куда доставлялись люди, вывозимые из Африки по трансатлантическому маршруту[225]. Со времен публикации Кёртина в 1969 году историками Африки был собран и проанализирован весьма внушительный объем дополнительной информации. Самыми недавними и самым масштабными вкладами можно считать Базу данных трансатлантической работорговли (Trans-Atlantic Slave Trade Database), составленную Дэвидом Элтисом, Стивеном Берендтом, Дэвидом Ричардсоном и Гербертом Клейном в 1999 году, а также Базу данных рабов Луизианы (Louisiana Slave Database) и Базу данных освобожденных рабов Луизианы (Louisiana Free Database), составленные Гвендолин Мидло Холл (2005)[226]. Еще одним полезным дополнением стала работа Патрика Мэннинга с компьютерными моделями-симуляторами предполагаемых последствий работорговли для демографии Африки. Результаты были представлены в серии журнальных статей, а также в книге Мэннинга «Рабство и жизнь в Африке» (Slavery and African Life), опубликованной в 1990 году[227].

Наш анализ продолжает эту линию исследований, используя все богатство доступных данных для оценки предполагаемого числа рабов, вывезенных из различных частей Африки. Затем рассматривается статистическая взаимосвязь между числом вывезенных в прошлом людей и текущей экономической ситуацией.

Данные, использованные для построения оценки предполагаемых масштабов экспорта рабов, можно разделить на две категории. Первая категория включает в себя данные об общем количестве рабов, вывезенных из каждого конкретного порта или региона Африки. В случае трансатлантической работорговли данные взяты из обновленной версии «Базы данных трансатлантической работорговли», в которую занесено 34 584 рейса, совершенных в период с 1514 по 1866 год. Источники этих данных — документы и записи, обнаруженные в самых разных концах света. В большинстве европейских портов торговцы были обязаны регистрировать свои корабли, декларировать объем и стоимость перевозимых товаров, платить пошлины и получать официальное разрешение на выход из порта. Таким образом, для каждого судна и рейса, как правило, существует целый ряд различных документов и учетных записей. Информация о 77 % трансатлантических невольничьих рейсов, совершенных после 1700 года, в этой базе данных происходит из более чем одного источника. Для некоторых отдельных рейсов количество различных источников достигает шестнадцати. Среднее число источников для каждого рейса — шесть. По нашим оценкам, База данных трансатлантической работорговли содержит информацию о 82 % всех когда-либо совершенных трансатлантических невольничьих рейсов[228]. Первая покупка, зафиксированная в базе, датируется 1526 годом, всего через несколько десятилетий после начала перевозки рабов через Атлантику. По этой причине для определения количества и происхождения рабов, вывезенных в течение этого раннего периода, также используются подсчеты Иваны Элбл. Данные Элбл, охватывающие период с 1450 по 1521 год, в основном базируются на примерных оценках масштабов торговли, задокументированных современниками, а также на числовых данных, взятых непосредственно из сохранившихся записей[229]. Для Индийского океана, Красного моря и маршрута через Сахару используются данные, опубликованные Ральфом Остином. Оценки строятся с использованием всех доступных документов, учетных записей, а также свидетельств очевидцев и правительственных чиновников, в которых упоминаются источники и объемы экспорта рабов[230].

Используя только эти данные, можно было бы попытаться восстановить и число рабов, вывезенных из портов каждой прибрежной страны. Однако в записях ничего не говорится о том, где изначально были захвачены люди. Невольники, которых отправляли из портов прибрежных областей, вполне могли происходить из регионов, расположенных в глубине континента. Чтобы установить, какую долю вывезенных с побережья рабов составляли выходцы с внутренних территорий, мы использовали второй набор данных, в котором указана этническая принадлежность рабов, вывезенных из Африки. Эти данные происходят из широкого спектра различных источников, в числе которых отчеты о продажах, описи плантаций, списки невольников, объявления о беглых рабах, судебные протоколы, тюремные книги, записи о браке и крещении, свидетельства о смерти, приходские книги, нотариальные акты и прямые свидетельства рабов.

Данные об этнической принадлежности невольников, переправленных через Атлантику, происходят из 54 перечней, полученных из вторичных источников. Источники освещают этническую принадлежность в общей сложности 80 656 рабов, которых удалось отнести в общей сложности к 229 конкретным этническим единицам. Из более чем двух сотен вариантов наиболее часто встречаются конго, фон, йоруба, малинке, волоф, бамбара и хауса. В таблице 5.1 приводится обобщенная информация об этнической принадлежности рабов на трансатлантическом маршруте. Самые крупные списки происходят из британско-карибских невольничьих переписей, проводившихся в начале XIX века. Эти данные были собраны и опубликованы Барри Хигманом в книге «Рабское население британских Карибских островов, 1807–1834» (Slave Populations of the British Carribean, 1807–1834). Из этого источника взяты данные по островам Ангилья, Бербис, Тринидад, Сент-Люсия и Сент-Китс, приведенные в таблице 5.1[231]. Другой большой массив данных взят из книги Мэри Караш «Жизнь рабов в Рио-де-Жанейро» (Slave Life in Rio de Janeiro), в которой много подробной информации по предмету, полученной из тюремных регистрационных книг, свидетельств о смерти и свидетельств об освобождении африканских рабов[232]. Один из самых крупных использованных нами массивов данных происходит из Базы данных рабов Луизианы и Базы данных освобожденных рабов Луизианы Гвендолин Мидло Холл. Самый крупный сохранившийся массив данных о раннем периоде трансатлантической работорговли относится к Перу и взят нами из книги Фредерика Боузера «Африканские рабы в колониальном Перу» (The African Slave in Colonial Peru)[233].

Данные, приведенные в таблице 5.1, ставят перед исследователем важный вопрос: является ли эта выборка репрезентативной для всех вообще невольников, отправленных по трансатлантическому маршруту? Беглый взгляд на нее подсказывает, что ответ определенно должен быть отрицательным. Например, данных (и самих рабов) для XIX века там намного больше, чем для XVIII, хотя разгар работорговли пришелся как раз на последний. Нерепрезентативность выборки — это серьезный повод для беспокойства. Тем не менее, как будет показано ниже, данные об этнической принадлежности рабов организованы таким образом, чтобы свести к минимуму погрешность измерений, вызванную тем, что происхождение невольников упоминается отнюдь не во всех источниках.

Данные об этнических корнях людей, которых вывозили через Индийский океан, Сахару и Красное море, еще более скудны. Что касается индоокеанской работорговли, то информация об этнической принадлежности значительного числа невольников, отправленных по этому маршруту, содержится только в одной статье — работе Абдула Шериффа, опубликованной в журнале Slavery and Abolition в 1988 году[234]. Шерифф рассказывает об этнических корнях 1620 рабов, освобожденных в Занзибаре в 1860 и 1861 годах. Однако в своем отчете он перечисляет лишь рабов из шести крупнейших этнических групп — яо, ньяса, нгиндо, сагара, мрима и ньямвези, — а всех остальных объединяет в категорию «Другие». Этот пробел заставил нас обратиться к первоисточникам, которые хранятся в Национальном архиве Занзибара. Попутно в архиве обнаружились и еще два документа — списки невольников, получивших свободу в 1884–1885 и 1874–1908 годах. В этих списках было указано имя раба, его возраст, этническая принадлежность, дата освобождения и имя бывшего хозяина[235]. Все три списка вместе содержат информацию о 9774 рабах из восьмидесяти различных этнических групп. Также доступны еще два списка рабов, вывезенных в XIX веке на Маврикий. Однако в них указано лишь, кто из них был родом с острова Мадагаскар, а кто — с африканского материка[236]. Данные из этих списков позволили нам сначала отделить рабов, происходивших из континентальной Африки, от тех, кто был родом с Мадагаскара. Получившийся список невольников из континентальной Африки был затем детализирован в соответствии с информацией, полученной в Национальном архиве Занзибара, а также небольшого списка из девяти рабов, взятого из книги Джозефа Харриса «Африканское присутствие в Азии» (African Presence in Asia). В общей сложности корпус данных об этнической принадлежности рабов индоокеанского маршрута содержит информацию о 21 048 африканцах из восьмидесяти различных этнических групп.

Таблица 5.1. Данные об этнической принадлежности рабов, вывезенных по трансатлантическому маршруту

Данные об этнической принадлежности рабов, отправлявшихся по красноморскому и транссахарскому направлениям, еще гораздо более скупы. Информация о Красном море поступила к нам из двух списков: в одном упоминаются пять рабов из индийского Бомбея, в другом — шестьдесят два раба из Джидды (современная Саудовская Аравия). Первый опубликован в харрисовском «Африканском присутствии в Азии», а второй взят из двух британских докладов, представленных в Лигу Наций и опубликованных в Документах Совета Лиги Наций в 1936 и 1937 годах[237]. В общей сложности эти списки рассказывают о шестидесяти семи рабах, принадлежащих к тридцати двум отмеченным в документах этническим группам. Что касается транссахарской работорговли, здесь также доступны два документа: один по Центральному Судану, другой — по Западному. В списках предоставлена информация о происхождении 5385 рабов, зафиксированы двадцать три различных этнических группы[238]. Основным недостатком этого набора данных является то, что в нем есть списки не по всем регионам, из которых невольников вывозили по транссахарскому направлению. Однако в данных об отгрузке и транспортировке, собранных Ральфом Остином, есть информация не только об объемах торговли, но и о том, в составе какого именно каравана были доставлены рабы, из какого города или городка вышел караван, пункт его назначения, а в некоторых случаях — и этническая принадлежность рабов, которых вели в этом караване. Поскольку пустыню пересекали лишь шесть основных торговых путей, информация о численности, пунктах отправления и назначения караванов позволяет строить предположения о происхождении рабов, прошедших по этим караванным тропам. Следует признать, что там, где речь идет о транссахарской работорговле, эти построения получаются весьма скудными. То же самое верно и для Красного моря. Тем не менее, как будет показано, все результаты нашего статистического анализа в целом абсолютно надежны вне зависимости от данных по этим двум маршрутам. Иными словами, даже если мы полностью проигнорируем красноморский и транссахарский маршруты работорговли из-за низкого качества информации, статистические результаты останутся прежними.

Объединив данные об этнической принадлежности с информацией о транспортировке, мы можем дать примерную оценку числа людей, вывезенных из каждой африканской страны[239]. Процедура построения оценки основана на следующей логике. Используя данные о транспортировке, нужно сначала вычислить число рабов, экспортированных из каждой страны, имеющей выход к морю. Как уже упоминалось, сложность здесь состоит в том, что рабы, прошедшие через порт определенной области, могли происходить не из самой этой области, а из удаленных от моря территорий, граничащих с приморскими областями. Для оценки числа рабов, которые были вывезены из этих портов, но происходили из регионов, не имеющих собственного выхода к морю, и используется корпус данных об этнической принадлежности. Сначала место распространения каждого этноса сопоставляется с современными политическими границами. На этой стадии исследование опирается на обширный комплекс уже существующих работ по истории Африки. Авторы этих вторичных источников, из которых мы заимствовали данные, как правило, дают детальные аналитические описания этнических групп, фигурирующих в исторических документах, и мест их проживания. Авторы значительной части публикаций приводят карты, на которых показаны области расселения этих этнических групп. Например, подробные карты имеются в книге Барри Хигмана о Британских Карибах, в работе Сигизмунда Кёлле, посвященной лингвистическому анализу списков освобожденных рабов в Сьерра-Леоне, в книге Мэри Караш о рабстве в Рио-де-Жанейро, в собрании описей плантаций и отчетов о продажах в Мексике, обработанных Агирре Бельтраном, а также в работе об освобожденных детях-рабах из Сьерра-Леоне (Адам Джонс) и в списке рабов из Колумбии, составленном Дэвидом Пэйви[240]. Есть также источники, в которых представлены отличные краткие сводки о наиболее популярных среди работорговцев этнических территориях. К этим источникам относятся «Атлантическая работорговля: перепись» (The Atlantic Slave Trade: A Census) Филипа Кёртина, «Африка: ее народы и их культурная история» (Africa: Its Peoples and Their Cultural History) этнографа Джорджа Питера Мердока и «Рабство и африканские этносы в Новом Свете: восстановление связей» (Slavery and African Ethnicities in the Americas: Restoring the Links) Гвендолин Мидло Холл[241].

Многие этнические группы представители которых упомянуты в разнообразных списках, невозможно расположить в границах одной-единственной современной страны. Наиболее значительные в количественном отношении этносы, попадающие в эту категорию, — это группы ана, эве, фон, кабре и попо, которые занимали территорию современных Бенина и Того; конго, проживавшие на землях сегодняшних Демократической Республики Конго и Анголы; народ маконде, проживавший в Мозамбике и Танзании; малинке, жившие в Сенегале, Гамбии, Мали, Гвинее, Кот-д’Ивуаре и Гвинее-Бисау; налу из Гвинеи-Бисау и Гвинеи; теке, жившие на территории Габона, Конго и Демократической Республики Конго; яо из Малави, Мозамбика и Танзании. В таких случаях общее количество рабов из каждой этнической группы распределялось между странами на основе информации из упомянутой выше книги Мердока «Африка: ее народы и их культурная история» (в ней классифицированы и нанесены на карту более 800 африканских этносов). Используя цифровую версию карты из книги Мердока, мы с помощью картографического программного обеспечения рассчитали, какую долю площади каждого современного государства занимает та или иная этническая группа. Эти пропорции затем были использованы в разбивке общего числа рабов, относящихся к конкретному этносу, по современным государствам.

Используя данные об этнической принадлежности, можно дать приблизительную оценку числа рабов, вывезенных из Африки через морские порты, но при этом происходивших из той или иной внутренней страны континента. В результате мы получим число невольников для любой страны Африки — как выходящей к морю, так и внутренней. Поскольку с течением времени рабов все чаще вывозили из все более удаленных от моря регионов, процедуру подсчета следует выполнить отдельно для каждого из следующих четырех периодов времени: 1400–1599, 1600–1699, 1700–1799 и 1800–1900 годы. Иными словами, для каждого периода используются только данные о продажах и транспортировке и этнические данные, относящиеся к этому периоду времени. В результате вычислений мы получим число невольников, вывезенных из каждой страны по каждому из четырех маршрутов работорговли в каждый из четырех указанных периодов времени.

Потенциальные проблемы и возможные опасения

Если вы строите оценки, используя не только информацию об этнической принадлежности, но и детальные данные о продажах и перевозках, то это поможет вам свести к минимуму погрешность измерений (поскольку информация об этнической принадлежности имеется не для всего массива вывезенных из Африки рабов). Поскольку мы используем этническую информацию исключительно для того, чтобы разделить рабов на выходцев из прибрежных стран и из всех прочих, то недостаточная репрезентативность не должна повлечь ошибок в расчетах — разве что мы по какой-то причине недостаточно (или чрезмерно) подробно составим выборку для «внутренних» или «прибрежных» этнических групп (опасность данного искажения подробно разбирается ниже).

Источником многих потенциальных ошибок в расчетах может стать процесс оценки общего масштабов экспорта рабов. Одна из таких опасностей — возможные неточности в исторических документах, фиксирующих этническую принадлежность африканцев. С другой стороны, весьма вероятно, что эти документы составлялись с разумной степенью тщательности: поскольку юридически рабы считались собственностью, то у покупателя или продавца были все основания постараться как можно более точно определить место рождения или «национальность» раба[242]. Это было тем более важно для рабовладельца, что навыки и умения рабов варьировались в зависимости от их этнического происхождения; также предполагалось, что разное происхождение означает разницу в физической силе, степени склонности к суициду или к бунту[243]. Вот что Мануэль Морено Фрагиналс пишет о важности этнической принадлежности невольника для хозяина и о том, с какой тщательностью эта информация выяснялась и документировалась:

В течение XVIII и XIX веков работорговля была самой мощной индустрией мира с точки зрения объема капиталовложений. И бизнес такого масштаба не стал бы настаивать на каких-либо схемах классификации, если бы очень точное маркирование товара, выставленного на продажу, не имело важного практического значения[244].

Существовало много способов определить, к какому народу или «национальности» принадлежит раб. Прежде всего надо было спросить, как его зовут. Невольнику порой давали христианское имя и фамилию, указывавшие на его этническое происхождение[245]. Также этнос раба часто можно было определить по характерным для определенного народа знакам, таким как порезы, шрамы, прически и опиленные зубы[246].

Очень важно понять, обладали ли европейцы достаточными знаниями и возможностями для того, чтобы верно определить истинную этническую принадлежность африканцев. Эта проблема послужила отправной точкой серьезной дискуссии о создании искусственных этнических обозначений в процессе работорговли. Ряд исследований доказывает, что термин «игбо» не использовался как самоназвание жителями внутренних областей региона Биафра, а был изобретен европейцами[247]. В других работах, однако, утверждается, что «игбо» — это исконный термин, верно отражающий коллективную самоидентификацию[248]. Хотя этот вопрос сам по себе очень важен, для используемой нам процедуры реконструкции данных «искусственность» или «истинность» этнических обозначений нерелевантна. Поскольку зафиксированные в документах этнические данные используются нами только для привязки жертв работорговли к той или иной географической точке, происхождение используемых терминов не оказывает влияния на результат. Является ли термин «игбо» искусственным конструктом, придуманным европейцами, или реальным словом, с помощью которого африканцы определяли свою этническую принадлежность, — реконструированные объемы экспорта рабов от этого не меняются. Важно лишь то, что термин «игбо» относится к рабам, происходившим из области Биафра, которая сегодня является частью Нигерии.

Наиболее значительная погрешность измерения, скорее всего, связана с тем, что в документах фигурируют лишь рабы, которые выжили в ходе их транспортировки из Африки. Это искажает выборку, уменьшая в ней число тех, кто происходил из самых удаленных от моря частей континента. Причина в том, что чем дальше от побережья находилась родина раба, тем дольше длилось его путешествие и тем больше была вероятность, что он погибнет в пути. Поскольку показатели смертности в период работорговли были весьма высоки, такая погрешность может оказать серьезное влияние на результат вычислений. Оценки показателей смертности у рабов трансатлантического маршрута варьировались от 7 до 20 % (в зависимости от конкретного временно́го периода и от длины путешествия)[249]. Данные о смертности во время перехода из глубины континента к побережью менее точны, но она, по разным оценкам, составляла от 10 до 50 %[250].

Аналогичным образом жители внутренних областей будут недостаточно представлены в этнической выборке, поскольку они с большей вероятностью остались бы в домашнем рабстве на континенте, чем те, кто был захвачен ближе к побережью. Кроме того, неверные этнические указания в источниках также «работают» на занижение числа рабов из глубинных регионов. Например, Рассел Лозе обнаружил, что испанские работорговцы иногда вместо точной этнической принадлежности раба указывали африканское работорговое государство-посредник, из которого раб был доставлен в порт; в других случаях рабов сортировали в списках по портам погрузки, а не по их истинной этнической принадлежности[251]. Важно понять, как именно подобная ошибка в измерениях может повлиять на результаты статистического анализа корреляций между объемом вывоза рабов и экономическим развитием. Сделав необходимые статистические выкладки, мы увидим, что эта форма ошибки в измерениях приводит к тому, что вероятность предполагаемого влияния экспорта рабов на текущий уровень развития страны стремится к нулю[252]. Иными словами, погрешность в измерениях имеет тенденцию скрывать связи, которые могут присутствовать в данных, но не заставит нас увидеть сильную взаимосвязь там, где ее в действительности нет. Поэтому, если в данных обнаруживается корреляция, то мы можем с достаточной степенью уверенности утверждать, что она обнаружилась вопреки погрешности измерения, а не благодаря ей. На самом деле в результате этой погрешности показатели взаимосвязи, обнаруженные в данных, скорее всего, будут занижены по сравнению с истинной степенью зависимости сегодняшнего экономического развития Африки от работорговли.

Последний возможный источник ошибок — это предположение о том, что раб, вывезенный с побережья какой-либо страны, обязательно происходит либо из этой страны, либо из страны, что лежит непосредственно вглубь континента от первой. В действительности рабы, вывезенные из какой-то страны, могли быть родом и из соседней прибрежной страны, и из какой-нибудь иной. Для проверки этого предположения можно использовать два списка рабов. В обоих списках указаны как этническая принадлежность невольников, так и порт, из которого они были отправлены. В первом списке, который обработали Дэвид Элтис и Джи Уго Нвокеджи, значатся 886 рабов, вывезенных с побережья Камерунского залива. Второй список из 54 рабов, вывезенных с побережья Нигерии, изучен Полом Лавджоем[253]. Поскольку у всех рабов в данных источниках указаны и происхождение, и порты отправления, эти списки можно использовать для проверки того, насколько точны и детализированы наши выкладки. Результаты анализа показывают, что в данных Элтиса и Нвокеджи верно идентифицирована этническая принадлежность 98 % африканцев, а в данных Лавджоя — 83 %. В среднем в обоих списках 97 % процентов рабов идентифицированы правильно.

Оценки масштабов вывоза рабов из Африки приведены в таблице 5.2 (стр. 208). Таблица показывает общее число людей, которых вывезли из различных частей континента, совпадающих с границами сегодняшних государств, с 1400 по 1900 год. Показаны данные по каждому из маршрутов, а также данные в целом для всей индустрии. Оценки объемов экспорта, по-видимому, согласуются с общим представлением о главных работорговых регионах Африки. По трансатлантическому маршруту наибольшее число рабов вывозилось с Невольничьего берега (современная территория Того, Бенина и Нигерии), из западной Центральной Африки (Демократическая Республика Конго и Ангола) и с Золотого берега (Гана). Все страны, которые сегодня находятся в этих регионах Африки, фигурируют в списке стран, откуда было вывезено больше всего рабов. Эфиопия и Судан, которые были основными источниками невольников по красноморскому и транссахарскому направлениям, также входят в число таких стран. Скромные оценки числа выходцев из Южной Африки и Намибии подтверждают распространенное мнение, что из этих регионов «рабов практически не вывозили». Даже более тонкие различия между географически близкими странами согласуются с квалитативными данными, имеющимися в литературе по истории Африки. Патрик Мэннинг пишет, что

в некоторых соседствующих регионах ситуация очень различалась: из Того вывозили мало рабов, а с Золотого берега — много; из Габона вывозили мало, а из Конго — много.

Таблица 5.2. Оценки масштабов экспорта рабов в период с 1400 до 1900 года по странам

Полученные показатели согласуются с наблюдениями Мэннинга. Объемы экспорта из Того гораздо более скромны по сравнению с Ганой, а из Габона — по сравнению с Республикой Конго[254].

В целом можно полагать, что построенные оценки дают относительно надежную информацию об истинном числе рабов, вывезенных из различных регионов Африки. Поскольку преобладающая погрешность измерения, присутствующая в данных, имеет тенденцию вызывать статистическое искажение, затрудняющее обнаружение связей, значит, если такая связь все же установлена, можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что она присутствует в результатах вопреки погрешности измерения, а не благодаря ей.

Связь между работорговлей в прошлом и благосостоянием в настоящем

Если работорговля — часть объяснения того факта, что Африка сегодня гораздо беднее, чем остальной мир, значит, окинув взглядом континент, мы должны разглядеть в вариациях сегодняшнего экономического развития различных африканских стран отзвуки распространенности работорговли в том или ином регионе. Беднейшими странами Африки должны быть страны, из которых было вывезено наибольшее число людей. Понять, существует ли такая связь, мы можем с помощью графика 5.1 (стр. 212), на котором показано соотношение между сегодняшним уровнем дохода на душу населения в каждой стране и числом вывезенных с территории этой страны рабов. Здесь возникает первая проблема: необходимо принять во внимание различия в размерах стран. Из некоторых государств, возможно, вывезли больше людей просто потому, что их территории более обширны. По этой причине число вывезенных невольников нужно привести к размеру страны («нормализовать»), то есть разделить на площадь занимаемой ею территории. Можно использовать и другие измерения стран. Результаты, изложенные ниже, в целом остаются неизменными, берем ли мы за меру нынешнюю численность населения, или среднюю численность населения между 1400 и 1900 годами, или же общую площадь возделываемых земель. Преимущество использования именно географической площади заключается в том, что этот показатель гораздо более точен, чем численность населения в прошлом или площадь возделываемых земель, а также в том, что площадь территории не подверглась глубинному влиянию последствий работорговли (в отличие, например, от показателя современной численности населения).

На графике 5.1 показано соотношение между текущим уровнем доходов и показателем вывоза невольников, нормализованным по площади страны. Горизонтальная ось графика измеряет нормализованный показатель численности рабов, а вертикальная — средний доход на душу населения в 2000 году[255]. Каждая страна представлена на графике точкой, и каждая точка помечена названием страны. На графике видна интересная закономерность. Если страна имеет высокий показатель вывоза рабов (такие страны расположены в правой части графика), то часто она имеет также низкий уровень дохода (и располагается в нижней части графика). Страны, из которых в прошлом было вывезено больше рабов, имеют более низкий доход на душу населения в 2000 году или, что то же самое, страны, откуда в прошлом вывезли меньше рабов, имеют сегодня более высокие доходы. Можно выразить отношение между этими двумя переменными иначе, сказав, что уровень доходов обратно пропорционален объему вывоза рабов. На рисунке также изображена прямая линия, проведенная через точки, имеющие нормально определенное отклонение от истинного значения. Эта линия (наилучшая эмпирическая прямая) рассчитана с использованием статистической техники, называемой «обычным методом наименьших квадратов» или, сокращенно, ОМНК[256]. Как показывает график, наилучшая эмпирическая прямая направлена слева направо сверху вниз, что статистически подтверждает обратно пропорциональную зависимость между уровнем дохода и вывозом рабов, которую весьма наглядно демонстрирует россыпь точек-стран.

Рис. 5.1. Взаимосвязь между объемами экспорта рабов (нормализованными по площади) и доходом на душу населения в 2000 году

Хотя взаимосвязь, показанная на графике 5.1, заставляет задуматься, ее обоснованность все же может вызвать некоторые сомнения. Во-первых, многие из стран с наименьшим показателем вывоза рабов расположены либо на небольших островах, либо в Северной Африке — и те, и другие, как правило, богаче остальных стран континента. Если эти страны богаты по причинам, не связанным с работорговлей, то соотношение, показанное на рисунке 5.1, возможно, обманчиво. Один из способов справиться с потенциальной проблемой, которую представляют островные страны и страны Северной Африки, — это просто вычеркнуть их из выборки. Но это не изменит результатов. Если выбросить из графика десять североафриканских и островных государств, негативная корреляция между экспортом рабов и уровнем дохода по-прежнему остается ярко выраженной[257].

Второй способ заключается в попытке учесть различия между этими и остальными странами Африки. Используя статистический метод, называемый многомерным регрессионным анализом, можно учесть любую поддающуюся измерению разницу между странами. Среди важных характеристик стран следует назвать расположение, которое можно определить с помощью показателей широты и долготы центроида страны, климат, который измеряется показателями осадков, влажности и температуры, а также естественную открытость — она определяется общей протяженностью морского побережья страны по отношению к ее площади. Именно последний критерий в основном и определяет различия между островными и континентальными государствами. Для учета специфических особенностей североафриканских стран можно обратить внимание на процент мусульманского населения каждой страны и на происхождение ее правовой системы[258]. Также к переменным, которые могут оказаться важными при определении благосостояния той или иной страны, относится богатство природных ресурсов, таких как нефть, золото и алмазы. Последний фактор, который, как и работорговля, также относится к историческим, — это колониальная история страны и особенно то, какое государство-метрополия выступало в качестве колонизатора. Используя многомерный регрессионный анализ, можно выяснить, что и с учетом всех этих факторов обратно пропорциональная взаимосвязь между объемом экспорта рабов с территории страны и текущим доходом на душу населения этой страны остается отчетливо выраженной. Более того, примечательно, что степень этой взаимосвязи даже после учета всех указанных факторов почти не уменьшается[259].

График 5.2 (стр. 214) аналогичен графику 5.1 за исключением того, что теперь на графике показаны значения объема экспорта рабов после учета всех дополнительных факторов, связанных с экспортом, а показатели дохода на душу населения изображены после учета всех дополнительных факторов, влияющих на уровень дохода[260]. Как и график 5.1, график 5.2 также демонстрирует четкую обратно пропорциональную зависимость между объемами вывоза африканцев с континента и уровнем доходов в сегодняшних странах Африки.

Рис. 5.2. Взаимосвязь между объемами вывоза рабов (нормализованными по площади) и доходом на душу населения в 2000 году после учета дополнительных характеристик всех стран

Еще одной причиной сомнений в существовании четкой взаимосвязи между экспортом рабов и уровнем среднедушевого дохода в той или иной стране могут стать неточности и ошибки измерений в построении оценок. Конечно, погрешность при вычислениях подобных данных неизбежна. Вопрос заключается в том, не эта ли погрешность как таковая и вызывает обратно пропорциональную корреляцию между объемами вывоза рабов и уровнем доходов на душу населения, наблюдаемую на графиках 5.1 и 5.2? Однако, как мы уже указывали выше, паттерн влияния этой доминирующей погрешности таков, что она имеет тенденцию скрывать (а не чрезмерно подчеркивать) даже имеющиеся корреляции. Поэтому весьма сомнительно, чтобы одна только погрешность измерения могла стать причиной появления в данных указаний на взаимосвязь между экспортом рабов и сегодняшним среднедушевым доходом (если бы таковой взаимосвязи на самом не существовало). Кроме того, есть стратегии, которые можно использовать для проверки того, каким именно образом погрешность измерения влияет на результаты статистического анализа. Самые скудные данные о сделках и транспортировке, а также об этнической принадлежности рабов относятся к наиболее ранним периодам, а также к красноморскому и транссахарскому маршрутам. Значит, можно исключить из общего массива данных по экспорту невольников либо эти маршруты, либо данные за ранний период. И если рассмотреть лишь объемы вывоза африканцев по Атлантическому и Индийскому океанам, мы увидим, что сильная отрицательная корреляция между ними и современным уровнем дохода по-прежнему сохраняется. Она сохраняется даже в том случае, если мы ограничим данные по экспорту рабов лишь трансатлантическим маршрутом (именно здесь мы имеем наиболее полную информацию)[261]. Аналогичным образов, ограничив данные лишь экспортом XVIII–XIX веков (здесь информация тоже наиболее подробна), все равно увидим сильную обратную зависимость между объемом вывоза рабов и сегодняшним уровнем среднедушевого дохода[262].

Истоки работорговли

Изначальный уровень благосостояния

Несмотря на надежность отрицательной корреляции между вывозом рабов и текущим доходом на душу населения, суть этой корреляции остается неопределенной, поскольку результаты статистического анализа, которые мы представили до сих пор, еще не доказывают, что работорговля стала причиной того, что в наши дни некоторые страны Африки имеют более низкий уровень среднедушевого дохода. Возможно ведь и иное объяснение этой взаимосвязи: предположим, что общества, которые были изначально менее развитыми, оказались менее устойчивы перед работорговлей, и именно эти общества сегодня по-прежнему остаются относительно отсталыми. Чтобы понять, какое из этих объяснений более правдоподобно, важно проверить, имелась ли на самом деле тенденция, согласно которой из менее развитых обществ вывозилось больше рабов. Изучив исторические свидетельства, мы не находим никаких доказательств того, что менее развитые общества поставляли больше невольников. Напротив, данные свидетельствуют о том, что если какое-то различие и существует, то, возможно, основной поток рабов шел именно из более развитых обществ.

Поначалу большую часть товарооборота между африканцами и европейцами составляли в первую очередь товары как таковые, а не «живой товар» — рабы. В тот ранний период лишь достаточно развитые африканские общества были способны наладить торговлю с европейцами. В качестве примера рассмотрим первый период португальской торговли в западной части Центральной Африки. В 1472–1483 годах португальцы прошли на юг вдоль всего западного побережья экваториальной Африки, проверяя различные точки входа на предмет установления потенциального торгового партнерства. К северу от реки Заир им не удалось найти ни одного сообщества, которое было бы способно поддерживать торговые связи. Как пишет Ян Вансина,

местные прибрежные общества были слишком немногочисленными и занимали слишком незначительную территорию; их экономические и общественные институты были слишком недифференцированными и не способными развивать внешнюю торговлю[263].

На постоянной основе португальцы начали торговать, лишь обнаружив королевство Конго, расположенное к югу от реки Заир. Поскольку у королевства имелось централизованное правительство, собственная валюта, а также хорошо развитые рынки и торговые сети, оно оказалось в состоянии вести торговлю с европейцами. Когда позже среди европейцев возник спрос на рабов, они по-прежнему предпочитали торговать с наиболее развитыми регионами Африки. Более благополучные регионы были также самыми густонаселенными, так что заполучить множество рабов, спровоцировав, например, гражданскую войну или иной конфликт, было несложно[264].

Используя данные о первоначальной плотности населения, можно с помощью статистического анализа проверить, где началась работорговля — в более процветающих или менее благополучных регионах. Демографические показатели для различных частей Африки взяты из «Атласа истории мирового населения» (Atlas of World Population History) Колина Мак-Эведи и Ричарда Джонса[265]. Хотя эти данные и приблизительны, их можно использовать для построения оценок средней плотности населения в разных частях Африки до начала периода работорговли. Поскольку африканские общества развивались в то время в соответствии с мальтузианской теорией, то любые новые материальные достижения тут же отражались на росте численности населения, а не на увеличении доходов, и, следовательно, плотность населения можно использовать в качестве индикатора экономического благосостояния общества. График 5.3 иллюстрирует связи между изначальным экономическим положением, определенным по плотности населения в 1400 году, и удельным объемом экспорта невольников относительно площади территории страны. На графике показано, что существует прямая зависимость между плотностью населения и экспортом рабов[266]. Изначально самые процветающие и густонаселенные страны, как правило, становились экспортерами наибольшего числа рабов. Согласно графику, многие из относительно развитых в 1400 году регионов Африки (например, те, где в настоящее время располагаются Гана, Нигерия, Демократическая Республика Конго, Того, Бенин, Гамбия) поставляли очень большое количество невольников. И наоборот, многие сравнительно менее развитые в 1400 году регионы, такие как Намибия, Ботсвана и ЮАР, рабов почти не экспортировали.

Рис. 5.3. Взаимосвязь между плотностью населения в 1400 году и объемами вывоза рабов (нормализованными по площади)

Одно из слабых мест графика 5.3 — качество исторических данных, использованных при расчете плотности населения. Вызывает тревогу возможная погрешность измерений — так не она ли стала причиной положительной корреляции, наблюдаемой на графике? Такой эффект вполне мог бы иметь место, если бы данные о численности населения в прошлом были завышены для тех регионов Африки, откуда вывозилось большое число рабов. Чтобы представить себе ситуацию более ясно, рассмотрим две переменные, которые сравниваются на графике 5.3: плотность населения и объемы вывоза рабов. Оба показателя — удельные, и знаменателем в них служит площадь территории страны: (1) население в 1400 ÷ площадь и (2) объем экспорта рабов ÷ площадь. Если на построение оценок численности населения повлияли общепринятые представления о том, из каких частей Африки вывозилось большинство рабов, то оценка исторической численности населения должна быть искусственно завышена в регионах, откуда их вывозилось больше. Это стимулировало бы появление на графике положительной корреляции между изначальной плотностью населения и объемом экспорта невольников, даже если таковой на самом деле не существовало. Чтобы исключить эту опасность, полезно также изучить взаимосвязь между изначальной плотностью населения и объемом экспорта рабов, нормализованным относительно исторической численности населения, а не относительно площади страны[267]. Теперь сравниваемые показатели таковы: (1) население в 1400 ÷ площадь и (2) объем экспорта невольников ÷ средняя численность населения. Благодаря новой переменной экспорта погрешность измерения, рассмотренная выше, больше не может однозначно провоцировать положительную взаимосвязь между плотностью населения и объемом экспорта рабов (поскольку с ростом экспорта растет и знаменатель; соотношение скорости роста обоих показателей неоднозначно). Ошибка в измерениях увеличит значение объема вывоза рабов и средний показатель численности населения, и, таким образом, значение переменной «экспорт рабов ÷ средняя численность населения» не обязательно вырастет.

Рис. 5.4. Взаимосвязь между плотностью населения в 1400 году и объемом вывоза рабов (нормализованным по среднему показателю численности населения с 1400 по 1900 год)

Отношение между изначальной плотностью населения и объемом вывоза рабов, нормализованным по исторической численности населения, изображено на графике 5.4. Как показывает график, даже если поставить переменную объема вывоза невольников в зависимость от исторической численности населения, положительная связь между изначальной плотностью населения стран Африки и последующими объемами вывоза африканцев с континента все равно наблюдается[268]. В целом исторические и статистические данные не поддерживают гипотезу о том, что большинство рабов происходили из изначально менее развитых регионов Африки. Данные свидетельствуют как раз об обратном: больше всего людей вывозилось из наиболее развитых частей континента.

Расстояние до внешних невольничьих рынков

Второй важный фактор, определявший число вывозимых рабов, — это степень удаленности от иностранных рынков. В период индоокеанской работорговли огромное число невольников поставлялись с территорий сегодняшних Мадагаскара и Мозамбика — отчасти потому, что отсюда близко до Маскаренских островов в Индийском океане. Точно так же по трансатлантическому маршруту немало рабов вывозилось из Западной Африки и с западного побережья экваториальной Африки, и одна из причин этого — относительная близость этих регионов к плантациям Северной и Южной Америки. Это соотношение можно проверить статистически путем расчета расстояния по суше и морю от центра каждой страны до ближайшего иностранного невольничьего рынка. Неудивительно, что обнаруживается непосредственная статистическая корреляция между объемами вывоза рабов из той или иной страны и расстоянием от нее до внешних рынков. При прочих равных условиях чем дальше страна находилась от мест спроса, тем меньше из нее вывозилось невольников[269].

С исторической точки зрения этот вывод может показаться не особенно удивительным или даже вовсе банальным, но со статистической точки зрения это наблюдение на самом деле очень полезно. С его помощью можно еще раз проверить, действительно ли работорговля послужила причиной последующей экономической отсталости африканских стран. Чтобы увидеть, каким образом это можно сделать, рассмотрим следующий мысленный эксперимент. Предположим, что различия в числе рабов, вывезенных из разных частей Африки, объясняются двумя факторами: (1) различной готовностью разных сообществ поставлять рабов (эта готовность определялась конкретными характеристиками сообществ, такими, например, как уровень благосостояния) и (2) различным расстоянием до внешнего рынка сбыта рабов. Первый из этих факторов (изначальные особенности «экспортирующих» обществ) сложно использовать в попытке ответить на вопрос, вызвана ли экономическая отсталость данного региона распространением работорговли в прошлом. Дело в том (мы уже упоминали об этом), что если эти особенности могли толкать общество на путь работорговли в прошлом, то они же, возможно, влияют и на экономическую ситуацию в настоящем. Есть опасение, что эти изначальные особенности способны спровоцировать отрицательную корреляцию между объемами экспорта рабов и сегодняшним уровнем дохода, даже если сама по себе работорговля не оказала негативного влияния на последующее экономическое развитие.

