Ефим Бершин

Маски духа

Я просыпаюсь в час самоубийц,

В свободный час, когда душа на воле.

И люди спят, а не играют роли,

И маски спят, отлипшие от лиц.

Евг. Блажеевский

Предуведомление

Автор уполномочен предупредить, что все события, отраженные в данном повествовании, хоть и принимали иногда характер невероятный, но все же имели место быть в действительности.

Отдельно следует сказать о героях и персонажах. Все герои – реальные, а персонажи – вымышленные. И если имена и фамилии этих вымышленных персонажей вдруг совершенно случайно совпадут или хотя бы напомнят имена и фамилии реальных людей, а те, в свою очередь, по каким-то причинам не смогут отличить героев от персонажей, то автор за это ответственности не несет, судебных исков не принимает и остается в своем праве. То же самое относится и к самому автору, если он, упаси боже, в чем-нибудь усомнится.

Предуведомление это тем более необходимо, что каким-то неведомым автору образом многие герои по ходу повествования оборачивались персонажами, а персонажи – героями. И творили несусветное. Но тут уж ничего не поделаешь.

I. Перемена климата

Багровое солнце уже сварилось в море, когда две части эскадрона, несшиеся наперерез друг другу от вокзала и Большого Фонтана, соединились на углу Ришельевской и Еврейской. Обогнавшая остальных первая пятерка всадников, во главе которой мчался человек с шеей, вздутой, как лошадиная морда в галопе, вдруг резко остановилась и развернула лошадей лицом к эскадрону.

– Сто-о-й! – заорал передний.

И всадники тут же подавились брусчаткой.

А Ришельевская меж тем была почти пуста. Избегая лишних проблем, владельцы магазинов живо опустили плотные жалюзи на стекла витрин и затаились где-то в недрах проходных дворов, где обитали сапожники, галантерейщики и молодые воровки. И только застрявшие на подъеме от моря, груженные зерном и жирными бычками биндюги, так и не успевшие доставить товар по назначению, то тут, то там выглядывали из-за углов.

– Ша, Григорий Иванович, – наклонился к уху Котовского гарцевавший рядом носатый кавалерист – такой длинный и тощий, что его чудом не сдувало с седла, – ша, ты спортишь весь концерт.

Тогда Котовский снял фуражку и, приподнявшись на стременах, замахал ею над головой. Эскадрон затих.

– Ша! – хищно сузив глаза, повторил за носатым Котовский. – Командиры, ко мне!

Через минуту эскадрон легким шагом двинулся вперед, пересек Дерибасовскую и рассыпался вокруг оперного театра. А пятерка во главе с Котовским и словно тень приклеившимся к нему носатым кавалеристом обогнула театр со стороны бульвара и ткнулась лошадиными мордами в грузовые ворота.

– Сноси! – приказал Котовский Носатому. И тот, вздыбив коня, обрушил его передние ноги на обшарпанные ворота, которые много видели на своем веку, но такого не видели.

Раздался треск, и через несколько секунд вся пятерка уже протискивала своих лошадей по узким коридорам, мимо гримерных, мимо расписных стен, увешанных портретами чинных основателей и безглазыми масками. Носатый на ходу сорвал одну из них и тут же, залившись веселым фальцетом, примерил.

На сцену, путаясь в декорациях и кулисах, они ворвались в тот момент, когда вспыхнула овация и усталый певец, стирая со лба перемешанный с гримом пот, склонился в глубоком поклоне. Потом говорили, что он, так и не сообразив разогнуться, медленно сполз в зал. Хотя это вряд ли было так, потому что ему непременно помешала бы оркестровая яма. Зато сам зал, как Лотова жена, застыл в соленом ужасе, глядя на выстраивавшихся на авансцене кавалеристов. Впереди, отражая бритой головой прожектора и софиты, гарцевал огромный Котовский, а из-за его спины выплывал длинный и тощий всадник в смеющейся маске без глаз.

* * *

После долгой жизни на севере я стал плохо переносить южный климат. Как приеду на юг – сразу перед глазами все плывет, воздух плавится, как плохой асфальт, а в голове одни видения. А тут как раз, после недели проливных дождей, в Одессе разразилась буквально египетская жара. Уже подходя к Привозу, я проклинал одесскую колбасу, за которой и явился на базар, потому что почувствовал, что воздух густеет на глазах, становится желтым и тягучим, как мед с дачной пасеки моего приятеля Геши, которого ненавидели все соседи по дачному поселку, что на Десятой станции Большого Фонтана. И было за что. Поскольку дворик у Геши был маленький, пчелы время от времени вырывались за его пределы и первым делом почему-то накидывались на соседских собак. Причем известно же, что пчелы на собак не кидаются в принципе, потому что не любят шерсти. А эти кидались и жалили в самое незащищенное место – в нос. И собаки, как ужаленные (то есть именно ужаленные), с распухшими носами, остервенело набрасывались на стенку каменного забора, на котором белел наполовину изгрызенный профиль Анны Андреевны Горенко (в скобках – Ахматовой). Таким образом, благодаря пчелам и обезумевшим от боли собакам, я и узнал, что где-то здесь, за забором, в доме, которого больше нет, родилась великая Ахматова.

Так вот. Воздух густел на глазах, густел до такой степени, что становилось заметно, из чего он состоит. Более того, мне показалось, что местами он начинает расслаиваться и повисает на проводах, как белье на веревке.

На Привозе было все как обычно.

– Боря, не кушай холодную грушу! – орала тощая мадам с черными усами. – У тебя будет ревматизм!

– Можно подумать! – откликалась торговка грушами. – Ни у кого нет ревматизма, а у него будет. Он у вас особенный.

– Так ребенок же вспотел, как грузчик с порта! У него точно что-нибудь будет, – подключалась соседка по прилавку. – Лучше попробуйте брынзу. Это такая брынза, чтоб вы таки знали. – И зачем-то гладила себя по огромной груди, которая наполовину состояла из спрятанных за лифчик купюр.

– С вашей фигурой надо немедленно идти на бульвар, – уважительно отнесся клиент, которому подошла очередь. – Вас же будет видно со всех кораблей Черноморского флота!

Получив комплимент от сомнительного качества мужчины, торговка медленно развернула безразмерный торс и обиженно произнесла:

– Можете даже не приседать. Я уже и так вижу, что вы не с нашего города. Наш мужчина себе такое не позволяет. Наш мужчина – культурный от рождения.

Подвешенный на столбе радиоколокол торжественно хрипнул и объявил песни местных авторов, после чего на весь базар разнеслось:

Как-то я гулял по переулочку,

там, где я всегда люблю гулять-лять-лять-лять.

И на тротуаре возле булочной

мы с тобою встретились опять-пять-пять-пять.

И припев:

Гоп-ля! Ехали казаки!

Гоп-ля! Ехали казаки!

Куда ехали казаки, понять было невозможно, потому что с соседнего столба путь им преградил известный классический шлягер:

Оц-тоц-перевертоц, бабушка здорова!

Оц-тоц-перевертоц, кушает компот!

И тут из-за забора с полностью независимым видом вынырнул кудрявый брюнет в клетчатом пиджаке и двумя громилами за спиной. И на все происходящее неторопливо шевелил тонкими усами, поигрывая сверкающим ножичком с наборной рукояткой. Он ничего не покупал, потому что сам был как товар, которому еще не дали истинную цену. И не могли дать. Потому что он, как руки из жилетки, явно вылезал из того исторического отрезка, в котором бурлил базар. Неторопливо приплыв к прилавку, клетчатый брюнет остановился возле торговки брынзой и сказал своим громилам: «Ша!»

– Ша! – сказал он своим громилам, достал из кармашка белоснежный кружевной платок, музыкально высморкался, поинтересовался у торговки, почем идет товар, брезгливо воткнул палец в податливую плоть брынзы, понюхал и тут же вытер палец о полотенце, на котором брынза была разложена.

– Босяк! – крикнула торговка, заметно округлевшими глазами вылупившись на странного клиента. – Думаешь, если ты надел шляпу из музея, так ты уже Дюк Ришелье? Кто так обращается с товаром?

– Это товар? – пожал плечами брюнет и оглянулся на громил, которые тут же заржали, как стадо крымских мустангов. – Таким товаром на Молдаванке кормят собак. Если хотят от них избавиться.

– Так и иди на свою Молдаванку! – закричала торговка, налегая на прилавок и закрывая обширной грудью брынзу. – Щипач поганый.

– Я бы тебя, таки да, пощипал, – оскалился брюнет, обнажая желтые зубы с давно не чищенными клыками по сторонам вытянутого рта.

Потом он повернулся ко мне и внятно произнес:

– И не морочьте мне голову с вашим Котовским. Что вы привязались с вашим Котовским, как будто он здесь главный над биндюжниками? Мы его никогда не имели за своего, этого Котовского. Тоже мне Маня с Портофранковской.

И тут он неожиданно вытянул руку над прилавком и длинными пальцами пианиста со стажем погладил левую грудь торговки. Причем так аккуратно погладил, что она стала чуть не вдвое меньше правой. После чего вытворил позу памятника погибшим морякам, застыв на месте в виде гранитного столба.

Ощупав мгновенно похудевшую левую грудь, торговка задрала глаза к небу и завопила во всю мощь, сохранившуюся в уцелевшей правой:

– Ратуйте, люди! Абрашка деньги украл!

Тут началась форменная свалка. Опасливая мамаша, подхватив доедавшего уже согревшуюся на солнце холодную грушу Борю, ринулась бежать к воротам. Сомнительный мужчина, мгновенно обнаружив в себе качества, достойные песни, кинулся было на помощь торговке, но споткнулся о ящик с абрикосами, пролетел метра полтора и упал прямо в лоток со свежевыловленными креветками, отчего креветки разлетелись в разные стороны, смешавшись с вишнями, персиками и вареной кукурузой. Сам же мужчина остался лежать в лотке неподвижно. Продавец креветок, обнаружив, что у него неожиданно поменялся товар, видимо, совершенно независимо от своего желания издал звук, похожий на сигнал сухогруза, причаливающего к Ильичевскому порту. И онемел, ткнув желтый короткий палец в креветочную физиономию упавшего. Неизвестно откуда взявшийся сторож, скорее всего, спавший под одним из прилавков, вскочил на перевернутую бочку из-под сельди и засвистел, приседая от возбуждения. Откликаясь на этот свист, пьяный грузчик уронил огромный арбуз на коробку с черешней, а мирно дремавшая на солнце бездомная дворняга залаяла басом и кинулась в толпу народа, что произвело еще больший переполох.

И как раз в этот момент, видимо, от жары, воздух как-то треснул, полоснул меня осколками по лицу, и показалось, что Абрашка вдруг начал колыхаться, как водоросли на лимане, и исчезать частями, будто его уже пустили на парфюмерию. А из того места, где он только что хамски себя вел, вдруг донеслось:

– Будете в Париже – мое почтение мосье Синявскому.

Остатком исчезающего сознания я успел сообразить, что расслаивается и исчезает не только Абрашка. В раскаленное небо взмывали дыни и сливались с обезумевшим солнцем. Арбузы таяли на глазах и мутной зеленой рекой неслись прочь, сметая на пути торговок и грузчиков. Столбы оглохли на очередном «оц-тоц-перевертоц». «Сознанье, – как писал когда-то Женька, – распадалось на куски». Последнее, что я увидел, было лицо маленькой чумазой девочки, с любопытством оглядывавшей меня огромными серыми глазами, в которых застыл немой вопрос, на который я не знал ответа. Но этот вопрос перебила склонившаяся надо мной и громко шелестевшая оставшейся грудью торговка:

– Молодой человек, а вы сами с откудова будете?

И вот с этим-то вопросом я и исчез с базара, чтобы вспомнить, наконец, «с откудова я буду».

* * *

А дело было так: Авраам родил Кузнеца; Кузнец родил Портного; Портной родил Носатого; Носатый родил Лысого и брата его, тоже Лысого. А уже Лысый родил меня.

И с тех пор время от времени мне снится страшный сон про то, как меня рожают. Ну, не буквально, конечно, но все-таки. Снится, как правило, глухая узкая улочка, постепенно оборачивающаяся все время сужающимся коридором. И по нему почему-то надо куда-то выходить. Причем не просто выходить, а пробираться меж торчащих из стен мокрых камней. В самом конце коридор настолько сужается, что я понимаю: все, мне не пролезть, задохнусь. А лезть надо. И тогда, от ужаса, я начинаю кричать и просыпаюсь от собственного крика.

* * *

– Так, выходит, вы именно Абрашку Терца и видели, – то ли утвердительно, то ли вопросительно произнес Синявский. – Странно. Хотя… Хотя вполне возможно… По моим расчетам… Впрочем…

Затем, пробормотав что-то неразборчивое, он уже начал было подниматься по лестнице на второй этаж, как вдруг остановился, поманил меня пальцем и таинственно зашептал:

– Марья спрятала вашу книжку за диван. Давайте другую.

Я дал. Но Синявский повел себя странно. Он ее приложил к глазам, обнюхал, попробовал на язык и попросил еще одну.

– Зачем? – удивился я.

– А вдруг она опять спрячет!

На это возразить мне было нечего – а вдруг опять спрячет? Мне и в голову не пришло спросить, зачем Марья прячет книжки, да еще непременно за диван. Откуда я знаю? Может, здесь так принято. А тем временем Синявский обнюхал и вторую книжку, причмокнул языком, потребовал еще одну и поплелся наверх. «Точно, съест», – промелькнуло в голове. Но не успел я хорошенько обдумать царящие в этом доме порядки, как Синявский вернулся. Заглянул под лестницу, потом сунул нос в соседнюю комнату и опять же полушепотом:

– Марья-то где?

– В аптеку пошла. Сказала, минут через десять придет.

– Тогда я приду через пять.

И, уже высунувшись в дверь, с порога спросил опять:

– Так вы и вправду Терца видели?

– Видел, но недолго, – почему-то ответил я. – Хотя кого я видел, я и сам толком не понял.

* * *

– Дед, а дед, – подступал я к Носатому, опасливо поглядывая на висящую на стене маску, – а ведь ты бандит.

– Сам ты бандит, – отмахивался дед. – А я рэволюционэр и этот, как он? – о! – Робин Гуд. Григорий Иванович так и говорил, что мы все – это как один Робин Гуд. Потому что мы хотели, чтобы была справедливость и чтобы все уже, наконец, были здоровы.

– Дед, – не отставал я, – но вы же еще до революции весь юг грабили.

– Как весь! – удивлялся моей необразованности дед. – Ты таки ничего не знаешь! Мы брали только у богатых. Бедных мы не трогали. Мы еще им отдавали, чтобы ты таки знал.

– Ну да, – догадывался я, – с бедных и взять нечего. Что их грабить?

– Правильно! – восклицал он. – Все должны быть равные! И все должны одинаково кушать.

– Но все не могут быть равными, – внушал я ему научный взгляд на мир. – Все не равны уже с рождения. Один умнее, талантливее, лучше умеет работать и вообще имеет больше за душой.

– Ну конечно! – радостно соглашался он. – Если ты больше имеешь, так и должен больше отдавать. Ты же не сумасшедший, чтобы кушать три обеда подряд, у тебя же будет заворот кишок. Вот ты что сейчас имеешь? Ничего ты не имеешь. А я имею! Я имею зарплату и еще за два костюма в месяц. Поэтому я имею и поэтому я тебе тоже даю. А если бы я тебе не давал, что бы ты имел вместе со своими талантами? Ничего. А каждый человек хочет выйти вечером в город, зайти в буфет на набережной, выпить и закусить. Если человек не может выпить и закусить, он что, человек?

Спорить с ним было абсолютно бесполезно. Иногда, правда, мне удавалось взять верх, но в таких случаях он всегда прибегал к неотразимому аргументу:

– Как ты можешь так говорить! – закипал дед. – Если бы не я – где бы ты был? А? Я тебя спрашиваю! И я тебе скажу: тебя бы не было! Вот так! Кто бы тебя родил, я спрашиваю? Твой папа? Так он ничего не может родить, если я не скажу.

Когда я вырос и стал приезжать из Москвы только на каникулы, дед неизменно заявлялся за мной в белом пиджаке и белой кепке. И мы шли на набережную Днестра, где гуляли такие же старики в таких же белых пиджаках и белых кепках. И возле каждого он останавливался и громко вопрошал:

– Ты знаешь, на кого учится мой внук или ты таки ничего не знаешь?

И грозно с высоты своего почти двухметрового роста наклонялся над перепуганным обладателем белого пиджака, который круглыми глазами обнаруживал свое полное незнание. Тогда дед поднимал кверху исколотый портняжьими иголками палец и восклицал:

– Он учится на вора! – Внимательно проследив за реакцией (не дай бог, она не была восторженной!), он продолжал допрос: – А ты учился на вора? Нет, ты не учился на вора. Ты воруешь без образования.

Чтобы не вдаваться в подробности и – упаси бог! – не пересказывать ему теорию Мандельштама о ворованном воздухе, я просто объяснил деду, что учусь помаленьку воровать, и он воспринял это известие с полным лукавства пониманием и удовлетворением. Главное – чему-нибудь выучиться.

По мере того как «белые пиджаки» на нашем пути исчерпывались (большей частью убегали от деда на другую сторону набережной), мы спускались в пельменную, брали бутылку водки, по паре порций пельменей (в одну тарелку) и продолжали свой давний спор.

– Зачем вы все-таки ворвались в театр? – интересовался я с видом военного стратега. – Ведь он не имел никакого стратегического значения. Вокзал уже захватили, городскую управу захватили. И еще эта маска! Зачем?

– Э-э-э! – задирал он вверх исколотый иголками палец. – Ты мне скажи, что есть человек? Не знаешь? Правильно, никто не знает. Потому что человек сам по себе – ничего не есть. Так, серая пыль на столе. Кто его видел? Кто его знает? Может быть, все видели, но никто не знает. А когда человек в маске, на него все обращают внимание. Это почти как костюм, который я пошью.

– Но костюм – это совсем другое дело, – пытался я возразить.

– Нет, не другое. Вот пришел ко мне Эдик. Знаешь Эдика? Так вот, он пришел. Хотел костюм. Я говорю ему: ну, Эдик, раздевайся, будем снимать мерку. Он разделся – и нет человека. Пустое место, а не человек. Зато когда я пошил ему костюм, это стал человек! У кого еще такой костюм, я тебя спрашиваю? И уже никому не интересно, что он грузчик из магазина. Все думают, что он, как минимум, бухгалтер. Потому что все в этой жизни надо делать красиво. Если не делать красиво, считай, ничего в жизни не было. Что ты будешь вспоминать?

И он вспоминал. Иногда он надевал свою маску и так сидел у открытого окна, воскрешая молодость и пугая случайных прохожих.

* * *

Ровно через пять минут, как Синявский и обещал, он возник в виде странного явления: глаза – враскоряку, язык – на поясе, ноги – отдельно. За пять минут! Включая дорогу! Если бы я никогда не пил вина, я бы поверил. Но я ли не пил вина, не говоря уже о водке! Я пил «Фетяску» и кислый до икоты «Рислинг», «Мукузани» и «Негру де пуркарь». Я пил «Кагор» из запасов Кицканского монастыря и волжский «Солнцедар», пронесенный в воинскую часть в сапоге моего приятеля Кривовыева. Я пил тягучую, как кисель, розовую «Лидию» и отвратительный, как всякая неестественная смесь, вермут «Букет Молдавии». Я пил все столовые вина с Бессарабского рынка и нежнейшую «Изабеллу» из сокровенных подвалов, куда допускались только избранные. Я даже пил «Портвейн» московского розлива, от которого падали под стол лучшие поэты подцензурной эпохи. Но я никогда не напивался за пять минут, включая дорогу. Однако же факт, как говорится, был налицо. Еще пять минут назад он собирался съесть мои книжки, а теперь, как персонаж офорта Гойи, красовался в художественной раме двери, смотрел в разные стороны одновременно и прислушивался: не раздадутся ли из кухни грозные шаги командорши.

II. Послесловие

Ты будешь ругаться, мой друг, утверждать, что я сошел с ума и совершенно не пригоден для написания крупных художественных полотен. И в общем, будешь прав. Потому что ни один серьезный прозаик не станет занимать себя послесловием после того, как написана всего-то малая часть текста. А если и озаботится этим, то, наверно уж, поставит его туда, куда следует. Но это еще полбеды. А истинная беда в том, что и все остальные части данного повествования никак не пожелали выстраиваться друг за другом в необходимой последовательности, предпочитая скакать в разные стороны, как зайцы на охоте. Поэтому мне ничего не оставалось, как каждому куску текста присвоить порядковый номер, хорошенько перемешать их на столе, бросить жребий и расставить в той последовательности, как этот жребий и указал. Все было честно. Как выпало, так и выпало. Более того, даже названия глав оказались совершенно случайными и, скорее всего, мало что могут сказать любопытному читателю.

Правда, ты опять можешь возразить. И опять будешь прав. Действительно, почему у настоящих прозаиков таких проблем не возникает, а у меня возникли? Так ведь я и сам вначале не понял. Пару-тройку книжек я все же прочел и понимаю, что сюжет должен расти по мере происхождения и развития каких-то событий, а вместе с завершением этих событий должен завершаться и сюжет. Как говорится, время все расставляет по своим местам. Но в этом-то, извини, и закавыка.

Я и раньше подозревал, что со временем происходит что-то неладное. Впервые мне это пришло в голову на берегу Днестра, когда неподалеку разорвался снаряд. Отряхнувшись и оглядевшись по сторонам, я вдруг обнаружил, что все, что до взрыва находилось справа, оказалось слева, и наоборот. Более того, все, что находилось впереди, каким-то образом очутилось сзади. И что бы я потом ни делал, все вызывало то ощущение дежавю, то вообще походило черт знает на что. Более того, на моем пути стали возникать давно, казалось бы, исчезнувшие люди, как ни в чем не бывало вступали в беседу, жаловались на обстоятельства и опять исчезали, чтобы за одним из поворотов вновь возникнуть либо в виде глубоких стариков, либо беспомощными младенцами. И более того, они теперь вступают в тесный контакт между собою, хотя этого никак не может быть.

И вот нехорошие подозрения мои укрепились. Они укрепились на второй день после того, как мы с Розановой гуляли по Елисейским Полям. Дело в том, что в одном из престижных магазинов, сильно напоминающем Петровский пассаж, она показала мне огромные водяные часы. Часы оказались удивительные. По многочисленным стеклянным капиллярам сочилась вода, то накапливаясь в изгибах трубок, то вырываясь и разбегаясь по всему периметру этого странного механизма. По капелькам она попадала на стрелку, очень похожую на обыкновенную столовую ложку, и складывалось впечатление, что именно этой ложкой кто-то время и ест. И оказался, как выяснилось на следующий же день, глубоко не прав. Время съели совершенно иным способом.

Часы мне так понравились, что назавтра, уже один, я вновь отправился на Елисейские Поля. Но к моему глубочайшему разочарованию, часы больше не работали. Оказалось, что придурок-сторож ночью решил провести эксперимент и посмотреть, что будет, если воду в этом часовом механизме подогреть. Но, видимо, не рассчитал. Вода стала закипать и превращаться в пар. Таким образом, время из этих часов и испарилось. Более того, к кому бы я после этого ни обращался на улице с элементарным вопросом «который час, силь ву пле?», оказывалось, что никто не знает.

Перепуганный, я помчался назад в Фонтэнэ-о-Роз, чтобы поделиться с Розановой происходящими странностями. Но она встретила меня печальным сообщением о том, что ее наручные часы остановились. Скорее всего, как она думала, иссякла батарейка. Поскольку Розанова привыкла постоянно глядеть на свою левую руку, чтобы узнавать время, мы ей привязали к руке настенные часы с кукушкой. Но стоило кукушке разинуть клюв, чтобы сказать свое традиционное «ку-ку», как внутри ее механизма заскрежетала пружина и язык застрял в горле.

И вот представь, мой друг, у всех часы остановились, а мои, как ни странно, все еще ходят. И что делать? Никто ведь не обязан жить по моим часам. Все живут так, как им удобно. А им удобно жить как попало. Как живут после взрыва осколки, как живут блуждающие по небу мысли. Да-да, мой друг, мы живем в эпоху блуждающих мыслей. И разве их можно выстроить в один ряд? Поэтому не суди строго. Я сделал все, что мог.

