Курков Пётр Петрович

Гуцало Евгений Филиппович

Кириченко Петр Васильевич

Аверьянов Александр Иванович

Холмирзаев Шукур

Корнилова Элеонора

Сафонов Эрнст Иванович

Агафонов Игорь С.

Алексеев Эдуард Иванович

Поляков Юрий

Рахимов Сайф

Посошков Bиктор

Чилингарян Cергей

Михеенков Cергей

Карамазов Bиктор

Заридзе Элисо

Категория жизни: Рассказы и повести советских писателей о молодежи нашего времени

Элеонора Корнилова

Элеонора Корнилова, закончив техникум, работала дорожным мастером и на строительстве мостов, затем на заводе.

Сейчас — после ученья во ВГИКе — оператор Свердловской областной студии телевидения.

Как очеркист и прозаик выступала на страницах местных газет, в журналах «Уральский следопыт» и «Урал».

День безделья

(Повесть)

Дождь падал с крыши сарая измятыми, перекрученными лентами. Ветром их относило в сторону, они изгибались в пролившемся из-за туч свете луны, уходили в темноту. Свет был тосклив своей случайностью, и, пугая мощью, стояла все окружившая тьма.

Женщина знала: пора решиться. Каждой ночью планка поднимается выше, и настолько же укорачивается расстояние для разбега. В духоте сарая, пропахшей сырыми, загнившими досками и потом, тревожно всхрапывали и метались сантехники. Кто-то ногой или рукой задевал газовые ключи, один из них скатывался на заготовки, гремел, гудели трубы, и тогда три головы на секунду приподымались, как от звонка будильника, и снова валились наземь.

Женщина знала: пора…

Никто не мог увидеть ее, и все-таки она запахнулась в старый, короткий, без пуговиц, плащ.

Не оглядываясь назад, она сошла с мокрого порожка. Босая, ступила под струи, шагнула в высокие и колючие заросли зрелой конопли.

Каждая капля, разбиваясь о плащ, вздымалась облаком мелких брызг. Маленькая женская фигура плыла по заброшенному саду водяным пузырем. Стебель крапивы, попав в ноги, полоснул понизу листьями, обжигающим, мстительным семенем.

Женщина добралась до крепкого, без щелей, забора, отдышалась.

Пора решиться.

Страх примораживал руки, не давал разогнуться пальцам, вцепившимся в плащ.

Она вскрикнула и сбросила его.

Нагота вспыхнула в лунном свете, и так же ярко и внезапно загорелись окна большой дачи, возникшей неподалеку из сгустившегося мрака. Зашипев, как раскаленная проволока, в тумане дождя протянулась горящая болотными огнями, призрачная, дымная полоса планки.

Оттолкнувшись исколотыми пятками, женщина рванулась, побежала, ловя расширенными зрачками бритвенный блеск. Он мелькнул перед самой грудью, сверкнул, опалил, чуть не впился лезвием в кожу. Ноги спружинили, непомерно раздвинулись и понесли женское тело по воздуху. Сад охнул, застонал до самых корней, ухватился ветвями за крышу сарая, как за голову, и провалился сквозь землю. Ощущение полета стало падением.

Она опускалась вниз, летела лбом в твердую, облитую бетоном землю и должна была разбиться, как капля дождя, но ее приняли, подхватили жесткие ледяные руки.

Женщина не могла сомкнуть ноги, разведенные и застывшие в судороге прыжка, на которые влезали, словно полые змеи, холодные и тонкие чулки.

Следом, выбивая дробь нетерпения, наделись туфли и дважды щелкнули застежками.

Вылетев из темноты, как кем-то брошенное, к телу прилипло белье.

В уложенные волосы воткнулась блеснувшая камнем заколка.

Женщину понесли вниз головой, мимо ее дачи, она жадно заглянула в окна и увидела: в одном — горящий на потолке камин, перевернутую качалку красного дерева, дымящуюся чашку, на дне которой стоял вверх позолоченными ножками кофейный столик; в другом — никелированные чудеса санузла, парящую в высоте опрокинутую ванну, где голубела, заточенная в овал, не то морская волна, не то часть безмятежного небесного простора.

Женщина рванулась, чтобы сойти, но ее несли дальше, и она догадалась, что должна подтвердить свой прыжок чем-то еще, и, как женщина, предположила — а чем же еще, кроме?

Бесшумно растворились двери капитального гаража. Черное, как рукоять ножа, выдвинулось туловище «фольксвагена», ткнулось в ее руки полукружьем рога укрощенного быка. Она опустила ладони на руль, рывок придавил ее к сиденью. Выезжая на поворот, она ощутила, что покорность ее машины — кажущаяся, что руль сорван.

Перед нею загорелась отполированная мертвенным светом дорога, и женщина увидела.

На сияющее лунное шоссе, где мчится ослепленный сам собою «фольксваген», выбегает, прижимая к груди белую рыбину, маленькая кудрявая девочка.

Ее глаза, широко распахнутые, зеленоватые, смотрят на летящий к ней под гору автомобиль с надеждой, радостью и ожиданием. Зверь, бушевавший в «фольксвагене», взревел, прыгнул на ребенка, в клочья разорвал нежную завесу чистого взгляда.

И вся ночь обагрилась душистой, сладкой детской кровью.

Я раскрываю глаза. Сон еще длится: живая девочка, в грязном платье, с сырыми, бескровными пятнами на нем, шмыгнула за портьеру.

Полуявь несет облегчение, освежает взмокший лоб. Портьера шевелится от сквозняка, повизгивают крючки карниза.

Что это было? Дождь, чья-то роскошная дача. Темнота. Сон убегает от меня в беспамятство, бодрствование гасит страх и вместе с ним ночные видения. Ловлю последнее: чужой автомобиль, который был будто бы мой, сбил ребенка, девочку. Что это значит?

Сон матери-одиночки — вот что это. Сон, рожденный единоличной, полной, самодержавной ответственностью. Как не быть ему кошмаром?

Утро. После ночного ливня будто застиранная душная кисея наброшена на город, и кто-то далеко у горизонта дергает и безуспешно пытается стянуть ее за край. Солнце разопревшей луковицей лежит в небе. Варится в собственном соку.

Иду в контору. Странно — всего одна заявка на ремонт. По пути вижу: за оградой детского садика, в зарослях акаций у гаражей просматривается знакомая тележка с баллонами. Подхожу ближе — шипит сварка. Не иначе как делается халтурка. Эх, преждевременные радости: не беру, не берем, не халтурим, не пьем.

Только что, полчаса назад, на отметке в участке, решили, что займутся профилактикой бойлера.

Внезапно выныриваю из кустов и останавливаюсь. Капли с листвы скользят за ворот. Неприятно.

Увалень Морозов первым заметил меня. Хорошо стал держаться — как лежал на травке, так и лежит, не шелохнется. Нечто безнадежное появилось в его вольной, разинской позе, будто раньше лежал по желанию, а теперь — по приказу, но лежит. Маркус (про себя зову его Панургом, а почему — потом) отреагировал явственнее: сразу отпустил крыло, которое придерживал, захлопал по ржавой спецовке:

— Что интересно… Где спички?

Один Фарид Мухаметдинов ничем не нарушил мизансцену. В темных очках. Заваривает крыло. Весь мир для него сейчас в одной светящейся полоске шва и в подсчете. Точно ли даст хозяин, сколько обещал, и как выйдет «на брата»? Возможно, Фарид думает о том, что купит. Вина — в складчину с ребятами. Пива — домой. Жевательной резинки. Пачку или две?

Остальное в заначку, под бачок в туалете. Там спичечный коробок приделан на пластилине. Всего, с ног до головы, обыщет и обругает теща хмельного Фарида, а денег не найдет!

Главное, как откроют, сразу зайти в туалет. Смуглая его рука решительно пресекает змеиное шипение газа. Фукнула, потухнув, горелка.

Мухаметдинов снимает очки, прижмуривается, глядя на меня.

— Гы! — рот сам собой заулыбался. Молодой еще Фарид. Прежде всего улавливает юмор ситуации.

Картина изымания прибыли, даже нетрудовой, всегда драматична. А тут и вовсе. Катили-пыжились 120-килограммовую телегу. Прятались, сторожили, настраивались. Перед этим легконого бегали по квартирам в разведку: дома ли те, кто звал?

Были, были труды. Нетрудовой деятельностью это не назовешь.

Владелец машины, сияя женской поясницей, исследовал качество швов. Подняв густые брови, расстегивает кошелек. Вот тут вступаю в завоеванные права. Вид мой не вселяет никаких надежд, одни подозрения.

Джинсы, японская рубашка, «дипломат». (Внутри он переоборудован. Там инструменты для мелкого ремонта.)

Похожие на меня садятся ночью в такси, покупают, если она есть, у шофера бутылку водки, а потом предъявляют сильнодействующее удостоверение.

Везде творчество, поиск.

Хозяин «Жигуленка» в растерянности достает и достает трешки, а чего испугался — сам не знает. На этом эффекте и держится вся процедура. Останавливаю.

— На сколько договор?

Лепечет. Сумма, однако, двухзначная.

— Чтоб больше этого не было. Давайте сюда.

Поднес покорно. Мертво молчащие сантехники тоже пугают его. Отсчитываю. Кладу в бумажник. Ухожу в кусты.

Во всех смыслах незаконная сделка. Но хоть бы один пожаловался.

За спиной — визгом кочевника — прорвавшийся хохот Мухаметдинова. На повороте оглядываюсь. Работодатель наклонился к Морозову, выясняет. Морозов смотрит вдаль, энергично кусает былинку, сплевывает.

Маркус наматывает шланг. Медленно-медленно.

Фарид катается по траве.

Да как же не халтурить, когда вот они — руки. Вот сварка. Вон — человек, который просит. Все халтурят! А что в рабочее время, так ведь нет ее, работы. Все равно простой.

Так или приблизительно так думают сейчас ребята. И лукавят. Потому что профилактика бойлера — тоже работа. Правда, неспешная. Правда, ее можно оттянуть до зимы. Как-то так уж повелось, что несрочная, «негорящая» работа — вроде и не работа. Ответствен только аврал.

Ну и выпили бы на халтурные деньги и «кровные» прихватили бы. Кто-то завтра, может, не вышел бы на работу.

— Что это за гетры на тебе, Марго? — спросил бывший мой муж.

Как хорошо он делает изумление из того, что его совсем не изумляет.

Пересеклись наши дороги. Я иду в конторку, он — на службу. Воскресил ситуацию приема молодого Есенина в литературном салоне — повторил вопрос, заданный тогда Гиппиус. («Валенки», — ответил Есенин.)

— Гетры как гетры, — говорю я. Гетры, правда, неновые. И невеликодушный Гиппиус-муж тотчас заметил это. По той же причине — выразить свое «фэ». Светский стиль. Цветы эмиграции.

Что делать женщине, когда с ней говорят по-бабьи?

Держусь мужчиной. Молодым Есениным.

— Гетры как гетры.

— Все ходишь в народ? Маленькие пользы, малые дела?

— Работаю.

— Тебе просто нравится быть парвеню. Шокировать всех знакомых и незнакомых — предел твоих мечтаний. Вообще твоя специальность — эпатаж.

Эту песню не задушишь, не убьешь. Поворачиваю тему.

— А как у тебя в мозговом центре?

Он занимается наукой. Ученый. Кандидат. Когда-то я помогала обрабатывать его «болванку» — редактировала диссертацию. Войдя в материал, в архивные выписки, поняв манеру подбирать их в нужном толковании, испытала такое… Его кандидатская — один из поводов к разводу. В ней он раскрылся до сердцевины.

На нем серая шляпа. Дождь был ночью, но Измайлов предусмотрителен. Шведский зонт-трость. Я тоже рассматриваю его вещи. Это интереснее того, о чем он говорит.

А говорит он о том, что у них прошла переаттестация. Потрясли научные кадры.

— Ну, слава богу, дело прошло формально. Кто на какой ставке сидел, на той и остался. Нервотрепка только.

— Жаль, — говорю я, — жаль, что формально. Будь моя воля, я бы с кандидатских и докторских пенсионов половину разогнала.

— Бодливой корове… — отвечает Измайлов и машет рукой, что, мол, с тобой спорить, не понимаешь.

И обижают его сильно. Притесняют. Происки, зависть. Не повезло с шефом, доктором наук Богомазовым. Одиозная фигура, везде лезет напролом, все его не любят. Лично у него, бывшего моего, отношения в университете нормальные, но, как только он соберется взобраться на ступень выше, все вспоминают, кто его двигает, и, конечно, палки в колеса. Не ему вредят, а Богомазову. Но разве от этого легче?

Он забывает, что говорит со мной, и спесь его улетучивается. Обыкновенное чиновничье лицо с седым оттенком кожи от жизни в помещении. Лицо-дырокол.

Новый серый плащ, сшитый на заказ, со знаменательным покроем воротника и плеч. Неповоротливая, ответственная головогрудь. По памяти никогда не могу воспроизвести эти очертания. Только когда вижу на ком-нибудь, сразу узнаю и понимаю, что человек с таким воротником не просто человек, а где-то, в каком-то штате, заметная единица.

Административный стиль, благой и надежный.

— Как ты мне все-таки нагадила этим разводом.

Пропускаю мимо ушей «нагадила».

— А что еще?

— Было место завкафедрой. Обком не утвердил мою кандидатуру.

— Думаешь, поэтому? А как же наука?

— Наукой я мог бы заниматься и там. Наплевала в колодец, дурочка. Сашка мог бы лечиться в хорошем стационаре. И сама ездила бы на юга по путевкам.

Саша — мой и его сын.

— Мы с Сашей лучше будем здоровыми. Без спецбольниц.

Измайлов смотрит на меня. Как он смотрит. Сейчас скажет о долге матери. Когда с ним не согласны, он напирает на долги.

Говорит.

Говорит.

Тень от шляпы иногда попадает на нижнюю часть его лица, и кажется, что он беззубый.

— Все между нами пересказано. Зачем еще раз колыхать воздух?

— У тебя и выражения уже сантехнические. Скоро матом крыть будешь, как мужик. Бытие определит.

— Что ты знаешь о моей работе? — Это обоюдно-ходовая фраза меж нами, всегда уязвляющая.

— И вообще, если убрать мат из речи сантехника, останется обиходная речь интеллигента. У всех у нас, дорогой, одна десятилетка. Дальше только должности.

— Тебе, конечно, виднее, — он смотрит на часы. Уел.

После этого актерского маневра он создаст видимость, что не он меня остановил, а я его задерживаю. Дудки, знаю. Не дам выдержать паузу.

Я успеваю отойти на несколько шагов, и, когда он поднимает глаза, меня уже нет перед ним. Оборачиваюсь, киваю на ходу:

— Привет!

Он стоит как тогда, в зале народного суда. Измайлов меня ненавидит. Когда знаешь за что, это придает силы, это приятно. Ненависть — искреннее всякой любви.

А занятный тогда вышел процесс. Суд, как обычно в разбирательстве дел о разводах, тер правду грубого помола. И главное — вездесущая пыль, цемент союза, как всегда, просыпалась сквозь все решета. Самые крепкие, нерушимые разводы получаются там, где обнаруживается наличие всего необходимого, всех этих краеугольностей, на каких держится осточертевший двум семейный свод. Конечно, было бы безумием раскрыть действительную причину. Не хочу-де жить с Измайловым, потому что он демагог.

Поняли бы меня два народных заседателя — пожилые женщины — по обеим сторонам от судьи? Пьяница, тунеядец — это ясно. Но демагог?

Ведь принято думать, что демагоги вредят, тормозят, зажимают, искажают, втирают очки, наносят урон, но все это — в сфере общественных процессов.

Предполагается, что, приходя домой, они расковываются и становятся обыкновенными, годными муженьками. Что есть за одним столом и спать в одной постели с демагогом вполне допустимо. Что демагог может вредить всей стране в целом, но никак не встанет поперек горла собственной жене.

Не помню всего, что мы оба тогда насочиняли, чтобы отделаться друг от друга. Чета Измайловых так яростно бичевала пороки своего брака, что суд принял нас за глубоко раскаявшихся и все финальное время употребил на попытки примирения.

Настолько дорого было Измайлову его состояние неразоблаченного демагога, что, не моргнув, он объявил себя импотентом, однако желающим сохранить семью ради ребенка. Поставил меня в незавидное положение, крючкотвор. Заседательницы смотрели на меня с осуждением. Эка, мол, невидаль — импотент. И с такими у нас живут. Порядочные, конечно.

Я никогда не думала о том, за что Измайлов мог любить меня. Любить можно за что угодно и вовсе без поводов. Не нелюбовь всегда имеет причину.

Он не любил меня за то, за что вообще не любят ассенизаторов, мусорщиков, сантехников. Эти люди по роду своего занятия иногда приходят к мысли, что только по одной грязи и способу очищения от нее можно судить — ни много ни мало — о всей жизни.

Много грязи? Плохая жизнь. Меньше? Получше. Вот эту ассенизаторскую категоричность Измайлов не выносил во мне. Он пытался объяснить мне красоту произносимых слов, идей, рассуждений, а я, набычившись, глядела в итог, в результат. Измайлов не любил меня за сформулированное Лессингом нарушение эстетической нормы. За то, которое препятствовало бы наслаждению скульптурной группой «Лаокоон», вздумай ваятель изобразить реальную степень страдания отца и сыновей. Каждый демагог — созерцатель. Как каждый, Измайлов стоял горой за всевозможные приличия, условности, благовнешности. Борьба за их соблюдение — есть представление демагога о счастье.

Быть борцом — вполне удавалось Измайлову на службе. И совершенно не получалось дома. Со мной он был несчастлив.

О, как, должно быть, ему недоставало рядом скромной, верной ему и его принципам, любящей подруги. Той, у которой не видно трудов, но всегда уют, но тактичное понимание его усталости, но свежее белье, но вкусный обед. Как, наверное, он хотел видеть обращенное на него одухотворенным зеркалом мягкое, доброе женское лицо с неудручающим подобием улыбки, одинаково возможной и при боли, и при радости, лицо, освещенное тихим светом кротости и мудрости, терпеливое, наипрекраснейшее из лиц русских женщин, всепрощающее и всем лучшим наделяющее возлюбленного супруга. Лицо, разребячившись пред которым, Измайлов вспомнил бы о сотнях других, несчастливых женщин, избиваемых пьяными мужьями, о женщинах, не имеющих подарков к 8 Марта, вспомнил бы и сжалился до слезливого умиления собой — причиною счастья той, что смотрит на него так нежно и преданно. О, какие бы несметные силы черпал он для своей деятельности из брака с такой женщиной! Я советовала ему — вырезать жену из журнала «Работница».

Мимо окон конторки с грохотом проезжает тележка с ацетиленом и кислородом. Они не зайдут сюда. После экспроприаций ребята дуются. Мягко говоря.

Так и есть. Заскрежетала дверь мастерской. Я положила там на видное место заготовки для сгонов и рядом лерку — лобовой намек, чем им заняться. Заявок по участку нет. Но идет рабочее время.

Набиваю сальники в кран-буксы. Тонкая асбестовая подмотка, вертлявые штоки. Не так страшен черт…

Конечно, если б той девочке, какой я была десять лет назад, во сне приснилась ее теперешняя работа, она, наверное, неделю ходила бы под впечатлением ночного кошмара. Возможно, даже восемь лет назад. Когда я работала в маленькой газетке «Призыв».

В первое время глаза главного редактора Ивана Максимилиановича — за толстыми, четырехплюсовыми стеклами очков — казались мне мудрыми. Была в них некая отстраненность от суеты. Отчество тоже, без его ведома, располагало. В нем слышался голос свободомыслия, запах трав Коктебеля, шорох платья юной Цветаевой — бог весть что взбредет на ум выпускнице университета, смотрящей на поцарапанный письменный стол, из-за которого кто-то накануне ушел на пенсию.

Потом — спустя два года — я уже не различала глаз редактора. Сидел напротив меня в узкой комнатке, пропахшей лекарствами, пожилой человек, и в каждом глазу у него было по четыре плюса. Может, поэтому он пропускал только ту информацию, которая в основном несла положительное.

Сгорел, допустим, где-то цех деревянных изделий. Но зато давно уже кипит работа, и весь коллектив погорельцев ударно строит новое здание.

— Как это случилось? Кто виноват? Как будет наказан?

— Девочка, милая… Не надо в лоб, не надо… Ты журналистка, а не прокурор. Твое дело разобраться, вникнуть, донести…

Все главные редакторы в книгах и фильмах закидывают львиную гриву, протирают очки и отечески-добродушно наставляют молодых. Иван Максимилианович никогда не протирал очков, и гривы у него не было. Чем-то он все-таки походил на льва, но на льва лысого и беззубого. В природе львы до такого состояния не доживают. Он сидел, почти невидимый за горами бумаги, и оттуда, как из трубы, доносилось раздраженное:

— Хевочка, билаа… Недядя в лоб. Недядя…

Бедовал со мной Иван Максимилианович. Летать учил. Чтоб не бродила я по земле и не спотыкалась на каждом шагу о вопиющие — как оказывалось, только в мои уши — недостатки. Бреющему журналистскому полету учил меня главный редактор. Взгляду «вширь», «вдаль», «вглубь». Ужасные, медные слова.

Это занимательный способ — смотреть «вширь, вдаль, вглубь», — если учесть, что некое явление находится прямо перед глазами.

И до сих пор, если я слышу, что нужно «смотреть глубже, шире и дальше», то поворачиваюсь и ухожу. Боюсь ударить по самодовольной копилке с прорезью на темени для директив.

Я должна была научиться подниматься над суетой и с сорочьей высоты «видеть главное». То, что и с высоты уже не сливается с безмятежной линией горизонта.

— Видно, как горит цех? Даже сверху видно? Тогда пиши. И побольше об яростной стихии огня и энтузиазме. Виновных видела? Нет? Тогда и не пиши о них.

Утрирую, конечно.

У самого Ивана Максимилиановича была застолбленная два десятка лет тема, выручавшая его всякий раз, когда и ему уже начинало казаться, что материалы в газете что-то стали совсем пресными. Строительство очистных сооружений.

Если б дворовый пес, зорко охраняя дом, завидел вдруг чужого, ломающего забор, какие бы громы и молнии, какие неисчислимые оскорбления изрыгнуло бы его дрожащее от ярости горло! И как бы стушевался он, как поджал хвост, как завилял бы им виновато, узнав в подошедшем мародере какого-нибудь свояка хозяина.

Что-то подобное, сгущенное до образа, виделось мне в очередной «информашке» Ивана Максимилиановича об очистных сооружениях. С той, конечно, разницей, что главный редактор не позволял себе ни собачьей несдержанности, ни собачьей ошибки — лаять на знакомых.

Немного поворчав по адресам разных пайщиков-ведомств, без указывания фамилий (будто ведомства — это просто здания, где нет людей-руководителей), слегка куснув смежников (а это вообще звездно-загадочная «черная дыра» — смежники. Это все, кроме одного — говорящего в данный момент), Иван Максимилианович заканчивал свой «острый сигнал» нетленными мичуринскими изречениями о человеке и природе, возгласами «Скоро ли мы увидим…», «Пора подойти с полной ответственностью…» и т. п., которые в переложении на собаку звучали бы как примирительное повизгивание из конуры, сопровождаемое побрякиванием цепи. Все сводилось к тому, что чистить ух как надо, ох как пора. Но кто конкретно? Когда конкретно? Это было похоже на молитву атеиста. На обращение в совершенное «никуда».

А в качестве наглядного пособия — как должен писать настоящий журналист — Иван Максимилианович подсовывал мне материалы Елены Романовны Подобед, роковой женщины редакции.

У нее были бедра. Стоит ли об этом говорить! Бедра есть у всех, например, у мужчин. Но у Е. Р. Подобед были такие бедра, что при виде их в мужских взглядах появлялась какая-то ясность. Будто решал человек что-то, бился, мучился, страдал, а он — вот где, выход. Я сначала подумала, что она ходит в галифе. Оказалось, обыкновенные джинсы. И все-таки в них было что-то от галифе. Пронзительной, почти армейской ясностью были отмечены и журналистские труды Е. Р. Подобед.

Председатель колхоза т. Иванов берет под руководство захудалое хозяйство. Бригадир т. Петров уходит из передового возглавлять отстающий коллектив.

Какой фанфарный треск, какой фимиам курится на листочках, сплошь из петита! Просто бедрами ощутимо воинственное удовольствие Е. Подобед, освещающей временные трудности и непоколебимо уверенной в их преодолении!

Иван Максимилианович очень уважал Е. Подобед — свою ученицу. Плод, так сказать, своих трудов. И очень ее боялся. Не в привычном смысле этого слова, а как некую идею, им рожденную, его переросшую и дошедшую до абсурда. Впрочем, у него в мыслях не было этого слова — абсурд. Не было у него и уверенности в том, что Е. Подобед на голову выше его или других сотрудников. Его пугал КПД бывшей ученицы, ее бескомпромиссность и отсутствие сомнений. Боясь, он называл это для себя недостаточной интеллигентностью. А найдя название, немного успокоился. И даже почувствовал какую-то приятность, делая правки в ее разгромных корреспонденциях. Смягчая удары фраз по тому или иному «козлу отпущения» (предприятию, колхозу, мастерской, конкретному лицу), Иван Максимилианович вел себя в ситуации избиения как хлипкий дружок верзилы-хулигана, на долю которого остается только удовольствие показаться великодушным и пискнуть «лежачего не бьют».

Самое неприятное, что вначале я искренне пробовала постичь ее метод отражения действительности.

Выехали, то есть она выехала в район, прихватив с собой меня, молодую и неопытную.

Поймала на поле ответственное лицо из райкома. За ним и гналась. Ответственное лицо был не мужик — при галстуке. Но и не мужчина — мал ростом, суетлив и очень вежлив. Низенький мужчинка стоял в борозде, в расколе нечерноземной пашни и глядел на Е. Подобед как на знойный африканский овощ неподвластных нашему земледельцу размеров. Коротенький галстук бил его по лицу.

Какой разгоняй она устроила! Что он, ответственное лицо, срывает эксперимент областного масштаба! Что он недодал председателю тов. Иванову того-то и того-то, не проследил, не обеспечил, не создал условия новатору!

Не сразу, постепенно, я поняла, что и председатель тов. Иванов, и бригадир тов. Петров обречены взлететь на вершины трудового героизма и загреметь достижениями. Все, и газета тоже, помогут им. Вплоть до того, что вдвойне будут завалены удобрениями новые угодья тов. Иванова, а в бригаду тов. Петрова перебросят все необходимое оборудование с прежнего места работы.

Появятся новые передовые колхоз и бригада.

Выйдут в свет блестящие репортажи Е. Подобед с леденящей душу, медузо-горгоновской безапелляционностью взгляда. Появятся и новые отстающие — из бывших передовиков. А кого ими удивишь? Их много, разных отстающих. «Призыв» оперировал всегда новыми передовиками и старыми, всем известными «козлами отпущения».

И, освещая отдельное положительное как общий процесс, осуществлял выдачу желаемого за действительное.

Конечно, кроме Ивана Максимилиановича и Е. Подобед, в редакции работали и другие люди. Две попеременно уходящие в декрет молодые матери. Болезни детей, недосыпания, собственные недомогания, бюллетени и справки делали свое дело. Матери не могли стать работниками в полном смысле слова, потому что прежде всего были матерями. Такое случается не так уж и редко.

Три выпускника журфака бродили по зданию с выражением застылого тупого изумления. Я звала их про себя отавой, сельскохозяйственным термином, обозначающим то, что остается от зеленой поросли после первого укоса, находит силы расти и до увядания бывает подстриженным. Они не могли оправиться после срезания верхушек их первых корреспонденций, после шока разгоняев и распеканий.

Оплот редакции, четверо мужчин резвого возраста — до пятидесяти, очень хотели жить прежде всего. Понимаю, что это не вполне емкая характеристика, но именно она возникала в уме, когда, проходя мимо их комнаты или заходя в нее, я слышала всегда одно и то же:

— …Картер потек, где достать колеса, сделал теплицу, зверски много уходит бензина, шпалы идут отлично на дом в сад и недорого, завел эрделя, ходит как скаковая лошадь, кормлю печенкой, нашел мужика — золото, так выправит, отрихтует, замажет — никто не поймет, костюм купил полный дрек, а еще по знакомству, писал про этого завмага, спасибо, не зубодер, а то бы всю челюсть подвел, сменил стенку на кухне, жена ноет — не в цвет, надо кафель менять, девка растет шпана, два платья фирмовых отваял на гонорары, все мало, откуда такие запросы…

И все они писали что-то такое важное, которое должны были прочесть тысячи и что было неинтересно обсудить даже с коллегами.

Помню, был рейд по общежитиям. Вся наша редакция — за столом президиума в красном уголке. В зале рабочие. Кто-то в майках. Работа посменная. Мы спим — они работают. В каком виде комендант поднял, в таком и пришли. И мы — отглаженные. И почему в президиуме?

Пытаем мы их, значит, как хорошо они живут и чего им еще не хватает, куда досуг девать. Какой-то активный один за всех отвечает и докладывает, сколько у них разных секций, кружков, пар лыж. В зале молчание. Идет мероприятие. Отсидка. Один за другим встали газетчики. По делу, все зная, все понимая, влили дозу призывов. Активный нас поблагодарил, и все устремились к выходу. У нас галочка, у них птичка. А результат? Что дают эти братания на нейтральной, окультуренной полосе? Чьим присутствием окультуренной?

Наверное, только равнодушие может окрасить общение в такие вежливые тона.

Жить нужно вместе.

Мой уход в «отстающее звено» был встречен как нонсенс. А между тем я поступала как председатель Иванов и бригадир Петров. Но почему-то никакого ликования. Из-за редакторского стола — в грязь, в канализацию… Бр-р! Как ни благосклонен был к моему увольнению Иван Максимилианович, его заметно коробило.

Ну, не вышло газетчицы, маловато способностей. Но ведь есть немало смежных отраслей, где можно реализоваться. Как-то нехорошо, если не сказать подозрительно, что из газеты, из руководимой им газеты, люди уходят в сантехники.

— Это ведь парадокс, — говорил он, глядя мутными, непротертыми стеклами. — У тебя высшее образование. Зачем же ты училась, для чего? Государство затратило на тебя…

— Простите, перебью… Действительно, зачем я училась и для чего? Может, парадокс не в уходе моем, а в пребывании здесь?

— Ты всегда противопоставляла себя коллективу. Ты всегда игнорировала мнение товарищей, в том числе старших, знающих дело и отдавших ему всю жизнь.

При этих словах главный редактор скорбно поднимал очки вверх, к противоположной стене — на маленький портрет в желтом паспарту. Там было фото журналиста из нашей газеты, двадцать лет назад погибшего при аварии в командировке. Во мне, родившейся почти так же давно, этот преданный забвению снимок — когда на него внезапно указывал главный редактор — пробуждал чувство стеснения и неловкости, ту обыкновенную человеческую вину перед умершими, которую, вероятно, должен испытывать каждый. Было нехорошо. Достойный умер, а ты живешь. Непростительно молодой. И по какому праву — доказать не можешь. Было досадно. Потому что гибель журналиста и мое противопоставление коллективу не имели ровно никакой связи. Но в выпаде Ивана Максимилиановича связь будто бы была — прямая, как пика, — и будто пику эту держал и направлял на меня не кто иной, как сам ненадолго воскресший журналист, а Иван Максимилианович только служил переводчиком с загробного.

Сомневаться, опровергать, защищаться — неизбежно означало бы только одно: глумление над покойным, кощунственное отношение к тому, что свято.

Иван Максимилианович очень любил захватить врасплох и пригвоздить кого-нибудь славным именем. А что можно возразить, например, против того, что Надежда Константиновна Крупская никогда не надела бы такого короткого платья, а?

Или — что Чичерин ни за что не плюнул бы мимо урны? Все немеет перед пошлостью.

Если учесть, что именами главный редактор сыпал как шутейная пушка — пареной репой, то нетрудно догадаться, какое количество ответного молчания было записано им в свой актив как победа, как признание его правоты.

Что я могла? Над головой главного редактора висел другой портрет — Владимира Ильича, а за спиной, в шкафу, темнело Полное собрание сочинений. И все это было нацелено как бы против меня. Не хотелось услышать еще одно имя, сказанное всуе.

— Не знаю, — ответила я. — Но призывать больше уже не могу. Надоело.

Слова, слова… Подобно мухам, они способны облепить и засидеть все. Чтить прошлое? Да. Но без дел и примеров в настоящем былая героика рассыпается прахом. Начинаются цитатные чревовещания. Вызывание духов великих. Спиритические сеансы для болванов. Мне хотелось дела. Я не знала, где оно. Я знала — здесь его нет.

Так и ушла я из своей газеты «Призыв», сопровождаемая тайным и явным «Бр-р!». Из светлого здания, от стопок белоснежной бумаги, от чистого и возвышающего занятия — влиять на умы людей — я уходила в грязь, в безмолвие и безгласие. Я читала это в глазах бывших сотрудников. Кое-кто из них просто не понимал меня, кто-то втайне сожалел, что у меня не хватило терпения дождаться перемен.

Е. Подобед притворилась, что массирует зону аккупунктуры возле уха, когда я внезапно оглянулась, уходя. «Ненормальная!» — показывала она остальным. Увы, она редко пользовалась этим древним жестом, обозначающим дурака. Медики утверждают, что ухо эмбриогенетически связано со многими органами, и поэтому, раздражая это место, человек лечит самого себя.

Иван Максимилианович устало помотал головой, будто какая-то мысль, как муха, кружила возле него, но, естественно, не могла залететь.

А должно ли было мое решение коробить и шокировать главного редактора?

Что же он… неужто всерьез думал, что жизнь так и будет вращать колесами по наезженному пути и никто не заметит, что начался юз? Что будут приходить в газету молодые, а Иван Максимилианович, застращав их заслугами и подвигами его поколения, подомнет именами, убедит, что молодость — порок, иждивенчество, сиденье на шее отцов-матерей, и оттого молодые не заслуживают ни места в жизни, ни уважения, удел их — послушание, полное подчинение авторитетам и ученье уму-разуму. Неужели он впрямь предполагал, что никто никогда не заартачится, не пойдет напролом, не крикнет «слазь, идет наше время», не наделает шуму и шишек себе на лоб? Или, как это сделала я, не уйдет, скандально хлопнув дверью?

Почему он, редактор газеты, был так убежден в безгласии и повиновении?

Наверное, потому, что подобный образ мышления был общеутвержденным.

Старость — это награда. Но Иван Максимилианович не видел в этом изречении того смысла, который заложил автор. Старость — как отдых от трудов, патриаршее удовлетворение от того, что род продолжается, крепнет и развивается, что к кормилу встали потомки, молодые, сильные, им — дедом и прадедом — порожденные и воспитанные, за что долгая ему честь и хвала. Нет, главный редактор имел о наградах прямое понятие, и оно шло враскол с другим — старость. Чтобы иметь почет, награды и уважение, Ивану Максимилиановичу нужно было во что бы то ни стало не стареть. А поскольку старение неотвратимо, главный редактор просто не признавал его за собой, тянул и продлевал время своего участия в делах, которые были ему не по плечу, и не допускал к ним молодежь, убивая этим сразу двух зайцев.

Доказывал свою незаменимость и полную инфантильность молодых.

Отчего я ограничилась словом «надоело»?

Из газеты я увольнялась. Меня считали ненормальной. Самое, казалось бы, время выложить все — в настроении самоубийцы, в том исключительном положении, когда можно все сказать и даже написать что угодно — прощальное.

Как мне был понятен тогда жест протеста в виде харакири. А вот взять и молча вывалить на ответственный стол свои кишки, потому что все разговоры бесполезны. Потому что все в жизни оскорбленного — причина его смерти. Но я решила жить. Что менялось в моей жизни, кроме специальности? Сама я оставалась прежней. Мне не был страшен крах взглядов и представлений, связанный с переменами. А вот чужого краха всегда стоит подождать.

В полной горячего тумана кухне (в бачке на газу отбеливались простыни) я ожесточенно мыла и скребла посуду. В те дни предметы личного хозяйства достигли наивозможной чистоты. И с доступной кухне откровенностью произносила обличительные речи.

В черный затылок сковороды — шмяк! — ком чистящей пасты, он же вопрос редактору.

— Почему завернули мой материал о Варламовском свинооткормочном комплексе? Пять лет вся область ждала, когда же прилавки проломятся от «своей» свинины, и вдруг — пшик! Глухота! Молчание! Все псу под хвост! Все испарилось — и капвложения, и репортажи о ходе строительства, и обещания, и соблазнительные прикидочные килограммы на душу населения, читая о которых народ щелкал зубами. Пропал и сам комплекс. Куда?.. И я, и вся область знали ответ на этот вопрос. Никто не спрашивал, и, естественно, никто не отвечал. Словно комплекс, как предатель-диссидент, удрал за границу. Со всеми народными тыщами. И лучше — молчать.

— А ну-ка скажите, — садистски втирая едучую смесь в лицо глубокого блюда, — где моя заметка о чуде исчезновения рояля из театра?

Я потянула тогда «веревочку», и на ее конце, за великаном музинвентаря, за несколькими тюками бархата, также загадочно пропавшими, показались десятки кубометров пиломатериалов, из которых зав. постановочной частью театра возвел не декорацию, а вполне реальный, всамделишный дом-крепыш о шести комнатах.

Не исчезнувшие ценности, а нашедшийся дом почему-то напугал Ивана Максимилиановича. Он позвонил куда-то и изменился в лице еще сильнее. Узнал, что в этом доме неделю отдыхал кто-то такой, что и вымолвить страшно. Через три дня стало известно, что дом этот вовсе не дом, а творческая дача всех артистов, построенная в согласии со всеми законами.

По окончании «следствия», произведенного газетой «Призыв», Иван Максимилианович еще целый день безжизненно улыбался, как вдова на свадьбе дочки-перестарка.

Рояль, оказалось, на даче. В полном здравии. О бархате, как о мелочи, редактор промолчал, разрешив моему воображению обвивать этим материалом фасады театральной дачи и выстилать им полы в ней, так как было очевидно, что и бархат — там же.

Пых-х — обдавало меня нестерпимым жаром кипевшего белья. Раскаленная крышка-щит жгла ладонь. Защищаясь ею от пара, я вонзала деревянное копье в булькающие, попутанные друг с другом тряпичные комья, топила их, и они снова, надутые силой мыльных пузырей, выползали и шипели, грозя ошпарить.

— Почему так случалось, что, о чем бы я ни бралась писать, даже на нежную тему о воспитании детей в дошкольных учреждениях, я все равно в конце концов неотвратимо натыкалась на воровство? И снова была должна молчать?

— Почему вы напомнили мне, Иван Максимилианович, что два года назад у вас уже был предынфаркт?

Мне жаль людей, страдающих сердцем от солнечной активности. Но ваше-то сердце замирало от страха перед светилами куда менее удаленными и несравнимо мелкими. Не все болезни имеют благовидную причину. За насилующий ваше трусливое сердце духовный развратец, в котором так удобно жить при соблюдении тайны, надо бы заключить вас — принудительно — в соответствующий диспансер, потребовать поименный список бывших с вами в контакте и лечить их, молодых, и может, еще не безнадежных.

А вам нужно не горевать, а утешаться тем, что человек смертен, иногда внезапно смертен, и это счастливое свойство разом освобождает от страха. Как окончательная правда.

Газета выплюнула меня без фанфар, без фимиама, и сама я тоже не жалела себя. Хотя какая-то часть меня ужасалась сантехническому будущему, тосковала и звала остаться. Она всегда страшилась перемен, лила слезы, умоляла о прощении, покое, примирении, постоянстве.

Пела ли я на выпускном вечере в школе — она невпопад присоединяла свой рыдающий голосок. Уезжала ли из родного города, прощалась ли с людьми, которых, вероятно, не встретить больше, — крошечная женщина сжимала мое сердце, как комок проплаканного платочка, задыхалась от горя, от потерь и билась о меня остальную, словно о стену.

Я росла, мужала — она с каждым годом становилась все меньше. Она узнала много «нельзя» и «надо», сделалась затаенной и осторожной, как ребенок-сирота, живущий сам по себе. У нее не было никого, кроме меня. А мне было некогда заниматься ею. И она пошла замуж.

Вот ее, маленькую мою мещаночку, мне пришлось утешать. Неновыми рассуждениями о чистоте и грязи.

— Грязь не в возне с грязью. Грязно не замечать грязь, — говорила я ей. Знала, малютка-женщина мечтала о нарядных, летящих, словно на сквозняке, платьях. Она была красива и мучилась этим. Ей хотелось, чтобы мужчины смотрели ей вслед, чтобы кожа ее была розова и свежа, чтобы вокруг были цветы, картины, ласковые, снисходительные люди. А как она любила изящные, веселящие ножку туфельки! Я только однажды купила ей такие.

— Не бойся. Наружной грязи нет. Нам нужно жить так, чтобы каждое наше дело было завершено до конца, а значит — чисто. Ты же видела — можно привыкнуть к грязи. Поэтому нам с тобой нельзя привыкать.

Шепотом я читала ей Бодлера: «Есть запах чистоты, он зелен, точно сад…» Она всхлипывала.

Ей нравился Евтушенко.

Я не могла оставаться в газете. Я вся смердела от несделанного, обойденного, замолчанного.

Это длилось секунду, никак не больше. Мои пальцы успели сделать только один виток подмотки. Ноздри вздрогнули, услышав далекий мертвый смрад рыбьих внутренностей, взгляд сузился в точку.

…Стремительно увеличиваясь, точка летела с листа дерева за окном. За точкой, как за сильнейшей линзой, тяжко рождая друг друга, рвались взбухшие клетки, пульсировала цитоплазма. Собственно, это разрушались буквы, слова. Они сливались, образовывая другое: уже не слова, а звук, чье-то пение, всхлипывание и скрежет. Вдруг распахнулась полутемная комната. Под потолком сушились пучки чистотела. В углу громоздилась бугром куча красного картофеля. На грязном полу сидела и плакала кудрявая девочка.

Она долго играла в тазу с белой живой рыбиной. Рыба терлась о руки, сыпала в ладони серебрушки чешуи и вот-вот должна была сказать влажным холодным ртом что-то тайное, какую-то удивительную, неслыханную, неведомую правду, но пришел дед, отругал девочку за мокрое платье и тут же, на глазах, зарезал рыбу черным ножом с треснувшей рукояткой.

За минуту до этого девочка пела: «…вот какая рыбонька в гости к нам пришла, белая, чистая и большая». А теперь убитая лежала на столе, в ворохе отвратительно пахнущих смертью кишок, и молчала. Девочка — в наказанье — скребла сальным мотком спутанной проволоки по днищу глубокой закопченной сковороды, плакала. З-з, з-з-з — скрипела проволока.

— Морька, дикошарая, куда! — крикнул дед.

Прижимая рыбину к груди, измазанной сажей, девочка слетела с крыльца, кинулась напролом в малину, продралась сквозь конопляник, перелезла забор. Рыба, оживая, дергалась, махала хвостом.

Течение речушки подхватило ее, и девочка из-под козырька ладони увидела, что рыба удирает, удирает во все лопатки, далеко-далеко, за синие моря и голубые горы, туда, куда уедет девочка, когда станет взрослой. И девочка никогда не забудет ее и узнает, хотя рыба за это время может вырасти китом.

Платье девочки погасло. Забор завернулся рулоном, опрокинулся, поехал вбок, превращаясь в точку; точка взлетела пылинкой от колес проехавшего самосвала и села на раскаленный лист осины, бьющийся в окно конторки.

Стукнула дверь. Вошел Морозов и встал у косяка.

— Завтра оцинковка прибудет… Метров пятьдесят.

— Знаю. — Я напрягаюсь. Чувствую — смотрит в пробор моих волос. Не в глаза. Нервничаю: падает кусок подмотки из рук, я наклоняюсь за ним. Вот здесь нужно держать паузу. Опять будет ругань. Проклятая оцинковка.

Тут он и делает залп поверх моей головы. Лениво так, Качалов!

— Ну-ну… Кто у тебя там первый в талмуде?

Сердце мое замирает. Не знать тебе, Измайлов, такой радости. Защитился — до потолка прыгал, а вот такой — не знать.

Оцинковку, полудюймовые трубы для водопроводов, Морозов, стоящий сейчас передо мной, год из года ворует. Кто из квартиросъемщиков знает разницу между обыкновенной трубой и оцинкованной? А последняя в два раза дольше служит, на ней практически не бывает свищей, она почти не засоряется.

Подадут, к примеру, заявку: лопнула труба. Придут сантехники, все разворотят, приварят другую подводку, иногда из старой даже трубы… Что жилец понимает? Лишь бы не капало. А через пару месяцев трубу опять прорывает. Или совсем нет напора.

Сантехники же где надо запишут: поставили по такому-то адресу оцинкованную подводку 12 погонных метров. А трубы эти себе в карман. Запрячут где-нибудь в подвале, среди ненужного лома. На знатока.

Знаток-жилец, как правило «свой мужик», знает разницу и хорошо ее оценивает. Знаток — это не бабка на пенсии при одном колбасном талоне. До 100 рублей стоит подводка из оцинковки, сделанная халтурным путем. Значит, качественно и с полным соблюдением технологии. И летят возбужденные орлы в слесарку, вызывают к жизни дремлющий трубогиб, каким в «нормальной» жизни совсем не пользуются. Радостно переговариваясь, подбирают сгоны, нарезают резьбу.

Все должно быть аккуратно, хозяин платит за качество наличными.

А обычно как? Разогреют трубу над пламенем горелки и на глазок завернут об колено радиус, какой по душе. А этого нельзя делать, тем более — с оцинковкой. Сгорает покрытие, и грош ей цена после этого…

Морозов прав, называя мою записную книжку сводом законов. Там у меня просьбы тех, кто действительно нуждается. И короткие биографические сведения — рудимент былого занятия журналистикой. Все — незнатоки. Знатоки на фронт даже родиться не успевают.

Значит, пять-шесть квартир обеспечим.

Джон Пирпонт Морган в одной из своих аналитических интерлюдий заметил, что «у человека имеется обычно две причины для своих поступков: настоящая и та, которая хорошо звучит».

Хорошо прозвучало сейчас у Морозова. Что не возьмет он от знатоков полтыщи (на троих). Что надо делать по-честному, и для него, Морозова, это плевое дело, он стоит большего.

А до настоящей причины лучше не докапываться. Совесть у сантехников сложной конфигурации. Где-то так глубоко, что и не сыщешь, а то — почти на поверхности, как пленка на ране. Лучше ничего ему не говорить. Творящий добрые дела награду получает сразу и от себя. Зачитываю ему адреса.

— После обеда сходим, замерим точно. Сгоны готовы?

— Делаем, — буркает он и вываливается в дверь.

Смотрю в окно. Идет к слесарке, пинает камушки.

Это лишнее для него движение говорит о том, что он в духе.

Теория малых дел? Возможно. Один конкретный Морозов, в котором что-то происходит, дает мне ощущение нужности большее, чем растиражированные тысячами, простерилизованные прежние мои корреспонденции.

Первый год в сантехниках вспоминать тяжело. Вспоминать? Я уже вспоминаю? Значит, минуло то время. Выходит, так.

В ПЖРТ тянули с оформлением, будто я просилась на стажировку в Сорбонну. Университетский диплом только рассмешил начальника. Почему я не иду в космонавты, в солистки балета? Ровно столько же соответствия.

Тогда я вынула другой, техникумовский, по специальности «Холодная обработка металлов резанием». Начальник дрогнул. Тут уже надо было возражать. И он возразил мне, что техникум — это все-таки недостаточно мало. Ответственная процедура закончилась в слесарной мастерской, где на глазах немногочисленного, но в полном составе, коллектива участка я показала, что умею руками.

Меня, наконец, приняли. Взяли.

В бригаде, где я стала четвертой, долго держалось ощущение, схожее с тем, как если б в мужскую парильню преспокойно вошла дама и стала понужать себя веником с теми же приемами и ухватками, что характерны для мужской банной пластики.

Подвал был сантехникам дом родной. Здесь на скорую руку мастерили. Ели, пили, спали, прятались от жен. Принимали гостей, иногда — женщин.

Здесь, вдали от критических глаз интеллигентных жильцов, вели нравоучительные разговоры с бичами, набегавшими пожить с кое-какими удобствами. А кого еще, как сантехник считает, он может поучить? Только бича.

Все остальные учат сантехника.

Бичи при моем появлении пропали сразу. Сеть оповещения у них, видимо, широко разветвлена. Случилось это после того, как, разыскивая какой-то пустяк, я набрела в подвале на кучу тряпья. Так мне показалось. Решила вынести все это вон и запустила руки. Худой, плюгавый мужичишка, почти голый, забарахтался в моих объятиях. Когда он раскрыл, наконец, опухшие от водки глаза… Наверно, ничего страшнее меня он не видал по подвалам. Как истошно он заверещал!

С тех пор — ни его, ни кого подобного. Они научились перепрятываться. Подвалы есть в каждом доме, какой бы величины он ни был. Как бы ни были блестящи его сверкающие фасады, у каждого дома есть низ, нулевой цикл, от которого идет отсчет высоты. И там, в канализационных, водопроводных и газоподводящих корнях, без которых дом замер бы от жажды и холода, захлебнулся бы нечистотами, сидит ночью очумелое существо, взрослый беспризорник, крутит, может быть, вентиль и подносит к нему спичку. Эта картина — шипящая струйка газа и горящая спичка, — конечно, плод моего воображения. Но я люблю свой дом. Кто может дать мне полную гарантию, что мой вымысел нереален?

Я искала их по затхлым, темным помещениям не для того, чтобы прогнать. Потом поняла — я одна. Этого для них мало.

Сквернословия в первые дни не было совсем. Другое занимало. Может, какая-то ненормальная? Есть такие: учатся, учатся, заучатся, и куда им потом податься после дурдома? Или, может, по какой-то мудреной статье турнули с прежней работы? Может, пьет втихую и по-черному, только ходит чисто? А может, сидела за что?

Так прямо и спрашивали. Так прямо и отвечала — нет, просто захотелось.

Они утвердились в первом предположении — ненормальная. И сошлись в этом со всеми знавшими меня. (А знал ли кто-нибудь из них норму?) Но и с ненормальной в первое время деликатничали, не давали работать тяжелое, в речах держались. Потом шок кончился. Начались будни и срывы.

Как это сказал Измайлов? Бытие определит? Ай ай! Бытие со средой спутал! «И чему вас учут!» — укорил бы мой сосед-дедушко. Это еще что. Однажды Измайлов переводил на английский и в выражении «окружающая среда» поставил слово «Wednesday».

Стоит вернуться на десять лет назад, вспомнить и эту мою жизнь. Измайлов сыграл в ней немалую роль. Пожалуй, именно его в первую очередь не должно удивлять то, что я стала сантехником.

— Марго, куда уходят деньги? — неожидающе спрашивал он. Его сухое, фресковое лицо в сеточке ранних морщин смотрело в глубь наших первоначальных десяти жилых квадратов будто с высоты потолка какой-нибудь там капеллы. Так же устало и скорбно смотрело. Так же было молодо и так же старо, как библейский сюжет.

Он называл свое лицо интеллигентным. Конечно, если не замечать неприятного, можно и так представлять интеллигента — ансамблем из худого вытянутого подбородка, тоскливых двустволочьих глаз, сложного в разных кривых носа и лба, переходящего в лысину. (А в самом деле… Какое оно, лицо интеллигента? Не знаю) Ничего широкого, толстого, мясистого, того, что Измайлов, потомок многих поколений работного люда, мог бы носить с полным правом. (И с достоинством.) Но он вырос худым. Это никак не занимало его в детстве и юности, когда простительно стесняться внешности или, наоборот, считать себя красавцем. Лицо взрослого худого интеллигента стало отправной точкой для его размышлений на тему «куда уходят деньги».

Измайлов неизвестно почему думал, что с этим лицом во времена древние он ходил бы на Форум разглагольствовать с Цицероном, ни меньше, ни больше. (Ты был бы рабом на каменоломнях, утверждала я.)

У Петра I Измайлов сидел бы в ассамблеях. Непременно по праву руку, оттеснив плебея Меншикова. (Если бы не сгнил в болотах под Питербурхом, язвила я.)

При Алексашках и Николашках смог бы въехать в члены какой-нибудь академии. И сидел бы, думал, рассуждал… (А не ходил бы с сумой по вымирающим от голода волостям.)

— !!! — взрывался Измайлов.

Он боролся за 120 ассистентских рэ в кулуарах университета и постоянно раздражался несовпадением ощущаемых им значительности и интеллекта с той ролью, которую играл в действительности.

Он мыслил, следовательно, существовал. Денег у нас вечно не хватало.

Родители уверили его, что для интеллигента счастье не в деньгах.

О, превратно понятное слово! Оно летит белокрылым, полным чистого значения голубком. Но бьется слово, бьется во врата другого сознания, наконец проникает, проходит, проползает извилистыми путями… Опадают перышки, утолщается шея — и злокачественная метаморфоза! Слово — уже не голубок, а белесый опарыш. Суть его не в радостях свободного полета, а в жирном тепле наземной кучи.

— Счастье не в деньгах? Зачем тогда зарабатывать их? — решил послушный сын и мой муж. В нравственном отношении его родители шли в ногу с духом времени, с остальными трудящимися массами, тоже считавшими, что счастье не там. А коль так, то ничего не мешало массам подрабатывать и некоторым изобилием, а не скудостью, доказывать себе и детям правоту ходячей формулы.

(Вот, мол, Ваня. Папка принес не 150, а 250, а мамка все равно ворчит. Значит, сынок, не в рублях дело.)

Трудящиеся массы вкалывали. Это избавляло их от презрения к металлу, от изнурительных размышлений о счастье и его адресе. В семье мужа (как так вышло?) деньги, чуть большие тех, что получал отец и его мать, считались предосудительными и нечестными. «С трудов праведных не наживешь палат каменных» — такого рода бытовали у них пословицы. Вероятно, это была защита, самооправдание, как многое, имеющее социальные корни. Родители жили по принципу — «не высовывайся». Не высовываясь, они сохранили покой в семье, избежали многих неурядиц, бед и — такова уж обратная сторона медали — в силу этого не могли по-настоящему работать. Настоящая работа требует именно «высовывания». Деньги у них имели одну нравственную значимость. И, уподобляясь людям, приобретали в некотором смысле даже внешность.

Деньги соседа, «отгрохавшего» дачу и поэтому «вора», были «чужие и дикие». Ведь он работал на лесопилке и, значит, крал лес. «Чужие дикие» деньги представлялись моему мужу-ребенку разнузданной оравой мужиков-неинтеллигентов, ведрами пьющих водку и святотатственно заедающих ее громадными шоколадными плитками. Последняя подробность вызывала у маленького Измайлова зависть и слезы.

Свои, честные деньги приходили сами. Ради них не нужно было красть — просто сидеть надо было, как мама, в бухгалтерии и папа — в юрконсультации. Крошки денежки приходили послушно, как примерные дети, принося конфетку, платье — маме или рубашку — папе.

Итак:

1. Воровство — «дикие деньги» — «отгроханные» дачи и шоколад.

2. Тихая работа — свои денежки — мелкие покупки.

Поняв однажды нехитрую альтернативу, на которой воспитывался Измайлов, я удивилась ее глобальной применимости. Следуя ей, можно одинаково вырастить и трудягу и грабителя. То, что порицаемый пункт № 1 при сопоставлении с пунктом № 2 мерк и терялся в ничтожестве и презрении, — это ведь только родители предполагали. Сопоставление могло пойти и наоборот. Пункт № 2 тоже достаточно устрашающ.

Утверждение через отрицание — расплывчато, ибо, предупреждая об одном, отсылает к множеству.

— Счастье не в деньгах. А где?

— Муж не курит, не пьет. А что же это все-таки за муж?

Измайлов вырос под прохладной сенью пункта № 2, женился и стал размышлять. Не о пункте № 1, а о множестве других, о каких он не знал ничего и не знал даже того, как к этому относиться. О жизни.

Он не стал ни вором, ни работником. Потому что и там и тут нужно развивать деятельность.

Измайлов немного работал и немного крал. Незаметно для всех и для себя. Он воровал время, которое тоже деньги. «Время — деньги». «Счастье не в деньгах». Значит, нет его и во времени. Он не ценил время. Он не обожал часов и минут. И ему были заказаны мгновения, которые хочется остановить. Все было для него серо, уныло, как вечность.

Если б украденное им за рабочий день время могло превратиться в купюры, он с негодованием отбросил бы рубль-два, найдя их у себя в кармане и зная, за что они. Он был честен до предела. Только предел у него был совсем рядом.

В допредельности же, где время не обращается в крупные суммы, а просто перетекает в никуда — лежал ли Измайлов дома или стоял в курилке на службе, — он был объят покоем честной лени, которую принимал за удовлетворение от исполнения обязанностей.

Выйдя замуж, я стала матерью раньше, чем родила. Усыновленный мною муж физически был оформлен вполне по годам. 192 см роста и интеллигентное лицо. Но во всех видах полезной деятельности его развитие не превышало эмбрионального.

Даже службу его ассистентом на кафедре философии я не могла считать работой. Работой она казалась только на первый взгляд.

Переход Измайлова из класса в класс, в институте — с курса на курс, завершение учебы, поступление на кафедру — все это были этапы саморазвития лени, ибо и лень как состояние нуждается в движении.

Уверена, что больше всего он трудился в начальной школе, когда корпел над задачками о трубах: куда и сколько вытекает. Его озлобленная памятливость на свои детские труды тяжкие позволяет сделать вывод, отчего он, уже взрослый, так люто ненавидит сантехнику.

В институте Измайлов занимался только в последние моменты перед сессиями. Став ассистентом, он начал бить баклуши. Стал ждать, когда же величайшая субстанция — время — обернется парадоксом и годы сидения превратятся в стаж, в звания, степени и — как знать, — может, в почет и регалии. Главное — окопаться, не высовываться и знать ходы к другим окопам.

Не могу не думать об Измайлове. Ходит вверх ногами, и там, в его кружке, это норма. Он то же самое думает обо мне. Это противоречие до сих пор — диалектически — делает нас парой.

Обед. Заглядываю в слесарку. Говорят, ребята еще в пол-одиннадцатого ушли на профилактику.

Не позвали.

Иду домой мимо детского садика. Там мой четырехлетний сын. Наверное, уже отобедали. Снимают сейчас свои платьица-рубашечки, развешивают по стульчикам. С шумом, смехом, падая и роняя, ставят раскладушки.

Родила я, считается, поздно. После двадцати пяти.

— Ну, из-за кого страдали? — спросила акушерка. Весь мой сын уместился на ее красной ладони. Я забыла про боль, впилась зрением, слухом.

— Мальчик! — ее губы дважды шевельнулись. — Мальчик! — сказала она.

— Сы-ы-ын! — крикнуло, опрокинуло меня эхом. — Сын!

Его обтирали, смазывали, взвешивали. Сын плакал.

Расставался со мной.

И зашагало рядом с нами, сыном и мною, слово «никогда». Никогда он уже не будет мною. Никогда не будет первого вздоха, первого крика, первых слез его. Сегодняшнее никогда не повторится. Я его мать навсегда. А «навсегда» — это не будущее. Пройдет день, месяц, года — он будет другим. Я не тороплю его расти. Не мечтаю о том времени, когда он будет взрослым. У меня страшная и прекрасная цель — научить его жить без меня. Как исступленно, безнадежно одиноко я люблю его. За то, что — мой — он никогда не будет моим.

— Да что же вы плачете так, мамаша? — хныкала медсестра и поила меня из фаянсовой кружки незнакомой водой.

Не люблю бывать дома, когда он в садике. Около кроватки, рядышком, стоят сшитые мною тапочки. Он называет их «топки». Они из спила, грубой замши. Такой приятный топоток. Моя бегония раскрывает алые недра цветка. Невозможно угадать заранее, каким он станет. Многоступенчато опушенным лепестками или с туго закрученными, как у розы. Странно, что живо до сих пор понятие «собственность», когда даже сын, мой ребенок, принадлежит не мне.

Это дар, что давным-давно что-то случилось, запульсировало, шевельнулось, и в молодой моей матери зажила я. Тоже дарящая.

Неужели когда-нибудь, неопрятно-седая, больная и требовательная, я камнем брошу сыну упрек — всю радость, всю утрату, весь смысл моей теперешней жизни? Какую огромную плату я уже получила.

— Маргарита! — рык Маркуса с улицы. Век космических связей… Выхожу на балкон. Живу на втором этаже, но сколько уж Маркус набрал в легкие, столько и выдохнет. Сурдина здесь невозможна.

— Машина щас будет. На поселок надо. Что интересно, магазин затопило.

Почему я называю его Панургом? Маркус тоже воплощение анархии. При относительной внешней дисциплине. Когда голоден — зол на весь мир. На сантехников — в первую очередь. Голодный Маркус говорит Мухаметдинову, что тот — чурек и барахло работник, норовит накостылять по шее.

Сытый Маркус приходит к выводу, что никакой разницы нет между крымскими и казанскими татарами. Он — из Казани, а Фарид — крымский.

Ничего не боится, кроме опасного. Всех, кроме себя, считает трусами, потому что только он говорит правду. На профсоюзных собраниях в участке сидит молча, с таким видом, будто один знает, где зарыта собака. Он и зарыл будто.

Маркус талантлив и дик, как рецидивист. Половина приспособлений, которые он выдумал, могли быть запатентованы, если б давно уже не существовали. Но Маркус не знает, что он рецидивно открывает открытое.

При любой неувязке яростно сквернословит одним скверным словом, обозначающим у него все, мешающее порядку. И неподатливую ржавую пробку, и срамную женщину, и сорвавшийся ключ, и проворачивающийся вентиль.

Я простила ему это пятибуковье как личный его, органический порок. Как горб, например. Слово это не имеет у Маркуса ни падежей, ни чисел, ни, по сути, смысла. Застылое, увесистое, оно — будто еще одно приспособление для работы. Я не делала вид, что не слышу. Не возмущалась. Упаси бог, не занималась миссионерскими беседами. Маркус сам отчасти проповедник. Стоит послушать его сытые рассуждения.

Отсутствие с моей стороны прямого запрета на его скверное слово открыло Маркусу дорогу к экспериментам. Продолжать в том же духе он не мог, коль никто не запрещал. Так появилась новая присказка-заменитель «что интересно». Конечно, он не забыл прежнее слово. Но теперь у Маркуса есть выбор. В самые трудные дни выходит пополам. Это немного, но это сдвиг, внутренний, хотя кажется внешним.

Маркус признался однажды, что так даже ядренее выходит.

Измайлов угодил в точку. Теория малых дел. Малюсенькая польза.

Я думаю: если ты честен, ступай туда, где воруют. Если чист — иди в грязь. Быть того не может, чтобы после этого ничего не изменилось. Раньше это называлось «личный пример». Только с газетой почему-то ничего у меня не вышло.

А Маркус, оказывается, играет на гармони. Идем как-то с сыном из гостей. Несу свою скрипку в футляре. Смотрю — Маркус сидит на газоне, в подпитии, тянет меха, подбирает полонез Огинского. Напротив — собака современно-бездомной породы. Развесила уши. На дворе никого. Десять вечера.

Увидел нас. Увидел футляр. И грянул без перехода татарскую свою тарарайку. Каждому, мол, свое, за чужим не гонимся. Так и наяривал, пока не зашли в подъезд. Он что думает, я на своей скрипке играю Хиндемита? Пригласили сыграть с родителями и их девочкой «Полонез» квартетом. Странная затея. Но дети были в восторге.

Сейчас трясемся вместе в кузове. Гудят, перекатываясь под ногами, трубы, газовые ключи, прочее. Позвонила продавщица — прорвало под полом. Что там, кто знает? Взяли все на случай.

Маркус незаметно отгородил 44-м своим размером, криво схильнувшимся сапогом, участок возле моих ног, чтобы не наехали трубы. У него лицо постороннего. Морозов дремлет. Голова бьется о борт, он не чувствует. Мать, родив, оставила его в приюте на другой год после войны.

Двадцать лет он работает сантехником. Двенадцать из них зарабатывал квартиру. Потом отрабатывал за нее — ведомственная. Хотел куда-то перейти, переехать. Остался. Карманы штанов — что-то искал? — вывернуты наружу. Сидит как жульем пощипанный. Лицо у него — спящего — гораздо старше, словно во сне он осознает большее, чем наяву.

Фарид тоже спит. Ветер треплет жесткие волосы. Говорят, с женой у него налаживается. Скоро уедут от тещи, разменялись. Та против него была с самого начала. Отбывал за воровство. Раньше сядешь — раньше выйдешь. Видно, вовремя посадили. С тех пор никаких дел. И к моим изыманиям халтурных Фарид легче всех относится.

Деньги я отдаю их женам.

Жены, женщины, кажутся мне иногда исполнительным органом, не имеющим власти и волей-неволей решающим те государственные задачи, до которых у государства не доходят руки. Жены всегда знали, например, все, главные и мелкие, способы борьбы с пьянством. Но им оставалось лишь истошно пророчить в каждой кухне, где велись равноправные, один на один, сражения. И противная сторона не оборонялась, а наступала, вкладывая в бои вековечную ненависть к пророку в доме своем, выкрикивающему ересь, какой нет в законах. Деньги я отдаю их женам. Эти рубли могли принести зло. Отобранные и переданные мною, они не принесут и добра. Деньги — ничто.

Фарид качнулся и лег на колени Морозова. Серега, шофер, остановил грузовичок. Перед нами — мосток. Вроде бы крепкий. В толстых упористых быках журчит речушка. После ночного дождя везде грязь, но странно желт, будто помыт, настил. Ни одного следа от проехавших машин.

— Чо встал, ежжай, — говорит Маркус, взглянув на ситуацию.

— Да вот, — скребет щетину Серега, — больно чисто.

Действительно, подозрительно.

Серега спускается с подножки, чавкает сапогами. Видно, как осторожно он ходит по доскам, потопывает, наклоняется, заглядывает вниз.

— Га-га-га, — смеется, идет обратно. — Вот бы щас сбрякали… Сгнил мост-то… О, такая дырища, — он ухмыляется, расставляет руки, косится на Маркуса, — твоя баба пройдет. Брод надо искать. Где-то должен быть.

Он заводит мотор, съезжает на берег, тихо едет по скрипучей гальке.

Мы с Маркусом не спим. Бодрствование объединяет нас будто бы одной общей мыслью. Так кажется всегда, когда рядом спят, а кто-то один, как ты, бессонный, смотрит, и в глазах у него только ответы. Ни одного вопроса.

Думает ли Маркус о мосте, сгнивающем в кажущейся чистоте?

Он молчит. Не мешает предполагать, что да, думает.

Я улыбаюсь, теплота благодарности согревает меня, обволакивает дремой. Это Серега завел грузовик в нагретую солнцем воду. Она вкрадчиво ползет в кузов, заливает жидким блеском трубы, они перестают звякать. Тишина. Маркус, поднимаясь вверх и удлиняясь, что-то говорит беззвучно, как в вату… Вместо слов из его рта выбегают частые белые шарики воздуха, словно Маркус во весь рост стоит и говорит в воде. Интересно — видеть произносимые слова. И не слышать.

…Чистая безмолвная стихия накрывает меня и колет в каждую пору десятками острых сигналов, сливающимися в один длинный молниеносный росчерк, гаснущий в боковых линиях. Чувствую, понимаю, принимаю зов. Выгнув тело, падаю через борт, размыкаю тяжелой головой зеленую глубину.

Зов разлит всюду. Беззвучие насыщено той полнотой значения, какая непосильна ни одному слову, ни всем словам вместе. Зов пронизывает меня, становится знанием, движением, мыслью, плотью и целью. Цель — вот причина моего появления и ухода. Я, рыба, знаю ее изначале. Нужно спешить. Цель моя близка и недостижима. Всегда.

Там, за поворотом, уже стоит по грудь в медленно текущих струях старый, усталый человек. Тянет скользкий узловатый бредень, в который мне нужно попасть. Старик умоляет случай, взывает к великодушию и щедрости удачи, его бьет озноб от каждого подергивания сети, он готов кричать от радости обладания мною. Но поймав меня, он поступит как все.

Выбираю узкую, наспех стянутую веревкой ячейку, застреваю и бьюсь от несвободы, ощущаемой как боль. Он охает, оступается, бессмысленно бормочет, вытягивает бредень из воды, судорожно хватает меня за самое нежное — жабры, протискивает пальцы глубоко в глотку и тащит к дому, скользя мокрым протезом по косогору…

Наконец оставляет нас вдвоем.

Маленькая кудрявая девочка, рожденная в марте и избранная мной, прозрачна от худобы, как икринка. Она поет, ласкает меня, как ласкают дети — прикосновениями легче самой тихой волны.

Она целует меня в закушенные губы своим теплым ртом. Ее не отторгает моя холодность, неумение говорить звуки, мой неподвижный прямой, устремленный в известность взгляд. Неискушенная, она почти знает разгадку, но горячая кровь уже кружит ей голову, заставляет просить вымолвить тайну живого небытия.

Сейчас она увидит ее.

Приходит старик и вспарывает меня ножом. Лишь убив, он может считать меня своей.

Но, дважды отразившись в глазах девочки, я остаюсь только с ней.

Зов услышан и передан.

Течение уносит меня, посмертно спасенную ребенком. Мелкие гребешки речной ряби выполаскивают следы крови из нутра, зарастающего очередным вечным рубцом.

Старик, лысый, похожий на Измайлова и копия Иван Максимилианович, бежит по топкому берегу, припадая на деревяшку, и вопит: «Харакири!..»

Маркус говорит:

— Заехал-таки, водило. Излажу щас тебе харакири… Испуганные Фарид и Морозов сидят мокрые на крыше кабины, таращат со сна круглые глаза.

Вздремнул Серега за рулем, угодил в ямину. Мотор заглох. В кузове вода по пояс. Все в растерянности.

Только зоркий взгляд Маркуса уже разглядел надежду. Ползет она тракторной букашкой, семенит по расстеленной золотой необозримости, кряхтит и тащит за собой черную нитку пахоты.

— Эгей! — кричит Маркус в необозримость, машет худым сапогом. Похоже, он рад случившемуся, как новой конкретной задаче.

— Эй-ей-ей! — вразнобой подхватываем мы, бригада. И Серега-пристебай, из страха перед Маркусом оставшийся в кабине, высунул голову и тоже:

— Ей!

Букашка сворачивает в нашу сторону, укрупняется и вырастает до размеров красноносого мужика, лицо которого, разглядев положение, из простодушного становится крайне озабоченным и хитрым.

— Не суетись… Сказал же… На обратном пути, — недовольно басит Маркус. Серега давится смехом, укладывая грязный трос.

— Ага, — тревожится тракторист, косит глазом. — Как, значит, вертаетесь из магазина, так и… Он! У той осинки… У той осинки буду стоять…

— У той осинки, — подтверждает Маркус не глядя. Залезает в кузов, хлопает по кабине.

— Давай! Жми, трудный подросток!

Серега трогает. Ржет во все горло. Грузовичок рвется в поселок, вихляясь по раскисшей колее.

Красноносый тракторист смотрит нам вслед.

— У той осинки! — страшно ревет Маркус в сложенные ладони. И чтобы уж совсем не сомневался колхозник, отмеривает ему на своей руке длину хорошего леща.

Наверное, через месяц после моего поступления в бригаду случился первый срыв. Потом были другие, по мелочам, о которых и вспоминать незачем.

Я им мешала. Хотелось выругаться, плюнуть, почесаться, и тут же они спохватывались — вон она. Я видела их усилия держаться. Словно перед кинокамерой. Ждала взрыва, и все же он произошел внезапно.

Был конец дня. С утра до вечера работали на трассе. Устали. Приехали — в конторе ждут две срочные заявки. По одной успели все сделать, по другой — отложили на завтра. Перекрыли воду по стояку.

— Теперь месяц без воды будем. Мастера… Вашу душу… — сказал потный хозяин квартиры, захлопывая дверь.

— И так запаршивел, при воде, — проворчал Морозов.

Ребята умывались. Там, в подвале, они устроили что-то вроде бытовки. Была когда-то своя каптерка, да трест отобрал. Поставили краны, раковину. Притащили стол. Даже радио провели. Все, как у людей.

— Чо лезешь! — рявкнул Маркус и отпихнул Фарида, сунувшегося помыться рядом. Панург зол. Работали без обеда. То есть время на обед было, но ближайшая к трассе столовая оказалась на ремонте. Попили водицы из колонки. Целый день надсадного труда, и ни крошки во рту. Мелкое лицо Мухаметдинова стало к концу смены в кулачок. Постарело.

Я прибирала на стеллажах. Все заготовки, запчасти лежали в отсеках навалом. Смелела день ото дня. Ребятам не понравилось бы резкое наведение порядка. Подвал они считали своим. Как матросы — корабль.

Морозов помылся, снял сапоги и разматывал портянки. Маркус вытирался замурзанной тряпкой. На спине, под рукавами его старой красной рубахи — белые соляные овалы. Упреком мне. Раньше ребята мылись по пояс. Теперь — лицо и руки.

Вдруг зашипело, забулькало. Из-под ржавой ревизии канализационного стояка хлынула черная жижа. Прямо на спину Маркусу, на портянки Морозова, на мои, тогда новые, джинсы. Я взвизгнула. Отпрыгнула в сторону, сразу задохнувшись от резкой вони. Маркус содрал с себя рубаху. Шагнул ко мне, держа ее на отлете, словно собирался ударить.

— Чо распищалась! Не видала? Тащи ключ, щенок, — это уже Фариду. Мухаметдинов схватил ключ, подбежал к стояку, стал отвинчивать болты заглушки. Грудь его сразу намокла.

Я стояла и не знала, как, чем вытереть брюки. Маркус сунул в мои руки трос. Лицо его ходило.

— Давай! Давай, мадам! Записалась в начальники г… и пара? Давай, чисти засор! Ну, чо вызверилась?

Все они разом уставились на меня.

Я училась в пятом классе специализированной школы с английским уклоном, когда мне пришлось без всякой подготовки сыграть роль Деда Мороза на утреннике в подшефном детсадике. Учительница-исполнительница внезапно заболела. А я занималась в драмкружке. Меня обрядили. Приклеили усы, бороду и выпустили на призывные крики Снегурочки — старшей пионервожатой.

— Дедушка Мороз! Дедушка Мороз!

— Иду! Иду! — уныло забасила я в вату.

Дома меня ждал «Моби Дик», все остальное было неинтересно. Двух-трехлетние детишки, увидев меня, прижались друг к другу. Таинственное, сказочное, великодоброе — и вдруг оказавшееся карликом существо! С бородой в пол, в волочащейся, спадающей одежде. Может, я была первый в их жизни Дед Мороз… Помню жар, прилив фантазии, возбуждение. И легкость! Я могу все! Петь, кричать голосами зверей и птиц, плясать вприсядку…

Тут предстояла не роль. (Смогу ли я выдержать это?) Взяла трос. Отодвинула Мухаметдинова с заглушкой в руках. Отверстие канализации выше головы. Все в лицо. Табурет? Зачем? Завела трос. Стала проталкивать. По локтям потекло. Вони я уже не чувствовала. Трос не шел, упирался в затор.

Ретивое, ретивое, ретивое оюшко…

Ретивое переносит хоть какое горюшко…

Кто-то орет визгливым, бабьим, не моим голосом. Ничего не вижу. Лохмотьями падают брызги. Дрожат руки. Не пробивается.

Сиротою не была, сиротам не верила,

Когда стала сиротой, сиротам поверила…

Трос неожиданно провалился, дернув вверх мои руки. Жижа хлынула, заплеснула глаза. И все кончилось. Я разлепила веки.

Захваченный тросом, поверх всякой дряни лежит у моих ног в размокшей газетке труп подросшего котенка. Маленькая женщина забилась в истерике, размазывая слезы по моему лицу.

— Сволочи! — очнулся Мухаметдинов, застучал черными кулаками по стояку. Потом бросился на Маркуса.

Люблю цветы. Почти бесцветная кашка на редкостно длинном стебле, поворот ее многорогой головки поражает меня. Опускаю ее в воду, невидимую за тонкими гранями хрусталя. И, разъединенные до этого, красота вазы и несовершенство цветка вступают в новое — высшее — единство. Простота кашки придает благородство сосуду, который — ответно — наделяет ее тайным, скрытым от поверхностного взгляда великолепием.

Еще больше мне нравится смотреть на цветы, не трогая их. Как сейчас. Душица, чебрец, васильки.

Весь наш коллектив разлегся на пригорке. Магазинчик стоит на отшибе от поселка. Торговая точка заперта. Калач-замок висит, полупудовый. Звонили, торопили — и ни души. А потом вслед за всеми скажут: «Слесаря — бездельники, лодыри». Факт налицо — лежим. Ну и денек выдался.

Ходили, искали, расспрашивали. Нет нигде, и все! Пропала продавщица.

То ли свистнул — позвал ее в даль далекую внезапный дефицит на городской базе? То ли совсем рядом сидит она за запертой дверью в своем домике с геранью, потчует любезную ей буйную головушку, напевает сладкие женские байки?

Но дефицит и любовь, которая тоже дефицит, — разве только это может увести ее с пустынного рабочего места, не забитого съестными товарами, от разливанно рыдающей старушки трубы?

— Вы не правы, ребята, — говорю я. — Почему обязательно — за блатным барахлом? Или — к мужику! Может, ей все надоело?

Молчат. Знают, какое оно такое бывает. Ждем. Все равно придет. Жарко.

— Марго, куда уходят деньги? — глядя на какую-нибудь дырочку в носке, скорбно произносил Измайлов.

Можно было загореться, выяснить в надежде… Но все надежды, кроме ведущей через жизнь, — скоропортящиеся.

Через год после свадьбы я научилась молчать.

Измайлов повторял, что зарабатывает честные деньги, что мог бы получать еще меньше, а хорошая жена все-таки укладывалась бы в рамки доходов.

Продлевая его рассуждения, можно было предположить, что та жена прожила бы, если б он и вовсе не работал, а она была бы незамужем. Но Измайлов никогда не впадал в крайности. Среднее положение своих доводов он считал наиболее благоприятным для внушений и устойчивым для него самого как мужа.

В моем молодом хозяйстве всегда случался какой-нибудь беспорядок. То подгорала еда, не было выглаженной рубашки, то начинал свистеть и капать кухонный кран. Нужно было бежать, делать заявку на ремонт. Отпрашиваться с работы. Как на иголках ждать слесаря. Смотреть на его скрежещущие инструменты и мучиться: дать или не дать? Если дать, то сколько. И, не дав, и передав, и недодав, рисковать навлечь неодобрение: то сантехника, то мужа. А с обоими нужно было ладить.

То любвеобильная моль, забравшись в просторный шифоньер, съела мужнину шапку. Пришла зима. Измайлов достал шапку, бережно насадил на голову. Подгрызенные шерстинки дрогнули и оползли на плечи мужа клочковатым руном. Измайлов всегда испытывал удовольствие, покрывая свою раннюю лысину каким-нибудь меховым изделием. Он не млел перед модной одеждой, но шапками дорожил.

Измайлов стоял перед зеркалом, на его голове тускло мерцала голая баранья кожа.

Таким он мог бы сняться у Хичкока или всполошить шекспироведов находкой головного убора Йорика. Но он не поддержал моих шуток. Особенно шуток моих он не любил и не поддерживал. Даже — неудачных. Он считал: коль я в ладу с миром материальным, мне незачем протискиваться в щель юмора, ведущую в мир духовный. Сферу мыслительных процессов он, философ, считал своей. Там не требовалось мыть и стирать, жена там ему не была нужна.

Однажды я куплю несколько загадочных для мужа «железяк» и без стеснения, без режущего щеки румянца начну учиться ставить прокладки и подворачивать гайки. Для начала. Научусь и добывать воду из труб, и укрощать ее.

Крошка женщина будет закатывать истерики, вопя капризным ртом о женственности, которую она с таким трудом поддерживает.

Бросив раскроенное платье или вязание, станет уходить в многодневное осуждающее, злобное молчание. Начнет рваться из дома куда глаза глядят — лишь бы весело, лишь бы не так трудно, как со мной.

Она прибьется к компании, где под большими градусами завывались безразмерные стихи, толковалось о неортодоксальном христианстве, лаборатории Спиркина, докторе Моуди, «Лолите» Набокова, где женщины — другое вино общества — цедили из себя начитанность, без устали смакуя «Кама-Сутру», а посреди всего этого демократического безобразия столпом успеха возвышался хозяин, казалось, не только квартиры, а всей жизни, в которой ему удавалось и много есть-пить, и много писать-издавать, удавалось иметь все и поглощать с гастрономически развитым вкусом. В широту его взглядов мог провалиться мир, но проза его была чиста и безгрешна, как дева Мария. За рождеством тут же следовал благовест, и снова — рождество. Печатали его бесперебойно.

И маленькая женщина принесет ему однажды свои почеркушки. Хозяин прочтет, скажет:

— Слишком литературно, н-да… И все-таки недостаточно литературно… Н-да… Но… молодца, молодца.

Нет вернее способа облапошить, чем внушить дурехе, что она умница.

Наконец в один вполне прекрасный для нее день два хмельных, назвавшихся писателями из столицы, провозгласят ее талантом и притиснут, расфранченную, в ванной, между раковиной и унитазом. Пока один будет звать все бросить и уехать — другой, потеряв географическое ощущение, прохрипит в ухо: пойдем в гараж! А потом оба сольются в желании и послать все к черту, и идти в гараж, и ехать на дачу, лучше — в Переделкино.

Ах, как крошке было неловко, что у нее только я, завязшая в азах сантехники, и Измайлов, срок годности которого явно подходил к концу.

Да! Будет тяжело, иногда обидно. Будут болеть сбитые пальцы, ныть плечи от незнакомых усилий.

Постепенно придет умение. С ним — радость, подтвердив аристотелевское, что именно знакомое доставляет удовольствие. Чтобы любить дело, нужно его знать.

Покоренные бачки, сифоны, трубы, краны перестали для меня существовать. Я становилась свободной.

Но чем больше я старалась подогнать порядок в доме под высокий авторитет честных 120 рэ минус подоходный, тем отчужденнее становилось сознание мужа, определяемое моим бытием. Я действовала, он не понимал, что происходит.

Носок ли был с дырочкой, обнажалась ли стриптизно не мной — молью съеденная шапка, вставала ли какая-то другая мелкобытовая проблема — настроение Измайлова падало, двухметровая фигура сгибалась, и губы скорбно шептали:

— Марго, куда уходят деньги!

О, где же… Где же вы, несправедливо опороченные за простонародную несдержанность, крепкие, горячие, жестоколюбящие пары?

Где вы, темпераментные мужья с золотыми руками? Покажитесь хоть на миг, круглолицые, незагримированные, полногрудые жены с одной десятилеткой!

Пять минут перепалки — и пусть бы сдвинулась мебель… Пусть затихли бы, подслушивая вас, соседи… Вы пошли бы потом по расчищенному, освеженному пространству дня, обнявшись и забыв о моли, носках — обо всем! Если б вообще пошли…

О яростная любовность ссоры! О сладкий кошмар примирения! Где вы, где?

В нашей квартире всегда стояла тишина. У мужа было интеллигентное лицо, а я старалась.

Как выяснили мы, гуляя под сиренями до свадьбы, в детстве и меня, и Измайлова сводили в оперу.

Я видела «Кошкин дом» и «Балду». Настаиваю — видела. Мне было пять лет. Измайлов с корректным нажимом ответил, что в том же возрасте он прослушал «Кошкин дом» и две «Балды».

Преимущество в одну «Балду» послужило ему первой ступенью, на которую он поднял себя, чтобы смотреть свысока. Впоследствии, когда я училась вечерами, Измайлов увеличил культурный разрыв, начав ходить в филармонию. Он возвращался другим человеком.

Вежливый кашель собрания, неподвижные ряды, убаюкивающие пасы дирижера, отмахивающего «сетку», а главное, музыка, которая отдавала, звала идти, не подымаясь с места, — все вместе действовало на Измайлова возвышающе. И чем дальше он уходил от филармонии, из толпы меломанов, тем больше.

Иногда свойства супругов диффузируют. Чаще — внешне. Реже — внутренне, вторгаясь в пласты характера партнера.

Так, в час постмузыкального просветления Измайлов чувствовал в себе некий посторонний намек на возможность действия. Одно появление этого намека уже было для Измайлова работой.

Тогда он брал выстиранные мною брюки, нес, роняя, на балкон. По пути намек гас. Измайлов забрасывал брюки на веревку и ложился читать.

Скоро брюки уже летали по околотку, гонимые микрорайоновским смерчем. Падали на чужой балкон, вызывая горячие расспросы супруга и алую растерянность его жены.

Вечером, вынося мусорное ведро, я находила брюки в кустах, злобно скомканные в узел.

В свою очередь, я, помыв, постирав, стерев, убрав, поставив и положив на место, приготовив, погладив и выхлопав, тоже испытывала будто бы не свое, музыкальное ощущение. Четкое стаккато пульса в подушечках пальцев, изъеденных содой и порошком. Мощное, блаженное тутти усталости во всех членах. Все переделав, я чувствовала музыку.

Измайлов, напротив, должен был воодушевиться ею, чтобы испытать потребность в действии, лучше — однообразном.

Вероятно, из него вышел бы отличный строевик, чья стихия — шагистика по плацу в громе духового оркестра. Но от службы в армии он как-то уберегся.

Даже в расслабляющие минуты совместного погружения в музыкальные отголоски спрос и предложение между мужем и мной не совпадали.

Зато маленькая кокетка всегда и легко ладила с Измайловым.

Казалось, каждый из них, мягчея и раскисая, снисходит до другого. Снисхождение всякий раз начиналось с того, что муж напрочь забывал обо мне. А крошка женщина — обо всем, что было свойственно Измайлову как человеку.

Их сближение не было восхождением. Торопясь, оно катилось под гору, теряя в суете снижения все отличительное от тысяч других. И где-то на дне, чувствуемые одним осязанием, умалившись до признаков пола, они становились наконец достойными и равными: крошка женственного, слипшаяся с крошкой мужественного. Они всегда спешили, две крошки на губах Кроноса.

Меня же, третью в их постели (ни сесть, ни встать, как связанный Гулливер; поворот головой — и волосы больно натягивались на колышках-пальцах Измайлова), щадя, накрывала онемелость, даря состояние неприсутствия.

В темноте оставались звуки — единственные опоры, по режущим пикам которых можно было уйти. Исчезнуть.

Прыжками — через зыбкое, чавкающее болото, жадно засасывающее и отрыгающее из плодоносных глубин скользкую влагу. Через частый осот вдохов и выдохов, отравленных испарениями дезодорантов.

Бегом — к далекой лунной полоске, ввалившейся через окно спасительным аншлагом ночи.

Скоро, скоро будет утро.

Тогда самым близким в музыке было для меня ощущение предшествующего духовному итогу огромного труда. Труда, безусловно, физического.

Я слушала и слышала, как каждый великий с криком боли, ужаса и отвращения обнаруживал в себе животное. Как сдирал покровы чуждой плоти. Как зверь выл в нем, сопротивлялся и хотел быть. Как в труде, только в труде делался человек.

Все бетховенские, например, симфонии — об этом.

Измайлов же относил формулу «Труд создал человека» к очень далеким временам.

К животному, к той искомой обезьянке, чьей задачей было — вкалывать, видоизменяться, терпеть голод, холод, снова вкалывать в бессчетных поколениях, чтобы он, Измайлов, наконец создался и ходил бы в филармонию.

То, что труд уже создал человека, само собой закрывало для него тему. Измайлов знал: он — человек. Слово это, понятие, давно и безнадежно витало над ним, как отчаявшийся голубок над пепелищем. Измайлов не знал, что процесс превращения длится. Будет длиться всегда. Для того, кто хочет быть человеком.

А в сущности, все симфонии — неоконченные.

Слышу: Маркус — Морозову, шепотом:

— Что интересно… Я про такое в книжках не читал. Только закинул… Грузило не успело опуститься. Сразу — ррраз! Веришь, нет, как ждала, чтоб я ее зацепил. Веду ее, а она зырит, как судья, бельмы выпучила… Харя такая зеленая, в тине… Лет полста с гаком, не меньше. Старая… Идет, собака, как бревно, только бери. А подсака у меня не было. Подвел ее… Хвать, дурак, руками… Она мне хвостом по соплям — и ушла. Матерая, гада. Не рыбак я, не совладал… Не понравился ей. Природа, блин…

Морозов — Маркусу, шепотом:

— Не ори, Маргариту разбудишь. У меня тоже было. Большую упустил…

Что говорит дальше Морозов, я не слышу.

…Чувствую порывистое движение воздуха, холодным веянием опахнувшее меня. Не птица ли пролетела? Оборачиваюсь.

Около меня, на пригорке, сидит маленькая розовокожая женщина. Такая крохотная, будто я ее вижу в перевернутый бинокль. Она свободно раскинула по траве стройные ножки в изящных туфлях.

Улыбается и проводит кончиком язычка по краям отполированных ногтей.

— Ни хрена ты еще не понимаешь вот что, — говорит она нежно. — Конец света! Никаких сил нет слушать твою ахинею. Да, да. Весь твой жар правдоискательства, все потуги, все поиски — остывшее приторное пойло. Разве что прополоскать рот. И выплюнуть. Вместе с памятью о себе, такой чистой и честной. Тьфу! Забудь, как первую ночь. Ее не за что помнить, нашу первую ночь. Не правда ли?

Она сплевывает, оглаживает розовый бархат платья на бедре. За этим жестом — ласки не одного, многих мужчин.

— Конечно, — отвечает она. — Не Измайловым же это кончается. Ты еще много узнаешь любви.

«Спасибо, — думаю я. — Как раз это сильней всего меня беспокоило».

— О-о! — смеется она. — Какая неприступность! Хочешь, я расскажу тебе, как это случится однажды, потом еще, еще. Рыбонька моя, тебя будут любить.

«Не нужно».

— Правильно, — легко соглашается она. — Загадочность красит. — И меняет тон на деловой.

— Когда ты соберешься все это написать? Ну-ну… не делай козье лицо! Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Писать — это как мстить. Тебе осталось только накорябать на бумаге. Хорошо бы пораньше. Тогда и у меня сдвинулись бы сроки. Мне не повредил бы годок-другой. Ведь все начнется с этого недоноска. С твоей куцей повестушки.

Она ложится, закидывает ножку на ножку, пассом фокусника выхватывает из травы горящую сигаретку.

— На поверхность мертвой зыби тогдашнего литературного моря, где непотопляемо торчали всего несколько кораблей — каждый сам себе флагман, — где вперевалку ходили пузатые буксиры и бултыхалось несметное количество утлой мелочи, а на отмели ежедневно выбрасывало трупы самонадеянных пловцов, ты вынырнешь случайно. Везунишка! Два-три сочных описания того блюда, которое всегда в меню, но редко на столе, — это тебя и вынесет. Твою повестуху назовут правдивой.

Женщина оборачивает ко мне смеющееся лицо. Без единой морщины. Даже там, где они неизбежно должны появляться при смехе, их нет.

— Тогда начнется мода на правдивость. Тебе не смешно? Все кинутся расколупывать болячки. И чем больше их кто-то найдет и чем дурнее они будут вонять, тем умудренней и прозорливей будет считаться их расковырявший. Тебе повезет. Твое женское рукоделье, твои кухонные философизмы никого не затронут. По этому пункту не обольщайся. Ты выедешь на броской, антиэстетической ситуации, на этой сантехнике.

Ах как зажмурятся синие от кофе и лекций критики! Откуда такому молодому автору, женщине, известно об устройстве, э-э, клозетов?

Им будет приятно произносить это слово «клё-о-озет».

Мечта блюстителя — похулиганить. Тем более что печатное слово теряет натуральную голизну. Облекается в туманный желатин эстетической оболочки.

Сохраняя «перчик» смысла.

Самые красивые таблеточки, которые я видела, были знаешь от чего? От геморроя.

И они будут сосать, смаковать облагороженный словесный обиход твоей напечатанной повестухи, будут ласкать ее, как циник — простушку.

Но — заметь! Когда они прочтут рукопись, ни один паршивец не даст положительного отзыва. Все возьмет на себя главный редактор, этот чудак малахольный Сигов. Ты пока с ним незнакома.

— Какого черта! — прерывает она себя. Внимательно осматривает ногти. Они светятся розовым теплом боттичеллиевских раковин. Ухоженные, цепкие коготки, ни одного заусенца. Как по чертежу вырезаны полуэллипсы лунок.

— Меня аж слеза прошибла от наивности тех, что считал нашу повестушку плодом дарования, способностью сотворить кусок жизни в заранее обдуманной условности. Брехня собачья! Все в повести было голой правдой. Какой, к дьяволу, талант! Когда прижмет так, что не дыхнуть…

— Учти! — она поворачивается, упирается личиком в ладони — надо спешить. До опубликования пройдет семь лет. О-о, каких долгих семь молодых лет. И сантехника — это будет не самый страшный жернов из тех, что тебя размелют. Выйдет так, что автор повести — написанной и автор повести — напечатанной будут разные люди. Ты станешь мною. Вернее, тебя как таковой не будет. Ты останешься в своей повестухе, как в домовине, а я начну жить.

Я приподымаюсь и оглядываю ее. Она очень красива и страшна этим, как грех.

— Ну что… незабвенная моя… Появишься на встречах с первыми читателями, на разных собраниях и обсуждениях продуманно одетой, с видом «себе на уме». А главное — скромность. Такая большая скромность, чуть ли не родовое достоинство, так и попрет из тебя.

Писательская среда, разглядев тебя, учует это сразу, учует остренький душок возможного скандала. Ты потом поймешь, как у них скучно. Им захочется узнать, свернешь ты себе шею или протиснешься в их ряды? Бабы легко сворачивают шеи. И это всегда всем интересно.

Маленькое женское кораблекрушение — молодой, нежный труп — масса пожилых спасателей — специалистов по искусственному дыханию — пробуждение к жизни в качестве гаремной единицы — но это ерунда, старики безвредны, как дистиллированная вода, в их гаремах заочницы. Тяжек путь в литературу. Кто только на чем и на ком не въезжал, в какой позе не вползал, какие кренделя и прыжки не выделывал.

Она снова гладит себя по бархату бедра. Сколько ей лет? Когда трещит, не больше тридцати. А сейчас, в молчании, лицо жесткое, усталое, осеннее.

— Я видела, от меня получили и еще ждут чего-то. Вылупились как фотограф при красном свете на сомнительный отпечаток.

Ждут чего-то такого, что указало бы, куда меня рассортировать. В урну с подмоченными собратьями? Или в ложе с закрепителем? А сортировать было уже некого. Я вся, с потрохами, была уже не ты. И они быстро раскусили: бабенка стряпает карьеру не на фу-фу. Фокус прицела за пределами написанного. Корни этого цветочка во что бы то ни стало оттяпают нужное ему жизненное пространство. А за умение казаться растением можно дать ей эту возможность — протиснуться. Джентльменам можно подвинуться. С красивой женщиной приятней в тесноте.

Последнюю фразу она кричит как рыжий на арене.

— А в местной писательской организации как раз, наудачу, образовалась пустотка, ниша, которую могла хорошо заполнить свежая достойная женская фигура. Имевшиеся в наличии литературные бабушки годны были только на оживление равноправием рядов президиумов.

Она хохочет, распахивая хорошо излаженную, белеющую фарфоровыми зубами, сияющую пасть.

Такая может быть только в будущем. Перед концом.

— Представляешь, эти старые лошади все еще выстанывали: «Клава уткнулась в мужественное плечо Василия и задышала полной грудью».

А другие, помоложе… вообще не могли ходить по прямым коридорам, привыкнув юлить и извиваться даже там, где этого не требовалось. Эти писательши бегали с протоколами заседаний, с планами выездов, скакали с какими-то квитанциями, бумажонками, и на их лицах, помимо гордости за порученное дело, стояла вечная озабоченность задержкой регул. Врать они умели феноменально, одновременно двум, и трем, четырем и все в одном, общем разговоре.

— Да, — она переводит дыхание, смахивает улыбку, стучит пальцами под глазами, — да, у них не было достоинства. Того самого, какое я обрела, работая сантехником. — Тварь вонючая, — говорит она, что-то поддев язычком из-под ногтя и разглядывая на пальце. — Видишь, куда залез. На ее пальчике — обломок жесткого толстого волоса.

— У меня руль обшит лисой. Дохлятина пакостная…

— Мера, мера — вот что главное. Старик Платон прав на все сто. Чему-чему, а мере я уже была научена. Нахлебалась без меры. Попробуй-ка я тогда заговорить всерьез, как все и вся требовали друг от друга. У! Всю артель вспугнула бы… Ого, всколыхнулись бы борцы… Бабец-то и впрямь пошел коней на скаку ловить. Нет, не наш человек. К кормушке подходить не умеет. Около правды они суетились, как солдаты-салаги вокруг присланного в часть нового орудия. Целое сонмище оболтусов облепило, и, пихая друг друга, начало надраивать со всех сторон. Они воображали, что, прикасаясь к правде, они имеют к ней отношение.

Надраили. Начистили до блеска. Вот, мол, правда у нас в полном порядке. В случае чего — можно и пальнуть. А выстрелили только раз. Один литературный сверхсрочник спятил и дернул за спуск, ему уже все было до фени. Искрошил в капусту стаю воробьев, напугал всех до смерти и в ящик сыграл. После этого к сильному орудию, да еще со стороны стволов никто и подходить не стал.

Ты потом поймешь, что правда — это не оружие, это как мать-одиночка… Скорее, идея, чем…

— Надоело, — говорю я. Распрямляю затекшую от лежания спину. И только теперь вижу под пригорком сверкающий пустой автомобиль. Чем-то очень знакомый. Дождь, дача, шоссе…

— «Фольксваген», — вспоминаю я.

— Мой, — говорит она, легко вставая. — Ну, и твой. Недостижимого нет. Надо только правильно выходить в люди. Головкой вперед.

Предчувствие грубой хваткой зажимает дыхание. Я бегу вниз. Ощупываю ледяные плоскости машины. Вот! Вот оно, свежее кровяное пятно в заметной вмятине крыла. Горячие, багровые капли падают в мою ладонь, вмиг переполняют ее, струйкой льются вниз, в серую асфальтовую крошку дороги, кровавое озерцо становится маленьким скрюченным силуэтом.

— Это ты… убила ребенка, — хрипит мой голос.

Она цинично кривит синие губы:

— Такую трогательную кудрявую девочку с правдивыми глазами? Не дури! Ты же понимаешь, что она — образ, символ…

— Живая кровь? Символ?

…Сжимаю кулаки.

Женщина прыгает от меня в «фольксваген», газует, машина пятится, мчится, пожирая задом черные клубы ночной пыли и оставляя за радиатором светлую дневную пустоту.

— А иди-ка ты с таким будущим… — кричу я. И просыпаюсь.

На пригорке молчание. Такое, какого я никогда не слышала в бригаде. О чем я и сообщаю собравшимся. Маркус красен и кроток, словно его утихомирили по сусалам в отделении. Молчит. Молчит Мухаметдинов Фарид, лежит — лицом в траву — как боец в кинофильме. Я жду, и Морозов, который всегда лучше воздержится, чем скажет, тяжело отдувается и молвит за всех:

— Так ведь и мы… Такого от тебя… Не слыхали еще…

Внутри меня начинает оползать слой за слоем мелкий и щекотливый камнепад.

— А чего ждем?

— Конца, — мрачно говорит Морозов. — Скоро Серега подъедет. Эта так и не пришла.

Смеюсь тихонько. Смех булькает, наполняет меня, будто горячая вода отопительную систему после долгого перерыва. Течет энергичное тепло, ищет выхода, рвет кипятковыми струями куски ржавчины на прямых поворотах. Губы мои раздвигаются. Смех свистит и повизгивает, шипит, как застоялый воздух из-под клапанов. Не могу остановиться. Хохот давит, напирает на горло, выжимает слезы. Бригада смотрит на меня теми однозначными лицами, какие бывают у людей, когда рядом кто-то тронулся, а они остались. Терпят и ждут врача. Такие лица затягивают приступ.

Шатаясь, подбираю свой «дипломат» с инструментами и ковыляю, спускаюсь к магазину на согнутых ногах, приседая от бьющей в поджилки шалой, играющей силы.

За двойными, никогда не раскрывающимися рамами окон лежит вверх лапами голосующий коллектив мертвых мух. Меня опять гнет пополам.

— Рамы замазаны — наглухо — с обеих сторон… И-и мухи, ха-ха, все-таки пролезли — зачем? Чтобы подохнуть! И-ха-ха…

Дальше мух, за пыльными стеклами, под тусклым светом сорокаваттки, вышагивают по водяному полу важные пустые кульки, крутится бумажная рвань, заваливается набок, как пьяный, полумешок намокших пряников. И все.

— Низя… — захлебываюсь я, — низя без продавца. Без продавца ценностей — нельзя… А нам надо! Починять!

Ударяю в переплет ослабевшим кулаком, и вся рама, такая угрюмая на вид, охотно высаживается, рушится на другую, и обе они весело разбиваются на составные. Хохоча, перешагиваю через открытый проем.

Александр Аверьянов

Александр Аверьянов коренной оренбуржец.

Работает в редакции областной газеты «Южный Урал».

Публиковался в журнале «Литературная учеба».

«У собаки заболи…»

(Рассказ)

Ночью Коля дважды просыпался, а пока из крана сходила невкусная теплая вода, стоял сонной тетерей возле раковины на кухоньке. Потом, отдуваясь, чувствуя на подбородке, коленях щекочущие струйки, пил. Вода была холодная, как железо на морозе, и заставляла разъединяться внутри что-то крепко сжатое, препятствующее дыханию.

Утро не принесло легкости. Небо было подернуто сероватой дымкой; во дворе, под окученными деревьями, в коричневой пыли кувыркались воробьи. Поднимая бурунчики пыли над собой, воробьи взлетали на деревья, отряхивались и очумело глядели вниз. В звуках не было обычной звонкости, словно между всем, что имело свойство лязгать, греметь и позванивать при ударе друг о дружку, была вставлена невидимая вязкая пленка.

