Максим Бондарчук

НАЧИНАЮЩИЙ ПИСАТЕЛЬ

— Нет-нет-нет, — твердил он уже несколько секунд подряд, — Это никуда не годится. Просто какой-то шлак. Ну как такое можно пускать в печать, ты мне объясни?

Он вытянул несколько скомканных листов, исписанных вдоль и поперек, и указал мне на них, предварительно сбив истлевший кончик дымящейся сигареты.

— Вся книга одни сплошные рассуждения. Где экшн? Где приключения? Где интрига и секс? Кому ты собрался это все продать?

Редактор был похож на вздувшийся шарик, перекаченный горячим воздухом и готовый лопнуть в любую секунду. Тучный, со скверным характером шестидесятилетней девы, он стучал кулаком по столу и в который раз пытался вытянуть из меня ответ на самый главный, по его мнению, вопрос.

— Ты всерьез полагаешь, что кто-то будет читать подобное?

А что мне оставалось ответить? Конечно я сказал «да», на что этот толстяк прорычал словно старый трактор, изрыгнув из своей широкой груди непередаваемый смех, от которого мне стало не по себе.

— Может ты и прав, но этих умников можно пересчитать по пальцам одной руки, подавляющему большинству это просто не нужно. Пойми, — он наконец наклонился вперед и, слегка оперевшись на край стола, продолжил, — люди читают книги по одной причине: уйти от реальности. Большинство из тех, кто вообще берет книгу в руки, стараются утонуть в ее страницах и перенестись как можно дальше от серой реальности современной жизни. От мерзкого начальства, от жены, осточертевшей уже на второй месяц совместной жизни, от будильника в шесть утра и прочего барахла, что окружает каждого из нас до самой смерти. Все мужчины хотят быть героями-любовниками трахающие направо и налево все, что хотя бы отдаленно напоминает женский пол, стрелять из огромных пушек, вершить судьбы империй и планет, властвовать над мирами и галактиками. Женщины же мечтают стать объектом вожделения могучего героя-богача, сопротивляясь до последнего и вскоре падать обнаженной в раскрытую постель к своему ненаглядному. Проклятье, Вик, я издаю это дерьмо сотнями тысяч копий ежегодно и каждый раз оно разлетается как горячие пирожки! Люди хотят быть ими, но не могут себе позволить в реальной жизни превратиться в тех, о ком мечтают, и единственный способ хоть как-то приблизиться к заветной мечте — это прочитать ее на страницах книги. Мы волшебники, Вик, дарующие людям то, что они хотят. А ты пишешь о том, что и так мы видим каждый день. Нашим читателям не нужна реальность, им нужен вымысел. Красивый и блестящий.

Потом он собрал в стопку рассыпанные по столу листы формата А4 и, взяв в руки, поднес ко мне.

— У нас в сентябре освободилось окошко для книги: начпис, с которым мы заключили контракт, заболел и книгу свою не сможет дописать к назначенному сроку. Так вот, если успеешь за два месяца написать то, что нам нужно, я обязательно пущу тебя в тираж, но это, — он потер свои ладони, как будто пытаясь стряхнуть с них налипшую пыль, — никто читать не будет.

— Неужели все так плохо? — спросил я.

— Не то чтобы…но тебе стоит понять политику издательства. — редактор закинул руки за голову и потянулся.

— Но ведь раньше проблем не было, — продолжал я.

— Раньше и трава зеленее была, а в целом я устал повторять всем одно и тоже: мы должны зарабатывать, понимаешь? ЗА-РА-БА-ТЫ-ВАТЬ. Это залог нашего существования. Конкуренты спят и видят как бы отхапать наш кусочек пирога и вышвырнуть на улицу. Этого, как ты понимаешь, я допустить не могу.

Он еще раз ударил по столу и встал на ноги. Этот жест означал, что разговор окончен и продолжать его он не намерен.

Я собрал листы в одну большую стопку, скрепил металлическим зажимом и проследовал к двери. Редактор еще несколько секунд что-то бормотал себе под нос, крутясь у стола и поглядывая в широкое окно за своей спиной. То ли песенку, слова которой он давно забыл, небрежно подставляя все, что подходило по ритму, то ли какой-то отрывок из музыкального фильма, так сильно въевшегося в его мозг после просмотра.

Хлопать дверью я не привык. Не умел, да и не хотел учиться этому чисто женскому способу проявления разочарования. Молча вышел в приемную, поглядел на молодую секретаршу, разговаривавшую по телефону, даже не обратившую на меня внимания, вдохнул холодной воздух кондиционера и направился к лестнице.

Издательство в очередной раз развернуло меня у порога. Привычная вещь для любого писателя, чей труд не вошел в стройный план редактора по рубле бабла.

Смех да и только, правда, мне было далеко не смешно. Это был мой последний шанс хоть как-то исправить сложную финансовую ситуацию в моей никчемной жизни, где долги копились, как блохи на бродячей собаке. Миллионов я не ждал, но даже десять стандартных процентов в договоре вполне могли устроить меня на ближайшие несколько месяцев. Теперь же — провал. Не было ничего и никого, кто мог бы помочь мне вылезти из этой выгребной ямы, куда я так долго и планомерно скатывался начиная еще с прошлого декабря. Это было замечательное время свободы и безмятежности, когда никакие проблемы и заботы не касались меня даже краем. Два месяца забвения в компании алкоголя, стройных девиц и запрещенных препаратов. Я пил как озверевший буйвол, пробежавший половину Африки в сезон засухи и наконец добравшийся до водопоя. Все было оплачено, куплено и подвезено. Рай для творчества и безумия. Никаких преград, никаких ограничений. Мы делали то, на что у многих не хватило бы смелости даже подумать и все это выливалось в единый поток рассказов, эскизов, готовых картин и рукописей. Это было катализатором для нашего творчества и чего греха таить, для многих это стало взлетной полосой в будущей карьере. Я же остался там, внизу. На земле, среди того, что я любил и боготворил. Для меня небо никогда не было маяком, путеводной звездой на которую я ровнялся и старался как можно быстрее приблизиться к ней. Готов поклясться, что там меня не ждали, для таких как я билет всегда был забронирован в другое место.

Когда лифт остановился на первом этаже, я направился к своей машине. Старый «гольфик» был для меня дороже многих моих друзей и подруг, с которыми я коротал вечера в общежитии на Ленинском проспекте на самом его отшибе. Если и существовало место во всей Вселенной, куда смогли стекаться самые протухшие сливки творческого мира, то это однозначно было оно. Одна лишь мысль о том, что мне предстоит туда вернуться, вновь окунуться в мир несбывшихся надежд и недооцененных гениев, сводила меня с ума. Опять эти стоны, крики, недовольные ворчания художников-авангардистов, видящих в своих причудливых картинах невиданные доселе сюжеты, напоминали мне день открытых дверей в сумасшедшем доме.

Они опять придут ко мне. Станут требовать вернуть долги, оценить их работы, высказать свое мнение и хотя бы чуть-чуть, но похвалить, ведь для любого, кто становится на скользкий путь творческой жизни, критика является своего рода оценкой в дневнике, на которую можно будет смотреть даже спустя многие годы.

Завел автомобиль, выехал на дорогу и бросил последний взгляд на корпус издательства «Дельфин». В полдень оно всегда полностью покрывалось солнечными лучами и начинало блестеть, будто намазанное жиром. Трехэтажное кирпичное здание, с окошками-бойницами на первом и широкими, почти в два метра, пластиковыми окнами на двух последних этажах, сквозь которые местные работяги-рецензенты и корректоры, занимавшиеся своей привычной работой, могли выглядывать на проезжавшие мимо автомобили, показывая свои опухшие и покрасневшие от нудной работы глазенки.

Почему-то именно в эту секунду мне захотелось на все плюнуть и уехать куда глаза глядят. Бросить это дело, выбраться из грязного, протухшего всеми возможными и невозможными запахами, общежития и забыть обо всем. Не видеть больше ничего, что связывало меня с этой жизнью и вновь окунуться в прежнее беззаботное состояние, где не было бы проблем и каждый день наполнен стремлением и желанием творить все больше и лучше.

Остановиться пришлось уже за вторым светофором, у автобусной остановки, выбросив в первую же урну несколько сотен скрепленных листов, исписанных вдоль и поперек гелиевой ручкой. Вбил их в переполненную мусорную емкость как сигаретный окурок в почерневшую пепельницу. Все. Конец. С этим меня больше ничего не должно было связывать. Прошлое остается в прошлым. И если для этого потребуется избавиться даже от собственных мыслей — я готов был пойти на такой шаг.

Люди недоуменно смотрели в мою сторону, а мне было плевать. Какое им дело до того, что сейчас делает человек, вылетевший из машины, как ошпаренный, и принявшийся толкать солидную стопку бумаг в мусорку, из которой то и дело вываливались огрызки яблок, изорванные упаковки мороженного и пустые бутылки из-под пива.

Забавное зрелище, ничего не скажешь, но, когда дело было сделано и рукопись утонула в черной корзине, я посчитал этот момент самым прекрасным в своей жизни. Мой разум взвыл от радости и боли одновременно, дав понять, что секунду назад произошло нечто, что уже не будет терзать меня по ночам вопросами о будущем уже мертвой книги.

Запрыгнул обратно в салон, дернул ручку передач и помчался вперед, тяжело дыша и еще толком не осознавая правильность или ошибочность совершенного поступка. Вдалеке замаячил знакомый Ленинский проспект, очертание уже знакомых домов, квартир, даже люди здесь были похожи друг на друга, как макароны в упаковке. Все куда-то спешили, торопились, повсюду в воздухе витало чувство недосказанности, торопливости. Это душило меня еще на подъезде к знакомому повороту, где я всегда оставлял свой потрепанный жизнью и русскими дорогами «гольф», все больше превращавшиеся в меня самого. Или наоборот. Этого я уже не знал.

Когда же припарковавшись и выйдя наружу, я ощутил как легкие мои наполнились свежим воздухом знакомых улиц, где я провел многие месяцы своей творческой жизни, стало понятно, что есть внутри меня нечто, радовавшееся возвращению в родные пенаты.

Если описать как выглядело общежитие в это время, то вполне сойдет вид средневековой крепости, только что пережившей осаду и в спешке отстраивавшейся всеми доступными силами. Шел ремонт. Бессмысленный и беспощадный. Строители местного ПМК батрачили почти круглые сутки, время от времени отвлекаясь на приезды местных прорабов-очкариков, а так же государственных чинов, с важным видом следившими за возрождением колыбели творческой интеллигенции. Поговаривали, что многие десятилетия назад тут жил и работал талантливый парень, ставший в последствии великим художником и как дань этому, все стремились принять участие в ремонте здания, где он провел свои молодые годы. Кажется его звали Сергей… или Олег…а черт его знает, я как-то не запоминал имена, больше концентрировался на словах и предложениях, где имен собственных было минимальное количество. И вот теперь я здесь. Опять или вновь, тут уже дело каждого из нас, но через несколько секунд, когда мое тело пересекло порог этого, без сомнения, замечательного общежития, где безумием были пропитаны даже лестничные перила, я поверил, что вернулся домой.

Это и был мой дом. Странный и мерзкий одновременно, но почему-то любимый несмотря на все его недостатки. Иногда меня посещали мысли сбежать отсюда и перебраться в отдельную квартиру, где я смог бы побыть один и начать работать над чем-нибудь стоящим, великим и прекрасным. Но к сожалению, или к счастью, всегда возвращался сюда снова и снова.

Вахтерша Тамара встретила меня оценивающим комиссарским взглядом и тому были веские причины. Задолженность моя копилась и множилась с каждым днем, а в кармане вот уже которую неделю свистал ветер. Женщина бальзаковского возраста была маниакально подозрительна. Пережиток прошлого, настоящее воплощение тяжелого времени, впитавшая в себя все самое плохое и неприятное, что только могло осесть в ее старушеском мозгу. Невысокого роста, с горбинкой на носу и родинкой на щеке, она всегда каким-то странным образом заставляла меня выпрямить спину перед ней, как только она показывалась на горизонте. Командирский голос был прокурен и басил так, что незнакомому с этим местом человеку могло показаться, что перед ним сидит отставной прапорщик, удивительным образом похожий на женщину.

— Где оплата! — крикнула она так сильно, что мне пришлось остановиться.

План по внезапному проникновению в общагу был провален и теперь мне предстоял долгий и неприятный допрос.

— Все будет на следующей неделе.

Вранье мое так и фонило как после ядерной бомбардировки и старушке ничего не стоило раскусить мою ложь.

Она быстро подпрыгнула со стула, не глядя на свои тучные размеры, бросилась мне на перерез и преградила широкой обвисшей грудью дорогу к лестничному маршу.

— Сначала я хочу увидеть квитанцию об оплате.

Ее глаза уставились на меня как два дула автоматов. Холодок пробежал по телу, но отступать было некуда.

— У меня с собой ничего нет, я выбросил ее сразу как только оплатил долги.

— Опять врешь, писака! Не верю я тебе. Ни единому слову.

Что сказать, в этот самый момент она вбила свои кулаки в бока, еще больше увеличив свои размеры и грозно уставилась на меня. Дело подходило к самому печальному моменту во всей истории и стоило к нему хорошенько подготовиться. Драки не произошло, но мой мозг оказался изрядно изнасилован. Она рычала как лев в брачный период, размахивала руками, всячески брызгала слюной, шевеля толстыми губами пытаясь донести до меня свою глубокую мысль, на которую мне было порядком наплевать.

— Ты вынуждаешь меня направить жалобу руководству и поставить вопрос о твоем выселении!

Сколько раз это было? Четыре? Пять? Может и больше. Я не помнил даже примерного количества тех бумажных кляуз, что писались на мое имя во все инстанции с требованием «…обратить на мое поведение особо пристальное внимание». И вот теперь я слышал все тоже в очередной раз. Смекнув, что все так или иначе пройдет по старому сценарию, я скривил внимательную мину и продолжил слушать, пропуская слова мимо ушей, как бессмысленную шелуху.

Лекция закончилась, но неприятный осадок остался. Я вырвался из ее западни, помчался по лестничному маршу и, задыхаясь от стремительного броска на четвертый этаж, уперся в слегка приоткрытую дверь собственной комнаты, где почему-то было очень тихо.

«Она еще не вернулась?». На часах было не то чтобы поздно, но с работы Марина должна была прийти как минимум на час раньше моего. Осторожно толкнул дверь — ничего. Тишина царила вокруг меня. Переступая через разбросанную по коридору обувь, я вышел сначала к ванной комнате, где журчала вода из незакрытого до конца крана, а после и в саму спальню. Здесь все было почти таким же как и рано утром, когда я направился в издательство. Почти. И в этом самом маленьком нюансе и крылась та страшная правда, которая обрушилась на меня громадным валуном и чуть было не раздавила, как таракана. Не хватало вещей. Женских. Все пропало. Испарилось. Белье. Одежда. Обувь. Даже тетради, в которые она записывала свои маленькие наработки для будущих шедевров, так же исчезли с деревянного стола, сиротой стоявшего у окна. Подойдя к нему, я обнаружил маленькую записку. Да и не записку вовсе, а клочок красной бумажки-стиккера, наспех приклеенного к краю ободранной мебели.

«…я больше не могу так жить. Устала. Прости.»

В голове прозвучал выстрел. Огненная струя кумулятивного снаряда прожгла мой мозг и расплавила все надежды, что теплились у меня внутри и вскоре должны были дать свои всходы. Она ушла в столь нужный и важный для меня момент в жизни. Бросила как тряпку, испорченную и потерявшую свой первозданный вид.

Присел на деревянный стул, облокотился на край стола и еще раз пробежался по скудным строкам цветного клочка. Я ждал этого момента долгие месяцы, осознанно понимая, что исход неизбежен. Вопрос времени. Безжалостного и неумолимого. Как смерть, этого события невозможно было избежать и вот теперь, когда все произошло, когда спусковой крючок был спущен и пуля со свистом вылетела из ствола, я был готов провалиться сквозь землю. Мне нужна была поддержка и я ждал найти ее здесь, рядом с ней, а теперь….

— Вот ты где!

Он вошел в комнату без стука, улыбаясь во все свои пожелтевшие зубы, стуча каблуками и размахивая длинной панк-рокерской шевелюрой. Его вид походил на вырвавшегося из полицейского «пати-мобиля» оппозиционера, только что отведавшего весь вкус революционной жизни. Слегка помят, слегка небрежен, кое-где виднелись царапины на открытых участках тела, татуировки. Он был худ как Кощей, бледен. Одному богу было известно каким образом вообще в его теле сохранялась жизнь. От него всегда несло просроченным вином и самыми дешевыми сигаретами. Не то чтобы это было удивительно, просто не было такого дня, когда бы я видел его трезвым. Вот и сейчас, слегка навеселе, с румяными щеками и глазами как у поросенка, он шел ко мне зигзагом по бледному линолеуму, скребя по-старчески тяжелыми ботинками и протягивая ко мне свои костлявые руки.

— Брат! Как я рад тебя видеть! Ты представляешь, что они сказали?

Он прильнул ко мне и обнял как родного. Несколько раз ударил по спине, о чем-то тихо бормоча и вскоре вернулся к своим привычным разговорам.

— Меня отклонили, — он всхлипнул и орлиным носом потянул воздух в легкие. — Представляешь. Они…они… они не захотели видеть мои работы в своей галерее, сказали, что все это глупости, что ничего хорошего в моих картинах не существует. Что это… что это…

Последнее слово он так и не смог выговорить. Пытался изо всех сил, но что-то внутри, какая-то защитная реакция его скрытого мира не давала губам выплюнут наружу самое противное, что он хотел сказать мне в эту секунду. Наконец, сдался и махнул рукой.

— Ты хотел сказать «дерьмо».

Он нехотя кивнул головой и его длинная шевелюра ожила, едва заметно задрожав.

— И где все это? — спросил я, все еще держа в руках записку-стиккер.

— Что?

— Твои работы. Где они?

— А…это… — он едва мог говорить, — в котельной. Я все отдал кочегару.

— С ума сошел!

Я было подпрыгнул с места, чтобы побежать туда, но вскоре остановился.

— Можешь не спешить, половина уже сгорела.

Он подытожил последние несколько слов резким движением руки, как лезвием, разрезав им воздух. Парень сел на край кровати и вскоре упал на бок, свернувшись у самой стены клубком. Потом послышался плач. Плакал он как ребенок. Громко, зажав рот подушкой и согнув ноги под себя, словно эмбрион в утробе матери, не желавший появляться в новом мире. Плакал долго, пока слезы не оставили на бледной наволочке мокрое пятно. Затем молча встал с кровати, вытер лицо рукавом и направился к выходу.

То ли от досады, то ли от собственного удивления увиденного, мои ноги пошли за ним, ведомые каким-то неявным мотивом, осознать который мне удалось лишь дойдя почти до самого низа, в подвальном помещении, где среди гудевшего оборудования и стойкого запаха спиртного и сигарет, я обнаружил несколько сломанных рамок. Под ногами валялись остатки картин, растерзанные и разрезанные, они нашли свой последний приют в этом темном и почти безлюдном месте. Горел всего один котел. Не по сезону его работа была категорически запрещена, но старым друзьям старик Иван никогда не отказывал и с радостью растапливал свой маленький крематорий, в котором умирали надежды и сотни часов безрезультатных трудов, превращавшихся в прах и пепел.

— Почти все угрохал, — радостно заявил он, подталкивая вперед, в огненную пасть котла, очередную порцию творческих осколков. — Горит хорошо! Прямо зыбует. Эх, — протянул он, сжав зубами желтый фильтр сигареты, — в мою бытность и не такое шло в топку. Видели бы вы сколько книг, сколько журналов и рукописей летело с моей лопаты прямо в центр этой огнедышащей пасти. Это тебе, мальчик мой, не просто какие-то малюнки, это, мать его, картины знаменитых художников. Кого только не было и все они отведали огня цензуры.

Старик сморщил лоб, вытянул из остатков сигареты последний, самый жадный вдох, после чего ударил по черным рамкам в глубине котла. Хруст и искры разлетелись в стороны и он еще сильнее принялся добивать их тяжелым металлическим прутом, размахивая им в котле, как громадной зубочисткой во рту гигантского чудовища.

Старик Иван был старожил. Динозавр этих мест, каким-то чудом избежавший смерти от метеорита-сокращения, и продолживший нести свою службу в этом черном подземелье, время от времени подкармливая чудовищ несостоявшимися шедеврами искусств и отклоненными рукописями. По качеству пищи этому существу мог позавидовать даже самый избалованный гурман. Здесь было все: от прозы и до эссе, от натюрморта и до графики. Каждый раз он пожирал в себе так много несостоявшегося, так много мечт и желаний, воплощенных многочисленными людьми на бумаге и полотнах, что, казалось, скоро и сам начнет писать картины и романы. Старик смотрел в догоравший огонь и на его щетинистом лице отражались языки пламени, жадно набрасывавшихся на еще целехонькие, но уже никому ненужные картины. Прошло около пятнадцати минут пока все сгорело дотла. Старик провел прутом по днищу котла, высыпал из отстойника несколько ведер пепла, вынес их в мусорку и вернулся уже изрядно вспотевшим. Дело было сделано.

— Приходите еще, — крикнул он нам напоследок, после чего прилег на полуразрушенную кушетку, скрутившись как маленький ребенок в клубок.

Таким я его и запомнил в тот момент. Мир для него был другим. Совершенно отличным от того, что каждый из нас видел за пределами своих комнат, блоков, корпусов. Он жил в союзе с огнем, умело разжигая его каждый раз, когда жертва была готова броситься в раскрытую пасть, превратившись в черную пыль. Уже поднявшись к себе домой я понял как сильно все это повлияло на моего друга. Каких усилий для него требовалось чтобы создать свои работы, а потом, плюнув на все, махнуть рукой на былые затраты, отправить их в огонь и молча смотреть как исчезают его усилия в красном пламени котла.

— Можно я побуду у тебя?

Сергей всегда просил об этом, когда жизнь его давала трещину. Вот и сейчас он напоминал один сплошной бледный кусок не самого свежего сыра, на поверхности которого вот-вот должна была появиться плесень. Отодвинул стол, достал из-за шкафа раскладушку и поставил в свободном месте, указав на нее и дав понять, что он может прилечь здесь и побыть сколько ему будет угодно. Он благодарно улыбнулся. Прилег на нее, провалившись почти до самого и пола, а затем, как ошпаренный, подскочил и подбежал ко мне.

— Я же совсем забыл, — начал он, выпучив глаза, как выловленная рыба, — Марина ведь придет.

— Нет.

— Что, нет?

— Не придет.

— Как?

— Обыкновенно. Она ушла от меня.

Я протянул ему записку, которую он тут же схватил своими худыми, но очень длинными пальцами, принявшись читать.

— Да это глупость. Она вернется. Я знаю это.

Его вера в доброе и прекрасное всегда забавляла меня. Он был молод, как впрочем и мы все. Максималист. Идеалист. Верил в светлое будущее. В коммунизм. Он родился не в то время. Ему бы на тридцать лет раньше, да в отдел пропаганды, где бы он мог рисовать прекрасные картины будущего, с улыбающимися детьми, с космическими кораблями, с красными звездами, писать гимны, сочинять оды. Но увы он здесь. В другое время, в другом мире. Жаль его было, хотя все мы так или иначе напоминали друг друга.

В какой-то момент он заснул. Я смотрел на него и думал над тем, как быть со всем, что в очередной раз навалилось на меня. Долги копились, счета за коммуналку и общежитие росли как снежный ком и рано или поздно он должен был раздавить меня, не оставив шанса на выживание.

Денег не было. Совсем. Надежды мои были сосредоточены на рукописи, утонувшей в вонючей мусорной урне возле остановки, где уже наверняка побывали уборщики. Прошлое не вернуть, решение было принято и глупо сейчас страдать о том, что было потеряно для меня навеки. Я сплюнул в салфетку и закурил. Последние несколько дней я только и пытался как завязать с пагубной привычкой, но по иронии судьбы сильнее погружался в ее приторный табачный мир.

Откинувшись на спинку стула и заглянув в окно, я увидел среди проезжающих машин несколько дорогих иномарок, остановившихся у самого входа и почему-то уставившихся своими толстыми широкими фарами как раз в окна общежития. Мои мысли были о них, о комфорте, о том, как мне осточертел мой «гольф» и как было бы здорово завладеть всем этим, схватиться за кожаное рулевое колесо, погрузиться в приятные объятия мягкого кресла и забыть о прошлом, сломя голову направившись в безмятежное будущее.

Удар в дверь.

Я оглянулся. В дверном проеме, улыбаясь и искрясь от радости стоял Он. Мой старый соперник, конкурент и более удачливый писатель. Высокий, с короткими ухоженными черными волосами и белоснежными зубами, он был абсолютной противоположностью всего того, что существовало в этом месте. Богат, успешен, востребован по всем литературным фронтам, он бил тиражные рекорды и только успевал объезжать книжные ярмарки и выставки, где давал бесконечные интервью, купаясь в славе и популярности.

Евгений был моим одногодкой. На пару месяцев опередив меня в появлении на этом свете, он выстрелил как пуля из штурмовой винтовки, влетев в мир писательства и почти мгновенно завоевав огромную читательскую аудиторию. Первая книга — и бестселлер. Вторая…Третья… Он выдавал их на гора почти каждый квартал, гребя деньги и славу совковой лопатой.

Ворвавшись ко мне в комнату в дорогом костюме и черных блестящих ботинках, тут же сморщил лоб от скопившегося табачного дыма, серой тучей вылетавшей сквозь открытое окно.

— Та-да-а-м! — его глаза широко открылись и из-за спины появилась надувная женщина с ярко накрашенными губами свернутых в трубочку.

— Что за черт? — я потушил сигарету и повернулся к нему. Сергей проснулся от громкого крика и так же поднялся с раскладушки.

— Учитывая тот факт, — начал он, — что твоя барышня покинула сие прекраснейшее место и отправилась к более достойному, передав свое лоно в надежные руки, я подумал, что за неимением лучшего ты будешь рад и такой замене.

Он подошел еще ближе и передал ее мне. Она была примерно моего роста, с глазами как у кролика и совсем не походила на женщину моей мечты. Воздуха в ней явно не хватало и любое усиленное нажатие приводило к тому, что лицо ее морщилось и превращалось в пересушенный сухофрукт.

— Извини, что без стука, — теперь его звучный голос сменился обыденным протокольным вещанием, — Нет времени. Еще две конференции в разных концах города.

— К чему это?

— Моя новая книга, Вик, она в топе по продажам. Журналюги разрывают меня на части. Пришлось даже отключить телефон, чтобы выкроить хотя бы минутку спокойствия.

Он и правда был изрядно уставшим. За яркой улыбкой и звонким голосом скрывалась загруженность и неприкрытое отвращение ко всему, что предстояло сделать в ближайшее время. Но такова жизнь публичного человека.

— Сам то как? — он кивнул в мою сторону и присел на край раскладушки прямо возле Сергея. Его он будто бы и не замечал, хотя прекрасно знал уже много лет. Здесь вообще каждый был друг другу родственником, хотя и не по кровной, но по какой-то духовной линии, соединявшей всех, кто хоть раз бывал в этом месте.

— Рукопись отклонили. — коротко ответил я, снова достав сигарету.

— Это как?

— Обыкновенно. Сказали, что не формат.

— Что за издательство?

— «Дельфин».

— В «Комсомольце» был?

— Отклонили.

— А «Звезда»?

— Отклонили.

— Попробуй в «Северном сиянии».

— Был как два дня. Отклонили.

— Господи, что за дерьмо ты пишешь, Вик!?

На этот вопрос я ответил молчанием. Такое было для меня не в новинку, но слышать стеб со стороны друга, пусть и не чуравшегося низкими оскорблениями в адрес менее успешных коллег по цеху, было для меня неприятно.

Он почувствовал, что слегка перегнул палку и поспешил извиниться.

— Ладно… прости я не хотел задеть тебя. Но черт бы тебя побрал, Виктор, это надо быть каким-то особенным, чтобы проиграть издательствам 4:0. Где твоя работа, дай почитаю.

— Нет ее. Я выбросил рукопись.

— Ты серьезно?

— Мне просто надоело. Я устал.

Он попытался что-то сказать, но рот его так и остался открытым, не выплюнув из себя ни единого слова. Затем поднялся на ноги и заговорил, но уже более сострадательным тоном.

— У меня есть знакомый в одном издательстве. Я могу посудачить за тебя.

— Не надо. Это лишнее.

— Почему же, Вик? Ты не хочешь издаться? Да этого хотят все. Не строй из себя девочку-целочку на первом свидании, давай я все организую. В последнее время редакторы готовы брать все, что я им перешлю. Думаю, полторы-две тысячи копий тиража они выжмут ради твоей писанины.

Я повернулся к нему лицом.

— Ну хорошо… не писанины, а хорошей рукописи. Но ты сначала должен что-то предложить. У тебя есть готовая работа?

«Конечно нет», пронеслось у меня в голове. Все, что так или иначе было для меня дорого, но оказалось не нужно другим я выбросил или уничтожил. Вряд ли в огне кочегарки горели шедевры как у Хемингуэя, но я не любил копить и собирать прошлое. Есть только настоящее и возможное будущее, а то, что было отвергнуто теряло ценность в моих глазах почти моментально. Я не жалел их, как не жалел и себя.

— У меня ничего нет. Ни строчки. Даже одного вшивого предложения.

После этих слов он сел обратно на раскладушку. Сергей в это время разлегся на всю длину и заснул крепким сном. Движения на краю его новой кровати нисколько не тревожили художника, растянувшегося от края до края, как кот в солнечный день.

— Тогда я ничем помочь тебе не могу.

Этот вердикт я ждал уже несколько минут.

— Помоги мне деньгами. — наконец выпалил я. — У меня куча долгов по коммуналке. Могут выселить.

— Черт, это грустно.

Он медлил. Еврейская кровь по отцовской линии давала о себе знать. Деньги он любил и умел считать, хотя полноценным представителем этого народа не был — мать русская, и в какие-то моменты бескорыстная славянская натура все же брала верх над расчетливостью и прагматизмом иудея.

Наконец он выпрямился, достал из кармана бумажник и вытащил оттуда скомканную пачку денег разного номинала. По первому взгляду я мог радоваться. Кое-как пожить еще несколько недель даже за вычетом оплаты долгов по общежитию и нескольких особо важных счетов, было вполне возможно и даже на широкую в каком-то смысле ногу.

— Надеюсь, когда ты станешь великим писателем, ты не забудешь друга Евгения, который не дал тебе умереть с голоду.

Он улыбнулся и засобирался уходить.

— Женщину можешь считать безвозмездной помощью. Нам мужчинам нельзя оставаться одним, пусть она составит тебе компанию.

Затем он резко развернулся и вышел за двери.

Я вновь остался один. Как и много раз подряд в этой жизни, когда обстоятельства вынуждали меня бросать все и съезжать с насиженного места, я оказывался в окружении незнакомых мне людей, в совершенно чужой обстановке, пытаясь привыкнуть ко всему новому и заявить о себе как о личности. Дорога вела меня по многим местам, пока вскоре я не оказался здесь. В этом месте, где время останавливается, а люди падают вниз, потеряв все, как бездомные под мостом, вспоминая былые времена.

Сергей спал. Я не стал будить его, когда покидал свою маленькую обитель. «Пусть отдыхает», подумал и быстро побежал по лестнице вниз. На вахте торжественно заявил, что готов в этот же день рассчитаться с долгами. Бабулька встретила мои слова с врожденным скепсисом и подозрительностью. Откуда у этого нищего такие деньги? Где он мог их взять?

Бьюсь об заклад, что именно такие вопросы сейчас рождались в ее посидевшей голове, с накрученной старушечьей «шишечкой» на самой макушке. Но время гнало меня вперед. Еще не поздно успеть в банк, бросить в кассу солидную часть полученных от Евгения денег и с чувством выполненного долга отправится туда, где меня уже давно дожидались.

«Гольф» пронес меня по полупустым улицам города с небывалым рвением, проглатывая остатки топлива, болтыхавшиеся где-то на самом донышке бензобака. Добрался до нужного места, вошел в банк и остановился у первой попавшейся пустующей кассы, за стеклом которой сидела приятного вида женщина с красивым личиком, аппетитной грудью и окруженная кипой бумаг на столе. Улыбнувшись, она что-то сказала, ее голос пронзил прозрачную перегородку, слегка понизившую тембр кассира, и уже измененным тоном добрался до моих ушей.

— Слушаю вас.

Необычный и очень завораживающий. Первые несколько секунд, поглощенный этим, казалось бы, привычным делом, я почему-то сконцентрировал все свое внимание на ее голосе. На том как он вибрировал, искажался и снова появлялся у меня в ушах.

— Удивительно, — наконец произнес я.

Она вопросительно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Ваш голос, — продолжил.

— А что с ним не так? — не понимая к чему все это, говорила кассир.

— Красивый. Давно такого не слышал.

Я не хотел сделать ей комплимент, но все повернулось именно таким образом. Женщина улыбнулась. Все еще молодая кожа лица натянулась, отчего даже самые мелкие морщины пропали с него, преобразив и без того приятную внешность женщины до почти идеальной.

Однако дело не ждало. Я положил несколько купюр крупным номиналом перед ней, прочитал адрес, фамилию, имя, и попросил оплатить все, что числилось за мной за последние несколько месяцев. Сумма была солидной даже по меркам здешнего города-миллионника. Пересчитав деньги и совершив последние манипуляции со скрипящим как ржавая телега матричным принтером, она выдала несколько квитанций, под которыми я тут же поставил свою подпись.

— Там есть очень важная информация, — сказала кассир, — ознакомьтесь. С обратной стороны чека.

Я цокнул языком, чувствуя как приятное тепло растекается по моему телу. Часть самых важных и срочных долгов стали для меня историей. Груз, чугунным ядром висевший на моей шее, наконец был сброшен и все мое тело буквально взвыло от такой радости и легкости.

Выбежав на улицу, я сразу упал за руль и ударил по педалям, выскочив на полосу почти на полной скорости и испугав несколько прохожих, переходивших в это время по пешеходному переходу. Посмотрел в зеркало заднего вида и громко рассмеялся. Этот порыв был для меня как взрыв бомбы под землей. Долго терпел, ждал этого момента и вот теперь мог полностью высвободить энергию, копившуюся внутри все это время. Я хотел выпить. Нет, даже не так….я хотел пить! Напиться до упаду, до потери сознания, чтобы потом, утром воскреснуть аки феникс из пепла. Алкоголь был для меня как допинг, как наркотик без которого я не мог ничего и был никем. Даже книги, которые я писал на трезвую голову уже на утро казались мне чем-то пресным и совершенно не имеющим ценности. Я летел в бар и дьявол внутри меня ликовал.

Здесь я был свой. Меня ждали, любили, но иногда не пускали ввиду тех самых долгов, которые следовали за мной, как грехи молодости, о которых мне не очень хотелось вспоминать. Сунув охраннику в нос скомканную пачку денег, намекнув тем самым, что я готов платить по счетам, вошел внутрь, оставив машину неподалеку от входа, где припарковал у старого покосившегося каштана.

Внутри меня передернуло. Этот воздух…запах…напряжение, которое лишь нарастало с приближением вечера, а значит и самой пиковой загруженности посетителей, приглушенная музыка. Проследовав вперед, как зазомбированный, к бару, я сел напротив полок со светящимся в неоновом свете алкоголем и с силой ударил по стойке.

Макс появился через несколько секунд. Красивый, плотно сбитый, он работал несколько лет назад вышибалой в одном из местных клубов, отчего все его тело напоминало одну сплошную напряженную мышцу, но из-за драки, в которой избил двух человек, был вынужден сменить род деятельности на более мирную, дабы избежать тюрьмы и не загреметь туда на добрый десяток лет.

Увидав меня, он натянуто улыбнулся. Наша дружба с ним никогда не выходила за рамки «бармен-посетитель», посему его лицо, с прямым носом и тоненькими губами, сразу приняло каменный вид профессионального охранника.

— Рано пришел, — сухо произнес он.

— В бар нельзя прийти рано, а вот опоздать к закрытию — да.

На этом обычно все и заканчивалось, но сегодня был другой день. Сегодня я был при деньгах. И хоть львиная часть уже была отдана кровожадному городскому бюджету, я все еще мог неплохо посидеть, на что мой единственный собеседник лишь безразлично фыркнул.

— Тебе удалось продать права на книгу?

Он вытирал стаканы, время от времени поднимая их вверх на яркий свет, чтобы убедиться в кристальной чистоте стеклянных граней.

— Нет.

— Откуда деньги?

— У меня что, не может быть денег?

— Может, но тебя не было уже довольно давно. Работы у тебя нет, насколько я знаю, отсюда и вопрос.

— С каких это пор тебя стала интересовать моя кредитная история? — я покосился на него, давая понять, что разговор явно не тот, который мне хотелось бы продолжать. Но он будто не замечал моего растущего раздражения и продолжил говорить.

— Босс сказал, чтобы проблем в баре не было. Никакой наркоты, выпивки под вексель, заложенных часов и мобильных телефонов. Я не знаю откуда ты добыл наличные, но мне бы очень не хотелось, чтобы после тебя сюда нагрянула полиция.

— Не будет. Не переживай.

Я достал из кармана смятую купюру и положил ее на стойку.

— Сделай что-нибудь покрепче. Мне надо прийти в себя.

Через секунду в руках бармена появился вытянутый бутыль с тоненьким горлышком, откуда вскоре полилась синеватая жидкость. То ли она была такой изначально, то ли свет неоновых ламп, подсвечивавших все содержимое полок со спиртным, вводил мое зрение в заблуждение, но, когда последняя капля этой божественной амброзии упала в мой стакан, я накинулся на него как изголодавшийся зверь и проглотил в несколько глотков. Жгучее пламя охватило язык, рот, гортань. Лавиной сползло до желудка и уже в нем принялось разжигать настоящий пожар, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться, а сердце биться как у гепарда во время погони.

— Да….да, это то, что я хотел.

Закатив глаза, я пребывал в мире блаженства. Рай для тех, кто не хочет ждать слишком долго и желает почувствовать какого это на самом деле находиться с ангелами. Они были здесь, я твердо ощущал это. За какой-то невидимой гранью, которую я упорно пытался снести.

Алкоголь проник в меня и не отпускал — так сильно его хватка держала меня за горло.

Вдох.

Потом еще один.

Резкий выдох.

И будто душа вырвалась изнутри и полетела вверх, в самые небеса.

Я так долго ждал этого. Молился, хотя никогда не верил ни во что потустороннее и уж тем более в Бога. Какая разница кто там, наверху, и кто окружает его, ведь жизнь она здесь. Рядом с нами. Внутри нас. Только ощущения были важны для меня сейчас. Они давали мне импульс, толкали вперед, подсказывали мысль и формировали идеи. Когда-то именно они, ощущения, впервые указали мне путь, по которому я иду уже несколько лет и несмотря на все трудности и препятствия в жизни не хочу сворачивать с него.

— Может повторить?

Его вопрос звучал слегка приглушенно, как из трубы. Я открыл глаза, посмотрел на него, слегка встряхнув головой, как после удара, и медленно отодвинул от себя стакан.