P.S. А главное, все произошло так буднично, так спокойно, будто ничего не произошло вовсе. Бредя по набережной под начавшимся дождем, я заблудился и вместо того, чтобы попасть на остров Ситэ, попал на остров Сен-Луи. И не заметил разницы. За стеклами кафе, как в витринах магазинов, пили кофе такие же французы. Маленькие галереи предлагали прохожим те же пастельные пейзажи размытого дождем Парижа. Уличные музыканты все так же рвали сердце грустными мелодиями. И Сена текла со всех сторон. Перебравшись через очередной мост, я с полузакрытыми глазами прошел вдоль маленьких, кричащих товарами магазинчиков, вышел на площадь и уселся на лавку, уставившись в землю. Я не помню уже, о чем думал. Помню только, что, подняв глаза, вдруг увидел перед собой окаменевший взрыв по имени Нотр-Дам.

III. Комплекс полноценности

Я проснулся от собственного крика в осеннем парке на берегу реки Сысолы, с трудом разлепил глаза, увидел над собой густую паутину света, повисшую на ветках, и понял, что мне уже не выпутаться. Я был мухой с оторванными крыльями, бессильным, жалким и обреченным.

Ветер настойчиво обрывал с веток последние листья, уносил их куда-то за реку, а оттуда приносил эхо дальних выстрелов, возвещая сезон охоты на уток. Я не был уткой. Я был мухой с оторванными крыльями и уже не мог никуда улететь. А утки летели и летели. А охотники стреляли и стреляли. Потому что утки улетали туда, где тепло, где нет дождя, но есть апельсины на ветках, молодое вино и загорелые женщины. А охотники им завидовали. И стреляли. Поэтому я опять закрыл глаза и решил не шевелиться.

Жизнь текла мимо.

* * *

Этому я, кажется, тоже научился в Париже. Пока Синявский читал лекции в своей Сорбонне, я бродил по осенним улицам, пытаясь увидеть все и никуда не опоздать. Но ко всему опаздывал, ничего не увидел и, окончательно вымотавшись, присел на ступени какого-то собора. И тут произошло форменное чудо: Париж сам пошел мимо меня, и мне только оставалось вертеть головой, чтобы ничего не упустить. Так я сидел довольно долго, пока не подошли два клошара и не предложили скинуться на троих.

* * *

– Он просыпается с таким криком, как будто каждое утро его рождают заново! – услышал я над головой, но не пошевелился.

– А посмотри, какой он худой. Он такой худой, что даже если бы в магазин завезли одесскую колбасу, он смог бы ее есть только вдоль. Поперек не получится. Застрянет.

Пришлось опять открыть глаза. Надо мной стоял поэт Саша Алшутов – здоровенный, кудрявый, с выдающимися вперед огромными карими глазами. А за ним ютился Шурик, художник.

Алшутов, кстати, в шестидесятые годы был довольно известен. Его песню «Проходит кавалерия», которую вдохновенно исполнял знаменитый певец Владимир Трошин, многие помнят до сих пор. Сашка действительно любил лошадей и все мечтал, что заведет у себя в Максаковке какую-нибудь кобылку, чтобы по утрам ездить верхом на работу. «Зачем, не понимаю я, коня мы так обидели? Парады принимают – и то с автомобилей». Впрочем, в то утро, когда я проснулся на берегу, Алшутов еще был бездомным, потому что вместо того, чтобы купить дом, он за те же деньги купил катер. И летом кочевал из Сысолы в Вычегду вместе со своей женой Верой. А питались они мышами. Так, по крайней мере, утверждал Сашка. Дело в том, что с ними по рекам кочевал еще и огромный кот. И пока они ночевали где-нибудь на берегу, кот успевал поохотиться, и к утру у изголовья каждого из них, на песке, как на блюде, красовалась удавленная мышь. А может, Сашка и привирал.

Художник Шурик знаменитым еще никогда не был, но предпосылки к этому были. Он грозил вырасти в сумасшедшего художника. Вернее, так: он грозил вырасти в гениального художника. А сумасшедшим он был сам по себе. В тот период он как раз увлекся изготовлением масок. В том числе и посмертных. И на меня смотрел как-то странно. Словно размышлял, не пора ли и с меня маску лепить. А Алшутов отвернулся к реке, из-за которой все еще стреляли, и читал вполголоса:

Поредела в густом небе синь.

Пролетели гуськом лебеди.

Над утками серыми высоко́-высо́ко

Пролетели с севера, севера и востока.

Поводили в пути крыльями медленно, трудно.

Превратились в пунктир, крикнули медно, трубно.

След их снегом замело. Опустились низко.

Сшили небо с землей на живую нитку.

И так это было грустно, так обреченно все внутри зарифмовано, что на душе стало еще тревожней. Поэтому я не выдержал, разделся и нырнул в ледяную воду Сысолы.

* * *

Кстати, во двор дома под Парижем в первый раз я так и попал – водным путем. Нырнув в Сысолу, я почему-то вынырнул в маленьком круглом бассейне с фонтаном. Вокруг плавали красные рыбки с перочинными мордочками, и медленно колыхались со дна длинные водоросли, живо напоминавшие привидения. Подняв голову, я обнаружил, что надо мной склонился сгорбленный старик с длинной седой бородой и смотрящими в разные стороны глазами.

– Смотри, Марья, – сказал он, – кто к нам приплыл. Мы ждем, волнуемся, а он рыбу изображает. – И протянул ко мне длинный палец.

Я так испугался, что нырнул назад. И вынырнул опять в холодной Сысоле, где на берегу меня поджидали Сашка с Шуриком.

* * *

– Ну что ты творишь, Епим? – говорил Алшутов, искусно подражая северным народам, у которых буква «ф» была не в чести. – Еще вчера ты был похож на человека. У тебя был дом в виде квартиры. У тебя была жена в виде Гали. А теперь у тебя ни дома, ни жены.

Про дом и жену я кое-что помнил. Вначале она меня самоотверженно любила и ждала по вечерам, как ждут моряков из дальнего похода. Потом постепенно начала кукситься, мрачнеть, раздражаться, пока не сообразила, что во всем виновата моя профессия. И правда: то, что мне удалось наворовать за последние годы, с рук почти не сбывалось. Так, по мелочи. И тогда она решила, что я должен сменить профессию, потому что соседский электрик Толик, который с одной халтуры снимает по сотне, ищет себе напарника. Тут же пришел Толик, и они начали меня уговаривать и стыдить. Пришлось согласиться, тем более что для первого раза мне пообещали сразу же пятьдесят рублей.

На следующий же день на мотоцикле Толика мы выехали тянуть электричество в какой-то сельский клуб. Я честно заколачивал гвозди, прибивая провод к деревянной стене, после чего, надев резиновые перчатки, соединил болтавшиеся концы. Раздался короткий треск. И только что с таким трудом присобаченный мною провод вспыхнул, как пучок соломы. На запах дыма прибежал Толик, обложил меня матом и стал тушить пожар собственной курткой. Но было поздно. Куртка загорелась, а огонь начал перекидываться на деревянные стены.

– Бежим! – заорал Толик, бросая куртку и выпрыгивая в окно.

Мы оседлали мотоцикл и, распугивая пьяных, обратились в бегство. Когда уже выбрались на дорогу, я оглянулся и обнаружил, что за нами организована погоня на лесовозе неизвестной марки. Лесовоз ревел, как недоеное стадо, а на прицепе, вместо бревен, угрожающе тряслись мужики с кольями. Толикова «Ява» прибавила скорости. Лесовоз тоже. Но на въезде на мост он не справился с собственной лихостью, прицеп занесло, лесовоз развернуло поперек моста, и он заглох.

Так районный центр лишился последней культуры.

Вечером меня ожидал крупный скандал. Толик божился и клялся, что никогда больше со мной связываться не будет, даже если ему посулят двести за раз. И, между прочим, требовал, чтобы наша семья возместила ему стоимость куртки. Жена Галя тоже нервничала и заявила, что таких, как я, нужно помещать в питомник. С чем я никак не мог согласиться, потому что считал, что таких, как я, разводить вовсе ни к чему.

В общем, мне ничего не оставалось, как с получки, вместо того, чтобы раздавать долги, купить новый диван. Диван Галю заметно смягчил, но ненадолго. Уловив тенденцию, через месяц я прикупил резную тумбочку. Этого хватило до Нового года. А накануне Нового года я приобрел роскошную елку и две бутылки водки воркутинского розлива. Водку мы с приятелем опорожнили прямо на работе, закусывая выданным накануне новогодним пайком, куда, по традиции, входила пересоленная тускло-красная горбуша, вызывавшая изжогу.

То ли эту водку гнали из воркутинского угля, то ли из ухтинской нефти – я так сообразить и не успел. Но она начисто лишила нас памяти и парализовала голосовые связки, оставив только ассоциативное мышление. И это ассоциативное мышление синхронно привело нас к мысли перейти площадь и в угловом магазине взять еще. Разыскав жен и прихватив елку, мы направились в магазин. А надо сказать, что, как в Москве не пускают в метро с собаками, так там не пускали в магазин с елками. И я воткнул елку в сугроб у входа, не обратив внимания на то, что елками усажена вся площадь перед магазином.

Выйдя из магазина, я попытался вытащить елку из сугроба. Но она не поддавалась. Я потянул сильнее – результат тот же. Тут приятель жестами выдвинул гипотезу, что это вовсе не та елка. Я начал дергать все по очереди, но быстро обессилел. Приятель хотел уже было бежать в гараж за пилой «Урал», которую привез в качестве сувенира из последней командировки в Княжпогостский леспромхоз, но тут моя жена привела двух подозрительных мужиков в галстуках и одинаковых лисьих ушанках, которые на поверку оказались партийными работниками. Партийные работники живо отыскали мою елку, после чего на радостях мы тут же выпили, взяли еще и отправились в гости к приятелю. Партийные работники увязались следом.

– Вы, простите, по какой темочке-то работаете? – интересовались они по дороге.

– По Воркуте, – хрипел я, – исключительно по Воркуте.

– Ну а в Воркуте вас что привлекает? Уж не…

– Исключено. Воркута – порт пяти морей.

– Простите великодушно: чего-чего порт?

– Пяти этих… углей, – поправился я.

– А-а-а! – протянули они дружно. – Ну-ну. – И пока заткнулись.

Дома стол был накрыт с абсолютной роскошью, какая только была возможна. На аккуратных блюдечках нежилась розовая семга из пайка партийных работников, посредине развалилась уже упомянутого качества горбуша, а водку Любка, хозяйка, зачем-то разлила по графинам. Откуда-то появились шпроты, нарезанная дольками сырокопченая колбаса, котлеты с подливкой и даже завитая кудряшками лука нежнейшая селедочка иваси в собственном соусе.

Чтобы было понятно, я расскажу, как мы сели. Сели мы так: партийные работники – на диване, Галка – между ними, а мы с Любкой – по другую сторону. Приятель до стола не дошел – уснул в прихожей.

Ну, значит, выпили. Потом, значит, еще. Потом – по третьей. Потом работники опять подъехали:

– Так что вы там про Воркуту говорили?

– Холодно там, – говорю, – мороз, бабы мерзнут. Пока мужики в забое уродуются, они к Ромке Юнитеру бегают, к фотографу, греться. А он одессит, Ромка. Уже многих согрел. Скоро там одесская колония будет.

– Вы нам про Ромку не заливайте! – нагрубил партийный. – О Ромке мы отдельно поговорим. Вы лучше расскажите, о чем с нашим, так сказать, ученым, так сказать, с Револьтом Ивановичем Пименовым беседовали три дня назад на углу у магазина? Как раз там, где сегодня елку искали.

Тут мне или помстилось чего, или водка, наконец, сильно ударила – не пойму.

– Ты чего, – говорю, – сука, мою бабу под столом за коленку лапаешь!

Галка хихикнула, но не покраснела. А партийный прямо мне в лицо засмеялся. Противно так засмеялся, по-партийному. Меня и заело. Поднял я тогда стол со всеми закусками, рыбами, котлетами и соусами да на них и перевернул. Откуда что взялось? Всегда ведь спокойный был, а тут – туман в глазах, ничего не вижу, не соображаю. Галка визжит, Любка прыгает, а партийные из-под стола вылезли – на голове селедка, галстуки в шпротах, соус течет. Вылезли – и давай меня убивать. Один кулаком норовит, а другой в углу возле елки ножовку схватил и – ножовкой, ножовкой. Так и пилит. А эти две дуры меня еще за руки держат. Ну, я их отшвырнул (и откуда силы-то взялись!) и – за топор. Там же, в углу стоял, у елки. И на них с топором кинулся. Они, конечно, расступились, и я топором со всего маху – в трюмо Любкино. Ну – вдребезги. Сам весь порезанный, разворачиваюсь, а они меня тут и достали – ножовкой, в переносицу. Все. Дальше не помню.

Утром – будто меня пьяный крокодил выблевал. Хорошо, Алшутов подхватил да в баню отвел, к похмельным лесорубам. Разделся я, посмотрел в зеркало – боже! Будто сосна с лесоповала – морда запеклась, тело все надпиленное. И голоса нет. Хорошо еще сучкорубы не успели поработать, руки-ноги на месте. Сел я тогда на лавку, голый, тощий, и завыл сквозь зубы.

* * *

Завыл я, значит, сквозь зубы, потому что понял: дома опять нет, жены нет, любовь кончена, партийные меня пасут, и даже пожаловаться некому. А кому жаловаться? Некому. У кого власть-то? И тогда я подумал и решил от полной моей безысходности написать жалобное письмо царю Соломону. Почему царю Соломону? А черт его знает. Захотелось, и все. И я написал:

«Ваше Величество царь Иудейский, нарцисс Саронский и лилия долин!

Не прошу твоего снисхождения, ни палат в Иерусалиме, ни верблюдов для странствий моих. Но было тобою сказано: «Что лилия между терниями, то возлюбленная моя между девицами». А моя возлюбленная – терн между лилиями, дочка иудина. Стукачей навела, сука благовонная. Как ты велел, подкрепил я ее вином, освежил яблоками. И сидел в тени ее любви, как последний идиот. И видел периферическим зрением, что смоковницы распустили свои почки, и говорю, как ты велел: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди. А она сидит. И блаженными устами своими кушает нектар воркутинский.

Встал я, как ты велел, пошел по городу, по улицам и площадям и искал ту, которую любит душа моя. Искал я ее и не нашел ее. И встретили меня стражники, и спросил я у них, не видали ли они ту, которую любит душа моя. А эти партийные гниды избили меня, изранили меня. И пилой пилили, как будто я кедр ливанский. А на ложе моем ночью, как ты велел, искал я ту, которую любит душа моя, искал ее и не нашел ее. Наверно, уже пошла с Толиком. Голова его – чистое золото, кудри его волнистые, черные, как ворон. Это он сжег Храм (культуры).

И вот сижу я в банях благовонных на лавке резной, среди других патрициев, и плачу, как на холмах Ерусалимских. Голый, как младенец, и чистый, как чистый ангел. И слышу голос твой: «Беги, возлюбленный мой, будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических». А куда бечь-то? Они мне и уйти-то не дадут. Хвост на мне.

Но все ж бегу, как ты велел, бездомный и ненужный, как вчерашняя заря над пустыней. И только небо манит меня приютом странника.

Засим прощай, Ваше Величество, царь Иудейский, нарцисс Саронский, лилия долин.

Епим».

Потом пошел на почту, купил конверт с вооруженным матросом и надписью «60 лет Великой Октябрьской социалистической революции» и, прежде чем опустить в ящик, надписал адрес: «Иудея (Древняя), г. Иерусалим, дворец царя Соломона, царю Соломону». Обратного адреса писать не стал. Его у меня уже не было.

* * *

Я уже потом понял, что Синявских было два или три, не считая Терца. Очки его висели на самом кончике носа таким образом, что стекла находились на уровне щек. То есть, надо полагать, близорукими были именно щеки. И он ими моргал. А сами глаза, один из которых смотрел на вас, или даже сквозь вас, а другой косил в сторону, были разными и принадлежали двум малознакомым между собой людям. Поэтому, разговаривая, он вроде как раздваивался, перемножался и перевоплощался. И становилось ясно, что Синявский – человек-метафора. Что чисто литературный прием имеет у него нелитературные корни. И потому-то его жизнь сложилась так, а не иначе, что он пропутешествовал ее среди метафор, почти неосознанно путаясь на границе бытия и литературы, меняя их местами и прогуливаясь при этом отнюдь не только с Пушкиным.

Впрочем, Пушкин, этот пустой и звенящий бочонок с бакенбардами, еще обязательно встретится на пути. Потому что у нас, куда ни пойди, – всюду Пушкин. Хоть в аптеку, хоть в церковь – глядь, уже стоит. Или пишет. Правда, никогда не проговаривался – зачем пишет? А Синявский взял и выболтал:

– Возможно, искусство глубинными корнями уходит в магию и смутно грезит о той блаженной поре, когда силою слова сотворялось чудо. А чудо и магия держатся на допущении, что все при случае готово сделаться всем. Они строятся на метаморфозе. На превращении вещей и существ – на великом, божественном единстве мира.

Но, как уже было сказано, я это понял только потом. А в тот момент, углядев в окне возвращающуюся из аптеки мадам Синявскую-Розанову-Кругликову (у нее, как у саудовского шейха, всегда была масса имен), быстро выскочил в сад и там спрятался, изобразив из себя куст смородины. На всякий случай. Дом-то странный. Мало ли что.

* * *

– Теперь маски хорошо идут, – философствовал Шурик. – Картины никому не нужны, а маски идут. И это правильно. Маска – это все. Маска возвращает справедливость и исправляет ошибки. Надел маску – и готово, красавец. Пусть что хотят думают. Избавляет, кстати, от комплексов. Комплекс неполноценности, к твоему сведению, сегодня – самая распространенная болезнь. Все время слышишь – комплекс того, комплекс сего. Вот у тебя какой комплекс?

– У меня комплекс полноценности.

Шурик недоверчиво покосился.

– Врешь! С такой рожей не может быть комплекса полноценности. Тела нет, штаны болтаются, глаза опухли. Ни дома, ни мебели. Ты что сказал Галке, когда уходил?

– Сказал, что после меня она может выйти замуж только за Шекспира. Но поскольку Шекспир уже умер, так и будет куковать.

– Скромненько, – констатировал Шурик. – А она что?

– А она сказала, что выйдет за Толика. Толик – надежный, зарплата стабильная, и никаких фантазий. Опять же, за куртку не надо будет выплачивать.

Я незаметно ощупал опухшее лицо и уже приготовился согласиться с тем, что у меня не лицо, а маска, как в дверь постучали. Вошел цветущий мужик в длинном плаще и кожаной кепке. Одет вроде бы нормально, по моде, но рожа странная. И – с порога:

– Пацаны, маску сделаете?

– Что за вопрос, – засуетился Шурик, – выбирайте.

И показал рукой на стену мастерской, где были вывешены маски на любой вкус и характер.

– Да нет, с меня маску сделаете? Посмертную.

Шурик на мгновение застыл и стал приглядываться к клиенту взглядом гробокопателя.

– Да ты не боись, – заверил тот, – деньги есть.

– Так вы вроде еще того… то есть не того.

– Плачу двойную. Идет?

– Давай, Шурик, – говорю, – слава сама к рукам липнет.

И Шурик стал разводить гипс, а клиент улегся на кушетку и ловко изобразил из себя покойника. Я же пока разглядывал составленные в углу картины.

Картины, надо сказать, были странные. Густые, насыщенные приглушенным светом, они все, на них изображенное, возносили к мрачным небесам. Дома, заборы, деревья, как правило, сужались кверху, производя впечатление всеобщего вознесения. Люди тоже возносились. Причем заживо. Для этого Шурик сажал им головы на длинные извивающиеся шеи, напоминавшие подводные водоросли-ламинарии. Можно было подумать, что эти шеи он позаимствовал у Модильяни. Но у Модильяни на таких шеях, как правило, возвышаются женщины. В том числе и не ставшая тогда еще жертвой собак с Десятой станции Большого Фонтана Ахматова. Кроме того, у Модильяни были совсем другие цели. Я это знаю точно. Мне об этом говорил его близкий родственник, заявившись на переделкинскую дачу Инны Лиснянской и Семена Липкина, где я зимовал в период своей очередной бездомности.

А было так. Раздался телефонный звонок, и я услышал голос своего приятеля, живущего где-то неподалеку от Иорданской долины. Приятель был странный тип по имени Шломо, то есть Соломон. Рожденный в интеллигентной иерусалимской семье, он, как и положено человеку с таким именем, учился на философском факультете, но выпустился оттуда законченным сибаритом, пьяницей и бабником. Так вот, этот Шломо заявился в зимнее Переделкино с двумя дружбанами, один из которых оказался внучатым племянником Модильяни. Его, как выяснилось, в раннем детстве спасли от фашистов монахи католического монастыря где-то на юге Италии, а после переправили в Палестину, где он до сих пор и ошивается в отдаленном кибуце.

Они долго ходили вокруг уличного колодца, изучая его, как компьютер последней модели, затем скупили в пристанционном магазинчике всю водку и объявили, что будут пить прямо тут, в сугробе, потому что такой красоты они никогда не видели. И что было взять с этих детей Иудейской пустыни, ничего не ведающих, кроме плохой водки из Голландии (хуже воркутинской!), раскаленных камней и лозы Цекубы на библейских холмах, плоды которой издревле продавали римским виноделам.

Я было сделал племяннику комплимент, намекнув, что картины его деда ненамного хуже подмосковного пейзажа. Но он отмахнулся, заявив, что картин его никогда не видел, потому что, по семейному преданию, целью Амедео была совсем не живопись, а пьянство и девки. С этими словами он махнул водки прямо из горлышка, внимательно оглядел проходившую мимо девицу в дубленке и поднял вверх большой палец.

– О! – сказал он, восхищенно картавя. – Россия – прекрасная страна!

Второй же приятель Шломо, огромный и бородатый Арье, страшно походил если и не на праотца Авраама, то, по крайней мере, на безродного египетского космополита Моисея. До того походил, что я по пьяному делу не удержался и заказал ему псалом. И Арье загремел псалом каким-то подземным басом, которым, наверное, Моисей исполнял в пустыне Синайской свои скрижали, выданные ему под расписку из горящего куста Богом Авраама, Богом Исаака и Богом Иакова.

* * *

Хорошо, кстати, что я не отдал клошарам последние франки и не стал пить с ними дешевое красное вино. И что толку с ними пить? Если уж выпить, то и поговорить. А как с ними говорить? Они по-русски знают меньше, чем я по-французски. А по-французски я знаю только «бонжур», «мадам», «силь ву пле», «кафе нуазет» и «у е метро?». Причем где находилось метро, я уже и так разведал. И где телефон-автомат – тоже.

Розановой я позвонил очень вовремя. Взволнованным голосом (что с ней бывает крайне редко) она велела срочно возвращаться в Фонтэнэ-о-Роз, потому что уже совсем скоро предстоит такое!.. Что именно предстоит, она не сказала.

– Приедете – узнаете, – бросила она в своей манере и повесила трубку.

Приехав, я обнаружил абсолютно трезвого Синявского, который нервно ходил по дому, держа руки за спиной, и повторял одну и ту же фразу:

– После всего, что было за эти годы, я ему руки не подам.

– Не подавай, – успокаивала его Марья. – Просто послушаем, что скажет.

Оказывается, в гости должен был приехать писатель и знаменитый редактор «Континента» Владимир Максимов. Действительно, событие. Особенно если учесть, что они девятнадцать лет враждовали, неоднократно судились и поливали друг друга самыми изысканными выражениями как устно, так и печатно, хотя «Континент» когда-то начинали издавать вместе.

Что там произошло, я понимал плохо. Говорят, что после выхода первого номера Максимов получил письмо из-за океана от всем известного писателя, в котором утверждалось, что журнал, еще не успев встать на ноги, «прожидовел». Поверить в это трудно: ну не мог этот известный всем писатель заподозрить русского дворянина Синявского в таком крайнем непотребстве. Тем более что я того письма не видел, в том, что происходило дальше, тоже путаюсь и знаю только, что Синявский с Марьей из журнала ушли и стали издавать свой «Синтаксис». Несколько позже, по наводке некоего стукача по фамилии Хмельницкий, максимовская компания обвинила бывшего зэка Синявского в сотрудничестве с КГБ. Это, конечно, не так страшно, как «прожидоветь», но тоже хорошо. Возмущенным друзьям, которые утверждали, что Максимов – подлец, Марья, как правило, возражала:

– Нет, он не подлец, он – сволочь. А это совсем другая профессия.