Коля долго лежал на кровати, просунув ноги между прутьев никелированной спинки. За последний год кровать стала совсем короткой, и он боялся, что однажды во сне просунет ноги между прутьев, ненароком повернется и сломает ногу. Он часто смотрел на эти свои ноги — длинные, мосластые, с огромными ступнями и острыми коленями — и недоумевал, как это так получилось: люди, дожившие до старости, не доходят ему и до плеч, а он разгуливает среди них каланчой, он, который еще год назад терялся среди них, был совсем незаметным. Все это было непонятно, несправедливо и досадно тем, что постоянно приходилось думать об этом большом теле, иначе оно цеплялось за что попало, не слушаясь, вызывало подозрительные улыбки знакомых…

Он чинил во дворе велосипед, когда вышла Тамарка в длинном домашнем халате. Тамарке едва за семнадцать, она на год старше Коли, но уже замужем.

— Здравствуй, Колечка, — сказала Тамарка и села, плавно положив руки на спинку скамьи. Коля уронил ключ, нагнулся, но не мог сразу поднять его потерявшимися руками.

— А Колечка все ключики роняет, — сказала Тамарка. — Что же ты, Коля, роняешь ключики?

Он сердито посмотрел на нее.

— Ах, я мешаю Колечке? Мне уйти?

Он нервно застучал по гайке.

— Сиди.

— Ба! — подняла Тамарка брови. — А Колечка разговорился!

Он покраснел, глянул куда-то в сторону и сказал, словно объясняя причину своей растерянности:

— Плоскогубцев нет…

— У Колечки нет плоскогубцев! А у нас есть плоскогубцы. Хочешь, я тебе дам плоскогубцы?

— Не надо мне твоих.

— Хочешь, хочешь! Идем, Ни-ко-лай!

И Коля, пойманный узкой ладошкой за жилистое запястье, пошел за Тамаркой, оступаясь, задевая каблуками ступени. Сзади у халата был глубокий вырез, в вырезе виднелась дорожка позвонков, горошинами бегущих к тонкой шее. Позвонки, шея, розовые маленькие уши, небрежные кольца светлых волос над ушами и над шеей — вот что видел Коля сзади.

В прихожей Тамарка забралась на табурет и, прогнувшись в талии, стала перебирать на полке всевозможные коробочки, банки, склянки.

— Ф-фу! — сказала она наконец, и тут неожиданно взметнулись широкие рукава халата, что-то холодное и твердое ударило Колю по плечу и клацнуло о пол; что-то волнующе мягкое закрыло Колино лицо, затем поползло по груди, а Тамаркины руки внезапно оказались на Колиной шее — тонкие и гибкие руки. Он мотнул головой и увидел перед собой светлое пятно лица, на светлом — красное (губы! — подумал он), и, проведя большим шершавым языком по пересохшему небу, дотронулся своими губами до красного пятна, не зная, что же ему делать дальше.

Тамарка быстро разъединила руки и уже стояла в сторонке, улыбалась.

— Ты что, ты что, Колечка! Ты еще маленький!

Он кое-как открыл знакомый с детских лет замок и выскочил на улицу. Во дворе, под крыльцом, жила собака. Это была гладкая молодая сука, чистоплотная и своенравная. Она часто сидела в задумчивости на задних лапах и временами ворчала, недовольная ходом своих собачьих мыслей. К ней приходил косолапый и бестолковый кобель Мишка, и только с ним она была истинно весела. Звали собаку Белкой за манишку на шее, а вообще-то она была рыжая. Второй год под крыльцом рождались щенята, очень похожие на Мишку. Куда они пропадали, неизвестно. Но это, видимо, мало заботило обоих.

Белка подошла к Коле, и он принялся лихорадочно гладить ее. Она заворчала и ушла — ей не нравилось, когда гладят против шерсти.

Был полдень, и было душно. На пустыре внутри квартала ветер то там, то здесь закручивал небольшие смерчи — «столбняки», вертевшиеся как испорченные тупые сверла. В одном из окон надсадно гремел динамик, транслировавший разговор радиохулиганов.

«Алле, алле, — лениво тянулся девчоночий голос, — в эфире работает радиостанция «Нежность», работает радиостанция «Нежность», работает радиостанция «Нежность». «Клен», «Клен», вечерком прошвырнемся по холодку? Как ты на это смотришь? Прием, прием…»

Потом что-то бормотал «Клен» — что именно, трудно было разобрать, ясно было только то, что он пытается говорить с претензией на благородство. Потом захрипел магнитофон: «Ах, Мурка, Мурка, ты мой котеночек. Ах, Мурка, мур-мурмуреночек…»

Коля затащил велосипед в подъезд и отправился спать. В комнате тоже была духота, но не такая, как на улице — она не перехватывала дыхание, хотя каждый вдох и выдох отдавался тоненькими звоночками в ушах. Им вторил скрип железной кровати. Постепенно в голове образовалось нечто большое и неповоротливое, это нечто становилось все больше и больше, пока не обволокло всего Колю и не повлекло его, грузного, свинцового, вниз, вниз, вниз. Он падал, цепляясь за все, что попадалось под руки, но не мог ухватиться ни за что; он ждал, когда же кончится падение, но ему не было конца. Визгливо стонала кровать, Коля слышал это, но не мог остановить ни падения своего, ни противного визга.

Далеко вверху, над краем пропасти, что ли, показалось лицо матери, большое, изрезанное морщинами лицо.

«Мать! — крикнул Коля. — Помоги мне!»

«Э-эх! — укоряюще сказала мать. — Бессовестный ты человек. Говорила же: не лезь, куда не просят. А ты? Только я за порог… — Ее лицо сделалось плаксивым. — Нисколько не жалеешь свою мать. Я для него все, а он… — Слезы исчезли с лица, и она уже обращалась к кому-то невидимому: — И то сказать, на сутки из дому ухожу, а он, понятное дело, — пацан! Чего хочет, то и делает. Ладно хоть шпаной не стал. И то спасибо! — Она вновь глянула вниз, на Колю. — Спасибо тебе, говорю. Слышишь? Всю душеньку мне искромсал на мелкие кусочки. Сдохну ведь скоро — жалеть будешь!..»

«Ма-а-ать, — кричал Коля истошно. — Чего же ты стоишь, сделай что-нибудь! Плохо мне, плохо…»

Он очнулся, не сразу сообразив, где он находится. И когда понял — где, обрадовался, что все так неожиданно хорошо кончилось. Полежал, поджидая, когда ослабеет напряжение после сна, и, встрепанный, сонный еще, вышел во двор, стал нехотя налаживать велосипед.

Солнце приближалось к горизонту, а с противоположной стороны, над крышами домов, повисла обложная туча, резко отделенная от всего неба белопенной каймой. Казалось, туча стояла на месте, не двигалась — так тяжело было ей, темно-лиловой, грузной, переползти через топорщившиеся телеантеннами крыши. Но все-таки кто-то невидимый неумолимой рукой тихонечко подталкивал ее вперед, и она ползла, словно не замечая встречного, от солнца, ветра.

Виляющей походкой подошел Тамаркин муж, Борька.

— Здорово, пацан! — сказал он, кося белесыми глазами под крыльцо. Он побаивался Белки, которая его недолюбливала.

— Здоров, — не отвлекаясь, сказал Коля. Вылезла Белка и зарычала на Борьку.

— Ну ты, животное! — фальцетом сказал он. Белка решила не связываться, ушла в палисадник.

— Кстати, о животе, — заговорил Борька. — На работе вчера рассказали. Короче, у одних счастливых родителей родился ребенок, пацан, значит. Ну, так все в норме — здоровенький, веселенький, только вместо пупка гайка на девятнадцать…

— На семнадцать, — сказал Коля.

— Как это?

— Да так.

В дверях показалась Тамарка.

— А здесь мой супруг, оказывается. Здравствуй, супруг.

Борька сцапал ее за плечи.

— А у нас скоро будет этот, ну… с гайкой?

— Лучше с шариками, — показывая на висок, сказала Тамарка. — Правда, с шариками лучше, а, Коля?

Коля лишь нахмурил лоб. Он усаживал Белку на багажник велосипеда.

…За микрорайоном была степь, длинная, изредка прерывающаяся лесопосадками, дорога вдоль нее. Ветер то ударял в спину, то, стараясь догнать, в бок. Шумели деревья в лесопосадке. Вершины их были светлы, но среди нижних ветвей, почти неподвижных, клубилась пыль; иногда порывы ветра отрывали клубы пыли от подножий деревьев, поднимали их вверх и рассеивали их над степью.

— Ого-го-го! — кричал Коля, и его срывающемуся голосу вторил захлебывающийся лай собаки. Лесополосе не было конца, не было конца ветру и пыли, непрерывной волне восторга. — Ого-го-го! — кричал Коля, стараясь перекричать шум ветра в ушах, отчаянно работая такими легкими, такими послушными педалями.

Но внезапно холодная и сильная волна ударила его в спину, и ко влажной ложбине между лопаток словно прилип тонкий ледок. Коля остановился. В деревьях устрашающе гудело, но теперь их не качало, а пригибало в одну сторону; они силились выпрямиться, но встать во весь рост им не удавалось — так силен был этот холодный ветер.

Ехать назад было тяжело. Вспотевшее тело обдавало ознобом, в лицо стремительно летела колючая пыль. Белка повернулась мордой назад и умолкла. Лишь иногда сквозь шум ветра Коля слышал ее недовольное ворчание. Пока доехали до микрорайона, Коля совсем выбился из сил. Саднило ногу, которой он ударился о сорвавшуюся педаль.

В двери подъезда стоял Борька. Белка спрыгнула с багажника и с лаем бросилась на него.

— Ну ты, с-с-собака! — крикнул Борька и сильно ударил ее носком ботинка. Она отлетела, заскулив, он подскочил и ударил ее еще раз. Коля оторопело посмотрел на Борьку, бросил велосипед и, сам не понимая, что делает, рванулся к Борьке. Он видел только бледное пятно лица, белесые испуганные глаза навыкате и больше ничего не видел. Он ударил его по лицу, не жалея, вместив в удар всю внезапную ярость. Борька стукнулся головой о косяк, схватился за лицо руками. Коля замахнулся еще раз, но словно кто-то дернул его сзади за руку — он внезапно увидел всего Борьку: на голову меньше его, почти тщедушного по сравнению с ним, жалкого, с воздетыми к лицу руками с надписью на пальцах «Б. О. Р. Я.». Он собрался было повернуться и уйти, как вдруг с удивлением заметил взметнувшуюся ногу этого маленького белобрысого человека. Пах прорезала страшная боль, и он, не переставая еще удивляться, сел, застонав от этой боли. Вовсю лаяла Белка, уже боясь подходить к Борьке. Смерч волок по асфальту громыхающее железо. Борька с размаху пнул Колю в бок, заскочил в подъезд, громко хлопнул дверью.

Коля, не разгибаясь, морщась от боли, пробрался в палисадник, сел спиной к штакетнику, пытаясь продохнуть. В окне первого этажа показалось лицо Тамарки. Она качала головой и улыбалась, прищурив один глаз. Коля, кое-как вздохнув, сгреб горсть земли, швырнул его в окно. Лицо исчезло.

Боль утихла, плечи почувствовали капли дождя. Ветер внезапно кончился. Прошла мать, тяжело дыша, шаркая по асфальту стоптанными туфлями. Сверкнула молния, обдав Колю мертвенно-синим светом. Он хотел заплакать, но слезы не шли, и, мучаясь от судороги в щеках, стремясь как-то избавиться от нее, он неожиданно для себя протянул:

— Ы-ы-ы-ы…

Пугаясь безысходности этого звука, он подавил его в себе, конвульсивно дергая спиной.

Подошла Белка, он взял ее на руки, крепко сжал худое тельце и неожиданно для себя зашептал старые, никогда не приходившие ему после далекого-далекого детства слова заговора, который когда-то пела ему мать: «У собаки заболи, а у Коли заживи…»

Дождичек побрызгал, побрызгал и перестал. Дожди в этих местах бывают не часто.

Сайф Рахимов

Сайф Рахимов окончил на родине, в Таджикистане, государственный университет имени В. И. Ленина, работал редактором телевидения.

Участник VIII Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве.

Автор двух книг прозы.

И звезды блестят над тануром

(Повесть)

— Солнце боится ночи!

— Почему, доченька?

— Когда наступает ночь, солнце убегает…

— Солнце сильнее темноты.

— Почему, сынок?

— Когда солнце восходит, темнота исчезает…

— Мама!

Молчание.

— Не могу…

Не могу я поднять тяжелую крышку этого сундука. Статуэтки, человечки мои, и вы не можете помочь мне. Но и сама я виновата: дала вам губы, но не дала голоса. Не сумела я этого сделать, ведь не чародейка я и не колдунья, не знаю волшебных слов!

Я маленькая девочка, у которой сейчас каникулы, и целыми днями, пока мама в поле, я считаюсь хозяйкой нашего дома. Я — хранительница дома; когда мамы нет, я запираю дверь изнутри и сижу с вами, мои человечки.

Вы послушны мне, вы не смеетесь надо мной, только смотрите на меня. И всегда молчите…

Представляю себе, что те голоса, которые доносятся с конца нашей улицы, — ваши, но сама знаю, что это голоса электромонтеров.

Сколько дней уже, как они устанавливают столбы для электропроводов. В тот день, когда приехали электромонтеры, я сидела напротив вас, человечки мои, играла с вами; услышав шум грузовика и грохот от падающих на землю тяжестей, я выбежала на улицу. Но они уже успели уехать. Я увидела только удаляющуюся автомашину, пыль от которой поднялась над тополями и окутала их. И еще увидела черепки под забором, вот эти самые, что теперь лежат перед вами. Я собрала их в свой подол и принесла к вам.

Чувствуете — от них идет запах молока. Ведь это обломки глиняной кринки-подойника. Рано утром моя мама вымыла ее и повесила на заборе, чтобы она высохла под солнцем: когда высушишь глиняную посуду под солнцем, она издает благоухание. Понюхайте черепки! Они пахнут парным молоком, да?

— А ну-ка, раз-два, взяли!

Нет, я никак не могу открыть этот сундук. Его крышка даже не сдвигается с места. А мне хочется надеть свое новое платье и выйти на улицу. Платье лежит на самом верху в сундуке. Оно зеленого цвета, узоры и рисунки на подоле, воротнике и на груди вышиты мамой разноцветными нитками — желтыми, красными, пурпурными и зеленоватыми. Стежки каждого узора выполнены очень тонко. Мамочка моя, какая ты искусница!

Но сундук не открыть, и придется в старом платье выходить на улицу.

А вы, подружки мои, сидите спокойно. Не всех вас я смогу уместить в своем подоле.

Пусть большой сундук нельзя открыть — я приоткрываю сундучок поменьше и достаю оттуда бумаги. Письма! Это те письма, которые мама — думая, что я сплю — читает по ночам, сидя перед лампой, и слезы безутешные проливает.

Строки писем складываются в моей голове в разговор:

— Не избегай меня!

— Я не избегал.

— Но ты ведь не хочешь со мной даже встретиться!

— Боюсь…

— Это и значит, что ты избегаешь меня.

— Вовсе нет.

— Знаешь ли ты, что в эти минуты я не хочу быть одинокой?

— Не понимаю, о чем ты?

— Понять нетрудно. Я хочу, чтобы все знали, что отец моего будущего ребенка — это ты.

— У людей есть глаза, когда он появится на свет — увидят, что на меня похож, сами все поймут…

— А ну, опусти-ка свой подол, — сказал вдруг один из них.

Я вздрогнула:

— Не могу, у меня в подоле человечки.

Он подошел ко мне. Я присела на землю.

— Покажи своих человечков, — сказал он и заглянул в подол.

Статуэток у меня много. Среди них есть такая: тельце сделано из глины, глаза из кусочков стекла, а ресницы из стеклянных крупинок. Она всегда молчит. Но я не хочу, чтобы узнали, почему она молчит. Хочу, чтобы только смотрели ей в глаза, долго-долго смотрели…

…Ее глаза увлажняются, блестят. Нет, нет, это не статуэтка моей матери…

— Какие красивые человечки, — сказал он.

— Ага.

— Дашь мне одного?

Я не знаю, что ответить, ведь я дарю их только тому человеку, который мне улыбнется.

Он улыбается мне, но…

— Что молчишь? Не хочешь?

Знаю, отойдете и выбросите статуэтку на дорогу. А это нехорошо. Она будет смотреть вам вслед и ждать: вернетесь или нет? Она будет верить: вернетесь! Она будет долго ждать. Она останется под снегом. А потом растает снег, пойдет дождь — ее размоет, тельце расползется, а глазки, прилипшие к грязи, останутся у дороги сами по себе: мокрые, блестящие, живые.

Нет, нет, это не статуэтка моей матери…

— У тебя так много статуэток, — продолжал настаивать он. — Кто их тебе дал?

— Сама сделала.

— Нет, девчонки никогда не делают человечков из глины. Это мужское дело, оно под силу только мальчишкам…

— Неправда. Сделала же меня мама!

— У тебя нет отца?

— Меня мама сделала! Мама, говорю! Мама…

И плачу — долго-долго и сладко. Когда я плачу громко, мне становится легко и радостно, будто какая-то тяжесть спадает с души, и хочется, чтобы мне подарили что-нибудь. Пусть даже пустой орех или арбузную корку, и те возьму. Я наполню их красочными, светлыми мечтами. И я плачу — долго-долго и сладко…

— Ты не плачь, я же тебе и так верю.

— Кадыр! — слышу сквозь слезы чей-то голос.

— Иду! — откликается мой собеседник и бежит на голос.

— Раз-два! Еще — взяли! — кричат электромонтеры и под эти возгласы понемногу приподнимают столб. Вновь и вновь кричат они то же самое, ухают — и столб поднимается все выше и выше. Мальчишки вторят им:

— Взя-а-а-али!

Наконец монтажники устанавливают столб и утрамбовывают вокруг него землю. Передышка.

Мой новый знакомый, Кадыр, опять бежит ко мне.

— Ты не плачь, я пошутил.

Он сует мне в руки что-то наподобие маленькой тыквы, из которой пьют воду. Нет, скорее наподобие кувшинчика, прозрачного и загадочного кувшинчика; может быть, это волшебная лампа? Дети смотрят на меня с завистью.

— Не разбей! — предупреждает меня Кадыр. Но я ничего не могу ответить, мои мысли заняты этим кувшинчиком. Почему это я должна разбить его? Никогда! У меня ведь много стеклышек, больших и маленьких, желтых, красных, голубых и зеленых — разноцветных; у меня есть и черное закоптелое, дымное стекло, через которое я смотрю на солнце.

Одна моя слезинка упала на прозрачный кувшинчик и оставила на нем влажный след.

— Не плачь, а то выплачешь свои глаза, разве они не нужны тебе?

— Кадыр! Куда ты опять пропал?

— Иду!

Нет-нет, глаза мне нужны: в классе, когда я смотрю на строчки, или когда мама посылает меня на дорогу, чтобы взглянуть, пришла ли из стада наша корова с белой отметиной на лбу, или когда я сижу возле очага, танура, чтобы предупредить маму о том, что молоко вскипело. А иногда мама просит, чтобы я посмотрела на нее в новом платье и сказала, идет ли оно ей.

Идет, очень идет! Моя мама всегда хороша, даже когда она сидит у танура и печет лепешки. Опускается темная ночь, тополя теснее окружают нас, черные гроздья винограда напоминают опущенные кучерявые головки ягнят, небо становится удивительным от множества появившихся черных кошек с горящими глазами, а мамины глаза наполняются слезами и блестят, отражая огонь танура.

Я от самых наших ворот бегу к этим блестящим над тануром звездам, к ее звездам, и потихоньку, нежно прикасаюсь к ним губами; ресницы звезд щекочут мои губы, но я их целую…

Мама смотрит на меня.

— Почему ты плакала?

— Я не плакала.

— Но почему же глаза у тебя влажные?

— Я много смеялась.

— A-а, понятно, а что у тебя в руках? А ну, покажи!

Я протянула ей подаренную мне стеклянную штучку.

Прозрачный кувшинчик, а внутри дрожит несколько тоненьких проводов.

— Зачем ты это взяла?

— Мне ее Кадыр дал, электромонтер.

— Береги, чтобы она не разбилась.

— А что это такое, мамочка? — Я уже и сама знаю, но спрашиваю нарочно.

— Это электрическая лампочка. От нее в комнате вечером светло становится, как днем.

— Но как же это происходит? Объясни!

— Ты же видела, как столбы устанавливают. Потом на эти столбы натянут провода, а к концам проводов в домах подсоединят вот такие лампочки, как у тебя. Затем на стенах приделают кнопочки, нажмешь на такую кнопочку — и загорится свет.

— Значит, лампочка нам пригодится и разбивать ее нельзя? Я буду беречь ее.

Пусть они поднимают и устанавливают столбы, протягивают провода. Для себя я нашла увлекательное занятие: часами с большой осторожностью я наношу на этот стеклянный кувшинчик с тонким горлышком всякие рисунки. Правда, он стал теперь похож на волшебный кувшинчик, разрисованный всеми цветами — теми красками, которые мама бережет в пиалах и в которых она кипятит свои нитки. Красные, желтые, голубые, зеленые…

Мой волшебный кувшинчик сразу стал похож на глобус, на зеленый шар, на весь мир. Теперь этот прекрасный маленький мирок принадлежит мне и моим статуэткам.

— Робия, где ты?

— Я здесь, мамочка.

— Ты почистила ламповое стекло? Промой его, взрослая моя доченька.

— Хорошо, мамочка.

— Родненькая моя, какая ты стала большая.

Я вытираю свои выпачканные краской руки о подол платья. Нехорошо получилось. Мамочка обидится… Статуэтки по порядку расставляю вдоль подоконника, а разукрашенную лампочку ставлю перед ними.

— Раз-два, еще! — слышу я и, сняв стекло с керосиновой лампы, сую его в холодную печь под котлом, наполняю золой, потом закрываю ладонями отверстия с обеих сторон, крепко прижимаю стекло к себе и бегу на улицу — в сторону ручья. Там сажусь на берегу под ивой у воды.

Я теперь взрослая девочка. Сама зажигаю лампу. Каждый вечер у ручья промываю с золой закопченное ламповое стекло — осторожно, чтобы не разбить его. Оно становится чистым и прозрачным. Потом я наполняю его солнечными лучами.

— Солнышко к вечеру перед закатом, — говорит мама, — у нашего ручейка личико свое омывает. Те искры, что блестят в воде, — пылинки солнца.

Мамочка моя, только ты способна говорить такие слова!

— В тот миг, когда пылинки солнца рассыплются по воде, промой свое лицо станешь красивой, славной и во сне увидишь солнышко.

А я всегда вижу во сне луну…

Возле раскаленного танура влажное, в капельках, ламповое стекло, если поглядеть через него на огонь — кажется желтым, а вода внутри напоминает беспокойную живую рыбу, она трепещет и блестит.

— Мамочка, золотая рыбка!

Мама, улыбаясь, целует меня в лоб, но у этой золотой рыбки, которую бережно держу я в своих руках, ничего не просит. И вообще она не хочет, чтобы золотая рыбка помогала ей. Ведь я рядом!

Я здесь, рядом, всегда возле танура, возле своей мамы: когда лепешки пекутся в тануре, с нетерпением жду, хочу свежих лепешек. А когда я сыта, то хочу скорее проголодаться… Я очень люблю маму, и танур люблю, и лепешки, и человечков своих, и воробышков тоже люблю. А вот летучих мышей не люблю, я их боюсь.

— Как дела? — слышу я чей-то голос у воды.

— Ничего, — отвечаю и тут же спрашиваю сама: — Чего тебе?

Это подошел тот самый человек — Кадыр.

— Лампу моешь? Ну ничего, всего-то несколько дней осталось тебе ее мыть!

— Почему несколько дней?

— Потому что мы тебе принесем свет.

— Я знаю.

— А знаешь ты, откуда мы проведем вам свет и как?

— Издалека, через провода.

— Ты прежде видела когда-нибудь такое чудо? Представляешь, лампочка осветит все вокруг как солнце. Только одна такая лампа — и пожалуйста, на улице будет светло как днем.

— Как здорово! Ночью мне можно будет выйти во двор? Не надо будить маму.

— Ты боишься темноты?

— Да, в темноте в наш двор залетают летучие мыши.

— Кадыр! — раздается голос одного из монтажников. — Ты спроси у нее, играют ли мыши у них дома по ночам?

У него толстый, похожий на кувшин живот и тонкая шея, а неприятное лицо напоминает испещренную бороздами кринку.

Я смотрю на Кадыра и притворяюсь, будто ничего из слов толстопузого не понимаю.

Кадыр делает вид, что тоже ничего не слышал, он молча встает и направляется к рабочим, вместе с другими берется за конец столба.

Закопченное стекло лампы становится чище и светлее. Не люблю черный цвет, темноту и беззвездные ночи. Боюсь летучих мышей, они наводят на меня страх, и тех людей, которые приходят к нам домой ночью, я остерегаюсь.

Мама их встречает гостеприимно: расстилает на суфе[1] скатерть — дастархан и угощает их горячими лепешками. Они рассаживаются вокруг мамы, не отходят ни на шаг от нее. Она не против, чтобы они посидели у дастархана спокойно, поговорили и поиграли со мной.

Но они мало играют со мной. Больше шепотом о чем-то просят маму, а она вынимает из танура лепешки и поминутно покачивает головой из стороны в сторону.

— Нет-нет, — слышу я ее тихий голос.

Больше всех беспокоит ее бригадир Валиходжа. Он всегда приходит один, ставит ногу над тануром, локтем опирается на колено и медленно, степенно, будто наставляя, начинает свою речь.

Однажды он вошел и сразу же спросил:

— Сайрам, как у тебя со временем? У меня куча гостей. Хотят провести ночь в саду.

Я стояла поодаль от них, видела, как мама сжала губы, и подошла к ней поближе.

Только тогда бригадир заметил меня. Он засунул руку в карман и, вынув оттуда горсть хлопка, протянул мне. Я подняла подол платья, и бригадир бросил туда хлопок.

— Какая длиннокосая девочка!

На его бархатных брюках налипли белые волокна хлопка.

— Почему молчишь, Сайрам? Надо идти! Гости ждут! Мотоцикл на улице, заверни-ка несколько горячих лепешек, и пойдем.

Мама упорно молчала. У нее словно застряло что-то в горле. На ресницах появились крупные, блестящие слезинки. Бригадир их не заметил.

— Мы тоже в долгу не останемся, — продолжал он, — вот хотя бы лишние пять-шесть кило хлопка запишу на тебя, отдохнешь денек-другой в счет рабочего времени. К тому же гости — люди не из простых, уважаемые люди… Запомнят тебя, а придет время раздачи премий и наград — не забудут нашего приятного вечера.

— Валиходжа-ака, устала я очень… И потом, с кем я оставлю ребенка? Садовник у вас и сам справится, он ведь тоже хороший повар. Ешьте лепешку, — предложила мама, — она горячая, вкусная.

— Дело не в поваре. Немного посидишь с гостями, чтобы им не скучно было.

— Нет, ака, не могу, спасибо.

— Ты что, не понимаешь? Раз такие большие, уважаемые люди пожелали тебя видеть, стоит ли ломаться, время тянуть? Надо идти. Пойдем, часика два посидишь, ничего с тобой не случится, не съедят же. Сам председатель меня попросил найти привлекательную женщину, иначе не унижался бы я перед тобой.

— Вот и ведите туда мать своих детей, она красивая, изнеженная, все время в тени сидит, а я целыми днями под солнцем в поле работаю, грубовата я для праздников в саду.

В руках у меня была глиняная статуэтка, я хотела ее подарить ему, но он сплюнул свой нас[2] прямо в танур и, рассерженный, ринулся на улицу. Было слышно, как он, выйдя за ворота, с презрением произнес:

— Неблагодарная ты, Сайрам!

Я посмотрела в глаза матери. Они были влажными и блестящими.

Статуэтку я поднесла к губам, поцеловала ее в стеклянные глаза.

Мама сунула в задремавший в тануре огонь палку, разворошила угольки, и те замигали, с трудом отгоняя от себя тяжесть сна. Внутри танура опять стало светло. Столб света разогнал темноту над суфой и над двором, затрепетав на листьях винограда и высоких тополей.

Валиходжа больше не приходил к нам домой. Но Козим не прекращает свои бесконечные визиты. Иногда вечером, как летучая мышь со сломанным крылом, качаясь и падая, задевая столбы ворот, заглянет ненадолго Акбар. Он идет прямо к тануру и выхватывает горячую лепешку. Из связки перца, подвешенной к ветке тополя, вырывает один и, сунув его внутрь лепешки, начинает есть. От острого перца из глаз Акбара текут слезы, но он даже не обращает на это внимания.

С ними я никогда не разговариваю. Я стараюсь даже не смотреть на них, чтобы они не видели моих огненных, пылающих глаз. Это моя учительница заметила, что мои глаза всегда искрятся, наподобие тлеющих огоньков внутри танура. По вечерам, когда мама печет лепешки, я не отрываю глаз от тлеющих огоньков танура — мне кажется, что это горят звезды. Мама говорит, что именно поэтому днем мои глаза становятся как огоньки, тлеющие в тануре.

…Монтажников я вижу в мокром ламповом стекле, низ которого я замазала черной глиной. Они кажутся мне косыми и кривыми, темными и некрасивыми. Я сержусь на них и промываю ламповое стекло, очищаю его от черной глины, наконец, насухо вытираю марлей, и оно становится прозрачным. Потом через стекло снова смотрю на рабочих — кажется, будто бы они пляшут.

— Раз-два, взяли! Еще — взяли!

Они устанавливают столбы уже во дворе у нашего соседа Амина и все ближе подходят к нашему дому.

— Робия, иди сюда!

Я не успела набрать внутрь лампового стекла ни воды, ни крупинок солнца, даже не закрыла его с двух сторон ладошками: поднялась со своего места у ручья и побежала к маме.

— Доченька, вдруг возле нашего дома сейчас будут устанавливать столб, а нам даже угостить рабочих нечем. Помоги мне замесить тесто, угостим монтажников горячими лепешками.

Мама вдела в уши лучшие серьги, накрасила сурьмой брови и ресницы и стала еще красивее. Я тотчас бросилась искать медный кувшин.

— Ты чего, доченька, так засуетилась?

— Где наш кувшин? Я хочу помыть лицо.

— Ой, подожди немного, беспокойная девочка, сначала полей двор и подмети его разочек, а я поскорее разведу огонь в тануре, испеку лепешек, после этого мы с тобой вместе и умоемся.

— А лепешки сделаем с маслом?

— Обязательно.

— Раз-два, взяли!

Каждый раз, когда мама слышит эти голоса, она впадает в какое-то странное состояние: не может найти себе места или занятия, чтобы отвлечься. Вот и сейчас она словно не ходит по двору, а бегает. А когда несла вязанку стеблей хлопчатника к тануру, упала, споткнувшись о колышек, к которому привязывали теленка. Упала и засмеялась. Она продолжала смеяться, глядя на полыхающие стебли хлопчатника. Ее глаза были полны улыбок. Кончиком белого марлевого платка мама вытерла нежные капельки радости вокруг глаз.

Она стала очень красивой, но старалась скрыть эту красоту под белой марлей. Обе мы были чему-то бесконечно рады, и я даже стала бояться этой беспричинной радости.

— Между мною и тобою ничего не было.

— Почему не было? Все было. Однажды ты повел меня куда-то в сад. Была ночь, шел дождь, и садовник то и дело проходил мимо нас. Ты сказал, чтобы я посмотрела на звезды, и я взглянула. Серебристые и нежные струны дождя касались моего лица, и я зажмурилась. Ты прижался ко мне, положил свою голову на мое плечо, губами прильнул к шее…

— Стыд и позор вам, как беспризорники какие! — Возле нас стоял садовник. Это был пожилой человек, и я не смела в тот момент смотреть ему в лицо. В ответ ты бросил ему несколько грубых слов. Он тебе ничего не сказал. Наверное, не хотел вступать в пустой спор.

— Родители твои думают, что ты учишься, — с упреком сказал он мне, указывая на землю. Моя тетрадь лежала в грязи, и ветер листал ее страницы. Я подняла тетрадь, все строчки были размыты дождем, чернила расползлись, к испачканным страницам прилипли мокрые еловые хвоинки.

Я растерянно схватила тетрадь и убежала. Помню, что, не останавливаясь, я бежала до самого общежития…

— Что было, то и было, зачем старое вспоминать?

— Ты написал, что между мною и тобою ничего не было… Но ведь было…

— Допустим, так, но кто об этом знает?..

За нашими воротами послышались звонкие удары лопат и кирок, а через некоторое время раздался глухой звук упавшего на землю столба. Монтажники! Наконец они рядом! Я выскочила на улицу: в это время они подкатывали столб к яме.

— Зачем ты с нами работаешь, не понимаю, — пробурчал один из рабочих, увидев, что Кадыр опять направился ко мне. — Лучше бы устроился в ясли. Пеленки-то можешь стирать? — Он произнес это с очень серьезным видом, но его товарищи рассмеялись.

Кадыр на подтрунивание друзей не обратил внимания, будто ничего не слышал. Он сел на свежую землю, которую только что выбросили из ямы, вынул из кармана сигарету, поднес ее к губам, потряс спичечный коробок и, убедившись, что он пуст, попросил меня:

— Принеси спички.

— Мама, — побежала я к дому, — дай спички, Кадыр просит.

— Возьми спички возле танура. Посмотри, огонь горит в тануре или нет?

— Да, мама, горит.

Кадыр переложил несколько спичек в свою коробку и вернул коробок.

— Почему ты носишь тюбетейку? — поинтересовался он. — Косички у тебя есть? Покажи.

Я сняла тюбетейку, и косички мои рассыпались по плечам.

— Вот это другое дело, — сказал он и напялил мою тюбетейку себе на голову. — Вот ты и на девочку стала похожа. И больше в тюбетейке не ходи, хорошо?

— Хорошо, — повторила я за ним, как эхо. И мне совсем не хотелось ему признаваться, что еще совсем недавно мне очень хотелось быть похожей на мальчика.

— Кадыр-цыган! Куда ты опять провалился, окаянный? Иди сюда скорее, надо столб поднимать.

— Иду! — Тюбетейка все еще была лихо надвинута у него на бровь. Он подошел к рабочим и нахлобучил ее на макушку столба.

— Раз-два, взяли! Еще — взяли!

Монтажники подняли столб. Моя тюбетейка торчала на верхушке. Столб покачивался из стороны в сторону.

Я заплакала, и, услышав мой голос, прибежала мама.

— Тюбетейку мою взял, — наябедничала я.

— Кто взял? — сердито спросила мама.

Я кивнула в сторону Кадыра. Мать посмотрела на него, а он на нее. Оба на мгновенье застыли, не отрывая друг от друга глаз. Потом мама молча отвернулась и опять скрылась во дворе.

— Что тебе за дело до чужих детей! — упрекнул Кадыра тот рабочий, у которого были черные длинные усы и седая голова. — Дай нам спокойно закончить дело и без скандала уйти отсюда.

Кадыр взглянул в мою сторону и, ни слова не говоря, стал подниматься вверх по столбу. У меня замерло сердце. Не знаю, откуда так некстати появляются у меня на глазах слезы.

— Что ты задумал, сумасшедший? — закричал черноусый монтажник.

Но Кадыр, не ответив, молча взбирался вверх.

— Если упадешь, то кости твои будет не собрать! — предостерег его кто-то снизу. В голосе звучала тревога.

Под тяжестью тела Кадыра столб начал раскачиваться, а он знай себе лез, невзирая ни на что. Монтажники уцепились за нижнюю часть столба, пытаясь удержать его в вертикальном положении. Они напуганы мальчишеской выходкой Кадыра. Обильный пот тек по их щекам. Жилы на руках от напряжения вздулись.

— Неужто не мог немного подождать, — не вытерпев, процедил сквозь зубы один из них, — засыпали бы сначала яму землей, укрепили бы столб, тогда и лети до небес!

— Слезешь и убирайся вон! — возмущенно закричал толстопузый мужчина, у которого майка при каждом движении сползала с узких плеч и застревала на животе.

Прохожие наблюдали за непривычным зрелищем.

Несколько крестьян, восседавших на ослах, загруженных вьюками сена, остановились на краю дороги, преградив путь в наш двор. Теперь я никак не могла попасть домой.

— Мама, — закричала я, — Кадыр поднимается на столб! — И тут же зажала рот руками. Ну зачем я вызываю маму?

— Ты меня звала, доченька? — с этими словами мама появилась у ворот. Но еще не услышав моего ответа, она увидела толпу на улице, качающийся столб и будто онемела.

Кадыр поднимался все выше, с большой осторожностью преодолевая пядь за пядью, столб ведь был очень высоким.

По мере того как он поднимался все выше и выше, мое сердце опускалось все ниже и ниже; в глазах людей я, наверное, превратилась в комок земли — ведь это я заплакала из-за какой-то тюбетейки, из-за старой, никому не нужной тюбетейки.

Вдруг монтажники не смогут удержать столб, и Кадыр вместе с ним обрушится на землю? Нет-нет, этого не должно случиться! Я смотрю на маму: она стоит, застыв, как камень.

— Кадыр! Не надо, не поднимайся!

— Замолчи, девочка, теперь ни звука! — недовольно буркнул толстопузый мужчина.

— Мама, скажи, чтобы он спускался! — крикнула я, подбежала к ней и схватила обе ее руки в свои. Мама так сжала мои пальцы, что я удивилась и поняла: она тоже запрещает мне говорить — боится, что мой возглас отвлечет Кадыра и он свалится.

Наконец он почти достиг вершины столба, хотел рукой сбить тюбетейку, чтобы она упала. Но столб качнулся сильнее, Кадыр был вынужден опять обеими руками уцепиться за него, чтобы удержаться. Немного выждал, не двигаясь. Столб перестал качаться, выровнялся. В этот момент Кадыр протянул руку, снял со столба мою тюбетейку и надел себе на голову.

Не в силах более терпеть, я убрала свою руку, зажимавшую для верности собственный рот, и выкрикнула:

— Кадыр, ты можешь прыгнуть оттуда?

— Могу! — ответил он.

Мать в испуге закрыла ладонью мой рот. Почему? Я уже сказала то, что хотела, а… Кадыр уже стоял подле нас — возле меня и матери; он что-то говорил и, улыбаясь, протягивал мне тюбетейку. Я не понимала его слов, была перепугана его прыжком. Монтажники окружили его. Толстопузый весь дрожал от злости.

— Врезать бы тебе, Кадыр, чтобы навсегда запомнил, — прорычал он гневно.

— Зачем же меня бить, все ведь кончилось благополучно, и я жив-здоров, — отшутился Кадыр. Он был так спокоен и невозмутим, будто спрыгнул с суфы, а не с многометрового столба.

— Да, ты живой, а вот мы едва не умерли от страха за тебя, — оборвал его мужчина средних лет, тоже монтажник, и показал в сторону седовласого: — Убил ты старика. Он же в ответе за тебя.

Старик постепенно приходил в себя. Между ним и Кадыром началась словесная перепалка.

Мама не стала ее слушать, ушла в дом. Постепенно и другие зрители — любители острых ощущений — стали расходиться. Сначала потянулись вереницей те, кто был верхом на ослах, потом незаметно ушли женщины, жившие в ближайших домах, остались только дети. Они не отрывали своих восхищенных глаз от Кадыра.

Монтажники прилегли на груде свежей, коричневой, только что выкопанной земли и молча курили. Никто не мешал разговору, который вели между собой старик и Кадыр. Я прислонилась неподалеку к забору и тоже все слышала.

— Никак не пойму я, — говорил старик Кадыру, — кто на кого похож: ты на детей или дети на тебя.

— Дети похожи на нас, — заверил Кадыр.

— На нас, говоришь… Никто из нас не попросил, чтобы ты прыгнул со столба.

— Она тоже не просила, чтобы я прыгнул, она только спросила, смогу ли я прыгнуть.

— А если бы это сказал я, ты прыгнул бы? — обратился один из монтажников.

— Нет.

— А почему?

— Не знаю, — ответил Кадыр как-то безразлично.

— А я знаю почему, — хохотнул толстопузый мужчина, обмотавший вокруг головы свою рубашку. — Потому что у тебя нет мамочки. — И все его огромное тело в оборванной майке заходило ходуном от смеха.

Сердце мое начало учащенно биться. Все, как один, посмотрели на Кадыра. Он молчал, будто его не касались эти слова. Мне захотелось, чтобы он заткнул толстопузому рот, проучил за ехидство, чтобы они подрались и чтобы люди их разнимали, но Кадыр только посмотрел ему в глаза с усмешкой и покрутил указательным пальцем у виска, потом взял с земли лопату и пошел. Другие тоже поднялись со своих мест. На сырой рыхлой земле остались только неглубокие вмятины да цепочки следов. Мне хотелось пойти и стереть следы толстопузого…

— Здравствуйте, мои человечки! Соскучились по мне? Сейчас мы с вами займемся делом — тоже будем устанавливать столбы! Вот столб. Не смотрите, что он маленький — беритесь за него. Все взялись? Теперь подняли! Раз-два, еще — взяли!

— Робия! Чего ты там кричишь?

— Играю, мама.

— Иди, доченька, помоги мне по хозяйству. Принеси веник.

— Сейчас!.. Вы подождите немного, я маме веник отнесу.

… — Вот и я. Теперь яму надо засыпать землей, укрепить столб — вот так. А кто хочет залезть на столб и прыгнуть с него? Скажите, кто на нашей улице может прыгнуть со столба? Никто. Даже с крыши по лестнице спускаются. А Кадыр прыгнул! Ну, так кто будет Кадыром?

— Я.

— Ты? На столб поднимешься?

— Поднимусь.

— Ну-ка попробуй. Теперь — прыгай! Смотрите, все смотрите! Сейчас Кадыр будет прыгать с высоты. Гоп! Ой, Кадыр, ты упал! Головку свою разбил, глазки блестящие разбил! Шея твоя оторвалась… Погиб ты! Ой, Кадыр…

— Робия, что ты натворила? Почему плачешь?

— Кадыр погиб!

— Что?.. Когда погиб?

Мама прибежала ко мне. Она была бледной, губы ее неудержимо подрагивали, марлевый платок сполз с головы, а дышала она так возбужденно, что цепочка от брошки на воротнике даже позвякивала.

— Что ты сказала?

— Ничего, мы просто играем, столбы устанавливаем.

Мама вдруг осела на пол, будто колени у нее подломились. Сначала я смотрела на нее с удивлением, потом мне вдруг стало неловко. Я стояла перед ней с опущенной головой, хотела показать, как я раскаиваюсь, как мне стыдно. Я хотела, чтобы она пожалела меня, чтобы своей единственной в мире улыбкой простила мне те слова, которые во время игры были безотчетно произнесены мною. Но почему она так сильно разволновалась? Ведь не в первый раз меня так захватывает игра! Она нередко слышала, как я из своего маленького выдуманного мирка подавала разные голоса. Иногда бывало так, что и она входила в мир моих игр, поэтому ей хорошо известно, что в играх люди умирают и снова оживают…

— Воды принеси, — тихо попросила мама.

Не спится мне. Сегодняшняя ночь полна загадок. Хочу выйти во двор, но боюсь — темно. Не могу заснуть. Какая-то собака долго и протяжно воет, от этого становится жутко, меня охватывает страх. Хочется разбудить маму.

— Чик-чик-чик…

Кто-то осторожно и настойчиво стучит пальцем в черное оконное стекло.

— Чик… чик…

У меня перехватывает дыхание. Мне кажется, что какой-то призрак прижимается к окну. Пара глаз обшаривает всю комнату. Мама натягивает покрывало до самых глаз, словно хочет спрятаться. За окном шепотом произносят ее имя, я цепенею от ужаса.

— Сайрам, Сайрам!

Мама медленно привстает.

— Кто это?

— Я, кто же еще может быть.

Я не знаю, кто это такой. Мама набрасывает халат на плечи и подходит к окну.

— Ну, что тебе? Случилось что-нибудь?

Мама заслоняет своим телом все окно. Я не слышу другого голоса, голоса призрака. Он, кажется, чего-то требует, но я ничего не понимаю.

— Ступай домой, утром всем расскажу, какой ты. И не стыдно будет перед людьми?

Я уже стою возле мамы. Теперь я понимаю, о чем шепчет призрак.

— Да я сам тебя опозорю. Скажу, что ты меня заманила к себе.

— Значит, позвать соседей?

— Ладно, подумаешь! Я просто так заглянул, от скуки.

— Не стыдно тебе? Вроде бы порядочный человек, отец четверых детей, а по ночам шляешься, ищешь приключений.

— Четверо детей… Ну и что тут такого? Зато у них есть отец, не то что у твоей единственной…

— Глупый ты.

Кто же это такой? Часто, когда кто-то из мужчин появляется за окном или за дверью, мать выпроваживает их без всякого скандала. А этот оскорбил и ее, и меня.

От обиды и от томительного ожидания рассвета я не знала, куда себя деть. И мама тоже не сомкнула больше глаз, чуть-чуть подкрутила фитиль лампы — стало светлее; потом села на постель и прикрыла колени халатом. Очень хотелось, чтобы она сказала что-нибудь, хоть словечко, чтобы нарушить ледяную тишину комнаты. Но мама словно онемела. При колеблющемся свете лампы мне казалось, будто легкие морщинки золотыми нитями легли вокруг ее глаз и рта.

— Мама, когда посветлеет?

— Примерно через час.

— Как долго еще ждать! Мамочка, а почему в нашем дворе так долго не устанавливают столб?

— Потому что еще не закончили работу на улице. Спи, доченька.

— Не спится мне.

— Тогда играй, а я подмету двор.

— Не боишься? Ведь во дворе темно.

— Нет, не боюсь. Я дверь оставлю открытой, уже рассветает.

Мама распахнула дверь: нежный ветерок бесшумно впорхнул в комнату, напугал задремавшую лампу, та вздрогнула и погасла. В комнате стало темно.

Со двора доносились легкие шаги мамы, шуршание веника. Разрушались тревожные чары ночи, черные ее глаза вновь превратились во влажные оконные стекла. Отпрянув от окна, снова вернулись на небеса звезды. Все стало привычным, знакомым. Я успокоилась, и мне захотелось спать.

— Проснись, Кадыр пришел.

Я открыла глаза, светлая полоса протянулась над моей постелью — свежесть от прикосновения маминой ладони нежно отогнала от меня сон.

— Проснись, Робия! Пришел твой Кадыр, — повторила мама, стоя уже у двери. В руках у нее было ведро, от ведра поднимался пар; запах теплого парного молока распространялся в прохладном воздухе комнаты.

— Мама, хочу молока!

— Успеешь, доченька, молоко никуда не убежит. Поднимайся и сначала подойди к Кадыру. Он о тебе уже спрашивал.

Кадыр сидел у ворот на сваленных столбах. Увидев меня, он отложил окурок сигареты и вынул из кармана что-то завернутое в бумагу. Тщательно вытерев ладони о брюки, наконец развернул бумагу. Белая нежная ленточка заиграла у меня перед глазами.

— Подойди поближе, — попросил он с улыбкой, — наклони голову.

Я послушно наклонила голову. Что-то щемяще заклокотало у меня в горле, нахлынувшие вдруг слезы начали жечь мои глаза. Неловкими движениями он вплетал ленту в мою косичку. Его загрубевшие от работы пальцы царапали кожу, но я от радости, охватившей меня, с трудом дышала, сердце мое сильно стучало.

— А теперь посмотри на меня, — сказал Кадыр, поднимая мою голову. — Вот какая красивая ты стала! Отчего же это глазки у тебя такие влажные? Э, да ты плачешь!

— Нет-нет, это от дыма, дым жжет мне глаза.

Но слезы против моего желания текли и текли у меня из глаз. Мне хотелось поговорить с ним, но я не знала, о чем спросить его. Наконец, сгорая от смущения, поинтересовалась:

— Ты сегодня один пришел?

— Да, один.

— Почему? Разве остальные монтажники сегодня не придут?

— Нет, придут. Я сегодня дома не ночевал, вчера не было машины. Остался ночевать у одного своего друга в соседней деревне. Мы с ним вместе служили в армии. А сейчас он работает продавцом в магазине. У него я эту ленту для тебя и купил.

— Она мне идет?

— Очень. Только никому не говори, что это я тебе ее принес.

— Хорошо. Теперь мне можно не носить тюбетейку?

— Конечно.

— Мамочка!

Мама возилась возле очага, готовила чай.

— Смотри, что мне дядя Кадыр принес!

Она быстро взглянула в мою сторону.

— Идет мне ленточка? — подбежала я к ней.

Мамочка моя, отчего ты стала такой взволнованной?

Отчего ты все подкладываешь хворосту в очаг, ведь он и так полон?..

Она не могла выдавить из себя ни слова и только кивала головой. Глаза у нее были влажными. Наверное, тоже от дыма?

— Очень красиво, доченька, — сказала она вполголоса, едва справившись с собой, и обняла меня крепко-крепко. — Принести зеркало?

— Да, принеси, пожалуйста, мама.

Не успела она встать с места, как подъехала какая-то машина и остановилась возле наших ворот; густая, пепельная пыль, перелетев через забор, стала оседать на наш подметенный двор. Приехали! Я вскочила с коленей матери и стремглав выбежала на улицу.

— Ты что же, Ашур, будто дрова вез! — грубо закричал на шофера толстопузый мужчина и со злостью ударил по фарам ногой.

Ашур тут же выпрыгнул из кабины:

— Эй, Бекмурод! Смотри, если что-нибудь сломал!

— Потише ты! — огрызнулся Бекмурод, но на всякий случай отступил в сторону.

Фара оказалась цела, а старик монтажник покосился на разругавшихся товарищей с таким укором, что оба замолчали. Ашур опять забрался в кабину.

— А, девочка! Ты разрешишь нам войти к вам во двор? — спросил старик.

— Входите, — я распахнула ворота и, кивнув всем головой, почувствовала себя счастливой от того, что у меня в волосах ленточка и все ее видят.

— Ого, какая красивая у тебя ленточка! Кто же тебе ее купил?

— Кадыр купил! — «Ой, проговорилась!»

— А он уже здесь?

— Да. — «Теперь Кадыр, наверное, обидится на меня».

Старик взял меня за руку, и мы зашли в наш двор. Бекмурод, на ходу расстегивая пуговицы рубашки, подошел к Кадыру.

— Ловкий ты, Кадыр! Хитростью хочешь приручить девчушку. Знаю, сначала заманишь ребенка, а потом и мамочку, да?

Будто острое стекло вонзилось мне в ногу.

— Бекмурод-ака, то ли язык у тебя нечистый, то ли сердце.

— А ты, парень, из себя простака не строй.

— Лучше быть простаком, чем ослом.

В это время появилась мама, и они замолчали.

— Робия, скажи дядям, пусть они перед работой выпьют у нас по пиале чаю, — сказала она и, расстелив на суфе скатерть, поставила угощение, чайник и пиалы.

Старик жестом пригласил Кадыра, но тот не пошевелился, другие тоже что-то мешкали. Тогда старик снова обратился к Кадыру:

— Иди, выпей пиалу чая, надо начинать работу.

Странно, откуда старик знает, что мама принесла чай именно для Кадыра?

— Вы старше других, сначала идите выпейте вы, а потом мы, — покачал головой Кадыр. Он откручивал какую-то железку на поваленном столбе.

Старик не заставил себя уговаривать, положил лопату возле тутовника и пошел к суфе. Бекмурод вдруг оказался возле меня. Я невольно посмотрела ему в глаза: они напоминали закоптелую дыру печной трубы — черные, глубокие и пустые. Он таинственно улыбнулся и шепнул мне на ухо:

— В вашем доме ночью кошки с мышками не заигрывали?

От стыда я стояла ни жива ни мертва. С болью посмотрела в сторону матери, но она отвернулась и ушла. Ведь не слышала же она ничего, почему так заторопилась? Что ответить этому? И я прикинулась глупенькой.

— В нашем доме нет мышей.

— Значит, ваши мыши с чужими мышами не играли? — продолжал он расспросы, разглядывая бусы из финиковых косточек на моей шее, и косточки, что оберегали меня от недобрых глаз, как говорили старики, были бессильны перед злыми словами.

— Неужто ночью ни одна чужая мышь не бегала за вашими дверями? Ну скажи! — настырно требовал он.

Заткнуть бы уши! Ладно, потерплю, лишь бы мама не услышала. Не этот ли человек по ночам стучался в наше окно? Мама, хорошо, что ты зашла в дом и ничего не услышала.

— Бекмурод! — слабо донесся до меня голос старика. — Оставь ребенка в покое.

Что-то жгло мне горло. Хотелось плакать.

— Бабушка, родная, ведь вы были всему свидетелем, вспомните: у вас в тот день болела голова, вы стонали от боли, не могли спать и беспрерывно ходили по комнате. А я дрожала от страха, боялась — не дай бог вы зайдете в его комнату, я ведь была там, вместе с ним. Вечером мы учили у вас уроки, а потом он не дал мне уйти домой. Вас сначала не было дома, а когда вы вернулись, свет в доме уже не горел, и вы подумали, что он спит. Мы затаились, дрожа от волнения. Вы легли спать. Потом я закричала. Слышно было, как за стеной вы пошевелились. Мы оба застыли…

Вы все-таки зашли к нам. Двери между комнатами не было, вместо нее висела занавеска.

— Сынок, мне нужен анальгин, голова болит, — сказали вы.

— Только не зажигайте свет, торопливо проговорил он, — сейчас я найду для вас анальгин.

Яркая луна освещала комнату, и вы увидели нас обоих. От стыда я спрятала свою голову под подушку.

— Во второй раз ты уже не закрывала лица, я хорошо помню.

— Бабушка, милая, я ведь была там всего одну ночь.

— Значит, второй раз к нему приходила не ты?

— Нет, не я…

— Через день я выгнала его из дома.

Чак-чак…

Плыву на сухом ивовом листочке, длинный хвостик которого, наподобие лебединой шеи, выгибается гордо и красиво. Я обеими руками обнимаю эту тоненькую шею, а прохладный ветерок развевает мою ленточку и несет меня вместе с лодочкой по воде.

Показываются берега, словно чьи-то обнаженные зубы. Какие они страшные! Боюсь плыть дальше. Вдруг моя лодочка с лебединой шеей наскочит на эти зубцы и застрянет? Они похожи на клыки собаки. Или это в самом деле собака Момоджавобак[3] сидит в засаде, хочет, наверное, лебединого мяса… Я прыгнула в сторону от страшной собаки, но не смогла удержаться и упала прямо в таз: в сыворотке намочила свое нарядное платье-чакан, руку поцарапала о ржавые края таза. Сухие листья ивы тоже промокли и прилипли к подолу.

Наряд испорчен! Что теперь скажет мама! Ведь это мое праздничное платье, которое мама долго расшивала разноцветными нитками. Я надела его сегодня в честь приезда монтажников. Так мне и надо! Кто просил, чтобы я села именно возле этого таза, куда по капле собиралась сыворотка, стекая из мешочка с кислым молоком, подвешенного на ветке ивы. В довершение ко всему я пускала плавать сухие листочки в этой холодной сыворотке, придумав каких-то лебедей и лодочки! Жаль любимое платье.

С большой осторожностью я отжимаю его и иду в сторону высоких подсолнухов, которые растут за суфой. Хочу спрятаться среди них и подождать, покуда подсохнет одежда, чтобы мама не могла заметить меня. А если увидит, что тогда? Пожалуй, она не будет ругать меня, но мне самой станет стыдно смотреть ей в глаза, ведь сколько длинных вечеров и ночей она просидела над каждым узором.

Она вышивала и потихоньку напевала грустные песенки. Мама пела нежно и задушевно, а я под ее пение мечтала. Не знаю, какие это были мечты, но мне казалось, что эти завитушки из разноцветных ниток, искусно разбросанные по белой материи, — отражение моих мечтаний…

Пока платье не подсохнет, посижу здесь, между подсолнухов. Нет, я не буду скучать. Здесь у меня где-то припрятано черное закоптелое стеклышко, вот оно, нашла. Через него можно любоваться солнцем. Теперь и я, как подсолнухи, повернула лицо навстречу потоку лучей: подсолнух своим единственным оранжевым глазом, а я двумя глазами сквозь черное стекло смотрим вместе на солнце.

— Куда же девчушка запропастилась, почему больше к нам не выходит? — услышала я голос старика. Монтажники поднялись на суфу. Меня распирало любопытство. Я потихонечку встала со своего места, чтобы шорохом стеблей подсолнухов не привлечь их внимания, и посмотрела в сторону суфы: мама расстелила для рабочих дастархан!

— Ты девчонку обидел, Бекмурод, — недовольно сказал старик. Ответа не последовало.

— Никогда людям не было толку от тебя и не будет, — сказал Бекмуроду Кадыр.

— Что ты, Кадыр, психуешь? — засмеялся Бекмурод. — Не умеешь обхаживать женщину и психуешь! Ну-ка, расскажите ему, Амон и Самед, про наши приключения! Тебе такое, Кадыр, за всю жизнь не испытать! Расскажи ему, Амон, мою историю. Помнишь, в Сафдаре, когда мы копали осушительную канаву? Расскажи ему в картинках.

— Потише, не у себя в доме находишься, хозяйка здесь ходит, услышать может, наверняка и девочка где-то поблизости, — раздраженно оборвал зубоскала старик.

— Эй, да ты что? Будто ни разу не видел и не слышал такие истории. Поглядите-ка, какими все вдруг стали порядочными!

— Говорю тебе — девочка услышать может, замолчи.

— Девочка, что девочка! Она тоже вся в маму. — У Бекмурода развязался язык, никакие доводы не действовали на него. — Все она сама знает и все понимает.

Я снова оказалась в глупом положении — слушать это было противно. Я видела, что Кадыр смотрел на него со злостью.

— Эй, девочка! — Толстяк кричал в мою сторону, будто знал, где я нахожусь.

Я вышла из подсолнухов.

— Вот видите, она подслушивает наш разговор! — злорадно воскликнул Бекмурод, словно разоблачая меня.

«Нужен мне твой разговор!»

— Скажи-ка, у вас мыши ночью не играли? Смотрите, не отвечает! Если бы она была несмышленышем, то наверняка что-нибудь да ответила бы, как другие дети.

«Зачем я вышла на его зов, сидела бы лучше среди подсолнухов, смотрела бы на солнышко, разве мне там было плохо?»

— Ночью к вам домой никто не приходил?

Я закричала что было мочи:

— Нет!

Если бы я не слышала всего разговора, может, этот его вопрос не возмутил бы меня. Опять эти слезы!

Вдруг от сильного удара Бекмурод полетел прямо в подсолнухи, ломая их по пути. Разгневанный Кадыр бросился вслед за ним. Нанося друг другу удары руками и ногами, они поднялись с земли и вновь повалились на стебли подсолнухов. Остальные мужчины вскочили с суфы, бросились разнимать их. Но Кадыра и Бекмурода невозможно было растащить, они будто прилипли друг к другу. Сначала я была рада: наконец-то вредина получил по заслугам, потом увидела, что схватка между мужчинами переходит в жестокую драку. Меня охватил ужас. Теперь я желала только одного: чтобы их быстрее разняли.

Наконец монтажники смогли удержать руки Кадыра. С трудом удалось посадить его на суфу.

— Чтоб ты, мерзавец, шею сломал! — неистовствовал Бекмурод после того, как увидел, что Кадыра увели подальше. — Вот дам тебе сейчас так, что ноги протянешь. Отпусти же меня, не держи! — кричал он Амону, но не проявлял при этом никакого желания вырваться, шумел просто так, для виду. Амон прекрасно понимал это и лишь слегка придерживал его за локти.

— Еще и солдатскую рубашку надел! — продолжал бушевать Бекмурод. — Разве в армии тебя тому учили, чтобы из-за какой-то бабенки и ее безродного ребенка ты поднимал руку на человека старше себя! Ты еще погоди у меня! И с этими, старой и малой, я тоже знаю, как поступить!

«А мы что плохого ему сделали?»

Ругаясь, он шел через двор к улице, на которой уже собралась толпа любопытных. Соседям не терпелось узнать, в чем тут дело, из-за чего такой шум.

— Куда идешь? — преградил ему путь старик. — Хочешь опозорить себя перед людьми?

— Вот полюбуйся на это! — Бекмурод провел рукой по лицу, из носа у него шла кровь. Испачканную ладонь он выставил на обозрение.

— Тебе и этого мало, сам напрашивался.

— В таком виде на улицу не выходи, говорю!

— Дядя, идите здесь помойте лицо, — позвала я Бекмурода.

— Пошла отсюда! — с ненавистью покосился он на меня.

Амон подвел его к умывальнику, который был привешен к стволу вишневого дерева.

— Я покажу ему мать родную! — еще раз выкрикнул Бекмурод. — Зеркальца у тебя нет?

— Нет, — безразлично ответил Амон и пошел к монтажникам, которые тем временем подкатили столб поближе к яме и уселись на него, поджидая остальных.

Старик исподтишка неодобрительно смотрел на Кадыра и продолжал бурчать:

— Герои какие, а! Вот на что вы способны, оказывается. А я-то надеялся, что человек, который несет людям свет, отличается от других. — Сказав это, он удрученно замолчал, погрузился в свои раздумья.

Кадыр сидел понурив голову, пускал изо рта густой и темный сигаретный дым, который медленно поднимался меж усов и обволакивал его лицо, — когда дымоход в тануре закрыт, вот так же, чадя, горят сырые коробочки хлопка.

Все ждали Бекмурода, который не торопясь вынул из сумки черные пластмассовые очки, протер их бережно о полу рубашки и только после этого направился к остальным монтажникам и без единого слова сел рядом с ними как ни в чем не бывало. Их опять стало пятеро. Теперь можно было поднимать столб во дворе нашего дома.

— Раз-два, еще — взяли!

Я внимательно прислушивалась к этим выкрикам, хотела уловить среди других голос Бекмурода. Интересно, отмалчивается он или тоже включился в привычный ритм работы. Монтажники стояли ко мне спиной. Я не видела их лиц и потому среди множества голосов не могла различить отдельных.

Столб подняли, потом начали забрасывать яму и утрамбовывать землю. Как долго я ждала этого дня! Но сейчас не чувствовала никакой радости. Почему-то сердце сжималось от грусти, что-то мешало ему радоваться.

Монтажники закончили работу рано, не дожидаясь прибытия своей машины, вышли на дорогу и направились к центру села.

Опять мы с мамой остались одни. Я рассказала ей о драке, только утаила причину ссоры Бекмурода с Кадыром.

— Я видела, — уклончиво сказала она. Мама была словно рада случившемуся. Я удивилась: она будто что-то скрывала от меня, но что именно? Мама сидела на краю суфы и, глядя на дастархан, загадочно улыбалась.

Потом долго не убирала дастархан. На пиалу, из которой пил Кадыр, бросала ласковые взгляды. Мне показалось, что так же она глядела на кусок хлеба, который он надломил, на подушку, облокотившись на которую он сидел на суфе. Потом мама так тяжко вздохнула, что мне стало не по себе, будто душа перевернулась. Я тоже вздохнула.

Пересилив себя, она как будто даже улыбнулась, чтобы предотвратить мои ненужные расспросы. Я знаю: эти нежные красивые морщинки появляются не от улыбок. Они привлекательны, их вязь будто золотая нить вьется вокруг глаз, но от них вянет улыбка на губах, стынут краски на ее лице. Я это знала и знаю, но прикидываюсь непонимающей. Пусть хоть детская привязанность будет ей утешением, пусть хоть, глядя на меня, она радуется, и пусть моя наблюдательность не смущает ее.

— Дедушка, помните, однажды ночью, в саду, под арчой у обрыва, вы встретили нас, меня и его. Дедушка, скажите, что вы видели нас вместе, меня и его. Вы его видели со мной!

— Вас много, а я один, и ночь темная, кто с кем был, разве упомнишь…

— Нехорошо ты все же поступил, Кадыр!

— Слишком он обнаглел, ака, его давно следовало проучить. Говорить в глаза ребенку грязные, непристойные слова — не мужское дело. На душе у девочки осадок останется, и будет она взрослых бояться.

— Но и ты, Кадыр, не будь слишком ласков с девчушкой.

— Почему?

— Полюбить может. Ты уйдешь, а она будет потом переживать.

«Неужели уходят?»

— Сразу из-за пары ласковых слов не полюбит, а добрая память у нее останется.

— Ты ей, я знаю, настоящем героем кажешься. Твой безумный прыжок со столба, думаешь, она забудет? А вчера еще и подрался. Или что-то и впрямь у тебя на уме?

— Что вы, ака!

— Нет, сынок, ничего плохого я о тебе не думаю. Но и не слепой же я. Эти волосы у меня не зря поседели, кое-что в жизни я тоже смыслю. Ты в последнее время заметно изменился, несколько дней уже ходишь какой-то рассеянный.

— Ака, сколько у вас детей?

— Три дочки и сын.

— А когда вы женились?

— Давным-давно.

— Нет, я спрашиваю, сколько лет вам было, когда женились?

— Двадцать семь лет мне тогда было. А почему ты спрашиваешь?

— Родственники хотели женить меня, да я отказался, позавчера расстроил помолвку, — неожиданно для самого себя разоткровенничался Кадыр.

— Ну и ну!.. А почему?

— Сам не знаю, но решил бесповоротно.

— Выходит, что-то ты задумал! — Сказав это, старик отошел от окна, Кадыр последовал за ним.

Не знаю, какую работу они делали за нашим окном, но, видимо, окончили ее. Во время их беседы я слышала позвякивание, скрежет — кажется, они прикручивали какие-то железки к стеклышкам.

Мне хотелось выйти к ним, но я не осмеливалась. Вчерашняя угроза Бекмурода звучала у меня в ушах. Вдруг он увидит меня и вспомнит свою обиду. А его оскорбительные слова все терзали мое сердце, и я вновь обратила свой взор к письмам. Вновь начала искать, сопоставлять, разыгрывать в своем воображении сцены…

— Ты сама виновата, зачем согласилась?

— Пусть будет по-твоему. Во всем виновата я. Поверила тебе безоглядно и ошиблась. Корю себя день и ночь, хоть и не грешна ни в чем. Я никуда не отвела своего ребенка, как ты ни настаивал. А детский дом ты расхваливал на все лады, убеждал, что это лучший выход, и однажды ночью даже водил меня к нему.

— Ты сейчас во всем ищешь тайный смысл. Не хочешь признать случайность того, что произошло между нами, ищешь доказательства, цепляешься за всякие мелочи.

— Это не для тебя, это необходимо мне самой.

— Не строй из себя святую невинность.

— Теперь я не так проста, как раньше. А ты действительно воспользовался моей доверчивостью и наивностью, навек опозорил меня перед людьми. И теперь я презираю тебя и не желаю такого отца своему ребенку. Но моего малыша не будут называть безродным подкидышем…

Я не хочу больше читать чужие письма. Вспоминается мне, как по ночам мама перебирала эти листы, а потом долго сидела неподвижно. Мне казалось: если я не окликну ее — она превратится в камень. Потихоньку я выскальзывала из постели и обнимала ее. Мамочка моя! Голову свою клала ей на колени и снизу, из-под письма, заглядывала в ее глаза. Видела, как эти глаза, еще влажные от недавних слез, оживали: мама как будто возвращалась откуда-то издалека.

— Не спишь? — спрашивала она смущенно.

Я плохая девчонка: в ту тайну, что так бережно хранит мама, проникаю без ее ведома — украдкой читаю спрятанные письма. Читаю, но никому ни о чем не рассказываю и не расскажу. Это и моя тайна.

— Я прилеплю кусочки зеркальца к стенке, всю комнатку сделаю зеркальной. Пусть двери, окна и стены — все сияет, искрится в солнечных лучах. Ведь сегодня, человечки, мы играем в свадьбу. Хотите играть в свадьбу? Тогда садитесь поближе ко мне.

Куколка, красавица моя, мамочка моя, ты знаешь, что сегодня день твоей свадьбы? Ты будешь невестой! Иди, сядь перед зеркалом. Я заплету тебе косички, подведу твои глаза сурьмой, брови — усмой, на щеке нарисую родинку, руки покрашу хной. Иди, я тебя сделаю самой красивой в мире, мама! Где твои туфли на высоких каблучках? Где твой нарядный шарф? Где твои золотые украшения? Ты у меня будешь сидеть на троне, будешь у меня самой счастливой невестой, а твоим шахкаком[4] будет Кадыр.

— Едут!

Освободите дорогу, не загораживайте дверь! Где поднос со сладостями? Надо высыпать сладости на голову жениха, и монеты высыпайте! Какой молодец наш жених, какой он красавец, вы только посмотрите на него.

— Мама, иди быстрее под шатер, жених пришел! Кадыр, почему ты стоишь за дверью? Жених не должен стоять за дверью. Иди под шатер, к невесте. Не заставляй ее долго ждать! Не покидай ее больше никогда, и без того она долго была одинокой.

«Откуда у меня эти слезы? Очень некстати».

Невеста и шахкак, становитесь рядом, вот так, ближе друг к другу. Я буду сыпать вам за голову сахар, чтобы ваша жизнь была сладкой, чтобы вы были счастливыми и удача сопутствовала вам всегда! Теперь, как подружка невесты, я буду играть на бубне и петь песни:

Поздравляем со свадьбою,

Поздравляем счастливую пару,

Пусть эта пара будет вечною.

А за нею пусть последует другая пара.

— Почему вы не танцуете, человечки? Выходите, выносите красавицу нашу. Выносите прекрасную невесту!..

— Э-э, молодец-молодец, хорошо организовала мамину свадьбу!

Песня застыла в моем горле. Бубенчик выпал из рук на землю. Ведь это голос Бекмурода. Оглянулась — он сидит на пороге дома. Убежала я в другую комнату и с головой зарылась в одеяла. «Все он подслушал! Все, какой теперь позор!»

— Сказать твоей маме? — вкрадчиво спросил Бекмурод. В его словах я почувствовала угрожающие нотки. Как неспокойно стало у меня на душе. О, если бы он принял все, что слышал, за детскую забаву! Как мне хочется, чтобы в этой игре он не разгадал моей сокровенной мечты.

— Сказать твоей маме?

— Не надо.

— Никому не говорить? Только с одним условием…

Я высунула голову из-под одеял и внимательно посмотрела на него. Надо услышать, какое у него условие, узнать, чего он хочет. Сердце сильно колотилось. До чего же ты противен, Бекмурод! Что ты хочешь сказать? Я боюсь твоих слов.

— С таким условием… — тянул он, словно с трудом подыскивая слова.

Говори же, язык ты проглотил, что ли? Язык твой подобен ржавому ножу, хотя и не порежет, но оцарапает сердце, оставит саднящий след, который долго будет беспокоить меня.

— Робия, что случилось? — услышала я голос мамы и быстро поднялась навстречу своей спасительнице. Глаза мои наполнились слезами.

— Ничего, — еле выговорила я, потому что комок застрял в горле. Мама подозрительно взглянула на Бекмурода. Бекмурод нахально улыбнулся, небрежно почесал кончик носа и двусмысленно хмыкнул.

— Я хотел вещи положить, — показал он на сумку, наполненную всякими железками и проволокой.

— Повесьте вот сюда, на ветку тутовника, — указала мама, — никто не тронет.

Бекмурод еще раз окинул нас взглядом, ехидно улыбнулся и ушел.

В комнате вдруг стало так холодно, что у меня по телу пробежали мурашки.

— Мама, дай кофту, мне холодно.

Она удивилась, посмотрела на меня с явным подозрением.

А я была противна сама себе, прятала глаза, отворачивалась. А с какой стати? Ведь я ничего не украла, не спрятала. Я едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Ну что ты дрожишь?

— Замерзла.

— Иди поближе к тануру, погрейся у огня!

Хорошо горел огонь в тануре, а мама горсть за горстью все подбрасывала в него заранее приготовленные щепки и хлопковые коробочки. Потом она побрызгала вокруг водой, взяла мягкий веник и подмела двор около танура.

Удивительный у нас танур: огонь сначала только затеплится внутри, потом ярко разгорится — танур лишь почернеет, а огонь знай себе горит да горит, и когда танур раскаляется на полную мощь — тогда белеет.

Увидев горящий огонь в тануре, я почувствовала, что внутри у меня тоже что-то горит: голова и сердце полны дыма, копоти; может быть, огонь погорит еще немного, и все побелеет? Не о сердце своем я говорю, а о тануре. Почему я такая рассеянная, взволнованная? Какие-то странные мысли лезут в голову. Не хочу думать о случившемся. Почему же мои мысли и чувства вопреки желаниям не подчиняются мне? Смотрю на маму, наблюдаю, как она лепит на стенки танура лепешки, а чтобы не остыл испеченный хлеб, завернула его в шерстяную скатерть и унесла в комнату.

— Как разрумянится, позови меня, — напомнила мама из комнаты.

Я слышала, видела, чувствовала, двигалась. Я прекрасно осознавала, чем я занималась: итак, я сидела возле танура и внимательно смотрела на пылающее в нем пламя, но все мои мысли были о другом.

Я не смела взглянуть в сторону монтажников, которые опять собрались у нас во дворе. Бекмурод был среди них. Наверное, смакуя подробности, он рассказывал им о том, что подглядел недавно в моей комнате.

Нет, я не смотрела на них. Почему они так расшумелись? Если бы Бекмурод рассказывал им свои гадкие истории, то они должны были бы молча его слушать. Никогда я так сильно ничего не боялась, как сейчас боялась их смеха. О, если бы они сегодня вообще не смеялись! Если бы он назвал мне свое условие, сейчас мне было бы спокойнее. Я знала бы, что на время, отведенное для выполнения его условия, он должен воздержаться от разглашения того, что подслушал и подсмотрел.

Тлеющие в тануре угли казались то красными, то голубыми. Они блестели и слепили мои глаза. Голова чуть-чуть закружилась.

Неужели скажет? Мое лицо пылало. Может быть, от танура, пышущего жаром? А вдруг не скажет? Хоть бы он заболел и не выздоравливал до ухода монтажников из нашего дома! Пускай заболеет легкой болезнью, например, насморком. Или пусть у него глаза заболят — бывает же такое. Какие у него некрасивые глаза, какой холодный, жалящий взгляд! А вдруг он станет немым? Нет, все это похоже на сказку. Хоть бы у него язык отнялся.

Отчего у меня так болит голова? Так болит, что я не могу вспомнить, за что ласточка отхватила ножницами язык осе? Ой, болит голова, кружится как.

Угольки в тануре то расцветают, то гаснут. А теперь они пришли в движение, мерцают, исчезают, а я будто поднимаюсь куда-то высоко вверх. Как хорошо, если у человека есть крылья, он полетит далеко-далеко! Как бывает в сказках: пожелают люди — становятся рыбой и плывут в глубь моря, превратятся в воробья — и летают над деревьями.

Глаза мои! Что это их жжет? Отчего они слезятся? Может, от того, что долго смотрели на огонь? Наполнились водой, нет — огнем, поэтому их так жжет. Хлопаю ресницами, чтобы выжать слезы — ведь слезная пелена туманит глаза, да и огненные пылинки стряхну вместе со слезинками.

Взгляд мой становится яснее: звезды! Они блестят где-то ниже меня, часть из них дремлет, другая часть игриво мигает. Я вижу, как погибают и как воскресают звезды: значит, я в воздухе? Я лечу? Я превратилась в птицу? Неужели?

Я поднимаюсь вверх. Какие-то непонятные звуки преследуют меня. Среди них ясно различаю голос: «Ваши мыши по ночам заигрывают?» «С одним только условием…» «С одним условием…»

Я убегаю от этого голоса. «С одним условием…»

Прочь. Подальше. Подальше.

Наконец этот голос отстал…

Как высоко я поднялась! Выше луны. Вижу, как красное, полное лицо луны заполняется множеством глаз; эти глаза смотрят на меня пронзительно. Махая крыльями, улетаю все выше и выше.

До тех пор, пока Бекмурод в нашем дворе, я не опущусь больше туда. Странно, луна похожа на тонкую белую лепешку — на чаппоти.

Куда я улетаю? Ведь мама осталась на земле. Бросить ее одну? Но что она будет делать без меня?

Повалил какой-то дым. Откуда он?

Чья это причуда, что я парю высоко в небесах? Мама! Я здесь, я сейчас спущусь… Куда бы я ни устремлялась в восторженном полете, я возвращусь к тебе.

Мир полон дыма и неприятных запахов. Внизу что-то горит. К земле, к земле, быстрее вниз, к земле. Вниз, к земле!

Запах сожженного хлеба!.. Ведь мама посадила меня возле танура для того, чтобы лепешки не сгорели. Лепешки горят! Скорее вниз, к земным разноцветным краскам, к горящему огню.

— Мама-а!

Почему я нахожусь под водой? Это дно затененного озера или глубь колодца? Как я здесь оказалась? Вода такая черная! И рыбки в ней, как семечки подсолнуха, черненькие, малюсенькие, и их здесь так много.

Рыбки проплывают между моих ресниц, их черные чешуйки рассыпаются у меня перед глазами. Те рыбки, что запутались между ресницами, пришли в смятение, своими усиками и хвостиками они царапают мои веки, которые я хочу, но не могу разомкнуть. Глаза мои… Я не могу их открыть!

— Мама!

— Что, родненькая?

— Где ты?

— Я здесь, доченька, возле тебя.

— Мне жжет глаза!..

— Попросите, пусть откроет рот, — сказал кто-то совсем рядом.

— Доченька, разомкни свои губки. — Это ласковый голос мамы. Надо сделать то, о чем она просит. Открыла рот. В горло влилась какая-то горькая жидкость. Острый запах защекотал и обжег нос.

— Мама, я вся под водой.

— Нет, доченька, это тебе кажется. Ты потом обливаешься.

Я почувствовала, как руки матери прикоснулись к голове. Они дрожали, видимо, от волнения.

— Ты плачешь, мама?

— Ведь ты упала в танур, доченька…

Опустившись передо мной на колени, она почему-то извинялась, подносила мои обмотанные бинтами руки к губам, дула на них, хотела своим дыханием облегчить мою боль; охваченная горем, она плакала так, будто не мои руки и глаза были обожжены, а у нее все внутри горело.

— Доченька моя, только ради тебя я живу на этом свете, — всхлипывая, шептала она. — Сейчас не дам и соринке застрять у тебя в волосах, не прощу себе, что ты так страдала, доченька.

— Обожгли девочку, не уберегли, — с укоризной заметили рядом.

«Бедная мама, она же ни в чем не виновата. Кто это сказал?»

— Ножницы, вату! Жаль, какие ресницы…

Что это собираются делать? Холодные ножницы слегка касаются век. Ресницы мои! Режут мои ресницы!

— Не шевелись, доченька, ресницы твои слиплись.

— Ну что же ты, парень!.. Поддержи-ка голову дочурки! Чего растерялся? Что, не видел в жизни больницу?

«Какой парень, чей отец?»

— Проходи, встань с той стороны кровати.

Прохладная рука коснулась моего виска — и сердце затрепетало: Кадыр! Он тоже здесь! Какая-то неведомая сила помогла мне разомкнуть в улыбке сжавшиеся от боли губы. Тоска, заполнившая мою душу, незаметно испарилась.

— Пораньше не мог погладить, поддержать ребенка! Смотри, как развеселилась, почувствовав руки отца!

Кадыр ничего не сказал. Мама тоже промолчала. А я чуть не застонала — какой-то холодной мазью мне намазали разгоряченный лоб и веки. Постепенно боль в глазах уменьшалась. Когда наконец забинтовали глаза и лоб, будто издалека я услышала чужой мужской голос:

— Надо в район отвезти, несколько дней полежит там, быстро поправится.

— По-моему, не стоит, ожог не так уж опасен, только кожа на лбу и на веках пострадала. Ладно, не наше дело, отцу и матери виднее, пускай они и решают, — ответила женщина.

— Мама!

— Да, родная!

— Пойдем лучше домой.

— Сейчас решим, доченька.

— Можете везти ее домой, ничего страшного, рана не тяжелая. Через два-три дня снимите повязку и мажьте вот этим маслом. Через неделю все как рукой снимет.

«Я принесу вам красивую статуэтку, ака!»

Ни разу в жизни не видела я ни моря, ни корабля, но так как глаза мои перевязаны, а несет меня на своей спине Кадыр, то мне кажется, что бесконечная темнота, в которую я погружена, и есть огромное море. Я плыву на деревянной лодочке, которая легко несется по необъятной шири.

Когда мы вышли из кабинета врача, сначала я шла сама, но с завязанными глазами раньше мне ходить не доводилось, поэтому шаги у меня были неуверенными. Хотя мама шла рядом, я постоянно спотыкалась или ударялась ногами обо что-то. Тогда Кадыр посадил меня себе на спину. Его спина была как теплый плоский камень. Сначала я стеснялась, все-таки неловко, но Кадыр поднял меня так, будто носил на спине всю жизнь, с детства. Вскоре мне стало легко, стеснительность пропала. Я крепко обняла Кадыра, положила голову ему на плечо и подумала: если бы даже я его совсем не знала, не была знакома с ним, все равно и тогда представила бы себе, как он целыми днями под жгучим солнцем поднимает столбы, потому что от его лица, волос, шеи исходит резкий запах земли, дерева, пота с привкусом солнца.

Я жадно вдыхала все эти запахи, их не приглушал даже тяжелый дух лекарств, которым пропиталась моя повязка. Не знаю почему, но вдруг вспомнила, как однажды мы с мамой ехали к ее двоюродной сестре на телеге, запряженной волами. Волы были ленивыми, старыми и еле тащились по дороге. Мама везла родственнице в подарок мешочек с кислым молоком. Мешочек был мокрым и скользким, как рыба. И каждый раз, когда колесо телеги наскакивало на камень, мешок, раскачиваясь, с плеском ударялся о край телеги; кислое молоко брызгало на меня, на мое лицо, на алое платье матери и на спину возчика. Я собирала пальцем выплеснувшееся молоко и слизывала капли.

Мы обе смеялись. Дремавший возчик в испуге поднимал голову, хватался за край телеги и своей длинной хворостиной раздраженно стегал по сухим костлявым спинам волов. Пурпурные ягоды санчид[5] осыпались с деревьев прямо на телегу. Я собирала их, вытирала кончиком марлевого платка и, положив на ладонь, угощала возчика, а он отрицательно качал головой.

— Ты спишь, дочка?

— Нет.

«Бедная мама, волнуется из-за меня?»

— Скажи мне что-нибудь.

— Долго нам еще идти?

— Нет, мы уже почти дошли. Слезай, доченька, пройдись немного пешочком, дядя, наверное, очень устал.

— Кадыр, спусти меня вниз, я пойду сама, — попросила я.

— Здесь дорога каменистая, на ней много колючек, ты не сможешь идти.

— Смогу.

— Ты такая легкая! Если я даже всю жизнь буду носить тебя, все равно не устану.

— Всю жизнь ты меня носить не сможешь, ведь я вырасту и стану тяжелой.

Кадыр засмеялся так, как обычно смеются добродушные люди, потом остановился. Я медленно соскользнула с его спины на землю.

Мои ноги погрузились в мелкую, словно пудра, охлажденную придорожную пыль.

— Мама, где мы сейчас находимся?

— У моста.

— Значит, мы уже почти дошли до чинары Салима? Она видна отсюда?

— Смутно, до нее еще далековато.

Кадыр присел на корточки и снова посадил меня на спину. Мы двинулись в сторону чинары Салима, которую весной сожгла и развалила на части молния. Теперь из ее разбитого ствола вновь потянулся тоненький росток. Мама, конечно, не могла в кромешной темноте различить чинару.

Поблизости от чинары Салима росла осока, корни ее крепко держались за песок, желтый песок, который вся наша деревня использовала для ремонта внутренней части танура.

Один раз в год, прихватив мешок и тесак, мы с мамой тоже приходили сюда за песком. Тесаком разрыхляли песок под корнями осоки, ладонями, по горсточке, собирали его.

Хоть бы взрослые поговорили о чем-нибудь, но Кадыр и мама, как нарочно, молчали. Почему они между собой не разговаривают? — удивилась я. Ни разу не слышала, чтобы они друг у друга о чем-нибудь спрашивали.

Вот опять жгучая боль прорезала глаза, обожгла руки. Сейчас бы чашечку холодной воды! Сунуть бы руки в нее и намочить глаза…

Пришли мы домой в полночь: дорога была длинной и темной, по пути нам не встретилось ни одной машины, добирались пешком. Кадыр остановился у ворот и стал прощаться с нами. Мне не хотелось, чтобы он уходил, ведь была уже ночь, кругом темно. Мы не знали, в какой деревне он живет. Каково одному мимо кладбища проходить! Почему мама молчала?

— Мама!

— Да, доченька.

— Я не хочу, чтобы он уходил.

— Мне пора идти, — повторил Кадыр.

— Дома, наверное, будут беспокоиться? — спросила на всякий случай мама.

— Нет, но надо идти, уже поздно.

— Давайте зайдем в дом, — все-таки пригласила мама, — нехорошо на улице стоять.

Мы зашли. Кадыр держал меня за руку. Мама долго искала спички, потом зажгла лампу, в комнате, кажется, стало светло.

…Я была вся внимание, будто даже видела все.

Кадыр молча выпил пиалу чая, потом взял пачку своих сигарет, спички и поднялся, но вдруг, как рассказывала потом мама, его взгляд остановился на моих человечках, что стояли строем на подоконнике и смотрели на гостя. Мама наблюдала — что там привлекло его внимание? А он подошел к человечкам и заглянул им в глаза. Потом обвел взглядом комнату и весело сказал:

— До свидания, будьте счастливы!

Мама вышла проводить его.

Два следующих дня прошли для меня в полном мраке. Не знаю, что можно делать в кромешной темноте? Играть неинтересно, читать письма мамы нельзя. Сегодня все монтажники работали в нашем доме. Мне тоже не сиделось спокойно на месте, хотелось быть полезной кому-нибудь.

— Кадыр, что ты делаешь?

— Провод протягиваю.

— И над тануром тоже?

— И над тануром. Отойди подальше, а то на тебя насыплется грязь, — сказал он, отводя меня подальше от стены.

— Пойти завязать голову чем-нибудь, что ли?

— Нет, здесь много пыли, вся будешь как в муке.

— Тогда что же мне делать?

— Иди поиграй во дворе.

— Как же я буду играть, ведь глаза-то у меня завязаны!

— Если ты будешь отвлекать меня, то работа не продвинется, тогда не скоро к вам в дом проведем свет. А пока свет не загорится, и глазки твои не развяжем.

— Все, больше ни слова не скажу, рта не открою. — Медленно, на ощупь я пошла к двери.

— О, доченька ты моя, ручки-то уже разбинтовали тебе! — услышала со двора голос старика. — Иди смелее, до двери еще несколько шагов.

Он взял меня за руку и помог спуститься с веранды. Я не хотела уходить далеко от монтажников. Мне надо было если не видеть, так слышать, как совершается чудо в нашем доме, ведь не каждый день проводят электричество.

Старик заглянул к Кадыру.

— Сколько комнат осталось?

— Эта последняя.

— Медленно работаешь, Кадыр, все уже закончили, подсоединили провода. Сейчас уже лампочки вкручивают.

— Приблизительно через час и у меня все будет в порядке.

— Да ты ведь уже заканчиваешь, Кадыр! Для чего тебе еще час?

— Протяну провода и над тануром.

— Зачем?

— Так хочу.

— Кадыр, не самовольничай. Была бы кухня — другое дело. Танур стоит во дворе, под открытым небом. По небу хочешь протянуть проводку, что ли?

— Придумаю что-нибудь.

— Других задерживаешь. Мы людям обещали, что сегодня вечером у них в домах будет гореть свет.

— Он и будет гореть.

— Да пока ты закончишь свою волынку, уже вечер наступит!

— Вечером лампочки ярче горят.

— Кто подключит трансформатор к линии?

— Я сам.

— А сможешь?

— Почему бы и нет?

— Знаешь, сынок, если ты не против, предоставь все-таки это сделать мне. Зачем нарушать традицию? Подключение трансформатора к высоковольтной линии бригада всегда поручает мне — старику. Говорят, что это добрая примета.

— Хорошо, ака, простите меня.

— Да ладно, чего там прощать, сынок, ты ведь хотел сделать доброе дело. Будь по-твоему, подождем немного, пока ты закончишь здесь свою проводку, потом вместе на попутной машине поедем. Мне тоже хочется посмотреть, как эта девочка будет радоваться.

— Ака, кто знает, сколько эта работа продлится. Боюсь, что я заставлю ждать других.

— Ты хочешь сказать, чтобы я прямо сейчас пошел и подключил трансформатор к линии?

— Да, зачем же мешкать?

— Тогда не соединяй провода со счетчиком, пока не закончишь свои дела. Нам сюда за тобой возвращаться? Заезжать или нет?

— Нет, поезжайте без меня.

— Ладно, работай внимательно, будь осторожен, Кадыр.

Я услышала звук удаляющихся шагов старика. От радости не знала, куда себя девать, — старик разрешил установить лампочку над тануром!

Я не замечаю, что наступают сумерки, но по мычанию коров и телят, по крикам детей, которые созывают своих коров, понимаю, что уже вечереет и что люди вот-вот зажгут в домах свет. Кадыр ничего не говорит, интересно, он видит в темноте или нет? Мама, закончив доить корову, наверное, сразу зажжет лампу.

Скучновато, а Кадыр все молчит. Как он терпит, неужели не хочет заговорить? Не знаю отчего, но по вечерам, когда солнце склоняется к закату, меня охватывает смутное отчаяние, я становлюсь грустной. А может быть, это грусть по уходящему солнцу? Но сейчас-то, когда для меня и день и ночь одинаково черны, почему мне опять грустно?

— А, Робия? — «Как хорошо! Я слышу голос Кадыра». — Что молчишь? Соскучилась, да? — «Все понимает!» — Хочешь, тебя обрадую? — «Конечно, хочу». — Да?

— Хочу.

— Иди, подержи лампу, я подсоединю провода к счетчику.

— Закончил уже? Сейчас лампочки загорятся?

— Да, сейчас включим свет.

— И мои глаза развяжете? — «Ты вместе с мамой?»

— Развяжем, а как же!

— Как хорошо! Пошли скорее.

Он берет меня за руку и ведет на веранду. Там он дает мне лампочку и поднимает мои руки высоко вверх.

— Вот так можешь стоять? Не двигайся!

Он переворачивает ведро и становится как на табурет. Что он собирается делать? Не знаю, ничего не вижу.

— Вот и все.

— Все? Теперь зажжешь?

— Сейчас. Где большая лампочка, которую я тебе подарил?

— Возле сундука, среди игрушек.

— Скажи маме, пусть принесет.

Я, радостная, вселив в свой голос все переполнявшие меня чувства, кричу:

— Мама! Иди сюда! — «И в нашем доме будет гореть свет, родная!» — Принеси мою лампочку, она среди игрушек.

— Минутку!

«Быстрее, быстрее! Развяжите мои глаза! Ведь я ничего не вижу…»

Я пытаюсь руками схватить темноту, пальцы окунаются во что-то мягкое и черное, как сажа: темнота — какая она пушистая, оказывается…

— Что это — волшебная лампа или цветной кувшин? — слышу произнесенные со смехом слова Кадыра.

Нет-нет, я не раскрывала перед ним свои фантазии! Как он прочитал мои мысли? Или мама уже отдала ему лампу? Сердце подсказывает, что сейчас я увижу что-то прекрасное. Вот! Слышу смешанное со смехом дыхание Кадыра. Слышу шаги матери.

А какой громкий, раскатистый смех у Кадыра, с чего бы это? Впервые он так смеется! Или и он предчувствует счастье?

— Какие причудливые рисунки, какие красивые цвета у твоей лампы! — восклицает он и вскоре добавляет: — Робия, мне нужна высокая табуретка.

— Для чего тебе табуретка?

— Хочу ввернуть твою разноцветную волшебную лампочку над тануром.

— А если встанешь на танур, не достанешь?

— Не буду я ставить ноги на танур, разве ты не знаешь, что все, связанное с хлебом, — свято.

Играет дверная цепочка. Со звоном падает с табуретки ведро. «Мамочка моя, почему ты так спешишь?»

— Робия, я принесла табуретку, скажи дяде.

Не успеваю я протянуть руку, как Кадыр уже берет табуретку. Слышится звук вкручиваемой лампочки.

Потом все голоса, как пламя лампы, вдруг гаснут. Мир становится беззвучным. Кроме тишины и темноты, в нем больше ничего не остается. Я подобна окружающему меня миру — слепая, глухая, немая, как камень. Ожидаю безмолвно и безропотно, молчу. Вот! Чьи-то пальцы дотронулись до моей головы. Кто это: Кадыр или мама? Но руки мамы обняли меня, значит, это Кадыр. Он развязывает узел… Как крепко завязали. Быстрее, быстрее освободите меня от темноты!

Круги бинта один за другим спадают с моей головы. «Раз-два-три-четыре… Вот и светлый мир!»

Вижу! Я теперь вижу. Повсюду разливаются прозрачные отсветы раскрашенного тонкого стекла, которое висит над тануром. Теперь у меня есть свое стеклышко. Разноцветное солнышко мое рассыпает свои лучи на наш двор, а стена дома теперь как огромный атлас. Будто весь земной шар на ней: зеленое с желтым — материки, а синее — бурные океаны и моря.

Я бегу в сторону этих океанов и морей, их свежее дыхание касается моего лица. Красные, голубые, синие волны плещутся у моих ног. С жадностью наполняю свои ладони водой, переливающейся разноцветными лучами, подношу к губам, закрываю глаза и пью. Руками, пахнущими морем, провожу по лицу и волосам и заливаюсь смехом, радуюсь от души вместе с Кадыром и мамой. Смеху вторят тополя, что растут неподалеку от танура.

И солнышко мое над тануром. Я смотрю на эти блестящие звезды — на глаза матери — и бегу, бегу к ней, приникаю к подолу ее разноцветного платья-чакана и обнимаю ее ноги.

— Доченька, наверное, наше тесто перестояло!.. Принеси немного соломы или клочок бумаги, чтобы разжечь огонь в тануре, — говорит она. — Надо же угостить твоего дядю Кадыра шакаробом[6].

Приношу приятно пахнущую старую солому. Однако от ее едкого дыма сильно дерет в носу. Дым ест глаза и вызывает слезы.

Желтые письма, что лежат стопкой в уголке сундука, не будут чадить, как старая солома, не испустят резкого жгучего дыма и горького запаха, но стоит маме на них посмотреть, как тут же на глазах у нее появляются слезы.

— Мама, я принесла.

— Что?

— Бумагу, чтобы огонь горел еще сильнее, — я протягиваю ей письма.

Мамочка моя! Она с удивлением смотрит то на меня, то на письма. Она не может скрыть своего волнения и очень хочет узнать, не читала ли я этих писем. Но спросить боится. Нет, не своего вопроса она боится, а моего ответа — боится, что я отвечу «да».

Мама медленно отрывает глаза от пожелтевших писем и нерешительно смотрит на Кадыра.

Кадыр у веранды складывает инструменты в сумку. Почувствовав на себе взгляд, он смотрит в нашу сторону и улыбается. Улыбка его чиста и светла, от нее на душе у нас становится радостно.

Отчаяние исчезает из взгляда матери. Она медленно опускает пачку старых писем в танур. Сквозь стебли и ветки хлопчатника из танура вырывается вверх и вертится дым — другого цвета и другого запаха, но такой же горький и тяжелый, как и дым старой соломы…

Почти крадучись, с большой осторожностью подхожу к тануру. Его горячее дыхание касается лица, лезет в рот — и все мое существо охватывает запах хлеба, запах огня, запах раскаленной земли. Голова идет кругом. Обнимаю танур со всем его содержимым, с большими и маленькими лепешками, с тлеющими, гаснущими и полыхающими огнями, крепко-крепко обнимаю танур. Я счастлива. Теперь над нашим тануром солнышко будет гореть всегда. По ночам никто больше не посмеет стучаться в наше окно. Соседка больше не будет подбрасывать к нам во двор горящий веник. У меня теперь есть и мама, и… и Кадыр. И у нас есть чудесный танур.

— Ты опять крутишься возле танура, доченька! — слышу я голос мамы и отхожу подальше от очага. Вдруг вспоминаю, что в доме висит зеркало: с того момента, как мне развязали глаза, я еще не видела, как теперь выгляжу.

В зеркальном отражении — какая-то незнакомая девчонка, безбровая, с морщинистым лбом, но с моими глазами. По обожженному лицу стекает слезинка. «Нет! Нет! Нет!»

— Ма-ма-а!

Петр Курков

Москвич Петр Курков служил в морской авиации, сейчас учится в Литературном институте имени А. М. Горького.

Его рассказы появлялись на страницах журнала «Техника — молодежи».

Троллейбус

(Рассказ)

Времена не выбирают,

В них живут и умирают,

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять,

Будто можно те на эти,

Как перчатки, поменять.

Ал. Кушнер

Троллейбус катился, поминутно дергаясь то вперед, то как-то даже назад, среди пышущих жаром домов, машин, дорог, между редких грустных деревьев, по серому асфальту. Солнце обильно обливало его теплом, это тепло свободно проходило сквозь сероватые стекла и накапливалось внутри, там, где было потно, душно и пахло химической гарью.

А. висел у задней кассы, старательно изображая, что не знает о ее существовании и вообще находится где-то далеко. Его, как и всех, раскачивало, причем так: падая вперед, он опирался мокрой подмышкой о чью-то лысеющую голову, падая назад, он упирался локтем в грудь некой молодой дамы. Голова бурчала, дама застенчиво поглядывала из-под полуопущенных ресниц, но А. наблюдал капельки пота на ее шее и не испытывал желания делать стойку, да и вообще пошлыми казались любые мысли, кроме: ванна, пиво, кондиционер.

Троллейбус, еще раз шатнув А. на лысеющую голову, остановился. Некто, распихивая окружающих локтями, чем вынудил голову плотнее прижаться к левой подмышке, кинулся к двери. Постояв, но не открывшись, троллейбус снова поехал. Дама кинула очередной застенчивый взгляд. Две бабушки сказали некоему, что они о нем думают, и завязался вялый диалог о Москве и москвичах.

Между тем двери распахнулись, и под напором молчавшей дотоле и копившейся в узости прохода массы — и некто, и обе старушки, и лысеющая голова вылетели на раскаленный тротуар, под голубое небо и звон проводов, к мерцающему мареву стеклянных дверей и окон большой-пребольшой аптеки.

А. слегка отодвинулся от дамы, дама безразлично отвернула от него свои лицо и бюст, тем обнаружив, что могла это сделать давным-давно. В троллейбус вошли: прохлада, пыль и маленькая старушка с большими сумками, засим двери закрылись, и локоть А. пропутешествовал туда-сюда в пустоте свободного колебания.

Отодвинувшийся А. потерял преимущества отстраненности от кассы, и ему пришлось передать старушкин пятачок. Пятачок был 77-го года, изрядно потертый. «На паперти стояла», — машинально подумал А. и завершил мысль так: «В Можайске».

— Милай, — старушка явно решила, что с передачей пятачка между ними возникли доверительные отношения, — где мне на метро-то сходить?

— «Новослободская», — буркнул А. — Я покажу.

Старушка мелко-мелко закивала.

— Эта я знаю, — сообщила она. — Эта я всегда езжу. Мне теперь новую бы, «Савеловскую». А?

— Бабка, — решительно сказал А. — Нету такой. Есть вокзал. Вам вокзал?

— Не, милай, — обиделась бабка. — Что ж я глупая? Метро. Мужик мой прошлый год ездил, говорил. И на картинке… не знаешь, так и скажи, чего путать-то…

— Бабуся! — Уже раздраженно сказал А. — Напутал твой дед. И сама ты все путаешь, старая уже потому что, сидела бы дома.

— Вот же картинка! — Тоже раздраженная, старушка полезла куда-то в сумку, вытащила неопределенного цвета сумочку, из сумочки штопаный кошелек…

Троллейбус между тем медленно, раскачиваясь морским трамвайчиком, полз по мосту над железнодорожным пейзажем. В раскрытые окна украдкой вползал мазутный дух. Желтые здания, обрамлявшие пейзаж, слабо колыхались, ибо сильно нагретый воздух активно турбулировал.

Бабка наконец достала схему метрополитена, затертую на сгибах и с какими-то телефонами на обороте. А. раздраженно развернул бумажку. Да, на ней имела место излишняя лиловая ветка, извилистый полурадиус, притулившийся между желтым и зеленым щупальцами.

— Видишь же, старая, написано: откроется в 1989 году! — Было снова жарко, так как внутренний воздух троллейбуса не турбулировал, и А. испытывал серьезное раздражение. — Ты что, неграмотная?

Остальные пассажиры в этой половине троллейбуса с интересом прислушивались к беседе. Дама, забыв обиду, косила глазом, чтобы якобы невзначай заглянуть в схему.

— Ну? — не поняла бабка. — Вот уже два года и работает… Э, все вы тут трехнутые… Милай, — она обратилась уже к пожилому, расплывшемуся по сиденью гражданину в защитной рубашке, — ты солидный, вот скажи…

— Не знаю ничего! — немедленно отреагировал гражданин, демонстрируя превосходные рефлексы сорокалетней давности. — Я в Чертанове живу, я здесь случайно.

— Стойте, люди! — А. возмутился, его уже заело. — Какой нынче год?

Дама стыдливо отвернулась. Трое в центре троллейбуса зареготали. Интеллигент без очков и шляпы возмущенно фыркнул, раздались также предположения о состоянии вопрошавшего в смысле нетрезвости, от передней кассы донеслось: «Чего?» А. злобно уткнулся в окно, его трясло от всеобщей тупости.

Внезапно он почувствовал, что его кто-то робко трогает за плечо. …За окном изнывающие от жары людские потоки текли мимо колоннадного здания метростанции, мимо каких-то вечных, но свежевыкрашенных заборов, мимо чахлых сквериков, удобренных окурками, мимо больших парадных портретов.

Трогавший был — интеллигент.

— Простите, — сказал он, смущаясь. — Я вот тут вдруг задумался над вашим вопросом… словом, а какой же сейчас год? Мне дико, но я никак не могу вспомнить…

От него ничем особенным не пахло. «Наркоман, — с ужасом подумал А. — Наширялся». Думать дальше ему помешало внезапное осознание того, что он тоже не помнит. Самое привычное на свете число тихо растаяло в груде исторических дат, цен на водку и физических констант, удалось только вычленить из неразборчивости небытия последнюю цифру, растворяющуюся семерку.

— Седьмой… седьмой, — пробормотал А., мучительно морщась. — Что же делается, а? Бабка, — взмолился он, — какой, ты говорила, год?