Вторая причина различий в объемах экспорта невольников — удаленность от рынков сбыта — никак не зависит от изначальных параметров развития конкретных африканских сообществ. В отличие от первой причины, которая связана с внутренними факторами, вторая причина обусловлена факторами, которые находятся за пределами Африки. Если бы мы могли точно выявить ту часть различий в объемах экспорта, которая обусловлена вторым фактором, то с ее помощью можно было бы проверить причинно-следственную связь между объемами вывоза невольников и сегодняшним благосостоянием. Для этого можно использовать статистический метод, называемый «инструментальными переменными», или, если коротко, ИП. Данный метод позволяет изолировать колебания в объемах экспорта, не связанные с внутренними характеристиками конкретных африканских стран (то есть экзогенные). Это дисперсия, которая не была обусловлена изначальными особенностями сообществ, населявших разные части Африки. Поскольку экзогенные колебания объемов экспорта не испытывают никакого влияния со стороны внутренних характеристик африканских сообществ, их можно использовать для более точной оценки влияния работорговли на последующее экономическое развитие континента.

Результаты применения методики «инструментальных переменных» подтверждают наши предыдущие выводы. Они показывают, что негативная корреляция между масштабами работорговли и уровнем последующего экономического развития, обнаруженная на графиках 5.1 и 5.2, на самом деле является каузальной. Таким образом, все доказательства свидетельствуют о том, что работорговля частично повинна в текущей экономической отсталости Африки[270].

Последствия работорговли

Учитывая представленные доказательства, естественным следующим шагом будет изучение конкретных причинно-следственных связей, лежащих в основе корреляции между работорговлей и сегодняшним уровнем экономического развития африканского континента. Для этого важно рассмотреть, как именно захватывались рабы. По самым надежным из имеющихся данных, наиболее распространенным способом обращения в рабство были войны и набеги[271]. Нередко при набегах жители одной деревни нападали на другую, поэтому такой способ захвата невольников часто вызывал резкое ухудшение отношений между деревнями, даже если ранее между ними заключались союзы, действовали торговые отношения или иные связи[272]. Доказательства этого разрушительного воздействия работорговли представлены во множестве исторических источников[273].

Рабов захватывали не только во время внешних конфликтов между сообществами, в ходе набегов и войн, но также в больших количествах в результате внутренних конфликтов: людей похищали или продавали в рабство знакомые, друзья или родственники. Сигизмунд Кёлле рассказывает о многочисленных случаях продажи людей в рабство членами семьи, родственниками и «притворными друзьями». Одной из наиболее примечательных можно назвать историю невольника, которого, «заманив на борт португальского судна», продал в рабство «вероломный друг»[274]. Самым ярким примером порабощения такого рода, вероятно, являются представители народности кабре из северного Того, среди которых в XIX веке распространилось обыкновение продавать в рабство свою собственную родню[275].

Одно из объяснений тому, почему люди стали набрасываться друг на друга внутри своих собственных общин, — это общая атмосфера неуверенности, возникшая из-за все более частых конфликтов между сообществами. Из-за этого ощущения уязвимости местные жители стали выменивать у европейцев оружие, чтобы защитить себя. Рабов, необходимых для меновой торговли с европейцами, часто добывали с помощью насилия и похищений в своей же общине[276]. Европейские и другие работорговцы также сыграли свою роль в разжигании этого внутреннего напряжения. Для добычи товара торговцы невольниками и организаторы набегов заключали стратегические договоренности с группами местных активистов. Как правило, они сговаривались с молодыми мужчинами, которых раздражало, что власть над общиной была сосредоточена в руках старейшин[277].

Во многих случаях следствием внутренних конфликтов становились политическая нестабильность и разрушение существующей формы правления[278]. Изначальные властные структуры часто сменялись властью небольших групп организаторов набегов, контролируемых авторитетным предводителем или военачальником. Однако эти банды неспособны были создать крупное стабильное государство. Те государства, которые все же были образованы в этот период, как правило, представляли собой военизированные аристократии, небольшого размера и весьма нестабильные.

Одним из немногих крупных политических образований, возникших в эту эпоху, было государство Ашанти. Оно начало свою экспансию в 1670-х годах и в результате захватило территорию, простиравшуюся на четыре градуса по долготе и четыре градуса по широте[279]. Однако специфика периода предполагает, что образование Ашанти, а также других государств Золотого берега, произошло вопреки подъему работорговли, а не благодаря ему. Политическая экспансия Ашанти началась гораздо раньше, чем работорговля в этом регионе, достигшая значительных масштабов лишь после 1700 года. На основании этого факта такие историки Африки, как Элберт Аду Боахен, пришли к заключению, что для Золотого берега работорговля была следствием, а не причиной процесса формирования государств[280]. Экспансия другого крупного государства Западной Африки, империи Ойо, началась в 1650-х годах. Однако она оказалась недолгой. В 1780 году государство Ойо начало ослабевать и дробиться и в конечном итоге распалось вовсе[281].

Если, как следует из исторических свидетельств, внешний спрос на рабов ослабил существовавшие ранее связи между деревнями и помешал образованию более крупных сообществ, то это можно считать потенциально важным источником возможного влияния работорговли на последующее экономическое развитие Африки. Замедление образования крупных сообществ и государств в период работорговли может объяснить высокий уровень этнической раздробленности в сегодняшней Африке. Экономисты считают этническое многообразие одной из ведущих причин неблагоприятной экономической ситуации на континенте. Этот аргумент и подкрепляющие его статистические данные впервые появились в статье Уильяма Истерли и Росса Левина, опубликованной в Quarterly Journal of Economics в 1997 году[282]. Авторы утверждают, что этнически разрозненным сообществам сложнее приходить к согласию по поводу того, какого общественного и политического курса должно придерживаться их общее государство. Эти разногласия замедляют распространение общественных благ, таких как образование, здравоохранение и инфраструктура. Истерли и Левин рассказывают, как в самых разных странах высокий уровень этнического многообразия коррелирует с низким уровнем образования, обеспеченности инфраструктурой, а также с недостаточным развитием финансового сектора и политической нестабильностью[283].

Вполне возможно, что в какой-то степени отрицательные последствия работорговли связаны с тем, что она препятствовала образованию больших единых этнических групп и, следовательно, привела к большей этнической раздробленности в наши дни. С помощью оценки объемов экспорта рабов мы можем проверить, насколько эта теория согласуется с фактами, попытавшись выявить связь между тем, из каких стран вывозилось больше людей, и тем, какие страны являются сегодня наиболее этнически многообразными. График 5.5 (стр. 226) демонстрирует результаты анализа этого предположения. Он иллюстрирует отношения между количеством вывезенных рабов и обновленной версией карты этнической раздробленности, созданной Истерли и Левином[284].

Рис. 5.5. Взаимосвязь между объемами экспорта рабов (нормализованными по площади) и этническим дроблением в современной Африке

На графике 5.5 видна четкая положительная корреляция между этими двумя показателями. Чем больше рабов было вывезено из страны в эпоху работорговли, тем выше ее этническая раздробленность сегодня. Статистическая оценка уровня зависимости демонстрирует, что вплоть до 50 % дисперсии в этническом многообразии стран Африки можно объяснить тем, сколько людей было вывезено оттуда работорговцами[285].

В целом результаты статистического анализа поддерживают предположение о том, что работорговля препятствовала образованию крупных стабильных сообществ и государств, и это привело к сегодняшней этнической раздробленности стран Африки. Возможно, этим же объясняется устойчивое негативное воздействие, которое работорговля оказала на экономическое развитие.

Последствия работорговли в числовом выражении

До этого момента мы фокусировались на том, чтобы найти статистическую связь между экспортом рабов и сегодняшним уровнем среднедушевого дохода в африканских странах, и определить, является ли эта связь причинно-следственной. Статистические подсчеты позволяют также оценить масштабы предполагаемого воздействия работорговли на экономическое развитие стран Африки. В частности, с их помощью можно попытаться ответить на следующий вопрос: насколько лучше бы обстояли дела на континенте, если бы не работорговля?

Чтобы дать ответ, нужно сначала рассмотреть средний уровень дохода на душу населения в африканских странах. В 2000 году годовой доход среднестатистического жителя Африки составлял 1834 доллара. Это значительно меньше, чем тот же средний показатель для мира в целом — 8809 долларов. Это даже намного меньше, чем средний доход на душу населения в развивающихся странах за пределами Африки — 4868 долларов[286]. Таким образом, Африка не только намного беднее, чем остальной мир, но и гораздо беднее, чем остальные развивающиеся страны[287]. В ходе данного исследования мы рассчитали приблизительный доход на душу населения для каждой страны так, как если бы работорговли не существовало. Такое «контрфактуальное», то есть противоречащее фактам значение уровня дохода рассчитывается путем добавления к фактическому доходу каждой страны абсолютной величины просчитанной корреляции между объемом экспорта рабов и уровнем дохода, умноженной на общее количество рабов, вывезенных из страны[288]. Поскольку в рамках исследования проводились различные статистические расчеты, мы используем самые высокие и самые низкие значения оценок, чтобы получить несколько разных показателей степени влияния.

Расчеты показывают, что если бы не работорговля, то средний годовой доход на душу населения в африканских странах сегодня составлял бы приблизительно от 2679 до 5158 долларов. Из этого следует, что работорговля ответственна за 28–100 % отставания в среднедушевом доходе африканцев от жителей остальных развивающихся стран. И, следуя той же логике, вызванное работорговлей отставание Африки от мира в целом составляет от 12 до 47 %. Масштаб этих чисел изумляет. Максимальное значение переменной предполагает, иными словами, что если бы не работорговля, то страны Африки с точки зрения дохода на душу населения сегодня ничем не отличались бы от любой другой развивающейся страны в мире. Это поразительное открытие. Неблагоприятная экономическая ситуация в Африке является одной из крупнейших загадок, стоящих перед учеными и политиками современного мира. Даже если принять самое низкое предполагаемое значение переменной, влияние работорговли объясняет почти 30 % разрыва в доходах между Африкой и другими развивающимися странами. Даже за минимальным показателем кроется огромное значение. Пусть эти результаты и не являются полным и окончательным объяснением истоков серьезного экономического отставания Африки от остального мира, они предоставляют очень убедительные доказательства того, что тяжелую экономическую ситуацию африканского континента можно объяснить мрачным наследием работорговли.

Выводы

Совокупность данных, представленных в этой главе, демонстрирует, что эпоха работорговли оказала негативное влияние на последующее экономическое развитие Африки. Используя оценки числа людей, вывезенных из различных регионов Африки между 1400 и 1900 годами, мы показали, что части континента, откуда вывозилось наибольшее число рабов, сегодня являются самыми бедными. Полученные оценки последствий работорговли оказались удивительно масштабными. Если отталкиваться от наибольшего значения переменной, можно предположить, что если бы не работорговля, то страны Африки в среднем имели бы сейчас такой же уровень дохода, как и остальные развивающиеся государства. Иными словами, Африка не была бы самым бедным регионом современного мира. В целом представленные здесь результаты предполагают, что интенсивная работорговля, которая продолжалась на континенте в течение более чем четырех веков, ответственна за большую часть проблем в сегодняшнем экономическом положении Африки.

Нейтан Нанн

Выражаю свою благодарность историкам Африки, которые были так любезны, что отвечали на мои вопросы, пока я пробирался через массив квантитативных исследований по африканской работорговле. Благодарю Ральфа Остина, Дэвида Элтиса, Джозефа Иникори, Дэвида Геггуса, Мэри Караш, Мартина Клейна, Патрика Мэннинга, Г. Уго Нвокеджи и Абдула Шериффа. Замечания и предложения Джареда Даймонда, Евы Нг, Джима Робинсона и Роберта Шнайдера помогли значительно улучшить эту главу. Ее название является отсылкой к заголовку статьи авторства Фрэнси Латур в «Бостон Глоуб» от 20 апреля 2008 года. В статье обсуждается исследование, которому посвящена глава.

6. Землепользование колониального периода, электоральная конкуренция и общественные блага в Индии

Ученые-социологи давно указывают на важность политических и социальных институтов для стимуляции экономического роста и развития. Дуглас С. Норт определяет эти институты как «правила игры в рамках общества», которые ограничивают личный выбор, и утверждает, что институты — и официальные, такие как законы и конституции, и неофициальные, такие как социальные нормы, — в значительной степени определяют операционные издержки в производстве и товарообмене и тем самым оказывают влияние на экономический рост. Далее Норт говорит о том, что институциональные изменения носят в основном нарастающий характер, и акцентирует внимание на трудностях радикальных перемен в этой области. Такая позиция предполагает, что влияние институтов, скорее всего, будет очень долговременным, и, следовательно, указывает на то, что для количественной его оценки необходим детальный исторический анализ на материале длительных периодов времени[289].

В последние годы в экономической литературе, посвященной изучению вопроса институтов, преобладают два метода анализа. Первый представляет собой подробное исследование в пределах заданного времени или места. Примером может служить работа Авнера Грейфа, который с помощью исторических документов исследует работу конкретного института — союза магрибских торговцев XI века. Грейф подробно фиксирует потоки информации и конкретные институциональные практики, которые были разработаны для поддержания экономических отношений между торговцами и их агентами за морем. Эти механизмы, основанные на бережно создававшейся репутации, способствовали процветанию торговцев Магриба. Другой пример — проведенный Нортом и Барри Р. Вайнгастом анализ влияния Славной революции в Англии на упрочение гражданских прав и последующее бурное развитие рынков капитала. Стивен Хейбер, Ноэль Маурер и Армандо Разо рассматривают долгосрочную эволюцию права собственности в Мексике, изучая институты, которые позволили мексиканской экономике устойчиво расти, несмотря на крайне нестабильную политическую ситуацию[290].

Хотя такие исследования помогают разобраться в эволюции институтов, они все же не дают убедительного ответа на вопрос: а что было бы, если бы тот или иной институт был устроен иначе? И тут может оказаться полезным второй метод анализа, основанный на компаративных исследованиях, в фокусе которых — различия в качестве или типах институтов в разных регионах планеты. Вот конкретный пример: Рафаэль Ла Порта, Флоренсио Лопес де Силанес, Андрей Шлейфер и Роберт Вишни провели сравнительный анализ стран с различными правовыми системами и обнаружили, что в странах, где практикуется англосаксонское общее право, права миноритарных акционеров защищены лучше, чем в странах, чьи юридические системы основаны на модели французского гражданского права[291].

Исследование Ла Порты и его коллег демонстрирует и плюсы, и минусы этого метода. Неоспоримое его преимущество заключается в том, что этот метод позволяет построить глобальную модель, которую мы не смогли бы вывести из изучения одного конкретного случая. Однако остается открытым вопрос о причинности: возможно, страны, которые стали использовать французскую систему гражданского права, изначально чем-то отличались от тех, где распространилось англосаксонское право? Скажем, у стран первого типа были систематически иные географические особенности или специфические доколониальные правовые системы, более совместимые с французским гражданским правом, так что наблюдаемые результаты могут быть обусловлены именно этими неочевидными факторами, а не свойствами той или иной европейской правовой системы. Другое возможное объяснение состоит в том, что введение французского гражданского права было, так сказать, лишь частью пакетной сделки. Вероятно, французское колониальное господство в этих странах повлияло не только на правовую систему, но и на множество других институтов и правил. И в этом случае наше заключение о том, что разная степень защищенности миноритариев объясняется различиями в правовых системах (хотя на самом деле ключевыми оказались различия в других институтах — таких как налоговые кодексы или ситуация на кредитных рынках), было бы ошибочным. И пусть обнаруженная корреляция и представляет интерес, мы все же не можем сделать вывод, что именно правовая система объясняет наблюдаемые различия[292].

Сложности, связанные с исходными различиями географических областей, а также с вычленением конкретных институтов, возникают в ходе сравнительного анализа постоянно. Как же нам их обойти? Мы можем попытаться выбрать территории, сходные во всех других отношениях, за исключением конкретного изучаемого института. Это нелегко, если учесть, что у нас нет никакой возможности «ввести» где-либо те институты, которые нам требуются, так что мы должны опираться лишь на исторические факты. До определенной степени продвинуться к своей цели нам поможет тщательный отбор примеров и, кроме того, статистический контроль всех других элементов, которые могут оказаться значимыми. Проблема в том, что мы иногда не знаем, какие это элементы, и даже если знаем, то у нас подчас нет никакой возможности измерить их влияние.

Другим потенциальным решением проблемы был бы подбор ситуаций, в которых институты насаждались извне и, таким образом, появление того или иного конкретного института не зависело от изначальных характеристик территории. Именно такой подход мы используем в этой статье. Мы сравниваем системы земельного налогообложения, введенные в разных частях Индии британской колониальной администрацией, и доказываем, что различия в этих системах никак не связаны с какой-либо конкретной особенностью областей, где они насаждались. Наоборот, исторические свидетельства демонстрируют, что выбор системы для конкретного региона был обусловлен идеологией, господствовавшей в метрополии в период, когда эти земли оказались под политическим контролем Британии, а также индивидуальными позициями и относительным политическим весом отдельных колониальных чиновников. Кроме того, поскольку мы сравниваем различные регионы внутри Британской Индии, у изучаемых территорий есть много общих черт: само собой, все они представляют собой части колониальной державы, но вдобавок у них много сходства в политическом, административном и правовом устройстве — как в колониальные времена, так и сегодня.

Используя термины «системы земельного налогообложения» (land revenue systems) или «системы землепользования» (land tenure systems), мы подразумеваем под ними механизмы британского колониального управления, введенные для сбора налога с земледельцев. В первом приближении все сельскохозяйственные земли Британской Индии относились к одному из трех различных типов землепользования: «феодальному» — заминдари (zamindari) или мальгузари (malguzari), индивидуальному — райятвари (raiyatwari) или общинному — махалвари (mahalwari). В «феодальной» системе британская администрация делегировала полномочия по взиманию налога заминдарам — наследственным держателям земли, под управлением которых находились обширные земельные угодья (верховным собственником земли при этом оставались британские колониальные власти). В общинной системе обязанность сбора налога была возложена на деревенский общинный орган управления, состоявший из нескольких человек. Наконец, в рамках индивидуальной системы британцы собирали земельный налог непосредственно с крестьян-землепользователей. Карта 6.1 иллюстрирует географическое распределение этих систем.

Карта 6.1. Феодальное, индивидуальное и общинное землепользование в Британской Индии (публикуется с разрешения «TYPEA» / Peter Amirault, www.typea.com)

Главный вопрос нашего исследования таков: отличалось ли развитие регионов с «феодальным» типом землепользования от развития регионов, в которых практиковались остальные два типа? Мы отвечаем на него, сравнивая ситуацию в этих двух видах регионов в постколониальный период, то есть более чем через сто лет после введения земельно-налоговых систем[293]. Собственно говоря, эта структура налогообложения фактически была отменена в начале 1950-х годов наряду со многими другими пережитками колониального господства, и сегодня сельскохозяйственные доходы в Индии налогом почти не облагаются. Тем не менее различия в системах землепользования в прошлом могли стать причиной серьезной неравномерности в сегодняшнем развитии регионов. Это предположение мы и рассматриваем в данной статье. Таким образом, наша работа по жанру похожа на сравнительное исследование стран Нового Света, проведенное Стэнли Энгерманом и Кеннетом Соколоффом. В ходе этого исследования Энгерман и Соколофф обнаружили, что разница в изначальных уровнях социального неравенства, обусловленного конкретными институциональными механизмами, заставила эти страны пойти по очень разным путям развития. В частности, для территорий, на которых наблюдался серьезный уровень неравенства, как правило, характерен меньший объем инвестиций в общественное образование и другие элементы инфраструктуры[294].

Наши результаты также оказались в духе выводов Энгермана и Соколоффа. Регионы Индии, исторически находившиеся под контролем крупных помещиков (и, следовательно, характеризовавшиеся значительно более высоким уровнем земельного неравенства), как правило, даже в конце 1991 года демонстрировали более низкий уровень инвестиций в развитие школ, электрификацию и строительство дорог с твердым покрытием. В другой нашей работе на смежную тему мы также зафиксировали тот факт, что после обретения независимости внедрение новых сельскохозяйственных технологий в тех регионах, где ранее господствовал «феодальный» тип землевладения, происходило гораздо медленнее, и сейчас в этих областях продуктивность сельского хозяйства более низкая — при том что изначально эти земли были более плодородными и в колониальную эпоху имели более высокие показатели производительности[295].

Энгерман и Соколофф предполагают, что недостаток инвестиций связан с опасениями местных элит о том, что развитие инфраструктуры может в конце концов подорвать их авторитет. Исследователи демонстрируют, что в регионах с более сильным социальным неравенством избирательным правом изначально обладала меньшая доля населения и что расширение этого права там произошло позже. В частности, в сообществах, отличавшихся сильным неравенством, для получения права голоса, как правило, требовалась грамотность, что значительно уменьшало желание элиты поддерживать распространение всеобщего образования. Таким образом, былые очаги социального неравенства продолжают оказывать значительный долгосрочный эффект на дальнейшее развитие этих регионов, поскольку ими обусловлены особенности политической системы и паттерн распространения демократии[296].

В данной статье мы рассматриваем вопрос, может ли гипотеза о том, что элиты захватили полный контроль над властью, объяснить наблюдаемые нами различия между теми регионами, в которых господствовал «феодальный» тип землепользования (заминдари), и остальными. Поскольку современные требования к избирателям одинаковы на всей территории постколониальной Индии, в этом отношении мы никаких расхождений ожидать не можем. Однако возможно, что те, кто до сих пор остался у власти, пытается сохранить ее, ограничивая доступ граждан к политической системе или замедляя процесс демократизации. Поэтому мы сосредотачиваемся на уровнях активности избирателей, а также на некоторых стандартных параметрах оценки электоральной конкурентности, таких как число кандидатов на выборах или отрыв победившего кандидата, — не забывая, однако, что это лишь результаты избирательного процесса, а не описание условий, при которых проводились выборы, что было бы для нас идеальными данными. Мы обнаруживаем, что в «нефеодальных» регионах уровень активности на выборах несколько более высок, чем в «феодальных»; однако разницу в обеспеченности общественными благами нельзя полностью объяснить различиями в активности избирателей. С точки зрения электоральной конкурентности, по таким параметрам, как число граждан, участвующих в выборах, или средний отрыв победителя, области заминдари очень похожи на все остальные[297].

Прежде чем погрузиться в детали анализа, давайте посмотрим, как же получилось, что Британия ввела в различных частях Индии различные системы землепользования. Затем мы подробно объясним, в каком смысле «насаждались» (imposed) институты землепользования в этих областях.

Системы землепользования в колониальной Индии

Британское владычество в Индии продолжалось почти две сотни лет. Первыми англичанами в Индии были купцы, появившиеся здесь в 1613 году, когда английская Ост-Индская компания получила от императора династии Великих Моголов Джахангира разрешение основать факторию в Сурате. Ост-Индская компания выиграла крупные битвы при Плесси (Палаши) и при Буксаре в 1757 и 1764 годах соответственно, в результате чего в 1765 году получила право собирать налоги в современных штатах Бенгалия и Бихар (ранее входивших в Бенгальское президентство). В те же годы британцы получили от могольского императора четыре округа в южной Индии, известных как Северные саркары. На протяжении следующего столетия Ост-Индская компания приобрела несколько новых территорий. На юге индийского субконтинента в результате Майсурских войн (1792–1801) были аннексированы обширные части княжества Майсур, а на западе, после победы над маратхами в 1817–1818 годах, — Бомбейское президентство и части Гуджарата. Наваб области Ауд уступил англичанам за долги немалую часть Северо-западных провинций (1801–1803), Пенджаб был завоеван в результате войн с сикхами в 1846 и 1849 годах, а в 1856-м Ауд был окончательно присоединен после того, как наваба обвинили в ненадлежащем управлении.

Во время восстания сипаев в 1857 году солдаты из коренного населения во многих частях северной Индии восстали против своих британских офицеров. Мятеж было очень скоро подавлен, но британская корона решила взять управление Индией под свой непосредственный контроль, и в 1858 году господство Ост-Индской компании подошло к концу. Британцы прекратили процесс дальнейшего присоединения территорий, и в результате в разных частях страны осталось большое количество княжеств, которые находились под британским политическим контролем, но во внутренних административных вопросах пользовались автономией. Британцы покинули Индию в 1947 году, после чего Индийская империя разделилась на Индию и Пакистан. Крупные регионы бывшего Бенгальского президентства и провинции Пенджаб в настоящее время относятся к Бангладеш и к Пакистану соответственно[298].

Земельный налог (или земельная рента) был в Индии основным источником государственных доходов для Британской империи (как и для всех доколониальных правительств). В 1841 году доходы от земельного налога составили 60 % общих доходов британского правительства, хотя эта доля снизилась с течением времени — по мере того как британцы разрабатывали дополнительные источники налоговых поступлений. Неудивительно, что земельный налог и его сбор были самой важной темой в политических дебатах того периода.

В первые годы империи британцы ввели систему заминдари в большинстве регионов, в основном потому, что, поручая откупщикам-заминдарам всю работу по сбору налогов, они избавляли себя от хлопот и расходов, связанных с созданием крупного административного аппарата. В этих регионах ответственность за налоги с деревни или группы деревень лежала на одном заминдаре, который был волен самостоятельно устанавливать ставки налога для крестьян, находившихся в его юрисдикции, и лишать земли тех из них, кто не выплачивал все сполна, а также присваивать то, что оставалось после уплаты британцам требуемой суммы. Право на собирание налога можно было передавать по наследству, а также покупать и продавать. В этом смысле заминдар фактически реализовывал право собственности на землю. В некоторых регионах британцы объявили сумму налога, который заминдары должны были выплачивать колониальным властям, фиксированной на неограниченный срок (Соглашение о постоянном налогообложении (Permanent Settlement) от 1793 года). В других областях заключались временные соглашения, в соответствии с которыми сумма налога фиксировалась на определенное количество лет, после чего ее подвергали пересмотру[299].

В некоторых случаях, когда на той или иной территории еще до прихода британцев к власти уже существовал класс землевладельцев, это становилось одним из факторов, подталкивавших колонизаторов к выбору для этой территории системы заминдари. Например, как пишет историк Тапан Райчаудхури,

в том, что касается прав и обязанностей, в системе заминдари Бенгалии между эпохами «до» и «после» заключения Соглашения о постоянном налогообложении существовала явная линия преемственности.

Но так было не везде. Например, в Центральных провинциях было решено ввести систему заминдари, хотя там никаких заминдаров раньше не было. По словам Б. Х. Баден-Пауэлла,

в Центральных провинциях мы обнаруживаем почти полностью искусственный институт заминдаров, созданный нашей налоговой системой и политикой тогдашнего правительства.

Некоторые ученые отмечают, что даже в Бенгалии эти заминдары были, по сути дела, местными вождями, а вовсе не крупными фермерами, какими их считали англичане[300].

Со временем произошел сдвиг в пользу других систем земельного налогообложения. Два значительных переворота в налоговой политике (мы их подробно рассмотрим ниже) установили серьезный прецедент для регионов, завоеванных в более поздний период. Кроме того, произошли изменения во взглядах британской правящей элиты. В 1790-е годы, когда за Ла-Маншем висела грозная тень Французской революции, британская элита выступала за институт заминдаров. В 1820-х годах, когда этот мятеж черни давно потерпел крах и был уже наполовину забыт, в британской Индии стали больше симпатизировать утилитаристам и другим политикам, выступавшим за то, чтобы иметь дело непосредственно с крестьянами[301].

Первое значительное отступление от системы заминдари произошло в Мадрасском президентстве, где в конце 1890-х годов два чиновника, капитан Александер Рид и сэр Томас Манро, начали пропагандировать введение индивидуального налогообложения. В соответствии с принципами системы райятвари вопросы оплаты налога должны были решаться непосредственно с конкретным раятом, то есть землепашцем. В этих регионах было проведено масштабное кадастровое обследование[302] территории и подготовлен подробный поземельный реестр, который служил документом, обеспечивающим землепользователю право на землю. В отличие от регионов, включенных в Соглашение о постоянном налогообложении, здесь сумма налога не фиксировалась; ее, как правило, высчитывали как долю от денежного эквивалента среднегодовой выработки раята. Эта доля обычно была разной для разных частей страны и разных типов почв; периодически ее пересчитывали в соответствии с изменениями производительности участка.

Манро решительно поддерживал систему индивидуального землепользования, утверждая, что она способствует повышению производительности сельского хозяйства, поскольку поощряет землепашцев к труду; что крестьяне будут меньше страдать от произвола, если над ними не будет заминдара, и будут в какой-то степени застрахованы от неурожая (за счет государственных налоговых льгот в тяжелые годы); что правительство сможет не беспокоиться по поводу недоимок (поскольку мелким фермерам сложнее уклониться от уплаты долга) и, наконец, что именно такой режим землепользования традиционно преобладал в Южной Индии с древних времен.

На самом деле эти аргументы не имели под собой фактических оснований; как пишет Нилмани Мукерджи,

стоит отметить рвение Манро в деле защиты системы райятвари, но все же невозможно отрицать, что он чересчур категорично связывал свою любимую систему с социально-экономическими условиями Уступленных провинций[303].

Позицию Манро азартно оспаривало мадрасское налоговое управление, которое с помощью приблизительно тех же самых аргументов (но, конечно, вывернутых наизнанку) старалось доказать преимущества системы заминдари. Утверждалось, что крупные заминдары смогут больше инвестировать в производство, и поэтому производительность будет выше; что заминдар, давно знающий своих крестьян, с меньшей вероятностью станет выжимать из них последние соки, чем чужой для этих мест правительственный чиновник; что заминдар станет страховкой для мелких фермеров в случае невзгод, что устойчивый налоговый доход будет обеспечен тем, что заминдар будет богат и сможет восполнить случайную недоимку из собственных средств. И, наконец, именно такой режим землепользования традиционно преобладал в Южной Индии с древних времен![304]

Сначала налоговое управление отклонило предложения Манро. В 1811 году все деревенские общины были поставлены под начало заминдаров (по одному на деревню), которым предстояло возобновлять свой договор аренды с колониальными властями каждые десять лет. Однако Манро отправился в Лондон и сумел убедить совет директоров Ост-Индской компании в преимуществах индивидуальной системы райятвари. Руководство приказало мадрасскому налоговому управлению внедрить ее по всей провинции после истечения в 1820 году договоров аренды заминдаров. Этот важный прецедент повлиял на систему налогообложения во многих других регионах. Например, губернатор незадолго перед этим сформированного Бомбейского президентства лорд Элфинстон, который поддерживал Манро в ходе прений в Мадрасе, в 1820-х годах ввел систему индивидуального налогообложения в своей провинции.

Примерно в то же время аналогичный прецедент был создан и в Северной Индии. Изначально в провинциях на северо-западе установили «феодальную» систему с краткосрочными договорами аренды для заминдаров, что вызвало немало споров о том, не следует ли вместо этого заключить с ними соглашения о постоянном налогообложении по типу действовавшего в Бенгалии. В 1819 году глава бенгальского налогового управления Холт Маккензи составил свою знаменитую записку, в которой утверждал, что исторически каждая деревня имела собственный общинный комитет и что, по его мнению, нельзя устанавливать на неограниченный срок никаких правил, которые не учитывают в должной мере существования столь важных традиций. Записка Маккензи стала основой Распоряжения VII от 1822 года, которое заложило основу для общинной налоговой системы, известной как махалвари. Однако предыдущие решения не всегда удавалось отменить, поэтому в нескольких регионах ранее назначенные заминдары сохранили свои позиции. По словам одного налогового чиновника из Алигарха (современный штат Уттар-Прадеш),

действия наших первых администраторов до такой степени потворствовали присвоению земли талукдарами (местный термин для держателей земли. — Ред.), что они, среди прочих примеров, отдали радже Бхагванту Сингху в пожизненную аренду всю паргану Мурсан за 80 000 рупий, передав в полную его власть старые местные общины.

Такая половинчатая смена налогового режима явилась причиной того, что во многих регионах, где налоговая система теперь считалась преимущественно общинной, значительную часть территории по-прежнему контролировали заминдары. Например, округ Аллахабад располагался в Северо-западных провинциях, где была введена общинная система, однако почти две трети всех облагаемых налогом земель находились во власти заминдаров[305].

В рамках общинной системы за сбор земельного налога отвечал деревенский комитет, члены которого совместно управляли деревней. Такой орган мог контролировать территорию разного размера — от части деревни до нескольких деревень. Состав его также варьировался в зависимости от места. В некоторых регионах деревню контролировал один какой-то человек или члены его семьи и, следовательно, ситуация очень напоминала бенгальскую «феодальную» систему (заминдари), в то время как в других областях общинный комитет состоял из большого числа членов, каждый из которых отвечал за определенную долю налога. Эта доля определялась либо по социальному происхождению человека (паттидари), либо на основе фактического размера его земельного надела (бхайачара), причем в последнем случае это весьма походило на систему индивидуального налогообложения райятвари. Налоговые ставки в этих областях устанавливались относительно индивидуально, на основе ряда разнообразных факторов, которые включали в себя

исследование ставок ренты, записанных в поземельную книгу йямабанди, ставок, которые различные классы арендаторов выплачивали по факту, и ставок, которые считались справедливыми для каждого вида почвы… Эти цифры основаны в первую очередь на качестве почвы, а во вторую — на том, к какой касте принадлежит арендатор, насколько производительна система орошения на его участке, сколько в его распоряжении навоза, и на других факторах, каждому из которых уделялось внимание[306].

В регионах, не относившихся к областям Соглашения о постоянном налогообложении, сумма реально выплаченных налогов часто была меньше заявленных требований, поскольку во времена неурожая и других трудностей землепользователям предоставлялись льготы. Предметом нашего изучения здесь являются не фактически выплаченные суммы и не официальные налоговые ставки различных периодов, а распределение налоговых обязательств и прав землепользования на разных территориях.

Еще одна перемена в налоговой политике произошла в провинции Ауд. Англичане захватили этот регион в 1856 году и объединили с Северо-западными провинциями, создав Соединенные провинции (штат Уттар-Прадеш в сегодняшней Индии). Поскольку в Северо-западных провинциях господствовала общинная налоговая система, было предложено ввести такую же и в Ауде, причем генерал-губернатор лорд Далхаузи открыто заявил:

Желание и намерение правительства заключается в том, чтобы иметь дело с непосредственными землепользователями, то есть с деревенскими заминдарами или союзами собственников, которые, как полагается, существуют в Ауде, а не разбираться с посредниками вроде талукдаров, откупщиков и им подобных[307].

Кадастровое обследование, на основе которого предполагалось составить это соглашение, шло полным ходом, но в 1857 году началось восстание сипаев (которое в итоге во многих частях Северной Индии превратилось в полномасштабную войну за независимость). После того как мятеж был подавлен, британцы решили, что иметь в союзниках крупных заминдаров политически выгодно. Вследствие этого политический курс изменился, и несколько заминдаров, чьи земли были конфискованы в рамках Соглашения об общинном налогообложении, получили их назад. В 1859 году земля была отдана заминдарам в полную и наследственную собственность с возможностью передачи этого права. Таким образом, в округах, которые были частью Ауда, под властью заминдаров оказались более обширные территории, чем в других частях современного штата Уттар-Прадеш. После этого никаких серьезных изменений в налоговой политике больше не происходило. Наша классификация регионов по различным типам землепользования опирается на то, какая система действовала в конкретной области на протяжении 1870-х и 1880-х годов, уже после всех этих изменений.

Что ж, как демонстрируют исторические свидетельства, из многочисленных факторов, влиявших на выбор налоговой системы в той или иной области, большинство не были связаны с реальными особенностями самого региона. На территориях, завоеванных британцами в более ранний период, вводилась (как правило, под влиянием идей, доминировавших в то время в Англии) «феодальная» система, и позиции отдельных государственных чиновников также приводили к серьезным изменениям. На территориях, завоеванных позже, часто все решала либо позиция губернатора (как, например, случилось в Бомбейском президентстве), либо система, принятая в соседних провинциях, — так было вплоть до изменения политического курса в Ауде. Например, когда в 1853 году Берар был передан англичанам в счет уплаты долга, там установили индивидуальную систему, поскольку она же действовала в соседнем Бомбее. В провинции Пенджаб ввели общинную систему, потому что рядом находились Северо-западные провинции. Примечательно, что ни в одном из регионов, захваченных англичанами в 1820–1855 годах, не была введена в чистом виде система заминдари. С гораздо большей вероятностью ее можно было увидеть на территориях, захваченных до или после этого периода. Поэтому сравнение регионов, захваченных в 1820–1855 годах, с теми, что оказались под британским господством либо до, либо после этого периода, позволяет продемонстрировать особенно резкий разрыв между «феодальной» системой землепользования и другими. Кроме того, в тех случаях, когда выбор системы все-таки основывался на конкретных особенностях данной местности, наблюдалась тенденция вводить заминдари в наименее благополучных регионах. Например, регионы, где недоимки, числившиеся за заминдаром, вырастали до неприемлемого уровня, иногда переводились на другие типы налогообложения. Поэтому в регионах, где в конечном итоге утвердились «нефеодальные» налоговые системы, показатели производительности сельского хозяйства чаще всего относительно низкие или, по крайней мере, были относительно низкими в колониальный период. Выдвигался также аргумент о том, что в областях заминдари, как правило, земли были крайне плодородны и приносили достаточно дохода, чтобы поддерживать иерархию «арендодатель — арендатор — работник»[308].

Многие современники той эпохи подтверждают нашу идею о том, что первоначальный выбор системы земельного налогообложения мало зависел от особенностей территории. По словам налогового чиновника округа Рай-Барели, что в Северо-западных провинциях,

почти все заминдары — из новых… почти в каждой паргане имелось множество деревень без единого собственника. Все эти деревни правительство раздарило, причем очень часто на самых шатких основаниях, например, фермеру, который, не притязая на права собственности, в течение 12 или 15 лет регулярно платил правительству налоги. Политика в те дни была направлена на то, чтобы избавиться от государственных прав, создать заминдаров там, где их нельзя было найти.