Но тут в Москве произошли известные события осени 1993 года, во время которых две властные группировки отвоевывали друг у друга право руководить приватизацией народного добра. Одни кричали, что только они способны все поделить справедливо, а другие в этом сомневались. Кончилось, как мы помним, стрельбой из танков, но главная задача все же была решена: все поделили справедливо. Так вот, эти события раскололи на два противостоящих лагеря не только всю Россию, но и всю русскую эмиграцию. Одни требовали «раздавить гадину», а другие, гуманисты, полагали, что давить никого нельзя, тем более что неизвестно еще, какая из двух гадин зловреднее. Одни были за то, чтобы пострелять из танковых пушек по парламенту, а другие – против. Каким-то чудом и Синявский, и Максимов, вопреки мнению почти всей эмиграции, синхронно оказались «против». И некто Абовин-Егидес (Марья говорила «Ебидес») решил их свести для совместного заявления. И Максимов должен был приехать к семи часам, чем внес дрожь и смятение в нежную душу Синявского. Но не приехал.

* * *

А клиент между тем стал оживать. Как только Шурик, наложив гипс на лицо, вышел подышать, он зашевелился. Не успел я к нему обернуться, как услышал:

– Ну что, парень, письма пишем за рубеж? Может, еще стишки туда высылаем, как процесс Синявского – Даниэля?

Кто такой «процесс Синявского – Даниэля», я тогда еще не знал. Но испугался. За Алшутова. Неужели, думаю, вскрылось? Этот лошадиный патриот через своих приятелей не так давно пошутил в своей манере. Транснационально. Дело в том, что был тут у нас на Севере один прозаик – стукач и гнида. Как все прозаики. Придет на работу – и давай писать. Художественные доносы. Алшутова уже замучил. Не успеет выпить или пошутить в коридоре, как его уже зовут на ковер и последний раз предупреждают. А местные писатели стоят тут же, не стесняясь, преисполненные чувства хорошо выполненного долга.

Тут, кстати, в конце сороковых Александр Рекемчук работал. Тоже писатель. Так его умудрились под сурдинку в безродные космополиты записать. Записали его, значит, в безродные космополиты и уволили с работы. Сидит, бедолага, ждет ареста. Никто к нему не ходит, никто на улице не здоровается. И тут – звонок в дверь. Открывает – стоит перед ним местный народный поэт по фамилии, кажется, Попов. Потом вскрылось: этот поэт в свое время подвизался вертухаем на строительстве железной дороги Котлас – Воркута. Геологи нашли на Северном Урале ржавую банку – послание от зэков. А в банке – список всех гадов. И Попов среди них. Но Рекемчук тогда еще этого не знал. Обрадовался – хоть один человек не испугался, пришел навестить. А поэт между тем повел себя странно. Не здороваясь, прошел в квартиру, внимательно осмотрел все комнаты и, не попрощавшись, ушел. Позже выяснилось, что поэту обещали Рекемчука арестовать, а рекемчуковскую квартиру ему отдать. Вот он и пришел посмотреть на будущее жилище. Вот суки! Волк волка не жрет, а писатель писателя – с удовольствием.

Я как-то решил Алшутову помочь и тоже пошутил над прозаиком, чтоб отстал.

– Что же это, – говорю, – дорогой мой, происходит? Сионисты на Ближнем Востоке совсем распоясались, опять войну развязали. А в это время у нас в городе открывают магазин коми-еврейской дружбы. И куда органы смотрят?

Вижу – переполошился.

– Где открыли? Кто открыл?

– Кто, – спокойно так говорю, – не знаю. А где – знаю. За углом.

Прозаик быстро дубленку монгольскую натянул – и бежать. Час не было. Потом является, запыхавшись. С ним еще двое.

– Наврал?

– С чего бы, – отвечаю, – мне врать? За кого вы меня принимаете? Или я меньше вашего радею?

Повели они меня – магазин показывать. Привел я их за угол к комиссионке.

– Вот, – говорю. – «Коми-сионный магазин».

– Стой! – заорал прозаик. – Это же обыкновенная комиссионка.

– Обыкновенная комиссионка, – отвечаю, – слитно пишется. Это каждый прозаик знает. А тут – через дефис.

И пошел.

Слышу, как позади меня те двое на прозаика накинулись. Что, мол, информацию непроверенную приносит от всяких идиотов. Идиот – это, конечно, я. А я, между прочим, хоть и не прозаик, все-таки знаю, как правильно слова писать.

Думаете, помогло? Нисколько. Как стучал раньше, так и продолжал. И тогда Сашка выяснил, что, хотя прозаик числился местным нацкадром, отца у него никогда не было. То есть был, конечно, какой-то заезжий гусар, но его не только прозаик – мать прозаикова не помнит. И вот что Алшутов учудил через своих дружков. Они организовали прозаику письмо из Хайфы со следующим содержанием:

«Дорогой сынок! Знаю, что очень виноват перед тобой и твоей мамой. Но ты уже взрослый и должен понимать, что любовь тоже бывает мимолетной, как северное лето. И вот лето кончилось, сынок, и обстоятельства меня погнали в дальние страны от нужды и потерь. Теперь я ни в чем не нуждаюсь. У меня большой дом и собственный магазин, где продают все необходимое на пейсах. Я состоятельный человек. Но нет рядом со мной наследника. Поэтому приезжай. Я ни на чем не настаиваю: понравится – останешься. А я умру спокойно, зная, что дело всей моей жизни, мой магазин – в надежных руках родного человека. Обнимаю тебя и жду со всем моим нетерпением. Твой папа Бенцион».

Дело было в конце семидесятых, поэтому прозаик, получив такое письмо, тут же побежал с ним в соответствующее ведомство. Но опоздал. У них уже была копия.

* * *

Максимов не приехал в семь, потому что заблудился и уехал не в ту сторону. У них там хитрость такая: если выйдешь из метро налево и сядешь в нужный автобус, то доберешься прямо до крашеных ворот на улице Бориса Вилде, за которыми бассейн с красными рыбками и Синявский с очками на бороде. А если выйдешь направо и сядешь в тот же автобус, то уедешь назад к центру. Максимов вышел направо и уехал к центру. Поэтому в семь он не пришел. Он пришел около девяти.

Расселись они в огромном Марьином кабинете. Розанова в одном углу, Синявский – в другом, а Максимов в третьем. Расстояние между ними не менее пяти метров. Ближе не придвигаются. Разговаривать невозможно, только кричать. Но они и не кричат, сидят молча. Розанова – выжидательно, Синявский – насупившись, Максимов – неловко ерзая. Молчат. Делать нечего – завожу разговор про погоду. Максимов поддакнул – погода, дескать, никакая. И в Москве, говорю, не лучше. Да-да, в Москве тоже плохо. А я вас, кстати, помню, мы ваши стихи печатали. Еще бы! Мне тогда Марья такое учинила, что я не обрадовался и тем двумстам франкам, которые мне Саша Лаврин привез из Парижа в качестве гонорара.

Про погоду, в общем, исчерпали. А я себя, надо сказать, тоже погано чувствую. Прямо как толстовская Анна Павловна Шерер – завожу веретено разговора. И тогда меня осенило: надо их как-то придвинуть. Пошел на кухню, вскипятил чайник, на узком кухонном столе расставил чашки, вернулся в кабинет и объявил:

– Господа! Чайник подано!

И смылся наверх.

Выйдя на кухню и усевшись рядышком за столик, они, наконец, сблизились. И вроде бы больше уже не разлучались до самой смерти Максимова.

А тогда, в уже наступившей ночи, я провожал его до автобуса. Мелкий холодный дождь остужал золотую парижскую осень. От кафе на углу пахло дешевым красным вином. Узкие кривые улочки спали, опустив жалюзи. Им не было никакого дела ни до загадочной и страшной России, ни до судьбы ее постаревших героев. Рядом шел знаменитый редактор, владыка эмиграционной литературы и публицистики Владимир Емельянович Максимов – промокший больной старик, который всю дорогу жаловался на жизнь, на болезни, на чужую неблагодарность. И страшно переживал за судьбу своей далекой суицидной страны, которая к тому времени уже покончила жизнь самоубийством и беспомощно валялась на перекрестке истории.

Фары подошедшего автобуса выхватили его последний раз из темноты и унесли к центру Парижа. Больше я его не видел.

IV. Новогодние причуды

А этот покойник с маской на лице продолжает:

– Конспираторы! – И как-то страшно пошевелил еще не застывшим гипсом. – Думаешь, мы не догадались, кто такой нарцисс Сара́нский?

По спине пробежал вполне ощутимый холодок. И не потому, что они успели вычитать в Библии про иудейского царя. Просто его голос выползал из-под маски, как из преисподней, и нес с собой какой-то нездешний сквозняк.

– Синявский – вот он кто, твой нарцисс Саранский. Потому что сидел именно под Саранском, в Мордовии.

– Саро́нский, – робко поправил я, поежившись.

– Неважно. И что за дурная манера все время прикрываться нерусскими именами? То Абрам Терц, то Соломон Мордовский. Ничего, разберемся. И с пожаром, и с тем, как ты на наших работников с топором кидался.

– А они меня пилой пилили, – неуклюже пожаловался я.

– Они на службе, – отрезал он. И неожиданно процитировал царя Соломона: – «Беги, возлюбленный мой…» Куда это вы бежать собрались? И с кем? От нас дальше тундры не убежишь, запомни. И с самолета снимем, и с поезда. Вместе с Пименовым. Да вам и билета не продадут. Так о чем вы там с ним сговаривались?

– Где?

– Тебе уже говорили: на углу, возле винного магазина.

Ответить я не успел, потому что вошел Шурик, чтобы проверить, как застывает гипс. Я, почувствовав подкрепление, сразу пришел в себя и заявил, что с маской ничего не получится, потому что клиент шевелится и она либо вовсе не застынет, либо застынет неправильно. То есть не отразит особенностей черт его лица. И тогда уже это будет не его маска, а чья-нибудь другая.

– Что же делать? – спросил Шурик, не обращая внимания на клиента, как будто он и впрямь был покойником.

– Надо его привязать, чтобы лежал как на операционном столе. А то не будет ни маски, ни денег.

– Ну, хватит! – сказал покойник и встал, сдирая с лица гипс. – Я передумал. У вас материал бракованный.

– А деньги? – растерялся Шурик.

– Выпишем, – пообещал клиент. – Спецпаек.

И пошел. С ошметками гипса на роже.

* * *

Надо сказать, что с Пименовым разговор, действительно, был. И разговор странный. Револьт Иванович вообще был странноват. Что неудивительно. Две посадки, ссылка и психушка даром не проходят. В психушку он угодил еще в ранней юности, в конце сороковых, когда был буквально влюблен в произведения писателя Максима Горького и зачем-то переписывал целые куски из его романов к себе в блокнот. Кто-то стукнул: мол, пишет чего-то. Пришли, проверили – пишет. И текст подозрительный. На допросах он, естественно, стал ссылаться на Горького, что привело следователей буквально в бешенство. Глумление над памятью великого пролетарского писателя свидетельствовало о глубоком нездоровье подследственного. Поэтому его отправили на лечение. Однако позже, уже из психбольницы, Пименову как-то удалось уговорить этих психов сверить тексты. Оказалось, действительно Горький. Алексей Максимыч. Друг Ленина и жертва врачей-убийц. Пришлось отпустить.

С тех пор молодой Револьт пролетарскими писателями больше не интересовался категорически.

* * *

А тут приехала Инна Лиснянская. У нее стихи в Москве вдруг не пошли, строчки не сложились, и она решила вернуться под Новый год на пару недель на свою переделкинскую дачу, где я тогда, как уже было сказано, коротал свою бездомность. Пейзаж за окном ей надо было сменить. Ну сидела бы и писала. Так нет. Ей показалось, что пол плохо подметен. И схватилась за метлу. А я как чувствовал – ну нельзя ей метлу в руки давать. Особенно под Новый год.

– Не берите, – говорю, – Инна Львовна, метлу. Плохо кончится.

Нет, взяла. И не успела пару раз ею махнуть, как полетела. Летит под потолком, метлой ворочает, все норовит в дверь скользнуть. Ну, я дверь-то сразу захлопнул, форточки прикрыл – не дай бог вылетит. Ищи потом в простуженных небесах. С трудом поймал, скача на двух табуретках. А то так бы и летала на морозе в поисках Вакулы-кузнеца с черевичками. Вот ведь не сидится человеку.

* * *

Так вот. В пролетарских писателях Револьт разочаровался и увлекся политиками. И получил еще два срока. Правда, в промежутке между отсидками успел стремительно защитить кандидатскую, а потом и докторскую. Но это его не спасло от переквалификации. Пришлось ему тоже работать электриком в поселке Краснозатонский на берегу сысольской курьи. И, естественно, вскоре в поселке образовался дефицит проводов, пробок, лампочек и даже гвоздей. Все сжигал. Пока в крайне северную столицу не приехал самый главный по тому времени ученый Советского Союза – академик Келдыш.

– Почему, – спрашивает Келдыш, – науку плохо двигаете? Где эпохальные, спрашиваю я вас, открытия? В те дни, когда страна, можно сказать, живет исключительно космосом и невиданными, можно сказать, свершениями на ниве математики, физики, ботаники и космических дыр, вы до сих пор не открыли ни одной новой звезды, ни хвоста, можно сказать, кометы, и ни одного человека не запустили к звездам.

Вот так он их напугал. А местные ученые, тоже, надо сказать, больше всего любили водку, охоту да рыбалку. Как и писатели. А науку не любили. Попереминались они с ноги на ногу, повыходили из углов и давай жаловаться. Денег, мол, не хватает, с научными кадрами проблема.

– Ах с кадрами проблема! – восклицает Келдыш. – Вон у вас в Красном Затоне выдающийся, можно сказать, физик и математик Револьт Иванович Пименов проживает. А вы его в электрики определили.

И откуда только узнал? Не иначе кто науськал. И выудили Пименова из электриков и пристроили в Академию наук.

Захожу как-то к нему – формулы на доске пишет.

– Чем заняты, – спрашиваю, – Револьт Иваныч?

– Черную дыру в космосе закрываю, – отвечает.

– А вчера что делали?

– А вчера открывал.

* * *

Лиснянская, кстати, не одна такая. Розанова тоже раньше грешила, по молодости. И все это знали. Приходит как-то в магазин, уже во Франции, и просит продать ей метлу. А продавец, не будь дурак, спрашивает:

– Мадам, вам завернуть или сразу полетите?

Так вот, Лиснянская тоже убеждена, что надо летать. Особенно всякому поэту. Без полета, говорит, поэта не бывает. Ну и ищет все время приключений.

– Хозяин! – Это она меня так зовет, Хозяином. – Пошли, покурим.

Мы так работаем. То она зовет покурить, то я. И вот сидим мы, курим и сплетничаем – то про Ахматову, то про Тарковского, то про соседского поэта Рейна, друга и учителя поэта Бродского, который вчера заходил и с морозу опять всю одесскую колбасу сожрал без спросу. Причем незаметно. Говорит-говорит и р-раз – кусок колбасы в рот. Вместе со шкуркой, как кот. А Лиснянская, как и все поэты, тоже любит одесскую колбасу. Причем на дольки не режет, а ест так, от куска. И не то чтобы ей жалко колбасы для Рейна. Нет. Просто обидно. И от обиды в ней сразу проявляется такая особенность: она неожиданно начинает изъясняться в рифму. Вроде только что по-человечески говорила и вот на тебе – в рифму. Обо всем. О том, что молоко скисло, что уличный кот не пришел вовремя сосиску съесть, что вода может в трубах замерзнуть, что метлы все Хозяин на всякий случай попрятал – все в рифму. Такая бытовая форма поэзии.

И вот сидим мы так, курим, а на улице снегу намело, собаки соседские воют, и рыбы серебряные, как в аквариуме, стучатся в окно. Скоро Новый год.

* * *

Именно перед Новым годом, дня за три, и раздался тот роковой звонок от Револьта.

– Есть разговор, – заявил он. – Только не дома. Встречаемся на улице, у магазина.

А на улице градусов сорок. Хорошо еще без ветра. И ни души. Кому охота, кроме Пименова, в такой мороз гулять? Перешел он сразу к делу:

– Значит, так! Сеню Рогинского посадили. Он где-то здесь, в зоне под Ухтой.

Слушаю внимательно. Хотя про Сеню Рогинского первый раз слышу.

– Надо вытаскивать, – продолжает Револьт.

– То есть как вытаскивать? Из зоны?

– Из зоны, откуда же?

– Но это невозможно!

И тут черт меня дернул вспомнить про одноногого старика Баумштейна. Этот Баумштейн отсидел в свое время лет двадцать за коммерческие дела, а после еще остался работать на зоне – мастером в лесопилке. Прижился, видать. Так и работал, пока ему вагонеткой ногу не отхватило.

Так вот, этот Баумштейн, пытаясь произвести на меня впечатление, чтобы женить на своей стриженой дочке, постоянно хвастал, что по-прежнему чуть не во всех северных лагерях имеет солидные связи. И я решил рискнуть.

– Попробую выяснить, – обнадежил я Револьта и отправился к старику.

– Какие проблемы? – отреагировал Баумштейн. – Как раз в этой зоне у меня есть знакомый прапорщик, который мне кое-что должен. И чтоб я был без второй ноги, как без первой, если мы не сделаем твоего Сеню хотя бы зазонником. А там – и на «химию».

Уже потом, через много лет, после того, как многотысячные толпы на центральной площади северного города скандировали имя Пименова, после того, как он вошел в первый российский парламент, сочинил Конституцию России и умер от сердечной недостаточности в одной из привилегированных клиник Берлина, на вечере его памяти в Москве ко мне подошел человек и представился Арсением Рогинским. И рассказал, что в зоне к нему подходил какой-то прапорщик, сунул в руку пачку сигарет и полпачки чая, передал привет с воли и, прежде чем раствориться, попытался задать пару наводящих вопросов.

Рогинский, конечно, сразу сообразил, что ему не могли передать полпачки чая. И – в глухую несознанку. Не знаю, мол, таких. Ну а не знаешь – и сиди себе до посинения.

* * *

Обыск у Револьта продолжался двое суток без перерыва на сон. Выгребли полбиблиотеки, пишущую машинку, какие-то рукописи с математическими формулами и Библию. Мы с Алшутовым мрачно бродили по коридорам, не зная, что там происходит, и, честно говоря, мысленно уже с Пименовым попрощались. Потому что после таких обысков на свободе не оставляют. Сашка-то в нашей авантюре замешан не был и мог чувствовать себя спокойно. Но все равно нервничал и настоятельно советовал мне спрятаться в его максаковской избушке и не вылезать, пока все не прояснится. Глупости, конечно. Захотят – найдут и в Максаковке, где я жил последние месяцы, после того, как сбежал от Галки.

Домик, кстати, был любопытный. Мы его сами построили. На берегу курьи. Денег, конечно, не было, поэтому мы крючьями натаскали из воды топляка – частично обработанную на лесопилке бону. В этих местах ледостав долгий – месяцев семь. А самое горячее время на лесоповалах – март, когда снежный наст еще крепок, дорога до делянок прочная, а день – заметно длиннее. За март, бывало, столько хлыстов вывезут, сколько за весь год не вывозят. Чокеровщики и водители лесовозов сутками из кабин не вылезают. А потом, с мая или с июня – как лед сойдет – всю эту груду леса надо еще сплавить. Вот сплавщики и торопятся, сплачивая караваны наспех. А точнее, так, что по дороге до четверти леса уходит в топляк. Ну, мы и воспользовались.

Домик получился, правда, немного необычный. Сам маленький, а чердак – высокий, готический. Это уж Сашкины причуды. Надо же выделиться. Поэтому вначале лесорубы его за своего не приняли. Явились как-то, стали требовать, чтоб убирался. А он схватил здоровенный дрын – и давай их по поселку гонять. Сразу признали. А потом и со стройкой помогли. Народ-то, в общем, хороший, отзывчивый. Только пьяный. Как напьются – себя не помнят. А так – нормальный народ.

Стал Сашка по субботам светские рауты устраивать. Чинно так, по-трезвому, сходились к нему лесорубы да сплавщики – поговорить. Приносили, конечно, с собой, не без того, но – в меру. А Сашка следил: если кто перебирал и начинал бузить, брал он такого человека, как редьку, за голову, выдергивал из-за стола и относил в сугроб. Такой здоровый был. Правда, говоря по совести, сам был не без греха. Любил по пьяному делу душить таксистов и милиционеров. Только подойдет к нему милиционер с каким-нибудь справедливым замечанием, а он его хвать за горло и душит. Ужас!

Потом, когда я стал жить в домике, эти светские рауты по наследству мне достались. Приходили мужики по субботам, сала принесут, картошки, водки – и давай разговоры водить. Один был, Габов по фамилии, всегда начинал одинаково:

– Ты, Епимушка, с виду культурный, а к нам попал. Зачем попал – не знаю. Но раз попал, так скажи…

И я говорил. Среди лесорубов ведь писателей не было, никто и не стучал.

В общем, найти меня в Максаковке было легко. Хотя… Что-то в этом «датском королевстве» стало пробуксовывать. Что именно – мы еще не понимали. Утром мне донесли, что ребята с ордером на обыск заявились к Галке, то есть по месту моей прописки. Услышав мое имя, Галка разразилась истерикой, настучала, что я бросил ее в расцвете жизненного пути, и теперь она знать не знает, где меня искать. Ну, нет – так нет. И ребята сделали вид, что меня не нашли. Хотя я открыто бродил по городу.

А вечером к Сашке на работу с бутылкой водки заявился непьющий Револьт, которого почему-то не арестовали. Мы выпили, чтоб не думать, и стали пьяными голосами песни петь. То есть пел я один, а эти двое за полным отсутствием музыкального слуха просто выли несусветное, пока сторож не пришел. Посмотрел Сашка на того сторожа, посмотрел, да и повесил его за воротник на вешалку для пальто. Висит сторож, хрипит, ногами дрыгает. Мы с Револьтом его с трудом сняли. Уполз.

Сидим, поем дальше. А всех одна мысль сверлит: почему не арестовали, почему ищут без всякого рвения? Что они там задумали?

А утром просыпаюсь – знобит с похмелья. Печка выстыла. Рядом – ни души. И снег ноябрьский заносит – не откопаться. Зачерпнул воды из ведра – обожгло внутри ледяным холодом. Нырнул опять в постель. Лежу. И вдруг – стук в дверь. Настойчиво так стучат. Ну все, думаю, вот и развязка. Приехали.

– Епимушка, открывай! – слышу. – Беда!

Выползаю нагишом в сени, отодвигаю засов – Габов.

– Что за беда?

– Беда, Епимушка! Брежнев помер.

* * *

Что-то я запутался с этим Новым годом. Ну да, в Париже с ноября начинают витрины украшать. Вот меня Розанова и водила. Синявского в Сорбонну сплавила, на семинар. А меня водила глядеть на витрины. И – по магазинам. И все раздражалась, что я ничего не смыслю ни в тканях, ни в галантерее, ни в бижутерии. Дурак дураком. Она вообще поэтов не любит, Марья-то, и не читает. И правильно делает. Поэты ведь не люди, а так – ярмарка болезненного тщеславия, корабль прокаженных. Да еще и дурак на дураке. Иное дело – воры! Поэт ищет славы на земле, а вор славы не ищет. Он, наоборот, маскируется. Он принимает вид обыкновенного человека, а сам постоянно выглядывает возможность всех обмануть, потому что живет по другим законам. Не так, как все. Но сказать ей, что я не поэт вовсе, а так, подворовываю, – не поверит. Неверящая она, Марья-то. Потому и прятала книжки за диван. А что их читать? Прочитаешь – надо мнение иметь. А вдруг мнение читателя не совпадет с мнением писателя? Сразу обиды начинаются, а дружба заканчивается. Это надо?

И вот заводит она меня в магазин, а там – шарфы английские, шарфы французские, шарфы итальянские. Смотрит – а я с голой шеей.

– Нравится? – спрашивает.

– Нравится.

А Марья – она как таджик. Я у таджиков бывал, помню. Скажешь ему: какой халат у тебя красивый! В качестве комплимента. А он сразу: бери. Или: какой кинжал красивый! Тут же дарит. И Марья так. Раз нравится – давай выбирать. Выбрала она красно-зеленый английский шарф и на меня намотала. Идем по улице – штаны помятые, кроссовки драные и шарф – роскошный. Ну прямо как настоящий француз. Для француза ведь, известное дело, шарф – главный предмет одежды. Без шарфа француз, можно сказать, голый. То есть он может быть и голый, но обязательно с шарфом. Француз без шарфа – то же самое, что таджик без тюбетейки или еврей без пейсов. Можно даже смело сказать, что шарф – это пейсы француза.