— Я-то?.. — задумалась бабка. — Да и не упомню, милок… как-то все живем… вот, — оживилась она, — три года, как внучка замуж вышла.

— Не то, — отмахнулся А. — Седьмой… Может, тридцать седьмой?

— Нет, — вдруг сказал интеллигент. — Только не этот.

— Почему? — удивился А.

— В самом деле, почему? — Над плечом интеллигента возникла малоглазая физиономия защитного гражданина. Казалось, он помолодел. — Что вы имеете против данной конкретной даты?

— Я? Я — ничего, — привычно испугался интеллигент.

Троллейбус трясся мимо двухэтажных домиков, выкрашенных в желтые и бежевые тона. За ржавыми трубами какого-то бездействующего фонтана промелькнул чей-то бронзовый затылок. По тротуару шли три человека, несмотря на жару одетые в длиннополые, блестящие кожаные плащи. Троллейбус остановился напротив них, длиннополые переглянулись. Через улицу от них на транспаранте были изображены солдаты и танки, его пересекала красочная надпись:

НОВАЯ ЭПОПЕЯ

О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ

— О войне, — ткнул пальцем в окно встрепенувшийся интеллигент. — Война началась в сорок первом!

Троллейбус дернулся и поехал, длиннополые смотрели ему вслед.

— Ты почем знаешь? — подозрительно спросил защитный гражданин, но тут лицо его перекосилось, он прижал громоздкую ладонь к правому боку, пробормотал, ни на кого не глядя: — Осколок… сволочь, — и опустился на свое место. Длиннополые скрылись в туманном мареве.

— Товарищи! — вскричал А. и осекся, заметив, как округлились глаза нескольких пассажиров в передней части троллейбуса. Слева проплывал желтый дом с бородатой статуей в скверике. — Ну, граждане… какой нынче год?!

Все молча обдумывали. Молчание затянулось неимоверно. «Космос, — роились в голове у А. сумбурные мысли. Кто первый? Крякутный… тьфу, черт. Война…» Слова были пустыми скорлупками, они ничего не значили. Война — это когда продолжают политику другими средствами. Ганнибал. Алая и Белая розы. Война цен. Война миров. Наполеон Тарле. Войны за испанское наследство.

— Скажите, — шепотом спросил он у интеллигента, — что это… Великая Отечественная?

Интеллигент пожал плечами.

— Я, знаете ли, литературовед, — пояснил он виновато. — Помню из одного стихотворения: «Роковой сорок первый»…

— Говорят, будет тысячелетие крещения Руси, — несмело подал голос маленький мужичонка с всклокоченной бородой. — Тысячелетие, значит…

— Может, тысячный год? — встрепенулась дама.

— Тогда уж 997-й, — настаивал на своей семерке А.

Из кривоватого переулка выехал на худощавой лошади дородный мужчина в каких-то странных, но дорогих одеяниях и с ножнами, шлепавшими лошадь по ребрам. Он проводил троллейбус внимательным взором, а затем рысью скрылся в другом переулке. Впереди что-то ослепительно засверкало. Над тем местом, где А. привык видеть громадную впадину, чашу бассейна, окруженного редкими деревцами, — золотым облаком нависал неправдоподобный купол, под куполом белесо струились колонны и порталы.

— Это что же выходит — средневековье? — нерешительно пробормотал паренек в клетчатой кепке у передней двери.

Мужичонка с бородой выпростал из-за ворота рубашки серебряный крестик на грязной веревочке и победно оглядел окружающих. Худощавый, спортивного вида человек в полутемных очках, все это время спокойно изучавший какую-то зарубежную книжку, оторвался от нее и глянул в окно. Отряд всадников с собачьими головами у седел и с каменными топорами в руках на рысях догонял троллейбус. За двумя насмерть перепуганными девицами: одна в клюквенных брючках, другая в юбке с вырезом до середины бедра — за ними, значит, гнался и беззвучно орал монах, вертя паникадилом на манер пращи.

— Нет, это не средневековье, — констатировал мужчина в полутемных очках. — Чудовищная эклетика!

Среди всадников началось смятение, они сбились в кучу на проезжей части, машины огибали их, негодующе гудя. Монах остановился и призадумался; золотой купол начал таять.

— В средневековье не было женских брюк, — разоблачал мужчина. — У опричников не было таких топоров. И никакого храма здесь тогда тоже не было!

Троллейбус миновал площадь. Опричники и монах скрылись за выхлопным туманом. От купола осталась только изогнутая полоска, долго еще висевшая в небе блистательным вопросительным знаком.

— Какой, какой, какой же год? — все кинулись к специалисту. Дама в волнении сжала ему руку. Мужчина осторожно выпростал руку и ответил равнодушно:

— Я историк средних веков, я знаю то время. Какое время сейчас — никогда не интересовался.

В небе бесшумно, как облака понеслись какие-то белые округлые силуэты. Прохожие на улицах разделились на две группы: одни, одетые серебристо и с разнообразными разрезами, тыкали вверх пальцами и смеялись; другие, во фраках, кринолинах и кафтанах, разбегались по подъездам.

Вознесшиеся над раскаленными крышами фасетчатые экраны замерцали и начали изображать каких-то людей на оранжевой равнине; стайка существ с перепончатыми крыльями и зубастыми клювами копошилась среди мятых зеленых помойных ящиков; несколько усатых военных в гусарских мундирах препирались с дородным майором, имевшим красную повязку, блестящую бляху, коричневую кобуру и вытаращенные глаза; три парня, из которых двое были с крашеными волосами и упобрякушенными куртками, а третий имел медвежью шкуру вокруг бедер и низкий лоб, клеились к кокетке в розовом платье с оборочками.

Все это колыхалось, плыло и временами меняло формы… троллейбус все ускорял и ускорял движение, заклубился странный серебристый дым…

— Остановите! — закричали тогда, забарабанили по стеклу водительской кабины. Водитель сидел сгорбившись, безучастный. — Остановите!!! Когда мы? Когда мы, когда!

Тут водитель засмеялся и обернулся. Черты его лица расплывались и смазывались, словно по стеклу кабины текла вода.

— Но вы сами этого хотели! — загрохотал он сквозь смех.

За окнами вспучивался млечный, туманный дым… в его разрывах появлялись запекшаяся, выжженная почва с руинами под оранжевым небом… сад красных деревьев… разноцветные звезды… амфитеатр, полный миллионов неподвижно сидящих людей.

— Вам интересно когда? А когда вам это стало интересно?

Дым распался на алмазные капли. Троллейбус стоял у подножия трибуны, уходившей в бесконечность, рассекавшей багровое небо. Вся она была забита сидящими впритирку людьми в серых балахонах, и у всех были одинаковые, застывшие серые лица с темными провалами вместо глаз.

— Вылезай! — захохотал водитель. — Приехали.

— Приехали…

— Приехали!

А. вздрогнул, водитель стоял над ним и тряс его за плечо. За окном солнце, сползая с золоченых луковиц Новодевичьего, бросало блики в тень крепостной стены. В салоне было пусто, только на полу возле кассы валялась затоптанная схема метрополитена.

Bиктор Посошков

Виктор Посошков — научный сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института системных исследований АН СССР.

Участник V совещания молодых писателей Москвы. Его рассказы публиковались в журналах «Октябрь», «Москва», «Сельская молодежь», «Крестьянка».

Неподвижная точка

(Повесть)

1. Летом

Мысль оборвалась внезапно, словно нитка, за которую дернули слишком сильно и нетерпеливо.

Математик Федор Хрузов застыл в оцепенении, ничего не понимая, где-то на полпути между миром научных абстракций и действительности, представшей перед ним в образах беломраморной станции метро «Октябрьская» и знакомой женщины, в которой Хрузов не сразу признал свою жену.

«О чем же я думал? — силился он вспомнить, но не мог, что-то мешало ему сосредоточиться. — О чем же я думал? Ведь у меня была какая-то очень интересная мысль и, кажется, даже не имеющая отношения к неподвижной точке… Или — нет? Или я думал: что же мне делать? Как, как себя повести: взбелениться, накричать на них или же хладнокровно пройти мимо? А может, просто поздороваться?»

И тут он прозрел. Он увидел то, что должен был увидеть. Фигуры снующих по залу людей, беспечных и озабоченных, сгинули, ускользнули, будто их и не было вовсе, остались лишь эти двое. Они только что вышли из вагона, стояли напротив Хрузова и держались за руки, как дети, причем мужчина, старший лейтенант артиллерии, все еще улыбался — он никак не мог согнать с лица улыбку, и ото лба к носу, острому, как отточенный карандаш, бегали потешные, судорожные волны.

Хрузов осмотрел старшего лейтенанта мельком, хотя ему запомнились и его нос, и знаки отличия, перевел взгляд на Лену, на ее глаза, такие знакомые, каверзные. В них не было ничего, кроме страха и мольбы. Лена не из пугливых, и этот страх, перемешанный с мольбой, почему-то тронул Хрузова, на какое-то мгновение задел за живое.

— Ну и ладно, — негромко, словно бы в раздумье, сказал Хрузов, — ну и любите друг друга, мне-то какое дело. У меня защита на носу. — Помолчал, добавил для весомости: — Мне ничего от вас не надо.

Он развернулся и пошел в обратную сторону. Это была ошибка, потому что они смотрели ему в спину и, должно быть, видели, как его шатает, как у него подкашиваются ноги и дрожат руки, а может быть, и голова тоже. Спина его стала чрезмерно чувствительной, словно готовясь принять в себя пулю, выпущенную вслед. Но никакой пули, естественно, не было, а только слова, но те отскакивали, не проникая, и терялись в мраморных сводах метрополитена.

— Федор, ну Федор же… Постой! Будь мужчиной в конце-то концов! Куда ты летишь? Давай поговорим… Ты ведь не любил меня, сознайся. У тебя есть наука, твоя математика, твоя неподвижная точка, зачем тебе еще и я? Мы с Вадимом давно собирались тебе сказать…

Хрузов ступил на движущуюся вверх ленту и медленно стал уплывать от них: от этих нелепых слов, от жены, от старшего лейтенанта и его неприятного острого носа, похожего на заточенный карандаш. Голова Хрузова гудела, и, подобно тому, как вращался механизм эскалатора, в ней тоже что-то происходило, какое-то вращение, тяжелое, медленное, однообразное.

Затем Хрузов вышел на воздух и увидел, что летний день по-прежнему дождлив, но горизонт чист, и, значит, морошение, уже ставшее занудным, скоро кончится. Не доставая зонт, Хрузов пошел по напитанному влагой асфальту. Он чувствовал себя несчастным. Все вокруг выглядело блеклым, скучным. Даже радуга, полукружием проступившая на небосводе, показалась ему состоящей из оттенков какого-то гнетущего мышино-серого цвета.

Квартира, где жил Хрузов с матерью и Леной, была в десяти минутах ходьбы от метро. Он не прописал к себе жену, значит, думал Хрузов, их развод, без детей, размена жилплощади и дележа имущества, выливался в пустую, заурядную формальность, некую неприятную процедуру. Однако мысль о разводе привела вдруг его в ужас, и он едва сдерживал слезы, готовые в любую минуту побежать по лицу, перемешаться с редкими каплями дождя, падавшими с неба с упорной настойчивостью.

Хочется заплакать, подумал он испуганно. Забыть приличия возраста и дать выход этому простому и естественному чувству, возникающему от бессилия и ненависти. Но ведь мне тридцать два года, я как-никак научный работник. Я не имею права быть слабым. Последний раз слезы проступали на моих глазах два года назад, вспоминал Хрузов, шагая без разбора по лужам и не замечая всплески брызг, поднимавшиеся за ним. Тогда я нашел ошибку, перечеркнувшую четырехлетние усилия и показавшую, что путь, которым я шел, тупиковый. Вот когда уж действительно стоило зарыдать! Четыре года упорного труда превратились в нуль, в ничто. Но все-таки я не заплакал. Я превозмог! И неужели же в этот раз мне не совладать с собой?…

Дома Хрузов кинулся на диван, не забыв снять тапочки, и лежал тихо, долго, часа три, уставившись в замысловатый рисунок ковра на стене. До сих пор Хрузов думал, что знает о жене все, и вот теперь он понял, насколько хрупка и ненадежна была его семейная жизнь. Но ведь она и не была главным в его судьбе, утешал он себя. Он всегда считал, что рожден для дела, для науки. Кандидатская диссертация в двадцать пять и уже готовая к защите докторская открывают ему такие перспективы, в сравнении с которыми измена жены — досадный случай, не более… Все образуется, в конце концов он женится вторично. Все проходит. Только результаты его научной деятельности нетленны, вечны. Так успокаивал и все-таки не мог успокоить себя Хрузов, блуждая взглядом в лабиринте зеленых линий на ковре, мучаясь ревностью и обидой.

Заскреб ключ, и кто-то вошел в прихожую. Мать, догадался Хрузов по тому неспешному, старушечьему ритму, в котором вошедший прошелся по коридору, зашел на кухню, в другую комнату, потом, наконец, приоткрыл дверь к нему.

— Вот тебе раз, — обрадовалась Екатерина Михайловна, — я была в полной уверенности, что ты еще в институте!

Царственно и плавно она продефилировала вдоль книжного шкафа, закрывая плотнее стекла полок, чтобы пыль не проникала внутрь и не оседала на книгах. Эта женщина умела наводить порядок автоматически, по привычке. Стекла поскрипывали, точно весла в уключинах.

— Что, доклад Моренова не состоялся? Я так и думала. Он вообще кажется мне человеком необязательным, ваш Владимир Маркович! Не спорь, не спорь — я ведь имею в виду не его математические способности. А человек он, конечно, оригинальный…

Екатерина Михайловна сморщила носик, вспомнив что-то забавное. Морщинки ничуть не портили ее.

— Помнишь, как он рассказывал нам о чаепитии у директора? «Зачем он предложил нам пить чай из серебряной посуды? Я же обжигаюсь!» — она подделала свой голос под дребезжащий голосок Моренова и радостно рассмеялась этому. Увидев, что сын лежит истуканом, а его застывшее лицо не отражает ни одного живого чувства, Екатерина Михайловна остановилась и с удивлением и тревогой стала рассматривать его, готовая прийти на помощь по первому зову.

Федор всегда побаивался этого дотошного материнского внимания. Екатерина Михайловна любила сына всей душой, но, когда она глядела на него долгим, как бы обнимающим взглядом, ему казалось, что она укоряет его за что-то.

Отца у Федора не было. Был какой-то неведомый мужчина, восемнадцать лет присылавший деньги на его, Федора, пропитание, но где он, как он — этого Федор не знал, и все попытки узнать пресекались матерью на корню. Федор носил отчество Константинович, однако не был уверен, что оно соответствует имени того, кто присылал деньги; ведь отчество можно давать любое. Короче, Федор давно уже свыкся с мыслью, что у него нет отца. В детстве его поддразнивали по этому поводу. Федор дичился своих товарищей и отводил душу в книгах, математических головоломках, уроках, школьных олимпиадах, на которых неизменно занимал призовые места. Как-то само собой получилось, что он не был «парнем с улицы». В этом, разумеется, видели заслугу Екатерины Михайловны, а она, конечно, не отказывалась и принимала похвалу со скромностью самоотверженной матери, хотя в глубине души даже слегка досадовала на то, что ей не пришлось много вложить в воспитание сына. Таким уж он уродился: спокойным, рассуждающим, любящим всевозможные задачки, загадки, парадоксы.

Когда ему минуло семнадцать лет и он без труда поступил в физико-технический институт, тетя Нина, сестра Екатерины Михайловны, в умиленном восторге воскликнула: «Ну и парень у тебя, Катя! Сейчас таких ни у кого нет! Не пьет, не курит, за девчонками не шмыгает. (При этих словах Екатерина Михайловна испуганно на нее зашипела). Нет, правда, неземной он у тебя какой-то». — «Небожитель», — вставил муж тети Нины, ироничный субъект, обожавший ветчину с хреном, пиво и хоккей. Чрезвычайно довольная, Екатерина Михайловна рассмеялась и сказала: «Смотрите не захвалите мне его, а то сглазите, и все пойдет насмарку».

Хрузов и сам не мог понять, почему он побаивался матери, когда она глядела на него, не мигая, затаив дыхание, без слез и вздохов, словно гипнотизируя, а на самом деле любя и почитая.

— Да ты не болен ли? — спросила она, пытаясь положить ладонь сыну на лоб. Федор уклонился от ее ласки.

— Я здоров.

— На тебе лица нет!

— Знаю.

С тяжким вздохом Хрузов поднялся с дивана и только тогда почувствовал, что отлежал себе бок. У него неприятно закололо в плече, он стал растирать его, чтобы разогнать кровь, и она тронулась, пошла, побежала и вдруг прилила к вискам и щекам, как бывает, когда становится очень стыдно.

Хрузов решил рассказать матери все: будь что будет, все равно от этого не уйти.

— Я Лену видел. Со старшим лейтенантом артиллерии.

— С кем? — Екатерина Михайловна выпрямилась, а ее глаза мгновенно оледенели. Она недолюбливала невестку, которую считала слишком самонадеянной, но эта новость и ее сразила. — Ну и дрянь, — прошипела Екатерина Михайловна, — вот уж не думала, что она гулящая девка!

Хрузов безрадостно рассмеялся.

— Позволила бы ты мне на ней жениться, если бы думала так!

Мать как-то странно посмотрела на него. Морщины на ее лице стали жестче, а дряблые, обвисшие щеки, пронизанные короткими багровыми ниточками, затвердели и превратились в два грозных бугорка.

— Если помнишь, я не была особенно рада вашему союзу.

Это прозвучало несколько старомодно. Но Хрузов был вынужден признать, что его задели эти слова: в них была правда, и они были сказаны матерью.

— Мама, ну зачем говорить об этом! Все шесть лет нашей жизни ты постоянно демонстрируешь свое недовольство! Какой в этом толк, скажи?

Федор почти кричал на мать. Оскорбленная Екатерина Михайловна поджала губы.

— Толк? Какой еще толк?! Теперь надо искать адвоката? чтобы эта девка тебя не облапошила, а не толк! Ты уверен, что она не прижила себе никого? Алименты от доктора наук, милый мой, любого устроят!

В первые секунды Хрузов поразился ее словам, но потом отбросил их, как дикую нелепицу. Лена не способна снимать сливки с чужого горя. Все-таки он лучше знает ее, чем мать. Лена уважала его. И если уж случилось так, что она полюбила другого, то хотелось бы знать, каким коварным путем вошел этот лейтенантишка в ее душу.

Хрузов погрузился в раздумья, не слушая Екатерину Михайловну. Она говорила, явно утрируя. В окно проглянуло солнце, стали отчетливо видны желтые полосы пыли. Гложущая тоска не отпускала Хрузова. Он вскользь подумал о том, что развод с женой может помешать защите докторской диссертации. Надо будет кому-то что-то объяснять, оправдываться… А потом, также вскользь, он подумал о том, что с Леной ему было хорошо. И эти две такие несхожие между собой мысли возвращались к нему с частотой маятника часов, кружа голову, не давая отвлечься.

К вечеру за стеной что-то приключилось. Оттуда, из этой обители тишины и покоя, вдруг послышалось робкое, неуверенное бренчание пианино. Хрузов недоуменно вертел головой, пытаясь постигнуть, как, каким образом, сквозь бетон, штукатурку, обои, ковер могут проникать сюда эти нежные, слабые, робкие звуки? Неужели в простой вибрации струн сокрыта такая мощь?

— Что, соседи купили инструмент? — спросил он Екатерину Михайловну за ужином, который показался ему безвкусным.

— Ты же слышишь. — Она нахмурила брови. — Этого только не хватало! Теперь мы окончательно свихнемся.

Но Хрузову понравилось музыкальное обрамление, в которое оказалось вставлено его горе. Воображение рисовало шестилетнюю девочку, белокурую крошку, которая с неослабевающим энтузиазмом будет теперь брать уроки музыки, и на душе его становилось чуточку легче. Эта девочка с аккуратной стрижкой, худая, подвижная, как ртуть, походила на Лену, какой он видел ее на детских фотографиях. Напрасно они не завели себе ребенка…

Ему подумалось, что не все еще потеряно. Пройдет час, два, три, наконец, и Лена откроет дверь своим ключом, войдет, усталая, в комнату и, как всегда, прежде всего кинется к форточке со словами: «Ну и духотища!» — а потом начнет тормошить Федора расспросами о его делах (сам он не любил распространяться на этот счет) и, когда он в конце концов зайдет в тупик, в свою очередь, со смехом расскажет ему какую-нибудь забавную историйку, курьез, случившийся у нее на работе. Правда, в последнее время она была другой: приходила печальная, погруженная в себя, молчаливо-сосредоточенная. Однако Хрузов не лез к ней с глупыми расспросами. Мало ли почему человек порой замыкается в себе? (Теперь-то он знает почему!). Лично он всегда был только рад, когда его не трогали и оставляли в тишине и покое. Тогда он занимался своей математикой, триангулировал пространство на симплексы, разрабатывая самый быстрый в мире алгоритм поиска неподвижной точки. Хрузов был одержим этой идеей. У него была собрана огромная литература по неподвижной точке. Все методы ее поиска он знал назубок и, нащупывая свой собственный путь, с удовлетворением видел, что он не похож ни на один из известных ныне. Разработка этого метода и являлась темой его докторской диссертации.

С самого начала они с Леной уговорились, что их ребенок явится на свет только после докторской. И вот она, докторская, скоро уже будет завершена, вероятнее всего осенью. Лена совсем немножечко не дотянула, не выдержала. Ей не хватило терпения. Эх, Лена, Лена… Хрузов готов был простить ей измену, помиловать ее, если она войдет сейчас в комнату, поблескивая разноцветными каверзными глазами, и, как всегда, кинется к форточке и со словами: «Ну и духотища…» — откроет ее.

Федор сел за стол, посмотрел на кипу исписанных бумаг, придавленную большими портняжными ножницами, и, быть может, впервые за десять лет, что он занимается наукой, не испытал ни удовольствия, ни вожделенного призыва. Ничего. В голове не было ни единой мысли, только какие-то обрывочные, смутные укоры совести за то, что он мало уделял внимания жене. Но ведь за то время, что они прожили вместе, она вполне привыкла к этому — так подумал он.

Жена шутила, что его трудно сдвинуть с его «неподвижной точки». Он редко куда ходил. В театры Лена даже и не приглашала его, зная, как ему неудобно отказаться и как он будет маяться, если все-таки пойдет. Поэтому в театры она ходила со своей лучшей подругой Антониной. (А вдруг и с этим старшим лейтенантом тоже?) Кино Хрузов не терпел. В кино компанию Лене составляла Екатерина Михайловна. Вернувшись, они взахлеб пересказывали Федору содержание фильма, а он тихо радовался, что сэкономил полтора часа для работы.

В гости, правда, они ходили вместе, но и там Хрузов подыскивал себе место и время для уединенных, обстоятельных раздумий.

Он встал и прошелся по комнате. Девочка за стеной упорно тыкала в клавиши, подбирая «В траве сидел кузнечик». Федор мысленно помогал ей, досадуя в тех местах, где она сбивалась. А вечер, более тусклый, чем когда-либо, все тянулся и тянулся… Внезапно Федор понял, что надо позвонить теще, вероятней всего Лена там.

К теще он относился с опасливым уважением. Видя, что Римма Васильевна, женщина волевая и суровая, сделала со своим мужем, Федор не мог ее не опасаться, однако ее всегдашняя целеустремленность вызывала в нем несомненное уважение. Он помнил дату ее рождения как свою собственную и, стараясь быть примерным зятем, поздравлял загодя, откладывая по этому случаю все свои научные дела. В принципе чем-то Екатерина Михайловна и Римма Васильевна были похожи, но мать казалась Хрузову более мягкой и уступчивой. Может быть, потому, что это была мать?

— Римма Васильевна? — спросил Хрузов, когда длинные гудки вызова прекратились и послышался пронзительный женский голос.

— Да, это я.

— Федор говорит.

— Я узнала.

По тому, как она произнесла: «Я узнала», — Хрузову стало ясно, что она в курсе событий.

— Вы не скажете, где сейчас Лена?

Он решил действовать напрямик, чтобы узнать все, что собирался, до того, как спасует перед этой властной женщиной. Римма Васильевна, как видно, тоже не собиралась увиливать.

— Скажу. Она у Вадима.

«Кто такой Вадим? — подумал Хрузов. — Ах, да, это, очевидно, тот самый старший лейтенант артиллерии…» И пока Федор подбирал слова, она добавила:

— Они были у меня с полчаса назад… Федор, они безумно любят друг друга. Лена давно собиралась тебе это сказать, только не знала как. Так что ваша встреча произошла к лучшему.

— Вы так считаете? — выдавил из себя Хрузов.

— Да. Честно говоря, меня удивляло, что вы поженились. Ты хороший человек, Хрузов, но вы с Леной такие разные…

— Но ведь и вы с мужем разные! — вскричал Федор, сам удивляясь своей смелости.

На том конце провода принужденно рассмеялись.

— Возможно. Но Николай уделяет мне столько внимания, что я на него не в обиде. А Лена жаловалась на тебя. Понимаешь, ты не смог дать ей то, что предложил Вадим и чего она, безусловно, достойна…

И она стала объяснять ему то, что должна была объяснить много раньше, и Федор слушал ее не слыша и видел как сквозь туман, застилавший ему глаза, к нему движется сиренево-голубое пятно, как оно подошло к нему и стало успокаивать голосом матери, а потом Екатерина Михайловна взяла у него из рук трубку и положила на рычаг.

— Ляг, полежи, Федя, сынок мой единственный… Не убивайся ты так из-за нее. Ну мало ли что в жизни бывает! Ты же у меня умница. Ты должен беречь себя для работы. — Она вела Хрузова к дивану, как больного. Он плакал. — Главное, чтобы ты не потерял интерес к математике, правда? Ну что такое развод в сравнении с докторской? Пустяк. Счастливых семьянинов много, а докторов наук раз, два и обчелся… Ложись, сейчас я тебя укрою.

Федор лежал с закрытыми глазами, смакуя слова: «Счастливых семьянинов много, а докторов наук…» Это хоть какое-то утешение.

Из-за стены по-прежнему неслись звуки пианино, и под их неумелое скакание Хрузов вдруг провалился в глубокий сон с последней запомнившейся мыслью: «Да, теперь у меня одна только математика, только моя неподвижная точка…»

2. Осенью

Со стороны посмотреть — два товарища беседуют, да и только. Хрузов старался излагать убедительно, несмотря на то, что пятнадцать лет знакомства с Сергеем научили его, что какое бы то ни было объяснение с ним бесполезно. Начни он говорить более напористо, Сергей обязательно остановит и скажет: «Послушай, Феодор (обязательно Феодор, а не Федор), я знаю тебя как облупленного. Не полощи мне мозги». И при этом скорее всего покровительственно похлопает по плечу, несколько раз, словно осаживая его ретивость. Таким Сергей был всегда, еще с института.

Всему виной зависть, думал Хрузов, присматриваясь к Ледяшину, черная зависть человека менее способного и поэтому менее удачливого в науке. В институте они учились в одной группе, но Сергей защитился только в этом году, через шесть лет после Хрузова. Что же касается докторской, то для Ледяшина она вилами по воде писана.

Не потянет Сергей на доктора ни под каким видом, и он сам прекрасно знает об этом.

В этом, конечно, нет ничего зазорного — не каждому дано быть большим ученым! Ну так что же тогда — чинить преграды на пути смельчака, штурмующего научные высоты? Питать ненависть тупицы к гибкому уму? Это? Тогда зачем было идти в науку? Для Хрузова, служащего математике, как святыне, поступок Ледяшина, написавшего в ученый совет обвинительное письмо, был кощунственным, и Федор едва сдерживал гнев против этого бессовестного человека.

— Я не хочу сказать, что ты обдуманно пошел на это, — тщательно подбирая слова, говорил Хрузов. — Скорее всего в тебе заговорило слепое тщеславие, и ты ему уступил… Знаешь, когда-то и мне казалось, что я представляю собой нечто большее, чем есть на самом деле. Любое удачно брошенное на семинаре слово я выдавал за идею, каждую мелочь стремился занести в свое научное бордеро. Но я никогда не зарывался. И тем более не ставил своей целью все подгрести под себя…

Тут Хрузов задумался, потому что предстояло сказать основное. Сергей развязно сидел за своим рабочим столом, положив ногу на ногу. В его глазах читался интерес, но вместе с тем где-то в уголках скривленных губ плясала едва уловимая ирония.

Неожиданно Ледяшин поднялся и, скрестив руки на груди, сказал:

— Феодор, кончай лабуду. Поговорим откровенно.

— Поговорим, — без промедления согласился Хрузов.

Сергей хочет перейти в атаку, догадался он. Лучший способ обороны — это атака. Но как он посмеет? Для этого надо совсем потерять стыд. Бедный Ледяшин, подумал Федор, ты совсем заврался!

— Наверняка ты подумаешь, что я написал в ученый совет из зависти к тебе, так?

— Так, — не колеблясь, снова согласился Хрузов.

Сергей выдержал небольшую паузу, после которой торжествующе продолжил:

— Ошибочно! Лично мне все равно, станешь ты доктором или нет. Я не завистлив!

Хрузов усмехнулся и пожал плечами, показывая, насколько сомнительно для него услышанное. Независтливый человек не станет писать в ученый совет на друга записки с требованием приостановить защиту его докторской диссертации, потому что он-де его обокрал. И кто обокрал — Хрузов! И кого — Ледяшина, «научного импотента», как однажды, разозлившись, обозвал его сам Моренов, заведующий лабораторией.

— Нет, правда! Вспомни-ка, когда ты получил красный диплом, я радовался ничуть не меньше тебя. Я говорил всем: вот, смотрите, это идет Феодор Хрузов, мой друг-краснодипломник! Именно так я и представил тебя Лене… Не буду врать — я не любил ее, но, когда ты сказал мне, что Лена будет твоей женой, это меня немножечко задело. Но даже тогда я тебе не завидовал. Честное слово! Почему? Да потому, что — повторяю — я не завистлив! Нет этого у меня и не было в помине!

Отчасти это было верно. Когда они с Леной решили пожениться, Хрузов не знал, как сказать об этом своему товарищу. Ведь именно Сергей познакомил его с Леной. В каком-то смысле она была его девушкой. Но как-то само собой получилось, что Хрузов забыл об этом, когда делал ей предложение.

К счастью, Ледяшин отнесся к вести о женитьбе Хрузова довольно хладнокровно. Нет, конечно, он был слегка ошарашен, но не настолько, чтобы падать в обморок или смертельно бледнеть. «Ну и ушлый ты, оказывается, малый, Феодор, — сказал он, кривя рот. — Ни за что бы не подумал… А в общем, все правильно. Ты ее, кажется, любишь, а я нет. О чем речь? Если хочешь, могу быть вашим свидетелем».

На свадьбу Ледяшин подарил две симпатичные пивные кружки с закрывающимися крышками. Екатерина Михайловна была недовольна: «Что у нас, пивной бар?» Зато Лена приняла подарок с сочувственным пониманием и только попросила Сергея: «Не сердись, ладно? Ты один не пропадешь, а Федор, смотри, какой… — она долго подбирала нужное слово, — целеустремленный».

«Да, шесть лет назад все так и было. Это было самое счастливое для меня время, — подумал Хрузов. — Свадьба, защита кандидатской — все в один год».

— Допустим, — пересохшим горлом сказал он.

При свете настольной лампы, падавшем на лицо Сергея снизу, оно казалось выдолбленным из дерева какой-то необычайно твердой породы. А глаза словно лежали в темных, загадочных пещерах без признаков живости и тепла. «У него очень жесткий взгляд, — пришло вдруг на ум Федору, — как я раньше этого не замечал?»

— Но что у меня развито — это чувство самосохранения. Самое здоровое, реальное чувство человека и зверя. Вообще любой твари. То, что, собственно, всех нас роднит… И иногда извиняет.

— Я не понимаю, — признался Хрузов, — при чем здесь самосохранение? В твоем письме говорится ни много ни мало как о присвоении мной результата, полученного тобой. Якобы тобой! А в качестве довода приводится ссылка на нашу совместную статью. Ты что, забыл, что результат мой? Твой был только вычислительный эксперимент. Но ведь я и не включал его в диссертацию, у меня чисто теоретический труд. Так о чем тогда речь? Где тут чувство самосохранения? От кого оно тебя защищает?

«Спокойствие, — уговаривал себя Федор, — не надо заводиться… Сейчас мы во всем разберемся». Ему казалось, что Ледяшин что-то скрывает. Вряд ли он затеял бы всю эту свару, если бы не чувствовал за своей спиной поддержки.

Зубы Сергея перламутрово блеснули, руки расцепились и ушли за спину. Он был совершенно спокоен и, как показалось Хрузову, даже доволен обвинением, выдвинутым против него. Он вел себя так, словно находился на недосягаемой высоте, до которой ему, Хрузову, ни за что не дотянуться.

— Как ты думаешь, Феодор, зачем доктору Моренову еще один доктор в его же лаборатории?

Он бросил этот вопрос как бы невзначай, но Хрузов сразу распознал скрытый в нем смысл. На какое-то время Федор остолбенел и с ужасом понял, что всегда боялся чего-нибудь в этом роде, а может быть, даже и ждал этого. И когда это подсознательное опасение стало явью, Хрузова парализовал страх.

Ледяшин хладнокровно ждал ответа. «Если я промолчу, то и он не будет дальше продолжать, — догадался Хрузов. — Он снизошел до объяснения. Но что же я могу ему сказать? Что?»

— Я не задавал Владимиру Марковичу подобных вопросов, — все же вымолвил Хрузов мягким, как пластилин, языком.

— Я тоже, — отозвался Ледяшин. — Но вот что удивительно. На днях вызывает он меня в свой кабинет и интересуется той злополучной статьей. Спрашивает: «Вы что же это, Ледяшин, в роли остолопа у нас тут выступаете или как?» Я говорю: «Помилуйте, как можно?» — «Так уж получается, — говорит он мне, — такой я могу сделать вывод. Вашу статью без вашего ведома в чужую папочку кладут, а вы глазами хлопаете». Я молчу. Что я могу ему сказать? У меня даже дух перехватило. А Моренов продолжает: «Не кажется ли вам, что вы должны дать ученому совету разъяснения по этому поводу? В письменном виде». — «Зачем же мне, — говорю я ему, — омрачать начало своей научной карьеры документом, очень похожим на подметное письмо?» А он взглянул на меня с таким откровенным предупреждением, что у меня моментально этот самый инстинкт и сработал. «Тогда боюсь, Сергей Леонидович, что вы не начнете ее вовсе», — таковы были последние слова Моренова. Я подумал-подумал и…

Ледяшин замолчал и бесстрастно посмотрел на часы. Вот и все, выстрелило в голове у Хрузова, я добился полной ясности в этом поначалу туманном деле.

Загвоздка в том, думал Хрузов, что нельзя защищать диссертацию, нехорошо это, глупо и необдуманно. Зачем выставляться? Всему должен прийти свой черед. Все должно созреть, вылежаться, обождать. К чему устраивать гонки, как сказал однажды Моренов. А с выскочками приходится бороться, потому что они встряхивают пыльный мешок устоявшегося бытия, и вся труха, накопившаяся в нем, летит в уши, нос, рот, а главное — мозг, отчего кругом возникает раздражение и недовольство…

От этих мыслей Хрузова замутило, на лбу проступила испарина. Он вытер ее тыльной стороной ладони. Противная, тусклая физиономия Ледяшина, его черные, как у креветки, глаза вызывали неприязнь. Вот Сергей отделился от стены, что-то сказал, подошел к шкафу, достал пальто, шапку из нутрии и стал неторопливо одеваться. Хрузов сидел оглушенный. Внутри было гадко. Недоставало малого, чтобы его стошнило, и он сидел, прислушиваясь к тому, что с ним творится.

— Ты уверен, что он хочет от тебя именно этого? — через силу спросил Хрузов, когда Ледяшин оделся и в ожидании прощальных слов вертел на пальце шапку, посылая Федору снисходительную улыбочку.

— Безусловно.

Шапка слетела с пальца Ледяшина и шмякнулась на пол. Сергей невозмутимо поднял ее и ударом о колено стряхнул с нее пыль.

— Но ведь это подло…

— Не полощи мозги, Феодор! («Он все-таки сказал так», — машинально отметил Хрузов.) Не надо громких слов! Тебе хорошо, ты умный, ты нигде не пропадешь. А я? Если Владимир Маркович попрет меня, куда я денусь? Учителем в школу? Покорнейше благодарю. Так что у меня не было выбора, к твоему сведению. — Он надел шапку и слащаво улыбнулся. — Только ты не вздумай ссылаться на наш разговор. Его не было. Понял? Не было никакого разговора! И вообще я на больничном.

Ледяшин взял портфель и не спеша направился к двери. Его походка, невозмутимо-опрятная, плавная, вызвала в Хрузове лютую ненависть. В Федоре вдруг что-то сработало, и он одним прыжком догнал Ледяшина.

— Так ты продал меня, сволочь, за свое благополучие продал! Ты вдвойне негодяй! Спокойненько рассказал мне о своей подлости…

— Вот и объясняйся с людьми откровенно, — повернувшись, блекло улыбнулся Сергей. — Сами вначале просят…

Он не договорил, так как Федор набросился на него, одним махом повалил на спину и, ухватив за шарф, стал душить.

Внезапно изо рта Сергея вырвался какой-то странный, угрожающий клекот, похожий на предсмертный. Опомнившись, Хрузов выпустил свою жертву и вскочил на ноги.

За дверью по коридору весело прошла большая группа сотрудников института, задержавшихся, как и они, после работы. Скорее всего это были операторы ЭВМ. Кто-то шутил, остальные подхватывали шутки, заводя себя, накачивая смехом. Веселые ребята. Хрузов вжал голову в плечи, с ужасом глядя на Ледяшина, валявшегося на полу.

Секунду, другую, третью Сергей лежал не двигаясь, затем стал глотать воздух, булькая и судорожно вздрагивая. Наконец он открыл глаза и, отдуваясь, поднялся. Как ни в чем не бывало потряс головой, словно сбрасывая с себя наваждение, повращал шеей.

— Дурак ты, Хрузов, — после нескольких глубоких вздохов сказал он, — твое счастье, что мы с тобой в некотором роде приятели. Были приятелями… Идиот несчастный. Ты же мог меня удушить!

Он сплюнул на пол и напряженно посмотрел на свой плевок, нет ли в нем крови.

— С тобой совершенно нельзя иметь никаких дел… Ты как небожитель: ни черта в жизни не смыслишь.

Издав еще один протяжный вздох, Ледяшин поднял шапку с пола, надел на голову и, застегнув пальто, взялся за портфель. В его выпяченных губах не было никакой обиды.

— Хотя я тебя понимаю… В твоем представлении люди, не способные к науке, никуда не годятся. Они не имеют права на нормальные человеческие чувства: страх, гордость, отчаяние, стремление к тихому счастью… Твоя неподвижная точка — будь она неладна! — оказалась для тебя дороже человеческой жизни. Подумай: ну, не защитишь ты эту диссертацию, что с того?

И вправду, что? Федор вспомнил, как шесть лет назад, защитив кандидатскую, он думал, что в мире произошло событие, достойное увековечения. Но ничего не изменилось. На другой день все было в точности таким же, как вчера, так же вставало и садилось солнце, пели и плакали люди, шумели кроны деревьев и стучали костяшки домино во дворе. Только, может быть, чуть радостней все это звучало, звонче.

Потом, повзрослев, Хрузов понял, что так и должно было быть. И вовсе не ради всемирной известности занимается он наукой. Он не может без нее, потому что это способ его существования. А диссертация — это логическое завершение темы, определенный этап, не пройдя который трудно двигаться дальше. Это самое серьезное испытание всему тому, что он сделал.

— Я защищу докторскую, — сказал он твердо.

— Ну, ну… Бог тебе в помощь.

Ледяшин потер шею и, небрежно отстранив Хрузова, прошествовал к двери и хлопнул ею с такой силой, что сверху посыпалась штукатурка. Вся его злость против Федора была в этом ударе. Хрузов вздрогнул.

Шаги уходившего Сергея тревожным эхом отзывались в душе Хрузова, который сидел на стуле, глядя отупелым взглядом на журнал с их совместной статьей. Ведь все знают, кто автор идеи, а кто ее реализовал. И Моренов тоже знает. Чем ему помешал Хрузов? Владимир Маркович такой рассудительный, именитый старик, не то что бесноватый Виктор Тимофеевич Малых, тоже заведующий лабораторией, известный на весь институт тем, что устраивает своим подчиненным скандал за скандалом. Правда, Екатерина Михайловна считала, что Моренов суматошный, ну так что из этого?

Можно быть и суматошным, и порядочным…

Было тихо. Институт опустел. Хрузов знал, что, если задержаться еще на полчаса, в двери покажется голова ночного вахтера и спросит: «Вы еще долго будете? А то все ключи уже сдали…» Вахтеры с почтением относятся к людям, занимающимся наукой, но выгнать всех из института, разогнать по домам их святая обязанность, поэтому они, тушуясь и робея от собственной смелости, все же решаются напомнить заработавшимся сотрудникам, что пора бы и честь знать. Хрузову не хотелось ждать появления вахтера.

Он поднялся со стула, накинул пальто и, выйдя, запер дверь на ключ. В пустом коридоре эхо шагов сопровождало его. Когда он повесил ключ в шкаф и расписался в журнале, вахтер, отирая усы после чая с кексом, проверил запись и проводил Хрузова до самой входной двери. Это было что-то вроде почетного эскорта. Расставаясь, они пожелали друг другу всего хорошего.

Вечер был отличным. Горели фонари, падал первый снежок, накладывая прихотливые, ажурные узоры на выбеленные стены домов. Хрузов свернул на проспект и пошел вперед без всякой цели.

Как странно, думал он, что Ледяшин повторил тот же эпитет, которым в семнадцать лет наградил Хрузова муж тети Нины. Совпадение окончательно и безнадежно подтверждало его справедливость. Небожитель… Тот, кто живет на небесах. Может быть, это не так уж плохо? В общем так, смотря, с какой интонацией произносить это слово. Ледяшин сумел вложить в него столько откровенного презрения, что в его интерпретации оно звучало обидно. Напрашивались синонимы: блажной, маленько сдвинутый, витающий в облаках.

Истинная правда: до недавнего времени Хрузову было мало дела до того, что творится в окружающем мире. Федора кормили, одевали, обували, холили и берегли, а он только занимался своей наукой, искал неподвижную точку, словно это была та точка опоры, которая даст ему возможность перевернуть мир. И он привык к этому. Он как бы скользил по поверхности житейских проблем и не ощущал потребности переступить ту известную черту, за которой начинаются светотени. Но неожиданно все это кончилось. Он лишился жены, друга, под угрозой срыва оказалась его защита. Ему придется-таки встать на землю.

Он встал — и тут же оказался одной ногой в зыбкой топи засасывающего отчаяния…

Хрузов медленно брел по Ленинскому проспекту в направлении площади Гагарина. Люди обегали его, сердито оборачиваясь, чтобы показать, что он мешает общему ритму движения. Федор не обращал на них внимания. Ему было невыносимо гадостно, и никакая суета не могла совладать с его дурным настроением.

Да, хорошенькую свинью подложил ему Ледяшин! Кто бы мог подумать, что Сергей, по мнению многих, начисто лишенный научных претензий, будет вымаливать себе место под солнцем таким предательским способом! На Моренова Хрузов почти не злился. Еще раньше он заподозрил в нем некоторую моральную нечистоплотность после той истории с полставкой в вузе, которую Владимир Маркович оттягал себе у Никитина. Где уж заведующему сектором Никитину было соперничать с заведующим лабораторией Мореновым! Никитин ограничился только тем, что распустил кулуарный слушок о том, как ему выкручивали руки в кабинете у директора. Хрузов не очень-то верил ему. А сейчас — новая интрига Моренова! Но она уже не изумляет. Досадно только, что сюда впутался Ледяшин. Почему он так поступил? Неужели только потому, что испугался? А как же честь, доблесть? Доблесть… Она утеряна еще во времена Тацита! Очнись, Федор! Ты живешь в конце двадцатого века, и если уж тебе предстоит действовать, то по его законам.

Внезапно Хрузов принял решение — биться до конца. Наука была для него всем, он не может оставить ее, потому что тогда он ничтожество, мелкое насекомое. Надо взять себя в руки. Надо повести затяжную, беспощадную войну. И никаких срывов, как сегодня с Ледяшиным, никакого эпатажа. Давить только бумагами, аргументами, обаянием. Врага надо бить его же оружием.

— Ну что же, я уже вышел из детских ходулек и в состоянии постоять за себя сам, — громко произнес Хрузов и, наверное, оттого, что он принял решение, ускорил шаг. Прежде он выбивался из толпы, теперь органично вписался в этот бурливый поток, понесся вместе с ним по площади, обогнул ограждение (рыли котлован), прихватил вечернюю газету из автомата, задержался в дверях метро, словно ныряльщик, который набирает в легкие воздух, прежде чем скрыться под водой, затем пошел через турникет, спустился в недра земли на эскалаторе, протиснулся в вагон, схватился рукой за поручень и стал как все, стал одним из двух миллионов, которых перевозит за день Московский метрополитен.

«Мы еще посмотрим, небожитель я или человек, умеющий постоять за себя, — думал он. — Грош цена моим идеям, если я не отстою их. Никакой Ледяшин не сможет довести их до законченности. Только я. Значит, на мне и ответственность за них… Буду бороться!»

3. На семинаре

Актовый зал заполнялся стремительно. Это было просторное помещение, увешанное портретами великих математиков — Эйлера, Лобачевского, Ляпунова, Стеклова, Маркова, — с несколькими рядами деревянных скрипучих кресел, какие стояли в кинотеатрах шестидесятых годов, с цветами в горшках на мраморных, местами оббитых подоконниках, неизменным запахом пыли и каким-то особым, величавым эхом, которое степенно плавало под самым потолком, призванное как бы объединять всех собравшихся, суммировать их разговоры, тихие смешки и серьезные замечания в один общий звуковой фон.

На переднем плане стояла доска с седым налетом нестертого мела по краям. Позади нее скромно притулился черный рояль, сознававший свою вторичность в этом строгом, научном зале.

Хрузов любил бывать здесь. Он испытывал восторженное благоговение, когда входил сюда. Тут выступали с докладами академики Боголюбов, Трапезников, Дородницын… Здесь же шесть лет назад защищал свою кандидатскую Федор Хрузов. Волнение, которое цепко держало его в тот памятный день, словно навсегда впечаталось в сознание, и с тех пор он уже не мог находиться здесь в расслабленном состоянии, ленивым и праздным, отбывающим часы по принуждению. Тут он всегда был собран и настроен на работу. Если доклад предполагался неинтересным, Хрузов предпочитал вовсе не ходить на него. Поэтому его всегда удивлял Ледяшин, который не пропускал ни одного заседания и обязательно садился в третий ряд, в середину, наверное, для того, чтобы быть на виду. Вот и сейчас он уже занял свое привычное место и делал все, чтобы не обращать на Хрузова внимания.

«Интересно, сказал он что-нибудь Моренову или нет?» — подумал Федор, усаживаясь с краю.

Владимир Маркович вошел в зал, беседуя о чем-то с ученым секретарем. Они посмеивались, причем начинал Моренов, а подхватывал ученый секретарь — он занял свою должность не так давно и теперь вовсю старался произвести на заведующего лабораторией хорошее впечатление. Еще бы: Владимир Маркович один из немногих в институте, с чьим мнением считались. У него столько заслуг в прошлом, что могло бы хватить на нескольких. Правда, в последнее время источник иссяк, но это ничего не значило — его ученики, и Хрузов в том числе, продолжали начатое дело. В докладах нередко проскальзывало выражение «школа Моренова».

Они сели впереди Хрузова. Волей-неволей Федор слышал каждое их слово.

— …Я и поставил ему ультиматум: выступлю в прениях только в том случае, если он три раза — не менее трех раз! — упомянет в докладе мою фамилию, — рассказывал Моренов негромким, по-стариковски дребезжащим голосом, в котором Федору чудилось ехидство. — Разумеется, я пошутил, но бедный диссертант так перепугался, что сделал в точности, как я просил, причем было заметно, как он загибал пальцы, произнося мою фамилию, очевидно, чтобы не сбиться со счета!

Ученый секретарь сморщил нос и подобострастно захихикал.

«О ком это они? — подумал Федор. — О Гусеве? Или Шейнине? Хотя какая разница! Ссылаться на Моренова при выступлениях стало традицией… Да я и сам рассыпался ему в благодарностях на своей защите. Но ведь тогда он и вправду бурлил идеями… Он раздавал их щедро и неутомимо. Как жаль, по-человечески жаль, что этот вулкан потух… А вдруг и со мной случится такое?» Хрузова настолько ошеломила эта ужасная мысль, что в висках застучало, и он не сразу расслышал обращенные к нему слова Владимира Марковича.

— Проснитесь же, Федор Константинович! Доклад еще не начался, а вы уже задремали!

И опять подобострастное хихиканье ученого секретаря! Федор вспыхнул.

— Вы о чем-то спросили меня, Владимир Маркович?

— Ну да! Я поинтересовался, как дома? Как Екатерина Михайловна? Жена?

Глядя в его невозмутимые серые глаза, над которыми нависли тяжелые веки-шторки, Федор не мог не вспомнить слова Петряева, старшего научного сотрудника из другой лаборатории: «Ваш Моренов обладает уникальнейшим даром узнавать про все, что говорится и делается за его спиной… Это не человек, а Пифия! Мне бы не хотелось быть у такого под началом».

Несомненно, заведующий лабораторией уже знал о предстоящем разводе.

— Екатерина Михайловна здорова, — сказал Хрузов с натугой. — А с Леной… мы решили расстаться.

— Вот как! — Владимир Маркович изобразил удивление. — Какая жалость. Отчего так? Столько лет вместе — и на тебе! Уж от вас я этого никак не ожидал.

— Я не склонен винить в этом Лену, но, честно говоря, и моя вина тут не абсолютная.

Моренов покачал седой, скульптурно красивой головой.

— Ах, молодость, молодость… Не можешь ты найти компромиссного решения! Тебе бы все воевать, спорить…

— А дети у вас есть? — счел своим долгом вставить вопрос ученый секретарь.

— Нет.

Он кивнул, как бы говоря: «Тогда понятно».

Владимир Маркович воздел глаза к потолку и задумчиво проговорил:

— Знаете что, вы бы подумали, Федор Константинович, стоит ли вам тогда ехать на конгресс в Хельсинки? У вас, вероятно, столько сейчас проблем в связи с разводом, что не до того… Как вы считаете?

И Моренов взглянул на Хрузова с такой суровой непреклонностью, что Федор понял — не видать ему математического конгресса как своих ушей. Конечно, ему хотелось бы поехать. Но если уж так ставится вопрос…

— Хорошо, — сказал Хрузов, выдержав взгляд заведующего лабораторией. — Я сниму свою кандидатуру.

Отвернувшись, Владимир Маркович как ни в чем не бывало продолжил разговор с ученым секретарем, а Хрузов подумал: «Ну и пусть… Никому еще не удавалось достичь сразу двух целей: либо тебе нужна истина, либо мамона… Обойдется Хельсинки и без меня».

Скорее всего это был первый выпад Моренова в предстоящей борьбе, и, поскольку он почти не задел Федора, а точнее, не проник глубоко, а только скользнул по поверхности, Хрузов даже повеселел. Нет, такими методами его не запугать! Он не из тех, кто готов продать дьяволу душу, лишь бы съездить в командировку за рубеж.

А если уж говорить начистоту, то ему действительно сейчас не до поездки. Надо срочно найти какой-то выход из создавшейся ситуации. Ледяшин мутит воду, обвиняет его в плагиате, и, как это ни парадоксально, ему верят. Значит, что-то Хрузов и впрямь упустил, раз так просто удалось подвергнуть остракизму всю его работу. Но отказаться от нее нельзя — это итог, это обобщение, без которого ставятся под вопрос последние семь лет его преданного, самозабвенного труда. Федор готов был уступить во всем — только не в этом.

— Уважаемые коллеги! — торжественно сказал заместитель директора, открывший семинар, и сразу же стало тихо, как в опере, когда начинает звучать увертюра. — Сегодня мы собрались, чтобы послушать доклад профессора Сергеева о нулях мераморфных функций. Я не буду представлять уважаемого профессора, потому что он хорошо известен нам как своими замечательными работами, так и лично… Я просто дам ему слово. Прошу!

Раздались аплодисменты, и к доске вышел маленький крупноголовый человек в бежевом свитере. Он был крепок и энергичен. Казалось, что это штангист легкого веса, которому предстоит поднять рекордный вес — до того скупы и рассчитаны были все его движения.

Для начала он, заложив руки за спину, прошелся перед доской, чтобы собраться с мыслями. Потом он заговорил — быстро и напористо, и Хрузов стал вникать в его слова, забыв обо всем на свете.

Прошло не менее часа, прежде чем Хрузов смог разобраться в сути доклада. Идея была настолько глубока и вместе с тем изящна, что, постигнутая, допускала даже некоторое разочарование. «Ну и что?» — сама собой напрашивалась мысль. И только потом вновь возвращалось восхищение — да ведь вначале-то было иначе! Была сложная проблема, которую не мог решить никто. И только этот умный человек додумался до того, с какого края к ней подобраться. И после этого идея засверкала бриллиантом. Ну, не чудо ли?

Все отступило перед этой бесподобной красотой. Да и разве она не была достойна благоговения?

Федор перевел взгляд на Ледяшина, который сидел неподвижно, вперив пустые глаза в доску. По всему было видно, что он не понимал. В каком-то экстатическом порыве Хрузову захотелось подсесть к нему, взять лист бумаги и еще раз проделать все эти хитрые преобразования, чтобы и Сергей тоже в них разобрался. «Смотри, Сергей, как это здорово! Смотри, как все просто… Если ты это поймешь, тебе уже не захочется строить против меня козни, потому что они скучны и нелепы. Они гнусны и некрасивы. Математик не может служить нелепости. Пойми это, Сергей, пойми, пока не поздно…» Но Ледяшин сидел с непроницаемым, тоскливым выражением лица, отбив у Хрузова всякую охоту к этому миссионерскому акту.

Полтора часа доклада показались Федору одним мигом. И вот уже, положив мел, докладчик достал из кармана брюк платок и стал вытирать перепачканные пальцы. Делал он это с той нервозностью, которая свидетельствовала о его стремлении поскорее услышать реакцию зала. Это было первое публичное выступление профессора по данной проблеме. И хотя Сергеев демонстративно не смотрел на аудиторию, Хрузову передалось его волнение, усиленное невысказанными сомнениями, на которые он только сделал слабый намек, указал как на путь, каким можно попытаться свалить то здание, которое он сам же воздвиг. Это был подлинный ученый, исследователь мира. В эти минуты Федор Хрузов буквально ощутил величие его души, для которой познание Истины дороже собственного честолюбия и мишурного блеска славы. Да, ему тоже нужна была победа — но не любой ценой. Он шел в бой с поднятым забралом. Честно и смело.

Федор подумал, что именно такие люди украшают науку.

Поднялся заместитель директора.

— Какие будут вопросы?

Армада ученых, сидевших в зале, зашевелилась. Посыпались вопросы — как заметил Хрузов, не все доброжелательные, некоторые с подковыркой, с нажимом. Федор поморщился — ему всегда претило, когда в вопросах к выступающему больше собственного мнения, чем действительного непонимания. Зачем это? Разве так можно докопаться до сути?

Но профессора, видимо, нелегко сбить с толку. Он отвечал обстоятельно, неизменно вежливо и четко. Нет, этот человек определенно нравился Хрузову. Федор легонько вздохнул: жаль, конечно, что они бьются над разными задачами — ему хотелось бы хоть немного поработать бок о бок с Сергеевым. Он понял, что у него можно многому научиться.

Удивительно: прежде Хрузов почти не обращал внимания на личность ученого. Ему казалось, что не в этом главное. Главное — его мозг, как он генерирует идеи. Федор всегда остерегался давать людям собственную оценку. Как-то он даже обмолвился: «Я, может, потому и влюбился в математику, что в ней не нужно решать никаких морально-этических проблем… Здесь все объективно».

Но оказалось, что отнюдь не все люди, имеющие дело с математикой, свято чтут объективность! Оказалось, что люди эти такие же, как и всюду, только, быть может, более рассудочны и честолюбивы. А поскольку математика стала занятием коллективным (ведь каждую идею следует выставлять на всеобщий суд), то и приходится решать не только абстрактные, но и некоторые моральные проблемы. Взять хотя бы его давешний инцидент с Ледяшиным…

К сожалению, Хрузов только сейчас начал разбираться во всем этом.

Он оглядел зал. Каждого из своих коллег он увидел теперь как бы новыми глазами. Есть пустоцветы на древе науки, но прекрасные, компанейские ребята, остроумные и в какой-то мере даже обаятельные… Каким ветром их занесло в математику? Что они тут ищут? Ведь они все же достаточно сообразительны, чтобы понять, что выдающихся результатов им вовек не достигнуть. Да они, очевидно, и не пытаются!

Есть гипертрофированные честолюбцы. Эти стремятся все сгрести под себя. Они хватаются за любую проблему, за всякую задачу, лишь бы добыть себе славу. Сначала узкоспециализированную, потом появляются претензии на общенаучную. В таких всегда слишком много напора. Они ценят не саму науку, а себя в ней.

Есть тихие, с виду даже забитые, но беззаветно преданные делу поиска научных фактов. Им наплевать на звания и должности — интерес работы окупает все.

Есть громкие, азартные, неумолимые — и тоже преданные.

Есть отшумевшие, выжатые до последней капли, отдавшие все и продолжающие действовать по инерции…

Есть дремлющие, но способные, потенциально одаренные молодые научные работники, которые по-настоящему еще не начали действовать, а только как бы примериваются, ждут какого-то толчка… Хрузов тоже был таким. И если б не Владимир Маркович Моренов, в свое время наставивший его на путь истинный, как знать, что из него получилось бы…

Коротко стриженный затылок Владимира Марковича одобрительно закивал перед глазами Хрузова, отмечая удачно брошенную кем-то из зала реплику. Умный такой, аккуратный затылок, круглый, как глобус, и твердый, как орех. Какие мысли за ним прячутся? Вполне возможно, что среди них вертится и та, что не доставит Хрузову особой радости. Однако Федор не испытывал ни малейшей злобы к этому седому, постаревшему затылку, даже если он сейчас и враждебен Хрузову. Потому что Федор отчетливо помнил все творческие удачи своего учителя, все его прошлые достижения и былые заслуги. Тень, которая временами ложилась на репутацию Моренова, не затмевала блеска его ума. Сгоряча Хрузов мог подумать о Моренове плохо, но потом вновь брало верх уважение к его таланту — и Федор преклонял колено… Что поделать, ведь Хрузов был математиком! И вот уже те самые коллеги, которых он минуту назад рассортировал по их человеческим качествам, снова обрели свои профессиональные лики: этот развил принцип оптимальности Веллмана, распространил на определенный класс задач, тот — крупный специалист по теоремам существования… Большие, умные, уважаемые люди.

В зале раздались смешки, Хрузов поднял глаза и увидел, как садится доктор физико-математических наук Гановский. Ну, ясно, он, как всегда, закончил свое выступление словами: «В чем-то вы, профессор Сергеев, безусловно, правы, но в чем-то, по-видимому, нет. Вот только я не могу разобраться, в чем же именно…» Знаменитая фраза, которую Гановский повторяет чуть ли не на каждом семинаре, где не все так уж безусловно и очевидно. С некоторых пор она стала восприниматься как сигнал к завершению дискуссии.

Хрузов нервно заерзал. Подходил к концу еще один семинар в его жизни. Сколько их уже было? Сотни! Сотни часов, в которые приходилось интенсивно «шевелить мозгами», ибо это время было предельно насыщено серьезной, проблемной информацией. Но Федор почти никогда не уставал на семинарах. Он жил на них. Радовался, как радуются празднику. И поэтому испытал сейчас легкую горечь, когда понял, что очередной праздник остался за его плечами.

4. Весной

До обеденного перерыва оставалось еще полчаса.

Хрузов методично, одну за другой, кидал перепачканную землей морковь в раструб упаковочной машины. С каменным грохотом морковь проваливалась в жестяную трубу, затем выкатывалась из другого конца и попадала в капроновую сетку, откуда ей, пойманной, уже ни за что не выбраться. Женщина в прорезиненном фартуке ловко перекручивала сетку и вставляла в специальную ложбинку. Машина хищно лязгала и ставила заклепку, после чего Федору приходилось вновь кидать морковь в раструб, чтобы снова насытить капроновый чулок, длинный, как день, начавшийся для Хрузова с овощной базы, потому что подошел его черед работать здесь, среди несметных залежей подпревших овощей. Это была так называемая шефская помощь.

Рядом, у такой же машины, стоял стажер-исследователь Нечаев. Его золотые очки с запыленными стеклами желчно посверкивали.

— Федор Константинович, обедать не пора? — то и дело спрашивал Нечаев, явно тяготясь возложенной на него миссией.

Хрузов пожимал плечами и бросал украдкой взгляд на женщину. Та однообразно бранилась, просила работать поживей и, словно в назидание, перекручивала сетку с поистине виртуозным мастерством, вырабатывающимся годами.

— Еще полчаса, — наконец сказала она.

Промозглая сырость висела в воздухе. Ранняя весна короткой капелью срывалась с крыш и била в землю, подтачивала снежные пласты, грязные, как брюхо поросенка. С улицы тянуло чем-то горьким. Хрузов кидал морковь, глядя в окно, туда, в светлую даль, по которой гуляли рваные мартовские облака, и обдумывал очередной шаг, ход, маневр, позволяющий ему приблизить защиту диссертации или по крайней мере сделать ее возможной, реальной, как и все то, что свалилось на его несчастную голову за последнее время.

Много изменений произошло в жизни Хрузова, даже слишком много. И одно значительней другого. Развод с женой как бы откинул его на шесть лет назад. Вновь он, как и шесть лет назад, холостой, вновь какая-то неясная, раздражающая тоска сосет его изнутри. И так же, как шесть лет назад, волнует его то, что давно уже не волновало. Больше забот легло на плечи Екатерины Михайловны, правда, это радовало ее безмерно. Она не оставляла сына ни на миг. Иногда даже приходила за ним на работу, и они возвращались домой, как бывало прежде, когда Хрузов еще учился в начальных классах. Тогда мать шла рядом и несла портфель. Теперь Хрузов нес ее сумку. По дороге они заходили в магазины, Хрузов занимал очередь в отдел, Екатерина Михайловна в кассу. Но когда она выбивала чек, Хрузов неизменно уступал свое место матери, потому что не хотел (да и не умел) общаться с продавцами.

Хрузов поверял Екатерине Михайловне все трудности, связанные с его диссертацией. «В ученом совете сказали, что будет лучше, если я заберу ее обратно до выяснения всех обстоятельств. Ничего не поделаешь. Слишком серьезные обвинения выдвинул против меня Ледяшин». Екатерина Михайловна распрямилась и окатывала невидимых врагов Федора беспощадным ледяным взором. «Ну и стервец этот Сергей! Ведь сколько раз приходил гостем в наш дом». Хрузов глядел на ее жесткие морщины, мешковатые, пронизанные багровыми ниточками щеки, и ему казалось, что в словах матери звучала нешуточная угроза. «Да что Ледяшин, — защищал он своего экс-друга, — Ледяшин мелкая фигура. За ним стоит сам Владимир Маркович, а это гораздо хуже, потому что с Мореновым считаются». Тут уж Екатерина Михайловна приходила в настоящее бешенство. Ее худые, костлявые руки сжимались в кулаки. «Ах, негодяй! Ай, пройдоха! Старая вешалка! Давно пора на пенсию, а он еще козни строит! Я всегда говорила, что он дурно воспитан. А ты мне не верил!.. А его лицемерные высказывания? Помнишь? «Если ученик не становится лучше учителя, значит, учитель в чем-то обделил его». Хорошая фразочка! Теперь я понимаю, что он хотел сказать». Хрузов успокаивающе гладил мать по плечу. «Ну здесь-то как раз я не вижу никаких противоречий…»

— Все, идите, работнички луковые, — выключив машину, сказала женщина, вернув Хрузова к действительности.

— Не луковые, а морковные! — радостно пошутил Нечаев.

Они скинули рукавицы, вымыли руки хозяйственным мылом, не спеша дошли до столовой и встали в конец очереди, безропотно-голодной, рыхлой, тянущейся вдоль кафельной стены. Чтобы скоротать время, говорили о всякой всячине.

— У меня брат на каникулы в деревню ездил, к бабушке, — рассказывал Нечаев. — Я ему пятерку в конверте послал — так вытащили!

— Ничего удивительного, — сказал Хрузов, — ровным счетом ничего удивительного.

Ему захотелось поделиться с Нечаевым своими сокровенными думами.

— Со мной сегодня тоже казус вышел, — в свою очередь, сообщил он Нечаеву, беря поднос. — Опаздывал я на овощную базу и решил проехать пару остановок на трамвае, хотя обычно иду до метро пешком. Не успел дойти до остановки, как он уже мчит. Я, естественно, бегу с такой же скоростью, что и трамвай. Сидящие смотрят на меня, показывают пальцами и смеются. А мне не до смеха, потому что трамвай-то не устает, он железный, а я устаю! Так мы и бежим рядышком. Вернее, я бегу, а он катится. Успел все-таки! Подлетаю, запыхавшись, к дверям, они раскрываются, и первый же выходящий из вагона меня ошарашивает: «В депо машина идет». Все выходят, и трамвай едет дальше пустым. Вот так.

Нечаев залился жизнерадостным смехом.

— Здорово вы обмишулились, Федор Константинович!

Подошла их очередь, Хрузов поставил на поднос салат, жаркое по-домашнему, потом подумал и взял еще сметану, но, когда настал черед брать первые блюда, он поставил сметану обратно и, не взяв борща, придвинул поднос к кассе. Его снедала нерешительность. Иногда с ним бывало такое, когда он абсолютно не знал, что делать. Он метался между действиями и бездействием, брал, а потом откладывал, начинал и бросал и все время обдумывал, правильно ли поступает, что принимает именно это решение, а не прямо противоположное. Такие дни Хрузов не любил. Когда они наступали, у него было скверное настроение и он старался не заниматься математикой.

— Что-то вы не очень проголодались, — заметил Нечаев, налегая на борщ.

— Да, не очень.

Хрузов мрачно усмехнулся и отодвинул тарелку: аппетит и впрямь пропал. Теперь Федор уже не жалел, что не взял борщ.

— Я выйду, на улице тебя подожду, — сказал он Нечаеву.

Нечаев, сосредоточенно прожевывая, кивнул.

На улице Хрузов присел на лавочку и подставил лицо негреющим, но ярким солнечным лучам. Напротив висели плакаты, один категоричнее другого. «Находясь на территории базы, делай только ту работу, которая тебе поручена!» Мимо пронесся автокар. Хрузов зажмурился и попытался вглядеться в пустынную черноту, открывшуюся ему. Изредка чернота прорезалась желтыми точками, поднимавшимися снизу вверх, точки разбухали и превращались в пузыри. Где-то внутри его, в этом непостижимом микрокосме, прячется та самая мысль, которой он пренебрег на «Октябрьской» ради того, чтобы увидеть Лену и старшего лейтенанта артиллерии с его острым, длинным носом, похожим на заточенный карандаш. Правильно ли Хрузов сделал тогда? Он не знал. Ему было жалко мысли, которая больше не возвращалась. И возможно, не вернется уже никогда. Легонько вздохнув, Хрузов открыл глаза и увидел стоящего перед ним Нечаева.

— Я готов. Пойдемте?

Очки Нечаева бодро и сыто сверкали. Хрузов тяжело и неохотно поднялся, и они пошли к своему цеху.

— Вы идите к начальнице, — советовал ему по дороге Нечаев. — Может, какая-нибудь другая работенка подвернется. Морковка мне уже надоела.

— Хорошо, Женя, зайду, — ответил Хрузов. Он был за старшего.

— Кстати, Федор Константинович, вы случайно не знаете, как доказать, что уравнение «икс квадрат минус два игрек квадрат равно единице» имеет в целых числах бесчисленное множество решений?

На секунду Хрузов задумался. Всего мгновение потребовалось ему, чтобы настроить свой мозг на абстрактное мышление.

— Так это же известное уравнение Телле, которому посвящены несколько солидных монографий.

— Странно! Я откопал его в учебнике для седьмого класса, в разделе нестандартных задач.

— Неужели? Сейчас подумаю…

Некоторое время они шли молча; Федор бился над предложенной ему задачей, Нечаев почтительно создавал условия для мышления. Потом Хрузов остановился и сказал:

— Ты знаешь, кажется, действительно получается и без всяких цепных дробей. Но это только за счет того, что справа стоит единица. Уравнение Телле для более общего случая. Я же предлагаю решить твое уравнение так…

Он поднял с земли щепку и стал чертить ею символы, понятные им обоим. Нечаев поддакивал, а когда задача оказалась решенной, восхищенно зацокал языком.

— Надо же! Как все-таки красиво вы получили эти рекуррентные соотношения!

— В математике, Женя, все красиво. Иначе какой смысл ею заниматься?

— Но почему?.. Норберт Винер назвал математику «гимнастикой для ума». Значит, ею можно заниматься и для того, чтобы мозг не закостенел.

— И только для этого? Не согласен, — Хрузов покачал головой. — Человек мыслит, чтобы познать гармонию мира, а не для поддержания своего мозга в состоянии полной боевой готовности для каких-то неопределенных целей. И я верю в то, что именно в математике гармония мира отражена полнее всего. Математика — это некая структура Вселенной. Если хочешь — это модель космоса…

— Где все вращается вокруг неподвижной точки, — пошутил Нечаев.

— А почему бы и нет? Если есть движение, то относительно чего-то, что покоится. Возможно, что это точка. — Хрузов с улыбкой поглядел на внимающее лицо Жени Нечаева. — Заболтались мы с тобой. Нас, поди, уже разыскивают.

Они поспешили в цех, удовлетворенные этим недолгим касанием высоких и прекрасных сфер.

После обеда их послали на разгрузку импортных яблок. Там уже работало человек пять. Нечаев оживился, забегал, забалагурил, перестал считать время до конца рабочего дня. С необыкновенной легкостью подхватывал он невысокие ящики и выносил из вагона, не забывая выудить самый спелый красный плод и, потерев о рукав, вгрызться в него зубами. Он жевал без всякого стеснения. «Ешьте, Федор Константинович, ешьте», — говорил он. Хрузов тоже съел пару яблок, но сделал это скорее за компанию, чем из желания полакомиться.

В три вагон был пуст, и их отпустили. Они шли, радуясь свежему ветерку, весне, еще не окрепшему, но уже пробовавшему припекать солнышку. В неглубокой, слюдянистой луже купались и чирикали взъерошенные воробьи. У проходной, ощерившись, лежала вислоухая рыжая собака. Пузо у нее было тугое, надутое, а вид самый что ни на есть сытый. «Неужели она на овощах и фруктах так раздалась?» — с удивлением подумал Хрузов о собаке.

— Товарищи, товарищи, постойте! Покажите-ка, что у вас в карманах? — раздалось вдруг за спиной Хрузова.

Он обернулся. Нечаева, шедшего поодаль, обступили люди (откуда они только взялись?) с красными повязками на рукавах. Их суровые, решительные лица не предвещали ничего хорошего. Нечаев побледнел, его глаза в удивлении расширились, очки заблестели испуганно и жалко. Бросив беспомощный взгляд в сторону Хрузова, он стал поспешно опорожнять свои карманы, точно от того, как быстро он это сделает, зависела его дальнейшая судьба. Но люди обступали его все плотнее, сжимали кольцо, не оставляя никаких надежд. Нечаев приложил руки к груди и что-то горячо и быстро забормотал о глупости, попутавшем бесе, досадном случае, могущем испортить его карьеру, милосердии… Его попросили пройти в помещение охраны.

— Федор Константинович, — жалобно прошелестел он Хрузову. — Федор Константинович…

Его увели — мимо Хрузова, воробьев, чирикавших все так же весело и беззаботно, собаки… Дверь захлопнулась, потом еще раз открылась, вышла женщина в накинутом на плечи платке. Кто-то спросил: «В милицию позвонили?»

Тарахтя, разъехались ворота, и на территорию базы осторожно, подобно неуклюжему зверю, вполз грузовик. Водитель дал два коротких гудка, чтобы Хрузов уступил дорогу. Отсверкивающее на лобовом стекле солнце слепило Хрузову глаза.

«Его облапошили, — подумал Хрузов, — точнее, он сам себя облапошил». Ему стало жалко Нечаева, но он не знал, чем можно теперь помочь этому бедному парню. Да и можно ли вообще в таких случаях кому-либо помочь, усомнился он.

— Ты что? Ослеп? Да еще оглох в придачу? — крикнул ему водитель грузовика через опущенное стекло. — Сойди с дороги!

Хрузов, очнувшись, пропустил машину. Он медленно подошел к двери охраны. Все же заступиться за Нечаева следует, подумал он и вошел в помещение, прикидывая в уме, какие слова могут сильнее всего подействовать на дружинников.

Нечаев сидел на стуле перед единственным столом, на котором лежало четыре яблока, и был бледен, как бумага. Он ничего не говорил, видимо, все уже было сказано. Дружинники тоже тяготились ситуацией и, позевывая, глядели на Нечаева без интереса и даже незлобно.

— Что ему будет? — спросил Хрузов у самого старшего из них, думая, что он и является главным, но ему ответил молодой черноволосый парень с длинными, почти до скул, бакенбардами:

— Это не наше дело. Мы только составим акт. А там уж… Судить, может, и не будут, но на работу сообщат. И штраф, само собой.

Нечаев снял очки и уронил голову на руки. Смотреть на него было больно. Хрузов подумал, что, будь он дружинником, его непременно бы разжалобили страдания Нечаева. Федор встрепенулся и заговорил горячо, путано:

— Не губите… Молодой парень, ошибся. Что же ему жизнь-то ломать? Он усвоит этот урок… Ну сколько он там яблок взял? Несколько штук. А последствия могут быть довольно серьезные.

— Да, последствия могут быть серьезные, — согласился дружинник с бакенбардами. — А кто в этом виноват? Если каждый возьмет по нескольку штук, что останется?

Он говорил, не повышая голоса, с сознанием собственной правоты. Хрузов понимал, что дружинник прав, но сердцем почему-то миловал Нечаева. И когда только он успел положить эти злосчастные яблоки в карман? Ах, Женя, Женя… Что теперь будет? За себя Хрузов не волновался, хотя ему, как старшему, тоже наверняка достанется, и поделом. Вовремя не остановил Нечаева, даже сам не удержался…

— Я тоже виноват, — сказал вдруг Хрузов тихо. — Во время разгрузки я съел несколько яблок.

Двое дружинников фыркнули, услышав такое признание, а черноволосый, с бакенбардами, поглядел на Хрузова исподлобья хмурым, осуждающим взглядом.

— Прекратите паясничать, товарищ.

— Но я говорю правду!

В комнате образовалась тишина. Нечаев надел очки и, обернувшись, уставился на Хрузова так, словно увидел впервые. Стало слышно тиканье настенных часов. Дружинник с бакенбардами устало вздохнул и, подперев щеку ладонью, произнес с поучительной интонацией:

— Съеденные яблоки — дело вашей совести. Мы отвечаем лишь за то, чтобы с территории овощной базы ничего не выносилось.

Хрузов подумал, что он все же вынесет с территории базы несколько яблок — в желудке. И вспомнил, что яблоки уписывали все: и те, кто разгружал, и те, кто следил за разгрузкой, и весовщица, и даже начальница цеха приходила полакомиться… Значит, все виноваты в случившемся. Никто не одернул Нечаева, никто не сказал ему ни слова. Но отвечать будет только Нечаев, и это показалось Хрузову чудовищно несправедливым. Он снова заговорил. Его слушали, перебивали, доказывали, что он превратно понимает происшествие, а если разобраться, то и не понимает вовсе. Никто не разрешал Нечаеву брать эти яблоки, он сам себе позволил. За это надо наказывать, сурово наказывать и широко оглашать, чтобы другим было неповадно. Хрузов запальчиво возражал.

— Не надо, Федор Константинович, не унижайтесь, — сказал вдруг Нечаев. — Пусть будет что будет.

— Так ведь ничего хорошего не будет, Женя, — тихо проронил Хрузов.

— Это точно, — вздохнув, вставил до сих пор молчавший пожилой дружинник, которого Федор вначале принял за главного.

В это время открылась дверь, и вошли двое милиционеров. Хрузова прошиб озноб, но Нечаев, видимо, уже успокоился и держался без внешних признаков слабости. Вместо бледности на его щеки лег легкий румянец. Нечаев отвечал на вопросы быстро, без колебаний.

— А вы чего ждете? — спросил Хрузова один из милиционеров. — Это ваш коллега?

— Да.

Милиционер снял шапку и осуждающе покачал лысой головой.

— Придется сообщить на работу…

— А нельзя ли менее сурово? Ну, скажем, взять штраф?

— Нельзя, — отрезал милиционер. — А штраф само собой.

Когда они вышли с территории базы, уже вечерело. На предзакатном небе появлялись бледно-розовые тона. С карнизов свисали худосочные сосульки. Весна ожидалась ранняя, теплая. С крыши одного из домов сбрасывали последний снег.

— Вы на трамвай? — спросил Нечаев.

— Нет, я пойду пешком.

— А мне на автобус.

— Ну, тогда пока. Не вешай носа!

— Не буду. До свидания.

Но прежде чем расстаться, Нечаев еще раз виновато поглядел на Хрузова и отвел глаза.

— Подвел я вас… Вам и без того сейчас достается. Весь институт говорит про то, как вам нелегко.

— Пустяки. Им тоже нелегко. Не может быть легкой вся эта затея.

— Я понимаю. Только вы в институте не говорите, что тоже виноваты. Ничего вы не виноваты. Я сам!

Нечаев круто развернулся и, ускорив шаг, пошел к автобусной остановке. Его руки были засунуты в карманы куртки, и, когда он шел, плечи попеременно двигались взад-вперед. Он шел как-то зыбко, непрочно. Хрузов провожал его взглядом и думал: «Жаль, конечно, парня. Но, может, и обойдется? В этом мире ничего нельзя знать заранее. Я вот тоже думал, что защищусь без эксцессов, а получилось совсем не так… Ну да мы еще посмотрим».

Он повернул направо и пошел по набережной. Вырвавшись из-под ледяных оков, вода невидимо текла по отделанному гранитом ложу. Федор любил Москву-реку той благодарной любовью, которая неизменно возвращалась к нему, наполняя силами и придавая уверенность в себе. На той стороне горделиво и символически возвышался университет. Хрузов не торопился домой, он с непритворным удивлением ощущал, как исчезает запустение, царившее в его душе, и водворяются необыкновенное спокойствие и ясность.

5. Сердоликовая вазочка

События несли Хрузова вперед, заставляя участвовать в них, набираться силенок и выделять в своем характере что-то похожее на несгибаемую отвагу, которую Федору, изначала — «небожителю», приходилось использовать на нужды самозащиты. Ситуация — вот что важно было держать под контролем. Страх потерять даже саму возможность бороться за свой приоритет в науке Хрузов испытывал так сильно, что делал неимоверные усилия, чтобы продолжать эту неравную битву с Мореновым и Ледяшиным, хотя никогда прежде он не питал ни малейшего пристрастия к склокам и интригам. Но что делать — жизнь заставила!

Мир словно затерялся во мраке, лишь где-то вдалеке брезжил, заманивая, огонек удачи. Хрузов поставил на карту докторскую диссертацию, как ставят остатки состояния промотавшиеся игроки: с отчаяньем, надеждой и фанатической верой в успех.

Он должен прийти, успех, Федор свято в это верил, но пока все складывалось не слишком удачно.

Где-то с середины апреля и Моренов, пробудившийся древний вулкан, ввязался в склоку. Его агрессивность переходила в откровенную неприязнь. При этом Владимир Маркович проявлял такую изобретательность, что Хрузов просто терялся, не зная, отдать ли должное его выдумке и плюнуть на все, уволиться, укрыться в каком-нибудь отраслевом НИИ и переждать бурю там или остаться, но смириться, отказаться от докторской диссертации и вести обыкновенную служебную деятельность кандидата наук… Но потом к Федору неизменно возвращались убежденность и силы бойца, и он терпеливо сносил удары.

К делу подключались все новые и новые люди, из-за чего оно обрастало подробностями, распухало, как катящийся снежный ком, так что в нем трудно было разобраться, тем более что-либо понять. Не этого ли добивались противники Хрузова? Скорее всего этого. Они хотели неопределенности, и они добились ее.

Как правило, всюду выносились мнения, но никак не решения. Ученый совет никак не мог выявить отношение Ледяшина к собственному заявлению: последний то раскаивался и отрицал все, что в нем было написано, то, вдогонку раскаянью, еще больше ожесточался и кричал, что его ограбили, а сейчас принуждают молчать и все обстоит именно так, как он изложил с самого начала.

Одного не мог понять Хрузов: как только Ледяшину верили?! Но ведь верили же! Всерьез рассматривали его письменные измышления, с внимательной, хоть и брезгливой миной на лицах выслушивали его устные доводы. И Федор догадывался, что это происходит потому, что не Сергей ведет главную тяжбу, а другой, более солидный и именитый. Его авторитет делал погоду. Но пока еще Владимир Маркович выступал в роли стороннего поборника истины, защитника Ледяшина, и такая бескорыстная позиция уважаемого ученого приводила к тому, что Хрузов исподволь терял репутацию, вернее, приобретал дурную, черная молва опережала события и затмевала то, ради чего, собственно, шла борьба. В какой-то момент было позабыто, что речь в конечном счете идет об оригинальности результатов в конкретной докторской работе. Все внимание оказалось сосредоточено на личности самого автора — а не склочник ли он? — на его месте в коллективе лаборатории, который с эффектом горных катаклизмов раскололся надвое — сторонников Моренова и защитников Хрузова.

Хрузов почти забросил научную работу. Изредка, правда, его теребила та самая мысль, что безвозвратно ускользнула от него в метро на станции «Октябрьская» в момент неожиданной встречи с Леной. Если бы мысль касалась его любимой неподвижной точки, Хрузов вряд ли ее позабыл. Но это было что-то другое, хотя и математического происхождения, и Хрузов с сожалением вспоминал, как оно вначале поразило его воображение, а потом убежало, воспользовавшись его оплошностью. Как давно это было! Теперь он занимался вещами исключительно практическими, может быть, поэтому та коварная, непостижимая мысль-озарение ему больше не открывалась. Она, словно разочаровавшись в нем, бросила его на произвол судьбы.

Да, идея была математическая, но в чем конкретно ее суть, Хрузов решительно не мог припомнить, и он с сожалением мерил шагами свою тихую комнату, бродил по улицам, заезжал в институт для выяснения очередных обстоятельств, собирал справки, характеристики — распутывал клубок этого запутанного дела.

Жизнь Хрузова круто изменилась, стала иной.

Эти унылые, выматывающие поездки… Хрузов постоянно опаздывал куда-то. Он мчался во весь дух туда, где собиралась очередная комиссия (или подкомиссия), где приходилось зачастую напрягать связки, чтобы его услышали. Потоки сомнительных похвал, сталкивающихся с напором хорошо продуманных организованных обвинений… Хрузов быстро понял, что говорить следует всегда одно и то же, малейшие отклонения могут вызвать всплеск непроизвольного раздражения. Даже хорошие, сочувствующие ему люди испытывали досаду, если Хрузов вдруг путался и сбивался…

Да когда же кончится эта бодяга, грустно думал Хрузов.

На станции «Октябрьская» он оказался не случайно. Он ехал в редакцию одного научно-популярного журнала, вез статью о своей работе, чтобы привлечь к ней чье-либо внимание, все равно чье, лишь бы оно оказалось доброжелательным и весомым. Это тоже был ход, и немаловажный.

Многоголосый шум подземной жизни сопровождал его, словно подталкивая в спину, хотя Хрузов, как коренной москвич, не замечал этого постоянного напора. Люди двигались во всех направлениях, как муравьи. Только что протертый влажной тряпкой мраморный пол станции распространял раздражающий ноздри запах предбанника. Хрузов нес папку, приглядываясь к незнакомым фигурам и лицам, лавируя меж медленно идущих, думая о своем. Но, видно, над этой станцией тяготело заклятье неожиданных встреч, потому что Хрузов вдруг увидел, как, вынырнув из-за спины огромного мужчины с казацкими усами, навстречу ему приближалась Лена, его бывшая жена, с которой он прожил шесть счастливых лет.

Хрузов остановился как вкопанный. Жар хлестнул его по щекам, и они воспламенились. Федор едва не выронил папку и, чтобы этого не случилось, судорожно прижал ее к себе, так что, невзирая на свою толщину, она податливо изогнулась и издала тугой протяжный звук.

Лена заметила его. Она подошла к Хрузову вплотную. Ее разноцветные каверзные глаза глядели на него с какой-то жуткой, бесплодной доброжелательностью.

— Только не делай вид, что мы с тобой не знакомы, — сказала она, протягивая ему свободную руку.

Он протянул свою и дотронулся до ее жестких, холодных пальцев. Нервный спазм сжал его горло, но Хрузов глубоким вздохом протолкнул его внутрь и поспешил улыбнуться.

— Нет, отчего же? Мы с тобой довольно хорошо знаем друг друга, — проговорил он как можно более бодрым голосом.

— Вот это по-мужски… Терпеть не могу, когда бывшенькие видят друг в друге врагов. Для чего так зажиматься? Ну жили когда-то вместе, потом разлюбили и разбежались. С кем не бывает? Дуться на бывшего супруга — это пошло. Правда?

Хрузов кивнул и подумал, что ни одна фотография не могла бы отразить всего обаяния ее натуры. Лена не слишком красивая женщина. Но когда она стоит рядом, когда она говорит, попасть в ее тенета проще простого.

Он влюбился в нее, когда она рассказывала ему сюжет увиденного накануне фильма. Он прекрасно помнил тот день и тот момент. Они сидели в Нескучном саду, под кроной громадной кудрявой ольхи. Это было их второе свидание. Лена красноречиво разъясняла ему перипетии борьбы за наследство (фильм был английский), и ее зубы сверкали веселым презрением к жадным и нахрапистым героям. («Жадюги», — говорила она). Рассказчица была явно в ударе, ее остроумие переходило в красноречие, и Хрузов вдруг обреченно понял, что влюбился. «Я погиб, — подумал он, — я не смогу теперь жить без нее». А это значило, что его далеко идущие планы по созданию самого быстрого в мире алгоритма нахождения неподвижной точки отнесутся на более поздний срок. («Планы — проект моста из настоящего в будущее с превышением сметы на строительство», — шутил Моренов. И разве он не прав?) Хрузов внимал Лениным остротам, а потом набрался храбрости и взял ее руки в свои. Она запнулась, но только на секунду, а затем придвинулась ближе, продолжая рассказывать. Он почувствовал, как в него вливаются ее жизненные силы, тепло…

В тот день они впервые поцеловались, а через неделю подали заявление в загс. Хрузов не хотел тянуть с рекогносцировкой характера будущей жены, как советовала Екатерина Михайловна. Он не был рисковым человеком, просто его ждала математика, наука точная и строгая. Верная до гроба. Он не желал ее подводить. И он летел к ней с брачного ложа на новых крыльях, еще не зная, что жена ревнует его к ней…

Хрузов размышлял над тем, что сказать. Лена, все такая же обаятельная и в то же время недоступно-отпугивающая, стояла перед ним. Похоже, она вновь оценивала своего первого супруга, точнее, переоценивала, как это делают с неходкими товарами, а может, даже сравнивала со вторым мужем, старшим лейтенантом артиллерии. Судя по всему, это сравнение было не в пользу работника науки.

— Как поживаешь? — спросила она запросто.

— Трудно сказать. Наверное, неплохо, — ответил Хрузов. И подумал: «А живу ли я? Можно ли назвать то, что я делаю, жизнью? Не испаряюсь ли я, как лужа в знойный полдень?»

Он заметил, что она скептически скривила губы.

— Я слышала, у тебя трудности с защитой?

— Да, есть кое-какие трудности… Тебе Ледяшин сказал?

— Ага. Встретила его как-то в театре. Располнел, но все такой же, чупрасый.

Она была филологом, у нее иногда проскальзывали этакие непонятные, далевские слова, которыми она без стеснения щеголяла в разговоре.

— Этот чупрасый тоже приложил лапу к тому, чтобы моя защита сорвалась.

Тут в ее глазах промелькнуло сочувствие.

— Не переживай. Все образуется. Ты же у нас умненький-преумненький. Мне даже стыдно было жить с тобой, до того ты казался мне гениальным…

— Оставь, пожалуйста!

— Вот тебе раз, он не верит! Я не шучу. Все так и было.

Как бы снисходя к его подозрительности, Лена сбросила со своего лица улыбку и округлила глаза. Потом она переложила тяжелую сумку из одной руки в другую. Может быть, Лена предполагала, что он предложит помощь, но он и не подумал этого сделать. Он думал совсем о другом.

— У тебя есть время? — спросила она и, не дожидаясь ответа, предложила: — Пойдем присядем.

Хрузов подчинился. В нем еще не улеглось волнение, вызванное встречей с этой женщиной. Теперь они сидели рядом, но ему казалось, что на непреодолимом расстоянии друг от друга. Федор боялся случайно дотронуться до нее. Он слышал, как на них издалека накатывается невнятный рокот приближающегося поезда. Потом поезд постоял, забрал пассажиров и сгинул во мраке тоннеля. Она сказала:

— Вот мы и встретились. Я так и знала, что мы с тобой встретимся. Случайно или, как ты любишь выражаться, детерминированно, но наши траектории должны были пересечься.

— Ну пересеклись, — сказал Хрузов. — Ну и что?

Лена сидела к нему вполоборота, излишне бестрепетно и спокойно, что было новым для него качеством. Прежде она имела обыкновение заводиться, если Федор возражал ей. Теперь наоборот — раздражался Хрузов, а не она. «Что это я? Зачем? Успокойся, не горячись», — приказывал он самому себе. Внутри его все вибрировало, тряслось частой, едва заметной дрожью, словно он основательно замерз и никак не может согреться. Слова Лены отдавались у него в ушах громким, неостановимым эхом.

— Я мечтала встретиться с тобой потому, что хотела объяснить тебе свой поступок. Ведь ты, наверное, думаешь, что все вышло из-за Вадима… («Кто это — Вадим? — подумал Хрузов. — Ах да, кажется, это тот самый бравый лейтенант».) — Лена медленно покачала головой. — Не только из-за него. А если честно, он тут ни при чем. Знай, что я не могла не уйти от тебя. Рано или поздно это бы случилось.

— Не слишком лестное для меня высказывание, — пробормотал Хрузов.

— Не помню точно, когда это началось, — продолжала Лена, не обращая внимания на его реплику, — но только в один прекрасный момент я поняла, что мне в тягость быть в твоей семье — я имею в виду тебя и Екатерину Михайловну. Ты жил так, будто меня не существовало. Твои глаза видели одни лишь формулы, уши слушали только математические термины, руки не ощущали ничего, кроме авторучки и листа бумаги. Ты блаженно витал в своих научных эмпиреях, предоставив меня своей матери. Боже упаси, если я вторгалась в твое царство непрошено! А прошеной я не была никогда.

Xрузов с сомнением покачал головой. Слишком большая натяжка, подумалось ему, слишком большая.

— Я не могла себе позволить то, что любая другая могла позволить себе по отношению к своему мужу. Например, сесть рядом и положить голову тебе на плечо. Или уговорить тебя сходить к кому-нибудь в гости. «Леночка, ну зачем терять столько драгоценного времени?» — подражая Хрузову, сказала она.

Он промолчал, невозмутимо наблюдая за тем, как в ней начинает брать верх суетное женское начало. Все-таки по манере отстаивания своей правоты она нисколько не изменилась.

— А в последнее время я стала ловить себя на том, что мне даже неприятно с тобой разговаривать. Понимаешь, Федор, разговаривать! Ты слишком быстро принимаешь решения. Тебе все до безумия ясно. («Если бы!» — подумал Хрузов.) Помнишь, я советовалась с тобой относительно покупки сердоликовой вазочки?

— Помню. Я сказал — покупать. Разве я не угадал? Разве это противоречило твоему желанию?

Она сардонически скривила губы. Они были тонкие и надменные. Неужели и прежде они были такими?

— Нет, конечно, не противоречило. Но по твоему восхитительно легкому, мгновенному ответу я так и не поняла, хотелось ли тебе, чтобы у нас была сердоликовая вазочка, или нет. Понимаешь? А ведь меня интересовало именно это…

Он хотел сказать: «Да у меня не было ни желания иметь ее, ни отсутствия этого желания. Как нет у человека, далекого от математики, стремления разобраться в проблемах Гилберта. Что же здесь зазорного?» — но промолчал. Она не глядела на него, скользила рассеянным взглядом по залу, огибая Хрузова всякий раз, когда он попадался на ее пути. Сознанием она блуждала где-то по своей прежней жизни, отыскивая в ней раздражавшие ее мелочи. Они были как шероховатости на дороге, о которые то и дело спотыкаешься, несмотря на то, что они занимают не так уж много места. Но если ходить по такой дороге часто, это может вывести из себя… «Как я мог не видеть этого раньше?» — огорчился Хрузов.

— Пойми, ведь тогда я советовалась с тобой! Для меня была важна не столько сама покупка, сколько обсуждение ее… Твои эмоции по этому банальному поводу. Я ведь баба, в конце-то концов! А ты просто отмахнулся от меня, как от назойливой мухи!

— Я никогда не имел желания лезть в хозяйственные дела, — признался он. — Покупка вазочки — это было не мое дело. Я не люблю, когда кто-нибудь занимается не своим делом.

Лена переводила дух и не слышала его. Она сидела, подавшись вперед, чуть сгорбившись, и Хрузов едва удерживал себя, чтобы не обнять ее, не погладить по жестким волосам, как могло бы быть в прежние времена, год назад, когда между ними не было еще никакого Вадима и они были мужем и женой, почти счастливой парой, если бы не кое-какие заусеницы бытия. Все-таки она не права, он не был черствым человеком, просто он преданно занимался своим делом, весь ушел в него, и его стало не хватать на то, чтобы думать еще и о жене. Именно в этот период он значительно продвинулся вперед в своем поиске, почти завершил его, с удовлетворением подумал Хрузов и закрыл глаза. Он медленно уходил мыслями в свою работу. Он отключался от действительности.

— Я уж не говорю про Екатерину Михайловну. Конфликт свекрови с невесткой — слишком заурядная и избитая тема. Твоя мама признавала за мной только единственное право — создавать тебе благоприятную обстановку. Ни на что большее, по ее мнению, я не способна. А я не желала играть навязанную мне роль, хотя и догадывалась, что Екатерина Михайловна — не тот режиссер, который считается со своими актерами…

Это были последние слова Лены, услышанные Хрузовым. В его мозгу внезапно произошел скачок, и он переключился на математику. «Я же могу войти в проблему с другого хода… Если только мое предположение, что триангуляции соответствуют функциональным областям простых групп Ли верно, то я могу взять не ту группу, на которую накладывает вето Моренов, а следующую! Е восемь, замечательная группка… Известно, что сто двадцать ее плоскостей, пересекаясь, дают шестьсот девяносто семь миллионов элементов. Многовато, конечно, но жить можно. И потому, если мы не будем дробить пространство постепенно, а сразу же, на первом шаге, поделим его на шестьсот девяносто семь миллионов областей, то, во-первых, не надо будет доказывать, что это симплекс, и, значит, отпадает ворох рутинной работы, а во-вторых, при экстраполяции можно будет пользоваться целыми кусками…» Мысль Хрузова работала быстро и четко, как хронометр. Он продирался в потемках идеи мужественно и самозабвенно. «Господи, красота-то какая! Как все-таки в природе все выверено, как все взаимосвязано! Нам остается только нащупать нити и отгадать, куда какая ведет. Кажется, я вытянул еще одну ниточку… Везучий же я человек!»

Хрузов радостно засмеялся про себя. Ну, кто теперь посмеет сказать, что он пользуется не своим результатом? Такого подхода к поиску неподвижной точки нет ни у кого! Он убил целый год на сутяжничество, когда можно было, хорошенько поразмыслив, совершить обходной маневр. Эх, Хрузов, сколько ты потерял времени! Надо наверстывать…

Это была совсем другая, не та мысль, которая, ускользнув от него год назад, изредка будоражила своей призрачной тенью. Но Хрузов и ей был рад как ребенок, потому что всегда ценил отменные идеи. Хороший признак, когда к тебе возвращаются утерянные способности, подумал он. Хрузов достал записную книжку и подчеркнул в ней несколько ключевых слов: ведь он не доверял теперь своей памяти. После этого Федор положил записную книжку в карман и собрался уже встать, но тут вспомнил, что рядом сидит Лена, они разговаривают и, значит, нельзя так вот просто взять и уйти, невежливо.

Он виновато поглядел на нее. Стиснув зубы, она смотрела на него тяжелым, гнетущим взглядом. Даже левый глаз потемнел от гнева.

— Федор, мне так и хочется тебя ударить.

Хрузов кожей почувствовал ее ненависть и содрогнулся. А может, их развод и вправду осознанная необходимость?

— Теперь ты не имеешь на меня никакого права, — мягко сказал он, — поэтому это будет квалифицироваться не как семейная ссора, а как хулиганство в общественном месте.

— Твое счастье…

Лена поднялась и взяла сумку. Сейчас она уйдет, и это будет уже навсегда. Вероятность случайной встречи двух людей в многомиллионном городе оценивается… Хрузов не стал искать эту сногсшибательную вероятность, потому что ему безумно захотелось напоследок сделать Лене хоть что-нибудь приятное.

— Слушай, — сказал он, — хочешь, я отдам тебе эту сердоликовую вазочку? Ты почему-то не забрала ее, а мне она совсем не нужна. Пылится где-то на шкафу. Маме она не нравится.

— Мы уже купили, — холодно ответила Лена.

— Но мне-то она тоже не нужна!

— Подари кому-нибудь.

— Кому я подарю? У меня нет никого, кто бы в ней нуждался.

— Мне до этого нет дела.

— Но ты же ее купила!

— Я? — Она злорадно рассмеялась. — Тебе показалось.

Она кинулась прочь и шла быстро, пока не смешалась с толпой. С истерическим визгом подкатил поезд. Хрузов продолжал сидеть, размышляя над своим открытием, радуясь ему. Месяц работы. От силы два. Это — миг по сравнению с тем, что он угробил на борьбу с Мореновым и его кликой. Да здравствуют неожиданные встречи! Они раскрывают глаза на то, что лежит рядом, но чего нельзя увидеть, так как нужен толчок извне, чтобы прозреть.

Не откладывая, Хрузов поспешил в библиотеку: надо взять книжку Бурбаки. В редакцию журнала он так и не поехал.

6. Докторский рывок

В приказах начальника отдела кадров, полковника в отставке, сотрудники института именовались «личным составом».

Никто из личного состава института не догадывался, что случилось с Хрузовым. Еще недавно стоило взглянуть на него, как сразу становилось ясно: худо человеку, очень худо. А тут словно подменили! Померкшее лицо ожило, в голосе зазвенели фанфары (ну, не фанфары, так колокольцы), а походка из угрюмо-тяжеловесной, невнятной превратилась в скользяще-радостную, бальную. И вспомнили тогда коллеги, что таким Хрузов был больше года тому назад, когда от него еще не ушла жена, когда защита его докторской диссертации была делом если не решенным, то по крайней мере наживным. Что такое, всполошились мореновцы, неужели Владимир Маркович сдал свои позиции? Присмотрелись они, принюхались, покрутились, повертелись и в конце концов облегченно вздохнули — с Мореновым все обстояло благополучно. Крепкий старик, ничем не сдвинешь.

Тогда пришел черед недоумевать хрузовцам. Отчего вдруг такая лучезарность у Федора? Чем вызвана? Надолго ли? Внешнее наблюдение за Хрузовым ничего не прояснило, а спросить впрямую никто не решался — одни боялись невзначай обидеть Хрузова, другие опасались навлечь гнев Моренова. Вот и оставалось только молча пожимать плечами.

Первым на эту тему заговорил с Федором Петряев. Он работал в другой лаборатории, поэтому держался по отношению к Владимиру Марковичу Моренову весьма независимо. (Да и вообще личность Михаила Петряева, кандидата наук, была такого склада, что ей было позволительно многое из того, что не рекомендовалось другим.)

— Ты чего такой сияющий? — поинтересовался Петряев. — Блестишь, точно начищенный пятак.

— Ты когда-нибудь занимался спортом? — вместо ответа спросил его Федор.

Петряева нелегко застать врасплох. Вопрос Хрузова его нисколько не ошарашил.

— И сейчас занимаюсь! Футбол по воскресеньям, теннис по четвергам, каждую среду баня… А что?

От такого обаятельно-простодушного ответа Хрузов выпучил глаза.

— Слушай, а когда же ты работаешь?

Петряев рассмеялся.

— Сейчас! Разве ты не видишь, что я несу на машину флоппи-диски? — Он потряс перед носом Хрузова кассетой с гибкими пластинами. — Но ты ведь не для того спросил меня о спорте, чтобы уточнить расписание моей служебной деятельности?

— Нет, конечно, — стушевался Федор. Ему импонировал веселый нрав Петряева, одинаково раскованный как для начальства, так и для прочего «личного состава» института. — Я спросил о спорте, потому что собирался провести аналогию между финишным рывком в беге и тем состоянием, в каком я сейчас, собственно, пребываю.

— Ого! Поздравляю! Назовем это докторским рывком.

— Пусть докторский рывок, — согласился Хрузов. — Мне все равно. Главное, что, по-видимому, удастся обойти все выставленные против моей работы рогатки.

Лицо Петряева мгновенно посерьезнело.

— На твоем месте я бы держал это пока в секрете. Мало ли что!

— Я не собираюсь ничего скрывать, — упрямо сказал Хрузов. — Я занимаюсь тем, что объясняю тайны, а не создаю их.

— Красиво, — пробормотал Петряев, — красиво выдал. Ты нравишься мне, Федор Хрузов. Жизнь так и не сможет научить тебя осмотрительности… И наверное, это хорошо, правда?