— Пока нет. Нужно время.

— Чего ты ждешь? Ты ведь любишь это.

— Дважды в одну реку не войдешь…Должно пройти время, чтобы чувства обострились и эффект стал ярче.

Он так и не понял моих слов. Пожав плечами, вернул бутыль под прилавок и продолжил заниматься своим обычным делом. Время подходило к моменту, когда народ уже должен был постепенно стягиваться в бар и начинать отдыхать. Толпы офисных клерков, устав от своих квадратных клеток и плоских мониторов, вот-вот ринуться штурмовать столики и надираться до поросячьего визга. Я наблюдал эту картину десятки раз и каждый из них был по-своему уникален. Ведь ничто так не делает человека откровенным и истинным для окружающих как алкоголь. И чем больше его попадало внутрь, тем быстрее маска лицемерия спадала на пол и открывала то неприятное, что каждый из нас прячет многие годы.

— Так что собственно не так с твоей книгой, что ее не издают?

Он задал этот вопрос как бы невзначай, но цель была предельно ясна — расшатать меня на больную тему, о которой я не всегда любил говорить.

— Думаю, тебе будет не интересно слушать все это.

— Почему же? Попробуй. Времени еще много, вечер только-только начинается, а ты уже полон скепсиса. Давай, Витек, выкладывай что не так с твоим талантом.

— Знаешь, — я подтянул к себе наполовину наполненный стакан с алкоголем, — не люблю заниматься онанизмом, особенно в присутствии посторонних, вот и сейчас не буду оправдываться почему мое прекрасное произведение не нашло отклика в грязной и меркантильной душе редактора.

Он на секунду замолчал — его лицо несколько раз изменилось и мне показалось я даже услышал как скрипели в его мозгу давно не смазанные шестеренки, крутившиеся в желании проанализировать все вышесказанное.

— Это была ирония, ведь так?

— Да, она самая. На деле все до боли просто и прозаично. — я облокотился на стойку и прямо посмотрел в лицо бармена. Теперь-то я мог понять почему охранников и вышибал всегда считают недалекими и тупыми, вот прямо сейчас с таким же успехом я мог бы смотреть в каменную глыбу с нарисованной на ее поверхности рожицей, лишенную мозга и поставленную для того, чтобы просто собирать пыль в этом помещении. — Деньги, Макс, просто деньги. Бизнес ищет выгоду, а издательское дело сегодня — это как раз таки бизнес, со своими правилами и жесткими законами. Я пытался много раз ворваться в этот мир, сделать его лучше, совсем чуть-чуть. Но чем чаще мне говорили «нет», тем сильнее внутри меня разгорался энтузиазм пятнадцатилетнего подростка. Как так? Да мне….отказали? Это же глупость! Ошибка! Я могу все исправить! Но… — я рассмеялся, — все случилось с точностью да наоборот. Биться об стену нельзя вечно, рано или поздно ты либо разобьешь себе голову, либо до тебя дойдет что здесь что-то не так. Однако к этому времени у меня уже не осталось даже самой маленькой капли желания. Все ушло. Пропало. Испарилось.

Двери позади меня распахнулись — несколько человек вошло в бар и уселось за столиком в самом углу. Официант проследовал к ним.

— И что дальше? — спросил бармен, наливая мне очередную порцию горячительного.

— Не знаю. У меня ничего нет. Работу я выбросил, а новую так и не начал. Какая-то странная позиция, цугцванг мать его!

— Ну так напиши что-нибудь. Это ведь так просто наверное. Берешь и пишешь. Разве есть что-нибудь легче, чем быть писателем.

Я с неодобрением посмотрел на него и сквозь нависший туман хмельного угара пытался разобрать шутит он или говорит все на полном серьезе. Правда спросить мне об этом так и не удалось. Кто-то подсел рядом со мной и сделал заказ. Макс резко развернулся к многочисленным разноцветным бутылкам алкоголя и принялся перебирать ими, разливая несколько коктейлей одновременно. Секунд десять я даже не обращал внимания на то, кто же был рядом, пока женский голос сам не обратился ко мне.

— Это ведь вы?

Почему-то именно сейчас мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Нехотя повернув голову и присмотревшись, в моей памяти тут же всплыли осколки давнишней встречи на литературном форуме. Огромный зал, толпы людей у входа, желавших как можно быстрее прорваться внутрь и занять самые лучшие места, павильоны с книгами…Я был там впервые, был так сказать собственным представителем одной из своих книг, напечатанных на последние деньги, копившиеся у меня в кошельке еще с момента моей работы грузчиком в железнодорожном депо. Я простоял на одном месте как чертов истукан почти полтора часа, так и не увидев ни одного человека возле полки с моей книгой. Разочаровавшись во всем и прокляв тот день, когда мысль приехать сюда вообще посетила мою голову, начал собираться уходить.

Она подошла в самый последний момент. Невысокого роста, чуть ниже меня. С приятной улыбкой и широкими очками, она буквально выхватила из моих рук книгу, стиснув тоненькими пальчиками твердый переплет и раскрыв в случайном месте. Ее платье в пол тянулось за ней и трепыхалось из стороны в сторону поддаваясь даже самому незначительному движению, а в полупрозрачной, почти вульгарно откровенной блузке, угадывались два очень плотных и упругих бугорка.

«… и ты придешь ко мне, не зная кто я,

возьмешь за талию во сне. В урочный час,

как будто в жизни есть у нас история.

Поднимешь руки и прильнешь ко мне.»

— Вы пишите стихи? — спросила она тогда таким заинтригованным голосом.

— Нет, терпеть не могу.

— Тогда откуда это?

Она повернула ко мне развернутую книгу и, обнаженной многочисленными строками и буквами, указала на место в середине.

— Это так…был порыв, который стоило запечатлеть. Не более.

Девушка тогда показалась мне странной, как впрочем и я ей, но книгу она купила. Всего одну из нескольких сотен, которые я намеревался продать, но в последствии пришлось сдать на макулатуру и хотя бы чуть-чуть отбить затраченную на ее печать сумму. Теперь же она была здесь. Рядом со мной и так уже упорно, как и в тот раз, пыталась завести со мной разговор.

— Нет, правда, это ведь вы.

Наконец я повернулся к ней всем телом, понимая, что больше молчать нельзя. Она ничуть не изменилась. Те же очки, та же оправа, только фигура слегка изменилась и грудь стала больше. Но в целом все то же, что и тогда.

— Да, вы правы. Это я.

— «Вы»? Почему такая официальность? Это же не я писатель.

Секунду я молчал.

— Всегда любил женщин с «карэ». В этом есть какая-то сексуальность неподвластная многим другим прическам.

Она улыбнулась и сняла очки. Без них глаза ее были еще красивее. Большие, с ярким голубым блеском, как будто вместо зрачков в них были вставлены два гладких топаза.

— В прошлый раз, господин писатель, вы были не таким разговорчивым.

— Это характерная черта всех писателей — мы мало говорим.

Я поднял стакан и сделал несколько коротеньких глотков, после чего опять обратился к ней.

— Раз уже мы здесь одни, может нарушим это правило поговорим на чистоту, как два старых друга.

— Как-то быстро мы стали друзьями. Хотя… — я потер глаза, — день сегодня не такой уж плохой, пусть и эта неожиданность станет в нем особенной.

Ее брови выгнулись.

— Тебе не нравится эта неловкость. Попытки заговорить с человеком не зная, что он любит и о чем молчит.

— Так расскажите мне, а я обязательно поддержу.

Теперь ее тело повернулось ко мне. Я смог полностью оценить фигуру, стройные ноги, выпуклую, пусть и небольшую, грудь, а также взгляд — жадный, будто она готовилась наброситься на меня и сожрать с потрохами.

— Скажи мне честно: тебе действительно понравилась та книга?

— Ты про тот форум? Конечно. В ней было что-то необычное. Какая-то отрешенность от всего прочего. Попытка сделать не так как делают все и прорваться с этим через плотный строй непонимания к своим долгожданным читателям. Она до сих пор стоит у меня в личной библиотеке.

— Мне кажется ты врешь.

Девушка рассмеялась. Я смотрел на нее и не мог понять: мне мерещится все это или в ней действительно есть загадка? Хотя что может быть загадочного в женщине, особенно сейчас. Когда тела продаются за деньги словно мороженное на развес, а одежда на них так и стремится спасть в неподходящий момент. Обман? Иллюзия? Какая-то напасть, влетевшая в мой пьяный разум и не только заставившая поверить в странность происходящего, но и полюбить самым искренним образом.

— Эй, — обратился ко мне неожиданно бармен. Он тряс своей толстенной перекаченной рукой перед моими глазами, а с лица его не сходила улыбка. — С тобой все в порядке?

— Конечно, — ответил я заплетавшимся языком, — Со мной все хорошо. Не видишь что ли, я разговариваю.

После этой фразы он оттолкнулся от стойки и вернулся к обслуживанию остальных посетителей. Они уже как битый час прибывали в это место, слетаясь словно мотыльки на огонь. И несмотря на то, что в зале было уже не меньше сорока человек, почему-то никто не пытался присесть рядом со мной, старательно обходя стороной и посматривая как на сумасшедшего.

— Нет, я не вру. — ее голос появился возле меня. Я повернулся к нему как завороженный и продолжил слушать, погружаясь в него все глубже и глубже. — Мне правда понравилось. Честно. Хотела сказать тебе об этом тогда, на форуме, но ты удрал с него так быстро, что я не успела спросить ни твоего номера телефона, ни адреса, ничего. Благо мы живем в информационный век и знаменитые люди не часто теряются даже в такой суматошной жизни как на нашей планете. Пару запросов в интернете и вуаля! Твое лицо и адрес на всю страницу.

— Я тебе все равно не верю.

Хотя кого я обманываю. Я верил ей беззаветно как маленький ребенок, стоявший у ног Деда Мороза и впервые получавший подарок из его рук. Так и она сейчас была для меня чем-то большим, чем просто одинокая поклонница, каким-то чудом прочитавшая одну из моих работ, давно ушедших в прошлое и забытых даже для меня самого.

— Ты всегда такой…недоверчивый?

Мои руки обнимали полупустой стакан из которого я в следующую секунду вытянул последние капельки спиртного. Лицо исказилось от огня, проникшего внутрь, но разум мой все еще был достаточно трезв и отчаянно сопротивлялся подходившему все ближе опьяняющему эффекту.

— Нет, но сегодня все как-то слишком хорошо складывается. Деньги, оплаченные долги, появление незнакомки, узнавшей меня в каком-то богом забытом баре. Разве столько совпадений в один день не может сделать человека подозрительным?

Она одобрительно кивнула и так же подняла в руках фужер с шампанским.

— Ты ведь ничего не заказывала, — сказал я, удивившись этому моменту.

Уже после я повернулся к бармену, чтобы спросить когда тот обслужил незнакомку, но к моему разочарованию его не было рядом, а вместо качка возле разноцветных бутылей кружилась высокая девушка с завязанными в хвост волосами.

— Я что-то пропустил? Когда это ты успела?

Она снова рассмеялась и на этот раз все ее тело буквально взыграло каким-то откровенным блеском. Открытая часть груди поднялась, а ноги, сложенные одна на одну, так и раскачивались в заманчивом и молчаливом предложении.

— Разве это так важно?

— Наверное, нет, но, когда я упускаю такие моменты, то мне становится понятно, что я уже изрядно перебрал.

Посмотрев перед собой, я увидел лишь три опустевших порции горячительного. Никогда и ни в какие времена столь мизерная доза не могла свалить меня наповал или привести в состояние, когда память и внимательность отказывались подчинятся мне. Но теперь! Теперь все словно перевернулось с ног на голову. Она была здесь. Рядом со мной, в каких-то паре десятков сантиметрах от меня. Стоило лишь протянуть руку, взять ее за плечи и прижать к себе и она бы полностью растворилась во мне, а в ней и я сам.

Перед глазами все плыло. Картинка искажалась, смех и звуки все сильнее падали вниз, пока не превратились в нечто несуразное и совсем непохожее на нормальные слова.

— Поговорим о книге.

Вдруг все резко обновилось.

Разум все еще был со мной. Побитый, сломанный, почти сдавшийся перед стремительным потоком спиртного, он боролся и не давал ни себе ни мне окончательно угаснуть.

— Не сейчас. Я не могу…

— Я хочу сейчас.

Ее руки обхватили меня — жар проник внутрь и вскоре все мое тело вспотело от неожиданности. Я попытался встать. Не сразу, но это у меня получилось. Держась за нее как за спасительный круг, я побрел в направлении выхода, оглядываясь по сторонам и видя как люди за столикам смотрят на меня словно на сумасшедшего, ведомого под руки санитарами и готовившегося к длительному лечению. Но нет. Со мной все было в порядке. В полном порядке. Я знал, что произошло сегодня и поэтому напился до потери пульса, погрязнув в собственных размышлениях, и вот сейчас, как пропойца-муж, идущий домой в сопровождении красавицы жены, стыдливо опустил глаза.

Она что-то шептала мне на ухо. Тихо-тихо, так, что я ничего не мог разобрать. Но этот шепот действовал на меня как гипноз, как дудочка индийского заклинателя змей, поднимавшего под скрипящую мелодию опасную тварь и завораживая ее своим звучанием.

Уже на выходе, когда прохладный ветер окатил меня с головы до ног, я понял что идти самостоятельно не могу. Нет сил, нет денег. Ничего нет…кроме нее. Она поймала такси, вместе с шофером погрузила меня на заднее сиденье и села рядом, положив мою голову себе на грудь.

— Давай ко мне, — сказала она бородатому водителю, — Там мы с ним будем одни.

Что это могло значить? Как одни? Зачем? Мне нужно быть здесь. В баре? В мире, где я был как рыба в воде, где жизнь для меня обретала хоть какой-то смысл и радость.

Но машина унесла меня и мои мечты с желаниями далеко за пределы этого прекрасного места. Яркие вывески билбордов сменились черными скелетами спящих многоэтажек. Я не смог вырваться отсюда и опять возвращаюсь домой. К сожалению.

На утро я проснулся в чужой постели. Теплой, прекрасной, почти такой же родной как объятия матери. Скрутился в клубок, погладил женскую руку, лежавшую рядом со мной, и в ту же секунду почувствовал невыносимую боль в голове.

Похмелье.

Лучше б я умер в тот момент и больше никогда не ощущал его. Зубы стучали, по телу пробежалась волна сокращений и судорог, во рту воцарилась засуха. Причмокнув несколько раз в бессильной попытке выдавить хоть капельку слюны, я все же вытянулся и попытался встать.

Женщина рядом коснулась меня ногой.

— Ты куда? — послышался знакомый голос и женщина с растрепанными волосами приподнялась на кровати.

Этот вопрос мог быть таким же обычным как миллионы до него, если бы не одно но… В самый первый момент я даже не осознал, что сейчас произошло и как на это вообще нужно реагировать. Просто не было сил полностью сконцентрироваться. Однако уже через пару секунд, приняв вертикальное положение и схватившись обеими руками за голову, я понял почему столь обыденный вопрос вызвал у меня такое смятение.

Голос.

Проблема была в нем, ведь он совершенно не походил на тот, который вчера заколдовал меня и погрузил в сладкий дурман подчинения.

— Тебе плохо?

Я повернулся и едва смог разобрать лежавшую обнаженную женщину на второй половине кровати, медленно подтягивавшей к себе на грудь спадавшее одеяло. Она была вся растрепана. Волосы опускались на лицо, щеки, плечи. За шторой плотных каштановых прядей, витиеватым дождем падавших на глаза, просматривались красивые зрачки.

— Мне нужно выйти, — еле выдавил из себя я, — Где у тебя туалет?

Она указала на дверь.

— Вторая дверь на право.

Ноги дрожали от слабости. Выйдя в назначенном направлении и пройдя по длинному коридору десяток шагов, уперся в туалет. Там то все и свершилось. Быстро. Неприятно. С мерзким запахом и резкими толчками в желудке, выбрасывавших наружу все самое отвратное и ядовитое, что еще находилось внутри меня. Клянусь я был похож в такие моменты на умирающего зверя, воткнувшегося головой в белый унитаз и рычавшего как самец во время спаривания.

Уже выйдя оттуда и вернувшись в спальню, где все напоминало о бурной ночи, к собственному удивлению и смеху женщины, увидел, что стою перед ней голый.

— Ну давай, — сквозь улыбку и смех проговорила она, — полезай обратно в постель.

Я рухнул к ней без сил, закрывая все это время рот рукой, чтобы неприятный запах не вырвался наружу. Голова болела как под ударами молота. Любое мало-мальское движение отзывалось в ней страшной болью и треском, будто черепная коробка раскалывалась на части.

Она прижалась ко мне.

— Поверить не могу, что все так случилось. Я ждала, что ты позвонишь раньше, сразу как ушел из банка, но, когда вечером ты набрал мне и, едва шевеля языком сказал, что хочешь видеть меня, я помчалась к тебе на всех парах.

— Я звонил тебе? — вдруг во мне что-то екнуло. — Как?

Она слегка приподняла голову.

— Обыкновенно. По телефону. Я специально написала свой номер на одном из чеков, когда ты оплачивал свои долги. Помнишь? Я еще специально заострила на том внимание.

— Да-да-да, точно.

Хотя кому я врал? Ничего из этого я не помнил, ведь весь вчерашний вечер утонул в алкогольной пропасти и был стерт из моей памяти навсегда. Хорошо это или плохо? Кто знает, но сейчас я должен был играть роль, от которой скорее всего должен отказаться.

Женщина внимательно смотрела в мои глаза. Наверное, она подозревала о каком-то подвохе или обмане, но все еще боялась сказать себе об этом. Сбросила быстрым движением руки прядь каштановых волос и в эту секунду прямо и очень твердо спросила.

— Ты что так сильно был пьян, что не помнишь кто я и как оказался тут?

Теперь я знал что чувствует канатоходец, когда идет вперед без страховки и оказывается посередине пути в самом раскачивающемся месте натянутого каната. Любое неверное движение — и ты труп. Лепешка, мокрое пятно на красном цирковом ковре. Стремительное падение, крик и ужас в глазах зрителей. Что-то равносильное я ощущал сейчас, глядя в наливавшиеся гневом женские глаза, всего минуту назад, любовно смотревшие на меня. Дилемма была одна — врать или не врать. Гамлет современного мира отношений. Монолог будет коротким. Никакой философии, никакой борьбы и страданий. Хотя чего греха таить, лгать — это как пытаться угодить всем и каждому, никогда не знаешь кто тебе завтра плюнет в рожу. Но женщина! Она ведь здесь, рядом, прямо возле моей руки, лежит в пол-оборота и краем глаза я мог видеть ее обнаженную грудь, смотревшая своими сосками в окружении темных ореол строго вниз.

— Не все, но я помню.

Это было меньшее из зол и попытка увенчалась успехом. Видя, как сомнения постепенно слабеют внутри ее разума, я набросился с оправданиями на нее как зверь на свою жертву.

— Перебрал сильно — голова болит жутко.

— Да, ты был пьян в стельку. — добавила женщина.

Она начала успокаиваться. Взгляд стал помягче, движения вновь наполнились изнеженностью теплого утра.

— Я помню как уезжал из бара, там была… — тут я решил повременить с подробностями, опустив женщину из прошлого. Она возникла слишком неожиданно и совсем не в то время в котором я ее ждал. — А впрочем неважно.

— Ты говорил о своих книгах. Рассказывал как много писал в свои первые творческие годы, как старался все сделать идеально, а потом наткнулся на старого редактора еще советской газеты, сказавший тебе, что идеальными бывают только мечты.

Это было давно. Где-то в старых воспоминаниях, покрытых слоем пыли и грязи я достал на поверхность уже почти истлевшие обрывки той самой встречи и разговора.

Он был худ, высок. С непривычно длинными руками как у орангутанга и блестящим широким лбом, куда могла уместиться ладонь. Встретил у вокзала, когда я уезжал с того самого форума. Мы попали в одно купе, сели напротив друг друга и в течение часа после отправления не решались заговорить. Лишь любопытство старого книжного червя, съевшего собаку на своей работе, заставило старика сказать первое слово. Его привлекли кипы книг, уложенных рядом со мной и завернутых в целлофан.

— Зачем вам столько? Вы библиотекарь?

Несмотря на возраст его голос был молод и звонок. Отточенные слова, все прямые и понятные формулировки. Еще не узнав ни его имени, ни профессии, дремлющий внутри меня детектив смекнул, что это не кто иной как человек явно связанный с литературой и издательским делом. Ну или на худой конец сумасшедший фанат книг и чтения, коих в его поколении было предостаточно.

— Нет. — коротко ответил я, не став уточнять зачем мне вся эта поклажа. Но он не унимался. Аккуратно и максимально корректно, чтобы это не казалось настырностью и наглостью, задал тот же вопрос, но уже слегка по-другому.

— Вы, наверное, представитель благотворительной организации, распространяете книги в детских садах и школьных учреждениях?

— Нет.

Он покачал головой и посмотрел в окно. Дорога уносила нас обратно из шумного мегаполиса в свои родные местечковые городишки. Быстро, летя и прорезая опустившийся туман, поезд преодолевал значительное расстояние, стуча колесами, гудя, и как будто переносясь в другое измерение.

— Ну, а вы? — вдруг спросил я сам того не понимая почему.

— Я…я был на своей старой работе. Знаете, ностальгия по временам. Все словно становится родным. Стены, коллектив, который правда уже совсем не тот, что раньше, когда я сам работал в газете.

Тут мой разум оживился.

— Вы были журналистом?

— Когда пришел студентом — да. Правда, потом все стремительно завертелось и карьерная лестница привела меня на место главного редактора. Ну знаете как это бывает. — он улыбнулся и махнул рукой, описав в воздухе эллиптическую фигуру.

— Не понимаю.

— Все просто: я достиг своего пика слишком рано. По крайней мере так говорили мои коллеги-завистники. Всего в каких-то тридцать два года и уже на такой должности. Затем, по законам природы вся моя жизнь и карьера резко пошли вниз, набирая ускорение словно на американских горках.

— Увольнение?

Он постучал пальцами по столику и нехотя вновь перевел взгляд в окно.

— Скажем так: я был вынужден уйти со своей должности по определенным причинам.

— Расскажите?

Теперь его глаза смотрели ровно на меня. На его худощавом и бледном лице появился румянец. Он будто ожил, увидев перед собой человека, желавшего услышать историю, наверняка давно терзавшую его душу и не дававшую покоя.

— Ну, а вы? — повторил он мой вопрос, — Вы так и не сказали кем работаете.

Поезд начал сбавлять ход — подбирались к очередной станции, где должны были простоять несколько минут. Ударил ладонью по книгам, распорол один из пакетов и взял экземпляр в руки.

— Писатель. — твердо и довольно громко объявил я.

— Правда? И о чем вы пишите?

— В основном о жизни. О реалиях. О совести. Дружбе и предательстве.

— Одним словом о том, что сегодня не востребовано.

В эту секунду он засмеялся и стал хохотать, прикрывая рот костлявой рукой.

— Простите, я просто очень давно в этом деле и неплохо разбираюсь во внутренней кухне издательского дела.

В чем-то он был прав, но его смех меня напрягал, заставлял настороженно относиться к любому его слову.

— Позвольте, — он протянул руку и хотел, чтобы я передал ему свою книгу. Секунда…потом вторая. Время почему-то тянулось слишком долго, а я все никак не мог определиться что же сделать. И в момент, когда все должно было решиться двери купе внезапно открылись и к нам шагнула проводница.

Приятной наружности женщина внесла два стакана чая и улыбнувшись вышла обратно.

Всего каких-то десять секунд времени, но именно они фактически спасли меня от разгрома. Я знал, что книга была не ахти, знал, что поторопился издать ее на бумаге за свой счет, выплатив большую для меня сумму, пустив по ветру все мои накопления и заначки, сохранившиеся за полгода усиленной экономии. Теперь всем этим книгам была лишь одна дорога — на свалку. Макулатура принималась за копейки, но даже в таком объеме, эта масса книжных стопок могла лишь на четверть покрыть расходы на верстку и печать.

— Так значит писатель, — его протянутой руки уже давно не было возле меня, а сам он смотрел в черное окно и пролетавшие мимо его глаз полумертвые дома. — Я как-то думал сам попытать счастья на этой стезе. Каково это сейчас?

— Сложно.

— Хм. — он поднял кружку с чаем и немного отхлебнул. — Возьмите, это ваш напиток.

Он указал свободной рукой, даже не повернувшись ко мне лицом. Теперь я понял, что интерес к моим книгам у этого странного человека окончательно иссяк. Наверное, это было к лучшему — еще одной разгромной критики я бы не выдержал и выбросился из окна.

— Не знаю успокою вас или нет, но так было всегда. Даже в мою бытность это было сродни покорению Эвереста. Каждый шаг — преодоление. Превозмогание. Препятствие за препятствием. Сначала мнение близких, потом первая критика, потом цензура, потом общественное мнение. Странно все это. Ничего по сути не изменилось, кроме трудностей — их стало больше, хотя всем кажется, что путь едва ли не стал плоским, если не накатанным.

— К чему вы это? — не сдержался и спросил я.

На этот раз он повернулся ко мне лицом. Отставил полупустой стакан и заговорил.

— Ну я же вижу: тираж книг, небольшой, но тираж. Явно напечатан за свой счет. Вас отклонили и не раз и, наконец, ведомый злобой на весь мир и на все издательства во вселенной, вы решились потратить последние писательские гроши, чтобы вскоре увидеть плоды своей работы на бумаге. Долго ждали, нервничали. Наверняка у вас тряслись руки, когда они впервые обхватили пальцами первый экземпляр. И вот вы уже несетесь с талмутами, держа в огромных сумках десятки копий своей нетленки, стремясь как можно быстрее попасть на свой поезд, чтобы на следующий день встать у своего прилавка на книжном форуме. — он на несколько секунд замолчал. Наступила тишина, изредка прерываемая ритмичными ударами поезда. — Вы провалились, ведь так? Не продали ничего из того, что было с вами, и вот теперь едете несолоно хлебавши, проклиная все на свете.

— Вам не редактором работать, а астрологом натальные карты составлять. — нехотя пробормотал я.

— Астрология — чушь собачья. Звезды светят нам не для того, чтобы умники в амулетах и с черепами на столе пытались предсказывать будущее или читать прошлое. Они маяки. Они призваны зажигать огонь внутри нас, именно поэтому на них нужно смотреть как можно чаще. А в остальном — это просто опыт. Я слишком много лет видел таких как ты, отчаявшихся писателей, с красными от бессонницы глазами и иссохшими лицами, пытающихся любыми силами напечатать свой рассказ. Увы, их участь всегда была одной. И тебя ждет тоже самое.

На этом все и закончилось. Память вернулась в свою пещеру, закрывшись от всех и превратившись в один сплошной монолит, непробиваемый и неприступный. Голова продолжала болеть. Ни таблетки, ни тишина, ни ласковые прикосновения женщины не могли сбить тот гул, те удары гонга, что сейчас звучали и грохотали у меня внутри черепной коробки. Такое жалкое состояние в такой ценный момент. Я бы мог прыгнуть на нее, схватить обеими руками, прижав к себе и впившись губами в отвердевшие соски, погружаясь все глубже в омут удовольствия и похоти, но… сил не было даже на то, чтобы просто повернуться к ней лицом.

— Что стало с твоими книгами?

Она протянула рукой по плечу.

— Я сжег то немногое, что не смог сбавить в макулатуру.

— Как?

Кровать слегка заскрипела — она видимо приподнялась.

— Очень просто. Взял и сжег. У меня в общежитии есть котельная — местный книжный крематорий. Там сгорело столько творческих сил и желаний, что одному богу известно, как эти бесчувственные железяки не ожили и не начали блевать.

— Зачем ты так говоришь?

— Это все в прошлом. Забудь. Теперь этих книг нет. Точнее одна осталась, но я не открывал ее с того самого момента, как все это случилось.

— Покажешь мне?

Она вдруг перевалилась через меня, стараясь не отлипать от меня своим голым телом, и взглянула широко открытыми глазами. Они горели так ярко и заинтересованно, будто два ограненных алмаза, затем вспыхнули и в туже секунду губы ее соприкоснулись с моими.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…

— Ну хорошо, — капитулируя, произнес я, — правда не пойму зачем тебе это?

— Мне интересно. Ты писатель. Никогда не общалась с писателями, — потом стыдливо опустила глаза, добавила — тем более никогда не спала с ними.

— Думаешь, тебе понравится?

— Ну если ты пишешь так же классно, как и занимаешься любовью — определенно.

Любовь? Разве она у нас была? Быть может это просто интрижка. Секс на вечер и разбежались. Я думал над этим, пока она, выпорхнув из-под одеяла, совершенно голая продефилировала в полупустой комнате к своему шкафу и не начала одеваться. Размышлял на долго ли у нас это? Я ведь ее совершенно не знал. Тот раз в банке мне даже в голову не пришло, что все может произойти именно так. Бар, незнакомка, книги, пьяный угар и утро в объятиях прекрасной кассирши. Какой-то парадокс, перемешанный с мистикой, но мне хотелось вновь вернуться туда. В этот запыленный, шумный бар, в распахнутые руки барной стойки, прямо к ним, к разноцветным бутылям с алкоголем. Погрузиться в туман, увидеть ее, услышать голос, поговорить о книгах, о творчестве. Спросить, что мне сделать, чтобы наконец стать тем, кем я мечтал быть уже очень давно.

Но как это часто бывает ничто и никогда не случается именно так как хочется тебе. День тянется слишком долго, вечер подозрительно оттягивает свое появление на горизонте, а ведь только начало десятого утра!

Я встал следом за ней, когда все ее прекрасное тело спряталось в привычной одежде, укуталось словно мотылек в свой маленький кокон и стал безличным, чтобы ночью опять превратиться в бабочку.

Мы пили чай как муж и жена. Обсуждали новости, читали газеты, планировали день, словно меня и ее уже связывает нечто большее, чем просто секс по пьяне, где имена и фамилии всегда обретают ложный оттенок и возраст уже не играет никакой роли.

— Я иду в магазин, — начала она, — поможешь мне?

— Конечно, но разве тебе не на работу?

Она улыбнулась.

— Сегодня выходной.

На улице по дороге в ближайший супермаркет, я увидел что нахожусь почти в другом конце города. На самом его отшибе, в спальном районе. Если бы можно было провести черту от общежития и до этого места, то все бы уместилось как раз в противоположных концах. Наши миры, где жил каждый из нас, были полными антиподами. Здесь практически отсутствовала суета, люди не бегали толпами от одного здания к другому, не оккупировали остановки рано утром, не кричали уступить дорогу и не сигналили клаксонами, требуя привилегированной полосы. Здесь будто вымерла тревога, уступив место буддийскому спокойствию и рассудительности. Такая же обстановка встретила меня и в супермаркете. Толпы людей, словно сделанных из воска, стояли у касс и мирно ожидали своей очереди. Тихо пищал детектор на столе у женщин-кассиров, охранник внимательно осматривал посетителей. Мы прошли вдоль длинных рядов, подхватив с собой тележку и уже через несколько минут наполнили ее до самого верха. Хлеб, молоко, алкоголь на похмелье, десятки различного товара о которых я и не мог догадаться, сейчас лежали у меня перед глазами, пролетая через руки толстенькой кассирши, увеличивая размер оплаты небывалыми темпами.

— Оплачивать карточкой?

— Нет, — вклинилась моя «жена». — Наличными. — потом повернулась ко мне и легонько поцеловала в щечку.

Внутри взыграло мужское самолюбие. «Наверное эта толстуха подумала, что я подкаблучник? Что у меня нет денег и я вообще нищий. Да как она посмела!» Внутри меня бурлил вулкан, готовый взорваться в любую секунду. У меня есть деньги! Я могу оплатить все сам! Клянусь, если бы мы не вышли вовремя из зала и двери за нами не захлопнулись в миг моего максимального возмущения, меня вряд ли что смогло остановить. Но…

— Я не мог их потерять.

— Что ты сказал? — она повернулась ко мне. — Прослушала.

— Деньги! — вдруг вскрикнул я. — Они были здесь! В кармане! Я точно помню.

Но дело обстояло иначе. Карманы оказались пусты — не было даже одной маленькой монетки. Все, что Евгений передал мне в знак помощи испарилось самым непостижимым образом, оставив меня в очередной раз на мели.

— Я уже все оплатила. Чего ты?

— Мои деньги! Черт! Я посеял последние сбережения!

Разочарованию не было предела. Вывернув наизнанку пыльные карманы и убедившись в последний раз, что они пусты и от денег остались лишь воспоминания, мои глаза тут же наполнились слезами. Как у маленького ребенка, у которого только что отобрали мечту, заставили забыть о большой и мягкой игрушке, обещанной купить ему на день рождения, я рыдал внутри себя навзрыд, глотая слезы и упрекая себя в невнимательности и рассеянности.

Последние несколько сот метров до дома прошли в полном молчании. «Жена» старалась не тревожить меня и мысли накинулись как озверевшие дикари. Уже в лифте, поднявшись на нужный этаж, я спросил ее о том, не говорил ли ничего о них, когда я попал к ней домой?

— Так ты все-таки ничего не помнишь, — ее взгляд стал враждебным.

— Не то чтобы…

— Я так и знала. — она быстрым шагом направилась к двери и вставила ключ в скважину. — Сразу подозревала, но ты на время убедил меня в обратном.

Теперь скрывать это было затруднительно. Войдя на кухню, я сел напротив нее и принялся помогать раскладывать продукты, но она отмахнулась от помощи, бросив что-то вроде «без тебя разберусь». Наверное, ее коробило даже не то, что мы переспали друг с другом, а те слова, которые были сказаны мною в ту ночь и о которых я даже понятия не имел, ибо действительно не помнил ничего, что произошло после посиделок в баре.

— Ты говорил, что любишь меня, — вдруг вырвалось из ее груди. — Пел как соловей, только пьяный вдрызг, а я дура поверила тебе.

Пожал плечами и молча продолжил слушать.

— Какая же дура!

Она схватила пакет с молоком и швырнула его в сторону холодильника. Содержимое выплеснулось и вся поверхность металлически-серого дверца окрасилась в белоснежный молочный цвет. Капли струйками стекали до самого пола, где вскоре образовали солидную лужу. Вместе с плачем она продолжала выдавливать из себя те остатки слов, что еще находились в ее памяти с того вечера.

— Немного, — ответил я.

— А что из тебя еще можно было выжать, — ее покрасневшие глаза посмотрели на меня, — ты был пьян и едва мог говорить, правда к твоему счастью на эрекции это никак не сказалось, что очень удивительно.

Это был упрек и комплимент одновременно, но радоваться этому я мог недолго. Она быстро встала со стула, подошла ко мне и, вытянув свою тоненькую руку, указала на дверь.

— Видеть тебя не хочу. Проваливай!

Я не стал перечить и быстро покинул квартиру. Уже на улице я с сожалением констатировал для себя, что бездарно потерял хорошую девушку с которой после расставания с бывшей мог да что-нибудь создать. Семью или нечто похожее на это. Конечно, все это могло иметь место, если бы не одно НО… я до сих пор думал о ней. О той незнакомке, что так неожиданно возникла возле меня в тот самый вечер в том самом баре.

Я возвращался в бар с чувством нарастающего напряжения, ожидая найти там нечто сокровенное и давно дожидавшееся моего появления. Но когда открылись двери и слегка подвыпивший посетитель пролез возле меня, грубо оттолкнув в сторону и бросив напоследок что-то похожее на «чмо», мои глаза уставились на ту самую барную стойку, где совсем недавно мне пришлось встретиться с незнакомкой лицом к лицу.

Макс был рядом. Занимался своим привычным делом, надраивая хрустальные фужеры и граненные стаканы до «хрустящего» блеска. Завидев мое помятое и все еще дрожащее с бодуна тело, он наклонился вперед, сбросил короткое белое полотенчико перед собой и с издевкой обратился ко мне.

— Поверить не могу, что ты так быстро оклемался после вчерашнего.

Мое тело упало на ближайший стул, повернулось, изнывая от боли и дрожи, отчего каждая мышца возблагодарила меня за столь быструю посадку.

— Я пришел по делу. — коротко заявил.

— На вексель не наливаю, ты это прекрасно знаешь.

— Ты меня не понял. Мне нужна информация. Ты тут всех знаешь, кто и чем дышит и как кого можно найти.

Макс покачал головой из стороны в сторону изображая скромность, но и не отрицая сказанного.

— Девушка, — начал я, потирая горло и причмокивая, желая выдавить в горле хотя бы капельку слюны, — Мне нужно знать кто она, где живет и как я могу с ней связаться.

— Ты о ком?

— Ну вчера же.

— Я помню, но кого ты имеешь ввиду? Было много людей, я ведь не машина, всех не упомню. Опиши ее хотя бы.

— Да она была тут! — вскрикнул я, указывая на соседнее место. Уборщики, суетившиеся неподалеку, резко повернулись к нам, но Макс махнул рукой, дав понять, что ничего страшного не происходит. — Прямо здесь, черт бы тебя побрал! Мы говорили с ней у тебя под носом, а ты не помнишь ее.

— Послушай, — рассудительным тоном ответил бармен, — ты тогда много с кем разговаривал. Кутил как в последний раз перед свадьбой на мальчишнике. Не знаю сколько у тебя было денег, но кажется ты пропил все, что у тебя было.

— Откуда тебе известно сколько у меня было?

Он пожал плечами и вновь взялся натирать хрустальные грани толстых стаканов.

— Ты много раз заказывал не самые дешевые напитки и все время расплачивался «наликом». Я пытался тебя остановить, но ты был неуправляем. Приставал к девушкам, шлепал по ягодицам, пока кто-то из ухажеров не дал тебе пару раз в живот.

— Почему не в лицо?

— Я так понимаю, чтобы ты потом не смог снять побои в полиции. Затем, когда тебя подняли с пола, стал угрожать одному из них и в ту же секунду набрал чей-то номер. Черт, дружище, ты распугал половину посетителей, но как потом оказалось, за тобой приехала какая-то женщина. Ты кричал на весь бар, что она твоя будущая жена и ты готов на все ради нее.

«Проклятье!» — пронеслось в голове. Ничего из того, что он говорил мне было неизвестно. Память не сохранила сей позор даже в маленьких обрывках по которым можно было установить события прошлого вечера. А может это и было той самой «моральной защитой» мозга, когда он стирает все самое неприятное, дабы потом не мучиться угрызениями совести. Нет воспоминаний — нет сожаления.

— Что-нибудь еще?

— Да тебе здорово отшибло память, — он широко улыбнулся. — Хуже не было, можешь мне поверить, но твое счастье, что ты не вызвал полицию, иначе босс бы порвал и меня, и тебя.

— Так ты скажешь мне имя этой женщины?

Макс поставил на стол отполированный стакан. Посетителей в такое время было всего-ничего, и он мог позволить себе немного отвлечься.

— Я не знаю о ком ты говоришь. Просто представить не могу.

— Но она была здесь! — я опять вспылил и от напряжения во всем теле закипела боль. Головная боль, утихшая до этого времени, опять начала ощущаться с нарастающей силой. — Ты меня совсем за идиота держишь?