Чиновник из пенджабского округа Карнал пишет:

Думаю, едва ли можно сомневаться в том, что до начала английского владычества на Тракте не существовало права индивидуальной собственности на землю в том смысле, в котором мы его понимаем.

В округе Сирса британцы

впервые учредили в каждой деревне статус собственника, оформленный по образцу, принятому в устоявшихся системах округов Северо-западных провинций, разделив земледельцев на собственников и арендаторов несколько произвольным образом[309].

К 1860-м годам существующие системы землевладения укоренились по всей Британской Индии, и никаких серьезных изменений в распределении земельного налога после этого уже не происходило. В частности, британцы сохранили бенгальское соглашение от 1793 года, в котором была зафиксирована ставка выплачиваемого арендодателем налога, даже несмотря на то что к XX веку фактическая покупательная способность этой суммы значительно снизилась. После получения независимости (1947) почти все штаты в начале 1950-х приняли закон, официально упразднявший заминдаров и других посредников между правительством и землепользователем. Также разными штатами в разное время было принято еще несколько законов, касавшихся реформы системы аренды, ограничения размера владений и мер по консолидации земель[310].

Действительно ли бывшие регионы заминдари развиваются иначе?

Изучая масштабный вопрос о том, действительно ли регионы заминдари развиваются иначе, мы сосредотачиваем свое внимание на распространенности школ, электричества и дорог в разных округах Индии. Эти объекты инфраструктуры, как правило, имеют характер общественных благ в том смысле, что использование их одним человеком не уменьшает их доступности для других. Хотя такие услуги могут предлагать и частные фирмы, ситуация в Индии такова, что они обычно предоставляются правительством или государственными предприятиями. Кроме того, ответственность за предоставление этих общественных благ конституционно закреплена за администрациями штатов, а не федерального правительства, и потому процесс их предоставления подвергается давлению политико-экономических факторов, обусловленных особенностями конкретной территории или ее историей. Кроме того, все это — важные элементы инфраструктуры, которые способствуют повышению благосостояния жителей и обеспечивают прочную основу для дальнейшего экономического роста.

Данные на окружном уровне мы взяли из переписи населения Индии 1991 года (округ в Индии — это следующая после штата, более мелкая административная единица). Для каждого округа мы вычисляем долю деревень, в которых имеются начальная школа, полная средняя школа, электрифицированные домохозяйства и дороги с твердым покрытием. Таким образом, у нас есть четыре переменных инфраструктуры для каждого округа. Показатели значительно разнятся в зависимости от округа: в 18 округах начальная школа есть менее чем в половине деревень; с другой стороны, в 37 округах начальные школы имеются более чем в 95 % деревень. Аналогичным образом процент деревень, имеющих дороги с твердым покрытием, варьируется в разных округах от десяти до ста. Эти различия до сих пор сохраняются, несмотря на недвусмысленное стремление индийского государства обеспечить всему населению равный доступ к инфраструктуре[311].

Налицо поразительные различия в уровне обеспеченности общественными благами между округами заминдари и округами, в которых была введена система индивидуального налогообложения. Например, в бывших округах заминдари в 1991 году лишь 77 % деревень были обеспечены начальными школами по сравнению с 91 % в округах райятвари (таблица 6.1, часть А, графы 1 и 2). В случае иных общественных благ разница еще более существенна: в регионах заминдари средние школы имелись только в 8 % деревень, дороги имелись в 31 %, а электричество — в 54 %. В противоположность этому в регионах с индивидуальным землепользованием доступ к средней школе имели жители 22 % деревень, дороги были в 58 % деревень, электричество — в 88 %.

Включение в анализ статистики по регионам с общинным землепользованием подтверждает данные выводы. Для этих регионов мы создаем непрерывную переменную, которая измеряет долю округа, исторически не находившуюся под контролем заминдара («доля не-заминдари»). Приведем здесь вычисление для одного округа. В отчете о налогообложении в Аллахабаде различные типы землепользования, преобладающие в округе, расположены следующим образом: из 5679 облагаемых налогом земельных владений 3760 классифицируются как заминдари (т. е. находятся под контролем заминдара), 478 — как паттидари, 1216 — неполные паттидари и 225 — как бхайячара (все это — различные типы общинных систем). Отсюда мы вычисляем «долю не-заминдари» — она равна 0,34. Округам, которые полностью находились под контролем заминдаров, присваивается нулевой показатель, а округам, в которых работала система индивидуального налогообложения, присваивается значение переменной 1[312].

Таблица 6.1. Колониальное землепользование и различные пути его развития

Примечания: Регрессионная разность 1 представляет собой коэффициент на «нефеодальную долю», полученный путем построения линейной регрессии зависимой переменной на «нефеодальную долю». Это соответствует наклону линий на рисунках 2A–2D, 3А, 5 и 6А–6D.

Регрессионная разность 2 представляет собой коэффициент на «нефеодальную долю», полученный путем построения линейной регрессии зависимой переменной на «нефеодальную долю» после учета влияния географических факторов (осадков, максимальных и минимальных температур, приближенности к побережью), демографических факторов (плотности населения, процента мусульман, процента христиан, процента сикхов, процента населения, принадлежащего к зарегистрированным кастам и зарегистрированным племенам, которые исторически являются угнетенными сообществами), а также суммарной длительности британского колониального правления.

* Полученная разность статистически значима на уровне 5 %.

+ Полученная разность статистически значима на уровне 10 %.

Существует сильная положительная корреляция между долей землепользования не-заминдари и наличием общественных благ. На графике 6.2 (стр. 262) ось ординат показывает степень обеспеченности общественными благами через долю деревень округа, имеющих доступ к данному элементу инфраструктуры. График иллюстрирует ее зависимость от показателей доли «нефеодального» землепользования, изображенной на оси абсцисс. В частности, области с промежуточными показателями обеспеченности общественными благами находятся между областями, полностью относящимися к системе заминдари (доля не-заминдари = 0) и полностью индивидуальными (доля не-заминдари = 1). Как мы видим, в регионах заминдари дефицит школ влечет за собой отставание в уровне образования: значительно более низкий уровень грамотности как в 1991 году, так и в более ранние периоды, например в 1961-м (график 6.3, стр. 263). Как мы уже видели в таблице 6.1 (стр. 260), в 1961 году в регионах заминдари средний уровень грамотности населения составлял 21 %, в то время как в регионах с индивидуальным землепользованием он достиг 29 %. Следует отметить, что начальное образование может оказывать особенно сильное влияние на способность граждан участвовать в политическом процессе — в частности, предотвращать с помощью института выборов полное доминирование политических элит.

Рис. 6.2. Землепользование и общественные блага по округам Индии (1991 год)

Насколько сильна эта зависимость? Учитывая довольно широкий разброс в результатах между регионами, тот факт, что в регионах не-заминдари больше дорог с твердым покрытием, чем в областях заминдари, может показаться чистой случайностью. Исключим такую возможность, выполнив статистический тест, основанный на следующем мысленном эксперименте. Предположим, что нам нужно распределить дороги с твердым покрытием по регионам чисто случайным образом: какова вероятность того, что мы увидим на графике их распределения в зависимости от доли землепользования не-заминдари наклон в 0,28? Оказывается, вероятность этого составляет менее 5 % (фактически она близка к нулю). Вот в чем смысл статистических проверок на значимость: в графе 5 таблицы 6.1 указано, что для каждой из переменных на графике 6.2 вероятность случайно получить наблюдаемый наклон составляет меньше 5 % (то есть ниже стандартного порога для тестов на значимость)[313].

Есть еще один способ оценить силу корреляции этой переменной с историческим типом землепользования: нужно вычислить, в какой степени дисперсия результатов объясняется долей землепользования не-заминдари. Ответ таков: 7 % для начальных школ, 17 % — для средних, 28 % для обеспеченности электроэнергией и 21 % — для дорог. Этот результат предполагает, что одну пятую вариаций межокружного показателя снабженности дорогами можно отнести целиком на счет разницы в типах колониального землепользования.

Рис. 6.3. Землепользование и уровень грамотности по округам Индии (1961 и 1991 год)

Действительно ли эти различия обусловлены былой системой землепользования, или все же тут сыграли свою роль какие-то иные характеристики местности, тоже неким образом коррелирующие с фактором системы землепользования? Например, мы знаем, что регионы заминдари, как правило, имеют более высокую плотность населения. Возможно, в этих регионах меньше деревень со школами просто потому, что в густонаселенных районах не обязательно устраивать школу в каждой деревне. Мы также знаем, что территории, колонизированные раньше других, чаще всего были территориями заминдари, — что ж, может быть, меньшая обеспеченность общественными благами явилась в них следствием более длительного периода британского колониального господства, а не исконных различий в системе землевладения?

Чтобы установить, что именно система землепользования, а не перечисленные выше факторы отвечают за эти различия, проведем еще два статистических теста. В первом мы с помощью множественной регрессии вычислим разницу между регионами заминдари и не-заминдари; но сначала учтем влияние географических факторов (среднего уровня осадков, минимальных и максимальных температур, близости к морю), а также демографических характеристик (плотности населения; доли мусульман, сикхов и христиан; распределения по зарегистрированным кастам и племенам[314] в популяции) и продолжительности британского господства. Эта разница представлена в столбце 6 таблицы 6.1. Мы видим, что различия между регионами заминдари и не-заминдари лишь немного меньше, чем в столбце 5, из чего можно сделать вывод, что наблюдаемые различия между регионами с разными системами землепользования вызваны не географическими или демографическими факторами. Хотя включение этих переменных помогает лучше объяснить вариации в показателях обеспеченности общественными благами, особенности землепользования колониального периода, без сомнения, остаются наиболее важным фактором. Например, особенности колониального землепользования объясняют 21 % вариаций в уровнях обеспеченности дорогами; учет географических и демографических переменных, а также длины периода британского господства доводит этот показатель до 57 %, то есть улучшает его на 36 процентных пунктов. Это означает, что вариации уровня обеспеченности дорогами с твердым покрытием, вызванные особенностями колониального землепользования, составляют две трети от диапазона изменений этой переменной, обусловленных всеми географическими и демографическими факторами, вместе взятыми[315].

Во втором статистическом тесте мы покажем, что уровни обеспеченности общественными благами демонстрируют такие же нелинейные отношения с датой захвата региона Великобританией, как и переменная системы землевладения. Здесь мы используем упомянутые ранее изменения в британском экономическом курсе, в частности тот факт, что в областях, захваченных между 1820 и 1856 годами, намного чаще вводились системы землепользования не-заминдари, чем в захваченных раньше или позже. Сплошная линия на графике 6.4 (стр. 266) отмечает отношения доли «нефеодального» землепользования и даты обложения региона британским земельным налогом (которая почти всегда совпадала с датой начала британского владычества). Как и указывали исторические свидетельства, для регионов, завоеванных после 1820 и до 1856 года, происходит резкое увеличение доли «нефеодального» типа землепользования. Пунктирная линия на графике 6.4 обозначает долю деревень, в которых имеются дороги с твердым покрытием. Эта переменная демонстрирует очень похожую и крайне нелинейную корреляцию с датой обложения региона британским земельным налогом; иными словами, территории, захваченные между 1820 и 1856 годами, лучше обеспечены дорогами, чем захваченные непосредственно до или после этого периода. Этот вывод подтверждает наше предположение о том, что именно система землепользования, а не какой-либо иной фактор — будь то бо́льшая длительность британского правления или прочие устойчивые долгосрочные тенденции, — несет ответственность за эти различия. Нам ничего не известно о других крупных институциональных изменениях, которые следовали бы аналогичной нелинейной временно́й схеме.

Рис. 6.4. Землепользование, дороги и дата начала сбора Британией земельного налога

Может быть, регионы заминдари отстают в развитии из-за политического застоя?

Почему регионы с различным колониальным прошлым показывают столь разные результаты до сего дня — даже через столько лет после того, как институты землепользования той эпохи были официально упразднены? До сих пор анализ влияния системы заминдари в Индии был сосредоточен на разрыве между собственником земли и земледельцем или на том факте, что у колониальной администрации не было однозначного стимула инвестировать в регионы, в которых действовало Соглашение о постоянном налогообложении, поскольку даже если бы доходы этих регионов выросли, налоговые поступления в администрацию все равно бы не увеличились. Такие объяснения устарели, поскольку официально система заминдари упразднена, а индийское государство больше не получает от налогообложения сельского хозяйства сколько-нибудь значительного дохода. Однако возможно, что распределение земли и, следовательно, распределение доходов в таких регионах по-прежнему остается менее справедливым, чем в остальных регионах. Если на бывших территориях заминдари живут только очень богатые и очень бедные люди, спрос на государственные школы там может быть ниже просто потому, что богатые могут отправить своих детей в частную школу, а дети бедняков в школу вовсе не ходят. И наоборот, среди населения территорий не-заминдари больше доля тех, кто достаточно обеспечен, чтобы отдать ребенка учиться, но все же не может позволить себе частную школу[316].

Есть две причины, по которым сегодняшнее экономическое неравенство, скорее всего, не может служить объяснением. Во-первых, различия в распределении земли и неравенство в доходах сегодня не слишком велики — отчасти в результате масштабных земельных реформ, проведенных после обретения независимости. Коэффициент Джини[317] для экономического неравенства в сельской местности в 1987 году составлял 0,264 для регионов заминдари и 0,285 — для райятвари. Иными словами, к 1987 году в регионах, находившихся ранее под контролем заминдаров, распределение дохода было чуть более равномерным, чем в регионах райятвари. Во-вторых, различия предпочтений в сфере общественных благ не объясняют, почему первые отстают почти по каждому показателю. Было бы логично ожидать, что если жители бывших территорий заминдари не заинтересованы в получении каких-то одних общественных благ, то они направят свою энергию на получение других. В частности, можно было бы предполагать, что, даже если богатые фермеры не имеют никаких оснований продвигать развитие государственных школ, обеспеченность дорогами все же должна иметь для них значение, поскольку дороги важны для рынков[318].

Вопрос, который мы рассматриваем в настоящей статье, таков: имеет ли относительная отсталость этих регионов какое-то отношение к тому, как работает на их территории политическая система? В частности, возможно ли, что их избранные представители не имеют достаточных стимулов для обеспечения населения общественными благами? Это могло бы быть связано с потенциальными причинами, изложенными Энгерманом и Соколоффом: политики в бывших регионах заминдари не сталкиваются с эффективной конкуренцией на выборах и, следовательно, не имеют никаких стимулов для продвижения общественных благ. Или, может быть, избиратели в областях заминдари менее осведомлены о своих политических правах и, следовательно, имеют меньше шансов получить то, что им причитается. Это объяснение вполне правдоподобно, поскольку мы знаем, что бывшие регионы заминдари имеют более низкие показатели грамотности, а положительная корреляция между грамотностью и политической активностью уже не раз демонстрировалась на примере многих стран. Мы исследовали эти гипотезы, изучив данные о стандартных уровнях участия в выборах и конкуренции. Все показатели рассчитывались на базе информации по государственным выборам в законодательные органы в 1980-х годах[319].

Свидетельства в пользу гипотезы о политическом застое неоднозначны. Мы обнаруживаем, что в регионах заминдари наблюдается несколько более низкий уровень явки на выборы — 59 % против 61 % в регионах райятвари, — что согласуется с нашей гипотезой (график 6.5, стр. 269). Однако конкуренция на выборах в первых регионах оказывается не менее активной, чем во вторых. Более того, по некоторым оценкам, она на самом деле даже выше. В выборах на территориях заминдари, как правило, баллотируются примерно на 20 % больше кандидатов, и, следовательно, доля голосов, получаемая победителем, на три процентных пункта меньше. Кроме того, разница между победителем и занявшим второе место в этих областях примерно на два процентных пункта меньше, а шансы правящей партии на новую победу на один процент ниже. На графике 6.6 показаны диаграммы для этих переменных, а часть В таблицы 6.1 содержит сравнение их числовых показателей.

Рис. 6.5. Землепользование и явка на выборы по округам Индии (1980-е годы)

Рис. 6.6. Землепользование и электоральная конкуренция по округам Индии (1980-е годы)

Связаны ли эти электоральные переменные с другими отмеченными выше различиями, такими как разница в показателях грамотности? График 6.7А демонстрирует, что явка избирателей прямо пропорциональна уровню грамотности, что подтверждается результатами анализов, проведенных на материале других стран. Однако уровень электоральной конкуренции, кажется, негативно коррелирует с уровнем грамотности. В регионах с более высоким уровнем грамотности, как правило, в выборах участвует меньше кандидатов, за победителя отдается более высокий процент голосов, а также высока вероятность переизбрания действующей партии (график 6.7B–6.7D)[320].

Рис. 6.7. Грамотность и результаты выборов

Мы можем интерпретировать такие результаты двояко. Во-первых, возможно, что эти показатели электоральной конкуренции не отражают степени, в которой политический процесс контролируется элитой (а именно выявление этой степени и является нашей целью). Во-вторых, возможно, наши представления о том, что большее количество кандидатов свидетельствует о более высоком уровне конкуренции, неверны в ситуации, когда среднее число кандидатов превышает семь. Более высокий уровень грамотности может отражать большую склонность избирателей к критическому мышлению, что вынуждает совсем уж безнадежных кандидатов отсеиваться еще до стадии голосования.

И еще два доказательства приводят нас к выводу, что наблюдаемые различия в работе политической системы в разных регионах не являются причиной отставания областей заминдари от прочих. Во-первых, в отличие от показателей обеспеченности населения школами, электричеством и дорогами, расхождения в показателях электоральной конкуренции не очень велики, и некоторые из них не являются статистически значимыми (см. условные обозначения в столбце 5 таблицы 6.1). Этот вывод подтверждается при учете влияния географических и демографических переменных (столбец 6), хотя показатели явки избирателей в «нефеодальных» областях остаются значительно более высокими.

Рис. 6.8. Чем объясняется уровень обеспеченности дорогами с твердым покрытием? По округам Индии (1991 год)

Во-вторых, хотя различия в показателях политической активности и конкуренции коррелируют с уровнем обеспеченности общественными благами, они все же не настолько велики, чтобы считаться статистически удовлетворительной причиной различий в уровне обеспеченности общественными благами. Как и ожидалось, регионы, в которых наблюдался более высокий уровень явки избирателей, имеют и более высокий уровень обеспеченности общественными благами. На графике 6.8A (стр. 272) показана эта корреляция для дорог с твердым покрытием. Несколько более неожиданным оказался тот факт, что более высокий процент голосов, полученный победителем (что, как обычно предполагается, означает более низкий уровень конкуренции на выборах), также, оказывается, напрямую связан с обеспеченностью общественными благами (график 6.8B). Этот график демонстрирует, что в регионах с изначально высоким уровнем грамотности в более поздние периоды также наблюдается и больше дорог с твердым покрытием. Однако мы находим, что после учета влияния явки избирателей, доли голосов победившего кандидата и уровня грамотности по-прежнему существует сильная положительная корреляция между обеспеченностью дорогами и долей землепользования не-заминдари (график 6.8D). Весьма похожие результаты мы обнаруживаем и для других общественных благ. Раннее овладение грамотой и электоральные переменные могут объяснить различия между регионами заминдари и другими только на уровне базовых общественных благ[321].

Выводы

Какой вывод мы можем сделать из этого сравнительного анализа округов Индии? Наиболее важный вывод следующий: в траекториях развития областей, практиковавших различные системы землепользования во времена британского колониального господства, существуют серьезные различия. В частности, регионы, находившиеся под контролем заминдаров, сегодня отстают по уровню распространения общественных благ, таких как школы и дороги, по сравнению с регионами, в которых права на землю были переданы мелким фермерам. Кроме того, эти различия заметны даже через четыре десятилетия после окончания колониального владычества и через три десятилетия после того, как система заминдари была официально отменена. Мы убедились, что они не могут быть просто результатом влияния географических или демографических особенностей. Также их нельзя объяснить влиянием каких-то иных колониальных институтов, поскольку они тесно соотносятся с нелинейными изменениями, происходившими в земельной политике Великобритании в различные периоды (график 6.4, стр. 266). Еще одним важным результатом этой работы является выявление эффекта одного определенного института, а не ряда институтов, появившихся в Индии как следствие британского колониального господства. Тот факт, что все регионы в нашем исследовании находились под контролем одной державы, а сегодня имеют одинаковое политическое и административное устройство, подчеркивает, насколько долгосрочным оказалось влияние колониальных систем землепользования[322].

Мы рассмотрели два возможных объяснения полученных результатов: экономическое неравенство и политическая активность. Первый показатель в наши дни не очень разнится по двум типам регионов, главным образом потому, что области, ранее находившиеся под контролем заминдаров, приложили значительные усилия для принятия земельных реформ, призванных смягчить экономическое неравенство. Уровень политической активности и грамотности в регионах заминдари более низкий, и это коррелирует с более низким уровнем развития инфраструктуры. Тем не менее эти переменные не могут полностью объяснить разницу в уровне обеспеченности общественными благами между регионами заминдари и прочими.

Этот вывод важен, поскольку он говорит нам, что любое объяснение долгосрочного влияния прошлого должно выходить за рамки этих двух очевидных факторов. В своем эмпирическом анализе нам не удалось охватить ряд других политических каналов. Например, возможно, что более грамотное и политически сознательное население областей не-заминдари избирает политиков более высокого качества. Более искушенный электорат может также стать причиной того, что в выборах участвует меньшее количество кандидатов, поскольку у слабых кандидатов слишком мало шансов на победу. Более активные представители затем обеспечивают большее распространение общественных благ в этих регионах.

Другое возможное объяснение заключается в том, что у избирателей, привыкших к ситуации, когда контроль постоянно остается в руках элиты, вырабатывается циничное отношение к политической системе в целом. Третья возможность заключается в том, что это отставание в развитии инфраструктуры является естественным следствием политических приоритетов в «феодальных» областях, которые были изначально активно ориентированы на устранение пережитков прошлого, например отмену старых институтов землепользования и обеспечение равного доступа к земле (некоторые доказательства этого мы излагаем в примечании 22). Такие приоритеты могли привести к дефициту ресурсов и политического капитала, необходимых для того, чтобы направить развитие по другой траектории. Также возможно, что длительный контроль элиты создал гораздо более поляризованный электорат, представители которого не могут эффективно сотрудничать для обеспечения населения общественными благами.

В заключение добавим, что наш сравнительный анализ подчеркивает влияние конкретного исторического института на результаты долгосрочного развития. Две очень правдоподобные гипотезы о промежуточных механизмах не имеют достаточного эмпирического веса, чтобы объяснить наши выводы. Мы предложили ряд других потенциальных гипотез, для которых были бы полезны дальнейшие сравнительно-исторические исследования. Такое детальное исследование может также породить новые гипотезы о долгосрочном влиянии институтов прошлого.

Абхиджит Банерджи и Лакшми Айер

Мы благодарим Джареда Даймонда, Джеймса Робинсона, Роберта Шнайдера и двух анонимных рецензентов за чрезвычайно полезные комментарии. Кэтрин Цуй оказала неоценимую помощь в исследовании.

7. От «старого порядка» к капитализму: распространение Великой французской революции как естественный эксперимент

Am Anfang war Napoleon. (В начале был Наполеон.)

— Томас Ниппердей

Рейнская Пруссия делит с Люксембургом, Рейнским Гессеном и Пфальцем преимущество участия во Французской революции и общественном, административном и законодательном закреплении ее результатов при Наполеоне. На десять лет раньше, чем где-либо еще в Германии, исчезли в ее городах корпорации и патриархальное господство патрициев, не выстояв напора свободной конкуренции. Рейнская Пруссия обладает самой развитой и разнообразной промышленностью в Германии; промышленностью, подъем которой можно отнести к периоду французского господства.

— Фридрих Энгельс

Одной из самых важных исследовательских задач сравнительной истории и обществоведения является углубление понимания механизмов распределения доходов в мире. Чем можно объяснить огромную разницу в уровне жизни и жизненных перспективах, например, в Соединенных Штатах и Западной Европе по сравнению со странами Латинской Америки и Африки к югу от Сахары? Историки при формулировке вопроса сосредотачиваются на выяснении причин «подъема Запада», «европейского чуда» или «великого расхождения»[323]. Эти термины относятся к процессу, в ходе которого приблизительно триста лет назад, когда мировые различия в благосостоянии были относительно невелики, в группе европейских стран под руководством Нидерландов и Великобритании (следом идут Германия и остальные) начал наблюдаться устойчивый рост среднего уровня жизни. В конце XIX века это благосостояние распространилось на некоторые неоевропейские[324] страны, такие как США и Австралия, а в XX столетии — на группу стран Восточной Азии, однако большая часть мира (Африка, Латинская Америка, Восточная Европа и Южная Азия) продолжала бороться с бедностью.

Ученые предлагают этому немало объяснений, и одно из наиболее примечательных называет основной причиной подобного распределения доходов институциональные различия между странами. Например, главный аргумент теории институтов, призванный объяснить экономический рост Европы в Новое время, фокусируется на отмене или отмирании институтов ancient régime (старого порядка)[325]. Именно те страны, где раньше всего началось структурное обновление, первыми испытали экономический подъем. Такая точка зрения фигурирует в работе Адама Смита, который считал экономические институты и политический курс общества ключевыми факторами, определяющими его экономическое развитие. Хотя Смит в своих исследованиях не делал упора на сравнительную историю, его описание относительного благосостояния различных обществ не оставляет сомнений в том, что он считал его уровень связанным с разницей в устройстве этих обществ и со стимулами, порождаемыми этим устройством. Смит утверждал, что добровольный обмен на свободных рынках и возникающее в результате разделение труда являются ключевыми факторами экономического процветания. Такая система, конечно же, сильно отличалась от наследия феодальных институтов, составлявших основу старого порядка. Смит полагал, что относительное благополучие Западной Европы было тесно связано с ранним распадом институтов старого порядка, и решительно утверждал, что феодальное устройство препятствовало процветанию:

Но если от крупных землевладельцев редко приходится ожидать серьезных улучшений, то меньше всего можно ожидать их в тех случаях, когда работниками у них служат рабы. <…> Такой вид рабства еще держится в России, Польше, Венгрии, Богемии, Моравии и других областях Германии. Только в западных и юго-западных регионах Европы он постепенно был совсем упразднен[326].

В конце XVIII века, когда Адам Смит создавал свой труд, между западом и востоком Европы уже возникли значительные различия в благосостоянии. По мере продвижения на восток уровень жизни снижался и одновременно увеличивалась распространенность феодальных институтов. Дольше всего феодализм держался в Восточной Европе, которая была самой экономически отсталой частью континента[327]. На другом конце спектра находились две наиболее динамичные экономики Нового времени — Нидерланды и Англия. Из всех европейских стран Нидерланды, пожалуй, меньше всего подверглись влиянию таких феодальных институтов, как крепостное право, гильдии там были слабыми, а с угрозой абсолютизма покончила Нидерландская революция 1570-х годов[328]. Англия стала первой страной, в которой рухнули институты старого порядка. Крепостное право исчезло к 1500 году, гильдии утратили свою власть в XVI и XVII веках, церковные земли были секуляризованы и проданы Генрихом VIII в 1530-х, гражданская война и Славная революция положили конец монополиям и королевскому абсолютизму, а общепринятое представление о равенстве перед законом сформировалось, самое позднее, в начале XVIII века[329].

Доказывают ли эти факты, связывающие ранний крах старого порядка и феодальных институтов с ростом капиталистических рыночных экономик, что такие институты действительно замедляли или сдерживали экономический прогресс? Сделать окончательный вывод сложно по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, несмотря на то что падение старого порядка и улучшение экономического положения часто следуют рука об руку, эта корреляция может на самом деле быть результатом обратной причинно-следственной связи. Вполне возможно, что прогресс капитализма является причиной упадка феодализма, а не наоборот. Например, ученые более раннего поколения, такие как Анри Пиренн, утверждали, что именно расширение торговых отношений и развитие коммерции в обществе — которые Майкл М. Постан назвал «прогрессом экономики денег» — как раз и объясняют распад феодальных институтов[330].

Во-вторых, существует также проблема смещения опущенной переменной, при котором как упадок старого порядка, так и взлет экономического благосостояния являются результатом иных событий или социальных процессов. Решение о реформировании тех или иных экономических институтов или отказ от их введения — это коллективное решение общества, и это решение само по себе зависит от еще каких-то факторов. Например, может оказаться, что географическое положение или культура Англии породили в стране в период позднего Средневековья особый потенциал для экономического развития и таким образом определили путь эволюции феодальных институтов. Возможно, феодализм просто стал неуместен в модернизирующемся обществе и отмер, не сыграв никакой важной роли в экономическом прогрессе.

Интересная иллюстрация смещения опущенной переменной именно в таком контексте обсуждается Вебером в его «Протестантской этике и духе капитализма». В начале нового времени в Англии наблюдалась как наиболее динамичная экономика, так и одна из самых свободных и наименее абсолютистских политических систем в Европе. Следуя за Дугласом Нортом и Барри Вайнгастом[331], можно было бы заявить, что такая экономическая ситуация была прямым следствием политических новаций, однако Вебер опроверг это предположение, заметив:

Монтескье говорит («Esprit des Lois», книга XX, глава 7) об англичанах, что они «дальше всех народов мира продвинулись в трех важных вещах: в благочестии, в торговле и в свободе». Разве не может быть, что их коммерческий успех и введение поощряющих свободу личности политических институтов каким-то образом связаны с этим самым благочестием, которое Монтескье им приписывает?[332]

Таким образом, Макс Вебер открыто утверждал, что и демократизация, и капитализм в Англии объясняются опущенным фактором (в данном случае — религией).

Следовательно, рассматривая корреляцию между крахом старого порядка и зарождением капитализма, важно признать, что возможны как обратная причинно-следственная связь, так и смещение опущенной переменной. В естественных науках подобную проблему решили бы с помощью эксперимента. Например, в идеале, мы взяли бы группу стран, сходных по некоторому признаку — скажем, страны со сравнительно отсталым устройством, — отменили бы институты старого порядка в случайно выбранном подмножестве этих стран («экспериментальная» группа), а в других оставили без изменений («контрольная» группа). Затем мы стали бы наблюдать, как изменится относительный уровень благосостояния этих двух групп. В действительности, конечно, нам такого опыта провести не удастся. Однако историки и обществоведы могут пользоваться «естественными экспериментами», которые порой предлагает история.

Под естественным экспериментом мы подразумеваем ситуацию, в которой некое историческое стечение обстоятельств или событие приводит к изменениям экономических, политических и социальных факторов в одних областях, но не в других сходных. Если разные территории, на которых происходят различные изменения, сопоставимы друг с другом, то мы можем посчитать ту группу, в которой изменения произошли, основной группой в эксперименте, а другую — соответствующей контрольной группой.

В контексте распада старого порядка интервенция французских армий в значительной части Европы после Великой французской революции 1789 года обеспечивает источник институционального разнообразия, на материале которого можно провести естественный эксперимент. Французские оккупационные власти упразднили основные элементы старого порядка, в том числе бо́льшую часть его феодального наследия, налогов и привилегий, положив конец гильдиям, установили равенство всех перед законом, которое включало в себя эмансипацию евреев, и перераспределили церковные земли. Мы можем использовать эти факты для оценки влияния некоторых важных институтов старого порядка на экономический рост. Для этого представим, что те части Европы, которые были оккупированы и реформированы французами, — эти части подвергнуты «эксперименту», а остальные рассматриваются в качестве контрольной группы. Таким образом, мы, как в любом эксперименте, можем сравнить экономическую ситуацию в этих двух группах до и после структурных изменений в экспериментальной группе и посмотреть, стала ли реформированная группа относительно более богатой. Положительный результат, если таковой будет, послужит доказательством того, что институциональные реформы способствуют сравнительному росту благосостояния.

Однако для того, чтобы выводы, сделанные на материале естественных экспериментов, были обоснованными, важно убедиться, что области, испытавшие экспериментальное «воздействие» (французскую интервенцию), до начала эксперимента имели те же темпы развития, что и остальные территории из «контрольной группы». Среди прочего, для чистоты эксперимента необходимо, чтобы потенциал будущего экономического роста той или иной области сам по себе не был причиной того, что французы выбрали для вторжения эту область[333]. Иными словами, если мы, например, обнаруживаем, что Рейнланд после 1815 года развивался относительно быстрее, чем до 1789-го, то нам, чтобы сделать вывод о связи этого роста с проведенными там французскими реформами, нужно доказать, что французы аннексировали эту территорию не из-за ее потенциальной экономической привлекательности, а по другой причине.

Приняв во внимание все эти соображения, мы в этой статье сосредоточимся на Германии. Часть германских земель была оккупирована, а часть — нет; при этом эти земли более гомогенны, чем вся Европа в целом[334]. Ограничив изучение последствий французской интервенции только германскими территориями, мы фактически рассматриваем эволюцию институциональных реформ в областях, которые имеют общую историю, культуру и схожую институциональную структуру. Гораздо легче сравнивать Баден с Бергом, чем Польшу с Португалией. Тем не менее, аргументируя правомерность такого подхода, мы не утверждаем, что разные регионы Германии были полностью идентичны, поскольку это, конечно, неверно. Ключевой вопрос заключается в том, что обусловило выбор аннексированных и реформированных французами территорий[335].

Для проведения этого естественного эксперимента нам нужно найти способ измерить уровень экономического развития в разных частях Германии в XVIII и XIX веке, когда отчетов об исполнении государственного бюджета и точных изменений дохода в современном понимании еще не существовало. Заманчивой стратегией здесь представляется использование показателей уровня урбанизации, который обычно определяют как долю популяции, проживающую в городах с населением в пять тысяч или более человек. В современном мире урбанизация тесно коррелирует с уровнем дохода на душу населения, и такие историки, как Пауль Байрох и Ян де Врис, утверждали, что в прошлом крупные городские популяции могли образовываться только в регионах с высокой производительностью сельского хозяйства и развитой транспортной сетью[336]. Урбанизация также часто используется в качестве замещающего показателя при оценке уровней среднедушевого дохода в обществах прошлого[337]. Поэтому мы составили статистическую базу уровней урбанизации в ряде германских государств в период с 1750 по 1910 год[338].

Рис. 7.1. Процент популяции, проживающей в городах с населением более пяти тысяч жителей (по двум группам)

Основные выводы нашей статьи иллюстрирует график на рис. 7.1, отражающий уровни урбанизации в тех частях Германии, которые подверглись французской интервенции и реформам (экспериментальная группа), и в остальных регионах, по которым у нас есть данные[339]. Как показывает рисунок, до 1800 года уровень урбанизации был более высоким как раз в тех частях Германии, которые не были оккупированы. Этот факт сам по себе имеет большое значение, поскольку если урбанизация действительно служит хорошим показателем развития, то, следовательно, французы не стремились специально овладеть самыми процветающими регионами Германии. Рисунок 7.1 также демонстрирует, что прогресс в уровне урбанизации наблюдался и в XVIII веке, однако в 1800–1850 годах повсеместно пошел более активно. Самым значимым, однако, является тот факт, что в экспериментальной группе наблюдается самое быстрое увеличение темпов роста урбанизации. В частности, территории, входящие в экспериментальную группу, к 1850 году становятся более урбанизированными, чем те части Германии, которые в свое время не были захвачены французами. Рисунок 7.1 позволяет предположить, что проведенные ими институциональные реформы способствовали росту урбанизации и, следовательно, относительному экономическому росту по сравнению с регионами, в которых реформ не проводилось[340]. Если эта ситуация удовлетворяет критериям естественного эксперимента, то наши результаты подтверждают теорию о том, что разрушение определенных институтов старого порядка действительно имело важное значение для стимуляции экономического роста. Однако есть основания более осторожно интерпретировать график на рисунке 7.1. Хотя темпы развития аннексированных германских земель увеличились сравнительно с темпами остальных областей, есть данные, что в 1750–1800 годах эти земли и так уже развивались быстрее; это означает, что оккупированные впоследствии германские земли, возможно, еще до начала французских революционных войн следовали по особой траектории экономического развития.

Хотя график на рисунке 7.1 говорит сам за себя, важно учитывать, что по определенным историческим причинам институты, связанные с Французской революцией, в дальнейшем подвергались дополнительным изменениям. В частности, в некоторые регионы Германии после 1815 года вернулись старые власти, и французские реформы были отменены. Однако по итогам прошедшего в 1815 году Венского конгресса обширная часть захваченной французами территории отошла к Пруссии; это обстоятельство оказалось счастливым, поскольку Пруссия, где в период наполеоновских войн произошло много институциональных изменений, не стала отменять французские реформы. Эти факты подсказывают нам, что экспериментальную группу нужно определить иначе, а именно как те германские земли, которые в определенный момент находились под контролем французов, а затем в 1815 году были переданы Пруссии. На графике на рис. 7.2 мы выделяем это подмножество регионов и сравниваем его уровень урбанизации в 1750–1910 годах с показателями двух других групп германских земель: тех, которые вовсе не были оккупированы, и тех, которые были, но в которых в 1815 году воцарились прежние правители. Наглядное изображение этих трех частей германских земель (границы отмечены по состоянию после 1815 года) можно найти на карте на рис. 7.3. Эволюция темпов урбанизации, которую демонстрирует рис. 7.2, рассказывает историю, очень похожую на ту, что показана на рис. 7.1. Мы видим, что в 1800 году уровень урбанизации был самым высоким в неаннексированных областях, а самым низким — в тех, которые были захвачены, а впоследствии переданы Пруссии. Кроме того, мы снова наблюдаем, что после 1800 года процесс урбанизации в экспериментальной группе начинает идти быстрее, чем в других регионах Германии (хотя опять есть намек на то, что в XVIII веке она и так уже двигалась более высокими темпами). Что любопытно, на графике также видно, что наихудшие результаты показывали те регионы, в которых реформы были осуществлены, но затем вновь отменены после реставрации 1815 года.

Рис. 7.2. Процент популяции, проживающей в городах с населением более пяти тысяч жителей (по трем группам)

Это новое определение экспериментальной группы влечет за собой необходимость соблюдения трех дополнительных условий. Нужно убедиться, во-первых, что части Германии, переданные Пруссии на Венском конгрессе, были не отобраны на основании их экономического потенциала, а определены по итогам политических переговоров, в ходе которых экономические факторы или экономический потенциал территории, в конечном счете переданной Пруссии, не имели значения. Во-вторых, что Пруссия в самом деле не отменила никаких отдельных французских реформ. Наконец, необходимо исключить прямое влияние того обстоятельства, что именно Пруссия, а не другие державы, управляла этими регионами (назовем это влияние «эффектом Пруссии»). К счастью для нашей эмпирической стратегии, мы вскоре увидим: все три эти условия, как представляется, выполнены.