Хрузов безразлично пожал плечами: стоит ли сейчас размышлять над этим? Пусть об этом судачат те, кому охота. А он будет думать о своей неподвижной точке.

Однако Петряев, душа-человек, в целях «конспирации» распространил по институту слушок о том, что Хрузов сломался, выдохся и выкинул из головы мечту о докторской диссертации как несбыточное, дурное желание, и это приободрило мореновцев еще больше. Они явно осмелели, расправили крылышки. Небось кое-кто уже стал прикидывать, не получит ли он ставку старшего научного сотрудника, если Хрузов уйдет.

Преобразился и Сергей Ледяшин. В его черных креветочных глазах, помимо прочно угнездившейся снисходительности, прорезалось вдруг блеклое подобие дружеского участия. Сергей здоровался с Хрузовым как ни в чем не бывало, Федор сухо отвечал. Однажды между ними вышел такой разговор.

— Федор, ты молодец, — сказал Ледяшин, сощурившись в сладком сознании своей неуязвимости, — я знал, что ты смиришься. Это не для тебя. Ты из тех, кто способен размышлять лишь о топологических структурах, гомологиях и симплексах и мало обращает внимания на то, что творится вокруг… Поэтому-то — ты уж прости за откровенность — Лена и ушла от тебя. Поэтому тебя и тормозит Моренов. Он просто боится, что своей одержимостью ты натворишь черт знает чего.

А если бы ты, не дай бог, защитился? Давай тебе лабораторию! И знаешь, к чему бы это привело? Возникла бы оппонирующая группа, появились бы разногласия, трения, дележ научного пирога… Нужна ли такая катавасия?

— Нужна, Сергей, — неожиданно для Ледяшина твердо ответил Хрузов. — И я обязательно защищусь. Не то вы съедите ее с потрохами.

— Кого? — не понял Сергей.

— Науку.

Вначале Ледяшин ошарашенно глядел на Хрузова, не в силах постигнуть смысл его ответа, затем губы Сергея скривились, скулы одеревенели, а зубы яростно и крепко стиснулись.

— Посмотрим…

Наверное, он доложит о нашем разговоре Моренову, отрешенно подумал Хрузов. Ну и пусть. Какое мне дело до всего этого? Обидно, конечно, видеть, когда тебя предает друг, пусть и бывший. Невольно начинаешь обобщать, думать, что жизнь так подло устроена, что очерствение человека неизбежно. Сергей прекрасный тому пример.

Хрузов готов был поклясться, что студент Ледяшин был совсем другим. Вспоминался один забавный эпизод. В общежитии, где обязаны были жить студенты первых двух курсов, они с Ледяшиным занимали одну комнату. И был еще один сожитель, замкнутый, угловатый паренек из Молдавии, оставивший у себя на родине зазнобу и оттого немного рассеянный и странноватый. Однажды они с Сергеем удалились на кухню жарить колбасу, а когда пришли, дверь в комнату оказалась запертой. Видимо, молдаванин захлопнул ее и ушел по своим делам, забыв, что они отлучились ненадолго и ключ, естественно, не взяли. Что делать? Федор приуныл. В комнате на столе остались еще не решенные задачи, которые к завтрашнему дню должны быть все сделаны и сданы на проверку преподавателю. Обязательно должны, потому что Хрузов не любил иметь «хвосты». Ждать молдаванина (как же его звали, черт побери?) не имело смысла: вдруг он вернется поздно? И тогда Сергей предложил влезть в окно, через форточку, благо они жили на первом этаже и форточка всегда была открыта.

Они вышли на улицу. Вечер был тихий, мягкий, в свете уличных фонарей медленно падал редкий снежок. Из окон слышалась самая разнообразная музыка, от джаза до классической. В студенческом муравейнике тишина была не в почете. Где-то бренчали на гитаре, откуда-то пахло кофе.

Они подошли к своему темному, плотно зашторенному окну. «Ты потоньше будешь, — заявил Ледяшин, — ты и полезай. Давай-ка я тебя подсажу».

Хрузов согласился. Он решил пролезть ногами вперед, Ледяшин его страховал. Когда половина туловища уже ушла в глубь комнаты, Федор застрял в груди. «Не пролезаю, — трагическим шепотом сообщил он Сергею, — тащи меня обратно». А Ледяшин вместо того, чтобы сделать так, как просил Хрузов, вдруг дико захохотал, сгибаясь пополам и приседая. «Ну что же ты, — сердился Хрузов, — вытаскивай меня отсюда!» — «Ой, не могу, вот умора-то, — трясся от хохота Сергей, — видел бы ты себя со стороны! Затычка для форточки в виде человеческой фигурки…»

Хрузов запаниковал. Он представил себе, как будут снимать раму с петель и распиливать, чтобы освободить его от деревянных оков. Это было настолько унизительно, что он, почти плача, предпринял еще одну отчаянную попытку куда-нибудь вывалиться. Но — ни туда, ни сюда! А Ледяшин был не в состоянии справиться с охватившим его сумасшедшим смехом.

Тут появились два студсоветовца, из молодцеватых старшекурсников, зарабатывавших общественные баллы себе на характеристику в аспирантуру. «Что у вас происходит? Почему человек в окне? Кто это? Женщина?!» От страха Хрузов весь сжался, уменьшился в объеме и проскользнул в комнату. Его нога попала на магнитофон (вот не повезло-то!), и пластмассовый корпус его любимого детища, купленного в складчину, треснул. С улицы неслось оправдательное бормотание Ледяшина. На него наседали правдолюбивые студсоветовцы. Впотьмах Хрузов пробрался к выключателю и включил свет. Молдаванин лежал в постели и крепко спал, ласково улыбаясь. Наверное, ему снилась зазноба.

Тот случай едва не обернулся для Хрузова выговором, потому что в то время студсовет был свирепым, как разбуженный зимой медведь. Но Ледяшин не бросал друга в беде, инстинкта самосохранения у него тогда не было, и Сергей ходил с Хрузовым на все разбирательства, соглашаясь взять половину вины на себя. К счастью, все обошлось. И молдаванина за этот «номер» они простили. Правда, он все-таки не выдержал разлуки с зазнобой и перевелся в Кишинев. Это было давно, но Федору запомнилось так, словно случилось вчера…

После обеда Хрузов приступил к доказательству далеко не очевидного математического факта, который он улавливал своим тонким профессиональным чутьем. Если все будет так, как он предполагает, можно считать, что обходной маневр в его диссертационной работе вышел на финишную прямую. Федор сел за свой стол, достал из ящика вату и заткнул уши, как он всегда делал, чтобы не отвлекаться на посторонние шумы, взял ручку и кипу чистой бумаги. Мозговой штурм начался.

Углубляясь в свои выкладки, Хрузов забывал обо всем на свете. Для него не существовало больше ни Ледяшина, ни Моренова, ни Нечаева, ни Лены, ни горя, ни радости, ни голода, ни жажды, ни пустоты — ничего. Мир прекрасных симметрий стоял выше земного. В минуты творческого блуждания по этому миру Хрузов четче всего видел свои мысли, и он изумлялся им и наслаждался, как только можно насладиться идеальным…

Правда, в последнее время сосредоточиться было труднее из-за того, что его все еще преследовало туманное видение той, ускользнувшей от него прошлым летом мысли. Берясь за карандаш, он всегда старался вспомнить ее. В этот раз тоже. Но ему вновь не удалось установить с ней контакт, и тогда он, вздохнув, заставил себя переключиться на неподвижную точку.

Когда работа была в самом разгаре, чья-то властная рука легла ему на плечо, надавила на ключицу, требуя к себе внимания, возвращая к действительности. Хрузов поднял глаза. Перед ним стоял Владимир Маркович Моренов. Хрузов вытащил из ушей вату и замер, ожидая, что скажет ему его начальник, его враг.

Поведя лобовую атаку на Хрузова, Владимир Маркович пытался сохранить видимость хороших с ним отношений. Этим он как бы подчеркивал, что для него все сотрудники равны, и если он возражает против защиты Хрузовым докторской диссертации, то потому лишь, что она не удовлетворяет некоторым научным принципам, которые он проповедует как доктор наук. Поэтому-де он и поддержал Сергея Ледяшина, выступившего в защиту своего приоритета.

— Почему вы не идете в отпуск, милейший Федор Константинович? — дребезжащим голосом спросил Владимир Маркович, отпуская плечо Хрузова. — Сейчас начало октября, а у вас по графику отпуск в августе. У нас, конечно, не производство, где все жестко регламентировано, однако зачем же злоупотреблять либерализмом администрации? Да и устали вы, поди.

Его веки-шторки несколько раз опустились и поднялись, изображая недоумение.

— Я как раз собрался пойти в отпуск на той неделе. Вот, кстати, и заявление.

Хрузов выдвинул ящик стола и достал оттуда листок с заявлением на отпуск. У Моренова была сильная дальнозоркость, и он проглядел бумагу на вытянутой руке.

— Так. Замечательно. Мне подписать?

Владимир Маркович любил строить из себя незнайку в повседневных делах, не касающихся науки. Ставя свою подпись, обычно спрашивал, нужна ли она, и где именно, и следует ли рядом поставить число. Это был определенный церемониал, который неукоснительно соблюдался всеми участниками.

— Да, конечно, — ответил Хрузов.

Моренов подписал быстрым, решительным росчерком. Подпись была крупная и разборчивая, как бы свидетельствующая о том, что ее хозяин человек не мелочный и любящий ясность.

— Я бы советовал вам податься куда-нибудь на Кавказ. Там еще не холодно, без осадков. Народу там сейчас, сами понимаете, немного. Отдыхай — не хочу. А вам после всех этих тяжких потрясений необходимо отвлечься.

Хрузова сначала озадачила, а потом разозлила такая деланная, помазанная елеем участливость. «Держаться, — умолял он себя, — только держаться… Срыва не должно быть». Дрожащими пальцами он взял подписанное заявление и положил обратно в стол.

— Потрясение и в самом деле тяжкое, — сказал Федор, — но не настолько, чтобы сильно отвлекаться. После отпуска я представлю в ученый совет новый вариант своей диссертации. Вторая и четвертая главы будут полностью переписаны.

Моренов уставился на Хрузова остановившимся взором: что за ерунду порет его ученик? Чтобы в такой короткий срок найти новую триангуляцию? Быть такого не может!

— А как же ваши с Ледяшиным конструкции?.. — ошарашенно проговорил он. — На них же держались все выкладки!

— Никак. Я обойдусь без них… — В Хрузове разгорался нехороший огонек злорадства, который он никак не мог унять. — Я получил результат, который позволит мне избежать помощи Сергея Леонидовича, — саркастически закончил он.

Пусть я проговорился, решил он, даже интересно, что скажет Владимир Маркович. Моренов опытный боец. В боксе, кажется, есть понятие — хорошо держать удар. Владимир Маркович тоже хорошо держит удар, усмехнулся про себя Хрузов. Он не побледнел, не стиснул зубы, не схватился за сердце, только на его старческих щеках проступили два бледно-розовых пятнышка, и все.

— Ну что ж… Не было бы ошибки. А так… Что ж. Это хорошо, — бормотал Моренов, опуская и поднимая веки-шторки. — Не хотите ли прежде выступить на семинаре?

— Пока нет, — коротко отказался Хрузов.

— Ну что ж… Если у вас есть ко мне какие-нибудь просьбы…

Владимир Маркович заметно расстроился. Ведь если Хрузов окажется прав, вся его интрига рассыплется в пух и прах. Придется изобретать что-нибудь новенькое, а ему, старику, с каждым годом это дается все труднее. Вот какие сложности.

Первым побуждением Хрузова было сшалить и, подобно Диогену, попросить: «Не заслоняйте мне солнца!» Да ведь не поймет он, этот не Александр Македонский, рассердится по-настоящему.

У Хрузова пропало всякое желание злорадствовать, напротив, в нем даже появилась жалость к этому седовласому, уставшему человеку, некогда большому ученому.

— Хотите знать мое мнение? — внезапно сказал Моренов. — Не спешите с диссертацией. Не на ней свет клином сошелся. Вас и так ценят, вы старший научный сотрудник, тогда как, например, Ледяшин, ваш однокурсник, еще младший. Чего же еще больше? А защищаться вам должны предложить старшие товарищи. Иначе как-то некрасиво получается. Создается впечатление, будто мы вас недооценили и вы исправляете нашу ошибку — вылезаете вперед и говорите: вот, мол, я каков, и без вас могу!

— Я думаю, вы заблуждаетесь, Владимир Маркович. Научный сотрудник должен делать свою работу независимо от того, благоволит ли к нему начальство или нет, и если получается что-нибудь стоящее, он обязан — понимаете, Владимир Маркович? — обязан представить ее на суд коллег. А уж докторская его работа или нет, решат в ВАКе. Ждать же, когда старшие товарищи, как вы выразились, снизойдут до своего благословения, конечно, тоже можно, но только при этом нельзя оставаться подлинным ученым.

Поняв, что их разногласия непреодолимы, Хрузов говорил резко, раздражительно. «Он пугает, а нам не страшно, — повторял он про себя, — он пугает, а нам…» Упрямый старик надменно глядел на своего подчиненного. Чехарда самых разнообразных чувств мелькала в этом высокомерном взгляде. Федор вспомнил, как Владимир Маркович однажды сказал: «Планируйте неудачу, так или иначе она сама вас найдет». Дельный совет. Если бы он еще прибавил, что неудачу могут привести к тебе за руку, чтобы она, не дай бог, не заблудилась…

— Подлинным ученым, — задумчиво продребезжал Моренов. — Подлинным ученым… Ну-ну.

И, уже отходя, Владимир Маркович, нисколько не признав своего поражения, вновь скроил участливую мину:

— Как здоровье Екатерины Михайловны? Передайте ей от меня привет.

Итак, он выложил все начистоту. Пусть противник готовится, если сможет. Хрузов остался доволен разговором с Владимиром Марковичем, правда, после ему почему-то никак не удавалось погрузиться в математические преобразования, и он, плюнув, занялся более прозаическим, тривиальным делом — стал готовиться к семинару, который он вел у студентов-второкурсников.

Потом Хрузов прошелся по комнатам. В одной сотрудники пили чай, и Федор с удовольствием присоединился к ним, в другой обсуждался алгоритм Лени Хачияна для решения задач линейного программирования. Хрузова тоже заставили высказаться, и, когда он подтвердил, что, на его взгляд, работа выше всяких похвал, диспут как-то сам собой сошел на нет. В третьей комнате кипел горячий спор о том, кто будет новым директором математического института. Покойного Виноградова любили, его смерть многих огорчила и привела в уныние.

Хрузов подумал, что Моренову уже шестьдесят девять и что он тоже может… И сразу же устыдился своих мыслей. Так не годится. Так он мог желать в первой фазе своей борьбы, когда активно включился в склоку, не найдя ничего лучшего, как бить врага его же оружием. Кто-то сказал: новые идеи побеждают по мере того, как умирают их противники. Прежде Хрузову нравились эти слова, теперь у него другая позиция. Новые идеи должны побеждать независимо от количества противников, они обязаны покорять их, подчинять своей силе, а не вступать в перебранку со старыми идеями, как базарные торговки. Вам не нравится, что в моей работе используются конструкции, к которым имеет отношение Ледяшин? Прекрасно! Я сделаю по-другому. Я найду иной путь. Важна общая идея, а ее вам у меня не отнять…

В коридоре Хрузов столкнулся с Нечаевым. Федор приветливо протянул ему руку.

— Как дела?

Золотая оправа Нечаева грустно блеснула.

— Да не очень чтобы очень. За ту овощную базу выговорешник схлопотал, вы ж знаете. Теперь вот надо снимать.

— Это не самое страшное в жизни… А в общем ты, конечно, сам виноват.

— Кто спорит, Федор Константинович!

Нечаев заметно посерьезнел с того дня, как попался с яблоками на овощной базе. В институте он работал пару лет, но про него уже шла молва, что он как погода: то ветреный и дождливый, то солнечно-сухой. А сейчас, пожалуй, стал как климат более устойчивый, улыбнулся Хрузов, глядя на его темноватое лицо, узкое и длинное, как стручок, с некрасиво свернутым набок носом.

— Между прочим, Женя, кто тебя курирует?

Нечаев беззаботно махнул рукой.

— Даже не знаю. Ну, завлаб иногда промывку мозгов устраивает, а так… Сам по себе развиваюсь. То здесь схвачу, то там. Задач-то мало! Я имею в виду настоящих, диссертабельных.

— Ну, это ошибочное мнение! Задач навалом, их требуется только аккуратно поставить перед стажером. Вот почему я думаю, что молодых людей следует вводить в храм науки за руку. Не всех, конечно, но большинство из молодых. Мне, скажем, в свое время очень помог Владимир Маркович. Он определил меня как ученого, поставил на ноги. Без него я бы потерялся…

— Зато сейчас он, наверное, раскаивается в своем опрометчивом менторстве, — понизив голос, вставил Нечаев. — Знаете, как назвал его Петряев? Тиранозавр. За то, что он вас тиранит.

— Михаил шутит, — строго сказал Хрузов. — Лучше бы вместо этого он поговорил с тобой о задачах. Ведь вы, кажется, в одной лаборатории?

— В одной.

— Ну так что же он не займется тобой?

— Откуда я знаю? Ему недосуг, должно быть. Он и так вечно суетится, словно белка в колесе.

— Да, есть у него такая черта, — согласился Хрузов. — А мог бы много сделать, он парень толковый.

Петряев вызывал у Хрузова двойственное чувство преклонения и жалости. Михаилом нельзя было не залюбоваться, видя зачастую его гусарский размах и поистине благородные устремления духа. И в то же время можно было только сожалеть, что он нередко растрачивает себя по пустякам, не умея отличить главного от второстепенного, подлинного от мнимого. Особенно в науке.

— Так как же с тобой быть, а? — задумчиво протянул Федор.

Они поглядели друг на друга долгим, понимающим взглядом, и у обоих возникла одна и та же мысль. Однако Женя побоялся высказать ее вслух, а Хрузов, угадав совпадение желаний, произнес:

— Если хочешь, зайди как-нибудь ко мне. Завтра у меня семинары, я занят, а вот послезавтра свободен. У меня есть интересная задача, которую я знаю, как решать, вот только руки не доходят. Может быть, ты возьмешься?

Физиономия Нечаева расплылась в довольной, праздничной улыбке. Очки залихватски блеснули.

— Федор Константинович! Да я сам думал, как бы к вам подкатиться с таким предложением! — Он буквально возликовал. — Мне еще Трегубенко про вас говорил, что, дескать, у вас в голове задач бездна. Вот спасибо-то!

Хрузов шел по коридору и думал, что времени впереди много и он все успеет. В отпуске он непременно хотя бы вчерне закончит диссертацию. А Нечаев неплохой парень и, говорят, способный, а раз так, его нельзя бросать на произвол судьбы, ни за что нельзя.

Хрузов почти летел по коридору. Докторский рывок его был легок и неудержим.

7. На даче

Екатерина Михайловна, нагруженная тремя сумками (две, связанные, висели коромыслом через плечо, одна в руке), медленно шла по уложенной бетонными плитами дороге, тяжело дыша, но не умолкая ни на минуту, словно опасаясь, что не успеет выложить своему попутчику все, что он должен знать о ее сыне, талантливом математике.

Попутчиком был седенький старичок с рюкзаком и сумкой на колесиках, которую он катил позади себя. Сумка визгливо поскрипывала.

Было холодно и сухо. По лазурному, глубокому небу быстро плыли облака. Березовая роща, через которую пролегла дорога, уныло качала оголенными ветвями. На них в философском раздумье сидели черные вороны. Изредка птицы, словно что-то вспомнив, вдруг срывались и с громким карканьем уносились прочь.

— А сейчас Федор заканчивает докторскую диссертацию. Когда он работает, ему нужен абсолютный покой. Знаете, он у меня такой увлекающийся, что порой даже забывает принимать пищу! Если не напомнишь, так и будет сидеть голодным. Сколько раз бывало: рисует какие-то там знаки, а в животе пусто. А матери что нужно? Чтобы ребенок был сыт и здоров.

— Это обязательно, — согласился старичок благодушно.

— Вот еду и думаю: покормила его Эльвира Георгиевна или нет?

Хрузов не ждал приезда матери. Увидев ее из окна, навьюченную сумками, он торопливо выскочил навстречу, проклиная себя за то, что мать так мучается из-за него, возит в трех сумках продукты, всегда стараясь приезжать неожиданно, чтобы сын не встречал ее, не отвлекался от своей работы. Федор знал, что никакие слова не заставят ее отказаться от этих поездок. Она готова расшибиться в лепешку, лишь бы только ее сыну было хорошо. Если бы она осознавала, какую неловкость испытывал Хрузов, когда видел ее, задыхающуюся, на пороге дачи! Несколько раз Федор заговаривал с Екатериной Михайловной об этом, но она не понимала его и обижалась. «Ты еще не такой самостоятельный, чтобы отказываться от моей помощи, а я еще не настолько слаба, чтобы не оказывать ее тебе». Вот и вся ее премудрость!

На даче Эльвиры Георгиевны Пыжовой работалось прекрасно, и он не мог заставить себя уехать. Здесь стояла такая тишина, что Хрузов совсем не пользовался ватой, хотя не забыл взять ее, когда собирался в дорогу. Сосны, растущие прямо на участке, наполняли воздух целебным ароматом. Новые идеи рождались в голове Федора одна за другой.

С Пыжовыми они познакомились недавно. Однажды вечером Екатерина Михайловна открыла дверь высокой, видной женщине с ярко накрашенными губами и обведенными черной тушью карими глазами, над которыми круто изгибались тонкие, как тетива лука, брови. Женщина представилась Эльвирой Георгиевной, соседкой через стенку. «Мне столько говорили о вас, о вашем одаренном сыне, что я набралась нахальства и решила вторгнуться в ваши апартаменты, чтобы познакомиться с такими удивительными людьми». Она наговорила множество комплиментов и произвела на Екатерину Михайловну неизгладимое впечатление. Екатерина Михайловна предложила гостье чай с клубничным вареньем, за которым они мило беседовали о разных пустяках.

Мало-помалу выяснилось, что те музыкальные вечера, которые Хрузов приписывал воображаемой белокурой девочке, устраивает не кто иной, как Эльвира Георгиевна собственной персоной. Образ девочки растаял как дым.

Знакомство все более и более укреплялось. На ответном чаепитии Екатерина Михайловна и Хрузов уже лицезрели не только хозяйку, но и хозяина, крепкого, атлетического сложения мужчину с простым, открытым лицом, а также десятиклассника Эдика, человека молчаливого и, по уверениям матери, способного, а по характеристике отца — отъявленного бездельника и шалопая.

Пожить на даче Пыжовых предложила Хрузову сама Эльвира Георгиевна, как только узнала, что Федор в отпуске и ищет уединенное место для завершения своего труда. Дача-то все равно пустует. А если кто из Пыжовых и приедет туда на пару дней, то никто никому не помешает, потому что комнат предостаточно.

— Что новенького в цивилизованном мире? — поинтересовался Хрузов, снимая с плеча матери ношу.

Екатерина Михайловна прошла в дом, без сил опустилась на стул, поставила рядом сумку и долго сидела так, замерев, восстанавливая дыхание и глядя на сына усталым и немного виноватым взглядом загнанного животного. Наконец она отдышалась и только после этого расстегнула верхнюю пуговицу пальто. В натопленной комнате было жарко.

— Тебе было три звонка. Первый от Владимира Марковича. Узнавал, насколько продвинулась твоя работа, можно ли ее включить в план следующего года.

Хрузов издал неопределенный звук.

— Второй от Миши Петряева. Они получили трехкомнатную квартиру в Строгине. Приглашал тебя на новоселье.

Хрузов пожал плечами: ему не хотелось отвлекаться на разного рода праздники до того, как он поставит в своей работе заключительную точку.

— Третьим звонил некто по имени Женя…

— Нечаев?

— Кажется, Нечаев.

— A-а, так это самый интересный звонок, — обрадовался Хрузов. — Значит, Женька получил-таки результат! Молодчага!

Екатерина Михайловна знала всех коллег Хрузова и, услышав новое имя, ревностно насторожилась.

— Кто он такой?

— Наш стажер-исследователь. Перспективный парень! Я ему помогаю делать первые шаги в науке.

Непонятно отчего посуровевшие глаза Екатерины Михайловны поторопили Хрузова перевести разговор на другую тему.

Вскоре из соседней комнаты вышла Эльвира Георгиевна. Женщины углубились в разговор, а Федор отправился на прогулку. Сегодня был особенный день: в диссертационную работу вписана последняя формула. Теперь только словеса сочинить, или, как говорил Моренов, «решить задачу на вербальном уровне». Это значительно проще, чем сделать выкладки.

До конца отпуска оставалось еще дней десять, и Хрузов размышлял над тем, не податься ли ему обратно в город. Здесь ему, безусловно, нравилось, но ему не хотелось злоупотреблять гостеприимством Пыжовых. К тому же бедная Екатерина Михайловна так измучилась за последнее время, что ни о каком продлении дачной идиллии не могло быть и речи. Федор решил завтра же ехать в город.

Хрузов медленно брел по лесу. Лес был негустой, сосновый. Сосны настраивали Хрузова на лирический лад, ему хотелось декламировать стихи, вполголоса, нараспев, и он сожалел, что не знает ни одного… ну, почти ни одного, если не считать стихов из школьной программы. Деревья шумели над его головой, словно там, наверху, они о чем-то переговаривались между собой. Каждый вечер Хрузов гулял здесь. Слушая невнятный ропот деревьев, он ощущал себя причастным вечности, хотя и знал, что это не более чем самообман. Ведь даже эти сосны невечны, что уж говорить о человеке! Но Хрузов успокаивал себя тем, что вечна его работа, нетленны доказанные им теоремы, решенные задачи, построенные конструкции… Вот что должно остаться во времени как неоспоримое свидетельство того, что и он жил на земле.

Так, размышляя, Хрузов сделал большой круг и вернулся на дачу.

К вечернему чаю приехал Пыжов с сыном. Все уселись за круглым обеденным столом, за самоваром, который хозяин дома вскипятил быстро и толково. Эдик налегал на варенье, Эльвира Георгиевна предпочитала конфеты. Пыжов рассказывал о конъюнктуре на автомобили — он собирался покупать себе «Жигули», пусть даже подержанные, но обязательно «Жигули», а не «Москвич», с которым «одна морока». Наконец он выговорился и замолчал. Тут вступил Хрузов и торжественно объявил, что его работа завершена и он с благодарностью покидает эту тихую райскую обитель.

— Здешний воздух, по-видимому, ускоряет мозговой обмен, поэтому я уложился в три недели вместо намеченных пяти. Ну что ж, гостям радуются дважды — когда они приезжают и когда они уезжают. Эльвира Георгиевна, Александр Юрьевич, огромное вам спасибо за все…

Пыжов солидно кивал, Эльвира Георгиевна отложила очередную конфету и глядела на Хрузова с неясным, но настойчивым упреком. Федору показалось, что за ее растянутыми улыбкой губами скрывается какая-то тайна.

— Нет, нет, Федор Константинович, мы вас не отпустим! Почему вы хотите уехать? Разве вам тут плохо?

— Что вы, напротив!

— Тогда я не понимаю… Ваш отпуск еще не кончился. Если вас тяготит безделье, можно придумать себе какое-нибудь занятие… Кстати, я давно хотела попросить вас об одном одолжении.

Пыжова сделала паузу, чтобы показать, насколько мучительна для нее просьба.

— Я вас слушаю, Эльвира Георгиевна.

— Дело в том, что Эдик сейчас учится в десятом классе. После окончания школы он мечтает поступить в вуз… Ведь вы, кажется, принимаете где-то вступительные экзамены?

Пыжов заметно погрустнел и уставился в стакан. Екатерина Михайловна с тревогой наблюдала за Хрузовым.

— В общем, да… Раз в два года меня приглашают на экзамены.

— В этом году будете принимать?

— Буду.

Хрузов помолчал, собираясь с мыслями. В комнате повисла напряженная тишина.

— А Эдик в какой институт хочет поступить? — спросил Хрузов.

Поскольку будущий абитуриент не отвечал, Эльвира Георгиевна взяла этот труд на себя.

— Конкретно мы еще не решили. Ему важно высшее образование вообще, — сказала она, выделяя слово «вообще». — Если вы посоветуете поступать туда, где вы принимаете экзамены, скорее всего мы воспользуемся вашим советом.

Федор начал понимать, что угодил в ловушку. Ему стало стыдно, и он покраснел. Так вот они, движущие силы этого дачного гостеприимства! Он поглядел на мать. По смущению Екатерины Михайловны он догадался, что она была посвящена в этот заговор. Надо было как-то выкручиваться, но Хрузов абсолютно не знал как.

— Конкурс там, где я принимаю, достаточно высок, поэтому я не хотел бы давать ложные советы… — неуверенно начал он.

— Но ведь вы можете подготовить нашего Эдика, — с горячностью заговорила Эльвира Георгиевна, прижимая руки к груди и вся подаваясь в сторону Хрузова. — Вы же знаете, какие там требования. А Эдик способный мальчик… (Пыжов выразительно хмыкнул.) Да, да, способный! Если бы не некоторые учителя, чье предвзятое мнение портит ему средний балл, он ходил бы в отличниках.

Не сдержавшись, Пыжов демонстративно встал из-за стола и, закурив сигарету, вышел на улицу. Эльвиру Георгиевну это ничуть не обескуражило.

— Я знаю, вы можете сделать из нашего Эдика что-нибудь путное, — чуть не плача, закончила она.

Хрузов с тоской посмотрел на Эдика и засомневался, что за внешностью этого невозмутимого любителя варенья могут скрываться щедро отпущенные природой таланты. Его настроение мгновенно испортилось. Он уже не понимал, как мог восторгаться этой дачей. Что ему здесь нравилось? Как мог он тут взахлеб работать? Здесь так тяжело дышится. Вслед за Пыжовым его потянуло на улицу, в холодную и густую тьму. Он тоже встал, поймав испуганный, полный самоотверженной любви взгляд Екатерины Михайловны.

— Да, я постараюсь, — безотчетно пробормотал он. — Я позанимаюсь с Эдиком, подтяну его по математике.

— Спасибо, спасибо, — вспорхнул над столом признательный шепот, — спасибо…

Она тоже мать, думал Хрузов, тоже любит своего сына. Его мучил стыд. Он удлинял шаги, чтобы поскорее исчезнуть за входной дверью. Когда он тянулся к ручке, в его мозгу мелькнуло, что такая женщина, как Эльвира Георгиевна, могла бы пойти ради сына на все, даже вступить в предосудительную связь с кем-нибудь из «нужных» людей. С отвращением к ней, к себе Хрузов дотянулся до металлической ручки. Она обожгла. Он отчаянно рванул на себя дверь.

На улице было морозно. Хрузов пожалел, что не накинул куртку, но возвращаться за ней не было никакого желания. Он сошел с крыльца и увидел тлеющий сигаретный огонек. Тот метнулся навстречу. На плечи Хрузова легла тяжелая и теплая, как одеяло, телогрейка.

— Вот, возьмите… Я в свитере, мне не холодно, а вы в пиджачке выскочили, — пристыженным голосом сказал Пыжов. — Сейчас простудиться в два счета можно.

— Да, можно, — согласился Хрузов, зябко ежась.

Они помолчали. Пыжов дышал глубоко и жадно, словно стремясь вобрать в себя весь этот ароматный ледяной воздух. Ничто не нарушало крепкой тишины, и Хрузов волей-неволей отдался своим мыслям. Ему вспомнилось, как в позапрошлом году на приемных экзаменах к нему подошел Ледяшин. Сергей принимал экзамены в том же институте, только по физике. Тогда еще заварухи с диссертацией не было и они ходили в приятелях. Ледяшин отозвал его в сторонку и попросил обратить внимание на одну девушку, чей экзаменационный лист достался Хрузову. «Понимаешь, Феодор, это моя ученица. Я угробил на нее целый год, а деньги договорился взять с ее родителей только после поступления». — «Я надеюсь, ты чему-нибудь научил ее?» — спросил Хрузов первое, что пришло в голову. Ледяшин неопределенно качнул головой. «Учти, мне не достанется ни копейки, если она засыплется». Хрузов вознегодовал. Он произнес пламенную речь о чести и неподкупности экзаменаторов вообще и своей в частности. Сергей иронически улыбнулся, потом хлопнул Федора по плечу и многозначительно сказал: «Я на тебя надеюсь».

Девица была неглупа, даже подготовлена, но чрезвычайно надменна. На все вопросы она отвечала так, будто Хрузов был в сговоре с ней. Федору казалось, что еще самую малость — и она начнет ему подмигивать. Его так и тянуло засыпать ее или хотя бы вкатить трояк, но в самый последний момент он пожалел то ли ее, то ли Ледяшина и поставил ей «четыре». В общем, она так и отвечала, на «четыре» с небольшой натяжкой, так что… А Ледяшин, подлец, потом сказал: «Мог бы и пятерочку выписать…»

— Ну и что же вы решили? Будете моего обучать? — спросил Пыжов хрипловатым от волнения голосом.

— Попробую, — ответил Хрузов нехотя.

— Может, что и выйдет, — усмехнулся Пыжов. — Хотя навряд ли. Добиться от нашего Эдика чего-нибудь можно, только, как говорится, каши поевши. Упустил я его.

Он загасил сигарету и кинул ее на землю.

— Наблюдал я недавно за ним, когда он уроки делал. Что же вы думаете? Полтора часа держал в руках какие-то шарики и тряс. — Пыжов энергично продемонстрировал, как Эдик тряс шарики, и ключи в его кармане незвонко зазвенели. — Меня аж зло взяло. Сам я на заводе работаю, не бездельник. Батя потомственный рабочий, а этот… Ну, подхожу я к нему и говорю: «Одевайся, пойдем». Он вытаращился на меня. А рожа нахальная, ухмыляющаяся: «Куда? У меня уроков полно». Это он мне говорит, будто я не видел, как он их делает! «Как куда, — говорю я ему, — к психиатру, куда же еще. Полтора часа так вот трясти шарики, как трясешь их ты, может только законченный дегенерат». Он обиделся, вскочил, но тут я ему с размаху ка-ак врезал, так что он вмиг обратно на стул опустился и завыл. Держится за щеку, плачет. Моментально Эльвира примчалась: «Что такое? Кто тебя обидел?» А как узнала, на меня накинулась: «Садист! Что ты пристаешь к ребенку!»

Пыжов махнул рукой, тяжело вздохнул. Хрузов слушал его с неловким замешательством. Чем он может помочь этому человеку? Браться за Эдика надо было раньше, гораздо раньше…

— Да что рассказывать! Мой сын патологический лентяй. Бабушка, когда жива была, запрещала ему пальцем пошевелить! Постель и ту за него убирала до самых своих последних дней. А он, сукин сын, этим пользовался… Всю кровь из меня высосал, стервец. Я думаю, ему высшее образование во вред будет. В армии или на заводе — только там смогут ему вправить мозги… Пошли, что ли? — неожиданно закончил Пыжов свою обвинительную речь.

В комнате женщины и Эдик все еще сидели за самоваром. Эльвира Георгиевна что-то рассказывала, Екатерина Михайловна согласно поддакивала. Эдик молчал, скреб ложкой по пустой розетке. Морозный воздух освежил Хрузова, ему стало легче, и он вдруг с радостью вспомнил, что сегодня закончил работу над диссертацией, и этот факт не погубит ни одна ложь на свете. Нет, сегодняшний день не зря прожит. Хрузов присел к столу. Он не мог скрыть вернувшееся к нему ощущение счастья.

— Холодно на улице? — спросила Екатерина Михайловна, озабоченно вглядываясь в сына. Она не видела причин для лучезарности, исходившей от его лица.

— О, да, — ответил Хрузов. — На улице холодно.

Ему показалось, что у него вот-вот вырвется дурацкий самодовольный смешок, и, чтобы этого не случилось, он спросил Эдика:

— Как настроен? Будешь со мной заниматься?

Эдик подозрительно покосился на Хрузова, облизнул ложку и вяло сказал:

— Куда я денусь?

«Да, тяжелый случай, — подумал Хрузов, услышав такой ответ. Он переглянулся с Екатериной Михайловной и ободряюще ей улыбнулся. — А диссертация все-таки закончена. Неподвижная точка капитулировала».

8. Небожитель

У дверей Хрузов замешкался, пропуская подошедшего с другой стороны Владимира Марковича Моренова, который ступал с царственным величием, опираясь на недавно появившуюся в его аксессуаре черную трость. Веки-шторки именитого старика несколько раз презрительно хлопнули, так что Хрузов почти услышал их недовольный лязг, словно они были сделаны из железа. Моренов застыл в дверях, изучая Федора спокойным, дерзким взглядом несмирившегося пораженца.

— У вас прямо-таки ликующий вид, Федор Константинович, — сказал он наконец. — Как у домашней хозяйки, получившей по почте письмо от подруги детства… Что ж, вам есть чему радоваться, все правильно. Поздравляю. Но запомните… — Он понизил голос. — В научной карьере акт защиты — первый по порядку, но отнюдь не по значению. В дальнейшем вам придется ничуть не легче.

Он стукнул тростью о пол и оперся на нее. Хрузов выдержал внушительный и в то же время грубый тон заведующего лабораторией с поразительной легкостью и устойчивой благожелательностью врача-психотерапевта («Ну-ну, мы-то знаем, в чем дело!»).

— Владимир Маркович, о какой карьере вы говорите? — спросил он. — Ученый совет оценил мою работу как докторскую, но это ведь не карьера! Это работа. Это мой труд. Не надо путать подобные вещи… А за поздравление спасибо.

Он прошел мимо Моренова, свернул в боковое ответвление коридора, миновал фотолабораторию, затем спустился по лестнице в подвал и, пройдя вдоль длинной шеренги обшарпанных шкафов, в которых хранились старые перфокарты со всего института, оказался у дверей столовой, откуда тянулся теплый запах борща по-московски.

«Надоели они мне со своей карьерой, — думал он, читая меню, отпечатанное на папиросной бумаге. — Талдычат о том, чего сами не понимают… Что такое карьера в науке? Стать начальником? Дудки. Скорее доказать какой-нибудь новый факт, найти неизвестную ранее закономерность, предложить безумную идею… Вот что такое научная карьера, если разобраться… Наш ординарный евклидов ум не всегда в состоянии постигнуть это».

Тут в нем застрекотал сверчок нетерпения — вот-вот мысль, утерянная на станции метро «Октябрьская», вернется к нему, Хрузов чувствовал это и с нетерпением ждал момента, когда это наконец произойдет. Теперь он готов ее принять, теперь он ни за что ее не упустит.

Хотя Хрузов и победил, он не ощущал себя победителем. Быть может, так получилось из-за того, что победа досталась ему слишком дорогой ценой. Он вымотался. На какое-то время он познал то, что называется удовлетворенностью, но вместе с тем пришло и многое другое: усталость, какая-то порывистая раздражительность, сокрушенность, нечто вроде грусти по завершенной работе. Все это довольно прочно вплелось в ритм его повседневной жизни. Не раз он просыпался среди ночи и долго не мог уснуть. Он думал: а что же дальше? Где та пленительная идея, которая может вдохновить его, зажечь огнем нового поиска? Неподвижной точке срочно нужна была замена.

Его снедало нетерпение. Он вставал и бродил, одинокий, по квартире, не зажигая света, угадывая в темноте знакомые очертания предметов, боясь разбудить Екатерину Михайловну, чье здоровье сильно пошатнулось за зиму. В декабре у нее случился инфаркт, и Хрузов знал, что виной тому была изнурительная осень, то пропитанное буйным вдохновением время, когда Федор самозабвенно работал, а Екатерина Михайловна моталась между городом и дачей Пыжовых, не щадя своих сил.

А Хрузов принимал ее жертвы. Но так ли уж нужно было это делать? Существует ли вообще какая-нибудь необходимость принимать жертвы? И почему он не думал об этом раньше? Все эти вопросы до краев наполняли Хрузова горечью, и тогда радость победы отступала, и Федор открывал в себе эгоистические черты, которые он не одобрял…

Он сел за столик у окна.

Напротив него доедал пшенную кашу директорский шофер. Его лицо светилось таким удовольствием, что Хрузов позавидовал аппетиту этого здоровяка и, еще раз изучив свои блюда, решил начать с салата из огурцов, первых весенних огурцов, появившихся у них в столовой. Федор неторопливо расставил тарелки в удобном для себя порядке и взял в руки вилку с кривыми, словно специально гнутыми зубьями.

— Можно я к тебе сяду? — раздалось у него над ухом. Скосив глаза, Федор увидел истерто-белые, точно просоленные, джинсы Ледяшина, широкий офицерский ремень и расстегнутый пиджак с донорским значком на лацкане. В руках Ледяшин держал тарелку с огурцами и два куска хлеба. Видно, Сергей взял это только что, без очереди, потому что цепочка жаждущих пообедать людей в это время была достаточно длинной и, когда Хрузов выстаивал в ней, Сергей поблизости не наблюдался. Значит, он подошел только что.

Хрузов быстро отвел глаза в сторону, не ответил, только неопределенно дернул плечом. В это время директорский шофер справился со своей кашей и составлял пустые тарелки, чтобы отнести на мойку. «Как из-за угла выскочил», — подумал Хрузов о Ледяшине, который уже сидел рядом и невозмутимо солил свои огурцы.

— Давай и тебе посолю, — сказал Сергей и, не успел Хрузов возразить, как энергично затряс солонкой над его огурцами, так что белая пыльца посыпалась на зеленые ломтики, на сметану, покрывая их невидимым едким слоем.

На мгновение лицо Хрузова исказилось в безобразном порывистом гневе.

— Слушай… — начал было он, но тут директорский шофер встал и пожелал им приятного аппетита вежливым, сытым баском. Это одернуло Хрузова, и он не стал спорить, а просто отодвинул свои огурцы в сторону без дальнейших объяснений. Но Ледяшин не унимался.

— Брезгуешь, да? Тебе неприятно, что я посолил твои огурцы? Гордец ты, Хрузов. Если бы ты не был таким, мы бы договорились с тобой гораздо раньше.

— Мы с тобой еще ни о чем не договорились, — возразил Федор. — И вряд ли когда договоримся.

Ледяшин захрустел огурцами, глядя на Хрузова любопытным, беззастенчивым взглядом. Сергей явно не поверил этим словам.

— А что ты предлагаешь? Работать в одной лаборатории и не замечать друг друга? Это невозможно. Мы должны помириться. История закончена, и вспоминать ее могут одни только кретины. Тем более, я тебе, кажется, говорил, что я был в ней пешкой, послушным орудием в расчетливых и цепких лапах Владимира Марковича. У меня не было иного выхода, ты же знаешь.

Настойчивая откровенность Ледяшина соперничала, пожалуй, только с работой челюстей, которыми он безостановочно перемалывал огурцы.

— Кстати, твоя диссертация выглядит теперь гораздо лучше. Это не мое мнение, Феодор, можешь к нему прислушаться. Так что вся эта неприглядная история пошла тебе только на пользу. Ну и науке, разумеется. Вот и получается, что мы с тобой, как борющиеся противоположности, двигаем прогресс. Здорово, правда? — Ледяшин гнусно засмеялся. — Ну это я так, шучу. Насчет прогресса. А насчет диссертации можешь быть уверен.

Сергей быстро опустошил свою тарелку, брезгливо отодвинул ее от себя.

— Все? — спросил Хрузов.

— Все, — коротко согласился Ледяшин. — Ты почему огурцы-то не ешь? Соленое не любишь?

— Нельзя мне, — ответил Хрузов резко.

Он явственно ощущал барьер отчужденности, который разделил их с Ледяшиным раз и навсегда. Хрузов не был злопамятным человеком. Он мог простить Лене, если бы она этого захотела. Мог простить и Моренову, если бы тот, подойдя вдруг к его столу, по-стариковски обстоятельно признался в своей немощной враждебности к тем, кто стремится оставить его позади себя. Но Сергею он не мог простить ни за что. Его предательству нет оправданий. Однако, поскольку их с Ледяшиным в прошлом слишком многое связывало, Хрузов предпочел придумать миф о том, что прежнего Сергея Ледяшина больше не существует, от него осталась одна лишь оболочка, тело. А раз так, то и обращаться с ним нужно лишь как с примитивной моделью бывшего товарища, как с его не слишком удачной копией.

Вот почему жалкие попытки Ледяшина к примирению производили на Федора удручающее впечатление.

— Я не понимаю, чего ты хочешь от меня, — сказал ему Хрузов сухо. — Наши научные, равно как и дружеские контакты давно закончены.

Ледяшин впился глазами в салат из огурцов, маскируя голодом оскорбленное самолюбие.

— Если ты не возражаешь, я съем твои огурцы. Не пропадать же добру?

И он действительно их съел, впитал последней коркой хлеба остатки сметаны и отправил себе в рот с бесподобным пренебрежением к тому, как Хрузов следил за ним. Потом он поднялся, как положено, задвинул за собой стул, вытер губы салфеткой и сказал со стойким безразличием:

— Я не набиваюсь к тебе в друзья.

Выйдя из столовой, Ледяшин перебросился парой слов с Раей Соловьевой, та игриво рассмеялась, прищурив свои большие коровьи глаза, и Сергей, обняв ее за талию, повлек за собой как единственную неоспоримую добычу сегодняшнего дня.

После обеда Хрузов беседовал с Нечаевым. Каждый четверг они запирались в актовом зале и обсуждали свои дела, наполняя просторное помещение грохочущими голосами. Женя оказался толковым в математике человеком, весьма восприимчивым к неожиданным поворотам мысли. Они далеко продвинулись в своем поиске, в основном за счет кропотливой работы стажера-исследователя. Хрузов только ронял идеи, а уж дальше развивал их Нечаев. Он шел вперед без боязни, решительно, как матадор, и это импонировало Хрузову. Федор глядел на его некрасивый, свернутый вбок нос, на азартно посверкивающие очки и одобрительно кивал. Наконец он прервал Женю.

— Так, все понятно. Тебе удалось доказать это свойство. Таким образом, мы пришли к некоторой минимаксной задаче на выпуклом множестве. Ну что ж, это уже результат! Остальное дело техники. Методов решения таких задач уйма…

— Да, но мы можем предложить свой, более простой! Если использовать особенности нашей матрицы, а именно, ее блочную структуру, мы сможем упростить задачу. К тому же нам удастся понизить размерность переменных…

— И в этом тоже что-то есть! Ты на правильном пути, Женя!

Разговор с Нечаевым привел Хрузова в состояние живительной просветленности. Он вышел из института с ощущением весеннего томления в теле. Щемящая горечь исчезла. Вечер был мягкий, тихий, погруженный в пасторальную дремоту. «Ах, как хорошо, — думал Хрузов, шагая по прямой безлюдной аллее, — как чудесно сегодня! Земля — самое подходящее место для человека. Хватит витать в облаках, хватит строить воздушные замки. Пора кончать с небожительством. Надо обстоятельно поговорить с Владимиром Марковичем, пусть не думает, что я его избегаю… Надо заняться хозяйством. Почему я самоустранился от быта? Сейчас же пойду в магазин и накуплю массу всяких продуктов. Пусть мама удивится. Но вначале позвоню Пыжовым и отменю занятие. Эдик, конечно, будет безумно рад… И вообще, надо прямо сказать Эльвире Георгиевне, что занятия занятиями, а экзамены Эдик будет сдавать без меня. А то черт знает что такое получается…»

Он шел и разговаривал сам с собой.

Что-то готовилось, что-то удивительное все-таки должно было произойти. Хрузов ждал этого момента, призвав на помощь все свои математические способности, всю свою уникальную интуицию. Но пока в голове была пустота, можно было насладиться приятными минутами вечерней прогулки.

И вдруг — Хрузов уже входил в свой подъезд, когда это наконец случилось, — туда, в пустоту, каким-то непостижимым образом проникла Мысль и заполнила собой весь мозг. Хрузов не сразу понял, что это и есть Та Самая Долгожданная Мысль, за которой он охотился без малого последние два года. «Ого, а ведь я настиг ее, — обрадовался он, забывая, что она сама пришла к нему в награду за его преданность. — Ну что же, уважаемая Неподвижная точка, теперь тебе придется потесниться».

Хрузов тут же присел на ступеньки, достал из портфеля блокнот и сделал первые выкладки. Ему никто не мешал, и его авторучка уверенно скользила по бумаге. На бумаге оставались символы, объясняющие человеку устройство Вселенной. Пока эти символы были понятны одному только Хрузову, но он непременно донесет их смысл до всех людей. И в этой простой и ясной истине скрывалось ни с чем не сравнимое успокоение.

Cергей Чилингарян

Сергей Чилингарян работал строительным разнорабочим, мастером, прорабом, инженером; окончил строительный, затем Литературный институт. Публиковался в газетах, в подборке молодых авторов, в журнале «Октябрь» (№ 12 за 1987 год). Живет в Подмосковье.

История пожарного водоема

(Сатирический рассказ)

Как уже понял читатель, главным героем этой истории выступит строительное сооружение. Люди же при нем будут играть побочные роли. Дело, конечно, рискованное, ибо читателю, а особенно редактору, уж как хочешь, а в первую голову подавай живого человека и его драму или, на худой конец, животное с его очеловеченной драмой.

Но лишь исключительная правдивость и поучительность истории пожарного водоема подтолкнула автора к перу. И чтобы читателю проникнуться всей полнотой гибельной драмы, развернувшейся внутри главного героя и вокруг него, автор предлагает терпеливо постигнуть его характерное устройство и предысторию.

В зачатии водоема принимали участие два должностных лица. Случилось оно сколько-то лет назад на снаббазе отдаленного поселка Большие Ягоды на северо-востоке страны, когда новый начальник пожарной охраны вдруг выявил вопиющий ляп. Оказалось, что во все предыдущие годы база не обеспечивала пожарной безопасности.

«Не может быть, — ворошил документацию директор базы, тоже вновь назначенный, — как же ее вообще приняли в эксплуатацию? Это надо разобраться».

Но разбирательство ничего не дало. Никто не знал, почему на базе до сих пор не построен пожарный водоем. Бывший начальник пожохраны и директор уже заслуженно копались на «материковских» дачных огородиках. Документация, как это бывает во времена великих потрясений, к которым приравниваются и смены начальства, была частично запутана. Во всяком случае, вопрос о пожарной безопасности был в ней полностью опущен, а может, и утерян, что, в сущности, одно и то же.

Тогдашнему новому директору ничего не оставалось, как выбить в области нужную сумму для строительства.

…И вот в центре базы наметили место, укрепили его, как водится, гравием, забетонировали и поставили на ту площадку две огромные деревянные бочки по полсотни кубов. Их обнесли шлакобетонными стенами, а поверх стен выполнили перекрытие с небольшим уклоном, совмещенное для простоты и экономии с кровлей. То есть (специально для гуманитариев) балки перекрытия — они же суть стропила крыши.

В одной из стен была предусмотрена входная дверь. Именно предусмотрена и заранее установлена, а не сделана, как иногда неправильно говорят гуманитарии. Сделана — это когда поднимут стены, а уже потом вспомнят про дверь и отбойным молотком пробьют для нее проем. Про такую дверь уже можно сказать, что она сделана в стене…

Залитые водой бочки вначале текли, но потом, как и ожидалось, разбухли. Получился отвечающий требованиям, экономно построенный водоем.

Имелся доступ для наружного осмотра бочек — через дверь. Зимой электрические тэны поддерживали воду в эксплуатационной готовности. Оно, разумеется, дорого. Но Север есть Север, он обходится дороже, тем более северо-восток. Не то, что немерзлотная зона: там отрыл котлован, залил водой, оградил — и все расходы. А если пустить туда уток и рыб, то, как известно, такой водоем себя еще и окупит.

Но наш водоем хоть и не окупал себя, а наоборот, требовал отопительных затрат, тем не менее внес спокойствие в души пожарников и директора базы. Как сказал столяр, закончив врезку замка и вручая директору ключи:

— Лубимый база может спат спакойна…

Столяр был доставлен из далекого южного города — в те трудные годы Большие Ягоды обустраивались преимущественно привозной рабсилой.

…Почти тридцать пожаробезопасных лет пронеслось над снаббазой. Поселок давно переименовался в город, поднялись каменные пятиэтажки, и рабсила прибывала сюда по собственной сезонной инициативе, — но электрические тэны продолжали равнодушно поглощать энергию, а регулярно сменяющиеся директора, в пожарном отношении, продолжали спокойно спать.

И вот совсем недавно, в конце очередного финансового года, на базе осел небольшой остаток капремонтных средств. Чтобы ему зря не пропадать, решили пустить его на цементирование бочек, поскольку они как бы ни разбухали, все же немного текли.

…Здесь читателю предлагается передышка, а вместе с ней и персонаж — вахтер базы Семен Чтопор. Автор не отливал его рассказ ни в какую особую форму, а решил подать в собственном соку, почти без сокращений.

— …Я и говорю, древесина — эт-те не металл, надо было те бочки доливать раз в месяц. — И Семен рассказал историю гибели бочек из-за желания герметизировать их. Оказывается, из-за внутренней цементной корочки древесина перестала напитываться водой, рассохлась, и тогда в нее якобы влез какой-то жучок-червячок, то ли колорадский, то ли короед, то ли еще какой, Семен и сам не запомнил; главное, «уж очень он был охоч до березы, за заболонь его ити…». Влез — и изъел ту древесину «в хлам». — Что делать, бочки списали, а вместо них, — это уже продолжает Семен, — смозговали металлический бак сварить, квадратный. И вот варют. Варют, эт-сам, ва-арют — сварили! Расчалки, снаружи ребра, все как положено, чтобы он не забрюхател с напору; кузбасс-лаком покрыли, снутри водяное отопление засадили. Короче, железный бак на двести кубов вышел. Воду держит — железно.

Залили его недавно — пожарники и угомонились. А как крышу ставить, глянули — господи лососи! — стены-то шлаковые рассыпаться стали! Снаружи не видно — щекатурка, она крепче бетона вышла, а как брус поверху заводить, глянули: стена-то трухлявая!..Чего сыпаться стала? Поди счас узнай! Толь цементу мало, толь в мороз заливали. Положено?! Пес ее разберет, сколько той стене стоять положено. Сколько отстояла — столько и положено. Начальство, эт-сам, знает…

Короче, такое дело — стали искать шабашников: стены сменить. Ищут, ищут — никто не берется. Кому ж это надо: отбойников на базе аж целых два — шиш да кукиш. Объект стращает народ. Никто такое не делал. Все просят с кубажа — как с дома. А база не дает. Много, говорят, заломили; внутри, мол, пусто, четыре стены да крыша. А за ее сумму никто не берется. Нормировщица-то у них молодая, жизни еще не видала, че она там нарисует… Вот раньше был прораб — тот рисовал… Тот бы счас накрутил — тут от шабаев отбоя не было б. Зайдешь, бывало, в его клоповник, так только на машинке жужжит: «Вам-вам-вам!» Разок, правда, и на себя вертанет; это значит «Нам!». Ну тут уж никуда не деться. Положено… Да-а, эт-сам… Теперь вот Петька с напарником ошиваются. Ну этот — Петарасыч. Нашел где-то инженера, вместе чернуху лепят. Инженер? С «материка» приехал, карман разинувши. Молодой еще, ускоряться хочет…

Семен потер ногу выше протеза и пояснил: — Я ж тоже, было время, шару брал. Ну, эт-сам, чернуху лепил. Пока с лесов не сверзился, господи лососи! Все суета, запарка. А ведь мозганул тогда: какие ж на семидесятке леса — то разве гвоздь. А сотку не стали ждать… Теперь вот тут сижу, гляделки вострю. Да уж теперь до пенсии. Всего-то ничего осталось — шесть годков. А как же, в полста пять тут дают. Че, даром, эт-сам, сопли морозим… Ну че там у тебя — покурим?

…Покури и ты, читатель, отдохни от строительных дел и деталей, из каких, к сожалению, состоит наш главный герой; утешься мыслью, что «тяжело в завязке — легко в кульминации»; а автор пока представит тебе еще двух персонажей.

Петр Тарасович… Чувствуешь, читатель, как, произнося это имя, язык твой тракторно и как-то даже не совсем прилично пробуксовал?.. Вот еще раз: Петр Тарасович… И еще: Петр Тарасович… Чаще: Петр-Тарасович, Петр-Тарасович… Чувствуешь? Тем более чувствовали это приятели Петра Тарасовича, поэтому они и звали его Пётарасычем — чтобы удобнее языку.

Так вот, Глыбаенко Петр Тарасович (в написании имени нет проблем) — мужик средних лет, неисправимый чернушник-одиночка, преимущественно по мелким ремонтным работам, истый куряка и доминошник. Иногда брал на выучку подсобника. Но они долго не задерживались при нем, при его хилом темпе, особенно молодые, жадные до заработков; они быстро вырастали до уровня учителя и уходили выше по шабашной иерархии: в серьезное звено или бригаду.

Антон Сапегин — нынешний ученик Петра Тарасовича, молодой инженер, приехавший с материка на заработки, и… и с него, пожалуй, достаточно. Разве что крохотный штришок: по студенческой инерции Антон был совестлив и вежлив; например, своего наставника он в первые дни пытался называть по полному величию — но вскоре на собственном языке убедился, что народ зря сокращать имен не будет…

Перед началом работ учитель с учеником долго ходили вокруг рыхлых стен, размышляя, как бы ловчее, с минимумом сил и средств, развалить их. О ручной разборке с применением, согласно нарядам, кувалд и клиньев не могло быть и речи. В этом случае работа теряла бы смысл. Это была бы тогда действительно работа, а не шабашка.

«Пупсердэк рвать не гожо», — сразу заявил Петр Тарасович; он согласился на реконструкцию водоема после уговоров ученика и потому диктовал условия. — Меня тады баба выгонит».

Но вот было найдено оптимальное решение с учетом имеющихся механизмов на базе. К водоему подогнали автокран и подвесили на крюк самую массивную на складах запчасть — ковш для драги. Получившуюся таким образом ковш-бабу оттягивали, как маятник, любым подручным механизмом и сбрасывали трос. Чугунному ядру маятника ничего другого не оставалось, как разрушать стену.

Правда, не обошлось без нервотрепки. Иногда в разгар работы прибегал бледный директор базы. Тогда был еще прежний директор — толстячок Александр Александрович Мишутин. Он лез в самое облако шлаковой пыли, боясь за ковш, который мог треснуть, и за стенки бака, которые могли помяться.

Над душой стояли и снабженцы, требующие кран.

— Ни хрена-а, обождете, — злорадно, тихо пел Петр Тарасович, цепляя тросом ковш-бабу. — Се равно на окладе сидите, хе-хеморройники. Пюф-ф. Давай, Митюха, — командовал он шоферу, — оттяни, как надо.

Новые стены решено было срубить из бруса. Директору пришла в голову дельная мысль: для урезания материала новые стены исполнить донельзя малых размеров, то есть — вплотную к наружным ребрам жесткости бака. «На кой черт там нужен проход! — убедил себя Александр Александрович[7]. — Нечего там делать, в этом проходе». Халтурную пару вариант вполне устраивал, так как наряд оставался без урезаний.

Когда стены подняли до уровня бака, директору пришла в голову еще одна дельная мысль: забить образовавшуюся пазуху между стенами и баком, толщиной в четверть метра, теплоизолятором. Несмотря на два мощных регистра отопления, вваренных внутрь бака, сердце директора не хотело успокаиваться — оно допускало, что в сильный мороз вода в баке вздумает замерзать.

В качестве изолятора выбрали обыкновенные бесплатные опилки. Но, чтобы исключить возгорание, директор велел пропитывать их гипсовым молоком. Специально для его ока напарники измазали корыто жидким гипсом, и оно дежурило в сторонке. Но, в выходные око, естественно, не присутствовало на объекте, и в пазуху были уложены не пролитые гипсом чистейшие опилки.

— Где эт видано, чтоб горел пожарный водоем, — оправдывал халтуру Петр Тарасович с ухмылкой, смягченной опилочным пушком. Там же, в пазухе, похерили весь строительный мусор. Директор Мишутин, прозевавший факт, сдуру даже похвалил работников:

— Молодцы, ребята! Давно не встречал такой чистой работы.

— Стараемся, — не растерялся прожженный чернушник Петр Тарасович, — усё-ё в дело укладываем. Оно, конечно, трудно, пюф-ф, — подгоняем. Учесть бы надо, надбавить…

— Учту-учту, — неопределенно пробормотал директор, досадуя, что похвалил. «Догоню и еще раз учту», — дополнил он про себя, уносясь с объекта энергичными шажками. И без того сумма экстренного капремонта вылезала из бухгалтерских книг.

Забив до отказа пазуху и скрывая голые опилки, напарники загнули концы рубероидных полос, которыми они с обеих сторон обкладывали толщу опилок. Ученик-инженер усмотрел тут свой плюс: теперь, в случае перелива бака, вода утечет по рубероиду, минуя теплоизоляцию, следовательно, не снизит ее эффекта.

Новые стены в отличие от прежних решили высоко не поднимать — опять же экономия. Перекрытие, которое сделали таким же, как и старое: односкатным, слегка наклонным и совмещенным с кровлей, — своей нижней частью чуть не касалось кромки бака. Его утеплили хрустящими стекловатными одеялами.

Потом конопатили швы между брусьями. Опытный Петр Тарасович и тут не оплошал, найдя резерв для ускорения. На богатой материалами базе он отыскал моток тонкой веревки, и ее быстренько рассовали по швам, вместо того чтобы мучиться с трудоемкой паклей. Причем, запихивая лезвием топора веревку в щель, Петр Тарасович почему-то приговаривал:

— Если б не клин да не мох — то б с голоду плотник подох.

Старинная поговорка произносилась раздумчивыми рывками, в такт запихиванию. Казалось, Петр Тарасович ищет рифму к слову «веревка», но так и не находит.

Законопатили только те швы, до которых могла дотянуться коротенькая директорская рука. На самые нижние Петр Тарасович также велел не тратить драгоценное шабашное время.

— А если Сан Саныч наклонится? — засомневался ученик.

— Это с его-то пузенью наклоняться, — хмыкнул наставник.

Он предрекал, что и без оконопатки зимой в водоеме будет жарко, как в бане.

Прибежал Александр Александрович, ревниво потыкал линейкой в швы и остался доволен: линейка сразу натыкалась на туго забитую веревку. Наблюдая за приемкой оконопатки, Антон весь издергался. Но Петр Тарасович покуривал свою папироску с обычной невозмутимостью. Великолепный наставник, он точно рассчитал амплитуду действия директорской руки: ни один шов не оказался зря законопаченным. К нижним швам Александр Александрович, действительно, не пожелал склонить стана. Ни директорская солидность, ни директорский живот — эти два понятия, прямо пропорционально связанные, — не были, таким образом, ущемлены.

— Годится, — сказал директор, уже не решаясь хвалить вслух. — Можно штукатурить.

Про себя он все же отметил: «Мертво же они засадили паклю! В жгут ее, что ли, сворачивали? Как будто там веревка».

…Здесь автор в третий раз высовывается между строк, чтобы сразу пообещать: в последний раз. Тем более что события на водоеме усугубятся — тут только успевай рассказывать — и читателю должно быть не до него. Но раз он все-таки высунулся, то в виде передышки ненадолго отступит от главного героя, чтобы поведать о побочных.

В начале сентября на Большие Ягоды дохнул Ледовитый океан, и под носом у Петра Тарасовича повисла простудная капля. Она явилась для ученика магнетически-нервозным фактором. Говорить о ней старому северянину было не совсем корректно, тем более что бессмысленно: капля была хронической. Стоило ее смахнуть — что Петр Тарасович проделывал довольно редко, — как тут же скапливалась новая. Надо сказать, что самостоятельно она отрывалась тоже довольно редко.

Нервозность Антона усилилась и превратилась в муку, когда они стали штукатурить стены водоема. Подсобляющий ученик вскидывал ведро с раствором вверх, а наставник, наклонившись с подмостей, подхватывал. Прозрачная капля, перебежав на кончик носа, угрожающе раскачивалась…

«Ничего не поделаешь, — терпел Антон. — Надо учиться».

Прищуренные глаза Петра Тарасовича не замечали сквозь папиросный дым учениковых прыжков: вскинув ведро, Антон тут же отпрыгивал в сторону от эпицентра ненавистной капли. Но как-то на перекуре он сам сказал:

— Видишь, Тоша, у меня нос мокрый, как у пса?

Антон подобрался: еще бы не видеть! Ничего другого он уже и видеть не может! Но он как можно спокойнее сказал:

— Так ведь холодно уже, Петарасыч.

— О-то-то и оно, что холодно, — подтвердил Петр Тарасович низким, доверительным от прокуренности голосом. — …Да только не сейчас холодно-то, а к Новому году. От как стукнет полста пять — о тады скажешь, что холодно. Мой нос колотун заранее чует… Даром надбавки не дадут. Надбавят тут, — он хлопнул себя по карману, — так надбавляется и тут. — Он подкинул ладонь к носу и заодно смахнул каплю.

— От так-то, — сурово резюмировал наставник, — годов через пять и у тебя побежит…

— Не побежит! — бодро крикнул Антон. — Не успеет. Вот возьму свое — и привет.

В середине сентября пришло бабье лето. Капля под носом Петр Тарасовича испарилась в последних теплых лучах солнца, и Антон стал забывать ее.

Но дня через три Северный Ледовитый шутя дунул и на бабье лето. Учитель с учеником поднажали, чтобы успеть по теплу побелить водоем. Первый опрыск хоть и с трудом, но лег, а второй — пополз холодными змейками, смывая первый. Нервный ученик был в отчаянье, но учителя трудности не смущали. Пришлось выйти в воскресенье и подогревать клеевой раствор, в который Петр Тарасович для вящей вязкости вбухал жидкого стекла.

В один из последних дней сентября водоем был готов. Внешне он представлял собой обыкновенный, оштукатуренный снаружи дом с односкатной крышей, восемь на десять и высотой три. Но дом был без окон и дверей, совершенно глухой, если не считать квадратной дверцы водозабора.

…И вот в начале октября наступил день приема. Инспектор госпожохраны, приглашенный в комиссию, вдруг, не обойдя еще сооружения, потребовал ключи.

— Что за ключи? — не понял директор.

— Ключи от водоема, — похлопывая себя планшетом по бедру, сказал инспектор.

— Какие еще ключи?! — всерьез изумился директор, хотя и дрогнула в нем пугливая догадка. — У нас на водоеме нет входа…

Последовало неприятное молчание. Теперь недоумение вкралось в инспектора пожнадзора. Планшет его, занесенный для очередного хлопка, растерянно застыл в воздухе.

— A-а как… как вы туда попадете? — спросил он, от неожиданности даже сомневаясь в правомерности своего вопроса.

Члены комиссии, в том числе и Петр Тарасович с Антоном, воззрились на автора устного проекта водоема — директора Мишутина. Александр Александрович нервически дернул локотком, будто его уже собирались арестовывать.

— A-а… з-зачем, зачем туда попадать? Забирать будем отсюда, через гидрант. Вот для него утепленная дверка. А заливать — пожалуйста, сверху, через крышу. У нас там, в конце концов, специальный люк имеется. — Директор обидчиво задышал.

Недоуменное лицо инспектора, однако, не удовлетворилось.

— Стой, я ничего не пойму! — соскочив с официального тона, вскричал он. — А как же наружный доступ к баку?

— Для чего ды… доступ? — спросил директор, и пугливая догадка дрогнула теперь не только в душе, но и в голосе. Он начинал уже кое-что понимать, но всеми силами делал вид, что ничего не понимает.

— А если он у вас потечет? — защищаясь от директора знанием дела, спросил инспектор. — Как вы узнаете — где? И каким образом вы тогда заделаете дыру? Да вы что, товарищи! — И планшет взлетел, будто инспектор собирался отмахиваться им. — По периметру бака положен проход не менее семидесяти сантиметров! — Инспектор извлек из планшета «Инструкцию по оборудованию пожарных водоемов в районах вечной мерзлоты». — Вот тут все написано.

— А то мы не знаем, что тут написано… — Директор сделал вид, что давно знаком с инструкцией. Он бодро взлистал ее, надеясь найти лазейку в истолковании пункта о семидесяти сантиметрах. Инспектор, осадив директора, отлистал несколько страниц назад, ткнул пальцем в коварный пункт и, великодушно дождавшись прочтения, сказал прежним официальным тоном:

— Так что, дорогие товарищи, принять водоем никак не могу… — После чего сунул инструкцию обратно в планшет и вновь принялся терпеливо похлопывать им по бедру.

Тут все разом заговорили: у каждого просился наружу довод. Директор горячечно заверял, что ни о каких протечках и речи не может быть; механик базы клялся, что швы между листами бака наварены толще пальца, и в подтверждение тряс перед носом инспектора самым толстым пальцем; главбух горестно констатировал, что лимиты на капремонт исчерпаны, и тут же начал угрожать директору, что он не позволит в этом году расширять стены водоема или уменьшать бак. Даже Петр Тарасович подпустил в голос извечно козырную обиду непосредственного труженика:

— Че ж эт получается: за шиши пуп рвали… — глухо забубнил он, хотя и знал: уж что-что, но зарплату, во избежание еще больших неприятностей, директор выдаст наверняка, — хотя бы как автор устного проекта.

…И лишь на третий день с большими унижениями был принят к эксплуатации водоем. Директор лично ездил к начальнику пожарной охраны, после чего ему пришлось выкатить алчным пожарникам бочку нитрокраски любимого ими алого цвета для омоложения техники и «городовых» полос на каланче.

Но с наступлением отопительного сезона начался новый этап неприятностей. Сразу после подачи воды в неопрессованную заранее систему отопления выяснилось, что, по закону подлости, она течет в самом недоступном месте: во вводе, под нижним брусом, у самого бака. Директор, ругнув механика с его толстыми пальцами, вызвал Петра Тарасовича с Антоном, еще не успевших получить расчет.

После трех часов стесненных до неприличности ножовочных дерганий подпилили два нижних бруса. Причем все время пришлось отгребать опилки. Вводная труба была уже в большой луже воды, режущей невидимым лучиком из небрежно сваренного стыка. Заказали пару водокачек, и те в несколько приемов понизили уровень лужи, выявив подлый лучик.

Систему перекрыли — пришла очередь сварщика — не того, что варил стык, другого. В героически трудной позе, без защитной маски, лежа на дне ледяной лужи, громко, мотивированно матеря все вышестоящее начальство от механика базы до господа бога включительно, он сумел наплавить на отверстие металл. Механик тут же подарил ему бутылку водки из аварийного фонда, упрашивая отпить сразу же хотя бы грамм сто пятьдесят — во имя согрева.

Когда систему пустили вновь и вода в баке нагрелась, всплыло, как и предрекал Петр Тарасович, что с отоплением переборщили. Водоем начал дышать проснувшимся вулканом. Из-под крыши, как из-под кепки деревенского ухаря, локонами повалил пар. Начали скапливаться группы изнывающих от ожидания снабженцев. Суровые лица полярных шоферов-дальнобойщиков смягчались теплым юмором. Кудрявый пар напоминал им кастрюльный уют далекого домашнего очага, а пухлые сталактиты снега — и вовсе зимнюю сказку.

Механик базы озабоченно, но безвольно отирался у водоема, время от времени скрываясь в облаках пара. Без директора он не решался хотя бы отключить отопление: морозы в октябре доходили уже до тридцати.

Вернувшемуся из облснаба директору доложили о вулкане уже в аэропорту. Не переодеваясь после расположенного южнее областного центра, в легком командировочном пальто и в шляпе, Александр Александрович Мишутин помчался на базу.

Когда его «газик» с лихим скрипом осадил у водоема, к крыше уже была приставлена лестница. Бренча пуговицами пальто о ступени, заранее потея от жары и неприятностей, директор полез наверх. Механик с замом, а также шофер со слесарем страховали внизу. Вокруг водоема было оживленно, радостно, как в зимний выходной день у пригородного гейзера. Сталактиты снега под крышей нарядно колыхались. Чей-то не подчиненный директору голос любезно посоветовал:

— Не мешало б захватить веник…

На крыше, уже раздвинув шиферные листы, ждали Петр Тарасович с Антоном.

— Открывай! — властно велел директор.

Напарники с трудом рванули разбухший деревянный люк. Жахнул смерч пара, тут же подхватил, унес шляпу директора.

— Ура! — взревели шофера и снабженцы, пускаясь за шляпой.

Теплый ветер из люка развеял редкий директорский волос, выращенный на висках для прикрытия голого темени.

— Отсечь пятьдесят процентов отопления! — крикнул руководитель базы в приказном порядке, безадресно и оттого клокочуще гневясь. Лысый и одновременно косматый, с вымазанным о ржавую лестницу животом, с пучком стекловаты, прилипшим к потному лбу, он был настолько устрашающ, что один из двух регистров отопления тот час же отсекли.

Водоем, а вслед ему и директор, начали медленно остывать.

И все же уменьшение тепла наполовину не принесло желаемых результатов. Кратер хоть и перестал куриться, но низко нависшее перекрытие продолжало напитываться испаряемой влагой. Стекловатный утеплитель набряк; прогиб деревянных балок легко фиксировался невооруженным глазом. Сверху стала отваливаться штукатурка, ощеривая под карнизами голодную дранку. На стенах замерзали голубовато-грязные потеки, — талое похмелье сталактитовой «сказки». Новенький водоем был в плачевном во всех смыслах состоянии. Он напоминал перекисшую квашню.

В сложившейся обстановке директор Мишутин взвалил все текущие дела базы на своего зама, а сам вплотную занялся непокорным объектом.

Положение было серьезным. Выключать отопление нельзя: тридцатиградусный мороз. Оставлять водоем сырым — также: к весне он совсем облезет, что соответствующим пятном ляжет на базу в лице директора. Оставлять базу без воды не позволят пожарники. Кроме того, от тяжести перекрытие могло чего доброго рухнуть: под кровлей продолжала скапливаться вода во всех своих известных в природе нежидких формах — искусственного снега, инея, изморози, просто льда и чуть ли не фирна.

Директор мобилизовал умственные ресурсы сотрудников. Технический консилиум высказался в пользу металлического перекрытия по баку с выпуском дыхательных трубок в атмосферу.

Будучи не в состоянии вызвать учителя-чернушника, уже получившего расчет, директор вызвал совестливого от молодости ученика-инженера.

— Антон, — сказал он, твердея голосом и умоляя взглядом, — ты начинал, ты и добивай. Находи сварщиков, выписывай наряд, приступайте!

Сварщики запросили сильную сумму, мотивируя трудными условиями работ: над теплой водой, да еще все время ползком, так как крышу решено было не разбирать. Они даже пытались отыскать в расценках тропический коэффициент на влажность. Обстановка приравнивалась к аварийной, поэтому директор самолично мужественно проделал весь обычный путь шабашно-зарплатных уступок.

Хлопнули по рукам — приступили. Варили по вечерам: оба сварщика работали на постоянной. Сразу же втащили через люк швеллеры и прихватили их к стенам бака в качестве металлической обрешетки. Ее сделали на полметра ниже верхней кромки, чтобы осталось пространство хотя бы для ползанья. По швеллерам набросали стальные листы, и пока специалисты сваривали их между собой, Антон проделал в крыше четыре дыры и пропустил сквозь них метровые отрезки труб — он назвал их ноздрями бака.

По поводу ноздрей у Антона с директором возникли трения. Директор решил делать четыре ноздри, каждую диаметром 10 сантиметров. Антон предложил вместо четырех по 10 сделать одну в центре диаметром 30 сантиметров. Он хотел облегчить себе работу, а дыхательно-пропускная способность бака даже стала бы больше. Свой резон инженер подкрепил расчетами. Но Александр Александрович ни о каких пи-эр-квадратах и слышать не хотел, заявив, что ему будет спокойнее, если над водоемом будут куриться именно четыре ноздри.

— С этими пи-ер-квадратами как бы не рвануло, — сказал он, вспоминая улетевшую шляпу.

…В последний день, когда оставалось приварить цельнолистовое перекрытие к стенкам бака, Антон решил не выходить — то была чисто сварная работа. Он сходил в баню и не спеша выпарил из себя водоемную нервотрепку.

…А в первом часу ночи, когда он засыпал в свежем белье за книгой, в окно вдруг требовательно застучали. Это был курьер от директора.

— Пожар!! — выдохнул он и еще успел: — Горит пожарный водоем! — после чего надолго задохнулся.

— Что за черт! — суматошно забормотал Антон, продирая ноги в кальсоны. — Какой-то черный юмор. Там же гореть нечему — вся древесина сырая. Или ты смеешься надо мной?..

— Какой смеешься, — засуетился курьер, едва отдышавшись, — Сань Саня требует тебя, — тушить… Не знают как тушить! Пожарники уж водоем перекачали — а оно горит! Горит!

В тот вечер события развивались, как в классическом водевиле, когда весь сыр-бор громоздится на взаимно неполной информированности сторон. Сварщики, оставшиеся варить перекрытие по баку, и не предполагали, что за его стенками помещен опилочный утеплитель в рубероидной одежде и не пропитанный гипсом. Антон же, оставляя сварщиков одних, и не потрудился предположить, что опилки могут загореться от жара сварки. Инженерное его воображение застряло в пятимиллиметровой толще железа. Действительно, в переувлажненном водоеме гореть было нечему. Нечему, кроме опилок, — они сохранились сухими в рубероидной оболочке.

Сварщики, удивляясь едкости и обилию дыма, пытались найти прецеденту мало-мальски путное объяснение.

— Электроды — дрянь. Говорил тебе, прокалить надо, — ворчал и кашлял старый сварщик на младшего в тесном, сыром пространстве. — Давай хоть Ялты немного хапнем.

Младший, сомневаясь в выдвинутой причине, но и не находя своей, молчал, чтобы не кашлять. Они подползали к люку, становились в полный рост и жадно дышали морозной ночью. Проветрив легкие, вновь ныряли в густую мглу, пробиваемую переноской.

Когда работа была закончена, а было уже часов десять, мастера плавленого металла, наспех скрутив кабели, побрели, пошатываясь, к раздевалке.

— Фу-у, ну его к бесу, — сказал старший, утирая профессиональную слезу. — Что-т я сегодня от дыма забалдел.

— И я торчу, — признался младший.

Крепкое сомнение, однако, не позволило им после раздевалки сразу идти к вахте. Не сговариваясь, они сделали небольшой крюк, чтобы еще раз взглянуть на удивительное сооружение.

Водоем по всему периметру источал стойкую облачность неизвестного происхождения.

— Что это там все валит? — изумился старший. — Неужели наш дым не выдохся?

— Да вода парит, — успокоил его да заодно и себя младший.

— Какая это тебе вода! — разозлился вдруг старший. — Не мы разве наглухо все заварили? Должно только с Антоновых труб валить… Слушай, никак, там что-то горит?

— Да что там может гореть?! — разозлился теперь младший. — Крыша и стены сырые. Между стеной зазор…

Они тревожно замолчали, подошли ближе и напрягли ноздри.

— Никак горелым несет?

— И я чую. Но что горит? Огня-то не видно!

— Тебе что — дыма мало? Вон он как прет, — усугубляя тревогу, сказал старший и неуверенно, словно пробуя на язык пугающее слово, протянул: — Пожар, что ли?..

— Пожар! Пожа-а-ар! — подхватил младший, стыдливо вживаясь в паникерскую протяжность голоса.

— Че орешь! — заорал старший, суматошно расстегивая полушубок. — Все ушли! Беги на вахту — вызывай пожарных, а я уж начну…

…Когда дежурный пожарной части доложил начальнику пожарного караула, что горит пожарный водоем, тот на секунду растерялся. Пожарный водоем не попадал в рамки его должностной инструкции. Начкар назубок знал, что делать в случае пожара в жилых домах и зданиях общественного назначения, он неоднократно тушил пожары в гаражах и складах и хладнокровно разбирался в обстановке, возникающей на объектах всех прочих типов. Но пожарный водоем не относился и не мог относиться ни к одному типу пожароопасных объектов по той лишь простой причине, что сам он был объектом пожаротушащим. И уже в следующую секунду начкар вдруг остро осознал, что впервые можно полностью проявить личную инициативу. Ощущение полновластного хозяина ситуации бодрой волной поднялось в его собранном, чутко натренированном теле — и…

— Автолестницу и мотопомпу! — скомандовал он боевым голосом.

— А мы что, не едем? — высунулся уже из кабины командир автоводоцистерны.

— На хрена коту горчица! — твердея в своем оригинальном решении, гаркнул начкар и, перекрывая рев моторов, зычно пояснил: — Там же свой бак на две сотни кубов!

Командир цистерны подчиненно пожал плечами — впервые на его памяти не посылали на пожар воду.

Автолестница с прицепной мотопомпой недорезанной свиньей уревела на объект; ее полыхающая мигалка, эта суровая пародия на огонь, выхватывала из захолустной темноты Больших Ягод озабоченно застывших, редких прохожих.

Через пять минут пожарные уже нервно гарцевали на рукаве мотопомпы перед водоемом. Но деревянная дверка — доступ к водозаборному гидранту — уже была охвачена огнем. Именно здесь, в единственном проеме в стенах, опилочный огонь прорвался наружу. Азартно трещали похеренные мусорные отходы, ядовитым огнем шипел рубероид, а опилки — те вылетали кометами.

— Безобразие! Я не могу работать без воды! — заголосил пожилой колонщик автопомпы. — Где обещанные двести кубов?

— Там! Внутри! В баке! — отвечали сварщики, колотя полушубками по горящей дверке.

— Как же туда подключиться? — ноюще допытывался колонщик.

— Все наглухо заварено! Только через гидрант!

— А люк?! — взвыл старший сварщик. — Люк! Люк! Мы же забыли про люк! Там наверху у нас есть лючок! — Он улыбался с устрашающей, белозубой радостью на закопченном лице.

Потащили наверх тяжелый всасывающий рукав.

— Еще немного! — донеслись от центра крыши нетерпеливые голоса сварщиков.

— Все! И так считай десять метров! — обиделся колонщик, но уточнил: — Два куска по четыре.

— Не хватает полметра… — сдавленно кричали сварщики, дергая гофрированный рукав.

— Где ж я возьму вам эти полметра! — отчаянно заныл колонщик, будто случилось непоправимое. Видимо, он с запоздалой тоской вспомнил, что не захватил дополнительный всасывающий рукав, уверенный, что тот, как всегда, не понадобится. — Безобразие! — кричал он, забываясь от разоблачительных дум. — Почему люк в центре крыши? Безобра-азие…

— Кто знал… — обессиленно отозвались сварщики.

— Может, поднять помпу автокраном? — выдвинули проект. — Где дежурный крановщик? Пусть выгоняет кран!

— Дома крановщик, отдыхает уже…

Тут в действие, вернее, в оцепенелое бездействие, активно вмешался командир ненужной здесь автолестницы:

— Где у вас кран? Да нет — с водой! С водой! Ведра! Давайте ведра! Надо тушить гидрант! Связной, вызывай начкара!

Вмиг сорвали замок с фактуровочной, и оттуда посеменили пожарные с ведрами. Первые, расплесканные от бега порции вступили в схватку с огнем. Огонь на миг, как испуганный, приседал, но тут же ярился новой порцией горящего мусора. Пожарные, сварщики и даже прихрамывающий вахтер Семен Чтопор затрусили за водой по второму кругу…

Вдруг на панораму горящего водоема обрушился разорванный эфир. В воздухе засквозило нечто сугубо адское: йюу-у-йюу! йюу-у-йюу! — такое, от чего в ранимой груди всякого гуманитария что-то обрывается раз и навсегда… То был радостный для слуха пожарных голос родной автоводоцистерны. В отличие от старомодного рева новенькая машина расчищала себе путь электронно-синтезированной жутью. На переднем месте, рядом с шофером, сидел начкар. Он смог-таки сам очнуться от гипноза личной инициативы. Сквозь лобовое стекло спешащей машины он уже вел визуальную разведку.

Из резко осадившего автомобиля посыпало подкрепление. Начкар лично направил злую струю на горящий проем. Струя моментально расправилась с огнем. Наконец-то клацнули рогатые полугайки гидранта и всасывающего рукава — в многоатмосферной страсти они как бы сплелись в единую гайку. С тугой клоповной сытостью вздулись рукава. Команды штурмовали водоем. Послышалось щелканье шиферной кровли.

— Где тут горит? — опять закапризничал колонщик автопомпы, тоже влезший наверх. — Я не могу оценить обстановку…

— Ломай шифер! Да не там — над стеной! — начкар яростно заработал топором, реабилитируя себя за профессиональный срыв.

С крыши со скандальной беспорядочностью полетели обломки шифера, досок, стекловатные хлопья и целые щиты наката. Пожарники рвались к огню. Их несгораемые сапоги гремели уже по перекрытию бака. Дым повалил гуще, но огонь не появлялся. Четыре плотные струи уперлись в щель между стеной и баком. Натужно гудели водопомпы. Струи, как слепые прожектора, шипели, шарили в щели, ища огонь. «Ищ-щу, ищ-шу, — шипели струи, — ещ-ще, ещ-ще…»

Одежда пожарных бойцов покрывалась ледяным панцирем. Кончилась вода в цистерне — а дым все валил густо-грязными клубами. Время шло, мотопомпа исправно метала воду, понижая ее уровень в баке, а дым все измывался над людьми. Срабатывала третья сторона водевильной неразберихи: пожарники не знали, как устроено щелевое заполнение.

— Ну что там такое горит?! — первым встревожился колонщик. — Я тут пятый раз прохожу — и все псу насмарку. Это не работа! Я больше так не могу!

— Лейте еще, ребята! Там должны быть опилки… — канючил Александр Александрович Мишутин. Вызванный вахтером базы, он прибыл одновременно со второй машиной, сразу полез на крышу, чудовищно вывалялся в стекловате, закоптился дымом и мешал всем работать. Сообразив наконец, что от него мало толку, он, весь мокрый, обосновался в центре крыши и оттуда время от времени давал умоляющие указы.

— В чем дело? Где ваши опилки? — крикнул возмущенный начкар, соскакивая с балки на бак. («Бак!» — громыхнул бак). Он посветил фонариком в дымной щели. — Какая у вас тут конструкция?

— Я сейчас, м-м, не совсем четко представляю, — засуетился директор, вглядываясь в мокрую тьму. — Н-но… можно вызвать строителя.

— Ну так и зовите! Видите, ни хрена не подавить очаг…

Директор кубарем скатился вниз, мгновенно назначил курьера за Антоном, а сам в немой тоске стал замерзать под стенами рокового сооружения. То и дело его охватывали приступы паники. Во время одного из них он велел зацепить тросом стену водоема, сорвать ее и выяснить наконец, действительно ли это горят пропитанные гипсом опилки, а если и горят, то почему не гаснут под обильной водой. Одна из пожарок, зацепив нижний брус, долго елозила всеми шестью ведущими колесами по снегу, пока не оторвала никому не нужную завалинку. Опилки местами прогорели до земли, и огонь под брусом деловито переходил на утепление завалинки. Истосковавшиеся по открытому огню пожарники в мгновение ока подавили местные очаги. Но основной огонь, огонь между стенами и баком, вернее его неугасаемость, по-прежнему оставалась загадкой.

Наконец в половине первого ночи прибежал непосредственный исполнитель конструкции, далеко опередивший курьера. Сердце Антона больно сжалось при виде распотрошенного его шабашного детища. Издалека все это смахивало на агонию перегретого паровоза… Пространство вокруг водоема было загажено шиферным, стекловатным и деревянным хламом. Тлели щиты развороченной завалинки. Среди хлама ледяной бабой скакал директор.

— Антон! — простонал он, — что же ты тут такое натворил? Выручай, показывай…

По лицу Александра Александровича плыли холодные слезы брызг. Жалкий вид директора вдруг поднял в Антоне кратковременную злость к своему учителю. «Ах ты, прогнивший чернушник! — зашипел он в душе. — Пропитали б опилки — не загорелось бы!.. Вот тебе и где видано! Не повезет — и на водоеме обожжешься…»

— Ничего, Сан Саныч! Восстановлю сам, бесплатно, — пообещал он в горячке.

Пожарники уже требовали его наверх.

— Показывай, автор, что где тут горит.

— Рубите рубероид! — зло закричал Антон, выхватывая топор и начиная работать. — Тут толь, прокладочный толь! Сверху — с одной и с другой стороны. Друг на друга. Два — слоя — рубероида! Два! Слоя! Толи! Все! Течет! Мимо!! Опилок!!! — Он исступленно кромсал рубероид, перескакивая через балки.

Освобожденный дым повалил гуще, в глубине забагровел огонь.

— Пожа-арнички! — в веселом гневе издевался Антон, выплевывая стекловату. — Не разобрались, а льют. Льют, льют, лишь бы лить! Вам что — с литража платят?

— Потише ты, автор, — огрызнулся начкар. — А то как бы не сгорел со своим произведением. Завтра вот как притянем тебя к ответу, посмотрим, что тогда будешь рубить…

Наконец-то с огнем расправились. О нем напоминали лишь угасающие струйки пара. Подъехала дежурная машина с супругой Александра Александровича, с тремя одеялами, и увезла директора.

— Безобразие… — унимался потихоньку пожилой колонщик, следя за намоткой рукавов. — Три часа на такой пустяковый очаг! Мартышкин труд! Сколько воды вря ушло. Таким количеством я знаете какие пожары тушил? Вы такие и в кошмарах не видели…

Сварщики с горечью считали дыры на полушубках.

— Знать бы такое дело, — сокрушался старший, — да на пару сотен больше затребовать…

— Да надо было хоть переодеться, — упрекнул его младший. — А то — беги-и скорей, беги-и…

— Кто знал… — возразил старший и в шутку добавил: — А то можно было б и чайку попить.

— Где б ты его вскипятил? — поддержал его младший, чумазо улыбаясь. — Сперва один дым валил…

Вахтер Семен Чтопор, припадая на протезную ногу, похаживал возле водоема в ожидании, когда посторонние люди очистят охраняемую территорию.

— За столько-то лет ни одного пожара не вышло, — рассуждал он. — И вот — посетил петух… Господи лососи! Здря, эт-сам, водоем ставили. Только хлопот с него, а толку никакого. Х-хе! Сам себя еле потушил…

Уставшие пожарники не стали возражать темному вахтеру. Они скрутили пожинвентарь, покомандно расселись и, легонько, назидательно поревывая, уехали с работы в родной пождом.

И Антон в чудовищном одеянии тяжело побрел к себе. Ледяная корка не отдиралась, она была «армирована» стекловатой и опилками. «Так, наверное, чувствует себя космонавт в скафандре, — думал Антон. — Только вот тело у него от стекловаты не чешется…»

…Пожарники к утру остыли (точнее, к обеду отоспались) и обошлись с ними мягко. Антона и директора оштрафовали на десять рублей каждого, как соавторов проекта, а сварщиков — на пять, как исполнителей пожара.

Ругая себя за обещание, данное в пожарной запальчивости, Антон вечерами восстанавливал развороченный водоем. «Эх, болвантус, — корил он себя, — можно было б и за наряд». «Но ничего, — пришла вскоре запасная мыслишка, — зачтется на следующей работе». Петр Тарасович сразу заявил, что на бесплатный труд у него рука не поднимается.

— На кой ляд обещал? — расстраивался он. — Кто ж теперь зазря работает? Каждый смотрит, где себе пользительней. А ты еще шабаем зовешься… И он добавил свое усталое «Пюф-ф», совсем как «Тьфу».

Самое большее, что он смог: отпускать ученика пораньше с очередной халтуры. За неделю Антон отремонтировал крышу, грея замерзающие от гвоздей пальцы в дыхательных трубках. Потом, пыхтя, подтащил и приколотил щиты завалинки.

…Всю зиму водоем проторчал бельмом на глазу снаббазы.

Поэтому весной, по первому теплу, Александр Александрович вызвал соавтора и выписал ему наряд на текущий ремонт.

Антон к тому времени выбился в самостоятельную шабашную единицу. Петра Тарасовича он бросил и мечтал о бригаде, которую соберет и возглавит летом, а пока вызвал с «материка» собственного напарника — бывшего однокашника Григория Пенского, «житейская ладья» которого, по его просительной телеграмме, как раз тогда «села на мель». Почуяв шабашные амбиции Антона, Пенский загодя называл его «бригадиром», а себя, соответственно, «помбригом».

Так вот, ремонтировали уже с помбригом. Услышав историю болезни водоема, Пенский долго, радостно ржал, но в конце посетовал, что с объекта взяты уже все деньги и весь юмор.

Объект они отделали «под конфетку». «Парижская зелень» побелки сняла с водоемного чела все парные и пожарные бури.

И все же немного юмористических денег перепало и помбригу.

Вскоре, в начале лета, Александра Александровича Мишутина перевели в облснаб на более ответственную работу. А новым директором стал энергичный, дотошный старик Иван Константинович Кравцов. Снятый с должности директора ремонтно-механического завода за неимением высшего образования, он весь свой директорский пыл и оргпривередливость перенес на мелкую для его размаха снаббазу. Уже через месяц, кроме прочих вопросов, он прояснил также то, над чем безуспешно бились зачинатели пожарного водоема еще много лет назад, именно: почему база, не имея водоема, все же бесстрашно функционировала. Опытный нюх нового директора заподозрил: на территории базы, наряду с обычной водопроводной ниткой — а может, и параллельно ей, — по всем правильным идеям, должна быть предусмотрена и пожарная нитка, то есть нитка высокого давления. Инженеру базы было приказано поднять документацию. Но там пожарная нитка не значилась.

И тогда вредный старик директор, упрямо буркнув: «Не верю. Утеряли, вахлаки!», сам побежал исследовать короб коммуникаций.

В присутствии его и механика базы базовский слесарь-сантехник, ворча «да нет там ничего», оторвал гвоздодером верхний щит теплотрассы.

— Оголяй! — приказал Кравцов.

Слесарь отгреб опилочный утеплитель, обнажив пучок труб. Директор возбужденный ищейкой самолично полез в короб.

— Так. Это подача отопления, а это, насколько понимаю, его обратка. Так? Та-ак… — Пальцы его поскакали перебирать трубы. — Это, конечно, канализационная чугунка, а это, наверное, холодный водопровод. Так? — он под острым углом взглянул на слесаря.

— Так… — подтвердил слесарь, маясь с гвоздодером в руках.

— Так… — эхом отозвался и механик, внимательно вперившись в пучок труб.

— Та-ак, пошли дальше, — натянул голос директор, и его сухощавая ладонь скользнула под пучок, а глаза округлились и выжидающе посмотрели вдаль. Через секунду они переметнулись на подчиненных.

— А вот это что? — директор на миг улыбнулся зловещей улыбкой фокусника.

Слесарь и механик, стараясь на него не дышать, тоже сунули руки под пучок. Там явственно прощупывалась еще одна труба. Кравцов выхватил гвоздодер из ослабших рук слесаря и монтажным концом раздвинул верхние трубы. Неизвестная прощупывалась теперь и взглядом.

— Что за труба? — повис в воздухе трудный вопрос.

Подчиненные молчали. Кравцов жутко-просветленно поулыбался и вдруг лужено грянул:

— Я спрашиваю: что за труба? Вы здесь работаете по двадцать лет! Вы должны знать, для чего здесь эта труба!

Старейшие работники базы недоуменно поникли, и директор по привычке крупномасштабно выругался. Продолжая клеймить разгильдяйство и безответственность, он выдернул гвоздодер из труб, метнулся от работничков и побежал вдоль короба коммуникаций. Механик и слесарь подчиненной тенью ринулись за ним. Но вскоре, сообразив, что он бежит в сторону забора, директор, осадив, повернул назад, столкнулся с «тенями», раздвинул их плечом и, размахивая гвоздодером, пустился по трассе в глубь базы. «Всё есть! Всё!» — запальчиво крикнул он, миновав ломящуюся от запчастей эстакаду.

У пожарного водоема короб имел небольшое уширение. Оно было снабжено крышкой. Директор откинул крышку и, ударяясь о вентили и краны, начал ворошить опилки.

— Разгрести! — кинул он подбежавшему слесарю.

Когда показался верхний рог полугайки, директор, забыв про гнев, торжествующе крикнул: «Ага!»

В рыжих от времени опилках был обнаружен конец неизвестной трубы, снабженный пожарной полугайкой еще старой конструкции и обычным поворотным вентилем.

— Открывай! — безоговорочно велел директор.

Кран, омертвевший от долгого бездействия, не поддавался.

— Молоток! — со сдержанной нервозностью хирурга бросил директор.

У водокрана скапливался любопытствующий народ. Прибежал человек с молотком — застучала работа. Ручка вентиля нехотя поддавалась. Из трубы вначале закапала и вдруг разом хлынула застарелая мерзкая ржавь. Директор удовлетворенно выпрямился.

— Это и есть пожарный водопровод, — констатировал он и, ткнув гвоздодером в стенку водоема, добавил: — А сооружение дежурило совершенно зря!

…Через несколько дней Антону сообщили, что его хочет видеть новый директор базы.

— …Какого еще водоема? — растерянно спросил Антон, когда Кравцов предложил ему наряд на полную разборку.

— Того, что вы сами строили…

И директор в двух словах успокоил ошалевшего Антона.

Ожидавшего в коридоре помбрига бригадир обрадовал: на пожарном водоеме остались и зарплата и юмор.

На разборке стен Антон клял себя за былую старательность. Год назад, невзирая на бурчание Петра Тарасовича, он, помимо шипов, косо вбивал в каждый брус еще и двухсотмиллиметровые гвозди. Чудовищной силы крепеж сопротивлялся теперь выдираемым натужным ревом.

Досталось ему и от Григория Пенского.

— Не Колизей же воздвигал, обалдуй! — ныл помбриг, повисая всем телом на титаническом ломе — они его уважительно называли «ломярой» и уносили с работы вдвоем.

…А вскоре хозяйственный директор сумел оформить пожарную емкость под металлолом. На свеженький бак накинулась кучка газорезчиков и искромсала его на транспортабельные, крашенные кузбасс-лаком листы. Эти листы вместе с неликвидными запчастями на устаревшие трактора, с охотой закупила соседняя Япония, голодающая по металлу.

Через неделю пришел дэтэшник и, разровняв площадку, не оставил об удивительном сооружении никаких воспоминаний. Почти никаких…

А совсем рядом, у крышки короба, в землю была вбита табличка на металлической ножке. На табличке толстыми красными буквами было изображено: ГК. Родительскую тайну этого гибрида, доступную не всем гуманитариям, каждый пожарник знает как «отче наш», ибо это не что иное, как пожарный кран.

Юрий Поляков

Юрий Поляков москвич. Учился в педагогическом институте имени Крупской. Автор нескольких поэтических сборников и книг прозы «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками». Член Союза писателей СССР.

Сто дней до приказа

(Повесть)

1

…Я испуганно открываю глаза и вижу старшину батареи — прапорщика Высовня.

— Вставай! Трибунал проспишь! — сурово шутит он.

За окошком не утро, а знобкая темень. Застегиваясь на ходу и ежась, ребята выбегают на улицу. Сквозь стекло видно, как на брусчатом батарейном плацу топчутся несколько солдат — зародыши будущей полноценной шеренги.

В казарме возле изразцовой печки стоит сердитый, со следами сна на лице замполит дивизиона майор Осокин. Время от времени он резко дергает головой, точно отгоняет надоедливую мысль. Это тик, последствие контузии, полученной в Афгане.

Рядом с замполитом томится командир нашей батареи, старший лейтенант Уваров. Он пытается хмуриться, как бы недовольный неорганизованным подъемом вверенной ему батареи, но взгляд у него растерянный. В руках наш нервный комбат мнет и ломает свою гордость — фуражку-аэродром, пошитую в глубоко законспирированном столичном спецателье.

— Давай, Купряшин, давай! — брезгливо кивает мне комбат Уваров. — Спишь, как на первом году! Защитничек…

— А что случилось? — совсем по-цивильному спрашиваю я, потому что часть мозга, ведающая уставными словосочетаниями, еще не проснулась. — Тревогу же на завтра назначили?

Старшина Высовень медленно скашивает глаза в сторону замполита, потом снова смотрит на меня, и в его взоре столько многообещающей отеческой теплоты, что я пулей срываюсь вниз, вмиг обрастаю обмундированием, на бегу опоясываюсь ремнем, вылетаю на улицу и врезаюсь в строй. Шеренга вздрагивает, принимая блудного сына, и замирает.

«Вот черт, — молча возмущаюсь я. — Второй день выспаться не дают!»

— В дисбате выспитесь! — обещает, вышагивая вдоль построенной батареи, старшина Высовень. Нет никаких сомнений, что в школе прапорщиков его обучали телепатии.

— А что все-таки случилось? — спрашиваю я стоящего рядом со мной ефрейтора Зубова, механика-водителя нашей самоходки и неутомимого борца за права «стариков».

Зуб медленно поворачивает ко мне розовощекое лицо и не удостаивает ответом. Он вообще похож на злого поросенка, особенно теперь, когда остригся наголо, чтобы к «дембелю» волос было гуще. Скажите, пожалуйста, какой гордый! Дедушка Советской Армии и Военно-Морского Флота! Значит, ночной приговор в каптерке — акция, как говорится, долговременная. Ладно, переживем.

Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом зевает. Но для чего все-таки нас подняли среди ночи?

* * *

Вчера за час до подъема меня разбудил чей-то шепот. В утреннем свете казарма сияла, точно ее только что отремонтировали. Около коек, на табуретах, аккуратно лежало обмундирование, в черных петлицах единообразно поблескивали крестики артиллерийских эмблем. Рядом, на полу, стояли сапоги, обернутые вокруг голенищ серыми портянками. Возле каждого табурета — две пары сапог: одна — стоптанная, побывавшая в ремонте, другая — новенькая, с едва наметившимися морщинами. Дело в том, что койки у нас двухъярусные: внизу спят «старики», а наверху молодежь.

Казарма, словно радиоэфир, наполнена разнообразными звуками: сонными вздохами, сладким посапыванием, тонким, почти художественным свистом, раскатистым храпом, невнятным бормотанием, наконец, отчетливым шепотом, который и разбудил меня. Я поднял голову. Разговаривали молодые — Малик из взвода управления и доходяга Елин, заряжающий с грунта, из моего расчета. Их койки поставлены впритык, поэтому они были уверены, что их никто не слышит, но я разбирал каждое слово.