— Ничего подобного, но я правда не помню кого ты имеешь ввиду.

— В баре есть камеры наблюдения?

— Конечно.

— Можешь посмотреть. На записях она будет точно видна.

Я поднял голову и увидел одну из них, подвешенную аккурат над барной стойкой.

— Вон, — вытянул руку, указав на нее, — она все видела. Глянь записи.

— С ума сошел! — теперь вспылил он, — Да босс вышвырнет меня в тот же день как я зайду в «охранку».

— Попробуй договориться…

— Знаешь что? — вдруг он прервал мои слова, — Ты какой-то странный стал, я и раньше знал что все творческие люди немного того, но ты просто воплощение каких-то безумств. Я закрыл глаза на твои проделки в тот вечер, замолвил слово у босса и постарался замять твои кренделя, но ты просишь совсем уж запредельного. Я, черт возьми, бармен, а не начальник охраны!

— Ну пожалуйста.

— Нет! — он ударил кулаком по стойке и стакан зазвенел в такт этому удару. — Ты мой друг и я это ценю, но в диспетчерскую не полезу. Извини.

Я видел, что переубедить его будет уже невозможно. Черт с ним — подумалось внезапно, и мысли о женщине опять наполнили меня. С того момента как мы расстались и пьяный угар питейного заведения осел у меня в мозгу, не проходило и минуты, чтобы я нет-нет да и подумал о ней.

Она была…была какой-то особенной. Вроде такая же как все. Тело, внешность гламурной пташки, вылетавшей на свою охоту поздно вечером и проносившейся вдоль забитых столиков с холеными мужчинами и туго набитыми кошельками. Но вдруг она присела рядом со мной. Странная вещь, но и сейчас я едва мог припомнить ее внешность в мельчайших подробностях. Все стерто алкоголем. Забыто для меня, но не для души, трепетавшей от одной только мысли о ней. Какой она была на самом деле? Мягкой. Жестокой одновременно к себе и к окружающим. Эдакий сплав из противоположностей, так сильно притягивающий к себе любого, кому уже осточертели эти одноразовые и похожие друг на друга, словно близнецы, девушки ночного города. Я хотел ее увидеть. Хотел опять поговорить. Да и просто хотел ее как женщину. Возбуждение не было сильным, но оно присутствовало во мне ежеминутно. Как будто я не переставал глотать виагру, думая о любимой женщине. Но ведь не было никакого допинга, и воспоминания о ней в этом баре давно остыли. Но только не внутри меня.

Я поднялся со стула сразу как волнение достигло своего апогея. Она больше не появится здесь — это я знал наверняка. Но у меня было тайное знание как отыскать ее, как заставить это прекрасное чудо вновь явить себя миру и для этого мне предстояло вернуться в общежитие.

Дорога домой всегда самая трудная. Да и вообще возвращаться куда бы то ни было сродни искуплению грехов. Не страшно почувствовать боль, гораздо страшнее просто признаться в совершенных грехах. Так и обратный путь для меня представлял восхождение на Голгофу, где люди, давно знавшие меня, готовились плюнуть в лицо, чтобы потом лицезреть мою расправу.

На вахте старушка окликнула меня всего раз. Спросила где был и почему не ночевал. А что я мог сказать? Один мой вид, похожий на истерзанное тело животного, пробежавшего сотню другую километров, в попытке скрыться от настигающих охотников, говорил сам за себя. Она поморщилась, осторожно отхлебнула из огромной кружки заваренный чай и позволила пройти. До комнаты добрался на морально-волевых. Преодолеть путь от бара до общежития пешком, не имея денег в кармане даже на самое дешевое такси, оказалось для меня настоящим марафонским забегом. Усугубили все это черные тучи и проливной дождь, появившиеся невесть откуда и окативший ледяными каплями с ног до головы, не оставив на теле сухой одежки.

Подойдя к дверям, я небрежно толкнул их, заставив расступиться передо мной, когда в проеме, к моему огромному удивлению обнаружил стоявшую напротив Марину. Эта встреча на Эльбе заставила мой организм мобилизовать все свои оставшиеся ресурсы и буквально встряхнуть уставшие мышцы. Холодная дрожь пробежала по телу и я чуть было не застонал.

— Ты здесь, — осторожно начал я, — Ты же ушла.

— Так и есть, — ответила она холодно и твердо, будто била молотком по заледеневшему куску металла. — Пришла забрать кое-какие вещи.

Потом развернулась и ушла в глубь помещения. Я проследовал за ней, будто притягиваемый магнитом, но уже в центре спальной комнаты, где среди полупустых бутылок, разбросанных вещей и лежавших на кровати двух использованных презервативов в компании женского и мужского белья, она не одернула меня ехидным словом, указав на помятую резиновую женщину.

— А ты, я вижу, не теряешь времени даром.

— Это не то, о чем ты думаешь. — оправдывался я.

— Правда? А вот ее рот говорит об обратном.

Она пнула ее и потрепанная игрушка, перенесшая по-видимому очень суровые испытания прошлой ночью, полетела в мою сторону. Только сейчас, когда она оказалась у моих ног, я увидел, что рот ее был разорван от предмета, явно превышавшего допустимые в таких делах размеры. По краям виднелись засохшие остатки мужского семени.

— Меня не было здесь целые сутки. Я не знаю, что тут происходило.

Но это не возымело нужного эффекта. Марина и слышать не хотела моих оправданий, продолжая копаться в груде раскиданных вещей, собирая все то, что еще принадлежало ей.

Мы встретились совершенно случайно, когда нам обоим было всего по шестнадцать. Обычная дискотека, коих в то время было навалом, громкая музыка, толпы мальчишек и девчонок, теснившихся вдоль стен, стесняясь выйти за невидимую черту и пригласить понравившуюся девушку. Не знаю, что тогда навеяло на меня и какие силы толкнули мои ноги вперед, но оказавшись уже посередине танцпола, я понял, что Рубикон пройден и возвращаться нет никакого смысла. Я боролся сам с собой. Со своими страхами, с предрассудками. С внутренними демонами, заставлявшими меня думать о том, что я не смогу, что вся это дерьмовая затея ничем толковым не закончится и стоит просто уйти, отступить и забыть про нее. Но я не ушел. Не сделал ни одного шага назад, зная, что десятки завистливых глаз сейчас смотрят на меня и только и ждут момента, как бы разразиться протяжным и ненавистным смехом. Я не дал им повода и прошел весь путь до конца. Я помнил ее глаза, этот смущенный взгляд, когда она так боялась посмотреть на меня и, вытянув руку, согласно кивнула на мою просьбу потанцевать. Тот день был ознаменован для меня триумфом над всеми злопыхателями и недругами. Я разбил их. Уничтожил. Смял как картонную коробку и выбросил на помойку предрассудков. Это был мой день! Моя победа!

Она училась в гимназии. В классе с упором на изобразительное искусство. Все у нее получалось. Все у нее шло как надо. Она писала картины вместе с другими девчонками, переносила образы на бумагу, воплощая на этом белом полотне невиданные доселе красоты, которым сама природа могла позавидовать. Мне нравилось следить как она работает. Как водит кистью, словно шпагой, оживляя все самое прекрасное, что рождалось внутри нее. Это были годы, когда я не мог жить без нее. Мальчишеская любовь. Страсть в кубе. Один ее взгляд был для меня больше, чем все похвалы моих преподавателей и грамоты за победы в соревнованиях. По сравнению с ней, все это меркло и становилось серым. Я любил ее больше жизни и поэтому так и не смог принять ее решения…

Она сказала, что будет поступать в художественный и это прозвучало для меня как приговор. Другой город, почти четыреста километров от родного места, от школы, где мы любили гулять, от меня. Я не верил своим ушам, не хотел даже слушать это, но она стояла на своем. Ее характер уже тогда проявлялся во всей своей страшной красе. Жесткий, беспринципный, ей не хотелось даже думать о том, чтобы бросить свою мечту, отказавшись от нее ради местечкового училища, где ее к тому времени уже ничто не прельщало. Хуже всего — я прекрасно ее понимал. Для меня встал выбор: либо забыть ее (пять лет в другом городе могли изменить кого угодно.), либо броситься за ней, как в омут с головой. Родители долго не соглашались. Отец всегда видел во мне инженера, хотя точные науки были для меня скучны и однообразны. Когда же я объявил о том, что хочу стать писателем, все и вовсе перевернулось с ног на голову. Не зря ведь говорил один великий: хочешь разочаровать своих родителей — иди в творчество. Так и я, упрямо, настойчиво, как заклинивший бульдозер, нагло пер к своей цели. Перечить не стали — смирились. Не сразу, но у них получилось понять меня, ну или сделать вид, что понимают.

Дальше все полетело очень стремительно, как на перемотанной видеокассете. Кадры, люди, события… Поступила она сразу. В числе тех немногих талантливых молодых людей и девушек, стремившихся воплотить свои мечты в реальность и начать, наконец, писать картины профессионально. Я шел за ней повсюду, следовал как нитка за иголкой, пока вскоре, давимый обстоятельствами и денежными трудностями, не осел в этом проклятом и забытом всеми богами месте.

Общежитие было тем бюджетным вариантом, которое я мог позволить себе на свою маленькую зарплату сторожа и кое-как сводить концы с концами. Марина перебралась ко мне только на вторую неделю, все-таки согласившись на мои уговоры «… что так будет лучше». Но страхи внутри меня не давали покоя уже много дней и через некоторое время я понял, что все осталось позади. Что нет больше никаких чувств, никакой любви. Что живем и спим мы как бы по привычке. Давно уже секс не приносил какой-то радости и сам процесс больше напоминал вынужденное обязательство, так, для галочки.

Потом она предложила пожить раздельно, мотивируя это тем, что работа в мастерской вынуждает ее проводить там почти все время вплоть до глубокой ночи. Я согласился. Не знаю почему, но решение само собой вырвалось у меня из груди. Прошла неделя…вторая. Потом я не заметил как прошло три месяца, а она всего несколько раз бывала в комнате, потихоньку перевозя вещи с одного места в другое. Потом и наступил день, когда вернувшись от главреда я понял, что уже никогда ее не увижу.

И вот теперь она здесь.

Как в первый раз. Как в тот злополучный день на дискотеке. Стоит передо мной, но уже с гордо поднятой головой взрослой женщины, прямо смотря мне в глаза и говоря что-то о просраном в бессмысленном сожительстве времени, как не хочет больше знать меня и что любовь — это всего лишь наркотик, от которого каждый из них получил ровно столько удовольствия, сколько захотел.

— Я хочу соскочить с этой иглы, меня она больше не вставляет, Виктор, — ее голос звенел как лезвие топора, готового опуститься на шею обреченному на смертную казнь, — Знаешь, — продолжала, — долгие проводы — лишние слезы. Ты должен меня понять.

Я кивнул головой, постарался пройти дальше, вглубь комнаты, переступая через лежавшую под ногами резиновую куклу, осматривая тот бардак, что сейчас царил в комнате.

— Ты вправе сама решать, что хочешь делать дальше и как жить.

Мои слова несколько разрядили обстановку. Совесть ее очистилась от ненужных переживаний и вскоре, забрав и скрутив все в небольшой целлофановый пакет, Марина вышла сквозь дверной проем даже не сказав «прощай».

Шаги постепенно удалялись, щелкая каблуками о коридорную плитку, пока окончательно не утонули по пути к лестничным маршам. Конец.

Вот так все в жизни и бывает. Прошлое никогда не возвращается просто так. Оно любит причинять боль в самый неподходящий момент, впиваясь своими острыми клыками в мягкую действительность.

Однако все это было вполне ожидаемо и психологически я уже давно смирился с этим, не говоря уже о том, чтобы лить слезы по утраченной любви. А вот комната… сейчас эти несколько квадратных метров были наполнены жуткой вонью вперемежку с сигаретным дымом и человеческим потом. Казалось, он въелся даже в бетонные стены и потолок, постоянно источавшие этот неприятный аромат на всю округу. Открыл окно. И только после этого принялся разгребать накопившийся мусор и царивший бардак.

Незнакомая женская одежда, туфли, белье, разорванные полотенца и куча опустевших бутылок буквально заполонили все пространство вокруг кровати. Перевернутая наизнанку постель и сбитая в кулак подушка то тут, то там была измазана ярко красной помадой, тонкими линиями разрезавшая белую поверхность. Все это было уже непригодно для дальнейшего использования и следовало как можно скорее отдать в стирку.

Собрав все в небольшой комок и спустившись на первый этаж, кое-как смог втюхать сие дело заведующей и заменить на новое. Бутылки и прочую тару выбросил в ближайший контейнер, повторив уже знакомый маршрут три раза. «Что это?», «И как это попало ко мне?» я старался игнорировать, чтобы потом не пришлось врать не краснея. Одним словом, я сделал все возможное, чтобы хоть как-то вернуть комнате прежний некогда девственно чистый вид. И уже под самый конец, на полу у окна, я увидел, что рядом лежал кошелек, набитый деньгами. Внутри вдруг все замерло. Потом резко забурлило и буквально пинком подтолкнуло к нему, заставив дрожащей рукой схватить и открыть перед глазами. Деньги. Их было много. Столько, что я не мог поверить в такое и едва сглатывал скапливавшуюся во рту слюну, желая как можно быстрее прикоснуться к сокровищу.

Может это Марины? А может кого-то из тех, кто был тут пока я пьяный валялся на дому у той женщины-кассира, добродушно принявшей меня в свое теплое лоно? Кто знает, но в тот миг, когда двери опять распахнулись и на пороге вновь показалось знакомое лицо, руки мои уже несколько секунд крепко сжимали толстый кошель, все глубже опуская его в брючный карман.

Марина вошла твердым шагом. С упреком посмотрела на меня и сразу задала прямой вопрос: «Я потеряла здесь свой кошелек.»

Секунда молчания и я уже был готов сознаться и достать его, стыдливо опустив глаза, признавшись, что помышлял украсть его. Но тут… тяжело скребя ногами о пол, дыша во все легкие и все равно чувствуя недостаток в кислороде, через двери просунулся Сергей. Весь бледный как смерть, тощий от голода и с глазами налитыми кровью, его можно было спутать с вампиром или упырем, выпрыгнувшим из своей могилы в поисках новой жертвы. Это внезапное появление придало мне сил, отвлекло от «святого» поступка отдать кошелек и распрощаться с деньгами. Теперь я думал о другом.

Марина даже не испугалась. Внимательно проследила за безжизненной тенью, проползшей вдоль стены к чистенькой кровати и упавшей на нее без сил. Он заснул очень быстро. Как ребенок только что получивший сисю и довольный с наполненным желудком погрузившийся в сон. Затем перевела взгляд на меня, опять повторив свой вопрос.

— Я не знаю.

Это все, что я мог сказать в ту секунду. Сил на большее просто не было. Все мое тело дрожало от страха быть изобличенным в этом преступлении. Осуждение, приговор и вечное презрение как вора. Перспектива была далеко не заманчивой, но что-то внутри придавало мне уверенности в этом преступлении.

— Черт, — выругалась она, — даже на такси нет.

Она прошла по всей комнате. Оценила чистоту и даже похвалила за столь быструю уборку «которой могла позавидовать даже самая опытная консьержка». Однако поиски увенчались ничем. Глубокого вздохнув, она раздосадовано прокляла все на свете и вышла обратным путем в коридор, опять ничего мне не сказав. Убедившись, что девушка ушла и уже была далеко за пределами дома, я быстро достал из кармана кошелек и стал судорожно перебирать пальцами выпавшие на стол деньги. Первый визуальный подсчет показал, что всего этого будет достаточно неплохо прожить почти два месяца. Господи! — закричало у меня в душе, как же можно носить с собой такую сумму денег, да и зачем? Среди записок, чеков и бумаг, я увидел фотографию Марины и какого-то мужчины. Высокий, слегка с брюшком и залысиной умудренного знаниями профессора, он крепко обнимал ее за талию, целуя в щечку и второй рукой махая в объектив. Несколько месяцев назад такое вызвало бы у меня неудержимый гнев, но теперь…теперь я просто отложил ее в сторону. Остальное было уже неважно. Прошлое в прошлом, теперь главное для меня стало настоящее и деньги, которыми я обзавелся в этот день, помогут мне наконец узнать имя той незнакомки, ведь иного способа найти ее кроме как напиться, я просто не знал.

Схватив со стола солидную сумму денег и сунув ее в карман, я стремглав помчался к выходу, почти забыв о том, что следует сделать с остальной частью. Брать все нельзя — опасно. И пришлось припрятать остатки в небольшом проеме между окном и простенком, где от времени и старости лет эдак пять уже давно не было штукатурки. Затем убедившись в безопасности своего схрона, направился к выходу. Я чувствовал прилив крови к своему лицу. Ощущал, как оно «горело» в предвкушении предстоящей встречи. Ты появишься сегодня, незнакомка — я знаю это и теперь-то уж точно не позволю тебе так быстро уйти от меня.

Был пьян. В который раз уж я не помню.

В объятьях серой дымки табака я лег ей на плечо.

Дрожа, в моих руках, душа ее лежала горстью.

И трепетно, как будто в первый раз, опять налил себе вино.

Я ворвался в этот мир с немым криком, раздиравшим все мое тело и душу. Пронесся сломя голову через весь зал, расталкивая локтями стоявших на пути посетителей, попутно проклиная каждого из них. Они смотрели на меня как на сумасшедшего, кто-то даже плюнул мне вдогонку, презрительно покрутив пальцем у виска и продолжив свое общение.

Упав на стул возле барной стойки, достал из кармана смятую пачку денег и тут же, будто вбивая гвоздь в балку, ударил ими о поверхность стола.

— Сегодня я хочу прожечь это все!

Удивленный таким началом, Макс поднял деньги, выпрямил и стал пересчитывать. С каждой крупной купюрой, проскальзывавшей через его пальцы, глаза бармена становились все крупнее, а взгляд озадаченным.

— Откуда все это?

— На кой черт тебе все эти подробности?

Во рту все пересохло — жутко хотелось пить и многочисленные цветные бутылки на полках за спиной бармена буквально раздирали мою душу. Жажда все сильнее сжимала горло, отчего стало тяжело дышать.

Все еще терзаемый сомнениями, Макс, взял несколько бумажек и отсчитал сдачу. Затем развернулся к полкам со спиртным и стал внимательно рассматривать ассортимент.

— Давай что-нибудь покрепче. Самое крепкое! Я хочу поскорее увидеть ее.

Бармен взял небольшой бутыль в черно-красной обертке и стал медленно наливать содержимое в маленький хрустальный стакан.

— Ты ждешь кого-то?

— Женщину. Ту, о которой я тебе говорил.

— Ты сумасшедший, Вик.

Но я его уже не слышал. Дрожащими пальцами обхватил наполненный стакан и мигом проглотил содержимое. Пламя охватило ротовую полость, пожар все глубже проникал в мой организм, заставляя мышцы содрогаться будто под действием электрического тока.

Затем наступил алкогольный экстаз, когда мир вокруг тебя становится другим, иным. Он преображается в твоих глазах, становится ярким, громким, эфирным. Ты плывешь в нем как в яхте, пошатываясь в волнах мирового океана. Все люди кажутся тебе родными, красивыми. Нет больше преград, препятствий, ограничений. То, что лежало в глубине твоих мыслей, твоего разума, мигом получают свободу и возносят тебя в небеса удовольствия и прекрасного.

Я ждал, когда смогу достичь апогея. Пика удовольствия, чтобы наконец увидеть ее. Услышать женский голос. Почувствовать, как он будет проникать в мой мозг и щекотать своим тоненьким ласковым эхом.

В какой-то момент я забыл обо всем. Деньги постепенно таяли, мой организм доверху наполнялся спиртным, а я все никак не мог остановиться. Воздух наполнился дымом. Ментоловый аромат, смешавшись с потом танцующих, вонзился в ноздри и осел в легких. Запрокинув голову, я увидел свет. Яркий огонь дрожащей музыки скользил по потолку, освещая и касаясь каждого кто сейчас был здесь.

Затем мягкая рука погладила меня по щеке и ласково поприветствовала.

Она была все так же прекрасна. То же карэ, та же облегающая юбка. Мой взгляд уперся в ягодицы, пока она стояла передо мной и что-то шептала на ухо. О чем она говорит? Разве это было важно в этот момент, когда я увидел ее. Царица! Королева! Богиня! Не было слов, способных описать мой триумф. Она была здесь, рядом со мной! Я ощущал ее запах. Пытался коснуться упругих ягодиц, но она избегала этого, ловко уворачивалась от пьяных рук, намеревавшихся неприлично шлепнуть по завидному месту.

Потом медленно села рядом со мной.

— Ты ждал меня? — она легонько улыбнулась. — Я знаю ты ждал меня.

— Больше всего на свете, — отвечал заплетавшимся языком. — Как ты могла меня бросить? Это ведь неправильно.

Женщина улыбнулась. Ее глаза горели огнем желания и вся она буквально источала вожделенный аромат. Сев рядом со мной и выключив телефон, богиня несколько раз настойчиво попросила меня больше не пытаться трогать ее за пышные формы.

— Ты все получишь, но не сейчас.

— Но когда?

— Скоро… очень скоро. Умей ждать, чтобы получить желаемое.

— Почему ты так говоришь? Мы ведь всего два раза в жизни встречали друг друга, а мне кажется словно все мое существование и было построено для того, чтобы видеть тебя.

— Но не все же сразу. Будь скромнее, Виктор, я не люблю когда все происходит слишком быстро.

Я был готов провалиться сквозь землю после этих слов. Она была одним сплошным воплощением противоположностей. НЕ ТРОГАЙ! НЕ ТРЕБУЙ! БУДЬ ТЕРПЕЛИВ! Внутри все горели. Еще выпивки!

Лежавшая на барной стойке пачка денег быстро растворилась в нависшем табачном дыму и вскоре от нее остались лишь воспоминания и горький привкус алкоголя во рту. Я хотел еще. Пить алкоголь…видеть ее глаза…слушать ее голос. Чтобы она просто была здесь, рядом со мной. Нет, в этот раз я не отпущу ее от себя, пока не выясню все, что хочу.

— Я прочитала твою книгу, — вдруг начала она, закурив сигарету и выпустив тонкую струйку синеватого дыма прямо на разноцветные бутыли со спиртным, — Неужели все так и было?

— Что именно?

— Ну твоя книга. То, что там написано. Все эти разговоры о жизни, смерти, попытках главного героя разобраться в истинных мотивах произошедшего? Я не могу поверить, что ты это выдумал. Такое невозможно взять с потолка или придумать субботним вечером. Я чувствую, что в тех строках сокрыта какая-то частичка твоего жизненного этапа.

Я опять вспомнил тот форум, набитые битком коридоры и царившая в тот день атмосфера литературного сумасшествия. Одно лишь мне не хотелось вспоминать — это почти полное отсутствие посетителей у моего маленького прилавка. Я был одиночкой, чудом вырвавшего себе место в самом углу громадного торгового павильона и так и не дождавшегося хотя бы мало-мальски серьезного внимания со стороны читателей.

— Каменный цветок.

— Что? — переспросил я, все еще витая в воспоминаниях, не слыша, что речь уже давно зашла о той старой книге.

— Почему «Каменный цветок»?

Тут я проснулся. В голове все вдруг помутилось, а перед глазами поплыли черные круги. Мне стало плохо. На секунду. Но скоро все прошло, стоило ей только обратиться ко мне и легонько рассмеяться, звучным голоском вернув в этот мир.

— Кто из них был тем самым цветком?

— Никто, — коротко ответил я. — Это метафора. Прекрасный, но в то же время бесчувственный. Сильный и одновременно хрупкий. Дорогой и совершенно лишенный цены. Все они так или иначе похожи на это. Не бывает чего-то одного, как не может монета иметь лишь одну сторону. У всего на свете существует две грани видимого.

— Двуличный Янус?

— Не совсем, — я поднял налитый стакан и мигом проглотил содержимое. Это придало мне сил, хотя слабость в мышцах становилась все более отчетливей.

— Речь не о конкретном человеке или его возможностях играть необходимую роль в определенной ситуации. Речь о самой сущности человеческой натуры как двусторонней картинки, которую невозможно подстроить под себя. Наши отрицательные черты не возникли сами собой, как и положительные качества. Все заложено в нас изначально и только люди, а также обстановка вокруг нас, позволяют тем или иным свойствам нашего характера проявляться в нужной степени. Мы заложники собственной природы, деться от которой не сможем пока живем.

— И все это есть в твоей повести? — спросила не без удивления.

— Конечно.

— Я подозревала, что там есть нечто большее.

Наступила неловкая пауза, за время которой успел протолкнуть в себя еще одну стопку. Голова кружилась. Музыка придавала действу поистине мистический характер. Хотел было заказать еще, но Макс пропал, не оставив после себя замену. Где он? — пронеслось в мозгу, все еще усиленно сопротивлявшемся опьянению.

— Он не придет, — ответила она на мой немой вопрос.

— Ты? Но как ты смогла?

— Да разве это важно, — она пожала плечами и угольно-черные волосы на ее голове заколыхались в такт ее движениям. — Я ведь здесь — ты этого хотел? Зачем тебе кто-то еще?

И правда…Разве не ради этого я преодолел немаленький путь от общаги до бара, украл деньги у бывшей подруги и теперь смотрю в ее глаза, не способный налюбоваться и презирающий даже мысль о том, что скоро все может закончиться.

— Что ты теперь пишешь? Над чем работаешь?

Я отрицательно покачал головой. За последние несколько дней у меня ничего не получилось. Пару раз хватался как ошпаренный за ручку и принимался водить по белоснежному контуру чертежного формата, как вдруг меня охватывало презрение к собственному труду. Бумага рвалась в клочья, ручки разлетались в стороны. Я кричал от ненависти к самому себе, что не могу выжать даже строчку проклятого текста.

— Неужели совсем ничего? — спросила она опять. — Да как ты живешь?

— Это вообще не жизнь…Я хочу умереть…

Последнее вырвалось у меня не случайно. Я давно стал ловить себя на подобных мыслях. Безразличие. Равнодушие. Все это лишь предвестники страшного, но они как никогда начинали кидаться на меня в последние дни.

— Не говори глупостей, — ответила она, — как будто жизнь заканчивается на какой-то книжке.

— А вот этого не надо! — я огрызнулся и чуть было не набросился на нее, но пьяные ноги едва не подкосились от резкого порыва, из последних сил удержавшись на месте. — Ты не знаешь, что все это для меня значит!

— Э-эй, — она раскинула руки как будто сдаваясь в плен, — я на твоей стороне. Не стоит тут кричать на весь бар — ты привлекаешь слишком много лишнего внимания.

Успокоиться было не просто, но мне все же удалось это сделать. Заняв обратно свое место, она как ни в чем не бывало продолжила говорить со мной. Это так сильно злило меня. Безразличие. Наплевательское отношение к моим книгам, труду, который я вложил во все это. Отчасти я понимал почему за последние несколько дней с момента отказа в офисе издательства я не мог ничего написать: я не хотел опять услышать отказ. Боялся. Как маленький ребенок у которого отобрали любимую игрушку, запретили брать ее и он в очередной раз идет просить разрешения.

— Все слишком сложно… Ты не сможешь понять.

— Почему ты так решил? — женщина повернулась ко мне всем телом, закинув ногу на ногу, оголив до неприличия верхнюю часть бедер. — Я что зря пришла?

— Нет, не зря, но это слишком личное.

— Да брось, — она расхохоталась, — Какие могут быть личные отношения мужчины и книги. Она же не женщина, которую боишься потерять или отдать кому-нибудь другому.

— Она гораздо больше, — перебил я ее, с трудом шевеля языком. — Книга молчит, но умеет говорит внятно и в нужный момент. Она не любит чужаков и никогда не откроется тому, кто этого не заслуживает. Книгу можно купить — это правда. Но цена ее гораздо выше, если знаешь, что искать на ее страницах.

На секунду мы оба замолчали. Где-то вдалеке тихо заиграла музыка. Люди наполняли танцпол, брали своих партнеров за руки и аккуратным шагом следовали на круглую площадку в дальнем краю бара, где продолжали вечер в неспешном танце.

— Мне кажется ты слишком себя гнобишь. Попробуй быть проще. Пиши каждый день хотя бы по странице, редактируй не спешно, а потом снова берись за перо. Быстро и просто. Вот увидишь, как через несколько недель у тебя на руках будет книга. Через месяц опять, потом опять. И рано или поздно ты найдешь своего издателя. Господи, Виктор, это же так просто, а ты сам создаешь себе проблемы.

— Это все глупости, — махнул рукой, — Я не могу и не умею жрать муку и высирать пирожки.

— Ты слишком груб. Нужно быть мягче.

В такой обстановке мы пробыли еще почти полчаса. Говорили обо всем, что так или иначе касалось меня, моего творчества, книг, которым так и не суждено было появиться в на прилавках книжных магазинов, работе.

— Творчество умирает, когда превращается в работу. Нельзя творить на заказ. Шедевр не создается по приказу или графику. Ты вообще можешь представить себе ситуацию, где человеку говорят: «Через три месяца у тебя на руках должен быть хит. Бестселлер мирового масштаба.»? И человек садится за стол, берет ручку и бумагу, и начинает писать. Абсурд. Невозможность. Это всегда приходит неожиданно. Спонтанно. Когда никто этого не ожидает. Ни о каком графике или плане речи быть не может. Неужели ты этого не понимаешь?

Она пожала плечами и снова закурила.

— Я не писатель. Я люблю читать книги, а не писать их.

— В это наше с тобой различие. Все всегда видят конечный результат, отказываясь даже краем глаза взглянуть на то, что было сделано для него.

Наверное в эту секунду и наступил тот момент, когда нам всем стоило замолчать. Я был слишком пьян, она — слишком заинтересована во мне. Я видел сквозь наплывший туман как блестели ее глаза, впившиеся в меня словно два огненных луча. Внутри все сжалось — хотелось жутко пить. Я встал со своего места, спросил у мимо проходившего посетителя, где туалет и еле держась на ногах, побрел в нужном направлении. Уже в окружении белоснежной плитки, зеркал и запаха освежителя воздуха, я вдруг понял как сильно к моему горлу подкатывает мерзкое и неприятное чувство рвоты. Вбежав в ближайшую туалетную кабинку и наклонившись над унитазом, я разразился сплошным потоком неприятной жидкости прямо в закругленное отверстие, где журчала вода, а сбоку у самого ободка висела растворимое мыло. Долго или мало сказать было сложно, но когда силы вернулись ко мне и я смог подняться на ноги, мир вокруг меня кружился как на американских горках. Голова болела еще хуже, а в желудке не осталось даже капельки противной жидкости. Я вернулся в мир совершенно другим. Протрезвевшим, хотя и уставшим как загнанная лошадь, которую следовало уже давным-давно пристрелить хотя бы из жалости к ней.

Она исчезла. Я не увидел ее ни когда пришел обратным маршрутом к своему месту, ни через полчаса молчаливого ожидания.

Макс вернулся через несколько минут после моего визита в туалет. Радостный, с растянутой до ушей улыбкой, он почему-то нисколько не обратил на меня внимания, лишь под конец, когда стихла музыка за его спиной, а крик людей, пребывавших в этот момент в пьяном экстазе разлетелся во все стороны, его взгляд упал на обмякшее тело напротив себя.

— Ты чертовски плохо выглядишь, Вик.

Я ничего не ответил.

— Вызвать скорую?

Но на вопрос последовал отказ. Я упустил ее. Опять. В очередной раз. Теперь мне здесь было не место. Выпрямившись и выйдя за пределы барной стойки, мои ноги понесли меня прямо к выходу. Не обращая внимания на смех и крики, они упрямо толкали пьяное тело к заветным дверям, где в это время столпилось огромное количество людей, желавших во что бы то ни стало попасть в бар и провести тут вечер. Уже на улице, вдохнув свежего воздуха и закурив, ко мне пришло осознание, что идти мне попросту некуда. От общежития меня воротило уже несколько месяцев. Все самое плохое было связано с ним и возвращаться к этому проклятому месту хотелось в самую последнюю очередь. Достал телефон. Просмотрел последние несколько набранных номеров и с полным безразличием повторно набрал номер кассирши.

Она не брала. Телефонные гудки больно жалили слух, когда в последний миг вдруг послышался усталый и явно заспанный голос.

— Слушаю.

— Это Виктор. Мне некуда идти.

— Почему меня это должно волновать?

— Потому что в этом гребаном городе у меня не осталось никого из нормальных людей. Ты последняя на кого я могу рассчитывать.

На другом конце провода устало вздохнули. Она думала, а я как истукан молча стоял посреди проезжей части, посматривая по сторонам, чтобы не быть сбитым каким-нибудь лихачом.

Потом она ответила.

Отказом.

Бросив от злости телефон на асфальт, я с силой ударил по нему ногой, растоптав и превратив некогда работавший аппарат в маленькую кучку черных и серебристых осколков. Зло и ненависть переполняли меня. Я был просто вне себя от ярости, что не заметил как наряд полиции, вызванный по всей видимости кем-то из посетителей бара, подошел ко мне.

Долго разговаривать не стали. Скрутили в бараний рог и повели прямиком к машине. Я пытался сопротивляться, хотел выхватить пистолет и совершить нападение, чтобы по инструкции они выстрелили в меня, избавив мою душу от страданий в этом бренном теле. Но пьяным я был ни на что не способен. Да и что греха таить — трезвым то же. Мускулы были для меня лишь видом, функционал их вряд ли был настроен на мастерское владение кулаками и хлесткими ударами ног с разворота. Бежать — да, но уж никак не сражаться. Погрузив в салон, машина быстро тронулась с места. Не работал приемник, только звуки проезжающих мимо машин да гудевший двигатель еще как-то указывали на существования меня самого в реальном мире. Ехали примерно двадцать минут. Как только остановились меня опять понесли. На этот раз я уже не мог идти. Остатки алкоголя, не вылезшие наружу в момент рвоты, ударили в мозг с новой силой. Взглянув последний раз в исхудавшее лицо полицейского, я провалился в глубокий наркотический сон.

Когда меня привели в чувство все было словно в тумане. Жуткая боль в затылке и темени не давала спокойно повернуть головой, не ощутив где-то посередине адский колющий треск. Сидел в каком-то закрытом помещении с еще двумя мужчинами на вид и на запах являвшимися знатными представителями клана бездомных. Все они спали. Где-то за перегородкой слышал разговор двух охранников. Вскоре кто-то из них подошел к небольшой «бойнице» в тяжелых железных дверях, слегка приоткрыл ее и посмотрел на меня. Его вид не значил ровным счетом ничего, да и рассмотреть физиономию полицейского в таком маленьком отверстии не представлялось возможным. Затем щелкнули замочные механизмы и выход отворился прямо передо мной.

— На выход. — просипел он прокуренным голосом.

Я не стал ждать особого приглашения и направился к нему. Каждый шаг как подъем на Килиманджаро. Четыре с половиной метра дались мне с таким трудом, что уже в коридоре, длинном словно вытянутая кишка, мне стало еще хуже. С трудом доковыляв до нужного кабинета меня усадили на невысокий стул и приказали ждать. Чего и кого не уточнили, но вскоре отпал и этот вопрос.

Следом за нами, буквально спустя какие-то считанные минуты, вошел тучный офицер с огромными кулаками больше похожими на стальные кувалды. Внимательно посмотрел на меня, потом на второго полицейского и приказал тому выйти, оставив нас наедине. Все напоминало кадры из дешевого второсортного ментовского сериала, что так часто крутят по российскому телевидению.

Однако уже в следующее мгновение мне дали понять, что никаких «плохих и хороших» полицейских не будет, а все вопросы, точнее ответы на них, так или иначе решат мою дальнейшую судьбу.

— Вам известно почему вы здесь? — он начал мягко.

— Нет.

— Хорошо. Тогда я объясню. На вас поступила жалоба от администрации заведения.

«Наверное, это Макс сдал меня. Его ведь не было у барной стойки довольно продолжительное время» — подумалось мне.

— Вы вели себя очень странно. Громко кричали, ругались, мешали другим посетителям.

— Все пьяные люди ведут себя странно.

Он посмотрел на меня и сразу что-то записал в протокол. Я не читал его, хотя бумага лежала почти у меня под носом и хватило бы одного взгляда, чтобы прочитать все записанное.

— Как долго вы пробыли в баре?

— Часа два… не могу точно сказать. А сколько сейчас?

И действительно! Я совсем потерял ход времени и не мог даже представить который сейчас час.

Офицер вытянул руку и повернул ее мне внешней стороной, дабы я мог сам все увидеть. Времени и правда прошло прилично, но ответить точно на вопрос все равно не мог.

— Вы с кем-нибудь общались? Разговаривали?

— С женщиной.

— Ее имя? Как она выглядела?

— К чему все это? — я наклонился через стол и посмотрел на полицейского. — Я кого-то убил?

— К счастью не успели.

— Что значит «к счастью»?

Мужчина отложил листок с ручкой и таким же прямым взглядом посмотрел на меня.

— Так и значит. Говорю же, вы вели себя странно. Кричали, громко разговаривали, даже сказали, что хотите умереть. Люди это слышали вот у них и вызвало подобное поведение вполне обоснованный страх.

— Вы что не слышали моих слов? Я же сказал: разговаривал с женщиной. Мы общались на разные темы.

— Ни о какой женщине речи не шло. Жалоба поступила на вас. Приметы совпали, вот посему вы и здесь.

— Ну так вот, — я с трудом развел руками, — нашли что-нибудь? Бомбы, шахид-пояса, может быть другое оружие.

— Нет, — резко ответил офицер и в его голосе чувствовалось нарастающее раздражение, — но вы видимо не понимаете, что за одни такие слова УЖЕ можно быть привлеченным к ответственности. А по поводу женщины мы выясним сами. Кто она и где живет. Сегодня, как вы наверняка знаете, это не трудно.

Затем он опять взял ручку и листок, продолжив что-то записывать.

— Так, — начал он, — ваше имя?

— Виктор.

— Фамилия?

Я продиктовал ему все свои данные, предварительно поставив подпись в одном заполненном его рукой бланке. Содержание не представляло никакой угрозы или внезапных признаний с моей стороны, поэтому страх пропал почти сразу.

— Где вы работаете?

— Нигде.

— В смысле? — он поднял глаза и посмотрел на меня. — На что же вы пили?

— Я писатель. У таких как я заработок не бывает постоянным.

— Правда? Что-то я о вас ничего не слышал. Или вы из этих: «широко известен в узких кругах».

— Вы можете смеяться надо мной сколько вам будет угодно, но поверьте мне это не унизит моего достоинства. Я слышал столько упреков и отказов в свой адрес, что ваша безобидная шутка не сыграет своей роли.

После этого полицейский откинулся на спинку кресла и заинтересованно посмотрел на меня. Его громоздкое тело давило на кресло, отчего то начало скрипеть, будто готовясь закричать от невыносимой боли.