В Новый год вообще иногда такое происходит, что и Розановой в голову не придет. Помню, еще на Севере вселился как-то в новую квартиру. Под Новый год. Квартира как квартира. Маленькая, но с телефоном. Но лучше бы, как потом оказалось, была без него. Потому что телефонный номер этот раньше принадлежал одному из отделений расположенного неподалеку почтамта. А тут, как было сказано, Новый год на носу. Я уже надел парадные штаны, колбасы нарезал, как слышу звонок. Беру трубку.

– Алло! – спрашивает женский голос. – Это третье отделение?

– Нет, – отвечаю, – это квартира.

– А где третье отделение?

– Третье отделение находится как раз напротив. Туда и звоните.

– Ладно, – соглашается женщина, – позвоню. С Новым годом!

Я, конечно, вежливо поблагодарил и стал примерять пиджак. Опять звонок.

– Алло, это третье отделение?

– Квартира, – отвечаю. – Всего доброго!

А сам начинаю потихоньку раздражаться, потому что опаздываю. И тут еще один звонок:

– Это третье отделение?

– Да! – отзываюсь злобно. – Третье отделение.

– А кто у телефона?

– Александр Христофорович.

– Какой Александр Христофорович?

– Бенкендорф!

В трубке ойкнули, а затем послышались короткие гудки. Не теряя времени, завернул нарезанную колбасу, накинул пальто и только было собрался выходить, как слышу звонок. Но уже в дверь. Выглядываю в глазок – мужик переминается.

– Кто нужен? – спрашиваю грубым голосом. А сам дверь не открываю.

– Здесь, – говорит, – квартира товарища Бенкендорфа?

– Нет, – отвечаю. – Товарищ Бенкендорф живет двумя этажами выше.

Слышу – затопал. Тогда я голову – в воротник, колбасу – под мышку, дверь захлопнул и – бежать. В гости. Еле успел к двенадцати. А кто приходил и почему приходили – по сей день не знаю. Да и как узнаешь? Новый год – он и есть Новый год. Еще и не такие чудеса бывают.

* * *

А тут еще приятель позвонил из Москвы. Под тот же Новый год. И рассказал странную историю. Он в последнее время где-то на Кубе работал, уж не знаю кем – может, советником, а может, и вовсе шпионом. Не знаю, он не проговорился. Так вот, под Новый 1980 год он приехал с этой самой Кубы в отпуск и поведал абсолютно идиотскую историю. Оказывается, с полгода назад, весной, на последней полосе местной гаванской городской газеты появилась любопытная заметка. Сам я этой заметки, честно скажу, так и не прочел, хотя приятель чуть позже мне ее показывал. Даже с фотографией. А не прочел я потому, что не знаю испанского. У меня вообще с иностранными языками – полное запустение. Поэтому приятель мне заметку просто пересказал. Так вот, в той заметке было написано, что в родильном доме Гаваны женщина родила девочку. И девочка эта родилась сразу беременной. Подобного в мировой практике еще не было, потому что даже известная Мириам понесла от Духа Святаго в возрасте, вполне пригодном для деторождения. Поэтому девочка моментально попала под наблюдение местных врачей. И врачи, произведя необходимые исследования, вынесли небывалый вердикт. Не сумев объяснить происхождения данного феномена, они тем не менее как-то определили, что беременность девочки будет продолжаться ровно двадцать пять лет и сто десять дней. После чего она родит.

Поскольку у приятеля профессия была со специфическими возможностями, он попытался кое-что об этой истории выяснить по своим каналам. Но узнал только то, что местные медицинские светила очень хотели и дальше продолжать свои наблюдения, но девочка из Гаваны неожиданно исчезла вместе с родителями. И следы ее потерялись.

* * *

Но это в другой раз было. А тут, я уж говорил, мы с Лиснянской разговелись. Шампанского выпили, закусили изысканно (одесской, конечно, колбасой, она без нее не может, как все поэты), покурили. И она сразу карты раскладывает. Любит гадать Лиснянская-то. В «дурака» тоже любит. Но гадать – больше. Сейчас на меня раскладывает.

– Что-то, – говорю, – король у вас не туда лег, Инна Львовна.

– Как это не туда? Туда. Что вы такое говорите! Правильно лег.

Обиделась, наверно. Поэты – они все обидчивые. Хуже прозаиков. Прозаики не обидчивые, потому что стучат, не успев обидеться. А Новый год уже вовсю лопочет, хлопушками хлопает, снегом присыпает. А Лиснянская все раскладывает, все хочет совместить эти разрисованные картонки с моей непутевой жизнью, как будто не сама же и написала:

А жизнь уже не совмещалась

с моим печальным ремеслом.

– Вот видите, все сошлось! – радостно потирая руки, воскликнула Лиснянская. – Я же говорила!

И точно, все сошлось. И пустые хлопоты, и казенный дом, и дальняя дорога.

* * *

Страх настиг меня неожиданно, как осенний ледостав. И я вдруг почувствовал, что не в силах двигаться. Я боялся выйти на улицу, боялся сидеть дома, боялся людей и боялся самого себя. Подходя к подъезду собственного дома, я непременно озирался по сторонам, мгновенно взлетал на пятый этаж, трясущимися руками отпирал дверь и закрывался на все замки и запоры. Я вздрагивал от малейшего шороха. Скрип двери повергал в ужас. Тени деревьев заставляли бежать прочь, а одиноких прохожих я обходил стороной. И при этом я не знал, не понимал, чего боялся. Я был абсолютно здоров. Я был силен и молод. Но я чувствовал, что задыхаюсь и подыхаю.

– Это – остров, это – замкнутое пространство, – мрачно сказал Алшутов. – И обычным путем отсюда не выбраться.

И я увидел, как этот огромный кудлатый выродок, сын московского профессора и княгини Голицыной, погасив свои бешеные глаза, плачет тихо и мужественно, как на собственных похоронах. Он был обречен. А я не мог его спасти, потому что никого спасти невозможно. Он был прав: если отсюда и есть выход, то только для одного. Потому что с острова на остров ведет узкая лазейка, в которой нет места двоим. Уйти можно только поодиночке, как поодиночке рождаются на свет.

И пора было уходить, потому что воздух из огромного пространства был выдышан, выкачан. Стало нечем дышать и нечем жить. И пространство это все больше напоминало тот сужающийся коридор с узкой щелью в конце, скользнуть в которую было страшно.

Я вышел на берег. Густое снежное марево клубилось над рекой, укрывая безысходный топляк и застывшие до весны баржи. Визг дальних лесопилен тонул в шуме нарастающего ветра, и робкая ночь, как начинающий вор, подкрадывалась с вершин Северного Урала.

«И с самолета снимем, и с поезда…» – вспомнил я вдруг и неожиданно для самого себя захохотал. И чем больше доходили до меня эти слова, тем громче я хохотал. Хохот мой раздирал клочья снегопада, отзывался от помертвевшей реки и гас где-то далеко, у подножия обступившей со всех сторон этот северный город тайги. Страха больше не было. Был смех. Был истерический смех на краю обрыва. Идиоты! – смеялся я. Если бы туда можно было уехать на поезде! Идиоты!

Успокоившись, я набрал в легкие последнего воздуха и сделал короткий шаг в метель, которая понесла меня над застывшей Сысолой, над баржами и лесопильнями, над лесными вырубками и затухающими огнями поселков – прямо в пасть ночи. И безо всякого билета.

V. Уточнение вины

Во всем виноват Пикассо.

Ты ведь знаешь, мой друг, что у нас теперь повсюду ищут виноватых. Это у нас такая ментальная традиция – виноватых искать. Вот и ищут. Одни говорят, что во всем виноваты партийные. Другие доказывают, что виноватее всех какие-то масоны. Третьи по старинке указывают на дураков и дороги, изредка добавляя к ним воров и пьяниц. Хотя я лично ничего плохого ни в дураках, ни в ворах не вижу. Тем более – в пьяницах. Не кровопийцы же они, в конце-то концов. Но вот что интересно: указывать-то указывают, но найти никого не могут. Хоть и ищут. Ни дураков, ни воров, ни пьяниц. Ни даже партийных с масонами. Про дороги уж не говорю. И тогда нашлись люди, которые во всем стали обвинять Пушкина и в его лице всю русскую литературу. Это она, дескать, виновата, что люди пьют, воруют, не строят дороги, а только книжки читают. И при этом – форменные дураки. Потому что не строят дороги. А Пушкин – он, конечно, главный закоперщик всей этой дури.

Впрочем, это у нас не впервые. У нас как только какая революция, так сразу виноватых ищут. А находят исключительно Пушкина. Смешно и сказать. Синявский вон усмехается в бороду и глазом елозит. Потому что хоть дорог и не строит, но понимает, что Пушкин тут ни при чем. И вообще, может, никакого Пушкина и не было. Может, его придумали, чтобы было на кого вину сваливать. А может, и был, только ни в чем не виноват.

Потому что во всем виноват Пикассо. Он, правда, не еврей и даже не француз. Он – испанец. Но все равно во всем виноват. Это ему принадлежит идея расчленения всего живого. Это он разбирал на части женщин и скрипки, заставляя любить уродливые осколки, которыми он населил этот мир. И что мы видим? Мы видим, что все до одной идеи, которыми мы раньше питались, предвосхищая лучшее будущее, умерли, а идеи Пикассо живут и процветают.

У меня был один знакомый старик, цирковед и искусствовед, известный тем, что, работая после революции 1917-го в наркомате Луначарского, придумал знаменитый лозунг: «Мы – не рабы. Рабы – не мы». Ему уж под сотню лет было, когда у нас все опять завертелось. И вот, когда все завертелось, он мне строго выговорил:

– Ничего не надо трогать и ничего не надо менять.

– Почему? – не понял я, охваченный, как и все тогда, благородными порывами.

– Потому что будет только хуже.

– Но почему хуже? – продолжал я недоумевать.

– А потому что у нас после любых изменений всегда становится только хуже, – отрезал он.

Так вот, все идеи умерли, а идеи Пикассо процветают. Правда, сам Пикассо потом одумался и написал «Гернику». Но это делу не помогло. Потому что уже не было людей. Были осколки. И трагедия была – не человеческая. Это была трагедия осколков.

Поэтому я не люблю Пикассо. А за что мне любить Пикассо? За то, что делал бородатые маски? Зачем? Чтобы никто не понял, что это маски? Или рассчитывал, что они будут время от времени посещать цирюльника? За то, что его скульптурная дама съела ребенка и стала им же беременна? Или за то, что садистски, вроде Саши Еременко, вмонтировал в скульптуры живых существ полевые бинокли? Короче, не люблю я Пикассо. Потому что он во всем виноват.

А тут друзья затащили за Сену, на улицу, кажется, Висиль-дю-Темпль, и говорят: «Мы тебе приготовили подарок – билет в музей Пикассо». И ждут, что я сейчас умру от счастья. Пришлось идти.

Бродя по залам, я еще раз убедился в том, что Пикассо во всем виноват. Потому что, хоть я его и не люблю, он оказался пророком. Разобранные им на части женщины и скрипки назад не склеились. Так и живут – частями. Все рассыпается. Гармония кончилась. Полифония, не успев зазвучать, выродилась в какофонию. Солирует барабан. Там-там-там! Скрипке оторвали гриф, так как выяснилось, что внутри она тоже пуста. Там-там-там! Как кукла с выпотрошенной ватой, как человек с вывороченными кишками! Фу! Какая мерзость! Там-там-там!

VI. Вопросы литературы

А то заладили: «Пушкин да Пушкин». Хотя сами до сих пор выясняют, почему капитанская дочка отказала Онегину. Особенно поэты. Этих хлебом не корми, дай про Пушкина поговорить. Причем свысока эдак говорят. Дескать, наивный был Сергеич, в устаревшее время жил. Проблемы опять же не те решал. И не так. Сейчас бы Дантесу рога быстро пообломали. Нанял киллера – и дело с концом. Да и с бабами проблем нет. Соберутся вот так-то под одной крышей поэты, бока выпрут, водки нальют и выкомаривают.

Нет, поэтов под одну крышу пускать нельзя. С ними сразу нехорошее делается. Собрали их, помню, под Ярославлем. Не всех, конечно, но почти всех. И кинулись многие к Женьке – хотим, дескать, выпить с великим. Ну как тут откажешь? Разговаривать особо не о чем, но выпить – отчего ж не выпить. Ну и выпили. Потом еще. Потом по третьему разу. А тут редактор один заходит из поэтического журнала. Или альманаха. Я их путаю. Сам – никакой, а костюм – черный. И галстук красный. Не пионерский, а просто красный. Алексеев ему фамилия. Или Алешкин. Не помню. Чего, говорит, вы тут делаете? Ну, Женька такого не стерпел, схватил его за этот галстук и давай вешать. На дверь. Мы с Генкой Калашниковым с трудом того редактора отбили. И что, скажите на милость, должен делать редактор, если его с трудом отбили? Бежать должен. А этот совсем странный попался. Встал за закрытую стеклянную дверь и еще знаки какие-то руками вытворяет. А Женька, он близорукий был, стекла-то и не заметил. И прошел ту дверь насквозь. Боже, кровищи-то! Мы с Генкой мало что полночи в больнице с Женькой провели, так еще и другую половину ночи комнату отмывали.

Нет, Розанова права. Поэты мало на людей похожи. А то, бывает, вроде и похожи, а чуть бдительность потеряешь – сразу каннибалы какие-то. Вот Ваня Жданов там же, в Ярославле, в коридор вышел и видит, что навстречу женщина идет. Женщина как женщина. Даже симпатичная с виду. Ну и расслабился, бдительность утерял. А она оказалась поэтессой, видите ли. Цап его за ухо и оторвала. Ну, не все, конечно, кусочек. И сразу – в рот. Пришла к нам в комнату, села за стол, выпила, закусила. Сидит и аккуратно так остатки ждановского уха из-под ногтей выковыривает. Ужас! А Ивану что делать? Пошел он в другую комнату. Глядь – Слава Курицын сидит, с чайником в руке. Ну, он не стал дожидаться, пока его Курицын чайником ударит, ученый уже, и первый его огрел. А за что? Только за то, что Слава – критик. Но это же неправильно. И ничего удивительного, что Курицын обиделся. Всякий бы обиделся.

Впрочем, Жданов-то – с Алтая. А у них там другой менталитет. Там Бия с Катунью сливаются. Я раз был. Глянул – точно, сливаются. Аж зажмурился от восторга, глаза закрыл. А как открыл – опять сливаются. Ну, думаю, дела. Совсем другой менталитет.

Не то что у наших, у равнинных. Подходит ко мне один здоровенный поэт из моего так называемого семинара и сообщает, что он в Тульской области бригадиром на стройке работает и у него уже сорок девять сборников стихов вышло.

– Как это? – поразился я. – Столько не бывает. Даже у Пушкина было меньше, не говоря о Лермонтове.

– Так я, – говорит, – всем на день рождения пишу, на свадьбы, на похороны и на нарождение детей. Это раз. Объект если новый сдадим – тоже пишу. А лишнего не пишу.

– Ну, а издаете-то как?

– А мне прораб, когда наряды закрывает, отдельной строкой на книжки выписывает. Вместе потом и обмываем.

– Сюда-то, простите, как попали?

– Так и попал. Чин чином. Направление на стройке выдали. Да вы не сомневайтесь, мы в долгу не остаемся. И позвольте, так сказать, отблагодарить за ваше полезное нам занятие. Не сочтите за взятку, так сказать. Это мы от уважения. – И сует мне, сучара, жареную курицу в газете.

Не-е-т! Больше с поэтами да под одной крышей – ни за что.

* * *

Так вот, об Алтае. Нагляделся я тогда, как Бия с Катунью сливаются, и аж захмелел от красоты. И спустился, помню, с Алтайских гор в город Бийск. Иду по улице, а возле забора – девочка, маленькая такая, лет пяти. Пузан такой. Глазки большие, серые, а платьичко длинное, до пят. И козу пасет.

– Ты зачем, – спрашиваю, – девочка, козу пасешь? Может, ей это не полезно вовсе.

– Ты, – отвечает, – дяденька, коль выпил, так и иди. А если хочешь, дай для козы конфетку.

– Для чего козе конфетка? Может, это для тебя?

– Нет, мне мама не велит. А козе дай. У нее молоко слаще будет. Сами мы не местные, приезжие мы издалека. Там у нас трава была сахарная, коза и привыкла. А здесь такой нет. Так дашь конфетку? Я тебе за это стишок прочитаю: «Ich weiss nicht was soll es bedeuten das ich so traurig bin…»

Ни фига себе, думаю, девочка. Немка, что ли?

– Это кто написал? – спрашиваю.

– Пушкин.

– Как это Пушкин?

– А у нас все Пушкин написал. Так дашь конфетку?

– Нету у меня конфетки.

– А нету, так и иди себе.

Я и пошел.

* * *

Иду вслед за друзьями к площади Вогезов. Они о чем-то своем говорят, по-французски, а я себе свое по-русски думаю. Потому что Пикассо, будь он неладен, настроил меня на философский лад. А мы как раз от него идем. То есть из музея. И вот я думаю, что поэт обязательно должен скрываться, как вор. Опознанный поэт – уже не поэт. Не зря критики все время норовят поэта раздеть догола. Правда, у них это не всегда получается, даже почти всегда не получается, но от этого желание раздеть поэта меньше не становится. Бывает, разденут, казалось бы, полностью, все потроха, как рентгеном, просветят, глядь – а он уже во что-то другое вырядился. Но опасность есть. Опасность всегда есть. Ваня Жданов, наверно, тоже ее почуял, потому на Курицына и ополчился. Зазеваешься – не только разденут, но и съедят. И не только ухо. Нет, поэт должен все время прятаться. Синявский, кстати, так и делал. Ему в квартире специальную щель для этого Розанова соорудила. Как увидит, что к нему домой какой-нибудь критик направляется или даже литературовед, – сразу в щель уходит. И вроде как нету его. Со стенкой сливается. А со стенки много не возьмешь.

Так вот, выходим мы на площадь Вогезов. По-ихнему Пляс де Вож. Друзья, как я уже говорил, увлеклись и о чем-то своем говорят, а я о своем думаю. А площадь эта, надо сказать – сплошной гостиный двор, как в Питере. Одни витрины с манекенами. А рядом с одной витриной на стенке мраморная доска висит, на которой написано, что здесь жил Виктор Гюго. Я аж остановился от неожиданности. Ну ничего себе! Идешь себе, идешь, о своем думаешь – и тут Гюго. «Собор Парижской Богоматери» и прочие «Отверженные». Остановился я от неожиданности и вдруг вижу, что окно витрины слегка приоткрыто. Видать, манекены меняли. Ну, мне любопытно и стало. Протиснулся я в щель между стеклом и стенкой и залез в витрину. Голову чуть набок склонил, руку в локте согнул и вперед вытянул, будто милостыню прошу. И так стою. Любопытно же. Сейчас, думаю, друзей-то и разыграю. И тут чувствую, что на меня сзади кто-то плащ набрасывает. Но не шевелюсь, чтоб не поймали. Тогда на голову еще цилиндр нахлобучили, а в другую руку трость сунули. И бирку с ценником на грудь повесили. Как медаль. И витрину захлопнули. Стою, как идиот, а на меня уже люди пальцем показывают.

– Мама, это Гюго? – спрашивает какая-то девочка.

– Гюго, – отвечает, – конечно, Гюго. Кто же еще?

– А сколько он стоит?

– Недорого. К Рождеству цены сбросили.

Тут и друзья мои подошли. Смотрят на меня сквозь стекло, но не узнают. А я возьми да подмигни, чтобы сообразили. А они все равно не соображают.

– Ой! – вскрикивают. – Как живой! Мигает.

– Это в нем устройство такое электронное, – объясняет ихний умный сын. – На него специальный файл открыли и через компьютер управляют. Нажмут левую кнопку мышки – он мигает. А нажмут правую – руками разводит.

В это время я как раз махал руками, чтобы они меня признали. Но они не признавали.

– Ну вот, – добавил ихний умный сын, – я же говорил!

И они пошли себе дальше. А я остался.

* * *

Так вот, я отвлекся, а между тем у меня там же, под Ярославлем, один поэт из окна выпрыгнул. С пятого этажа. Чего прыгнул – я так и не понял. Я уж говорил, что туда в одночасье свезли всех поэтов. Молодых и не очень молодых. Это ж надо было догадаться – всех поэтов под одну крышу! И немножко прозаиков с критиками. Ну, они и загуляли. Вместо того чтобы пить бальзам высоких штилей, они в ближайших магазинах скупили всю водку. Я наутро собираю свой семинар, чтобы поговорить на темы строки и рифмы, глядь – одного нет. Куда делся? Из окна сиганул. Ему еще слова дурного не сказали, а он уже ушел. Хоть бы стихи-то хорошие писал, тогда понятно бы было. А так – ни стихов, ни человека. Хотя живой все же остался, водка спасла. Может, чего еще напишет. А может, еще и женится, и детей нарожает. Молодой ведь.

Хотя, с другой стороны если взять, понятно, почему прыгнул, – натура у пишущего человека всегда утонченная и ранимая. Вот Розанова, например, у которой, как выяснилось недавно, не только три фамилии, но и три имени, ни за что не хочет верить, что писатель обязательно обладает утонченной и глубоко ранимой натурой. А я точно знаю, что это так. Особенно он подвержен воздействию модных в последнее время магнитных бурь. Причем как именно эти бури проистекают, писатели не знают. Поэт Юрий Левитанский, например, знал, как получаются землетрясения, о чем речь еще впереди. А писатели не знают, как получаются магнитные бури. Может быть, только Вадик, однофамилец памятника Рабиновичу, знает, потому что он еще и алхимик. А другие не знают. Но им от этого не легче. Бури на них действуют. И сильно. И не потому, что они, мятежные, просят бури (магнитной), а просто так.

Однажды летом, в писательском творческом доме, в тот самый час, когда все писатели усердно писали, их настигла такая буря. Но не всех сразу, а по очереди. Первой она настигла бедного литературного критика, который никого не трогал, а сидел и писал свой анализ творчества. И вдруг его настигла буря, и он ни с того ни с сего начал гоняться за черным котом, разбрасывая по коридору рукописи. При этом надо заметить, что кот был не каким-то безродным котом, промышлявшим отходами с писательского стола. Кот был частной собственностью другого писателя-женщины, никакого отношения к литературной критике не имевшей. Хотя положа руку на сердце следует признать, что каждый прозаик, как мы уже это отмечали неоднократно, в душе немного критик.

Так вот, ничего не подозревавший кот, почуяв агрессию, заорал, как поэт на творческом вечере, и кинулся в окно. Критик – за ним. Женщина-прозаик, возмущенная столь откровенным поползновением на ее частную собственность, – следом. Хорошо еще, что это был первый этаж. Поэтому участники эпизода пострадали не сильно. Критик расквасил себе нос, женщина-прозаик подвернула ногу, а коту вообще хоть бы хны.

Видимо, сообразив, что животное не догнать, литературный критик утер нос, взобрался на крыльцо, как на трибуну, и стал говорить речь. Забегая вперед, скажу, что речь продолжалась около шести часов кряду. Она сопровождалась призывом поубивать всех котов, запретив иметь их в качестве частной собственности, а также отказать в доверии композитору Антону Рубинштейну и ни в коем случае не голосовать за него на президентских выборах. Кроме того, он подробно и нелицеприятно проанализировал поведение его братьев – небезызвестного Николая Рубинштейна и двух совершенно неизвестных – Александра и Василия опять же Рубинштейнов. А все остальные писатели его внимательно слушали.

Но поскольку, как уже неоднократно было сказано, я не писатель, то и бури на меня не действуют. Однако же и я сразу не сообразил, что эта неожиданно свалившаяся с небес болезнь может быть заразной.

– Господа! – обратился я согласно веяниям нового времени. – Ведь очевидно, что человек немного приболел. Зачем же устраивать театр из больницы? Заберите своих котов и расходитесь.

– Не мешайте нам слушать! – зашикали на меня со всех сторон. – Не каждый день услышишь правду.

И тут я понял, что зараза распространяется гораздо быстрее, чем я предполагал, и может, чего доброго, выйти за калитку писательского дома. И вызвал «Скорую». А когда к ночи, наконец, она приехала, критик заупрямился, воздел руку к небу, принял позу древнегреческого трибуна и стал требовать свободы слова, собраний и вероисповеданий (это после шести-то часов выступления без регламента). В чем его все и поддержали. Потому что именно к вечеру он перешел к глубокому анализу творчества собравшихся перед ним писателей. Но не успел закончить по причине приезда «Скорой помощи». А дослушать всем хотелось. В общем, перед отправкой в неблизкий путь критик потребовал учинить опись не только его личных вещей, но и личных вещей всех последних президентов России и их жен. Что врачами и было исполнено в точности.