— Ты бы на сквозняк повесил! — посоветовал Малик.

— Я и повесил, — безнадежно ответил Елин. — Все равно воротник и манжеты сырые. Зуб теперь орать будет, что я плохо отжимал, а я вот — до мозолей выкручивал! — И он показал однопризывнику ладони.

— Может, обойдется! — успокоил Малик. — Все-таки праздник сегодня!

— Кому праздник, а кому… — Елин не договорил и ткнулся лицом в подушку.

— Терпи, будет и твой праздник!

— Не хочу я, не могу! — почти крикнул Елин.

— Не хочешь — заставят, не можешь — научат! — убежденно сказал Малик.

— Ребята, мы будем спать?! — возмутился из-под одеяла рядовой Эвалд Аболтыньш, еще два месяца назад разгуливавший «по узким улочкам Риги».

Никто не ответил, а через минуту все трое затихли: молодые засыпают мгновенно, им еще, как медным, служить до своего праздника, до своих «ста дней»!

Кто не тянул срочную, тот не поймет, что такое сто дней до приказа! А это значит, ты уже наполовину гражданский человек. Это значит, министр обороны не только выбрал ручку, которой подпишет приказ об увольнении в запас твоего призыва, но и обмакнул ее в чернила. Не знаю, может быть, маршал подписывал свои приказы каким-нибудь потрясающим «паркером» с золотым пером, но так уж считается: сначала он выбирает себе ручку, потом обмакивает ее в чернила, затем делает несколько пробных росчерков и, наконец, ставит автограф на известном каждому солдату документе.

Трижды, стоя в строю, я слышал этот приказ, трижды провожал «стариков» домой.

Через сто дней мой приказ!

Накануне всегда идут разговоры о том, что уж в нынешнем году и приказ, и увольнение будут раньше обычного и что на это имеются веские внутри- и внешнеполитические причины. Слухам верят, хотя они еще ни разу не оправдались. Но так или иначе, а «дембель», говоря словами старшины Высовня, «неотвратим, как смерть!».

Первыми узнают о приказе писари и сразу сообщают благую весть своим землякам. Под страшным секретом. Естественно, через полчаса об этом знает уже вся часть. Вскоре приказ появляется в печати, и начинается настоящая охота за газетами. Неизвестно, каким образом номера с текстом приказа исчезают даже из подшивок, хранящихся в кабинетах командира и замполита полка. А ефрейтор Симаненок (он уволился весной) просто-напросто делал на этих газетах маленький солдатский бизнес. Примерно через неделю после всеобщего ажиотажа, когда кое-кто отчаивался украсить свой «дембельский» альбом заветной вырезкой, Симаненок получал из дому здоровенную бандероль, набитую самыми разными газетами от одного единственного числа. Понятно, от какого. И еще: выпуск с приказом на первой полосе был единственным номером многотиражки «Отвага», расходившимся мгновенно и полностью. В любое другое время нашу газету (ребята называют ее «Стой, кто идет?!») можно наблюдать в самом неожиданном виде и самом неожиданном месте.

Итак, узнав о приказе, «старики» мчатся в лес — ставить «дембельские» кресты, к которым прибиты дощечки с надписью. Например:

Мл. сержант Коркин А. Ф.

1982–1984

Служи, сынок, как дед служил,

А дед на службе не тужил!

Главное — присобачить крест на дереве как можно выше. Правда, в прошлом году один «старик»-верхолаз грохнулся и попал не домой, а в госпиталь.

Но самое главное начинается после отбоя: «старики», которые с этой минуты становятся «дембелями», возводят всех остальных в очередные звания неписаной казарменной иерархии. Делается это при помощи обыкновенного уставного ремня. Каждый получает по конкретному месту столько условно-символических ударов, сколько месяцев отдано родным Вооруженным Силам.

Когда я учился в школе, у нас был преподаватель истории — жуткий зануда, заканчивавший каждый урок предложением начертить «табличку на полстранички» и таким образом закрепить новый материал. С тех пор я могу свести к табличке все, что угодно, даже нашу солдатскую жизнь. Выглядеть это будет примерно так[8]:

Срок службы (в месяцах)

Наименование солдатского сословия

Права и обязанности

1–6

«Салага», «сынок», «дух» и т. д.

Обязан во всем беспрекословно подчиняться старослужащим

6–12

«Скворец», «шнурок» и т. д.

От «салаги» отличается только бо́льшим жизненным опытом и надеждой на будущие права

12–18

«Лимон», «черпак»

Руководит «салагами» и «скворцами», подчиняется «старикам»

18 — день приказа

«Старик», «король», «дед» и т. д.

Океан прав. Подчиняется только командирам, но с чувством собственного достоинства

День приказа — отправка домой

«Ветеран», «дембель» и т. д.

Гражданский человек, по иронии судьбы одетый в военную форму

«Старик» — это сладкий сон после подъема (пока не придет старшина), это лучший кусок за длинным солдатским столом, это право не поднимать ногу, когда батарея идет строевым шагом (за тебя колотят подошвами молодые), это полная свобода от мелкого быта и возможность полностью отдаться мечтам о «дембеле» (если надо, подошьет подворотничок или постирает гимнастерку молодой), это… Это еще десятки различных привилегий, превращающих тебя в особое существо и придающих походке рассеянную величавость, а лицу сонно-высокомерное выражение. Честно говоря, большинством этих прав я не пользуюсь — не по мне… Не могу, например, как ефрейтор Зубов, заставить молодого всю ночь стирать мое «хэбэ», а потом костерить за то, что «хэбэ» к утру не высохло, хотя год назад то же самое проделывали с ним, Зубовым. Но самое грустное и непонятное заключается в том, что всего лишь через год этот насмерть перепуганный Елин станет неторопливо-суровым двадцатилетним «стариком» и будет гонять такого же ошалевшего парня — свое сегодняшнее подобие!

Но только ничего этого я не увижу: через сто дней приказ, потом самые томительные дни до отправки партии уволенных в запас, а потом… Я уже чувствую острый, волнующий запах гражданки и просыпаться, наверное, в последнее время стал так рано, чтобы со вкусом помечтать о ней. Я почти два года не пил газировку из фыркающего автомата, не бродил по осенней Москве! Почти два года… Неужели прошло два года?!

2

Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом зевает. Но для чего нас все-таки подняли среди ночи?

Выстроившись в две шеренги, мы стоим вдоль освещенных окон казармы. Над головой чернеет брезент ночного неба, весь в маленьких дырочках звезд. В окно видно, как майор Осокин, дергая головой и наливаясь багровостью, распекает старшего лейтенанта Уварова, а тот молчит, играет желваками и вот-вот сломает маленький, искусно скошенный козырек спецфуражки.

— Это не служба, а цирк зажигает огни! — ворчит старшина Высовень. — Прыгаешь, как клоун.

У прапорщика медно-рыжие волосы и здоровенные кулаки, которыми, если использовать их в мирных целях, можно забивать сваи.

— Товарищ прапорщик, — покачиваясь на мысках, ленивым голосом спрашивает рядовой Чернецкий. — Разрешите обратиться?

Валера Чернецкий, мой однопризывник, вычислитель взвода управления, пришел в армию со второго курса института, якобы по причине сложных философско-этических исканий. Но я почему-то думаю, призвался он в результате банальной академической задолженности.

— Обращайся, — разрешает Высовень, несколько удивленный и настороженный уставной церемонностью Валеры.

— В какой связи нас подняли? — интересуется Чернецкий. — Может быть, досрочно увольняют в запас?

— В честь «ста дней»! — добавляет Зуб.

— Домой теперь только через дисбат! — ласково повторяет старшина свою странную угрозу.

— Не нравится мне все это! — тихо вступает в разговор рядовой Камал Шарипов, наводчик нашего расчета. — Очень не нравится. Елки-моталки!

Когда два года назад мы познакомились с Камалом в карантине, куда он прибыл из высокогорного кишлака, русский язык был ему почти неведом, а теперь Шарипов владеет великим и могучим совершенно свободно и особенно полюбил сильные выражения, уходящие корнями в самые рискованные глубины народного словотворчества.

— А мне, мужики, сегодня дембель снился! — вступаю в общую беседу и я.

Но они словно не замечают меня. Ах, ну конечно, по приговору «стариковского» суда с этой ночи и до первой партии я поражен во всех правах и разжалован в «салаги».

А ведь странный был сон, какой-то вывернутый наизнанку! И Лена… Она не снилась мне давным-давно, с тех самых пор…

— Батарея! — зычно командует старшина Высовень. — Равняйсь! Смир-рно!!

* * *

Дома родня еще догуливала на моих проводах, в который раз пропуская перед чаем «по последней». Бабушка и тетя Даша помогали маме на кухне мыть посуду, а дядя Петя, по своему обыкновению выломившийся из компании в самый разгар торжества, лежал на диване и храпел, словно бенгальский тигр. На письменном столе возвышался набитый вещевой мешок, в духовке доходила дорожная курица. Одним словом, от готовности к труду до готовности к обороне оставался всего шаг.

Я пошел провожать Лену до метро. Технички, орудуя большими, похожими на телеантенны щетками, уже заканчивали подметать мозаичные полы. Взявшись за руки, мы стояли на платформе, ожидая, когда в тоннеле покажутся огни поезда, потом в последний раз поцеловались по-настоящему, и Лена вошла в совершенно пустой вагон. С резиновым стуком сомкнулись двери, молоденький машинист, значительно взглянув на меня, легко впрыгнул в кабину и крикнул кому-то: «Вперед!»

С Леной у нас все было решено: за два года подойдет очередь на кооператив, родители обещали скинуться. Кроме квартиры, все было совершенно определенно и не вызывало никаких сомнений. Писать друг другу мы уговорились два раза в неделю (каждый день — это несерьезно!). Таким образом, получалось: 2х104 = 208.

Через 208 писем я должен был вернуться. Это Лена здорово придумала — считать не дни, а письма! От нее я получил 38 писем, ровно по два в неделю… И хватит об этом!

Вернувшись домой, я долго не мог заснуть и даже выходил на лестничную площадку покурить. Когда же я снова лег, в комнату заглянул отец и сказал:

— Ишь, разволновался. Подумаешь — два года! А как же раньше двадцать пять лет служили? Или ты из-за Ленки?

Недоумевая, как это люди служили по двадцать пять лет, я уснул…

Двое суток мы сидели на городском пункте, где впервые ко мне пришло знакомое каждому солдату ощущение несвободы, когда твое внутреннее состояние, настроение не имеют никакого отношения к твоему поведению, подчиненному теперь приказам командиров и начальников. И хотя некоторые ребята, рисуясь, говорили, будто до принятия присяги можно выкинуть что угодно — хоть домой сбежать, — конечно, никто ничего не предпринимал.

Вскоре прошел слух: деньги в часть везти нельзя — не положено. И в течение двух дней мы не вылезали из буфета, обпиваясь «Байкалом» и объедаясь эклерами, изображая из себя кавказских людей, для которых самая мелкая разменная монета — рубль. Особенно наша щедрость сказывалась на благосостоянии парикмахеров, расправлявшихся двумя-тремя движениями жужжащей машинки с самой роскошной шевелюрой. Клиенты все прибывали, а в углу парикмахерской росла метровая куча разномастных волос.

На городском пункте я познакомился с Жориком Плешановым. Ему родители дали с собой громадную жареную утку, а первое время домашней еды у всех было навалом, и он никак не мог найти помощника, пока не обратился ко мне. Поедая водоплавающую, мы рассуждали о жизни. Оказалось, Жорик окончил недавно полиграфический техникум, и все его раздумья о судьбе склонялись к одной мысли: государству невыгодно такого замечательного специалиста, как он, отрывать на целых два года от производительного труда. Очень скоро он убедил, что и в моем случае наше мудрое и гуманное общество совершило непростительную ошибку, не дав еще одну попытку для поступления в институт, откуда я, несомненно, вышел бы уникальным специалистом. Не знаю, до чего мы могли договориться, но нашу беседу услышал какой-то офицер и объяснил нам командным голосом, что ни одна страна на военной мощи не экономит и что если мы в самом деле заботимся о выгоде государства, то сначала должны думать, а потом уже говорить…

К концу второго дня появился капитан с длиннющим списком, где были и наши с Жориком фамилии. Мы снова набились в машины с брезентовым верхом и через полчаса оказались в части недалеко от Центра. В военном обиходе это называется «карантин». Из окон казармы была видна муравьиная жизнь города, казавшаяся воплощением головокружительной, ничем не ограниченной воли. Армейский карантин, между прочим, ничего общего не имеет с карантином, запомнившимся по школе и пионерским лагерям. Хотя, впрочем, нас, зараженных штатской расхлябанностью, в самом деле нужно было подержать в изоляции, пока лошадиные дозы армейской дисциплины не убьют опасный для военного человека вирус гражданки.

Карантин складывался из медицинских осмотров, экипировки, строевой подготовки и т. д. Помню, как, зазевавшись (обычное мое состояние до армии), я не успел вместе со всеми получить обмундирование и целый день мучился среди новеньких шинелей в замурзанном отцовском пальтеце, пока начальник карантина не приказал «одеть этого разгильдяя».

Ночью, после медосмотра, меня растолкал Жорик и сообщил, что, по разговорам, нас собираются загнать в такую глушь, где, кроме забора, нет никаких достопримечательностей. Выход один — застрять в карантине до следующей партии, которую, по тем же слухам, должны направить в знаменитую дивизию, прошедшую с боями до Померании и со славой вернувшуюся в Московский военный округ. Как застрять, Жорик тоже знал: нужно симулировать какое-нибудь серьезное заболевание.

Ни грипп, ни желудочное расстройство, легкомысленно предложенные мной, не подходили. Тут нужно было нечто особенное, парализующее многолетний опыт военврачей. И Плешанова осенило! Всю оставшуюся ночь мы мучительно вспоминали читанные в «Здоровье» и слышанные от пострадавших симптомы спасительного недуга, а утром поскреблись в дверь врача. Жорик, краснея и запинаясь, стал излагать выстраданные нами приметы пикантной болезни. Седой краснолицый капитан с золотыми змеями в малиновых петлицах слушал нас очень внимательно, сочувственно и даже задавал наводящие вопросы:

— И утром тоже?

— Утром особенно, — признавался Плешанов.

— Та-ак. А у товарища?

— И у товарища.

— Та-ак. А где же вы с ней познакомились?

— В кино.

— Та-ак. И адреса не знаете.

— Не знаем.

— Та-ак. А приметы помните?

— Конечно. Высокая, полная (Жорик выставил вперед два локтя). Справа, на нижней челюсти — золотой зуб.

— Зуб или коронка? — встрепенулся капитан.

— Зуб! — убежденно подтвердил мой приятель.

— А ты как думаешь? — Врач испытующе поглядел мне в глаза. И тут с отчетливым ужасом я понял, что капитан давно обо всем догадался и просто-напросто издевается над нами. Подхватив недоумевающего Жорика, я попятился к двери, но, вопреки ожиданиям, военврач не стал нас ставить по стойке «смирно» и вызывать начальника карантина, а только спросил вдогонку:

— Швейка-то вы хоть читали?

— Читали, — ответил еще ничего не понявший Жорик. — Но давно, в детстве.

— В детстве нужно «Буратино» читать! — гаркнул капитан и пристукнул рукой по столу, зазвеневшему никелированными инструментами…

Еще помню, как поздно вечером нестройной колонной нас вели мыться в пустые районные бани, и по пути, умолив сержанта, я, задыхаясь, носился по переулкам в поисках работающего телефона. А потом, уже бросив монету и прижав к уху гудящую трубку, никак не мог вспомнить номер. У Лены почему-то никто не подходил, у моих было намертво «занято». В конце концов я дозвонился и загнанно объяснил, где находится наш карантин, а на следующий день на КПП уже разговаривал с мамой и Леной, жалостливо смотревшими на меня.

— У вас, наверное, плохо кормят? — спросила мама у дежурного по КПП.

— Нормально кормят. Через два года он у вас ни в одни штаны не влезет! — успокоил офицер и попросил закругляться.

Он оказался прав: сегодня со всей ответственностью можно констатировать, что в армии я увеличился на два размера, и роскошные серые брюки «бананы», купленные перед самым призывом, теперь на меня не налезут. Как говорит старшина Высовень, хорошего человека должно быть много!

Перед самой отправкой приехал фотограф, чтобы запечатлеть нас, так сказать, на первом этапе армейской жизни. Один добродушный «старик» любезно предлагал желающим щелкнуться в его «дембельском» кителе — два ряда значков, твердые, с золотыми лычками погоны. Теперь, когда я смотрю на фотографию, мне смешно и грустно: очень уж странное сочетание — растерянный взгляд, испуганно заострившиеся черты и чудо-китель.

Дальше был длиннющий, с фантастическими сквозняками коридор аэропорта и странное обращение «воины». Стюард показал рукой на кресла и сказал: «Ну что, воины, рассаживайтесь!» Я сначала думал, он смеется, но оказалось, это — традиционно принятая форма обращения к личному составу Советской Армии. «Ну что, воин, поехали!» — сказал я себе, когда Ил-62, стремительно протрясясь по бетонной полосе, вдруг замер в полете.

3

— Батарея! — зычно командует старшина Высовень. — Равняйсь! Смир-рно!

Из казармы медленно выходит майор Осокин, он с тяжким укором вглядывается в наши лица. Следом за ним плетется комбат Уваров, похожий в своей суперфуражке на обивочный гвоздь. Выдвинув подбородок и морща тонкий нос, он пристально рассматривает наши сапоги.

Прапорщик мощным строевым шагом подходит к начальству и докладывает:

— Товарищ майор, шестая батарея по вашему приказу построена!

До срока пожелтевший лист, плавно вращаясь, опускается на черный погон командира нашей самоходки, невозмутимого сержанта Титаренко. В другую пору его непременно пихнули бы в бок, мол, домой старшим сержантом поедешь! Но сейчас никто не обращает на это внимания, и только ласковый теленок Малик из молодого пополнения двумя пальцами с почтением снимает листик с былинного плеча сержанта.

Офицеры тихо совещаются. Мы терпеливо ждем мудрых приказов командиров и начальников.

— Слушайте, а может быть, нас хотят куда-нибудь перебросить? — испуганно шепчет наш каптерщик рядовой Цыплаков.

Цыпленок — приземистый парень, покрытый такими густыми веснушками, что они слились в большие желтые пятна. Кроме того, Цыпленок и двигается как-то по-птичьи: короткими резкими рывками. Служит он восьмой месяц, но его лично знает даже командир полка, потому что Цыпленок в свои восемнадцать лет женат, имеет дочь, а кроме того, чуть ли не в день призыва обеспечил себе второго бэби-киндера и теперь с нетерпением ждет, когда его, как отца двух детей, уволят в запас досрочно.

— Ага, перебросят, — соглашается Шарипов. — Куда-нибудь повыше, где скребутся мыши!

— Парни, я же серьезно…

— Цыпленок, — вздыхает Чернецкий, — у тебя летальная дистрофия мозговой мышцы! Если что, мы бы сейчас под полной выкладкой стояли! А ты бы еще на горбу ящик держал. Понял?

— Разговоры в строю! — прикрикивает старшина Высовень.

Совет в Филях закончился: майор Осокин медленно идет вдоль строя, Высовень и Уваров, оказавшись рядом, с пониманием переглядываются.

Наконец замполит останавливается и громко спрашивает:

— Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов?

И я чувствую, как вздрагивает и напрягается Зуб.

* * *

— Е-е-елин! — сочно позвал Зуб.

Ответом ему было молчание.

— Е-елин! — уже с раздражением повторил ефрейтор.

Но «салаги» спят, как мертвые.

— Елин! — заорал Зуб и ткнул ногой в сетку верхней койки, где спал заряжающий. Тот испуганно свесился вниз:

— Чего?

— Чего! Чего! Не добудишься… Возьми у Цыпленка ключи и принеси из каптерки шинель. Холодно, вот чего!

Елин неумело, ударившись о тумбочку, спрыгнул на пол, морщась, задвинул ноги в огромные сапоги и прогрохотал к двери.

— Тише, чудило, всю казарму разбудишь! — крикнул ефрейтор вдогонку и, повернувшись ко мне, пояснил: — Вчера в кочегарке помылся, никак не согреюсь…

Между прочим, мыться у друзей истопников под душем, а не в бане со всеми — одна из «стариковских» привилегий.

— Холодновато сегодня, — согласился я. — Зато праздник!

— Да, Лешка, сто дней! Скоро домой… Помнишь, когда «дембеля» свои «сто дней» отмечали, казалось, у нас такого никогда не будет! А видишь — дождались!

Пока мы беседовали, вернулся Елин, неся в руках сапоги:

— Цыплаков говорит, старшина не велел выносить шинели из каптерки!

— Передай Цыпленку, что я его убью! Понял?

Елин вздохнул и снова ушел.

— Салаги пошли бестолковые, — пожаловался Зуб. — Ни черта не понимают, спят на ходу…

Зуба я знал с первых дней службы и хорошо помнил, как он прославился на всю часть, уснув в строю во время праздничного развода, посвященного Дню артиллериста. А что выделывал над молодым Зубовым мрачный рядовой Мазаев, уволившийся из батареи год назад! Однажды, на заре нашей туманной армейской юности, я был свидетелем такой ситуации. Забегаю в казарму и вижу: мохнатая «дембельская» шинель распялена на швабре и прислонена к печке, а мимо этого чучела грохочущим парадным шагом курсирует Зуб и старательно отдает честь.

— Ты чего? — удивился я.

— Мазаев… — на ходу, держа равнение на шинель, объяснил он. — Я в бытовку не постучавшись вошел. Теперь вот до самого ужина…

Это было полтора года назад. А теперь все наоборот: молодым нет покоя от возмужавшего и посуровевшего Зуба.

— Распустились салабоны! — с пенсионерской угрюмостью продолжал Зуб. — Им бы сюда Мазаева, они бы жизнь узнали!

— Да ладно, — успокоил я. — Елин тебе полночи «хэбэ» стирал, а ты еще зудишь!

— Ну и что! А сколько я перестирал, сколько перегладил! Теперь его очередь! Ты, Лешка, молодых жалеешь, как будто сам «сынком» не был, — начал заводиться ефрейтор. Он бы еще долго нудил про «борзость» призывников, про пошатнувшееся единство ветеранов батареи, про наступление замполита на права «стариков», но тут вернулся с шинелью Елин.

— Тебя за атомной войной посылать, — заорал Зуб.

— Цыплаков забыл, куда ключи спрятал, — обидчиво оправдался посыльный и, словно ища поддержки, посмотрел на меня красными от недосыпания глазами.

— Ладно, свободен, — помиловал ефрейтор и, взяв шинель, стал устраиваться потеплее. — Если «хэбэ» будет мокрое, убью! — добродушно зевая, добавил он.

И Елин, который уже почти взгромоздился на свой ярус, обреченно вздохнул, тяжело спустился вниз и поплелся в бытовку…

Я снова остался один, на душе было скверно и, рассматривая синевато-белый потолок, напоминающий бесчисленными трещинками школьную контурную карту, я постарался вспомнить что-нибудь хорошее. И вспомнил…

Как-то раз мы поехали с Леной за грибами и, хотя лес ломился от опят, возвращались совершенно пустые, но с опухшими от поцелуев губами. В электричке мы рассматривали перегруженных грибников и улыбались друг другу. От любви и свежего деревенского воздуха моя городская голова шла кругом, казалось, я слышу, как шумит бегущая внутри меня кровь. Потом мы прощались возле Лениного подъезда. Прощались так долго, что я проспал на работу. Между прочим, перед армией, после неудачного поступления в институт, я немного поработал на заводе. После смены мы штурмовали автобус, останавливавшийся возле проходной, и всем скопом ехали до метро. Там толпа знакомых попутчиков уменьшалась, а на первой же пересадке рассеивалась вовсе. Домой я приезжал один. Это очень похоже на путь призывника в часть. Сначала вся партия прибыла в округ, и на распределительном пункте мы ждали офицеров, набирающих молодых в свои части. Периодически возникали разговоры о том, что какой-то старший лейтенант подбирает ребят для спортивных команд: кормежка «от пуза», никаких нарядов, знай тренируйся! Пока шла прикидка своих спортивных возможностей и путем самовзвинчивания полученный давным-давно третий юношеский разряд превращался в первый мужской, выяснилось: искатель чемпионов уже набрал команду и уехал. Потом то же самое повторялось с художниками, танцорами и т. д.

До места назначения мы с Жориком шли неразлучно и уже строили планы совместной службы, как в самый последний момент судьба легким движением руки разрушила все наши надежды: я попал в артполк, Жорик в типографию многотиражной газеты.

Под крик «Сынков привезли!» мы въехали в ворота части, и сразу же нас отправили в баню. Пока мы смывали гражданские грехи, с нашими вещевыми мешками была проведена большая облегчительная работа. А потом, когда мы застилали койки, в казарму зашел полусонный, в накинутой поверх белья шинели младший сержант.

— Из Саратова есть кто-нибудь? — поинтересовался он.

Никто не ответил.

— Жалко! В третьей партии ни одного земляка нет, — расстроился гость. — Ладно, спите пока. Завтра службу узнаете!

Позже я заметил, что в армии у ребят всегда обостряется почти исчезнувшее на гражданке чувство землячества. Земляк, по-солдатски «зема», это близкий человек. Иногда встретишь на учениях парня из неведомой подмосковной деревни Алехново и смотришь на него так, будто всю жизнь прожил с ним на одной лестничной площадке.

На следующий день, как и обещал саратовец, мы узнали службу, потому что начался курс молодого бойца. Не забуду, как умирал во время первого кросса, как на перекладине мог изобразить только одно упражнение, которое прапорщик Высовень назвал «в лапах садиста». А строевая подготовка! Все время забывался и терял ногу, не понимал, зачем по команде «Карантин!» нужно отбивать ноги о брусчатку. Не понимал лишь до тех пор, пока десятки пар сапог не загрохотали как бы одним гулким и тяжелым шагом, летевшим, отражаясь от стен, по всему городку. А строевые песни! Их не поют, а кричат, и особая прелесть заключается в том, чтобы, поравнявшись с карантином другого дивизиона, перекрыть их слабую песню могучим раскатом нашей. Временами, если не вдумываться в слова, охватывало даже какое-то умильное и торжественное настроение, и, сам не замечая того, я пел на пределе своих голосовых связок.

Майор Осокин проводил индивидуальные беседы с молодыми воинами и предупреждал между прочим: если кто-нибудь из старослужащих будет отбирать личные вещи или обмундирование, заставлять что-либо делать не по уставу — срочно, в любое время суток, докладывать ему. А ночью, после отбоя, наставления замполита комментировал рядовой Мазаев. Он объяснил, что Осокин может лепить все что угодно, — ему за это деньги платят и пенсию к сорока пяти годам дают. А мы, «сынки», если хотим нормальной службы и счастливого возвращения домой, обязаны слушаться «стариков» и жить по незыблемым законам казармы, ибо армия — это не «гражданка»… В армии свои законы: год тебя дрючат, год ты дрючишь!

Еще я очень хорошо помню, как впервые нас повезли на стрельбище. Я трясся в кузове, сжимая коленями АКМ[9], который перед этим неоднократно разбирал и чистил, причем после сборки у меня постоянно оставалась какая-нибудь лишняя деталь. И вот наконец я улегся на брезент, раскинув для упора ноги, поймал в прицел движущуюся мишень и, как мне казалось, очень плавно (на самом деле очень резко) нажал спусковой крючок. АКМ тяжело задергался в руках и заходил из стороны в сторону. В тире я всегда бил зверей без промаха, не мазал и на игровом автомате «Охота в джунглях», поэтому был совершенно уверен, что сейчас изумлю ребят и офицеров своей меткостью. Но поразить мне никого не удалось, так же как не удалось поразить ни одной мишени, зато чувство уважения к оружию, живущее в душе каждого мужчины с детства, было удовлетворено.

— Рядовой Купряшин стрельбу закончил! — гордо сообщил я, поднимаясь с брезента и неловко направляя ствол прямо в грудь старшему лейтенанту Уварову, в ту пору начальнику карантина. Он спокойно и немного брезгливо отвел автомат в сторону, покачал головой и процедил сквозь зубы:

— Защитничек…

А потом был день принятия присяги. Руки стыли на ледяном АКМ. У стола, покрытого красным, стояли офицеры дивизиона, майор Осокин выкрикивал фамилии молодых солдат. Когда наконец подошла моя очередь, я, ужасаясь сделать что-то неправильно, заученными шагами вышел из строя; сжимая одной рукой приклад автомата, другой взял папку, куда был вложен текст присяги и тоненьким от волнения голосом начал читать: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил…» Дойдя до строк «если же я нарушу эту мою торжественную присягу…», голос мой вдруг стал таким угрожающим, что офицеры переглянулись, а старший лейтенант Уваров улыбнулся… Труднее всего оказалось расписаться под присягой: негнущимися пальцами я взял ручку и поставил непонятный крючок. Когда присягу принял последний из молодых, карантин влился в общий строй и перестал существовать. Парадным шагом мы отправились на праздничный обед.

— Теперь ты настоящий солдат! — отечески хлопнул меня по плечу Мазаев. — Готовь шею!

Иногда мне казалось, что все происходящее со мной — это словно бы кинофильм: вот сейчас, как иногда делают режиссеры, замелькают кадры — осень, зима, весна, лето… И появится титр: «Прошло два года». А вот следующий кадр: я звоню в дверь нашей квартиры, прислушиваюсь к шагам в прихожей, обнимаю ликующих родителей и, не снимая шинели, бросаюсь к телефону, набираю номер Лены и кричу натужно-приглушенным голосом, словно звоню издалека при отвратительной слышимости: «Здравствуй! Как ты там?..» И Лена громко, стараясь перекричать мнимые помехи, отвечает: «Нормально… У нас все нормально. Откуда ты? Когда вас отпустят?!» «Через пять минут!» — отвечаю я чистым, громким голосом, слетаю вниз, хватаю такси и мчусь к ней!..

Ну вот, довспоминался. Скорей бы подъем! Уснул там, что ли, дневальный?..

4

…Наконец замполит останавливается и громко спрашивает:

— Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов?

И я чувствую, как рядом вздрагивает и напрягается Зуб.

По шеренге пробегает легкое жужжание: каждый прокручивает полученную информацию в своем коротко остриженном и покрытом пилоткой персональном компьютере.

Из темноты появляется библиотечный кот Кеша. Желтые глаза с узкими, точно прорези прицелов, зрачками смотрят на нас сочувственно. Очевидно, поняв, что появился не вовремя, котофей трясет лапкой, делает уставной разворот и покидает наш батарейный плац.

— Нехорошая примета! — шепчет Шарипов. — Ядрить тебя налево!

Мы осознали серьезность ситуации и ждем продолжения.

— Хорошо, — хрипло говорит майор Осокин, хотя всем ясно, что ничего хорошего ни в вопросе, ни в ответном молчании нет. — Хорошо. Сообщал ли кому-нибудь рядовой Елин о своем намерении покинуть расположение части?

Майор смотрит прямо на меня, а комбат Уваров наклоняется к старшине и показывает глазами в сторону Зуба. Прапорщик Высовень очень характерно артикулирует губами.

Зуб ежится, делает попытку расстегнуть воротник гимнастерки, но спохватывается и снова встает по стойке «смирно».

— Ну что, силовик-наставник, доэкспериментировался? — очень тихо и очень зло интересуется Чернецкий.

— Достукались, дятлы, — соглашается Шарипов.

— Тихо! Потом будем разбираться, — шепчет сержант Титаренко.

Я чувствую плечом, как Зуба начинает колотить дрожь.

— Хорошо, — снова повторяет замполит и дергает головой, — значит, никто ничего не знает. Пропал солдат — и никто ничего не знает! Хорошо-о…

В это время к отцам-командирам подбегает запыхавшийся лейтенант Косулич, наш взводный. Он недавно из училища, краснеет, как девушка, носит очки в золотой оправе и вопреки суровой армейской действительности старается выражаться литературно. Не добежав нескольких шагов до замполита, он переходит на старательный строевой шаг, набирает в грудь воздуха для доклада, но Осокин сердитым взмахом руки останавливает его и кивает на место рядом с собой.

— Слушай мою команду, — возвещает замполит, и эхо долго плутает между казармами, складами, ангарами. — Первый взвод прочесывает городок и автопарк. Особое внимание обратить на подвалы и ремонтные ямы. Старший — лейтенант Косулич…

Косулич облизывает румяные губы и поправляет очки.

— Второй взвод, — откашлявшись, продолжает майор, — прочесывает полигон. Особое внимание обратить на рощу! Старший — прапорщик Высовень. Общий сбор возле блиндажа. Докладывать через каждые двадцать минут. Выполняйте!

Строй рассыпался. Комбат Уваров сердито и растерянно оглядывается на замполита. И тут я слышу слова:

— Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!..

* * *

Нет, дневальный не уснул, и вчерашний, знаменательный день начался точно так же, как и большинство из шестиста восемнадцати дней моей солдатской службы. Раздался топот, распахнулась дверь, вбежал Цыпленок и, набрав полные легкие спертого казарменного воздуха, завопил: «Батарея, подъем!» На мгновение все замерли, ожидая, не последует ли дальше многообещающее слово «Тревога». Нет. Значит, наступил обыкновенный армейский день.

С верхних коек с грохотом ссыпались молодые. В их задачу входит: подмести и прибрать помещение, натереть до блеска пол, заправить свои, а также «стариковские» койки. Хитренький Малик побежал к дверям и встал на стреме, чтобы до прихода старшины ветераны батареи могли еще подремать.

Эти пятнадцать-двадцать минут полусонного счастья — наша генетическая память о тех сладко-ленивых домашних выходных днях, когда ты лежишь в дурманящей нерешительности перед необходимостью совершить выбор между запахом яичницы с ветчиной и женственным теплом постели… Но об этом ни слова!

Кроме дозорного Малика, наш заслуженный покой охраняет еще и Цыпленок. «На тумбочке» он всегда стоит с таким видом, точно позирует для воениздатовского плаката «Враг не пройдет — граница на замке!». А на самом деле толку от него никакого: каптерщик все свои силы вложил в производство потомства и ослабел голосом. Мертвый чихнет — и то громче, как говорит старшина Высовень. Кстати, старшина рассказывал, что три года назад в батарее был солдат-сибиряк, будивший криком чуть ли не весь городок. Умение кричать приходит не сразу: учась этому искусству, я в свое время чуть не сорвал голос, но зато теперь в случае чего могу гаркнуть так, что у самого уши закладывает. В армии, между прочим, все продумано, и забота о развитии голосовых связок молодого пополнения — тоже не блажь. Допустим, в неуставное время, как ветеран батареи, классный специалист и отличник всевозможных подготовок, ты прилег отдохнуть на койку, слегка закемарил, а в казарму нагрянул комбат. Только он на порог — тут будто из пушки: «Товарищ старший лейтенант…» Морщась от раскатов рапорта, он узнает, что за время дежурства ефрейтора Стремина в батарее ровным счетом ничего не случилось. И к тому моменту, когда старлей пытливо заглядывает в казарму, ты сосредоточенно рассматриваешь, сидя на уставном табурете, солдатское евангелие — тетрадь для политзанятий. А на вопрос, почему занимаешься в спальном помещении, задумчиво отвечаешь, что-де зашел за тетрадкой, но вот зачитался последней его, товарища Уварова, политбеседой.

Итак, молодежь драила казарму, дневальный безмолвствовал, и я, воспользовавшись самым приятным, на мой взгляд, «стариковским» правом, лежал в теплой постели и сквозь полудрему следил за жизнью пробудившейся казармы.

— Е-елин! — раздался недовольный голос.

Это снова проснулся Зуб.

— Где Елин? — не унимался ефрейтор.

— В бытовке «хэбэ» гладит, — доложил Малик, посвященный в драматическую историю зубовского обмундирования.

— Позови быстро!

Преданно взглянув на сурового «старика» печальными черными глазами, Малик помчался выполнять приказ и вскоре воротился с победой, неся на вытянутых руках чистенькое «хэбэ», причем возникло такое ощущение, будто именно он, Малик, а не какой-нибудь Елин всю ночь, не смыкая глаз, смахивая трудовой пот, стирал и гладил, радостно представляя себе, как суровый, но справедливый Зуб на «сто дней» вырядится во все чистое. Следом приплелся Елин, у него бледное веснушчатое лицо, голубые глаза, обиженные губы и странное имя — Серафим. Кажется, он единственный из пополнения ни как не привыкнет к временной утрате шевелюры и на коварный совет причесаться перед поверкой неизменно начинает суетливо искать по карманам расческу. И еще: по моим наблюдениям, он болезненнее других воспринимает взаимоотношения между молодыми и «стариками», — может быть, потому, что перед армией работал пионервожатым (лучше бы помалкивал!) и привык руководить.

Зуб невзлюбил Елина с первого взгляда, со дня прибытия пополнения, когда бывший вожак красногалстучной детворы вошел в казарму, не постучавшись, и сказал: «Здравствуйте, товарищи!» Вообще я замечал, люди резко делятся на две категории: одни не могут жить без любви, другие — без ненависти; и те и другие мучаются, если не встречают человека, достойного того, чтобы вылить на него все накопившееся в душе. Зуб такого человека нашел, и мои попытки заступиться за Елина наталкиваются на чугунный ответ: «Ничего. Пусть жизнь узнает. Ему положено!»

Слова «положено» и «не положено» определяют очень многое. Мне, к примеру, не положено спать во втором ярусе, а только — внизу. Зуб из-за этого меня буквально загрыз: я, видите ли, вношу путаницу в строгую армейскую иерархию. Но мне наверху нравится больше. Во-первых, теплее зимой, во-вторых, над тобой чистый, готовый в красках изобразить любую мечту потолок, а не скрипучая продавленная сетка, в-третьих, с верхней полки, как с НП, видна вся казарма: крутятся в тяжелом танце, натирая суконками половицы, молодые, а рядовой Шарипов, лежа на койке, задумчиво поучает:

— Трите так, чтоб гор-рэло! Распротак вас всех!

Видно, как заискивающий Малик поднес свежевыглаженное «хэбэ» скривившемуся Зубу: наверное, манжеты все-таки влажные. Видно, как, потупившись, орудует шваброй нескладный Елин. У него внешность классического «сынка» — устало-беспомощное лицо, опущенные плечи, огромный, на три размера больше, китель, а голенища сапог настолько широкие, что ноги похожи на пестики в ступах. Елин почти всегда молчит, но несогласно молчит, со скрытым протестом, что ли… Это и бесит Зуба больше всего.

— Елин! Сюда иди! — скомандовал Зуб. — Сколько дней до приказа осталось?

— Сто.

— А до первой партии?

— Сто двадцать девять, — без запинки ответил Елин.

Позавчера он замялся, и я с трудом успокоил разбушевавшегося Зуба. Но сегодня ефрейтор удовлетворен ответом, даже на лице появилось нечто напоминающее улыбку, и все же отвязаться от него не так-то просто:

— Принеси иголку.

Елин достал из-за отворота пилотки иглу с белой ниткой, а Зуб тем временем вынул из кармана маленький календарик с аэрофлотской блондинкой. У любого солдата имеются такие календарики, каждое утро протыкается очередное число, и если поглядеть на свет, то по количеству светлых точек становится ясно, сколько дней прошло, а значит — сколько осталось до дома. Мой календарик уже напоминает мелкую терку.

Зуб, победоносно кряхтя, проткнул новый день и снова впился в Елина:

— Койку заправь. Две минуты. Время пошло!

Заправить койку по-военному не так-то просто. Шутка заключается в том, чтобы одеяло было натянуто ровно, будто доска. Но этого мало, по краям одеяло «отбивается», т. е. его подвернутые края должны выглядеть, как торцевые стороны широкой, ровно отпиленной доски. «Отбивка» наводится при помощи табурета и ребра ладони. Я и сам намучился, пока освоил технологию. Сначала «отбивка» казалась мне жутким идиотизмом, и, сохранив это убеждение в целом по сей день, я все же должен признаться: если войти в казарму, где в ряд выстроились заправленные, с параллельными стрелками койки, а подушки взбиты и туго обтянуты наволочками, да при этом «гор-рыт» натертый суконками пол — впечатление внушительное…

— Разве так заправляют, чудило! — Зуб раздраженно перевернул неумело убранную постель — плод стараний Елина. — Смотри и учись, «сынок»!

Зуб ловко натянул одеяло, лихо взбил подушку, молниеносно навел стрелки.

— Ровно минута! — полюбовался он своей действительно мастерской работой и снова перевернул постель. — Заправишь свою, а потом мою — для тренировки. Время пошло. Ну…

— Не буду, — чуть слышно проговорил Елин.

— Что?!

— Я вообще не понимаю, зачем это нужно…

— Что?! Что ты сказал?! А тебе и не нужно ничего понимать, понял? Положено так. По-ло-же-но! — И Зуб, схватив страстотерпца за ворот «хэбэ», встряхнул с такой силой, что пуговицы градом застучали по полу.

— Я из тебя борзость-то вытрясу! Понял? Понял?!

Но Елин только помотал головой.

Во время инцидента работа в казарме остановилась: молодые с безысходным сочувствием (лишь Малик с деланным осуждением) следили за подавлением бунта, но, разумеется, никто и не подумал заступиться за однопризывника, не положено. А ведь только один замерший со шваброй в руках двухметровый Аболтыньш, занимавшийся на «гражданке» греблей, мог бы хорошим ударом красного, в цыпках и трещинах, кулака вбить Зуба в пол по уши; и случись Эвалду защитить того же Елина от какого-нибудь чужака, он бы так и сделал. Но поднять руку на своего «старика» невозможно, хотя иной раз надо бы.

«Старики» реагировали по-разному: с одной стороны, их возмущала непокорность «борзого салаги», с другой — раздражала настырная жестокость однопризывника.

А Зуб крепко держал Елина за ворот и, судя по выражению лица, прицеливался, куда бы определить завершающую затрещину.

— Зуб, ну почему от тебя столько шума? — вдруг раздался утомленный голос Валеры Чернецкого. — Заколебал ты своей силовой педагогикой!

— Ничего, пусть жизнь узнает! — с клинической убежденностью огрызнулся Зуб.

Сколько раз я давал себе слово не вмешиваться в его игры, но это выше моих сил.

— Отпусти парня! — ласково попросил я прерывистым от наигранного спокойствия голосом и спрыгнул со своего второго яруса.

Зуб повернул в мою сторону удивленную поросячью физиономию:

— Не понял!

— Вырастешь, Саша, поймешь! Отпусти его!

По казарме прокатился ропот удивления, который в театре достигается тем, что все начинают одновременно произносить одно и то же слово, например, «восемьдесят девять». Но здесь ропот натуральный: «старики», да еще из одного расчета, ссорятся из-за «салаги». Невероятно!

— Дежурный, на выход! — вдруг раздался вполне приличный вопль дневального Цыпленка, тут же истошно подхваченный старательным Маликом. В казарме произошла мгновенная перегруппировка: молодые принялись усердно надраивать пол, остальные катапультировались из коек и начали стремительно одеваться. Елин полез под кровать собирать раскатившиеся пуговицы. Никаких следов! Офицеров случившееся не касается.

В казарму между тем входил своевременно обнаруженный старшина Высовень. Обведя полуодетый солдатский коллектив памятливым взглядом, со словами «сгною на кухне» он выгнал личный состав шестой батареи самоходных артиллерийских установок на зарядку. А замешкавшегося заряжающего из башни рядового Купряшина вытянул жесткой отеческой ладонью по мыслительной части, туго обтянутой уставными сатиновыми трусами.

5

…Строй рассыпается. Комбат Уваров сердито и растерянно оглядывается на замполита. И тут я слышу слова:

— Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!..

Это скомандовал майор Осокин.

Следом за офицерами мы возвращаемся в казарму. За окном ребята разбираются повзводно и порасчетно, обсуждая, кому где искать. Доносится голос старшины Высовня:

— Ну что, чепешники, допрыгались? Замордовали парня…

Комбат Уваров, играя желваками, терзает свою фуражку.

Майор Осокин медленно обводит Зубова взглядом и брезгливо спрашивает:

— Так что у вас произошло с рядовым Елиным?

Зуб сопит в ответ. Возможно, вопрос обращен и ко мне, но я тоже помалкиваю. А что говорить? Виноват, хотел предотвратить, встал грудью, но силенок не хватило, не получилось… А что получилось? Пропал солдат. Такое бывает: обиделся и просто убежал куда глаза глядят, а если не убежал…

— Что произошло? Я вас спрашиваю, ефрейтор Зубов?! — угрожающе повторяет замполит.

— Мы с ним поссорились… — вдруг как-то по-детски взблеивает Зуб.

Комбат Уваров сурово кривит рот и отворачивается.

— Поссорились… — горько передразнивает майор. — С таким бугаем поссоришься! За что ты его избил?

— Нет… Я только…

— Хватит! — обрывает Осокин. — Слушай меня, Зубов, внимательно: всю округу носом вспашешь, а Елина мне найдешь! Упаси бог, с ним что-нибудь случится! Ты меня понял?

— П-понял! — часто кивает совершенно раскисший борец за стариковские права.

— Иди!

Зуб неуверенно отдает честь, поворачивается, чуть не потеряв равновесие, а из казармы выскакивает совсем уж как-то боком.

— Эх, Купряшин, Купряшин, — переключается замполит на меня. — А я-то думал, ты друзей в обиду не даешь… Куда мог пойти Елин? Земляки у него в других батареях есть?

— Кажется, нет…

— С Зубовым ты из-за него дрался?

— Из-за него, — соглашаюсь я, лишний раз убедившись, что сбор информации у майора Осокина поставлен грамотно.

— Почему ко мне не пришел? — строго спрашивает замполит, хотя сам бы перестал меня уважать, прибеги я к нему с весточкой в зубах.

— Не успел, — вздохнув, отвечаю я.

— Не успел… Теперь, если что, всю жизнь будешь локти кусать! Не успе-ел… Иди, догоняй своих…

Выбегая на улицу, я слышу, как комбат Уваров глухо обращается к замполиту:

— Товарищ майор, разрешите…

— Не разрешаю! — зло обрывает Осокин.

* * *

На «гражданке» физкультура и спорт — твои личные трудности, а в армии это важная часть службы, большое, общегосударственное дело. Потому каждое утро над городком повисает топот сотен бегущих ног, во всех направлениях — повзводно — ребята спешат на зарядку. Все эти ручейки, словно огромный темный водоворот, втягивает в себя полковой плац, по которому каждый день мы делаем несколько кругов. Те, кто посильнее, бегут по самому краю, где брусчатка переходит в асфальт; слабые, облегчая себе жизнь, держатся ближе к середине, и кажется, будто их поглощает водоворот.

Утром, получив реактивное ускорение от могучей десницы старшины Высовня, я полетел на зарядку.

Сделав нужное количество кругов по плацу, боковой дорожкой мы направились в спортгородок, где под командой неумолимого Зуба молодые стали наращивать мускулатуру и качать прессы, а «старики» разбрелись по любимым снарядам. Шарипов с гиканьем делал на перекладине «солнышко», здоровенный Титаренко жонглировал траками, Чернецкий изображал грациозные пируэты некой восточной борьбы, а я, лениво пробежав полосу препятствий, остановил свой выбор на яме с песком, где меня и настигла задумчивость. А поразмышлять было о чем: конечно, я сделал ошибку, при всех связавшись с Зубом из-за Елина, нужно было поговорить потом, с глазу на глаз. И вообще вся эта история мне не нравилась еще и потому, что была продолжением моих личных неприятностей и переживаний, ознаменовавших первый год службы. Помню, когда собирался в армию, больше всего боялся разных физических испытаний: думал, вот забуду открывать рот во время залпа и лишусь слуха или не выдержу того же марш-броска. Но бег с полной выкладкой меня не убил, рот открывать я не забывал. Самым тяжелым оказалось совсем другое…

Однажды ночью меня разбудил рядовой Мазаев и распорядился принести ему попить. Я сделал вид, что не понимаю, и перевернулся на другой бок, но он с сердитой настойчивостью растолкал меня снова и спросил: «Ты что, «сынок», глухой?» И я, воспитанный родителями и советской школой в духе самоуважения и независимости, крался по ночному городку в накинутой прямо на серое солдатское белье шинели затем, чтобы принести двадцатилетнему «старику» компотика, который на кухне для него припасал повар-земляк. Попить я принес, но поклялся в душе: в следующий раз умру, но унижаться не буду!

«Следующий раз» случился наутро. Мазаев сидел на койке и, щелкая языком, рассматривал коричневый подворотничок. Потом он подозвал меня и, с отвращением оторвав измызганную тряпку, приказал: «Подошьешь». И так же, как Елин сегодня, я ответил: «Не буду». И так же, как Елин сегодня, подчинился, успокаивая свою гордость тем, что так положено, не я первый, не я последний, нужно узнать жизнь, придет и мой час, ну и так далее… А ночью с ужасом проснулся от мысли: если бы Лена увидела, как я унизился, она сразу же разлюбила меня. Конечно, Лена ничего не увидела и не узнала, на прочности нашей любви это совершенно не отразилось.

А Мазаев еще не раз, не два учил меня жизни, и особенно ему не нравилось то, что я москвич. По-моему, он вообще представлял себе столицу в виде огромного, рассчитанного на восемь миллионов спецраспределителя!

Все, случившееся некогда со мной, и все, что переживал сегодня Елин, имеет свое официальное название — «неуставные отношения». Несколько раз перед строем нам зачитывали приказы о том, как кто-то отправился в дисбат именно за издевательство над молодыми солдатами. А весной нас возили на показательный трибунал. Один из обвиняемых — здоровенный парнюга, покалечивший призывника, после приговора заорал хриплым басом «мама» и зарыдал.

После отбоя в казарме мы долго обсуждали увиденное.

— Пять лет! — стонал Шарипов. — Очертенеть можно!

— Закон суров, но это закон, — спокойно заметил Валера Чернецкий, обрабатывая ногти надфилем.

И тут с неожиданной яростью высказался Зуб: «Из-за какого-то «салабона» человек пропал!»

— Да ведь он чуть не убил молодого-то! Балда… — удивился невозмутимый Титаренко.

— Распускать «сынков» не надо, тогда и бить не придется! — разошелся Зуб. — А если бить — так по-умному…

— Как тебя Мазаев лупил? — простодушно поинтересовался я.

— Хотя бы и так! — огрызнулся Зуб и вдруг заорал: — Цыпленок, свет выключить! Быстро!

И почтенный отец семейства молниеносно соскочил со второго яруса на пол, строевым шагом подошел к выключателю и согласно сложившемуся ритуалу трогательно попросил:

— Товарищ выключатель, разрешите вас вырубить!

Немного подождав, словно электроприбор мог ответить, Цыпленок осторожно погасил свет.

Мне всегда хотелось узнать, что думают о «стариковстве» офицеры. И вот как-то я сидел в штабе дивизиона и по распоряжению комбата чертил графики, а рядом что-то строчил в тетрадке прилежный лейтенант Косулич. Честно говоря, сначала мы посмеивались над взводным: командовал он таким тоном, точно извинялся за причиняемые неудобства. Но потом оказалось, наш тихоня знает технику лучше комбата — такое впечатление сложилось у меня после тактических занятий и нескольких суббот, проведенных вместе с Косуличем в ангарах, возле самоходок. А громкий командный голос взводный обязательно выработает: на то у него и погоны со звездами, а у нас байковые.

— Товарищ лейтенант, давно хотел спросить, да все как-то неудобно… — профессионально робея, начал я.

— Я вас внимательно слушаю! — отозвался взводный, который даже к Цыпленку обращался на «вы».

— Как вы считаете, откуда пошло «стариковство»?

— Неуставные отношения?.. — встревоженно переспросил Косулич. — Вас это интересует в связи с конкретной ситуацией или теоретически?

— Чисто научный интерес! — успокоил я насторожившегося взводного.

— Вы знаете, — посерьезнел он и поправил очечки, — я тоже часто об этом думаю. Говорят, все началось после сокращения сроков службы в 67-м году. Давайте смоделируем: вы служите три года, а новые призывы — только два!

— Жуть! — возмутился я.

— Не надо драматизировать! — возразил лейтенант.

— Конечно, не будем! — согласился я, потому что офицер, изначально заряженный на двадцать пять лет, никогда не поймет, что значит для солдата прослужить лишний год!

— Но обстоятельства сложились так, — продолжал взводный, — что «трехлетки» стали срывать зло на «двухлетках»… А дальше нечто вроде цепной реакции…

— Я свое огреб, а теперь ты получи! — подсказал я.

— Примерно… — согласился лейтенант. — Но я думаю, что тут дело посложней. Начнем с того, что разделение на возрастные касты было во все времена характерно для замкнутых коллективов, каковыми являются не только армейские подразделения. Например, в пажеском корпусе тоже были «неуставные отношения»…

— И ничего нельзя сделать?

— Почему нельзя! Раньше куда хуже было, а теперь за это взялись. Но понимаете, Купряшин, тот же комбат ведь командует батареей, а не вашими отношениями. Вот где сложность! Нужно, чтобы воины сами прониклись… Понимаете?! Поэтому давайте-ка проведем комсомольское собрание с повесткой: «Армейский комсомол — воспитатель молодого пополнения». Попросим замполита выступить, корреспондента из нашей многотиражки позовем… Договорились? И вы выступите как член бюро батареи. Значит, я в план включаю? — И Косулич полез в стол за красиво оформленной папкой…

Собрание мы, разумеется, провели, а в «Отваге» о нем поместили заметочку под названием «Мужской разговор». Дело было так: мы с песней подошли к казарме, по команде старшины Высовня забежали в ленкомнату и расселись. Избрали в президиум Осокина, Уварова, Косулича и поручили вести собрание недавно пришедшему из «учебки» младшему сержанту Хитруку, который и на полигоне-то ни разу не был, а постоянно курсировал между штабом и клубом. Зато ночевать он приходил в батарею, поэтому отлично понимал, что значит высокий титул «старика». Хитрук что-то замямлил, опасливо поглядывая в сторону ветеранов батареи, устроившихся на «Камчатке», но они с нарочитым одобрением захлопали, и младший сержант передал слово майору Осокину.

Замполит хорошо говорил об отдельных фактах неуважительного отношения к молодежи, о совсем уж единичных случаях издевательства над призывниками. Он подчеркнул, что эти негативные явления, в принципе несвойственные нашей армии, серьезно сказываются на боевой и политической подготовке личного состава, подрывают атмосферу товарищества в подразделениях — поэтому с ними нужно бороться всем жаром комсомольских сердец, активно прибегая как к критике, так и самокритике…

Лейтенант Косулич ловил каждое слово замполита и даже что-то записывал в блокнот, а комбат равнодушно пересчитывал награды на мундирах наших отцов-маршалов, чьи портреты теснились на стене. Неожиданно слово попросил Валера Чернецкий, встал, раскланялся, точно конферансье, и начал:

— Товарищ майор, если не ошибаюсь, везде у нас пишут о наставничестве. Так?

— Так.

— Должен опытный воин наставлять призывников?

— Должен.

— А опыт закрепляется как? На практике. Значит, чем больше салабон… простите… чем больше молодой воин сделает, тем быстрее освоится, переймет опыт. Правильно?

— Н-ну, правильно… — насторожился Осокин.

— Ну а раз правильно, то это никакие не издевательства, а самое обыкновенное наставничество. И лучших «стариков»-наставников нужно даже поощрять! Я вот, например, еще ни разу в отпуску не был. Правильно?

В ленкомнате раздалось одобрительное хихиканье. Косулич сокрушенно покачал головой, младший сержант Хитрук помертвел, а комбат Уваров нехотя улыбнулся.

— Нет, неправильно! — дернув головой, сердито ответил замполит. — Во-первых, ты забыл, как год назад жаловался, что у тебя старослужащие деньги отбирают. Было? Молчишь. Ну-ну… А во-вторых, в Вооруженные Силы вас, товарищ рядовой, призвали не педагогические таланты выказывать, а Родину защищать! Без армии нет Родины, а без дисциплины нет армии! И ничто так не разъедает дисциплину, как неуставные отношения!

— Товарищ майор, это же просто красивая традиция! — начал оправдываться Валера. — Так время быстрей идет, веселее…

— Нет, Чернецкий, это не забавная традиция, не веселая игра… Это ржавчина, разъедающая армию изнутри! Ведь не дай бог что-то случится, в бой вы пойдете все: и молодые, и «старики» сопливые… На войне, знаете, наставник тот, кто уцелел. Кстати, там «стариками» и называются те, кто выжил.

— Товарищ майор, — спросил я. — А в Афганистане есть «стариковство»?

— Хороший вопрос! В ограниченном контингенте, — медленно, явно подбирая слова, начал Осокин, — служат такие же парни, как вы. И непорядков, будем откровенны, там тоже хватает. Но я хочу рассказать вам один случай. По-моему, характерный… Я возвращался домой, в Союз. Мы сидели на аэродроме и ждали самолет. Рядом устроились на чемоданах, как сказал бы Чернецкий, «деды».

— «Дембели»! — подсказал Валера. — После приказа «дембелями» становятся!

— Спасибо за консультацию! — кивнул Осокин.

…Парни сидели на чемоданах и весело рассуждали о том, кто как проведет свой первый день на «гражданке». Один срочно хотел бежать к подружке, другой мечтал встретиться со знакомыми пацанами, третий жаждал врубить стереосистему и целый день пролежать на диване. А мощный сержант-сибиряк шумно рассказывал, какие замечательные пельмени лепит его мать. Кроме того, доподлинно известно: к возвращению сына она заморозила чуть ли не тысячу штук! И он приглашал всех махнуть прямо к нему — на пельмени… Наконец приземлился самолет, загруженный молодыми, еще не обстрелянными ребятами…

— «Салагами», — усмехнувшись, поправился замполит. — Я не путаю, Чернецкий? Нет? Слава богу…

…Самолет быстро заправился, принял, как говорится, на борт тех, кто возвращался в Союз, и начал было выруливать на взлетную полосу. Тут стало известно, что душманы громят кишлак неподалеку от аэродрома (совсем обнаглели!) и в бой решено бросить только-только сошедшую с трапа молодежь! Сразу. Интернациональный долг! И тогда «старики» вышли из самолета и сказали: «Не надо! Не надо их… Они же еще ничего не умеют — зря ребят положите. А мы уж в последний раз тряхнем… стариной!»

В этом месте Осокин дернул головой, подошел к окну и потрогал задвижку.

…Они улетели на следующий день, но не все. И того парня, которому мать налепила тысячу пельменей, его тоже не было…

— Вот, товарищи комсомольцы, — закончил замполит, — что я хотел рассказать вам о наставничестве. Ясно?

— Ясно! — кратко и безо всяких подтекстов отозвался Чернецкий.

А сидевший со мной рядом Зуб тяжко вздохнул и вытер пилоткой настоящие слезы.

— И еще, — продолжал Осокин. — Если что-нибудь узнаю про ваши «дембельские» художества, виновный в лучшем случае за ворота части выйдет 31 декабря, ровно в 23.59. Это я вам говорю как наставник.

Кстати, угроза майора была вполне реальна. Общеизвестный рядовой Мазаев долго бродил в своей пушистой шинели по городку и пропал в самом деле лишь под Новый год.

Выступая в заключение, младший сержант Хитрук пел о том, что после такого собрания по-старому жить невозможно, что, обновляясь со всем народом, мы каленым железом выжжем скверну неуставных отношений из наших сплоченных рядов, что в эпоху тотальной борьбы за мир особо важна бдительность и боевая готовность… — При этом он с извинением поглядывал на «Камчатку», где сидели «старики».

Сначала я тоже хотел выступить на собрании, даже несколько дней обдумывал и мысленно произносил свою речь, суть которой, как я теперь понял, сводилась в основном к призыву: «Ребята, давайте жить дружно!» В общем, детский лепет на лужайке! Но когда лейтенант Косулич показал глазами — мол, сейчас твоя очередь, я так замотал головой, что чуть не свернул себе шею.

А может быть, зря я отказался. Мы, чтоб жить спокойно, часто двигаем на трибуны трепачей, вроде Хитрука, а потом жалуемся, будто ничего не меняется, но ведь ничего не делаем, ничего не меняем мы сами! И сидим в яме с песком и размышляем, почему жизнь устроена так, а не иначе?

6

…Выбегая на улицу, я слышу, как комбат Уваров глухо обращается к замполиту:

— Товарищ майор, разрешите…

— Не разрешаю! — обрывает Осокин.

Дрожа от возбуждения, я мчусь в сторону автопарка и вскоре обгоняю Зуба. Он курит на ходу, и ночной ветер высекает искры из его сигареты. Заметив меня, Зуб хочет заговорить, даже поворачивается в мою сторону, но тут, конечно, вспоминает приговор ночного суда. Не положено: я ведь теперь снова «салага»! Но блюстителю суровых стариковских законов страшно наедине с мыслями об исчезнувшем Елине, и он прибавляет шагу ровно настолько, чтоб не отстать от меня и одновременно не идти рядом с презренным парнем, между прочим, поощренным недавно благодарственным письмом на родину.

— Эй, подождите! — Из чердачного окна выныривает чья-то голова, раздается грохот на лестнице, и перед нами возникает Цыпленок. Он тут же сообщает, что почти все чердаки и подвалы проверены и что в городке ловить больше нечего, а искать нужно в автопарке, где недавно под «самоходкой» спрятался и уснул парень из батареи управления, обидевшийся на своего старшину. Может быть, Елин выплакался и тоже дрыхнет где-нибудь под ракитовым кустом, не зная, какая каша заварилась из-за него? С молодыми такое бывает.

По пути задыхающимся голосом осведомленный папа Цыпа рассказывает нам, что, собственно, произошло. Оказывается, лейтенант Косулич, выполнявший вчера обязанности вождя и учителя кухонного наряда, заметил, что рядовой Елин не работает, но сидит в углу, уткнувшись лицом в колени. На вопрос «кто обидел?» Серафим ответил «никто». «Заболел что ли?» — встревожился добросердечный взводный. «Да, живот схватывает…» И тогда Косулич отправил Елина в санчасть, гуманно рассудив: если заболел — вылечат, а если притворяется, то начальник медслужбы капитан Тонаев быстро мозги вправит…

Цыпленок раздувает ноздри, изображая свирепого начмеда, и возобновляет рассказ. Елин предупредил ребят, что только примет лекарство и сразу вернется. В ответ ему горячо порекомендовали в качестве надежного лечебного средства двухведерную клизму. Елин печально улыбнулся, ушел и до сих пор не возвращался.

Лейтенант Косулич спохватился к ужину, но капитан Тонаев недоуменно пожал плечами: «Не видел такого! Может быть, фельдшер принял?..» Направляясь домой, начмед решил проверить неприкосновенность запасов целебного спирта в своей праздничной санчасти, а также спросить о рядовом Елине из шестой батареи. Оказалось, днем приковылял какой-то молодой из хозяйственного взвода: накануне он неудачно намотал портянки и буквально стесал пятки во время кросса. Из шестой батареи никто не приходил.

Капитан Тонаев удивился, взглянув на склад медикаментов, дал дежурному фельдшеру по шее и три наряда вне очереди и позвонил Косуличу, тот, в свою очередь, не на шутку перепугался и бросился в раздевалку проверять, на месте ли обмундирование Елина: кухонный наряд переодевается в старенькие засаленные «хэбэ».

— Обыскали карманы и, представляете, — Цыпленок чуть не хлопает крыльями, — нашли письмо! Про несчастную любовь!..

— Значит, письмо нашли?! — вскидывается Зуб. — А дальше?

* * *

Вернувшись с зарядки, я отправился в бытовку бриться и обнаружил там Елина, с обреченным видом он пришивал выдранные пуговицы. Лучшей ситуации для разговора не придумаешь.

— Послушай, Фима, — начал я задушевным голосом и увидел, как вздрогнул Елин, давно не слышавший своего имени. — Ты особенно не расстраивайся. Зуб, конечно, заводной парень, но его в свое время тоже гоняли, особенно Мазаев… — Говорил я совершенную чепуху, но остановиться не мог. — Скоро мы уволимся, полгода «скворцом» побудешь, а там уже и «дембельский» альбом готовить надо. Главное, не бери в голову! Дома-то все в порядке?

По тому, как Елин глубоко вздохнул и промолчал, я понял, что дома-то как раз не все в порядке. Вычислить ситуацию было несложно: мама с папой не разлюбят и письмо написать не забудут. Если б кто-то серьезно заболел или, не дай бог, помер — Елина по телеграмме отправили бы в краткосрочный отпуск. А он здесь, сидит и орудует иголкой. Остается заурядная, но чреватая тяжелыми осложнениями «салажья» болезнь — разочарование в женской преданности. Ну что же, я сам прошел через такое и поэтому хирургически точным вопросом коснулся раны:

— Последнее письмо от нее давно получил?

— Месяц назад.

— Подожди, тебе же вчера письмо было!

— Это не от нее.

— Значит, теперь от нее жди!

— От нее больше не будет.

Елин наклонился перекусить нитку, и на кителе расплылось мокрое пятнышко.

— Почему больше не будет? — спросил я, словно не понимая.

И тогда он достал залохматившийся по краям конверт. Я прочитал письмо. Это была обыкновеннейшая армейская история. Елинская подружка сама написать не решилась, а попросила их общего друга, на которого наш балбес, уходя, оставил свою зазнобу. После сбивчивых предисловий — «сердцу не прикажешь», «правда между товарищами прежде всего» — тот хмырь сообщал, что «давно любит Люсю» и что неделю назад они подали заявку. Вот ведь какой гад! Нравится — женись, но зачем плевать в душу парня, который, между прочим, охраняет твой блудливый покой. Мне рассказывали один случай, девчонка писала до последнего дня: люблю, жду, приезжай! Он приехал — здрасьте! У нее давно муж и ребенок ползает. Парень, конечно, мужу в торец, ей, я думаю, тоже. И успокоился. А она ему логично объяснила: «Тебе и так было тяжело, не хотела расстраивать…» Может, случай этот — вранье, но уж коли обманывать — как та девчонка.

Елину я сказал другое:

— Во-первых, Серафим, рубить лучше сразу — значит, не любила. А то бывает, путается со всем микрорайоном и ждет. Знаешь, у девчонок такая теория появилась: главное — верность духовная. Во-вторых, зема, давай философски. Девчонок тоже в чем-то понять можно. Вот мне одноклассница написала (написала она не мне, а Чернецкому, но в данном случае это значения не имело). Ждала парня два года, а он вернулся и смотреть не хочет: у него, видите ли, за время службы вкус изменился. А ей куда два года домашнего ареста девать? Можно ее понять?

— Можно… Правильно ребята еще в карантине говорили: хочешь спокойной службы — сразу забудь. Я же чувствовал, что-то у них не так! И на проводах тоже. Обидно только!

— А мне, думаешь, не обидно было? — сказал я и осекся. Елин смотрел на меня, ожидая продолжения. Ну уж нет! — В общем, так, — подытожил я. — Выбрось все из головы — этого добра у тебя еще навалом будет! А теперь давай договоримся насчет Зуба. Я, конечно, с ним потолкую, но и ты старайся не связываться. Сам понимаешь, «этот мир придуман не нами…».

— А по-моему, мы сами это свинство придумали и сами мучаемся, — вдруг выдал бывший пионерский вожак. — Но я не буду терпеть!

— Ну и что ты сделаешь?

— Я? Знаю! Вот увидишь! Я… Я…

— Ладно тебе! «Я, я»! Лучше скажи, тебя не в честь шестикрылого Серафима назвали?

— Н-нет! — удивился Елин и улыбнулся, обнажив два заячьих зуба. — Просто у моего дедушки…

Но сколько крыльев было у елинского деда, я так и не узнал: дверь распахнулась, и в бытовку вошли майор Осокин и комбат Уваров. Мы вскочили.

— Вольно. Занимайтесь своим делом, — разрешил замполит и, оглядев бытовку, сказал: — М-да…

Хотя сегодня воскресенье, меня нисколько не удивило появление комбата и замполита: в дни солдатских праздников, таких, как «сто дней», офицеры не знают покоя.

Осокин колупнул пальцем штукатурку, попробовал ногой расходившуюся половицу, еще раз оглядел комнату и остановил глаза на Елине.

— Майский? — спросил он комбата.

— Так точно, — подтвердил Уваров.

— Ну как служба? Привыкаешь? — осведомился майор.

— Привыкаю, — промямлил Елин и, почувствовав, что ответ прозвучал не по-военному, добавил: — Так точно!

Вообще «так точно» и «отставить» удивительно въедливы. Я, например, замечал, как старшина Высовень, начав что-то делать неверно и заметив это, сам себе командует вполголоса: «Отставить!»

— Дай-ка сюда! — неожиданно потребовал замполит, протянув руку к «хэбэ». — Кто же это тебе все пуговицы с мясом выдрал?

Наступила тишина, только глухой топот доносился со второго этажа.

— Я вас спрашиваю, товарищ рядовой!

Елин стоял, опустив голову, и крутил в пальцах непришитые пуговицы.

— Купряшин, что здесь произошло?

Я понимал, что нужно оперативно соврать: ну, зацепился и так далее. Но выгораживать Зуба мне не хотелось, ей-богу, стоило бы поглядеть, как он будет извиваться перед замполитом, потому что ефрейтор такой храбрый только с молодыми и то не со всеми: здорового Аболтыньша он, например, старается не «напрягать». Подумав так, я открыл рот и ответил:

— Не знаю, товарищ майор.

— Кто командир расчета? — Осокин дернул головой и повернулся к комбату.

— Сержант Титаренко.

— Это там, где Зубов? — что-то припоминая, спросил замполит.

— Так точно, товарищ майор. Я разберусь и вам доложу! — торопливо заверил комбат и, выходя из бытовки вслед за побагровевшим Осокиным, резанул нас бешеным взглядом.

— Все — хоккей! Да садись ты! — успокоил я разволновавшегося Елина, и тот вернулся к своим реставрационным работам. Но мне-то было ясно, что дело приняло скверный оборот! Комбат не первый год на этой работе и, зная Зубова как облупленного, конечно, догадался, кто тряхнул Елина. Сама по себе случившаяся история не стоила выеденного яйца, когда бы не замполит. Уж он-то разберется, кто обрывает молодым пуговицы и почему командир батареи допускает подобные безобразия во вверенном ему подразделении. Поэтому можно представить, из каких слов сейчас состоит внутренний монолог Уварова. И я тоже, чурка неотесанная: «Не знаю, товарищ майор». А что сделаешь? Есть заповедь — не заклади! То есть — не заложи! Вот черт, такой день и так паршиво начался!

— Батарея, выходи строиться! — натужно проорал Цыпленок.

Обычно первыми выскакивали из дверей «салаги», потом с солидной неспешностью выходили «лимоны», наконец, выплывали уставшие от жизни «старики». Они неторопливо занимали промежутки в строю, заботливо припасенные молодыми. В этот момент обычно возникал жизнерадостный старшина Высовень, и начиналось:

— Аболтыньш!

Молчание.

— Аболтыньш!

— Я!

— Головка от крупнокалиберного снаряда. Не спи — замерзнешь!

Но построения по всем правилам не получилось, потому что вместо прапорщика, влюбленного в меткое народное слово, перед шеренгой стоял разозленный комбат Уваров, и встречал он явление личного состава народу таким взглядом, что даже самые лихие «старики» вроде Шарипова менялись в лице, торопливо застегивали воротнички и перемещали ременную пряжку с того места, где обычно расположены фиговые листочки, на плотную «дембельскую» талию.

— Вот черт, сам поведет, — тоскливо сказал мне Чернецкий. — И чего ему дома не сидится, с женой, что ли, поругался?

Заслышав про комбатову жену, Шарипов лукаво толкнул меня локтем.

— Нет, боится, — ответил вместо меня Зуб. — Помнишь, в день приказа он вообще в казарме ночевал?

— Мать честная! И так двадцать пять лет жить! — покачал головой Камал.

— Отставить разговоры! Батарея, равняйсь. Смирно! — Титаренко взял под козырек, строевым шагом подошел к комбату, лихо повернулся и отчеканил: — Товарищ старший лейтенант! Шестая батарея построена. Заместитель командира взвода сержант Титаренко.

— Здравствуйте, товарищи артиллеристы! — недружелюбно поприветствовал нас комбат.

— Ва-ва-ва-ва-ват! — проревела батарея, что в переводе означает: здравия желаем, товарищ старший лейтенант.

Затем Уваров принял из рук Титаренко красную папку со списком личного состава и провел перекличку, в ответ на каждое «Я!» вперяя испытующий взгляд и чувствуя себя в эту минуту, наверное, обалденным психологом. Потом, перестроившись в колонну по четыре, мы отправились в столовую, но путь, обычно занимавший пять минут, на этот раз длился полчаса.

— Батарея! — скомандовал комбат. И тотчас на брусчатку обрушились слабенькие ножки молодых — словно горох по полу запрыгал. — Отставить! Кругом!

И мы вернулись к родной казарме, остановились и застыли, как декабристы, ожидавшие помощи со стороны несознательных народных масс.

Я переминался с ноги на ногу и думал о том, что комбат, хотя и неплохой мужик, но с самодуринкой: то ему на все наплевать, то хочет враз все переделать. Лично мне симпатичнее лейтенант Косулич или даже прапорщик Высовень, они тоже иной раз любят дисциплиной подзаняться, погонять туда-сюда, но делают это без упоения, а, так сказать, подчиняясь суровым обстоятельствам. И хоть взводный при этом утомительно вежлив, а старшина обзывает нас «плевками природы» и «окурками жизни», зла на них никто не держит.

— Батарея! — скомандовал старлей, решив, что мы все осознали, и строй снова двинулся к столовой.

На подмогу немощным «салагам» и «скворцам» пришли «лимоны», сообразившие, что положение нужно спасать, хотя в принципе свое они уже оттопали. Но горох остался горохом, правда, несколько увеличился в размерах.

— Отставить! Кругом!

И опять мы неподвижно стояли возле казармы.

— Хреновые дела, — шепнул Зуб, до сего момента не замечавший меня. — Комбата кто-то разозлил.

Хотел я было объяснить однопризывнику, что этот «кто-то» он сам, но решил не опережать события.

Наконец, с третьей попытки, когда, забыв свою гордость и вспомнив далекую молодость, приударили ножкой и «старики», дело пошло на лад. В казармах задребезжали стекла, казалось, еще один удар — и вся батарея во главе с комбатом провалится сквозь гудевшую брусчатку.

— Запевай!

С песней повторилось то же самое, что и со строевым шагом. Но в более сжатые сроки. И когда каждый топал и пел из последних сил, а батарея стала похожа на громыхающий колесами и подающий непрерывный гудок локомотив, комбат решил, что жратву мы заработали, и повел нас на завтрак.

По команде мы забежали в столовую и, как обычно, расселись за пятью длинными столами — у окошка «старики», а дальше, к проходу, в соответствии со сроками службы, — остальные. В огромном зале висел милый сердцу каждого солдата густой звон мисок и ложек, а на стене красовался знаменитый лозунг, выполненный клубным деятелем младшим сержантом Хитруком:

Хлеба к обеду в меру ложи,

Хлеб — это ценность,

Им дорожи!

Питание личного состава батареи строилось обычно следующим образом: первыми хлеб, кашу, мясо и прочее «ложили» «старики». Но поскольку у них перед «дембелем» аппетит почему-то пропадает, то молодым, которым всегда хочется рубать со страшной силой, еды хватает, разве что чай бывает неприторным. Но никто и не говорит, что служба — сахар!

Главный ритуал «ста дней» в том-то и заключается, что сегодня все происходит наоборот: первыми еду берут «салаги», а мы — под конец. Естественно, они смущаются и стремятся, косясь на ветеранов батареи, взять кусочки поплоще, но картина все равно впечатляет! Затем начинается кульминация: «старики» отдают молодым свое масло. Все это, по замыслу, должно символизировать преемственность армейских поколений. Но когда свою желтую шайбочку я положил на хлеб Елина, тот посмотрел на меня такими глазами, что весь ритуал, казавшийся мне очень остроумным, вдруг представился полным идиотизмом.

Я рубал солдатскую кашу «шрапнель» и думал о том странном влиянии, какое оказывает на меня Елин. С ним я снова переживаю свои первые армейские месяцы, когда думаешь, будто шинель, китель, сапоги и т. д. — это уже навсегда, будто домой не вернешься ни за что; когда все вокруг пугающе незнакомо, когда находишься в страшном напряжении, словно зверь, попавший в чужой лес; когда можно закричать оттого, что из дому снова нет писем, когда от жестокой шутки немногословного «старика» душа уходит в пятки, когда понимаешь, что жить в солдатском обществе можно только по его законам и нельзя купить билет да уехать отсюда, как сделал бы на «гражданке», не сойдясь характером с тем же самым Зубом. Армия — это не военно-спортивный лагерь старшеклассников с итоговой раздачей грамот за меткую стрельбу из рогаток. Армия — это долг. У них повинность, у нас — обязанность, но везде — долг! Значит, нужно смирить душу и вжиться. Сила характера не в том, чтобы ломать других, как считает Уваров, а в том, чтобы сломать себя!.. Стоп. А нужно ли ломать, нужно ли привыкать к тому, к чему приучил себя я? Может быть, прав смешно уплетающий «шрапнель» Елин: сначала мы сами придумываем свинство, а потом от него же мучаемся… Зачем все эти жестокие игры в «стариков» и «салаг»?! Армии они не нужны, даже вредны, если верить замполиту; я без своих «дембельских» привилегий обойдусь. Остается — Зуб, но и он как-нибудь перетопчется. Следовательно…

— Встать! Выходи строиться, — скомандовал комбат.

Я плеснул в рот остатки чая и направился к выходу.

К сожалению, дисциплина порой несовместима с логическим мышлением.

— Направо! Шагом арш! — продолжил свою воспитательную работу старший лейтенант.

Я шагал и пел о том, что «всегда стою на страже», а сам думал, как после обеда, воспользовавшись законным личным временем, пойду в библиотеку, буду говорить с Таней. Удивительно, но с самого утра, вообразив себя Главпуром и решая актуальные проблемы политико-воспитательной работы в Вооруженных Силах, я почти не вспоминал о Тане. Да, все-таки солдат не должен много думать, иначе, как я сейчас, он теряет ногу и семенит, подпрыгивая, чтобы снова совпасть с родным коллективом.

— Батар-рея! — рявкнул наш трехзвездный Макаренко, и сытый личный состав с такой силой шарахнул о брусчатку, что видавшие виды гарнизонные вороны взвились в воздух и обложили нас пронзительным птичьим криком.

7

— Значит, письмо нашли?! — вскидывается Зуб. — А дальше?

Скотина! Он и сейчас думает только о том, как бы отвертеться, свалить случившееся на кого-нибудь другого, на ту же шалопутную елинскую подружку. Ему хорошо известны случаи, когда молодые делают над собой глупости из-за таких вот писем…

Мы бежим по Аллее полководцев — заасфальтированной дорожке, по сторонам которой установлены щиты с портретами славных ратоборцев, начиная с Александра Невского. Аллея ночью освещается фонарями. Мимо нас мелькают рисованные лица — и мне мерещится, что вся героическая история русского оружия с осуждением смотрит нам вслед. А маршал Жуков даже хмурит брови, точно хочет сказать: «Что же это у вас солдаты пропадают?! Распустились!»

Аллея полководцев кончается возле полкового клуба — многобашенного здания, похожего на средневековый замок. В этом замке работает библиотекаршей прекрасная принцесса по имени Таня. Таня — жена нашего комбата. И мне чудится, что налетевший ветер доносит запах ее необыкновенных духов.

— Клевая у комбата жена! — глянув на меня, сообщает озабоченный Цыпленок. — Я давеча…

— Я тебя, сыняра, спросил, что было после письма? — задыхаясь от злобы и бега, перебивает Цыпленка Зуб. — Ты оглох, что ли?

Но я и сам могу рассказать ему, что случилось потом, после письма…

* * *

Солдатское воскресенье — это изобилие личного времени. Но расположение нашей части таково, что увольнений не бывает: идти некуда, ближайший населенный пункт — в тридцати километрах. Раз в полгода нас возят туда для торжественного братания с местной молодежью, в основном девчонками-старшеклассницами. Не дай бог влюбиться: назначить свидание еще можно, но вот осуществить — полная безнадега. Правда, за полигоном проходит железнодорожная ветка, но поезда пролетают наши Палестины, не останавливаясь. Как говорит старшина Высовень, жизнь пронеслась мимо, обдав грязью…

Воскресные дни у нас проходят однообразно: «салаги» пишут письма, «старики» сидят в солдатской чайной или готовятся к торжественному возвращению домой, по вечерам смотрим кино в клубе или телевизор, днем принимаем участие в массовых спортивных мероприятиях. Сегодня, например, товарищеская встреча по волейболу между первым и вторым дивизионами. Но я решил после завтрака заняться своим «дембельским» хозяйством и отправился в каптерку.

Там уже изнемогал над «парадкой» завистливый Шарипов, а у него за спиной примостился услужливый Малик и с упоением наблюдал за превращением обыкновенной уставной парадной формы в произведение самодеятельного искусства.

Камал, поставивший перед собой сложную задачу — модно ушить форменные брюки, — походил на сосредоточенного хирурга и, орудуя попеременно то бритвой, то ножницами, властно требовал у ассистировавшего Малика: «Булавку! Бритву!»

Вдоль стен, в два яруса, как в магазине «Одежда», висели «парадки» и шинели. Я снял с вешалок и разложил на длинном столе всю свою экипировку. Шарипов оторвался от работы и сокрушенно зацокал: моя — пушистая, словно мохеровая, — шинель была предметом его постоянной зависти. В свое время ему досталась коротенькая шинелька б/у, вытертая, кое-где прожженная, — и все старания привести ее в нормальный вид ничего не дали. Тщетными оказались и попытки «махнуться» с кем-то из молодых: мол, тебе все равно, в какой служить, а мне скоро домой, — старшина Высовень строго следил за тем, чтобы новенькое обмундирование не уплывало на «гражданку» вместе с предприимчивыми «дембелями».

Говоря честно, экипировка — главный предмет забот в последние полгода службы. Спроси любого задумавшегося «старика» — он размышляет о том, как будет одет в день увольнения. Вот почему я смотрел на разложенный почти полный дембельский комплект с чувством глубокого удовлетворения. Прежде всего шинель, которую, расчесывая специальной металлической щеткой, я сделал по длине и густоте ворса похожей на лохматую шкуру странного серо-защитного зверя. Далее — «парадка». Операцию, над которой мучился Шарипов, я уже провел и обладал роскошными брюками. На китель были нашиты совершенно новые шевроны, петлицы, а также офицерские пуговицы — они в отличие от солдатских густо-золотого цвета. Погоны пропитаны специальным клеем, что делает их твердыми и придает элегантную четкость всему силуэту. Камал, я знаю, подложил под погоны обычные пластмассовые пластины и свалял дурака: их заставят вынуть при первом же построении. Не положено!

Рядом с «парадкой» во фланелевой тряпочке сияющие значки отличника боевой и политической подготовки, специалиста 2-го класса. Кроме того, совсем недавно мне удалось выменять на офицерские пуговицы комсомольский значок, не прикалывающийся, как обычно, а привинчивающийся — жуткий дефицит. В слесарке мне уже вытачивают для него латунное оформление в виде взлетающей ракеты. В другой фланельке — пряжка, которую при помощи наждачной бумаги, специальной пасты и швейной иголки я довел до такого совершенства, что, глядя в отполированную поверхность, можно бриться. Нерешенная проблема — ботинки: надо бы нарастить каблуки. Все это отлично делает полковой сапожник, мой земляк, но даже из земляков к нему выстроилась такая очередь, что до меня дело дойдет лишь через месяц.

Чемодан. Он небольшой, потому что везти особенно нечего, но зато на крышке я изобразил взлетающий самолет и надпись «ДМБ-1985». Наивно думать, будто с таким чемоданом меня выпустят за ворота части, но и мы тоже два года не зря служили! Делается это Так: рисунок заклеивается полиэтиленовой пленкой, хуже — бумагой (может промокнуть) и закрашивается под цвет чемодана, когда же опасность минует, маскировка срывается. Военная хитрость!

И, наконец, «дембельский» альбом. Мой — высшего качества, в плюшевой обложке. Он пока девственно чист, хотя я приготовил для него несколько отличных фотографий, запечатлевших мою солдатскую жизнь и ребят из батареи. Я мыслю альбом так: фотографии с пояснительными подписями и несколько страниц для пожеланий и напутствий однополчан. На память. Но чаще всего дембельские альбомы напоминают альбомы уездных барышень, о которых писал А. С. Пушкин. Это соображение я высказал еще в начале службы рядовому Мазаеву. Я вклеивал в его альбом фотографии и умирал со смеху. Нужно знать Мазаева: парень восемь на семь, глаза в разные стороны, двух слов не свяжет, если только при помощи фигуральных выражений, глубоко чуждых армии и печати.

Альбом у него был такой. На первой странице — сплошные виньетки и надпись: «Слава Советским Вооруженным Силам!» На следующей — вырезанный из «Советского воина» плакат времен гражданской войны: «Ты записался добровольцем?» Под плакатом приклеена подлинная повестка. На следующих страницах — фотографии: Мазаев с автоматом, Мазаев со снарядом, Мазаев в окружении земляков, Мазаев на плацу… Были еще какие-то «фотки», но самая умора дальше: фотография очень хорошенькой девушки и письмо, начинающееся словами: «Дорогой, любимый Антон!» Весь юмор в том, что за два года — это знала вся батарея — Мазаев не получил от девчонок ни одного письма, но, главное, имя «Антон» было явно и неумело переправлено из имени «Андрей». Любовную страницу украшали виньетки с целующимися голубками.

В довершение ко всему он оказался любителем поэзии. Из каких журналов и книг взялись эти стихи, не знаю. Одно, помню, заканчивалось:

Мир на белом свете будет —

Я страну свою люблю.

Спи, Отчизна, спите, люди,

Потому что я не сплю!

Я попытался представить себе неспящего Мазаева и захохотал: с койки его обычно поднимала только крупнокалиберная ругань прапорщика Высовня. Мой работодатель, который к смеху-то вообще относился подозрительно, услышав, как я потешаюсь над его альбомом, влепил мне такую затрещину, что теперь на вопросы врачей, имел ли я травмы черепа, отвечаю уклончиво.

Первое время все эти мелочные приготовления, споры до хрипоты, в чем лучше прийти — в «парадке» и ботинках или в «пэша» с белоснежным подворотничком и сапогах, — казались мне смешными. Главное — дождаться, а там какая разница, в чем ехать домой, лишь бы домой! И только теперь мне стало понятно, что «преддембельская» суета идет не от дурацкого щегольства, вернее, не только от него, а от стремления заполнить, заглушить томление последних месяцев, которые тянутся, тянутся и не кончатся, кажется, никогда.

Но есть у меня и другая версия. Однажды ты начинаешь понимать, что скоро нужно будет уходить из этого городка, знакомого до выбоин на асфальте, уходить от друзей-однополчан, от командиров, уходить в ту, былую жизнь, где у тебя пока нет места. И мне кажется, что вся наша альбомно-чемоданная суета — только способ заглушить чувство неуверенности, облегчить расставание с армией, ставшей если не родным, то очень привычным домом… Вы скажете, что две эти версии противоречат друг другу. Возможно, но ведь и душа солдатская все-таки посложней, чем передовые статьи в нашей газете «Отвага».

В минуту глупой откровенности я пытался растолковать свои теории Зубу, но он угрюмо выслушал меня и обозвал идиотом, потому что, имея земляка в типографии, я собираюсь оформлять «дембельский» альбом общедоступными плакатными перьями. Другое дело — настоящий наборный шрифт! Разумеется, в тот раз я, не задумываясь, послал ефрейтора к чертям собачьим, но теперь… Теперь придется соглашаться и шлепать на поклон к Жорику Плешанову, чтобы выручить этого бунтаря-доходягу Серафима Елина.

Отправившись искать Зуба, я сначала заглянул в штаб дивизиона, чтобы прихватить и свой альбом, хранящийся в шкафу вместе с карандашами, кистями, красками, тушью, рулонами бумаги.

Наш дивизионный штаб состоит из большого, заставленного казенной мебелью холла и трех кабинетов, принадлежащих соответственно комдиву, отбывшему в отпуск, начальнику штаба и замполиту. Две первые комнаты были заперты и даже по случаю воскресенья опломбированы, а вот из кабинета замполита сквозь неплотно прикрытую дверь доносился разговор, и прелюбопытнейший. Разумеется, я не стал вставлять ухо в щель, мне и так все было слышно. В конце концов, я принимал присягу и умею хранить военную и государственную тайну.

— Послушай, Уваров, ты сам в батарее порядок наведешь или тебе помочь? — сурово спрашивал замполит.

— Товарищ майор, я же вам доложил, — раздраженно объяснялся наш комбат, — ничего не случилось, просто молодые устроили возню… Защитнички!

— А «старики» полезли разнимать? — иронически осведомился майор.

— Да, мне так доложили.

— Удивительное дело: у всех молодые как молодые, а у тебя какие-то игрунчики! То синяк под глазом, то пуговицы с мясом выдраны, то чья-нибудь мамаша пишет мне душераздирающие письма и грозится министру обороны пожаловаться… Неужели ты всерьез думаешь, что дисциплину в батарее можно при помощи «стариков» держать?

— Виктор Иванович, а неужели вы думаете, что приказами сверху можно вытравить то, что у солдат в крови… Я считаю так: если «неуставняк», несмотря на всю борьбу с ним, существует, значит, это нужно армии как живому организму. Так везде…

— Значит, стихийное творчество масс?

— Да, если хотите… Умный командир не борется со «стариками», а ставит неуставные законы казармы себе на службу…

— Умный командир — это ты?

— Во всяком случае, за порядок у себя в батарее я спокоен. Это — главное. А пуговицы можно пришить.

— Можно. А вот как вернуть парню-первогодку веру в командирскую справедливость? Или пусть себе вырастает в держиморду, а потом наводит в батарее террор?

— Дисциплину! — поправил настырный Уваров.

— Террор! И поверь моему опыту, эти заигрывания с казарменной «малиной» плохо заканчиваются… И для солдат, и для офицеров…

— А я-то думал, у нас просто откровенный разговор!

— Он и был откровенным. А теперь — официальная часть. Я, товарищ старший лейтенант, очень уважаю генерала Уварова, но в академию, считаю, тебе еще рановато! Это во-первых! Второе: послезавтра собрание, и я хочу тебя предупредить, что самым резким образом поставлю вопрос о состоянии политико-воспитательной работы в шестой батарее. Третье: пришли ко мне Елина! Прямо сейчас…

— Есть.

— И еще один вопрос… Может быть, некстати… Вы помирились с Таней?

— Так точно! — отчеканил комбат. — Разрешите идти?

— Идите…

Кипя так, что из-под фуражки вырывались струйки пара, старший лейтенант выскочил из кабинета и остолбенел, уставившись на меня. Но я смотрел на него совершенно пустыми глазами, как разведчик, работающий по легенде «немого». Решив, видимо, что мне ничего не было слышно, Уваров хлопнул дверью и вылетел на улицу, следом за ним, сжимая под мышкой альбом, выбежал и я.

О, если бы такой разговор услышал, например, младший сержант Хитрук, через полчаса о нем знали бы даже неходячие больные из санчасти капитана Тонаева. А все-таки интересно! Папанька-то у нашего комбата, как известно, генерал-лейтенант, и, значит, Уваров как бы «лейтенант-генерал». Но замполит — мощный мужик, никому спуску не дает, будь у тебя родитель хоть генерал, хоть адмирал, хоть начальник «Военторга». Впрочем, все равно Уварова пошлют в академию, поэтому меня больше волнует, чтобы Елин Осокину лишнего не наговорил, а то оборвут «старики» моему Серафиму крылышки…

8

— Я тебя, сыняра, спросил, что было после письма? — задыхаясь от злобы и бега, перебивает Цыпленка Зуб. — Ты оглох, что ли?

Но я и сам могу рассказать Зубу, что случилось потом, после письма…

Лейтенант Косулич выяснил, что в казарму Елин не возвращался, и тут же позвонил домой комбату. Узнав о случившемся, Уваров оцепенел: ведь он-то знал всю предысторию в деталях. И вот — пожалуйста, как говорится, той же ночью… Комбат, поколебавшись, разбудил Осокина и доложил все, как есть. Майор приказал поднять батарею по тревоге — и цепь замкнулась: в казарму вбежал дневальный и крикнул: «Батарея, подъем! — а потом, после секундной паузы, добавил: — Тревога!»

Тревога… Нет, не тревога на душе, а ужас перед тем, что могло уже случиться…

Вполоборота к нам, тараторя о глупом Елине, «ста днях», беременной жене, вприпрыжку несется Цыпленок. Рядом, тяжело сопя, воткнувшись взглядом в землю, громыхает Зуб. И мне совершенно ясно: если с Елиным что-нибудь случится, я схвачу Зуба за глотку и буду душить до тех пор, пока не заткну это проклятое сопение!

На полном ходу мы влетаем в автопарк. Часовой вместо уставного «стой-кто-идет» приветливо кивает: мол, поищите и здесь, коли вам делать нечего.

В темноте автопарк похож на фантастический зоосад, где в огромных вольерах дремлют гигантские стальные единороги. Когда много времени проводишь возле самоходки, совершенно забываешь о ее назначении — машина и машина. Только иногда, зацепившись взглядом за отполированный пятидесятикилограммовый снаряд, вдруг понимаешь: да ведь это же смерть, которую ты будешь отмерять в случае чего собственными руками, составляя заряд. И ведь тоже на первый взгляд все безобидно: набитый порохом стержень, а на него нужно надеть, в зависимости от дальности цели, несколько начиненных взрывчатой смесью «бубликов». Вот и все. Потом прозвучит команда, и одна за другой, словно рассчитываясь по порядку, самоходки с грохотом тяжело припадут к земле и окутаются клубами дыма. В небе раздастся шелест, именно шелест снарядов, и где-то, километрах в пяти отсюда, взлетят на воздух позиции «воображаемого противника».

На крыле нашей самоходки, скрестив по-турецки ноги, сидит Шарипов и привычно, словно перебирая четки, полирует суконочкой «дембельскую» пряжку. Перед Камалом, вытянувшись, стоит преданный Малик.

— Все ангары проверил? — спрашивает Шарипов.

— Все! — со вздохом отвечает Малик.

— Под брезент заглядывал?

— Конечно!

Шарипов сокрушенно цокает, задумчиво оглядывается и тут замечает нас.

— Елина здесь нет! — сообщает он. — Совсем пропал!

— Я же говорил, нужно искать на полигоне! — радостно подхватывает Цыпленок.

— Не знаю, не знаю… — качает головой Шарипов. — Не к добру ты, Зуб, вчера с альбомом бегал! Чтоб мне провалиться…

* * *

Зуба я нашел на волейбольной площадке, он был в своем репертуаре: орал на молодого за то, что тот неправильно подает мяч, и обещал открутить ему голову. На меня ефрейтор сначала вообще не обратил внимания — обиделся, видите ли! Я показал ему издали свой альбом и спокойно наблюдал, как на сердитом зубовском лице борются два чувства: презрение к нарушителю традиций и желание оформить «дембельский» альбом по высшему классу.

Спустя несколько минут мы уже сидели в солдатской чайной и в знак нашего примирения распивали бутылочку молока, закусывая песочными пирожными. В армии кормят сытно, но однообразно. Это естественно: попробуй угодить на все вкусы тысячной ораве, поэтому солдат постоянно испытывает желание съесть «что-нибудь вкусненькое». Я, например, выяснил, что жить не могу без творога, который не особенно и любил на «гражданке». А теперь мне даже по ночам снится вкус творога.

Я терпеливо слушал занудливые разглагольствования Зуба. Сначала он жаловался, что во времена его далекой армейской молодости «сынкам» вообще запрещалось ходить в чайную, а теперь — о время, о нравы! — любой «салабон» может спокойно вломиться и кайфовать сколько влезет. Поэтому и очередь к прилавку появилась, а ведь раньше не было! Потом ефрейтор с туманной угрюмостью стал распространяться об одном нарывающемся на неприятности «старике», которому сопливые «салаги» дороже, чем однопризывники. Наконец, он дошел до Елина…

— Слушай, Санек, — дипломатично приступил я к делу. — Не трогал бы ты парня. Ему и так тошно.

— Ничего с ним не сделается, пусть жизнь узнает!.. Еще огрызается! Да я «старику» в глаза боялся смотреть. Он меня еще узнает. Пионер-герой!

— Санек, — зашел я с другого бока, — ну, помордовали тебя на первом году, лучше ты, что ли, от этого стал?

— Жизнь узнал! — стукнул он себя в грудь.

Я задумался: с такими, как Зуб, нужно быть терпеливым, словно санитар из дурдома. Вот вообразил он себя выдающимся учителем жизни, и хоть ты застрелись. Оставалось последнее — бить на жалость, и я мысленно попросил у Елина прощения за разглашение секретов его личной жизни.

— Санек, ты же видишь, с ним что-то происходит, а после вчерашнего письма он вообще ничего не соображает.

— Из-за крысы, что ли?

— Точно. А ты психолог! Понимаешь, старый, девчонка его бросила — замуж выходит… Елин-то, балбес, доверил другу приглядывать. Ну, и сам знаешь, как бывает.

— Знаю! — презрительно бросил Зуб и с сочувствием добавил: — На первом году из-за такого и глупостей наделать можно. Да-а…

Итак, мой расчет оказался правильным, я ведь знал, что где-то в Пензе почти два года Зуба ждала девушка, его однокурсница, писала письма, наверное, любила по-настоящему. И теперь, проведав о горе Елина, ефрейтор почувствовал к нему сострадание, конечно, не без тени самодовольства.

— Ладно, — подытожил Зуб, допивая молоко, — я об этом не знал. В принципе он парень неплохой, по специальности опять-таки старается. Я вообще-то доволен, что он у нас теперь заряжающий. Нет, какие все-таки крысы бывают, а? Ладно, больше трогать не стану. Но и его предупреди. А то: «Не буду!» Я ему — не буду! И ты тоже заступник нашелся. Я тебе, Лешка, прямо хочу сказать: кончай с этим. А то знаешь…

Зуб из того типа людей, которых в народе называют «псих-самовзвод», и если бы в ту минуту я не заверил его в полной преданности, разговор бы пропал даром.

В том, что печать — огромная сила, я убедился на примере своего друга Жорика Плешанова, угодившего с распределительного пункта прямиком в типографию солдатской газеты «Отвага». Сначала он страшно возмущался: мол, его, «уникального специалиста», сделали простым наборщиком! Но поскольку редактор — должность офицерская, а Жорик начал свою армейскую карьеру со звания рядового, пришлось ему смириться. Очень скоро мой друг энергично включился в газетную жизнь, отличительная черта которой — тайное противоборство сотрудников редакции и работников типографии, ведь каждые считают, что газету делают именно они! Поэтому, всякий раз усаживаясь за рычагастый линотип, Жорик скраивал такую физиономию, будто хотел сказать: «Ну и что вы сегодня нацарапали, писатели?» Первое время, набирая тексты, он даже пытался редактировать заметки, но это продолжалось до взбучки, устроенной редактором капитаном Деревлевым.

О капитане стоит сказать особо. Когда бы я ни заглянул в редакцию, он, как-то странно вжав голову в плечи, расхаживал по комнате, курил одну папиросу за другой, стряхивал пепел по углам и комментировал международную обстановку. Сотрудники внимательно кивали головами, даже задавали наивные вопросы, но я уверен — ни одно капитаново слово не застревало у них в голове. Увидев меня, редактор говаривал: «A-а, Купряшин! Привет военкору. Стой и слушай». Я стоял и слушал о безнадежной борьбе подточенного коррупцией правительственного аппарата Италии с мафией, о трудных путях португальской революции, о коварном насаждении «американского образа жизни» в Западной Европе, о фашистских недобитках, скрывающихся в бескрайних латифундиях Бразилии… Если где-то недавно в результате взрыва террористов погиб правящий кабинет, то капитан тут же перечислял имена усопших министров, излагал их краткие биографии, не забывая проанализировать политические убеждения, а в довершение набрасывал возможный список нового кабинета — и никогда не ошибался!

Совершенно уморительно Деревлев распекал свой личный состав, того же Жорика. Поставив провинившегося по стойке «смирно», редактор начинал: «Ну что, ребенок в погонах, доигрался? Гайдар в шестнадцать лет полком командовал. Рембо в двадцать лет уже бросил писать стихи. Галуа в твоем возрасте был гениальным математиком. Моцарт в пять лет сочинял музыку…» Это перечисление могло продолжаться сколько угодно, в зависимости от тяжести вины, и в конце концов так изматывало нарушителя дисциплины, что традиционный наряд вне очереди казался избавлением. В довершение всего редактор «Отваги» писал роман под названием «Кремнистый путь». Первые три тома были перепечатаны редакционной машинисткой и переплетены Жориком в красный ледерин. Шла напряженная работа над четвертым томом.

Редакционная дверь была по-воскресному закрыта, но, судя по звукам, доносившимся из-за нее, там кто-то трудился. Я постучал условленным образом. Внутри затихли: Жорик всегда забывал пароли, которые сам же придумывал накануне. Наконец дверь отворилась, и Плешанов поманил меня черной от типографской краски рукой.

— Привет! — сказал он и смахнул пот со лба, оставив след на коже. — Никакого отдыха. Начфин заменяется, готовим прощальный адрес — золотым по белому.

— Может, я не вовремя?

— Да брось ты! Они тут все время заменяются. А человек ведь без чего угодно может уехать, хоть без жены, только не без прощального адреса! Так что давай альбом… У тебя что, два альбома?

— Да нет…

— Ну, я понимаю, когда у человека два паспорта! А два альбома-то зачем?

— Второй — Зуба.

— Не люблю я твоего Зуба. По-моему, он приличная сволочь!

— Это точно, но, землячок, надо! Тактика!

— Та-актика! — передразнил Жорик. — Ладно, давай оба и сиди жди. Можешь подшивочку полистать — успокаивает…

Жорик продолжил свою деятельность золотопечатника, а я подумал о том, каким большим человеком стал он в последнее время, его благосклонности ищут многие «старики». Представьте себе: вы открываете альбом, а на первой странице не тушью, не какой-нибудь гуашью, а настоящим типографским шрифтом оттиснуто: «ДМБ-1985». Эффект потрясающий! Надо отдать должное Плешанову, он не превратил свои возможности в «кормушку» или источник нетрудовых доходов, а помогает лишь друзьям и хорошим людям, имеющим отношение к хранению продовольствия и обмундирования. Честно говоря, я бы никогда не попросил Жорика, если бы не Елин.