— Знаешь, Виктор, через этот «обезъянник», — он указал рукой в сторону, откуда меня привели и где находилась камера с бездомными, — прошло столько людей, что нам не хватит всей ночи пересчитать их по именам. И все они так или иначе пытались казаться героями будучи больше похожими на голых скоморохов. Ты не первый писака, который удостоился чести побывать здесь, но скорее всего будешь последним для кого я скажу подобное. Мне откровенно плевать что там произошло у тебя в жизни и как тебя это все довело до барной стойки. Я слушал таких как ты ночами. Истории несправедливости, отклоненные романы, повести, которым не суждено дойти до широкого читателя. Все эти бредни про плохих редакторов и святых писателей. Черт, как вы все предсказуемы. Я был готов поклясться, что сегодня произойдет нечто подобное и вот тебе результат.

Потом он продолжил заполнять протокол.

— Меня отпустят? — спросил я.

— Все зависит от тебя самого.

— Не понимаю.

— Это просто: я задаю вопросы — ты отвечаешь. Если меня устроят твои ответы и ночь пройдет в тишине и спокойствии, то я закрою глаза на твой дебош в баре.

От недоумения у меня поднялись брови. Какой дебош? Что он вообще такое говорит?

— О чем вы? Я вел себя нормально. Ничего этого не было.

— Ты меня за идиота держишь?

— Это вы пытаетесь навесить на меня то, чего я не совершал.

В это мгновение офицер резко поднялся со своего места и направился к дверям. Открыв их и подозвав к себе стоявшего неподалеку полицейского, громко приказал привести свидетеля. По ту сторону дверей послышалось движение, после чего в кабинет, одетый в короткую замшевую куртку, вошел Макс.

Появление бармена вызвало удивление вперемежку со злобой. Его лицо нисколько не изменилось, когда любовный треугольник наконец раскрылся и мне потихоньку начала становиться понятной вся картина произошедшего.

Он сел рядом и уставился на офицер, который в это время наблюдал за реакцией обоих гостей.

— Что ж. Обстоятельства вынуждают перейти к следующему акту быстрее намеченного. Может это и к лучшему — сэкономим время и решим все в ускоренном порядке.

Потом посмотрел на бармена.

— Расскажите все как было. Давно вы знаете этого человека?

— Захаживает к нам частенько.

— И все время вел себя нормально?

— Конечно, но последние несколько раз он будто поменялся. Какой-то странный стал.

— Что значит странный?

— Я давно работаю в подобного рода заведениях и повидал всякое. Когда человек пьян ему всегда кажется будто целый мир вращается вокруг него и каждый что-то да должен для него сделать. Обычно мы таких сразу выкидываем на улицу, но тут все случилось иначе. Вроде как обычное чудачество, разговоры ни о чем, но после все ухудшилось и у него….

Он на секунду замолчал.

— Поверить не могу, что ты это скажешь, — я не смог сдержаться, — Ну давай! Договаривай.

— Помолчи! — офицер ударил по столу кулаком, — До тебя еще дойдет очередь. — Полицейский ткнул в меня пальцем и сразу перевел взгляд на бармена.

— Мне кажется он сошел с ума. Поймите, репутация для нас — это самое главное. Босс строго за этим следит и не допускает, чтобы подобное происходило в баре. Если случаи выявляются, я просто обязан позвонить в полицию.

— Вы сказали, что такое было и раньше. Почему вы не предприняли меры до сего дня?

Макс почесал затылок, понимая, что часть вины за случившееся лежит и на нем. Ведь отреагируй он несколькими днями ранее, до такого дело не дошло.

— Ну, мы как бы друзья… не то чтобы…скорее хорошие знакомые. Знаете как это бывает. Ну выпил… все мы совершаем разные глупости в пьяном виде. Кто-то больше, кто-то меньше. Я думал что пара дней и такое пройдет. В конце концов деньги банально закончатся. Но оказалось, что нет.

Потом замолчал и, закинув голову, стал смотреть на потолок. На меня он так и не обратил внимания.

— Кстати о деньгах, — инициативу взял полицейский. — Виктор сказал, что нигде не работает.

— У нас дорогое заведение. На студенческую стипендию особо не пошикуешь. — не опуская взгляда, отвечал бармен.

— Ну а ты, — теперь офицер смотрел на меня, — откуда деньги?

— Это мои сбережения, — не найдя ничего лучше, сказал я с упреком в голосе. — Правда я так и не понял в чем меня собрались обвинять? В том, что я напился.

— Напился, подрался, разбил несколько бутылок дорогого алкоголя, начал приставать к девушке, после чего вышел на улицу и принялся кричать на прохожих и еще много всего.

— Да вы с ума сошли! — я резко выпрямился.

— Офицер говорит все правильно. Ты будто с цепи сорвался, Вик.

— А тебе это откуда знать? Тебя ведь не было почти час. Ты куда-то пропал, а потом резко появился.

— Я же говорил! Я же говорил, что с ним не все в порядке!

Бармен выпрямил руку и, указав на меня, стал верещать как маленькая девчонка.

— Боюсь, друг мой, нам придется задержать тебя до выяснения обстоятельств.

Полицейский громко крикнул — в кабинет вошли двое здоровенных мужиков и тут же подхватили меня под руки. Повели по уже запомнившемуся маршруту, отведя в комнату для бомжей и людей, давно переставших походить на представителей огромного города. Скорее это были те самые прокисшие сливки, что обычно снимают и выбрасывают в помойное ведро. Дабы те не портили своим видом и запахом прилежную картину старинного города. С ними я был как одно лицо. Как часть небольшой мозаики, складывавшейся в картину, на которой каждому из нас отводилось место где-то сбоку, у самого края.

Дверь со скрипом закрылась и щелчки замочного механизма окончательно вбили последний осиновый кол в мои попытки выбраться из этого проклятого места. Теперь оставалось лишь ждать. И это, увы, было самым противным из всего, что мне доводилось делать последние несколько дней.

Я был готов ко всему. Даже к смерти, о которой так часто думал, но не часто говорил. Верил, что рано или поздно все должно закончиться хорошо. Как в сказке, когда после долгих мучений, скитаний, преодолений собственных страхов и упреков судьбы, мой взгляд упрется в сокровище, награду, положенную мне как и любому человеку за пройденные испытания.

Но время шло. Проблемы копились, а я все сильнее убеждался в том, что чудес не бывает. Что нет никакой справедливости и, что судьба еще та стерва, готовая на все, дабы отомстить бросившему ее парню.

Конечно, можно долго пенять на плохую жизнь, стартовые условия, финансовое положение и маленький размер мужского органа, но правда состоит в том, что только мы сами способны хоть как-то поставить на рельсы собственную судьбу и толкать этот громоздкий паровоз вперед, в поте лица, в копоти от жара, размахивать совковой лопатой, подкидывая очередную порцию угля. Судьба действительно в наших руках, но сейчас они мало того, что были опущены вниз, так еще сильно болели от крепких объятий железных наручников, разомкнувшие свои холодные пасти всего каких-то десять минут назад.

Внутри камеры жутко воняло. Это был не тот аромат, который бы заставил меня блевануть, но дышать им приходилось почти через силу. Глубокий вдох, потом задержка и резкий выдох. Это дыхательная гимнастика позволяла справиться с приторным запахом, но долго это явно не могло продолжаться и вскоре я банально привык к смраду давно немытых тел, смирившись с тем, что следующие несколько часов до самого утра я буду торчать в этом помещении.

Кто-то из бездомных наконец проснулся. Бородатый дядька в засаленной куртке, почерневшей от жизни и грязи, повернулся ко мне лицом и ясными, чистыми глазами, окутанными густыми бровями и ресницами, посмотрел на меня. Затем приподнялся, кряхтя и постанывая, сел у самого края своего лежбища и заговорил.

— Который час? А впрочем неважно.

Удивление растаяло. Первое впечатление, как это бывает, оказалось ложным. Голос хрипел от солидного стажа курильщика, даже некоторая часть усов, прямо под носом у самых ноздрей была пожелтевшей. Сам он еле держался на ногах и был еще явно под действием какого-то адского зелья, проглоченного где-нибудь на задворках этого старого города.

— Чего молчишь? — вдруг обратился ко мне.

— А что говорить?

— Ты прав. Сюда не от радости попадают.

Закашлял. Хрипя и рвя глотку надрывистыми выдохами. Потом, подложив руку под голову, опять рухнул на свою койку.

— Тебя тоже поймали на улице? — бездомный продолжал спрашивать.

Я понял, что теперь он от меня не отвяжется и решил скоротать время в его компании. Нос уже почти не чувствовал мерзкого запаха — он пропал, а вместе с ним и неприязнь к сокамерникам.

— Все просто. Кто-то вызвал полицию, когда я вышел из бара. Говорят еще подрался…

— А-а-а, — протянул он своим хриплым голосом, — история стара как мир. Не поделили выпивку, слово за слово, рукопашка, мордобой. Все как всегда. Но…

Он повернул голову и стал внимательно смотреть на меня.

— Я как вижу ты неплохо дерешься. На тебе ни царапинки. Хех.

— Да может и не было никакой драки. Говорю же, это все со слов других людей.

— А ты что сам не помнишь?

Отрицательно покачал головой.

— Во молодежь! Я вот сколько так живу — все помню! Ей-богу! Еще ни разу не случалось такого, чтоб раз… и все. Резко все отрезало. Знаешь, как кинопленка. Есть подающая катушка, есть приемная. Пленка проходит через фильмовый канал, затем на зубчатый барабан и…

Он сделал глубокий вдох, повысил голос, будто готовый выдать какую-то страшную тайну, но почти сразу захлебнулся в страшном кашле, разносившимся по всей камере.

— Что это? — спросил я — Устройство какого-то прибора?

— Это мой мозг, — гордо указав на свою голову, подытожил бездомный, — А так да, это устройство старой кинокамеры. Когда-то я работал оператором на съемочной площадке, но это было так давно, что даже мне больно доставать из архивов своего мозга эту запыленную дрянь.

— Почему же? — я подался вперед, — Расскажите.

— Ого! — воскликнул он. — А ты сам кто, собственно говоря?

— Я — голос замолк и как не силился заговорить, все почему-то превращалось в одно сплошное мычание.

— Ну же! — теперь сам бездомный был заинтригован. Старик поднялся, сел на тот же край своей койки и, распрямив бороду, опять уставился на меня.

— Я писатель. — с трудом вытолкнул я.

— Как-то неуверенно. Хотя я знаю в чем причина.

Молчание.

— Ты боишься, правда?

— Немного.

— Критики?

— Всего. Критики, осуждения, насмешек, но больше безразличия. Это больнее всего.

— Я тебя понимаю. — опустив глаза, сказал бездомный.

Он сказал это таким тоном, что в ту секунду этот немытый, заросший и смердящий всеми немыслимыми оттенками вони и смрада человек стал роднее и ближе многих тех, кого я знал и считал до сегодняшнего дня своим другом и коллегой. Почему-то это «я понимаю» было для меня как бальзам на душу. Словно родной человек, которого очень долго не было рядом, только что появился прямо передо мной и одним своим присутствием придал мне уверенности. Может это глупо или наивно, но так или иначе все свелось именно к этому.

— Какая ирония, не правда ли? Мы сидим здесь вместе, разговариваем с людьми, которые нам не знакомы и вдруг чувствуем в них родное тепло. Невидимую связь, говорящая нам, что это и есть «…тот самый человек с которым я могу поговорить по душам».

— Да, — ответил я. — Все именно так. Хм, не думал, что такое вообще возможно.

— Это жизнь. Здесь все всегда идет в разрез с твоими планами. Здесь главную роль играет импровизация. Высший пилотаж не только в кино, но и в жизни. Планы рушатся под ударами судьбы, потому что они всегда тверды как гранит и громоздки, а импровизация она как разогретый пластилин, мнется, сжимается, но всегда остается однородной. Целостной, если так можно сказать. Кхе!

Он опять завелся истошным кашлем. Несколько раз из его груди вырвался страшный рык, после которого на пол полетела потемневшая слюна. Сосед по камере проснулся от такого, но вскоре быстро заснул, даже не обратив на меня внимания.

— О чем ты пишешь? Я мог читать твои книги?

— Нет. Сомневаюсь в этом. — я махнул рукой.

— Что, вообще не издавался?

— Было пару раз, но все это в прошлом да и книги так себе. Макулатура.

— Нельзя так говорить о собственных творениях.

— Если бы они таковыми были. Это бульварное чтиво. Литературный фаст-фуд, который обычно продают в переходах метро и читают на автобусных остановках. Ни о какой пищи для ума и речи не идет.

Бездомный почесал затылок.

— Все равно. Это труд и время. То, что нельзя вернуть. К этому нужно относиться с уважением.

— Да брось! — раздраженно заявил, — Я просто хотел заработать денег и писал то, что хотя бы брали в печать. Можно сказать был вынужден сделать это, чтобы не умереть с голоду. Но… но все потом пошло не так. Я надеялся, что меня заметят серьезные издательства и мое творчество наконец будет искренним и честным, а оказалось, что все это никому не нужно. Банально, но это так.

— Ты слишком драматизируешь.

— Неправда! Я прошел все издательства в этом городе, писал в столицу, интернет-сайты, пытался самостоятельно продавать собственные книги, потратив на их печать почти все свои деньги и везде…ВЕЗДЕ я сталкивался с одним и тем же. Мои выводы основаны не на пустом месте. Я четко знаю о чем говорю.

Наверное, эти слова немного убедили его, хотя мужик все еще смотрел на меня «родительскими» глазами.

— Сделки с совестью не было?

Я отрицательно покачал головой.

— Ну и зря. — он вернулся в прежнее положение, упав на бок лицом ко мне.

— Это почему же? — недоумевая, спросил я.

— Ты удивительным образом напоминаешь меня в твоем возрасте. Такой же упертый, такой верящий в справедливость и честный труд. Забудь. Это все в прошлом. Все гении давно родились и умерли. Все шедевры написаны и сняты. Нам лишь осталось собирать крохи. Я был таким как ты и поэтому оказался здесь. Не повторяй моих ошибок и быть может, когда ты состаришься и попадешь в очередном запое в эту камеру, не встретишь такого же наивного мальчугана.

За дверями послышался шум. Несколько человек, тяжело ударяя сапогами по полу, двигались в нашем направлении. Машинально я приподнялся на ноги, выпрямился и стал ждать, когда откроется дверь и меня выведут в кабинет для очередного разговора. Но ожидания не оправдались. Люди прошли мимо. Шум постепенно затих. Оскорбленный, что все не закончилось в этот момент, я медленно сполз по стене, продолжая слушать как бездомный что-то бормотал себе под нос.

— Можно любить это дело, можно ненавидеть. Но в нашем мире все строится вокруг удовлетворенности и реализации. Если их нет, нет и желания продолжать жить. Иногда, чтобы получить желаемое, нужно делать то, чего не хочешь больше всего на свете. Переступить через себя, чтобы потом иметь возможность послать это как можно дальше. Гордыня не зря один из самых великих грехов, ведь именно она не позволяет нам получить то, чего мы желаем. Забудь про творчество, забудь про все, что с этим связано. Пиши востребованное и будет тебе счастье.

На этом его слова окончательно превратились в нечленораздельное месиво. Глаза закрылись, густые волосы упали на лоб и полностью превратили лицо в переплетенный клубок.

Потом дверь негромко распахнулась. Двое человек стояли в проеме, держа в руках полицейские дубинки, подошли широким шагом ко мне, подняв и буквально понеся к выходу. Там я увидел женщину. Красивую и до боли знакомую, но почему-то стоявшую ко мне спиной и всячески прятавшую свое лицо. Только попав в кабинет, где меня ждал уже знакомый офицер, я узнал, что за мной пришли. Это не была Марина. Нет. Бывшая не вернулась за мной в тяжелую минуту — все было проще и гораздо неожиданней для меня.

— Повезло тебе. — начал офицер, — но особо не радуйся, мы с тобой еще встретимся.

Слова теперь звучали где-то далеко. И хоть сам он сидел напротив меня на расстоянии вытянутой руки, мне до него не было уже никакого дела, ведь я смотрел на нее. На мою валькирию, вытащившую меня из этого ада и готовой вскоре унести высоко-высоко, прямо к столу Одина, где я буду пировать вместе с асами, сражаясь и умирая каждый день.

— Свободен. — офицер ударил печатью по нескольким бумагам, подтвердив мое вызволение.

Она помогла мне встать. Накинула куртку на плечи и вместе мы покинули полицейский участок, выйдя к парковке, где нас уже ждал разогретый автомобиль.

Промолчали почти всю дорогую. Я не смел говорить — не хотел тревожить ее своим едва протрезвевшим голосом. Она тоже не смотрела в мою сторону, лишь изредка, когда машина входила в поворот и ее взгляд нет-нет да касался моего лица, удавалось увидеть женский взволнованный, но все еще любящий взгляд.

В квартире все было так же как и в прошлый раз. Теперь я знал куда стоит идти, где раздеться и с какой стороны постели было мое место.

Она следовала за мной по пятам. Внимательно следила за моей реакцией и движениями, будто ожидая какой-то неконтролируемой реакции, чтобы пресечь ее в туже секунду.

— Я могу помыться? — осторожно спросил.

— Нужно. — твердо ответила она. — От тебя несет дешевым алкоголем и какими-то папиросами. Бог ты мой, что ты куришь?

Но я ничего не курил в тот момент, да и последний час прошел в тревожном желании затянуться хоть высушенным подорожником, но только бы наполнить легкие знакомым горьковатым дымом.

— Не хочу чтобы ты ложился со мной в постель в таком виде.

После этого она ушла к себе. Переодевалась.

В ванной я наконец пришел в себя окончательно. Прохладный душ вернул мне чувство контроля и кое-как, но все же прочистил мозги от алкогольного дурмана. Уже на выходе я мысленно поблагодарил ее, что она не бросила меня, хотя и сказал «нет».

Мы встретились уже в постели. Она ждала меня, слегка откинув край одеяла и смотря в мою сторону широко открытыми глазами. Я был готов окунуться в ее объятия прямо сейчас, ничего не ожидая и не теряя времени, но видел, что и ей, и мне нужно кое-что уяснить, прежде чем мы вновь окажемся вместе.

— Ты ведь сказала «нет», — мне претили все эти прелюдии, особенно в этой ситуации. Жутко хотелось все уяснить. — Зачем приехала?

— Может не стоило?

— Прошу тебя, не надо отвечать вопросом на вопрос. Я безумно благодарен тебе за это, за все твои усилия. Наверняка ты заплатила за меня кому-то из них, но… черт, я не знаю что сказать.

— Я перезванивала тебе несколько раз, но телефон был недоступен.

— Да-да, я разбил его сразу как ты ответила отказом.

Потом присел на край кровати.

— Спасибо, — тихо произнес. — К сожалению, это все, чем я могу тебя отблагодарить.

Ее рука коснулась моего плеча. Тепло быстро проникло в мое тело; стало очень приятно.

— Там произошло что-то страшное? — спросила она опять. — Полиция не очень то хотела тебя отпускать.

— Да нет, ничего необычного. Я опять напился как свинья, видимо с кем-то подрался и все там разнес. Вот на меня и вызвали полицию.

Кровать немного затряслась. Повернулся и увидел, что женщина приподнялась и села за моей спиной, прижавшись всем телом. Я чувствовал ее грудь, эти широкие куполообразные два бугорка, скользившие по моей спине, слышал ее сердцебиение и тяжелое, надрывистое дыхание. Потом поцелуй.

— Я… сглупила, когда выгнала тебя. Хочу попросить прощения.

— Не стоит, — ответил и повернулся к ней лицом. — Все было правильно. Мои ошибки всегда остаются со мной.

— Скажи мне одну вещь: тебе хорошо со мной было тогда? Ну, в первый раз?

— Конечно.

— Опять врешь. Я это вижу. Ты был пьян в «ноль», о чем ты мог тогда помнить.

Ее взгляд вдруг поник, а сама она вернулась на свою половину постели. Я последовал за ней, обнял, стал говорить какие-то слова, хотя смутно понимал смысл сказанных фраз, но продолжал шептать ей на ухо. Она вернулась ко мне. Обняла. У меня получилось. Я был плохим романтиком и ничего толком не умел в этом древнем искусстве, хотя инстинктивно продолжал врать ей о том, что люблю до дрожи в коленках… И она верила. Так искренне и наивно, будто всем нам было каких-то шестнадцать лет, и мы только-только начинали постигать эти чувства. Ощущать их теплое прикосновение к своим душам и трепетно оберегать, никого не подпуская к ним. И чем сильнее я видел как она погружается в меня, как целует, словно я ее последняя любовь и завтра наступит конец, тем больше внутри меня нарастало презрение к самому себе. Ложь поглотила меня. Взяла контроль надо мной, над моими чувствами и теперь полностью руководила процессом. Ничто не могло ей помешать и наши тела вскоре сплелись, отдаваясь друг другу до последних сил.

А потом наступило утро. Будильник мерзким свистом врезался в мои уши и буквально заставил оторваться от кровати и рукой, выпрямившейся словно шлагбаум, ударить по кнопке, заставив его тут же замолчать.

Солнце уже вовсю светило в окно. Яркие лучи скользили по белоснежной простыне, нехотя огибая стройное женское тело, нагревая и щекоча слегка напряженные, но все еще расслабленные икры. И хоть сама она уже открыла глаза, смотрела загадочным взглядом в мое исхудавшее и опухшее после ночного визита лицо, я все еще стеснялся ответить ей тем же — противное чувство обмана так и осталось внутри меня.

Ну соврал, подумаешь там. Сколько раз подобное было и никто особо не обращал на это внимание. Для меня это давно превратилось в попытку избежать наказания — врать до тех пор, пока не схватят за руку, не выведут на чистую воду, но здесь… с ней… все было совершенно иначе.

Следующий час прошел для нас под знаком тишины. Мы молчали, как молчат подростки, совершившие прегрешение и познавшие вкус, тепло женской и мужской плоти в тайне от своих родителей. Смотрели один на одного, иногда даже ловили друг друга на пошлых мыслях, нет-нет да возникавших внутри нашего общего разума. Клянусь я слышал то, о чем она думала! Читал эти мысли словно развернутую книгу и она так же повторяла за мной.

Вскоре позвонил телефон. Она прошла неспешным шагом по твердому линолеуму, завернула за угол к самой двери и подняла трубку. Несколько минут прошли в разговоре и спорах о которых я вспомнил лишь после, когда она сама решила заговорить.

— Звонили из полиции, — начала она, — спрашивали о тебе.

— Что именно? — пережевывая бутерброд, говорил я.

— Где ты? Отлучался ли куда-то после того как я тебя забрала?

— И что ты ответила?

— Тебе не кажется этот вопрос глупым? — вдруг серьезно спросила она, прямо посмотрев на меня через стол.

— Наверное, ты права. Это все после вчерашнего. Прости.

Она довольно откинулась на спинку стула, продолжив смотреть на то как я жадно проглатывал приготовленную пищу.

— Может мне стоило сказать, что мы трахались всю ночь до самого утра. Так, для убедительности твоего алиби?

— Ну зачем ты так? — я положил остаток бутерброда не в силах продолжать его есть под упреками своей «жены». — Это был просто вопрос. Я ведь могу поинтересоваться этим?

— Вообще-то нет, — сказала она, — Кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывалась? Ты в моем доме, сидишь на моем стуле, ешь мою еду и все это за мой счет. Мне кажется ты слишком рано стал проявлять свой властный характер. Я здесь хозяйка и то, что ты вчера был сверху еще ни о чем не говорит.

Потом она встала со своего места и направилась куда-то в другую комнату. Я постарался забыть последние слова, но они лезли в мой мозг с такой упорностью, что самому стало больно от всего этого.

Через минуту она вернулась и положила на стол несколько чертежных листов, исписанных вдоль и поперек.

— Я навела справки на тебя, горе-писатель, и могу сказать, что тебе очень повезло со мной познакомиться. Кто кроме меня мог вытащить тебя из этой передряги?

В этом она была права. Но ошибкой с моей стороны оказалось то, что я совсем недооценил эту женщину. На этих нескольких листах было почти все, что обличало мой не самый идеальный образ жизни. Телефон, адрес общежития, прошлый адрес прописки, телефоны родителей, контактные данные школы и директора по которому она явно звонила несколько раз (время и дата оказались прописаны рядом) и еще много всего, вплоть до задолженностей по оплате проживания в общаге и моих ближайших коллег.

— Как? — я задал только один вопрос, но и на него она ответила с долей властности, видя, что я оказался в тупике.

— Почти весь этот город обслуживается в нашем банке: кредиты, ипотека, заложенное имущество… вся необходимая информация на руках, на любого кто вообще посещал наше знатное заведение. Мне стоило усилий, чтобы найти тебя и понять кто ты такой, но оно того стоило.

— Но ведь это запрещено. Конфиденциальная информация.

— Брось все эти слова, — не без усмешки добавила она, — когда что-то очень надо все эти формальности отходят на второй план, да и никакого секрета я не раскрыла. Если бы я пошла более привычным путем — написала заявление, подала запрос и прочее, то могло пройти куда больше времени и скорее всего ты бы стух в этом обезьяннике, а так ты у меня на ладони.

— И что теперь? — я откинул в центр стола бумаги, понимая, что сейчас будет предложена некая сделка. — К чему все это?

Она немного помялась. Видимо разговор подошел к очень болезненной и неприятной для нее теме. Женщина стушевалась, но вскоре вернулась в свой обычный образ властной, но сдержанной хозяйки.

— Не знаю как тебе все это сказать…

— Говори прямо, — перебил я ее, — после всего, что случилось меня вряд ли удивят твои слова.

Женщина сделала глубокий вдох.

— Женись на мне.

Я на секунду замер.

— Понимаю, это звучит как бред, но мне уже тридцать два и последний мужчина до тебя был у меня почти четыре года назад. У меня нет детей, а часики тикают и вскоре я вообще не смогу их заиметь.

— Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?

— А что?…Черт… Я несу какую-то чепуху, прости.

Она тут же вскочила на ноги и закурила. До этого момента я и подумать не мог, что она курит. В доме не пахло табаком, не было сигарет или пепельниц. Все говорило о том, что это самая что ни на есть примерная женщина, следящая за своим здоровьем и внешностью. Однако обстановка сама подтолкнула ее к табаку. Тянула она не долго. Высосала из тоненькой сигаретки все соки, оставив на полу остатки из черного пепла. После чего нервно зашагала из стороны в сторону.

— Ты скорее всего меня неправильно поняла.

— Да все я поняла. — огрызнулась «жена», — Возраст уже не тот. Я знаю. Ты моложе меня и на кой черт тебе сдалась такая старуха.

— Ну что ты.

Попытки успокоить лишь усугубили ситуацию. Ничего не помогало. Ни слова, ни объятия.

— Ты не умеешь врать. У меня есть диплом психолога. Хренового, но все же психолога. По тебе видно как ты изо всех сил стремишься мне угодить. Что? У меня не такая упругая задница? Или грудь обвисла слишком сильно? Почему ты молчишь? Скажи же что-нибудь?!

Тут она сорвалась на крик. Последние женские эмоции переполнили чашу терпения и теперь ее было не остановить. Я дал ей время проклясть меня и ударить. Стерпел. Не видел смысла отвечать, ведь сейчас говорила не она, а то, что взяло над ней контроль. Когда же волна стихла и крики пошли на спад, мне пришлось взять инициативу в свои руки.

— Причем здесь грудь и твоя задница? Мы ведь спали с тобой и каждый раз оба были довольны. Давай лучше все обсудим.

Она села на свое место и посмотрела на меня.

— Если ты обо мне все знаешь, у тебя не возникло отвращения ко мне?

— А разве должно?

— Но у меня ничего нет. Ни денег, ни толковой машины, ни квартиры. Я бомж, который каким-то образом все еще похож на человека. Знаешь, вчера ночью, пока ты не забрала меня оттуда, я разговаривал с бездомным, который когда-то был интеллигентным человеком. Теперь он на дне. В самой черной заднице этой социальной лестницы. Мне осталась всего одна ступенька, чтобы занять место рядом с ним, но я как тот приговоренный к смерти, все еще держусь на краю виселицы, глотая изо всех сил крупицы воздуха. Неужели я тебе так интересен?

Она оценивающе посмотрела на меня.

— Ну ты не Ален Делон, конечно. Но дело даже не в этом. Просто все слишком затянулось. Я хочу детей, хочу семью, хочу нормальной жизни в этом чертовом городе, где геев стало больше, чем мужчин желающих трахнуть женщину. Ты не можешь мне отказать, Виктор, не можешь! У меня уже были мысли о суициде, и клянусь Богом если бы ты не появился тогда в банке я бы залезла в петлю в тот же вечер. Ты спас меня, чертов алкаш! Не заставляй меня возвращаться к этим мыслям снова. Они убьют меня. Набросятся и растерзают.

Я не знал, что и сказать. Честно. Впервые за долгое время у меня не осталось слов для ответа. Может это и был ступор, может я просто испугался, чувствуя, что меня берет за горло женщина, чьи ноги обхватывали сильнее и крепче, чем руки моей бывшей. На этот раз я не хотел врать.

— Мне… нужно вернуться в общагу.

— Я тебе не интересна, правда?

— Я такого не говорил. Перестань додумывать.

Встал из-за стола и направился к выходу. По дороге сказал, что вернусь сразу как только разберусь с делами в общаге, не понимая даже о том как собираюсь туда добраться, ведь в кармане не было и ломаного гроша на такси. Уже у входа в подъезд я понял, что следующие несколько часов пройдут в пешей прогулке по городу, ненависть к которому копилась уже много месяцев подряд.

Я не любил ее — это правда. Не стал врать себе и признался как на допросе. Скорее хотел исключительно как объект сексуального влечения: не более, но и этого оказалось достаточно, чтобы львиную долю пути я продумал о ней, рисуя у себя в голове то как буду с ней жить, спать, как она забеременеет от меня и родит двух/трех/четырех малышей. Я был обязан ей и секс тут не играл большой роли. Она привлекала меня чем-то другим, что таилось внутри этого прекрасного существа.

Затопал до общаги изрядно уставшим — такие марш-броски оказались для меня слишком утомительными и уже на пороге собственной комнаты рухнул прямиком на свою кровать, с удивлением обнаружив лежащего рядом Сергея. Пьяный вдрызг, его лицо исказило судорогой и стало похоже на раздавленный лимон. Поначалу мне показалось будто он смеется надо мной, но уже приглядевшись я понял, что ничего подобного не происходит. Где-то внутри зазвенела тревога. ALARM! Красные огни заполнили взор, когда разум вдруг взвизгнул и до меня дошло, что художник мертв.

Я поднял голову и вытянутой из-под подушки рукой приложил сложенные указательный и средний пальцы к его шее — пульс отсутствовал. Потом к руке у запястья — тот же результат. В первые секунды мне показалось будто я сплю. Такого просто не могло случиться.

«Это ведь сон, не так ли?»

Вскочил как ошпаренный, побежал сломя голову на лестничную площадку, спускаясь все ниже и ниже, пролетая этажи не разбирая дороги. Уже на вахте, едва отдышавшись и переведя дух, смог рассказать обо всем зашедшему полицейскому. Как он тут оказался? Было ли это случайностью или стечением обстоятельств — меня не волновало, но слух о смерти Сергея мгновенно разнесся по общежитию.

Паралич сердца — это нестрашно, по крайней мере так мне сказали врачи. Но в ту секунду, когда его тело выносили из блока, а меня допрашивали полицейские и врачи, страшно было уже мне и очень сильно. Какие-то маленькие мгновение расслабленности и умиротворения заканчивались практически сразу как только я видел свою комнату и кровать, на которой всего несколько секунд я лежал рядом с покойником. Или он со мной, тут уже кто как рассудит.

Зевак быстро разогнали по норам — воцарилась относительная тишина, время от времени прерываемая громким голосом полицейских.

— Когда ты его обнаружил?

— Сразу как пришел и упал на кровать.

— Прямо на него?

— Получается так.

Я пожал плечами. Сил не было почти и на это, но из каких-то скрытых резервов моего истощенного, сначала длительной прогулкой из одного конца города в другой, а затем и смертью друга, тела они нет-нет да прибывали ко мне.

— Давно ты с ним знаком?

— Давненько.

— Что ты можешь о нем сказать? Каким он был?

— Да обычный парень. Художник. Ранимый человек. Мог обидеться даже на самое пустяковое замечание относительно его картин.

— Да ладно?

Полицейский достал толстую коричневую папку, открыл ее перед моим лицом и достал оттуда несколько белых бумаг: протоколы.

— А вот ту написано, что он довольно таки резвый паренек был. Митинги, шествия за свободу слова и прочие участия в несанкционированных мероприятиях.

Это я знал и без него, но почему он заострял на этом внимание именно сейчас.

— Я не лез в его жизнь. Мы пересекались исключительно в общежитии. Ну иногда в мастерской, где он творил. Остальное время его жизни меня мало волновало.

Полицейских кивнул головой. Видимо мои слова не сильно, но все же убедили его в непричастности моей персоны к подобного рода деятельности.

Где-то в коридоре возник шум. Громкие шаги вперемешку с криками и воплями наполнили умершие помещения, заставив каждого кто присутствовал сейчас в блоке, немедленно выйти наружу.

Это была мать покойного. Светлана Васильевна была женщиной властной и об этом знали очень многие. Ей удавалось добиваться аудиенции даже у самых могущественных людей города. Поговаривали, что один раз она, как Ломоносов, чуть ли не пешком дошла до столицы, где в момент прибытия добилась приема у мэра. Тучная женщина с большими руками и такими же толстыми, как у бегемота, ногами, она смотрела на всех и каждого хищным взглядом затравленной самки, чье дитя только что погибло у нее на глазах.

— Кто тут главный!? — его громогласный голос, ледяным ветром пронесся по всем стоявшим. — Я спрашиваю кто тут главный!

Вперед вышел полицейский. Офицер молча смерил взглядом требовательную женщину и тут же произнес несколько протокольных фраз-представлений, после чего приложил вытянутую ладонь к головному убору.

— Я слушаю вас.

— Нет, это я вас слушаю, — женщина пошла в наступление. — Где мой сын? Я хочу видеть своего сына! Мне позвонили только что и сообщили о случившемся! Если мне не предоставят такую возможность, клянусь всем, что у меня осталось, я дойду до президента и сделаю все, чтобы вы лишились своего звания!

Я стоял позади всех. Из-за спин было мало что видать, но одного голоса, ревом доносившегося откуда-то со стороны прохладного коридора, можно было понять в какой неловкой ситуации оказались полицейские.

Долго так продолжатся не могло. Офицер, несколько стушевавшись, все же смог выдавить пару слов о том, что сын ее мертв, а тело увезли в морг, где вскоре и должны были начать вскрытие.

— Я не давала на это согласие! Только посмейте притронуться своими грязными руками до тела моего мальчика и вы поплатитесь за это!

Потом она исчезла. Рыдая, оплакивая своего отпрыска, женщина с криками и воплями она пронеслась ураганом по лестничным ступенькам, скрывшись несколькими этажами ниже в таком же длинном и темном коридоре. Все выдохнули с облегчением. Но больше всего ее уход успокоил полицейского. Его высокий лоб блестел от выступившего пота, а сам он едва ли не дрожал от того, что тут могло произойти.

Мы вернулись ко мне в комнату. Здесь по-прежнему все было именно так, как и в то мгновение, когда я осознал, что Сергей уже не встанет с кровати самостоятельно. Криминалисты работали, собирали улики, следы, бычки в пепельнице отправлялись в прозрачный пакет… брали все, что могло иметь ценность в расследовании, хотя врачи уже изначально понимали в чем тут дело.

— Вы что-нибудь пили с ним? — вдруг появился голос офицера.

— Нет, почему вы решили?

Он указал на несколько пустых пластмассовых бутылок пива и более крепкого алкоголя, стоявших неподалеку и которые я не видел до сего момента.

— Нет. Меня не было тут целую ночь и до самого момента когда я пришел.

— А где вы были?

— У своей… — тут я помялся. А что говорить? Как ее назвать? Они ведь наверняка придут к ней, ну или на худой конец, позвонят. Представятся, расскажут обо мне, а потом попросят объясниться. Мне нельзя было усугублять ситуацию с моей спасительницей, ведь в следующий раз она может просто не приехать. — будущей жены.

— Скоро свадьба?

— Еще не думали над датой.

— Можете назвать ее телефон, адрес, имя.

Я продиктовал все, кроме имени. Ведь к собственному стыду просто не знал его. А может знал, но не мог вспомнить. Одним словом, мне пришлось извертеться, чтобы не попасть в ловушку собственной забывчивости.

— Хорошо, — ответил офицер, — мы обязательно ее спросим об этом.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — вдруг просил я и потом пожалел об этом.

Полицейский посмотрел на меня самым пристальным взглядом, который только возможно было сделать.

— Пока что вы только свидетель. Но ваши слова требуют проверки. Чтобы отпали все ненужные вопросы нам стоит пройти проверку на алкоголь. Скоро подойдет врач с аппаратом и все быстро встанет на свои места.

Сопротивляться не стал. Подождал доктора и вскоре с чистой совестью и полной уверенностью в своей правоте, выдохнул все содержимое своих легких в дьявольский пищащий аппарат.

— По нолям, — подытожил старый доктор с очками как у кота Базилио. — Прекрасно. Хотя вид у вас скажем так, не очень опрятный.

— Я прошел пешком полгорода, док, какой вид у меня должен быть?

Вопрос остался без ответа. Врач даже не посмотрел на меня, собрал вещи, сложил все свои приборы в боковой карман сумки и быстро удалился из комнаты, где уже хорошенько поработали эксперты.

Все случившееся слишком сильно повлияло на меня. У меня не было сил говорить, оправдываться. Кто-то из посторонних вошел в помещение и прикрывшись благовидным предлогом, стал расспрашивать меня обо всем. Я с трудом отвечал. Сухо, коротко, почти не вникая в подробности. Как вычислительная машина, в которую заложили определенный алгоритм, я выдавал ответы словно выплевывал, не думая о последствиях. Наконец, ушел и этот человек, оставив меня наедине со всем, что случилось в комнате.

Жизнь в общежитии постепенно возвращалась в обычное, привычное для всех, русло. Слухи полнились и размножались, но в целом о смерти Сергея никто особо не допытывался. Был и не стало, что тут еще говорить.

Ближе к вечеру, когда меня оставили в покое с расспросами, а в комнату из местных больше никто не заглядывал, на пороге послышался знакомый голос. Евгений вошел своим коронным шагом, громко ударяя подошвой, будто ступая на брусчатку Красной Площади. Развернулся в центре и сразу осмотрелся. Бардак, сохранившийся в комнате после осмотра полицейскими, царил здесь уже не первый час. Я не стал ничего прибирать — не было сил и желания, решив, что пусть все останется так как есть хотя бы до завтрашнего дня.

— Ты чего такой грустный?

Я поднял на него взгляд, не понимая шутит он или нет. Его должны были предупредить на вахте, ну или хоть кто-нибудь, кто встретился ему на пути ко мне. Однако улыбка удивления не сходила с его лица до последнего момента, пока я не рассказал Евгению обо всем.

— Черт, как же так?

«И все?» — подумал я, глядя как он слегка стушевался, даже не удосужившись помолчать после такой новости.

— Он умер прямо здесь.