Карта 7.3. Французское господство в Германии. Картографическое изображение основано на IEG-MAPS (сервер цифровых исторических карт, Майнц)

Старый порядок и экономический прогресс

Во времена Великой французской революции значительная часть Европы находилась во власти двух типов олигархии: дворянства в сельском хозяйстве и городских олигархов, контролировавших торговлю и профессиональную деятельность. Под институтами старого порядка мы имеем в виду те, которые поддерживали и обогащали эти группы наряду с неограниченной королевской властью[341]. Что касается экономического устройства, существует тесная взаимосвязь между теми институтами, которые унаследованы от феодальной эпохи, и теми, которые ассоциируются со старым порядком. В большей части Европы к западу от Эльбы наиболее крайние формы личной зависимости и барщины исчезли в эпоху после окончания пандемии Черной смерти, но основы уклада жизни во многом остались прежними. Хотя работы Альфреда Коббана поставили под сомнение феодальную природу французского общества в 1789 году, но более поздние исследования по этой теме, кажется, убедительно доказали, что разного рода феодальные поборы оставались важной частью жизни Франции и имели ключевое значение для грядущей революции[342]. Даже в городских районах, которые часто становились убежищем от тягот сельской местности, экономическую деятельность и состав городской общины контролировали влиятельные гильдии.

Основным свойством старого порядка было принципиально иерархическое понимание общества, согласно которому некоторые группы или социальные слои имели социальные, политические и экономические привилегии, а другие — нет. Привилегированными были главным образом королевские особы, аристократия и духовенство. Для этих групп действовали собственные законы и преимущества, что проявлялось во многих важных аспектах жизни. Например, аристократия, как правило, освобождалась от уплаты налогов, в то время как церковь, контролировавшая обширные земли, взимала с сельскохозяйственной продукции крестьян собственный налог — десятину. На нижней ступеньке этой иерархии стояли крестьяне и городская беднота, чья экономическая и социальная свобода часто была крайне ограничена. Религиозные меньшинства, например евреи, разделяли эту участь — им приходилось терпеть серьезную дискриминацию. В 1789 году принцип равенства всех перед законом был совершенно чужд большинству стран Европы. Политическая репрезентация групп была основана на том же неравенстве — впрочем, в эпоху абсолютизма многие средневековые парламентоподобные учреждения, такие как, скажем, знаменитые французские Генеральные штаты, почти зачахли. Большая часть этих политических установлений во Франции была отменена в 1789 году.

Связь между этим институциональным ядром и экономической ситуацией, можно сказать, самоочевидна, она подкрепляется базовой экономической теорией и немалым количеством доказательств. Лишь такое политическое устройство, которое предоставляет гарантированные права собственности и облегчает вхождение на рынок и социальную мобильность, способно генерировать экономический рост[343]. Система аристократических привилегий была огромным препятствием для социальной мобильности, и в сельском секторе ограничения, которые феодализм налагал на мобильность и выбор профессии, затрудняли эффективное распределение ресурсов. Правовая система, дискриминационная, полная произвола и часто функционировавшая довольно беспорядочно, также была серьезным препятствием для экономического прогресса. Хотя существуют и ревизионистские интерпретации влияния гильдий, все же нельзя отрицать, что среди их основных целей были выполнение картельных функций, ограничение предложения и конкуренции, а также увеличение доходов членов гильдий[344]. Такие препятствия почти наверняка мешали инновациям — и косвенно, и непосредственно. Джоэл Мокир приводит много примеров того, как гильдии пытались блокировать новаторские идеи, способные подорвать их экономическое и политическое положение[345].

Ancien régime в Германии

Институты старого порядка были в разной степени распространены в разных частях Германии. Основной причиной тому являлась территориальная раздробленность Священной Римской империи, состоявшей из примерно четырех сотен разнородных государственных образований. Тем не менее для удобства в них все же можно выделить некоторые общие черты.

Во-первых, к феодальным порядкам и привилегиям в Германии по-прежнему относились весьма серьезно, и хотя степень абсолютизма в разных регионах значительно различалась, но основные политические механизмы старого порядка продолжали действовать. Яркий пример, как отмечает Герберт Фишер, представлял собой Ганновер:

Провинциальные штаты Ганновера, несмотря на связь курфюршества с Англией и ее свободным народом, не поддерживали идею отмены привилегий дворянства или освобождения крестьян[346].

Во-вторых, хотя феодализма в его наиболее жесткой форме в Германии к западу от Эльбы уже не существовало, а в 1781 году Иосиф II отменил крепостное право в Австрии (однако не во всей остальной империи Габсбургов), многие феодальные пережитки еще сохранялись[347]. Кроме того, к востоку от Эльбы крепостное право по-прежнему держалось твердо. На западе оно было заменено различными видами налогов и, в иных областях, податей, выплачивавшихся непосредственно землевладельцу, что порой оказывалось весьма тяжелым бременем. Например, в Рейнланде, первом германском регионе, оказавшемся под контролем французов, по-прежнему имелась разновидность крепостного права. Как пишет Тимоти Блэннинг,

в некоторых частях [Рейнланда], где еще практиковался ослабленный вариант крепостничества, крестьянин также был ограничен в свободе передвижения[348].

По словам Фридриха Ленгере,

помимо базовых обязательств по предоставлению услуг и уплате сборов господину, сельская рабочая сила также обременялась личной повинностью…[349] На небольшой территории Нассау-Узингена примерно в 1800 году насчитывалось не менее 230 различных видов платежей, сборов и услуг, которые местные крестьяне должны были предоставлять господам. Сборы включали «кровавую десятину», которая уплачивалась, когда крестьянин забивал скот, «пчелиную десятину», «восковую десятину», а также значительные подати, причитающиеся господину всякий раз, когда какая-либо собственность переходила в новые руки[350].

Такое изобилие налогов и произвол местных аристократов в их взимании, несомненно, создавали серьезные препятствия для инвестиций. Как и повсюду в Европе, в Германии правовая система была устаревшей и во многом несправедливой, полной привилегий для аристократии, армии и духовенства. А тем временем евреи подвергались жестким ограничениям в сфере выбора профессии и места жительства, их передвижения также ограничивались, и к тому же они обязаны были платить специальный налог.

Наконец, в германских землях все еще были сильны городские олигархии, которые, возможно, даже больше вредили процессу индустриализации, чем пережитки феодальных институтов в сельской местности. Практически все крупные ремесла контролировались гильдиями, что значительно ограничивало приток новых мастеров и, кроме того, косвенно мешало внедрению новых технологий. Герберт Киш подробно рассказывает, как гильдии препятствовали внедрению новых технологий в Рейнланде, в частности в крупных городах Кельне и Аахене, где из-за наложенных цеховых ограничений значительно задержалось распространение новых (прядильных и ткацких) станков[351]. Кроме того, многие города на протяжении поколений контролировали одни и те же несколько влиятельных семей. Эти семьи умножали собственное богатство в ущерб потенциальным новым участникам рынка, которые, возможно, обладали лучшими профессиональными навыками или владели более инновационными технологиями[352].

Влияние французской революции

Несмотря на то что европейские элиты сразу же стали рассматривать Великую французскую революцию как угрозу, Война первой коалиции разразилась лишь в 1792 году. В ходе войны французы быстро захватили Нидерланды и Австрийские Нидерланды (приблизительно территорию современной Бельгии). Также они фактически завладели значительной частью сегодняшней Швейцарии. До самого конца столетия Франция сохраняла жесткий контроль во всех трех регионах. За германские земли поначалу шла яростная борьба (и Пруссия вернула себе контроль над ними в 1793 году), но уже в 1795-м французы крепко держали в руках Рейнланд (левобережье Рейна)[353]. В 1802 году Рейнланд был официально включен в состав Франции.

После Люневильского мира в 1801 году австрийцы возложили всю ответственность за реорганизацию территории Священной Римской империи на имперскую делегацию, которая в 1802 и 1803 годах вела переговоры с представителями Франции. Результатом стал масштабный передел: 120 независимых государств, 66 церковных территорий и 421 вольный имперский город были собраны в группу более крупных королевств, княжеств и герцогств. Также исчезли с лица земли полторы тысячи феодов имперских рыцарей. Наиболее примечательными из новообразованных политических единиц были великое герцогство Баден и королевства Вюртемберг и Бавария. В 1806 году Наполеон объединил эти государства в Рейнбунд (Рейнский союз). Этот шаг повлек дальнейшие реорганизации и объединения, в результате чего осталось менее сорока германских государств, и почти все они к 1808 году стали частями Рейнбунда[354].

В эти же годы Наполеон захватил и несколько регионов северной Германии. В 1803 году в результате войны против Англии был занят Ганновер. Великое герцогство Берг образовалось в марте 1806 года, королевство Вестфалия — в августе 1807-го, великое герцогство Франкфурт — в феврале 1810 года. Они были сформированы из государств, объединенных Наполеоном, и правили там либо его родственники (Иоахим Мюрат, муж сестры Наполеона, управлял Бергом, а младший брат Жером Бонапарт — Вестфалией), либо приближенные союзники (Карл Теодор фон Дальберг, бывший архиепископ Майнца, стал великим герцогом Франкфуртским).

После Войны третьей коалиции в декабре 1805 года Наполеон в Прессбургском мирном договоре наложил на австрийцев унизительные территориальные контрибуции. Он забрал все австрийские владения в Италии, захватил землю на Балканах и отдал Тироль Баварии, а верхнерейнские территории — Бадену и Вюртембергу. Пруссия также получила новые земли, чтобы компенсировать территориальные потери в Рейнланде. Однако после поражения Пруссии в битве при Йене и Тильзитского мира она потеряла все земли к западу от Эльбы (они стали частью Королевства Вестфалия), а ее польские провинции превратились в герцогство Варшавское. Пруссии пришлось также выплатить французам огромную денежную контрибуцию. Наконец, в декабре 1810 года Наполеон аннексировал ганзейские города Гамбург, Любек и Бремен, которые стали частью Французской империи.

Первое важное наблюдение здесь следующее: французы выбирали территории для захвата не по экономическим преимуществам или особенностям, а исходя из их военного или геополитического значения. Например, Майкл Роу отмечает, что Королевство Вестфалия — государство-сателлит, созданное Наполеоном в северной Германии, — служило для французов стратегическим опорным пунктом, и Брендан Симмс высказывает аналогичные соображения[355]. Кроме того, хотя Наполеону удалось заключить союз с южными немецкими государствами — Баварией, Вюртембергом и Баденом, но северные — Ганновер (династически связанный с Британией), Гессен-Кассель и Брюнсвик — продолжали относиться к нему неумолимо враждебно. Таким образом, исторические свидетельства не поддерживают предположение о том, что части Германии, завоеванные французами, были отобраны как наиболее многообещающие с точки зрения экономического роста. Это самое важное условие, необходимое для того, чтобы нашу интерпретацию графика на рис. 7.1 можно было считать правомерной.

После окончательного поражения Наполеона и его ссылки на остров Святой Елены представители европейских держав встретились в Вене, чтобы принять решение о послевоенном урегулировании. Что касается Германии, исход соглашения по большей части определило довоенное состояние Рейнбунда. В конечном счете в результате мира 1815 года возник Германский союз тридцати восьми суверенных государств, и значительно расширившиеся при Наполеоне государства, такие как Бавария, Баден и Вюртемберг, сохранили свои завоеванные территории. Одним из самых остро стоявших был вопрос о том, что причитается Пруссии[356]. В феврале 1813 года Пруссия и Россия подписали Калишский договор, по которому Россия забирала Польшу, а Пруссия — Саксонию. Хотя переговорные позиции Саксонии в Вене были значительно ослаблены тем, что она оставалась в союзе с Наполеоном гораздо дольше, чем другие германские государства, позиции Пруссии тоже были не особенно убедительными[357]. После поражения при Йене она играла в войне против Франции и победе над ней относительно скромную роль. Территориальные претензии Пруссии основывались на желании присоединить к себе близлежащие земли — именно поэтому ее и привлекала Саксония.

В итоге Пруссия не добилась в Вене желаемого. Ей отдали 60 % территории Саксонии, но лишь 40 % ее населения. Кроме того, Пруссия получила обширные территории в той части Германии, которая в свое время была оккупирована Францией, в том числе бо́льшую часть Рейнланда и бывшего Королевства Вестфалии. Как утверждает Джеймс Шиэн, рейнские и вестфальские земли были приняты пруссаками с некоторой неохотой в качестве компенсации за не оправдавшиеся надежды по поводу Саксонии[358]. Алан Дж. П. Тейлор отмечает, что земли на левом берегу Рейна

не были заманчивым предложением: стратегически уязвимые для французского вторжения… эти земли, по странной случайности, оказались в составе Пруссии, что было крайне нежелательным исходом как для них самих, так и для Фридриха Вильгельма III… На Пруссию, таким образом, были возложены обязательства по защите Рейна от французов, и она приняла их крайне неохотно; это была, так сказать, шутка, которую великие державы сыграли с самой слабой из своего круга[359].

В связи с новым определением экспериментальной группы, использованным на рисунке 7.2, очень важно следующее: нет никаких доказательств того, что Пруссия получила или пыталась получить в свое владение какие-либо части Германии, которые казались ей обладающими большим потенциалом с точки зрения экономического роста.

Наконец, Пруссия хоть и провела после 1807 года масштабные реформы, но почти не вносила изменений в институциональный режим, созданный французами на западе Германии[360]. Вот как обобщает ситуацию Герберт Фишер:

Аграрные реформы эпохи Революции, Консульства и Империи едва ли имели время полностью проявиться где-либо, кроме рейнских провинций. <…> В самом деле, за исключением одного обстоятельства, которое само по себе связано с успехом Наполеона, нет никаких сомнений в том, что французское управление было бы по всей Германии свергнуто. <…> Этим обстоятельством было прусское аграрное законодательство Штейна и Гарденберга. <…> Реформы этих двух государственных деятелей стали первым ударом по системе, которую защищала одна из самых жестких и упрямых аристократий в Европе. <…> Если бы Пруссия не взяла в свои руки реформу собственной системы землепользования, у любого французского порядка было бы мало шансов выстоять. А вышло так, что в 1815 году Пруссия получила Герцогство Позен, Герцогство Берг и часть Рейнланда, и прусскому правительству хватило сил игнорировать призывы дворянства к восстановлению феодального строя. В этих провинциях <…> стрелки часов не стали переводить назад[361].

Эти свидетельства предполагают, что экономические характеристики территорий не играли никакой роли при определении того, какие регионы Пруссия получит в Вене. Кроме того, Пруссия не стала специальным образом отменять институциональные реформы, внедренные французами. Наоборот, поскольку она сама начала масштабные перемены, а также потому, что ей пришлось контролировать эти новые территории — а отмена французских реформ означала бы усиление власти местного дворянства, — прусские власти не тронули эти реформы[362]. Наконец, может ли быть, что обнаруженные нами на рис. 7.1 и 7.2 закономерности в показателях урбанизации представляют собой результат прямого влияния начавшегося после 1815 года прусского господства? Ответ на этот вопрос отрицателен, поскольку обширная часть Пруссии находится в группе территорий, которые не были оккупированы французами. Так что после 1815 года относительный экономический подъем испытала не Пруссия как таковая, а именно те ее области, в которых были проведены французские реформы. Подведем итог: исторические факты действительно свидетельствуют о том, что французскую интервенцию и реформу институтов в Германии можно считать естественным экспериментом над любой из двух рассмотренных нами экспериментальных групп.

Институциональные реформы в германских землях

Германия пережила две волны институциональных реформ: первая, с приходом революционных французских армий, затронула только Рейнланд; вторая, при Наполеоне, накрыла большую часть Северной Германии, где завоевателем были созданы государства-сателлиты[363]. Как мы уже отмечали ранее, эти процессы привели к реформам во многих других немецких землях, хотя некоторые регионы, такие как Саксония или Мекленбург, практически не были ими затронуты. Теперь мы попытаемся определить и измерить масштаб социальных и экономических реформ, проведенных в начале XIX века, сравнив (1) территории, которыми непосредственно управляла Франция или наполеоновские государства-сателлиты (и те и другие затем перешли под контроль Пруссии); (2) территории, после Венского конгресса оказавшиеся под властью мелких реакционных правителей; и (3) государства, которые не испытали на себе никакого непосредственного влияния наполеоновского режима, если не считать вынужденной оборонительной модернизации.

Реформа административной и фискальной системы, введение письменных сводов законов, реструктуризация сельскохозяйственных отношений, отмена гильдий, эмансипация евреев и секуляризация церковных земель часто упоминаются среди полезных реформ, проведенных в Германии либо во время французского правления, либо собственными правителями-модернизаторами. Поскольку результаты реформы административных систем нелегко определить и измерить, а секуляризация церковных земель могла, по понятным историческим причинам, происходить только на католических территориях, мы сосредоточили свое внимание на прочих реформах. Результаты для двадцати девяти территорий Германского союза приведены в таблице 7.1. Хотя нам удалось систематизировать показатели урбанизации лишь для восьми немецких государств или провинций (рис. 7.1 и 7.2), реформы по территориям мы сумели оценить в гораздо больших подробностях. Во многих случаях нам приходилось выделять части регионов (например в Пруссии) в зависимости от того, кто правил ими до 1815 года, поскольку реформаторская политика не всегда проводилась в пределах одного региона последовательно, а также зависела от ранее проведенных на этой территории реформ.

Введение французских Гражданского и Коммерческого кодексов стало одним из наиболее долговечных плодов французского присутствия в Германии. Code Civil (Гражданский кодекс) действовал в левобережье Рейна вплоть до 1900 года, и он часто упоминается как одна из причин своеобразного экономического динамизма Рейнланда[364]. Кроме того, введение Гражданского и Коммерческого кодексов — это реформа, которая наиболее последовательно проводилась во всех регионах, которыми управляли либо непосредственно Франция, либо наполеоновские государства-сателлиты. Кодексы вступили в силу в Рейнланде в 1802 году, в Вестфалии — в 1808-м, в Великом герцогстве Берг — в 1810 году; с 1809–1810 годов они начали действовать на территории северной Германии, которая соответствует современной земле Нижняя Саксония, а также в ганзейских городах Бремен, Гамбург и Любек[365]. В тот же самый период в Бадене по инициативе либерального премьер-министра Иоганна Никласа Фридриха Брауэра был введен Баденский ландрехт, который по существу представлял собой Кодекс Наполеона с некоторыми незначительными дополнениями. А вот Бавария просто пересмотрела некоторые положения своего Баварского кодекса (Codex Maximilianeus Bavaricus Civilis) от 1756 года, который, однако, остался лишь вспомогательным юридическим документом, второстепенным по сравнению с обычным правом[366].

Таблица 7.1. Масштаб реформ, проведенных в Германии в XIX веке

После окончания наполеоновского господства в Германии территории к востоку от Рейна спешно вернули свои прежние правовые системы и уничтожили все следы наполеоновских реформ. Однако на их фоне выделяются два исключения. Во-первых, в землях, которые были переданы Пруссии, вступил в силу прусский Ландрехт (Allgemeines Landrecht, ALR), амбициозный Гражданский кодекс 1794 года — девятнадцать тысяч абзацев, охватывающих все правовые вопросы. Хотя в нем и сохранились некоторые пережитки феодальной системы, такие как патримониальная юрисдикция (Patrimonialgerichtsbarkeit)[367], Ландрехт был прогрессивен для своего времени и в значительной степени вдохновлен идеалами эпохи Просвещения. На территории бывших княжеств (маркграфств) Ансбах и Байройт, теперь ставших частью Баварии, ALR тоже был сохранен как память о былой принадлежности этих княжеств к дому Гогенцоллернов[368]. Другое исключение представляет собой Рейнланд: как в прусской его части, так и в Рейнгессене (Гессен-Дармштадт), и в Баварском Пфальце местная буржуазия успешно добилась сохранения Кодекса Наполеона, который очевидно благоприятствовал ее положению[369].

Во втором столбце таблицы 7.1 указано, на каких территориях к 1820 году действовали письменные своды законов. Цифры в этом столбце учитывают и письменные гражданские кодексы, и системы коммерческого права, представленные либо французским Code de Commerce, либо прусским Ландрехтом (книга восьмая, главы 7–15)[370]. Карта на рис. 7.4 иллюстрирует распространение во времени письменного свода законов на различных германских территориях; в большинстве регионов система письменного гражданского права была введена только в 1900 году с появлением общегосударственного Германского гражданского уложения (Bürgerliches Gesetzbuch).

Карта 7.4. Введение письменных гражданских кодексов в Германии. Картографическое изображение основано на данных IEGMAPS (сервер цифровых исторических карт, Майнц)

Упразднение гильдий — это еще одна реформа, тесно связанная с ликвидацией пережитков старого порядка. Хотя Пруссия уже попыталась ограничить их власть, приняв положение о гильдиях (Reichszunftsordnung 1731 года)[371], по-настоящему ветер перемен повеял над Германией только после вторжения французских революционных войск. Развитие событий напоминает ситуацию с введением Гражданского кодекса: гильдии сначала отменили на левом берегу Рейна (1790–1791), затем в наполеоновских государствах Вестфалии (1808–1810) и Берге (1809), а потом, наконец, и в северной части Германии. В 1814–1816 годах в реакционных Ганновере и Гессен-Касселе столь же быстро произошло восстановление статуса-кво. Даже ганзейские города отменили реформы, которые в них были предприняты. Только герцогство Нассау задало противоположное направление, провозгласив в 1819 свободу торговли[372].

На прусских землях ситуация складывалась по-разному: хотя Gewerbefreiheit (свобода торговли, в том числе и упразднение гильдий) была краеугольным камнем реформ Штейна и Гарденберга, сначала она распространилась только на коренные прусские земли в тех минимальных границах, что были очерчены Тильзитским мирным договором 1807 года. После Венского конгресса процесс ликвидации гильдий распространился на Рейнланд (и прусский, и не прусский), а также на бывшие территории Берга и Вестфалии. Однако на землях, которые Пруссия получила от Саксонии и Швеции, а также в небольшом анклаве в районе Арнсберга сохранился старый порядок[373].

Ни одно другое германское государство не добивалось свободы торговли после 1815 года так упорно, как Пруссия; Баден сохранил систему гильдий, а Вюртемберг реорганизовал свои гильдии в более крупные единицы, что позволило им обрести некоторую мобильность. Бавария и Саксония вместо этого перешли на концессионную систему, при которой количество людей и условия, необходимые для того, чтобы стать ремесленником, определялись государственным учреждением[374]. Во время и после революции 1848 года настал период обратной реакции, когда во многих государствах, до того придерживавшихся либерального курса, возникло напряжение, связанное с попытками восстановить систему гильдий, и полная либерализация коммерческого законодательства по всей Германии была в конечном счете достигнута лишь с помощью нового Gewerbeor-dnung (закона, регулирующего торговлю), введенного после объединения в 1871 году. Таким образом, цифры в столбце 3 таблицы 7.1 отражают статус, сохранявшийся с 1820 года до времени основания Германской империи (не считая 1848 года). Карта на рисунке 7.5 показывает, как проходил процесс упразднения гильдий; отстававшие территории, на которых гильдии были ликвидированы лишь после объединения Германии, даны самым темным тоном.

Аграрные реформы — это еще один индикатор, по которому можно судить о разнице в подходах разных германских государств — даже если ограничить область рассмотрения территориями к западу от Эльбы, где феодальные порядки были не столь жесткими, как на восточных территориях с их крепостным правом и феодальным типом землепользования (Gutsherrschaft). Опять же мы видим, что сначала французские оккупанты, а затем прусские «оборонительные модернизаторы» провели ряд реформ. Наиболее радикальная их версия восторжествовала только к западу от Рейна, где в 1798 году крепостное право было отменено без всяких компенсаций феодалам, а феодальные повинности было предложено выкупить за сумму, в пятнадцать раз превышавшую стоимость всех этих повинностей за 1798 год.

Затем последовали реформы в Берге (1808) и Вестфалии (1809), но здесь вскоре воцарилась неразбериха относительно точных условий выкупа феодальных повинностей. Суды были погребены под ворохом исков, податели которых пытались распространить определение крепостного права — то есть того, что предполагалось отменить без всяких компенсаций, — и на другие формы землепользования. В конце концов все реформы здесь были заморожены постановлением от 1812 года и пребывали в таком состоянии до начала прусского владычества. Кстати, в то же время Пруссия уже реализовывала аграрные реформы на части своих территорий указом от 9 октября 1807 года, который в 1821 году был усовершенствован — снабжен нормативными актами, в которых указывалась точная сумма, необходимая для погашения феодальных повинностей (их годовая стоимость, умноженная на двадцать пять).

Рис. 7.5. Упразднение гильдий в Германии. Картографическое изображение основано на IEG-MAPS (сервер цифровых исторических карт, Майнц)

Введение законов, указывавших конкретную сумму, необходимую для выкупа земли из феодального владения (Grund-herrschaft), в некоторых случаях сопровождалось учреждением специальной кредитной институции, предоставлявшей крестьянам необходимые средства. Такие законы в самом деле стали основными предпосылками тех аграрных реформ, которые не остались лишь на бумаге. Поэтому в третьей столбце таблицы 7.1 мы отмечаем как наличие или отсутствие таких законов, так и факт отмены крепостного права (что для большинства территорий к западу от Эльбы было простой формальностью). Цифры отражают положение дел в 1820-х годах; большинство остальных регионов, в свою очередь, провели аграрные реформы в 1840-х, так что предполагается, что наш показатель отражает раннюю модернизацию[375]. Более подробную информацию по срокам реализации аграрных реформ можно найти на карте на рис. 7.6.

Эмансипация евреев — это единственная реформа, которая на территории Германии проводилась менее последовательно. Первые шаги, предпринятые в наполеоновских государствах — самой либеральной политикой по этому вопросу отличалась Вестфалия, — быстро оборвал так называемый позорный декрет (décret infâme) от 1808 года, снова ограничивший евреев в выборе профессии в Рейнланде системой лицензий[376]. Подобным же образом и Пруссия поначалу (соответствующий закон был принят в марте 1812 года) предоставила еврейским общинам самые разнообразные гражданские свободы, но вскоре отступила, не сумев распространить эти свободы на недавно обретенные территории[377]. Хотя для полной эмансипации евреев, включающей политические права, пришлось дожидаться объединения Германии в 1871 году, некоторые государства даровали своим еврейским подданным весьма значительную свободу, в частности в выборе профессии. В качестве подходящих примеров тут можно назвать Баден, Брунсвик, Ангальт и вольный город Франкфурт, откуда произошла династия Ротшильдов. Цифры в четвертом столбце таблицы 7.1 отражают, как и в случае аграрных реформ, состояние на 1820 год, показывая, какие государства провели политику модернизации раньше других[378].

Рис. 7.6. Проведение аграрных реформ в Германии. Картографическое изображение основано на IEG-MAPS (сервер цифровых исторических карт, Майнц)

С учетом всего вышесказанного мы видим, что таблица 7.1 иллюстрирует четкое различие между теми частями западной Германии, которые были реформированы французами, а затем переданы Пруссии в 1815 году, и теми, которые не испытали французской интервенции, либо теми, куда после периода французского господства вернулись старые власти и отменили проведенные реформы[379].

Экономические последствия институциональных реформ

Современные историки до сих пор не пришли к согласию по вопросу экономических последствий французских и наполеоновских реформ в Европе. Одной из самых распространенных является точка зрения Александера Грэба, который пришел к выводу, что основное значение наполеоновского господства на европейском уровне заключалось в том, что оно обозначило переход от старого порядка к современности[380]. И все же Грэб отмечает, что Наполеон вел себя двойственно и подрывал основы собственных реформ, желая учесть также интересы местных олигархов. Грэб пишет:

Как это ни парадоксально, сам Наполеон иногда подрывал основы собственной реформаторской политики. В ряде государств он пошел на компромисс с консервативными элитами, позволив им сохранить свои привилегии в обмен на то, что они признают его верховную власть[381].

Историки расходятся также и в вопросе экономических последствий такой политики. Что касается самой Франции, то пространно писавшие о смысле Великой французской революции ученые-марксисты, такие как Жорж Лефевр и Альфред Собуль, видели в революции момент перехода от феодализма и капитализма и поэтому считали ее пусть и косвенной, но все же предпосылкой ускорения экономического роста. Критика этой точки зрения Коббаном, Джорджем Тейлором и Франсуа Фуре была воспринята многими как утверждение, что Французская революция не имела экономических последствий, которые приписывали ей марксисты[382]. Однако мы считаем, что это толкование ошибочно. Во-первых, тот факт, что Французская революция не была буржуазной в традиционном марксистском смысле этого слова, не означает, что вызванные ее влиянием институциональные изменения не способствовали экономическому подъему. Во-вторых, для Франции XIX века характерны низкая производительность сельского хозяйства и низкая заработная плата. По сравнению с Нидерландами и Великобританией это была бедная страна. Экономические историки возлагают ответственность за это (по крайней мере частично) на бытовавшие во Франции институты старого порядка. Жан-Лоран Розенталь показал в контексте ирригации и дренажа, что институциональные изменения, последовавшие за революцией, привели к повышению производительности труда[383]. Рондо Камерон также утверждает, что революция и спровоцированные ею изменения оказали положительный эффект на экономику[384].

Обычно, рассматривая Великую французскую революцию в общеевропейском контексте, экономические историки подчеркивают ее негативные последствия. Дэвид Лэндис, например, видит в ней политическое препятствие на пути внедрения новых технологий в странах континента. По его заключению, революция усилила технологическое отставание континентальной Европы от Британии, не устранив при этом большинства фундаментальных преград — образовательных, экономических и социальных — для успешного заимствования и усвоения новых английских достижений[385].

Экономические последствия французских реформ в Германии также являются предметом спора, несмотря на слова Томаса Ниппердея, которыми начинается его фундаментальный труд (и наше эссе). Большинство ученых интересуются политическими, а не экономическими последствиями, а те исследователи, которые подступают к делу с экономической стороны, часто приходят к выводу, что воздействие реформ было в целом неблагоприятным. Например, известна позиция Тимоти Блэннинга, который заявляет, что реформы в германских землях к моменту французской интервенции и так уже начались и что вклад Наполеона был незначителен или даже вреден, однако Хэймроу утверждает обратное[386]. Часть литературы по теме все же упоминает положительные экономические последствия реформ, но область исследований в них, как правило, ограничивается Рейнландом. Например, Герберт Киш описывает их следующим образом:

Когда многочисленные ветви коммерческого законодательства наконец объединились в Кодексе Наполеона, Рейнланд (на левом берегу Рейна) получил не только самую современную правовую систему, но и систему государственного управления, находящуюся в полной гармонии с потребностями активно индустриализирующегося общества[387].

Киш и другие ученые утверждают, что эти перемены превратили Рейнланд из управляемого олигархами региона в территорию, открытую для новых участников рынка и новых торговых отношений[388]. И все же Тимоти Блэннинг не считает, что французские реформы оказали в конечном итоге положительный эффект на экономику, пусть даже и на экономику Рейнланда[389].

Поскольку историки занимают по этому вопросу столь противоположные позиции, систематическое статистическое исследование влияния французских реформ на экономическое развитие германских государств может стать очень важным новым словом в его обсуждении[390]. Как отмечалось ранее, для этой цели мы используем данные об урбанизации германских территорий в период между 1750 и 1910 годами. Рисунки 7.1 и 7.2 иллюстрируют наши основные выводы; из них следует, что уровень урбанизации в экспериментальной группе (при любом из двух ее определений) идет более быстрыми темпами, чем в контрольной группе, и к 1850 году этот показатель даже обгоняет показатели областей, не тронутых французами. Мы показали, что институциональные реформы в экспериментальной группе проводились более активно, и это поддерживает теорию о том, что именно эти реформы явились причиной ускорения темпов урбанизации и, весьма вероятно, экономического роста[391].

Проводя этих сравнения, мы не подразумеваем, что скорость урбанизации определялась исключительно институциональными факторами. На самом деле между экспериментальной и контрольной группами обнаруживаются значительные колебания в уровне урбанизации. Отметим, например, что при введении второго определения «экспериментальной группы» в контрольной группе оказываются порты и деловые центры Северного и Балтийского морей. В этих точках еще до начала периода Великой французской революции можно было бы ожидать большой плотности населения, к тому же они и так уже в значительной мере отошли от институтов феодализма и старого порядка. Заметим также, что все три линии с течением времени стремятся вверх, так как этот период в Европе характеризовался общим экономическим и урбанистическим ростом. Важными для наших целей результатами являются относительная скорость роста в изучаемых областях и воздействие институциональных реформ на эту скорость.

Заключение

В данной статье мы, рассмотрев последовавшее за Великой французской революцией вторжение французских войск в Германию, проверили, являлись ли ключевые элементы старого порядка помехой для экономического процветания. В оккупированных регионах французы реализовали обширную программу институциональных реформ, разрушили большую часть опор старого порядка и наследия феодальных экономических институтов. Мы продемонстрировали, что территории, на которых были осуществлены эти реформы, отличались впоследствии более высокими экономическими показателями урбанизации, чем те регионы, где такие реформы не проводились. Конечно, интерпретировать эти результаты следует с осторожностью. Например, хотя на западе Германии в течение этого периода уровень урбанизации был более низким, чем на востоке, возможно, что волею случая (или, может быть, не случая, хотя это предположение, кажется, не поддерживается историческими свидетельствами) захваченные французами области были по иным причинам «обречены» на экономический успех.

Также мы отметили, что, по нашему мнению, эта страница истории обладает очень важным свойством — ее можно рассматривать как естественный эксперимент, который позволяет с гораздо большей уверенностью судить о причинно-следственной связи событий, чем это обычно удается ученым в ходе исторических или социальных исследований. Наше эссе рассказывает о том, что именно требуется для применения этих идей в конкретном контексте и какие проблемы нужно решить для того, чтобы реальное социальное явление можно было назвать полноправным естественным экспериментом. История полна таких потенциальных экспериментов; просто историки пока еще не мыслят в таких категориях. Мы считаем, что систематическое изучение естественных экспериментов позволит нам значительно углубить понимание мощных скрытых сил, которые руководят длительными процессами исторических, социальных, политических и экономических перемен.

Мы не первые, кто утверждает, что французские реформы в Европе имели положительные экономические последствия. Однако точка зрения Энгельса, которую мы изложили в начале нашего эссе, едва ли свидетельствует о консенсусе в научной литературе по этой теме. Наши результаты согласуются с толкованием Энгельса, но все же не являются окончательными и позволяют предполагать, что дальнейший структурированный количественный анализ институционального и экономического наследия Великой французской революции станет многообещающим направлением новых исследований.

Дарон Аджемоглу, Давиде Кантони, Саймон Джонсон и Джеймс А. Робинсон

Эпиграфы: Thomas Nipperdey. Deutsche Geschichte 1800–1866: Bürgerwelt und starker Staat. Munich, 1983. P. 1. Английский перевод: Germany from Napoleon to Bismarck, 1800–1866. Dublin, 1996. Фридрих Энгельс цитируется по: Louis Bergeron. Remarques sur les conditions du développement industriel en Europe Occidentale à l’époque napoléonienne // Francia. 1973. № 1. P. 537.

Эпилог. Использование методов сравнительного анализа в изучении всемирной истории

Любые естественные эксперименты ставят перед учеными несколько стандартных методологических проблем[392]. Они в той или иной степени характерны и для контролируемых лабораторных экспериментов, и вообще для всей области физических и биологических исследований. Например, нет двух человеческих систем, которые бы отличались друг от друга исключительно по тому признаку, поведение которого исследователь желает рассмотреть. Нет, неизбежно существуют и другие различия, которые также могут провоцировать или скрывать интересующие нас результаты. Никто еще не нашел волшебной пилюли или формулы, с помощью которой можно было бы устранить эти и другие сложности, возникающие при анализе естественных экспериментов, — точно так же как нет готовой формулы для решения проблем, связанных с написанием нарративных исследований или проведением контролируемых экспериментов. И все же несколько советов мы дать можем. Как минимум, не помешает подготовиться к этим сложностям и взглянуть на опыт других исследователей, которые пытались справиться с ними, как, например, делали авторы предыдущих глав.

Начнем с того, что классифицируем естественные эксперименты по двум типам: это эксперименты, в которых различия возникают либо на стадии возмущения, либо в начальных условиях. Конечно, такое разграничение представляется несколько упрощенным — почему, мы обсудим ниже. В таблице на страницах 330–331 перечисляются ключевые различия (обоих типов), которые фигурируют в восьми исследованиях, составляющих эту книгу.

В естественных экспериментах первого типа различные результаты являются причиной именно вариаций в возмущении; различия в начальных условиях (то есть в месте или сообществе, в котором произошло возмущение) имеют меньшее значение для исхода. Возмущающие факторы (именуемые в большей части англоязычной литературы об экспериментах treatment, то есть «воздействие») могут быть в свою очередь либо «экзогенными», либо «эндогенными», а сам эксперимент может состоять либо в сравнении возмущения и отсутствия возмущений, либо в сравнении различных возмущений. В качестве примеров возмущения/невозмущения можно назвать изучение частей Африки, в которых велась или не велась работорговля (глава 5), а также регионов Германии, которые подверглись или не подверглись интервенции французских наполеоновских войск (глава 7). Различные возмущения представлены здесь двумя половинами острова Гаити, колонизированными Испанией и Францией (глава 4), тремя системами земельного налогообложения, введенными Великобританией в различных частях Индии (глава 6), институтами, которые французские завоеватели основали в Германии и которые впоследствии были либо оставлены без изменений, либо упразднены (глава 7), а также заселением неевропейских зон освоения выходцами из четырех различных европейских стран (в особенности Англии) в разные периоды эпохи промышленной революции (глава 2). Все эти возмущения можно считать экзогенными — то есть такими, которые обусловлены внешними для изучаемой области факторами.

Восемь тематических исследований, описанных в этой книге

Примечание: В таблице перечислены восемь тематических исследований, составляющих данную книгу. В третьей графе указано количество объектов, сравниваемых в каждом случае (например островов, стран или округов). В шестой — исход, причины которого объясняются в каждом исследовании. Выделенные курсивом элементы в графах 4 и 5 обозначают либо различные начальные условия (например различия в островных природных условиях или в политическом устройстве: главы 1, 3, 4б), либо различные возмущающие факторы или наличие / отсутствие возмущения (например, велась / не велась работорговля в регионе или завоевывалась / не завоевывалась территория Наполеоном: главы 4а, 5, 6, 7), в наибольшей степени ответственные за различный исход. Факторы в столбцах 4 и 5, указанные в скобках, — это потенциальные причины, которые оказались несущественны или менее существенны для исхода. Подробности см. в тексте.