Облегченно вздохнув, я отправился к телевизору смотреть последний выпуск новостей, где ведущая между делом сообщила, что состоялась очередная конференция Союза писателей, на которой жесткой критике был подвергнут композитор Антон Рубинштейн и его братья, тоже Рубинштейны. А также о том, что магнитные бури сегодня только начались и завтра продолжатся с новой силой.

Испугавшись, я перешагнул через природную робость, собрал творцов и доложил, что по телевизору объявили указ президента, по которому завтра в связи с магнитными бурями строго-настрого запрещено не только писать, но даже прикасаться к перу. Писатели сразу стали кричать: «Долой диктатуру!» И почему-то: «Даешь демократию на село!» А один меня вообще Бенкендорфом обозвал. Ладно еще не Навуходоносором. Хорошо, говорит, выглядишь за наш счет, богатеешь на бедах народа.

В общем, тут же всех котов со двора как ветром сдуло.

* * *

Может, я и вправду хорошо выгляжу, не знаю. Но в заблуждение многих ввожу. Хотя что на мне такого уж надето? Ну, шарф, как уже было сказано, английский от Розановой. Плащ и цилиндр с витрины дома Гюго. И кроссовки драные. Но это же еще не повод, чтобы делать меня гидрой капитализма. Тем не менее один уже покойный критик, бунтовавший по молодости еще в «Новом мире» Александра Твардовского, даже целую статью в «Литературную газету» написал, где обвинял меня в том, что я подозрительно легко приспособился к капитализму и теперь чуть ли не оптом скупаю дома и яхты. Это я-то! Сам писал пламенные статьи в защиту капитализма, а как этот самый капитализм наступил и оказалось, что на пенсию капиталистическую даже умереть нельзя толком, так сразу я виноват. А у меня, между прочим, ни дома, ни зарплаты, ни даже командировочных. И если уж опять зашла речь о Бенкендорфе, то Бенкендорф, между прочим, Пушкину этих самых командировочных целую тысячу рублей отвалил. Это когда ведомства государственной коллегии иностранных дел коллежский секретарь Пушкин А. С. был отправлен к главному попечителю колонистов южного края генерал-лейтенанту Инзову в Кишинев. Тысячу рублей! В ссылку! Так кто же виноват? Я или Пушкин? На эти деньги он в Кишиневе неплохо, кстати, жил. Пил шампанское, гулял и на одежде не экономил. И правильно делал. Не успеешь вовремя переодеться или спрятаться, как живо на тебя какой-нибудь критик найдется.

* * *

Странно, между прочим, что я на это раньше внимания не обращал. Написано же черным по белому: «…Но всякий раз переодевался в разные костюмы. Вот уже смотришь: Пушкин серб или молдаван, а одежду ему давали знакомые дамы. Издали нельзя и узнать, встретишь – спрашиваешь: «Что это с вами, Александр Сергеевич?» – «А вот я уже молдаван». А они, молдаване, тогда рясы носили. В другой раз смотришь, уже Пушкин – турок, Пушкин жид, так и разговаривает, как жид…»

Так вот оно, вот! Догадался, черт кудрявый. Догадался и подыграл. А чего ж не подыграть? Любил игру. «Ведь мы играем не для денег, а только б вечность провести». Мало того, что вместо лица бог весть что. Так еще и кривлялся все время. Не человек – пародия. Понял, понял, черт. Дотумкал, что никакой разницы нет – что так, что эдак. Все равно маскарад. И дальше вот: «Танцевали под волынку местный танец джок. Приезжали смотреть на народ в каретах. Приехал и Пушкин… в феске, обритый…» Да еще и ногти эти – длиннее ногтей китайских ученых. Люди видели, вспоминали, врать не станут. Да и с чего бы им врать? Прятался! Все время кого-то изображал. Чтоб не узнали.

Тут, материализовавшись из лужи, подошел ко мне какой-то цыганенок – маленький, но уже несчастный. И пристал:

– Дяденька, купи семечек. Или так денег дай, а то я уже неделю не ел.

Врет, конечно. И семечки его мне без надобности. Но пришлось купить. Не отвяжется ведь. Да из-за кустов вон еще двое выглядывают. Еще грязью замажут. В Тирасполе как раз дождь прошел. А здесь как дождь пройдет, сразу одно болото. Этим-то что? Они все равно чумазые. Им и рядиться не надо.

Интересно, когда он в Тирасполь ездил, тоже наряжался? Видать, наряжался, да только неудачно. Генерал Сабанеев-то его признал. Признал. А зачем ездил-то? Понятно зачем. В крепости дружок сидел, Раевский. Как сказано, «…наряжен был в 6-м корпусе в г. Тирасполе… под наблюдением генерала Сабанеева». К тому времени уж пару лет отбыл в «наряженных». А Пушкин вырядился и тайно вокруг крепости ходил. По грязи-то. Высматривал что-то. А что? Уж не… Сабанеев его узнал. Дотошный был. Прямо из окошка углядел. И подослал к нему старшего Липранди, Пал Петровича. Чин чином. Не желаете ли, милостивый государь, Александр Сергеич, прогуляться в крепость, дружка своего навестить? Что ходить вокруг да около, грязь месить? И что? Отказался ведь! Отказался Сабанееву на смех! Зачем тогда приезжал? Младший Липранди вот в Бендерах остался, вроде как останки Карла XII искать. Или Мазепы. А на что Липранди Мазепа? Как козе – конфетка.

Пестель, правда, напрямую высказался: «А не освободить ли силой?» Это еще там, в Кишиневе. Пушкин вроде пропустил мимо ушей. Хмыкнул только, гримасу состроил. Но, говорят, с того времени как раз и сочинил себе трость из ствола охотничьего ружья. Тяжеленную. И так с ней ходил. Руку укреплял. И завел обыкновение, проснувшись, палить из пистолета в стену. Запрется, сидит голый в постели и палит до посинения. Тогда же и задираться стал с кем ни попадя. Молдавана одного чуть не прибил, или прибил даже. За то, что не хотел с ним стреляться. А молдаван был знатный, густых кровей. Теодорашка Болш. Или Балш. И что ему с того молдавана? А вот, нате вам, – прибил. Подсвечником!

Перепрыгнув через лужу, я отправился к приятелю, у которого остановился. Пробрался по грязи переулками, подхожу к дому и вижу, что к калитке коза привязана. Белая, но с черным пятном между рогами. Где-то я ее уже видел. Обхожу козу справа – и она вправо идет. Обхожу слева – и коза туда же. Да еще и рога выставляет. Кликнул я тогда приятеля, он вышел, козу из-за забора отвязал, она и пошла себе.

А приятель спрашивает:

– Ты зачем козу привел?

– Я? Козу? Я что, похож на человека, который коз ворует?

– Да вот, я тоже удивился, – пожал плечами приятель. – Смотрю – коза стоит у забора. Вроде ее не было. А тут еще одна девочка приходила, маленькая, тебя спрашивала. Конфет, говорит, мне обещал. И ушла. А коза стоит. Чудеса!

Стало смеркаться, и дождь опять припустил. Да с ветром. А у приятеля весь двор виноградной лозой затянут. Она под ветром гнется, и виноградные гроздья бьются о стекло, как будто сразу десятки синих глаз в окно заглядывают.

Но, главное, думаю опять, что он постоянно переодевался, перевоплощался, так сказать. Ни часу без машкерада не обходился. То он серб, то молдаван, то турок, то полу шинели на плечо забросит – вроде как генерал. А сам-то – коллежский секретаришка. А то цыганом нарядился – и в табор, к Земфире. Да только цыган не проведешь. Получил от ворот поворот. Они сами ряженые. Земфира хвостом махнула – и поминай как звали.

И сразу:

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты.

Именно что пустоты. Не человек – колба с ветром. Потому и наряжался – скрыть хотел. Да разве скроешь? Синявский правильно догадался: пустой он, как бочонок из-под вина. С легкостью наполнялся, с легкостью и облегчался. Причем содержимого не выбирал – что нальют, то и ладно. Выплескивал все подряд. Да быстро так – чтоб место освободить. И место, надо признать, было свято. Редко пустовало. Но он-то при чем? Место – оно и есть место. Устал господь – присел. А когда бы нет?

А тут еще эта коза. Где же я ее видел? Девочка какая-то. Мне еще девочек не хватало. Грязищи все-таки в этом Тирасполе! И как люди живут?

Нет, прав Синявский, прав. Знал, что говорил. Пустой он – сосуд ряженый. А Синявский раскусил. И себе на ус намотал. Или – на бороду.

* * *

А я тогда же, на другой день, пришел на эту Пляс де Вож. Подошел к дому, где Гюго жил, глянул на витрину и вижу: я стою. В плаще и в цилиндре. И с тростью в руке. За стеклом. Как рыба в аквариуме. И знаки руками подаю, чтобы выпустили. Ну что тут делать? Жалко же меня. Взял я тогда камень и саданул по витрине.

Тут, конечно, полицейские подбежали – и давай меня хватать. Алшутова на них не было. Но я тоже сообразил: на другого меня указал, он, дескать, виноват. Смотрят они – тот вроде подозрительней, с биркой. И повязали. А я стою, смотрю, как меня уводят, и мне меня жалко. Но и себя жалко, конечно. Как тут выберешь? В общем, сдал я его. То есть меня.

* * *

Нет, во всем все-таки виноват Пикассо. Это он всех на части делил. И меня поделил. А Синявский ни в чем не виноват. Хотя тоже, конечно, рыльце в пушку – Терца-то подставил поначалу, за кордон заслал. Ну а тот отыграл. Вот и получилось, что печатался за границей Терц, а посадили Синявского. Вот тебе и «нарцисс Саранский». Жаль, я тогда этого не знал, когда ко мне партийные приставали.

А могли бы и не посадить, кстати. Когда следователь на допросе прижал, было ведь искушение от всего откреститься, было! Не знаю, мол, никакого Терца, и все тут. Я – не я, и фамилия моя – Синявский. Вот паспорт. И пусть ищут. Но вовремя спохватился. Это что ж получится – Терца убить? А не выйдет ли промашки? Потому как себя от Абрашки Синявский к тому времени уж плохо отличал, вполне мог угодить не в того. А это уж, простите, самоубийство. Этакий метафорический суицид. Ну и сознался во всем. А следователь-то и поверил! А во что поверил, и сам, наверно, не понял. Ведь ситуация абсолютно идиотская: Терц признается, что он – Терц. А они верят и судят… Синявского. Тут голову запросто потерять можно.

Зато Синявский потом хитрее других оказался. Все понял. Все. Не только следователей – полмира обдурил, а предъявить уже было нечего. Кроме длинной белой бороды, какую тогда уже никто не носил. Только глазом косил. Но за это какой спрос? Мало ли?

Заперся в своей щели с примусом, кастрюльками, колбочками и колдовал. Формулу искал заветную. Варил. Метафору материализовывал. И материализовал-таки.

Пока все вокруг за что-то боролись, спорили, слепли, прозревали, шли на баррикады и возвращались не солоно хлебавши, он искал тот вожделенный раствор, в котором плескались метафоры надежды. А найдя, растворился в нем и жил, гуляя в свое удовольствие вдоль и поперек времени. Причем, как уже было сказано, не только с Пушкиным.

Поэтому, как бы кто ни хотел, но 25 февраля 1997 года Андрей Донатович Синявский совсем не умер. Он перевоплотился.

* * *

– Ку-ку! – неожиданно высказалась кукушка на руке Розановой.

И тут же в ней заскрежетали пружины, язык кукушкин отвалился и упал на пол. И мы опять остались без времени.

* * *

Потому что определить, сколько часов мы пролежали в этой грязной канаве, было невозможно. Попав под перекрестный огонь, мы кинулись в первый же двор и попытались там укрыться. Но двор, как оказалось, и двором-то не был. Одна видимость. Открытый с трех сторон, он простреливался не хуже улицы. Поэтому мы выскочили к маленькой площади и уже собирались ее пересечь, как недалеко ухнула граната. Вот и прыгнули в первую попавшуюся яму, которая оказалась небольшим окопом, вырытым прямо за памятником Пушкину. Только было собрались бежать дальше, как вновь застучали очереди. Я замешкался и не успел упасть, но пули принял на себя гранитный постамент.

Влипли серьезно – головы не поднять. Это надо же было в разгар боя оказаться между позициями, где со всех сторон стреляли, кричали, ругались и стонали. Кто-то наступал, кто-то, наоборот, отступал. Потом они менялись ролями. И все это над нашими головами.

Внезапно мы услышали топот тяжелых ботинок, и через мгновение над окопом вырос вооруженный автоматом волонтер. Удивленно оглядев нас, он медленно, не поднимая горящих глаз, выпустил несколько пуль в спину Пушкину и стал опускать ствол в наш окоп. Но в эту секунду раздался взрыв гранаты. Закрыв руками голову, я упал лицом вниз, и сверху посыпалась земля. Отряхнувшись и выглянув из окопчика, я увидел, что волонтера над нами нет. Уставив в небо выкаченные наружу глаза, он неподвижно распластался на выщербленном пулями асфальте.

Начало смеркаться, но стрельба не затихала. Со стороны реки донеслась чуть слышная прохлада. На еще синем, но уже поблекшем небе показался едва различимый чахоточный месяц. Деревья, уплывая, превращались в призраки. И только гранитные крошки, падающие на голову с расстрелянного пушкинского постамента, возвращали к действительности.

* * *

А Пушкин хоть и палил спросонья из пистолетов так, что чуть стена не отвалилась, хоть и приставал ко всем подряд со своими дуэлями, и руку тренировал, все ж не преминул заразиться идеями некоего французского аббата Сен-Пьера. Эти французы всегда что-нибудь придумывают. И аббат этот придумал (иначе и не скажешь – придумал) идею о вечном мире. Вот Пушкин и заразился. И стал утверждать на всех углах, что через сто лет не будет больше никаких армий. Видать, об этой идее и размышлял сосредоточенно, когда уже перебрался через Днестр из Тирасполя в Бендеры – от одной крепости к другой. А над чем еще было думать? Никакого Мазепы они с Липранди там, конечно, не нашли. Да и где его найдешь, того Мазепу? Может, шведы его с собой утащили, а может, еще куда делся. В общем, никакого следа. И времени прошло с того Мазепы – больше века. А если и тут оставался – то под турком. А ты попробуй под турком целый век пролежать. Зарыли поглубже – концов не найдешь. Зачем туркам Мазепа? Им и Карл-то был не нужен, туркам-то. Ясное дело, припрятали, чтоб Пушкин не нашел.

А тут эта французская идея. Армий не будет, войн не будет, вечный мир! Знал бы, что ровно через сто семьдесят один год на этом самом месте, в Бендерах, среди бела дня его памятник будут расстреливать из модернизированных автоматов Калашникова, а осколки будут сыпаться на мою бедную голову!

* * *

Кстати, тот злосчастный выстрел в Умани вместо того, чтобы разом положить конец этой истории, только раздул ее тайный сюжет. И потом уже многие ничего не могли понять – кто убил, кого убили? И главное: за что?

Котовский к тому времени уж не тот был. Оно и понятно. Одно дело носиться по пушкинским местам, между Кишиневом и Одессой, и чинить справедливость, а совсем другое – в чужие игры играть. Не заметишь, как пешкой станешь. А какая с него пешка? Больно велик был степной Робин Гуд. Когда Одессу брали – там все свое, исконное. А когда на Львов пошли – совсем другие дела. Тут тебе и туман, и болота, и Буденный еще тобой помыкает. Командующий. Ну и накомандовал – бежали так, что копыт не было видно. А он этого не любил – не привык бегать. И начальников над собой не терпел. Но куда уже было деваться? Новую революцию затевать? А старую куда девать? Вот и осел в Умани, подальше от столиц, южными войсками командовать. Притих вроде. Да только как ни рядись, до конца не спрячешься.

Так вот, когда раздался выстрел, Носатый, который обычно выходил первым, совершенно случайно задержался в коридоре штаба. И хорошо, что задержался. Потому что пуля, посланная в Котовского, могла достаться ему. А это было бы нам совсем ни к чему.

Потом, правда, пытались вести следствие, но оно тут же всех завело в тупик. Для начала, как всегда, на французский манер приплели женщину, роковой любовный треугольник и прочую ерунду. Но поскольку ревнивца простили, у многих это вызвало подозрения. Чтобы в 1925 году вот так, за здорово живешь, простили убийцу комбрига и прославленного героя! Воля ваша, но так не бывает. А когда стало известно, что в этом же году на тот свет, словно сговорившись, отправились и некоторые другие герои, армия затаилась. Армия затаилась, ожидая продолжения. И только Носатый ждать не стал. Он тут же подал в отставку, уехал на берега Днестра, устроился в портняжью мастерскую, женился и родил Лысого и брата его – тоже Лысого. А уже Лысый, как было сказано, родил меня.

Что же касается Котовского, то с ним началась форменная чертовщина. Были свидетели, которые утверждали, что собственными глазами видели, как его какие-то злоумышленники выкопали из могилы, а потом три года прятали кости усопшего в мешке. Иные божились, что извлеченный из земли Котовский оказался живым и невредимым, только отряхнулся, вскочил на коня и был таков. Третьи врали, будто убийца промахнулся и пуля досталась Носатому. Но это, как мы уже знаем, полная ерунда. Потому что в таком случае Носатый не родил бы Лысого и брата его, тоже Лысого, а Лысый не родил бы меня. Что было бы достаточно прискорбно.

* * *

Тем более что Носатый сидел как раз напротив меня в пельменной и грел в руках рюмку. Поскольку пельменная находилась в этаком полуподвале, а мы сидели у окна, то над нашими головами то и дело стучали каблуки. Людей мы не видели – только ноги. И было забавно глядеть, как ноги живут своей собственной жизнью, отдельно от людей. Они то шаркали по асфальту, то мелькали, как велосипедные спицы, то, обутые в аккуратные туфельки, выдавали такой лирический концерт, что даже Носатый не выдерживал и причмокивал губами. И можно было довольно легко догадаться, кому эти ноги раньше принадлежали.

– Дед, а дед! Так, может, он и впрямь жив остался? Люди же разное говорят.

– Разве в этом дело? Живой – не живой, все равно живой. О нем еще вспомнят. Такие люди просто так не уходят. Что, их много, таких людей, чтобы они просто так уходили? А если их много, то покажи мне, где они? Я не вижу.

Мы дружно оглянулись по сторонам, но в пельменной ничего выдающегося не было. В углу, правда, сидели два алкаша. Но один из них уже спал, уронив голову между тарелками, а другой смотрел перед собой такими бессмысленными глазами, что заподозрить его в величии замыслов не было никакой возможности.

– Вот ты таки увидишь, мы все равно останемся в истории, – заявил Носатый, когда мы махнули по последней. – Мы эту историю делали, мы в ней и останемся. Потому что в истории никто не может умереть, все живут вечно. Где хотят, там и живут. И даже возвращаются, когда кто-нибудь вспомнит. Ты еще это увидишь.

Еще бы понять, кто эту историю делал, а кто в нее влипал. Я, например, уже вляпывался неоднократно.

Тут он вдруг громко икнул. Потом еще раз.

– О! Кто-то обо мне вспомнил! – успел сказать Носатый. И стал икать не переставая.

Я отвез его домой и уложил в постель. Но он икал и никак не мог остановиться. И разговаривать уже не мог. Только показывал ослабевающей рукой на стену, где висела грамота за боевые заслуги, подписанная Котовским, а рядом с ней – потемневшая от времени театральная маска. Последним усилием приподнявшись на постели, он выдохнул:

– Маску, маску возьми!

Понабежали врачи, давали попить, делали уколы, заставляли задерживать дыхание. Но дыхание и без того уже задерживалось и пропадало. А он все икал и икал, пока совсем не обессилел, и его побледневшее обветренное лицо бывшего кавалериста не растворилось бесследно на подушке.

Прижимая к груди маску, я медленно протиснулся мимо врачей к двери. Мое присутствие здесь было абсолютно бесполезным. Да и присутствие врачей тоже. Что могли поделать эти смешные врачи со своими уколами и примочками, если о нем, наконец, вспомнили?

* * *

В общем, я все свалил на Пикассо. Пикассо, мол, во всем виноват. Прямо так и написал. Надо же о чем-то писать. А то мало того, что бездомный, так еще и гонораров не будет. Прихожу в собрание писателей. Смотрю – косятся, не нравится им, что я на Пикассо наклепал. А один знаменитый поэт видит, что все косятся, и давай все наоборот делать, чтобы его со всеми не спутали. Подходит и громко говорит:

– Ну, ты, братан, даешь! Мы тут с женой всю ночь читали, что ты написал. И плакали.

Ну ни фига себе! Им что, с женой по ночам больше делать нечего? Только читать и плакать? Но тут другой знаменитый поэт, сообразив, что его буквально объезжают на кривой козе, отталкивает соперника и кричит:

– И мы плакали! И мы! Только мы – громче!

Гляжу – за ними уже очередь. И все плакали. Во, думаю, натворил! Всю Москву слезами залили.

Это Бахыт Кенжеев такие эксперименты устраивал. Ходил по квартирам нью-йоркских евреев и строго спрашивал: вы уже крестились? Нет? Как можно? Надо креститься. Срочно. Потому что такой-то уже крестился и другой собирается. Смотрите, мол, не опоздайте. И многие, надо сказать, покрестились.

Но это так, к слову. А тут одна поэтесса опоздала. Задержалась на партсобрании. Поскольку дело было уже после революции 1991-го, то партсобрания устраивали часто, чтобы на них торжественно партбилеты сжигать. И тут же, на этом же собрании, сразу вступать в другую партию, более демократическую. Не всем, кстати, удавалось. Многим приходилось без всяких зрителей билеты на помойку выкидывать. И иди потом доказывай – вышел ты или не вышел из той партии. Тем более что те, кому удалось, сразу начинали презирать тех, кому не удалось. Как в старом анекдоте, где два еврея пошли к проруби креститься. Один нырнул, а другой только готовится. И спрашивает: ну как вода? И получает в ответ: пошел вон, жидовская морда. Примерно так и здесь было.

Поэтому люди с пяти утра толкались локтями, записываясь в очередь на собрание. И поэтессе этой, видимо, удалось. Дошла очередь. И она на том собрании задержалась. Приходит – вся в пепле от сожженного старого партбилета. А новый партбилет у нее на цепочке на груди висит. Как крест православный. Все уже мне к этому времени рассказали, что читали и плакали. А она же не знала! И давай меня поносить. Ты, говорит, плохой демократ или даже не демократ вовсе. И в одном с тобой собрании находиться не желаю, потому что Пикассо – наш народный демократический художник. А ты на него пасквиль написал. Значит, ты не с нами, а против нас.

Вот так она высказалась. И просчиталась.

Хотя, с другой стороны, права, конечно. Какой из поэта демократ? Поэт обязательно должен быть или царь, или раб, или червь. Или все сразу, как Державин. Из поэта демократ, прямо скажем, никакой. Как и из генерала. Не зря покойный генерал Лебедь любил говаривать, что генерал-демократ – то же самое, что еврей-оленевод. Хотя ему однажды привели такого, где-то на севере Красноярского края обретался. Весь в шкурах, в пимах, на бороде – сосульки, а на дворе оленья упряжка дожидается. Вот, собака, устроился! Генерал потом неделю в шоке был, никак поверить не мог.

* * *

И пока они спорили и пили, жрали и предавали, толкались локтями и вырывали друг у друга куски из горла, пока они презрительно кривлялись с экранов телевизоров и искали во вновь отстроенных церквях уже давно убитого ими бога, снаряды все летели и летели над головами, разрываясь то далеко позади, то где-то рядом, и с глухим грохотом раздирали воздух. Автоматные очереди отвратительно скрежетали о бетон блокпоста. А эти дети, зачем-то наряженные в военную форму, даже и не думали отстреливаться. Они лежали плашмя у стен, закрыв головы руками, и не шевелились. И только матерый капитан-собровец, перебегая от одной щели к другой, отвечал короткими очередями, улетавшими в сереющую пустоту.

– Что с них взять? – сказал капитан, когда все затихло. – Пацаны и есть пацаны.

Я выглянул из укрытия. Все вокруг было перепахано снарядами. На бруствере ближайшего окопа распластались убитые мальчишки. От выдвинутого вперед капонира шел едкий дым – горел подбитый бронетранспортер. Неожиданно свалившаяся тишина обнажила мертвую землю.

Оглянувшись, я увидел, что на бетонной стенке блокпоста зачем-то висят большущие электрические каминные часы. Они отставали минут на сорок – ровно на то время, что шел бой. Ерунда какая-то. Здесь не было никакого времени. Здесь не было никакого электричества. Часы просто не могли здесь идти.