— Да уж, не повезло парню. Я это, — как будто проснувшись от дурного сна, залепетал Евгений, — только что с конференции. Столько журналистов, у-ух, еле вырвался из их лап. Вопросы, вопросы, одни сплошные вопросы. Как они их придумывают, не, ну дураки же.

— Ты, наверное, меня плохо расслышал, — я перебил его, — Сергей умер сегодня здесь. Прямо на моей кровати. Вот здесь. Тебе что, плевать на это?

Раздражение охватывало меня.

— Да что ты, Вик, так взъелся? Ну умер, с кем не бывает. Все мы люди так или иначе умрем когда-нибудь. Не делай из этого трагедии.

— Поверить не могу, что ты это говоришь.

— Но ведь уже все произошло. Что мне теперь сделать? Посыпать голову пеплом и уйти в монастырь? Да и зачем, видел я его всего несколько раз. Паренек перебрал с алкоголем и сердечко остановилось. Обычная участь алкаша.

Тут я не выдержал и, встав со стула, быстро приблизился к нему. Он замолчал, отступил на пару шагов назад, чувствуя, что все может закончиться дракой и так же холодно, но с долей страха, посмотрел на меня.

— Ну-ну, не делай глупостей, Вик. — он поднял руки в знак отказа от рукоприкладства, но все же был готов дать отпор, — Ты слишком все принимаешь близко к сердцу.

— Мог бы и проявить хотя бы капельку уважения. Не собака сдохла, а человек умер.

— Хорошо, — он закивал головой, — только отойди на пару шагов назад, а то неровен час и может случиться непоправимое.

Я отступил. Вернулся за стол, сел и закурил. Мне была противна одна лишь мысль о том, что все услышанное здесь не было сном. Евгений никуда не пропал — он стоял рядом, хотя и держал дистанцию, около него находилась та самая кровать. Спать на ней теперь я не мог.

— Зачем ты пришел?

Евгений тихо ответил.

— Я договорился, Вик. Мой литературный агент где-то откапал одну из твоих ранних книг и смог втюхать ее издательству. Это было сложно, но я попросил его любыми силами вырвать тираж хотя бы в тысячу. Получилось правда только в качестве сборника, да и то по частям, но это уже что-то.

Потом он подошел ко мне, открыл висевшую у него на плече черную папку и вытащил копию договора.

— Тут все оговорено. Авторские отчисления будут небольшими, часть из них пойдет на погашение затраченных мною средств на работу литагента, но думаю ты будешь не против.

Откровенно мне было плевать, я все еще думал о смерти Сергея, о том как бездарно он закончил свою еще едва начавшуюся жизнь, дернув стоп-кран в начале жизненного пути.

— Права продаются на три года, ты будешь получать деньги от продаж, приходить на встречи с читателями и прочую протокольную ерунду.

Потом замолчал и стал собираться.

— И вот еще что: я заеду завтра. Надеюсь, у тебя хватит мозгов подписать договор. Я сделал это одолжение только как старому другу. Второй раз жопу рвать не буду.

С этими словами он вышел за двери, растворившись где-то в коридоре. Я не слышал его шагов, не видел как кто-то закрыл едва распахнувшуюся дверь и вскоре так же пропал среди черноты вытянутого помещения. Мне хотелось побыть одному, осмыслить все, что произошло за этот короткий, но изрядно затянувшийся день. Смерть никогда не проходит бесследно, даже если она пришла к человеку, которого ты знал не так уж и хорошо. Мы были близкими друзьями, кто-то считал его чудаковатым знакомым, иногда попадавшим в передряги из-за своего стремления сделать мир лучше или хотя бы попытаться. Но разве теперь это было важно? Я смотрел на кровать, куда мне вскоре предстояло лечь, и мне все больше становилось тошно.

Договор был оформлен правильно и даже с какой-то долей дотошности, что даже запятые в них были как часовые у стен Кремля. Все до последней мелочи было оговорено, записано и внесено в специальную расчетную таблицу, где каждая копейка, причитавшаяся мне за работу, была выделена жирным шрифтом. Сущая мелочь, но это был старт. Тот самый, которого я так долго ждал, к которому стремился всеми силами и был готов продать душу дьяволу, чтобы увидеть договор у себя на руках. И вот теперь, когда казалось мечта сбылась и нужно радоваться, мне почему-то было страшно. Я вступал в новый мир, который быть может вовсе и не был таким прекрасным как я думал. Вспомнил Евгения, то каким он был и в кого превратился. Успех и деньги сделали его циником, который ко всему относился как к мимо проходящему. Было и не стало, жил и умер. Все это было для него мелочь, главное он видел в своей карьере, которая и без того уже не первый месяц штурмовала очередные вершины популярности.

«А вдруг я стану таким как он?»

Что собственно плохого в этом? Выход со дна, в люди, туда, где кипит жизнь, где есть возможность реализовать себя и взойти на самую вершину. Подумаешь, придется пожертвовать мелочами в виде совести, зато что приобретешь!

На этом все и закончилось — я даже не стал дочитывать до конца и поставил свою подпись под всеми страницами и в нужных графах. Отложил в сторону и устало откинулся на спинку. В кровать я не лег — не смог преодолеть страх и брезгливость, хоть и не был суеверным, но переступить через себя у меня не хватило духу. Пришлось спать так как есть, отчего все тело к следующему утру ломило, будто его только что вытянули из бетономешалки.

Евгений приехал ни свет, ни заря, когда все дворники только начинали выходить на работу. Разбудил своим громким топотом и сразу направился ко мне.

— Вижу, ты сделал правильное решение, друг мой. — он бегал взглядом по страницам, сверяя везде ли я поставил свою подпись. Затем, перевернув последний лист, приятно улыбнулся. — В следующем месяце в составе сборника «Мечты» ты увидишь свою работу. Точнее часть, а потом и вторую, заключительную.

— И что теперь? — переспросил я его, не понимая радости в его глазах. — Ты улыбаешься так, будто это ты издаешься.

— А тебе не приходило в голову, что я могу радоваться за тебя?

— Нет.

— Очень плохо. Я сделал многое, чтобы выбить у редактора согласие. Он ломался до последнего.

Потом он внезапно сел рядом со мной, предварительно сморщив нос от дымившейся в пепельнице сигареты.

— Послушай, Вик, я прекрасно понимаю, что вчерашняя смерть Сергея тебя сильно задела. Я бы тоже не смог нормально спать, когда бы в моей постели обнаружили труп, черт возьми, но ты должен вылезти из этого дерьма, понимаешь? Собраться и начать работать. Я уверен, что сборник «взлетит», там есть мое имя и читатели расхватят его как горячие пирожки, но ты должен понимать, что писать дальше в подобном жанре ты не можешь. Издатель сделал исключение и только один раз. Нужно переквалифицироваться на более популярные жанры.

Я поднял голову и в шее тут же закололо.

— Например, — с трудом выдавил из себя. — Что именно?

Евгений пододвинул стул еще ближе.

— У меня есть «диагноз» на твою книгу от одного из рецензентов. — он поднял всю ту же черную папку и опять, как в прошлый вечер, достал оттуда пару исписанных листов, — он старый дядька и до сих пор пишет все ручкой. Я дам тебе почитать, но вкратце он сказал, что ты «застрял».

— В смысле? — я достал из пепельницы остатки дотлевавшей сигареты и вытянул из нее последние остатки.

— Ты пишешь не то, о чем надо, старик. Ты застрял в прошлом, все еще пытаешься плыть против течения, выставляя свои книги в противовес многотонным и многотомным тиражам. Это заведомо проигрышная тактика. Ты умеешь писать, с этим никто не спорит, но направление в котором ты работаешь приведет тебя под монастырь, в лучшем случае, а в худшем — на край свежевырытой могилы. Ты живешь как бомж, ешь какую-то гадость, куришь отвратные сигареты, одет чуть ли не хуже подъездных алкашей. Я пытаюсь помочь тебе стать нормальным писателем.

— А какой это нормальный писатель? — я внезапно перебил его, вытягивая из помятой пачки сигарету.

Он немного помолчал, не зная, что сказать, а затем стал тянуться в карман, откуда вскоре вытащил плотно набитый бумажник.

— Вот, — он кошелек с такой силой, так, что купюры чуть было не вылетели наружу. — Взгляни. Открой и пересчитай. Может тогда тебе станет все ясно.

Я не стал этого делать. И так было понятно, что этим хотел сказать Евгений. Безденежье томило меня уже не первый месяц и даже год, а он держался на гребне славы и собирал деньги совковой лопатой.

— У тебя может быть все тоже самое и даже больше. Нормальный писатель не должен валятся в грязи и курить фронтовую махорку. Он должен ездить на дорогой машине, иметь красивых женщин и всегда быть востребованным. Это и есть нормальность. Ты же предлагаешь мазохизм. Самобичевание, думая, что так тебя заметят и сжалятся, но все иначе, друг мой. Ничего не изменится. Редакторы — это сукины сыны, которым плевать на людей. Им важен конечный результат, продажи, тиражи, количество вырученных денег, а кто это будет писать: старая дева, не знавшая мужика и до сих пор мечтающая о принцах на белых конях или писатель-алкоголик, не имеет для них принципиального значения. Ты делаешь работу, делаешь качественно, так как надо, и получаешь свою долю.

Он закончил и посмотрел на меня уже успокоившимся взглядом, горевшим до этого неистовым огнем, в попытках доказать свою неподдельную истину. Наверное, ему было понятно мое отвращение к той жизни, которую вел он и как бы пытался перетянуть в свою очередь меня в собственный стан, переделав и перепрограммировав на нужный лад.

Я еще раз посмотрел на нераскрытый бумажник, закурил очередную сигарету и глянул в окно. Ранним утром на улице было прохладно. Легкий ветерок нет-нет да залетал в маленькую комнатушку, где от табачного дыма было нечем дышать. Врывался сплошным потоком, пройдя круг и обведя собой все стены старой коробки, выбирался обратно.

— Короче, ты меня понял. Это последний раз, когда я тебе помогаю, Вик. Если ты не возьмешься за ум, не начнешь работать и зарабатывать, твое будущее будет предрешено.

Потом он вышел, забрав с собой документы. Так же быстро, как и вошел, только топот его стал гораздо сильнее, чем вызвал раздражение старой уборщицы, прибиравшейся в это время в коридоре.

Жутко хотелось есть. Желудок вернул меня в реальность томным бурчанием, появившимся внутри моего тела и как бы намекнув, что надо было бы подкрепиться. После вчерашнего в кармане ничего не осталось. Даже ржавой копейки или полуразорванной бумажной купюры. Только комок ниток да скомканный чек, видимо оставшийся еще с бара.

Тут-то я и вспомнил про заначку. Кошелек Марины. Резко подорвался с места и подошел к оконному проему, где и стал искать рукой в простенке, в той самой нише, куда и были спрятаны денежки на черный день.

Но ничего не было.

Ни с самого края, ни в глубине, образовавшейся от времени и сырости ямке денег не нашлось. Пришлось подсветить карманным фонариком, чтобы окончательно убедиться в пропаже сбережений.

Внутри все похолодело.

Я отошел от окна, присел, как бы не помня самого себя на стул и стал думать кто же мог найти остатки украденных им денег. Но что тут гадать: после смерти Сергея, в этой комнате побывало столько людей, что это мог быть кто угодно. Вплоть до полицейских, обыскивавших квартиру на предмет улик. Тогда почему они ничего не спросили его? Наверное, кто-то просто присвоил их себе, решив, что к делу они банально не имеют отношения.

Но отговорка оказалась слабой. Сбережения хоть и были большими, но не настолько, чтобы идти на откровенный риск.

Встряхнул голову, как лошадь. Потер обеими руками, вздыбив немного отросшие волосы и стал ходить по комнате, время от времени подбегая к окну и снова опуская руку в проем, в надежде найти там деньги.

Пусто.

Тщетно.

Раздался стук. На пороге стояла Марина.

— Привет, — начала она, — Вижу не ждал, судя по твоему выражению лица.

Она прошла немного вперед, переступила порог и вскоре оказалась у самого кровати, где недавно умер Сергей, сев на край и посмотрев на меня.

— Звонили из полиции, спрашивали о тебе.

Комок подкатил к горлу.

«Она знает?», «Ей все известно?».

— Что спрашивали? — еле выдавил из себя эти несколько слов.

— Так, ничего особенного. Допытывались какой ты, чем занимаешься, не вел ли с покойным оппозиционную деятельность.

— Они что, думают это я его убил?

— Не знаю. — Марина пожала плечами, — Наверное, нет, иначе ты бы тут не сидел.

Потом встала и медленным шагом подошла ко мне.

— Я вот что хотела сказать, Вик, я… выхожу замуж. Уже все решено, мне сделали предложение.

Тут в голове всплыла фотография мужика, которую я обнаружил в бумажнике Марины.

— Поздравляю.

— Не надо врать, я вижу, что тебе неприятно, но решила, что скрывать нет смысла, ты обязан все узнать именно от меня. Знаешь, все эти сплетни-склоки, постоянные недомолвки, истерики и скандалы — мне это все так противно. Я хочу, чтобы мы расстались как нормальные люди, понимаешь. Не как в бразильских сериалах с криками и горой разбитой посуды, а спокойно.

Она говорила очень медленно, буквально разжевывая каждое слово, пытаясь донести до меня какой-то сокровенный смысл. Потом замолчала, ожидая моей реакции, но так и не дождавшись ее, продолжила.

— Все состоится через две недели. В ЗАГСе на «Пролетарке». Умоляю тебя не приходи туда, не устраивай сцен. Пусть все закончится здесь и сейчас.

— А как же все то, что было? — заговорил я внезапно.

— Мы были подростками. Знаешь, все эти клятвы о любви и верности, сидения под звездным небом с разговорами о вечном — это все ни о чем. Жизнь меняется, я расту над собой, познаю много нового, вижу направление в котором стоит двигаться. Творчество для меня все. Я не мыслю жизнь без этого. А семья? Это все лишь для достижения нужного мне успеха.

— Дети?

— Их не будет; по крайней мере первые несколько лет — я уже обо всем договорилась с будущим мужем. Он обещал не давить на меня в этом вопросе.

— Но ты ведь их хотела.

Она вдруг замолчала и не нашла ничего чтобы ответить быстро. Затем развернулась, отошла от стола и начала медленно ходить вдоль потертых и выцветших обоев.

— Все меняется, Вик. Жизнь, обстоятельства, мечты, тем более люди. Я верила, что жизнь устроена по-другому, думала, что мы сможем найти выход из любой, даже самой сложной ситуации, но теперь, став взрослее и увидев как все устроено на самом деле, могу сказать, что нет ничего постоянного и иногда нужно поступиться со своими принципами, чтобы найти выход из тупика. Мой будущий муж помог мне, и я ему обязана.

— Обязана, чем? — я закурил. — Выходить за него замуж? Просто скажи ему спасибо и все.

— Ну да, — она легонько рассмеялась. — Ты живешь в параллельном мире, Вик. «Спасибо» никому не нужно. Забудь. Нужно уметь, в первую очередь, отдавать, чтобы что-то получать. Я отдавала ему себя, а взамен он помог мне с учебой, с будущей работой. Он — это мой счастливый билет в будущее. Я не могу такое упустить.

— А я, — наконец, не выдержал и задал давно созревший вопрос.

Она остановилась у окна, того самого, где в небольшом проеме я спрятал часть ее украденных денег. Марина глубоко выдохнула, готовясь сказать явно неприятные слова, после чего заговорила холодным, почти «приговорным» тоном.

— Ты классный парень, Вик, и я бы солгала, если бы сказала, что, то время, которое мы провели до переезда, было плохим. Нет, я буду помнить об этом всю оставшуюся жизнь, но всему приходит конец. Любовь — это удел дураков. Архаизм, от которого давным-давно пора отказаться. Это якорь, который не давал многие годы ни тебе, ни мне нормально двигаться вперед.

— Предлагаешь все забыть?

— Именно, — она продолжила смотреть в окно, не обращая на меня внимания. — Безвозвратно. Пусть в памяти останется только самое лучшее, а остальное отправится в утиль.

Трудно было осознавать, что так или иначе все шло именно к такому результату. Нищий писатель никогда не смог бы дать ей того, что она так хотела. Славы, успеха, продвижения по карьерной лестнице и полный триумф. Она могла бы сказать, что я был для нее балластом, тяжелой и неудобной ношей, истершейся за долгие годы и превратившейся в ничто и теперь требовавшей немедленной переработки.

Говорила о чем-то еще. Негромко, едва выпуская на волю слова. Потом отошла от окна и направилась к выходу, попутно о чем-то бормоча себе под нос.

А может мне это все привиделось. Может и не было никакого разговора и Марина только виденье. Призрак, при виде которого каждого начинает трясти и мысли в голове превращаются в кашу. Но нет… она была здесь, почти рядом, бросая на меня вопросительные взгляды и требуя сказать что-нибудь в ответ. Потом послышался смех. Разочарование охватило меня. Она закинула голову назад, обхватила руками растрепавшиеся волосы и чуть было не упала, смеясь и хохоча от одного моего вида.

Потом все закончилось. Она дернула ручку входной двери, оттянула ее на себя и уже была готова проскользнуть через образовавшийся проем, как вдруг остановилась и бросила напоследок.

— Не приходи, Вик, молю тебя. Не делай глупостей, пусть все идет своим чередом.

Я хотел было ответить, но она ушла. Быстро скрылась за дверью, оставив лишь эхо убегавших шагов.

В принципе, на этом можно было забыть о ней, о прошлой жизни, о тех моментах, что так долго согревали мою память, не давая окончательно скатиться в бездну сомнений и алкогольного угара. Но как бывает в таких случаях, боль почему-то прошла мимо. Наверное, Марина была права — перегорело. Остались лишь осколки прошлой любви, которые скорее мучали, чем давали надежду. Стоило от них избавиться и как вдруг все встало на свои места. Облегчение. Странное чувство, приходившее ко мне лишь в минуты запоя, когда, просыпаясь в кровати, я думал лишь о том, как бы не умереть в ближайшие несколько часов.

И вот теперь оно появилось в новом образе.

Я захотел выпить. Очень сильно. Как будто внутри меня прозвучал гонг и огромная толпа спившихся, потерявших человеческий облик пьянчуг, бросились на штурм питейного заведения, попутно готовя сэкономленные за последние несколько дней сбережения.

Занял денег у соседа, поклявшись отдать в ближайшие дни, однако путь в бар на этот раз оказался закрыт окончательно. Но ведь там была ОНА.

Женщина, чей голос был для меня как песнь сирен, чей облик идеально вписывался в мои идеалы той самой, которую ищет каждый мужчина и чаще всего никогда не находит. Я просто не мог отпустить ее, не хотел опять потерять и забыть, ведь для меня ее взгляд, ее слова, ее интересы, так тонко пересекавшиеся с моими, оказались важнее всего. Денег, здоровья, свободы, быть может даже жизни. Кто знает, как сложится жизнь дальше, но она была для меня всем.

Следующие несколько часов прошли в полном молчании. Я смотрел перед собой, держа в руках копию издательского договора и не мог заставить себя поверить, что этот чертов документ подписан и теперь можно забыть о невзгодах и финансовых проблемах. Евгений твердо верил, что это мой путь на верх, к Олимпу, но вот мне все это казалось абсурдом. Я не мог и не хотел писать всю ту чушь, которую от меня ждали. Книга, которую хотели издать, была написана мною очень давно и представляла собой набор небольших рассказов, объединить которые пришлось лишь для удобства чтения и создания необходимого объема. Остальное было для меня вторично. И сюжет, и герои, и прочие детали, превратившиеся теперь в шелуху.

В какой-то момент я заснул. Провалился в черную дыру своего сознания, погрузившись в пучину собственных сновидений, где меня преследовали мои же страхи. И договор… он был там, прямо у меня в руках. Евгений стоял за моей спиной и буквально требовал подписать.

«Ну давай, чего ты ждешь? Какая тебе разница. Читатель все сожрет, схавает, облизнувшись, прося добавки. А там деньги, слава и почет. Оно стоит того!»

Я вскрикнул и чуть было не рухнул на пол, свалившись на бок со стула, едва удержавшись раскинутыми в ужасе руками, вцепившись ими в подоконник. Дверь распахнулась — вошла техничка. Тучное тельце старухи прошло в глубь помещения и принялось скрести старой шваброй по черном полу, смывая последние следы произошедшего совсем недавно печального события.

Она никак не обратила на меня внимания. Лишь немного спустя, когда приблизилась ко мне, пройдя поближе к окну, гневно прорычала о висевшем горьковатом запахе табака.

— Опять накурился, подлец ты этакий.

Ей было почти шестьдесят. Бабка-гном. Такая же маленькая и такая же сильная. Ее толстенные руки сжимали пухлыми пальцами тоненький черенок швабры, который она могла с легкостью переломать, едва надавив на него.

— Я не курил со вчерашнего вечера.

— А как же, — прорычала она опять, указав на полную пепельницу, — а это что, птички принесли?

Затем взяла потрепанную пепельницу, вывернула содержимое в черный мусорный пакет и направилась обратно к выходу. Обход был почти завершен, но что-то удержало ее от последнего маневра, после которого бабулька должна была скрыться в дверях.

— Тут это… приезжали к тебе…спрашивали.

— Кто? — я постарался встать. — Кто это был.

— Не знаю. Вроде не милиция, но парни крепкие, высокие, богатыри.

Потом замолчала. Еще несколько секунд она простояла у самых дверей, утрамбовывая собранный с двух соседних комнат мусор. После чего, с чувством выполненного долга, вышла за двери.

Я вышел следом за ней, спустился по лестнице на первый этаж и выбежал на улицу, смотря по сторонам, надеясь увидеть ту самую машину, которая давным-давно уехала отсюда.

Внутри возникло напряжение. Может это ошибка или люди искали кого-то другого? Кто знает, что могло привидеться этой старухе с ее то зрением. Но страх перед появлением незнакомцев становился все сильнее, особенно, когда мне пришлось повернуться спиной к проезжей части.

Выстрелы.

Они прозвучали очень тихо. Почти неслышно для этого места, где шум от проезжей части перемешивал в себе любые посторонние звуки. Иголки вонзились в спину, пролетели сквозь все тело и выпорхнули из груди, разорвав плоть кровавым фонтаном.

Слабость разлилась по всему телу. Осколки воспоминаний вспыхнули перед глазами и весь мир вдруг в одночасье стал двигаться в противоположную сторону. Земля уходила из-под ног, небо, закрытое жестяными крышами кирпичных домов, понеслось куда-то в сторону.

Больше запомнить ничего не удалось. Только звуки сирены и топот людей, обступивших со всех сторон, почему остался во мне до самого обморока, когда я и мой разум перестали быть единым целым.

Что там было? Почему так произошло?

Кто знает. Я не мог ответить на этот вопрос, хотя в глубине души понимал, нет, даже не так, ОСОЗНАВАЛ почему именно сейчас эти несколько выстрелов нашли меня здесь, у порога в этот богом забытый дом, где надежды талантливых людей умирали вместе с ними. Вспомнилось про смерть друга, заснувшего на раскладушке и отправившегося на тот свет молодым, но уже безнадежно уставшим человеком.

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Когда судьба нам дарит смысл,

Всей жизни нашей в кои век,

Грешно пытаться скрыться крысой

Забиться в угол под паркет.

Презентация прошла на ура. Посетители торгового центра буквально заполонили первый этаж, где проходил анонс моей новой книги. Люди толпились, кричали, что-то скандировали в ответ на мои слова, но все они держались почти у самого края, стараясь как можно ближе подобраться ко мне и всучить очередной экземпляр свеженького романа для автографа. Я делал все как мне и велели организаторы. Улыбался, шутил, всячески подбадривал публику, великодушно кивая головой в момент размашистого движения рукой, описывающего дугу моей длинной и почти неразборчивой подписи.

— Спасибо, — сказала уже немолодая женщина, искрясь от радости и прижимая к груди толстенький томик любовного романа.

«Бог ты мой», — подумалось мне, когда я поднял глаза от стола и устремил взгляд вперед, где очередь вопреки ожиданиями не уменьшилась.

— Можно задать вам вопрос, — женский голос прорвался сквозь висевший гомон. Я постарался быстро отыскать хозяйку столь звучного голоска и несколько секунд блуждал взглядом по улыбающимся лицам, пока наконец не остановился на серенькой фигурке, стоявшей почти у самого выхода и державшей в руках микрофон.

— Странно, — ответил я, — думал, что вопросы уже закончились.

— Я хотела бы спросить по поводу ваших работ.

— Конечно, — спокойно ответил я, — Что вас интересует: «Жизнь в одиночестве» или «Прекрасный цветок»? Быть может один из моих коротеньких женских рассказов?

Но женщина почему-то отрицательно покачала головой.

— Вовсе нет, — ответила она, — Мне больше интересно узнать о ваших ранних работах. Когда вы еще не писали коммерческое чтиво.

В зале наступила тишина. Несколько человек в последних рядах повернули свои головы, чтобы увидеть лицо той, которая решила высказать столь необычное мнение.

— У меня была возможность, — продолжала она немного заикаясь, но старательно выговаривая слова, — ознакомиться с ними и, признаться честно, я была поражена прочитанным.

Я слегка опешил.

— Правда? И что конкретно вас так поразило?

— «Долгая дорога домой».

— Это было очень давно. Признаться честно, мне уже трудно вспомнить когда и зачем я это написал.

С момента выстрелов, нескольких сквозных пулевых и клинической смерти прошло почти три года. Я давно не вспоминал тех дней, старался не доставать их на поверхность, наградив участью быть забытыми и заброшенным в самой черной дыре моей памяти и быть навсегда забытыми. Но сегодня все вдруг вернулось.

Предложение Евгения за сутки до злополучного дня, было принято мною не только на бумаге, но и внутри самого себя. Я решил попробовать себя в этом деле, направить силы на жанр, который ненавидел всем сердцем и который презирал душой. Сначала одна книга, потом вторая, а за ней следующая. Успех был феноменальным. Сам того не понимая, я просто-таки взлетел на Олимп популярности, покорив все топы продаж среди женского любовного романа. Подойдя к сему делу раздолбайски, совершенно не принимая никаких попыток описать действо на страницах книг, упростив все, что только можно и превратив серьезное писательское дело в конвейерное штампование болванок, слава и деньги шрапнельным снарядом влетели в мою жизнь. Они пробили стену непонимания, читательской глухоты и издательского безразличия. С тех пор я просто не знал, что это такое: быть отклоненным. Мои рукописи брали не глядя на содержание, печатали огромными тиражами. Самые лучшие художники, редакторы, корректоры. Не было никого и ничего, что могло бы остановить меня на пути восхождения на вершины популярности. И вот теперь прошлое почему-то решило нарушить несколько лет прекрасного молчания.

— Что-нибудь еще? — я еле выдавил эти несколько слов из себя. В памяти возник длинный узкий коридор старого общежития на отшибе, старуха-вахтерша, смерть Сергея…

— Почему вы перестали писать в том стиле? Вам не понравился жанр? Как по мне вы очень хорошо писали.

— Почему «писал»? — спросил я, потянувшись за стаканом с минералкой. В горле внезапно пересохло и говорить стало тяжело. — Я этим до сих пор занимаюсь. Правда, не так часто как хотелось бы, но…

— Нет, вы меня не поняли, — продолжила женщина, почему-то решившая приблизиться к столу как можно ближе. Она шла вперед, держа беспроводной микрофон и всем своим видом говоря, что любыми путями доберется до назначенного места. Когда же до стола осталось всего несколько шагов и между мной и женщиной осталось всего-то расстояние вытянутой руки, меня внезапно передернуло. Эти глаза, этот взгляд… Издалека все эти детали для меня были малоразличимы — зрение изрядно подсело за три года интенсивной работы, но вблизи… Бог ты мой! — прокричал я внутри себя. Да это же она!

Ее я не видел с тех пор, как пули разрезали мою плоть и на несколько часов остались висеть внутри грудной клетки. Она ушла неожиданно, почти как в детективном фильме, где убийца пропадает из поля зрения полицейского до нужного в сюжете момента. Так и она, исчезла, когда я так сильно в ней нуждался, и появилась тогда, когда я уже забыл про нее.

Теперь же ее волосы были длиннее. Прекрасное карэ сменилось солидной косой, опускавшейся между лопаток и касавшаяся своими кончиками выпуклых ягодиц, на которые нет-нет да падали взгляды тех многих мужчин, что стояли позади. Слегка набрала в весе, но это лишь сыграло ей на пользу. Женщина преобразилась, стала желаннее внешне и более упрямой, так мне по крайней мере показалось по ее следующим словам.

— Вы пошли по пути наименьшего сопротивления?

— Почему же?

— Начали писать легкое и простое, незамысловатое и лишенное какой бы то ни было смысловой нагрузки. Вы стали одним из многих. Серым и непримечательным писателем. Работником коммерческого цеха, где деньги всегда играют главенствующую роль, нежели творческая составляющая.

— Сложно отрицать очевидно, — ответил я, глянув как публика в зале начала понемногу волноваться.

Поднялся шум. Кто-то из поклонниц попытался накинуться с упреками на гостью, но тут же получал очень жесткий, почти на грани фола ответ.

В это момент за моей спиной возникла фигура директора торгового центра в окружении двух высоких верзил, подошедшего на возмущенное оханье публики. Он сразу все понял. Бросив на меня короткий взгляд, спустился в толпу и стал искать ту, которая решила внести в общую идиллию толику критического замечания. Охранники разделились и принялись рыскать, как волки, внимательно всматриваясь в каждое женское лицо.

Вскоре шум прекратился. Люди медленно принялись расходиться по сторонам. Кто-то все еще старался получить автограф.

Я сидел и смотрел перед собой, не понимая как такое вообще могло произойти. Прямо здесь! В этот важный (хотя и формальный с точки зрения организации) момент, ее угораздило прийти сюда и высказать то, что так или иначе волновало меня на протяжении всех трех лет.

— Кто это был? — спросил директор торгового центра, подходя ко мне и поправляя галстук. Его красная рожа стала почти огненной, а грудь поднималась, словно кузнечные мехи, от интенсивного дыхания. Он запыхался пока бежал сюда на крики, но все оказалось тщетно — женщина исчезла очень быстро, впрочем как и всегда она умела это делать. Но если раньше мне хотелось увидеть ее как можно скорее, то теперь встреча произошла вопреки моей воле.

— Кто это был? — повторил вопрос директор, — Вы знакомы? Она разговаривала с тобой.

— Что?

— Ты узнал ее? Кто она такая?

— Нет, — коротко ответил я, хотя хотел сказать «да».

Мы не виделись очень долго. Три года слишком много, чтобы описать ту тоску, что охватила меня, пока я валялся в больнице, где из меня выковыривали свинец, а потом проходил длительную реабилитацию, дабы вновь встать на ноги. Стрелявших так и не нашли, но неравнодушные люди сообщили, что незнакомцы как-то были связаны с баром, куда я любил заходить во время той, прошлой жизни, и выстрелы стали наказанием за дебош и те проблемы, что посыпались на голову руководства бара, когда полиция всерьез взялась за проверку этого места и вскоре по постановлению суда закрыла его. Макса уволили и с тех пор я о нем ничего не знал.

— Вот же ж черт, — произнес директор, вытирая пот со лба, — презентация испорчена.

— Да нет, — ответил я, — все прошло как раз как по маслу.

— О чем ты? Люди возмущены, вон, — мужчина указал на продолжавшие пустеть места, — половина людей уже ушло, а сколько они еще могли тут пробыть, если бы не эта истеричка.

Я встал со своего места.

— А про какие книги она говорила?

— Ничего такого, — махнул я рукой. — Забудь.

На улицу я вышел после всех. Дождался пока парковка опустеет и все машины, стоявшие рядом, наконец смогут выбраться на широкую дорогу. Потом проследовал до своей Ауди и устало забрался в салон. «Это конечно не Гольф» — любил повторять я сам себе, обнимая кожаное рулевое колесо и вспоминая старенький «гольфик» трещавший по швам и предано служивший мне до последнего момента. Клянусь, я почти плакал, когда сдал его в утиль и собственными глазами увидел, как громадный шипастый механизм, словно жернова, перемалывал мою малютку, проглатывая внутрь, как бутерброд с ветчиной.

Потом завел автомобиль, подождал несколько секунд и направился домой, где теперь меня ждала располневшая жена.

Мы поженились сразу после выписки из больницы. Не знаю, что на меня нашло, но кассирша затащила меня в ЗАГС. Колдовство подействовало очень быстро. Мы обменялись кольцами, поцеловались, потом поехали домой и трахались почти целый день, думая, что так и надо. Может и да, а может — нет. Тогда мне было все равно, я хотел жить, мне нужен был кто-то, кому я был в то время необходим. Родители толкали к этому решению почти все время, а когда меня продырявили в нескольких метрах от общежития, вопрос встал ребром. Особенно настаивал отец, веря в скорых внуков и счастливую старость в окружении детей.

На горе ничего такого не произошло. С каждым месяцем совместной жизни сомнения внутри меня только копились. Регулярный секс становился не регулярным, все чаще страсть заменялась обычной штатной бытовухой, когда делаешь «не для…», а «на отъеб…». Дети так и не появились. Все чаще мы молча лежали рядом, отвернувшись каждый к своей стене, подобрав ноги и думая над тем, как бы заснуть и не думать над всем, что накопилось между нами за последние три года.

Она стала другой. И внутри, и снаружи с ней произошли кардинальные изменения. Она потолстела, грудь, красивая прежде, обвисла так сильно, что теперь не напоминала два приподнятых упругих бугорка, став похожими на что-то среднее между переспелой грушей и соплей; бока располнели, в глазах пропал блеск. Она старела очень быстро, хотя всегда говорила, что это гормоны. Я кивал головой, соглашался со всеми ее аргументами, отдаляясь все дальше и дальше, все чаще ловя себя на мысли о разводе.

На следующий день я встретился с Евгением, который как обычно был весел и хорош, держась как настоящий аристократ на приеме у короля.

Решался вопрос новой рукописи. Тиражи продавались, слава вышла далеко за пределы нашего города-миллионника и теперь моего друга звала столица.

— Что говорят? — спросил я, поднося сигарету ко рту.

— Мой агент договорился с самым крупным издательством в стране на эксклюзивную публикацию моего нового романа.

— Угу, — промычал я, прикуривая от зажженной спички.

— Это мой звездный час. Если все пройдет как надо, реклама, презентация, отзывы, я сорву куш, который мне еще никогда не снился.

— Что за роман?

— Мое лучшее. — он гордо поднял подбородок, словно тот был отлит из золота. — «Смерть во плоти». — Громко и не без удовольствия произнес он.

— А, это… — совершенно равнодушно отреагировал я. — Помню ее. Опять про неразделенную любовь.

— Эй, — возмутился Евгений, — что значит «опять»?

— Я думал что-то серьезное.

— Я считал, что три года успеха вытрясли из тебя это дерьмо. — его взгляд стал суровым, — мы ведь договорились, Вик. Ты пишешь то, что от тебя требуют и не задаешь вопросов.

— Мне нужно передохнуть. Я хочу взять перерыв.

— Что? Ты же подписал договор. Деньги выплачены.

— Знаю. Все я это прекрасно знаю. Если хочешь, я могу вернуть издательству каждую копейку.

Евгений повернулся назад, окинув взглядом близстоящие столики, и убедился что внутри кафе не так много народа. Потом наклонился ко мне и разразился страшной руганью.

— Ты в своем уме!?

— Я ожидал немного другого.

— Три года прошло.

— Все слегка изменилось.

— Да мне плевать, что и как там у тебя изменилось! Ты подписал договор. Там все четко прописано. С тебя за год еще три романа. Как? Мне все равно, но чтобы за следующие двенадцать месяцев ты выполнил обязательства взятые на себя. Мне не хочется краснеть перед редактором за твое упрямство.

Он был зол как никогда. Глаза округлились, готовые налиться кровью, как у быка перед броском на тореро.

— Что, черт возьми, происходит, Вик? Ты же не был таким. У тебя строились планы, ты был готов работать чуть ли не каждый месяц, а теперь вот…

— Ты прав. Что-то все-таки происходит. Я сам не знаю что…

Потом мы проговорили еще несколько минут и я вышел, оставив Евгения злым как черт, сидевшего за столиком с распахнутым блокнотом. На улице дул прохладный ветер, по небу ползли ленивые тучи, готовые разродиться в скором времени проливным дождем.

Все изменилось.

Три года пролетели как один день. Словно промотанная пленка черно-белого фильма, где мне довелось играть не самую простую роль, промчались перед глазами, остановившись в самом своем конце.

Я выжимал себя. Книги имели успех у читателей определенной категории. Женщины меня любили, коллеги по цеху посмеивались, считая, что жанры в которых я работал больше подходят слабому полу и мои жалкие потуги сорвать куш на этом паханом поле будут пущены коту под хвост. Но я старался. Вопреки всему мне удалось добиться успеха даже здесь. Удивительно, но получалось у меня именно то, что я ненавидел больше всего. Все эти рюшечки, платьица, горы разношерстного гардероба, требовавшего самого тщательно внимания и изучения, дабы не казаться в глазах читательниц окончательным профаном, решившим поискать счастья в этом жанре.

Мне пришлось перелопатить тонны различной литературы, постоянный мониторинг женских форумов, ночных общений под женским ником давали наиценнейший опыт общения с женщинами, где я собирал по крупицам все то, что потом ложилось в основу печатающихся романов.

Не нужно было ничего выдумывать — все было там. На бесконечных страницах женских откровений, где каждая представительница прекрасного пола любила высказаться на тему, какой же ее муж козел и как плохо последнее время тот исполняет свой супружеский долг.

Золотая жила.

Настоящий кладезь сюжетов, требовавших лишь небольшой литературной корректировки, чтобы потом быть выданным за цельный роман.

Я зарабатывал.

Прилично даже по меркам опытного писателя. Евгения я, конечно, не обгонял, но прогресс был на лицо. Еще бы пару лет, каких-то два-три года и можно было смело сказать: «мне больше ничего не нужно, я заработал на две жизни вперед», но… мне все это опротивело. Быстрее, чем я думал. Казалось, горькое послевкусие должно было отступить еще не надолго, но все пошло по самому плохому сценарию. Я понял, что жую полынь. Не скрашивали этого отвратного вкуса даже деньги. Мне хотелось чего-то другого. Кардинально другого.

Бывает так — просыпаешься утром, смотришь на лежащую женщину рядом, что уже давно не волнует тебя, и понимаешь простую истину — нужно что-то менять.

— Ты не позвонил мне в прошлый раз. — говорила он, когда я вернулся домой после разговора с Евгением.

Она посмотрела на меня своими уставшими глазами, блеск в которых давно не давал о себе знать, прошла чуть дальше по вытянутому коридору и остановилась у дверей на кухню. Она стала грузной. Ноги, руки, все тело словно обросло слоем жира и отеков, превратив некогда желанную женщину в объект отвращения, на который мне не хотелось даже смотреть.

Она понимала, но старалась избегать вопросов. Кто если не он — сказала когда-то она в разговоре с подругой.