В другом типе естественного эксперимента возмущение во всех случаях совпадает, а различные результаты обусловлены в основном различиями в начальных условиях. Тут у нас есть два примера: острова Тихого океана, на которых значительно варьируются условия среды (особенно территория, высота над уровнем моря, изоляция, геология и климат), заселенные людьми одного происхождения (полинезийцами в главе 1) или полинезийцами и родственными группами тихоокеанских островных народов (меланезийцами и микронезийцами в главе 4), причем изучаемым исходом является либо социально-экономическое и политическое устройство (глава 1), либо степень обезлесения (глава 4). Наш третий пример — это три страны Нового Света, весьма различные по политическому устройству, а также по благосостоянию и равенству распределения доходов (глава 3). В этом исследовании «возмущение» можно считать эндогенным: это общая потребность во введении банковской системы, возникшая в странах, которые изначально не имели чартерных банков (в отличие от экзогенных возмущений, рассматриваемых в иных работах, — таких как вторжения или навязанная извне система налогообложения).

Большая часть наших исследований сосредоточена на объяснении различий в результатах, обусловленных различными возмущениями или начальными условиями. Не меньший интерес, однако, представляют случаи, в которых, несмотря на серьезные различия возмущений или начальных условий, наблюдаются схожие результаты. Наиболее ярким выводом главы 2, в которой сравнивается развитие поселений «зоны освоения» семи бывших европейских колоний, оказывается как раз сходство в результатах. Несмотря на различия «возмущений», особенно в европейском происхождении иммигрантов и институтов, а также в том, на каком этапе промышленной революции эти отдаленные рубежи стали активно заселяться, поразительным является сходство между всеми поселенческими обществами — особенно в том, что касается трехступенчатых циклов взлета, упадка и спасения экспортом, но также и во многих других отношениях, среди которых рост городов, транспортная инфраструктура, потребление древесины, фермы и сельскохозяйственные животные, их общие проблемы — вливание капитала, иммигрантов и импорта, победа над расстояниями, являющаяся необходимым условием для расцвета экспорта, влияние на коренные народы и перемена отношения к иммигрантам. Эти общие черты, очевидно, стали результатом сходной внутренней динамики роста во всех этих приграничных обществах, перекрывшей различия в источниках иммигрантов и институтов, а также в дате начала подъема. В то же время сходство в результатах сопровождалось и различиями — например, в доле иммигрантов, вернувшихся на европейскую родину, или в продолжительности и частоте повторения циклов подъема / упадка / спасения экспортом.

Граница, которую мы проводим между «начальными условиями» и «возмущениями», определяется не совсем четко. Нет сомнений в том, что различные размеры островов Тихого океана предлагали различные начальные условия для полинезийских колонистов и что интервенция наполеоновских армий (или ее отсутствие) представляет собой возмущение для германских княжеств. Но как можно охарактеризовать различия в политическом устройстве и уровне благосостояния Бразилии, Мексики и Соединенных Штатов XIX века, если вы желаете разобраться в устройстве их банковских систем? Эти различия тоже представляли собой начальные условия, поскольку существовали еще до того, как в первой из этих стран появились лицензированные банки, но вместе с тем они и менялись в течение XIX века. Так что банковские системы, возможно, выступают и как результаты, и как причины различий в показателях благосостояния.

Для большей наглядности мы решили сосредоточиться на тематических исследованиях, в которых различные результаты можно более или менее уверенно отнести на счет различий либо в возмущениях, либо в начальных условиях. Однако можно также сравнивать и ситуации, где отличия имеются одновременно и в возмущениях, и в начальных условиях; научный интерес и ценность таких примеров могут сделать сравнение полезным, несмотря на дополнительные сложности, связанные с необходимостью учитывать оба типа различий сразу.

В любом исследовании, которое сравнивает общества или территории, испытавшие влияние возмущения, с не испытавшими такого влияния, всегда возникает вопрос о том, как то или иное возмущение «выбирает», какие конкретные объекты оно должно «возмущать». В лабораторном эксперименте, где сравниваются так называемые экспериментальные и контрольные пробирки, которые идентичны во всем, кроме конкретного возмущения, произведенного экспериментатором (например, путем добавления определенного химического вещества в некоторые, но не все пробирки), выбор экспериментальных и контрольных пробирок может в самом деле проводиться совершенно случайно по отношению к решениям экспериментатора. Например, экспериментальный либо контрольный статус каждой пробирки может определяться броском монеты или генератором случайных чисел. И все же важные исторические решения редко принимаются посредством броска монеты: у Наполеона были свои причины на то, чтобы захватить определенные германские княжества (глава 7), так же как у работорговцев были свои собственные причины на то, чтобы покупать рабов в определенных частях Африки (глава 5). Таким образом, практический вопрос, который всегда должен задавать себе исследователь, занимающийся сравнительной историей, таков: были ли объекты возмущения выбраны из соображений, не имеющих никакого отношения к изучаемому исходу (т. е. «случайным» образом по отношению к этому исходу)? Или же «возмущенные» объекты были избраны на основании различий в начальных условиях, непосредственно связанных с имеющимся исходом?

Все наши исследования, в которых сравниваются либо возмущенные и невозмущенные объекты, либо объекты, подвергшиеся различным видам возмущений, непосредственно разбирают этот вопрос и с помощью доказательной базы демонстрируют, что основания, на которых исторические субъекты выбирали конкретные объекты для конкретных возмущений (или отсутствия возмущений), не объясняют полученных исходов. Например, анализ, представленный в главе 7, показывает, что регионы Германии, захваченные французскими революционными армиями в 1792–1815 годах, после 1860 года отличались более высоким уровнем урбанизации — но не потому, что Наполеон предпочел захватить уже урбанизированные территории или потому, что он прозорливо выбрал регионы, которые смогут стать более урбанизированными пятьдесят лет спустя. Нет, он выбирал свои цели по причинам военного, династического или геополитического характера. На самом деле во времена его агрессии эти регионы были в среднем менее урбанизированными, чем те германские области, которые он пощадил.

Аналогичным образом британские колониальные чиновники ввели в различных регионах на территории Индии три различные системы земельного налогообложения, и анализ, изложенный в главе 6, иллюстрирует, что сегодня те регионы, в которых действовала так называемая «феодальная» система землепользования, оказываются менее развитыми по самым разным показателям. Однако тип налогообложения, введенный в каждом регионе, зависел от того, какие именно взгляды на развитие империи преобладали в Британии в тот период, когда она аннексировала конкретный регион, либо от взглядов и предпочтений конкретного колониального губернатора того периода, а не от степени развития региона на момент колонизации или других его особенностей, связанных с этим развитием.

На причины выбора объекта всегда нужно смотреть критически. Их нужно тщательно проверять в любых сравнительных исследованиях, где возмущения являются переменной — в отличие от исследований, в которых все объекты подвергаются более или менее одинаковому возмущению (например, таким возмущением было расселение древних полинезийцев), но различаются по начальным условиям. Действительно, для того чтобы однозначно убедиться, что возмущающий фактор не связан с проблемами выбора, влияющими на изучаемые итоги, в главах 5, 6 и 7 используются статистические методы, и особенно регрессия с инструментальными переменными.

Историкам, которых интересуют причины и следствия, очень повезет, если они обнаружат, что в исследуемой ситуации за эффективными возмущениями непосредственно следуют их результаты. В действительности результат может запаздывать на десятилетия или даже века (например, если возмущение влияет на социальные или политические институты, но эти изменившиеся институты приведут к результатам лишь после того, как накопятся и иные изменения).

Например, западная половина острова Гаити (Республика Гаити) сегодня намного беднее, чем восточная (Доминиканская Республика) — в основном из-за последствий их различной колониальной истории (глава 4): французская колонизация запада острова завершилась в 1804 году, а колонизация востока Испанией — только в 1821-м. Однако эти различные пути привели к тому, что в период получения независимости бывшая французская часть Гаити была намного богаче, чем испанские владения, и потребовалось столетие или даже больше для того, чтобы неторопливо развивающиеся последствия их колониальных историй позволили Доминикане догнать, а затем намного обойти Республику Гаити по экономическим показателям.

Опять же, новые институты, которые появились в завоеванных французами областях Германии до 1814 года, сами по себе не сделали эти регионы более урбанизированными и экономически развитыми. Нет, они лишь создали более благоприятные условия для промышленной революции (которая как раз и принесла с собою урбанизацию и экономическое развитие), чем старые институты, упраздненные Наполеоном, но промышленная революция в Германии начала оправдывать эти изменения лишь через несколько десятилетий после 1814-го.

Еще один возможный пример можно взять из давней дискуссии о том, почему Европа в конечном итоге опередила Китай, который когда-то лидировал и в сфере новых технологий, и в экономическом развитии, уровне жизни и военной мощи[393]. По многим показателям Европа начала обгонять Китай только в XVIII и особенно в XIX веке. Поэтому некоторые авторы ищут объяснения в факторах, возникших именно в этот временной период, таких как европейская промышленная революция и трансатлантическая торговля. Однако другие авторы считают, что основы были заложены гораздо раньше — в институциональном развитии и сельском хозяйстве средневековой Европы или же в гораздо более древних географических особенностях Европы и Китая, которые привели к технологическому и экономическому росту лишь много веков спустя, когда в уравнение добавились индустриализация и торговля. Подобные сложные явления, которые можно изобразить как «A + B приводят к C, но только тогда, когда B добавляется спустя долгое время после А», являются распространенной проблемой как для историков, желающих понять историю, так и для психологов и биографов, стремящихся разобраться в отдельных человеческих жизнях.

Повсеместно при изучении естественных экспериментов встает вопрос, действительно ли различные наблюдаемые результаты связаны с теми различиями в возмущениях или начальных условиях, которые заметил «экспериментатор», или же они обусловлены каким-либо другим отличием. Этот риск неправильной интерпретации возникает даже в контролируемых лабораторных экспериментах. Известным примером стало открытие эффекта Джозефсона в физике: лабораторные измерения сверхпроводимости изначально дали озадачивающие результаты, но наконец Джозефсон понял, что движущей независимой переменной была незначительная разница температур, к которой сверхпроводимость оказалась гораздо более чувствительна, чем до этого момента думали ученые. Но этот риск неверного толкования из-за влияния иных переменных (а не тех, которые изначально вызвали интерес исследователя) гораздо более высок в естественных экспериментах, где переменные не поддаются контролю.

В таких экспериментах необходимо по крайней мере попытаться свести к минимуму влияние всех переменных, кроме рассматриваемых, выбрав для сравнения системы, которые во всех других отношениях как можно более похожи. Например, в седьмой главе этой книги Аджемоглу и его соавторы ограничивают сравнение европейских территорий, завоеванных и не завоеванных Наполеоном, германскими землями. Они делают это для того, чтобы уменьшить влияние культурного многообразия, не имеющего значения для целей их исследования. Однако в других смежных исследованиях, не представленных в этой книге, они ослабили это ограничение, рассмотрели также и территории, не являвшиеся германскими, и пришли к аналогичным выводам о влиянии наполеоновских реформ. Керч (глава 1) ограничивает свое сравнение уровней политического и экономического развития тихоокеанских островов территориями, на которых расселились полинезийцы. Однако в четвертой главе Даймонд ослабляет это ограничение, сравнивая острова Тихого океана, колонизированные также микронезийцами и меланезийцами. Причина в том, что предмет его исследования — степень обезлесения, а это параметр, который, как предполагается, менее чувствителен к различиям между расселившимися народами, чем социально-политическая и экономическая ситуация, изучаемая Керчем. Даймонд сравнивает две половины карибского острова Гаити, имеющие различную колониальную историю, и отмечает, что было бы интересно расширить это сравнение, включив туда три других крупных карибских острова — Кубу, Ямайку и Пуэрто-Рико, даже если придется столкнуться со сложностями, обусловленными межостровным многообразием. Хейбер (глава 3) умышленно ограничивает свое сравнение банковских систем в период после 1800 года тремя странами Нового Света (США, Бразилией и Мексикой) и исключает европейские страны, поскольку эти три страны начали свое независимое существование, не имея ни одного банка (бывшие колониальные правительства не выдавали лицензий на банковскую деятельность). Включение европейских стран в сравнение осложнило бы дело необходимостью учитывать различия в развитии банковских систем, которые к 1800 году уже существовали.

Еще один вопрос, широко распространенный в естественных экспериментах, неизменно встает перед исследователем, если тот использует для сравнения статистические инструменты (хотя неявно он присутствует даже тогда, когда сравнение проводится нарративно, без статистических тестов). Может ли статистическая корреляция сама по себе свидетельствовать о наличии причины или механизма?

Конечно нет: чтобы подтвердить наличие причины или механизма, требуется по меньшей мере еще три шага, и все они подробно описаны в обширной методологической литературе. Во-первых, существует проблема обратной причинно-следственной связи: если А и В коррелируют, то, возможно, не А вызвало B, как предполагает исследователь; возможно, наоборот, B вызвало A. Часто эту проблему можно решить, обратившись ко временны́м отношениям — то есть, попросту говоря, изменилось ли А до появления B, или наоборот? Для определения вектора причинно-следственной связи часто применяется статистический метод, называемый тестом Грейнджера на причинность. Также используются и более сложные методы. Возьмем, например, недавнее исследование[394], в котором объясняется, какие участки мозга стимулируют другие определенные участки мозга, когда люди переходят от расслабленного состояния к настороженному. Его авторы нашли ответ, рассмотрев, как разности фаз между независимыми и зависимыми переменными изменяются с частотой их колебаний.

Во-вторых, следует учитывать то, что называют смещением опущенной переменной: возмущающая переменная, идентифицированная в ходе «эксперимента», на самом деле может быть частью взаимосвязанного комплекса изменений, в рамках которого имеются и другие переменные, и в действительности дисперсию результатов, возможно, вызывает именно одна из них. (По сути, это и есть тот самый риск, который исследователи, изучающие естественные эксперименты, пытаются минимизировать, хотя и без возможности полного успеха, как мы описали тремя абзацами выше.) С этой проблемой борются как Банерджи и Айер в своем исследовании последствий британского колониального налогообложения в Индии (глава 6), так и Аджемоглу и соавторы в исследовании наполеоновского влияния (глава 7). Среди множества методов, которые статистики используют для ее решения, часто применяют технику множественной регрессии: иными словами, непосредственно проверяют воздействие других возможных объясняющих факторов и смотрят, не пропадает ли кажущаяся объяснительная сила изначально выбранной переменной, когда во внимание принимаются эти остальные переменные.

В-третьих, даже если имеются убедительные доказательства того, что А является причиной В, для того чтобы определить механизм, посредством которого А вызывает B, часто требуется дополнительная информация. Например, расселение людей на экологически уязвимых тихоокеанских островах коррелирует с обезлесением, последовавшим за прибытием человека, и, конечно, нет сомнений, что именно колонизация повлекла за собой обезлесение, а не обезлесение вызвало произошедшую до него колонизацию. Тем не менее это наблюдение само по себе не объясняет, как именно человеческое расселение привело к обезлесению. Возможно, это были прямые действия людей (например, сжигание лесов, вырубка деревьев или использование древесного топлива) или различные косвенные последствия появления человека (например, поедание или повреждение крысами, привезенными человеком, семян деревьев). Дополнительная информация, которая может помочь выделить среди этих механизмов верный, включает в себя археологические и палеоботанические свидетельства: пни с отметинами от топора, угли от древесины опознаваемых видов в очагах и семена со следами крысиных зубов.

В статистическом анализе, как и в нарративном, несравнительном, неквантитативном историческом исследовании, необходимо искать золотую середину между чрезмерно упрощенным и чрезмерно усложненным объяснениями. С одной стороны, существует опасение, что статистический анализ приведет к упрощенным объяснениям, если исследователь после выявления одного-двух первых факторов перестанет искать дальнейшие причины, объясняющие результат. Но в действительности статистики стараются добавлять во множественную регрессию как можно больше независимых переменных, а также проводят анализ остатка, чтобы обнаружить еще больше объясняющих факторов, чем в ходе первого этапа анализа. И наоборот, можно с подозрением относиться к излишне сложным объяснениям — вспомнить хотя бы такую часто встречающуюся насмешку: «Дайте мне две переменные, и я нарисую вам слона; дайте мне третью переменную, и он начнет махать хоботом». На самом деле же статистики обязательно используют специальные тесты, например, так называемый F-тест, чтобы убедиться, что объяснительная сила каждой дополнительной проверяемой переменной больше, чем та, которой можно ожидать просто от случайно выбранной новой переменной.

В общем, чем более многочисленны потенциально важные независимые переменные, тем больше частных случаев необходимо сравнить, чтобы проверить воздействие этих переменных. И наоборот, чем больше случаев доступно для анализа, тем больше число объясняющих факторов, которые можно проверить. Второй по масштабу анализ в этой книге — это сравнение 81 тихоокеанского острова или островного региона по степени обезлесения, проведенное Ролеттом и Даймондом (глава четвертая). Столь обширный массив данных позволил установить существование статистически значимых и механистически объяснимых эффектов девяти независимых переменных: уровня осадков, температуры, возраста острова, количества принесенных ветром пепла и пыли, наличия макатеа (поднятого атолла), площади, высоты над уровнем моря и степени изолированности острова. На некоторые из этих эффектов указали Ролетту и Даймонду коллеги в ходе исследования; поначалу потенциальная их значимость даже не пришла авторам в голову. При таком множестве факторов, воздействующих на обезлесение, было бы совершенно невозможно оценить степень влияния каждого из них без обширной базы данных и применения статистических техник. Первоначально, исходя из своего личного знакомства с двумя примерами — влажным, теплым, почти не подвергшимся обезлесению Маркизским архипелагом и сухим, прохладным, сильно облысевшим островом Пасхи, — Ролетт и Даймонд предположили, что осадки и температура окажутся очень важны. Хотя окончательный анализ подтвердил эту догадку о значении осадков и температуры, однако в ретроспективе становится ясно, что это объяснение нельзя было бы считать исчерпывающим на основе одного только повествовательного сравнения всего двух конкретных случаев — поскольку Маркизы и Пасха отличаются друг от друга и по иным важным параметрам тоже.

Но не стоит считать, что достаточно большая база данных автоматически позволит исследователю обнаружить влияние практически любой переменной. Например, изначально Ролетт и Даймонд подозревали, что обезлесение может также зависеть от различий в четырех земледельческих практиках: ирригационном земледелии, суходольном земледелии, выращивании хлебного дерева и разведении (на Таити) каштанов и канариума. Однако после двух лет упорных попыток свести в таблицу эффект каждого из этих четырех методов на материале 81 острова Ролетт и Даймонд не нашли подтверждения своей догадки: ни одна из этих четырех практик не имела статистически значимого отношения к обезлесению.

Социологи имеют несчастье изучать менее четкие понятия, чем молекулярные биологи, физики, химики и астрономы. Те объясняют вещи, которые легко определить, легко измерить количественно и часто легко интуитивно понять, — такие как скорость, масса, скорость химической реакции и яркость света. Но нас, социологов, интересуют человеческое счастье, мотивация, успех, стабильность, процветание и экономическое развитие. Как соорудить прибор для измерения уровня счастья? Человеческое счастье труднее точно определить и измерить, чем атомный вес молибдена, но в то же время понять и объяснить его — задача куда более важная.

Большая часть практических затруднений при исследованиях в области социальных наук проистекает из необходимости «операционализировать» нечеткие, не поддающиеся измерению, но важные понятия вроде счастья. Задача ученого здесь состоит в том, чтобы выявить параметр, который можно измерить, и доказать, что он может служить отражением или приближенным выражением сущности не поддающейся определению концепции. Например, историкам, которые интересуются современным экономическим развитием, нужно всего лишь нажать одну кнопку на компьютере, чтобы скачать подробные и точные базы данных национального дохода разных стран. Но Аджемоглу и его соавторы (глава 7) хотят понять, положительно или отрицательно Наполеон повлиял на экономическое развитие Европы XIX века — периода, когда доходы еще никто не измерял и не сводил в таблицу. Что же им делать? Они прибегли к «операционализации» расплывчатой концепции экономического развития — то есть выявлению замещающей количественной величины, отражающей уровень экономического развития, но такой, данные для которой уже были доступны в начале XIX столетия. Подходящим заместителем оказывается уровень урбанизации: в частности, доля населения региона, проживающего в городах, каждый из которых насчитывает пять тысяч или более жителей. Ученые нашли эту переменную урбанизации полезным заместителем, поскольку так исторически сложилось, что урбанизацию способны были поддерживать только регионы с высокой продуктивностью сельского хозяйства и хорошо развитой транспортной системой, то есть участки, для которых уместно нечеткое определение «экономически развитых». Математики и физики, которые никогда не пытались измерить нечто столь важное, как уровень урбанизации или счастья, часто насмехаются над попытками социологов операционализировать эти понятия и цитируют вырванные из контекста примеры, чтобы оправдать свое пренебрежение[395].

А что же насчет важности количественных данных и измерений для исторических исследований?[396] В науке в целом роль квантификации часто как переоценивается, так и недооценивается. Что касается переоценки, количественные показатели имеют настолько привычно большое значение в физике, что физики ошибочно приняли их за необходимое условие для любой науки. Великий физик лорд Кельвин писал:

Когда вы можете измерить предмет, о котором говорите, и выразить его в цифрах, вы что-то да знаете о нем; но когда вы не можете измерить его, когда не можете выразить в цифрах, ваши сведения о нем скудны и неудовлетворительны: они, возможно, укажут вам путь к пониманию, но вы едва ли в мыслях своих подобрались к стадии науки.

А ведь в самом важном прорыве биологической науки — книге Дарвина «Происхождение видов» — квантификация не играла практически никакой роли. И все же, хотя еще существуют ветви естественных наук, такие как этология и культурная антропология, в которых исследователь часто начинает с качественного описания, но даже в этих областях стало обычной практикой следом подсчитывать частотность явления или описывать его с помощью числовых показателей. Да, выражать в цифрах масштаб воздействия предполагаемых причин до определенной степени полезно. Это не только открывает дорогу для математического анализа, но также заставляет ученого отбирать данные более тщательно и дает объективные показатели, которые другие ученые смогут проверить самостоятельно.

Однако когда ученые не могут выразить обнаруженные последствия и причины в цифрах, они все же могут провести анализы самого разного свойства, просто приблизительно обозначив эффект или причину как слабые, средние или сильные. Например, хотя Ролетт и Даймонд (глава 4) не сумели найти числовое выражение для уровня обезлесения тихоокеанских островов, они все же смогли разбить его по качественной пятибалльной шкале на незначительное, умеренное, серьезное, очень серьезное или полное, что позволило им обнаружить степень влияния девяти факторов или независимых переменных. Ученым во многих других дисциплинах помимо истории человечества приходится иметь дело с неквантитативными переменными, и многочисленные статистические тесты, разработанные для того, чтобы помочь этим ученым, могут быть полезны также и для историков.

Независимо от того, может ли исследователь выразить эффект и причины в цифрах или только приблизительно ранжировать их от слабых до сильных, он должен попытаться оценить потенциальные связи статистически. Это не только поможет защититься от вполне реальной возможности того, что ваши предположения о результатах исследования окажутся неверными, но может также пролить свет на новые выводы, о которых вы даже не подозревали (как, например, случилось, когда Ролетт и Даймонд с изумлением обнаружили влияние возраста острова, вулканического пепла и среднеазиатской пыли на степень обезлесения тихоокеанских островов).

* * *

Такая напряженность между узконаправленными практическими исследованиями и более широкими синтетическими обобщениями присутствует в любой сфере науки, а не только в изучении истории. Сторонники метода практических исследований, как правило, отвергают обобщения как поверхностные, огрубленные и нелепо упрощенные; сторонники обобщений обычно скептически заявляют, что практические исследования носят только описательный характер, что они лишены объяснительной силы и не способны объяснить ничего, кроме одного конкретного примера. В конце концов, ученые в зрелых областях науки осознают, что истинный научный подход требует использования обоих методов. Без надежных примеров универсалам нечего обобщать; без надежных обобщений специалистам не хватает системы, в рамках которой они могли бы размещать свои практические исследования. Таким образом, сравнительная история не представляет никакой угрозы для более привычного практического подхода, а напротив, дарит возможности обогащения такого подхода.

Напряженность между тематическими исследованиями и обозрениями (или между описанием и теоретическим объяснением) проявляется в различных областях науки по-разному. Она минимальна в физике и химии, где теоретики и экспериментаторы давно приняли как должное, что нуждаются друг в друге, и где в наше время размещение узконаправленных тематических исследований в рамках более общей системы является обычной практикой. В тех областях, где изучаются естественные, а не управляемые эксперименты, особенно в культурной антропологии и полевой биологии, напряжение между этими двумя подходами — явление совсем недавнее. Культурные антропологи раньше рассматривали каждую человеческую культуру как уникальную и потому противились обобщениям. Но сегодня практически каждый антрополог, публикуя результаты многолетнего исследования какого-либо конкретного племени, начинает свой труд с главы, в которой обсуждается некая общая теоретическая перспектива, и отмечает место своего племени в спектре культурного многообразия.

В сфере экологии напряженность между тематическими исследованиями и обобщениями обострилась в 1960-х и 1970-х годах, в период появления множества новых теоретических генерализаций и математических моделей. Такое развитие событий привело к ожесточенным спорам, продлившимся почти два десятилетия. По одну сторону баррикад стояли традиционные биологи-практики, которые посвятили свою жизнь многолетним исследованиям одного животного или растительного вида, например филиппинского синицевого бабблера. Попытки сравнивать, моделировать, теоретизировать и обобщать они подвергли осмеянию и заклеймили «поверхностностью», «упрощением» и «обобщениями, основанными на карикатурах, которым не хватает детальности, присущей моему собственному исследованию филиппинского синицевого бабблера». Эти ученые старались убедить коллег в том, что прорыва в науке можно достичь только с помощью столь же богато структурированных и крайне подробных исследований других видов птиц. Теоретики-универсалы по другую сторону баррикад начали возражать: «Невозможно изучить даже одного только филиппинского синицевого бабблера, не разобравшись в том, как и почему он стал похож или не похож на других синицевых бабблеров и птиц остальных видов».

В сегодняшней экологии полярные подходы сторонников тематических исследований и обобщений сосуществуют более мирно[397]. Большинство современных экологов признают, что их дисциплина разрабатывает общую систему, к которой относятся такие разнообразные виды, как бактерии, одуванчики и дятлы, — систему, позволяющую разобраться в различиях внутри царств растений и животных. Уже недостаточно описать, что эта птица делает это, а та делает то. Один за другим ведущие орнитологические журналы, хотя и продолжают публиковать статьи об отдельных видах птиц, начали требовать, чтобы каждое исследование вписывалось в более широкие рамки.

Помещение индивидуальных объяснений в рамки более крупной объяснительной системы является отличительной чертой научного подхода. Например, Дарвин заметил, что пересмешники Галапагосских островов родственны южноамериканским пересмешникам, но также заметил, что у других видов галапагосских животных также есть близкие родственники в Южной Америке. Такие наблюдения побудили Дарвина и Уоллеса развить эти факты в более масштабную биогеографическую теорию, в которой сочетались история, расселение, эволюция и истоки или передвижения материков. Химики, изучающие атом молибдена, не называют его уникальным явлением, а вписывают его свойства в объяснительную систему, основанную на таблице Менделеева, атомной теории и квантовой механике.

Результаты практических исследований, изложенных в этой книге, подтверждают два общих вывода, связанных с изучением человеческой истории. Во-первых, исторические сравнения, хотя и не дают всех ответов сами по себе, могут раскрыть глубинные механизмы, которых нельзя извлечь из изучения одного примера. Например, нет никаких шансов понять Францию конца XIX века, не рассмотрев, как и почему она отличалась от Германии того же периода или Франции конца XVI века. Во-вторых, предлагая какое-либо заключение, ученый может максимально подкрепить его, если предоставит количественные подтверждения (или, по крайней мере, ранжирует результаты от крупных до мелких), а затем проверит обоснованность своего заключения с помощью статистических методов.

У некоторых историков-специалистов наши выводы вызовут рефлекторное возражение, которое порой (но не всегда) высказывается откровенно — и о котором мы говорили в прологе. Пример такого возражения можно сформулировать следующим образом: «Я посвятил сорок лет своей профессиональной деятельности изучению Гражданской войны в Америке и все еще не до конца изучил ее. Как же я посмею рассуждать о гражданских войнах в общем или даже просто сравнивать американскую гражданскую войну с гражданской войной в Испании, которой не посвятил сорока лет работы? И, что еще хуже, не возмутительно ли, когда какой-то специалист по гражданской войне в Испании позволяет себе залезть на мою территорию и высказать мнение об американской гражданской войне?» Да, длительное изучение одного явления дает вам некоторое преимущество. Но если вы взглянете на другое явление свежим взглядом и примените к нему опыт и знания, которые получили, изучая свой предмет, то также получите преимущество. Мы надеемся, что в нашей книге найдутся полезные рекомендации для историков и обществоведов, которые пожелают ими воспользоваться.

Джаред Даймонд и Джеймс А. Робинсон

Авторы

Дарон Аджемоглу, отделение экономики, Массачусетский технологический институт, Кембридж, Массачусетс

Абхиджит Банерджи, отделение экономики и лаборатория изучения бедности имени Абдула Латифа Джамиля, Массачусетский технологический институт, Кембридж, Массачусетс

Джеймс Белич, исследовательский центр Стаута, Университет королевы Виктории, Веллингтон, Новая Зеландия

Давиде Кантони, отделение экономики, Гарвардский университет, Кембридж, Массачусетс

Джаред Даймонд, отделение географии, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес, Калифорния

Стивен Хейбер, отделение политологии и Гуверовский институт, Стэнфордский университет, Пало-Альто, Калифорния

Лакшми Айер, отделение бизнеса, государственного управления и международной экономики, Гарвардская школа бизнеса, Бостон, Массачусетс

Саймон Джонсон, Слоуновская школа менеджмента, Массачусетский технологический институт, Кембридж, Массачусетс

Патрик Б. Керч, отделения антропологии и интегративной биологии, Калифорнийский университет, Беркли, Калифорния

Нейтан Нанн, отделение экономики, Гарвардский университет, Кембридж, Массачусетс

Джеймс А. Робинсон, отделение государственного управления, Гарвардский университет, Кембридж, Массачусетс

Примечания

1

Эрнст Майр не раз с глубокой проницательностью писал о различиях между историческими и неисторическими науками. См., например: Ernst Mayr. This Is Biology: The Science of the Living World. Cambridge, MA, 1997.

2

F. Vogel, N. Chakravartti. ABO Blood Groups and Smallpox in a Rural Population of West Bengal and Bihar (India) // Human Genetics. 1966. № 3. P. 166–180.

3

Сложности при выявлении причинно-следственных связей в естественных экспериментах обсуждают, среди прочих: Jared Diamond. Overview: Laboratory Experiments, Field Experiments, and Natural Experiments // Community Ecology / eds. Jared Diamond and Ted Case. New York, 1986. P. 3–22; William Shadish, Thomas Cook, and Donald Campbell. Experimental and Quasi-experimental Designs for Generalized Causal Inference. Boston, 2002; Comparative Historical Analysis in the Social Sciences / eds. James Mahoney and Dietrich Rueschermeyer. New York, 2003; Joshua Angrist and Jorn-Steffan Pischke. Mostly Harmless Econometrics: An Empiricist’s Companion. Princeton, New Jersey, 2008; Guido Imbens and Donald Rubin. Causal Inference in Statistics, and in the Social and Biomedical Sciences. Cambridge, 2008; Thad Dunning. Improving Causal Inference: Strengths and Limitations of Natural Experiments // Political Research Quarterly. 2008. № 61. P. 282–293.

4

Lawrence Stone. The Revival of Narrative: Reflections on a New Old History // Past and Present. 1979. № 85. P. 3–24 (цитата на стр. 10–11).

5

Примером может послужить дискуссия, вызванная работой Роберта Бреннера (Robert Brenner. Agrarian Class Structure and Economic Development in Preindustrial Europe // Past and Present. 1976. № 70. P. 30–75). Статьи, участвовавшие в дискуссии, можно найти в сборнике: Agrarian Class Structure and Economic Development in Pre-industrial Europe / eds. T. H. Aston and C. H. E. Philpin. New York, 1987. Обсуждался вопрос того, почему Черная смерть имела такие различные последствия в Западной и Восточной Европе. Если использовать термины, которые мы объясним в послесловии к этой книге, в ходе дискуссии рассматривалось, как общее возмущение привело к разным последствиям в разных регионах в результате различных начальных условий.

6

Полемику по теме клиометрии рассматривают Роберт Уильям Фогель и Дж. Р. Элтон (Robert William Fogel and G. R. Elton. Which Road to the Past? Two Views of History. New Haven, CT, 1983).

7

Часть идей взята из главы авторства Джареда Даймонда (Jared Diamond. Die Naturwissenschaft, die Geschichte und Rotbrustige Saft säuger // Die Ursprünge der Modernen Welt / eds. James Robinson, Klaus Wiegandt. Frankfurt am Main, 2008. P. 45–70).

8

Сам Кук не использовал этот термин, хотя тот, очевидно, был введен еще в 1756 году Ш. Де Броссом: C. De Brosses. Histoire des Navigations aux Terres Australes. Paris, 1756.

9

James Cook. Journal // The Journals of Captain James Cook, The Voyage of the Resolution and Discovery, 1776–1780 / ed. J. C. Beaglehole. Cambridge, 1967. P. 279.

10

Marshall Sahlins. Social Stratification in Polynesia. Seattle, 1958; Irving Goldman. Ancient Polynesian Society. Chicago, 1970. Более ранние сравнительные работы на материале Полинезии включают масштабное трехтомное исследование Р. В. Уильямсона: R. W. Williamson. The Social and Political Systems of Central Polynesia. Cambridge, 1924. Значение сравнительного подхода в изучении истории человека в Океании также подчеркивал Уорд Г. Гудинаф: Ward H. Goodenough. Oceania and the Problem of Controls in the Study of Cultural and Human Evolution // Journal of the Polynesian Society. 1957. № 66. P. 146–155.

11

Сравнительный анализ полинезийских каноэ см.: Ben Finney. Ocean Sailing Canoes // Vaka Moana: Voyages of the Ancestors / ed. K. R. Howe. Auckland, New Zealand, 2006. P. 100–153.

12

Douglas Oliver. Oceania: The Native Cultures of Australia and the Pacific Islands. 2 vols. Honolulu, 1989.

13

Пространная история полинезийской исторической лингвистики хорошо резюмирована у Джеффа Марка: Jeff Marck. Topics in Polynesian Language and Culture History // Pacific Linguistics. Canberra, 2000. № 504.

14

Stephen J. Gould. Evolution and the Triumph of Homology // American Scientist. 1986. № 74. P. 60–69; Ernst Mayr. The Growth of Biological Thought. Cambridge, MA, 1982.

15

Вот две важные книги, в которых обсуждается теория дуальной модели биологического и культурного развития: Peter J. Richerson and Robert Boyd. Not by Genes Alone: How Culture Transformed Human Evolution. Chicago, 2005; Stephen Shennan. Genes, Memes and Human History. London, 2002. В частности, Шеннан интегрирует теорию культурной эволюции с использованием археологических данных для отслеживания такой эволюции во времени.

16

Ernst Mayr. This Is Biology: The Science of the Living World. Cambridge, MA, 1997. P. 29.

17

Обзор современного состояния полинезийской археологии и праистории: Patrick V. Kirch. On the Road of the Winds: An Archaeological History of the Pacific Islands before European Contact. Berkeley, CA, 2000.

18

Гомологичные черты являются ретенцией от общих предков, в то время как аналогичные черты возникают после распада предковой культуры на родовые группы, как правило, при наличии аналогичных условий или проблем. Синологичными являются черты, позаимствованные из-за культурных границ. Для более глубокого понимания этих важных различий, а также природы «культурных филогений» см.: R. Boyd, M. B. Mulder, W. H. Durham, and P. J. Richerson. Are Cultural Phylogenies Possible? // Human by Nature: Between Biology and the Social Sciences / eds. P. Weingart, S. D. Mitchell, P. J. Richerson, and S. Maasen. Mahwah, NJ, 1997. P. 355–386.

19

Patrick V. Kirch and Roger C. Green. Hawaiki, Ancestral Polynesia: An Essay in Historical Anthropology. New York, 2001. Оригинальная формулировка филогенетической модели см.: A. K. Romney. The Genetic Model and Uto-Aztecan Time Perspective // Davidson Journal of Anthropology. 1957. № 3. P. 35–41. Методологические детали идей Ромни были в дальнейшем разработаны в статье: E. Z. Vogt. The Genetic Model and Maya Cultural Development // Desarrollo Cultural de los Mayas / eds. E. Z. Vogt, L. A. Ruz. Mexico, D. F., 1964. P. 9–48.

20

Peter Bellwood. First Farmers: The Origins of Agricultural Societies. Malden, MA, 2005.

21

Лексикостатистика предполагает сравнение языков с учетом статистической частоты выявления предполагаемых «родственников». Ее преимущество состоит в том, что она позволяет быстро сравнивать множество языков, однако не способна отличать родственные по происхождению слова от заимствований. Глоттохронология накладывала на данные лексикостатистики предполагаемую стандартную скорость языковых изменений и таким образом выводила хронологию языка; сегодня этот подход уже не является популярным.

22

Такую модель древа полинезийских языков предлагают Керч и Грин: Kirch and Green. Hawaiki, Ancestral Polynesia. Рис. 3.5.

23

В область полинезийской родины иногда включают архипелаг Фиджи, но это неверно. Фиджи, Тонга и Самоа около 900 г. до н. э. были заселены представителями культурного комплекса восточных народов Лапита. Именно из одной из общин-потомков культуры Лапита в архипелагах Тонга и Самоа (в том числе и небольших островов Футуна и ‘Увеа) появилась в первом тысячелетии до нашей эры предковая полинезийская культура. Таким образом, хотя полинезийские культуры имеют непосредственную связь с Фиджи, полинезийская родина, строго говоря, не включает в себя острова Фиджи.