До обеда оставалось еще два часа, и я, усевшись на ящик с отработанным типографским металлом, принялся перелистывать годовую подшивку «Отваги». В нескольких местах под заметочками я с удовольствием отметил свою подпись «рядовой Купряшин» — это был мой скромный военкоровский вклад в дело пропаганды передового армейского опыта. В одной из статеечек я пофамильно упомянул весь наш расчет, и тщеславный Зуб тут же отправил газету своей пензячке. Думаю, от восторга вся Пенза бурлила несколько дней…

Оказалось, над подшивкой я провел больше часа, потому что Жорик уже закончил адрес для начфина и доделывал альбомы, при этом он сокрушался, что из нового пополнения пока не нашли молодого наборщика. Был, правда, один из Гомеля, но набирал все по-белорусски — через «а», пришлось отправить в подразделение. И сейчас он, Жорик, уникальный специалист и ветеран типографии, вынужден, как на первом году службы, подметать пол и собирать мусор. За жалобами прошло еще полчаса, и наконец Плешанов протянул мне готовые альбомы:

— Годится?

— О! Ты настоящий друг!

— Ладно, ладно! Это подарок тебе к «ста дням»!

— Спасибо! А помнишь, как мы в санчасть ходили?

— Дураками были!

— А помнишь, как мы в карантине утку ели?

— Утку! — Жорик зажмурился. — Разве можно про утку перед обедом. Нет в тебе чуткости, Леша!

Вернувшись в батарею перед самым построением на обед, я вручил ошалевшему от счастья Зубу его альбом, а потом отловил Елина, который бродил вокруг казармы живым укором женскому вероломству, и тихонько спросил:

— Был у замполита?

— Бы-ыл… — удивленно ответил он, поднимая на меня свои несчастные глаза.

— Ну и что, раскалывал?

— Не-ет, — покачал головой мой подопечный. — Он спрашивал, откуда я приехал, кто родители, трудно ли работать пионервожатым…

— А про пуговицы?

— Нет…

— О чем еще говорили?

— О празднике «Прощание с пионерским летом»…

— Молодец! — Мне захотелось обнять парня. — Я бы тебя взял с собой в разведку!

— Меня уже взяли… В кухонный наряд… — сообщил Елин и радостно улыбнулся, словно шел не котлы драить, а получать переходящий вымпел за победу в межобластном трудовом пионерском рейде под девизом «Хлеба налево, хлеба направо».

9

— Не к добру ты, Зуб, вчера с альбомом бегал! — качает головой Шарипов.

— Да что вы из меня жилы тянете! — вдруг тонким заячьим голосом вопит Зуб. — Если что-нибудь случилось, все загудим! Все! Понял?..

— Почему все? — удивляется Шарипов. — Вот Малик не загудит! Можешь ему свою дембельскую шинель подарить, она ему раньше, чем тебе, понадобится. — Камал кивает на зардевшегося «сынка». — Купряшин не загудит — он умный. Я не загу… Не за-гу-жу… Скажу им: «Я русский не знай… Ничего не понимай…» Меня и отпустят…

— А меня? — взволнованно спрашивает Цыпленок.

— Тебя? — Шарипов пытается пустить отполированный дембельской пряжкой тусклого лунного зайчика. — Тебя, как отца двух детей, амнистируют. Ладно, хрен редьки не слаще… Пошли на полигон!

Он спрыгивает с самоходки на землю, и мы двигаемся по направлению к выходу, но у самых ворот налетаем на комбата Уварова. Разговаривая с часовым, старлей держит перед собой свою широкоформатную фуражку и платком протирает ее изнутри, точно кастрюлю.

Однажды после действительно бездарно проведенных учебных стрельб комбат пообещал нам «небо в алмазах» и в тот же день, после отбоя, шумно ввалился в казарму, чтобы устроить маленький блицподъем с построением. Мы посыпались на пол и, дрожа от полночного холода, одевались, теряя накопленное под одеялами тепло. А подгулявший комбат стоял посреди казармы, освещенный тревожным желтым светом, и следил за секундной стрелкой: мы должны были уложиться в минуту. Раза два мы не укладывались, и он злым голосом говорил: «Стоп!» Значит, нужно было раздеваться и лезть назад, в остывающие койки. Ребята старались улечься полуодетыми, чтобы сократить время, и наконец выстроились перед казармой. Знобило. Комбат говорил что-то о расхлябанности и разгильдяйстве. Потом он неожиданно, чтобы застать врасплох, крикнул: «Отбой. Минута. Время пошло!» Все ринулись в казарму, в дверях образовалась пробка. Передние еще успевали раздеться, а последние бросались на койки в полном обмундировании. Когда последний солдат укрылся одеялом, вошел утомленный Уваров, оглядывая казарму тяжелым взглядом, так же, как сейчас, вытер фуражку, устало буркнул «отбой», выключил свет. Он еще поворчал за дверью на дневального и в свете фонарей прошел мимо окон нарочито твердым шагом. После этого случая примерно на неделю комбат увял: во время построений рассматривал в основном наши сапоги, заводил с солдатами душевные разговоры, а на политзанятиях интеллигентно обходил вопросы укрепления воинской дисциплины.

И вот сейчас, словно не замечая нас, он сурово выпытывает у часового совершенно бессмысленные вещи: знает ли тот рядового Елина из шестой батареи, не видел ли его вблизи автопарка… Наконец, так ничего не добившись, Уваров поворачивается к нам, надевает свою знаменитую фуражку и командует:

— Ефрейтор Шарипов, постройте людей!

Мы мгновенно оформляемся в куцую колонну по двое.

— Бегом марш! — командует Уваров.

И мы, громыхая сапогами, устремляемся в сторону полигона, откуда доносятся хриплые гудки ночного товарняка.

— Раз-два-три… — командует комбат. — Раз-два-три…

* * *

Может быть, самое приятное время в армии — послеобеденное ожидание писем. В курилке (этим словом обозначается врытая в землю железная бочка и скамейка вокруг нее) нас собралось человек пятнадцать, и мы терпеливо ждали, пока неторопливый полковой почтальон (а куда торопиться — служить еще год) разберет сегодняшние письма. Почта расположена как раз напротив нашей казармы, и обычно, закончив сортировку, он высовывает голову в форточку и кричит: «Шестая батарея!»

Армейские письма! Благодаря им солдат живет как бы в двух измерениях: здесь, в данной в/ч, и там — дома! И сколько раз было так, что мое тело сноровисто выполняло очередной приказ командира, а душа жила тем временем на «гражданке» — в строках полученного письма. Две эти жизни — реальная и воображаемая — кровно связаны, и тяжелее всего бывает, когда обе они складываются паршиво, как случилось у Елина. Он даже не подошел к курилке, а стоял один в стороне, прислонившись спиной к стене казармы, и тоже, наверное, надеялся получить письмо хоть от кого-нибудь. Действительно, в таком состоянии лучше всего занять себя работой, а на кухне ее навалом.

Мы ждали. Шел обычный, ничего не значащий треп, пересыпанный анекдотами. Через равные промежутки времени курилка взрывалась хохотом. Уморительную историю рассказал Валера Чернецкий. Все якобы произошло на самом деле.

Общеизвестно, что главная проблема для «дембеля» — обновление личного гардеробчика. Во время службы сильнее всего изнашиваются шапка и ремень. Шапка вытирается, теряет форму, а ремень лоснится и становится скользким, как змея. Понятно, никакой старшина нового обмундирования специально для «дембеля» не выдаст. А тут приезжают молодые: шапочки словно одуванчики, ремешки новенькие, покрытые шоколадной корочкой. Так вот, одному «старику» позарез нужна была новая шапка — свою он на учениях прожег. Думал он, думал и придумал вот что. В их части «зеленый домик» стоял на отшибе, да еще неэлектрифицированный. Днем ничего, а вечером того гляди — утонешь! Выследил этот парень, когда перед сном туда молодой заглянет, выследил — и за ним. Усек в темноте скорчившийся силуэт, хватанул — есть шапка! Ну «старики» — люди справедливые; нельзя же малому без головного убора — простудится. Со словами: «Носи, «сынок!» — он нахлобучил молодому свою замурзанную ушанку, выбежал на волю, отмахал метров триста и под первым же фонарем решил полюбоваться приобретением. Взглянул и обледенел: шапка — цигейковая — офицерская! Оказывается, одновременно с молодым о жизни размышлял ротный, которого настолько возмутило наглое нападение, что он тут же поднял подразделение по тревоге и построил на плацу, рассуждая, вероятно, так: или вор в офицерской шапке, или простоволос. Провели перекличку — все на месте, все при своих шапках, и никаких следов пропавшего головного убора: каптерщик выручил… Чем же, вы думаете, все кончилось? Правильно: ротный на следующий день приказал электрифицировать сортир!

И снова — хохот.

Наконец принесли письма. Больше всех, как обычно, получил Шарипов — четыре! Зуб, не получивший ни одного, раздраженно заявил, что у Камила весь кишлак — родственники, даже ишаки.

Нисколько не огорченный отсутствием писем, я заскочил в бытовку, полюбовался на себя в зеркало, взял из тумбочки книжки и уже видел, как поднимаюсь по скрипучей лестнице в библиотеку, но вдруг перед казармой появился Уваров. Он был в штатском — отличных вельветовых джинсах, замшевой куртке — и вел за руку дочку, четырехлетнюю Лидочку. Подобные явления в части не редкость: офицеры живут рядом, в полукилометре от казарм, и прогуливаются иногда в сторону вверенных им подразделений, сочетая моцион с проверкой обстановки.

Разумеется, ребенка сразу же подхватил подхалим Цыпленок и принялся подбрасывать вверх, приговаривая: «Гоп-чуки, гоп-чуки!» Лидочка, выросшая в военном городке и привыкшая к вниманию рядового состава, смотрела на мучителя кротко и обреченно. Комбат поинтересовался у Титаренко, как дела, сообщил, что послезавтра ожидается учебная тревога, потом исподлобья глянул на меня с Зубом:

— Пойдемте. Поговорим.

Оставив дочь на руках чадолюбивого каптерщика, Уваров направился на середину нашего батарейного плаца, мы поплелись следом. Неожиданно комбат остановился и, резко обернувшись к нам, спросил:

— Так что произошло с рядовым Елиным?

Зуб засопел и побагровел. Я молчал.

— Я вас спрашиваю, ефрейтор Зубов. — Комбат шевельнул резко вырезанными ноздрями. Если Уваров переходил на «вы», это означало одно: он в бешенстве.

Я смотрел на модные, ослепительно белые штиблеты комбата. Мне всегда нравились его щеголеватость, азартность, умение завести ребят. И все-таки, мне кажется, он не до конца понимает, что командует живыми людьми, каждый из которых ревностно следит за любым командирским шагом, дает ему ежеминутную оценку. Вот и сейчас, присматриваясь к комбату, одетому во все цивильное (а форма делает человека старше, мужественнее, что ли), я по-настоящему почувствовал, какой он молодой… Старше нас лет на пять-шесть!

— Что у вас, товарищ ефрейтор, произошло с рядовым Елиным? — грозно повторил Уваров.

— Я его не трогал…

— А пуговицы у него сами собой отлетели? — ядовито усмехнулся комбат.

Зуб мстительно поискал глазами Елина.

— Ну так вот, — подытожил старший лейтенант. — Не умеешь молодых тихо воспитывать, я буду тебя воспитывать. Три наряда вне очереди.

— Есть три наряда вне очереди, — угрюмо повторил Зуб.

— Домой собираешься? — Комбат иронически оглядел ефрейторскую стрижку. — К последней партии отрастут в самый раз!

Зуб дернулся и уперся взглядом в землю. Поехать с последней партией — самое большое наказание для «старика». Это значит — прибыть домой на месяц, а то и на полтора позже, чем другие. О таком даже думать невозможно!

— А ты, Купряшин, — дошла очередь до меня, — не делай вид, будто тебя ничего не касается. В расчете — бардак, а его из библиотеки за уши не вытащишь. Ты меня понял?

— Не понял, товарищ старший лейтенант.

— Поймешь, — пообещал комбат. — Кругом!

Мы повернулись по-уставному, сделали несколько шагов и остановились, дожидаясь, пока Уваров отберет у Цыпленка окончательно утомленную Лидочку и нервным шагом покинет плац. Все это время Зуб раскалялся, как кусок железа на углях, так что к моменту, когда комбат скрылся из виду, ефрейтор был уже весь белый и шипел.

— Ну, гадина, ну, стукач! Убью! — заорал он наконец.

Я рванулся следом за ним, пытаясь на ходу объяснить: Елин не жаловался, комбат сам все понял или ему капнул кто-то другой; я даже попытался схватить Зуба за руку, но он оттолкнул меня в сторону и так дернул ничего не понимающего Елина за ремень, что тот чуть не переломился, а его пилотка отлетела далеко в сторону.

— Ну… ну, «салабон», — сказал, задыхаясь от ненависти, ефрейтор. — А я его еще пожалел… Крыса его бортанула! Ай-ай-ай! Так тебе, гаду, и надо!

В подобных случаях пишут: «Его словно что-то толкнуло», — но меня в самом деле будто толкнуло, и я с такой силой вклинился между Зубом и Елиным, что оба отскочили в стороны.

— Не трогай его! — заорал я.

— Ты что, обалдел? — опешил ефрейтор и тут же шарахнул меня в челюсть.

Споткнувшись о лавочку, я кувырком полетел в кусты, росшие вокруг курилки. Земля рванулась навстречу, точно конец незакрепленной доски. Удар был несильный, и тотчас, вскочив, я засветил Зубу кулаком в живот, а после того, как он присел от боли, еще — по затылку. После проделанного я вдруг на мгновение воспарил над землей, а затем довольно грубо был отброшен в сторону. Это Титаренко вмешался в наш честный поединок и, взяв меня за шиворот, дал команду: «Брэк!» И, надо сказать, чрезвычайно своевременно, потому что, одетый как на парад лейтенант Косулич с повязкой дежурного уже направлялся к нам, чтобы построить и увести солдат, идущих в кухонный наряд. Сквозь очки он поглядел на бурно дышавшего Зуба добрыми глазами и спросил:

— Боролись?

— Вся жизнь — борьба… — ответил я за ефрейтора, закрывая пальцами царапину на щеке.

Слава богу, командир взвода не видел нашей схватки, а то бы сидеть нам «на губе» в отрезвляюще-прохладной комнатушке с местом для заслуженного отдыха, похожим на маленькую деревянную сцену.

10

— Раз-два-три, — командует Уваров, — раз-два-три…

Комбат бежит сбоку от нас, бежит легко, но лицо его тяжко-неподвижно. И я представляю себе, как сегодня ночью он проснулся от телефонного звонка, включил ночник и хрипло отозвался в трубку: «Старший лейтенант Уваров слушает… Что?! Как пропал?!»

От шума, наверное, проснулась Таня, она села на кровати рядом с комбатом и, щурясь от света, испуганно спросила: «Кто пропал? Сережа, что случилось?..»

Нет, не так. Вместе им спать совершенно не обязательно.

Сквозь закрытую дверь Таня услышала звонок и громкий голос Уварова. Она подняла голову, покосилась на тихо посапывающую Лидочку, потом накинула халат и выглянула из своей комнаты:

«Кто пропал? Уваров, что случилось?»

— Раз-два-три, — командует комбат. — Шире шаг…

Мы выскакиваем за ворота городка и поворачиваем к полигону.

* * *

— Ну а с тобой, друг индейцев, я еще поговорю! — пообещал Зуб и ушел зализывать раны.

Испугал ежа голыми руками! Мы одного призыва — как-нибудь разберемся, даже если накрутит против меня «стариков». Но какая он все-таки сволочь, ткнул Елина в самое больное место да еще пригрозил: из наряда, мол, лучше не возвращайся! Не понравилось мне, как Елин среагировал — оглянулся затравленно, даже безысходно, а на меня поглядел с укором: мол, эх ты, трепло… Вот так, считаешь себя умным человеком, а потом выясняется, что ты балда балдой и только все портить умеешь: додумался, с кем елинским горем поделиться… «Дебил в четвертом поколении», — как говорит старшина Высовень.

Размышляя таким образом, я снова отправился в бытовку привести себя в порядок. Протравил одеколоном царапину на щеке, убедился, что синяк на скуле проявится лишь к вечеру, почистил китель, выкурил, чтобы успокоиться, сигарету и наконец отправился в полковое книгохранилище.

Путь мой пролегал через полковой плац. Сколько разводов отстоял я на этом брусчатом поле, сколько раз строевым шагом, вывернув голову до отказа вправо, прошел мимо дощатой трибуны, мимо командира полка, замершего с приложенной к козырьку ладонью, прошел, нещадно лупя сапогами камень в такт ухающему где-то за спиной большому полковому барабану. Скоро мой последний развод!

…В библиотеку ведет узкая скрипучая лестница. Достаточно стать на первую ступеньку, а наверху уже знают, что движется новый читатель, и невольно поглядывают на дверь…

За столами, перелистывая журналы, сидели несколько солдат. Между стеллажами бродил библиотечный кот Кеша и наворачивался на ноги всем входящим. Пахло старой отсыревшей бумагой, но иногда пробивался вдруг острый запах свежей типографской краски.

Последние месяцы я проводил в библиотеке все свободное время. Не только потому, что люблю читать и «завалился», между прочим, не где-нибудь, а на историческом факультете. Раньше библиотекаршей у нас работала одна вольнонаемная дама, она так страдала, глядя на копавшихся в книжках солдат, словно они рылись в ее интимном дневнике. За настоящих читателей дама признавала только офицеров не ниже майора.

Но вот однажды, заявившись в библиотеку, я застыл на пороге: за столом сидела девушка в пушистом свитере, чем-то неуловимо похожая на Лену. Не пойму чем: то ли мальчишеской прической, то ли грустными серыми глазами. Это внезапное сходство прострелило навылет мое разочарованное солдатское сердце, и с той минуты при первой же возможности я шел в библиотеку, садился в дальнем углу и смотрел на Таню Уварову, загородившись подшивкой газет.

Офицерские жены невольно воспринимают солдат как массу одетых в защитную форму молодых парней, которыми их мужья командуют по долгу службы, о которых заботятся, о которых все время говорят и помнят. Естественно, заботы офицеров передаются их женам, они тоже думают о подчиненных мужа, но не конкретно, а про всех скопом.

Но года три назад в нашем полку случилось невероятное! Один «старик» увел жену у своего же взводного: у супружников что-то не ладилось, поженились наспех, не разобравшись, как часто бывает после училища, а парень был симпатичный, в полковом ансамбле играл. Артист! Одним словом, «дембельнулся» вместе с командирской женой. И говорят, очень хорошая семья получилась!..

Однажды, когда в библиотеке никого не было, я осмелился заговорить с Таней. Точнее, она, утомленная моими восхищенными взглядами, иронично заметила:

— Товарищ воин, глазами нужно есть командиров, а не их жен!

— Это смотря по какому уставу! — неожиданно для себя схамил я.

— Скажите, пожалуйста, — удивилась Таня, — он еще и остроумный.

— А вы полагали, солдат вместе с паспортом и мозги в военкомат сдает?

— Нет… А вообще-то немного — да! — улыбнулась она.

С тех пор мы стали разговаривать. Оказалось, Таня недавно окончила экономико-статистический институт, ее подруги по факультету работают, учатся в аспирантуре, а она сидит здесь, за забором, и даже начинает забывать специальность. Одна надежда, что мужа пошлют в академию, но Уваров вдрызг рассорился с отцом-генералом, и тот пока от помощи воздерживается. В городке Таня ни с кем близко не знакома, наверное, потому, что наш комбат, гордый, как горный орел, с людьми сближается очень туго и прекрасно обходится без друзей, но зато часто заглядывает в офицерское кафе. Из-за этого вся их семейная жизнь — одна нескончаемая ссора…

Изголодавшись по откровенности, Таня делилась со мной всем, точно с лучшей подругой, а я отключал слух и смотрел, как она говорит, как поправляет волосы, как пожимает плечами, недоумевая: о чем думает ее муж и думает ли он вообще?!

Уваров иногда заходил в библиотеку. Он знал, что у его жены сложились дружеские отношения с неким рядовым Купряшиным из небезызвестной ему шестой батареи, но вряд ли догадывался об искренности наших разговоров, воспринимая — и, наверное, справедливо — наши отношения как дружбу взрослой женщины с каким-нибудь безобидным семиклашкой. Да и у меня самого было странное ощущение: не то чтобы я не чувствовал себя парнем или там мужиком, нет, но я не чувствовал себя кавалером — есть такое почти забытое слово. Мне мешало все: и вкус солдатского обеда во рту, и тяжелые сапоги, и залоснившиеся галифе, и несвежее белье на теле… А Таня, наверное, понимая мое состояние, относилась ко мне еще добрее. Когда же я рассказал ей про Лену, она грустно улыбнулась:

— Знаешь, Лешенька, может быть, это самая большая удача в твоей жизни, что получилось у вас именно так!

У нас был договор: пока в библиотеке кто-то есть, своих дружеских отношений не показывать, поэтому и сегодня я подошел к ее столу с равнодушным, как у деревенского гармониста, лицом. Она взглянула на меня снизу вверх и вопросительно показала пальцами на щеку. Непередаваемой игрой бровей я ответил, что потом все объясню.

— Вам что-нибудь почитать? — бесцветно поинтересовалась Таня.

— Что-нибудь новенькое.

— Вот, здесь есть про армию. — Она протянула свежий номер молодежного журнала.

Рассказ назывался «Письмо без марки». Краткое содержание: воин-разгильдяй тянет назад все подразделение, никого не хочет слушать, боится только свою девчонку-доярку, которая героически ждет его на «гражданке». Командир взвода — хмурый, но добрый человек — сначала не знал, что ему делать с разгильдяем, но потом к командиру приехала жена, вникла в проблемы подразделения и додумалась. Она написала письмо разгильдяевой подруге и попросила повлиять. Та взяла отпуск на ферме и приехала к своему недисциплинированному другу. О чем они говорили, никто не слышал, но вскоре на учениях бывший разгильдяй первым ворвался в расположение воображаемого противника, о чем и сообщил своей далекой подруге в письме без марки.

Я не заметил, как опустела библиотека, как, досвиданькнув, ушел последний читатель.

— Ну так что же у тебя случилось? — откинувшись на спинку стула, спросила Таня.

— С Зубом я подрался.

— Это который на поросенка похож?

— Да.

— А из-за чего?

— Из-за одного молодого. Из-за Елина.

— Бедненький, — сказала она ласково и вдруг подошла ко мне какой-то таинственной походкой. — Несчастный, поцарапанный! — Таня провела холодными пальцами по моей щеке.

У меня перехватило дыхание, я задержал ее руку и посмотрел в ее потемневшие, ставшие очень внимательными глаза. И вдруг заметил, что у Тани очень много маленьких родинок — почти точечек, они начинались на щеке, сбегали ниже, вдоль шеи, и пропадали за пушистым воротом свитера. Я, задыхаясь, смотрел на эту тропинку из родинок и крепче сжимал ее прохладные пальцы…

Застонала первая ступенька, и через минуту, опережая собственный грохот, в библиотеку ввалился запыхавшийся сержант. Подкатив к столу, он вынул из-за ремня растрепанную книжку и спросил:

— Я не опоздал?.. Ёркин — моя фамилия… Батарея управления.

— Нет! Не опоздали…

Таня нашла его абонемент и вопросительно глянула.

— Мне бы опять что-нибудь про любовь! — заискивающе пробормотал он.

— А вам про какую: про счастливую или несчастную? — уточнила Таня.

— Про любую! — не задумываясь, ответил сержант Ёркин.

11

— Шире шаг! — командует комбат.

Мы выскакиваем за ворота городка и поворачиваем к полигону. Бежать трудно, ноги проваливаются в колеи и рытвины, оставленные гусеницами самоходок. На горизонте уже появилась узенькая светлая полоска, точно солдат-первогодок, замерзнув к утру, натянул на голову черное байковое одеяло и обнажил при этом солдатское белье.

Возле блиндажа, похожего в полутьме на огромную болотную кочку, толпятся солдаты. Лейтенант Косулич, увидев Уварова, вздыхает, поправляет очки и бросается к начальству, чтобы доложить результаты поисков.

Чернецкий и Титаренко уже здесь. Они стоят немного поодаль, вид у них хмурый, от бравой «стариковской» самоуверенности не осталось и следа.

— Не журись, хлопец! — жалобно просит Камал и утыкается лицом в гранитное плечо Титаренко.

Среди тех, кто собрался возле блиндажа, есть и малознакомые парни из батареи управления. Оказывается, они залезли в подвал и в честь «ста дней» решили приготовить в походном котелке настоящий узбекский плов. Там их и обнаружил лейтенант Косулич. Повинуясь душевному порыву, а также искупая грех чревоугодия, управленцы горячо включились в поиски Елина.

— Вон из-за того кошкодава дергаемся! — кивает кто-то из них на Зуба. — Морду ему набить!

Комбат Уваров, рассеянно поправляя на голове свою беспримерную фуражку, слушает обстоятельный доклад лейтенанта Косулича. А мы топчемся на одном месте и обсуждаем, куда все-таки мог исчезнуть Елин, где еще нужно искать. И в этот миг, словно светящиеся «трассеры», темноту пронзают огоньки курьерского поезда. Раздается хриплый, как звук саксофона, гудок.

Я встречаюсь глазами с Уваровым, и мы — оба, одновременно — осознаем: Елина надо искать там — у насыпи… Но это уже поняли и все остальные.

Не сговариваясь, без команды мы бросаемся мимо мишеней, мимо деревянных макетов танков туда, на край полигона.

— Рассредоточиться вдоль железнодорожного полотна! — торопливо командует Уваров. — Дистанция — десять метров!

Я мчусь, не разбирая дороги, спотыкаюсь, падаю, вскакиваю, снова бегу… И только ухнув с размаху в глубокую дренажную канаву, останавливаюсь, перевожу дух и, внимательно оглядываясь, бреду вдоль железной дороги. Я холодею и вскрикиваю, наткнувшись на брошенный и окаменевший мешок цемента, напоминающий очертаниями человеческое тело. Во мне крепнет уверенность, что Елина найду именно я…

Но кто же мог подумать, что Елина найдет Цыпленок?

* * *

Во время ужина я старался не смотреть в сторону Зуба — не хотелось портить того чувства веселого всесилия, которое переполняло меня после разговора с Таней. И все-таки боковым зрением я заметил, как ефрейтор, округлив глаза, что-то горячо доказывал хмуро кивавшему Титаренко. Поев, я заглянул на мойку и обнаружил там Малика. С выражением страдания на интеллигентном лице он очищал алюминиевые миски от остатков пшенной каши.

— А где Елин? — удивился я.

— В санчасти.

— Где?! Что случилось? — Я невольно обернулся и поискал глазами Зуба, неторопливо допивавшего свой чай.

— Кажется, живот заболел. Скоро придет…

— Ну, живот — не голова. Слушай, Малик, когда Фима вернется, скажи ему: пусть не психует и ничего не боится. Все будет нормально. Понял?

— Понял, — ответил он с чуть заметной иронией воспитанного человека, услышавшего несусветную чушь, но в силу своей тактичности удержавшегося от комментариев…

«Может быть, и вправду не стоит лезть во всю эту свару?» — рассуждал я, сидя в полковом клубе и созерцая старый кинофильм про войну. За спиной кто-то спросил о том, из чего сделаны немецкие «тигры» — из фанеры или настоящие. Сначала я тоже на полном серьезе обдумывал эту проблему, но потом мои мысли снова вернулись к Елину: «Странно… Днем не жаловался, а вечером вдруг побежал в санчасть!»

Затем я принялся ломать голову, как мне вести себя во время объяснения со «стариками», а оно, судя по той бурной агитационной деятельности, какую развил Зуб, не за горами.

Мне припомнилось, как год назад «старики» под председательством Мазаева судили одного «лимона» за то, что тот воровал из тумбочек жратву, а вину сваливал на якобы всегда голодных «сынков». «Лимона» разжаловали в «салаги» — и уже на следующее утро он драил вместе с молодежью казарму, заправлял Мазаеву койку…

Наступая в темноте на чьи-то ноги, я выбрался покурить. Стояла трескучая цикадная тишина, нарушаемая воем авиабомб и стуком пулеметов, словно недалеко шел бой. А бой-то шел на белой натянутой простыне, но чувство все равно такое, будто война вот-вот может шагнуть сюда. Из клуба донеслись победные крики. Очевидно, брали рейхстаг. В черном небе беззвучно плыл крест, составленный из разноцветных огоньков, с пульсирующей точкой посредине…

После вечерней поверки и отбоя, когда все уже лежали в койках, старшина Высовень, подозрительно поводя носом, несколько раз обошел казарму, словно старался разнюхать, какой сюрприз готовит ему личный состав батареи по случаю ста дней до приказа. Он даже толкнул притворно похрапывающего Шарипова.

— А? Что?! Товарищ прапорщик… — вскинулся тот, будто внезапно разбуженный.

— Смотри, казанская сирота! Ох, смотри! — пригрозил старшина.

— Вы о чем?

— Все о том же!

Камал недоумевающе пожал плечами и, картинно уронив голову на подушку, закрыл глаза. Прапорщик пробубнил еще что-то дневальному, сходил наверх в каптерку, видимо, выискивая спиртное, и наконец ушел. Как только Высовень мелькнул мимо окон, Шарипов открыл один хитрющий глаз, потом другой, подмигнул мне и громко сообщил, имитируя гнусавое вокзальное радио:

— К сведению «стариков»: через десять минут в каптерке состоится торжественный товарищеский ужин, посвященный ста дням. Приглашаются все, кому положено.

Мне положено, но я решил не ходить, остался лежать в койке, прислушиваясь к топоту, доносившемуся со второго этажа, из каптерки, и даже начал засыпать, когда меня растолкал Шарипов:

— Вставай, турок, «дембель» проспишь!

— Я не хочу, гуляйте без меня…

— Э-э! Вставай, Черт Иваныч! — настойчиво повторил он. — Разговор будет…

Делать нечего, я спрыгнул на холодный пол, быстро оделся и поплелся в каптерку. Завидев меня, стоящий на «тумбочке» Аболтыньш предостерегающе приложил к погону два пальца и показал глазами вбок. Все это означало: здесь офицер! Я хотел дать задний ход, но тут из бытовки торопливо вышел лейтенант Косулич. Я приготовился к подозрительным расспросам: куда, мол, одетый, откуда и почему, даже придумал правдоподобную дезу. Но встревоженный взводный только рассеянно кивнул мне…

— Что он хотел? — спросил я у дневального, когда стукнула входная дверь.

— Не знаю… Спрашивал про Елина, — ответил Аболтыньш.

— Елина? — удивился я. — Он же в санчасти.

— A-а… наверное, госпитализировали…

— Наверное…

В центре каптерки стоял стол-многоножка, сооруженный из четырех табуретов. Вокруг него сидели наши батарейные «старики» во главе с могутным Титаренко. Прислуживал им Цыпленок. Когда я вошел, в комнате царил басовитый гвалт.

— А вот и друг индейцев! — с издевкой показал на меня раскрасневшийся Зуб. — Без особого приглашения не идет — брезгует! А может, он себя уже и «стариком» не считает? А?!

— Ладно, погоди! — морщаясь, перебил ефрейтора Титаренко и подвинул мне табурет. — Садись… Праздник сегодня.

— А ну-ка, Леха, махани! — потребовал веселый Шарипов и налил мне из алюминиевого чайника.

Я сел, без всякого удовольствия поздравил ребят, потом подцепил вилкой волокнистую тушенку, закурил и стал ждать продолжения разговора. Табачный дым плавными слоистыми облаками поднимался к потолку. Висевшие вдоль стены «парадки» казались какой-то фантастической, словно спресованной колонной солдат.

— Конечно, день сегодня не такой, чтобы… — после долгого молчания медленно начал Титаренко. — Но давайте, мужики, все-таки разберемся…

— А что разбираться! — быстро отозвался Шарипов. — Два «старика» из-за «сынка», как собаки, сцепились… Позор!

— Ты, Купряшин, конечно, зря в драку полез, — согласился сержант. — Но и ты, Зуб, тоже меры не знаешь…

— Значит, я виноват? Я?! — взвился ефрейтор. — Хорошо. Дайте мне сказать. Я, выходит, скотина, а Купряшин заступничек? А за меня кто-нибудь заступался, когда я день и ночь на Мазаева ишачил?.. Я только говорил себе: «Терпи, Саша, «стариком» будешь…» Так почему же я честно отмотал свой год «салагой», а какой-то паршивый Елин хочет дуриком прожить, да еще этот, — он показал на меня, — за него заступается? Или, может быть, так и нужно? Тогда давайте с завтрашнего дня жить по уставу: все вместе вкалывать… Чернецкого пошлем сортир мыть, Шарипова — окурки по территории собирать… Наплевать, что «салабонам» еще два года служить, а мы уже «парадки» приготовили. Полное равенство! Как в Конституции. Замполит нас всех расцелует да еще благодарственные письма домой отправит: «Ваш сын проявил чудеса героизма в борьбе с неуставными отношениями…» Вы так хотите? Давайте. Давайте прямо с утра и начнем: я побегу к Елину прощения просить, а вы…

— Не ори! — оборвал его Титаренко. — Не ори… Мы не глухие. Кто еще хочет сказать?

— А что говорить? — снова встрял Шарипов. — Пусть подадут друг другу руки… Такой день сегодня, елки-моталки!

В ответ я демонстративно заложил ладони за ремень, а Зуб непримиримо ухмыльнулся. Мы помолчали. Шарипов гонял по тарелке скользкий кусочек селедки. Титаренко барабанил пальцами по колену, Чернецкий выкладывал из хлебных шариков цифру 1, Цыпленок, попавший на нашу тайную дембельскую вечерю по праву каптерщика, делал страшные глаза и, шевеля губами, согласно мотал головой, словно от его мнения что-то зависело.

— Дай-ка я теперь скажу, — прервал тишину Чернецкий. — Сначала — о Зубе… Знаешь, Саня, ты не обижайся, но в тебе столько злобы накопилось, такие стратегические запасы… Ты уж постарайся — распределяй равномерно между всеми молодыми. Я Купряшина поддерживаю: что ты в Елина вцепился! Доведешь парня до точки, потом будешь, как тот мордоворот на суде, «мамочка!» орать… И мы с тобой влипнем.

— Значит, опять я виноват! А ну вас всех… — Зуб с грохотом рванулся к двери.

— Сядь! — вернул его на место Титаренко. — Сам разговор начал — теперь слушай!

Дожидаясь, пока восстановится тишина, Чернецкий катал из мякиша серые горошины и вслед за единицей стал выстраивать ноль.

— Несколько слов о моем друге Купряшине, — наконец продолжил он. — Скажи мне, Леша, скажи честно: против чего ты борешься? Чего ты хочешь? Елина защитить или всех «стариков» как класс уничтожить?

— Я хочу справедливости!

— Какой?

— Что значит — какой? — не понял я.

— А то и значит, — с готовностью объяснил Чернецкий. — На словах у нас одна справедливость, а в жизни — совсем другая! Ты думаешь, люди на «стариков» и «салаг» только в армии делятся? Ошибаешься. Разуй глаза: эти на работу пехом шлепают, а те в черных бугровозах ездят, эти в очередях давятся, а те в спецсекциях отовариваются, эти… Или вот пример: меня из института, дело прошлое, за прогулы поперли — заигрался в любовь с одной лялькой. А сынок председателя горисполкома даже на сессиях не показывался, однако окончил институт с красным дипломчиком и за границу стажироваться поехал… Выходит, он — «дед», а я — «сынок». Вот так! Запомни, Купряшин: там, где появляются хотя бы два человека, сразу встает вопрос — кто командует, а кто подчиняется. У соседей два подразделения из одного призыва сформировали. Так там молодые сами свои порядки устанавливали: кто здоровее, тот и «дембель».

Я сидел и ошалело смотрел на Валерку, развернувшего передо мной целую неуставную философию, а ведь это был тот самый парень, который всего год назад изображал гудок в излюбленном казарменном представлении, которое называется «дембельский поезд». Делалось это так: рядовой Мазаев блаженно возлежал на койке, а несколько молодых раскачивали ее с ритмичным перестуком, создавая полную иллюзию мчащегося вагона. Другие «салаги» мотались под окном, размахивая зелеными ветками, и обозначали убегающий дорожный пейзаж. Валера через равные промежутки времени рожал протяжный железнодорожный звук. А я был свежим встречным ветерком…

— И последнее, — помолчав, прибавил Чернецкий. — Я допускаю, Лешенька, что «стариковство» идет вразрез с твоими нравственными принципами. Я уважаю твои убеждения, но тогда у меня вопрос: как жить дальше? Если ты не будешь «стариком», придется быть «салагой», третьего не дано. Вольные стрелки только в сказках бывают… Подумай хорошенько! На этом, полагаю, можно закончить нашу профилактическую беседу. Все-таки праздник сегодня!

Чернецкий замолчал, хмыкнул и снова стал катать хлебные дробинки.

— Ты будешь говорить? — спохватившись, спросил меня Титаренко, за долгим монологом он совершенно забыл о своих председательских обязанностях.

Говорить… В розовощеком детстве я очень любил смотреть телевизор, особенно взрослые фильмы, где постоянно кто-то с кем-то спорил. Конечно, мне были непонятны причины их разногласий, меня волновало другое: кто прав? Я спрашивал об этом отца, он, не задумываясь, указывал пальцем на мечущийся по экрану серо-голубой силуэт и объяснял: вон тот! Тогда у меня возникал другой вопрос: если «вон тот» прав, то почему же этого никак не хотят понять другие люди из телевизора? Почему? С возрастом я понял: мало знать истину, нужно еще иметь луженое горло, никогда не лопающееся терпение и крепкую, как нейлоновая удавка, нервную систему…

— Ребята, — с соглашательской гнусавинкой заговорил я, обводя взглядом «стариков», — пусть каждый из нас останется при своем мнении… Пусть! Но ведь нужно быть человеком независимо от того, сколько ты прослужил. Знаете, у меня все время не идет из головы рассказ замполита о тех «дембелях» из Афгана…

— Ты еще Олега Кошевого вспомни! — осклабился Зуб.

— Заткнись, кретин, — взорвался я, понимая, что все порчу, но остановиться не мог. — Тебе, как человеку, про Елина рассказали, а ты что сделал, подонок?!

— А что Елин сделал? — передразнил ефрейтор. — Бегал жаловаться замполиту!

— Кто тебе сказал?

— Видели…

— За стукачество наказывать надо! — сокрушенно покачал головой Шарипов.

— В самом деле, Леха, такие вещи прощать нельзя! — поддержал Чернецкий, отрываясь от хлебных шариков. — Чтоб другим неповадно было!

— Пусть только из наряда вернется! — Зуб стукнул ребром ладони о табурет.

И я понял, что теперь нужно спасать не абстрактную идею казарменного братства, а конкретного рядового Елина с редким именем Серафим.

— Он не жаловался. Это точно! — твердо сказал я.

— Откуда же комбат все знает? — ехидно поинтересовался Зуб.

— А ты думаешь, у комбата мозгов нет и он не догадывается, кто больше всех к молодым лезет?

— А почему же Уваров раньше молчал?

— А ему так спокойнее: ты молодых держишь, он — тебя, и полный порядок. Только вот накладочка вышла: замполит засек, как Елин выдранные пуговицы пришивал… Понял?

— Понял! Ты сам комбату и настучал!

— Что-о?!

— Малик видел, как ты в штаб бегал! — торжественно сообщил Зуб.

Повисла тяжелая, предгрозовая тишина. Хорошо телевизионным героям, они в конце концов доказывают свою правоту, в крайнем случае дело заканчивается оптимистической неопределенностью. А что делать мне? Оправдываться, суетливо пересказывать разговор Уварова и Осокина, а потом снова уверять, что Елин не ябедничал… Можно… Но мной овладела какая-то парализующая ненависть ко всему происходящему, какое-то черное равнодушие…

— Леха, почему ты молчишь? — тревожно спросил Чернецкий. — Зачем ты ходил в штаб?

— Стучать, — коротко и легко ответил я.

— Ты соображаешь, что несешь? — медлительно опешил Титаренко.

— Могу повторить: сту-чать…

— Купряшин, не выделывайся, не ври! Скажи, что ты врешь! — почти просил меня Валера Чернецкий. — Он сейчас скажет!..

Я молчал. Ребята сидели потупившись. Цыпленок смотрел на меня с ужасом. За обоями скреблись мыши. Титаренко встал:

— Какие будут предложения?

— Гнать его из «стариков»! — сладострастно крикнул Зуб.

— Будем голосовать? — неуверенно спросил сержант.

И мне стало смешно. Как же в нас въелся дух всяческих заседаний, если даже сейчас не нашлось никаких других слов! Может быть, они еще постановление станут читать?

— Единогласно… — обведя взглядом поднятые руки, продолжал Титаренко. — Принято решение: считать Купряшина… Ну, в общем, с завтрашнего дня до «дембеля», Леш… Купряшин — «салага». Кто будет относиться к нему иначе, накажем точно так же… Ясно?

— Отваливай! — с холодным удовлетворением глядя мне в глаза, скомандовал Зуб. — Тебе здесь больше делать нечего. Здесь «старики» гуляют!

Я встал. Титаренко смотрел в сторону. Цыпленок ерзал от страстного желания помчаться вниз и сообщить однопризывникам потрясающую новость. Чернецкий выложил из серых хлебных комочков цифру 100.

— Ну так чью койку мне завтра заправлять? — спокойно спросил я членов высокого суда.

12

Но кто же мог подумать, что Елина найдет Цыпленок?

Я слышу испуганное «идите сюда!» и, путаясь ногами в мокрой траве, бросаюсь на голос. Возле подпрыгивающего на одном месте Цыпленка стоит запыхавшийся Титаренко. Следом за мной подбегает Чернецкий, он застывает рядом, и я щекой чувствую его прерывистое дыхание. Наконец, тяжело сопя, подваливает Зуб.

— Во-он валяется! — поясняет Цыпленок, тыча пальцем.

Мы всматриваемся: Елин лежит во рву, скорчившись калачиком и уткнувшись лицом в землю, на месте головы зияет густая тень, отбрасываемая разлапистым кустом. При свете луны виднеется спичка, забившаяся в рифленую подошву сапога, из-за голенища белеет уголок портянки.

— Иди к нему! Иди, тебе говорят! — Титаренко с силой выталкивает Зуба вперед, но тот, заслоняя рукой лицо, отскакивает в сторону, а потом его сопение раздается уже за нашими спинами.

Никто не решается приблизиться к Елину, точно и не его мы искали всю ночь. Шарипов печально цокает.

К Елину неуверенным шагом подбирается… нет, крадется Цыпленок. Сердце, словно чугунное ядро, тяжело раскачивается в груди. Кажется, еще минута — и оно с треском проломит ребра, вырвется наружу. Валера Чернецкий больно сжимает пальцами мой локоть. Зуб уже не сопит, а стонет. Подбегает комбат. Фуражку он где-то потерял.

— Спит? — шепотом спрашивает Уваров и вытирает пот.

— Как мертвый! — отвечает Шарипов.

Цыпленок медленно опускается перед Елиным на колени…

* * *

Воротившись из каптерки в казарму, я тихонько разделся, сложил на табурете обмундирование и полез на свой верхний, «салажий» ярус. Глаза у меня слипались, рот раздирала мучительная зевота, но уснуть я не мог. Казалось, вот сейчас перевернусь на правый бок и отключусь, но ни на правом боку, ни на левом, ни на спине и никак по-другому забыться не удалось: перед глазами стояла торжествующая рожа Зуба.

«Подумаешь, трагедия! — успокаивал я себя. — Трибунал для бедных… И не такое случалось! Завтра на свежую голову разберемся».

А что, собственно, со мной случалось в жизни? Да почти ничего.

Впрочем, именно в армии я впервые попал в настоящую переделку. Во время апрельских учений мы несколько раз меняли расположение лагеря, и какой-то идиот второпях сунул в машину со снарядами «буржуйку», из которой не были выброшены раскаленные угли. Мы уже разбивали палатку на новом месте, когда Шарипов застыл с колышком в руке и проговорил:

— Ну, сейчас шибанет!

Из-под брезента, закрывавшего кузов, валил густой дым, изнутри светящийся огнем. Не помню, кто бросился первым, но на несколько секунд нас опередил комбат, он-то со страшной руганью и выбросил печку из кузова, а мы лихорадочно тушили занявшиеся в струпьях обгорелой краски ящики, стараясь не думать о том, что в любое мгновение можем превратиться в пар. Страх пришел потом, когда, закурив трясущимися руками и путая слова, мы наперебой описывали друг другу случившееся, как дети пересказывают содержание только что увиденного фильма. А перепачканный пеплом Уваров сидел на траве, мотал головой и повторял, точно заевшая пластинка: «Ну, чепешники, мать вашу так! Ну, в/ч чепе…»

Да-а, еще минута — и было бы ЧП на весь округ, а в газете «Отвага» появился бы большой очерк капитана Деревлева под названием «Сильнее смерти и огня», где наши героические, овеянные пороховым дымом силуэты решительно заслонили бы нелепые, разгильдяйские причины чрезвычайного происшествия. Возможно, и Лена со временем узнала бы, что ее несостоявшийся спутник жизни погиб, спасая боеприпасы от разбушевавшейся стихии.

Но ничего этого не произошло, и мы — Титаренко, Шарипов, Чернецкий, Зуб и я — стояли, бессильно обнявшись, нервно смеясь и ощущая себя братьями… Интересно, откажутся они завтра от своего приговора или нет?

И мне приснился сон, но какой-то странный, вывернутый наизнанку: не я убываю на «гражданку», а все мои домашние — мама, отец, Лена — приезжают к нам в часть с чемоданами, в «дембельской» форме, а у Лены на груди даже медаль. Зуб рассказывает моим родителям что-то хорошее про Елина. Я подхожу к Лене и спрашиваю:

— Разве за это дают медали, Лена?

— Лешенька, ты что, меня не узнал?! — удивляется она. — Это же я, Таня. Только ты не волнуйся, глупенький, главное — ты уже дома…

Но в это время раздаются голоса, топот, и запыхавшийся сержант Ёркин с растрепанной книжкой за ремнем кричит во весь дух:

— Батарея, подъем! Тревога!

И все начинают приплясывать и грохотать сапогами об пол, а Таня сильно тормошит меня за плечо — мол, танцуй с нами!

Я открываю глаза и вижу старшину Высовня:

— Трибунал проспишь! — сурово острит прапорщик.

13

Цыпленок медленно опускается перед Елиным на колени и осторожно, точно боясь испачкаться в чем-то, склоняется над ним. Прислушивается. Я не выдерживаю и отворачиваюсь.

В небе, словно надраенная до блеска дембельская пряжка, сияет луна.

1980–1987

Евген Гуцало

Евген Гуцало — известный украинский писатель, После первой книги в переводе на русский («Яблоки из осеннего сада»), вышедшей в «Молодой гвардии», автор опубликовал в московских издательствах ряд сборников повестей и рассказов: «Предчувствие радости», «Школьный хлеб», «Бережанские портреты», «Из огня восстали».

Уроки каллиграфии

(Рассказ)

Сидели втроем в летнем саду за круглым деревянным столом, вкопанным в землю и застланным полотняной скатеркой. Неподалеку в малиннике гудели пчелы, острокрылые ласточки пролетали между яблоневых ветвей. Жидкий мед недавнего весеннего медосбора золотом мерцал на дне мелкой фарфоровой тарелки, берега которой цвели рисованными голубыми ромашками.

— Ты похвали вареники с вишнями, — сказал тесть. — Мать любит, когда ее хвалят за вареники.

— А вареники и вправду вкусные, — похвалил зять.

Теща, сидевшая напротив, ответила признательной улыбкой, которая задрожала лучами предзакатного солнца на ее поблекшем смуглом лице. Некогда тугой венок черных кос уже не высился пышной короной, а осел усохшей травой, из которой кострицей пробивалась искристая седина.

— Прошлый и позапрошлый год рясно цвело, да заморозки били, да град бил — вот и недород, — заговорила теща. — Этой весной словно и цвело беднее, а деревья как облитые ягодами.

— А теперь, мама и тато, говорите, зачем вызывали Зою письмом. Ну, Зоя не смогла приехать, меня командировала… Не затем ли и звали, чтобы полакомиться варениками с вишнями?

— А как же, чтобы вареников поел и вишен, — это теща. — Да и с собой возьмешь.

Круглолицый тесть, который не гасил приязни в умном взгляде серо-салатных глаз, выжидающе поглядывал на тещу, а она от вишен перешла на черешни, что и по садам уродили, а в лесопосадках за селом и в лесу — понаедались не только свои сельские, но и проезжий в машинах люд, охочий до дармовщинки.

— Раз ты молчишь, Тамара Васильевна, то скажу я, — молвил тесть. Это его подчеркнуто уважительное «Тамара Васильевна» свидетельствовало о значительности минуты.

— Лучше, если ты скажешь, Дмитрий Иванович, — с робкой кротостью согласилась теща. Они, учителя на пенсии, величали друг друга по имени-отчеству. Никогда не ссорились ни дома, ни тем более в школе, считались всеми достойной восхищения и удивления семейной парой. Когда Тамара Васильевна входила в учительскую, Дмитрий Иванович учтиво поднимался навстречу. На праздник 8 Марта дарил цветы, за которыми специально ездил в цветочный магазин в райцентр. Жили они в разных комнатах своего просторного кирпичного дома, и Дмитрий Иванович никогда не появлялся перед Тамарой Васильевной небритым, или непричесанным, или в пижаме, а Тамара Васильевна появлялась по утрам на глаза Дмитрия Ивановича свежая, с аккуратно уложенными венком косами, улыбающаяся. Они как бы законсервировали до склона лет студенческие свои отношения, когда Дмитрий Иванович неумело и искренне ухаживал, а Тамара Васильевна неумело и искренне принимала те ухаживанья.

— Ты уже взрослый, Михайло, имеешь семью, — сказал тесть, — а мы вот с Тамарой Васильевной дождались внуков, спасибо. Спасибо нашей дочке Зое и тебе… Вышли мы уже на заслуженный отдых, люди нас уважают, наши воспитанники пишут благодарные письма.

— Теперь вам жить и жить, никаких не зная забот.

— У нас с Тамарой Васильевной все честь по чести было, и теперь так хотим.

— Да что вы затеяли, говорите! — захохотал зять, не переставая удивляться болезненной деликатности отношений между тестем и тещей. — Вареников наелся, теперь слушаю.

Поскольку тесть не смог вымолвить ни слова, выручила теща:

— Дмитрий Иванович переходит жить к Анне Викторовне.

— Да, — сказал тесть.

— Кто переходит?.. Зачем переходит? — оторопело спрашивал зять. — Вы, тату?.. К какой Анне Викторовне?

— Она Зою учила немецкому языку в десятом классе, — сказала теща. — Разве Зоя не рассказывала о ней?

А как же, Зоя рассказывала про учительницу немецкого языка с желтым пергаментным лицом, со сметливыми близорукими глазами за стеклышками пенсне, с вечным пуховым платком на твердых зябких плечах! Учительница немецкого языка носила небогатые боты с сияющими металлическими пряжками, невиданная кожаная юбка блестела на ней, а газовые легкие косынки на шее каждый день меняли цвета: белый, розовый, фиолетовый, голубой, зеленый… Школярские выходки и шутки не трогали невозмутимую учительницу немецкого языка, среди взбудораженного детского моря она выглядела загадочным островом. Старинный зонтик с костяной ручкой сопровождал учительницу немецкого языка не только в дождливую погоду, но и в солнечный день. Даже тот, кто видел Анну Викторовну впервые, почему-то угадывал в ней именно учительницу немецкого языка.

— Почему к Анне Викторовне?.. Тату, вы поссорились с мамой? Мама, что вы затеяли? — допытывался зять. — Свое жилище имеется, зачем же идти куда-то? А Зою вызывали?

— Вызывали, чтобы узнала от нас, а не от чужих людей, да и совет ее услышать, — это тесть.

— Ее совет? Откуда у нее те советы возьмутся?

— Ну, она же дочь, кому же тогда и советовать, если не дочери, — это теща. — Дмитрий Иванович, оказывается, всегда любил Анну Викторовну… Если Зоя не приехала, хоть ты посоветуй…

Губы тещины предательски дрогнули виноватой улыбкой.

— Тату! Вы всегда любили учительницу немецкого языка?

— Да! — молвил тесть с достоинством — вот, мол, не криводушничает, сознался с мужской откровенностью. Невысокий, поседевший, с немалыми залысинами, он казался сейчас чужим человеком, неизвестно почему напоминающим тестя.

— И бросит маму одну в пустом доме?.. И давно это у вас с Анной Викторовной?.. А может, захотелось пошутить?

— Нет, Дмитрий Иванович не шутит, — тихо сказала теща.

— И вы отпускаете?

— Ему будет лучше, когда уйдет… И мне.

— Долг сердца велит мне идти, — вымолвил тесть причудливую фразу, пожалуй, подготовленную загодя.

— А почему раньше молчал ваш долг сердца? — спросил зять.

— Видишь ли, мы этот вопрос решили с Тамарой Васильевной недавно, сразу и написали.

— Да не называйте вы маму… Тамарой Васильевной! — закричал Михайло, теряя власть над собой. Тесть от гнева затвердел взглядом, однако не закричал и не топнул ногой, а молчал с прощающим достоинством человека, который не опустится до грубой ссоры.

— Жаль, что мы так долго жили далеко от вас, — молвил зять. — У нас вы не наломали бы таких дров. Эге, под старость — и такие фокусы! А нам такие фокусы ни к чему.

— Какие фокусы? — побагровел тесть круглым лицом. — Вы, нынешняя молодежь, распущены, у вас беспринципность возведена в принцип!.. Долг сердца!..

— А не меняете ли вы долги сердца, как перчатки? А куда девался долг сердца к вашей жене? — И, заметив, что тонкослезый тесть вот-вот заплачет, встал из-за стола. — Все, молчу, что же могу посоветовать, когда все уже решено…

В саду словно бы парило недавней грозой, что ушла за горизонт, оставив острую тревогу в воздухе. Михайло хотел еще что-то язвительное сказать, но сдержался. Теща, застывшая сухими морщинками лица, собирала со стола посуду.

— Мы с Анной Викторовной так подружились за последний год, — сказала теща, — очень славная женщина, и я рада за Дмитрия Ивановича…

— Мама! — вскричал. — Что вы говорите!

Тесть взял на крыльце ореховую удочку и через яблоневый сад подался к заросшему аиром озерку за садом. Через некоторое время только лысина его вспыхивала на солнце где-то там, в седых ивняках.

— Мама, — спросил Михайло, — отец давно тронулся или недавно?

— Он совсем не тронулся, ты не понимаешь…

— Мама, вы в одну дуду с ним?!

— Михайло, отец не тронулся, как ты не понимаешь. У него всерьез…

— Всерьез? Да ему уже седьмой десяток гремит. Всерьез!

— Михайло, ты не знаешь его, хоть он и Зоин отец.

— Мама, вы защищаете его? — Михайлу показалось, что он начинает догадываться. — Или вы так охладели к нему, что вам все равно?

— Нет, не все равно.

Ну попробуй понять тещу и тестя, ошарашивших таким сюрпризом! Увядшая в движениях и теле, теща и ростом уменьшилась, словно с годами все глубже оседала в землю, как будто с возрастом становилась другой женщиной, лишь отдаленно напоминавшей молодую тещу. Так же и образ тестя не хотел совмещаться с этим пожилым мужчиной со сдавленным голосом, едва напоминавшим прежний тестев голос. И усадьба казалась не такой, как еще недавно, и кирпичный дом, крытый железом, будто в прошлое отодвинулся, оставался в прожитом, почужел… Пока учились в институте и устраивались на работу в городе, пока рожали детей и выбивали квартиру, изредка наведываясь в село, Зоины мать-отец жили отдельной жизнью, которая все отдалялась от их жизни, и теперь были тщетными любые усилия приблизиться, понять, ощутить ту неразрывность и неразделимость семейной жизни, которые когда-то остро ощущались.

Но ведь звали не его, звали Зою, она бы не стала перечить отцу и матери, она бы прониклась деликатностью ситуации, потому что уродилась не в кого-то, а в своих отца и мать.

— Зоя говорила, что у Анны Викторовны есть и сын, и дочка…

— Сын и дочь не возражают, — сказала теща.

— Кем же они будут приходиться Зое? Братом и сестрой?

— Видишь, как неожиданно разбогатела твоя жена на брата и сестру!

— А им повезло на Зою, так?

— Нет повода возражать, Михайло. Они от Анны Викторовны отделились семьями, живут мирно, по теперешним временам…

Михайло встал под расцветшей липой, оперся спиною о ствол. Между листьями порхали пестрые бабочки, на желтой кипени цвета гудели пчелы и копошились мурашки. Казалось, эта старая липа гудела так не только в прошлом или позапрошлом году, а всегда, и будет играть пчелами и мурашками даже тогда, когда не придется больше наведываться в село… Наблюдая за тещей, сновавшей по саду, чувствовал какую-то острую вину перед нею, но в чем он провинился? В том, что тесть так неожиданно задумал перейти к Анне Викторовне? Черт-те что, ну бесятся молодые, им уж самой молодостью велено беситься, но — человеку в годах? Да еще когда этот человек в годах — твой тесть?! Нет, нельзя стоять вот так с опущенными руками, следует все-таки привести старика в чувство всем на пользу. Вишь, ловит рыбу, а рыба не ловится в колдобине. Нужно пойти и поговорить по-мужски. Мол, мужчина всегда мужчина, ха-ха, иногда просто грех пройти мимо женщины, и вы, Дмитрий Иванович, не прошли просто так мимо Анны Викторовны, пусть бы и оставалось все шито-крыто, зачем молва на все село, насмешки да издевки. К примеру, взять меня. Держу вашу Зою, у нас двое детей, у Зои приличный заработок в заводской лаборатории, у меня — приличная зарплата в школе. И третий год встречаюсь с Люсей, она в аптеке работает, всегда чистенькая, беспечная, всегда дефицитные таблетки и микстуры не только для своей семьи, но и для знакомых. Люся не бежит к своему мужу похваляться таким любовником, как я, и я не бегу к своей Зое хвалиться Люсей, хотя каждый на моем месте похвалился бы! Всем хорошо, всем удобно, у каждого цела семья, у каждого — неподмоченная репутация. И Люся такая не одна, и я такой не один, много таких, что с толком да с умом… Ха-ха, у Люси муж — рыболов, в выходные или на праздники всегда на реке или на озере, иногда и меня прихватывает половить рыбку, мы приятели, ха-ха, по-доброму, ибо чего же враждовать?..

— Не возьмет в толк старик, — молвил вслух сам себе. — Потому что тесть, а не родной отец. Родной отец понял бы и не бесился… Может, пойти к Анне Викторовне? Мол, с визитом вежливости к старой учительнице. Поблагодарить за уроки немецкого, которые когда-то давала нынешней его жене Зое, а заодно преподать ей урок этики, поскольку урок этики не помешал бы женщине в летах, всеми почитаемой пенсионерке, которой возжаждалось искусить всеми почитаемого пенсионера. А не попросить ли, чтобы его, Михайла, усыновила, а? Мол, если тесть к вам в мужья, то я вслед за тестем в названые сыновья, а? А мои дети к вам во внуки просятся, разве же детям не захочется такой бабушки, а? Анна Викторовна, вы уже составили завещание и заверили его в нотариальной конторе? Завещание свое перепишите и перезаверьте, чтобы в завещании фигурировал я, фигурировали мои дети — у вас ведь теперь появились новые наследники, а вы, справедливая и любящая, не можете нас забыть в завещании, подсказываю вам, чтобы не забыли. Может, у вас есть припрятанное золото или драгоценности? Отдавайте, Анна Викторовна, в наши надежные руки, хорошая память о вас останется, вы об этой памяти уже нынче позаботьтесь.

Представляя себе встречу с учительницей немецкого языка, Михайло улыбался под липой, и на душе становилось легче. Нет, разговор не удастся, Анна Викторовна впадет в истерику, пожалуется тестю, а тесть — неуправляемый, у тестя, вишь, долг сердца.

Но как спасти положение — спасти ведь надо?

С озерка за яблоневым садом тесть вернулся без улова, просветлев глазами и посвежев лицом, с неторопливой торжественностью поставил удочку на крыльцо, и вся его щупленькая фигура приобрела солидность. Вскоре из открытой веранды долетел звук электробритвы: тесть вторично сегодня брился, хотя той щетины и не наросло. Через какие-нибудь четверть часа тесть вышел из дома в белом полотняном костюме, при галстуке, в желтой соломенной шляпе, окантованной коричневой шелковой лентой. Взглянув на Михайла и на жену, разговаривавших под липой, он упругой, молодцеватой походкой направился к гаражу у ворот, открыл дверцу «Запорожца» и завел мотор.

— Куда это тато? — озадачился Михайло.

— Как будто бы не говорил.

— А-а! — догадался он. — Ну, коли так, он у нас далеко не уедет, правда, мама?

— Что ты задумал? — схватила зятя за руку.

— Запру в гараже — и пусть сидит до утра!

— Не смей! Мы не знаем, куда Дмитрий Иванович собрался.

— Не знаем? Так вырядился же к Анне Викторовне. Пусть посидит до утра в гараже, пусть опомнится, а завтра еще сам поблагодарит. Потому что перепутал, где его долг сердца!

«Запорожец» выкатился из гаража, развернулся неподалеку от липы. Тесть посмотрел в ветровое стекло, губы шевелились, видимо, что-то сказал, и машина выбежала на улицу. Михайло, избегая тещиного взгляда, пас глазами похожую на верблюда тучу над селом, которая в своем темном грозном горбе несла близкую грозу.

— Михайло, успокойся, мы ведь не знаем, куда поехал Дмитрий Иванович. Может, развеяться, ты же его обидел.

— Я его обидел?!

— Сынок, разве можно неволить чьи-то чувства? Разве можно отцовы чувства неволить?! Нет, только честь по чести, мы учителя, село смотрит на нас, выпускники наши…

— Вот послушайте, мама…

И рассказал о знакомом портном из ателье пошива верхней мужской одежды. Однажды этот портной созывает взрослых своих детей и торжественно заявляет, что, мол, все уже встали на ноги, обзавелись квартирами, детьми, машинами. А как же, он помогал детям, а теперь вот переходит жить к женщине, которую полюбил. Услышав такое, сыновья его, здоровые лбы, для оздоравливающего морального стресса легонько отлупцевали отца, спрятали всю верхнюю одежду, на шитье которой старик зубы съел, а самого заперли в спальне. Продержали в изоляции несколько дней, после чего портному перехотелось идти к молодой женщине. Он остался со своей законной, с нею в добром согласии живет и теперь.

— Какой ужас, какое надругательство! — дивилась теща, восприняв услышанное совсем не так, как рассчитывал Михайло. — В наше время и такое варварство!

— Эх, мама! Не в силах я помочь, потому что вы и сами не хотите моей помощи. Как погляжу — вся жизнь у вас словно урок каллиграфии в начальной школе, какая-то чудная каллиграфия, курам на смех. И Зоя пошла в вас, ей тоже каллиграфию подавай в жизни — от первого и до последнего урока. — Положил руку на тещины плечи, спросил: — А может, помочь, а, поломать все?

— Нет, нет! — испугалась. — Дмитрий Иванович никогда не простит. Анна Викторовна такой души человек… Теперь дети не понимают родителей, а родители не понимают детей.

— Кто же вас, мама, поймет? Жизнь — это не урок каллиграфии от звонка до звонка.

Через яблоневый сад Михайло подался к озерку. Над застоявшейся зеленой водой порхали мотыльки, мерцали прозрачными крылышками стрекозы. Уже не думалось о происшествии с тестем, отправившемся на «Запорожце» неведомо куда, скорее всего к Анне Викторовне. Воистину трудно понять как тестя, так и тещу, которые играют в высокие чувства, в чистоту отношений. Ну, есть чувства, от которых не отвертишься, есть отношения между мужчинами и женщинами, куда ты денешься от этих отношений. Гм, у Люси в прошлом году ребенок родился, хорошо, что не мальчик, а девочка, вылитая мама. А если бы не девочка, а мальчик — вылитый папа, то есть он, Михайло?! Смилостивилась судьба, спасибо судьбе за девочку, они с Люсиным мужем ездят на рыбалку, никогда без улова не возвращаются, как вот Дмитрий Иванович нынче… Довольны все, никто не отказывается от долга сердца. Но ведь по-всякому же можно праздновать свои долги сердца, можно совсем тайно, а не вот так, на публику, и тайно — совсем не означает отказа от долга сердца. Сколько путаницы, сколько хаоса, сколько драм произошло бы, если бы вот у каждого — урок каллиграфии, как у тестя и тещи, словно бы из пещерного века пришли в нынешний день.

— Наивные, — произнес вслух сочувственно. — Чудаки. Пусть позабавятся, коли уж на старости лет забавок захотелось, их уже не переучишь, если сами своевременно переучиваться не захотели.

И засвистел беззаботную песенку, шагая от озера через яблоневый сад к дому.

Шукур Халмирзаев

Шукур Халмирзаев писатель из Узбекистана. В «Молодой гвардии» вышла его первая книга «Восемнадцать бывает каждому». Автор сборников рассказов «Жизнь вечна», «Миндаль расцвел зимой» (удостоен премии имени Айбека), в этом году в переводе на русский язык публикуется роман «Жизнь на волоске». Предлагаемый рассказ «Пристрастие» получил премию молодежного журнала «Ёшлик» («Молодость») как лучший рассказ года.

Пристрастие

(Рассказ)

Здравствуйте!.. Спасибо. Мне недалеко, выйду по пути. Не доезжая до Термеза. В стационар еду. Вы, должно быть, удивились моей бледности? Болезнь моя не заразная. Можете не сомневаться… Ну, спасибо. Был автобус, но пока я до него доковылял, тот тронулся. Смотрите-ка, и осень настала. Какая чудесная пора. Говорят, время это очень любят поэты. Кстати, вы любите Абдуллу Арипова? Мне он очень нравится. Если помните, у него есть осенний цикл.

Когда мой двор заполнит осенняя прохлада,

Среди опавших листьев буду ждать тебя…

Хорошо-о.

Вы на хлопке бывали? Э, о чем я толкую. Да разве есть такой узбек, который в детстве не собирал хлопка!

Право, не знаю, как другие, но я… Хлопок — моя стихия: бывало, на крыльях готов был лететь. Ведь это здорово, собирать хлопок! Не правда ли?

Ну как, скажите на милость, можно удержаться, когда из раскрытых коробочек будто и не хлопок, а кусочки курдючного сала вываливаются. Эх, не фартук бы, а мешок огромный волочь и кидать в него мягкие комочки. Я так и собирал его. Хорошим был сборщиком. Передовиком. И в техникуме собирал в специальной бригаде… Я вам не мешаю? Нет? Не отвлекаю ли, хочу оказать?.. Ну, спасибо. Уж очень скучно мне стало там, у дороги… Захотелось с кем-нибудь поговорить. Гляжу, машина идет, новенькая, так и сверкает. Эх, думаю, была не была, и поднял руку. А вы остановились. Дай вам бог здоровья. А вы, между прочим, не похожи на местных жителей. Да, угадал? Я это сразу почувствовал. О, путешествие, брат, дело хорошее. Особенно осенью!.. Я все «осень» да «осень» заладил, уж вы не удивляйтесь. Ведь мое недомогание тоже с осенью связано. Да, представьте себе… Эх, осень! Ха-ха-ха! Вы писали когда-нибудь стихи? А я пробовал. Написал «осень…», «о-осень!», поставил жирный восклицательный знак, да и закончил на этом! Не нашел, что дальше сказать. А однажды ночью мне захотелось написать стихотворение о луне. И опять то же самое: только заглавие поставил «Луна», и все. Я сидел у окна. Так и вглядывался в луну. И она с городского неба тускло так светит.

Когда я учился в техникуме… Вы знаете «Горный техникум» на Хадре? Так само здание называется. Мы хоть и учились в строительном, но жили там.

Моя комната была на четвертом этаже. Внизу — фонтан. По вечерам струился, как мелкие косички девушек.

Хорошие были времена.

Иногда в наш техникум мы приглашали поэтов. Я сам был руководителем кружка. У нас был кружок самодеятельности, песни и танца. Я тогда неплохо играл на рубабе. Прекрасные были времена.

Но меня ни одна девушка не полюбила!.. Впрочем, можете сами взглянуть на мою физиономию. Хотя… извините, можете не смотреть. Я очень нескладный. Во мне, видимо, какие-то гормоны возобладали, вымахал как столб. Вон, и на голове ни одной волосинки… Правда, волосы потом повылезали… Впрочем, не буду врать. Была все же девушка одна, маргеланская, вроде бы обратившая на меня внимание. Училась с нами рядом, на филфаке. Пела хорошо. Я ей подыгрывал на рубабе… Ведь мы иногда по договоренности с филфаком концерты давали. Вот мы и встречались на репетициях. Однажды… она пришла в мою комнату. Ох, срамота… и вспомнить-то стыдно: нет чтоб заранее приготовиться к ее приходу! Вроде о поэзии говорю, а живу…

О, тогда, помнится, она мне постирала майку. Представьте только себе, чужая девушка! Вот какое благородство!.. А я от стыда чуть сквозь землю не провалился. Если уж говорить начистоту, мне просто хотелось тогда броситься с четвертого этажа, да последствия пугали…

Она?

Она вышла замуж за одного своего преподавателя.

Они собирали хлопок в Букинском районе. Мы в Акалтынском. Я иногда к ней захаживал. С дынями, арбузами… Был у них один отличнейший парень. Ох и силен был в истории. Я обычно находил его, он и вызывал Насибахон.

Ба-а, иногда я добирался туда ночью. Мы-то ведь тоже хлопок собирали! После работы и отправлялся. Час-два поболтав со мной, она уходила спать в барак к своим девчонкам, а я возвращался в Акалтын. Расстояние немалое. Иногда добирался ко вторым петухам… Но я был не в обиде. Где там обижаться! Да я ту дорогу бегом пробегал.

О, какие это были ночи!

Вы, конечно, извините меня, наверное, думаете, вот болтун… Спасибо. А то, знаете ли, неудобно.

Так вот, когда я приходил туда и выходила Насибахон, мы шли на хирман и зарывались в хлопок. Прямо как маленькие дети! И, лежа рядом, вели всякие разговоры и при этом пощелкивали хлопковыми семечками… У них своеобразный привкус, знаете, да?

Я уже не помню, о чем мы с ней говорили. Романтиками, знаете ли, были! Она была девушкой мечтательной!

Вот тогда, в третий год хлопкового сезона, она мне и объявила. Так вот вдруг и сказала: «Я выхожу замуж. Но, — добавила она, — вы не обижайтесь, я вас никогда не забуду».

Вот так!

Сентиментализм? Да! Вот все, что между нами было. Сначала я промолчал. А потом, поверите ли, заплакал и сказал ей: «Вы тоже навсегда останетесь в моем сердце».

Теперь, вспоминая все это, стыжусь.

Но тогда… странно, мне почему-то было приятно произносить те слова и даже плакать было приятно.

Вы когда-нибудь впадали в такое состояние?

Это очень странное чувство.

Потом я закончил учебу и вернулся сюда.

А Насибахон я увидел год назад по телевизору. Выступал какой-то, то ли самодеятельный, то ли фольклорный ансамбль из Ферганской долины. Она там в хоре пела. А впрочем, мне могло показаться.

Что?.. Женился, женился. Женой я доволен. Можно сказать, счастлив.

После того как вернулся в свой район, я стал работать на стройке. Помощником инженера. Деньги, пожалуйста… Но и здесь, надо же, ни одной девчонке не приглянулся! Я сокрушался: ведь женятся же и похуже меня. А за меня ни одна не идет. Мать моя — старушка, одинокая, — ходит по дворам сватается и везде получает отказ.

О причинах услышал позже: волосы, видите ли, редкие и лицо рябоватое… А каким еще быть лицу, если на нем все время угри выскакивают!..

Ну их всех, решил я, раз местная не находится, женюсь на приезжей. Вон сколько их под моим началом: одна — бетонщица, другая — каменщица, третья — штукатур. Славные девчата, не боятся грязной работы. У нас, например, приезжие девчонки не умеют хлопок собирать, так о них говорят, что они боятся тяжелой работы. Ха, глупости! Покажите-ка мне узбечку, кладущую на стройке кирпичи. Или чтоб в штукатуры, в маляры пошла, натянув на себя заляпанный комбинезон?.. Возможно, в других местах узбечки и заняты на такой работе. Но только не у нас. У нас их нет. Это — факт.

Так вот, я и женился на одной приезжей. Главное, она меня понимает. А что еще нужно для счастья?

Я перед ней, помнится, поставил вопрос ребром: «Я некрасив. Лыс… Похож на кузнечика. Так что решай!» Аниса мне ответила: «Я и люблю тебя за то, что ты некрасив и похож на кузнечика».

О, как мы влюбились друг в друга!

Сначала, сами понимаете, взгляды издалека, затем теплые приветствия при встречах… Затем в свободные минуты я стал помогать ей класть кирпичи: а что тут постыдного? Ерунда все это!..

Так вот… Нет у нас детей, нет их, брат. Два раза беременела и оба раза не доносила. Один раз в семь, другой — в восемь месяцев выкинула. Странно. Но, кажется, только теперь я начинаю догадываться о причинах…

Брат, вам приходилось когда-нибудь нюхать дефолиант, которым обрабатывают хлопок? О, тогда нам с вами трудно будет найти общий язык…

Конечно, нюхал! Еще как нюхал!.. Как бы вам это объяснить?

Представьте себе: вы учитесь в шестом классе. Лет вам двенадцать-тринадцать. Но живете вы в нашем районе… Ведь у нас хлопок не сажают. Горная местность. Но вам не терпится поехать на сбор хлопка. То, чего нет рядом, всегда кажется интересным. А тут еще на каждом шагу твердят, что хлопок — богатство узбекского народа!

В книгах — хлопок! В газетах и журналах пионерских беспрестанно хвалят юных сборщиков!

Ну-ка вспомните: что вам ударяет в нос, когда вы приходите на поле, где созрел хлопчатник?

Правильно!

Запах де-фо-ли-анта.

Так вот, брат, оказывается, всяк по-своему все воспринимает. Видимо, я с малолетства был впечатлительным, всему поддающимся. Хотите — верьте, хотите — нет, но как только я пришел на поле, мне в глотку ударил зловонный дух. У меня слегка закружилась голова.

Затем я пришел в себя. И с тех пор — опять-таки, если не верите, дело ваше, — когда говорят о запахе хлопка, я вспоминаю тот самый запах.

Ведь так оно и было.

Особенно в те годы…

Нет-нет, я уверен, понюхав его, вы никогда не получали такого наслаждения, как я.

Почему смеетесь?

Да вы только представьте себе: бескрайнее поле!

Хлопковое поле, о котором вы так мечтали! Лежит, знаете ли, будто усыпано белым рафинадом. Ваша гордость, ваша слава. Ну и что из того, что оно немного зловонное. Подумаешь?!

К тому же тогда это считалось нормальным явлением. Все запросто ходили после дефолиации… Если наш полевой стан стоял здесь, то вон то соседнее поле прямо из самолета опрыскивалось бутифосом. Ну, повоняет немного, что же теперь поделаешь: на то он и химикат, ему следует быть распрысканным, а листьям хлопчатника полагается опасть. Иначе комбайн не возьмет хлопок. Сбор запоздает.

Тогда уж действительно будет позор!

Да я готов драться с тем, кто называет этот запах плохим.

Ведь этот запах… он связан с моими самыми лучшими воспоминаниями!

Кроме того, я должен вам признаться, человек, оказывается, привыкает к тому запаху! Вот вы курите, кто-то употребляет насвай[10], есть и такие, кто любит травку… Одним словом, у всех вначале после первых затяжек немного кружится голова, подташнивает, некоторых даже рвет. Зато потом, а?

Так что, не удивляйтесь, если я скажу, что точно так же я пристрастился к этому препарату.

Ох, брат!

В этом мире надо жить весело, припеваючи… Но подумайте сами, как мне было радоваться, если все мое веселье было связано с осенью. Как видите, я, оказывается, правильно определил.

И детство, и техникум, и эти разговоры с Насибахон на хирмане… Ведь я от хирмана того тоже получал наслаждение: а что, разве вы, когда щелкали те самые хлопковые семена, не замечали запаха?

Просто вы не обращали на него внимания.

На самом же деле дурман тот есть и в вашей крови!

А что вы думали!

Простите…

Что? На хлопке-то?

О, конечно, поработал!

Так вот, тружусь я, значит, на стройке. А тут вдруг иногда тоска на меня нападает. Хочется чего-то, сам не знаю чего. Думаю, Насибы, что ли, не хватает? Хожу, маюсь… Но вот настала осень, и от нас человек пять-шесть направили в соседний район на сбор хлопка.

Я и поехал. Приехал, значит. Прошелся по хирману. Стою у края поля. И поверите ли, брат, такое ощущение, будто попал в чужие края, чувствую себя неприкаянным. И хлопок будто не хлопок.

А дело, оказывается, в том, что поле это опылялось всего один раз, неделю назад, и препарат весь улетучился в воздух.

Я растерянный повернул назад: даже войти в поле не захотелось. Кружа по околице, я набрел на гараж. Там полно валялось каких-то железных бочек, банок жестяных.

И тут мне в нос ударил знакомый запах! Я бегом туда. И, как овчарка, стал принюхиваться. Это были емкости из-под бутифоса.

Я прямо-таки с наслаждением вдыхал желанный запах!

Но, видимо, давно не дышал таким воздухом, мне стало дурно — закружилась голова, поплыло перед глазами. Я выбрался к арыку и сел на бережку. Где-то через час пришел в себя.

Заранее знаю, вы мне возразите: пожалуйста, можете вообще не соглашаться со мной. Но я вам никогда не скажу: «Курить вредно! Зачем вы курите?»

И без меня вон на коробке написано.

Теперь вот стали появляться разговоры, что опрыскивать поля — вредно.

Возможно! Не без этого!

Но… а хлопок-то? О нем-то подумали? Брат, разве он не нужен, а?

Ведь хлопок — это один из столпов нашего государства!

И раз мы должны его выращивать, то не беда, что мы от него немного страдаем.

Если уж на то пошло, то на свете все вредно.

Думаете, в воздухе, которым вы дышите, нет вредных микробов? Полным-полно! Вон, дымок, струящийся из-под вашей машины — тоже штука вредная… Если обо всем думать и всего бояться, то и жить станет неинтересно…

Сейчас?

Нюхаю селитру. У меня есть полкилограмма селитры. Очень напоминает тот запах…

Конечно, я же сказал, что работал!

В прошлом году в Жиндибулаке восемь дней крутился возле химизаторов. Они там из двух самолетов обрабатывали бутифосом поля. Потом они приняли меня на работу.

Хорошо платят. К тому же мало желающих там поработать.

Что я делал? Черпал ведрами из бетонного хауза бутифос и заливал им баки самолетов. Если иногда в хауз с препаратом попадала вода, то совсем дурно становилось человеку. И тогда никто не работал. А я работал.

Ведь кто-то же должен был работать?

Затем я вернулся домой да еще деньги немалые привез!

Чего вы на меня так смотрите?

Я же сказал, если и есть во мне болезнь, то не заразная. Если бы была заразной, то Аниса давно бы заболела. Ведь она моя жена… Ох, несчастная…

Что? Нет, не знает. Не говорю: зачем ей говорить? Лишние разговоры ни к чему!

Знаю: она будет против. Я это хорошо понимаю. Она рада, что я водки не пью. Рада, что не курю. А что еще женщине нужно?

Извините, я уж… исходя из наших нравов, рассуждаю. Конечно, все зависит от самого человека.

О чем вы спросили? Да, направили в стационар. Для обследования…

Наверное, сегодня же вернусь домой.

Да-да, волосы тоже выпали потом, в основном в прошлом году.

А в рот мой загляните, это не мои зубы. Половина — пластмасса; половина — еще что-то такое.

Да, сил нет… Совсем, брат, изможден… Я же сказал, что не смог добраться до автобуса.

Врачи говорят — малокровие. И печень, должно быть, не в порядке.

Э, о чем тут толковать, человек сегодня болен, завтра здоров — живой организм, одним словом. Вон есть люди, которые боятся самолетов. Некоторые даже машин опасаются. Но эти самые люди в один прекрасный день могут споткнуться на ровной дороге и отдать богу душу.

Но утром мне было очень плохо. Я почувствовал себя слишком подавленным…

Что вы сказали?

Скажут лечь — ляжем…

Осень-то, смотрите, уж настает!

Глядите, сороки вон прилетели. Э-эх! О-осень!.. Хорошо-о поэтам!

Мы… мы уж узнаем, как наслаждаться.

Что? Если придется залежаться? Да, я хоть ползком, но доберусь до поля. Да, как же я могу без поля-то!

Цель? И пристрастие свои удовлетворить, и вклад свой внести…

Как вы сказали?.. Вы одного не понимаете: тот препарат — ведь он… буквально проник в мою биографию, растворился в ней! Понимаете? Все мои радости, моя гордость, смысл моей жизни, долг перед Родиной, моя первая любовь… все связано с ним.

Без него у меня нет прошлого.

…Ха-ха-ха! Попробуйте-ка вы бросить сигарету! Не сможете! Да я знаю таких, которые, даже увидев на рентгеновском снимке свои гниющие легкие, и то не бросили курить.

Вот она какая, жизнь-то!

За границей…

Прошу вас, остановите… Посмотрите, вон! У обочины! Траву опрыскали! Черная вся!

Что?

Нет-нет, я сяду в другую машину. Да мне уж недалеко…

Петр Кириченко

Петр Кириченко в прошлом летчик. Автор книг прозы «Край неба», «Четвертый разворот». Член Союза писателей СССР. Живет в Москве.

Дело житейское

(Рассказ)

— Жизнь летчика известна! — любил приговаривать Венька Кирьянов. — То погоды нет, то самолета, а если погода звенит и самолет дали — рейс отменят… Все не горазд, а летчику, понятно, сиди и жди!

Лет шесть назад летал Венька вторым пилотом у молчаливого и скупого — что на ругань, что на похвалу — командира Романова, которого в отряде называли просто: Дед Роман. И поскольку Венька со своими обязанностями на реактивной машине справлялся довольно-таки неплохо, Дед позволял себе изредка расщедриться на слово-два, выражавших если не восторг своим помощником, то явное одобрение. На большее рассчитывать не приходилось, потому что этот самый Дед, наверное, не сказавший за свою жизнь ни одного лишнего слова, не терпел около себя не то что болтунов, но даже людей разговорчивых, и любой, кто говорил больше, чем он сам, вызывал у него настороженность. А поскольку он родился молчуном, то ему казалось, что люди вокруг слишком уж разговорились. Он и смотрел на них с этаким прищуром, будто хотел спросить напрямую: «Скоро замолчите?!»

Работал Дед Роман четвертый десяток, летал отлично, и многие хотели быть у него в экипаже, но… Среди летчиков ходила легендарная история о том, как давно когда-то Дед, летавший тогда на Ил-14, «издал приказ номер один»; рассказывалась она по-разному, но смысл ее заключался в том, что в один из вылетов к Деду пришло сразу двое новеньких: второй пилот и бортмеханик. Вообще-то, назначая новых людей, командир эскадрильи или начальник штаба всегда предупреждали, что Дед не любит словоохотливых, а тут — из-за спешки или просто забыли — никто ничего не сказал. И вот, когда они взлетели, набрали высоту и включили автопилот, механик разговорился, со вторым пилотом. Ничего удивительного в этом нет: зацепили работу, начальство, не забыли, как водится, и женщин. Смеялись, шутили, однако работу не забывали: второй пилот поглядывал по курсу, разворачивал самолет по командам штурмана, слушал механика и сам говорил; механик же, не упуская из виду топливомер, следил за расходом бензина и тоже не молчал. Дед все это терпеливо выслушал, не сказал ни слова, не выдал себя ни одним жестом, но когда приземлились, заправились и готовились вылетать домой, он вдруг объявил:

— Товарищи экипаж! Издаю приказ номер один: обратный перелет молчать! Вас я послушал, теперь — вы меня. А завтра начальник штаба определит вам другого командира. — Дед передохнул после такого выступления и скомандовал: — Запускаемся!

И по привычке подкрепил последнее слово круговым движением руки, что в другой обстановке и заменяло это слово: по взмаху руки бортмеханик начинал раскручивать стартер. Но тут Дед не мог положиться на необученную команду, а кроме того, ему казалось, он сказал так много, что еще одно слово уже ничего не решало.

У второго пилота и бортмеханика вытянулись лица от удивления; они ожидали, что командир будет распекать их весь полет, а Дед, вырулив и взлетев, отдал управление второму, откинулся в кресле и позволил себе расслабиться. Он больше не проронил ни слова и вроде бы даже не замечал, что механик поминутно пощелкивает топливомером и пожирает его глазами, а второй пилот, не снимая ног с педалей, смотрит по курсу так, будто из облаков, как рыбы из воды, должны были сигать встречные самолеты. Но еще больше удивились новенькие, когда Дед, прощаясь с ними, сказал, что работали они хорошо.

— Молодцы! — похвалил он, чем и рассеял их страхи относительно выговора или жалобы начальству.

Этой истории лет десять, а то и больше, и вот теперь в экипаже все того же Деда летал веселый, разговорчивый Венька Кирьянов, любивший подшутить над механиком и поговорить о жизни, о той самой жизни, которая для Деда исчислялась почти шестью десятками лет и о которой он знал, конечно, больше Веньки. Дед мог бы избавиться от второго пилота, как раньше избавлялся от других, но этого не произошло. Дед и сам иногда думал с немалым удивлением, что лет пять назад не стал бы терпеть такого соседа, и с каким-то неведомым раньше интересом присматривался к Веньке, будто хотел понять, что же за люди пришли в авиацию. Или слушая, как Венька говорит привычное: «Жизнь летчика известна!» — прикидывал, а как оно будет дальше. Выходило, что Дед не только терпел Веньку, но даже по-своему любил, о чем он, разумеется, по скромности никому не сказал бы.

Дед оставался таким же молчаливым, но терпение у него появилось прямо-таки ангельское: когда Венька в один из первых полетов приземлился с заторможенными колесами и, конечно, снес резину, Дед сказал всего лишь два непечатных слова и вздохнул. На старости лет ему объявили выговор, и он уронил только короткое «Эх!». В общем, на длинные разговоры Дед не перешел и, как и раньше, обходился во многих случаях жестами, мимикой, изредка — двумя-тремя словами. У него был свой «язык», которому без труда обучались в экипаже. Если, предположим, двигатели в полете сбивались с оборотов и начинали подвывать, Дед толкал локтем задумавшегося или задремавшего механика. Тот вопросительно глядел на него, и Дед, которому достаточно было сказать одно-единственное слово «Обороты!», открывал рот и шлепал губами, вроде бы говорил «Ап! Ап!». На языке Деда это пошлепывание означало: «Двигатели гавкают! Выровняй обороты!» Уравнивали обороты, подвывание исчезало. Дед внимательно следил, снова глядел на механика и медленно кивал, что все на том же языке обозначало: «Ты, механик, молодец! Сделал все правильно!»

И улыбался морщинистым лицом, радовался, что все идет хорошо. Собственно, Дед не был грустным человеком, понимал шутку и сам мог ввернуть что-нибудь этакое, но слов тратил меньше, чем другие люди.

Летал с ним Венька года три.

Когда Венька впервые появился в экипаже, ему исполнилось двадцать шесть, и выглядел он еще моложе: худой, казавшийся от этого еще выше, лицо нежное, будто девичье, а главное, веселый.

— Приказом зачислен в ваш доблестный экипаж! — отрапортовал он шутливо. — Сказано было, чему-то научите.

Дед взглянул пристально, но промолчал.

— Научим, — твердо пообещал механик, и взгляд его говорил: «Учили и не таких!»

До этого работал Венька на поршневом самолете, а тут — реактивный — и скорость побольше, и приборы другие; да и соображать надо, как говорил Дед, пооборотистей. К тому же Веньке, как большинству молодых и зеленых пилотов, иногда хотелось выказать свое удальство: вот мы, мол, какие, тоже кое-что умеем. Правда, когда он умудрился снести колеса, попереживал за Деда, которому влепили выговор, стал серьезнее, но лихость нет-нет и проявлялась. Дед приметил, что Венька при заходе на посадку по приборам посматривал на землю и определил это одним словом: «Баловство!» Сказал так, что Венька понял раз и навсегда: в тумане-то не видно земли.

А Дед, показывая Веньке, как надо выравнивать машину, чтобы касание вышло мягким, едва ощутимым, или когда тормозил на полосе, то приговаривал:

— Помягче… Людей везем.

Венька старался, потому что в душе считал себя врожденным пилотом; ему хотелось летать так, как Дед, который, казалось, и не управлял самолетом, а только мягко держался за штурвал… Прошло не так много времени, и Дед доверил Веньке посадку в сложных условиях. Произошло это несколько неожиданно: взлетал Венька и садиться должен был он, потому что полеты они с Дедом делили поровну: если первый полет «крутил» Дед, то второй — Венька, и наоборот. И если твой полет, то в нем все твое: и руление, и взлет, и посадка. Вот летят они, а штурман принял погоду и докладывает: на аэродроме низкая облачность, видимость не особенно. Венька решил, что при таком повороте Дед будет садиться сам, подумал, подождал, но Дед, как всегда, молчит.

— Вы будете заходить? — не выдержав, спросил Венька. — Погода по минимуму.

Дед взглянул на него и равнодушно передернул плечами, потому что хотел сказать: «Если ты, Венька, не уверен, то придется мне».

Венька его понял: к тому времени он уже научился «языку» Деда.

— Я справлюсь! — сказал он и снова посмотрел на Деда.

Дед скупо улыбнулся и развел руками, говоря, что он и рад бы зайти при такой погоде, но полет этот принадлежит Веньке; повернулся к механику и спросил так, будто бы Веньки в кабине и не было:

— Справится?

— Запросто, — ответил механик и кивнул для большей убедительности. — С кем летает.

И Дед отвернулся к форточке, словно и вообще перестал интересоваться полетом. Но надо было знать Деда! Как всякий, кто больше слушает, чем говорит, он различал и монотонный свист турбин, уже по одному этому свисту зная, что двигатели работают нормально, и шум встречного потока, и дребезжание незакрепленной панели в переднем багажнике. По одному слову, сказанному штурманом или механиком, он мог без труда представить, что в данный момент происходит в пилотской. А если никто ничего не говорил? Да ведь эта тишина лучше всего успокаивала Деда: значит, все идет нормально… Вот! Механик брязнул жестяной обложкой бортового журнала, и Дед угадал, что он запишет техникам о входной двери, которая плохо закрывалась и на высоте сипела, и, конечно, заранее поставит посадку. «Стратег! — похвалил Дед мысленно механика. — Веньку успокаивает».

Надо сказать, что механик, под стать Деду, был молчаливым и серьезным; он редко улыбался и, если и говорил, то непременно поразмыслив — важно и значительно. На чепуху себя не тратил. А уж если начинал какое дело, то думал перед этим крепко. Был он невысоким, неприметным особенно, но глаза его цепко присматривались ко всему, что его окружало; щеки у механика были пухлые, а усы — пшеничные, густые, и Венька называл его «хомяк». Он и впрямь напоминал хомячка.

И вот механик, когда Венька аккуратно зашел на полосу и приземлился точно у посадочных знаков, сказал:

— Герой! — вопросительно поглядел на Деда и добавил: — Через год командиром? Самый молодой будет, а? Нам почет, ему — дорога?

Дед улыбнулся и повернулся к механику.

— Молодой! — ответил он, пожевал губами и все же заключил еще и словом: — Съедят!

Механик понимающе кивнул, а Венька, радуясь, что зашел хорошо, засмеялся, поглядел на «глухонемых» и коротко определил:

— Плевать!

Он впервые почувствовал, что эта реактивная машина полностью ему послушна; он выдержал и курс, и скорость и попал точно на полосу. И хотя лоб у него взмок, он был счастлив: эти несколько секунд им владело удивительное чувство полета и жизни, стало легко, и казалось, что все вокруг прекрасно — и перрон, на котором стояло с десяток самолетов, и белый снег, тихо падавший на землю и устилавший серые бетонные плиты, и темневший недалеко лес; чудилось, что они сейчас заправятся и снова выведут самолет на взлетную полосу; хотелось улететь непременно сейчас, и Венька, несмотря на усталость, на то, что рейс забрал добрых пятнадцать часов, без раздумий полетел бы снова; ему не терпелось ощутить еще раз свою силу и власть над машиной… Он, пролетавший больше шести лет, и не подозревал, что только теперь становится настоящим пилотом, пилотом, для которого уже не будет ничего лучше на свете, чем вот такая посадка, взлет ранним утром, когда солнце только взошло и под крылом остается тонкая пелена облаков, легких и красноватых от первых лучей. Для него будут и ночные полеты, и яркие звезды.

Заруливая на стоянку, Венька плавно подтормаживал, внимательно присматривался, чтобы не зацепить крылом хвост какого-нибудь самолета, и губы его кривились в улыбке. В тот момент он, конечно, не думал, что свое простое звание пилота ему придется подтверждать еще не раз. Об этом знал Дед, поглядывающий на Веньку, один раз он качнул головой и буркнул грустное «Да!». Механик взглянул на Деда, ожидая какой-то команды, но Дед молчал. И о чем он думал, не смог разгадать даже механик.

Наступили в авиации серьезные времена, когда строгие инструкции обязали командира экипажа говорить без умолку весь полет, записывая на магнитофон каждое свое действие — а перед запуском двигателей приходилось «начитывать» минут пять. Деду приходилось туго, но вот появился в экипаже Венька, и эта «почетная» обязанность перешла к нему. Дед слушал и кивал головой. Кивок этот и то, что было перед ним, и что происходило после, напоминало некий ритуал, повторяемый перед каждым вылетом.

Дед и Венька усаживались каждый в свое кресло и ждали. Штурман, сидевший отдельно в своей кабине, уже раскручивал гироскопы, включал приборы и между делом писал. Писанины у него хватало: подобно тому, как командир должен был любое действие зафиксировать на ленту магнитофона, штурман все записывал. Иногда он писал впрок, полагая, что все так и произойдет. И часто угадывал.

В пилотскую входила бортпроводница и докладывала, что пассажиры сидят по своим местам и пристегнуты ремнями.

— Бортпроводники к вылету готовы! — заканчивала девушка и, уловив кивок Деда, выходила.

— Это главное, — ворчал механик ей вслед и закрывал дверь пилотской.

— Грация, — ронял Дед; он всех девушек называл этим прекрасным словом, не особенно считаясь ни с внешним видом, ни с возрастом, и однажды рябоватую дурнушку, болтавшуюся в небе лет пятнадцать, окрестил точно так же: та бегала, помнится, весь полет по салону, не могла прийти в себя от счастья.

— Двери, люки закрыты, — начинал механик, говорил он медленно, потому что обдумывал каждое слово. — Самолет заправлен… Готов!

— Штурман готов! — шуршало в динамиках.

— Второй готов!

Дед смотрел на Веньку, и тот громким и отчетливым голосом говорил как молитву:

— Внимание, экипаж! Выполняем рейс по маршруту… Погода основного и запасного соответствует минимуму. Особых явлений нет! Керосина десять тонн. Взле…

Тут Венька притормаживал и зыркал на Деда, а Дед или стучал пальцем себе в грудь, или показывал им на Веньку.

— Взлетает второй пилот, — заканчивал Венька, если палец был устремлен на него, или: — Взлетаю я, второму — помогать, мягко держаться за управление! Остальным членам экипажа — согласно инструкции!

После этого Венька нажимал другую кнопку и просил у диспетчера разрешение на запуск двигателей, и в работу вступал механик.

Конечно, это было нарушение, и, если бы начальство прознало о том, что «начитывает» не командир, а второй пилот, оно бы взгрело Деда, считавшего, кстати, всю эту говорильню никому не нужной. Дед полагал по простоте душевной — если можешь молчать, молчи — и свято верил, что лишние слова только отрывают от дела. Взгляды устаревшие — да и понятно: Дед начинал летать на таких самолетах, на которых не то что магнитофона, а даже рации не водилось. Стояли там три прибора: высотомер, указатель скорости да магнитный компас. Кому или чему там будешь наговаривать? Себе разве, да сам и без того знаешь, что лететь надо, а в кабине все так привычно, что и хотел бы сделать что-то не так, а не сможешь. Да и отчего это пилот должен сделать что-то не так? Что он — враг себе? Примерно так спрашивал себя Дед и понимал, что на реактивном самолете, напичканном всевозможными приборами, все гораздо сложнее. «Но нельзя же только говорить, — выдвигал он основной аргумент, — надо же еще и лететь…» Ответа он, впрочем, не знал, а о том, что о нарушении могло пронюхать начальство и влепить ему выговор, он не беспокоился и думал просто: бог не выдаст, свинья не съест.

И работал по старинке, как привык за долгие годы полетов и как было устроено в его жизни. А жизнь Деда протекала спокойно, не водилось в ней, как он сам определял, никаких перепадов: жизнь да и жизнь. Сразу после войны он женился, но вскоре разошелся: то ли жена не выдержала молчаливости Деда, а возможно, ему надоела ее трескотня. Женился еще раз, и появились дети: девочка и мальчик. Выросли, и теперь у дочери своя семья и свои дети, сын пока что не женился и, закончив летное училище, работал вторым пилотом на поршневом. Словом, все шло так, как и должно было идти, и раньше Дед не особенно задумывался над этим, а вот теперь, когда появился Венька, стало его что-то тревожить. Не понимал Дед, когда Венька так легко говорил:

— Жизнь летчика известна!

Или убежденно заявлял, что не за горами такое время, когда люди перестанут жениться.

— Так! — говорил Дед и удивленно смотрел на Веньку.

— Именно так, — продолжал Венька, — не будут, и все. Отпадет такая необходимость как пережиток.

Он, видать, смутно представлял себе такое время, и когда Дед спрашивал о детях, отвечал неохотно:

— Ну дети… Дети будут, куда от них денешься.

— Без детей жизнь на планете прекратится, — вмешивался в разговор штурман, изрекавший обычно только неоспоримые истины.

Был он маленький, лысый, с тощим, будто выболевшим лицом и хитроватыми глазками. Дед его отчего-то недолюбливал, хотя специалистом тот считался отличным и, летая в экипаже год, ни разу не ошибся, а следовательно, не мог, подобно другим штурманам, воскликнуть: «О, потеха! заработался; три и пять сложил и получил девять!» И весело добавить еще несколько точных слов, которыми в авиации с большим чувством объясняют подобные ошибки. Нет, этого ему не было дано, у него аккуратность стояла на первом месте, аккуратность и исполнительность. Казалось, появись завтра приказ писать справа налево, и штурман начнет исполнять его. Но именно он часто «подкусывал» Веньку, когда тот горячился, злился на задержку рейса, на то, что время тратится впустую.

— Сиди теперь и жди погоды, а нет чтобы поставить современную систему на аэродроме. И мы летели бы и людей бы не мучили…

— О людях теперь никто не думает, — равнодушно кидал штурман, — потому что они сами о себе не думают.

Тон у него был такой, что спорить никто бы не стал, у него и не слова выходили, а булыжники — покатится и придавит.

— А должны думать, — не унимался Венька и зло смотрел на навигатора. — Иначе зачем тогда создавали такие аэропорты, бетонки строили и спят теперь в залах ожидания на креслах да на батареях.

— Сами создавали, сами и спят, — так же невозмутимо изрекал штурман, чувствуя себя, очевидно, этаким отрядным философом. — Вот они, которые спят, и должны были придумать систему для слепой посадки. Но у себя они не особенно ворочаются, а приедут в порт — и то им подавай, и другое не так. А-а! — протянул он разочарованно. — Что там балакать!

Венька не знал, что ответить на это «A-а!». Выходило, в словах штурмана скрывалась доля правды, и вот это злило его еще больше, он понимал — так не должно быть.

— По-дурацки получается, — говорил Венька. — Кто бы что не доделал, а отдуваться приходится летчикам.

Дед молча слушал перебранку и думал, что в авиации, да, наверное, и в жизни легче таким, как штурман. Наконец и он не выдержал:

— Загибаешь, навигатор.

— А что! — вскинулся тот. — Неправда разве? Говорю как есть.

— Точно, — согласился Дед. — Но правда твоя злая.

— Я знаю, за правду нигде не любят, — штурман сделал вид, что обиделся. — А она и должна быть…

— Да брось ты! — оборвал его Венька. — Любят, не любят! Что мы, на собрании! Тебе сказано о другом.

Венька и штурман еще долго спорили, но так ни к чему и не пришли. Дед молчал, не встревая, и думал об авиации, в которой порядка не прибавилось, а строгости, все больше возраставшие, касались только летчиков. Ему вспомнилось, как он просил сына не идти в училище, поступить в техникум или куда там еще люди поступают. Но сын заупрямился и настоял на своем, и теперь Деду представилось, сидит он вот так же в салоне самолета и рассуждает о жизни. От мыслей о сыне, о будущем, которое Дед представить себе не мог, как ни старался, ему стало тревожно и подумалось о том времени, когда сын останется один на всем белом свете.

Была зима, морозный февраль.

С вечера никак не могли вылететь в Москву — туман.

Сидели в комнате отдыха, слонялись по длинному коридору от штурманской до метеостанции, трижды принимали решение вылетать, спешно бежали на самолет, который механику удавалось держать нагретым, сидели там, ждали пассажиров, слушали погоду и переговаривались с диспетчером руления. После — высаживали пассажиров и снова бродили по коридору. Туман шел волнами, видимость прыгала от «двести» до «девятьсот», и Дед сказал, что аэродром загрипповал и его лихорадит. Наверное, так оно и было, но лихорадило не только аэродром, но и командиров экипажей: они никак не вылетали, опасаясь, что такое решение может стать последним в их авиационных биографиях.