– Дневальный! – закричал капитан, заметив мой взгляд. – Про часы забыл!

И я увидел, как молоденький солдат, ухватившись за огромные стрелки, вручную двигает время.

* * *

И наступило время раба.

Под знаменитый чеховский призыв выдавливать из себя раба по капле, под лозунги о суверенном человеке, под умиленные рассуждения о пришедшей наконец свободе – наступило время раба. Расколотые и разобранные на части люди наскакивали друг на друга, как слепые айсберги в океане. Предательство стало нормой, и многие, позабыв обо всем, цинично, зачастую преследуя совсем уж копеечные цели, предавали всех и вся, обрекая ближних на нищету и погибель. Еще совсем недавно гордые и независимые – люди жадно брали деньги из рук, вымазанных кровью войны. Бывшие жертвы охотно менялись местами с палачами. Трусость и подлость стали обычными средствами достижения цели.

Но Цели уже не было. Никакой цели не было. Вернее, целью называли то, что целью никогда не являлось и являться не могло. И эта мнимая цель не только оправдывала средства – она эти средства навязывала.

Да и бороться уже было не с кем и не с чем. Потому что все стало мифом. Целые институты, огромные государственные учреждения по всему миру выпускали одну и ту же продукцию – мифы. Потому что нужно было чем-то заменить живую жизнь. Нужно было чему-то молиться. И нужно было с кем-то бороться.

Мифы боролись с другими мифами. Мифы молились другим мифам. Люди перестали отличать мифы от реальности, потому что сами стали мифами, сами обращали себя в рабов Великого Ничто. И поэтому наступило время раба. Время раба – недреманое око занесенных снегом и давно позабытых сибирских улусов, приоткрывающее свои мертвые веки всякий раз, стоит только задуть свежему ветру из иных пределов. Мы – страна ветров. Мы живем по закону ветров. Что ветер приносит – тем и живем. На этот раз он принес время раба.

И только горстка ни о чем не подозревающих странников, всегда бредущих против ветра, гордых и непреклонных в своей нищей свободе, свято сохраняла волчью участь, презрительно глядя на расколотый мир разбойными пьяными глазами тоскующих избранников. Вечные жертвы борьбы со злом.

* * *

Ангелы святыми не бывают. Святыми становятся грешники, узревшие бесконечность. А разве можно узреть ее, не совершив греха?

* * *

– Ну их всех на фиг! – сказал Боря. – Давай лучше выпьем.

И мы выпили.

Настоящих поэтов, кстати, водка спасает. Других, может быть, и губит, а их спасает. Что еще раз указывает на их особое внутреннее устройство. Пушкин вон аристократом выделывался и водку потреблял редко. Что его и погубило. А вот, например, Боря Викторов пил. И его водка не раз спасала. Я с ним когда-то давно у Саши Еременко познакомился. То есть я-то познакомился, а он – нет. Еременко говорит: вот, познакомься, это – Боря Викторов. Я и познакомился. А Боря – нет. Потому что спал, слегка выпивши. Тогда Саша пообещал, что, когда Боря проснется, он ему расскажет, что мы уже познакомились. И слово, кстати, сдержал. Мы потом долго еще были знакомы, даже подружились. Так вот, Боря как-то назначил встречу поэтессе Оле Ильницкой на Пушкинской площади в переходе метро. И как-то так получилось, что он пришел на десять минут раньше. А зачем время зря терять? И Боря рассудил, что за эти минуты еще успеет выпить грамм сто пятьдесят в ближайшей рюмочной. Выбежал из перехода, зашел в рюмочную и только выпил, как в переходе раздался страшный взрыв. Олю, которая пришла вовремя, взрывной волной выбросило всю побитую и ободранную. И без шляпы. А Боря – и целый, и пьяный. Ничто его не брало.

Ничто не брало. И даже там, у этой монастырской церкви на берегу Москвы-реки, где полупьяные строители ремонтировали каменную ограду, а комья грязи налипали на подошвы, там, где пронзительно пахло ладаном, а дождь гасил поминальные свечи, даже там казалось, что он просто спит. И может быть, потом, когда он проснется, кто-то ему еще расскажет, что мы опять познакомились.

VII. Поэта должны кормить

И вот что странно: в Одессе не оказалось одесской колбасы. Ни в магазинах, ни на Привозе. Но несмотря на это в Одессе жил колбасный дух. И даже в лучших одесских кафе, где мне приходилось есть салат «Петр I» или суп «Екатерина Великая», все равно невозможно было избавиться от этого колбасного духа, а следовательно, и от духа поэзии. Не случайно известный одесский поэт Семен Кирсанов к концу жизни сосредоточился на написании палиндромов желудочного свойства. Палиндромы, кстати, – абсолютно безысходная форма существования строки, потому что читаются как с заду наперед, так и с переду назад, не имея никакого выхода. Как испорченный пищеварительный тракт. И вот, обнаружив в себе такую болезнь, Кирсанов и увлекся желудочно-кишечными палиндромами. Подозвав как-то в ресторане Центрального дома литераторов поэта Юрия Левитанского, он молча написал на листке грустный палиндром:

Какать – а как?

На что Левитанский тут же ответил палиндромом мужественным и исполненным высшего поэтического достоинства:

Мастер срет сам!

Но Левитанский же одесситом не был. И хоть любил, как и все поэты, одесскую колбасу, в колбасном духе понимал мало.

* * *

Хочу опять туда, в года неведенья,

где так малы и так наивны сведенья

о небе, о земле… Да, в тех годах

преобладает вера, да, слепая,

но как приятно вспомнить, засыпая,

что держится земля на трех китах,

и просыпаясь – да, на трех китах

надежно и устойчиво покоится,

и ни о чем не надо беспокоиться…

– Так, Юрий Давыдович?

– Так, правильно, – отвечает.

А сам сияет. Ему нравится, что я помню его стихи наизусть. Господи, много ли поэту надо? Расцвел, доволен. А то ходит весь день и канючит, как дитя. Выходим, к примеру, гулять, а он все время озирается по сторонам – девиц выглядывает. Насмотрится, а потом начинает канючить:

– Не пойду больше гулять.

– Это почему?

– Да, вам хорошо, вы молодой, а я старый. А вокруг девушки красивые ходят. Не пойду гулять. – И опять озирается.

От греха подальше увожу Левитанского с улицы, где, действительно, ошивается немало высокосортных девиц, на самый берег. Сажаю его в кафе, заказываю, кажется, соку или чаю, а сам быстренько раздеваюсь и – в море. Возвращаюсь – на лице обида, как будто его на рынке обвесили.

– Да, вам хорошо, вы молодой, а я старый. Вы в море купаетесь, а мне врачи не разрешают.

Все. Уходим подальше от соблазнов. Старый, а ведет себя, как ребенок. Жена его, Ирина, рассказывала: приготовит обед и уходит на работу. Возвращается вечером – обед не тронут. Зато буфет каким-то образом вскрыт и – и ни одной шоколадной конфеты. И так всегда. Залезет в буфет, все шоколадные конфеты поворует, а леденцы оставляет. И еще жалуется, что мало было куплено.

* * *

Так вот, в Одессе образовался дефицит одесской колбасы. А поэт без одесской колбасы – хуже прозаика. На все готов. Мы тут как-то по осени с Женькой оказались. Все улицы на ночь глядя обошли, а на колбасу даже намека не отыскали. Нету! Пришлось так пить. Без колбасы. Сели, как последние туристы, на лавочку в сквере и пили. Какое-то «Лиманское». Без удовольствия. И без одесской колбасы. Ну, Женька и взбеленился. Он чуть что – сразу беленился. А как беленился, так себя не помнил. Украинцы, говорит, всю колбасу поели! Ну какие украинцы, господи! Украинцы вообще колбасу не едят. У них что, есть нечего? И на меня так смотрит бешеными глазами, как будто я украинец. А я не украинец вовсе. Я, может, тоже по одесской колбасе тоскую. У Женьки вообще с логикой было плохо. Приехали мы как-то в Питер, к его другу Левону. А Левон – он не просто замечательный художник, он еще и армянин. Поэтому и другие питерские армяне, прослышав, что Женька приехал, явились в гости, как и положено, с выпивкой и закуской. Посидели неплохо. Женька читал, армяне слушали. Армяне, кстати, очень хорошо к поэтам относятся, не так, как Розанова. Так вот, посидели неплохо. А как только на улицу вышли, Женька опять белениться начал. То ли недопил, то ли недочитал. Схватил вдруг кусок кирпича – и об стенку подворотни. Тот, конечно, раскололся, и маленький осколок возьми да и угоди Левону прямо в лоб. Не больно, но как-то неожиданно. От этой самой неожиданности он аж присел. А Женька перепугался и как завопит на всю улицу:

– Люди! Спасите! Армяне моего друга убили!

– Вай, Женя! – говорит Левон, держась рукой за голову. – Почему армяне?

– А кто же еще? – спрашивает Женька и оглядывается по сторонам. – Здесь больше никого нет.

И так всегда. То армяне друга убили, то украинцы колбасу съели. Но это все оттого, что Женька вообще не понимал, что такое национальность. Поскольку в его крови загуляли то ли шесть, то ли восемь народов – от французов и поляков до русских и немцев, – и он сам не очень понимал, кто он такой, то национальность была для него чем-то вроде клички.

* * *

Но в любом случае без одесской колбасы поэту плохо. Поэтому в ее поисках я спустился ближе к Дерибасовской. И вместо колбасы вдруг обнаружил театр. Красивый театр, весь облепленный строительными лесами. Подойдя поближе, я увидел, что центральный вход закрыт. Поэтому, обойдя здание со стороны моря, я перелез через груды песка и щебня, старательно обогнул торчащие со всех сторон провода и вошел внутрь через грузовые ворота.

Но поскольку я был не на лошади, а пешком, то и проплутал изрядно, пока через обшарпанную кулису не выбрался на сцену. И тут меня черт попутал, как путает всех без разбору, если их часто выводить на сцену или показывать по телевизору.

В цирке есть так называемый эффект манежа: если даже очень маленький и очень некрасивый человечек выходит на манеж под свет юпитеров, он тут же сам становится Юпитером – большим, толстым и красивым. И постепенно сам начинает верить в то, что он большой, толстый и красивый. Или, например, если какого-нибудь дурака или даже урода каждый вечер показывать по телевизору, то постепенно он заболевает болезнью веры в свой талант и красоту. Я, между прочим, знаю таких. Даже из среды прозаиков и поэтов.

Со мной же это произошло мгновенно. Выйдя на подмостки, я в ту же секунду почувствовал, что меня неудержимо тянет сказать речь. Дождавшись, пока «затихнет гул», я вытянул руку к балкону и вдруг ляпнул: «Дамы и господа! Абрашка уже передал привет Синявскому и исчез с рынка!»

Бред какой-то. При чем здесь Абрашка?

Успев сообразить, что это именно бред, а не какое-то другое явление, я было замолчал. Но из меня само полилось: «Кончайте свои оперы, дамы и господа! Кончайте свои песни и свои танцы! Кончайте и бегите отсюда. Потому что эскадрон уже соединился на углу Ришельевской и Еврейской, потому что пятерка кавалеристов крадется по коридорам, а Носатый уже сорвал маску со стены! Бегите, господа, иначе будет поздно! Опера – это вам не жизнь, а жизнь – это вам не опера. За стенами театра сегодня другая опера и другие актеры. Ваше время ушло, господа. Ваше время всегда уходит, когда приходит время тех, кому пора на сцену. Потому что они и есть – время без времени, солисты без голоса и правители без государства. Они – хозяева жизни, которой больше нет. Есть только сцена, господа…»

Я величественно оглядел пустой зал и хотел было продолжить нести эту ахинею, как за стенами грянул гром. Это не был гром аплодисментов. Это был другой гром. И он грянул.

– Кажется, таки да, будет дождь, – услышал я откуда-то сбоку хриплый фальцет отставного тенора.

Оглянувшись, я увидел маленького (едва мне по колено) человечка в хламиде и с непомерно задранной головой. Один его глаз был закупорен то ли моноклем, то ли увеличительным стеклом часовщика, а во втором помещался грустный театр целого мира.

– Кажется, таки да, будет дождь, – повторил человечек и, изогнувшись, почесал спину. – Но я вас прошу, между нами, я уже давно не был на сцене, хотя это моя территория. И раз уж вы пошли по стопам своего дедушки, чтоб он был здоров, так и продолжайте свою чепуху. Мы ведь тоже что-нибудь понимаем в красоте. Мы себе понимаем, что актер тоже бывает скучный. Актер скучный, а деньги уже уплочены. И что, я вас спрашиваю, тогда делать?

– А что делать? – не понял я.

– Ну вы-то как раз, я вижу, понимаете. Я тоже понимаю. Если актер бывает скучный, тогда зрителям надоедает быть зрителями. Они начинают думать, что способны сыграть не хуже. Поэтому свистят и гикают, и бегут со своей галерки на сцену, выгоняют актеров и издают звуки. Каждый человек, хотя бы один раз в жизни, имеет таки право на звук со сцены. Вы думаете, что вы первый. Нет, вы не первый. И даже дедушка ваш был не первый. Этот театр уже такое видел! Он такое видел, что вы не видели. Вы не видели, хотя ваш дедушка, чтоб он был здоров, не только видел, но и слышал. Ах, какой у меня был тенор! Какой тенор! Теперь уже так не поют. Да, теперь так не поют, но вы тоже пришли на сцену, чтобы, как ваш дедушка, иметь свой звук. Так имейте свой звук и на пять минут считайте себя как Дюк Ришелье, как Нестор Иванович Махно или даже как староста хоральной синагоги. А я послушаю. Только посмотрю, действительно ли идет дождь.

И исчез в кулисе.

* * *

Ну, как мы помним, кое-что я все-таки слышал о приключениях этого театра. Носатый успел порассказать. И не знаю, завидовал ли Бенкендорф славе Пушкина, но, похоже, Котовскому недоставало славы великого лицедея. Хотя, как показывает опыт, всякое лицедейство бессмысленно, потому что мы и без того – вечные марионетки в чужом спектакле, замысел которого нам неведом.

Конечно, раньше я так не думал. Потому что раньше все было по-другому. И мне казалось, что давно расписанные роли – вечны и незыблемы. Но наступили иные времена, неожиданно предложив нам разгадать загадку: почему революции, реформы, борьба за независимость и прочие социальные сдвиги и бунты обязательно нуждаются в театральном обрамлении – декорациях, режиссуре и прочих массовых постановках? Ведь, казалось бы, театр – искусство условное, скованное массой естественных ограничений – от размеров сцены до качества сценария и режиссуры. Какая свобода?

Но мой неожиданный соглядатай, наверно, прав. Человек хоть раз в жизни должен иметь возможность выйти на сцену. Если ему такого права не дают, он берет его сам. Потому что этот крик для него важен, как важен крик новорожденного. Он провозглашает начало новой жизни. Он утверждает и утверждается. Он дает возможность почувствовать свою сопричастность с историей. И не важно, о чем звук, – важно, что он сотрясает воздух, важно, что кругом софиты, прожектора и тысячи глаз. А иллюзия свободы в конечном счете все равно призвана образовать новый театр, с новой сценой, с новой галеркой, с новой оркестровой ямой-пропастью между сценой и зрительным залом. Поэтому всякому событию для того, чтобы оно стало фактом истории, в первую очередь необходимы декорация, режиссура и много статистов, еще не переставших быть зрителями, но уже пораженных иллюзией соучастия. Покойный доктор Фрейд, для которого в конце жизни, похоже, самым любимым словом было слово «сублимация», может спать спокойно. Подмена жизни иллюзией жизни, подмена свободы иллюзией свободы – состоялись.

И не надо гадать, почему французские революции были подчеркнуто театральны. Это был кровавый театр, но все же – театр. Не надо гадать о происхождении истерических парадов Третьего рейха. И уж тем более не надо гадать, зачем Ленин залез на броневик, а его партийный внук Ельцин – на танк. Декорации всегда появляются на сцене раньше актеров. Декорации диктуют и сам характер зрелища. И то, что декорации разнятся, не имеет никакого значения. Просто у каждого свой театр.

Всеволод Мейерхольд, своим проницательным режиссерским взглядом подметивший, очевидно, постановочные изъяны октября 1917-го, через десять лет переиграл все заново, поставив на улицах города на Неве грандиозный революционный спектакль со штурмом Зимнего в финале. И у меня есть подозрение, что в сознании последующих поколений отложилась именно эта, мейерхольдовская, постановка, мейерхольдовская версия революции. Именно она, ничего общего не имевшая с подлинным Октябрьским переворотом, подменила на десятилетия все представления о том событии. В глазах, в памяти остаются сцены и кадры. Реальная история уходит. Поэтому ее нужно как можно скорее превращать в театр.

Неважно, что делать и что говорить. Важно, чтобы не было скучно. Важно изобрести такую театральную смесь, которая вспыхнула бы даже не от спички – от любого звука, как от звука срываются лавины в горах.

Но если все давно ясно и с борьбой за лучшую жизнь, и с последствиями этой борьбы, отчего же люди так любят массовые революционные представления, после которых качество их бытия намного начинает уступать даже качеству их сознания? А по той же причине, видимо, по которой каждый драматический актер мечтает сыграть Гамлета. Каждый актер мечтает сыграть Гамлета, а каждый рядовой и, в общем-то, спокойный гражданин мечтает хоть на мгновенье сделаться глашатаем толпы, вождем. Или хотя бы постоять рядом с тем, кто пинками вытолкал за кулисы надоевшего актера и напялил на себя маску героя. Миг, в который тот, кто был никем, уступает иллюзии стать, хоть ненадолго, всем, – великий миг. Святой миг. Ни к свободе, ни к политике он никакого отношения не имеет. Только к анатомии. Понимание этого факта упрощает и понимание того абсурда, который несут с собой рвущиеся на сцену человеки.

Если чего и не хватает человечеству во всех его революциях, свободах, реформах – так это таланта. Но у нас нет другого человечества. Зато есть амбиции время от времени выходить на авансцену истории, оказываться в центре внимания и издавать звук. Есть постоянное стремление превращать историю в театр. Потому что театр – это маска мира.

* * *

Про дедушку, честно говоря, я не сразу понял. Да и понять не мог. Хотя что-то заподозрил. Впрочем, что я мог заподозрить? Что мой неожиданный собеседник и был когда-то тем самым тенором, который с трудом уполз со сцены, спасаясь от пятерки всадников? Но это же полная ерунда. Ни один нормальный человек такого заподозрить не мог бы. Ни за что. Он же не сумасшедший, этот нормальный человек, чтобы такое заподозрить.

* * *

А Левитанский заподозрил, что я специально исчез, чтобы он остался без обеда. Хотя я исчез, конечно, но не специально. Дело в том, что за нами в гостиницу должна была прийти машина, чтобы везти на обед. Но поскольку до ее появления оставалось больше часа, я решил прогуляться по Бат-Яму. И прогулялся. А надо сказать, что Бат-Ям – это такой городок, где все дома и все улицы одинаковые. По крайней мере, для меня. И вот, когда пришло время возвращаться, я обнаружил, что заблудился. Это было очень глупо. Потому что городок-то маленький, вытянут вдоль моря, да и гостиница – на берегу. И вот именно моря я и не обнаружил. Завернул за один угол, за другой, пересек пару улиц – нет моря. Хоть застрелись, а море исчезло. Только что было – и нет. Левитанский там вовсю ругался, так как обед для него – святое. А я пропал. Потому что не могу найти моря. Хотя оно где-то тут. И тогда, перебрав в голове с десяток знакомых мне местных слов, я выбрал, на мой взгляд, более подходящие и обратился к прохожему. Получилось примерно так:

– Человек! – сказал я торжественно. – Где было море?

Прохожий поначалу от меня шарахнулся, но потом повертел пальцем у виска и спросил на чистом русском языке:

– Ты сумасшедший?

– Нет.

– Ну, если нет, тогда море за углом.

Я заглянул за угол и в ту же секунду увидел море.

* * *

Море плескалось прямо под столом, и веранду ресторана, на которой мы сидели с Левитанским, при большом желании вполне можно было принять за палубу одной из тех яхт, что качались на волнах неподалеку. Усталое ноябрьское солнце вяло бродило по столу, заглядывая в пока еще пустые бокалы и играя бликами на заметно повеселевшем лице Левитанского. Предвкушая изысканный обед, он кратко излагал свою любимую теорию.

– Ваше поколение, – говорил он с большой и грустной радостью, – не умеет жить. И писать тоже не умеет.

– Почему? – в сотый раз задавал я принятый у нас в этих случаях вопрос.

– Потому что оно не умеет ни жить, ни писать, – в сотый же раз следовал традиционный ответ. – Так сложилось исторически.

Подошел официант, принес еду и, сильно жестикулируя, объяснил, что меня у входа ждет человек и просит немедленно к нему выйти. Я с сожалением оглядел огромное блюдо с изъятыми у моря деликатесами и встал.

– Я же говорю, – не преминул отметиться Левитанский, – что ваше поколение не умеет жить. Вы всегда все делаете не вовремя. Когда надо спать, вы гуляете, когда надо гулять, вы спите, а когда надо срочно есть устрицы с креветками, вы уходите. О чем говорить, если вы даже не знаете, где море!

Выйдя за дверь, я никого не увидел. Но сделав несколько шагов вперед, вдруг услышал из-за спины:

– Здр-равствуйте! Мне вас рекомендовали.

Оглянувшись, я понял, что слова эти принадлежат невысокому человеку, который осторожно выглядывал из-за угла. Мужчина был несколько необычный. Одно плечо значительно возвышалось над другим, беспорядочная борода топорщилась и дергалась при каждом его слове. Кроме того, он постоянно подмигивал.

– Не обращайте внимания, что я подмигиваю, – заметил он мой взгляд. – Это у меня тик такой. – И опять подмигнул.

В этом залитом солнцем старинном городе, названном когда-то в честь Иафета, сына Ноя, мужчина выглядел не то чтобы странно, но именно странновато. Нет, юродивых хватало вокруг и без него. Я даже не уверен, что сам не напоминал одного из них. Но этот был откровенно сумасшедшим, что выдавали его безумные, косые и постоянно моргающие глаза. А я как увижу сумасшедшего, так сразу принимаю официальный вид. Совершенно инстинктивно.

– Что вам угодно?

– Мне? Угодно? – удивился он. – Это вам угодно. Если бы мне было угодно, я бы не стоял тут, а сидел, например, с вами в этом замечательном ресторане, кушал устриц, заедал омарами и запивал, допустим, белым вином. Допустим. Потому что рыбу надо запивать белым вином, а не чем попало, как вы это собираетесь себе позволить. Но я не сижу в ресторане. Я сижу ночами за столом и обдумываю проблему. И если бы я ее не обдумал, я бы тут не стоял. Но я обдумал, понимаете? И мне вас рекомендовали. Люди должны понять, что происходит. А как они поймут, если это не напечатать в газете?

– Ну, а я-то здесь при чем?

– Вы как раз именно при чем! – воскликнул он, не забыв подмигнуть. – Именно вы и есть при чем! «Литературная газета» – это как раз то, что нам надо.

– Кому это нам?

– Вам и мне. Мне же вас рекомендовали.

– А «Литературной газете» это надо?

– А как же! Кому еще это может быть надо, как не ей?

С этими словами он сунул мне в руку какой-то свиток и удалился.

* * *

«Литературной газете» это было надо, как вчерашний снег. Так выражалась моя мама. Если она обнаруживала полную, на ее взгляд, ненужность чего-либо, то так и говорила: «Это нужно, как вчерашний снег». И редко ошибалась.

Спустившись к берегу и спрятавшись от справедливого гнева Левитанского, я развернул свиток. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что передо мной – бред сумасшедшего, тщательно расчлененный на мало связанные между собой тезисы. Однако тезисы эти были строго пронумерованы, как в бухгалтерии. Заголовок значился вполне банальный: «О некоторых проблемах формотворчества». Зато преамбула и сами тезисы… Впрочем, чем пересказывать, лучше приведу содержимое свитка целиком:

О НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМАХ ФОРМОТВОРЧЕСТВА

(Предупреждение)

В последнее время выявились некоторые подозрительные тенденции в поведении человека и окружающей его среды. Речь не об экологии и даже не о грубости и общем плохом воспитании, что себе многие позволяют. Речь идет о частичном исчезновении рода человеков и использовании его внешнего вида потусторонней и не всегда чистой силой. Опытным путем мне удалось установить, что сила эта – некий неопознанный Дух, который творит свои дела, прикрываясь человеческими лицами, некоторыми фрагментами окружающей природы и отдельными давно устоявшимися понятиями. Причем настолько хитро маскируется, что невооруженным взглядом отличить человека от подделки практически невозможно. Кроме того, как уже сказано, из-за этого претерпели изменение многие функции и понятия. Цель всех этих перевоплощений мне пока непонятна, хотя я догадываюсь, что ничего хорошего они нам не принесут. Поэтому считаю необходимым предупредить об этом всех через газету и дать краткую характеристику выявленному мной явлению.