24

С точки зрения языка это было отмечено сначала распадом оригинального протополинезийского речевого сообщества на прототонганскую и протоядерно-полинезийскую группы, а затем — дальнейшим распадом протоядерно-полинезийской на протоэлисскую и протовосточно-полинезийские. Дифференциация полинезийских языков весьма подробно описана Марком: Marck. Topics in Polynesian Language and Culture History.

25

См.: Kirch and Green. Hawaiki, Ancestral Polynesia. P. 42–44.

26

Подробности см.: Kirch and Green. Hawaiki, Ancestral Polynesia. P. 149–153. Табл. 6.2. Рис. 6.2.

27

Новая Зеландия представляет собой нечто вроде аномалии по нескольким параметрам: она является «субконтинентальной» по размеру (а в геологическом плане — остатком древнего континента Гондваны) и имеет умеренный климат (в то время как в остальной Полинезии климат тропический или субтропический). Полинезийским поселенцам, прибывшим в Новую Зеландию приблизительно в 1200 году нашей эры, пришлось адаптироваться к весьма непривычным условиям среды, и это привело к тому, что культура маори во многих отношениях выделяется среди иных родственных полинезийских культур.

28

Дата начала полинезийского заселения как Мангаиа, так и Гавайев давно является предметом серьезных споров. Однако недавние радиоуглеродные анализы, проведенные по всей Восточной Полинезии, позволяют с уверенностью заявить, что появление полинезийцев в этом регионе датируется примерно 900–1100 годами нашей эры.

29

Капитан Джеймс Кук посетил и Гавайи, и Мангаиа в ходе своих знаменитых плаваний по Тихому океану — если точнее, во время рокового третьего путешествия 1777–1779 годов.

30

Полная реконструкция социальной, политической и ритуальной организации предкового полинезийского общества представлена в: Kirch and Green. Hawaiki, Ancestral Polynesia. P. 201–276.

31

Здесь важно подчеркнуть множественное число «обществ», так как на островах, растянувшихся на географическом пространстве между югом Тонга и Самоа, проживали многочисленные социальные общности.

32

C. Levi-Strauss. The Way of the Masks. Washington, DC, 1982. P. 172–187.

33

Структура положения отдельных *kaainga или домов, как считалось, была в ППО скорее «гетерархической», чем строго иерархической.

34

Полинезийский лунный календарь обсуждается у Керча и Грина: Kirch and Green. Hawaiki, Ancestral Polynesia. P. 267–276, а схематическое изложение ритуального цикла можно найти на рис. 9.5.

35

О термине *sau и его значении в ППО см.: M. Taumoefolau. From *Sau ‘Ariki to Hawaiki // Journal of the Polynesian Society. 1996. № 105. P. 385–410.

36

Перечень предковых полинезийских поселений: Kirch and Green. Hawaiki, Ancestral Polynesia. Табл. 3.2.

37

Te Rangi Hiroa. Mangaian Society // Bernice P. Bishop Museum Bulletin. Honolulu, 1934. P. 122.

38

Мангаиа более подробно обсуждается в: Patrick V. Kirch. The Wet and the Dry: Irrigation and Agricultural Intensification in Polynesia. Chicago, 1994. P. 269–287. См. также данные там ссылки.

39

Эти традиции подробно обсуждаются у: Te Rangi Hiroa. Mangaian Society. P. 26–83.

40

Ранние миссионеры описывают ловлю этих крыс, и обратите внимание, что после появления христианства субботу сделали основным днем охоты, чтобы обеспечить крыс к воскресной трапезе.

41

Virginia L. Butler. Changing Fish Use on Mangaia, Southern Cook Islands // International Journal of Osteoarchaeology. 2001. № 11. P. 88–100.

42

О влиянии засухи на маркизскую растительность: A. M. Adamson. Marquesan Insects: Environment // Bernice P. Bishop Museum Bulletin. Honolulu, 1936. № 139.

43

Классическое этнографическое описание Маркизских островов: Edward S. C. Handy. The Native Culture of the Marquesas // Bernice P. Bishop Museum Bulletin. Honolulu, 1923. № 9. Переосмысление маркизской социальной организации: Nicholas Thomas. Marquesan Societies: Inequality and Political Transformation in Eastern Polynesia. Oxford, 1990. Исторические исследования Маркизских островов во многом строятся на работах Грега Денинга, особенно: Greg Dening. Islands and Beaches: Discourse on a Silent Land, Marquesas 1774–1880. Honolulu, 1980.

44

Хотя антропологи обычно называют такие социальные единицы «восходящими к» предковой, в концепции мировоззрения коренных полинезийцев они являются «восходящими от», поскольку, следуя ботанической метафоре, последнее поколение отпрысков формирует новые ветви генеалогического древа, а предки являются ее «стволом» или основанием. Таким образом, потомки «восходят» вверх по ветви.

45

Этот термин имеет несколько сложную семантическую историю: протополинезийское *kainanga приходит к ‘eina’a через серию стандартных звуковых чередований, в том числе смену протополинезийских *k и *ng на маркизский (гортанная смычка), а также добавление префикса mata.

46

См.: Patrick Kirch. Chiefship and Competitive Involution: The Marquesas Islands of Eastern Polynesia // Chiefdoms: Power, Economy, and Ideology / ed. T. Earle. New York, 1991. P. 119–145.

47

Некоторые ранние работы по маркизской археологии, имеющие ключевое значение: Ralph Linton. Archaeology of the Marquesas Islands // Bernice P. Bishop Museum Bulletin. Honolulu, 1925. № 23; Robert Carl Suggs. The Archaeology of Nuku Hiva, Marquesas Islands, French Polynesia // American Museum of Natural History Anthropological Papers. New York, 1961. № 49. Более современное обозрение маркизской археологии и истории культуры: Barry V. Rolett. Hanamiai: Prehistoric Colonization and Cultural Change in the Marquesas Islands // Yale University Publications in Anthropology. New Haven, CT, 1998. № 81.

48

Thomas. Marquesan Societies. P. 175.

49

Современные археологические исследования системы полей Кохалы: T. N. Ladefoged, M. W. Graves, and R. P. Jennings. Dryland Agricultural Expansion and Intensification in Kohala, Hawai‘i Island // Antiquity. 1996. № 70. P. 861–880; а также: T. N. Ladefoged, M. W. Graves, and M. D. McCoy. Archaeological Evidence for Agricultural Development in Kohala, Island of Hawai‘i // Journal of Archaeological Science. 2003. № 30. P. 923–940.

50

Patrick V. Kirch. Agricultural Intensification: A Polynesian Perspective // Agricultural Strategies / eds. Joyce Marcus and Charles Stanish. Los Angeles, 2006. P. 191–220.

51

Harold C. Brookfield. Intensification and Disintensification in Pacific Agriculture: A Theoretical Approach // Pacific Viewpoint. 1972. № 13. P. 30–48. См. также: H. C. Brookfield. Intensification Revisited // Pacific Viewpoint. 1984. № 25. P. 15–44.

52

E. Boserup. The Conditions of Agricultural Growth: The Economics of Agrarian Change under Population Pressure. Chicago, 1965. См. также об интенсификации посевного цикла у Керча: Kirch. Agricultural Intensification. P. 200–203.

53

Такое истощение, вызванное земледельческими практиками доконтактной эпохи, недавно демонстрировалось на примере системы суходольных полей Кахикинуи на острове Мауи. См.: A. S. Hartshorn, P. V. Kirch, O. A. Chadwick, and P. M. Vitousek. Prehistoric Agricultural Depletion of Soil Nutrients in Hawai‘i // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2006. № 103. P. 11092–11097.

54

Общая информация о возникновении общества уровня «архаического государства» на Гавайях конца доконтактного периода: Patrick V. Kirch. From Chiefdom to Archaic State: Social Evolution in Hawaii. Provo, UT, 2005.

55

Очевидно, именно появление капитана Кука как раз в это время (вкупе с иными обстоятельствами) побудило гавайских жрецов объявить его вернувшимся богом Лоно. См.: Marshall Sahlins. Historical Metaphors and Mythical Realities: Structure in the Early History of the Sandwich Islands Kingdom. Ann Arbor, MI, 1981.

56

Marshall Sahlins. Stone Age Economics. Chicago, 1972. P. 141.

57

Об иерархии храмов в культуре древних Гавайев см.: Valerio Valeri. Kingship and Sacrifice: Ritual and Society in Ancient Hawaii. Chicago, 1985.

58

Sahlins. Social Stratification. P. ix.

59

Margaret Walsh. The American West: Visions and Revisions. New York, 2005. P. 46.

60

Здесь и далее, если не указано иначе, статистические данные цитируются по авторитетной работе B. R. Mitchell. International Historical Statistics. 4th ed. 3 vols. London, 1998.

61

Peter Bakewell. A History of Latin America: Empires and Sequels, 1450–1930. Oxford, 1997. P. 460.

62

Rory Miller. Britain and Latin America in the 19th and 20th Centuries. London, 1993. P. 106–107; The Land that England Lost: Argentina and Britain, a Special Relationship / eds. Alistair Hennessy and John King. London, 1992; Donald C. Castro. The Development and Politics of Argentine Immigration Policy, 1852–1914: To Govern Is to Populate. San Francisco, 1991; Jose C. Moya. Cousins and Strangers: Spanish Immigrants in Buenos Aires, 1850–1930. Berkeley, CA, 1998. По теме аргентинского экономического роста см.: Jeremy Adelman. Frontier Development: Land, Labor, and Capital on the Wheatlands of Argentina and Canada, 1890–1914; New York, 1994; Samuel Amaral. The Rise of Capitalism on the Pampas: The Estancias of Buenos Aires. Cambridge, 1997; Alan M. Taylor. Peopling the Pampa: On the Impact of Mass Migration to the River Plate, 1870–1914 // Explorations in Economic History. 1997. № 34. P. 100–132; A New Economic History of Argentina / eds. Gerardo della Paolera and Alan M. Taylor. New York, 2003.

63

D. C. M. Platt. Canada and Argentina: The First Preference of the British Investor // Journal of Imperial and Commonwealth History. 1985. № 123. P. 77–92.

64

Nicolas Spulber. Russia’s Economic Transitions: From Late Tsarism to the New Millennium. New York, 2003. P. 7. См. также: Igor V. Naumov. The History of Siberia / ed. David N. Collins. London, 2006; Steven G. Marks. Road to Power: The Trans-Siberian Railway and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. Ithaca, NY, 1991; The History of Siberia: From Russian Conquest to Revolution / ed. Alan Wood. London, 1991; James Forsyth. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony 1581–1990. New York, 1992.

65

T. S. Fedor. Patterns of Urban Growth in the Russian Empire during the 19th Century. Chicago, 1975; John Foster Fraser. The Real Siberia, Together with an Account of a Dash through Manchuria. London, 1902. P. 38, 85–87; Mark Gamsa. California on the Amur, or the ‘Zheltuga Republic’ in Manchuria (1883–1886) // Slavonic and Eastern European Review. 2003. № 81. P. 236–266; Eva-Maria Stolberg. The Siberian Frontier between ‘White Mission’ and ‘Yellow Peril’, 1890s-1920s // Nationalities Papers. 2004. № 32. P. 165–181.

66

J. P. Baughman. The Evolution of Rail-Water Systems of Transportation in the Gulf Southwest 1826–1890 // Journal of Southern History. 1968. № 34. P. 357–381; Annie Germain and Damaris Rose. Montreal: The Quest for a Metropolis. Chichester, 2000. P. 24.

67

Более полное описание конкретной «индустрии прогресса»: James Belich. Making Peoples: A History of the New Zealanders from Polynesian First Settlement to the End of the 19th Century. Auckland, 1996. Ch. 14.

68

Harry N. Scheiber. Ohio Canal Era: A Case Study of Government and the Economy, 1820–1861. Athens, Ohio, 1969. P. 121–123.

69

Alejandro Bendana. British Capital and Argentine Dependence. 1816–1914. New York, 1988. P. 143, 161.

70

Douglas McCalla. Planting the Province: The Economic History of Upper Canada, 1784–1870. Toronto, 1993. P. 207.

71

Leonid M. Goryushkin. The Economic Development of Siberia in the Late 19th and Early 20th Centuries // Sibirica. 2002. № 2. P. 12–20.

72

G. R. Hawke. The Making of New Zealand: An Economic History. Cambridge, 1985. P. 68–69.

73

E. A. Boehm. Prosperity and Depression in Australia, 1887–1897. Oxford, 1971. P. 138.

74

J. S. Holliday. Rush for Riches: Gold Fever and the Making of California. Berkeley, CA, 1999. P. 183.

75

По оценке J. G. Smith, опубликованной: Frederick H. Armstrong. City in the Making: Progress, People and Perils in Victorian Toronto. Toronto, 1988. P. 253; Rollo Arnold. New Zealand’s Burning: The Settlers’ World in the Mid-1880s. Wellington, New Zealand, 1994; W. Bruce Lincoln. The Conquest of a Continent: Siberia and the Russians. Ithaca, NY, 1994. P. 263.

76

Michael Williams. Americans and Their Forests: A Historical Geography. New York, 1989. P. 156.

77

David E. Nye. America as Second Creation: Technology and Narratives of New Beginnings. Cambridge, MA, 2003. P. 193; Williams. Americans and Their Forests. P. 344–347, 354.

78

Lance E. Davis and Robert E. Gallman. Capital Formation in the United States during the Nineteenth Century // The Cambridge Economic History of Europe / eds. Peter Mathias and M. M. Postan. Cambridge, 1978. P. 56.

79

Glen McLaren. Big Mobs: The Story of Australian Cattlemen. Fremantle, Australia, 2000. P. 115; Malcolm J. Kennedy. Hauling the Loads: A History of Australia’s Working Horses and Bullocks. Melbourne, 1992. P. 67.

80

F. M. L. Thompson. Nineteenth-Century Horse Sense // Economic History Review. New series. 1976. № 29. P. 60–81.

81

R. B. Lamb. The Mule in Southern Agriculture. Berkeley, CA, 1963.

82

Fraser. The Real Siberia. P. 50; Roy Hora. The Landowners of the Argentine Pampas: A Social and Political History, 1860–1945. Oxford, 2001. P. 59–60.

83

Пример таких прений на материале Австралии: Philip McMichael. Settlers and the Agrarian Question: Foundations of Capitalism in Colonial Australia. New York, 1984. P. 175–180, а также: Barrie Dyster. The 1840s Depression Revisited // Australian Historical Studies. 1993. № 25. P. 589–607. Новозеландский пример: James Belich. Paradise Reforged: A History of the New Zealanders from the 1880s to the Year 2000. Auckland, New Zealand, 2001. P. 32–38. Американский пример: Charles W. Calomiris and Larry Schweikart. The Panic of 1857: Origins, Transmission, and Containment // Journal of Economic History. 1991. № 51. P. 807–834.

84

Douglas E. Booth. Transportation, City Building, and Financial Crisis: Milwaukee, 1852–1868 // Journal of Urban History. 1983. № 9. P. 335–363.

85

Thomas Cochran. Frontiers of Change: Early Industrialization in America. New York, 1981. P. 31.

86

S. J. Butlin. British Banking in Australia // Royal Australian Historical Society Journal and Proceeding. 1963. № 49. P. 81–99.

87

Caroll Van West. Capitalism on the Frontier: Billings and the Yellowstone Valley in the 19th Century. Lincoln, NE, 1993. P. 196.

88

Цитируется по: Henry Slater. Land, Labour and Capital in Natal: The Natal Land and Colonisation Company, 1860–1948 // Journal of African History. 1975. № 16. P. 257–283.

89

Lance E. Davis and Robert E. Gallman. Evolving Financial Markets and International Capital Flows: Britain, the Americas, and Australia, 1865–1914. Cambridge, 2001. P. 653–654; Donna J. Guy. Dependency, the Credit Market, and Argentine Industrialization, 1860–1940 // Business History Review. 1984. № 58. P. 532–561.

90

Goryushkin. The Economic Development of Siberia.

91

Allan G. Bogue. Farming in the Prairie Peninsula, 1830–1890 // Journal of Economic History. 1963. № 23. P. 3–29.

92

T. W. Acheson. The 1840s: Decade of Tribulation // The Atlantic Region to Confederation. A History / eds. Phillip A. Buckner and John G. Reid. Toronto, 1994. P. 311.

93

Glen S. Dumke. The Boom of the Eighties in Southern California. San Marino, CA, 1944. P. 175.

94

Darrel E. Bigham. Towns and Villages of the Lower Ohio. Lexington, KY, 1998. P. 4; David McGill. Ghost Towns of New Zealand. Wellington, New Zealand, 1980.

95

D. L. Burn. Canada and the Repeal of the Corn Laws // Cambridge Historical Journal. 1929. № 2. P. 252–272.

96

Belich. Paradise Reforged. Ch. 2.

97

Robert Ankli. Ontario’s Dairy Industry, 1880–1920 // Canadian Papers in Rural History. 1992. № 8. P. 261–275; Derrick Rixson. The History of Meat Trading. Nottingham, UK, 2000. P. 264.

98

Harold Innis. Staples, Markets and Cultural Change: Selected Essays / ed. Daniel Drache. Montreal, 1995.

99

Richard White. «It’s Your Misfortune and None of My Own»: A History of the American West. Norman, OK, 1991; Elliott West. The Contested Plains: Indians, Goldseekers, & the Rush to Colorado. Lawrence, KS, 1998; D. W. Meinig. The Shaping of America: A Geographical Perspective on 500 Years of History. 4 vols. New Haven, CT, 1986–2004; William Cronon. Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West. New York, 1991.

100

Belich. Making Peoples. Ch. 16.

101

Claudio Veliz. The New World of the Gothic Fox: Culture and Economy in English and Spanish America. Berkeley, CA, 1994; J. V. Fifer. The Master Builders: Structures of Empire in the New World. Durham, UK, 1996; J. H. Elliott. Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America, 1492–1830. New Haven, CT, 2006 (см., например, стр. 206).

102

Wallace Carson. Transportation and Traffic on the Ohio and Mississippi before the Steamboat // Mississippi Valley Historical Review. 1920. № 7. P. 26–38; Jeffrey S. Adler. Yankee Merchants and the Making of the Urban West: The Rise and Fall of Antebellum St. Louis. New York, 1991. P. 23.

103

W. J. Petersen. Steamboating on the Upper Mississippi. Iowa City, 1937. P. 73.

104

Peter Baskerville. Donald Bethune’s Steamboat Business: A Study of Upper Canadian Commercial and Financial Practice // Ontario History. 1975. 67, № 3. P. 135–149; Gerald Tulchinsky. The River Barons: Montreal Businessmen and the Growth of Industry and Transportation, 1837–1853. Toronto, 1977. P. 38. См. также: R. F. Palmer. First Steamboat on the Great Lakes // Inland Seas. 1988. № 44. P. 7–20; Walter Lewis. The First Generation of Marine Engines in Central Canadian Steamers, 1809–1837 // The Northern Mariner. 1997. № 7. P. 1–30.

105

Edgar Dunsdorfs. The Australian Wheat-Growing Industry, 1788–1948. Melbourne, 1956. P. 69. См. также: Frank Broeze. Distance Tamed: Steam Navigation to Australia and New Zealand from Its Beginnings to the Outbreak of the Great War // Journal of Transport History. 1989. № 10. P. 1–21.

106

Graeme Wynn. Timber Colony: A Historical Geography of Early 19th-Century New Brunswick. Toronto, 1981. P. 33.

107

Ronald Hope. A New History of British Shipping. London, 1990. P. 261–263; James Watt. The Influence of Nutrition upon Achievement in Maritime History // Food, Diet and Economic Change Past and Present / eds. Catherine Geissler and Derek J. Oddy. Leicester, UK, 1993. P. 77.

108

Yrjo Kaukiainen. Shrinking the World: Improvements in the Speed of Information Transmission, c. 1820–1870 // European Review of Economic History. 2001. № 5. P. 1–28.

109

Eric Richards. Britannia’s Children: Emigration from England, Scotland, Wales, and Ireland since 1600. Hambledon, UK, 2004. См. также: Frank Broeze. Island Nation: A History of Australians and the Sea. Sydney, 1998; British Intercontinental Shipping and Australia, 1813–1850 // Journal of Transport History. 1978. № 4. P. 189–207; The Costs of Distance: Shipping and the Early Australian Economy, 1788–1850 // Economic History Review. 1975. № 28. P. 582–597.

110

Erik Banks. The Rise and Fall of the Merchant Banks. London, 1999. P. 92.

111

C. E. McDowell and H. M. Gibbs. Ocean Transportation. New York, 1954. P. 35.

112

Dorian Gerhold. The Growth of the London Carrying Trade, 1681–1838 // Economic History Review. New series. 1988. 41. № 3. P. 406.

113

Daniel B. Klein and John Majewski. Turnpikes and Toll Roads in Nineteenth Century America // EH.Net Encyclopedia / ed. Robert Whaples. 2008. 10 февраля. http://eh.net/encyclopedia/article/Klein.Majewski.Turnpikes.

114

D. Urlich Cloher. Integration and Communications Technology in an Emerging Urban System // Economic Geography. 1978. № 54. P. 1–16.

115

Ronald E. Shaw. Erie Water West: A History of the Erie Canal. Lexington, KY, 1990. P. 261 и далее.

116

Clay McShane and Joel Tarr. The Decline of the Urban Horse in America // Journal of Transport History. 2003. № 24. P. 177–198.

117

Howard Bodenhorn. A History of Banking in Antebellum America. New York, 2000; Hugh Rockoff. Banking and Finance // The Cambridge Economic History of the United States / eds. Stanley L. Engerman and Robert E. Gallman. Vol. 2. The Long Nineteenth Century. Cambridge, 2000; Davis and Gallman. Capital Formation in the United States during the Nineteenth Century. P. 63; J. Van Fenstermaker. The Statistics of American Commercial Banking, 1782–1818 // Journal of Economic History. 1965. № 25. P. 400–413; Peter L. Rousseau and Richard Sylla. Emerging Financial Markets and Early US Growth // Explorations in Economic History. 2005. № 42. P. 1–26; Banking, Trade, and Industry: Europe, American and Asia from the 13th Century to the 20th Century / eds.Alice Techova et al. Cambridge, 1997; Iain S. Black. Money, Information and Space: Banking in Early-Nineteenth Century England and Wales // Journal of Historical Geography. 1995. № 21. P. 398–412; Banks. Rise and Fall of the Merchant Banks; Geoffrey Jones. British Multinational Banking, 1830–1990: A History. Oxford, 1993; Lance Davis and Robert Huttenback. Mammon and the Pursuit of Empire: The Economics of British Imperialism. Abridged edition. Cambridge, 1988.

118

Charles Sellers. The Market Revolution: Jacksonian America, 1815–1846. New York, 1991. P. 135.

119

Davis and Gallman. Evolving Financial Markets. P. 55, 64. Северо-восточные инвестиции на Западе: John Denis Haeger. The Investment Frontier: New York Businessmen and the Economic Development of the Old Northwest. Albany, NY, 1981; Naomi R. Lamoreaux. Insider Lending: Banks, Personal Connections and Economic Development in Industrial New England. New York, 1994; Lance E. Davis and Robert J. Cull. International Capital Movements, Domestic Capital Markets, and American Economic Growth, 1820–1914 // Cambridge Economic History of the US / eds. Engerman and Gallman. Vol. 2. P. 733–812.

120

David Vincent. Literacy and Popular Culture in England, 1750–1914. Cambridge, 1989, а также: The Rise of Mass Literacy: Reading and Writing in Modern Europe. Malden, MD, 2000; Jon P. Klancher. The Making of English Reading Audiences, 1790–1832. Madison, WI, 1987; Patricia Anderson. The Printed Image and the Transformation of Popular Culture, 1790–1860. Oxford, 1991; Yrjo Kaukianen. Shrinking the World: Improvements in the Speed of Information Transmission, c. 1820–1870 // European Review of Economic History. 2001. № 5. P. 20; Allan R. Pred. Urban Systems Development and the Long-Distance Flow of Information through Pre-electronic US Newspapers // Economic Geography. 1971. № 47. P. 498–524.

121

C. A. Bayly. The Birth of the Modern World, 1780–1914: Global Connections and Comparisons. Oxford, 2004. P. 19; Daniel R. Headrick. The Tentacles of Progress: Technology Transfer in the Age of Imperialism, 1850–1940. New York, 1988; а также: When Information Came of Age: Technologies of Knowledge in the Age of Reason and Revolution, 1700–1850. Oxford, 2000.

122

Stuart M. Blumin. The Social Implications of US Economic Development // Cambridge Economic History of the US / eds. Engerman and Gallman. Vol. 2. P. 828.

123

Charles G. Steffen. Newspapers for Free: The Economics of Newspaper Circulation in the Early Republic // Journal of the Early Republic. 2003. № 23. P. 381–419.

124

Headrick. When Information Came of Age. P. 190.

125

Lewis Mumford. Technics and Civilization. London, 1934. P. 109–110.

126

Peter S. Onuf. Statehood and the Union: A History of the Northwest Ordinance. Bloomington, IN, 1987. P. 1, 33; R. A. Billington. Westward Expansion: A History of the American Frontier. 3rd ed. New York, 1967. P. 210. См. также: Andrew R. L. Cayton. The Frontier Republic: Ideology and Politics in the Ohio Country, 1780–1825. Kent, Ohio, 1986. P. 7–9.

127

Цитируется по: Francis S. Philbrick. The Rise of the West. New York, 1965. P. 357.

128

Timothy Flint. Recollections of the Last Ten Years in the Valley of the Mississippi. 1826, reprint ed. Carbondale, IL, 1968. P. 128.

129

Stuart M. Blumin. The Social Implications of US Economic Development // Cambridge Economic History of the US / eds. Engerman and Gallman. Vol. 2. P. 837.

130

David Hackett Fischer and James C. Kelly. Away, I’m Bound Away: Virginia and the Westward Movement. Richmond, VA, 1993.

131

Richards. Britannia’s Children. P. 109.

132

The Times Digital Archive, 1785–1985. http://infotrac.galegroup.com.helicon.vuw.ac.nz/itw/infomark/111/1/1/purl=rc6_TTDA?sw_aep=vuw; Internet Library of Early Journals, http://www.bodley.ox.ac.uk/ilej/.

133

Northern New York Historical Newspapers. http://gethelp.library.upenn.edu/guides/hist/onlinenewspapers.html.

134

Charlotte Erickson. Invisible Immigrants: The Adaptation of English and Scottish Immigrants in Nineteenth-Century America. London, 1972; Randy W. Widdis. With Scarcely a Ripple: Anglo-Canadian Migration into the United States and Western Canada, 1880–1920. Montreal, 1998. P. 199.

135

Michael Johns. Industrial Capital and Economic Development in Turn of the Century Argentina // Economic Geography. 1992. № 68. P. 188–204. См. также: Adelman. Frontier Development. P. 109–112; Moya. Cousins and Strangers.

136

Mark Bassin. Inventing Siberia: Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // American Historical Review. 1991. № 96. P. 763–794.

137

Boris N. Mironov. The Development of Literacy in Russia and the USSR from the Tenth to the Twentieth Centuries // History of Education Quarterly. 1991. № 31. P. 229–252; V. A. Skubnevskii and I. M. Goncharov. Siberian Merchants in the Latter Half of the Nineteenth Century // Sibirica. 2002. № 2. P. 21–42.

138

Willard Sunderland. Peasant Pioneering: Russian Peasant Settlers Describe Colonization and the Eastern Frontier, 1880s-1910s // Journal of Social History. 2001. № 34. P. 895–922. См. также: Sunderland. Peasants on the Move: State Peasant Resettlement in Imperial Russia, 1805–1830s // Russian Review. 1993. № 52. P. 472–485, 478 и сноска 27, а также: An Empire of Peasants… // Imperial Russia: New Histories for the Empire / eds. Jane Burbank and David L. Ransel. Bloomington, IN, 1998; David Moon. Peasant Migration and the Settlement of Russia’s Frontiers, 1550–1897 // Historical Journal. 1997. № 40. P. 859–893.

139

Raghuram G. Rajan and Luigi Zingales. Financial Dependence and Growth // American Economic Review. 1998. № 88. P. 559–586; Ross Levine. The Legal Environment, Banks, and Long Run Economic Growth // Journal of Money, Credit, and Banking. 1998. № 30. P. 596–620; Levine. Finance and Growth: Theory and Evidence // Handbook of Economic Growth / eds. Philippe Aghion and Steven Durlauf. Amsterdam, 2005. P. 251–278.

140

Thorsten Beck, Asli Demirguc-Kunt, and Ross Levine. A New Database on Financial Development and Structure // www.go.worldbank.org. 2008. 12 февраля.

141

James R. Barth, Gerard Caprio Jr., and Ross Levine. Rethinking Bank Regulation: Till Angels Govern. New York, 2006. Ch. 5; Michael D. Bordo and Peter Rousseau. Legal-Political Factors and the Historical Evolution of the Finance-Growth Link // National Bureau of Economic Research Working Paper. № 12035. Cambridge, MA, 2006; Philip Keefer. Beyond Legal Origin and Checks and Balances: Political Credibility, Citizen Information, and Financial Sector Development // Political Institutions and Financial Development / eds. Stephen Haber, Douglass C. North, and Barry R. Weingast. Stanford, CA, 2008. P. 125–155.

142

Экономические историки полагают, что причины более крупного размера банковской системы США кроются в особенностях английского политического устройства. См.: Laurence J. Broz and Richard S. Grossman. Paying for Privilege: The Political Economy of Bank of England Charters, 1694–1844 // Explorations in Economic History. 2004. № 41. P. 48–72; P. L. Cottrell and Lucy Newton. Banking Liberalization in England and Wales, 1826–1844 // The State, the Financial System, and Economic Modernization / eds. Richard Sylla, Richard Tilly, and Gabriel Tortella. Cambridge, 1999. P. 75–117. О соотношении масштабов американской и английской банковских систем см.: Peter Rousseau and Richard Sylla. Emerging Financial Markets and Early U. S. Growth // Explorations in Economic History. 2004. № 42. P. 1–26.

143

Alexander Keyssar. The Right to Vote: The Contested History of Democracy in the United States. New York, 2000. P. 8.

144

«Статьи Конфедерации» — первый документ конституционного характера в США, действовал в 1777–1789 годах. — Примеч. пер.

145

Richard Sylla, John B. Legler, and John Wallis. Banks and State Public Finance in the New Republic: The United States, 1790–1860 // Journal of Economic History. 1987. № 47. P. 391–403; John Wallis, Richard E. Sylla, and John B. Legler. The Interaction of Taxation and Regulation in Nineteenth Century U. S. Banking // The Regulated Economy: A Historical Approach to Political Economy / eds. Claudia Goldin and Gary D. Libecap. Chicago: University of Chicago Press, 1994. P. 122–144.

146

Howard Bodenhorn. State Banking in Early America: A New Economic History. New York, 2003. P. 17, 244.

147

Wallis, Sylla, and Legler. The Interaction of Taxation and Regulation. P. 135–139; Bodenhorn. State Banking in Early America. P. 142; John Majewski. Jeffersonian Political Economy and Pennsylvania’s Financial Revolution from Below, 1800–1820 // mimeo. University of California, Santa Barbara, 2004.

148

Carl Lane. For a ‘Positive Profit’: The Federal Investment in the First Bank of the United States, 1792–1802 // William and Mary Quarterly. 1997. № 54. P. 601–612; James O. Wettereau. The Branches of the First Bank of the United States // Journal of Economic History. 1942. № 2. P. 66–100; Richard Sylla. Experimental Federalism: The Economics of American Government, 1789–1914 // The Cambridge Economic History of the United States / eds. Stanley Engerman and Robert Gallman. Vol. 2. The Long Nineteenth Century. New York, 2000. P. 483–542; Hugh Rockoff. Banking and Finance,1789–1914 // The Cambridge Economic History of the United States / eds. Engerman and Gallman. Vol. 2. P. 643–684.

149

Bray Hammond. Jackson, Biddle, and the Bank of the United States // Journal of Economic History. 1947. № 7. P. 1–23; Peter Temin. The Economic Consequences of the Bank War // Journal of Political Economy. 1968. № 76. P. 257–274; Stanley L. Engerman. A Note on the Economic Consequences of the Second Bank of the United States // Journal of Political Economy. 1970. № 78. P. 725–728; Rockoff. Banking and Finance. P. 643–684.

150

Arthur Grinith III, John Joseph Wallis, and Richard E. Sylla. Debt, Default, and Revenue Structure: The American State Debt Crisis in the Early 1840s // National Bureau of Economic Research, Historical Working Paper. Cambridge, MA, 1997; Sylla. Experimental Federalism; Bodenhorn. State Banking in Early America. P. 86, 148, 152, 228–234.

151

Stanley L. Engerman and Kenneth L. Sokoloff. The Evolution of Suffrage Institutions in the New World // National Bureau of Economic Research Working Paper. № 8512. 2001; Keyssar. The Right to Vote. P. 29.

152

Bodenhorn. State Banking in Early America. P. 12.

153

Rousseau and Sylla. Emerging Financial Markets and Early U. S. Growth. P. 1–26.

154

Ta-Chen Wang. Courts, Banks, and Credit Markets in Early American Development // PhD diss. Stanford University, 2006. P. 83.

155

Bodenhorn. State Banking in Early America. P. 134, 186–188; Howard Bodenhorn. Bank Chartering and Political Corruption in Antebellum New York: Free Banking as Reform // Corruption and Reform: Lessons from America’s Economic History / eds. Edward Glaeser and Claudia Goldin. Chicago: University of Chicago Press, 2008. P. 231–258; Frank Otto Gatell. Sober Second Thoughts on Van Buren, the Albany Regency, and the Wall Street Conspiracy // Journal of American History. 1966. № 53. P. 26; David Moss and Sarah Brennan. Regulation and Reaction: The Other Side of Free Banking in Antebellum New York // Harvard Business School Working Paper. № 04–038. 2004. P. 7.

156

Bodenhorn. State Banking in Early America. P. 186–192; Wallis, Sylla, and Legler. The Interaction of Taxation and Regulation. P. 122–144; Moss and Brennan. Regulation and Reaction.

157

Howard Bodenhorn. Entry, Rivalry, and Free Banking in Antebellum America // Review of Economics and Statistics. 1990. № 72. P. 682–686; Howard Bodenhorn. The Business Cycle and Entry into Early American Banking // Review of Economics and Statistics. 1993. № 75. P. 531–535; Andrew Economopoulos and Heather O’Neill. Bank Entry during the Antebellum Period // Journal of Money, Credit, and Banking. 1995. № 27. P. 1071–1085; Kenneth Ng. Free Banking Laws and Barriers to Entry in Banking, 1838–1860 // Journal of Economic History. 1988. № 48. P. 877–889; Hugh Rockoff. The Free Banking Era: A Reexamination // Journal of Money, Credit, and Banking. 1974. № 6. P. 141–167; Hugh Rockoff. New Evidence on Free Banking in the United States // American Economic Review. 1985. № 75. P. 886–889.

158

Charles W. Calomiris and Eugene N. White. The Origins of Federal Deposit Insurance // The Regulated Economy: A Historical Approach to Political Economy / eds. Claudia Goldin and Gary D. Libecap. Chicago, 1994. P. 151; Lance E. Davis and Robert E. Gallman. Evolving Financial Markets and International Capital Flows: Britain, the Americas, and Australia, 1865–1914. New York, 2001. P. 268; Richard Sylla. The American Capital Market, 1846–1914: A Study of the Effects of Economic Development on Public Policy. New York, 1975. P. 249–252.

159

Moss and Brennan. Regulation and Reaction; Sylla. The American Capital Market. P. 62–73; Davis and Gallman. Evolving Financial Markets. P. 272.

160

Calomiris and White. The Origins of Federal Deposit Insurance. P. 145–188; Davis and Gallman. Evolving Financial Markets. P. 272.

161

Michael D. Bordo, Hugh Rockoff, and Angela Redish. The U. S. Banking System from a Northern Exposure: Stability versus Efficiency // Journal of Economic History. 1994. № 54. P. 325–341.

162

Carlos Manuel Peláez. The Establishment of Banking Institutions in a Backward Economy: Brazil, 1800–1851 // Business History Review. 1975. № 49. P. 460–461.

163

По подсчетам автора, основанным на данных: Peláez. The Establishment of Banking Institutions. P. 459, 462.

164

Peláez. The Establishment of Banking Institutions. P. 456–463.

165

William Summerhill. Inglorious Revolution: Political Institutions, Sovereign Debt, and Financial Underdevelopment in Imperial Brazil. New Haven, CT, публикация ожидается.

166

Carlos Manuel Peláez, Wilson Suzigan. Historia Monetária do Brasil: Análise da Política, Comportamento e Instituiçoes Monetárias. Brasília, 1976. P. 82–87.

167

Там же. P. 103.

168

Summerhill. Inglorious Revolution; Anne G. Hanley. Native Capital: Financial Institutions and Economic Development in Sao Paulo, Brazil, 1850–1905. Stanford, CA, 2005. P. 38.

169

Peláez, Suzigan. Historia Monetária do Brasil. Ch. 4; Hanley. Native Capital. P. 123; Steven Topik. The Political Economy of the Brazilian State, 1889–1930. Austin, TX, 1987. P. 28–29.

170

Paolo Neuhaus. História Monetária do Brasil, 1900–1945. Rio de Janeiro, 1975. P. 22; Gail D. Triner. Banking and Economic Development: Brazil, 1889–1930. New York, 2000. P. 47.

171

Triner. Banking and Economic Development. P. 18.

172

Neuhaus. História Monetária do Brasil. P. 22; Triner. Banking and Economic Development. P. 47.

173

Рассчитано на основе данных, опубликованных в различных выпусках Jornal do Commercio.

174

Steven Topik. State Enterprise in a Liberal Regime: The Banco do Brasil, 1905–1930 // Journal of Interamerican Studies and World Affairs. 1980. № 22. P. 402, 413.

175

Gail D. Triner. Banks, Regions, and Nation in Brazil, 1889–1930 // Latin American Perspectives. 1999. № 26. P. 135.

176

Topik. State Enterprise in a Liberal Regime. P. 402–417.

177

Рассчитано на основе данных, опубликованных в различных выпусках Jornal do Commercio.

178

Morris Bornstein. Banking Policy and Economic Development: A Brazilian Case Study // Journal of Finance. 1954. № 9. P. 312–313.

179

David W. Walker. Business, Kinship, and Politics: The Martinez del Rio Family in Mexico, 1824–1867. Austin, TX, 1987. Ch. 7, 8; Barbara Tennenbaum. The Politics of Penury: Debt and Taxes in Mexico, 1821–1856. Albuquerque, NM, 1986.