— Ведь никто больше не позарится на меня, — продолжала жена, сжимая трубку телефона, как нечто спасительное и без которого ее ждет смерть.

Я был в соседней комнате, когда этот разговор длился, она думала, что я спал, хотя уже несколько минут просто лежал, открыв глаза и глядя в потолок, прекрасно слыша каждое ее слово. Мне даже не нужно было вставать с постели и идти к дверям — так отчетливо все звучало из соседней комнаты. А потом она вернулась и мне стало стыдно.

— У меня было много работы. Ты же знаешь.

Она кивнула головой.

— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь разговаривать со мной.

На этот раз я не соврал.

— Ты права. Вы все правы.

Она вопросительно подняла брови.

— Кто мы?

— Ты… Женя. Вы все чертовски правы насчет меня.

— Я не понимаю.

— Я устал. Мне нужно передохнуть. Именно передохнуть, а не сдохнуть. Мне кажется, я взял на себя слишком много ответственности, чтобы тянуть ее до самой смерти.

Она развернулась, прижав края халата двумя руками, потом подошла ко мне и посмотрела мне в глаза.

— Ты разлюбил меня, правда?

Я молчал.

— Можешь не отвечать, я вижу, чувствую это. Что уже говорить, что мы не занимались любовью уже полгода. Я готова на стену лезть, а ты все пропадаешь то в издательстве, то на презентациях, то еще черт знает где, а когда приходишь. то отворачиваешься к стенке не прикоснувшись ко мне.

Она слегка приподняла руку и дотронулась до моего плеча.

— Ты зря…

— Не ври. — перебила она мои слова. — Я все прекрасно понимаю. Тебе не нужно в очередной раз пытаться меня обмануть. Это бессмысленно. Ты даже во сне умудряешься разговаривать с другой женщиной.

— Что? Я…

— Да-да, — она покачала головой и вернулась обратно к дверям. — Я не хотела рассказывать тебе об этом, но ты очень громко говоришь во сне. Иной раз это было очень даже забавно, слышать как ты признаешь в любви другой женщине, а потом засыпаешь, словно ничего и не было. А вот мне такого ты почти никогда не говорил.

Пришлось промолчать.

Жена продолжила.

— Ответь мне честно на следующий вопрос.

— Хорошо.

— Как давно ты думаешь о разводе?

Ее было невозможно провести. Она все и всегда предугадывала каким-то шестым чувством. Вот и сейчас, видя в моих глазах растерянность и невозможность хоть как-то отбиться от ее вопроса, женщина смогла лишь усмехнуться, понимая, что попала прямо в точку.

— Все так и есть. Мужчины. Вы так предсказуемы, что иногда становится скучно. Ну так когда ты впервые подумал об этом?

— Чуть меньше года назад.

— Кто она? Кто эта женщина которой ты так страстно признавался в любви даже ночью?

— Ты ее не знаешь.

— Ну так познакомь нас. Будет классический любовный треугольник, как в анекдоте.

— Не говори так. Я не хочу никому причинять боль.

— Ты уже это сделал. Ты жил со мной просто из-за сострадания ко мне. Разве не так? Женщина, загнанная в угол одиночеством, готовая на все ради замужества. Разве может быть жертва легче. Кто она? Очередная поклонница таланта?

На этот раз ее вопрос звучал угрожающе.

— Что-то в этом роде, — кивнул я головой, — Но мы познакомились задолго до того, как я зашел к тебе в банк.

— И она до сих пор тебя преследует. Вот же настырная.

Какой же она была в этот момент и что творилось в ее голове знал один только бог. Я молчал почти все время, пока она, проклиная меня и в первую очередь — себя, за излишнюю доверчивость и наивность, говорила, что повелась на этот союз.

— Я знала, — бредила она этой фразой, — знала все с самого начала, что так не бывает в жизни, что рано или поздно какая-нибудь сучка перейдет мне дорогу и твой взгляд уже не будет таким как прежде. Вот так и произошло.

Я слышал как она плакала в соседней комнате, закрыв за собой дверь. Можно было конечно постучать, попробовать войти и успокоить ее. Да, так бы и поступил настоящий мужчина, которому была дорога женщина с которой тот прожил три года и которые без сомнения можно было назвать настоящими, а не спущенными в трубу безнадежности.

Но я был другим. Все так или иначе должно было закончиться именно этим. Ссорой, скандалом, нытьем и битой посудой. Стоило только подумать об этом, как треск разлетавшейся в разные стороны посуды, возник за дверями. Все громче и громче, он как крик, давал мне понять, что меня здесь больше не ждут.

Ушел, оставив дверь незакрытой, боясь что вдруг все же мне придет в голову вернуться и извиниться перед ней. Подождав с секунду, я сделал первый шаг по лестнице, потом второй, третий, четвертый. Не прошло и минуты, как я уже стоял у входа в подъезд, выкуривая сигарету и думая над тем, что же делать дальше. Возврата нет. Рубикон остался позади, теперь нужно двигаться только вперед, вопрос только — куда?

Тем же вечером я напился. Обычное дело для писателя, когда тот топит прошедшие сутки в спиртном, не задумываясь ни над чем. Просто выпивает. Одну рюмку за другой, приправляя все это горьким табачным дымом.

В баре к этому моменту собралось много людей, поднялся шум. Я старался отстраниться от него, побыть в тишине, создать молчание вокруг себя и не дать проклятой музыке проникнуть в меня. Потом поднялся на ноги, пошатываясь направился на верхний этаж и забурился в самый дальний угол, где музыка гремела не так сильно как внизу и где можно было побыть одному.

Вскоре появились первые женщины. Незаметно они подсели ко мне, приблизились и о чем-то мне говорили. Я смотрел в их глаза, пытался разглядеть истинное лицо каждой из них, сокрытое под тоннами макияжа и туши, отталкивал их, просил уйти, всячески избегал поцелуев и объятий, ловя в свой адрес упреки и оскорбления. Потом одна из них ушла — остался последняя. Маленькая, почти миниатюрная, с крепкими ногами и упругой задницей, вульгарно обтянутой очень коротенькой юбкой.

— Тебя как зовут? — спросил я заплетавшимся языком.

Она промолчала.

— Ты сидишь здесь, рядом со мной и не хочешь говорить?

Девушка покосилась на меня, но продолжала молчать.

— Хотя, наверное, это хорошо, когда женщина молчит, больше проблем она создает, когда начинает говорить.

— Ты слишком груб для писателя.

Вот и подтверждение моих слов. Едва ей стоило заговорить, как я моментально поймал всплеск боли в груди, отдававший дурной привычкой курить сигареты без фильтра. Боли мучили меня давно, но к врачам я так и не наведывался — боялся до чертиков этих дьяволов в белых халатах.

— Ну вот, говорил же, — я схватил стакан и проглотил остатки налитого алкоголя, — стоило только женщине открыть рот, как внутри меня закололо.

— Что? Я тебя даже пальцем не тронула, — возмущалась она.

— Хватило только слов. Ну да ладно.

Я пододвинулся к ней, обнял и поцеловал, сам то не понимая зачем. Потом опустил руку на грудь, сжал в ладони упругий горбик и положил свою голову ей на плечо.

— Мне так этого не хватает. — шептал я. — Какого-то первого чувства, когда ты только-только познаешь женщину. Женитьба убивает это чувство, превращая его в серость. Писательство не приемлет серость — оно умирает в нем. Писателю нужны яркие краски, яркие эмоции, иначе зачем вообще жить и писать.

Она слегка отодвинула мою голову и попросила убрать руку. Я нехотя, но повиновался ее словам. Голова кружилась.

— Ты ведь тот писатель, правда?

— Тот? — переспросил я, — Это какой?

— Ну этот, который пишет женские романы. Я читала несколько.

— И как?

— Мне понравилось. — она улыбнулась и от этой улыбки весело стало и мне.

— Тебе правда нравится читать подобную ерунду? — слова неожиданно вылетели из меня. — Скажи честно, — я вдруг повернулся к ней лицом, засовывая в зубы сигарету, и спросил прямо, немного повысив голос. — Если бы я стал писать что-нибудь другое, ну-у не любовные романы, а, скажем, историю жизни простого человека, без сказки, без ванили, без любви и прочего ненужного барахла. Просто жизнь. Такая какая она есть, без прикрас и со всей грязью, что в ней существует. Ты бы стала читать такое?

Женщина несколько смутилась от моего громкого голоса и рта, из которого вылетали клубы серого дыма, словно из пасти громадного дракона.

— Ну так что?

— Не знаю. — она пожала плечами, — без любви как-то…

— Как-то что?

— Как-то плохо. — она сжала колени и постаралась отодвинуться как можно дальше от меня, пока не оказалась на самом краю, где ее тут же встретила вторая, вернувшаяся с первого этажа, женщина.

Подруга была стройнее и выше первой миниатюрной красавицы, хотя и не лишена приличных форм во всех нужных местах. Узнав в пьяном человеке напротив знакомую творческую личность, она подсела ко мне почти вплотную, несмотря на страх, царивший сейчас внутри ее подруги.

— Поверить не могу, — начала она, хлопая длинными ресницами у меня перед глазами, — творческая интеллигенция решила залететь к нам на огонек. А я и не узнала писателя в суматохе. Что привело такого человека к нам?

Я указал на вторую женщину, все еще сидевшую на краю длинного закругленного дивана.

— Вопрос.

— Что? — переспросила вторая.

— Вопрос, куколка. Меня последние несколько минут терзает вопрос. — я поднес еще закрытую бутылку вермута, вскрыл ее и быстро налил в стакан, проглотив через секунду почти все содержимое. Горло воспламенилось невидимым огнем и на мгновение стало тяжело дышать.

— Тебе не кажется все это слишком странным?

Она удивленно подняла брови.

— Что именно?

— Лицемерие вокруг нас. Мы говорим всем, что рады их видеть, хотя ненавидим так же сильно, как если бы перед нами стоял злейший враг. Говорим, что приятно провели время, хотя день был спущен в унитаз и ничего хорошего за двадцать четыре часа так и не произошло.

— К чему все это? — теперь ей стало немного не по себе.

— Я пишу всякое дерьмо, малышка. Каждый день буквально заставляю себя садиться за стол и писать это дерьмо. Постоянно! Я убеждаю себя, что так надо, что так будет лучше. Как ты сейчас. Ты тоже улыбаешься мне, делаешь вид, что рада находиться рядом со мной, а по правде, ненавидишь меня. Или как она, — я указал рукой на почти дрожавшую маленькую женщину. — Ты тоже лицемеришь. И я лицемерю. Я говорю всем на презентации своих книг, что рад дарить им сказку, хотя давным-давно проклял это дело и готов даже вернуться в грязную общагу, но только больше не писать этой гадости.

— Все равно не понимаю тебя.

Я оттолкнул ее, приподнявшись из-за стола, пошатываясь во все стороны. Музыка в ушах гудела ударами баса, мир перед глазами переворачивался с ног на голову. Кто-то подхватил меня, руки напряглись и весь мир вдруг стал клониться в сторону, после чего закрутился как на адской карусели.

Треск.

Битое стекло.

Сквозь музыку и шум, до меня донеслись крики и плач.

«Успокойся! Успокойся, я тебе говорю!»

А в голове все словно на карусели. Кружился потолок, стулья, столы, людские голоса вращались вокруг меня, как планеты вокруг солнца и все в эту секунду для меня стало единым.

Кто-то поднял меня — в голове жутко заболело. Несколько человек стояли прямо передо мной, внимательно осматривая, изредка дотрагиваясь до лба, по которому в эту секунду стекала кровь.

Что произошло? Как так получилось?

Вопросов было слишком много. Оклемавшись, я сел обратно на мягкий диван, утонув в нем как будто в зыбучих песках, потянулся за бутылкой вермута, как вдруг мою ладонь перехватили и перед глазами появилась ОНА.

Ее я узнал даже пьяным. Я всегда ее узнавал, ведь появлялась она возле меня только когда я был пьян. Правда тот раз… на презентации.

— Зачем ты туда пришла? — спросил я едва ворочая языком. — Тебе стоило оставить меня в покое.

Она оттянула мою руку назад и прижала к своей груди.

— Ты слышишь как бьется сейчас мое сердце? Слышишь как оно волнуется, а вместе с ним и я.

— Ты так и не ответила на мой вопрос.

Потом она откинулась на спинку дивана, выгнув спину и выставив грудь вперед. Ее глаза блестели хищным взглядом, а сама она так и ждала, чтобы мы вместе отлучились на несколько минут куда-нибудь в укромное место, сделав то, о чем я мечтал уже очень давно.

— Ты бросил меня. — продолжала она, вернув своему телу обычный вид, — Оставил меня, а ведь я тебя так ждала.

— Все изменилось, — я опять потянулся за вермутом и теперь она не останавливала меня. Открыл. Налил. Выпил. Стало хорошо, если вообще такое состояние можно было приписать мне в это мгновение. — Все слишком изменилось.

— Ты стал писать какую-то гадость.

— Я знаю, — коротко ответил, покрутив в руке толстостенный стакан, — прекрасно все знаю…но…у меня не было выбора. Шанс от которого я не мог отказаться.

Она наклонила голову, улыбнувшись и потянув меня за отросшие волосы.

— И как? Ты доволен?

Ее короткое черное платье поднялось еще выше, когда она, слегка наклонившись вперед, приподнялась с дивана.

— Нет. Все не так как я хотел.

— Увы, жизнь такая, что никогда не получаешь того, что хочешь.

— Ты появилась так неожиданно, — я был чертовски пьян, но все еще держался, чтобы не рухнуть без сознания и потерять ее. Нет, не в этот раз. Только не сейчас. Ее не было три года. Три чертовых года я занимался невесть чем, удовлетворяя желания и прихоти посторонних людей, которым на меня было плевать. Все эти напыщенные, холенные люди, летавшие вокруг меня и все требовавшие: Быстрее! Еще! Еще! Новая книга! Нужна новая книга!

Да сколько можно! Я не ремесленник, я — творец! Я никогда не умел высирать книги раз в месяц, штампуя их словно горячие блины на Масленицу. Все надоело! Осточертело!

— А твоя жена? — осторожно спросила женщина, понимая на какую территорию она сейчас заходит. — Что она? Как изменилось ее отношение к тебе, твоему творчеству? Как изменилась она?

Что тут говорить. Моя жена постарела. Естественный процесс, который нельзя остановить. Но ты… — я посмотрел на свою музу, чьи волосы остались прежними, чье лицо, грудь, кожа, все это будто было неподвластно времени и сам господь бог решил даровать ей такое желанное, и такое недостижимое превосходство над всеми остальными — вечную молодость. Три года прошли мимо нее. Забыли о ней и бросились отыгрываться на остальных. Мою жену они не пожалели. Ее кожа сморщилась. Грудь обвисла так сильно, что больше не вызывала во мне приятных ощущений все больше заменяясь на откровенную брезгливость. Лицо округлилось, бедра стали несоразмерно широкими. Она…она стала другой. Очень сильно изменилась. Как впрочем и я сам.

— Не хочешь говорить?

— Мне нечем тебя удивить. Ты все и так знаешь.

— Ты ее больше не любишь?

Я наклонился вперед. Алкоголь стал добивать мое сознание. Сопротивляться было уже невозможно. Оставалось от силы две-три минуты после чего я должен был отрубиться и упасть без сознания прямо на этом месте.

— Вопрос не в этом.

— А в чем же? — она не сдавалась.

— В другом. — я тяжело выдохнул. — Любил ли я ее вообще.

Возвращаться всегда трудно.

Особенно пьяным.

Особенно без денег.

Особенно домой, где тебя не ждут.

В ту ночь произошло то, что обычно происходит в любой семье (если наш союз вообще можно было назвать семьей), когда там появляются проблемы с алкоголем. Я давно и упорно пытался завязать. Эти три года были самыми «сухими» во всей моей жизни, если не считать детство, где я все-таки умудрялся втихаря от отца и матери употреблять спиртное, получая потом заслуженных тумаков. Но теперь я был далек от того времени, далек от своих родителей и все чаще думал о том, чтобы вообще убраться подальше из этого мерзкого города, улететь на Алтай, или быть может вообще на Чукотку, где нет людей, где не шумят автомобили и постоянно холодно — будет много поводов чтобы выпить и не казаться в глазах других откровенным алкашом.

Но до той поры было очень и очень далеко. Я был здесь, в городе, на пороге маленькой квартирки, где последние несколько лет меня встречала любимая женщина. Что изменилось с тех пор? Многое. И я в том числе.

Я осторожно вставил ключ в замочную скважину, несколько раз попытался провернуть его, но сам того не подозревая чуть было не погнул маленький кусочек металла, пока наконец до моего только-только начинавшего трезветь разума не дошло, что замок банально другой.

«Ошибся», — подумалось мне и тут же ноги понесли меня на следующий этаж. Но и здесь оказалось все по-другому. Дверь не была моей, номер совершенно другой, да и внутри назревало что-то страшное, осознание которого пришло ко мне уже чуть позже.

Потом поднялся еще выше. Еще. Пока не уперся в последний этаж, смекнув, что дальше идти уже некуда.

Вскоре послышались шаги, дверь двумя этажами ниже звучно открылась и кто-то знакомый вышел на лестничную площадку. Я спустился, всмотрелся в сонные знакомые глаза, смотревшие на меня с усталостью и маленькой толикой грусти, не узнать в которых свою жену было просто невозможно.

— Я…я… не мог открыть.

— Конечно, — ответила она, поправляя халат, — мне пришлось заплатить двойную цену, чтобы мне сменили замок в двери пока ты шлялся по кабакам.

— Зачем ты сменила его?

— А разве не ясно? Ты ушел, я осталась одна.

— Но я ведь вернулся!

Она с секунду подождала.

— И зачем? Что ты пытаешься этим продлить? Отношения, которые умерли в тот день, когда ты понял, что я больше не буду той прежней красавицей, что и раньше. Люди стареют, иногда очень быстро. Не знал?

Я сел на лестницу, облокотившись на обшарпанную стену.

— Ты выгоняешь меня?

— Ты сам ушел. Это твое решение.

— Да, — закивал головой, — это правда было мое решение.

— Так зачем вернулся?

Я пожал плечами, оттянул край куртки и достал сигареты.

— У тебя не будет спичек.

Она опустила ладонь в карман и достала оттуда маленькую зажигалку.

— Спасибо, — я попытался отдать ее обратно, но женщина наотрез отказалась.

— Пусть останется как сувенир.

— Хочешь, чтобы она постоянно напоминала о тебе? Отлично. Пусть будет так.

— Три года мы жили вместе, — она разочарованно вздохнула. — Сложно сказать было ли мне хорошо с тобой или очень плохо, но ты сам отправил на дно все, что мы пытались построить за это время.

— Я писатель. Таковая моя натура.

Она усмехнулась.

— Не надо валить все на это. Ты оправдываешь свою никчемность. Я такой и меня не исправить… Я — писатель, принимайте меня таким. Ты стал говорить словами своих героев.

— Только не говори, что ты читаешь ЭТО?

Она улыбнулась.

— Было интересно знать, что там такого в этих твоих книжках, от которых пищат женщины на каждом углу. Даже у нас в отделе о них говорят. Но ты меня разочаровал, признаюсь честно, я была о тебе более высокого мнения до этого момента. А вот твои ранние работы, вот это другое дело. Да-да, мне удалось докопаться и до них. Это было сложно, но оно того стоило.

Я вытянул из сигареты последние остатки и выбросил бычок в сторону.

— Расскажи мне.

— О книгах? В них есть что-то такое. Не могу выразить это, но какая-то особенность, что ли. Там интересно, забавно, иногда смешно, иногда страшно. Там есть чувства, а в том мусоре, которое ты продаешь теперь от своего имени, есть только эмоции. Твои нынешние книги похожи на сборник сорокалетней истерички, до сих пор мечтающей о принце на белом коне. Мне было отвратно читать это. Даже чтивом подобную гадость назвать нельзя.

— Это удар ниже пояса. — я провел ладонью по сальным волосам, пытаясь зачесать их в нужную сторону.

— О-о, я только разгорелась.

Потом она сделала шаг, подошла ко мне и села рядом на холодную ступеньку.

— Знаешь, Вик, — она посмотрела на меня, — эта работа тебя испортила. Когда ты был нищ и безработный, в тебе горел какой-то невидимый огонь, который и привлек меня. Ты был словно мальчишка, переполненный желанием изменить мир, перевернуть его, указав направление куда всем нам следует двигаться. От тебя пахло потом, дешевым вином и какими-то отвратными сигаретами, но это не отталкивало! А теперь? Весь такой смазливый, убранный, в карманах деньги, дорогие сигареты, теперь ты пьешь хороший алкоголь, живешь на широкую ногу, ездишь на дорогом автомобиле, а меня от тебя буквально тошнит. Даже сейчас я говорю с тобой через силу просто потому, что нужно все окончательно прояснить.

— Тогда мне было трудно.

— А сейчас? — она перебила меня громким вопросом.

— Сейчас у меня по крайней мере есть деньги на алкоголь.

Она погладила меня по волосам, после чего поднялась на ноги и направилась к дверям.

— Уже поздно. Вещи заберешь завтра, или послезавтра, или когда тебе будет удобно. Только позвони мне заранее, чтобы я могла все сложить и не утруждать тебя копаться в белье.

Я молча согласился.

— А сейчас, извини, — она повернулась и переступила порог квартиры, — спокойной ночи.

Дверь захлопнулась. Эхо металлического скрежета еще несколько секунд висело в воздухе пока окончательно не впиталось в кирпичные стены.

Я ушел. Не стал ждать, когда сварливые соседи, наверняка слышавшие наш разговор, не вызвали на меня полицию.

Прошел по широкой лестнице, спустился в самый низ и выбрался на улицу, где в эту глубокую ночь было холодно и жутко одиноко. Вдалеке проезжали машины. Свет горел только на фонарных столбах и чуть дальше, в самой глубине спального района, куда идти мне было страшно, стало вовсе темно. Однако почему-то именно здесь я почувствовал себя лучше.

До самого утра я протопал к дому Евгения, попутно отдыхая на лавочках в парке и автобусных остановках. Идти теперь мне было некуда. Мой старый знакомый и коллега теперь был последним к кому я еще мог обратиться за помощью и найти хотя бы временный, но приют.

Солнце взошло ярко-алым пламенем, осветившим сонные многоэтажки, где уже начинала пробуждаться жизнь. Дворники выходили на работу, ранние пташки-таксисты — занимали места, чтобы поймать первых пассажиров, толпившихся у здания вокзала, ожидая междугородний рейс до столицы. Все становилось на свои места и было до боли привычно глазу обывателя, если бы не существо, помятое, опухшее, с лицом похожим на отбивную, медленно проползавшее неспешным шагом к дороге, где планировал сесть в салон автомобиля и добраться до дома старого друга.

— Мне нужно до Никольской, — еле выдавил я, пытаясь говорить внятно. — Подкинешь за пятьсот?

Водила, старый тучный армянин с орлиным носом, подозрительно посмотрел на меня, предварительно смерив оценивающим взглядом, как будто готовился начать торговлю за первые несколько километров пути, но заметив в моих руках остатки денег, каким-то чудом сохранившиеся после попойки в баре, одобрительно кивнул и попросил сесть в салон, предупредив, что если меня начнет тошнить, блевать придется в специальный пакет.

— Вот, — протянул он мне черный широкий пакет, — только не на сиденье, понял?

Я кивнул и сжал края пакета в своих руках. Машина тронулась с места, выехала на проезжую часть и быстро понеслась по еще пустым улицам, удаляясь все дальше от стартового места.

Мне хотелось спать. Очень сильно. И колыхавшая меня машина чуть было не заставила обрубиться прямо в салоне. Глаза слипались, в желудке постоянно происходило что-то страшное и последнее о чем мне хотелось думать в этот момент — это как я начну крепко-крепко стягивать у себя возле рта черный пакет, куда бурным потоком хлынет все то, что еще не смогло перевариться в желудке со вчерашнего вечера.

Вскоре свернули в сторону. Через пару километров должен был появиться знакомый дом Евгения — двухэтажный коттедж, который писатель отбахал себе пару лет назад, получив самый большой гонорар за свои произведения и премию — как самый тиражируемый писатель года.

Он гордился этим титулом и всячески пытался укорить меня в том, что я не хочу получить все то, что он имел к этому моменту, а имел он многое и многих. Несмотря на семейный статус, Евгений был падок на женщин и никогда не пропускал возможности «поговорить о деталях будущего романа наедине», если того хотела его горячая поклонница. Света смотрела на это сквозь пальцы, считая, что все творческие люди немного «того» и редко умудряются держать свой член в штанах, когда красивая женщина сама ложиться перед ним на постель.

Вскоре из-за густых крон каштановых деревьев появилось очертание знакомой крыши, потом забор, соседи и автомобиль жены Евгения, которая очень редко выезжала на нем, дорожа им и боясь разбить в бурном автомобильном потоке, где она, как женщина, всегда терялась и чуть было не бросала руль в критических ситуациях. Но тут явно было что-то не так и уже выйдя из салона и расплатившись, я прямиком направился к новехонькой «хонде», силой удерживая рвотный рефлекс внутри себя.

Внутри никого не было. Оглядевшись по сторонам, я увидел, что в такую рань здесь еще никто не ходил по улице и даже собаки, лаявшие обычно при появлении незнакомца чуть ли не за версту, не давали о себе знать, что вызвало внутри меня резкий непроизвольный толчок, превратившийся вскоре в неприятную жидкость, полившуюся бурным потоком прямо изо рта.

Я блевал и приятного было мало. Желудок дико скрутило, во рту появилось ощущение разлитой кислоты готовой разъесть все мои внутренности и превратить все одну сплошную вонючую массу.

Стоять, скорчившись у бетонного столба, пришлось недолго. Знакомый голос, окликнувший меня по имени, позвал меня дважды, прежде чем я смог оторвать голову от земли и посмотреть в прекрасные женские глаза.

Она всегда была моим предметом зависти по отношению к Евгению. Меня нисколько не волновала его творческая жизнь (хотя кому я вру, волновало и это тоже), ни его гонорары, ни его тиражи — все это отходило на второй, третий, иногда даже на последний план, когда на сцену выходила она.

Света была высокой — почти метр девяносто, красивой, стройной (не худой), с длинными русыми волосами и большими глазами, всегда впечатлявшими меня своей красотой. Мне всегда казалось, что Евгений незаслуженно владел ею. Она досталась ему как-то легко, как-то совсем без страданий. Если моя жизнь и отношения с Мариной были буквально наполнены до самых краев проблемами, то жизнь Светланы и Евгения напоминали мне сюжеты моих коммерческих книг, где всегда идиллия, где любовь непременно побеждает и герои таки обретают райское счастье и блаженство в объятиях друг друга.

Но так не бывает…

Мне было известно это как никому, и такая «идеальность», пусть и с примесью безразличия на загулы супруга, только укрепляла мои подозрения.

— С тобой все хорошо? — спросила она, подойдя ближе и слегка приподняв.

— Я тебя не видел.

— Да, — ответила она, — я оставила машину здесь и пошла в обход, чтобы открыть двери гаража изнутри. Чертова электроника постоянно сбоит и иногда дистанционно не открывает двери.

Я кое-как смог выпрямиться. Посмотрел на нее и только сейчас заметил в отражении автомобильного стекла, насколько плохо я выглядел в этот момент.

— Ты случайно не с «моим» тусил?

Я отрицательно покачал головой.

— Мы уже давно не виделись.

— Правда? Мне всегда казалось, что уж писатели это такие компанейские ребята — вечно вместе, вечно пьяные. Как братья.

— Нет.

— Ну да ладно. — она ушла в сторону и направилась к широким дверям. К этому моменту они уже поднимались вверх, открывая машине Светы дорогу в гараж. Она загнала автомобиль. Потом вышла ко мне и помахала рукой.

Мы вошли во двор вместе, почти взявшись за руки. Я ощущал аромат ее духов, ее тела, одежды. Иногда удавалось ловить ее взгляд на моем потрепанном лице, когда женщина поворачивалась ко мне, чтобы спросить о чем-то. Я давал какой-то стандартный ответ, затем умолкал, давая ей продолжать говорить.

Она мне всегда нравилась. С того самого момента, когда я расстался с Мариной и время от времени умудрялся видеться с таинственной незнакомкой и одновременно кассиршей из банка, ее внешность приводила меня в восторг. Это не было простое влечение, какое ощущает мужчина, видя сексуальную подружку в заманчивом наряде нетривиально намекающем на будущие события. Это был какой-то магнетизм! В ней сходилось все самое идеальное, что я считал нужным для настоящей женщины. Внешность, ум, рассудительность, умение держать себя в любой ситуации. Мудрость. Клянусь, без нее у них бы ничего не получилось. Евгений никогда не отличался верностью и Света об этом знала еще на стадии встреч, когда каждый из партнеров пытается преподнести себя с самой лучшей стороны, скрывая все недостатки до свадьбы. Но тут все было иначе. Старина Женя раскрыл все карты сразу. На втором или третьем свидании Света поймала его за ласковой беседой с одной из поклонниц, прижимавшейся своей грудью к набиравшему к тому времени популярность писателю. Вроде как-то все обошлось, но осадок остался и вскоре подобное повторилось.

Она прощала. Иногда спокойно, иногда устраивала истерики. Но все проходило. Она не умела подолгу обижаться на своего мужа, все чаще задумываясь над тем, а могло ли это что-то изменить.

Света думала, что он просто нагуляется и придет в себя. Время шло. Проходили дни, недели, месяцы. На второй год совместной жизни измены стали более редкими, но приобрели устойчивый характер.

— Мне это просто нужно, — говорил он, — как воздух, понимаешь. Я ничего не могу с собой поделать. Пытался миллион раз, но через несколько дней все возвращалось обратно.

— Может тебе стоит обратиться к врачу?

— Мне? Зачем? Я здоров!

— Но ты же сам сказал, что ничего не можешь с собой поделать. Ты себя не контролируешь.

— Все со мной в порядке.

На этом их разговоры чаще всего и заканчивались. Евгений уходил из дома очень рано, приходил — поздно. Света видела его больше по телевизору, ну иногда имя супруга мелькало в новостных сводках в интернете, где в очередной раз мозговитые критики разносили в пух и прах новоиспеченный опус моего старого друга.

— Как я к этому отношусь? Мне плевать. Откровенно и бесповоротно. Они там, я — здесь. Он ездят на работу в метро, а я на дорогом автомобиле. Они нищие, я — богат. Пусть говорят все, что хотят. Мне от их мнения ни холодно, ни жарко.

В этом плане он был непоколебим. Чего греха таить, критика Евгения никогда не волновала. Всех, кто говорил в его сторону не то, что ему хотелось услышать, он оперативно записывал в завистников и недоброжелателей, предварительно намекая на то, что всем им следовало бы добиться хотя бы части того успеха, который он имеет на данный момент. Несколько раз в него кидали протухшими яйцами во время презентации своих книг, кто-то бил его машину, прокалывал шины, угрожал по телефону и еще много чего. Но Женя не сдавался. Он как бульдозер шел вперед несмотря ни на что и поэтому до сих пор мог позволить себе многое из того, что другим было просто не по карману.

Когда мы со Светой вошли в дом, я почувствовал себя немного лучше. Горечь во рту никуда не прошла, но желудок перестал болеть и голова потихоньку начинала стихать.

— Я не ожидала тебя увидеть, — Света зашла на кухню и поставила чайник. — Еду не предлагаю, потому что знаю, что она в тебя сейчас не полезет.

Согласился.

— Где ты так напился?

— В одном приятном местечке. — я сделал глубокий вдох, после чего спросил про мужа. — Он не будет иметь ничего против, если увидит меня здесь?

— Нет. Ему вообще последнее время мало что интересно, если это не касается его любовниц и публикации книг. Не беспокойся. Если что, я сама во всем разберусь.

Она резко развернулась к бурлившему чайнику и ее волосы разлетелись в разные стороны, после чего аккуратно упали ей на плечи.

— Чай? Кофе?

Я подтащил пустую чашку под вытянутый носик чайника и вбросил в фарфоровую емкость широкий чайный пакетик.

— Что за повод был?

— А?

— Пил то по какому поводу?

— А, это… ну так…не хочу грузить тебя.

— С женой поссорился, правда? Я же вижу.

Я развел руками и немного отхлебнул горячего напитка. В эту секунду это было как бальзам на душу. Желудок приятно заныл и мне захотелось еще.

— У нас… как это говорят… «сложный период».

— Все образумится.

— Сомневаюсь. На этот раз все гораздо сложнее.

— Можешь поделиться со мной.

— Не думаю, что это будет правильно.

— Да брось. Беда разделенная несколькими людьми уже будет легче. Ты разлюбил ее, ведь так?

— Наверное.

— Ты похож на Евгения.

— Это почему?

— Он тоже меня не любит.

Света взяла чайник, налила себе полчашки и села напротив меня за огромный овальный стол.

— Я не стесняюсь об этом говорить. Зачем заниматься самообманом, дурить саму себя, убеждать, что все станет хорошо, а потом разочаровываться в своих же иллюзиях.

Женщина поправила спавшие на лоб волосы и поднесла чашку к губам.

— Зачем же ты тогда живешь с ним?

— Привыкла. Он не плохой мужчина, врет, правда, много, но этим грешат все.

— А измены?

— Я была готова к этому. Я знала о его слабостях еще до свадьбы. Пыталась бороться, но поняла, что человек меняться не собирается. Что ж, — Света пожала плечами и поставила чашку обратно на стол, — путь гуляет. Мне не больно от этого. Гораздо страшнее было бы то, если бы я все еще надеялась, что он не такой. А так… я все знаю про него, он все знает про меня. Мы квиты.

— Но ты ему не изменяешь.

— Нет. Пока нет. Кто знает, что будет дальше.

— Значит ты все таки веришь, что он поменяется?

— Я уже мало во что верю, Вик. Даже в бога перестала верить, когда в студенческие годы дважды переспала с выпускником из духовной семинарии из-под полы торговавшего контрафактным алкоголем.

Наступило неловкое молчание.

— Что ты ей сказал, когда уходил?

Я покрутил в руках все еще горячую чашку, не зная, что ответить.

— Да много всего. Гадостей как таковых не было, но она подвела черту под нашими отношениями. Больше мне там не место. Она выкинула меня из них. Точнее говоря, я сам оттуда ушел, не оставив ей иного выбора как закрыть за мной дверь. Что она собственно говоря и сделала. За несколько часов поменяла замки в дверях.

Мне пришлось достать ключи из кармана, которые теперь были бесполезны, и положить перед собой на стол, громко звякнув ими в самый последний момент.

— Ну, а твое творчество, — Света продолжила, — Женя рассказывал, что у тебя дела идут в гору. Полконницы прохода не дают, издательства ищут с тобой сотрудничества да и вообще все хорошо.

— Тут жаловаться грех. Хотя мне это все уже начинает надоедать.

— Почему? Тебе не нужны деньги?

— Дело не в деньгах, Света. — я встал из-за стола, так и не допив чай. — Я не люблю лицемеров. Не люблю, когда люди откровенно врут, зная, что они не говорят того, чего хотят. Все эти три года я только и делаю, что вру людям, вру своим поклонникам, рассказывая как обожаю воображать все эти никчемные истории любви в своих книгах. Я устал. Я попытался взять на себя ответственность, которую не могу тянуть. Конечно, все это приносит мне деньги, но иногда и они не могут перевесить нежелание продолжать заниматься всем этим.

— Женя знает об этом?

— Да, — я сел обратно на стул, — он был не в восторге от моего заявления. Я заключил договор с издательством и за этот год мне нужно написать как минимум три книги.

— Три?

— Три…четыре…восемь…двадцать две. Какая разница?! Когда пишешь дерьмо ты обязан постоянно напоминать о себе, иначе читатели просто забывают кто ты и, что вообще тут делаешь. Издательства быстро найдут замену и тогда все, конец. Забвение. А учитывая тот факт, что ничего другого я делать не умею, разрыв договора повлечет за собой непоправимые последствия. Это конвейерная работа.

В дверь постучали.

Света отошла от стола, направилась через длинный коридор прямиком к входной двери и вскоре, может через три или четыре секунды, я услышал голос Евгения. Он был пьян, почти никакой, если бы мне пришлось оценивать степень выпитого им и то, каким он сейчас предстал перед своей женой. Света ничего не сказала, развернулась и направилась обратно на кухню, где я все так же находился в недоумении, что и как мне сейчас придется говорить.

— И ты…ты… — пытался говорить мой старый друг, — даже не… поможешь мне раздеться!

Она молча прошла к тому месту, где последний раз стояла пока в дом не постучал Женя.

— Милая…я это… потерял ключи… прости меня.

Света нисколько этому не удивилась.

— Наверное, — начал я, поднимаясь со стула, — мне стоит уйти.

— Да нет, — она остановила меня громким голосом, — останься. Посмотрим как его сиятельство писатель-графоман отреагирует, что его жена пьет чай с посторонним человеком, пока ее муж шляется невесть где.

Наступило молчание. Пропал даже шум, создаваемый неуклюжей ходьбой пьяного в дрызг супруга. Потом где-то неподалеку появились робкие шажки, за ними сопение, а следом и тело, которое сейчас едва напоминало моего старого друга с которым мы много времени проводили вместе.

— Будь я проклят, — вдруг выпалил он, — Вик. Какого черта ты тут…

— А как ты думал. — вдруг вклинилась в разговор Света в тот самый момент, когда я был готов ответить. — Моего мужа дома нет, а значит на его месте должен был появиться кто-то другой.

— Витек, — Евгений выпучил глаза так широко, что мне казалось они скоро выпадут из орбит, — да как ты мог…

— Подожди, старик, — я попытался успокоить Женю, — сейчас я тебе все объясню.

Глаза его налились кровью. Внутри ослабленного тела писателя начинала кипеть ненависть и вскоре все это могло выплеснуться в непредсказуемую драку. Этого мне хотелось меньше всего, особенно сейчас, особенно со своим другом.

— Ты все не так понял, дружище. Это не то о чем ты подумал.

Он оттолкнулся от стены, шатаясь и хватаясь руками за все столы и стулья, а так же оконный карниз, прошел вглубь большой кухни и открыл кран. Набрав в ладони холодной воды, выплеснул все на лицо, попытавшись тем самым быстро протрезветь, после чего, сохраняя последние остатки терпения, обратился ко мне.

— Черт. Прямо в моем доме, в моей постели… — он бормотал что-то еще, но разобрать хотя бы слово оказалось непросто.

— Ничего не было, — осторожно начал я, поглядывая краем глаза на Свету, стоявшую в углу совершенно спокойная и даже изредка посмеиваясь. — Я приехал сегодня рано утром, мне нужно было у кого-то побыть некоторое время. Я подумал о тебе. Дома была только Света. Вот и все.

— А твой дом, — он повернулся ко мне мокрым лицом с которого стекала вода.

— Мы больше вместе не живем.

— Черт, — он опять набрал в ладони холодной воды из-под крана и вылил себе все на затылок. Рубашка на спине почернела, волосы прилипли к голове и стали блестеть как будто намазанные салом. — Я сейчас вернусь.