Возле окошка диспетчера толкалось человек десять, надеясь услышать самые свежие новости — диспетчер беспрестанно переговаривался со своими коллегами из других городов. Те ничем утешить не могли: туман прикрыл многие аэродромы. И ночная уборщица на правах самого большого в авиации начальника разгоняла летчиков широкими взмахами швабры и недовольно ворчала, что работать стало совершенно невозможно.

Как видно, везде были свои сложности, связанные с туманом.

Далеко за полночь Дед, понимая, что все равно не вылететь, скомандовал:

— В гостиницу! Быстренько поспим…

И посмотрел на часы, прикидывая, как бы ловчее поставить на задании отметку, что все это время экипаж отдыхал. О сне разговора не было: час туда, час оттуда, а вылет запланировали на семь, но вот штамп требовался. Потому что из Москвы — лететь в Мурманск, а оттуда домой. И в разрешенные двенадцать часов надо было затолкать время полетов, стоянок, задержек.

Автобус диспетчер выделил, но надо было забрать еще механика и бортпроводницу. Механик не мог покинуть самолет, не сдав его дежурному, а девушка стерегла бутылки с лимонадом и полотенца. В общем, проканителились еще два часа, и спать было некогда, даже быстренько, но все же поехали.

Утром все в точности повторилось: те же скачки видимости, те же разговоры с диспетчерами и те же принятия решения на вылет. К тому же ночная смена заканчивала работу, и даже если бы туман рассеялся как в сказке, то никто бы все равно не вылетел. Куда-то стали пропадать техники и шоферы, и остался, казалось, один диспетчер руления. Брошенный всеми, он обессилел, но выслушивал жалобы экипажей и пытался даже что-то отвечать.

— Пошли на самолет? — предложил Венька Деду. — А вдруг посадят.

Дед принял решение вылетать, потому что видимость подскочила до километра, и напомнил диспетчеру о пассажирах. Тот кивнул, нажал переключатель и долго вызывал отдел перевозок, а после вздохнул и развел руками, потому что ему никто не ответил.

— Идите, я подскажу, — заверил диспетчер.

— Вот порядки, — ругнулся Венька. — Теперь придется торчать, пока не появится новая смена. Пошли на самолет, там хоть тепло.

В самолете действительно было тепло: механик держал матчасть в полной готовности. В пассажирском салоне немного пахло гарью и мазутом от только что выброшенных рукавов обогревателя; на креслах белели чистые подголовники, над ними мягко светились номера мест. Горели лампы дежурного освещения, и в полумраке салон казался нарядным, чистым. В самолете все казалось другим, в нем и жизнь была другая. Иллюминаторы уже синели, и сквозь стекло проглядывало рассветное небо. Бортпроводница, или, как сказал бы Дед, грация, ходила между креслами и поправляла подголовники, раскладывала привязные ремни.

— Ну что? — спросила она Веньку. — Летим?

— Летим, Тамара, — ответил ей штурман, усаживаясь за откидной столик и раскладывая листы бумаги. — Вот только когда, этого никто не знает.

— Понятно, — живо сказала Тамара и, повернувшись, еще раз прошлась по салону, осматривая кресла.

Форменный костюм на Тамаре сидел ладно, каракулевая шапочка делала ее выше, стройнее и строже. Венька отчего-то недовольно взглянул на Тамару, не в первый раз подумав, что форма меняет человека, и расположился за другим столом, на котором лежали газеты и пара черных перчаток. «Старательная, — пришло ему в голову, он хмыкнул все с тем же недовольством и снова взглянул на «грацию», которая как раз возвращалась из конца салона. — Но все равно ей ничего не понятно».

Тамара заметила взгляд Веньки, улыбнулась ему, подошла и села напротив. Смотрела она на Веньку так, как смотрят дети — глаза в глаза, улыбалась едва приметно. Веньке показалось, Тамара сейчас рассмеется чему-то и будет смеяться долго. От этого лицо Тамары увиделось ему несколько глуповатым, а глаза — большими, и смотрела Тамара на Веньку не мигая.

— Чего уставилась? — сказал Венька сердито. — Все готово?

— Бортцех загрузили, — ответила Тамара, смутившись. — Багаж тоже: шестьдесят четыре места, в первом и во втором багажнике. Я — готова…

— Готова? — язвительно переспросил штурман. — Неужели?

Тамара удивленно взглянула на него.

— Ну тогда не обижайся, — хмыкнул штурман.

Навигатор был мастер на такие разговоры и часто ставил бортпроводниц в тупик, спрашивая ни к селу ни к городу: «Расскажи, милейшая, как до такой жизни докатилась?» Девушки его не понимали — кто удивлялся, кто отмахивался.

Рядом, запуская двигатели, взвыл самолет, и штурман взглянул в иллюминатор на перрон, на осветительную вышку, на синевший от утреннего неба снег.

— Люди улетают, — обозначил он такой факт, вытащил сигареты и закурил.

Дед оторвался от газеты, тоже взглянул на перрон, а Венька посмотрел на лысину штурмана, на Тамару, на перчатки, которые его раздражали, и сказал:

— Да, улетают! А нам — сиди и жди, пока там перевозки свой гарем соберут и расшевелятся. — Он даже чертыхнулся. — Воруют у нас время. Ни работы, ни жизни! Зимой, казалось бы, полетов меньше и можно пожить, но опять же задержки, то туман, то метель. То полосу не могут почистить. А то бесконечные собрания…

— Что-то ты, Веня, после выходного, — проговорил штурман, не отрываясь от своих бумаг, хрюкнул с довольством, — не это самое…

— А! — перебил его Венька. — Выходной! Был этот выходной да сплыл, а туман вот идет волнами, и жизнь точно так же: влетишь в волну, и накроет она тебя — ни одна инструкция не поможет. Хотя и написано их сотни. Если все выучить, то ни летать, ни жить невозможно. Правда, Дед?

— Жизнь летчика известна, — откликнулся Дед из-за газеты. — Сам говорил.

— Известна, да не всем, — ответил Венька все так же сердито. — Погода припрет, забудешь все, висишь в небе, и закон один — если керосин кончается, то ветер непременно в лоб: так уж старается, чтобы не дотянул ты до полосы. Не правда, что ли? — спросил он Деда. — Вы столько летали, было хоть раз по-другому?

— Раз было, — ответил Дед, защищая ни в чем не повинный ветер. — Помогнул дотянуть.

— Ну, один раз, — разочарованно сказал Венька, — это похоже на исключение. Когда керосин на исходе, ветер должен быть непременно в лоб, а видимость — на пределе. Лучше, если ее вообще нет никакой. Вот это по-нашему. Летишь, нырнешь к земле, а потом пристукнешь ее, бедную, о бетон, чтобы в чувство пришла: сел, значит. Вздохнешь, отпустит тебя, но опять же — заправил баки, подписал задание — и будь добрым, не задерживайся, двигай дальше.

— Это точно, — подтвердил Дед.

А Тамара, все так же глядя на Веньку, вдруг засмеялась и, смутившись от его решительного взгляда, прикрыла лицо рукой.

— Ты чего? — накинулся на нее Венька. — Сама-то за рубль в час болтаешься.

— Я не поэтому, — ответила Тамара весело. — Представила, как вы ее «бедную пристукнете». Однажды я даже юбку порвала при такой посадке.

— На посадке проводники должны занять свободные места и пристегнуться, — строго сказал Венька. — Пора бы знать!

— Точно-то точно, — раздумчиво проговорил штурман, возвращая разговор к старому, — да толку от этой точности, как от козла молока. У нас по-другому не будет.

— Будет, — упрямо возразил Венька, не задумываясь. — Вот когда поймешь, так сразу и будет. Ты один такой остался — бестолковый.

Штурман поглядел на Веньку, на Тамару, как бы прикидывая, какие силы собраны против него и стоит ли ввязываться в драку, и промолчал: спорить, казалось ему, было просто не о чем. Умный человек.

— А летом погода звенит, — продолжил Венька, — и видимость «миллион». Можно бы и поработать, и отдохнуть, конечно. Жить-то как-то надо. Нет, правильно сказал поэт, если не летишь, то долетываешь. Никакой жизни…

— Но у нас же транспорт, — перебила Веньку Тамара. — Наверное, и на железной дороге так же.

— Неужели транспорт? — переспросил ее Венька. — Надо же! Я не знаю, что там на этой дороге, она — железная, а шпалы поперек. А мы в том месяце приперлись на вылет, оказывается, такого рейса вообще не существует. Диспетчер руками разводит, виноватых нет — и отбыли по домам. Три часа убили. Вот тебе и транспорт и дорога твоя. А командиры наши…

— Удивил, — буркнул штурман, продолжая водить карандашом.

— А командиры и в ус не дуют, — закончил фразу Венька. — Поэтому, глядишь, все люди как люди, отпуска берут, в Сочи гоняют. Везешь их туда бледных, оттуда — посправнее, смотришь и понять не можешь — что же это такое? За какие грехи приковали к самолету? Подумаешь так, перегорит в тебе, и трудишься, как каторжный, себя забываешь и даже надеешься на что-то. Вот дурак! Дед, где же смысл?

— Смысла нет, — сразу же ответил Дед, — но есть жизнь.

— У вас еще рейсы короткие, — пожаловалась Тамара. — А мы! Как завезут нас на восток, неделю домой не попадешь.

— А дома дети ждут, — сказал штурман лениво, будто бы рассуждал вслух, — кашки просят.

— У меня нет детей, но дело не в этом.

— Что же ты, Тамара, кольцо нацепила? — не унимался штурман. — Маскируешься?

— Замужем я, вот и кольцо, — пояснила Тамара, не понимая, что говорит штурман от безделья. — А детей нет… Я прошла обследование, у меня все нормально.

Штурман, у которого был заготовлен тот самый вопрос «Как до такой жизни докатилась?», открыл рот и замер, уставившись на проводницу.

Венька тоже вгляделся повнимательнее: его удивила такая откровенность. Говорила Тамара о том, о чем говорить вроде бы не принято — да и кому? Случайным людям. Ведь сегодня она летает с одним экипажем, завтра — с другим. А Тамара, ничуть не смущаясь, сказала, что виноват ее муж и что без детей им, видно, не жить вместе. Из ее слов можно было понять, что она его не очень и любит.

— Без детей знаете как плохо, — закончила она и посмотрела поочередно на каждого. — Жизнь не та вроде бы.

И громко вздохнула.

С минуту сидели молча, а затем навигатор, улыбнувшись во все лицо, предложил:

— Хе! Дети… Попроси вон Веньку, и будет двойня.

— Навигатор! — Дед проговорил строго, но не удержался, чтобы не улыбнуться.

— А что? Дело житейское, — оправдывался штурман; ему было и смешно и стыдно, он почесал лысину пальцем и добавил тихо: — В таких вопросах надо быть выше личных интересов.

Венька хотел ответить штурману, чтобы он сам и занялся этим, но тут в самолет вошел механик, заглянул в салон и, понимая, что он теперь единственный из всех занят работой, важно сказал:

— Пассажиров везут. Видимость — километр.

— Угу, — ответил Дед и пошел в пилотскую.

Штурман собрал листки и тоже встал.

— Вот так вот, — сказал он, глядя на Тамару. — Всем миром обсудили, совет выдали и…

— Обойдемся без советов, — отмахнулась Тамара, повернувшись к Веньке, и спросила его: — Правда?

— А конечно, — ответил Венька и пошел следом за штурманом в пилотскую.

Штурман угадал: настроение у Веньки после выходного дня было паршивое. Позавчера он ездил к сестрам Емельяновым, жившим в большом доме на Загородном проспекте. У них там была узкая, с высокими потолками комната в коммунальной квартире, и сестры, не особенно куда расхаживая, сидели большую часть времени дома. Венька ехал с надеждой вытащить в кино Верочку, но говорить ему пришлось с Людмилой — тощей девицей, с худым, правильным и, возможно, поэтому непривлекательным лицом. Людмила была старшая, она работала, и комната принадлежала ей, а Верочка, которая училась в институте, обитала там на птичьих правах. Венька недолюбливал Людмилу и мысленно называл ее «шалевкой», побаивался за злой язык; она его тоже не очень жаловала, смотрела иногда с нескрываемым презрением и, когда они, бывало, с Верочкой шли гулять, громко говорила:

— Слышь ты, Венька! Чтоб она к десяти была дома!

Венька делал вид, что не слышит, а Верочка, эта смирная овечка, тонко блеяла:

— Хорошо, Людочка, хорошо…

И когда Венька приехал к сестрам и заговорил с Верочкой о кино, то Людмила, будто муха ее укусила, накинулась на него.

— Знаем мы эти кина! — выкрикнула она довольно зло. — Никуда она не пойдет! Добрые люди днем ходят, а ты заявился чуть что не ночью. Неделю тебя не было и… и на тебе! Явление! — Людмила передохнула, скривила губы и приторно-сладким голосом передразнила Веньку: — Пошли, Верочка, в кино. Какое там кино, к себе уведешь, благо, что квартира отдельная. А она приходит — глазищи синие, круги черные, и утром не добудишься.

Верочка, сидевшая в углу около телевизора, хотела возразить, открыла было рот, но Людмила махнула на нее рукой. Верочка все же промурлыкала что-то тихим голосом, но слова ее утонули: Людмила кричала на всю квартиру.

— Год шатаетесь, — отчитывала она Веньку, — а толку никакого. Надоело! Ты, Венька, парень не промах, закрутил девку… Решайте что-нибудь, а без пользы ходить нечего.

Людмила и Веньке не дала сказать ни слова, а Верочка уже не вмешивалась и сидела с таким видом, будто бы она здесь ни при чем, и только время от времени морщила свой лоб, становясь похожей на старуху. По ее виноватому взгляду Венька понял, что она доверила сестре то, что доверять не следовало. Ему стало тоскливо и подумалось, что на этой «тихоне» он никогда не женится. А Людмила все никак не могла остановиться: она раскраснелась от возмущения и собственных слов и стала вроде бы даже посимпатичнее. Стояла посреди комнаты, руки уперла в тощие бока и, глядя то на сестру, то на Веньку, прорабатывала, можно сказать, по-родственному:

— Вы не маленькие, за это время можно было на что-то и решиться. Скажи мне прямо, — она примолкла на секунду и внимательно поглядела на Веньку, — женишься или нет?

— Прямо сейчас? — уточнил Венька, которому уже надоел такой крик. — А на ком? На тебе или на Верочке?

Он думал, что Людмила завизжит от возмущения, станет ругать его, обзовет дураком, но она спокойно ответила:

— Все равно. Можешь и на мне.

— Как это? — подала голос Верочка. — Ты, Люда…

— Сиди там! — цыкнула на нее Людмила. — С тобой у нас еще будет отдельный разговор.

И улыбнулась Веньке.

Венька засмеялся, а Верочка захныкала.

— Шуток не понимаешь, — пристыдила ее Людмила. — Ну да ладно, поговорили, и хватит. Давайте чай пить.

Венька от чая отказался и ушел, а потом, пока ехал, все ругался: «Тоже мне выискалась Несмеяна под тридцать лет. Она, видите ли, согласна!» Ему вспомнилась Верочка, тихо сидевшая в углу — жаль было, что он не сумел ее вытащить, — он сплюнул от досады и, послав этих сестер подальше, решил забыть их. Но забыть оказалось не просто: весь вечер он думал о том, что сестры живут одни, без родителей, и жить им, наверное, не просто, потому что работает только Людмила. Вспоминая, как Людмила отчитывала его, он соглашался, что она права: встречались они с Верочкой как-то несерьезно. Встречались да и встречались. Веньке было ясно, что Верочка просто дура и будет всю жизнь пробиваться чужим умом, но, думая так, он не чувствовал злости, напротив, становилось жаль и Верочку… И Людмилу было жаль.

Венька не знал, что сестры в тот вечер разругались. Верочка попыталась выяснить точно, сможет ли Людмила выйти замуж за Веньку, и услышала в ответ:

— Была ты дурочкой, дурочкой и останешься.

— Пусть и так, — сказала Верочка, ничуть не обижаясь. — Я еще молодая. Но твои слова ничего не проясняют. Скажи, вышла бы за него? В принципе?

— Как же! — воскликнула Людмила. — Завтра он прибежит сватать.

— Ну а в принципе? — не унималась Верочка, понимавшая свое превосходство перед сестрой. — Мы же год встречаемся.

— В принципе, — перекривила ее Людмила. — Какие там у тебя принципы! Раньше надо было принципы ставить, а теперь думать надо, что делать!

Верочка обиделась, затихла и легла спать, и когда уснула, то ей приснились старый дом, широкий зеленый луг, по которому бегали белые козы. Верочка улыбалась во сне и была счастлива. А Людмила долго не ложилась, ходила из комнаты в кухню и зло стучала дверью, как бы вызывая на поединок какую-нибудь соседку. После все ворочалась в постели и думала о Веньке, в которого влюбилась год назад. Может, и не год, поменьше. Ей было жаль, что она так отчистила его, и, если бы не спавшая в двух шагах Верочка, она бы собралась и поехала к нему. Она не представляла, что скажет, когда переступит порог его квартиры, но уже от одной этой мысли становилось легко на душе; во сне она говорила с Венькой тихо и ласково, целовала его, а после горько и безутешно плакала.

Взлетать должен был Дед, он и порулил со стоянки: перед тем, как стронуть самолет с места, взглянул на механика — тот кивнул, дескать, все в норме; поглядел на Веньку, и Венька доложил:

— Справа свободно!

Но тут в пилотскую зашла Тамара и сказала, что хочет посмотреть взлет.

— В кои веки, — буркнул механик, запирая за нею дверь, и степенно пояснил: — Сколько вас, девок, летает, а никто ничем не интересуется. Никто — ничем, прямо удивление берет. Не представляете, на чем и самолет держится.

— А зачем ей? — удивился Венька и, оглянувшись на Тамару, подмигнул. — Глупости все это. На чем самолет… И на чем же он держится?

— На крыльях, — нарочито серьезным голосом ответил механик.

— Неужто?

— Без крыльев никак нельзя, — подтвердил механик. — Это даже штурман знает.

Штурман или не расслышал «шпильку», или пропустил ее мимо ушей, а Тамара ткнула пальцем в приборную доску и спросила:

— Это что такое симпатичное?

— Горизонт, — ответил Венька и сказал Тамаре: — Ты меньше слушай нашего разумника, проживешь и без этого. Теперь что-то не торопятся развиваться, а если прикинешься слабоумным, то и жить легче.

— Как сказать, — возразил механик, но спорить не стал, потерявшись, наверное, в таких мудрых размышлениях.

Тамара слушала, смотрела то на механика, то на Веньку, то на летное поле. Из пилотской хорошо были видны ангары, мастерские, здание старого вокзала. Рулежная дорожка, очищенная от снега, уходила далеко, казалось, прямо в лес. А вокруг, сколько хватал взгляд, искрилась на солнце снежная белизна. На той стороне взлетной выделялся полосатый домик диспетчеров старта, и Тамара сказала, что он похож на тигра.

— Копия, — согласился Венька, — только что не рычит.

— Работай, — неожиданно приказал Дед Веньке и снял ноги с педалей. — Я — в Мурманск покручу.

— Принял, понял, выполняю! — ответил Венька все еще несколько шутливо, но крепко ухватил штурвал, вырулил на полосу и установил самолет строго по осевой линии. И потом точно как Дед — медленно — вывел двигатели на полную мощность. Придержал самолет на секунду…

— Взлетаем! — сказал, когда самолет стронулся с места и побежал все быстрее; замелькали фонари, и через несколько секунд бетонные плиты слились от скорости в серо-желтую ленту.

Штурман отсчитывал скорость:

— Двести пятьдесят! Двести семьдесят! Отрыв!

Венька резко потянул штурвал на себя, и самолет взмыл в синеву неба; ощущение скорости сразу исчезло, потому что не стало видно землю. В лобовых стеклах была одна лишь синева зимнего дня, а справа — огромное красное солнце. Оно слепило глаза…

— Убрать шасси! — скомандовал Венька; механик, повторив эти слова, выполнил команду.

— Убраны, — сказал он, когда загорелись красные лампочки, и добавил то, что говорило большинство механиков: — Работа закончена!

— Отдыхай, — подал голос Дед, понимая, что механику, не успевшему поспать, предстоит еще немало побегать вокруг самолета — осматривая, заправляя. — Покемарь, — разрешил он.

На это механик ничего не ответил, а, повернувшись к Тамаре, спросил, как ей понравилось.

— Прекрасно, — ответила та. — Просто здорово.

— Одобряешь? — спросил механик.

Тамара не поняла, что она должна одобрять, да и сам механик, верно, не смог бы растолковать.

— Что ты к ней пристал? — одернул его Венька, не отрываясь взглядом от приборов. — Смотрит… Ну и пусть себе смотрит.

— Нет, правда, здорово, — повторила Тамара. — Я даже не ожидала.

— А ты что, первый раз? — буркнул механик.

— Нет, но тогда были облака, а теперь — солнце, — ответила Тамара и ушла из пилотской, сказав, что пора приниматься за работу.

Какое-то время летели молча.

— Пропал! — коротко определил ситуацию Дед.

— Как швед под Полтавой, — поддержал механик. — Жил человек — и нету его. Ой, что творится на свете. Теперь, — механик тронул Веньку за рукав, — она будет летать только с нами.

— Да она и так не в первый раз, — подал голос штурман, высунувшись из своей кабины. — А Веня замечать не хочет…

Штурман явно шел на мировую.

— Поговорите, — отмахнулся Венька и повернулся к командиру. — Ладно, они, но вы, Дед… Ай-яй-яй!

Так посмеялись, пока летели, а потом забыли. Лететь-то всего лишь час: не успеешь набрать высоту, надо снижаться. В Москве погода по минимуму, а тут еще передали, что и Мурманск затуманил. Дед вздохнул и сказал то, что говорил крайне редко.

Механик молчаливо покивал головой, поддерживая Деда в его конкретном мнении относительно такой работы.

— Час пролетим, сутки сидеть будем, — сказал Венька недовольным голосом и поморщился, как от зубной боли. — Настоящая жизнь начинается.

— Заправка, — подумал вслух Дед, оглянулся на механика и стукнул себя ладонью по шее.

— По горловины, — понял его механик и пошевелил усами.

— А если пассажиров полностью? Как запишем керосин? — вмешался Венька, понимая, что получится перегрузка.

Дед ничего не ответил, снова оглянулся на механика и показал кивком на Веньку.

— Заправка — это главное, — тут же принялся за Веньку механик. — Ты не забыл, как на Севере шарахались? Там тоже нашелся умник, о перегрузке говорил и указывал экипажу, сколько надо заправлять. А чем это кончилось…

— Ладно, — остановил механика Венька и засмеялся, представив, как механик отбирает свое свидетельство у инспектора.

Механик тоже улыбнулся в усы.

— Гоните пилотское! — живо сказал он, будто бы и вправду обращался к инспектору. — Вы уже упали!

Историю эту с инспектором, не упоминавшуюся, кстати, ни в одном приказе, знают все летчики. Венька тоже слышал, но не верил, считая, что это всего лишь байка, придуманная для того, чтобы «утереть нос инспектору». Летчикам хотелось, чтобы инспектор судил их по-человечески, а не смотрел на них так, будто бы его спустили с небес для наведения порядка в авиации в три дня. Байка эта проста, и приписывают ее северным летчикам.

Однажды подсел в самолет инспектор по безопасности полетов, и, как рассказывают, был он молод и с Севером не очень-то знаком. Но считал себя великим докой в делах безопасности, добился в жизни вот такого положения — инспектор. И когда взлетели, он заметил, что керосина заправлено тонны на три больше. Перегрузка! Недолго думая, он отобрал свидетельства у командира корабля и механика.

— На земле разберемся! — пригрозил и ушел в пассажирский салон.

Как это бывает на Севере, наползла с моря низкая облачность, сыпанула снегом, и пришлось идти на запасной. Пока летели туда — и там началась метель. Развернулись на третий аэродром… Инспектор, почуяв неладное, зашел в пилотскую и спросил, в чем дело. Командир вежливо ему ответил, дескать, метет…

— Надо бы свидетельства вернуть, — осмелел механик и постучал пальцем по топливомеру. — Вы, товарищ инспектор, уже упали!

Инспектор оказался веселым человеком: засмеялся и отдал документы.

— Наградить, правда, не могу, — сказал. — Мотивировка не та.

— Это ничего, — успокоил его механик. — Нам бы только не мешали.

Спасибо, мол, и на том.

Мурманск туманил не на шутку, и ждать пришлось долго. Дед, надеясь, что появится хотя бы какой-то просвет и удастся вылететь, переносил время взлета на два часа, ходил от метеостанции к диспетчерам, а после пристроился в комнате отдыха играть в шахматы. Смирился, одним словом. Штурман болел за него и подсказывал хитрые ходы. Венька смотрел молча, потому что советовать не любил и не терпел, когда пытались водить его рукой.

— Ставьте сюда, командир! — с азартом говорил штурман. — Накроете, точно накроете!

— Сюда-туда, — в задумчивости приговаривал Дед и делал какой-нибудь ход. — Вот так!

— А-а! — разочарованно тянул штурман таким голосом, будто бы ему выдернули зуб.

— Клетка свободная, — простодушно говорил Дед, весело поглядывая на навигатора, который сам никогда не садился — боялся, наверное, проиграть.

Венька последил за игрой, поскучал, посидел дичком в комнате отдыха в углу, ни о чем не думая, ничего не слыша, заглянул на метеостанцию и пошел на самолет. Было понятно, что придется ночевать в Москве, и это нисколько не радовало: после рейса он собирался съездить к сестрам Емельяновым. Ему казалось, он не ответил Людмиле по-настоящему, и от этого на душе было как-то тоскливо. В самолете сидели механик и Тамара: механик курил, выпуская клубы сизого дыма, Тамара читала книжку.

— Ну что там? — спросил механик. — Не распогодилось?

Венька ответил, что туман держится и, похоже, это надолго. Механик подумал и сказал, что в таком случае он пообедает, и пригласил Тамару:

— Пошли? После некогда будет.

— Нет, — отказалась Тамара. — Мы с Веней пойдем. Да, Веня?

Веньке ничего не оставалось, как кивнуть.

— Ну, дело, ваше, — рассудительно согласился механик и ушел.

Оставшись вдвоем, Тамара с Венькой сидели молча и только настороженно поглядывали друг на друга. Тамара держала в руках книгу, но не читала, ждала, наверное, что Венька заговорит. А на него как столбняк нашел, молчал. Тамара встала и пошла зачем-то на кухню, погремела там стаканами и, возвратившись на прежнее место, уткнулась в книгу. Венька понимал, что надо бы что-то сказать, лучше — веселое, но в голову ничего не приходило, и он только злился на себя и за бестолковость и за то, что приперся на самолет. «Вот дурак! — думал он. — Сидел бы себе в комнате отдыха, тепло, светло…» Он посмотрел на Тамару, та читала и легонько теребила перчатки на столе, будто бы дразнила. Веньку эти черные перчатки просто бесили: они все время попадались на глаза.

— Да, — сказал он, не выдержав, и решительно встал.

Тамара подняла на него глаза, но он не заметил и пошел через кухню в пилотскую: она оказалась заперта. «О, черт! — ругнулся Венька на дисциплинированного механика. — Ключи унес!» И вернулся в салон, но на кухне встретился с Тамарой.

— Что такое? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Да ничего, — ответил Венька с раздражением. — В Мурманске туман! Природа отсырела, и к весне не протряхнет! Этот хомяк ключи упер! Ты молчишь…

Венька говорил отрывисто, взмахивал рукой. Тамара смотрела на него, не понимая, отчего он кричит, губы ее приоткрылись, будто бы она хотела что-то сказать, но не решалась. И Венька, глядя на Тамару, постепенно затих: как-то ушло все, что заставляло его кричать — и задержка рейса, и сами рейсы, сливавшиеся в один бесконечный, в котором, казалось, не было разрывов, и оставленные сестры, и вот эта Тамара, которая смотрела на него так, что голова кругом шла.

— Вот ключи, вот…

Тамара поспешно вытащила их из кармана пальто и протянула на ладони Веньке. Он взял ключи и руку Тамары не отпустил, а затем, решившись, обнял ее. Она потянулась к нему, но тут же отстранилась и испуганно проговорила:

— Веня, не надо! Не…

Венька уже ничего не слышал, рванул пуговицы ее пальто и обнял так неловко и грубо, что Тамара вскрикнула. Она растерялась, и стало вдруг обидно, вспомнилось, как она выпрашивала этот рейс, чтобы еще раз слетать с Венькой, и как планирующая, тощая, сухая женщина презрительно взглянула на нее. И неожиданно Тамара расплакалась и, плача, сама целовала Веньку и, позабыв обо всем на свете, повторяла:

— Венька ты мой, Венька…

Венька, не отпуская Тамару, легонько подтолкнул ее к двери пилотской.

Когда через время послышались шаги на трапе, Тамара торопливо ткнулась губами Веньке в щеку и выскочила из пилотской в салон. Венька повременил немного и вышел за нею и чумным, непонимающим взглядом смотрел на вошедшего штурмана, как на привидение.

— Что, пророк? — сказал ему Венька насмешливо и сам не понимая, что говорит. — Все-то ты знаешь.

— Все? — переспросил штурман, теряясь от такой враждебности. — Может, и не все.

— Где командир?

— Играет, — ответил штурман. — Видимость такая же…

— Играет, — передразнил Венька. — Ну что остановился на полдороге? Закрывай двери, нечего самолет студить.

Штурман зачем-то оглянулся на трап, хлопнул дверью.

— Слушай, навигатор, — вдруг попросил Венька совсем другим голосом. — Будь раз в жизни человеком. Посиди, пока механик придет, а? Тамара, пошли! — крикнул он в салон, не дождавшись ответа штурмана. — Быстро, быстро!

Штурман наконец-то нашелся и предложил отправиться в гостиницу, ибо ждать бесполезно: туман не рассеется, и толку не будет.

— Будет, будет толк, — успокоил его Венька. — Да и нельзя нам в гостиницу: запрут на двенадцать часов отдыхать. Здесь ведь Москва, порядки строгие. Посиди, а?

Штурман кивнул, дескать, деваться мне некуда, и Венька с Тамарой ушли; они сходили в кафе, побродили по площади перед вокзалом, позаглядывали в киоски; разговаривали, смеялись.

Вылетели из Москвы в десятом часу вечера и домой вернулись в два ночи. Дед со штурманом сразу же уехали на «экспрессе», а Венька, подождав механика и Тамару, поехал с ними на такси. Жил механик ближе всех и вышел первым.

Прошло шесть лет.

Венька уже давно командир корабля; на свое тридцатилетие он женился и не говорит больше о том времени, когда люди будут жить поодиночке, каждый сам по себе. Если его спросить об этом, он ответит, что жениться и летать просто необходимо, чтобы не ушла почва из-под ног. Дед Роман на пенсии, но трудится пока что в мастерских возле самолетов, все так же молчалив, а в экипаже Веньки летает его сын. Штурман подался куда-то на Север, то ли за деньгами, то ли за другими истинами, и следы его потерялись. С Венькой остался механик, «хомяк» с пшеничными усами, как память о прежнем экипаже. Сына Деда Венька с механиком, не сговариваясь, прозвали Романом и, как сказал механик, «будут цементовать до кондиции стоящего командира». Роман, выслушивая такие угрозы, только улыбается: летает он легко, охотно, в отца молчалив, хотя молчание это несколько иное. И Венька не нарадуется на него, хотя Роман, как когда-то сам Венька, и снес три колеса. Теперь, поскольку времена изменились, выговором не обошлось: не летали они все почти месяц, а случай этот и сейчас вспоминают на разборах.

Роман и принес однажды Веньке перед вылетом синий конверт, на котором аккуратно было выведено: «Кирьянову Вениамину Павловичу».

— Какая-то женщина передала, — сказал Роман, поглядывая на командира с любопытством. — Симпатичная… Вы, говорит, летаете с Вениамином…

— Хватит, Роман, расшифровывать, — остановил его Венька, сразу догадавшись, от кого письмо. — Запрашивай запуск, читай «молитву» и начинай работать. За известие тебе два перелета, мне — один. Справедливо? — Венька повернулся к механику.

— Командир сказал — хорек, значит, хорек, — несколько уклончиво ответил механик.

А Роман хмыкнул довольный, что достались ему два взлета и две посадки, устроился поудобнее в кресле и пристегнулся ремнем.

Письмо Венька прочитал сразу после взлета. Тамара, с которой они после того так больше и не встречались, писала, что родила сына, развелась с мужем и снова вышла замуж: теперь есть еще и дочь. «Сыну пять лет, но вы вряд ли когда встретитесь, — читал Венька, — потому что мы переезжаем в другой город. А пишу тебе потому, что иногда вспоминаю и зимний день, и Шереметьево, и ожидание. Знаешь, я была счастливая. Теперь на все смотришь не так, многое в прошлом кажется смешным до грусти. Всего и не выскажешь, надеюсь, поймешь меня, а это письмо…»

Прочитав до конца, Венька задумчиво смотрел по курсу, вспоминал давно ушедшее, московский рейс… Роман переговаривался с диспетчером, набирал высоту и вскоре, пробив последний слой облаков, вырвался к солнцу. Придерживал самолет и, «проехавшись» по ровной облачности, как на лыжах по снегу, резко ушел вверх.

— Красота! — коротко определил он и весело взглянул на механика.

— Солнце, — откликнулся тот, и было понятно — все-остальное несущественно; взглянул на командира и спросил: — Тамара?

Венька резко повернул к нему голову, помедлил и утвердительно кивнул.

— Она тебя как-то встречала после рейса, — не сразу заговорил механик и пояснил: — Но жена твоя как раз подкатила. Давно, правда, было.

Венька хотел было спросить механика, отчего же он молчал все это время, но не спросил, и разговора об этом больше не возникало.

Возвращаясь домой после рейса, Венька вспомнил о письме, прикинул, куда бы его припрятать, положил в пилотское и подумал, что ни в какой город Тамара не собирается уезжать. Мысль об этом была смутная — и радостная, и тревожная, — но думать было некогда: на пороге его встречала Людмила.

— Руки мыть и ужинать, — сказала она веселым, но не допускающим возражения голосом и сразу же заметила, что Венька какой-то грустный, — Что произошло?! Выкладывай!

Венька давно уже привык к ее прокурорскому голосу и не удивился. Он поцеловал Людмилу в щеку и ответил, что просто вымотался и устал. «Так я тебе все и выложил, — подумал он с тайной радостью. — Больно скорая…» Ему пришло в голову, что живут они не первый год, а детей все нет, и вспомнился штурман с его пророческими словами. Венька ругнул мысленно штурмана и подумал, что действительно бывает что-то в жизни смешное до грусти.

— О чем задумался? — спросила Людмила за ужином, и Венька, стараясь говорить весело, ответил:

— Мало ли о чем… Жизнь летчика известна!

Cергей Михеенков

Сергей Михеенков — калужанин. Служил в армии, работал механизатором в совхозе, сельским учителем, в редакции районной газеты. Автор книг прозы «Зорюшка» и «Первые венцы». Лауреат премии имени Николая Островского.

В настоящее время слушатель Высших литературных курсов Союза писателей СССР.

Обратная сторона радуги

(Повесть)

* * *

И все-таки это ложь, будто время исцеляет раны.

Малькольм Лаури

Глава 1

Он

Утро было тихое и прохладное, и, когда Вадим Карицын вышел из общежития, придержав за собою дверь, чтобы она не стукнула и не загремела стеклами, которые при этом, казалось, вот-вот должны были вылететь, брызнуть на серый бетон крыльца, что всякий раз вызывало у него боль в затылке и заставляло морщиться и думать о своей неустроенности, — когда он вышел, солнце еще не вырвалось из-за низких облаков, нависших над рекой и домами, оно лишь угадывалось по мутному зареву, едва пробивавшемуся через эти облака и словно цеплявшемуся за корявые сучья подрезанных деревьев.

Он огляделся, постоял немного на крыльце, потом неторопливо сошел по неровным выщербленным ступенькам вниз. Улица была пустынной в этот ранний час. Он вытащил из кармана часы: времени до переговоров оставалось еще достаточно много. Можно было еще вернуться назад, взять на вахте ключ от комнаты и поваляться на диване, почитать Кортасара. Но Вадим решил просто не спеша пройтись до телеграфа, может быть, спуститься к Оке и там истратить запас времени: послушать, как ревут в тумане возле причала моторные лодки, поговорить с кем-нибудь из паромщиков или матросов, покурить, глядя, как движется у ног вода, облизывая острые камни и выкрашенные голубой краской борта катеров. Он любил все это. Любил как-то неосознанно, словно некое воспоминание.

Он сунул в карманы плаща холодные ладони, поежился, чувствуя губами тяжелую влажную прохладу, плывущую на город с Оки, и медленно пошел к площади.

Домой он звонил редко, но регулярно: один раз в месяц. Автомат проглатывал пятаки, загоралось табло; он набирал номер и обычно недолго ждал. Трубку чаще всего снимал отец и сразу говорил: «Это ты, сын? Здравствуй! — и, видимо, не отнимая ее от уха, кричал: — Катя! Катя! Да где же ты! Скорее! Вадик звонит!» Где-то в глубине дальней комнаты или в ванной вскрикивала мать, а отец молча дышал в трубку и ждал ее. Чуть погодя говорил: «Вадим, сынок, говори — передаю трубку маме. Я — потом».

Разговоры с родителями производили на него самое различное впечатление. Но чаще всего они заканчивались тем, что Вадим начинал мучительно скучать по дому и нетерпеливо ждал, когда на черном стекле автомата вспыхнет наконец предупредительная фраза: «До конца разговора осталось 30 секунд», чтобы в эти оставшиеся секунды не говорить уже ни слова, чтобы поскорее пропали вдали родные голоса, повесить трубку, выйти на улицу и облегченно закурить, глядя, как мимо снуют туда-сюда машины и люди.

Он вышел на площадь и остановился. По-прежнему было прохладно, и он поднял воротник плаща.

Из-за газетного киоска, где он всегда покупал сигареты и абонементные билеты для проезда в троллейбусе, вышла молодая женщина и, мельком взглянув на него, как смотрят друг другу в глаза прохожие, если они молоды и красивы своей молодостью, прошла мимо. Черт возьми… Он обернулся и почти крикнул, выбросив вперед руку:

— Девушка! Постойте! Да постойте же!

Она остановилась. Карие глаза удивленно глянули на него из-под коричневой вязаной шапочки, ресницы нетерпеливо и вопросительно вздрогнули, женщина словно спрашивала: «В чем дело? Что вам угодно от меня?»

— Галя?

Ресницы снова вздрогнули, но не так, как мгновением раньше.

— Вы… Вы Галя?

Женщина усмехнулась. Но не уходила, она по-прежнему смотрела на него удивленно и чуточку смущенно. Она молчала.

— Простите, — медленно проговорил он и, отвернувшись, полез в карман за сигаретами. Пальцы дрожали, сигареты ломались, крошились, и, чтобы женщина не заметила его волнения, он сунул в карман и другую руку. — Простите. Я ошибся. Но вы так похожи. Трудно поверить, что вы… не она…

Женщина снова усмехнулась. Она не уходила. Почему она не уходит, думал он, сжимая в кармане пачку сигарет; он боялся смотреть ей в лицо, потому что сходство было поразительное. Вадиму хотелось заговорить с ней, узнать хотя бы ее имя, может быть, проводить ее и по дороге рассказать о Гале. Вдруг возникла такая необходимость. Чтобы освободиться от мыслей о ней. Но вместо этого он вытащил из кармана сигареты и предложил женщине.

— Простите, я не курю, — сказала она и быстро пошла прочь.

Торопливые шаги уже потерялись в переулке, когда он наконец окончательно справился с собой. Ему снова захотелось увидеть ее. Хотя бы издали. Не может быть, думал он, тиская в пальцах незажженную сигарету и просыпая рыжий табак на носки замшевых ботинок, на сырой асфальт. Почему она так долго не уходила? Ведь могла бы просто повернуться и уйти. Почему так пристально разглядывала меня? Мне нужно было сказать ей еще что-нибудь. Хотя бы что-нибудь… Глаза… И голос… Он попытался вспомнить ее голос, она сказала: «Простите, я не курю», — так она сказала, когда он вытащил сигареты и предложил ей. И голос был похожим.

А через несколько минут, стоя перед стеклянными дверями телеграфа, он уже был уверен в том, что это была все же не Галя, что он просто устал — показалось. Обычное явление. Опять ведь всю ночь не спал… Голова все еще болит… И наверно, есть температура. Черт знает что может померещиться в таком паршивом состоянии. Надо отдохнуть. Уехать куда-нибудь. Попросить у шефа командировку, старик не откажет любимому ученику, уехать на недельку-другую к черту на кулички. Но чем больше росла в нем уверенность в том, что там, на площади, была не она, а какая-то другая, похожая на нее женщина, чем весомее становились доводы, подтверждающие это, тем навязчивей становилась мысль о ней самой, о Гале: он чувствовал, что от воспоминаний о ней отвязаться уже невозможно, что они очень мучительны для него, но ничего с собой поделать уже не мог. В памяти всходили и всходили, наплывали, как туман с Оки, пронизывая его насквозь, ее карие глаза, сегодняшние, и те, полузабытые и казавшиеся полузабытыми.

Его несколько раз толкнули в дверях. Пожилая женщина в меховой накидке обдала запахом резких духов и пудры и что-то прошипела ему в спину. Он обернулся и рассеянно посмотрел в злые глаза, настороженные, застывшие в ожидании, что им ответят тем же. Но он лишь сказал:

— Простите.

— Молодой человек, отошли бы в сторонку. — Беленький старичок, похожий на отца, почтительно приподнял фетровую шляпу, но в голосе его была твердость и настойчивость. — Я к вам обращаюсь, да, да, именно к вам, молодой человек. Вы мешаете людям!

— Мешаю? — Он почувствовал, что бледнеет.

— Мешаете пройти. — Старичок тоже, наверное, заметил, как мгновенно он побледнел. — Разве вы сами этого не замечаете? Странно, странно… Молодой человек, а…

— Простите, — снова ответил он и, пропустив беленького старичка, чем-то похожего на отца, сунул руки в карманы плаща и, сгорбившись, стал подниматься по ступенькам, от которых пахло краской и цементом после недавнего ремонта. «Я мешаю людям… Чепуха. Я мешаю…» Вадиму хотелось догнать старичка и заглянуть ему в рассерженное лицо; может быть, в его чертах, в извилинах морщин он найдет хотя бы намек на то, что мучило его все эти годы, но мысль о том, что и здесь он тоже, пожалуй, опоздал, как опоздал там, на площади, и еще когда-то значительно раньше, остановила его, тем более что старичка действительно уже не было ни на лестнице, ни у окон, где клиенты оформляли заказы на переговоры или меняли монетки для автоматов.

Возле кабин автоматов была очередь, и он решил оформить заказ и подождать у окна, посидеть на кушетке, пока вызовут. Он стал за стойку, залитую фиолетовыми чернилами, взял чистый бланк и тщательно заполнил его. И тут увидел старичка. Старичок стоял впереди, он то снимал, то снова надевал фетровую шляпу, о чем-то долго разговаривал с телеграфисткой, и, когда повернулся, сжимая трясущимися, розовыми, как у младенца, пальцами белый листочек квитанции, Вадим пристально посмотрел ему в лицо и ничего, кроме отвращения и злобы, не почувствовал.

В то лето их строительный отряд работал в деревне. Строили школу. Вернее, достраивали. Сдать ее нужно было к началу учебного года, спешили, и на одном из собраний решили: работать по двенадцать часов в сутки. Прораб вначале запротестовал, но его убедили, что если работать по восемь или даже десять часов, то к первому сентября объект они не сдадут.

— А пупки не развяжутся? — поинтересовался, соглашаясь с ребячьими расчетами, прораб.

— Не развяжутся, — угрюмо ответили уставшими голосами студенты, и больше прораб разговорами о двенадцатичасовом рабочем дне их не теребил.

Вечером, возвращаясь из столовой, валились на раскладушки и засыпали прежде, чем касались головами подушек. По выходным отдыхали, до полудня спали, потом половина отряда уходила на речку, а половина, пообедав, снова погружалась в сон.

Однажды в очередное воскресенье их разбудил председатель колхоза и попросил хотя бы до обеда поработать на сене. Разбудил ни свет ни заря, и поэтому некоторых пришлось поднимать с постелей вместе с подушками, а двоих и вовсе оставить.

— Ладно, оставьте их, — сказал командир отряда, когда побежали уже за ведром с водой, — пусть спят.

Вадим и еще двое ребят попали на стоговку. Их высадили в поле за фермой, а остальных увезли на дальние луга.

— Ну, студенты, не подведите, — сказала им бригадирским голосом высокая смуглая женщина, стоявшая возле начатой скирды. — Наш баталион, как видите, женский — тяжело. Так что надеемся на вашу мужицкую силу. Мы вас для этого у председателя и просили. Чтоб поздоровше да поухватистей выделили…

— Это в каком смысле? — спросил кто-то из ребят, и в пестрой женской толпе сразу отозвались хохотом.

— Вот черти языкастые!

— А востры ли на работу?

— В каком, говорите, смысле? — переспросила бригадир и стала не спеша перевязывать платок, потуже стянула зеленые выгоревшие косячки под тяжелым узлом на затылке. — А вот, ребятки, в каком: видите вилы, с длинными что черенками? Ну так вот, станете внизу и будете подавать сено вверх. Понятно? Работа самая тяжелая.

— Что ж у вас в колхозе стогометателя нет, что ли?

— Есть стогометатель, как же нет. Только один в пойму уехал, там самый покос у нас, а другой поломался. Все? Вопросов больше нет?

Они стояли внизу, брали сено на вилы и большими охапками подавали наверх, там женщины ловко принимали их тяжелые навильники и укладывали, прихлопывая и поправляя граблями, подзадоривали студентов:

— Давай-давай, ребятёшь!

— Не скучай, веселей подавай!

— Будет теперь что вспомнить! А то в деревне пожили, а на сенах и не побывали бы!

— Девкам своим городским расскажете, как сено в деревне сладко пахнет!

— Так ведь и девки наши слаще городских!

— Верно, слаще! Гладкие да румяные!

Они работали с азартом. Вначале было тяжеловато, но потом появилась сноровка, кое-что подсказали женщины; нужно было просто поудобнее взять очередной навильник, чтобы не рассыпать на подъеме, и не спеша поднимать его вверх, плавно перехватывая по гладкому, отполированному мозолистыми крестьянскими руками черешку, к скирдоправам, а уж они знают свое дело.

Когда солнце поднялось высоко над полем и зависло там, подминая зноем острые гвоздики пробивающейся из-под сухой дебелой кошенины робкой отавы, к стоговщикам свернула с большака машина и запылила по проселку, подпрыгивая на ухабах и гремя бортами, будто там везли дрова.

— Бабы! Ба-бы! — закричали сразу сверху несколько голосов. — Никак харчи везут!

— Везут!

— Эй, ребяты! Бросайтя вилы, ловитя нас!

— Расстаралась она, ловите ее ребята, метлу раздерганную! Им для ловли помоложе надо!

— И то правда, подруг.

— Рты-то не больно разевайте — не телевизор. Стали тоже…

Молодые с визгом, а пожилые молча съезжали по крутому боку скирды и потом, оглядываясь на парней, проворно выбирались из копешек рыхлого сена, которое не успели подать наверх, торопливо поправляли подолы и платки и тихонько посмеивались друг над дружкой.

— Галя! Ну, не бойся же! — Бригадирка выбирала из складок платка цепкие сенины и пристально смотрела на вершину скирды: там стояла девушка, точно так же, как и она, повязанная платком и такая же смуглая, она уже раза три подходила к краю и все никак не решалась броситься вниз вслед за другими.

Вадим зашел под скирду, он видел над собой лишь наплывающие белые перья облаков и время от времени выглядывающую смуглую головку девушки, крикнул:

— Не бойтесь! Прыгайте! Прыгайте — я поймаю!

— Прыгай, Галька! — закричали ей снизу сразу несколько голосов.

— Сигай, девка! Эх, душа куриная!

— Давай, Галинка! Не робей! Они, видать, и вправду ребята ничего — ухватистые!

Так же дружно рассмеялись.

— Мама! — крикнула девушка, и в этом ее «мама» слышались беспомощность и вопрос.

— Давай уж, не съест, поди, — сказала бригадирка и строго посмотрела на Вадима. — Гляди, студент, не урони мне девку. Раз напросился, гляди…

Он кивнул и почувствовал, что краснеет.

Ойкнув, девушка скользнула по крутобокой скирде, только ветер зашумел в ушах. Вадим отступил на шаг и ловко поймал ее, легкую, как ракитовый листочек, или ему так показалось от прилива сил. Горячие руки уперлись ему в грудь.

— Ну? — надломила она бровь.

— Легкая какая. Как перышко, — шепнул он, опуская ее на землю; он не спешил ее отпускать, и она это чувствовала и не знала, как себя вести. — Совсем, что ль, мать не кормит?

— А хоть и не кормит! Тебе-то что? — Но сказала уже не с той решительностью и отчаянием, которое мгновение назад светилось в ее глазах и с которым она вначале пыталась оттолкнуть его.

— Жалко.

— Жалко у пчелки. Что еще?

Он улыбнулся и почувствовал, как задрожали у него губы. Она тоже покраснела и, догоняя женщин, взволнованными быстрыми пальцами стала поправлять сбившийся на глаза платок, повязанный наглухо, чтобы уберечься от половы. Он смотрел ей вслед, на веселую игру пяток и ягодиц, и внутри у него рождался восторг, в нем все дыбилось и замирало, радостно и беспокойно. Это было начало, такое с ним случалось уже не раз. А, будь что будет, подумал он.

— Вадь, а девчонка — ягодка!

— Зато мамаша — старая крапива…

— Вот тебе, братцы, и образчик сельский красоты.

— Да не смотри ты на нее так, а то все испортишь.

Все трое рассмеялись.

За обедом бригадирка долго и пристально глядела на дочь. Девушка, опустив длинные черные ресницы, хлебала щи из глубокой алюминиевой чашки и изредка поднимала глаза на студентов, сидевших неподалеку и усердно работавших ложками.

— Пелагея-ия! Слышь ты, Пелагея? — словно запела, заговорила самая веселая из стоговщиц круглолицая Клавдия. — Ты не жалей, подлей-ка мужикам нашим. — И посмотрела на них, как на своих сыновей, которых долго ждала домой и вот наконец дождалась. — Подлей молодцам.

— И вправду, Палаш, подлей ребяткам, — поддержала Клавдию сухощавая, с большими смуглыми руками и таким же смуглым и большим морщинистым лбом старуха Ганка. — Школу делают, вон как, днями и ночами стараются. Исхудали.

— Так на ночной работе и кони худают! — поджег кто-то.

Вокруг засмеялись.

— Да погуще подлей, с мясом, — будто и не слыша ни смеха, ни новых подначиваний, говорила стряпухе старуха Ганка. — Мужиков всегда кормить хорошо надо.

— А я что, отказываю, что ли? — взвилась Пелагея, которая все это время сидела возле термосов и, блаженно глядя вдаль, будто утопив там свои глаза, и покусывая травинку, думала о чем-то.

Потом, подавая охапки наверх, Вадим случайно услышал разговор Клавдии и бригадирки.

— Да ну их, таких женихов.

— А что ж еще надо? Красивый, умный. И не пьет, поди. Вон как смотрит на нее, — насмешливо говорила Клавдия. — Нет, Валентина, девку ты зря обидела.

— Ничего.

— Да как ничего. Вон, поглянь-ка, до слез добралась.

— Успокоится.

— Успокоиться-то успокоится… Только, подруг, вот что я тебе скажу, выросла Галя твоя, красавица стала, вот-вот заневестится. Это, девк, такое дело, что не отложишь, не запретишь. Вспомни, как сами-то, а? — И захохотала, легко, беззаботно, так, должно быть, смеялась она лет двадцать назад.

— Смейся… Легко тебе говорить: у тебя, Клавдия, парни одни, с ними все легче. А у меня одна-одинешенька — доченька. Вот и подумай, как тут поступить.

— А, перестань. Что зазря голову морочить и сердце рвать? На девичьи ворота крючка не приделаешь. — И опять захохотала.

— Во, хохочи, дура. Я к ней с сердцем, а она…

— Я ж тебе говорю — перестань. Наше бабье дело такое.

— А такое, что все — до поры до времени. И как подойдет оно, то время, про которое в песнях поют да в кино показывают, так сразу и бросаемся в этот омут, да еще с закрытыми глазами. — Клавдия сказала еще что-то, чего Вадим уже не расслышал. Говорила она лениво и устало, словно все уже знала наперед, а потом снова рассмеялась, словно выпустила свой раздольный голос на волю.

А что может быть между нами, думал он, напрягаясь под очередной охапкой и чувствуя, как ломкие колючие сенины сыплются на плечи, на руки и грудь, прилипают к потной коже, щекочут. Что может быть? То, что было уже не раз? То, что было уже не раз…

Вечером, когда завершили наконец высокую, как башня, скирду, Клавдия подошла к Вадиму, грубовато толкнула его в бок и сказала громко:

— А вилы, Валентина, вам парень поможет отнести.

Он шел, взвалив вилы на плечи, и смотрел, как играют на смуглой Галиной щеке розовые блики уходящего за лес солнца. Один раз он споткнулся о камень и чуть не упал, уронив при этом с одного плеча двое или трое вил. Шедшие впереди оглянулись; девушка буквально встрепенулась, шагнула к нему, но вдруг остановилась, не зная, как поступить дальше, а мать спросила, не помочь ли.

— Нет-нет, что вы! Я донесу. — В голосе его был почти испуг, он и сам почувствовал это и еще сильнее покраснел.

Галя тоже начала краснеть.

— Ну, гляди, — сказала бригадирка, и Вадим заметил, как она мельком взглянула на дочь.

Потом они свернули на другую улицу, дома здесь стояли реже, просторнее. Запахло бузиной и крапивой. Остановились возле калитки, с обеих сторон заросшей смородиной и георгинами. За калиткой угловатой глыбой чернел в поздних сумерках приземистый и, по всему видать, старый дом. Окна слепо поблескивали темными стеклами, отражая последние закатные отсветы и белесый некрашеный штакетник, и от этого дом казался нежилым, заброшенным.

— А бабушка, видно, Ночку к реке погнала, — сказала Галя тихим голосом; сказала она матери, а оглянулась на Вадима, стоявшего чуть поодаль.

Черенки вил давили Вадиму на плечо, он терпеливо ждал того момента, когда можно будет их сбросить на землю, чтобы наконец разогнуться, вздохнуть с облегчением и подумать о том, что вот и прошел этот трудный день, очень непохожий на другие дни, но, когда она заговорила, мельком взглянув на него через материно плечо, Вадим словно позабыл о тяжести и натруженном плече и готов был еще сколько угодно стоять так возле калитки и слушать, слушать ее голос и ждать ее взгляда. Ведь она оглянется, думал он, обязательно оглянется. Ну, оглянись, оглянись же, оглянись. Она оглянулась, повела долгим взглядом темных неторопливых глаз и — или это ему просто показалось в сумерках? — улыбнулась. Он вспомнил ее горячие руки, упершиеся ему в грудь. Ее слова. Голос. Он представил то, что может быть у них немного погодя, ведь все шло так, как он задумал и как было уже не раз. Если она улыбнулась, то какие могут быть сомнения? И все же он усомнился: а может, я слишком вульгарно понимаю и воспринимаю все, что происходит и что может произойти между нами? Но сомнение длилось всего несколько мгновений.

— Кидай их тут, окаянных, — сказала бригадирка и, не дожидаясь его, взяла трое вил с одного плеча, перекинула их через высокий штакетник; вилы звякнули и легко вошли в землю, отволгнувшую от выпавшей на ночь росы. — Все жилы за день вытянули.

То же самое он сделал с остальными.

— Галя.

— Что, ма?

Мать немного помолчала, видно, подбирала слова.

— Угости парня молоком.

— Нет-нет, что вы! Спасибо!

— Проходи, проходи, чего уж… Где смелый… Галя! Кружка большая под марлей!

— Найду!

Галя еще раз взглянула на него, словно сказала: «Ну, пойдем, что ли?» — повернулась и стала подниматься на крыльцо. Вадим шел следом. Ее платок, бледнея пятном, словно какой-то неведомый знак, маячил на черном фоне бревенчатой стены. Они поднялись на крыльцо, и Галя отворила дверь, которая при этом тягуче заскрипела и ударилась обо что-то железное. Он шагнул вслед за ней в прохладную черноту сенцев, будто в черный омут, и, перешагнув порог, коснулся плечом ее плеча; он почувствовал, как неслышные воды захлестнули его, сомкнулись над головой, как они затем беспрепятственно проникли в самую душу и объяли ее.

— Я сейчас. Подождите. — Она сказала это торопливо, испуганно, она почти вскрикнула, и Вадим вздрогнул и почувствовал себя соучастником чего-то такого, что вот-вот могло произойти или уже происходило.

Скрипнула и загремела под ногами половица, Вадим стоял замерев и ждал ее прикосновения или слов.

— Ты где? Эй? — позвала она, и по интонации, с которой были сказаны эти слова, он понял, что она улыбается. — Ну, что молчишь?

— Я здесь.

— Где? — шепотом повторила она.

Он понимал, что сейчас ему нужно найти ее руку, пожать ее, сказать что-нибудь хорошее, пока они одни и пока она ждет. Но он лишь переступил с ноги на ногу и, сглотнув слюну, подступившую к горлу, тоже шепотом ответил:

— Здесь.

Она дотронулась до его плеча, он поймал ее руку и хотел поцеловать горячие быстрые пальцы, пахнущие сеном и молоком, но она отдернула их и сказала:

— Держи кружку. Ну? А то разольешь. — И засмеялась, тихо, словно про себя.

Вадим взял кружку, снова, теперь уже нечаянно коснувшись ее руки, и слепая горячая волна опять захлестнула его.

— Ну вот, — сказала она смеясь, — теперь пей. Вкусное?

— Вкусное.

— Хочешь еще?

— Хочу.

— Давай налью. А вам что там, в отряде, не дают молока?

— Дают. Только оно из молокопровода.

— Ночкино лучше. Ведь лучше, правда?

— Лучше. — Он вытер губы. — А ты сама почему не пьешь?

— Я — потом. Кружка ведь одна.

— Давай из одной, по очереди.

— Ладно, пей один. Я не очень-то и люблю его. Особенно парное. — Она говорила еще что-то и еще, и в голосе ее слышалась нежность, и именно поэтому он не осмеливался даже поднять свободную руку и коснуться ее щеки или волос.

Стукнула калитка, и на крыльце послышались шаги.

— Это мама, — шепнула она, провела ладонью по его плечу и вздохнула.

Вошла мать, поставила что-то возле порога и прислушалась.

— А вы что это в темноте-то? — спросила погодя.

Она стояла в дверном проеме, едва синевшем в темноте. Они ее видели, а она их нет. Она лишь слышала их дыхание. Они молчали, словно застигнутые врасплох.

— Или так молоко слаще? — снова сказала, не выдержав их молчания; это походило уже на сговор и не просто настораживало, а пугало мать.

— Слаще, да, — обиделась Галя.

— То-то, вижу, как возле меда вьетесь, — и вздохнула.

— Спасибо за молоко. — Он протянул Гале пустую кружку, и снова они соприкоснулись руками. — Мне пора. Спасибо. Извините…

Мать щелкнула выключателем и прошла мимо них, даже не взглянув ни на дочь, ни на него, но возле двери, неумело обитой войлоком, остановилась. Вспыхнувший свет ослепил Галю и Вадима и выхватил из темноты горбатую, лопнувшую вдоль лавку, застеленную полиэтиленовой пленкой, ряд белых банок на ней, накрытых марлей, зеленое эмалированное ведро, висевшее на медной цепочке, несколько разнокалиберных чугунков внизу возле маленькой двери в чулан, стену, такую же темную и растрескавшуюся, как и горбатая лавка, белесую паклю, в некоторых местах вывалившуюся из рассохшихся пазов и свисавшую вниз, будто обрывки изъеденной мышами веревки, косу на свежем еловом косье, такие же новенькие грабли в дальнем углу.

— Да уж зашел бы. — Мать засунула руки под фартук и усмехнулась. — Небось не хочется уходить-то?

— Извините, но у нас распорядок… дисциплина…

— Что ж вы, в армии, что ли?

— Да, это, пожалуй, немного похоже именно на армию. Поэтому и называемся мы бойцами студенческого строительного отряда.

— Да уж по всему видать — боец.

Чувствуя, что краснеет сильнее и сильнее, и боясь, что вот-вот начнет краснеть и Галя, он торопливо и неловко попрощался и вышел из сенцев на улицу. Отойдя от дома шагов двадцать, свернул со стежки, спрятался в кустах акации, которые обдали его душным запахом листвы и росой, и долго смотрел на освещенные окна, низко сидевшие под громоздкой, будто косогор, черной крышей.

Через неделю он подкараулил Галю на глухой полузаросшей тропинке возле речки, когда она носила в баню воду.

— Пусти, — сказала она низким грудным голосом, таким непохожим на тот, который слышался в его памяти все эти дни. — Ну? Сказала ведь!

Тогда он отпустил ее руки, поднял брошенные на землю ведра, зачерпнул воды и понес их на гору, где виднелась баня с зеленой ветхой крышей и черными стенами, казалось, насквозь пропитанными многолетней копотью, с маленьким низким оконцем, косо смотревшим вдаль, с высокой завалинкой, обложенной плоскими, видимо, принесенными с реки камнями, и старыми ржавыми лемехами от тракторных плугов, чтобы землю не разгребали куры, не буровили и не уносили под гору дождевые и талые воды.

— Вот увидит мать — попрет. Так и знай. Думаешь, она слепая, не видит ничего?

— Я думаю о тебе.

— Обо мне… Не обо мне ты думаешь.

— А о ком же?

— А о себе. — Сказала она это вроде бы нехотя, насмешливо; он ничего не ответил, он понял, что она здесь одна, что послушно идет за ним и что, предупреждая о матери, просто играет словами.

В бане было сумрачно и тихо. Пахло березовыми вениками и старыми стенами.

— Пусти, сейчас бабушка придет, — сказала она все тем же насмешливым тоном, когда Вадим, поставив ведра, обнял ее сзади за плечи.

— А если не придет?

— Придет.

Вадим снова хотел обнять ее, но на этот раз она с силой оттолкнула его. И улыбнулась. Он отступил на шаг и сел на прохладную лавку. Галя села рядом, сказала, глядя в низкое оконце, в которое была видна лишь заросшая травой луговина с разбросанными по ней черными обгорелыми кирпичами и белыми лобастыми камнями:

— Второй раз видимся, а ты уже обниматься лезешь. И не стыдно?

— Нет, не стыдно.

— Привычка такая?

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— А может, ты дверь перепутал?

Галя откинула волосы и посмотрела ему в глаза.

— Дверь я не перепутал. Уж это точно.

— Ну, смотри.

— Ты разговариваешь почти совсем как твоя мать.

— Что, нагнала она на тебя страху?

— Ты знаешь, пожалуй, да. — Он засмеялся.

Помолчали. Слышно было, как шуршала в углу в старых вениках мышь, как кричали ласточки и стрижи, изредка мелькая в ослепительно голубом квадрате окошечка, стремительно гоняясь за мошкарой, как тикали в старых стенах жуки-часовщики; Вадим вспомнил, что точно такое же тиканье он слышал в сенцах, когда Галя угощала его молоком, когда они были одни, окруженные непроницаемой черной тишиной надвигающейся ночи.

— В клуб-то почему не приходишь? — спросила Галя.

— Устаем.

— Ну уж?

— Устаем, точно. Ведь дотемна работаем.

Теперь она усмехнулась. Сказала:

— А ваши бывают.

— Это самые лодыри.

— Они здорово танцуют, прямо загляденье. Наши так не умеют.

— Научатся. Это дело нехитрое. Кстати, в отряде у нас почти все из деревни. Правда, они почему-то не любят говорить об этом.

— Стесняются, что ли?

Он пожал плечами.

— Ну и глупо.

Они снова помолчали, слушая, как шуршит и попискивает в куче старых веников мышь, как тикают, подтачивая бревна, часовщики. А тогда, в сенцах, Вадиму показалось, что это кровь стучит так напористо в его висках.

— Я про тебя как-то раз спросила у ваших, так мне сказали — спит, мол.

— Все правильно, так оно и было.

Галя пригладила смуглой ладонью черные волосы, расчесанные на пробор. Он посмотрел на ее неторопливую руку, маленькую, как у подростка, и, должно быть, горячую после быстрой ходьбы, на белую ниточку ровного пробора, сказал, едва сдерживая желание снова обнять ее и поцеловать в этот белый пробор, в душную кожу у корней волос:

— Ты очень похожа на мать.

— Да, похожа. Я знаю.

— Очень похожа.

— Тебе пора, — сказала она; она смотрела на него с какой-то наивной доверчивостью и радостью, потому что то, что она испытывала в эти дни и особенно в эти минуты, было так похоже на счастье! — Ты приходи в клуб. На танцы. Приходи.

— А что мы там будем делать? Танцевать?

— Да. — Она сделала удивленное лицо. На мгновение ей даже показалось, что он смеется над ней. Неужели смеется? Решил, что я деревенская простушка… Нет, но может быть. Тогда, по дороге домой, и после, когда пил молоко, он так смущался и был такой смешной… Нет, нет… — Ведь танцы для того и существуют, чтобы танцевать. Разве не так?

— Да, действительно на танцах большей частью все же танцуют. Приду.

— Правда? — обрадовалась она и покраснела.

— Правда, — улыбнулся он. — Какая ты прелесть.

Она покраснела еще сильнее и долго не могла справиться с собою. Он не знал, как ей помочь, и отвернулся. Немного погодя она сказала:

— Тебе надо уходить.

— Почему?

— Бабка вот-вот должна прийти, печку растапливать.

— Давай сами растопим, тогда она, может, и не придет.

Галя рассмеялась, и он снова едва удержал себя от внезапного желания наклониться и поцеловать ее.

— Да нет же, она все равно придет.

— А мне кажется, что она увидит, что баня топится, и решит, что обошлись без нее.

— Да нет. Все равно… — Она отвернулась; губы ее вздрогнули, словно хотела что-то сказать, но передумала или не смогла.

— Галя. — Он коснулся ее волос, погладил их. — Галя, мне не хочется уходить. — Кончиками слегка дрожащих пальцев он чувствовал тепло ее кожи на проборе, и это тепло, и запах волос, похожий на запах какой-то травы, волновали его все больше и больше. — Нам ведь так хорошо вдвоем.

— Да? Так решил ты?

— И ты. Это — в твоих глазах.

— Ну хорошо, а что мы будем делать?

— Как что? Как что!

— Затапливать печку? Да?

— Да, и печку тоже… То есть именно этим и будем заниматься.

— Ну, хорошо. Тогда вот что: наколи щепок, да побольше и помельче. Там, на каменке, лежит сухое полено. А я схожу и скажу ей, чтобы не приходила.

Вскоре Вадим вернулся в институт и однажды зимой, когда даже в городе бушевали метели, забивая тротуары и переходы плотным серым грязноватым снегом, и когда было особенно уютно в теплом стареньком общежитии, неожиданно получил из деревни письмо.

Галя писала о школе, которую строил отряд и которую все же сдали к сентябрю. Она писала о том, что вся деревня им благодарна и часто вспоминает добрым словом. А еще вспоминают в деревне, как они стоговали сено… О себе. Но о себе совсем немного, так что из этих двух-трех строк он так и не понял, что и как она теперь. В конце мелкими круглыми буквами было приписано, наверное, подумал он, перед тем как заклеить конверт, в самую последнюю минуту: «Если хочешь, я приеду к тебе на денек. Заболела тетя, мамина сестра, и я повезу ей мед. А живет тетя в том же городе, где учишься ты. Как все просто, не правда ли?»

Вадим еще раз перечитал последние строчки, сунул письмо в карман и лег на кровать. Потом он перевернулся на спину, достал из коробки курительную трубку и спички и долго смотрел сквозь тягучие и зыбкие разводы синеватого, как ранние сумерки, дыма на стопку чистых листов бумаги, лежащую на столе, на зеленую папку с белой наклейкой, на которой была отпечатана на машинке его фамилия, имя, факультет, курс, название работы, на черновики, выписки и учебники, разбросанные по всей комнате.

— Если хочешь, я приеду… — вслух повторил он, и снова, в который раз, ему захотелось бросить все, вышвырнуть в форточку папку с начатой курсовой работой и поехать в ту далекую деревню, где о нем так бережно и нежно помнили и где все еще ждали его. — И курсовую, и учебники, и все это — к черту!

Но потом он вспомнил, что с понедельника начинается подготовка к зимней сессии, а курсовую нужно сдать в крайнем случае к концу недели, и то при условии, если удастся уговорить профессора. Впрочем, профессора тебе, старина, уговорить удастся. Это не так уж трудно. Для тебя — не трудно. Для тебя. Так что сиди, пыхти над своими бумагами и не дергайся. Он усмехнулся. Похоже, он ненавидел себя в эти минуты. Да, сиди и не делай слишком резких движений, чтобы что-нибудь не развязалось. Потому что безрассудство в таких делах не по плечу тебе. Не по плечу…

— Если хочешь…

Надо бы прибрать комнату, помыть хотя бы полы, подумал он, глядя сквозь синеватые сумерки дыма на скомканные листы черновиков, на белесые пятна затоптанного пепла.

— Если хочешь…

А можно и не убирать ничего, не мыть полов, можно и так еще пожить.

— Если хочешь…

Хочешь… А чего я вообще хочу? Чего?

Так он и уснул, измученный мыслями о ней, уронив на пол затухшую трубку.

Проснулся он уже с новым чувством. Нет, о Гале думать он не перестал, но мысли о ней были уже не так мучительны. Вадим попытался вспомнить, почему она не пришла в тот вечер в клуб, но так и не смог. Мы были так неосторожны, так неосмотрительны, подумал он в следующее мгновение. И она, и я. Эта неосмотрительность могла кончиться чем угодно… Было сумасшествие… Впрочем, нет, этого случиться не могло. Не могло… Но почему не могло? Говорят, когда в первый раз, то почти всегда — наверняка… Мысли снова возвращались на мучительные круги, и, чтобы освободиться от них хоть как-то, хоть на время, он опять попытался вспомнить, почему она тогда все же не пришла.

Она не пришла. После танцев Вадим прошелся мимо ее дома, постоял в акациях, снова прошелся мимо. Свет в окнах был погашен, и снова, как тогда, когда Вадим смотрел на этот дом впервые, он показался ему нежилым. Не пришла. Он усмехнулся. Не пришла. Повторил вслух, сказал еще:

— Недотрога… — И пошел назад, в отряд, сбивая с высокой травы крупную, будто набухшие почки, росу. В ту ночь была сильная роса, и, когда он пришел в отряд, в кроссовках хлюпало, а кто-то из ребят, тоже запоздавших, спросил:

— Интересно, где это такие места в нашей деревне, что речку вброд переходить надо?

— Есть такие места, — хмуро ответил он, сбросил мокрые кроссовки и, не раздеваясь, лег на кровать.

А на другой день, когда ставили леса, Вадим сорвался с настила и сильно ушиб правое колено. По телефону вызвали «скорую» и через полчаса его увезли в город, а оттуда в травматологический институт, потому что срочно нужно было делать операцию. В отряд он уже не вернулся. Месяц провалялся в палате для выздоравливающих. Операция прошла успешно, и колено заживало быстро и легко. Потом, уже после выписки, уехал к тетке на юг поправлять здоровье.

Галя в те дни то исчезала, то вновь всплывала в его памяти. Постепенно образ ее становился все более зыбким, туманным. Он думал о ней и не понимал, кем была она для него и кем оставалась. Да и оставалась ли? И была ли она вообще, та, которую в своих прекрасных и сумбурных воспоминаниях он называл Галей? Может, просто перенесенные боли и месяц невыносимой скуки в палате выздоравливающих среди людей чужих ему по духу и всему тому, что может сближать или разъединять людей, породили в нем эти навязчивые грезы? Э, да полно об этом! Так думал он иногда. Но то были худшие мгновения памяти. Иногда она приносила все; и волны тоски по этой девушке снова захлестывали его, вслед за ними приходили волны стыда, раскаяния и желания хоть как-то поправить свою вину, и тогда ему хотелось бросить все, поехать в деревню, которая существовала не только в его мыслях, но и просто существовала, отыскать тот приземистый домик, постучать в окно, сказать: «Здравствуй, Галя», и, если хватит сил, еще что-нибудь хорошее, что мучило его тогда, в сенцах, когда она угощала его молоком, и там, в полутемной бане, когда она неумело и крепко, так что было больно губам, целовала его, лежа на прохладной лавке, пахнущей дымом, вениками, сваленными в углу, и старыми стенами; ему хотелось найти ее руки, сжать их, крепко и нежно, и уже не отпускать, что бы там ни случилось. Потому что, отпусти он их, все начнется сначала. Ему хотелось покоя. О большем он уже не думал.

— О, Вадим, мальчик мой, — сказала однажды, застав его в такую минуту, его тбилисская тетка, — убей меня бог, но ты думаешь о женщине. Погоди, помолчи, не спеши лгать! Если я права, то вот тебе мой совет: выброси ее из головы.

Вадим в ответ вздохнул, поморщился.

— Эй, нашел о чем сокрушаться! Пусть они о тебе думают. Поверь мне, мальчик мой, ты этого вполне заслуживаешь. Да и потом ты ведь отдыхать приехал! Ну, вот что: завтра из Томска прилетает Вахтанг, и вы отправляйтесь в Абхазию. А? Это ведь море! А где море, мальчик мой, там и девушки. Ну-ну, не морщи лоб, это портит твое лицо. Только будьте там осторожны. Это ведь море…

— Ты что имеешь в виду, тетя?

— Эй, не хитри, ты не такой наивный, каким хочешь казаться! Что, по-твоему, может иметь в виду тетя, посылающая на пляжи Абхазии отдохнуть и подышать морским воздухом двух взрослых сыновей? — Она перевела дух и добавила с улыбкой: — Двух таких красивых мужчин!

— Да, тетя, но мы ведь знаем, как себя вести.

— Знаете? — Она сделала серьезное лицо. — Нет, мальчик мой, если перед тобой женщина, то даже самый отчаянный гусар не знает порой, как вести себя, и теряет голову, как последний мальчишка. Не знаю, возможно, женщины сейчас стали не те, что были раньше. Да и мужчины тоже. Хотя, может, так оно и лучше. — Она вздохнула, дернула ослепительно черными бровями южанки. — Знаете! Много вы знаете! — И сделала жест рукой.

Они рассмеялись.

А чуть погодя Вадим попросил тетю рассказать о Пантеоне, где она бывала почти каждый день, поднимаясь на Мтацминду на стареньком скрипучем фуникулере с очередной группой туристов, которые с удовольствием слушали ее рассказ, всякий раз дополняемый очень неожиданными деталями; это было немного похоже на лекции профессора, которые почти невозможно было записать, но голос, голос тети был неповторимым: низкий и мягкий, немного дрожащий, с легким грузинским акцептом, действовал на него удивительно успокаивающе. Вот потому-то и просил он ее почти каждый день рассказывать о старом городе, о грузинских царях, о войнах, о чудачествах Нико Пиросмани, о реставрационных работах. Было похоже, что и тете, всю свою жизнь проработавшей в экскурсионном бюро, тоже нравились эти долгие сидения за вечерним чаем на мансарде, окна которой были затенены плющом и виноградом.

Да, поскорее бы прилетел Вахтанг, слушая очередной рассказ тети, подумал он в один из таких вечеров.

Вадим поднял валявшуюся на полу трубку, бросил ее на стол и подумал, что надо бы вставать. Да, надо вставать и браться за дело.

Умывшись, тщательно выбрившись и приведя себя в порядок, он перелистал начало курсовой работы, потом не спеша тонко очинил красный карандаш, предназначенный для подчеркивания особо важных мест, и сел за стол. Работа всегда увлекала его, радовала, как может радовать работа, в которой кое-что смыслишь и которую делаешь не без удовольствия, успокаивала.

Может, он и не лукавит, этот старый седой лис, говоря, что видит во мне талантливого исследователя, что для науки это уже немало, думал Вадим о профессоре. Теперь, не спеша очиняя карандаш над белым листом бумаги, выдернутым из стопки, он вспомнил почему-то профессора, а вернее, недавний разговор с ним.

— Карицын! — окликнул он Вадима на лестнице. — Карицын, голубчик, постойте. Я хотел с вами поговорить.

Профессор взял его под руку, такая у старика была манера, и они пошли по полутемному и гулкому коридору первого этажа, где, казалось, даже в самом дальнем углу был отчетливо слышен каждый звук, каждый шаг, каждое слово, произнесенное даже шепотом. Вадим предусмотрительно наклонил голову и смотрел в лицо профессору, изображая предельное внимание и интерес, но тот самозабвенно размахивал рукою, говорил какую-то чепуху, что, Вадим прекрасно понимал, отнюдь не составляло сути того разговора, ради которого профессор, этот старый хитрец, и окликнул его минуту назад на лестнице.

— Вот что, голубчик. — Он взял Вадима за локоть. — Вы мне нравитесь как думающий студент, как человек энергичный, ищущий. Я прочитал черновик вашей курсовой работы. Да, да, голубчик, это пока черновик. Но сразу скажу, что ваша работа мне чрезвычайно понравилась, и, более того, я был приятно удивлен и даже несколько озадачен, разумеется, в хорошем смысле, вашими выводами. Очень неожиданная и свежая мысль, и при этом никакого оригинальничанья и позерства, которыми так часто щеголяет ваш брат студент, ничуть не осознавая, что именно этим больше всего вредит себе. Но вместе с тем в самой работе есть все же места, написанные рукой довольно торопливой, даже, я бы сказал, в какой-то мере небрежной. Да, да, голубчик! И потому в таких местах мысль как бы скользит по поверхности. Прописные истины! Учебник в дурном переложении! Наука этого не терпит. Поработайте, потрудитесь и сделайте из великолепной курсовой и начало кандидатской работы. Первый кирпичик уже есть. Поверьте старику. Тема интересна. Мало материалов? Ну что ж. В какой-то мере это даже хорошо. Когда появятся новые материалы и источники, перед вами откроются новые горизонты. Поезжайте в архив. Я выхлопочу для вас все необходимые бумаги, освобожу от занятий на недельку-другую. Да, кстати, как у вас с деньгами? Порядок? Какой порядок? Относительный? Ну, вот что: возьмите у меня в долг, а потом, когда станете богатым, отдадите. И возьмитесь за работу как следует. Работать вы можете. И получится неплохая работа. Потом я помогу вам опубликовать ее. Не статьями, не отрывками, как делаем иногда это мы, грешные души, а целиком — издать книжку. Подумайте, голубчик, подумайте. Вы пытаетесь перевернуть тяжелый, но богатый пласт. Будет трудно, да, трудно. Но вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, до известной, разумеется, степени. И я буду рад видеть вас на кафедре языка не как студента, а как преподавателя. Вы, Карицын, понимаете, о чем я говорю.

Последние слова профессора прозвучали больше утвердительно, чем вопросительно. Вадим кивнул в ответ и сказал:

— Да, профессор, понимаю. Спасибо. Я буду работать, буду стараться.

— Надо стараться, голубчик, на-до! Наука — это, прежде всего труд. Впрочем, вы это прекрасно знаете и сами.

Когда они пожали друг другу руки, профессор, будто вспомнив о полузабытом, неожиданно спросил Вадима, почему тот последнее время не заходит к ним.

— Анюта, голубчик мой, все уши прожужжала, теребит каждый день. Да и Елена Викторовна беспокоится, спрашивает, наводит справки, как вы устроены, нет ли проблем. Вы, я вам скажу по великому секрету, им очень понравились, произвели, так сказать, впечатление. Так что уж, сделайте милость, сегодня же извольте пожаловать на чашку чая. — Профессор беспомощно развел руками, а Вадим вдруг понял, что вот это и есть то, ради чего старик остановил его на лестнице. — А то мне Анюта снова сделает выговор. Вы что, поссорились? — Профессор вкрадчиво посмотрел ему в глаза.

— Нет, — ответил Вадим и покраснел; мгновенно перед ним вспыхнуло красивое бледное лицо Елены Викторовны, жены профессора, и исчезло. — Просто нет времени.

— Так ли?

— Так ведь тружусь.

— Ну уж, тружусь. Что значит — тружусь? Все трудятся, но при чем тут женщины? Их-то зачем обижать?

Старик, конечно же, ни о чем не догадывается, думал Вадим, стоя возле институтского крыльца и глядя, как профессор, смешно помахивая большим коричневым портфелем, идет по заснеженной аллее, он уверен, что я влюблен в его дочь…

Случилось это еще осенью: профессору стало плохо прямо на лекции, вызвали «скорую», но от помощи врачей старик отказался, попросил отвезти его домой, и Вадим, поймав на улице такси, поехал проводить его. Дома никого не оказалось. Уйти сразу было нельзя. Вадим помог профессору снять шубу, усадил его в глубокое мягкое кресло у окна, лечь в постель тот категорически отказался, и до вечера вынужден был читать ему отрывки из «Одиссеи» Гомера в роскошном старинном переплете. Профессор сам указал ему на эту книгу и попросил слабым болезненным голосом: «Голубчик, почитай, пожалуйста, те места, где есть закладки». Когда позвонили в дверь, Вадим пошел открывать и увидел на пороге двух женщин, удивительно похожих, как бывают похожи друг на дружку близнецы. Обе были молоды, но уже в следующее мгновение бросилась в глаза разница в возрасте: одной из вошедших было лет тридцать, а другая оказалась совсем молоденькой. Вадим пропустил их в прихожую, помог раздеться, отыскал тапочки и, сделав это, позвал в дальнюю комнату, где, в уютном кабинете в кресле у окна, ждал его профессор:

— Профессор! К вам, наверное, заочники! Я сказал, что вы больны, но они и слушать не хотят!

— Да? Заочники, говорите? Наверное, с зачетками. Премилый народ! Ну что ж, зовите их.

И вдруг женщины захохотали. Они буквально сотрясали сумрачную тишину комнат своими звонкими голосами, они рыдали и всхлипывали. А через мгновение Вадим услышал хохот профессора, а чуть погодя увидел и его самого с книгой в руках.

— Карицын! Вы, голубчик, гениальнее великого Гомера! Знакомьтесь: Елена Викторовна, моя жена, Анюта, дочь.

Вадим пожал им маленькие холодные и тоже удивительно похожие ручки и только тогда улыбнулся и покраснел.

— Вы что же, милочки, — не унимался профессор, который к тому времени, похоже, окончательно оправился от своего временного недомогания, — снова посеяли ключи?

А через неделю в этой же самой прихожей, на этом же месте произошла еще одна историйка, но о ней знали только он, Вадим, и Елена Викторовна. Елена Викторовна в тот день купила два билета на итальянский фильм, новую работу режиссера Микеланджело Антониони, и предложила их ему и Анюте. Сеанс начинался поздно, в двадцать два часа, и они, все вчетвером, успели еще поужинать, распить бутылочку сухого, отметить новую публикацию профессора в одном солидном литературном журнале, и вдосталь наговориться. Когда стали собираться, Анюта на несколько минут спряталась где-то в спальне, очевидно, решив переодеться, профессор ушел в кабинет, работать, а он и Елена Викторовна остались в прихожей одни. Она смотрела на него все с той же полуулыбкой, как привыкла смотреть с первого дня знакомства, и изредка поправляла красиво уложенные светло-русые волосы. Когда она подала ему пальто, он поймал ее руку, наклонился и поцеловал Елену Викторовну в шею чуть ниже мочки маленького розового уха; она вначале вздрогнула, потом оглянулась и, убедившись, что их никто не видел, улыбнулась своей очаровательной улыбкой, сказала тихо:

— Как странно на вас, Вадим, подействовало вино. И ведь слабенькое совсем, кисленькое…

— Вино было прекрасным, — улыбнулся он.

Она задержала его руку и, прижав палец к смеющимся губам, прошептала:

— Не будьте таким торопливым и нетерпеливым, юноша.

Вот и все, что случилось в тот вечер в просторной прихожей профессорской квартиры.

Вадим переписал курсовую, целиком переработав отдельные места, где было особенно много пометок, сделанных рукою профессора. Пришлось прочитать еще с дюжину книг и ученых записок, среди которых были и исследования профессора, сделать кое-какие выписки. Работа нещадно пожирала все свободное время, выходные дни. Иногда, когда в расписании не было лекций профессора, Вадим пропускал занятия, днями просиживал над черновиками и выбирался из общежития разве что на несколько минут: купить хлеба и табаку да забежать в букинистический магазин, полистать старые, истрепанные тома, подшивки «Нивы» с удивительными иллюстрациями художников, имена которых он никогда не запоминал, посмотреть — в который уж раз! — на гравюры Бонга с божественных полотен Саккаджи и Годварда, с мрачных картин Стаховича и Яна Стыки.

Наступила весна. Приближалась летняя экзаменационная сессия.

Визиты в дом профессора стали довольно частыми. Иногда Вадим покупал цветы, бутылку сухого вина и коробку конфет. Чаще всего дверь открывала Елена Викторовна и с очаровательной улыбкой принимала от него очередной подарок.

Курсовая работа пошла хорошо. Как он узнал потом, ее с интересом читала вся кафедра.

А Гале он так и не ответил. Где-то затерялось письмо, и вначале он перерыл все учебники, залежи черновиков под кроватью и в шкафу, но конверта так и не нашел. Потом начались государственные экзамены, возникли сложности с распределением, пошла подготовка к работе над кандидатской. Поездки по адресам, переписанным из записной книжки профессора, гостиницы, библиотеки, деловые встречи, необходимые знакомства, которые ему с необыкновенной легкостью и с таким очарованием устраивала Елена Викторовна! Все отдалилось, размылось, отошло.

Но иногда во время этих встреч, ученых разговоров или в минуты отдохновения от тех и других на него вдруг наваливалась усталость. Он ощущал ее физически и нравственно, как болезнь, которая поражает и обрекает не только тело. И в эти минуты Вадиму стали отчетливо вспоминаться некоторые эпизоды, иногда одни и те же по нескольку раз, того теперь уже давнего деревенского романа. Ему уже казалось, что они, те эпизоды, существуют сами по себе, вне его, живут своими законами и независимо от его воли являются ему вдруг, погасив все вокруг. Через некоторое время все исчезало, но тяжесть и усталость — нет. Постепенно он научился угадывать их приход, так некоторые несчастные, одержимые страшными недугами, предчувствуют наступление припадка. В сущности, думал он, это и есть припадки, ни больше ни меньше: напряжение, почти судороги, потом полнейшее опустошение…

Однажды ему вспомнилась тропинка от бани к дому, мокрая от недавно прошедшего дождя, скользкая и теплая. Они идут босиком. Он держит Галю за руку и улыбается ей в темноте. Потом у калитки они прощаются. Она обнимает его холодными руками за шею и целует. Ее голубое платье кажется белым, оно тает в темени, будто в голубой воде. Он смотрит ей вслед. Потом, когда Галя исчезает, на засветившееся желтым электрическим светом крайнее окно. Вот там задернулась шторка, колыхнулась и пропала тень на ней. Ветхая калитка едва проступает из темноты — будто старые покосившиеся кресты на кладбище. Деревья вокруг больше похожи на свои отражения в воде, на угрюмые миражи. Он вздыхает, улыбается. Он чувствует прохладу ночи и усталость, которую можно утолить крепким здоровым сном. Он поворачивается, еще раз оглядывается на окно в саду, оно еще светится, отбрасывая на неподвижную крапиву широкую, как простыня, прямоугольную тень, и идет обратно. И вот, когда он уже у того места, где нужно сворачивать и идти луговиной, чтобы потом выбраться на дорогу, из-за акаций кто-то выходит, хватает его за свитер и шепчет сквозь стиснутые зубы: «Если ты, гад, ее обидишь, то… то я не отвечаю за себя. Понял, студент?» Темно. Вадим не видит этого человека, внезапно налетевшего на него из-за зарослей акации, но он узнает его, нет, не тогда, тогда он так и не узнал, кто остановил его, а теперь. Вадим чувствует нарастающую злобу и страх. «Ты что-нибудь понял, студент?» — настаивает тот; от него попахивает водкой и еще бензином или соляркой, Вадим не разбирается в этих запахах; он ниже ростом, но крепче, и руки у него тяжелые и сильные. И если он сейчас схватит за горло, думает Вадим, облизывая пересохшие губы, то я ничего не смогу сделать, чтобы помешать ему. Нужно что-то сказать в ответ, только так можно защититься, драться бессмысленно, он сильнее меня, синяки мне ни к чему, да, что-то сказать… что-то убедительное… Но он не успевает: тот с силой отталкивает его в сторону, презрительно усмехается и исчезает в темноте. Остается только ощущение своей беззащитности, униженности, страха и стыда. Он стоит по колено в холодной мокрой траве и дрожит, вначале слабо, едва ощущая свою дрожь, потом сильнее и сильнее, так что начинают постукивать зубы. Он мерзок себе и жалок.

В другой раз он вспомнил тот день, снова тот день, когда все произошло.

«Что мы наделали?» — говорит она, поправляя волосы, рассыпанные по смуглым плечам. В глазах у нее испуг, и оттого, наверное, они кажутся еще темнее. Вадиму тоже вдруг становится страшно, потому что он понимает: с этой минуты их связывает нечто большее, чем просто взаимные симпатии, взгляды, слова, поцелуи, что их связывает то огромное, что объединяет людей иногда навсегда, на всю жизнь, а иногда обрекает на долгие мучения. Но он находит в себе силы и говорит: «Успокойся, все будет хорошо», — и целует ее щеки и плечи. У нее удивительно нежная кожа, он еще не встречал женщин с такой волнующей кожей. «Да, хорошо…. А сам дрожишь». — В ее голосе совсем детские интонации. Он уже жалеет о том, что произошло, что был так настойчив, и начинает злиться на нее. «Я же не знал, что ты…» — «Что?» — Она поднимает заплаканные глаза, в них смятение и усталость, волосы прилипли к щекам, на которых еще не высохли слезы боли, удивления и восторга. «Ну, ты же знаешь, что», — говорит он как можно спокойнее — она не должна замечать его озабоченности. Она какое-то время смотрит ему в глаза, потом откидывается на лавку и хохочет. Вначале ему показалось, что у нее истерика. Он наклоняется и целует ее, чтобы хоть как-то успокоить ее, и чувствует, как она начинает отвечать на его ласки…

Вспомнилась и пыльная дорога в деревню.

Галя с матерью идут впереди, а он, придерживая на усталых плечах вилы, едва поспевает следом, смотрит на загорелые девичьи ноги и думает…

О чем я тогда думал, пытался он вспомнить всякий раз, когда память бралась за тот эпизод. О чем? Ведь я о чем-то думал… Но память была бессильна, она не удерживала того, мизерного, что казалось ему сейчас самым существенным и важным.

Возле окошка, где блондинка с высокой прической и ярко напомаженными губами принимала заказы, тоже была очередь, и Вадим, скомкав очередной испорченный бланк, решил позвонить по автомату.

В кабине было душно. Это сразу напомнило ему летние полуденные троллейбусы. Он расстегнул плащ, ослабил галстук, толстым узлом давивший на кадык. Галстуки ему завязывала Елена Викторовна. Однажды она прокралась к нему в общежитие; пока он был в душевой, она завязала все галстуки, лукаво пояснив ему, что это, дескать, на всякий случай, чтобы помнил, и чтобы не потребовалась посторонняя помощь. Вадим набрал нужный код, номер домашнего телефона, автомат работал исправно, и где-то далеко-далеко голос отца ответил:

— Здравствуй, сын! Катя! Катя! Скорее! Вадик звонит!

— Отец! — крикнул он. — Подожди, отец. Позови вначале Галю.

— Галю? Какую Галю? Какую Галю, сынок?

— Позови Галю. — Он сказал это негромко, но твердо, и отец уже больше не переспрашивал. Молча дышал в трубку.

Молчание длилось с минуту.

— Вадик, сынок, сейчас подойдет мама. — В голосе отца слышалась растерянность.

— Не надо маму! — закричал Вадим. — Не надо, отец, я прошу тебя. Позови Галю. Галю! Мне нужно многое сказать ей. Я боюсь, что будет поздно…

— Успокойся, сынок. Я, кажется, понимаю… Катя, ты мне что-то говорила про ту девушку, которая… ну, тогда, в клинике… Помнишь? Как ее зовут? Да? Вот оно что…

— Позовите ее! — закричал Вадим и ударил кулаком в пластиковую стенку. — Позовите немедленно! Отец, позовите ее! Почему вы не пускаете ее к телефону? Какое вы имеете право запрещать ей разговаривать со мной?

Он уже не слышал, что говорил ему отец, он с силой ударил трубкой по автомату, по черному стеклу табло — раз, потом другой; он повернулся и, увидев испуганные лица людей, снова ударил, теперь уже по двери, брызнуло, зазвенело по полу стекло, толпа расступилась, кто-то, как ему показалось, выкрикнул его имя.

— Кто это? Кто зовет меня? — спросил он запавшим голосом, пряча в карманы плаща окровавленные руки; кровью была испачкана его одежда, забрызган пол, усыпанный осколками разбитого стекла, дверь и пластиковые стенки кабины.

— Да схватите же его!

— Он весь в крови…

— Он весь изрежется!

— Нужно позвонить на «скорую».

— Вадим! Что ты наделал!

— Мужчины! Вот вы, задержите его! Он уйдет и истечет кровью! Да есть ли среди вас мужчины!

— Он весь в крови…

Глава 2

Она

Галя торопливо прошла через площадь, пропустила внезапно выскочившие из-за поворота на большой скорости «Жигули», свернула в незнакомый переулок, зашла в первый попавшийся подъезд, прижалась к холодной стене и заплакала.

Прошло несколько минут, а может быть, час. Ее окликнула маленькая седенькая старушка, похожая на подростка, она держала на руках такую же маленькую и беленькую собачонку, которая тоже с любопытством разглядывала Галю. Галя не расслышала, что у нее спросила старушка, она увидела ее уже тогда, когда та замолчала и, поджав морщинистые губы, похожие на выстиранные, вылинявшие и неотглаженные шелковые тряпочки, вопросительно посмотрела на нее.

— Я сейчас уйду, — зло сказала Галя. — Вероятно, здесь нельзя стоять. — Она нашла в сумочке носовой платок и стала торопливо стирать со щек и век потекшую тушь.

— Но… если вам плохо… — кое-как справившись с внезапным замешательством, чуть погодя участливо заговорила старушка; выражение ее лица тоже изменилось — это Галя почувствовала по интонации ее голоса.

— Нет, все уже хорошо. Извините. Я действительно не туда зашла.

— У вас, очевидно, потекли глаза, — снова заговорила старушка, старательно выговаривая каждое слово, словно осторожно ступая в темноте по ступенькам, которые вот-вот должны кончиться. — В таком случае вы можете умыться у меня, я сейчас отопру дверь. Прошу вас. — И она вынула свободной рукой из кармана длинный ключ на синей тесемке и указала им вверх, там, видимо, была ее квартира.

— Нет, все в порядке. Не трудитесь, пожалуйста. Извините.

Галя первой вышла из подъезда. Оглянулась в переулок, в конце которого виднелся кусочек площади, троллейбусная остановка, фонарный столб, где все еще стоял мужчина в светло-коричневом плаще и пристально смотрел куда-то в другую сторону.

Как у нее хватило выдержки и сил, чтобы не вскрикнуть, не назвать его по имени, его, того, с кем мысленно не расставалась все эти годы и с кем нечаянно встретилась на площади перед телеграфом, как у нее хватило мужества повернуться и уйти и даже не оглянуться при этом, она не понимала; она лишь дрожала всем телом, с трудом удерживалась на ногах и судорожно сжимала сумочку, она снова и снова вспоминала его слова, его глаза, устало глянувшие на нее из-под низко надвинутой на лоб шляпы. Взгляд и голос. Голос и взгляд.

— Простите… я не курю… — прошептала она, повторяя обрывки мыслей, и слезы потекли по щекам и вздрагивающему подбородку.

Она уже не замечала ни своих слез, ни редких прохожих, которые останавливались и смотрели ей вслед, пожимая плечами и бормоча что-то, видимо, окликая, успокаивая ее.

— Простите, я не курю, — отвечала она им громко, резко и раздраженно, словно к ней приставали на этой пустынной улице, где она ни разу еще не бывала.

— Простите! Я не курю! — почти закричала она, краешком сознания понимая, что, видимо, начинается истерика.

Шли годы. Гале показались они долгими-долгими, как в детстве дорога в поле: идешь, идешь, а горизонт все отступает и отступает. Ей все хотелось поверить в то, что никакого Вадима в ее жизни вовсе и не было, что это просто игра воображения, фантазия. А может быть, даже сон, думала она, и не совсем здоровый. Галя вспоминала, что, когда она жила в деревне, ей часто снились безобразные сны. Или, быть может, воспоминание о сюжете из какой-нибудь книги, прочитанной тогда, в школьные годы? Да, все это рисунки на песке. Рисунки на песке… Но ведь они были! Она пыталась, но так и не смогла представить, что тот далекий знойный сенокос и отчаянный прыжок с высокой скирды, его нежный голос и их прерывистое дыхание, запах старых веников и стен, боль и внезапное ощущение счастья, похожее на крик или полет, — это все не ее, а чужое, что все это происходило не с нею, не с ним. Даже боль свою она не могла отдать никому другому.

Он был! Был! Был! Ей хотелось кричать о том, что да, он действительно был, что жаркий сенокосный день тоже был и что запах старых веников и их согласное дыхание тоже были, чтобы окончательно убедить себя в том, что это на самом деле именно так.

Однажды (это было уже после отъезда студентов из деревни) она сидела у порога, перебирала грибы, и, не справившись с собою, заплакала. Она просто забыла, что дома мать, и в который раз уже с ужасом подумала о том, что с нею случилось, и не стала сдерживать слез.

— Ты чего это, Галюш? — спросила мать и, поставив к печи ухват, вытерла руки о передник, подошла и села рядом.

— Я не могу без него, мама. — Отчаянье затопило все: и сдержанность, и осторожность, и гордость.

Мать поджала губы и насторожилась.

— Или уж натворили чего? А? Ты, доченька, скажи, не таись, если что неладно с тобой. Ну? Может, подскажу чего?

Внутри у Гали все сжалось, сердце будто льдом обложили. Может, и вправду рассказать, подумала она, может, повиниться? Мать все поймет. Мать простит. Побранит, а потом и простит.

— Ма… — Галя собралась с силами, подняла заплаканные глаза, посмотрела на мать и тут же поняла, что это было бы слишком жестоко — сказать о том, в чем и сама себе до некоторой поры боялась признаваться. — А ты что имеешь в виду?

— Что-что… Будто не знаешь, что… Ворота, говорю, на запоре держала? Или как?

Галя засмеялась, пересиливая душившие ее слезы и уже чувствуя, что солгала, что сумела-таки солгать, что мать поверила. Почему-то стало сразу легче на душе.

— Ну, тогда чего же ты, дурочка, плачешь? Перемелется, позабудется.

— А я не хочу забывать, — зашептала Галя, судорожно сжимая и разжимая кулаки.

— Ну, ну, успокойся. Не реви так, не убивайся, а то ведь у тебя нервы слабые, надорвешь опять себя. — Мать покачала головой и сказала: — И надо ж, как в душу запал, дьявол. — Вздохнула, прижала к груди горячую смуглую голову дочери. — Ой, Галюшка, как же мне уберечь тебя, доченька.

Гадкая, гадкая, какая же я гадкая, лихорадочно думала Галя, крепче и крепче прижимаясь к материной груди; ей вдруг захотелось стать маленькой худенькой девочкой с тугими косичками и уснуть на теплых материных коленях чистым, безмятежным сном, как бывало это когда-то в детстве.

— Он-то, видать, еще в больнице, — сказала, гладя ее по голове, мать. — Надо ж, с лесов убился… Вот поправится, тогда, может, и приедет. Если у вас какой уговор был…

— Ой, да какой уговор, ма!

Мать пожала плечами.

— Так ни о чем и не поговорили?

— Не поговорили. Его ведь сразу увезли. А ну как обидится, а? Может, мне к нему съездить?

— Ну как ты к нему поедешь? Кто ты ему?

И Галя снова затряслась в беззвучном плаче.

Адрес той клиники, где лежал Вадим, Гале оставили студенты.

Всю ночь, качаясь на полке холодного вагона, наполненного запахом шлака и сырой обуви, она время от времени вытаскивала из кармана куртки, подсунутой под голову вместо подушки, помятый тетрадный листок, разворачивала его, тихо, чтобы не потревожить спящих соседей, и читала или просто смотрела на неровные строчки, написанные наспех, словно бы нехотя. Нет, думала она, ему было просто неловко писать, он ведь болен. Он болен, думала Галя, представляя Вадима беспомощно лежащим на больничной кровати, и ресницы у нее начинали дрожать в предчувствии близкой слезы.

Утром она вышла из душного вагона и оказалась в чужом холодном городе; здесь ей предстояло отыскать того человека, который был для нее таким родным и близким и который, так ей казалось, лишь по случайному и нелепому стечению обстоятельств оказался в такой дали от нее. Ей хотелось поскорее дотянуться до его рук, плеч, утонуть глазами в его глазах, услышать голос, слова, от которых кружится голова и рождается так просто и легко ощущение счастья.

Иногда Галя вдруг вспоминала мать, ее испуганное лицо, слова, сказанные перед отъездом. Мать ей было жаль, но только и всего, и она старалась не думать об этом.

В регистратуре ей сказали, что Карицын Вадим Николаевич, студент, поступил с травмой колена правой ноги, лежит в седьмой палате и что через час к нему можно будет пройти. Там же ей сказали, что Вадима часто навещают друзья и знакомые, что к нему каждую неделю приезжает мать, что ему уже значительно лучше и что скоро, видимо, на выписку. Ей дали старенький халат, который оказался непомерно длинным, и она, подбирая его кверху, пошла по освещенному солнцем длинному, словно тоннель, коридору, решив заранее найти седьмую палату и потом, после обхода, сразу постучать в ту дверь, которая начинала в ее воображении казаться неким существом с цифрой 7, обладающим способностью каким-то образом повлиять на все то, что случится или не случится после того, как она соберется с силами и постучит.

— Девушка!

Галя вздрогнула и оглянулась.

— Вы, вы, милая!