1. Дух не имеет самостоятельной формы. Дух живет как хочет, где хочет, с кем хочет и когда хочет.

2. Дух не имеет формы, но для того, чтобы воплотиться, он принимает любую удобную форму, надевает любую маску. Значит, уже ничего нет – есть только маски Духа.

3. Обнаженным Дух на земле не появляется, потому что ему никто не поверит. Поэтому обычные человеческие лица и давно, как было сказано, устоявшиеся понятия – всего лишь маски, служащие Духу средством проникновения в нашу среду.

Опытным, хотя и не совсем научным путем (наука здесь совершенно бессильна), мне удалось установить некоторые из наиболее вопиющих подделок, оказывающих решающее воздействие на наше сознание. А именно:

а) Храм – маска Бога;

б) язык – маска мысли;

в) Вифлеем – маска родины;

г) государство – маска страны;

д) история – маска смерти;

е) бытие – маска вечности.

Нет времени – есть маска времени.

Дух живет вне времени. Поэтому все – ровесники. Нет умерших или еще не родившихся. Все живут в одно время, которого нет. Умирает только тот, кто обретает собственную форму. Это значит, что Дух его покинул.

* * *

– Ну где вы ходите? – встретил меня Левитанский. – Креветки почти остыли. Вы ставите меня в неловкое положение.

– Почему?

– Потому что я хочу есть, но без вас я есть не могу. Тарелка-то одна. Вы можете подумать, что я взял больше, чем положено. Это только ваше поколение способно брать лишнее.

Интересно, что бы он сказал, если бы прочитал только что врученное мне творение. Ведь из него вытекало, что никаких поколений нет, потому что все – ровесники.

И тут я против воли стал, не мигая, вглядываться в лицо Левитанского. И чем дольше я на него смотрел, тем больше мне начинало казаться, что это говорит не он. И я на всякий случай потрогал спрятанный в сумке свиток.

* * *

И что я должен был делать с этим странным свитком? Предложить в газету? Так меня сразу же уволят за профнепригодность. Представляю себе лицо главного редактора! Вернуть хозяину? Но где его теперь искать? А в голове все же навязчиво вертелось: «…ничего нет – есть только маски Духа».

Вернувшись в гостиницу и не выпуская свитка из рук, я стал глядеться в зеркало. И увидел большой лысеющий лоб, покрытый морщинами, плотно сжатые в длинную нить губы, удлиненный тонкий нос и огромные черные глаза, раненные какой-то неземной болью.

Это была маска Носатого.

* * *

Мигом опустившись с небес на землю и сообразив, что держал речь перед креслами пустого зала все еще ремонтируемого театра, я почувствовал себя неловко. Тем более что моей болезненной амбиции отыскался неожиданный свидетель со своими намеками, которые, прямо скажем, хоть и были мало понятны, но будили какую-то смутную тревогу. Однако же когда человечек, осторожно раздвинув кулису, вернулся, я быстро пришел в себя и, насупив брови, строго спросил прямой речью незабвенных Балаганова и Паниковского:

– А ты кто такой?

– Я? – чему-то удивился человечек. – Я – памятник.

– Какой памятник?

– Не какой, а кому, – поправил меня он. – Я памятник Рабиновичу.

– Какому еще Рабиновичу? – сморозил я глупость и покраснел.

– Вот именно, – все понял он. – Я памятник именно тому самому Рабиновичу, про которого вы подумали. Но они, – тут он указал пальцем куда-то себе за спину, – они думают, что я памятник совсем другому Рабиновичу. И хотя мое место на постаменте во дворе Литературного музея, куда меня определил Резо Габриадзе для того, чтобы люди при мне рассказывали мои же анекдоты про меня, разве забудешь то, что было! О, какие были овации! Женщины плакали от слез! Понимаете? Женщины плакали от слез! Цветы валялись по всей сцене. Но вы же не знаете даже, что такое сцена. Вот ваш дедушка знал, хотя и попал на нее по ошибке. И Резо знает, потому что он форменный режиссер и любит правду. Он любит правду, поэтому ставит спектакли не для людей, а сразу для марионеток. С актерами труднее, потому что они не сразу понимают, что они – марионетки. Они сначала думают, что они люди. Поэтому Резо работает сразу с марионетками. И он знает, что такое сцена. А вы нет. Но хоть самого-то Резо вы знаете? Его все знают.

* * *

Все-таки я думаю, что марионетками не рождаются. Марионетками становятся. Причем не сразу. И не так просто. Сначала человек живет себе и живет. Ходит на горшок, потрошит кукол, гоняется наперегонки, бьет стекла, плачет, когда больно, и смеется, если ему щекочут живот. За ним, конечно, надо следить, чтобы чего-нибудь лишнего не натворил. Но все же он пока – человек. И так продолжается до тех пор, пока ему все не объяснят и окончательно не спеленают какой-нибудь основополагающей идеей. Все. После этого за ним уже можно не следить. После этого он готовая марионетка и делает все как надо. И думает – как надо. И сам уже способен следить за кем угодно.

А за Левитанским надо было следить постоянно. Просто глаз не спускать. Потому что он воровал конфеты из собственного буфета и все время капризничал. А это верный признак того, что в него вовремя не заложили основополагающую идею. А если и заложили, то непрочно. И она где-то по дороге отвалилась. Поэтому он страшно боялся взрослых людей с идеями.

Звонит нам как-то красивая журналистка по имени, кажется, Полина и просит дать ей, наконец, интервью. Левитанский сразу перепугался и руками машет. А почему машет, я сейчас скажу. Приземлились мы в Тель-Авиве и только сошли с трапа – журналист стоит. Хорошенький такой, молоденький, пухлый и с идеей на лице.

– Вы, – говорит, – Юрий Давыдович, сойдя с трапа на землю предков, уже услышали голос крови?

А предки, надо сказать, у него были откуда-то с Украины. И он сразу своей детской головой смекнул, что либо его куда-то заманивают, либо с кем-то перепутали, либо сам журналист малость не в себе. А сумасшедших он боялся хуже критиков. И поэтому Левитанский сразу съежился, за меня спрятался, стоит и боится. Потому что голоса крови не слышал – глухой был.

– Нет еще, – отвечаю за Левитанского, – не услышали. В самолете нам все уши позакладывало – друг друга не слышим. Когда услышим – позовем.

Ну и послал его вежливо – стихи читать.

А тут – журналистка, женщина как-никак. Не пошлешь. Не по-гусарски это. А Левитанский, надо сказать, сильно на гусара смахивал. На постаревшего Лермонтова. И к женщинам относился, прямо скажем, неплохо. Что делать?

– А про голос крови спрашивать не будет? – интересуется он.

– Не будет. Она по другому ведомству.

Стали мы тогда собираться. Левитанский накрутил усы, надел торжественный пиджак и принял позу поэта. В этой позе его и увезли на машине в Нетанию, к морю. И я с ним – в новой майке.

И вот сидим мы на широком балконе. Море рокочет. Журналистка журчит. Мы многозначительно отвечаем на вопросы про судьбы мира и поэзии. Гляжу я на Левитанского и думаю: велик человек и необъятен, как Средиземное море. Столько в нем ритма, столько мощи, столько свежего ветра! А тут журналистка на минутку вышла. Ну, не знаю куда. Может… Словом, надо ей стало. И Левитанский сразу лицо сменил, скривился, как от лимона, и давай канючить:

– Ну что мы тут сидим? Что мы тут сидим, если уже два часа? Все нормальные люди давно обедают, а мы останемся голодными. Я хочу есть.

– Но у меня ничего нет. Хотите леденец?

– Не хочу. Я леденцов даже дома не ем. Я хочу обедать.

– Где я вам возьму обед? – начинаю я раздражаться.

– Ах так! Тогда я больше не буду отвечать на вопросы.

Опять я виноват! Как будто это я ему вопросы задаю.

Тут вернулась журналистка и задала мне убийственный по силе и глубине вопрос:

– Ваше жизненное кредо?

– Кредо мое такое, – отвечаю. – Поэта должны кормить. Потому что он один, живя в космической тоске, отдувается за все человечество.

И что вы думаете? Она тут же убежала накрывать на стол. Не прошло и двадцати минут, как Левитанский с тем же величественным видом и с отсутствующим космическим лицом уплетал пельмени, со знанием дела орудуя горчичкой и перчиком, запивая холодным томатным соком и ерзая глазами по стеклам буфета: не сверкнет ли где желанная шоколадная обертка.

А через неделю в газете вышло огромное интервью – на целый разворот. Оно называлось: «Поэта должны кормить».

VIII. Бином Рабиновича

Или не должны кормить. Польза-то от поэтов мало какая бывает. Они вон плодятся, как мыши на даче, шуршат, попискивают – вот и весь прок. У Лиснянской на даче как-то мышь завелась – так чем мы ее только не травили! И битое стекло подкладывали, и дуст, и снотворное в мусорное ведро подсыпали. А она и не дохнет, и не засыпает. Только жрет. С другой стороны, и от животных в зоопарке тоже не больно-то много пользы, а все ж таки народ ходит поглазеть, деньги платит. Может, и поэтов туда поместить – в специальный вольер? Они же у львов мясо отбирать не станут, а выручку кой-какую, глядишь, и дадут.

В общем, хлопот с ними много. Особенно когда, как в детском саду, начинают ростом мериться. Кто выше. Чтобы, значит, как на уроке физкультуры, в строю вперед всех встать. Встречаю как-то поэта Евтушенко, Евгения, а он мне прямо в лоб:

– Скажи, кто сегодня первый поэт России? А то некоторые уже поговаривают, что Бахыт Кенжеев. – И так на меня проникновенно смотрит, словно боится, чтобы я не ошибся ответом.

Ну не смешно? Какой из Кенжеева поэт? Он же типичный казах. Я ему при встречах всегда так и говорю:

– Никакой ты не поэт, Бахыт, потому что ты казах. А казахи быть поэтами не могут – у них нет ассоциативного мышления. Я вообще удивляюсь, как ты при полном отсутствии ассоциативного мышления еще умудряешься по утрам водку пить.

– Э-э, нет! – возражает Бахыт. – Казахи как раз все поэты. Потому что у них кумыс есть. А вот кому недоступна поэзия – так это евреям. Потому что евреи никогда не знали, что такое книга. Они даже грамоте неправильно обучены и пишут не так, как все люди, а справа – налево.

– Тогда я буду поэтом! – радостно потирает руки наш друг Виталик Дмитриев. – Потому что я не казах и не еврей, а чистокровный поляк. На четверть.

Нечего и говорить, что все, кому доводится слушать наши дискуссии, непременно обвиняют нас в ксенофобии. А какая же это ксенофобия? Это – правда. А кто говорит правду – всегда за нее страдает. Вот Дмитриев, например, пострадал. Он как-то по безденежью пристроился экскурсии по Петербургу водить. И водил. Подводит, например, группу к Михайловскому замку и повествует, как в этом замке Софья Перовская изменяла императору Александру I с императором Павлом. За что, соответственно, Александр Павла и задушил, что породило неизбежные реформы Сперанского, победу над Наполеоном и Октябрьский переворот семнадцатого года. Ничего, слушали, кивали. Правда, после того, как Виталик сообщил, что первый камень в фундамент Адмиралтейства заложил небезызвестный Иван Калита, кто-то стукнул. И Виталика выгнали. Наверно, в группу затесался прозаик, о чем Дмитриев заранее предупрежден не был.

Он, конечно, странный, этот Дмитриев, но друг хороший. Едем мы как-то еще по Ленинграду, часов в двенадцать ночи. И вдруг ни с того ни с сего мне страшно захотелось выпить водки. Так бывает: не хотелось, не хотелось и вдруг захотелось. И что делать? А Дмитриев возьми да вспомни, что неподалеку живет одна из его любимых, которая ждет не дождется, когда он, наконец, заявится к ней на ночь глядя, чтобы, значит, совершить с ней обряд умопомрачения. И посему всегда держит наготове бутылку водки.

Ну, подрулили. Он меня на перекрестке выставил, как светофор, а сам пошел. Любимая как его увидела – сразу давай таять. Счастье подвалило. Так и вертится вокруг него – и улыбки мастерит, и глазами моргает, и зад колесом состроила. А он бутылку хвать – и бежать. Потому что друзья важнее.

Вот это настоящий поэт. А Кенжеев – он так не может. Он и бутылку выпьет, и от женщины не откажется. То есть не умеет сделать правильный выбор. Поэтому зря Евтушенко тревожится – Кенжеев абсолютно бессмысленный. Как осень.

Не ищите у осени смысла…

Мы и не искали. Сидели себе на берегу Мойки, неподалеку от пушкинской квартиры, в маленьком ресторанчике и заедали водку супом. Заедали водку супом и вытрясали из себя остатки молодости, разбрызгивая по столу остроты. Бахыт, правда, немного погрустнел, что ему совершенно не свойственно от природы. Впрочем, восток – дело тонкое. Никогда не поймешь, отчего грустит человек, в котором танцуют огненную джигу казахский кумыс, канадский джин и русская водка. И тогда, чтобы хоть немного отвлечь Бахыта от грустных мыслей, мы с Виталиком посвятили ему лирический стих, призванный отразить всю глубину неприкаянного одиночества безлошадного азиата:

Беда не в том, что мы стареем.

Не это вызывает страх.

Беда, что все друзья – евреи,

И лишь один из них – казах.

Сидим, значит, выпиваем. Друзей-поэтов помянули – Саню, Женьку. И вдруг Дмитриев говорит:

– А давай выпьем за Бахыта!

– За живых разве пьют? – засомневался я.

– А мы – не чокаясь, – нашелся Виталик.

– Вот суки! – отозвался Бахыт. – За водку будете сами платить.

Но тут к самому ресторанному крыльцу подошел катер. Мы степенно ступили на палубу и поплыли по Мойке, по Фонтанке и торжественно высадились на сушу у Фонтанного дома, где, оказывается, тоже жила Ахматова. Где она только не жила, эта Ахматова!

* * *

Рабинович попал в точку: я действительно когда-то знал Резо Габриадзе. Я даже был допущен в его тбилисскую мастерскую, где он чуть не свел меня с ума своими рассуждениями о Сталине. Вырезая ножом очередную куклу для своего театра марионеток, Резо изложил собственную теорию о том, что Сталин не был грузином. Вкратце это звучало так:

– Сталин не может быть грузином. Грузины добрые, гостеприимные и очень родственников любят. А Сталин был не добрый. Нет, не добрый. Жену убил, над дочкой издевался, от сына родного отказался. Разве это грузин? Нет, Сталин не был грузином.

Я не возражал, потому что гость не должен возражать хозяину. Хотя на своем веку я видел немало грузин, причем совершенно друг на друга не похожих. Я знал даже одного грузина-бизнесмена. Дело было в Тель-Авиве, на автостанции. Сижу на лавочке, поджидаю приятеля, и тут ко мне подходит мужик с пышными усами, над которыми, как чердак над фасадом, нависает огромная характерная кепка, какие в прежние времена лучше, чем в Кутаиси, нигде не шили, в темном пиджаке и, что примечательно, с двумя огромными сумками, битком набитыми банками с пивом. И кепка, и пиджак на пятидесятиградусном тель-авивском солнце выглядели очень экзотично. Подозрительно меня оглядев, он осторожно спросил:

– Ты русский?

– Ну, допустим, русский. А ты кто?

– А я грузин! – грустно сообщил он. – Хочешь, бизнес будем делать?

– Какой бизнес?

– Такой бизнес. Пиво видишь?

– Вижу. (Причем, надо сказать, пиво я видел не только в его сумках. Пиво продавалось вокруг в неимоверном количестве – во всех многочисленных магазинчиках, ларьках, кафе и ресторанах.)

– А таксистов, вот там стоят, видишь?

– Вижу.

– Бери, дорогой, пиво, продай тем таксистам, а я тебе дам десять процентов.

Такой бизнес меня, честно говоря, немного удивил. Во-первых, в ларьках пиво продавалось дешевле, а во-вторых, я не понял, зачем ему отдавать мне десять процентов, если он может сам продать пиво и забрать себе всю выручку.

– А сам почему не продаешь?

– Не могу, дорогой, – вздохнул он.

– Почему не можешь?

– Они меня уже бьют.

Вот такой грустный грузин попался. Поэтому совершенно зря Резо испытывал на мне свою теорию. Грузин, как и еврей, всякий бывает. Грузин только одним не может быть – казахом. Что, конечно, обидно. Грузину. А казаху – нет. Потому что у казахов, как говорит Бахыт, кумыс есть. Поэтому они все поэты. А грузины – не все. Или не совсем все.

Впрочем, подняв голову, я сообразил, что Резо все это говорит не столько мне, сколько моей спутнице Юльке. И не просто говорит, а в чем-то ее убеждает, чтобы, не дай бог, она его со Сталиным не перепутала. И гримасы какие-то строит, как только я отвернусь. А резачок-то в его руках так и мелькает, так и мелькает. И тут я с ужасом вдруг обнаружил, что из-под его ножа вырисовывается не какая-то там кукла, а задумчивая грузинская физиономия Резо Габриадзе в ненатуральную величину.

* * *

А ангел был именно в натуральную величину. Да еще и с крестом. На что Дмитриев мне и указал. Прослышав, на какую тему я пишу, он решил внести ясность. И мне вдруг стало понятно, что за фасадом бесшабашного поэта-групповода в нем прячется серьезный практикующий мыслитель, способный не только создавать глубокие человековедческие теории, но и внедрять их, так сказать, в жизнь.

«Понимаешь, дорогой, – написал Виталик, – все, что ты обо мне придумал, – форменная ерунда, потому что я ничего такого не говорил, а если и говорил, то не помню. Вся эта путаница происходит потому, что человечеством важность работы экскурсовода, или, как еще говорят, групповода, пока не до конца осознана. Экскурсоводы, если хочешь знать, это базовая ячейка по формированию коллективного бессознательного. Делают они это, как правило, через посредство архитектуры. Но не только. Вот, например, излагая туристам историю Зимнего дворца и архитектурного ансамбля Дворцовой площади, я обязательно останавливался у Александрийского столпа, чтобы сообщить дату его возведения, фамилию архитектора, рост, вес, а также поклясться в том, что стоит он безо всякого фундамента – исключительно благодаря собственной тяжести. Конечно, среди экскурсантов попадались строители, инженеры и даже прорабы, которые рады были вступить в спор на любимую тему. Но я не спорил. Я давал всем высказаться. Уже тогда, при тоталитаризме, я исследовал возможности манипулирования народом в условиях демократии. Поэтому возможность высказаться я давал каждому. Я даже делал вид, что побежден их доводами. Но зато когда я, как бы мимоходом, добавлял, что колонну венчает фигура ангела с крестом, выполненная в натуральную величину, никто уже не спорил. Они это запоминали навсегда и передавали детям. Как и то, что внутри колонны спрятан некий механизм, с помощью которого фигура ангела медленно поворачивается вокруг своей оси на 375,5 градусов в час. Вместе с крестом. Ты скажешь: этого не может быть! И будешь прав. Но через несколько секунд кто-нибудь из недавних скептиков обязательно произносил: «И все-таки она вертится. Чуть-чуть уже сместилась». Конечно, с моей стороны было бы нескромно сравнивать свои легкие жизненные неудобства со страданиями тех, кто шел на костер. Но, дорогой Ефим, положа руку на сердце: не по этой ли схеме людям внушили, что вертится земля? Теперь они об этой проблеме даже не задумываются, они уже, можно сказать, рождаются с этим далеко, прямо скажем, не бесспорным убеждением. Как и с тем, например, что Вселенная – бесконечна. Ну кто, скажи на милость, эту бесконечность видел? И таких примеров можно привести множество. Моя же задача более конкретна – создание иллюзий для удлинения человеческой жизни. Ты ведь сам говорил за столом (помнишь ту квартирку рядом с Невским, где ты еще пил водку сразу из двух рюмок?), что жизнь – это избавленье от иллюзий. Следовательно, чем больше иллюзий, тем длиннее жизнь. Я эту формулу углубил, опытным путем убедившись, что жизнь наша – не просто иллюзии, а иллюзии, в которые мы свято верим. Фактор веры никак нельзя исключать. Поэтому, повторяю, я и вижу свою великую задачу в том, чтобы посредством увеличения иллюзий удлинять человеческую жизнь.

Люди просто рождены для того, чтобы им что-то внушали. Поэтому им и внушают. И когда мне говорят, что попадаются отдельные экземпляры, не поддающиеся внушению, я этому не верю. Бывали, конечно, среди туристов дотошные диссиденты, которые изначально ставили под сомнение компетентность групповода. Спросит, например, такой с ехидной насмешкой: «А не скажете ли, уважаемый, как фамилия архитектора, построившего это здание? А то я что-то запамятовал». И ждет, собака, моего провала. Но у меня на такие случаи всегда был ответ: «Этот бывший доходный дом построен по проекту известного русского архитектора Андрея Штакеншнейдера». И все, никаких вопросов. Умных нет, а дуракам какая разница, кто его построил? Штакеншнейдер так Штакеншнейдер. Народу-то что?

Но дело не только в архитектуре. Важен еще и личный пример. Как-то привезли мы туристов из Сибири на обед. А было это тогда, когда только-только появились чайные пакетики, и сибиряки их никогда еще не видели. Так вот, выдали им горячую воду, сахар и эти самые пакетики. А что делать с ними – сибиряки и не знают. Видя такое дело, я сначала сожрал сахар, потом взял пакетик в рот и стал прихлебывать кипяток. И что ты думаешь? Все тридцать человек сначала сожрали сахар, взяли пакетики в рот и стали прихлебывать кипяток. Зрелище – незабываемое: из тридцати ртов свисают тридцать ниточек с цветными бирками. И если бы не вмешательство никому не нужных просветителей, так бы и пили чай по всей России-матушке. Потому что экскурсовод, дорогой Ефим, это не просто так. Это учитель жизни. Это проводник, подобный дантовскому Вергилию. Это человек, на многие годы вперед определяющий бытие и сознание.

А теперь прощай. Но в заключение хочу тебя предостеречь: ты встал на опасный путь прозаика, чреватый сменой привычек, убеждений и потерей качества. Поэтому позволь напомнить тебе стих, адресованный злыми современниками поэту Илье Эренбургу в те дни, когда он, окончательно перейдя на прозу, сотворил роман «Буря»:

Говна полно в литературе.

Об этом знают все давно.

А он, мятежный, пишет «Бурю»,

как будто «Буря» не говно.

Вот на этой назидательной ноте разреши закончить. Хоть сам я назиданий не люблю, но ради друга готов поступиться принципами. Виталий».

* * *

Сопровождаемый огромным черным котом и утопая в собственных пейсах, памятник Рабиновичу не только ходил и разводил руками, но еще и нагло разговаривал, совсем как его однофамилец, поэт и алхимик Вадик, который никогда не упускает случая высказаться. Поэтому, усомнившись в его подлинности, я и ляпнул:

– А памятники разве ходят?

– Э-э-э, молодой человек, – укоризненно сказал памятник Рабиновичу. – Я вижу большую небрежность в вашем образовании. Памятники не только ходят, они даже скачут. Или вы забыли, как скакал по Петербургу Медный всадник за бедным Евгением? Еще как скакал, я вам скажу! Нынешняя молодежь в Одессе думает, что «Петр I» – это только салат из меню кафе «Фанкони», которое, кстати, теперь расположено не там, где раньше. Таки нет – это еще и памятник. А как ходил Командор! Боже мой, как ходил Командор! Он же не ходил – он ступал! Вы можете себе представить, чтобы я ступал, как Командор? Нет, вы не можете себе это представить. И правильно! Потому что я не Командор, я – Рабинович. А это говорит о многом, если вы понимаете.

– Но все эти памятники выдумал Пушкин, – упорствовал я.

– Э-э-э, молодой человек, – обиделся за Пушкина Рабинович, – Пушкин ничего не выдумал. Что он мог выдумать, этот Пушкин? Не хотите ли вы сказать, что он и Терца выдумал? – подозрительно спросил он. – Такое не выдумывают. Такое можно только породить. И он его, таки да, породил совместно с небезызвестной в ту пору в Одессе красавицей и воровкой Маней Терц, в девичестве – Матильда фон Рябоконь. А произошло это в июле 1823 года на шикарном ложе «Северной гостиницы», принадлежавшей известному французскому негоцианту Шарлю Сикару. Таким образом, Терц – внебрачный сын Пушкина. И чтоб ваш Синявский так был здоров, если он знает, в какую семейку он попал.