Он вышел, оставив нас со Светой наедине. Пробыл какое-то время в прихожей, затем вернулся, держа в руках пакет в котором бренчало что-то стеклянное и явно готовое к распитию.

— Вот, — он поставил бутылку водки на стол, открыл ее и попросил супругу подать два стакана прямо сейчас.

— Я тебе не служанка. Можешь позвать одну из своих любовниц пусть тебя и ублажают.

Он промолчал, хотя по нему было видно как сильно ему хотелось подняться и врезать этой наглой женщине по морде. Но Женя сдержался.

— Нам есть что обсудить.

Он разлил по стаканам спиртное, меня сразу стало воротить. Едва я только поднес стакан ко рту и резкий запах водки ударил мне в лицо, как желудок тут же свернуло и к горлу подкатил знакомый комок.

Я резко подпрыгнул с места, побежал по коридору и влетел в туалет, где тут же припал к белоснежному унитазу куда в следующую секунду вылилось то немногое, что еще осталось внутри меня.

— Что с ним? — спросил Евгений, глядя на свою жену. Та молчала. Ей вообще не хотелось говорить сейчас с ним. Она не любила своего мужа уже давно. Хотя и прошло несколько лет как они оба поклялись в вечной любви и верности, ее чувства угасали очень быстро, улетучиваясь пропорционально количеству женщин с которыми она видела своего ненаглядного. Жизнь как-то шла, она умудрилась привыкнуть ко всему в этому мире, но стала черствой, почти бесчувственной ко всему, что раньше ее так волновало и заставляло думать о муже. Теперь она превратилась в камень, которому было глубоко все равно, что творится вокруг нее.

— Прости.

Я вернулся, стыдливо вытирая рот и пытаясь не дышать мерзким запахом на Свету. Женя провел меня взглядом до стула, потом подтолкнул наполненный водкой стакан, от которого я тут же отказался.

— Я оставлю вас, — сказал Света, снимая фартук, — вам есть что обсудить вдвоем.

Евгений посмотрел на меня.

— Проклятье, — начал он не уверенно, — я думал она перебесилась уже.

— Ты о чем?

— Да ничего, — он махнул рукой и оттолкнул свой стакан, который, перевернувшись, покатился к краю и вскоре упал на пол. Треск разбитого стекла быстро стих и вонь от разлитого алкоголя вскоре распространилась на всю кухню.

— Ты где был? — спросил я его.

— У одной своей…полконницы. Планировал вернуться поздно вечером, но эта красотка не отпускала меня до самого утра. Я думал она из меня все соки высосет.

— Ты ведь в курсе, что твоя жена обо всем знает?

— Да, конечно.

— И что?

Он пожал плечами.

— А что я могу поделать? Я такой — меняться поздно.

— Ну попробуй остановиться.

— Слушай, — он резко оборвал меня, — не нужно этих нотаций, хорошо? Я чертовски устал. У меня болит голова и ломит шею. Последнее, что мне сейчас охота, так это выслушивать мораль от бездомного писаки.

— Не говори так.

Он наклонился к пакету и положил туда едва начатую бутылку водки.

— Накрылось мое повышение в столицу, — внезапно продолжил Евгений. — Я столько времени и сил потратил на это, а мне указали на дверь.

— Чего это?

— Сказали, что я пока для них совсем не та курица, которая может нести золотые яйца. Мол, у них таких писак пруд пруди и мне их нечем удивить.

— Но ты зарабатываешь бешеные деньги.

— Для нашего города — да, но в столице меня не знают, я там — никто. Мой агент пытался убедить их, что реклама сделает свое дело и уже через полгода, ну может год, мои книги взлетят в топ, но те ни в какую.

Я подумал о том, что сейчас творилось у него в голове.

— И что теперь будешь делать?

Он пожал плечами, как бы давая понять, что и сам не знает.

— Ну, а ты? — он посмотрел на меня уставшим взглядом. — Я надеюсь ты не всерьез тогда говорил о том, что собираешься завязать со своим творчеством?

— С творчеством — нет, а вот с той чушью, что я пишу уже года три — очень даже.

Он схватился за голову, впившись руками в сальные волосы.

— Господи… это какой-то кошмар. Почему все именно сейчас? Почему, Господи? Неужели я заслужил все то дерьмо, что свалилось на меня в эти дни? — потом поднял голову, посмотрел в сторону дверей и потянулся за спрятанной в пакете бутылкой. — Это какое-то наваждение. Последние несколько дней все как будто валится из рук, рушится то, что всего каких-то пару месяцев назад казалось незыблемым. Теперь вот ко всему прочему еще и ты добавился.

— Меня то не приплетай к своим проблемам.

— Это почему же? — он посмотрел на меня укоризненным взглядом, попутно наливая водку себе в стакан. — Я поручился за тебя. Это я тебя вытащил со дна, я! Ни кто-то другой, а вот именно этот человек, которого ты видишь перед собой. Как ты считаешь, что скажут обо мне в издательстве, когда ты, сделав финт ушами, объявишь, что не хочешь ничего писать?

— Они найдут другого. Сейчас это не проблема.

— Так-то оно так. — он схватил своими пальцами наполненный доверху стакан, поднес ко рту и проглотил в несколько глотков все содержимое до последней капельки. Потом поставил обратно и повторил ритуал. — Другое дело, что меня потом никто слушать не станет. А тут еще звонил редактор, сказал, что спрос падает и последний тираж еле-еле разошелся по рукам.

— Иногда такое случается даже с популярными писателями.

— Не надо меня успокаивать!

Он громко зарычал, опрокинув повторно наполненный стакан, заставив жидкость разлететься по сторонам и забрызгать дверь. Потом треск разбитого стекла, крик отчаянья и шаги из соседней комнаты. Света вошла как раз в тот момент, когда Женя, обхватив голову руками, зарыдал аки маленький ребенок, нашкодивший и только что осознавший чем все может для него обернуться.

Молчание.

Я ничего не сказал.

Встал со стула и направился к выходу, не замечая, как Света догнала меня, пытаясь остановить и не дать уйти.

— Послушай, — говорила она на ходу. — Он же пьяный в стельку. Не уходи сейчас. Кто знает, что он может в угаре натворить. Побудь хотя бы час, пока не заснет или не успокоится.

Я остановился у дверей. Нужно было решать. Я жалел Светлану, хотя бы потому, что когда-то очень давно она была мне небезразлична. Да и сейчас я испытывал к ней какое-то отдаленное чувство любви или симпатии, но все это казалось мне каким-то блеклым, ненастоящим, похожим на эфир, который вроде как и существует, но потрогать его никак не получится.

Щелкнул замок — дверь слегка приоткрылась. Она схватила мою руку и попросила подождать.

— Я отвезу тебя.

Потом бросилась к шкафу, накинула на плечи легкую куртку и шагнула вместе со мной за порог, откуда мы направились к ее машине.

— Ты оставишь его одного в таком состоянии?

— Пошел он к черту.

В машине все немного успокоились. Я видел как нервничала Света, поглядывая в зеркало заднего вида, думая, что вот-вот выбежит Евгений, пьяный и страшно злой на нее за этот поступок. Но время ожидания ничего не дало. Ему было плевать, а может было все равно, кто знает… Когда же машина тронулась с места и мы уже покидали улицу на которой жила Светлана, женщина громко закричала.

— Чертов мудак! Сволочь! Скотина! Как он мне осточертел, напыщенный павлин!

Потом резкий поворот, визг покрышек об асфальт и быстрое ускорение, толкавшее нас вперед, все дальше от этого места.

— Господи, сколько же можно его терпеть? Три года жизни словно выброшены в помойное ведро. Писатель, говорили они, творческая личность, повторяли мне каждый день, уже лучше с ним в достатке, чем с бичом в нищете. А что в итоге — никакой жизни, никакого счастья, никакого секса!

Она ударила своей маленькой ладонью по рулю.

— Тише, Света, тише, — пытался успокоить я ее, — не надо, ты ведь за рулем.

А стрелка спидометра продолжала подниматься вверх, грозя вскоре перевалиться через отметку в сотню километров в час. Мне было страшно. Я боялся, что женщина, выйдя из-под контроля и поддавшись эмоциям, натворит глупостей и буквально втиснулся в кожаное кресло, стараясь не смотреть как быстро пролетают мимо нас встречные машины, сигналя клаксонами и предупреждая о грозившей беде.

— Три года я терпела его! Три мать его года!

Все становилось понятно. Понятно и страшно. Любые попытки угомонить взбешенную Свету проваливались едва я только открывал рот — это злило ее еще сильнее. Несколько слов. Резкий гневный взгляд. Потом крик ненависти и последняя, пятая передача…

Мы вылетели на встречную полосу, когда автомобиль перестал поддаваться управлению, как и сама женщина. Сколько прошло времени с момента крушения сказать было сложно. Все вокруг крутилось как на дьявольском аттракционе, где за все было уплачено и оставалось только ждать окончания действа.

Лязг. Звуки битого стекла и мнущегося металла. Подушка безопасности. Удар. Кровь по лицу. Боль в ногах. Наверное их сжало и поэтому я не мог ими пошевелить. После тишина.

В этот день народу собралось как-то больше обычного.

Презентация.

Шумел кондиционер. Жутко хотелось пить и последняя неоткрытая бутылка минералки в следующую секунду опустела почти на половину.

Местные журналисты были тут как тут. Такое событие не могло оставить их равнодушными и, когда я вышел из больницы вместе с готовой книгой, меня ждала толпа поклонниц и многочисленные фото — и видеокамеры, запечатлевшие мое триумфальное возвращение с того света. И это было сказано не для красного словца, чтобы придать моему выздоровлению эпическую окраску, а в прямом смысле слова описание того состояния в котором мне пришлось пробыть несколько часов, пока люди в белых халатах колдовали над моим помятым телом, выковыривая из него осколки стекла, металла и сломанных костей.

Мне спросили слышал ли я потусторонний голос, вещавший откуда-то сверху? Или быть может свет в конце туннеля дал мне ориентир и помог выбраться из царства теней? Но обрадовать любителей мистики мне было нечем.

— Было холодно.

Зал немного оживился, услышав мои слова и новые вопросы посыпались как из рога изобилия.

— Виктор, — обратилась журналистка из местно телеканала, — вы очень долго не радовали своих поклонников новыми романами. И вот так случилось, что пока вы находились в больнице, вам удалось написать «Фантазии царства Лик». Скажите, как у вас получается, находясь в таком незавидном положении, с травмами, после аварии, выдать такой неплохой роман про любовь? Обычно мужчины достаточно сухи на эмоции.

По залу разлетелся легкий смешок.

— Дерьмо писать несложно, — ответил я и стал ждать реакции.

Но она почему-то не наступала. Я повторил сказанные несколько мгновений назад слова, но опять ничего не произошло. Потом повернулся к своему агенту, сидевшему рядом и так же недоуменно смотревшего на меня.

— Вик, — тихо прошептал он, закрыв рукой микрофон, — чего ты молчишь, ответь же что-нибудь.

И тут я понял, что ответ мой прозвучал внутри меня. Не в слух. Слова так и остались во мне, не вылетев наружу.

— Это моя феноменальная трудоспособность, — наконец выдавил из себя давно выученные слова, — я не могу жить без писательства. Не могу представить как мои читатели будут страдать от того, что они не получат новую историю из серии «Грез». Я считал, что предам самого себя, если не напишу новую книгу в этом месяце.

Я говорил и одновременно меня тошнило. От всего этого вранья, от слов, наполненных пафосом до самого верха. Они блестели как отполированная сталь в солнечный день и этому блеску нельзя было не верить. Они — сороки. Они всегда летят к тому, что блестит.

— Читателя для меня всегда на первом месте.

В зале зааплодировали.

— Они есть частичка меня самого. Только для них я и работаю, творю, выкладываюсь на полню мощность, чтобы обрадовать их очередной книгой с любимыми героями.

Зрители, в подавляющем большинстве женщины, ликовали. Это читалось в их глазах. В том безумном взгляде, лишенном хоть какой-то толики критического мышления к тому непотребству, что я сварганил из обрывков некогда начатой книжки, едва не утонувшей в помойном ведре. Они хотели слышать это, желали всем своим сердцем, и я давал им желаемое.

Не скажу, что меня радовало это, но часть подписанного договора я все-таки выполнил. Оставалось напрячь оставшиеся силы и выплюнуть наружу еще две подобные истории.

Мой агент приблизился ко мне, когда начиналась подготовка к самому ответственному делу во всей это презентации — подписям.

— Ты как-то быстро сегодня решил все закончить, — потом посмотрел на наручные часы, — всего-то пятнадцать минут с самого начала прошло.

Я закивал головой, крутя в руках свеженькую книжку с кислотно-яркой обложкой на которой красовались мужчина и женщина, и мерзкими, сделанными чуть ли не из газетной бумаги, страницами. Идеальные формы, идеальная внешность, все как любят читательницы.

— А чего тянуть? — ответил я, обращаясь к агенту. — Раньше начнем, раньше закончим.

— Тебя долго не было. Посмотри на них, — он указал на формировавшуюся очередь, где женщины разных возрастов, томительно ожидали часа, когда смогут приблизиться к своему любимому автору и, наконец, получить долгожданный автограф. — Они ведь уже все мокрые, — он прищурил глаз, — ты действуешь на них каким-то непостижимым образом. Редактор в восторге. Не прошло и двух недель, как от тиража не осталось даже складской пыли. Все размели! Тебе надо выжать из своего выздоровления как можно больше.

Наверное он был прав. С точки зрения маркетинга — это беспроигрышный вариант.

Я поднялся со стула — в ногах все еще жила боль той самой аварии — мне вставили несколько стальных спиц, чтобы кость нормально срослась, посему движения мои были подобны походке проржавевшего во всех деталях робота — неуклюжие, немного топорные и совсем лишенные плавности. Преодолел несколько метров до подготовленного стола и сел напротив далеко немолодой барышни, крепко сжимавшей в своих толстеньких ручках новехонький любовный роман.

— Это…это просто невероятно, — с придыханием залепетала она. — Написано так живо, так ярко, мне казалось, что я сама нахожусь на месте Хэлен и чувствую как руки Дориана касаются меня.

Она была готова расплавиться передо мной, как кусок масла на раскаленной сковородке, закатив глаза в экстазе, словно только что впервые познала близость.

— Да, — без интереса ответил я, но все же сумел натянуть протокольную улыбку на свое лицо, — я старался написать именно так.

Потом взял из ее рук книжку, открыл первую страницу и на всю ее длину вывел размашистую, специально малоразличимым почерком, подпись.

«…преданной читательнице от писателя».

— Следующая, — кондукторским голосом попросил вторую женщину в колонне подойти ближе. — Как ваше имя?

— Катя.

— Красивое имя. Мое любимое.

— Правда? Мне тоже нравится. Моя мама как-то сказала мне, что они с отцом придумали его, когда она лежала на сохранении. Там было жутко жарко и все, что приходило ей на ум — это поскорее утолить жажду. На одной из бутылок воды так и было написано «Екатерина». Представляете? — она подняла свои маленькие плечики и заулыбалась металлическими брекетами. — Меня назвали в честь питьевой воды.

Девушка рассмеялась, но быстро заглушила приступ хохота, поскольку никто в зале кроме нее не оценил юмора, а также историю о том, как можно придумать имя будущему ребенку, пробежав взглядом по этике пластмассовой бутылки.

«Ну да ладно» — подумал я и провел шариковой ручкой по чистому листу, где вывел стандартную фразу, приправив ее несколькими именами и своим собственным. — Надеюсь, вам понравится мой новый роман, — улыбнулся и отдал книгу обратно.

— Я его уже прочитала, — она продолжала говорить. не отходя от стола.

— Девушка. — окликнул ее мой агент, — очередь.

Но та не сдавалась.

— Проглотила за одну ночь. Спать не ложилась пока не перевернула последнюю страницу. Это было просто шикарно. Невероятно.

— Девушка! — теперь уже возмущение начало распространяться и по толпе, стоявшей за ее спиной.

— Не могу даже передать как мне было приятно читать ваш новый роман. Пишите еще… — кто-то схватил ее за плечо; я увидел громадного охранника, предусмотрительно нанятого моим агентом после инцидента со стрельбой три года назад. Не без труда ему удалось оттащить неумолкавшую все это время поклонницу, пока голос ее не затерялся в самом конце зала.

В такие минуты мне всегда нравилось наблюдать за реакцией остальных женщин в очереди. Поскольку основной контингент той писанины, что выходила в печать, составляли именно они: группа давно уже немолодых, но все еще верящих в какую-то мифическую форму всепоглощающей любви и страсти, где нет места изменам и чувства остаются острыми до самой смерти, я был убежден, что безумие, давшее начало всей моей творческой карьере, продолжится и дальше.

Очередь зашевелилась — несколько женщин сделали шаг и вот передо мной опять возникло сияющее лицо читательницы.

Она осторожно протянула мне книгу, молча (к моему большому удивлению) прождала до самого конца, пока я не спросил ее имя.

— Вы такой красивый, — вдруг ответила она.

Я улыбнулся.

— Ваше имя, — повторил вопрос, краем глаза наблюдая за тем, как все длиннее становится очередь в зале, растянувшаяся почти до самых дверей.

«Это могло продлиться еще полтора часа как минимум» — подумал я, забыв совсем о том, что хотел узнать у женщины напротив, сунув ей книгу так и не дописав имя.

Потом следующая, а за ней еще одна и так до тех пор, пока я не перестал различать их.

Лица менялись с такой скоростью и частотой, что к концу мероприятия я уже не поднимал взгляд, словно машина, вырисовывая свою подпись, с каждым разом делая ее все менее разборчивой.

Наконец, когда внутренние часы комплекса, где проводилась презентация книги, показали крайнее время, мой агент вскочил со своего места и громко объявил, держа микрофон своими толстыми ладонями, что мероприятие подошло к концу.

Ропот разочарования расползся по всему большому помещению. Кому-то повезло больше, кому-то — меньше. Но очередь не стала короче даже спустя полтора часа. Приподнявшись и почувствовав как заныла спина и ноги, я увидел, что она скорее увеличилась, чем очень сильно разочаровала меня.

Я написал эту книгу всего за две недели. В больнице после аварии было особо нечего делать и единственное, что я попросил мне принести — был ноутбук и несколько наработок, сохранившихся у меня еще с прошлого года, когда я пытался написать действительно что-то стоящее, но потом забросил, поскольку это не понравилось главному редактору. Теперь же эти несколько сот страниц рукописного текста сделали мне большую услугу, сэкономив примерно месяц работы, а то и больше. Пришлось кое-что подправить, где-то заменить имена и место действия, но в целом все осталось именно таким, каким я задумывал написать любовный роман с самого начала.

Это было нечто среднее между классической историей любви и современным романом-отношением, где чувства мужчины и женщины всегда идут немного параллельно основному сюжету. Одним словом ничего серьезного, но в тот момент меня больше волновал контракт, подписанный мною не без помощи Евгения, который после аварии развелся со Светой, при этом взяв на себя все необходимые финансовые затраты по ее реабилитации. Время поджимало — издательство все чаще названивало мне и задавало один и тот же вопрос — КОГДА? Все правильно и я понимал это, ведь те штрафные санкции, что могли свалиться мне на голову в случае невыполнения условий, были способны загнать меня обратно в болото, откуда я так долго пытался выбраться.

Люди медленно покидали помещение. Мне стало немного легче и нога уже не болела так сильно как раньше — приходилось глотать таблетки почти каждые несколько часов, отчего почки и сердце стали все чаще напоминать о себе. Агент проводил последние беседы, хваля прекрасную организацию презентации, разговаривал с читательницами, гостями и другими людьми, зашедшими под самый конец в огромный торговый зал.

Затем, когда последние люди вышли за двери и в зале не осталось никого кроме меня, агента и почти сотни раскладных стульев, я смог наконец-таки спокойно закурить.

— Черт, — произнес я не без усталости, — это было настоящее испытание.

Агент подсел ко мне и выхватил из открытой пачки толстую коричневую сигарету.

— Это было прекрасно, старик, просто прекрасно, — он похлопал меня по полечу, после чего довольно затянулся горьковатым дымом. — Я только что звонил главреду — Васильевич на седьмом небе от счастья. Вроде как обмолвился про дополнительный тираж и целую рекламную кампанию. Твой новый роман просто бомба.

— Да? — я подозрительно посмотрел на него, припоминая какими нелицеприятными эпитетами наградил тот самый главред рукопись, когда я отсылал ее в первый раз. Конечно, сейчас она мало напоминала себя в первозданном виде, но тем не менее это была именно та книга и никакая другая. Как удивительно и кардинально может меняться мнение человека об одной и той же вещи, когда толпы людей, с глазами обезумевших зомби, сметают ее с полок книжных магазинов.

— Знаешь о чем я сейчас думаю. — продолжил агент, — все таки это было к добру, что ты попал в аварию.

— Ты с ума сошел? — я посмотрел на него.

— Ты это…только не воспринимай мои слова буквально. Я конечно не хотел, чтобы твои мозги пришлось соскребать с асфальта, тут дело в другом. Это пиар, это была настоящая реклама. Бесплатная. Нам не нужно было делать никаких вбросов, обманывать людей, платить газетчикам, телеканалам, журналюгам. Все произошло само и в отличный момент. Тебя и до этого хорошо знали, но после аварии о тебе не говорят только слепые и глухие. Сколько книг ты еще должен написать согласно договору?

— Две.

— Я думаю стоит приступить прямо с завтрашнего дня.

— Мне вообще можно отдохнуть? Я ведь не машина, у меня кости не железные.

— Да брось, Вик, сейчас такой момент. Люди готовы сгрызть книжные полки в ожидании твоего нового романа. Нельзя упускать такой шанс. Куй железо пока горячо!

— Я не могу тебе ничего обещать. Мне сейчас так тяжело, что я чувствую, будто готов развалиться на части. Дай мне хотя бы пару дней, а потом… потом глядишь может что-нибудь и получится выдавить из себя.

— Отлично! — он втоптал окурок в пепельницу и встал со своего места. — Я к администратору, скажу пусть сворачивает все и закрывается. Тебя подвезти?

— Спасибо, не надо.

Агент пожал плечами и направился к дальней двери, располагавшейся под лестницей. Я же медленно зашагал к выходу, где меня уже дожидалась женщина.

С момента расставания с Евгением, Света стала другой. Точнее говоря она всегда была такой, но жизнь с писателем лишь усугубила то плохое, что дремало в ней еще с самого детства. Злоба, ненависть ко всему, что так или иначе было связано с писательством теперь вышло на новый, совершенно иной уровень. Она не хотела ничего слышать о книгах про любовь, о писателям, штампующих все это бульварное чтиво конвейерным способом, вываливая на гора тонны ненужного хлама, который каким-то непостижимым образом расходиться по рукам овдовевших или разведенных женщин.

Ее лицо было хмуро — очки скрывали ненавистный взгляд. Я закрыл за собой дверь, открыл висевшую у меня на плече сумку и выбросил в ближайшую мусорную корзину только недавно вышедший из-под печатного станка роман.

Жалости не было. Я давно презирал то чем занимаюсь и даже деньги, полившиеся теперь рекой в мои карманы, не покрывали весь накопившийся негатив.

— Еще две. — пробормотал себе под нос, садясь на сиденье рядом с женщиной.

Света странно посмотрела на меня, провернула ключ зажигания и заставила автомобиль зареветь.

— О чем ты? — переспросила она.

— Еще две….две книги и брошу все к чертовой матери.

— Ты серьезно?

Наступило молчание. В гуле двигателя «хонды» все стало зловещим и крайне неприятным. Но в этот день, когда из-под пера вышла моя новая книга, я понял что-то, что давно терзало меня изнутри.

— Я хочу выпить. Прямо сейчас.

Бракоразводный процесс длился уже длительное время и казалось нет ему конца и края. Евгений был готов на все, чтобы отстоять дом, который они вместе строили все это время. Несмотря на платежи, квитанции, сотни чеков из строительных магазинов, где бывший муж покупал все необходимое для ремонта, суд не выносил окончательного и твердого решения по этому вопросу. Доля каждого из супругов в строительстве была почти равнозначна. Пятьдесят на пятьдесят или что-то около того. Света боролась за правду, Евгений — за дом. Он твердил, что не будь его и дома бы могло не быть, но женщина словно превратилась в зверя, когда у нее попытались отнять то, что принадлежало ей несколько лет. Судебные тяжбы, ссоры, адвокатские встречи и горы, просто ГОРЫ документов, бумаг, справок и прочей дребедени закалили характер Светланы, сделав его почти неразрушимым.

Мы ехали по улице, стараясь как можно быстрее и кратчайшим путем добраться до злополучного загородного дома. Уже на подъезде к нему я почувствовал, что зря попросил ее помощи. но отступать было нельзя и вскоре знакомая крыша и забор показались передо мной.

Она вышла, хлопнув дверью, потом открыла гаражные двери и таким же железным шагом вернулась в салон, припарковав автомобиль внутри покрашенного гаража.

— Я решила все изменить. Не хочу, чтобы хоть что-то напоминало мне о нем.

— Ты так уверена в своей победе?

— Да. Я не отдам ему этот дом.

И черт возьми я был готов поклясться, что в ее голосе прозвучали нотки убийственной уверенности. Нет, серьезно, если вместо меня сейчас возник бы образ Евгения, она бы вцепилась ему в горло и отгрызла бы голову, выпив всю кровь и оставив труп лежать у ее ног, настолько сильно и твердо звучали ее слова.

Потом мы поднялись по крутой винтовой лестнице наверх и оказались на первом этаже, где пахло чем-то ароматным, похожим на клубничное варенье.

— Я скоро вернусь. бутылка в холодильнике.

Она пробыла у себя в спальне что-то около десяти минут, после чего вернулась немного успокоившись, сменив строгий костюм на домашнее бирюзовое платье, распустив волосы по плечам. Взгляд стал мягче, в голосе все реже слышалась строгость, но напряжение, которое царило внутри нее, все еще не отпускало Свету.

— Чем ты будешь закусывать?

— Все, что угодно, лишь бы холодное.

Она поставила на стол начатую тарелку холодца, две стопки и семисотграммовую бутылку водки, купленную, как она сама говорила, к пятилетнему юбилею их свадьбы.

— Ирония судьбы, Вик. — она открывала бутылку, — Я покупала ее думая, что мы будем жить вместе до гробовой доски, а теперь собираюсь пить, чтобы эта мразь откинула копыта как можно скорее.

— Неужели ты так сильно желаешь ему смерти?

— Он перетрахал всех моих подруг и даже подруги подруг не стали исключением. Он чертов кабель, не способный держать свой член на привязи, а сейчас пытается забрать у меня то, что исключительно ему не принадлежит. Это мой дом тоже! Я имею право находиться здесь и претендовать на часть, если этот псих посмеет продать его.

Света наполнила стопку и тут же проглотила все содержимое не дождавшись меня. Я последовал ее примеру.

Она тяжело дышала. Водка открыла путь эмоциям и теперь ей стало проще говорить.

— После той аварии, когда я думала, что мне пришел конец и теперь то я смогу спокойно отдохнуть на том свете, все только усугубилось. Бог, хоть я и не верю в него, имеет очень скверное чувство юмора, ему кажется, что если сделать только хуже, все в жизни должно наладиться. Но ведь это неправда. Когда ты летишь вниз ты только ускоряешься. И разогнавшись до сотни километров в час невозможно остановиться за считанные секунды.

— Мы могли тогда погибнуть.

Она налила нам обоим.

— Наверное, так было бы лучше. Пусть бы он забрал этот дом, продолжил приводить своих потаскух и трахать на нашей кровати. Главное чтоб я об этом не знала. Это так мучительно, Вик, делать вид будто все хорошо. Улыбаться, когда есть повод только плакать, потом ложиться в кровать с этим человеком, ощущая как от него пахнет женским парфюмом, которым ты никогда не пользовалась. Мерзко. До жути. А потом подниматься утром на работу как ни в чем не бывало.

Она подняла свой взгляд на меня и задержала на несколько секунд.

— Скажи, что ты не такой, Вик, что ты другой. Скажи, что не все писатели конченные похотливые мрази, которым только дай повод и они бросятся в объятия другой женщины. Что есть те исключения, для которых любовь это не просто набор символов на светящемся экране ноутбука, а великое прекрасное чувство. Скажи, что ты и твои книжные герои это один и тот же человек. Скажи мне. Скажи!

И я сказал «нет».

Мне стоило это громадных усилий, поскольку я еще не был пьян и водка только-только начинала действовать, логика еще не начала отказывать мне окончательно. Однако она так пристально смотрела на меня, так сильно желала узнать ответ на свой вопрос, что мне не оставалось ничего как сказать правду. Я не хотел врать. Достаточно того, что мне пришлось лгать своей бывшей, которая сейчас черт знает где и с кем. Быть может у нее ребенок, быть может она счастлива и успешна, продавая свои картины, получая за каждую из них баснословные гонорары. А я? Нет, я не хотел ей врать. Нужно было когда-то остановиться, посмотреть на свое прошлое и сделать выводы. Пусть первичные, пусть они были поверхностными, но это было результатом того, что я начал думать не только о себе, но и о ком-то другом.

— Я такая же мразь как и твой бывший муж, Света. Может даже хуже. Я врал всем своим женщинам. Врал безбожно. Я украл деньги у Марины, когда хотел выпить, а в кармане не было даже ломаного гроша. Я врал своей второй женщине, когда говорил, что любил ее, хотя мне просто не было куда податься. Я врал всем, кто встречался мне на пути, а сейчас я говорю правду.

— Поверить в это не могу.

Света оттолкнула стакан, взяла бутылку и начала крутить ее в своей руке, не решаясь, что сейчас сделать — бросить ли ее в меня или просто разбить об пол.

Потом все немного разрешилось. Несмотря на алкоголь, несмотря на напряжение после трудного дня и судебные тяжбы, она все же смогла взять себя в руки.

— Я не хотела тебе говорить это, но теперь я слишком пьяна, чтобы держать свой язык за зубами.

Ее тело немного встрепенулось, словно по нему прошел разряд тока, после чего пьяный взгляд остановился на мне.

— Я видела Марину недавно.

— Как? Где? — удивился я. — Ее тут быть не может. Я бы узнал сразу. Почему? Она вернулась обратно?

Света пожала плечами.

— Налей лучше, сейчас все расскажу.

Я сделал то, что она просила. Глупо было отказывать, особенно ей, особенно сейчас, когда я в мгновение ока протрезвел, едва услышав, что моя бывшая вернулась обратно в город. Не то, чтобы я испытывал к ней пламенную любовь, которая горела внутри меня все это время, но… черт возьми с ней было связано слишком многое, чтобы я взял вот так просто и наплевал на ее возвращение.

— Они больше не живут вместе, — начала она, вытирая вспотевший лоб. Волосы растрепались, глаза стали стеклянными и теперь Света напоминала проснувшегося вампира, явно недовольного таким пробуждением.

— Мы виделись с ней пару дней назад. Когда произошла авария, Марина позвонила мне, спрашивала как я и все ли в порядке. Мы довольно странные подруги, учитывая тот факт, что нас связывает всего пара встреч, да и те были похожи на короткие перебежки. Но в тот раз она приехала меня навестить. — Света улыбнулась и в этой улыбке было что-то зловещее. — Видел бы ты ее лицо, когда она услышала, что и ты был в той машине.

— Она знала?

Света кивнула головой.

— Я рассказала ей.

— И-и-и что?

— Ничего. Хотя мне показалось, что ей захотелось узнать о тебе побольше, но что-то не дало ей расспросить о тебе поподробнее.

— А этот?

— Кто? Ее муж? Черт его знает. Я не видела кольца на ее пальце. В следующий раз мы встретились уже после выписки. Врачи еще таскали меня по кабинетам, делали снимки, выписывали рецепты и прочую чепуху, а она как раз второй раз приехала в город. Мы встретились в баре «Мундиаль». Местная рыгаловка для футбольных фанатов. Она сказала, что ее муж ушел от нее к одной из своих студенток, молоденькой талантливой художнице. Вроде как все обошлось без сильного дележа имущества, так что она не осталась без гроша в кармане.

— Я был там.

— Так вот, — продолжила Света, ударив ногтем пот бутылке, — Она сама попросила встречи. Удивительно, правда?

— Не вижу в этом ничего удивительно. — ответил я.

— Почему?

— Она всегда любила руководить. Всегда старалась держать свою судьбу и жизнь под контролем. Вообще она терпеть не могла, когда кто-то решал за нее куда и зачем ей нужно идти.

— На нее это было похоже. — Света обхватила бутылку и налила себе еще пятьдесят граммов.

— Ты уже пьяная. Не много ли?

— Знаешь что? — она подняла голову и сквозь упавшие волосы я увидел ее злобный взгляд, — я жутко устала после всех этих судов, будь добр — не мешай мне.

Я поднял руки в знак подчинения. Вечер потихоньку превращался в обычную домашнюю попойку.

— Она спрашивала о том как живет город, говорила о погоде, потом завела разговор про картины и свое творчество. Сказала как все пошло прахом и как критики растоптали ее, но с первых же слов я знала, что она пришла поговорить о тебе.

— Почему ты так решила.

— Я же женщина, Вик. У нас есть врожденная способность знать о том, что у других в голове.

— Что она обо мне говорила, — с какой-то надеждой спросил я, поймав себя на этой мысли.

— Она не нашла тебя в общаге. Ну там, в том клоповнике, где ты прозябал долгие годы. Я рассказала ей, что ты жил с одной кассиршей некоторое время, потом развелся, потом рассказала про твои успехи в творчестве — она была рада.

— Правда?

Я скептически отнесся к этому, ведь Марина никогда особо не интересовалась писательством и смотрела на мои потуги пробиться в этот удивительный мир с легкой долей иронии, считая, что я просто бьюсь головой об стену. Теперь же слова, сказанные Светой, изменили мое представление о бывшей любви всей жизни.

— Она устала, Вик. Ты нужен ей.

— Я давно никому не нужен.

— Глупости. Вы мужчины всегда все усугубляете. Вы в упор не видите как женщины готовы на все ради вас.

— Но ведь ее муж…

— Нет у нее никакого мужа, я же тебе об этом уже рассказала. — Света поправила прическу, закинув растрепанные волосы за плечи и чуть было не ударив рукой о край стола. — какая замужняя женщина будет спрашивать о своем бывшем?

— Не знаю.

— А я знаю.

Все на мгновение замолчали.

— Она еще в городе? — спросил я.

— Да, — тихо ответила Света, — гостиница «Центральная». Через два дня будет выставка художников-авангардистов, часть ее работ будет там. Сходи, проведай ее. Она будет рада.

Я сомневался.

Впрочем, в этом был весь я. Мне никогда не хватало смелости сделать один главный шаг и изменить все в своей жизни. Марина была в городе…Странно все это, но мне почему-то казалось, что во всем этом был какой-то знак с выше. Моя карьера растет, деньги — не проблема. Я давно перестал думать о том, что не смогу расплатиться с долгами, с коммуналкой, что в один прекрасный день я проснусь в своей постели и пойму, что мне не на что купить себе пожрать. И вот теперь она…

Надо было сходить. Я хотел этого всем своим сердцем, но пьяный рассудок говорил обратное. Она сама сожгла все мосты. Я был готов ждать. Сколько бы она не попросила я бы ждал. Год, два, да хоть пятьдесят лет, но ждал бы пока она не сказал «хватит». Но с того момента слишком много воды утекло.

На утро все было до боли знакомо. Моя голова раскалывалась на куски, в желудке творилось что-то невообразимое и единственное чего мне хотелось в ту секунду — умереть. Умереть и не терпеть адскую боль во всем своем теле.

К полудню кое-как оклемался. Обед не лез в горлу — только пил воду. Холодный душ, который я принимал уже второй раз возвращал меня в нормальное состояние и голова, а с ней и мысли, приобретала ясность ума и трезвый взгляд на вещи.

Я думал о ней. Марина. Гостиница. Совете, который дала мне Света, лежавшая на кровати с самого утра и стонавшая будто испытывала райское наслаждение, а на деле — невыносимые муки, последствия обильного возлияния предыдущим вечером.

Прощаться не любил, сказал что-то вроде «пока, я скоро вернусь» или «увидимся еще». Она ответила так же, повернувшись лицом к стене и заснув так быстро, что я и не заметил этого. Потом автомобильная трасса, пойманная попутка, полчаса езды, когда я балансировал между желанием блевануть и умереть от стыда, затем — вокзал.

Здесь часто было многолюдно, даже глубокой ночью или ранним утром, когда по железнодорожному полотну пробегали многочисленные товарные составы и пассажирские поезда. Объявляли отправление очередного поезда. Я вышел из такси, заплатил объявленную сумму, хотя и был недоволен высокими расценками, как-то неожиданно для меня подскочившими всего несколькими сутками ранее. Затем проследовал к кассам, где сейчас стояло несколько человек.

— Я же говорю вам, — бормотал высокий мужчина, — я брал билет на второе, но рейс задержали. Из-за вас я опоздал на очень важную встречу.

— Мне-то какая разница, — отвечала кассирша, подзывая кого-то из охранников, мужчина, вы задерживаете очередь.

— Я хочу поговорить с вашим главным. Кто тут он у вас?

Разгорался скандал. Несколько человек в полицейской форме как по команде вывалились из ближайшего помещения, направляясь к затеявшему скандал мужчине, чтобы в скором времени попытаться уладить весь конфликт одним простым задержанием. Сейчас должно было произойти то, что я уже очень давно не наблюдал в последнее время. Короткий разговор, вопрос за вопросом, несколько протокольных фраз и мужика скрутят в бараний рог, отведя во все то же помещения, где с ним проведут разъяснительную беседу, после чего он сам того не понимая извинится за предоставленные неудобства и пойдет своей дорогой.

Однако все почему-то пошло не так, как я думал. Голос мужика был отдаленно мне знаком — я уже где-то слышал его, давно, в молодости, когда все в жизни казалось другим. Приблизился к нему, встал слегка сбоку и посмотрел в лицо.

Он постарел, хотя и в ту, первую встречу его нельзя было назвать молодым. Сейчас кожа его огрубела, стала похожа на мятый картон, появились типичные морщины и нос будто высох, превратившись в крюк. Да, это был он и как назло мне хотелось сказать, что этот мир слишком тесен, чтобы два человека, встретившись когда-то очень давно в купе, вдруг опять, по злой или доброй воле судьбы, встретились вновь.

Наши взгляды пересеклись — мужик замолчал. Замолкли и подошедшие полицейские, едва успевшие представиться. Узнали меня и те, кто стоял рядом. Женщины и кассирша, смотревшая на все это сквозь огромное прозрачное стекло, вдруг произнесла мое имя и тут же несколько женщин у других касс подошли ко мне.

— Я думал, что обознался.

Мужик повернулся ко мне всем корпусом.

— Как тесен мир, если старый редактор и писатель не могут разминуться в нем.

Проблемы с полицией пришлось уладить в срочном порядке. Сыграла свою роль и известность, коей я обладал благодаря той писанине, что уже несколько лет штамповал с завидным постоянством. Однако разъяснительной беседы избежать не удалось и это печалило, поскольку мое состояние ну никак к этому не предрасполагало и чувство тошноты усилилось еще сильнее. Когда же нам удалось выбраться за пределы вокзала и вернуться ан свежий воздух, мне стало легче.