Возле окна стояла высокая стройная женщина, очень похожая на Вадима. Небрежно наброшенный на плечи халат не закрывал темно-зеленой мохеровой кофты с пышным огромным отворотом и джинсовых брюк, которые, как успела отметить про себя Галя, в таком возрасте можно было и не носить. Этот снисходительный тон, нарочито небрежно наброшенный на плечи халат насторожили Галю. Кто это, сестра, подумала она, но у него, кажется, нет никакой сестры, во всяком случае, он никогда не говорил о ней.

— Вы меня? — Галя удивленно и слегка растерянно вскинула брови.

Женщина кивнула, и Галя сразу испугалась, увидев на ее лице холодную каменную улыбку; это была даже не улыбка, а подделка под улыбку, ничуть не скрывающая своей сомнительной подлинности, это была заученная ложь. Гале стало страшно потому, что она вдруг почувствовала, что сейчас произойдет нечто ужасное, несправедливое.

— Простите великодушно, вы к кому?

— Я?

— Ну да, разумеется, вы, милая. Я ведь к вам обращаюсь.

— Я…

Коридор был ярко освещен солнцем, коридор был буквально заполнен солнцем. Откуда здесь столько солнца, подумала Галя, глядя на высокую женщину в джинсах и небрежно наброшенном на плечи халате, похожую на Вадима. Зачем здесь столько солнца… Та сделала жест рукой, значение которого Галя не поняла. Видимо, женщина повторила свой вопрос.

— Я приехала… повидать одного человека, студента… Здесь, в седьмой палате…

— Здесь, в седьмой палате, — нетерпеливо перебила ее женщина, — лежит мой сын Вадим Карицын.

— Вы, значит, мать Вадима. — Галя понимающе покачала головой; она не знала, как поступить, что сказать ей в следующее мгновение. — Я тоже к нему…

Женщина молчала. Молчание было тягостным, и Галя поняла, что нужно что-то, хотя бы что-то говорить ей самой.

— Я тоже к Вадиму… Мне сказали, что ему уже намного лучше и что скоро…

— О боже! О чем вы говорите, девушка?

Галя потупилась.

— Подумать только, он и в деревне успел завести роман! Вы ведь из деревни, милочка? Я не ошиблась?

— Нет, вы не ошиблись. Но я вас не совсем понимаю, — с трудом пролепетала Галя, чувствуя, что еще одно мгновение — и все рухнет, восторжествует несправедливость, нелепость, обман, лицемерие, ложь. Галя собрала все силы и попыталась улыбнуться. Все уже рушилось, но ей просто не хотелось верить в это.

Улыбки у нее, должно быть, не получилось, потому что женщина тут же удивленно посмотрела на нее и сказала, усмехнувшись:

— Очень современно, милочка моя, но не очень скромно.

Галя вспыхнула, теперь ей не было уже так страшно, как минуту назад.

— Мне кажется, — сказала она, — что сейчас нам с вами трудно рассуждать о скромности и нескромности.

— Вот как? — Женщина вскинула тонкие, аккуратно выщипанные брови и изобразила на лице удивление. — Ну, в таком случае потрудитесь выслушать то, что я вам сейчас скажу. Смысл этих слов, надеюсь, превосходно уложится в вашей красивой и очень горячей головке. Так вот; возможно, а в этом я убеждаюсь с каждой минутой все больше и больше, у вас далеко идущие планы, но, милочка моя, все и так зашло слишком далеко, да, слишком, а потому я вам просто не позволю осаждать палату моего сына, потому что… — Женщина заволновалась, она достала из кожаной сумочки сигареты, закурила, торопливо и жадно затянулась несколько раз.

— Здесь, видимо, нельзя курить, — робко заметила ей Галя; она была подавлена, она не понимала, за что ее оскорбляют и унижают так.

— Что? — Женщина смотрела на нее озлобленным взглядом.

— Я говорю, что здесь больница и курить нельзя. А вы… — Галя хотела сказать еще что-то, ей хотелось сказать этой женщине что-нибудь резкое и обидное, но голос у нее задрожал и она испугалась, что не выдержит и заплачет.

— Ах, да, извините, — спохватилась та, торопливо, так же, как и курила, она затушила сигарету и бросила ее в урну.

Теперь молчание было уже не таким тягостным, как минуту назад, теперь Галя молила о молчании.

— Так вот, девушка, ему нужно закончить институт. Да и после… после института он собирается учиться дальше. Кстати, он мне писал о вас. Так что мы, в некотором роде, уже знакомы. И той информации, которой я располагаю, вполне достаточно для того, чтобы мне можно было с учетом всех «за» и «против» судить о случившемся и уберечь вас, именно вас, от того, что еще, к счастью, не случилось. Я знаю своего сына так, как, поверьте, его никто не знает: он не способен на тот шаг, о котором вы сейчас задумались, он, если это позволить, погубит и себя и вас. Он просто-напросто мальчишка и не ведает, что творит. К тому же Вадим натура увлекающаяся, и я склонна предполагать, что вы — его очередное увлечение. И только-то. Точно такие же восторженные письма он писал мне, когда знакомился с другими девушками. А теперь представьте, что через некоторое время он попросту охладеет к вам.

— Но мы ведь любим друг друга, попыталась защититься Галя.

— Любовь, милочка моя, — это, если хотите, радуга, у которой есть изнанка. Да, к сожалению, так вот устроено. Грустно, но — так. Впрочем, если вы действительно любите Вадима, то должны подняться выше собственного эгоизма, и попытаться хотя бы понять его стремление в науку, и найти в себе силы не мешать ему устраивать свое будущее так, как оно ему представляется. У вас тоже все еще впереди. Так что подумайте, прежде чем переступить порог.

— Все верно, вы своего добились, и я сейчас уйду! Хотя я вам не верю. И не уверена в том, что и Вадим будет вам, матери, благодарен за этот разговор, если, конечно, он о нем узнает.

— Вот как? Вы еще и дерзкая.

— Да, я дерзкая! Я дерзкая ровно настолько, насколько вы — самоуверенная и вероломная, если не сказать большего. Я сейчас уйду, но знайте: я вам не верю!

Женщина высоко вздернула аккуратно выщипанные брови, она хотела что-то сказать, но Галя опередила ее, она повернулась и быстрыми шагами пошла по коридору.

— Подождите! Девушка, подождите! — послышалось из глубины коридора. — Подождите же!

Женщина догнала ее возле дверей. Она торопливо расстегнула «молнию» своей сумочки, вытащила оттуда какой-то сверток и стала запихивать его в карман Галиного халата.

— Что вы делаете?

— Это деньги, девушка. Достаточно много денег для того, чтобы без особых хлопот избавиться от печальных последствий вашего романа с моим неразумным сыном. Если хотите, я дам вам адресок, где вам…

— Пус-стите меня! — Галя швырнула сверток на пол и, распахнув двери, выбежала в фойе. — Гадко! Гадко! Боже, как все гадко!

Позади вновь послышались торопливые шаги. Галя сорвала с себя халат, бросила его на кушетку. Скорее вон отсюда, на улицу, куда угодно, только поскорее! В лицо ударило холодом, напоенным дождем и запахом прелых листьев. Это немного успокаивало ее, потому что напомнило дом. Но слезы все же прорвались и текли по щекам, Галя вытирала их озябшими ладонями, всхлипывала и думала о том, что та женщина, оказавшаяся матерью того человека, которого она любила, все же не права. Не права! Не права! Тысячу раз не права! У радуги нет изнанки! Радуга и с обратной стороны — радуга! У радуги нет обратной стороны! Нет обратной стороны у радуги! Нет! Нет! Нет!

Она прошла еще немного по мокрому, заваленному желтой листвой асфальту, и остановилась на троллейбусной остановке. Пошел дождь. У Гали не было зонтика, и люди, горбившиеся на остановке под мелким нудным дождем в ожидании будто сквозь землю провалившегося троллейбуса, не понимали, что она плачет; слезы текли и текли, мешались с дождем, она перестала всхлипывать, и ничего нельзя было понять.

А зимой она все же осмелилась и написала ему письмо, ни словом не обмолвившись в нем о встрече и разговоре с его матерью.

«Здравствуй, Вадим.

Прошло уже много времени с тех пор, как ваш отряд уехал из нашей деревни.

Школу открыли, и иногда мы ходим теперь в спортзал поиграть в волейбол. У нас даже команда волейбольная есть.

Всех вас часто вспоминают у нас в деревне: веселые, дескать, были, работящие, колхозу помогали, сено косили…

Я не могу забыть, как мы стоговали сено, как ты поймал тогда меня под скирдой, да так ловко, что я даже не успела испугаться, как вам наша Пелагея наливала добавки, а вы стеснялись, но ели здорово. Я думаю обо всем этом, и мне больно оттого, что вот только-только встретились, сказали еще так мало, только прикоснулись друг к другу, а все уже в воспоминаниях.

Вадим, ты меня, пожалуйста, извини, что не смогла навестить тебя в больнице. Поверь, я этого очень-очень хотела, но обстоятельства… Обстоятельства помешали нам встретиться, и я когда-нибудь, может быть, расскажу тебе об этом.

Сейчас я читаю учебники, повторяю всю программу и в будущем году снова приеду в ваш институт сдавать экзамены. И, если не поступлю и на этот раз, то останусь работать где-нибудь в городе, чтобы потом пойти на подготовительное отделение. У меня ведь там тетя живет, мамина сестра.

Напиши мне поскорее, а то мне страшно: кажется, что ты все-все забыл. Галя».

Она хотела уже свернуть лист, чтобы вложить его в конверт, но спохватилась, перечитала и, немного подумав, взяла авторучку и прибавила: «Если хочешь, я приеду к тебе на денек. Ты только напиши, как тебя найти».

Потом нетерпеливо ждала ответа. Дни шли, письма все не было, и Гале стало невыносимо мучительно смотреть, как почтальонка тетя Поля неторопливо ходит по деревне, скрипя калитками и терпеливо хлопая от дома к дому голенищами литых резиновых сапог.

— Ты что же это, Галина, все меня караулишь? — спросила та однажды, встретив Галю в проулке.

— Караулю? — насмешливо переспросила Галя и почувствовала, что краснеет. — Да с чего ты это, теть Поль, взяла?

— А кто ж его знает, откуда что берется. Так подалось мне, что весточку ты ждешь. Почтальонкой-то я с самой войны работаю, вот и научилась по взглядам, по тому, как здоровкаются со мной, узнавать, что от меня кто ждет. — Тетя Поля поправила тяжелую сумку, взглянула на Галю попристальнее, так что та покраснела, и спросила: — Так как же, Галина, если придет что, в материны руки не отдавать? Или как?

— Да уж если придет что…

Летом Галя уехала в город.

В институт она снова не поступила, но назад в деревню не вернулась, устроилась на завод. А матери отписала пространное письмо, в котором подробно рассказала о своей теперешней работе, о городе, о большой реке, от которой по ночам к их дому наплывает, как огромное облако, туман, о людях, с которыми успела познакомиться, и попросила поскорее выслать ей кое-какие необходимые вещи.

Жила Галя у тетки, занимала маленькую комнатку, пахнущую лаком недавно отремонтированного паркетного пола и старыми книгами. У тетки было трое взрослых сыновей, но все они имели свои квартиры и жили отдельно, и, когда Галя приехала сюда с чемоданчиком и стопкой перевязанных бечевкой учебников, та распахнула перед ней одну из дверей многочисленных комнат и с материнской нежностью сказала:

— Вот я тебе и комнатку приготовила. А мы с Иваном Петровичем в большую переселились. Располагайся, Галенька, это теперь и твой дом.

Тетка Анна и ее муж Иван Петрович жили жизнью типичных горожан. Тетка Анна, как казалось Гале, была даже больше горожанка, чем ее муж, родившийся и всю свою жизнь проживший в этом городе. Временами ей даже становилось странным и неправдоподобным, что ее мать и тетка Анна, при всей их внешней схожести, сестры, что когда-то они вместе жили в далекой, затерянной в полях и лесах, деревне, ходили в школу по Дубровскому большаку, который переметало, заваливало снегами зимой и расквашивало дождями осенью и весной, что летом они пасли овец и коров, а когда наступали холода, по очереди, как рассказывала мать, топили печь-голландку. И все же в разговоре, в певучей интонации тетки Анны нет-нет да и появлялось, слышалось что-нибудь такое, что сразу же мысленно возвращало Галю домой, в деревню, и заставляло вспомнить мать, сидящую на крыльце или неторопливо идущую по тропинке от колодца к дому, скрипучую калитку и то, как пахнет вечером в июне их старый запущенный сад или луга в округе в августе.

Каждый вечер — это соблюдалось как некий священный обряд — они усаживались за большим столом у телевизора и пили чай. Иван Петрович, высокий и сутуловатый, поблескивая плоскими стекляшками очков, которые делали его похожим на отставного учителя русского языка и литературы, рассказывал что-нибудь смешное и ухаживал за Галей. И тетку Анну, и ее это очень забавляло. Иногда начинали говорить о деревне; разговор о деревне всегда возникал как-то вдруг, так что потом, лежа в постели и глядя в бледный квадрат окна, Галя не могла вспомнить того первого слова или жеста или чего-нибудь, что могло послужить хотя бы малейшим поводом для начала этого разговора. Тетка Анна вспоминала, Галя слушала, а Иван Петрович подтрунивал над той и над другой, иногда что-нибудь переспрашивал и с невозмутимым выражением лица выслушивал ответ. В конце концов у тетки Анны выступали на глазах слезы и начинал прыгать подбородок, с чем она никак не могла справиться, Галя принималась утешать ее, а Иван Петрович молча уходил на балкон покурить и подышать свежим воздухом.

По утрам они все трое уходили на завод. Домой же Галя старалась возвращаться одна. И иногда, нарочно пропустив несколько остановок, выходила возле красного кирпичного здания института. Устроившись на укромной лавочке в сквере напротив входа, она терпеливо дожидалась окончания занятий второй смены и смотрела, испытывая при этом легкую зависть и такое же легкое волнение, как резко вдруг распахивались высокие массивные двери, и студенты шумной нескончаемой толпой вываливали на улицу, на ходу застегивая плащи и куртки, окликали друг друга и, поблескивая застежками на куртках и замками на портфелях, сумочках и модных кейсах, расходились в разные стороны. Иногда в том потоке лиц она узнавала знакомые глаза и улыбки. Тогда внутри у нее все замирало, и ей казалось, что вот там, в группе парней мелькнет сейчас и его лицо. Однажды Гале подумалось, что Вадим уехал или с ним что-нибудь случилось, и тогда она вошла в красное здание института, осторожно прикрыла за собою половинку высокой двери и, стараясь ступать как можно тише по желтому кафельному полу, прошла мимо гардероба, поднялась по ступенькам, осмотрелась. В фойе висели доски с объявлениями и расписаниями занятий, и среди разноцветных бумаг и бумажек, пришпиленных кнопками и булавками, она сразу же нашла его фамилию. Галя испугалась, ей на миг показалось, что она поступает нехорошо, что делает что-то недозволенное, она оглянулась, никого не было, затем посмотрела на ровную строчку букв, отпечатанных на машинке, и вдруг к горлу подступило, словно возвратившись издалека, то неприятное чувство, которое испытала она однажды в коридоре больницы. И так же, как и тогда, Галя резко повернулась и почти бегом направилась к высоким тяжелым дверям. Никто не встретился ей на пути, никто не окликнул ее. Гале показалось, что она вошла в совершенно пустое здание.

Больше сюда она не приезжала.

Она повернула вначале в один переулок, потом в другой и вдруг поняла, что идет в обратную сторону. Она замедлила шаг и огляделась. Это был один из старых кварталов города, какие в последние годы беспощадно сносили, застраивая стереотипными угловатыми современными коробками, здесь она никогда не бывала. Неподалеку, взвизгнув тормозами, остановилось такси. Женщина в форменном костюме открыла водительскую дверцу и, забежав с другой стороны, стала бережно помогать старику в помятом бежевом плаще выйти из машины. Старик поправил черную широкополую шляпу с выгоревшей палевой тульей, взял из рук таксистки корзину и, церемонно поклонившись, ушел по переулку. Галя вскинула руку и спросила:

— Свободны?

— Да! — Женщина улыбнулась и, прежде чем сесть за руль, вынула из карманчика форменного пиджака малиновый футлярчик, заглянула в зеркальце, блеснувшее на верхней створочке, поправила белые осветленные локоны, выбившиеся из-под фуражки. — Садитесь, девушка, сейчас поедем.

Галя с трудом улыбнулась, и ей вдруг захотелось рассказать этой веселой приветливой таксистке, у которой, должно быть, был в этот день какой-нибудь праздник, дома или на душе, рассказать обо всем, что случилось с нею сегодня и что было, что осталось там, в далеком теперь уже лете, которое перевернуло все в ее жизни, переполнив сердце и радостью, и печалью, и счастьем на миг, и горечью на года, и болью. Но когда таксистка захлопнула за собою дверцу и поставила ноги на педали, ей уже не хотелось говорить об этом. Потому что, вдруг поняла она, кроме того лета, ничего в жизни у нее не было. Пусть это останется, думала она, пусть во мне, пусть болью, воспоминанием, пусть, пусть, пусть хоть это…

— Вам, девушка, куда? В центр? Или, может, на вокзал?

— Мне?

— Да. — Таксистка снова улыбнулась. — Адрес назовите.

— Ах, да… Простите… Горького, семнадцать… Мне — на Горького, семнадцать… Угловой дом. Возле кинотеатра «Спартак».

За боковым стеклом промелькнули желтые облупленные стены старой улочки, колеса такси дробно застучали по бугристой булыжной мостовой с черными полыньями выбоин, заполненных водой. Потом начался ровный асфальт, и таксистка переключила скорость. Скоро будет площадь, подумала Галя, и через минуту, непроизвольно коснувшись пальцами холодного стекла и с трудом сдерживая подступивший крик, она увидела в дальнем конце площади человека, стоявшего на тротуаре возле троллейбусной остановки; человек был неподвижен, одинок, глубоко засунув руки в карманы светлого плаща, он пристально смотрел в пустоту переулка. Галя закрыла глаза и вся сжалась, напряглась, стиснув побелевшими пальцами сумочку на коленях.

— Что, — когда миновали площадь, спросила таксистка и переключила скорость, — простились? — Она вздохнула и посмотрела на Галю; в ее глазах было столько понимания и сочувствия, что Галя восприняла ее вопрос как огонек в ночи и готова была потянуться, пойти к нему, но что-то ее удерживало, какая-то надежда или, наоборот, отупляющая безнадежность.

— Да, простились, — ответила она чуть погодя. — Несколько лет назад. — И удивилась, какой спокойный, ровный и даже холодный у нее голос. Наверное, там, в душе, все закаменело, подумала она.

— А я, дуреха, адрес спрашиваю…

— Нет-нет, везите домой, — встрепенулась Галя.

— А может…

— Нет-нет — домой.

Таксистка покачала головой, снова вздохнув, и не проронила больше ни слова.

Галя расплатилась и торопливо вышла из машины, которая долго еще стояла возле фонарного столба, должно быть, таксистка снова поправляла перед крохотным зеркальцем свою прическу или просто смотрела ей вслед.

Вдоль улицы от реки потянуло влажным прохладным ветерком, и это подействовало на Галю ободряюще. Но слезы все же потекли по холодным щекам, а в горле стыли слова: «Девушка! Вы — Галя? Вы — Галя?»

— Боже мой! — Она сжала виски. — Когда же это кончится?

Мимо проехал утренний автобус, должно быть, один из первых. Она посмотрела ему вслед, машинально прошептала номер маршрута, наклеенный на заднее стекло, и это, как ни странно, стало возвращать ей чувство реальности. Ах, мне ведь на телеграф, вспомнила она и оглянулась, стоит ли еще там, возле старого фонарного столба, такси, которое она только что отпустила. Машина только-только начала отъезжать, Галя махнула рукой и побежала наперерез.

— Что-нибудь забыли, девушка? — беспокойно посмотрела на нее таксистка.

— Да, я совсем забыла — у меня сегодня переговор. Я ведь шла на телеграф, а там, на площади, встретила… Вот, мама прислала телеграмму: двадцать шестого в шесть тридцать… — И она зачем-то вытащила и показала таксистке телеграмму.

— В шесть тридцать, говорите?

— Да, в шесть тридцать.

— Так еще семь минут! Ну, держитесь крепче!

— Вы думаете, успеем? — Голос у Гали дрожал, она едва держалась, чтобы снова не заплакать.

— Э, какая вы… — Таксистка мельком взглянула на нее и, сбросив газ, переключила скорость. — Нынче посмелее надо быть. Потверже. А то они и лепят из нас… кукол.

— Он из меня куклу не лепил.

— Ну уж?

— Так получилось.

— Получилось… Вот-вот, так все и получается. У нас получается, а им хоть бы что.

— Да, так все сложилось, — не поняла хода ее мыслей Галя.

— А на переговор вы не опоздаете, — неожиданно переменила тему разговора таксистка. — Пока соединят, пока то да се…

Боковое стекло было приспущено, прохладная чистая струя воздуха, пахнущего утром и рекой, то и дело врывалась в салон, Галя вдыхала ее жадно, и с каждым мгновением, которое стремительно сокращало путь к новой встрече, чувствовала себя свободнее и светлее.

Игорь Агафонов

Игорь Агафонов — из Подмосковья. После службы в армии работал шофером. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Публиковался в журналах «Пограничник», «Литературная учеба», «Октябрь». Выпустил сборник прозы под названием «Конфликт» в Библиотеке журнала «Молодая гвардия».

Ближе к рассвету

(Рассказ)

Борису казалось, что этот предпоследний день его службы не должен завершиться обычно. Ему и не терпелось, чтоб все поскорее кончилось, и одновременно хотелось продлить напоследок все то, что было его каждодневной работой, как бы насытиться и звуками и запахами лаборатории (завтра уже будет некогда: оформление документов, предотъездная лихорадка… Впрочем, она уже началась)… Что-то же должно случиться? Должна же произойти какая-то метаморфоза, в результате которой ты словно приобретаешь новое качество? Ведь вот чему он так завидовал в первые месяцы, глядя на старших ребят-однополчан, увольняющихся в запас: в них чувствовалась уверенность в себе, налитость здоровьем, силой — и не только физической, какая-то даже умудренность и оттого, должно быть, снисходительность к своим преемникам — новому набору. Или нет? Неужели все так обыденно кончится: ну, простится с друзьями-коллегами, выслушает их напутствия, сам что-нибудь пожелает не шибко оригинальное. Неужели так? Ожидание чего-то неясного томило его, к чему-то подготавливало… И чем меньше оставалось до окончания сегодняшних полетов, тем острее становилось его предчувствие.

Приземлился последний МиГ, прочертив по бетонке напряженным огненным щупальцем из-под «брюха», в конце взлетно-посадочной полосы вертко сошел на «рулежку» и легко, порыкивая, точно сытый зверь, побежал к ожидавшим его техникам, механикам; метров за пятьдесят до остановки заглушил двигатель и катился уже бесшумно, по инерции, как бы смутившись, что оставался единственным, кто нарушает тишину. Огни, очерчивающие взлетно-посадочную полосу, стали гаснуть, линии аэродрома померкли.

Посеребренный звездным блеском силуэт страшноватой птицы-истребителя размыло набежавшей на глаза влагой, а голоса людей, цеплявших истребитель к тягачу, вдруг наполнились высоким смыслом — Борис различал почти каждое слово, хотя переговаривались они негромко, настолько кругом сделалось тихо.

— Ну наконец-то последний, — сказал один. — Все! — И чем-то слабо звякнул.

— Эт что-о, вот на ученья пойдем, тогда-а… Я-то летал на полигон, зна-аю…

«Уже без меня», — подумал Борис. Ему померещился родительский дом и то, как он неслышно входит на террасу, различает на кухне голоса матери, деда, Натальи…

Напарники, свободные от службы, спали, когда он вернулся в лабораторию, пропитанную кисловатыми парами еще теплых химикатов. Хлипкого сложения Леня тонюсенько посвистывал, привалившись в уголок, подобрав под себя разутые ноги, а Костя, неловко упершись выпуклым лбом в перегородку вагончика, причмокивал пухлыми потрескавшимися от жары губами.

Борис опустился на диванчик, осторожно умостил под столом ноги, потушил настольную лампу. И тут же возникло ощущение: из-за спины бьет желтый сноп фонаря. Невольно дернулся — прикрыть давно убранные со стола фотоматериалы. Закрыл глаза, и под веками защипало, но он знал: скоро боль уймется, нужно только потерпеть. «Сейчас, — решил он, — малость отдохну, тогда уж побудку устрою… Вперед, в казарму, под одеяло с простынкой…» И, одолеваемый усталостью, он стал проваливаться в неспокойный сон. Воспаленный двухсменными полетами мозг восстановил, зажег перед ним яркую картину ушедшего дня так, что она даже смутила Бориса, и во сне он подумал: «Не все разве, не закончилось?..» Точно со стороны увидел он себя и своих товарищей за работой: то во всю панораму, то фрагментами, в мельчайших подробностях, в непривычно сочных красках. Услышал ураганный гром всех эскадрилий, газующих разом. Увидел синеватые языки пламени, бьющие из сопел в закопченные стальные отражатели. Еще секунда — они прорежут металл, сожгут все позади себя или сорвут тормозные колодки. Вагончик сотрясается, все дребезжит в нем на разные лады, и кажется, вот-вот он повалится на бок, либо вообще покатится, и ты в нем полетишь вверх тормашками. Внутри каждая жилочка, капиллярчик вибрируют. Расслабишь челюсть — постукивают зубы. Но темп работы убыстряется: техники несут кассеты — регистрация, разрядка, проявка, зарядка следующих. И тут же новый цикл. И так без конца: фотопулеметы, пуск ракет, параметры двигателя, локаторы. В памяти отпечатываются лишь смены света и тьмы да противный визг выдергиваемой из катушек пленки. Пальцы действуют механически, задумался над манипуляцией — и сразу разлад. Бум-ба! — грохают о стол бронированные заглушки. Дзань-дзык! — ножницы. И кто-нибудь из троих, не нашарив больше кассеты, начинает, словно у него на исходе воздух, поторапливать:

— Все? Включать?.. Включа-аю!

И ему в ответ:

— Стой! Пленку не закрыл!

В дверь вовсю дубасят:

— Эй, обнаглели! Время! Вылет же!

Распахиваешь ногой дверь и чуть ли не в лицо орущему:

— Н-на!

А тому уже и некогда отвечать. Только вскоре слышишь, как уходит в небо звено, вспарывая спрессованный воздух. И отчетливо испытываешь, как бы даже осязаешь вину за свой резкий, обидный тон: ведь сам виноват в задержке — выбегал смотреть воздушный бой.

И вдруг что-то меняется — фон, ощущения — какая-то поломка, авария — нет, катастрофа! И от этого — содрогания по телу. И тут из-за черных облаков со звенящим воем пикируют махины. И некуда деться, спрятаться!.. И заполошно, леденея от ужаса, Борис вырвался из сна. Поспешно нашарил выключатель, но удержал вздрагивающие пальцы, не включил: уже сообразил, что это был сон-кошмар. Но сердце колотилось вразнос, резкое и словно бы чужое дыхание отдавалось в ушах, било по перепонкам.

— Не-ет, — сказал он себе хриплым полушепотом, — это слишком. Надо на свежий воздух. С ума спятил! — И принялся выбираться из-за стола, с завистью прислушиваясь к мерному посапыванию товарищей.

Вагончик громыхнул рессорами, когда Борис оттолкнулся от порога ногой; прохлада ополоснула горячие щеки. И он, с еще не до конца испарившимся из головы дурманом, застыл, пораженный вдруг неживым молочным безмолвием предрассветного часа. Померещилось ему: ничего вокруг нет, ничего, кроме их вагончика! И дикая мысль: не сон был с титановыми драконами из черных туч, и единственное, что уцелело на земле после их смертоносной атаки, — это вагончик!.. Вздрогнул, невольно попятился к порогу, провел ладонью по отпотевшей обшивке. «Какая чушь!.. Сейчас начнет светать, и все станет видно!.. Уже пора…» И он замер, опасаясь отойти от вагончика, покуда кругом в прореженной черноте не стали проступать серые очертания строений, капониров, кустов полыни, запах которой он тотчас уловил. И глаза его напряженно высматривали проявление, словно на фотобумаге, новых признаков жизни. «Ну и ну! — подтрунил он над собой сконфуженно, стараясь, однако, запомнить ускользающее необычное состояние. — Ну и ну!» Он уже улыбался мужавшему рассвету. И, будто устыдившись своей слабости, Борис убрал руку с обшивки вагончика, сунул ее в карман, постоял так и, точно в доказательство своей смелости, направился к ближайшему капониру. И, слыша единственный звук — гулкий звук своих шагов, совпадающих с ударами крови в голове, удивился непривычному ощущению: он будто наблюдал за собой со стороны, как во сне. Вот он идет, тяжело переставляя ноги, взбирается на холм, трудно дышит. Наверху останавливается. Перед ним, разжиженное туманом, простирается бетонное поле. Застыли на возвышениях либо медленно поворачиваются сетчатые полусферы, покачиваются полумесяцы локаторов, топорщатся антенны. Борис озирает все это и никак не может постичь, что его так сильно потрясло в этой не в первый раз увиденной панораме. А потрясение растет, громадится, и жутко-радостно становится от такого беспредельного увеличения. Ты, кажется, можешь вобрать в себя все без остатка и не рухнешь под тяжестью всего, а полетишь — такова энергия напряжения. «Да, увидеть и запомнить, — думает Борис. — Будет ли когда время вот так же… вот так же…» И невозможность сформулировать незнакомое состояние отнимает у него последние силы — вновь мощнее накатывается усталость, опустошенность, и сразу потянуло тут же лечь и закрыть глаза.

Пересиливая себя, он дождался, когда из-за края аэродрома показался край солнца, и на непослушных ногах пошел вниз.

А у подножия капонира, ссутулившись и спрятав руки в рукава куртки, поджидал его дежурный по стоянке.

— Закурим?

Борис, не удивившись его появлению, вытащил сигареты.

— Ты чего там, — прикуривая, поинтересовался дежурный, — стоял-то?

Борис, помедлив, ответил:

— Прощался. — И подумал: «А и правда ведь, никогда я уже не увижу всего этого. Никогда. Это уж точно». И вдруг очень четко и хорошо понял, в чем именно выпала ему сегодня удача — открыть в себе новое зрение, рожденное неким новым знанием, и оно, это знание, потянется за ним в гражданскую жизнь и, быть может, как-то по-новому позволит увидеть там и себя и других. И то, что он нечаянно сформулировал теперь причину своего состояния, обрадовало его, вернуло бодрость, и, несмотря на то, что руки и ноги плохо слушались, сил, показалось ему, хватит еще и на сутки, и на двое, и вообще на столько, на сколько нужно.

— Чего говоришь? — не понял дежурный.

— Прощался, говорю. Дембель, понимаешь. Вот и… — Борис вздохнул, усмехнулся снисходительно: «Рано тебе еще, не поймешь…»

Он вытащил из пачки для себя сигарету, остальные протянул дежурному.

— Будь.

Распахнул дверь — в нос ему ударил знакомый дух — и хотел было гаркнуть: «Подъе-ом!» — но тут же увидел своих ребят, спящих в прежних позах, их бледные в утреннем свете лица и осекся. «Боже мой, — подумалось неожиданно, — разъедемся в разные стороны, и… все? Никаких больше вместе боевых тревог, учений, и стучать ложками в одном котелке уже не придется — ничего».

Осторожно прикрыв дверь, он сел на ступеньку и закурил.

Bиктор Карамазов

Виктор Карамазов окончил отделение журналистики филологического факультета Белорусского государственного университета имени В. И. Ленина. Работал в местных газетах, на телевидении. Автор книг «Подранок», «По талому снегу», «Спираль», «Радуга среди зимы», «Жаворонок над полем», «Пуща». Член Союза писателей СССР. Живет в Минске.

Городские

(Рассказ)

Солнце палит уже который день, в небе ни облачка, а ветер дохнет — обдаст жаром, как из пустыни: не отдышишься, не остынешь. Выпас — ничего, зеленый, желтизна зацепилась, правда, кое-где, островками: зима была снежная, весна поздняя, вода в паводок на заливных лугах держалась долго, да и дожди давно ли отшумели теплые, парные, лили дня три. Прошлым летом косили в дождь, шел и шел, не переставая, все травы на сенаж пустили, под целлофан спрятали, а нынче и сенажу довольно, и сена — стогов уже понаставили. Хотя… так и так дождь нужен. Жито, скажем, налилось, ему сушь не страшна, а яровые, лен начали гореть, и картошку, где на песке, посушит. Нужен дождь.

Так широко, словно за всех, за всю страну, мыслит Степка, хотя ему, молодому, неженатому и не при родителях, много ли надобно той картошки, того хлеба? Он сидит на речном бережке, свесив к самой воде босые, в закатанных штанинах ноги, придерживает на коленях уздечку, в руке у него иголка с тонкой рыбацкой жилкой — где теперь возьмешь навощенную дратву? — глядит на речку, на луга да леса, а там столько ясноты, благодати, солнца, что глаза начинает щемить, и тогда он переводит взгляд на уздечку, снова прогоняя иголку сквозь сохлую, словно подошва, кожу, проталкивая ушко толстым большущим ногтем.

Степан слышит, как за его спиной тяжело, пересохшими храпами дышат телухи. С раннего утра, когда еще так не пекло, они дружно, как одна, щипали траву, а сейчас больше стоят на месте, отмахиваются тоненькими, подрастающими метелками хвостов от кусачих оводов и слепней, трутся боками и шеями друг о друга, сбившись в кучу, роют копытами, уже как взрослые мудрые коровы, землю около берега, там, где она мягкая, песчаная, кидают песок себе на спину, ждут, когда пастух погонит их под вербы в тенек.

— Ну что, мокромордые, столпились? — спрашивает Степан и, позвякивая уздечкой, встает. — В воду лезть неохота? — Замахивается на телушек уздечкой, и они лениво расходятся. — Вам, паненкам, крутой бережок не нравится? Ну, пошли дальше, туда, где не крутой.

Он идет по берегу в сторону выпаса, иногда спотыкаясь, пыхтя, забывая о телках, потому что знает: они от него никуда, будут идти следом, словно не он их, а они его пасут.

Уздечка старая, местами почти истлела, ее чинить да чинить, но пусть хоть такая, лучше, чем ничего: без коня при стаде в пору, когда не продохнуть от слепней и оводов, совсем невмоготу. Коня председатель дает, говорит, бери, мол, любого, но ни седла, ни уздечки не обещает, потому что обещать нечего: уздечек меньше, чем коней, хотя коней тоже небогато. За конем отправился Цырля, перешел вброд речку и подался к лесу — искать табун.

Степан вскидывает уздечку на плечо и задумывается. Вспоминает, как они — Цырля, Дич и он — приехали из Минска наниматься пастухами. Степан, взяв на заводе расчет, собирался перейти в Метрострой, на подземные работы, пасти он мог хоть до осени; Дича уволили за прогулы, работы, чтоб по душе была, он еще не нашел, а Цырля по-прежнему на заводе работал, гнул рули для велосипедов и теперь находился в законном отпуске. Какой у них, молодых, отпуск? Каждый год в отпуск шабашничали. Этим летом надумали далеко не ездить, на дорогу не тратиться. Степан звал к себе на Неман, но Дич и Цырля взяли верх, они были из одной деревни и затянули в свой край, на Сож. Правда, к себе в колхоз Дич не захотел, побоялся, что там над ним будут смеяться: то из деревни в столицу сбежал, позарился на чистую городскую работу, стал носить белые джинсы и черные очки, а то на глазах у односельчан примчался в свой колхоз на заработки, до пастуха опустился? Нет, так Дич не мог. Их с радостью, как своих, приняли в соседнем колхозе. Сразу дали стадо — три сотни годовалых телушек — и еще обещали трех своих пастухов, чтоб пасти в три смены, по два в каждой. Плата — по триста рублей на нос и надбавка за привес. Хлопцы поставили свои условия: от местных пастухов отказались, пасти взялись втроем, а платить потребовали как шестерым. Председатель согласился, потому что людей у него не хватало, и, вручая стадо, сказал:

— Мне это по душе, что приехали к нам из столицы, работы нашей, на земле, не чураетесь, не боитесь.

Цырля, которому показалось, что председатель недооценивает их как пастухов, подчеркивая, что они из города, вставил:

— А мы деревенские. Сейчас в городе, а вообще-то из деревни.

Председателю и это понравилось:

— Дети полей и пашен, значит. Землю знаете, скотину любите и к городской культуре уже приросли. Назад оглянитесь — кем был человек? Обезьяной. А в перспективе кем будет? Город и деревня сольются — значит, городской человек сольется с деревенским. Станет сразу и городским, и деревенским. Как вы. — Пожилой председатель любил развести философию.

— А чтоб тебя, падаль кудлатая!

Это в конце стада рявкает Дич, щелкая кнутом. Кнут у них один на троих, сами сделали из мягкого кабеля, потому что в колхозе кнутов нет. Машин всяких и тракторов полно, а кнутов нет. Степану он, правда, не нужен, а Дич — тот из рук не выпускает, щелкает все время, как дитя малое, хотя лет ему больше, чем Степану, и столько же, сколько Цырле, — тридцать с гаком. Не выпуская из рук кнута, он весь день воюет с рыжей кудлатой телкой, которая так и норовит отбиться от стада, забраться в жито или в кустарник, от пастуховых глаз подальше.

— Вон Цырля коня ведет! — кричит Дич и снова, будто салютуя, щелкает кнутом.

Телки от него разбегаются, а Степан сам с собой рассуждает: «Ну чего ты, Дич, все щелкаешь? Забаву нашел…»

Цырля еще далеко, он только что перешел вброд Сож и на веревке ведет белого в яблоках высокого коня. Вот и он и конь скрываются за гривкой камыша так, что видна лишь конская голова, потом они словно проваливаются в ложбину, потом снова вырастают над травами и цветами, сначала конь, потом Цырля, маленький и толстый — пентюх, да и только, — выкатываются на взгорок. Белые конские бока, спина, грива, мокрые от пота, блестят на солнце, блестит желтая соломенная шляпа Цырли с загнутыми кверху, будто у ковбоя, полями. Степан замечает, что впереди Цырли бежит черная собака, тоже на веревке. Степан не сводит глаз с собаки, каменея от злости на Дича и Цырлю. Собаку ведет Цырля, но Степан понимает, что ведет он ее для Дича, понимает и зачем ведет.

Цырля приближается с конем и собакой к Степану, в глаза ему не глядит, хотя, видно, ждет, что Степан скажет, каким словом встретит.

Но тут подбегает Дич.

— Тебя посылать можно! — Дич удовлетворенно оглядывает взмокшую собаку, которая, присев, отряхивается так, что брызги летят во все стороны. — Где ты такого поймал?

— Этих бродяг всюду полно.

Дич забирает у Цырли веревку, тянет пса к себе. Тот упирается всеми четырьмя, веревка душит его. Дич нагибается, хватает пса за шею, приподнимает, потом прижимает к земле. Пес вырывается, боится Дича.

Степан не выдерживает этого издевательства, швыряет на землю уздечку и, подлетев к Дичу, рвет у него из рук веревку:

— Не дам! Этого не дам!

Дич гогочет, но веревку не выпускает.

— Успокойся, Степка, этого мы в расход не пустим. Хороший пес, послушный. Он нам пригодится — стадо стеречь.

— Брешешь!

— Не брешу, Степа. Поверь, не брешу.

В спор вступает Цырля:

— Правда, Дич, не нужно, подурачились, и хватит. Отпусти.

Дич с усмешкой сует веревку Степану:

— Бери. Привяжи в загоне, дай кость, пусть к нам привыкает. Помощник будет.

С веревкой в руках Степан успокаивается. Теперь, раз его поддерживает Цырля, он верит, что Дич не тронет собаку — против двоих не пойдет.

Цырля поднимает с земли уздечку, смотрит, хорошо ли починил ее Степан, пробует, не порвется ли, и, ничего не сказав, вероятно, довольный работой Степана, надевает уздечку на коня. Конь смирный, как почти все здоровые лошади. Оводы и слепни настырно лезут ему в глаза, в храп, а он, пока на него надевают уздечку, даже головой не тряхнет, ухом не поведет, только копытами ударяет в землю, отбиваясь от липучих мух.

— А удила? — удивляется Дич.

— Мне удила не нужны, у меня вон что, — Цырля поднимает ногу, показывает гвоздь, торчащий из каблука.

Дич в восторге от Цырлиной выдумки, а Степан стоит, не знает, что сказать, да и не успевает ни сказать, ни матюкнуться, потому что Цырля уже на коне, уже дает коню под бок железным каблуком, и конь, грузный и покладистый минуту назад, вздрагивает всей кожей, всеми серыми яблоками, рассыпанными по бокам и спине, всхрапывает и летит сломя голову по лугу.

— Дурень, коня покалечит, — другим уже тоном, словно он и не восхищался выдумкой Цырли, говорит Дич, глядя на Степана холодными, серыми, как шляпки гвоздей, глазами, и по этим глазам Степан видит, что Дич хитрит, прикидывается, будто ему жаль коня, — в душе у него ни капли сострадания, это он ему, Степану, подыгрывает. Самый старший из них, любитель поверховодить, он побаивается Степана — не силы, не власти, а тихого, глубоко в душе Степана спрятанного отвращения к несправедливости, внезапного взрыва, на который способна Степанова душа.

— Ну, мокромордые, топайте в загон, — говорит Степан телушкам, будто Дича не слышит, и не видит, замахивается на бодливую небольшую телку, которая уже тычет лбом под брюхо свою кроткую соседку и идет вроде к ней, а на самом деле — лишь бы подальше от Дича.

— Жарко, не хотят идти…

Дич еще что-то бормочет, но Степан уже неторопливо бредет вдоль берега, над водою, и Дич, злясь, что Степан не хочет с ним разговаривать, начинает щелкать кнутом, орать на телок, гонять их. Может, они там, в конце стада, разбежались, пока пастухи разглядывали коня и собаку? Ну так пусть собираются.

Пес идет на веревке впереди Степана. От его черной мокрой шерсти поднимается пар — жара, шерсть высыхает мгновенно, собака тяжело дышит, высунув розовый язык, смотрит, словно ко всему давно привычная, по сторонам, садится; останавливается и Степан; собака печально глядит на него: и куда ты, человече, меня ведешь, зачем держишь на этой своей сворке, неужто тебе от этого легче? Степан видит страдание в глазах собаки, ему становится противно, будто эта сворка надета на его собственную шею, давит его, и он, присев, принимается развязывать веревку и клянет Цырлю, который понакручивал узлов — намертво. Аж ноготь сорвал до крови, но веревку с собачьей шеи снял. Стоит и удивляется: собака, почувствовав волю, повеселела, но сидит, кашляет, смотрит в глаза Степану и никуда от него не убегает.

— Ну что? Беги, пока цела…

Стадо уже в загоне, огороженном жердями на самом берегу Сожа, в том месте, где берег отлогий и телкам легко зайти в воду. Повесив кнут на столб, Дич лежит под навесом на сене. Он говорит Степану, чтобы тот сходил к озерцу, поглядел: может, в сеть попалась какая рыбина. А Степан стоит к нему спиной, опираясь на ограждение, смотрит на телушек и думает: зачем, с каким умыслом судьба свела его с Дичом, с Цырлей? Они вместе работали в Минске на велозаводе, но душою Степан к ним не привязался, тем более к Дичу. С Цырлей еще можно куда-то пойти, о чем-то поговорить, спокойно, искренне, на Цырлю можно надеяться, а Дич только глотку дерет, командует, его так и подмывает унизить все живое — человека, собаку… И ничего ему не докажешь, в башку не вобьешь, потому что он невыразимо упрям — стена стеной. Вот лежал-лежал, вдруг вскинулся, словно обжегшись, и сразу хайло раскрыл:

— Степка! Где кобель?

— А я ему не пастух, — нарочито спокойно, не оглядываясь на Дича, отвечает Степан.

— Если пустил, ловить будешь!

Телушки сбились у ограды, мокрыми мордами тянутся к Степану, без боязни разглядывают его. И он тоже тянется к ним, то одной, то другой кладет руку на голову, почесывает хохолок на лбу, гладит желвак на шее — след от шприца, небрежность ветеринаров, когда делали прививку от ящура. Телки упитанные, потому что ходят на воле, на хорошем выпасе, но встречаются среди них и худощавые беглянки, которые больше мечутся по лугу, чем щиплют траву.

К Степану подходит Дич. Опершись на соседнюю жердину, спрашивает уже покладистее, мягче:

— Так куда его запрятал?

— Отпустил. Пусть бежит туда, где его ждут. Да и у тебя руки чище будут.

— О руках моих печешься? Или о своей чистенькой душе? Я, Степка, ученый, у меня диплом ветеринара. И руки, видишь? — Дич показывает Степану широкую, как лопата, ладонь. — Первый мой председатель, Ван Ваныч, он и теперь тут, в соседнем колхозе, хвалил: за что, говорит, ты, Лысятов, мне нравишься, так это что ловко кастрируешь, у тебя, говорит, лапа что надо, любое «хозяйство» на ней лежит красиво, хоть кабанчиково, хоть бычье. Маэстро! Во как — маэстро!

— Ну, это я от тебя уже слышал.

Дич гогочет, тянется, как Степан, рукой к телке, но та отворачивает от него голову, не дается.

— Ничего, Степа. Я тебя приучу… Сначала привыкнешь глядеть, как это делается, а потом…

— Нет, Дич, меня не приучишь. И успокойся. Выпутайся хоть с той телкой, которую сам на себя повесил. Тут люди не дураки. Председатель уже знает.

— Что он знает? — вскидывается Дич.

— А то, что ты вчера пустил кровь собаке, «хозяйство», как ты говоришь, кобелю вырезал. Додумался.

— А ты много потерял, что не видел того цирка. И куда ты тогда смылся?.. Так что председатель, говоришь? Про собаку дознался? Кто ему донес? Может, ты и донес? — ощеривается вдруг Дич.

— Я отсюда, с выпаса, никуда не бегаю.

— Так, может, Цырля?.. Дознался, дьявол…

— И про телку дознался. Как на нее собака, окровавленная, кинулась, вцепилась в горло. И что закопали.

— Брешешь. Этого он не знает и никогда не узнает. И тебе про это лучше не знать. Про собаку можешь языком почесать, а насчет телки рот на замок. Что молчишь?

— Эх ты, Дич! Откуда в тебе такая жестокость? Ты же деревенский, рос с ними — с собаками, с телушками.

— Ты в городе два года, а я давно городской. В городе нема ни телух, ни коров, собаки другие, чужие, не мои. Я и забыл, что собаку нужно кормить, а телуху по морде гладить.

— Но не забыл же…

— Как «хозяйство» вырезать? Не забыл.

Дич ложится животом на ограду и гогочет так, будто у него не одна, а несколько глоток.

— Чего ты? С чего это тебе смешно?

— Вспомнил, как батька привел в нашу хату гостей. Бутылки с самогонкой на стол, а где закусь? Туда, сюда — пусто в хате. За нож — да в хлев. Один кабан — все наше хозяйство. Батька прижал его в угол и отхватил свежий кусок. Мать прибежала — батька с мужиками пьяным пьяны, а кабан кровью истекает.

— А говоришь, город тебя таким сделал… Нет, ты всегда был… как твой батька.

— Ты моего батьку не трогай! Скажи лучше, откуда председатель дознался про телуху?..

Степан ловит за оградой белое лопушистое ухо доверчивой телухи с прикрепленным пластмассовым номером, чешет, посмеиваясь, смотрит, как телка закрывает от удовольствия глаза, словно засыпает, и тут замечает Цырлю: медленным шагом, словно лошадь загнал, Цырля едет из лесу, от озерца. Может, потряс сетку, везет рыбу? Степан не сводит с Цырли глаз, Дичу ничего не говорит, но Дич и сам увидел, молча смотрит на Цырлю.

Приблизившись, Цырля сползает по крутому боку лошади на землю. Шея и бока у коня мокрые, мокрый и Цырля. От пота.

— Долго ты гарцевал, — бросает Дич.

Привязав коня в тени под вербой, Цырля идет под навес, валится на сено и лежит, раскинув руки-ноги. Дич подходит к нему, и тогда Цырля вскакивает:

— Председатель всю рыбу отобрал!

— Нашел сетку?

— Только я стал выбирать, вытряс двух щук, линей, плотвицу, а тут он на «газике». Глядит на рыбу, на сетку, а спрашивает про телушек.

— Про телушек? — настораживается Дич.

— И про живых, и про мертвую.

— Что — про мертвую?

— Где, спрашивает, закопали.

— А ты?

— Не знаю, говорю, ни про какую закопанную телушку. При мне, говорю, ничего такого не было. А про кобеля, спрашивает, знаешь? Про кобеля знаю. А про телушку, выходит, нет? Нет. Ну так, говорит, завтра чтоб из загона не выпускали, покуда не приедет зоотехник. Он сам выгонит.

— А почему это? Может, за нас потом и деньжата получит?

— Посчитает. Номера перепишет.

— Все ясно! Одно не ясно, Цырля, откуда председатель дознался?

— Глаз вокруг, что ли, мало? Рыбаки, может, на Соже были, видели, как тот кобель скакал, на телку кидался. Мы их не видели, не до того было, а они нас видели.

Дич сидит рядом с Цырлей сумрачный, испуганный, в ожидании неизвестного, напряженно о чем-то думает. А Степан — около коня. Обошел, оглядел, ощупал. Пока не было Цырли, он очень переживал, боялся, как бы Цырля коня не загнал, не изувечил гвоздем, что в каблуке, и теперь, ощупав у коня бок, успокаивается: явных отметин вроде бы нет. Подошел к Цырле, стал над ним, глядит на ботинок, на каблук — где гвоздь? Не видать гвоздя. Неужто сам опомнился, вырвал?

— Ну что, Степан, рысак в порядке? — спрашивает Цырля, поняв неспокойную Степанову душу.

— Где же твой гвоздь?

— Потерял. — На лице у Цырли безмятежная, невинная улыбка.

Нет, ты его не потерял, думает Степан. Ты сам испугался, когда саданул коню под бок, когда тот взвился и чуть не сбросил чересчур шустрого наездника. Где-то там, в лугах, сам, наверное, выдернул из каблука. Потому что ты, Цырля, не Дич. Тот упрется — не проломишь, доведет свое до конца, хоть ты тресни. Дич — это вроде как бич, только еще и дикий. Не зря ему прозвище прилепили, во всем дикарь. А у тебя, видно, душа и совесть на месте.

— Что у нас на обед? — спрашивает Дич. — Была б уха, да… Ладно, Цырля, я не против, что ты отдал рыбу председателю. Может, не станет разбираться с телкой. Нет и нет. Спишут. Мало ли списывают?

— Думаешь, отблагодарит за рыбу? — не глядя на Дича, говорит Степан.

— А ты не суйся, — огрызается Дич. — Ты иди чисти картошку, вари похлебку. Или на готовенькое метишь?

Степан и сам собирался чистить картошку, на готовое рот никогда не разевал, но теперь, услышав попрек, не хочет подчиняться Дичу.

— Зря телку закопали, — сетует Цырля. — Могли хоть окорока вырезать, лопатки. Были бы с мясом.

Дич снова психует:

— Далась вам эта телка…

Аж затрясся. Но уже и Степан вошел в злость, взялся подкусывать:

— Сколько такая телушка стоит?

— Сотен пять, — прикидывает Цырля.

— Что заработаем, то и проработали.

— На троих раскинем.

— С какой это стати на троих? — возмущается Степан.

Дич хищно, как на врага, смотрит, может, напугать рассчитывает, но Степан отступать не намерен, и Дич, зная, что тот упрям не меньше его, ухмыляется:

— Не плачься. Твой кошелек еще никто не трясет.

Они замолкают. Степан идет в будку, где у них посуда, продукты; оттуда с ведром — на речку, за водой, потому что варить похлебку все же ему, его очередь. Принеся воду, наливает ее в кастрюлю и примащивается у ящика с картошкой. Очистив две картофелины, видит, как вдали что-то черное скачет в траве, словно подбитая птица — ворона или галка, машет черными крыльями. Через какое-то время до Степана доходит, что никакая это не птица, а собака, тот самый Цырлин кобель, скачет, трясет большими черными ушами. Он волочит что-то тяжелое. Степан молча наблюдает: не заметили бы собаку Дич и Цырля. Но Дич заметил. Поднимается с сена и спокойно, чтоб не спугнуть собаку, крадется к ней наперехват.

Вот и Цырля, будто он хозяин кобеля, нудит:

— Ты с веревки его спустил?..

Увидев перед собою Дича, собака останавливается, глядит настороженно. Она уже остерегается, боится его, и Дич, смекнув, что пес не дастся, хватает с земли кол… Попал, видно, потому что кобель, громко завизжав, подпрыгивая на трех ногах, мчится по лугу.

— Ты за что ему лапу перебил? — зло, жалея собаку, спрашивает Цырля, когда Дич возвращается к навесу.

Дич молчит. Потом берет лопату и устремляется туда, откуда появился кобель, — к лесу.

— Вот зверюга! — глядя ему вслед, говорит Цырля.

— А ты у него прислужник, — бросает Степан.

Цырля растерянно глядит на Степана и бредет к вербе, где только что крутилась собака.

— Что там? — спрашивает Степан.

— Нога телячья.

Степан раскладывает костер и, поглядывая в ту сторону, куда ушел Дич, видит, что тот копает лопатой: наверно, поглубже закапывает телку, забрасывает землей. Нашел работу.

Вернувшись, Дич прислоняет лопату к ограде, бросает на землю что-то завернутое в лопухи, подходит к костру и долго, не проронив ни слова, смотрит на огонь, на кастрюлю, в которой вот-вот закипит похлебка. Взгляд его усталый, голодный, и Степан начинает думать, хватит ли на обед хлеба, да и сахар тоже кончается.

— Надо ехать в деревню за продуктами, — говорит он. — Может, ты, Цырля, за меня попасешь, а я съезжу? Погляжу заодно, что за коня ты привел. Стоит ли он гнилой уздечки.

— На коне я поеду, — вдруг роняет Дич. — Мне нужно в деревню.

Спорить не хочется, особенно теперь, когда каждый из них сам по себе. А как дружно ехали сюда на заработки! Куда что подевалось? И все из-за собаки, из-за Дича. Захотелось ему себя показать. Ветеринар выискался… Дич стоит на карачках у кастрюли, ложкой снимает пену. Похлебка вот-вот будет готова, но есть Степану уже не хочется. Он отходит от костра, ложится рядом с Цырлей в тенечке под навесом и думает: хорошо, что поедет Дич, а он, Степан, останется тут с Цырлей.

Дич вдруг берет уздечку и идет к коню, который пасется вдали, около речки.

— Ты куда? — спрашивает Степан. — Есть будем.

— Ешьте одни. Вам больше достанется.

Он накидывает на коня уздечку, взбирается ему на спину и тихим шагом удаляется от загона, скрывается в высоких травах, возникает снова, расплывается в сине-солнечной дали, а потом и совсем исчезает. Степан смотрит вслед, и жалко-жалко становится ему Дича, хоть беги нагони, чтоб поел, не уезжал голодным.

— Может, у него девка в деревне? — роняет Цырля.

Эта его догадка немного подымает Степану настроение, но он чувствует, что не «девка», а совсем иное подняло и погнало Дича в деревню, какая-то тревога, и что тревога эта — от вчерашней собаки, от телки…

Ночь. Тихая, напряженная, как перед грозой. Даже коростели, скрипевшие во все предыдущие ночи, молчат. И в загоне ни звука, спят телки, намаявшиеся на жаре за долгий день. И под навесом такая же тишина. Цырля всегда спит тихо, ни разу за ночь не всхрапнет, не бормотнет. Только Дич храпит на весь луг, никого не признавая, за всех зверей и птах. Но не сегодня. Сегодня его нет — как уехал в деревню, так и не вернулся. Уже белая, словно блин, луна набрала полную силу, сияет во все небо, заливает светом землю; уже далеко за полночь, но не спит Степан, один, может быть, во всем мире не спит — прислушивается. Это хорошо, что ночь тихая, в такую ночь слышны малейший шорох, малейшее движение. Но того, что хотелось бы услышать, чего Степан ждет, не происходит: Дича нет и нет. Весь день жгла душу злоба против Дича, а теперь внутри иная, но еще большая тяжесть: жалко Дича. Если б он лежал рядом, храпел, пусть и на весь свет, может, и не было бы тяжко, а так на всю ночь тревога: куда подевался? Чего во тьме не передумаешь. А может, правда, завелась у него какая деваха? Или поехал в свою деревню навестить родителей? Они неподалеку, верстах в десяти отсюда, в соседнем колхозе. И еще была одна загадка, заданная Дичом. Когда телок вчера пригнали с поля, ставили в загон, Степан заметил, как около лопаты, там, где ее поставил Дич, вились мухи. Подошел, развернул лопухи, а в них — принесенное Дичом рыжее телячье ухо, как живое, даже с номером — две тройки. С пластмассовыми номерами в ушах ходили все колхозные телки. Степан хотел было закопать ухо, но Цырля не дал: раз Дич принес, значит, оно ему нужно, будет искать. А зачем ему ухо? Ухо, понятно, той телки… Но зачем оно Дичу? Все это лезет в голову, не давая заснуть. Степан вскидывается и садится, всматривается в подлунную даль, где лежат ровные, как день, серые, дальше — черные, словно пашня, луга, где петляет Сож. За Сожем — лес, за ним теперь где-то и Дич. Над всей этой земной тишиной и таинственностью — тишина и таинственность небес. Полная луна сияет. Блестят в ее свете старые вербы, телячьи спины. Посидев, словно проверив, все ли на месте, Степан снова укладывается, накрывается сеном и, не теряя надежды заснуть, закрывает глаза.

Заснув под самое утро, он поздно и просыпается. Встрепенувшись, садится, хлопает глазами, промывает их росою, которая сверкает на каждом стебельке, и, когда в глазах яснеет, видит перед собой на лугу коня, усыпанного серыми яблоками. А где хлопцы? Рядом никого. Степан встает, отряхивает с себя сено, видит около загона людей: длинного, сухопарого Дича в черных очках, круглого Цырлю в соломенной шляпе и кого-то незнакомого, в плаще и сапогах. Они стоят по обе стороны от прохода в загон и выпускают телок по одной. Тот, что в плаще и сапогах, держа перед собою блокнотик, карандашом делает в нем какие-то пометки. Это зоотехник, которого обещал прислать председатель, он пересчитывает телок, все ли на месте, переписывает номера. Степан натягивает джинсы, перекидывает через плечо полотенце и идет к Сожу. У загона приостанавливается, здоровается с зоотехником — видит его в первый раз, — подходит к ограде и смотрит на телок, которые толкутся у выхода. Те, что поздоровее, лезут вперед, отталкивая соседок. Те, что послабее, как происходит это и у людей, оказываются позади, тихо ждут своей очереди. Этих Степан любит больше, не за покорность, а за то, что потише, послабее. Среди телок он вдруг замечает ладную рогулю. Мастью она, как многие другие, черно-белая, но рога большие, круто выгнутые, и вымя уже немного отвисло. Дрожит телушка, как в чужом стаде.

Дич проскальзывает между жердинами в загон и там начинает покрикивать на телок, которые рвутся к выходу:

— Что за скотина?! Друг друга готовы затоптать.

— А было такое. Как раз тут, — говорит зоотехник, не забывая записывать в блокнотике. — Дожди шли, грязь по колено. Двух и затоптали.

— Ну-ка, слабым дорогу!

Дич замахивается на рогатую, та кидается вперед, оттесняет телок помельче и мимо зоотехника вылетает из загона. Степан замечает в ее белом ухе черный пластмассовый номер — две тройки — и не верит своим глазам: неужели тот самый номер? Как он оказался у этой рогули? Откуда он взялся?

Загон покинули последние телки. Зоотехник быстренько прошелся по своим заметкам в блокнотике и удовлетворенно усмехнулся:

— Все на месте. Все триста.

— Вот так! — отрезает Дич, зло таращась на зоотехника. — А вы?.. Что вы про нас подумали? По всему колхозу слушок пустили, что мы тут извели телку, что мы не пастухи, а живодеры…

— Слушок пустил неизвестно кто, а мы вот проверили. Слушок не подтвердился. Извините. — Зоотехник ладонью утирает вспотевшую не то от жары, не то от волнения большую розовую лысину.

Дич доволен, сияет. Дич продолжает наступать:

— Ага, теперь так «извините»? А как председатель? Он там, поди, уже собирает правление? Скорые вы на расправу.

— Ну, какое правление? — за председателя, за себя, за весь колхоз оправдывается зоотехник. — Телки ведь на месте? Какое теперь правление?

— Ага, на месте? А кто на этом, на рабочем месте, здесь, в поле, будет нас кормить? Мяса нет, молока нет, хлеб с перебоями. Что нам — пасти скотину или по магазинам бегать? Как работать, так «ау»! — где вы там, городские, подсобите, а как покормить — так некому? Вот и приезжай к вам, помогай…

Дич еще долго напирал на зоотехника. А Степан смотрел на них и думал: ну что ты, пожилой человек, отступаешь, как виноватый? Чего боишься? Этот — мастер глотку драть. В деревне у стариков каких украл телку, а тут — герой. Нацепил на нос черные окуляры, сховал за ними свои хитрые глазки и думает, что обвел всех вокруг пальца.

Степан отворачивается, идет к реке. Садится на берег. Купаться пропала всякая охота. Все доброе, что было в душе, замутил Дич, от всего охоту отбил, и теперь Степан не знает, как им тут, на одном лугу, жить дальше. Жить, как жили? Нет, невозможно. Но как иначе?

Следующей ночью, когда Дич храпел на весь луг и рядом с ним тихо спал Цырля, а в небе сияла такая же ясная, как и минувшей ночью, луна, Степан неслышно встал, натянул джинсы, накинул на плечи старенький пиджачок, взял веревку, на которой Цырля привел давеча собаку, и направился к загону. Чужая рогуля стояла около выхода, словно ждала его. Он накинул ей на рога веревку, затянул крепким узлом и вывел из загона. Боялся, что она будет дичиться, упираться, не захочет идти, но она покорно вышла, послушно последовала за ним.

Высоким берегом Сожа вел Степан рогулю, свою и ее тень на светлой чистой воде, вел в ту сторону, где кончался луг и чернел лес. Там, за лесом, была телушкина деревня.

Элисо Заридзе

Элисо Заридзе родилась и живет в Тбилиси. Здесь окончила университет. Автор трех сборников рассказов. Лауреат литературной премии Грузинской ССР.

Чабан

(Рассказ)

Он захлопнул дверцу кабины, улыбнулся шоферу и подул на ладони.

— Слава тебе господи, хоть один остановился! Битый час торчу, страшный ветер!

— Супсаркис[11] нынче. Пока кого-нибудь не удушит, не уймется.

— Так уж и удушит…

— А то как же. Ты не с кизлярских пастбищ?

— А ты откуда знаешь?..

— На лбу у тебя написано: отару бросил, а приплод-то ведь на носу…

— Сын у меня родился.

— Первенец?

— Первенец.

— Ну а почему такой кислый?! Радоваться надо. Ты не зятем Сандрии будешь?

— Да.

— Когда ты женился, я в Кизляри был, на сенозаготовке. Ты к Сандрии не ходишь, не то знал бы меня. Иасона я. Парень родился, говоришь?! С тебя причитается. Вот возьму и высажу тебя у столовой, идет?

Гигла засмеялся:

— Идет.

Мокрые, крупные хлопья снега залепляли ветровое стекло. Машина катила по заснеженной дороге, и монотонный гул мотора убаюкивал сидящего в тепле кабины Гиглу. Он нехотя слушал Иасону. С тех пор, как узнал про рождение сына, не мог прийти в себя, все пытался представить, какой он. Но ему это не удавалось. Лишь плач он слышал, плач ребенка, протяжный, напоминавший ему блеянье только что родившегося ягненка. Взволнованный и сладостно возбужденный, объятый неведомой прежде нежностью, Гигла прислушивался к этому плачу. Иасона же вглядывался в отливавшую синевой обледенелую дорогу и спрашивал:

— Отару на кого оставил?

Трудно было оторваться от сладостной дремы. Гигла нехотя открыл глаза:

— Ведь ненадолго. Ребята заладили: езжай да езжай…

— А приплод нынче хороший ждете?

— Отменный. Моя отара стопроцентной будет.

— Ну и даешь!

— Обязательство у меня такое.

— В честь сына, что ли?

— Да.

У Гиглы было такое чувство, будто он в невесомости. Наверно, такие же ощущения у человека в самолете, думал чабан. Вот подрастет сын, возьмут они и двинут куда-нибудь вместе, пролетят над кизлярскими пастбищами. Интересно, какими сверху покажутся овцы?!

Обмотанные цепями колеса скользили по льду, и порой казалось, что машина вот-вот сорвется и полетит в пропасть. Иасона внимательно вглядывался в дорогу, спокойно и уверенно крутил баранку.

— Вроде бы пора зиме уняться!

— Февраль еще… Ты со своим тестем Сандрией примирился?

— Какой там…

— А чем ты ему не угодил?

— Поди узнай. Перебирайся, мол, с семьей в долину.

— А это еще зачем?

— Горцы, мол, неотесанные, провоняли овчиной.

— Масло и сыр овечий есть он мастак! А сам разве не с гор спустился в долину, кто его приглашал?! Что, если все горцы вниз ринутся? Расскажи лучше, как ты со склада удрал!

— Вызвал меня Сандрия в разгар стрижки овец и запер в складе сельпо. Мне, говорит, больших денег стоило это место. И не такие, как ты, здесь сидят. Хотел, чтоб я свой дом в деревне продал, даже покупателя нашел. С месяц я продержался, а потом дал деру в Кизляри. Весной, когда мы овец в долину пригнали, он и разговаривать со мной не стал.

— Вообще-то жалко его. Единственная дочь… Сам в поселке, она — в горах.

— И у меня единственная жена.

Засмеялись.

Гигла представил самодовольное лицо тестя. «У меня жена, — говорил он, — как княгиня. С тех пор, как перешагнула порог моего дома, не выходила больше никуда. Не то что другие женщины, разрываются между домом и работой!» Вот она и иссохла вся, глядя только на него. Недаром его жену Сону в поселке «сонной» прозвали. Дни и ночи Сандрия бедняжку тиранит. Не мудрено было ей иссохнуть…

Или взять, к примеру, Анико, думал Гигла. Как это она осмелилась без ведома отца за меня пойти?! Именно, говорит, раз чабан, потому и пошла за него. А тесть: ты, мол, как пасхальное яйцо в лаваш, так в бурку заворачиваешься, не можешь иначе. Смеется надо мной, а что тут смешного?! Все настоящие мужчины бурку носили. Не ляжешь ведь на землю в костюме да плаще! Видать, другой червь Сандрию гложет. Думает, что куском я Анико попрекал, раз ее из дому потянуло. Знал бы он, как она похорошела с тех пор, как работать начала! Зря, что ли, пять лет проучилась, не все же ей посуду мыть. И меня восемь месяцев в году дома нет, каково ей одной? Какая нынче женщина дома сидит?! Другие времена! А он: другие тебе не указ! Желчный он, злой. Когда сам в долину перебирался, говорил же Анико: брось этих вшивых, езжай с нами. Не может ей меня простить. Нашел бы другого, как бы не так!.. И дом есть, и хозяйство, и друзья. Вот и отцом стал. Представляю, что с ним будет, когда я весной стопроцентную отару пригоню. А падежа можно не опасаться. Ребята разве допустят!..

— Интересно, как там мои ребята… — сказал он Иасоне.

— Когда возвратишься?

— Не знаю, вот устрою моих и…

Замолчали. Гигла потеплее укутался в тулуп, закрыл глаза. Перед ним все еще стояло распухшее лицо тестя. Тесть косо поглядывал на него, измерял взглядом. Сам виноват, что в деревне его невзлюбили. Сколько неприятностей причинил людям, когда фермой заведовал. Лишней овцы, мол, чтоб не было в отаре, а увидит, тут же ей уши обрежет. Кто его спрашивал?! Что он, умнее правительства?! И за то, что по закону было положено, в ножки заставлял кланяться. У самого, что ли, мало собственных овец с колхозными паслось? Целую отару нашли. Насилу отстранили от должности! Вот и ушел из деревни! А как пыжился, будто кто ему должен был. Я-де своим честным трудом на хлеб зарабатывал, злые люди меня оговорили. Это он мне говорит. Разве я виноват? Спросили, чьи овцы, я и ответил. Тогда ведь он не был моим тестем, чего же петушиться. Не оценила, видите ли, его деревня. Так ведь он ее не стоил. Деревню не проведешь! А Анико: не любишь, мол, отца… Ради меня бы помирился, ради нашего сына! Я бы все ему простил, если б он не был таким желчным. Опять я заладил! Разве сейчас время об этом?! Ради сына не только с тестем помирюсь, горы сверну! Разве я виноват перед ним, но все равно скажу: прости, считай меня родным сыном. Поцелую в плечо. А если он опять меня начнет сманивать в долину, я сделаю вид, что не слышу. Постарел он, бедняга, сгорбился. Разве легко ему не видеться месяцами с единственной дочкой? Может, я Анико с сыном и вовсе оставлю у тестя до весны и сам за них буду покоен. Завтра же вернусь в Кизляри. Негоже в такую пору овец бросать!

Февральский ветер с силой обрушивался на стекло, норовя ворваться в кабину.

А там, в Кизляри, уже весна. Стоит теплая и безоблачная погода. Отара пасется на зеленом лугу. Как снежные хлопья, белеют овцы в траве. Пыль стоит столбом, шумит мошкара. Бежит ягненок, совсем еще молочный, кувыркается. Бьет стоими крохотными нетвердыми еще копытцами нагревшуюся, размякшую землю… Он ведь хозяин здесь и властелин…

В сладкой дреме Гигла улыбался. Иасона, вцепившись в баранку, сидел молча, не мешал ему думать. Потом спросил:

— Жена в поселке разрешилась?

— В поселке.

— Вот ты и зайди к тестю. Обласкай его. Пока ты в Кизляри управишься, оставь у него жену и ребенка. Не лучше ли так? И тебе спокойней будет.

— Так и поступлю! Я для того и приехал, чтоб помириться с ним. Да и жена покоя не дает. Письмо прислала…

Показался поселок, и Гигла заерзал. Так и хотелось выйти у больницы и проведать жену с сыном. Но он заставил Иасону остановиться у столовой. Сели за стол. Иасона поднял стакан:

— Пусть растет большим твой мальчик. Дай бог ему силу богатырскую и правдивое сердце!

Выпили за примирение с тестем, за дружбу, много еще за что. Когда захмелели, начали спорить, какой подарок купит Гигла жене. «Когда у меня сын родился, — сказал Иасона, — я взял да купил жене ожерелье. Такая вещь всем женщинам нравится». — «Есть ожерелье», — сказал Гигла. «Тогда, — опять советовал Иасона, — купи ей часы с браслетом, золотые». — «И часы у нее есть», — ответил Гигла. «Ну, тогда перстень купи, с сапфиром». — «Не только перстень, — говорит Гигла, — а летом я ей даже пианино в деревню доставил, так, ради потехи, играть-то она не умеет». — «Ну, тогда, — не унимался Иасона, — купи мальчику велосипед или машину, может, он шофером будет».

Подвыпивший Гигла подошел к дому тестя. Его встретила теща. У сонной Соны в глазах светились тепло и радость. Гигла растрогался. Сели у печки. Потрескивали в огне сосновые поленья.

Заговорили по-домашнему, как мать и сын. Гигла спросил:

— А тесть как поживает?

— К Исаку пошел. Корову нынче закололи, зоотехник сказал, бруцеллезом больна. Справку не дал. Вот он и хочет свезти ее куда-нибудь…

— Что?! Что значит — куда-нибудь? На базар?!

Теща потупилась.

Гиглу как кипятком ошпарило. Лицо у него загорелось. Он молча, без тулупа и шапки, спустился в подвал. Завернутая в мешковину коровья туша лежала там. Он схватил ее, взял и мешок с ногами и головой, взвалил все это на спину. Попросил лопату…

— Сынок… Сынок… — шла за ним испуганная теща. — Брось, сынок, надорвешься. Он сам потом свезет, на тачке.

Гигла не ответил. Молча зашагал прочь.

Сумрак похитил остаток и без того короткого февральского дня, и Гигла удивился, как незаметно наступил вечер. Чабан шел по дороге к больнице, и лицо его постепенно прояснялось, как небо после непогоды. Он успокоился, черные думы уже не терзали, подобно пиявкам, его сердце. В ушах стоял плач сына, и этот плач шаг за шагом придавал ему бодрости.

Эдуард Алексеев

Жизнь и работа инженера-гидролога Эдуарда Алексеева проходят в дальних экспедициях — в самых разных районах страны и за рубежом.

Один из его рассказов — «Изыскатели» — уже появлялся на страницах сборника «Категория жизни» (1986 г.).

Будни Пети Скокова

(Рассказ)

Была у Пети Скокова мечта с самого детства: стать начальником. Мечта эта была тесно связана с другой, более прозаической мечтой: стать вначале милиционером. Почему милиционером? Да потому, что вырос Петя Скоков в деревне, а в их деревне самым большим начальником, по мнению Пети, был милиционер: у него была машина, мотоцикл, два гаража, а главное — власть. Одним словом, деревенский милиционер был настоящим начальником, и Петя тогда еще решил, что, как только вырастет, обязательно станет милиционером.

И действительно, когда Петя вырос, закончил школу и отслужил армию, попросился после демобилизации в милицию.

Посмотрели документы, взяли. Год проработал Петя участковым, вкалывал, потом перешел в ГАИ — да так там и остался. Вначале оформлял документы на машины, выдавал справки, проводил техобслуживание — старался работать прилежно, усидчиво, чтобы заметило начальство, чтобы продвигаться по службе. Усидчивости и настойчивости у Пети хватало, и скоро из скромного деревенского паренька Петя Скоков превратился в кипучего, жизнерадостного служаку. Появилась своя машина, два гаража, хорошие знакомства. Кто-то из клиентов притащил ему иностранный мотоцикл с коляской, и хотя запчастей к мотоциклу не было и мотор попросту не работал по причине отсутствия в нем необходимых деталей, Петя этот мотоцикл очень любил: он был для него олицетворением его свершившейся детской мечты. И когда у Пети Скокова случалось почему-либо плохое настроение — затягивалось продвижение по службе или знакомый шофер чего-то пообещал, а потом обманул, — Петя шел в свой старый гараж — в новом, более просторном стояла машина, — выкатывал мотоцикл на улицу и, усевшись на его полусгнившее сиденье и закурив, тепло смотрел на окружающее: на грузовики, катившие мимо него с арматурой для новостроек, на самосвалы, груженные песком для детских площадок, на тяжелые бензовозы, спешащие к автозаправкам. Петя смотрел на этих трудяг и вспоминал деревенского милиционера, точно так же сидящего когда-то на своем старом мотоцикле и наблюдающего за проезжающими машинами. Глаза у Пети туманились, он погружался в далекие воспоминания, сожалея о том, что его не видит сейчас тот милиционер. Любой из грузовиков Петя Скоков мог остановить простым кивком головы и, шевельнув указательным пальцем, взять у водителя грузовика документы. И если вначале, шевеля пальцем, Петя чувствовал себя еще в какой-то мере просителем, то, взяв документы в свои руки, Петя совсем уже преображался и забывал все маленькие неприятности дня. Он ощущал себя единоличным вершителем судеб всего человечества, отдельными представителями которого являлись шоферы с отнятыми у них правами. Приподняв брови, Петя важно листал измусоленные его предшественниками шоферские удостоверения, тыкая время от времени пухлым пальцем в какую-нибудь закорючку в удостоверении и строго спрашивая: «А это, что это, понимаешь, у тебя такое?» И потом сам себе отвечал: «Клякса какая-то, наверное, неграмотный, понимаешь, писал». Прочитав удостоверение от корки до корки и несколько раз переспросив водителя его фамилию, имя-отчество, где он работает и на что живет, тяжело поднимался с мотоциклетного сиденья и начинал обход автомобиля. Не спеша, поигрывая бедрами, шел сначала по часовой стрелке, потом против часовой, пробовал заглянуть под кузов, и хотя маленький выпуклый животик, выросший у Пети за последнее время, не позволял ему сильно нагнуться, Петя все равно делал вид, что нагибается — потому что надо все же работать, и смотрел там «что-то», за что, по всем параграфам инспекции, следует водителя строго наказать. Слово это — «наказать», — по твердому убеждению Пети Скокова, было придумано хоть и не им, но не зря, может быть, еще в те времена, когда нарушители ездили на гужевом транспорте, а повозки катились на каменных колесах, вырубленных в каменоломнях острова Пасхи, — и придумано правильно, и в законодательном порядке закреплено в более позднее время за автоинспекторами в качестве второго — после мигающего жезла — аргумента для свершения судеб тех, кто в силу своей неспособности быть автоинспектором представляет собой вторую — явно худшую, за которой — глаз да глаз! — половину человечества. И поэтому словом этим следует пользоваться как можно чаще, сразу расставляя все точки над «и». «Придется наказать», — глубокомысленно изрекал Петя, каждой клеткой своего тела ощущая себя причастным к лучшей, правой половине человечества. Оставшись без удостоверений, шоферы, естественно, сразу же понимали, что они в чем-то виноваты, и начинали униженно канючить, размахивая попусту руками и ссылаясь на директоров-вредителей, выпускающих грузовики с неисправными ручными тормозами, с неработающими подфарниками, с подтекающими коробками передач и задними мостами, с плохими прокладками и незатянутыми болтами и гайками; ссылаясь на вредителей-слесарей, которые забыли накрутить гайки на болты и отрегулировать тормозные колодки; ссылаясь на вредителей-сталеваров, варящих стране низкосортные стали, — и прочее. Но Петя твердо знал, что автоинспекция за бракованную продукцию автомобильных и тракторных заводов не отвечает, а вот шоферы перед автоинспекцией несут полную ответственность за свой автомобиль — перед инспекцией и перед всеми остальными, даже перед вредителями-директорами и рассеянными слесарями-сборщиками. Потому что случись что — инспекция будет отвечать только в том случае, если не успеет поставить на обочине, за рекой, в тени деревьев знак с ограничением скорости. Стоит знак — значит, виноват, потому что превысил. Вот если бы не превысил… Петя знал возможности отечественного — да что там отечественного — мирового транспорта! — потому что среди его знакомых были и директора заводов, и слесари-сборщики, и вообще Петя твердо знал свое дело и потому по службе продвигался энергично, получал регулярно премии и грамоты и на всех вверенных ему автодивизионом дорогах исправно ставил все известные ему ограничительные, запрещающие и даже предупреждающие знаки, причем эти последние — и совсем уже в тени, чтобы не перегружать дорожную информацию. Одно время Петя хотел даже вступить в группу инспекторов-рационализаторов, конструировавших новые, дополнительные запрещающие знаки, но тут у него оказалось такое количество конкурентов, что без законченного высшего образования тягаться с ними было абсолютно бесполезно. А у Пети было только незаконченное: поступить-то он поступил, а вот…. Да что тут говорить, на все времени разве хватит? К тому же большинство вузовских преподавателей уже знали Петю в лицо и поэтому по вверенным ему дорогам предпочитали не ездить.

…Если какой-нибудь из шоферов попадался все же слишком хитрый и все у него с его машиной было в полном порядке — хотя Петя знал абсолютно точно, что в полном порядке там ничего быть не может, потому что среди Петиных друзей были не только директора автомобильных и тракторных заводов, но и сталевары, которые готовили отечественную сталь для автомобильных заводов, — Петя всегда мог добавить, чтобы выиграть несколько минут и вспомнить что-нибудь еще: «А ты знаешь, что автомобиль — источник повышенной опасности?» Пока шофер ломал себе голову, как бы выкрутиться из этой ситуации, Петя доставал компостер. После этого все дискуссии прекращались, и дело улаживалось мирным путем, потому что мирный путь Петю устраивал больше. Конечно, Петя мог еще для порядка покуражиться, прочесть на прощание мораль, напомнить, что надо быть поаккуратнее. Но обычно он не опускался до этого и, спросив шофера по-доброму, нет ли у него какой запчасти к иностранному мотоциклу, миролюбиво отходил в сторону и снова садился на прогнившее сиденье. В глазах у него появлялась грусть — обидно было, что до этих времен не дожил, наверное, деревенский милиционер и некому сейчас оценить его, Петину, жизнь. Да и снилась ли тому милиционеру такая власть, такие возможности? Воевал небось за свои идеи, за справедливость и ни о чем не думал. А думать-то надо, думал Петя, углубляясь в себя.

Случалось, конечно, что шофер-профессионал как-то одолевал Петю в раздумьях — слишком пожилой попадался или многоопытный, с двумя удостоверениями, — тогда Петя ловил «частника», и уж этому-то деваться совсем было некуда. Неважно, новая у него была машина или старая — неисправностей у нее было в любом случае столько, что не нужно было и нагибаться, смотреть куда-то. Отвернувшись презрительно в сторону, Петя перечислял эти неисправности наизусть. Потом скучно требовал права-удостоверение. И тут уж никакая ссылка на завод-изготовитель не могла помочь: за завод-изготовитель Петя не отвечал. «Я за это не отвечаю, — честно говорил Петя, выпятив круглое брюшко вперед. — Мое дело: чтоб ваша машина была в порядке». — «А как же?..» — «А меня это не касается». — «А почему же?..» — «А это спрашивайте с техстанции». — «Хорошо, но за дороги-то вы отвечаете!» — горячился слишком дотошный «частник». «А что дороги?» — «За дороги-то вы отвечаете! На той неделе влетел в открытый колодец, подрамник погнул, капот потерял!» — «Колодец нужно было предусмотреть». — «Как это предусмотреть?» — «А вот так. Правила дорожного движения нужно внимательно читать». — «А что в правилах?» — «А там прямо указано». — «Что указано?» — «Что нужно предусмотреть». — «Что предусмотреть?» — «Что на дороге может случиться дорожное происшествие!» — «А у нас на перекрестке яма выкопана, второй месяц не закапывают, уже десять машин там, в этой…» — «Водитель должен предусмотреть любое дорожно-транспортное происшествие, потому что личный транспорт — источник повышенной опасности, — отвечал без запинки отличник службы Петя Скоков. — На первый раз делаю вам (тебе) предупреждение, понимаешь». — «Ну, зачем же сразу предупреждение? Может?..» — «Нет, сегодня не могу», — честно говорил Петя. Иногда он был очень принципиальным.

И все же в принципе Петя был добрым малым, зла не держал, трудовые конфликты предпочитал улаживать мирным путем, и поэтому у него в доме было все, что и у других людей, включая загранработников, которые привозят с собой из разных стран разную радио-видеотехнику и японские мотоциклы, к которым в отечественных автомагазинах отсутствуют запчасти.

Но голубая мечта — стать начальником на своей работе — по-прежнему оставалась мечтой. Петя уже подумывал, не переехать ли ему снова в свою деревню — уж там бы он свое взял. Но, подумав, обязательно передумывал: в деревне была не та клиентура — не было такого обилия интеллигентов, инженеров, преподавателей вузов, загранработников. Да и вообще… К тому же надо было заканчивать институт — не бросать же его на полпути.

Да, розовая мечта Пети Скокова оставалась все еще мечтой.

По понедельникам, когда его начальник уезжал на планерку, Петя осторожно — чтоб не услышали сотрудники — открывал его кабинет (кабинет был всегда открытый), подходил на цыпочках к столу и садился в кресло. Усевшись поудобнее и положив локти на циркуляры, Петя некоторое время собирался с мыслями, рассматривал телефонные номера под толстым стеклом. Потом медленно поднимал глаза кверху и тяжело смотрел в сторону воображаемого посетителя на уровне его пояса. Посмотрев минуту-две, иногда больше — чтоб полнее ощутить себя на своем месте, — Петя откашливался и, стараясь придать своему голосу значительность, хмуро спрашивал: «Ну, что там у тебя, понимаешь?» И, помолчав, добавлял: «Вот так вот. Что ж?» После этого отворачивался в сторону, всем своим видом показывая, что времени у него нет, но по долгу службы вынужден выслушать просителя. И, выслушав, так же хмуро подытоживал: «Да, тяжело с тобой, слушай». А если ему вдруг казалось, что посетитель недостаточно серьезен с ним, резко откидывался на спинку кресла и грубо обрывал: «Ты с кем разговариваешь? Где находишься?» По привычке, выработанной на работе с нарушителями, Петя называл всех на «ты», переходя на «вы» только в одной фразе: «Попрошу вас на меня не тыкать». Правда, эта фраза его всегда смущала: он не знал, как правильно ее произносить: «Попрошу вас на меня не тыкать» или: «А я попрошу вас меня не тыкать». Поэтому чаще всего он говорил проще: «Попрошу не тыкать!» — но с достоинством.

После фразы: «Ты с кем разговариваешь, где находишься?» — Петя доставал из кармана пачку сигарет «Мальборо», в которую он обычно закладывал отечественные «Столичные», и, не глядя — но так, чтоб было видно и слышно со стороны, — кидал на стол японскую зажигалку. Потом опять тяжело смотрел на уровне пояса.

Если кто-то из сослуживцев вдруг заходил в это время в кабинет, Петя вскидывал голову и хрипло — от страха, что его спросят, почему он здесь, — спрашивал: «Ну?» Дверь обычно сейчас же закрывалась — все сослуживцы знали Петину слабость, — Петя снова расставлял локти на столе и опускал взгляд на прежний уровень. Но теперь он имел в виду уже более конкретного посетителя — того, кто только что заглядывал в кабинет. «Ну-ка подойди-ка сюда-ка», — весомо говорил Петя, стараясь по ходу вспомнить, как правильно сказать: «сюда-ка» или «сюды-ка». Иногда, не успев вспомнить, заканчивал более кратко: «Подойди-ка ко мне-ка».

Более всего будоражило Петино воображение присутствие на столе начальника телефона, по которому начальник, когда был не в духе, устраивал подчиненным разносы. Так уж хотелось Пете поднять трубку, вызвать кого-нибудь по фамилии и тоже сказать что-нибудь этакое… Но было немножко стыдно: Петин голос все знали, к тому же большинство было старше его по должности, и он их побаивался.

Однажды начальник Пети заболел, и Петя, забросив на время все свои текущие дела, включая контроль за правильностью проезда транспорта в зоне запрещающих и ограничивающих знаков на вверенном ему участке, просидел в кабинете начальника несколько дней кряду, и так за это время надоел сам себе, что начал немного заговариваться. И захотелось ему самокритики, крепкого разговора по душам, может быть, даже резкого слова в свой адрес. И так захотелось — просто сил нет!

Дождался Петя, когда сослуживцы ушли на обед, пододвинул к себе телефон начальника и поднял наконец желанную трубку. Подумав, набрал телефон комнаты, где никого уже не было.

— Алло! — хрипло сказал Петя.

В ответ раздались длинные гудки.

Петя послушал, подумал, потом положил трубку на стол, рядом с телефоном, и пошел в соседнюю комнату.

— Я слушаю! — крикнул Петя, поднимая трубку в соседней комнате. — Кого надо?

Поигрывая бедрами, Петя перешел на телефон начальника.

— Мне Петра Скокова, — скучающе, как на своем посту, сказал Петя Скоков по телефону начальника.

— Я Петр Скоков! — сказал Петя из другой комнаты. — Кто со мной разговаривает?

— Это начальник, — сухо произнес Петя из кабинета начальника.

— Слушаю… — Петя хотел сказать «тебя», но вовремя взял себя в руки и закончил: — Вас. А чего надо?

Твердой поступью Петя перешел в кабинет шефа.

— Слушай, ты! — В голосе Пети-начальника послышался металл. — Вот что я тебе, слушай сюда, скажу. — Петя на несколько минут задумался, но терять ему было абсолютно нечего, и он грубо — так грубо, как только мог, — выкрикнул: — Сволочь ты, Скоков, вот что я тебе скажу! Пробу на тебе ставить негде, понимаешь! Да еще жмот. Я тебя, тебя я… — Петя поискал в памяти подходящие слова, но случай был из ряда вон выходящий, такого с ним еще не было, и он, бросив трубку на стол, побежал на соседний телефон.

— Ну что, что, что? — визгливо закричал Петя из соседней комнаты. — Ты чего там меня это? Да я сам тебя, я тебя, понимаешь… — У Пети опять не нашлось выражений, и он, тяжело топая сапогами и вытирая на бегу пот со лба, побежал к себе.

— Ты с кем разговариваешь? — тяжело спросил Петя-начальник у Пети-подчиненного. — Ты где находишься? — Сердце у него колотилось, дыхания не хватало, на лбу выступила испарина. — Ты кому грозишь, наглец? — Петя стукнул кулаком по столу. — Ты чего себе, понимаешь, думаешь? И попрошу тебе на меня, слушай сюда, не тыкать! — Петя достал из кармана японскую зажигалку и с размаху бросил ее на стол. — Я же про тебя, сукин ты сын, такое знаю… Такое! Да я тебя, я тебя… В общем бери бумагу, пиши заявление по собственному желанию. Вот так вот. Понимаешь.

Петя опустил трубку на стол, задумчиво посмотрел в окно. В окне виднелась грязная кирпичная труба фабрики. Стало вдруг жалко Петю Скокова. Ну куда он пойдет, если его уволить? Куда пойдет, кем, что будет делать, как ему дальше жить? Подвал в гараже еще не облицован, запчастей в магазинах нет, на техстанцию без очереди не пустят… Да что говорить — он даже институт не сможет закончить, если его снять сейчас с работы!

Петя медленно перешел в соседнюю комнату, медленно снял там трубку.

— Слушай, ну чего ты горячишься? — само собой грустно сказалось у Пети Скокова. — Давай мириться. Я ведь ничего такого, понимаешь, что ж, так сказать, не хотел. Вот. — И на всякий случай — чтобы не очень-то уж унижаться — добавил: — Я ведь про тебя тоже кое-что знаю. Могу, значит, в письменной форме, как полагается. Написать, понимаешь, вот.

Но писать было лень. Да и ошибки нужно было исправлять отдавать кому-то…

Петя перешел в кабинет.

— Значит, так, — сказал Петя-начальник, поднимая трубку. — В общем, пока, значит, слушай сюда, работай. А там посмотрим. Будь здоров, что ж.

Петя с хрястом положил трубку на телефон, взял со стола японскую зажигалку, потом вспомнил, что за стенкой телефон еще ждет, прошел туда, подняв трубку, сказал вежливо:

— Будьте здоровы, Петр Григорьевич! — положил трубку на аппарат и вышел в коридор. На душе у него повеселело. Настроение поднялось. Он взглянул на часы и заторопился к выходу: дел сегодня было еще много. К тому же вечером нужно было идти в институт: в последнее время он что-то совсем перестал посещать лекции, пропустил массу занятий. Нужно было браться за себя всерьез.

Продолжение следует…

От составителя

Это очередной — уже пятый по счету — выпуск молодогвардейского сборника-ежегодника «Категория жизни». Продолжает складываться своеобразная «летопись», воскрешающая в художественных образах быт, дела и устремления, нравственные искания современной молодежи. И особенность этого издания, то есть всех сборников «Категории…», состоит еще в его — определим так — злободневности. Ведь под обложкой любого из томов находят себе место произведения со страниц периодики, в основном из журналов, — произведения, которые в значительной части своей являются авторским откликом на актуальные, серьезные вопросы нашей действительности. А когда сами эти острые вопросы социального, гражданского свойства нетерпеливо, тревожно, с максималистской требовательностью возникают и бурлят в молодежной среде, но «вязнут» в дремучей незыблемости официального умолчания, в тенетах бюрократической самонадеянности и слепоты, — они, по существу, диктуют молодым линию поведения, своей якобы «неразрешимостью» порождают скепсис, инфантильность, а то и слабодушие… Что посеешь, короче, то и пожнешь!

Достоевский прозорливо замечал, что если молодежь «и страдает, и тоскует», то именно «от отсутствия высших целей жизни»[12]. И разве не это же самое — попрание «высших целей жизни», подмену их трескучими, не подтверждаемыми делом призывами, заверениями, «вельможной» безответственностью и вседозволенностью, ловко отрежиссированной парадной шумихой, столь горестно удручавшей народ в его рабочих нуждах, — переживали мы совсем недавно, в самые последние годы, ныне названные периодом застоя? Тяжелый застойный лед на реке нашей жизни взломала перестройка, строгим языком партийных документов точно обозначила она допущенные просчеты и твердо определила государственные задачи. Опять надежда — повторим вослед за великим писателем — на возрождение в трудах и борьбе «высших целей жизни», надежда на наш общенародный оптимизм, на нашу закаленную в преодолении испытаний советскую жизнестойкость. Надежда в том числе на молодых, которым постаревшие вынуждены уступать свои рабочие места — у станка, на воинском командном пункте, в служебных и научных кабинетах…

Какими же видят авторы сборника молодых людей, не очень-то простых героев своих повествований, на страницах которых событийный фон в той или иной мере отражает издержки и перекосы вчерашнего «застойного» времени? Всегда тяжек груз прошлого, не сбросишь его легко и бездумно; и если следовать известной марксистской формуле «Бытие определяет сознание», должны будем согласиться: нет мелочей, нет второстепенного в жизни, все одинаково важно, значительно, особенно для набирающего основы опыта юного человека, и как раз из так называемых «мелочей» подчас ткется мирок житейского существования, личный мировоззренческий мирок в общей властной системе огромного мира. С чем же тогда юная, молодая душа выходит, скажем так, из личного мирка — в мир всеобщих тревожных и обязательных отношений? К чему готова она, на что настроена?

И хорошо, когда не мирок вовсе, а уже свой мир. То, что должно быть, что позволяет молодому человеку — по убежденности, рабочему умению, общественным интересам — утвердиться в коллективе, среди всех других, личностью. Утвердиться, последовательно и настойчиво утверждая при этом правоту, справедливость, всяческую полезную силу на родной земле. Таков он, желанный наш герой?

Наверно, наверно… Подобного героя давно ждут, о том, каким он должен быть, спорят на читательских конференциях, пионерских сборах и писательских съездах. Но, видимо, не будет ошибкой признать, что в качестве «положительного героя» выступает и будет выступать сама литература — теми лучшими своими произведениями, которые не входят в противоречие с жесткой правдой жизни, глубоко, талантливо отражают тревоги и надежды людей, вобрали в себя авторскую выстраданность и авторское мужество, воздействуют на читательские умы своей «проповеднической» — в лучшем смысле этого понятия — сутью, то есть учат честности, добру, человеколюбию, гражданской стойкости, дают понимание сложностей и красоты мира.

И мы в издательстве, отбирая рассказы и короткие повести для сборника из периодики 1987 года, руководствовались этим же: пусть будут произведения, способные «дорисовать» портрет современного молодого человека на нынешнем «календарном» — конца восьмидесятых годов — этапе. «Дорисовать» или дополнить, продолжить то, что получило свое развитие в предыдущих томах «Категории жизни». И пусть в этих новых произведениях непременно присутствуют отмеченные выше особенности авторского письма — социально-общественное беспокойство, та самая проблемная заостренность в содержании и решении темы, которые способны возбудить у читателя сопереживание… И конечно, хотелось, чтобы в этих рассказах и повестях о сегодняшних молодых людях достаточно отчетливо угадывалось само наше время, с предельной неумолимостью заострившее «молодежный вопрос»: как было вчера — быть не может; какие же пути искать теперь?

Понятно, не прямые ответы на этот неизбежный вопрос найдет читатель в предлагаемых произведениях (литературе меньше всего подходит роль категорично «указывающей» инстанции!), но, надеемся, встретит он на страницах созвучные своему настроению, своим предположениям и надеждам мотивы, ощутит ту самую, общественного толка требовательность мысли, которая способна противостоять равнодушию, всякого рода казенщине, унылой созерцательности («Моя хата с краю!..»).

Такой — с неукротимой жаждой действия — предстает перед нами героиня повести Элеоноры Корниловой «День безделья»; таким же, духовным братом ее — при разности их характеров, но при общности жизненной позиции — выглядит чабан Гигла из рассказа Элисо Заридзе «Чабан». Это люди поступков, люди хорошо сознаваемого собственного достоинства, которое, увы, как важнейшая человеческая черта, вроде бы даже пригасло, «размазалось» при наших пресных и зыбких бытовых и «учрежденческих» связях.

В помпезной суматохе и потребительской суете недавних лет забывалось много непреложных истин, ослабевали и рвались корни, связи той самой высокой духовности, которая вырастает на почве преемственности народных традиций и устоев, держится на исторической памяти, на уважении к национальным авторитетам, — и какие печальные плоды пожинаем на таком вот неухоженном, заброшенном поле, «свидетельствуют» рассказы двадцатитрехлетнего прозаика Петра Куркова «Троллейбус» и опытного белорусского писателя Виктора Карамазова «Городские». В первом, гротесковом, исполненном в манере «фантастического реализма», как раз затрагивается недавнее, из семидесятых годов — как слабы и необязательны стали мы по отношению к своей исторической памяти; в другом же — страстно выплеснулась боль художника: откуда среди нас «безродные» молодые люди, как страшна и убога она, человеческая опустошенность!

Деформация в общественном сознании тех, семидесятых годов коснулась, как это ни драматично, и армии, где пышно расцветала «дедовщина» — уродливое проявление неуставных отношений, и стародавний, овеянный традициями воинского братства со времен Суворова армейский закон «Один за всех, все за одного!», помогавший выстоять в бою и при всех тяготах службы, как бы даже незаметно утратил свое былое значение, свою обязательность, ибо в казармах стало прорастать иное «правило»: младший униженно услужи старшему, слабый беспрекословно подчинись сильному… Спохватились, исправляем, однако как болезненно, драматично отзывалась «дедовщина» на судьбах многих юнцов в солдатских шинелях — правдивая повесть Юрия Полякова «Сто дней до приказа».

Впрочем, пишу ведь строки послесловия — и в него читатель скорее всего заглянет, уже познакомившись с включенными в книгу вещами. Так что нет особой нужды «разъяснять» произведения, скажу лишь: разнолик наш молодой герой, встреча с ним — встреча с проявлениями самой текущей жизни, когда в обычных, будничных или неожиданных ситуациях открываются грани и возможности молодого характера. Удручает при чтении душевная глухота Михайлы из рассказа Евгена Гуцало «Уроки каллиграфии» (однако сколько таких «невозмутимых» среди нас!); сочувственно следишь за тем, чем закончатся попытки молодого ученого Хрузова отстоять свою честь и свое право самостоятельно отыскать «символы, объясняющие человеку устройство Вселенной» (повесть «Неподвижная точка»); веришь во всесильность любви, способной дать счастье даже несчастной, разуверившейся во всем женщине, как это происходит в повести Сайфа Рахимова «И звезды блестят над тануром»; как родственные тебе, поскольку они по-своему и вместе с тем знакомо открывают таинство, торжество и муки человеческого бытия, принимаешь в сердце описания глубоких переживаний молодых людей в повести Сергея Михеенкова «Обратная сторона радуги», в рассказах Петра Кириченко «Дело житейское», Игоря Агафонова «Ближе к рассвету», Александра Аверьянова «У собаки заболи…» (пусть не совсем такое, но близкое к этому — в потрясении и озарении чувств — дано было познать когда-то и тебе самому!)…

Нужно лишь заметить, что эти произведения, взятые из периодики минувшего года, не равнозначны по своим художественным «параметрам», тут рядом с писателями-профессионалами только что начавшие свой творческий путь прозаики. И мы в издательстве, отдавая дань тематической направленности сборника, ограниченные в выборе, стремясь к тому же «уловить» в строчках интересные, существенные штрихи для нашей продолжающейся литературной галереи современных молодых образов, ясно видели отдельные чисто художественные недочеты, «белые пятна» в некоторых рассказах и повестях. На наш взгляд, в данном издании, как нигде, это простительно: пусть не во всем умело и совершенно, однако, что главное, искренне и не лукавя молодые рассказывают о молодых!

Очередной выпуск «Категории жизни» — в следующем, 1989 году. Так что — до новой встречи.

Эрнст Сафонов

1

Суфа (тадж.) — небольшое возвышение, сделанное из глины, на котором сидят и отдыхают.

2

Нас — род жевательного табака.

3

Момоджавобак (тадж.) — Бабушка Эхо, сказочный образ.

4

Шахкак (тадж.) — кукла-жених.

5

Санчиды (тадж.) — фруктовые деревья.

6

Шакароб (тадж.) — национальное блюдо. Готовится из свежеиспеченной лепешки, лука, красного перца, трав и кислого молока.

7

Давно мечтал он о деревянной баньке…

8

Примечание. Отдельные детали и наименования могут варьироваться в соответствии с традициями той или иной части.

9

АКМ — автомат Калашникова модернизированный.

10

Насвай — табак, бросаемый под язык.

11

Имеется в виду день религиозного праздника. Часто в этот день дует сильный ветер.

12

«Дневник писателя», 1876 г. — «Кое-что о молодежи».

Content

Курков Пётр Петрович и др Категория жизни: Рассказы и повести советских писателей о молодежи нашего времени

Элеонора Корнилова

День безделья (Повесть)

Александр Аверьянов

«У собаки заболи…» (Рассказ)

Сайф Рахимов

И звезды блестят над тануром (Повесть)

Петр Курков

Троллейбус (Рассказ)

Bиктор Посошков

Неподвижная точка (Повесть)

1. Летом

2. Осенью

3. На семинаре

4. Весной

5. Сердоликовая вазочка

6. Докторский рывок

7. На даче

8. Небожитель

Cергей Чилингарян

История пожарного водоема (Сатирический рассказ)

Юрий Поляков

Сто дней до приказа (Повесть)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Евген Гуцало

Уроки каллиграфии (Рассказ)

Шукур Халмирзаев

Пристрастие (Рассказ)

Петр Кириченко

Дело житейское (Рассказ)

Cергей Михеенков

Обратная сторона радуги (Повесть)

* * *

Глава 1 Он

Глава 2 Она

Игорь Агафонов

Ближе к рассвету (Рассказ)

Bиктор Карамазов

Городские (Рассказ)

Элисо Заридзе

Чабан (Рассказ)

Эдуард Алексеев

Будни Пети Скокова (Рассказ)

Продолжение следует… От составителя