180

Robert Potash. The Mexican Government and Industrial Development in the Early Republic: The Banco de Avío. Amherst, MA, 1983. P. 118.

181

Noel Maurer and Andrei Gomberg. When the State Is Untrustworthy: Public Finance and Private Banking in Porfirian Mexico // Journal of Economic History. 2004. № 64. P. 1087–1107; Carlos Marichal. The Construction of Credibility: Financial Market Reform and the Renegotiation of Mexico’s External Debt in the 1880’s // The Mexican Economy, 1870–1930: Essays on the Economic History of Institutions, Revolution, and Growth / eds. Jeffrey L. Bortz and Stephen H. Haber. Stanford, CA, 2002. P. 93–119.

182

Maurer and Gomberg. When the State Is Untrustworthy. P. 1087–1107; Noel Maurer. The Power and the Money: The Mexican Financial System, 1876–1932. Stanford, CA, 2002. P. 34–40; Stephen Haber, Armando Razo, and Noel Maurer. The Politics of Property Rights: Political Instability, Credible Commitments, and Economic Growth in Mexico, 1876–1929. New York, 2003. Ch. 4.

183

Armando Razo. Social Foundations of Limited Dictatorship: Networks and Private Protection during Mexico’s Early Industrialization. Stanford, CA, 2008. P. 78.

184

Stephen Haber. Industrial Concentration and the Capital Markets: A Comparative Study of Brazil, Mexico, and the United States, 1830–1930 // Journal of Economic History. 1991. № 51. P. 559–580; Noel Maurer and Stephen Haber. Related Lending and Economic Performance: Evidence from Mexico // Journal of Economic History. 2007. № 67. P. 551–581.

185

Maurer and Haber. Related Lending and Economic Performance. P. 551–581.

186

Haber, Razo, and Maurer. The Politics of Property Rights. P. 88–90; Razo. Social Foundations of Limited Dictatorship. P. 101–165.

187

Stephen Haber. Banking with and without Deposit Insurance: Mexico’s Banking Experiments, 1884–2004 // Deposit Insurance around the World: Issues of Design and Implementation / eds. Asli Demirguc-Kunt, Edward Kane, and Luc Laeven. Cambridge, MA, 2008. P. 219–252.

188

Marichal. The Construction of Credibility. P. 93–119; Maurer. The Power and the Money. P. 16–18; Gustavo Aguilar. El sistema bancario en Sinaloa (1889–1926): Su influencia en el crecimento económico // La banca regional en México, 1870–1930 / eds. Mario Cerutti, Carlos Marichal. Mexico City, 2003. P. 47–100; Mario Cerutti. Empresariado y banca en el norte de México, 1879–1910: La fundación del Banco Refaccionario de la Laguna // La banca regional en México, 1870–1930 / eds. Cerutti, Marichal. P. 168–215; Leticia Gamboa Ojeda. El Banco Oriental de Mexico y la formación de un sistema de banca, 1900–1911 // La banca regional en México, 1870–1930 / eds. Cerutti, Marichal. P. 101–133; Leonor Ludlow. El Banco Mercantil de Veracruz, 1898–1906 // La banca regional en México, 1870–1930 / eds. Cerutti, Marichal. P. 134–167; María Guadalupe Rodríguez López. La banca porfiriana en Durango // Durango (1840–1915): Banca, transportes, tierra e industria / ed. Mario Cerruti. Monterrey, Nuevo León, 1995. P. 7–34; María Guadalupe Rodríguez López. Paz y bancos en Durango durante el Porfiriato // La banca regional en México, 1870–1930 / eds. Cerutti, Marichal. P. 254–290; Maria Eugenia Romero Ibarra. El Banco del Estado de México, 1897–1914 // La banca regional en México, 1870–1930 / eds. Cerutti, Marichal. P. 216–251; Jaime Olveda. Bancos y banqueros en Guadalajara // La banca regional en México, 1870–1930 / eds. Cerutti, Marichal. P. 291–320.

189

Mexico, Secretaria de Hacienda. Anuario de Estadística Fiscal. 1911–1912. Mexico City, 1912. P. 236, 255.

190

Maurer. The Power and the Money. P. 85–87.

191

Haber. Industrial Concentration. P. 559–580; Maurer and Haber. Related Lending and Economic Performance. P. 551–581.

192

Haber, Razo, and Maurer. The Politics of Property Rights. Ch. 5.

193

Maurer. The Power and the Money. P. 134–159; Haber, Razo, and Maurer. The Politics of Property Rights. Ch. 4.

194

Axel Ockenfels and Joachim Weimann. Types and Patterns: An Experimental East-West-German Comparison of Cooperation and Solidarity // Journal of Public Economics. 1999. № 71. P. 275–287.

195

Некоторые примеры сравнительных исследований Республики Гаити и Доминиканской Республики: Rayford Logan. Haiti and the Dominican Republic. New York, 1968; Rafael Emilio Yunén Z. La Isla Como Es. Santiago, Republica Dominicana, 1985; Bernardo Vega. Trujillo y Haiti. Santo Domingo, 1988 и 1995; Brenda Gayle Plummer. Haiti and the United States: The Psychological Moment. Athens, GA, 1992. Ch. 8; а также: Michele Wecker. Why the Cocks Fight: Dominicans, Haitians, and the Struggle for Hispaniola. New York, 1999. Введение в литературу о Гаити: C. L. R. James. The Black Jacobins. 2nd ed. London, 1963; Mats Lundahl. Peasants and Poverty: A Study of Haiti. London, 1979; Lundahl. The Haitian Economy: Man, Land, and Markets. London, 1983; Lundahl. Politics or Markets? Essays on Haitian Underdevelopment. London, 1992; Michael Dash. Culture and Customs of Haiti. Westport, CT, 2001; Lauren T. Dubois. Avengers of the New World. Cambridge, MA, 2004; John Garrigus. Before Haiti. New York, 2006; David Nicholls. From Dessalines to Duvalier: Race, Colour, and National Independence in Haiti. Cambridge, 1992; а также упомянутая выше «Haiti and the United States» Бренды Гейл Пламмер. Классические изложения истории Доминиканской Республики: Frank Moya Pons. The Dominican Republic: A National History. Princeton, NJ, 1998; Moya Pons. Manual de Historia Dominicana. 9th ed. Santiago, Republica Dominicana, 1999; а также: Roberto Cassá. Historia, Social y Económica de la Republica Dominicana. 2 vol. Santo Domingo, Republica Dominicana, 1998; 2001. Более детальные исследования Доминиканской Республики см., например: Martin Clausner. Rural Santo Domingo: Settled, Unsettled, Resettled. Philadelphia, 1973; Harry Hoetink. The Dominican People, 1850–1900: Notes for a Historical Sociology. Baltimore, MD, 1982. Среди работ об эпохе Трухильо можно назвать: Howard Wiarda. Dictatorship and Development: The Methods of Control in Trujillo’s Dominican Republic. Gainesville, FL, 1968; Claudio Vedovato. Politics, Foreign Trade and Economic Development: A Study of the Dominican Republic. London, 1986; а также: Richard Lee Turits. Foundations of Despotism: Peasants, the Trujillo Regime, and Modernity in Dominican History. Palo Alto, CA, 2002. Среди работ об эпохе Дювалье в Республике Гаити назовем упомянутую выше «From Dessalines to Duvalier» Дэвида Николса, а также: Michel-Rolph Trouillot. Haiti, State against Nation: The Origins and Legacy of Duvalierism. New York, 1990. Ранее я сравнивал Гаити и Доминиканскую Республику в одиннадцатой главе своей книги «Collapse» (New York, 2005).

196

Здесь под «богатой колонией» я имею в виду колонию «с самым высоким показателем валового внутреннего продукта». Термины «богатая» и «бедная» обычно используются либо в этом значении — «с высоким или низким показателем валового внутреннего продукта», либо в значении «с высоким или низким средним уровнем дохода на душу населения». В предыдущем абзаце, где я назвал Гаити самой бедной страной в Северной и Южной Америке на сегодня, моей мерой был средний доход на душу населения. Современное население Гаити составляет около восьми миллионов человек; следовательно, умножив среднедушевой доход на численность населения, мы обнаружим, что валовой внутренний доход (это родственное, но не идентичное продукту понятие) в Республике Гаити выше, чем в двух материковых странах Южной Америки (Гайане и Суринаме), численность населения которых в десять или двадцать раз ниже, чем в Гаити, хотя доход на душу населения почти в три раза выше.

Естественно, если мы повесим на Сан-Доминго/Гаити колониального периода ярлык «богатства», это не будет означать, что большинство отдельных гаитян были богаты. Наоборот, в колониальные времена большинство гаитян были отчаянно бедными рабами африканского происхождения и в огромных количествах погибали от непосильной работы и недоедания; несметные богатства Гаити находились под контролем крохотного меньшинства французских плантаторов, а также значительную роль играли около тридцати тысяч свободных людей неевропейского происхождения (англ. PoC — «people of colour»). На сегодняшний день девяносто пять процентов населения Гаити определяют себя как «чернокожие»; оставшееся незначительное меньшинство называют себя мулатами (большая часть) или белыми (совсем немного); элита мулатов держала под контролем политическую власть вплоть до 1946 года, и французский по-прежнему является языком элиты. См.: Nicholls. From Dessalines to Duvalier.

Хотя среднестатистические различия в составе населения между двумя половинами Гаити реальны, общественное мнение часто их преувеличивает. Доминиканцы, как правило, подчеркивают свою предполагаемую гомогенность, белизну и число европейских иммигрантов и противопоставляют себя гаитянскому народу, который считается (и сам считает себя) черным, а также имеет меньшее число европейских иммигрантов.

197

Благополучие французского Сан-Доминго строилось в основном на доходах от крупных сахарных плантаций. После революции главной опорой гаитянского сельского хозяйства в конечном итоге стали мелкие крестьянские землевладения, а основным товаром — кофе, для выращивания которого гористая местность Гаити отлично подходит. Экспорт кофе значительно вырос в последние десятилетия французского колониального периода и позволил индустрии экспорта продукции сельского хозяйства (и как следствие, обезлесению) проникнуть с прибрежных равнин Гаити (пригодных для плантаций сахарного тростника) на гористые внутренние территории. Испания в 1500-х годах тоже основывала в своей гаитянской колонии крупные плантации сахарного тростника, но к концу столетия они по неустановленным причинам пришли в упадок. Крупные сахарные плантации снова появились в Доминиканской Республике в XX веке.

198

Развернутые обсуждения неоднозначных причин того, почему во французской части острова количество рабов со временем настолько увеличилось по сравнению с испанской частью, можно найти в следующих работах: Turits. Foundations of Despotism. Ch. 1; Moya Pons. The Dominican Republic. Ch. 2; Cassá. Historia Social y Económica de la Republica Dominicana. Ch. 7–9. Рабов приобретали не сами французское или испанское правительства, а частные лица. Цены на рабов в испанской колонии поднялись и стали менее доступными, чем во французской; это произошло (по крайней мере отчасти) из-за испанской политики более высоких государственных налогов на рабов. Роль этого фактора становится очевидна, если обратить внимание на бум ввоза рабов на испанскую Кубу, который начался, когда в 1790 году испанское правительство отменило налоги на рабов. Таким образом, вопрос, который обсуждается в моем эссе, можно перефразировать: почему испанское правительство, в отличие от французского, не интересовалось тем, чтобы помогать частным лицам приобретать рабов? Более подробно по этой теме см. David Eltis. Economic Growth and the Ending of the Transatlantic Slave Trade. New York, 1987.

199

По всему миру независимо друг от друга родилось множество так называемых креольских языков. Лингвисты различают два типа языков, возникающих в результате контакта: пиджины появляются спонтанно между группами (например, колонистов и рабочих или заезжих торговцев и местных жителей), которые говорят на разных родных языках, но вынуждены как-то взаимодействовать друг с другом, а креольские языки возникают, когда поколение детей, чьи родители вторым языком имеют пиджин, начинают учить и развивать этот пиджин как основной язык. Среди работ о креолизации можно назвать: Robert A. Hall Jr. Pidgin and Creole Languages. Ithaca, NY, 1966; Derek Bickerton. Roots of Language Ann Arbor, MI, 1981; а также Bickerton. Language and Species. Chicago, 1990.

200

Роль языка как фактора, способствовавшего нынешней бедности Гаити, не доказана. Большинство историков считают более значимыми другие переменные, такие как политическая нестабильность Гаити, перенаселение и неразвитость инфраструктуры коммуникаций. Гаитяне в больших количествах мигрируют через языковые границы в Доминиканскую Республику, другие страны Карибского бассейна, а также в Соединенные Штаты. Гаитянский креольский понятен носителям других французских креольских языков в некоторых других небольших карибских странах, содружествах или французских департаментах, которые ранее были французскими колониями (Мартиника, Гваделупа, Доминика и Сент-Люсия). Креольский язык не помешал ни иностранному вмешательству, ни появлению в Гаити иммигрантов из Европы, Северной Америки и арабских стран. Сегментом населения республики, наиболее приближенным к бизнесу и дипломатическим связям с другими странами, является элита, которая говорит по-французски (а часто еще по-английски и по-испански). Но факт остается фактом: большинство гаитян говорят только на гаитянском креольском и не могут общаться на нем за пределами Карибского бассейна, в то время как практически все доминиканцы говорят на испанском языке, который понимают еще четыреста миллионов людей по всему миру. Последствия такого положения дел требуют дальнейшего изучения.

201

Ethnologue: Languages of the World / ed. Barbara F. Grimes. Vol. 1. Dallas, TX, 2000: общая численность говорящих на каждом из языков в Доминиканской Республике и Гаити на стр. 301 и 311 соответственно.

202

Только в 1825–1838 годах, через несколько десятилетий после обретения независимости, Гаити получила правовое признание со стороны Франции, Великобритании, Нидерландов, Дании и Швеции. Ватикан и Соединенные Штаты присоединились лишь в 1860 и 1862 годах соответственно. Но хотя последствия этого международного дипломатического остракизма и гаитянского недоверия к иностранцам, несомненно, значительны, не стоит преувеличивать их и рисовать себе некий непроницаемый барьер. Британские дельцы торговали с Гаити уже в 1807 году, а Соединенные Штаты были ведущим источником импорта в страну даже в эпоху дипломатического непризнания. Ливанцы, иммигрировавшие в Гаити в 1890-е годы, к 1895-му достигли численности около двух тысяч человек и играли важную роль в торговле, пока многих не изгнали в 1905 году.

203

Доминиканцы в настоящее время пренебрежительно называют этот период своей истории термином España Boba («глупая Испания»); см. Moya Pons. The Dominican Republic. P. 117.

204

Moya Pons. The Dominican Republic. P. 218.

205

Другим фактором, который имеет значение в этой связи, является гораздо более высокая плотность населения Гаити по сравнению с Доминиканской Республикой, в результате чего в Доминиканской Республике гораздо больше незанятой или неиспользованной земли. На протяжении всего XIX века большая часть доминиканской территории была крайне малонаселенной и использовалась в основном для охоты на диких свиней и крупный рогатый скот. Эта земля оказалась потенциально свободна для иностранных поселенцев, иностранных инвесторов, а также для крупных сахарных плантаций двадцатого века. Некоторые историки считают, что низкая плотность населения Доминиканской Республики гораздо больше способствовала ее доминированию над Гаити, развитию экспорта и привлечению европейских инвестиций и иммиграции, чем разница в языках между двумя половинами острова, гаитянский страх перед иностранцами и отказ других стран признать официальный статус Гаити.

206

Среди историков бытуют различные взгляды на Трухильо и Дювалье, а также на различия между ними. Ни Трухильо, ни Дювалье не сумели бы столь успешно держаться у власти, если бы не национализм, порожденный напряженностью между двумя половинами Гаити. Другим важным фактором является то, что Дювалье и Трухильо пришли к власти в различные исторические моменты и в условиях различной международной ситуации. Трухильо начал свое восхождение в 1920-е годы, когда морские пехотинцы США еще находились в Доминиканской Республике, и изначально работал в тесном сотрудничестве с этими оккупационными силами. В отличие от него, Дювалье достиг власти в 1957 году, после двух десятилетий проамериканских президентов Гаити, и отторжение им этого сотрудничества с Соединенными Штатами (напоминавшего о сотрудничестве Трухильо в 1920-е годы) помогло Дювалье, несмотря на жестокость, завоевать признание народа.

207

Ограничения размера статьи не позволяют мне рассмотреть многочисленные иные факторы, имеющие огромное значение для понимания различных путей развития Гаити и Доминиканской Республики. К примеру, в двадцатом веке оба государства, как и большинство других стран Карибского бассейна, неоднократно предпринимали попытки развить отрасль туризма для обогащения экономики. Эти усилия достигли неоднозначных результатов, но были более успешны в Доминиканской Республике. Бренда Гейл Пламмер («The Golden Age of Haitian Tourism») рассказывает о том, как индустрия туризма в Гаити не оправдала ожиданий. В XX веке Соединенные Штаты оккупировали обе части острова со смутным намерением улучшить условия жизни населения, однако достигли различных результатов; например, в Гаити американские геодезисты столкнулись с более активным недовольством жителей, чем в Доминиканской Республике. Правящие верхушки и крестьяне этих двух стран в стремлении к компромиссам или паритету достигли неодинакового успеха. Проиллюстрировать различие исходов можно таким примером: гаитянская элита обеспечила себя за счет налогообложения импорта и экспорта, а в остальном по большей части игнорировала крестьян и не обеспечила транспортной сети и инфраструктуры, которые могли бы способствовать повышению благосостояния мелких хозяйств. А вот Доминиканская Республика пошла на компромисс, при котором крестьяне в определенной степени обеспечивались государственной поддержкой или инфраструктурой, что позволило им заняться выращиванием товарных культур, но это преимущество уравновешивалось террористическим государственным контролем.

208

Jo Anne Van Tilburg. Easter Island: Archaeology, Ecology and Culture. Washington, DC, 1994; John Flenley and Paul Bahn. The Enigmas of Easter Island. New York, 2002; Easter Island: Scientific Exploration into the World’s Environmental Problems in Microcosm / eds. John Loret and John T. Tanacredi. New York, 2003; Diamond. Collapse. Ch. 2.

209

Не так давно было высказано иное мнение: общество острова Пасхи рухнуло только после прибытия европейцев и из-за европейского воздействия, а не вследствие более ранних действий полинезийцев, а обезлесение было вызвано крысами, а не людьми; см.: Terry Hunt. Rethinking the Fall of Easter Island // American Scientist. 2006. № 94. P. 412–419. Тем не менее огромное количество археологических, палинологических и палеонтологических данных, датирующихся пятью или более веками до появления европейцев, свидетельствует о серьезных доевропейских изменениях, в том числе об исчезновении всех видов наземных птиц острова и большинства видов морских птиц, которые до того использовались в пищу, исчезновении почти всех видов деревьев, эрозии почвы, последовавшей за обезлесением, снижении количества дельфинов и тунца в рационе (из-за нехватки деревьев для изготовления охотничьих каноэ), замене древесины в печах сельскохозяйственными отходами (из-за нехватки деревьев), об исчезновении пальмового сока и орехов как важных источников пищи, отказе от высокогорных плантаций, в конце концов о вынужденной жизни в пещерах в целях обороны (когда широкое распространение получили войны) и о прекращении изготовления статуй (из-за нехватки древесины, необходимой для их транспортировки и возведения); см.: Jared Diamond. Easter Island Revisited // Science. 2007. № 317. P. 1692–1694. Пальмовые пни, обрубленные на уровне земли, а также сожженные пни и семена свидетельствуют об уничтожении леса людьми, а не крысами (Andreas Mieth and Hans-Rudolf Bork. History, Origin and Extent of Soil Erosion on Easter Island [Rapa Nui] // Catena. 2005. № 63. P. 244–260).

210

Peter Bellwood. The Polynesians: Prehistory of an Island People. Revised ed. London, 1987; Patrick Vinton Kirch. The Lapita Peoples: Ancestors of the Oceanic World. Cambridge, MA, 1997; Matthew Spriggs. The Island Melanesians. Cambridge, MA, 1997.

211

Вот небольшой ликбез по этим широко распространенным статистическим методам. Если кратко, двумерная корреляция предполагает, что некие две переменные в своих показателях проявляют заметную связь друг с другом, однако рассматривает только две эти конкретные переменные. Кроме того, она не проверяет, действительно ли их взаимодействие представляет собой прямую причинно-следственную связь между двумя рассматриваемыми переменными, или, возможно, на самом деле оно опосредовано некоей третьей переменной. Например, владение автомобилем марки «роллс-ройс» ассоциируется с долгожительством, но не потому, что владение этой машиной непосредственно способствует долголетию, а из-за посреднического эффекта богатства: покупка «роллс-ройса» требует обеспеченности, которая предполагает качественное медицинское обслуживание и питание, а вот они-то на самом деле непосредственно способствуют долголетию. Многомерная регрессия стремится смягчить эти недостатки двумерной корреляции путем одновременной проверки на связь одной зависимой переменной (переменной, изменение которой требуется объяснить) с двумя или более независимыми переменными (переменными, которые могли бы объяснить это изменение), классификации этих связей по силе и отсева двумерных связей, которые оказываются слабыми или фактически опосредованными другой переменной. Многомерные модели-деревья помогают найти одну или несколько групп, состоящих из нескольких независимых переменных, действующих вместе на зависимую переменную, и классифицировать эти группы по силе. Анализ остатков рассматривает оставшиеся вариации (так называемые «остаточные») зависимой переменной, которые остаются необъясненными после некоего статистического анализа (например, после множественного регрессионного анализа). Затем исследователь пытается объяснить эти остаточные вариации и таким образом извлечь еще больше выводов, чем на первой стадии своего статистического анализа. В сущности, анализ остатков смотрит на «периферийные точки данных», иными словами, точки, значения которых по-прежнему выше или ниже, чем сумела объяснить первая стадия статистического анализа.

212

Таблицы коэффициентов двумерной и многомерной регрессии, последовательности, в которых прогностические переменные включаются в многомерные деревья, объяснение дисперсии и подробности статистического анализа: Barry Rolett and Jared Diamond. Environmental Predictors of Pre-European Deforestation on Pacific Islands // Nature. 2004. № 431. P. 443–446.

213

Amy Austin and Peter Vitousek. Nutrient Dynamics on a Precipitation Gradient in Hawaii // Oecologia. 1998. № 113. P. 519–529; O. A. Chadwick, L. A. Derry, P. M. Vitousek, B. J. Huebert, and L. O. Hedin. Changing Sources of Nutrients during Four Million Years of Ecosystem Development // Nature. 1999. № 397. P. 491–497; P. Ginoux et al. Sources and Distributions of Dust Aerosols Simulated with the GOCART Model // Journal of Geophysical Research. 2001. № 106. P. 20255–20273.

214

Patrick Vinton Kirch. The Evolution of the Polynesian Chiefdoms. Cambridge, 1984; Kirch. On the Road of the Winds: An Archaeological History of the Pacific Islands before European Contact. Berkeley, CA, 2000.

215

См., например: Paul E. Lovejoy. Transformations in Slavery: A History of Slavery in Africa. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

216

Walter Rodney. How Europe Underdeveloped Africa. London: Bogle-L’Ouverture Publications, 1972; Basil Davidson. Black Mother: The Years of the African Slave Trade. Boston: Little, Brown and Company, 1961.

217

Patrick Manning. Slavery and African Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 124.

218

Joseph Inikori. Africa in World History: The Export Slave Trade from Africa and the Emergence of the Atlantic Economic Order // General History of Africa / ed. B. A. Ogot. Vol. 5: Africa from the Sixteenth to the Eighteenth Century. Berkeley: University of California Press, 1992. P. 108. См. также: Joseph C. Miller. Way of Death: Merchant Capitalism and the Angolan Slave Trade, 1730–1830. Madison: University of Wisconsin Press, 1988.

219

О влиянии работорговли на формирование государств и политическую стабильность см.: Mario Azevedo. Power and Slavery in Central Africa: Chad (1890–1925) // Journal of Negro History. 1982. № 67. P. 198–211; Boubacar Barry. Senegambia and the Atlantic Slave Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 36–59. О влиянии работорговли на политическую и социальную раздробленность см.: Andrew Hubbell. A View of the Slave Trade from the Margin: Souroudougou in the Late Nineteenth-Century Slave Trade of the Niger Bend // Journal of African History. 2001. № 42. P. 25–47. Работы о влиянии работорговли на судебные институты: Martin Klein. The Slave Trade and Decentralized Societies // Journal of African History. 2001. № 42. P. 49–65; Walter Hawthorne. The Production of Slaves Where There Was No State: The Guinea-Bissau Region, 1450–1815 // Slavery & Abolition. 1999. № 20. P. 97–124; Walter Hawthorne. Planting Rice and Harvesting Slaves: Transformations along the Guinea-Bissau Coast, 1400–1900. Portsmouth, NH: Heinemann, 2003.

220

См.: John D. Fage. Slavery and the Slave Trade in the Context of West African History // Journal of African History. 1969. № 10. P. 393–404; David Northrup. Trade without Rulers: Pre-colonial Economic Development in South-eastern Nigeria. Oxford: Cla-rendon Press, 1978.

221

Northrup. Trade without Rulers. P. 174.

222

Patrick Manning. Contours of Slavery and Social Change in Africa // American Historical Review. 1988. № 83. P. 835–857.

223

Hawthorne. Planting Rice and Harvesting Slaves; Hubbell. A View of the Slave Trade from the Margin.

224

Lovejoy. Transformations in Slavery; Patrick Manning. Slavery and African Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

225

Philip D. Curtin. The Atlantic Slave Trade: A Census. Madison: University of Wisconsin Press, 1969.

226

См.: David Eltis, Stephen D. Behrendt, David Richardson, and Herbert S. Klein. The Trans-Atlantic Slave Trade: A Database on CD-ROM. New York: Cambridge University Press, 1999; Gwendolyn Midlo Hall. Slavery and African Ethnicities in the Americas: Restoring the Links. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005.

227

Manning. Slavery and African Life; Patrick Manning. The Slave Trade: The Formal Demography of a Global System // The Atlantic Slave Trade: Effects on Economies, Societies, and Peoples in Africa, the Americas, and Europe / eds. Joseph E. Inikori and Stanley L. Engerman. London: Duke University Press, 1992. P. 117–128; Patrick Manning and W. S. Griffiths. Divining the Unprovable: Simulating the Demography of African Slavery // Journal of Interdisciplinary History. 1988. № 19. P. 177–201.

228

Документация базы данных: Eltis et al. The Trans-Atlantic Slave Trade; David Eltis and David Richardson. Missing Pieces and the Larger Picture: Some Implications of the New Database // mimeo. 2006.

229

Ivana Elbl. Volume of the Early Atlantic Slave Trade, 1450–1521 // Journal of African History. 1997. № 38. P. 31–75.

230

Ralph A. Austen. The Trans-Saharan Slave Trade: A Tentative Census // The Uncommon Market: Essays in the Economic History of the Atlantic Slave Trade / eds. Henry A. Gemery and Jan S. Hogendorn. New York: Academic Press, 1979. P. 23–75; Ralph A. Austen. The 19th Century Islamic Slave Trade from East Africa (Swahili and Red Sea Coasts): A Tentative Census // Slavery & Abolition. 1988. № 9. P. 21–44; Ralph A. Austen. The Mediterranean Islamic Slave Trade out of Africa: A Tentative Census // Slavery & Abolition. 1992. № 13. P. 214–248.

231

Barry W. Higman. Slave Populations of the British Caribbean, 1807–1834. Kingston, Jamaica: The Press, University of the West Indies, 1995.

232

Mary C. Karasch. Slave Life in Rio de Janeiro. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1987.

233

Frederick P. Bowser. The African Slave in Colonial Peru. Stanford, CA: Stanford University Press, 1974.

234

Abdul Sheriff. Localisation and Social Composition of the East African Slave Trade, 1858–1873 // Slavery & Abolition. 1988. № 9. P. 131–145. Также небольшой отчет о девяти людях, отправленных в Бомбей (Индия), можно найти здесь: Joseph E. Harris. The African Presence in Asia. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1971. Как описывается ниже, эти данные также включены в перечень этничностей рабов индоокеанского направления.

235

Список, ранее изученный Абдулом Шериффом, взят из документа AA 12/3 в Национальном архиве Занзибара. Еще два списка взяты из документов AA 12/9 и AB 71/9.

236

Источники этих двух списков: Georges Dionne, Pascal St-Amour, and Désiré Vencatachellum. Adverse Selection in the Market for Slaves in Mauritius, 1825–1835 // mimeo. 2005; Barbara Valentine. The Dark Soul of the People: Slaves in Mauritius, 2000 // South African Data Archive. 2000. Data 0102.

237

League of Nations. U. K. Government Reports to the League // Council Documents. 1936. C. 187 (I). M. 145. VI. B. P. 36–39; League of Nations. U. K. Government Reports to the League // Council Documents. 1937. C. 188. M. 173. VI. B. P. 9–20.

238

Списки взяты из статей: Jay Spaulding. The Business of Slavery in the Central Anglo Egyptian Sudan, 1910–1930 // African Economic History. 1988. № 17. P. 23–44; Martin A. Klein. The Slave Trade in the Western Sudan during the Nineteenth Century // Slavery & Abolition. 1992. № 13. P. 39–60.

239

Построение оценок объемов работорговли здесь описывается кратко. Все подробности вычислений изложены в предыдущем исследовании: Nathan Nunn; The Long-Term Effects of Africa’s Slave Trades // Quarterly Journal of Economics. 2008. 122. № 2. P. 569–600.

240

Higman. Slave Populations of the British Caribbean, 1807–1834; Sigismund Wilhelm Koelle. Polyglotta Africana, or A Comparative Vocabulary of Nearly Three Hundred Words and Phrases, in More than One Hundred Distinct African Languages. London: Church Missionary House, 1854; Mary C. Karasch. Slave Life in Rio de Janeiro; Gonzalo Aguirre Beltran. La Poblacion Negra de Mexico, 1519–1810. Mexico City: Fondo de Cultura Economica, 1940; Adam Jones. Recaptive Nations: Evidence Concerning the Demographic Impact of the Atlantic Slave Trade in the Early Nineteenth Century // Slavery & Abolition. 1990. № 11. P. 42–57; David Pavy. The Provenience of Colombian Negroes // Journal of Negro History. 1967. № 52. P. 35–58.

241

Curtin. The Atlantic Slave Trade; George Peter Murdock. Africa: Its Peoples and Their Cultural History. New York: McGraw-Hill Book Company, 1959; Hall. Slavery and African Ethnicities in the Americas.

242

См.: Harold D. Wax. Preferences for Slaves in Colonial America // Journal of Negro History. 1973. № 58. P. 371–401.

243

См.: Paul E. Lovejoy. Ethnic Designations of the Slave Trade and the Reconstruction of the History of Trans-Atlantic Slavery // Trans-Atlantic Dimensions of Ethnicity in the African Diaspora / eds. Paul E. Lovejoy and David V. Trotman. New York: Continuum, 2003. P. 32.

244

Manuel Moreno Fraginals. Africa in Cuba: A Quantitative Analysis of the African Population in the Island of Cuba // Comparative Perspectives on Slavery in New World Plantation Societies / eds. Vera Rubin and Arthur Truden. New York: New York Academy of Sciences, 1977. P. 190. Курсив авторский.

245

См., например: Jean-Pierre Tardieu. Origins of the Slaves in the Lima Region in Peru (Sixteenth and Seventeenth Centuries) // From Chains to Bonds: The Slave Trade Revisited / ed. Doudou Diene. New York: Berghahn Books, 2001. P. 43–55.

246

См. описание: Karasch. Slave Life in Rio de Janeiro. P. 4–9, а также: Christian Georg Andreas Oldendorp. C. G. A. Oldendorp’s History of the Mission of the Evangelical Brethren on the Caribbean Islands of St. Thomas, St. Croix, and St. John. 1777; reprint. Ann Arbor, MI: Karoma Publishers, 1987. P. 169.

247

См., например: David Northrup. Igbo and Myth Igbo: Culture and Ethnicity in the Atlantic World, 1600–1850 // Slavery & Abolition. 2000. № 21. P. 1–20.

248

См.: Douglas B. Chambers. ‘My Own Nation’: Igbo Exiles in the Diaspora // Slavery & Abolition. 1997. № 18. P. 73–77; Douglas B. Chambers. The Significance of Igbo in the Bight of Biafra Slave-Trade: A Rejoinder to Northrup’s ‘Myth Igbo’ // Slavery & Abolition. 2002. № 23. P. 101–120.

249

Curtin. The Atlantic Slave Trade. P. 63.

250

См., например: Lovejoy. Transformations in Slavery. P. 63–64; Jan Vansina. Paths in the Rainforests. Madison: University of Wisconsin Press, 1990. P. 218.

251

См.: Russell Lohse. Slave-Trade Nomenclature and African Ethnicities in the Americas: Evidence from Early Eighteenth-Century Costa Rica // Slavery & Abolition. 2002. № 23. P. 73–92.

252

Статистические доказательства см.: Nunn. The Long-Term Effects of Africa’s Slave Trades.

253

См.: G. Ugo Nwokeji and David Eltis. Characteristics of Captives Leaving the Cameroons for the Americas, 1822–1837 // Journal of African History. 2002. № 43. P. 191–210; Paul E. Lovejoy. Background to Rebellion: The Origins of Muslim Slaves in Bahia // Slavery & Abolition. 1994. № 15. P. 151–180.

254

Patrick Manning. Contours of Slavery and Social Change in Africa // American Historical Review. 1983. № 88. P. 839.

255

Показатели дохода, используемые в этой главе, взяты из: Angus Maddison. The World Economy: Historical Statistics. Paris: Organisation for Economic Co-operation and Development, 2003. Вычислен натуральный логарифм обоих показателей. Следовательно, на графике используются логарифмические шкалы.

256

Линия изображает оценку ОМНК, построенную по следующему уравнению: ln доходi = β_0 + βi ln вывоз рабовi + εi. Коэффициент и стандартная погрешность для β_0 составляют 7,52 и 0,123 соответственно. Коэффициент и стандартная погрешность для βi составляют –0,118 и 0,025. Оба коэффициента статистически значимы на уровне 1 %. Регрессия построена при пятидесяти двух наблюдениях, R 2 равен 0,31.

257

Как и прежде, уравнение оценки выглядит следующим образом: ln доходi = β_0 + βi ln вывоз рабовi + εi. Коэффициент и стандартная погрешность для β_0 составляют 7,38 и 0,158 соответственно. Коэффициент и стандартная погрешность для βi составляют –0,100 и 0,029 соответственно. Оба коэффициента статистически значимы на уровне 1 %. Регрессия построена при сорока двух наблюдениях, R 2 равен 0,23. Исключенные страны: Египет, Тунис, Алжир, Марокко, Ливия, Коморские острова, Сейшельские острова, Маврикий, Кабо-Верде, Сан-Томе и Принсипи.

258

Все страны Северной Африки имеют правовые системы, основанные на романо-германском гражданском праве. Что касается остальных стран континента, то у одних правовые системы основаны на англосаксонском общем праве, у других — на романо-германском гражданском.

259

Теперь уравнение оценки выглядит следующим образом: ln доходi = β_0 + βi ln вывоз рабовi + X’β + εi, где X представляет собой вектор контрольных переменных, а β является вектором коэффициентов. Коэффициент и стандартная погрешность для βi составляют –0,093 и 0,025 соответственно; коэффициент bi является статистически значимым на уровне 1 %. Регрессия построена при пятидесяти двух наблюдениях, R 2 равен 0,77.

260

Выражаясь статистическими терминами, на рисунке изображено поле частичной корреляции между показателями вывоза рабов и уровня дохода.

261

Коэффициент и стандартная погрешность для βi в двух этих случаях составляют –0,076 и 0,019 и –0,075 и 0,026 соответственно. Оба коэффициента являются статистически значимыми на уровне 1 %.

262

Коэффициент и стандартная погрешность bi составляют –0,088 и 0,020 соответственно. Коэффициент является статистически значимым на уровне 1 %.

263

Vansina. Paths in the Rainforests. P. 200.

264

См.: Joseph E. Inikori. The Struggle against the Trans-Atlantic Slave Trade // Fighting the Slave Trade: West African Strategies / ed. A. Diouf. Athens: Ohio University Press, 2003. P. 182.

265

Colin McEvedy and Richard Jones. Atlas of World Population History. Harmondsworth, UK: Penguin Books, 1978.

266

Уравнение оценки: ln вывоз рабовi = β_0 + βi ln плотность населенияi + εi. Оценка коэффициента для βi составляет 1,23 со стандартной погрешностью 0,374. Коэффициент является статистически значимым на уровне 1 %.

267

Здесь используется средняя численность населения в период с 1400 по 1900 годы. Показатель рассчитан путем сложения численностей населения в 1400, 1500, 1600, 1700, 1800 и 1900 годах и деления полученного результата на 6.

268

Уравнение построения оценки: ln вывоз рабовi = β_0 + βi ln плотность населенияi + εi. Оценка коэффициента для βi составляет 0,735, стандартная погрешность составляет 0,376. Коэффициент является статистически значимым на уровне 10 %.

269

Результаты статистического анализа см.: Nunn. The Long-Term Effects of Africa’s Slave Trades.

270

По оценкам ИП коэффициент βi составляет –0,208, стандартная погрешность составляет 0,053. Коэффициент является статистически значимым на уровне 1 %.

271

См.: Koelle. Polyglotta Africana; Lovejoy. Background to Rebellion.

272

См., например: Joseph E. Inikori. Africa and the Trans-Atlantic Slave Trade // Africa. Vol. 1. African History before 1885 / ed. Toyin Falola. Durham, NC: Carolina Academic Press, 2000. P. 389–412.

273

См.: Hubbell. A View of the Slave Trade from the Margin. P. 25–47; Azevedo. Power and Slavery in Central Africa. P. 198–211; Klein. The Slave Trade and Decentralized Societies. P. 56–57.

274

Koelle. Polyglotta Africana.

275

Charles Piot. Of Slaves and the Gift: Kabre Sale of Kin during the Era of the Slave Trade // Journal of African History. 1996. № 37. P. 31–49.

276

Abdullahi Mahadi. The Aftermath of the Jihad in the Central Sudan as a Major Factor in the Volume of the Trans-Saharan Slave Trade in the Nineteenth Century // The Uncommon Market: Essays in the Economic History of the Atlantic Slave Trade / ed. Elizabeth Savage. London: Frank Cass, 1992. P. 111–128; Hawthorne. The Production of Slaves Where There Was no State. P. 108–109.