Это был тот самый человек из поезда, которого я однажды встретил на обратном пути с кипой собственных книг, которые оказались никому не нужны. Я тогда был молод, он — стар. Теперь же мы старели вместе, только на нем это сказывалось сильнее, чем на мне. Чего греха таить, я видел в этом лице отражение своего будущего, того не завидного и печального, что ждало меня в самое ближайшее время.

Неподалеку стояло кафе, неприметное такое заведеньице, где толпились люди с поездов, решившие отдохнуть после долгой дороги домой.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь встречу вас снова. Это необычно.

Он кивнул головой, потирая подбородок.

— Тебе плохо? — спросил он.

— Вчера был тяжелый вечер. Мне пришлось приложиться к бутылке, хотя я этого не хотел.

Мужик улыбнулся.

— Профессиональная болезнь всех писателей.

— Раньше я так не считал.

— Все писатели — алкаши. Вопрос лишь в том, когда они это поймут. Иногда им хватает сил сказать себе это сразу, а кто-то упирается до гробовой доски, все еще веря, что он не такой.

— Значит я обречен?

— Смотря с какой стороны посмотреть. Кому-то удается создавать шедевры, находясь во власти зеленого змия, а кто-то не способен и двух слов связать, топя в стакане свой талант. Ты сам-то как думаешь?

Я пожал плечами, отхлебнув горячего чая, принесенного симпатичной голубоглазой официанткой.

— Сложно сказать. Я редко экспериментировал с собой в этом плане. Алкоголь давал мне нужные встречи и настроение. Вдохновение я не искал — я просто работал.

Мы промолчали несколько минут.

— Как твое творчество? — спросил мужик, поглядывая на наручные часы.

— Оно в глубокой яме. — ответил я. — в мерзкой, вонючей выгребной яме.

— Правда? — он удивленно поднял брови, — а считал иначе. Ты ведь хорошо известен. Тиражи растут, поклонницы множатся, авторские гонорары перевалили за несколько сот тысяч.

— Откуда вы знаете? — теперь был удивлен я.

— У меня остались кое-какие связи с прошлой работы, да и газеты я не перестал читать, что уже говорить про интернет и прочие библиотеки, где твои опусы не комментирует только ленивый. Мои коллеги до сих пор работают в книгоиздательстве, поэтому некоторые детали мне известны. — он достал из своего пакета несколько свернутых газет и показал мне, — твои книги продают даже здесь.

Я не стал смотреть, отвернувшись в другую сторону.

— Что? Тебе противно?

— Это просто работа. Я не хочу, чтобы меня что-то связывало с этим кроме денег.

— Почему ты не хочешь остановиться?

— Хотел бы, да только контракт. — я глубоко вздохнул, — мне нужно написать за этот год еще две книги.

— И в чем проблема?

— В том, что я уже не могу, понимаете. Все сложно, так, что мне трудно найти выход из этого тупика. Деньги, слава, популярность — все это хорошо и прекрасно. Мне нравится, что я востребован, что у меня есть работа, но мне хочется расти над собой, хочется написать что-то серьезное, нетривиальное. Хочется рассказать людям о чем-то сокровенном, а не описывать в миллионный раз любовные страсти.

— А это выбор, друг мой, — он сложил руки на столе, — Помнишь наш разговор в поезде? О чем я тебе там говорил? Каждый делает свой выбор, ты — свой сделал. И к сожалению обратного пути уже нет.

— Почему?

— Ты уже сформировался в глазах своих читателей. Ты — графоман, как и десятки тех, чьи испражнения мы видим на полках каждый раз, когда заходим в книжный магазин. Что ты скажешь своим читательницам, ждущим очередной любовный роман? «Простите меня мои дорогие, но с этого момента я не буду писать то, что вы любите» — это крах для тебя, крах для издательства. Твое имя уже не принадлежит тебе, оно является частью образа, засевшего в головах женщин. Стоит тебе только открыть рот, как все, что тебя окружает тут же рассыплется словно карточный домик. Не будет тиражей, не будет известности, не будет денег и женщин. Ты снова вернешься в свое прошлое, где прозябал без денег и славы, без всего, что так или иначе создало тебя сегодняшнего.

— И что мне делать? — осторожно спросил я.

— Выбор, друг мой. Этим мы и отличаемся от животных. У нас всегда есть выбор. Никто не строит нашу судьбу кроме как мы сами. Подумай об этом.

Он опять посмотрел на наручные часы.

— Время, — мужик поднял пакет, обкрутил ручки вокруг запястья и попрощался со мной. — Мой поезд скоро отправляется. Было приятно увидеть тебя здесь.

Он уже разворачивался, когда я окликнул его.

— Думаете я смогу?

— А это уже тебе решать.

На следующий день мне позвонили из издательства — требовали как можно быстрее явиться к ним, чтобы обсудить успех книги и детали следующей. Редактор, тот самый черт, что когда-то завернул меня с моей рукописью, назвав ее «устаревшей», встретил меня у дверей, хотя всем своим видом говорил, что моему появлению он рад ровно настолько, насколько радуются геморрою в старческом возрасте.

— Садись, — указал он на кресло напротив.

Его отношение ко мне было оправданным — в бытность, когда я только-только начинал писать для них ширпотреб, я здорово попил им крови, пока не научился закрывать глаза, когда садился работать. Никогда особо не читал, что писал, редко редактировал, зная, что все равно текст искромсают под нужный формат и нечего зря терять время. Теперь же наша встреча напоминала рукопожатие на Эльбе, когда солдаты по обе стороны понимали, что улыбаясь сейчас, в душе они ненавидят друг друга похлеще своих заклятых врагов.

— Ты молодец, Виктор, книжка что надо.

Я молчал.

— Скажешь что-нибудь?

— А что говорить?

— Ну-у, может спросишь про дополнительный тираж.

— Меня интересуют только деньги.

— Ого! — редактор приподнялся, пытаясь удержать жирную тушу в равновесии, но вскоре опустился обратно в просторное кресло. — Как ты заговорил.

— А что не так? Вы хотели книгу — вы ее получили. Читатели довольны, затраты окупились с лихвой.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Да, ты прав, — он достал несколько бумаг. — Нам на почту валятся письма от читательниц, которые буквально требуют продолжения. Когда ты собираешься начать?

Я пожал плечами и вытащил пачку сигарет.

— Не знаю. Не думал об этом.

— Значит самое время задуматься.

— Как насчет следующего полугодия?

— В следующем полугодии о тебе никто не вспомнит. Нужно писать как минимум раз в квартал. Так ты не дашь себе протухнуть, а читатели постоянно будут о тебе говорить. Тебе ведь нужна эта работа?

— О чем вы?

Сигаретный дым поднялся к потолку.

— Я недавно разговаривал с Евгением. — редактор поправил галстук, слегка ослабив его и расстегнув ворот. Стояла невыносимая жара, — У него сейчас не самый лучший период в творчестве. Все его книги едва находят своего читателя.

— Такое иногда случается с творческими людьми. У нас есть взлеты и падения.

— Да-да-да, знаю я все это. Но проблема в том, что во всех смертных грехах он винит тебя.

— Меня?! А я тут при чем?

— Ты создал ему конкуренцию. Наверное, Женька и предположить не мог, что взяв тебя под протекцию и просунув твое произведение в том сборнике, он буквально вырыл могилу своему творчеству.

Редактор повернул ко мне ноутбук на котором вывел несколько опросников на сайте издательства. Типичные графики в которых я мало разбирался, но которые, как рассказывал сам редактор, красноречиво говорили о том, кто сейчас на гребне издательской волны.

— Мы постоянно мониторим ситуацию и каждый квартал определяем самого популярного автора у разных читательских групп. Ну знаешь, у фантастов свои кумиры, у прозаиков — свои. У тех кто пишет любовные романы чаще всего победные места доставались женщинам-авторам, но три года назад первое место взял твой друг и удерживал его на протяжении почти двух лет. Потом же, когда твоя книга вышла в печать, медленно, но верно ты стал пододвигать своего друга, пока окончательно не сбросил последнего с трона.

— Я здесь не при чем.

— Тебе это кажется, — редактор улыбнулся. — Говоря по правде, — он потер выпирающее пузо, — Евгений бездарен. Как писатель он просто пустое место. Но он ловелас и знает, что нужно женщинам. Черт, Фрейд прожил жизнь и умер, так и не найдя ответ на этот вопрос, а ему это удалось. Он своей кожей ощущает это и последние несколько лет побеждал именно за счет этого. Пишет об этом. Убого и коряво, но пишет. Ему известно о чем хотят прочитать женщины в его книгах и дает им это, а качество? Кому оно вообще сегодня нужно? Наши рецензенты плевались, когда он присылал рукописи, но их покупали… до недавнего времени.

Тут он посмотрел на меня.

— Короче, не хочу тянуть кота за причинное место, скажу прямо. Женька свое отработал. Ты выиграл конкуренцию, которую он сам себе создал. Забавно, не правда ли? Хотя что тут сожалеть. Он свое взял, денег прилично заработал. Хотел уехать в столицу, но… это для него слишком высокая планка.

— Почему?

— В столице нужен талант. Там мало быть шоуменом — таких там пруд пруди. Они быстро надоедают. А вот талант, это редкость.

— И что вы хотите?

— Я хочу, чтобы ты занял его место. Три книги в год — это глупость для коммерческого автора. Нужно выходить как минимум на шесть.

— Я не смогу столько писать.

— И не придется, — он ехидно улыбнулся. — У нас есть люди, которые помогут тебе. Прекрасные ребята, двое только в прошлом году закончили филфак и подрабатывают у нас. Мы тебя познакомим с ними, они классные ребята.

За окном ярко заблестело солнце. Тучи потихоньку рассеивались и вскоре на небе не осталось даже маленького облачка.

— Что скажешь?

— А что я с этого поимею?

— Все, — редактор раскинул руки в стороны, как бы показывая масштаб будущей добычи. — Евгений жил на широкую ногу, ты же будешь жить в два, а то и в три раза лучше. Соглашайся. Я мало кому делаю такие предложения и второго раза не будет.

— Не знаю…не могу сказать. Мне нужно подумать.

— Хорошо.

— Я еще никогда не шел по головам.

Тут редактор рассмеялся. Его громадная грудь затряслась и жир, волнами спускавшийся по животу, начал колыхаться в такт его смеху.

— Какие головы, ты чего? Виктор, это обычная практика. Если кто-то не может держать планку, он уходит из этого бизнеса. Ты отобрал у него всех его читательниц. Они сами об этом пишут. Посмотри форумы, полистай обсуждения. Женщины готовы на руках тебя носить. Они давно забыли кто это такой, Евгений. Тебе нужно хвататься за этот шанс, это путь в твое будущее.

— А почему вы так за меня волнуетесь? За мое будущее. Оно ведь не ваше.

— Я хочу тебе помочь.

— Вы хотите на мне заработать.

— Ну и это тоже.

Потом он слегка наклонился вперед и снова заговорил, но уже тише.

— Когда ты выйдешь за эту дверь, мое предложение потеряет силу. Мы не на свидании и ждать месяцами твоего решения не хочу. У тебя есть несколько минут, чтобы решить, хочешь ты этого или нет. И вот еще что, когда я найду кого-то более сговорчивого и талантливого, можешь больше сюда не приходить.

— А что на все это скажет Евгений?

Редактор пожал плечами.

— А какая нам разница? Его контракт заканчивается через пару месяцев, продлевать я его не намерен, поэтому и мнение его меня не интересует.

— А как же эти несколько лет, что он работал на вас?

— Ну подумаешь. Люди женятся, разводятся. Причины бывают разные. У нас тоже так. Он выдохся. Люди не хотят его читать, а тратить деньги впустую, печатая книги, которые так и останутся пылиться на полках магазинов мне не с руки.

Зазвонил телефон. Редактор поднял трубку и начал разговор.

Несколько минуток на обдумывание у меня было сейчас в распоряжении и мне хотелось взвесить все за и против, прежде чем давать окончательный ответ. Согласие уничтожит Евгения как писателя. Он взлетел слишком высоко и уже вряд ли когда повторит подобный подъем. А еще суд… Света очень серьезно настроена, чтобы не дать ему забрать дом, если еще о узнает как обошелся с ним я, после всего, что он сделал для меня — он может просто сойти с ума.

— Да…конечно… — откуда-то из другого мира доносились слова редактора, державшего трубку телефона как рукоять бейсбольной биты. — Позвоните ему и скажите, чтобы книга была ко вторнику. Как? Мне все равно. Квартал заканчивается, а я до сих пор жду от него хоть какого-то ответа. Мне все равно что там у него со здоровьем. Договор подписан, потому пусть пишет в больничной койке, время у него еще есть…

Я вспомнил те деньги, что он одолжил мне в общежитии, что буквально спасли мне жизнь, позволили на несколько дней почувствовать себя счастливым, увидеть ЕЕ, поговорить с ней и понять, что меня не бросили, что есть еще те для кого я что-то значу.

— Ну так скажите ему, — продолжал в том же духе редактор.

А может стоило отказаться? Почему нет? У меня сейчас есть почти все, что мне нужно. Деньги на счету — их должно хватить на полгода как минимум, а там можно найти работу. Известность дала свои плоды и уже одно мое имя могло протолкнуть меня на хорошее место в местной газете, где я мог бы вести свою колонку, печатать критические отзывы на выходящие книги и давать советы молодым писателям.

Но все это меня не трогало. Не заводило.

Бросать такую жизнь? Я ненавидел ее и любил одновременно. Странная квинтэссенция абсолютно противоположных чувств, которые в моем случае не только не конфликтовали друг с другом, но и каким-то чудесным образом дополняли, нивелируя негатив и раздувая самые положительные качества. Мне нравилось быть загруженным, нравилось быть востребованным. Я чувствовал себя нужным, пусть и в такой ипостаси, когда ты выплевываешь на свет литературную шелуху, но все же, а с другой стороны я боролся сам против себя, изо дня в день преодолевая желание бросить все и сказать нет.

Редактор закончил говорить. Трубка опустилась на телефон и вопросительный взгляд уставился на меня.

— Итак?

— Итак? — повторил я за ним.

— Твое решение. У тебя было достаточно времени подумать.

— Думаю, что я скажу «да».

— Точно? — сомневаясь переспросил редактор.

— Конечно. Я согласен.

Он ударил в ладони. По щекам пробежал радостный румянец и через несколько секунд он вызвал к себе своего помощника. Худощавый мужичок, чуть старше редактора, вошел в кабинет, покашляв еще у входа. Потом приблизился к толстяку и что-то шепнул ему на ухо.

— Я не хотел вас беспокоить, да и вы сами сказали игнорировать любых посетителей, но там этот…

— Кто?

— Евгений.

— Опять? Я же сказал ему еще на прошлой неделе, что…

И тут за спиной послышался громкий голос. Кто-то ломился вперед, как бешеный носорог, сметая все на своем пути и не останавливаясь даже когда перед ним попадались люди. Крики. Ругань. Мат. Несколько человек встали на пути смутьяна, как вдруг в двери влетел возбудитель беспокойства в лице моего старого знакомого, от которого просто таки несло перегаром.

Он вошел очень быстро, что даже подскочившая секретарша не смогла остановить моего старого знакомого, вбежавшего на всех порах и буквально накинувшегося на редактора, словно тот был последней надеждой на его спасение.

Прошло несколько секунд, прежде чем он смог заметить и меня. Секунда молчания. Несколько раз он перевел взгляд с меня на редактора, потом наоборот, и, наконец, выдавил из себя несколько нечленораздельных слов, больше напоминавших мычание явно выпившего и еще не протрезвевшего человека.

— Ты…это…да как ты посмел…я же…тебя…

Затем двери кабинета закрылись. женщина-секретарь, увидев знак от своего босса, вышла из помещения, отогнав собравшихся зевак из числа работников от кабинета редактора.

— Евгений, — начал толстяк, все еще приходивший в себя после всего случившегося. — С тобой все в порядке?

Тот посмотрел на него красными глазами, тяжело вздохнул и облокотился обеими руками на стол.

— Что он здесь делает? — Женька кивнул в мою сторону. — Ты не сказал мне в прошлый раз, что…что…это… ну ты с ним собираешься работать.

— Старина, — все еще побаиваясь его говорил редактор, — вы оба у меня работаете, к чему этот вопрос? Я ведь могу провести разговор с одним из своих топовых авторов?

— Ну да. Конечно, — он погрузил пальцы в свои растрепанные черные волосы и начала тянуть их на себя, готовый вырвать клок немытых, сальных кудрей прямо в эту секунду.

— Он уже топовый значит. А я?

— Ты уже нет. Я ведь тебе показывал продажи. Виктор обогнал тебя.

— И что теперь…это… ну дальше будет?

— Дальше мы продолжим работать с Виктором. Мы уже обо всем договорились.

— У меня за спиной.

— Ну я бы не стал так драматизировать, Евгений. Отдохнешь малость от писательства, придешь в себя, наберешься новых идей и опять приходи к нам. Глядишь, твое возвращение будет таким же триумфальным как и его, — редактор укала в мою сторону, вспоминая про аварию и вышедшую следом книгу. — Все в этом мире возможно.

— Конечно. — Женя попытался подняться, но тут же рухнул на пол, споткнувшись о край стола. Редактор подпрыгнул, вытащив свою тушу вперед и попытался помочь писателю. Тот брыкался, огрызался, старался самостоятельно выпрямиться и встать, но получалось это из рук вон плохо, после чего все таки был вынужден прибегнуть к посторонней помощи.

Когда его смогли усадить на кресло рядом, Женя слегка успокоился, хотя по взгляду можно было догадаться в каком состоянии он находился все это время и что чувствует в данный момент, осознавая, что его карьера писателя была только что торпедирована.

— Что с договором? — спросил он.

— Ничего нового. Он скоро заканчивается…

— И продлевать мы его не будем?

— Нет. — твердо и резко ответил редактор, посчитав, что так будет правильнее, чем пытаться объяснить все более мягко. — Мы допечатали дополнительный тираж на две тысячи и собираемся отправить через наших агентов по всем книжным магазинам. Свои роялти ты получишь согласно условиям договора.

Тот мерно закивал головой.

Наступила разрядка.

— Значит я больше для вас ничего не значу?

— Нет-нет, что ты. — редактор вернулся на свое кресло. — Мы будем держать с тобой связь. Ты лучше отдохни. Ты устал, старина. Я же вижу. Вся эта популярность — она изматывает. Каждый раз получать дозу славу, а потом резко отказаться от нее — будет ломка, но со временем все пройдет, устаканится. Тебе станет легче. Возьми билет куда-нибудь на море. Психологи говорят, что смена обстановки положительно сказывается на творческом потенциале писателей.

Последние несколько фраз Евгений воспринял как издевку. Ему не понравилось как редактор говорил с ним, как пытался успокоить, хотя тот был на взводе и вот-вот готовился накинуться на последнего с кулаками, вбивая их в его жирную рожу.

— Знаешь что? — Женя приподнялся и угрожающе посмотрел на своего собеседника. — Пошел ты, свинья.

— Ты поаккуратнее с выражениями.

Последние остатки культурности были окончательно отброшены.

— Да я тебе сейчас морду разобью.

— Успокойся, писака.

— Я пахал на тебя столько лет. Я озолотил твою шарагу своими книгами! Если бы не я, тебя и твою помойку вообще никто всерьез не ставил.

Началась словесная перепалка. Все как обычно. Каждый тянул одеяло на себя, пытаясь доказать, что уж без него то мир был бы другим и все самое лучшее, что сейчас есть в этом городе да и на всей планете есть результат его плодотворного труда.

Я наблюдал за всем этим со стороны — не хотел ввязываться в конфликт интересов, хотя отчасти во всем этом была и моя вина. Я дал согласие и тем самым убил последние шансы Евгения вынырнуть из пучины творческого небытия и вновь заявить о себе как о хорошем коммерческом авторе. Но все было тщетно. Редактор стоял на своем, все еще сдерживаясь от желания нажать на тревожную кнопку, к которой так и тянулась его рука, чтобы через несколько минут увидеть как наряд полиции скрутит бедолагу Евгения и затолкает в «бобик», где ему предстоит прокатиться до обезьянника в другой конец города.

Мне было жаль обоих. Редактор-мудак, алчная свинья, который во всем видел только прибыль и ничего более, и бездарный писака-графоман. Что может быть комичнее чем ссора этих двух людей, по-настоящему стоящих друг друга, как личности сделавших для уничтожения литературы больше, чем все костры инквизиции вместе взятые.

Несколько секунд ожидания. Крик. Бросок. Тело Евгения выгнулось и словно пантера, загнанная в угол охотниками, он накинулся на толстого редактора, заставив того упасть на пол под весом собственной туши.

Драка была еще более смешной, чем их ссора. Наблюдать как пьяница и жирдяй выясняют отношения при помощи кулаков в небольшом душном помещении, где едва могли развернуться несколько человек из-за огромного количества мебели, шкафов и стульев, а уж для настоящей схватки и вовсе не хватало места, было забавно.

Я не встал со своего места, даже когда перевернулся редакторский стол. Продолжил сидеть и смотреть как бьются два здоровых мужика, пытающихся в тщетных попытках достать друг друга ногами и кулаками. Редактор покраснел от напряжения. Цепкие руки Евгения обхватили толстую шею противника и кровь следом полилась из его носа.

Двери распахнулись. Секретарша закричала и тут же помчалась к телефону, набрав несколько знакомых цифр после чего вызвала полицию. Теперь счет пошел на минуты. Две, а может три, на улице сейчас было не так много машин и вряд ли наряд задержится слишком долго. Они ворвутся сюда, окружат место битвы и разнимут незадачливых гладиаторов, разведя каждого из них по разным углам помещения.

Вот появились первые звуки сирен. Услышав их битва не прекратилась как можно было подумать до этого, а наоборот — приняла еще более серьезный оборот. Евгений не сдавался. Звуки приближавшихся полицейских машин только придали ему сил, отчего удары стали более резкими и сильными. Редактор стонал, но не сдавался. Он тянулся своей толстой ручонкой к телефонной трубке, лежавшей возле него, пока не схватил ее и не нанес несколько ударов по голове державшего его сзади писателя.

Хватка ослабла.

Где-то далеко в коридоре издательства возник шум приближавшихся шагов.

Их было много.

Двери открылись — я повернул голову к выходу и тут же увидел полицейский наряд, людским потоком влившимся в перевернутый с ног на голову кабинет.

Мы встретились в переполненном зале Дворца культуры, где в этот день проходила выставка работ художников-авангардистов. В воздухе витал приятный аромат духов, гомон людей переплетался с легкой ненавязчивой музыкой, доносившейся откуда-то с потолка.

Марина назначила встречу в центральном зале, где располагались ее картины. Вокруг стояло около дюжины человек, все умудренные старики, оценивающими взглядами пробегавшими по вывешенным полотнам.

Я опоздал на несколько минут. Моя машина заглохла в трехстах метрах и мне пришлось помучиться, чтобы вернуть к жизни давно нуждавшийся в ремонте двигатель автомобиля.

Она стала другой.

За эти несколько лет, что мы провели в разных городах и даже странах (она рассказала по телефону что вернулась из Германии), ее внешность кардинально изменилась. Взгляд стал сухим, протокольная европейская улыбка висела на ее лице все это время, пока она отвечала на вопросы местных журналистов. Уже подойдя к ней поближе и заглянув в некогда сиявшие огнем вдохновения глаза, я понял, что прошлое уже не вернуть.

— Здравствуй, — она поздоровалась и протянула мне руку.

Я украдкой взял ее ладонь и незаметно посмотрел на безымянный палец. Кольца не было. Света говорила мне, что они давно не живут вместе и подтверждение этому только придало мне сил, отчего мне захотелось расспросить ее поподробнее.

— Столько времени прошло, — начала она, поправляя волосы, — а мне кажется, что все случилось только вчера. Вижу тебя в том общежитии, весь такой худой, пропитанный табачным дымом отвратных сигарет, уставшим и озлобленным на весь мир.

— Да, — тихо подтвердил я, не спуская взгляда с ее лица, — много воды утекло. Трудно отрицать это.

— Ты женат?

— Нет.

— И не был?

— Жил с одной женщиной.

— Долго?

— Три года.

— Почему расстались?

Я пожал плечами, набрав воздуха в свои легкие.

— Сложно сказать. Нет одной причины — комплекс.

— Расскажи мне.

— Тебе не кажется, что сейчас не время?

Я провел взглядом по толпившимся посетителям, все подходившим и подходившим к ее картинам.

— Понимаю, — она повернулась, услышав как кто-то зовет ее, подошла к мужчине в смокинге и о чем-то долго разговаривала, пока не вернулась со всей той же протокольной улыбкой на лице.

— Ты этому там научилась?

— Что?

— Улыбка.

— А что с ней не так?

— Ты ведь улыбаешься не потому что тебе хорошо?

— С чего ты взял? Это моя первая выставка в городе. Кругом репортеры, журналисты. Как я могу быть хмурой?

— Но ведь это ложь.

После этого она замолчала. Взгляд сполз на пол, волосы слегка встрепенулись и через несколько секунд улыбка исчезла с ее лица, оставив на своем месте давно знакомую и приятную моему взгляду грусть.

— Так хорошо? Доволен?

— Так по крайней мере ты не врешь.

Зал наполнялся зрителями. Они прибывали из нескольких помещений, заполняя центральный выставочный зал почти до отказа. Вскоре людей стало так много, что нам пришлось слегка потесниться в сторону, чтобы не мешать проходу остальным.

— Я слышала, что с тобой случилось в той аварии — это ужасно.

— Кто тебе сказал?

— В газетах прочитала.

— Да брось, — я махнул рукой. — Это было давно, ты бы никогда не полезла в архив, чтобы найти эту новость.

Она улыбнулась, на этот раз искренне.

— Ты меня раскусил. Нет, я не читала газет. Мне рассказала Света. Мы встретились с ней недавно, она сказала, что это она тогда была виновной во всем этом. Сильно разозлилась на Евгения и не смогла контролировать себя.

— Что она еще тебе сказала?

Потом Марина отвела взгляд, немного наклонилась, будто ей стало плохо и требовалось срочно выйти на свежий воздух, затем схватила меня за руку и потянула к небольшому окну, слегка приоткрытому в это жаркое утро.

— Знаешь что, — она прислонилась к подоконнику плечом и скрестив руки на груди. — Поклянись, что все, что я скажу тебе сейчас останется только между нами.

— Хорошо. — ответил я.

— Нет, поклянись. Мне нужно твердо знать, что ты ничего не выйдет наружу.

— Клянусь.

— Еще раз, только серьезнее.

— Клянусь. — громко заявил, положив руку на сердце таким образом, что можно было подумать, что я принимаю присягу или нахожусь в зале суда, готовясь давать показания.

— Я знаю, что это ты украл мои деньги тогда, в общежитии. Мне вернули остатки уже через несколько дней, когда полицейские осматривавшие комнату после смерти твоего друга, не наткнулись на содержимое в дыре оконного проема. Там были не только мои деньги, но и мой адрес, а также контактный телефон. Когда полицейские отдали мне его и рассказали где нашли, все встало на свои места.

— Значит не Света тебе об этом рассказала?

— Она намекала на это, но я успокоила ее, сказала, что мне и так все известно.

— Почему ты тогда не написала на меня заявление в полицию?

Она пожала плечами.

— Хотела, но не смогла. Знаешь, — она снова обернулась на чей-то голос, звавший ее к картинам и посетителям, желавшим поскорее увидеть художницу и поговорить с ней. — У меня мало времени, но ты должен знать, что я не держу на тебя зла. Я тогда с головой окунулась в свою жизнь и мне было почти все равно как и почему ты это сделал. А потом я и вовсе забыла про этот случай.

Ее опять кто-то окликнул. На этот раз она не могла проигнорировать и вернулась в самую гущу толпы, где ее встретили бурными овациями и начали окружать, уводя все дальше от меня.

Что ж, наверное это было хорошо, по крайней мере мне больше не придется держать события прошлого в своей голове и думать, что однажды вся ложь может вылиться наружу.

Покинул зал в спешке, чтобы не быть затоптанным толпой посетителей, бурным потоком протекавшим вдоль стен и буквально прижимавшие меня к ним. Я прошел несколько помещений, развернулся у лестницы и бросил последний взгляд в ту сторону откуда только что вышел. А может она еще вернется? Внутри меня горела надежда. Я любил ее до сих пор, хотя сам понимал, что ничего путного из этого не выйдет. Слишком много воды утекло…

Я позвонил Свете уже будучи на улице, жадно хватая прохладный воздух работавшего кондиционера в рядом стоявшей палатке. Попытался отчитать ее за то, что она проболталась и рассказала Марии о том случае в общаге.

— Прости, Вик, — начала она уставшим голосом, — я была сама не своя. Мы встретились, разговорились, ну ты сам понимаешь.

— Тебе не стоило делать этого.

— Я знаю. Прости.

— Ты сейчас занята?

— Да. Разгребаю документы по делу о разделе имущества.

— Женя рядом?

— Нет.

Наступило несколько секунд молчания.

— Он не живет здесь. Говорят устроился в каком-то общежитии на отшибе города. Правда, я не знаю где это. Я могу дать тебе телефон, позвони узнай. А зачем он тебе?

— Надо вернуть должок.

— Хорошо. Записывай.

Она продиктовала мне номер. Затем пожелала удачи и положила трубку.

Солнце жарило по-адски сильно. Даже в тени было невыносимо находиться. Асфальт блестел, люди, как зомби, стягивались поближе к маленькому фонтану, работавшему в нескольких десятках метров от Дворца культуры и буквально ныряли в него, чтобы сбить наступающую жару и хотя бы на секунду почувствовать приятное блаженство.

— Да, — отозвался знакомый голос, когда гудки звонка прекратились. — Я слушаю.

— Женя?

— Кто это? Вик, ты?

— Да.

— Какого черта?

— Послушай. Есть дело. Нужно встретится.

— О чем мне с тобой разговаривать?

— Давай встретимся, а там будет видно.

— Хорошо.

— Ты где? Я звонил Свете, она не знает твоего адреса.

— Ну да, ну да.

— Я слушаю.

— Помнишь общагу, где ты прозябал столько лет? На Ленинском проспекте.

— Конечно. Как такое можно забыть.

— Ну вот я там.

Дальше объяснять не было нужды. Я мог бы добраться до этого места даже с закрытыми глазами, зная путь чуть ли не на ощупь. Решил пройтись пешком, несмотря на то, что жара просто таки гнала всех людей в тень или поближе к воде. Мне хотелось опять пройти этот путь, когда я брел из другого конца города, чувствуя адское похмелье после загула и проклиная каждый шаг, каждый метр этой дороги, что мне предстояло преодолеть до самого общежития.

Ирония судьбы заключалась не только в том, что все кардинально поменялось, что я на мгновение стал Евгением, с деньгами в кармане, востребованный и полный сил, и надежд, а он — мною. Тем самым бедолагой, что остался без всего. Никому не нужный, забытый и заброшенный в вонючем и малоприятном общежитии.

Вахтер сменился. Теперь это была женщина помоложе, приятной внешности, с красивым лицом. Я долго смотрел на нее, стоя у дверей, просто лишь для того. чтобы полюбоваться как такая красота может существовать в этом месте, где грязь и отчаяние соседствовали друг с другом на протяжении уже очень долгого времени.

Когда я вошел внутрь на меня сразу нахлынули воспоминания. Я ждал, когда раздастся скрипучий громкий голос старухи-вахтера, кричавшей мне вдогонку о неуплаченной квитанции, об угрозах начальству и все в этом духе, а на деле услышал ласковый, почти материнский голосок, желавший мне добра и ну никак не напоминавший о том мраке, который я пережил здесь.

— Вы к кому, простите?

— Я…я это, к Евгению. Писатель. Высокий такой, ну… вы должны его знать.

— Да-да, конечно. Вы надолго?

— Может на часик, не дольше.

— Хорошо.

Она вытащила большой матовый журнал, открыла его и указала на одну из строк, где требовалось расписаться всем кто приходил сюда. Я сделал это, украдкой поглядывая на женщину, потом отложил ручку и прямо спросил ее.

— Как давно вы здесь работаете.

— Два с половиной года.

— А где та, что… — мне хотелось сказать «старуха», — ну что была до вас.

— Она уволилась. Что-то со здоровьем.

— Вот оно что.

Я кивнул головой.

— Вы проходите.

Я встретил своего старого знакомого в своей же комнате, в которой жил когда-то сам. Там мало что изменилось с того времени как я покинул ее, разве что ремонт был сделан и мебель слегка обновили. В остальном же все осталось именно таким. Унылым, страшным, пропитанное отчаянием и безысходностью.

Он сидел у окна и курил. Я вообще давно не видел, чтобы он делал этого, но так уже вышло, что именно сейчас все выглядело именно так, как будто я смотрю на самого себя, но только в другом обличии, как будто время повернулось вспять и дало мне возможность посмотреть на себя со стороны три года назад. Та же сцена, те же персонажи. Даже слова, которые я начал произносить, звонким эхом отдавали тем прошлым, что преследовало меня до этого самого момента.

— Пришел посмотреть как сильно я пал?

— Нет, — я сделал несколько шагов вперед, пододвинул табуретку и сел рядом с ним. — Я хочу поговорить.

— Интересно о чем?

— О твоей карьере.

— Ее уже нет. — он тяжело затянулся. — Благодаря тебе.

— Не надо говорить так. Моей вины здесь самая малость.

— Но ты ведь согласился! Что, думаешь я не знаю о чем вы говорили там, в его кабинете?

— Именно это мне и хотелось с тобой обсудить.

Евгений потушил сигарету и настежь открыл окно. Висевший табачный дым медленно стал вываливаться наружу.

— Ну и…

— Я хочу отказаться от всего этого.

— В смысле?

— Мне это все надоело, старик. Реально. Я устал писать всякое дерьмо, устал улыбаться всем этим женщинам, говоря о том, как испытываю чуть ли не космический оргазм, работая над всем этим шлаком. Это не мое, Женя. К сожалению мне пришлось потратить три года своей жизни, чтобы понять насколько это плохо, когда ты продаешь и предаешь себя, ради хорошего обеда в ресторане.

— Ты сумасшедший. — говорил Евгений. — ты потеряешь все, если откажешься.

— А ты бы отказался?

— Вряд ли.

Он снова потянулся в карман за сигаретами.

— У меня не осталось ничего, Вик, понимаешь. Все разрушено. Меня бросили даже самые близкие люди. Света проклинает и готовит отобрать у меня дом, а я даже не могу ничего с этим поделать. — потихоньку он начинал плакать, — у меня даже…денег не осталось, чтобы заплатить адвокату. А ведь я раньше мог купить их всех, понимаешь! Всех! Я мог вытирать задницу деньгами — так много их у меня было. И вот теперь у меня ничего этого нет.

Евгений схватился за голову и громко заплакал. Я дал ему время, чтобы успокоиться и когда плач стих, а глаза его перестали быть похожими на два красных взмокших фонаря, продолжил.

— Я уже все решил. Сегодня-завтра я заеду в издательство и откажусь от всего.

— Но ведь они…

— Знаю. Расторгнуть договор не выполнив условий — это будет больно для нас всех, но мне все равно. Я верну им деньги, а потом предложу твою кандидатуру.

— А что ты?

— Уеду. Здесь мне больше делать нечего. Я устал от этого города. Мне стало все противно в нем.

Следующим утром я приехал в издательство и там уже каким-то образом знали о чем пойдет речь. Редактор все еще отходил после побоев со стороны Евгения и слегка нервничал, когда я объявил ему о том, что намерен разорвать контракт и вернуть все выплаченные мне авансом деньги.

— Ты спятил, Вик.

— Отдайте все это Евгению.

— Этому психу? Он же не контролирует себя! И с чего этого вдруг ты переоделся в мать Терезу?

— Мне все надоело. Хочу сказать вам всем открыто: я не могу больше писать это дерьмо. У меня нет больше сил.

Редактор выслушал мои слова и указал на кресло.

— Сядь.

Потом вышел из-за стола, закрыл на замок дверь и отключил телефон, чтобы ему никто не мог помешать во время разговора.

— Знаешь, Виктор, я был о тебе более высокого мнения. Мне казалось, что ты уже понял, что и как в этом мире делается и на что нам всем приходится рассчитывать. Неужели ты наивно полагаешь, что пожертвовав собой ради этого бездаря, ты сделаешь лучше себе, а? Ты же хоронишь себя заживо. У тебя есть талант, который может принести золотые горы. Ты будешь богат, ни в чем и никогда не станешь нуждаться. И вот сейчас, когда тебе нужно сделать всего один шаг навстречу мечте, ты разворачиваешься и даешь заднюю? Зачем?

Я достал из кармана свернутый договор и положил на стол.

— Мне неприятно больше участвовать во всем этом.

— Вот так, значит, да?

— Вчера я был у Евгения, он готов приступить к работе в любое время.

— Ты точно решил, что хочешь разорвать контракт?

— Да.

— Обратного пути уже не будет.

— Черт с ним.

Редактор кивнул головой. Взял договор, развернул его и быстро пробежался глазами по основным условиям, после чего позвонил своему помощнику и дал указание приготовить все остальные необходимые документы.

— Деньги вернешь сегодня.

— Они со мной.

— Еще лучше. Сейчас придет мой помощник, сходите с ним в бухгалтерию и там тебе все расскажут как надо.

На этом все и закончилось. И сказать по правде, я был этому чертовски рад. Формальности пришлось улаживать еще несколько дней, документы, бумажки, чеки и прочая ерунда, которой требовалось отдать некоторое время, чтобы больше не сталкиваться с ней. После трех суток муторного выхода из договора, я наконец смог почувствовать себя свободным. На душу больше не давило мерзостное ощущение, стало легче. Звонок Евгению немного приободрил его. Он говорил живо, прослеживались даже нотки радости, когда он рассказывал как опять вернулся к работе и как вновь почувствовал себя писателем.

Я улыбался, когда слышал все это. Было приятно понимать, что ты помог человеку не просто найти работу, а подарить ему смысл жизни.

— Ты правда так поступил? — спрашивала Марина, когда мы снова встретились с ней.

— Да.

— А твоя карьера?

— Черт с ней. Мне нужна большая передышка. Я хочу отмыться от всей этой грязи.

— А поклонницы?

— А что с ними не так?

— Но они ведь расстроятся.

— Да, я знаю.

— И ты перестанешь писать?

— Конечно нет, но в этот раз это будет нечто иное.

— Ты остался таким же как и тогда, когда я впервые встретила тебя. У тебя единственного хватило храбрости подойти ко мне тогда, как и сегодня не побоялся сделать очень рискованный шаг. Не страшно?

— Нет. Ни капельки.

— Но ты ведь лишился всего.

— У меня и так ничего не было. Как можно потерять что-то, чего у тебя нет? Я уже однажды пошел на сделку с совестью, больше не хочу.

— А будущее?

— Оно прекрасно.

— Правда?

— Абсолютно. Я твердо в это верю.

Content

Максим Бондарчук
НАЧИНАЮЩИЙ ПИСАТЕЛЬ