277

См., например, Boubacar Barry. Senegambia from the Sixteenth to the Eighteenth Century: Evolution of the Wolof, Sereer, and ‘Tukuloor’ // General History of Africa / ed. Ogot. Vol. 5. P. 262–299; Inikori. The Struggle against the Trans-Atlantic Slave Trade. P. 170–198; Martin Klein. Defensive Strategies: Wasulu, Masina, and the Slave Trade // Fighting the Slave Trade: West African Strategies / ed. Sylviane A. Diouf. Athens: Ohio University Press, 2003. P. 62–78.

278

Lovejoy. Transformations in Slavery. P. 68–70. Конкретные примеры: Barry. Senegambia and the Atlantic Slave Trade. P. 36–59; A. A. Boahen. The States and Cultures of the Lower Guinean Coast // General History of Africa / ed. Ogot. Vol. 5. P. 424; Allen F. Isaacman. The Countries of the Zambezi Basin // General History of Africa / ed. J. F. A. Ajayi. Vol. 6. Paris: Heinemann International, 1989. P. 179–210; I. N. Kimambo. The East African Coast and Hinterland, 1845–1880 // General History of Africa / ed. Ajayi. Vol. 6. P. 247; Patrick U. Mbajedwe. Africa and the Trans-Atlantic Slave Trade // Africa / ed. Falola. Vol. 1. P. 341–342; Inikori. The Struggle against the Trans-Atlantic Slave Trade. P. 170–198; Elizabeth Colson. African Society at the Time of the Scramble // Colonialism in Africa, 1870–1960 / eds. L. H. Gann and Peter Duignan. Vol. 1. The History and Politics of Colonialism, 1870–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1969. P. 36–37.

279

William Tordoff. The Ashanti Confederacy // Journal of African History. 1962. № 3. P. 399–417; A. A. Boahen. The States and Cultures of the Lower Guinean Coast // General History of Africa / ed. Ogot. Vol. 5. P. 422.

280

См.: Boahen. The States and Cultures of the Lower Guinean Coast. P. 424.

281

Robin Law. The Ọyọ Empire c.1600–c.1836: A West African Imperialism in the Era of the Atlantic Slave Trade. Oxford: Clarendon Press, 1977.

282

William Easterly and Ross Levine. Africa’s Growth Tragedy: Policies and Ethnic Divisions // Quarterly Journal of Economics. 1997. № 112. P. 1203–1250.

283

Более современные свидетельства, подтверждающие эти выводы: Alberto Alesina, Reza Baquir, and William Easterly. Public Goods and Ethnic Divisions // Quarterly Journal of Economics. 1999. № 114. P. 1243–1284; Edward Miguel and Mary Kay Gugerty. Ethnic Diversity, Social Sanctions, and Public Goods in Kenya // Journal of Public Economics. 2005. № 89. P. 2325–2368.

284

Мерой этнического разнообразия, использованной в статье Истерли и Левина, является вероятность того, что два случайно выбранных человека из одной страны принадлежат к различным этническим группам. Обновленная версия этого же показателя взята из: Alberto Alesina, Arnaud Devleeschauwer, William Easterly, Sergio Kurlat, and Romain Wacziarg. Fractionalization // Journal of Economic Growth. 2003. № 8. P. 155–194.

285

Уравнение имеет вид: этническое разнообразиеi = β_0 + βi ln вывозi + εi. Оценка коэффициента для βi составляет –0,046, стандартная погрешность составляет 0,007. Коэффициент является статистически значимым на уровне 1 %. Доля вариаций этнического разнообразия, объясняемого влиянием вывоза рабов, дается через R 2 регрессии, который составляет 0,5. Это указывает на то, что пятьдесят процентов вариативности этнического разнообразия объясняются влиянием вывоза рабов.

286

Развивающимися считаются страны, средний уровень дохода на душу населения в которых составил в 2000 году менее четырнадцати тысяч долларов. Согласно этому определению, самой бедной из развитых стран является Португалия, а самой богатой из развивающихся — Барбадос.

287

Данные основаны на информации, взятой из базы «Пенн Уорлд Тейблс» (Penn World Tables), которая является самым распространенным в экономике источником данных о доходах.

288

На практике, поскольку уравнение оценки использует логарифм дохода и логарифм вывоза рабов, при подсчете используются логарифмы дохода и уровня вывоза рабов.

289

Douglass C. North. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge, 1990.

290

См.: Avner Greif. Contract Enforceability and Economic Institutions in Early Trade: The Maghribi Traders’ Coalition // American Economic Review. 1993. № 83. P. 525–548 а также: Reputation and Coalitions in Medieval Trade: Evidence on the Maghribi Traders // Journal of Economic History. 1989. № 49. P. 857–882; Douglass C. Northand and Barry Weingast. Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth-Century England // Journal of Economic History. 1989. № 49. P. 803–832; Stephen Haber, Noel Maurer, and Armando Razo. The Politics of Property Rights: Political Instability, Credible Commitments and Economic Growth in Mexico, 1876–1929. Cambridge, MA, 2003.

291

Rafael La Porta, Florencio Lopez de Silanes, Andrei Shleifer, and Robert Vishny. Law and Finance // Journal of Political Economy. 1998. № 106. P. 1113–1155.

292

Эти выводы были оспорены исследованиями, проведенными на материале других временных периодов. Рагхурам Раджан и Луиджи Зингалес находят, что страны, в которых практикуется общее право, не лидируют по финансовому развитию на 1913 год (Raghuram Rajan and Luigi Zingales. The Great Reversals: The Politics of Financial Development in the 20th Century // Journal of Financial Economics. 2003. № 69. P. 5–50). Более того, французская правовая система в XIX веке допускала куда большую гибкость, чем американская (Naomi R. Lamoreaux and Jean-Laurent Rosenthal. Legal Regime and Contractual Flexibility: A Comparison of Business’s Organizational Choices in France and the United States during the Era of Industrialization // American Law and Economics Review. 2005. № 7. P. 28–61).

293

Индия получила независимость в 1947 году.

294

Stanley L. Engerman and Kenneth L. Sokoloff. Colonialism, Inequality and the Long-Run Paths to Development // National Bureau of Economic Research Working Paper. № 11057. Cambridge, MA, 2005.

295

Abhijit Banerjee and Lakshmi Iyer. History, Institutions and Economic Performance: The Legacy of Colonial Land Tenure Systems in India // American Economic Review. 2005. № 95. P. 1190–1213.

296

Stanley L. Engerman and Kenneth L. Sokoloff. The Evolution of Suffrage Institutions in the New World // National Bureau of Economic Research Working Paper. № 8512. Cambridge, MA, 2001.

297

Наш метод отвечает современным исследованиям в этой сфере. См., например: Daron Acemoglu, Maria Angelica Bautista, James A. Robinson, and Pablo Querubin. Economic and Political Inequality in Development: The Case of Cundinamarca, Colombia // National Bureau of Economic Research Working Paper. № 13208. Cambridge, MA, 2007; Abhijit Banerjee and Rohini Somanathan. The Political Economy of Public Goods: Some Evidence from India // Journal of Development Economics. 2007. № 82. P. 287–314.

298

Бангладеш, ранее — Восточный Пакистан, стал независимым государством в 1975 году. Сравнение долгосрочных экономических последствий для британских территорий с прямым и косвенным управлением: Lakshmi Iyer. Direct versus Indirect Colonial Rule in India: Long-Term Consequences // Review of Economics and Statistics (публикация ожидается).

299

В последующие годы были введены определенные меры по защите прав арендаторов и временных собственников. Для получения дополнительной информации о точном разграничении прав, а также об описании условий субаренды см.: The Cambridge Economic History of India / ed. Dharma Kumar. Vol. 2. Cambridge, 1982. Ch. I, II.

300

Tapan Raychaudhuri. The Mid-Eighteenth-Century Background // The Cambridge Economic History of India / ed. Kumar. Vol. 2. P. 13; B. H. Baden-Powell. The Land-Systems of British India. Vol. 3. Oxford, 1892. P. 455; Ratnalekha Ray. Change in Bengal Agrarian Society, 1760–1850. New Delhi, 1979; Tirthankar Roy. The Economic History of India, 1857–1947. New Delhi, 2000. P. 38.

301

Отличное обсуждение роли идеологии и экономических доктрин в формировании систем земельного налогообложения: Ranajit Guha. A Rule of Property for Bengal: An Essay on the Idea of Permanent Settlement. Paris, 1963; Eric Stokes. The English Utilitarians and India. Oxford, 1959; Eric Stokes. The Land Revenue Systems of the North-Western Provinces and Bombay Deccan 1830–1880: Ideology and the Official Mind // The Peasant and the Raj: Studies in Agrarian Society and Peasant Rebellion in Colonial India. Cambridge, 1978.

302

Под кадастровым обследованием понимается детальное обследование земельного участка с документированием географических особенностей, а также границ собственности. Как правило, оно проводится с целью оценки собственности и обеспечения базы для налогообложения. Во многих регионах, входивших в Соглашение о постоянном налогообложении, подобного обследования никогда не проводилось, поскольку британцы, будучи уверены в фиксированной выручке от феодалов, не нуждались в таких подробностях.

303

Nilmani Mukherjee. The Ryotwari System in Madras, 1792–1827. Calcutta, 1962. P. 25.

304

Там же.

305

Подробное обозрение политики земельного налогообложения на севере Индии: Babu Ram Misra. Land Revenue Policy in the United Provinces, under British Rule. Benares, 1942; W. H. Smith. Final Report on the Revision of Settlement in the District of Aligarh. Allahabad, 1882. P. 114. Крупных землевладельцев часто называли талукдарами, а не заминдарами. В провинции Ауд талукдары были особым классом очень крупных феодалов, которым британцы жаловали официальный статус, «обеспечивающий неотъемлемое, передающееся по наследству и в дар правовое превосходство в каждой деревне на их территории» (A. F. Millett. Report on the Settlement of the Land Revenue of the Sultanpur District. Lucknow, 1873. P. 68).

306

F. W. Porter. Final Settlement Report of the Allahabad District. Allahabad, 1878. P. 108.

307

Misra. Land Revenue Policy in the United Provinces. P. 100.

308

Roy. The Economic History of India, 1857–1947. P. 38.

309

J. F. Macandrew. Report of the Settlement Operations of the Rai Bareli District. Lucknow, 1872; Denzil Charles Jelf Ibbetson. Report on the Revision of Settlement of the Panipat Tahsil and Karnal Parganah of the Karnal District, 1872–1880. Allahabad, 1883. P. 96; J. Wilson. Final Report on the Revision of Settlement of the Sirsa District in the Punjab, 1879–1883. Calcutta, 1884.

310

Отличный обзор этих законов и их влияния на уровень бедности по штатам: Timothy Besley and Robin Burgess. Land Reforms, Poverty Reduction and Growth: Evidence from India // Quarterly Journal of Economics. 2000. № 115. P. 341–388. Эта статья делит все земельные реформы на четыре категории: отмена посредников между государством и землепользователем (помещиков можно назвать такими посредниками), реформы аренды для обеспечения большей безопасности арендатора, потолки права собственности на землю, а также законодательная консолидация земель. Безли и Берджесс обнаруживают, что первые два типа реформ привели к более значительному сокращению бедности, и это позволяет предположить, что система заминдари способствовала повышению уровня бедности. Используя их базу данных по земельным реформам, выясняем, что штаты, в которых преобладала система заминдари, сегодня гораздо более склонны прилагать усилия к проведению земельных реформ: в период между 1957 и 1992 годами такие штаты приняли в среднем 6,5 реформ, в то время как прочие штаты — в среднем 3,5.

311

Перепись также предоставляет информацию о степени обеспеченности иными элементами инфраструктуры; эта информация используется: Banerjee and Somanathan. The Political Economy of Public Goods; Abhijit Banerjee, Lakshmi Iyer, and Rohini Somanathan. History, Social Divisions and Public Goods in Rural India // Journal of the European Economic Association. 2005. № 3. P. 639–647. Также доступны сведения об обеспеченности общественными благами в более ранние периоды. Банерджи и Айер (Banerjee and Iyer. History, Institutions and Economic Performance) в своей статье демонстрируют различия между регионами заминдари и другими на материале 1981 года. В этой главе мы ориентируемся на данные 1991 года по двум причинам. Во-первых, это подчеркивает продолжительность эффекта различий в исторических условиях. Во-вторых, электоральные данные, которые мы используем, чтобы проверить конкретную гипотезу о политическом застое, вызванном тиранией элит, начали систематизироваться только в 1977 году.

312

Облагаемые налогом участки могли состоять из частей деревень или более чем из одной деревни. В Аллахабадском округе на каждую деревню приходилось в среднем 1,4 налоговой единицы. Нам удалось получить окружные Отчеты о земельных соглашениях для нескольких округов Уттар-Прадеша, Мадхья-Прадеша и Пенджаба. Эти отчеты были составлены британскими чиновниками в 1870-х и 1880-х годах. Мы вычислили «долю не-заминдари», то есть долю деревень, поместий или земельных участков (в зависимости от того, что было заявлено в отчете), не находившихся под налоговой ответственностью помещиков. Для Бомбейского президентства, Бенгальского президентства, Орисса, Берара и округов, по которым у нас не имеется окружных отчетов, значение показателя не-заминдари (нуль или единица) было назначено на основе исторически господствовавшей в округе системы землевладения. Среди источников информации можно назвать: Baden-Powell; The Land-Systems of British India; Rai M. N. Gupta. Land System of Bengal. Calcutta, 1940; The Cambridge Economic History of India / ed. Kumar. Vol. 2; Misra. Land Revenue Policy in the United Provinces; Mukherjee. The Ryotwari System in Madras, 1792–1827; а также: Govindlal Dalsukhbhai Patel. The Land Problem of Re-organized Bombay State. Bombay, 1957. Доля землепользования не-заминдари для округов Мадрасского президентства, а также окружные карты для всех провинций взяты у Баден-Пауэлла: The Land-Systems of British India. Эти карты были приведены в соответствие с современными границами округов с помощью карт на http://www.mapsofindia.com.

313

Детальное изложение статистической проверки гипотез можно найти: Jeffrey R. Wooldridge. Introductory Econometrics: A Modern Approach. Cincinnati, 2002. Ch. 4.

314

Эти группы исторически являлись угнетаемыми. Зарегистрированные касты — это сообщества, которые традиционно находились на дне индуистской кастовой иерархии, а зарегистрированные племена по большей части вообще в ней не фигурировали. Конституция Индии предусматривает несколько программ поддержки этих групп.

315

Аналогичные результаты получаем для других переменных. Как объяснялось ранее, колониальное землевладение в одиночку отвечает за 7 % вариаций в уровне обеспеченности начальными школами, 17 % — средних, а также за 28 % расхождений в обеспечении электроэнергией. Добавление географических и демографических переменных повышает показатели общих объясняемых расхождений до 26, 43 и 48 % соответственно.

316

Стоукс утверждает, что такое расхождение приводит к снижению активности и производительности в сельском хозяйстве: Eric Stokes. Dynamism and Enervation in North Indian Agriculture: The Historical Dimension // The Peasant and the Raj: Studies in Agrarian Society and Peasant Rebellion in Colonial India / ed. Eric Stokes. Cambridge, 1978. Бхадури утверждает, что слои ростовщиков между арендодателем и землепользователем не имели резона инвестировать в производственные активы, поскольку в долгосрочной перспективе это могло привести к снижению их процентных доходов от кредитования крестьян: Amit Bhaduri. The Evolution of Land Relations in Eastern India under British Rule // Indian Economic and Social History Review. 1976. № 13. P. 45–53. Последняя точка зрения оспаривается Роем (Roy. The Economic History of India. 1857–1947. P. 91–95). О государственной позиции по вопросу инвестиций см.: Amiya K. Bagchi. Reflections on Patterns of Regional Growth in India under British Rule // Bengal Past and Present. 1976. № 95. P. 247–289.

317

Коэффициент Джини является широко используемым способом измерения неравенства доходов или активов. Он принимает значение 0 в случае полного равенства (если все имеют одинаковый доход) и 1 в случае абсолютного неравенства (если один член общества получает весь доход). Чем выше значение коэффициента Джини, тем более неравным является распределение доходов или активов. Коэффициент Джини может также рассчитываться как средняя разность доходов любых двух случайно выбранных членов общества, поделенная на общий средний уровень дохода. См.: Corrado Gini. Measurement of Inequality and Incomes // Economic Journal. 1921. № 31. P. 124–126.

318

Исследование, фиксирующее эти различия на материале очень широкого спектра общественных благ: Banerjee, Iyer, and Somanathan. History, Social Divisions and Public Goods in Rural India.

319

Более подробный обзор свидетельств уровней грамотности, дохода и явки на выборы: Rohini Pande. Understanding Political Corruption in Low Income Countries // Handbook of Development Economics / eds. T. Paul Schultz and John Strauss. Vol. 4. Amsterdam, 2008. Электоральные данные о выборах после 1977 года были получены на веб-сайте Избирательной комиссии Индии (www.eci.gov.in). Сверка государственных избирательных округов с административными округами основана на информации, собранной на веб-сайтах избирательных комиссий отдельных штатов. Наши результаты не включают штаты Карнатака и Уттаракханд, для которых мы не смогли согласовать избирательные округа с административными.

320

Эти корреляции достаточно сильны: коэффициенты по уровню грамотности являются статистически значимыми на уровне 5 %.

321

Корреляции, показанные на рисунках 6.8A и 6.8C, остаются статистически значимыми даже после учета географических переменных, демографических характеристик, а также длительности периода британского колониального правления. Аналогичные соотношения существуют и для остальных элементов инфраструктуры (начальные, средние школы и электричество); для этих параметров взаимосвязь с долей голосов победителя также является статистически значимой. В интересах краткости эти результаты здесь не приведены, но их можно получить у авторов по запросу. Ось ординат на рисунке 6.8D представляет собой остаток, полученный после регрессии дорог с твердым покрытием на явку избирателей, долю голосов выигравшего кандидата и уровень грамотности. Ось абсцисс представляет собой остатки, полученные от регрессии доли землевладения не-заминдари на эти же переменные. Наклон линии на рисунке 6.8D составляет 0,20 — это несколько меньше, чем 0,25, полученное в графе 6 таблицы 6.1. Аналогичным образом наклон для начальных школ составляет 0,01, для вузов — 0,06, для обеспеченности электроэнергией — 0,11; эти цифры можно сравнить с предыдущими показателями — 0,07, 0,11 и 0,21 соответственно.

322

Найл Фергюсон определяет несколько специфических практик, которые Британская империя стремилась распространять на завоеванных территориях и которые отличают ее от других колониальных держав. Его список включает в себя английские формы землепользования, английский язык, шотландскую и английскую банковские системы, общее право, протестантизм, командные виды спорта, ограничение власти государства, представительные собрания, а также идею свободы воли. Что касается этого списка, банковские системы и английский язык, как правило, в основном распространялись в городах, в то время как другие институты не имели различий в реализации в разных частях Британской Индии. Niall Ferguson. Empire: The Rise and Demise of the British World Order and the Lessons for Global Power. London, 2002. P. xxv. Некоторые из других исследований, представленных в этой книге, также подтверждают устойчивость влияния институтов прошлого. Аджемоглу и соавторы (Daron Acemoglu, Davide Cantoni, Simon Johnson, and James Robinson. From Ancien Régime to Capitalism: The Spread of the French Revolution as a Natural Experiment) в главе 7 обнаруживают, что институциональные реформы, проведенные французскими завоевателями в некоторых частях Европы, заложили фундамент для расцвета капитализма, который начался несколькими десятилетиями позже. Нейтан Нанн в главе 5 (Nathan Nunn. Shackled to the Past: The Causes and Consequences of Africa’s Slave Trades) приходит к выводу, что африканские страны, которые приняли на себя основной удар работорговли, отстают по экономическим показателям даже в XX веке.

323

Важнейшими из работ по этим темам являются Douglass C. Northand and Robert P. Thomas. The Rise of the Western World: A New Economic History. New York, 1973; Eric L. Jones. The European Miracle: Environments, Economies, and Geopolitics in the History of Europe and Asia. New York, 1981; Kenneth Pomeranz. The Great Divergence: China, Europe and the Making of the Modern World. Princeton, NJ, 2000.

324

Если использовать выражение, принадлежащее Альфреду Кросби; см.: Crosby. Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900–1900. New York, 1986.

325

Старый порядок состоял из множества отдельных институтов. Разные ученые обращают внимание на разные вещи. Некоторые утверждают, что ключевым элементом являлся контроль абсолютной монархии. Однако к теме нашего эссе имеют более прямое отношение институты, упраздненные Французской национальной ассамблеей 4 августа 1789 года. Как будет сказано позже, среди них были и привилегии аристократов, и гильдии.

326

Adam Smith. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / ed. R. H. Campbell and A. S. Skinner. New York, 1976. P. 387.

327

Jerome Blum. The End of the Old Order in Rural Europe. Princeton, NJ, 1978. P. 356.

328

Jan de Vries and Ad van der Woude. The First Modern Economy: Success, Failure, and Perseverance of the Dutch Economy, 1500–1815. New York, 1997. P. 17, 162–163; Jonathan I. Israel. The Dutch Republic: Its Rise, Greatness and Fall, 1477–1806. New York, 1995.

329

Об упадке феодализма: Rodney Hilton. The Decline of Serfdom in Medieval England. 2nd ed. London, 198; об ослаблении гильдий: D. C. Coleman. The Economy of England, 1450–1750. Oxford, 1977. P. 73–75; о договорном абсолютизме: Steven C. A. Pincus. England’s Glorious Revolution: A Brief History with Documents. New York, 2007; о главенстве закона: Edward P. Thompson. Whigs and Hunters: The Origin of the Black Act. London, 1975.

330

Henri Pirenne. Economic and Social History of Medieval Europe. New York, 1937; Michael M. Postan. The Rise of the Money Economy // Economic History Review. 1944. № 14. P. 123–134.

331

Douglass C. Northand, Barry R. Weingast. Constitutions and Commitment: Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth Century England // Journal of Economic History. 1989. № 49. P. 803–832.

332

Max Weber. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. New York, 1930. P. 11.

333

Пока это утверждение верно, мы можем считать членов экспериментальной группы «как будто бы» выбранными произвольно.

334

Почти вся территория Германии, включая Пруссию, в тот или иной период подвергалась вторжению французов. Однако нас интересуют только те регионы, где французы пытались установить свою власть и провести реформы, а не просто ограничивались временной оккупацией.

335

В смежной работе (Daron Acemoglu, Davide Cantoni, Simon Johnson, and James A. Robinson. The Consequences of Radical Reform: The French Revolution // National Bureau of Economic Research Working Paper. No. 14831. Cambridge, MA, 2009) мы с помощью механизмов статистического анализа изучаем отношения между институциональными реформами, вызванными Великой французской революцией, и последующим экономическим ростом в разных странах и обнаруживаем, что результаты очень схожи с представленными здесь.

336

Daron Acemoglu, Simon Johnson, and James A. Robinson. Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution // Quarterly Journal of Economics. 2002. № 118. P. 1231–1294; Paul Bairoch. Cities and Economic Development: From the Dawn of History to the Present. Chicago, 1988. Ch. 1; Jan de Vries. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. New York, 1976. P. 164.

337

Например: Angus Maddison. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris, 2001.

338

При анализе мы используем данные за 1750, 1800 и 1850 годы, а также за период 1875–1910 гг. с пятилетними интервалами. Государства определены по границам, существовавшим после 1815 года, и включают в себя Пруссию, где мы различаем Рейнланд (который состоит из левобережья Рейна и Берга), Вестфалию и остальную территорию Пруссии (за исключением провинций Восточной и Западной Пруссии, которые лежали за границами Священной Германской империи до и Германского союза после), Ганновер, Саксонию, Баден, Баварию и Вюртемберг. О построении этих данных см. в приложениях к статье: Acemoglu et al. The Consequences of Radical Reform.

339

Говоря в эконометрических терминах, мы рассматриваем здесь закономерность приведенной формы между изучаемой переменной, то есть фактом французского вторжения, и заместителем параметра экономического развития — уровнем урбанизации. В статье (Acemoglu et al. The Consequences of Radical Reform) мы изучаем связь между этим инструментом и различными показателями реформ, а затем — между реформами и экономическим развитием.

340

Следует иметь в виду, что во многих территориях контрольной группы, таких как Баден, Бавария и, конечно же, Пруссия в эпоху Штейна и Гарденберга, проводились оборонительные реформы. Данный факт затрудняет обнаружение свидетельств того, что в регионах, подвергшихся аннексии, урбанизация в XIX веке шла с необычайно высокой скоростью.

341

William Doyle. The Ancien Régime. 2nd ed. New York, 2001; Emmanuel Le Roy Ladurie. The Ancien Régime: A History of France, 1610–1774. Oxford, 1996.

342

Alfred Cobban. The Social Interpretation of the French Revolution. New York, 1964; о значении феодальных повинностей: Peter Jones. The Peasantry in the French Revolution. New York, 1988; Gwynne Lewis. The Advent of Modern Capitalism in France: The Case of Pierre-François Tubeuf. New York, 1993; а также: Alan Forrest. The Revolution in Provincial Aquitaine, 1789–1799. Oxford, 1996. О роли феодальных повинностей в деле Великой французской революции: John Markoff. The Abolition of Feudalism: Peasants, Lords, and Legislators in the French Revolution. University Park, PA, 1996.

343

Daron Acemoglu, Simon Johnson, and James A. Robinson. Institutions as the Fundamental Cause of Long-Run Economic Growth // Handbook of Economic Growth / eds. Philippe Aghion and Steve Durlauf. Amsterdam, 2005. P. 385–472. О важности восходящей социальной мобильности в промышленных революциях Британии и Соединенных Штатов: François Crouzet. The First Industrialists: The Problem of Origins. New York, 1985; Kenneth L. Sokoloff and B. Zorina Khan. The Democratization of Invention during Early Industrialization: Evidence from the United States // Journal of Economic History. 1990. № 20. P. 363–378.

344

Sheilagh Ogilvie. Guilds, Efficiency, and Social Capital: Evidence from German Proto-industry // Economic History Review. 2004. № 57. P. 286–333. Если вас интересует новаторская точка зрения: Steven Epstein. Wage Labor & Guilds in Medieval Europe. Chapel Hill, NC, 1991; Charles R. Hickson and Earl A. Thompson. A New Theory of Guilds and European Economic Development // Explorations in Economic History. 1991. № 28. P. 127–168.

345

Joel Mokyr. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York, 1990. P. 256–260.

346

Herbert A. L. Fisher. Studies in Napoleonic Statesmanship: Germany. Oxford, 1903. P. 19.

347

Jerome Blum. The Rise of Serfdom in Eastern Europe // American Historical Review. 1957. № 62. P. 807–836.

348

Timothy C. W. Blanning. The French Revolution in Germany: Occupation and Resistance in the Rhineland, 1792–1802. New York, 1983. P. 20–21.

349

Friedrich Lenger. Economy and Society // The Shorter Oxford History of Germany: Germany, 1800–1870 / ed. Jonathan Sperber. New York, 2004. P. 92. См. также обсуждение: Theodore S. Hamerow. Restoration, Revolution, Reaction: Economics and Politics in Germany, 1815–1871. Princeton, NJ, 1958. Ch. 3.

350

Там же. P. 96.

351

Herbert Kisch. From Domestic Manufacture to Industrial Revolution: The Case of the Rhineland Textile Districts. New York, 1989.

352

Совокупность исторических свидетельств позволяет утверждать, что по сельскохозяйственной производительности Германия в тот период сильно отставала от Нидерландов и Британии. См.: Robert C. Allen. Economic Structure and Agricultural Productivity in Europe // European Review of Economic History 2000. № 4. P. 1–25. Свидетельства о росте и ожидаемой продолжительности жизни предполагают, что Германия была значительно беднее этих стран; см.: Richard H. Steckel. Health and Nutrition in the Pre-industrial Era: Insights from a Millennium of Average Heights in Northern Europe // Living Standards in the Past / eds. Robert C. Allen, Tommy Bengtsson, and Martin Dribe. Oxford, 2005. P. 227–254.

353

Часть более масштабного Базельского мирного договора 1795 года между Пруссией, Испанией и Гессен-Касселем.

354

Alexander Grab. Napoleon and the Transformation of Europe. New York, 2003. P. 89–90.

355

Michael Rowe. Napoleon and State Formation in Central Europe // Napoleon and Europe / ed. Philip Dwyer. London, 2001. P. 210; Brendan Simms. Political and Diplomatic Movements, 1800–1830: Napoleon, National Uprising, Restoration // The Shorter Oxford History of Germany / ed. Sperber. P. 31.

356

Enno E. Kraehe. Metternich’s German Policy. Princeton, NJ, 1963.

357

James J. Sheehan. German History, 1770–1866. Oxford, 1989. P. 397.

358

Там же. P. 402.

359

Alan J. P. Taylor. The Course of German History: A Survey of the Development of German History since 1815. London, 1961. P. 42–43.

360

После поражения в Йене в 1806 году Пруссия — под предводительством сначала барона фон Штейна, а затем князя Гарденберга — провела ряд социальных и военных реформ. Самые важные касались отмены многих феодальных институтов в сельской местности, а также упразднения гильдий и установления свободной торговли. Другие государства, не находившиеся под прямым контролем Франции — такие как Баден и Вюртемберг в южной Германии, — также провели оборонительные реформы.

361

Fisher. Napoleonic Statesmanship. P. 380–381.

362

Единственной оговоркой является то, что наполеоновский Гражданский кодекс остался в силе в Рейнланде, но в остальной части переданных Пруссии французско-германских земель был заменен прусским Правовым кодексом.

363

Хотя англоязычная литература по теме реформ в Германии весьма скудна, полезные сведения можно найти в следующих работах: Owen O’Connolly. Napoleon’s Satellite Kingdoms. New York, 1965; J. Stuart Woolf. Napoleon’s Integration of Europe. New York, 1991; а также: Grab. Napoleon.

364

Franz Schnabel. Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert. Freiburg im Breisgau, 1965. Vol. 6. P. 51.

365

Werner Schubert. Französisches Recht in Deutschland zu Beginn des 19. Jahrhunderts. Cologne, 1977; Das französische Recht in Deutschland zu Beginn der Restaurationszeit (1814–1820) // Zeitschriftder Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte, Germanistische Abteilung. 1977. № 107. P. 129–184.

366

Richard Schröder. Lehrbuch der deutschen Rechtsgeschichte. 5th ed. Leipzig, 1907. P. 901.

367

Власть феодалов над их крепостными.

368

Schröder. Rechtsgeschichte. P. 937.

369

Schubert. Französisches Recht zu Beginn des 19. Jahrhunderts. P. 97–98.

370

Краткое изложение см.: Helmut Coing. Handbuch der Quellen und Literatur der neueren europäischen Privatrechtsgeschichte. Vol. 3. Munich, 1973. P. 3.

371

Dirk Georges. 1810/11–1993: Handwerk und Interessenpolitik. Frankfurt am Main, 1993. P. 345.

372

Подробное описание движения в сторону Gewerbefreiheit см.: H. A. Mascher. Das deutsche Gewerbewesen von der frühesten Zeit bis auf die Gegenwart. Potsdam, 1866; Gustav Schmoller. Zur Geschichte der deutschen Kleingewerbe. Halle, 1870; Karl Friedrich Wernet. Forschungsberichte aus dem Handwerk. Vol. 10: «Handwerksgeschichtliche Perspektiven». Münster, 1963.

373

Подробное описание см.: Mascher. Gewerbewesen. P. 497.

374

Там же.

375

Friedrich Lütge. Die mitteldeutsche Grundherrschaftund ihre Auflösung. 2nd ed. Stuttgart, 1957; Geschichte der deutschen Agrarverfassung vom frühen Mittelalter bis zum 19. Jahrhundert. Stuttgart, 1963; Christoph Dipper. Die Bauernbefreiung in Deutschland. Stuttgart, 1980.

376

Deutsch-jüdische Geschichte in der Neuzeit / ed. Michael A. Meye. Vol. 2. Munich, 1996. P. 28.

377

Jacob Toury. Soziale und politische Geschichte der Juden in Deutschland, 1847–1871: Zwischen Revolution, Reaktion und Emanzipation. Düsseldorf, 1977. P. 281.

378

Ludwig von Rönne, Heinrich Simon. Die früheren und gegenwärtigen Verhältnisse der Juden in den saemmtlichen Landestheilen des Preußischen Staates. Breslau, 1843; Toury. Geschichte der Juden; Meyer. Deutschjüdische Geschichte.

379

Средние значения в конце каждого раздела таблицы (захваченные, вошедшие в состав Пруссии / захваченные, не вошедшие в состав Пруссии / незахваченные) представляют собой средневзвешенные значения индикаторов реформ, где роль веса для каждой территориальной единицы играет число расположенных в ней городов (см.: Paul Bairoch, Jean Batou, Pierre Chèvre. La population des villes européennes. [Geneva, 1988]).

380

Grab. Napoleon. P. 20.

381

Там же. P. 23.

382

Georges Lefebvre. The Coming of the French Revolution. New York, 1847; Albert Soboul. Understanding the French Revolution. London, 1988; Cobban. The Social Interpretation of the French Revolution; George V. Taylor. Noncapitalist Wealth and the Origins of the French Revolution // American Historical Review. 1967. № 72. P. 469–496; François Furet. Interpreting the French Revolution. New York, 1981.

383

Сравнительные данные по сельскохозяйственной производительности представлены: Allen. Economic Structure; по реальной заработной плате: Robert C. Allen. The Great Divergence in European Wages and Prices from the Middle Ages to the First World War // Explorations in Economic History. 2001. № 38. P. 411–447. Jean-Laurent Rosenthal. The Fruits of Revolution: Property, Litigation and French Agriculture, 1700–1860. New York, 1992; по убеждению Хоффмана (Philip Hoffman. France: Early Modern Period // The Oxford Encyclopedia of Economic History / ed. Joel Mokyr. New York, 2003), современная экономическая история полагает, что институты старого порядка во Франции действительно были в определенной степени ответственны за ее относительно низкий уровень развития.

384

Rondo E. Cameron. France and the Economic Development of Europe, 1800–1914: Conquests of Peace and Seeds of War. Princeton, NJ, 1961.

385

David S. Landes. The Unbound Prometheus. New York, 1969. P. 142–147.

386

Timothy C. W. Blanning. The French Revolution and Modernization in Germany // Central European History. 1989. № 22. P. 109–129; Hamerow. Restoration, Revolution, Reaction. P. 22, 44–45.

387

Kisch. Domestic Manufacture. P. 212.

388

Jeffry Diefendorf. Businessmen and Politics in the Rhineland, 1789–1834. Princeton, NJ, 1980. P. 115.

389

Blanning. The French Revolution in Germany.

390

Анализ, который мы излагаем здесь, является простой демонстрацией главных выводов нашей статьи (Acemoglu et al. The Consequences of Radical Reform), в которой представлен полный статистический анализ влияния французских реформ на уровень урбанизации в Германии.

391

Даже если рисунки 7.1 и 7.2 позволяют предположить, что уровень урбанизации в любой из двух экспериментальных групп начал расти быстрее до 1800 года, из чего можно было бы сделать заключение, что ситуация в этих регионах начала развиваться иначе еще до французского вторжения, в своей статье (Acemoglu et al. The Consequences of Radical Reform) мы демонстрируем, что эти различия не являются статистически значимыми и что ни межнациональные, ни внутригерманские данные не содержат никаких свидетельств того, что эти регионы имели иную траекторию экономического развития до начала эпохи Великой французской революции.

392

Книги и статьи, упомянутые в пункте 3 примечаний пролога, могут оказаться полезными при дальнейшем обсуждении проблем, о которых говорится в этом послесловии.

393

David Landes. The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge, 1969; Douglass North and Robert Thomas. The Rise of the Western World: A New Economic History. New York, 1973; E. L. Jones. The European Miracle: Environments, Economies, and Geopolitics in the History of Europe and Asia. 2nd ed. Cambridge, 1987; Graeme Lang. State Systems and the Origins of Modern Science: A Comparison of Europe and China // East-West Dialog. 1997. № 2. P. 16–30; Kenneth Pomeranz. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton, NJ, 2000; Angus Maddison. The World Economy: A Millenial Perspective. Paris, 2001; Jack Goldstone. Efflorescences and Economic Growth and World History: Rethinking the ‘Rise of the West’ and the Industrial Revolution // Journal of World History. 2002. № 13. P. 329–389; Joel Mokyr. The Enlightened Economy: An Economic History of Britain, 1700–1850. New Haven, CT, 2007; Jan Luiten van Zanden. Die mittelalterlichen Ursprünge des ‘europäischen Wunders’ // Die Ursprünge der Modernen Welt / eds. James Robinson, Klaus Wiegandt. Frankfurt am Main, 2008. P. 475–515; Michael Mitterauer. Mittelalterliche Wurzeln des europäischen Entwicklung-svorsprungs // Die Ursprünge der Modernen Welt / eds. James Robinson, Klaus Wiegandt. Frankfurt am Main, 2008. P. 516–538.

394

G. Nolte et al. Robustly Estimating the Flow Direction of Information in Complex Physical Systems // Physical Review Letters. 2008. № 100. P. 234101-1–234101-4.

395

Jared Diamond. Soft Sciences Are Often Harder than Hard Sciences. // Discover. 1987. № 8. P. 34–39.

396

Часть аргументов взята из главы авторства Джареда Даймонда «Die Naturwissenschaft, die Geschichte und Rotbrustige Saft säuger» в: Die Ursprünge der Modernen Welt / eds. Robinson, Wiegandt. P. 45–70.

397

Robert May and Angela McLean. Theoretical Ecology. 3rd ed. Oxford, 2007.

Content

Джаред Даймонд, Джеймс Робинсон
Естественные эксперименты истории
Сборник

Пролог

1. Контролируемое сравнение и полинезийская культурная эволюция

2. Расцветающий фронтир: бум и крах в истории поселенческих сообществ XIX века

3. Политика, банки и экономическое развитие: о чем говорят особенности финансовых систем Нового Света

4. Внутриостровные и межостровные сравнения

5. Оковы прошлого: истоки и последствия африканской работорговли

6. Землепользование колониального периода, электоральная конкуренция и общественные блага в Индии

7. От «старого порядка» к капитализму: распространение Великой французской революции как естественный эксперимент

Эпилог. Использование методов сравнительного анализа в изучении всемирной истории

Авторы

Примечания