– Не верю! – категорически заорал я. – Ни одному слову не верю! Если бы это было так, все бы уже знали. Все загадки про Пушкина уже давным-давно разгаданы.

– Это не загадка, – возразил памятник Рабиновичу. – Это целый бином. Можете дать ему название «Бином Рабиновича». А? Хорошо звучит? И, между прочим, ни один бином еще не отгадали.

– Все равно не верю, – упрямился я.

– А вы проверьте, – поощрил Рабинович. – Обязательно проверьте. Правда, они, – тут он почему-то заозирался по сторонам, – они попытались замести следы. Они даже ту самую кровать, ну, вы понимаете, какую кровать, украли и куда-то дели. Но бог все видит. И каждая кровать, которой они пытались заменить ту, ну… вы понимаете, прежнюю кровать, так вот… все эти кровати тут же разваливались. И так разваливались, что ни один одесский столяр их не мог больше собрать.

– Подождите, но Синявский – это Синявский, а Терц – совсем другое дело.

– А что, вы их как-то отличаете? – удивился Рабинович. – Вы хоть знаете, что у них на двоих была одна общая жена? Милая, надо сказать, женщина. Не дай бог такую в дом. Чтобы люди не подумали что-нибудь лишнее, она выступала сразу под несколькими фамилиями, и даже, скажу вам по секрету, имела не один день рождения, как у всех людей, а целых два. Так вот, даже такая жена их не отличала. Впрочем, как и они ее. Когда она по утрам спускалась к завтраку, они ни за что не могли понять, какая из них будет разливать чай – та, что родилась до Нового года, 27 декабря, или та, что появилась на свет после него – 4 января. А вы говорите.

Бред какой-то!

– Но… Но этого не может быть, – упрямо твердил я. – Терца я видел на Привозе не далее как сегодня.

И тут же заткнулся. А с чего это я взял, что это был Абрашка Терц? И не схожу ли я с ума? Ведь если даже так, то лет-то ему должно быть сколько? Нет, полный бред.

– И что из этого следует? – Радостно отозвался этот кусок скульптуры. – Вчера на Приморском бульваре я видел императрицу Екатерину под ручку с графом Орловым, чтоб они были здоровы. Люди есть люди. Они живут когда хотят, где хотят и с кем хотят. Вы еще в этом убедитесь, мой юный друг. Это только мне не повезло. Я должен, как привязанный, стоять на камне в саду. А этот Цербер, этот Навуходоносор, этот директор музея, чтоб ему понизили зарплату, смотрит, чтобы я никуда не ушел, и чуть что бежит за мной по улицам, как пятый номер трамвая бежит к Ланжерону.

* * *

Только этого мне не хватало. Ну кто мне, в конце концов, этот Синявский? Не брат и не сват. И что я вообще о нем знаю? Да ничего. Статью мы с ним, правда, напечатали: «Что такое социалистический реализм?» Все еще побаивались, нос воротили, а мы напечатали. Замечательно. Хотя что это за реализм такой социалистический, по-моему, до сего дня никто не знает. И чем он отличается от капиталистического? И за все это меня уже который год этим Синявским преследуют. На севере – эти, как их? – спецработники. А на юге – Терц с Рабиновичем. Он везде, этот Синявский. А теперь еще и родственничек у него, видите ли, отыскался почему-то на мою голову.

Хотя, что я вообще знаю о том отваре или растворе, над которым он колдовал? Да ничего не знаю, кроме того, что он сам выболтал про метафору. Правда, догадываюсь, что ему именно это и нужно-то было: быть везде и сделаться всем. А иначе зачем он, начавший свое перевоплощение средствами литературными, через какое-то время, как чертик из табакерки, выпрыгнул из печатных страниц и пошел в таком, простите, непотребном виде шляться по миру, путая (если не сказать – запудривая) мозги всякому достойному человеку по всей Европе?

И Рабинович, наверно, прав. Как можно было определить, где там Синявский, а где Терц, если из Синявского в самый неподходящий момент вдруг выскакивал Терц, а из-под похабных усишек Терца вдруг ни с того ни с сего начинал смущенно улыбаться Синявский?

Этот с виду тихий московский интеллигент, книжный червь, можно сказать, перевоплощался то в отца русской демократии, то в ее врага, то в лагерного заключенного, то в благопристойного профессора Сорбонны, а то и вовсе – страшно вымолвить! – в покойника с пиратской повязкой на глазу. Поэтому многие и терялись в догадках, не понимая, как к этому всему относиться. Если, например, изображать к нему любовь и уважение, не плохо ли это кончится? А если, наоборот, не любить и высказать все, что думаешь, не кончится ли это еще хуже? И не влипнешь ли в какую историю? Хотя, с другой стороны, а что можно было высказать? И что можно было думать, если подобное поведение не вмещалось ни в какие рамки, не лезло ни в одни ворота? Ни в новые, ни в старые. Только в ту самую щель, в которой он сам прятался от истории после того, как однажды в недобрый день отворил ей дверь.

И вот сам Синявский (или уже Терц?) между тем, окончательно потеряв благопристойность, все больше растворялся в приготовленном им растворе метафоры и так жил, ежедневно перевоплощаясь. Поэтому, даже выпив водки или вина, он и не пьянел вовсе. Конечно, не пьянел! И стаканчик красненького, перехваченный на углу у остановки, нужен был не для того, чтобы напиться, а для того лишь, чтобы официально перевоплотиться в пьяного.

В общем, к тому времени, как я попал к ним в дом, Синявского, можно сказать, уже и не было. Почти не было. Оставалась оболочка с никому не нужными очками, мало чем отличающаяся еще от одного Синявского – от того скульптурного портрета из метлы и проволоки, который ему к семидесятилетнему юбилею смастерил Дима Крымов, словно понимая: одним Синявским больше, одним меньше – какая уже разница?

* * *

Очередной раскат грома пробился сквозь стены, и показалось, что театр слегка тряхнуло. Даже кулисы зашевелились.

– Прямо как землетрясение! – высказался Рабинович. – Вы знаете, как бывает, когда бывает землетрясение? Это бывает неприятно.

Я помнил, что это бывает неприятно. Потому что, когда я сидел ночью у открытого окна и курил, в упор разглядывая ливень, сначала ослепительно вспыхнула молния, потом небо дрогнуло от оглушительного грома, после чего показалось, что в подвале дома грянул чудовищной силы взрыв. Но это был не взрыв. Дом трясло, как спичечный коробок. Спросонья, ничего поначалу не поняв, люди держали руками стены и мебель. А когда до них доходило, наконец, что это – землетрясение, выскакивали на улицу в чем были, прыгали с балконов и оглашали улицу душераздирающими криками. При этом каждый старался спасти то, что ему дороже всего. Я увидел полуголую женщину, прижимающую к груди чайный сервиз, и полуголого мужчину с запасным колесом от автомобиля. И другую женщину – прыгнувшую с балкона второго этажа с элегантной дамской сумочкой в руках. При этом на том же балконе надрывался трехлетний малыш. А когда землетрясение прекратилось и первый страх прошел, люди вдруг увидели друг друга – полуголых, мокрых, с вывернутыми наизнанку страстями, запечатленными в сервизах, колесах, сумочках, кошельках и прочей мишуре, которая и олицетворяла собой в этот момент суть человеческого бытия.

Рабинович прав: это было неприятно.

Поэтому, когда в первый раз тряхнуло в Бат-Яме, я, наученный печальным опытом, как был в плавках, выскочил в коридор гостиницы и кинулся к двери Левитанского, чтобы он, чего доброго, не натворил чего-нибудь такого, за что потом будет стыдно.

– Юрий Давыдович! Выходите! Землетрясение! – закричал я, приплясывая босыми ногами у его двери.

Из-за двери – полное молчание.

– Юрий Давыдович! Землетрясение!

– Ну что вы кричите? – отзывается. – Просто произошло естественное сотрясение земной поверхности, которое происходит вследствие движений, возникающих в глубине земли. Эти движения называются сейсмическими.

Господи, и в какой исторической энциклопедии он это вычитал?

– А вы, – продолжает, – как человек малообразованный, наверно, думаете, что это проснулись те самые киты, на которых держится Земля. И потом, я же не могу выйти без пиджака. За кого меня люди примут? Тем более что у меня в пиджаке очки, таблетки, платок, паспорт, билет, пенсионная книжка, кошелек…

Все. Землетрясение кончилось.

Пушкин, кстати говоря, тоже в доме остался. Не стал выходить. Когда в 1821 году дом Инзова, где он тогда жил, тряхнуло, все повыскакивали и попрятались. Кроме Пушкина. А дом, между прочим, треснул. Треснул, но устоял. Все потом удивлялись его смелости. А какая смелость? Ведь тогда еще даже «Онегин» не был написан, не говоря уж о «Маленьких трагедиях». Так чего бояться? Бояться потом было надо.

* * *

Когда мы вышли из театра на улицу, почерневшее от туч небо сразу же разрезало море клинками раскаленных молний, зашипевших где-то там, за маяком.

– У-ва! – сказал Рабинович. – И как вам это понравится?

Мне это никак не нравилось.

– Так я не о том, – откуда-то снизу, от моих ботинок, продолжал вещать маленький памятник. – Вы же меня плохо слушаете. Я говорю, что один раз какой-то грек, всегда, как и все греки, влюбленный, хотел украсть рыбачку Соню. Ну эту, «рыбачку Соню как-то в мае». Прямо с камня. Она там рядом со мной стоит, через клумбу. И кто бы от этого потерял, я вас спрашиваю? Что, она из золота, эта Соня? Она такой же кусок породы, как и мы все. И что? Этот директор, этот маньяк с Пересыпи, теперь каждый вечер откручивает ее от камня и уносит к себе в кабинет. На ночь. И как вы себе думаете, что он там с ней делает?

– А что можно делать с куском камня ночью в кабинете?

– И я так думаю! – обрадовался Рабинович. – Хорошо, что вы меня понимаете. Даже если от тебя ушла жена! Даже! С нашим удовольствием. Я же не каменный. То есть я, конечно, каменный, но я все понимаю и я даже чисто по-свойски хотел помочь, чтобы человек не делал грех, а имел настоящую женщину с душой. Поэтому в «Вечерней Одессе» я поместил объявление: «Ищу настоящую женщину. С душой. Обращаться к памятнику Рабиновичу». И что вы думаете? Никто не пришел! Никто не пришел, потому что этот директор никому не нужен даже по объявлению. Кому он нужен, этот директор, если он может проводить ночь с куском камня из песни? Я не знаю, что себе думает своей головой эта Соня, но уже утром она стоит за деньги напротив меня как ни в чем не бывало. Я понимаю, что камни не краснеют, я понимаю, но все-таки я не понимаю.

И что я мог сказать Рабиновичу? Что история знает немало случаев прелюбодеяния женщин с памятниками и наоборот? Говорят, этим занимались те же греки, но древние. Причины могут быть и чисто физиологические, и эстетические, и даже политические. То есть почти полностью соответствующие формулировкам иных философов, отраженным в различных справочниках и словарях. Многие из них полагают, что половая жизнь – это совокупность не только соматических, но и психических и социальных процессов, «в основе которых лежит и посредством которых удовлетворяется половое влечение». Раньше-то я думал, что оно удовлетворяется иным способом. Но теперь склонен согласиться с учеными. Потому что эта самая жизнь состоит теперь сплошь из психических и социальных процессов. И при таких условиях памятники – лучший объект любви, ненависти и страсти. Например, в эстонском городе Пярну не так давно в порыве страсти памятнику оторвали голову. Мужчины, надо отдать им должное, хотели памятник снести совсем и захоронить, чтобы у их жен не было лишнего искушения. Тем более что это был памятник Ленину. Но женщины воспротивились. И он так и стоял при входе в городской сквер – без головы, но со всеми остальными принадлежностями, как яркое подтверждение именно психической и социальной направленности совокупного удовлетворения. А в Улан-Удэ был обратный случай – там оставили только голову, все остальное исчезло. И когда стали искать, следствие наткнулось на непробиваемую стену молчания: все женщины, как одна, утверждали, что у этого памятника никогда ничего и не было, кроме головы.

А я лично – могу даже поклясться! – был свидетелем, как в городе Кишиневе, через сто семьдесят лет после того, как оттуда Пушкин сбежал в Одессу, замужняя женщина-поэт пыталась оформить с одним памятником брак в национально-политических целях и на совершенно законных основаниях. Но памятник в церковь не пошел, поскольку был, очевидно, категорически против двоеженства. Поэтому она привела священника прямо к постаменту, где насильно и был совершен обряд. После этого, как мне рассказывали, полностью удовлетворенная женщина совершенно исчезла с политического небосклона. Так что именно с политической точки зрения подобный брак даже бывает полезен. Хотя и не всегда. В Москве, например, в порыве психосоматической страсти пострадали многие памятники. И страсть эта была столь сильной, что на какое-то время был позабыт даже социально-политический совокупный аспект. Иначе как объяснить, что еще совсем недавно на задворках Центрального дома художника, в густой траве, как на свалке вылюбленных памятников, рядом, в откровенных позах, будто лучшие друзья, возлежали Феликс Эдмундович Дзержинский и Андрей Дмитриевич Сахаров?

К тому же не очень понятно, как быть с термином «половая холодность», тоже зафиксированным учеными и означающим невозможность переживания оргазма. Сомневаюсь, что памятники к этому способны. Они ведь чаще всего именно что холодные. Кстати, одна женщина-юрист на Украине попыталась как-то подогреть гранитное изваяние. Она обложила его дровами и развела гигантский костер. И что вы думаете? Как только эта женщина-юрист посчитала, что он достаточно подогрелся, пошел дождь. И от резкой перемены температур раскаленный памятник развалился на куски. Говорят, разочарованную женщину увезли в психиатрическую.

Но с директором случай, по всей видимости, был особый и сложный. И что я мог сказать Рабиновичу? Что иной человек бывает хуже памятника, и лучше уж любить памятник, чем никого? Я им не судья. Всякая любовь хороша, если это любовь. Но была ли там любовь? Ведь любовь Пигмалиона, как мы помним, сумела оживить каменную женщину, а этим ни один памятник оживить так и не удалось.

Поэтому что я мог возразить Рабиновичу? Что я мог возразить Рабиновичу, если вдруг обнаружилось, что исчез сам Рабинович? Очнувшись от мыслей соматического характера, я увидел, что вокруг кипит гроза, заливая площадь перед театром потоками мутной воды. И прямо по этой воде, утопая по пояс, вместе с черным котом и седыми пейсами, в сторону музея семенит этот старый сплетник. А за ним, поднимая сапогами фонтаны брызг, несется огромный мужик, машет кулаком и широко разевает рот, пытаясь перекричать грозу.

Воля ваша, господа писатели! Как по залитому водой Петербургу памятник гонялся за бедным человеком, мы еще помним из литературы. Но чтобы человек гонялся за бедным памятником – тут никакой литературы не хватит.

* * *

Когда ливень закончился и потоки воды унеслись под уклон в сторону моря, я вдруг обнаружил, что вся площадь перед театром и далее – вплоть до скульптуры Лаокоона – запестрела белыми бабочками. Они мельтешили на фоне черного асфальта и посеревших от ливня домов, то замирая, то уносясь стайками в сторону Приморского бульвара, поглощая прохожих и самого Лаокоона, отчаянно, несмотря ни на что, сражающегося с каким-то подобием змея. Причинное место, кстати сказать, у Лаокоона уже было оторвано. Как и отдельные конечности его сыновей. Что наводило на мысли.

Но подойдя ближе, я, к своему изумлению, обнаружил, что бабочки – вовсе не бабочки. Это я по своей близорукости принял их издалека за бабочек. А на самом деле – это невесты. Много-много невест. Они были совершенно разные, молодые и не очень, даже совсем девочки. Но все они в одинаковых белых платьях одинаково порхали над площадью. И только одна из них, маленькая, лет десяти, была без белого платья и фаты. Ее смуглое личико неуклюже вылезало из воротника коричневого, с перекошенным на одну сторону подолом, платьица, спускавшегося прямо к запыленным черным туфелькам. И она не порхала. Она стояла на месте, о чем-то шевеля губами. Приблизившись, я услышал, как она напевает тоненьким голоском:

Я вас либи-ил.

Либофь еще, быть можи-ит,

в моей душе-е угасла не софсем.

Но пусь она вас больше не трево-о-жит.

Я не хочу пичалить ва-а-с ничем.

– Это кто написал? – спросил я осторожно, пораженный ее огромными глазами цвета предгрозового моря.

– Пушкин.

– Правильно. А еще знаешь стихи?

– Знаю, – охотно сообщила она и тут же прочитала:

Влюбленный бюст, стоящий истуканом,

пенсионер, жующий чебурек,

пустой башмак, оплаканный фонтаном,

и постовой, живущий в кобуре,

и мост…

– А… – чуть не поперхнулся я. – Постой, постой, дорогая! А это кто написал?

– Пушкин.

– Э-э… Но почему Пушкин?

– У нас все Пушкин написал, – радостно сообщила она.

– А конфетку хочешь? У меня есть.

– Хочу, но мама не велела.

– А что ты здесь делаешь?

– В невесту играю, – сообщила девочка. – Когда вырасту, мне тоже купят белое платье.

– А кто купит? Мама?

– Нет. Жених купит. А я ему за это ребеночка нарожаю. Ма-аленького. Вот такого. – И она показала руками, какого ребеночка нарожает.

– А откуда ты это знаешь?

– А вот знаю.

– Ну, хорошо. Знаешь так знаешь. А сама-то ты чья? Откуда будешь?

– Сами мы не местные! – вдруг запричитала она. – Сами мы беженцы с Кубы-острова. Один тростник соленый ели, один ром сладкий пили, почернели все от горюшка! Подайте, люди добрые, на рогалик сахарный. – И осветилась улыбкой. – Вот как я могу!

Что за ерунда! Где Куба и где Одесса! С чертовщинкой девочка. Я уже отошел от нее, когда услышал вдогонку:

– Дядечка, а ты еще не жених?

– Нет, – опешил я. – А что?

– А то я жениха жду. Все жду-пожду, жду-пожду, жду-пожду…

И – закружилась в медленном вальсе.

А рядом с ней каким-то совершенно невообразимым образом плясала неизвестно откуда взявшаяся коза – белая, но с черным пятном между рогами. И при этом голосила противным, как у Рабиновича, высоким тенором:

– Ме-е-ме-е!

* * *

Эх, все-таки у нас любят меняться местами, подумал я, провожая глазами убегающего Рабиновича и преследующего его директора. Не успеет кто спастись бегством, как сам уже за кем-то бежит. Чтобы поймать и власть свою выказать. Власть – она никому спокойно жить не дает. Ведь наверняка этот «Навуходоносор с Пересыпи» раньше сам от кого-то бегал, как Евгений от конного императора. Одно слово – народ! У нас всегда так. Все своих защищают. А как защитят, так сразу за другими начинают бегать. Что люди, что целые страны. Маленькие страны борются за свои права с целыми империями. А как этих прав добьются, так сразу сами империями становятся. Хоть и маленькими, но злыми. И люди так. Сначала кричат про права человека, а как добьются этих самых прав – человека уже и нет. А зачем человек, если есть власть? Человек всегда от власти бегает, как черт от ладана. Сам и виноват. И Рабинович виноват. Назначили тебя памятником, так и стой. Нечего бегать. Стой и жди, пока директор сам окаменеет. А потом можно и отыграться.

* * *

Мостовая бывшей Итальянской, а ныне Пушкинской улицы больше напоминала тот самый луг, где, по свидетельству знаменитого одессита Исаака Бабеля, «пасутся женщины и кони». Поэтому осторожно, чтобы не сломать ногу, я добрался до бывших владений французского негоцианта Шарля Сикара, где летом 1823 года, перед вступлением в должность коллежского секретаря при канцелярии наместника Новороссийского края, останавливался Пушкин. Нырнув в подворотню, за которой некогда располагался каретный двор, я пошевелил ноздрями и обнаружил, что запах навоза и лошадиного пота до сих пор не выветрился, хотя никаких лошадей во дворе видно не было. С трудом разыскав в этой подворотне вход в музей-квартиру Пушкина А. С., я поднялся на второй этаж и направился было прямо в пушкинскую спальню, но был остановлен сразу тремя экскурсоводами, которые тут же повели за меня форменную войну, поскольку, как выяснилось, я был единственным посетителем, а женщины (все три экскурсовода были исключительно женщинами) из-за отсутствия посетителей прямо на глазах теряли квалификацию. Пришлось брать сразу всех.

Пытаясь блюсти музейную неторопливость и даже академичность, они тем не менее постоянно перебивали друг друга, потому что у каждой накопилось немало знаний о Пушкине, которыми необходимо было поделиться немедленно. И вместо того, чтобы отвести меня, как я и просил, в спальню, они потащили меня совсем в другую сторону. Смирившись с неизбежным, я вынужден был прослушать весь курс школьной программы, включая чтение «Евгения Онегина», где лучшей, как я понял, была строка: «Итак, я жил тогда в Одессе».

Когда мы, наконец, дошли до спальни, я начал с неожиданным для экскурсоводок любопытством ее оглядывать. И в результате тщательного осмотра обнаружил стол, конторку, два кресла, стул, зеркало, люстру и высокое, выходящее во двор, окно с занавесками. Кровати не было.

Выглянув в окно, которое выходило в тот самый двор, через который я только что проходил, я увидел разобранную карету и двух выпряженных из нее лошадей, одна из которых, послушно согнув ногу, покорно ждала, пока то ли кузнец, то ли кучер внимательно исследовал копыто.

Зажмурив глаза, чтобы избавиться от галлюцинации, я повернулся к сопровождающим меня экскурсоводам и спросил, соблюдая строгость в голосе:

– А где кровать?

– Кровать не предусмотрена! – радостным хором сообщили они.

– Милые дамы, ответьте мне на один вопрос: это спальня?

– Спальня!

– Видели вы когда-нибудь спальню без кровати?

– Не видели, – потупили они взоры.

– Значит, это не спальня?

– Спальня, – подтвердили они.

– Не будете же вы утверждать, что Пушкин спал на люстре? Где кровать?

– Не предусмотрена.

Конечно, если бы на месте этих дам был групповод Дмитриев, я бы услышал немало правдивых историй о необыкновенных способностях Пушкина спать на конторке, на карнизе или даже на потолке. Но его тут не было, а глубокие объяснения его сообщниц у меня доверия не вызвали. Поэтому я потребовал директора. Директор явился через несколько минут в виде благообразного интеллигента старой модели с тяжелой тростью в руке. Сразу оценив обстановку, он взял меня под руку и повел к себе в кабинет.

– Милостивый государь, а знаете ли вы, кому принадлежала эта трость? – доверительно прошептал он, оглядываясь по сторонам, будто за нами следили ищейки Бенкендорфа. – Она принадлежала Пушкину! Вы не поверите, но трость сделана из ствола охотничьего ружья и весит целых два с половиной кило. Отсюда я делаю вывод, что Пушкин специально укреплял руку и таким образом заранее готовился к дуэли. – Он посмотрел на меня теплыми глазами и добавил: – Поверьте, этой информацией я делюсь не с каждым. Далеко не с каждым. Но вы, я это вижу сразу, вы – это совершенно особенное дело. – И застыл, ожидая моей восторженной реакции.

Реакции не последовало. Зато последовал резкий, как дуэльный выпад, раздраженный вопрос:

– Кто упер кровать из спальни?

Заведующий сразу как-то поник, опустил плечи, прикрыл поплотнее дверь и таинственно зашептал:

– Видите ли, в чем дело…

Я уже не сомневался, что второй раз за этот день услышу невероятную историю, рассказанную Рабиновичем.

* * *

При выходе из музея путь мне преградила вахтерша, сообщив, что меня требуют к телефону. Странно, кто это меня мог отыскать в музее?

– Сами мы не местные, с Кубы-острова, – раздалось в трубке. И я сразу узнал ее голос.

– Ты где, ребенок?

– А здесь я, – засмеялась она. – Все жду-пожду, жду-пожду.

– Ты где? – закричал я. – Я сейчас приду.

Но в трубке раздался короткий смешок, а затем и гудки. Она опять исчезла.

Проходя через двор, я внимательно огляделся по сторонам. Но ни кареты, ни лошадей не обнаружил. Не говоря уж о кучере. И только запах навоза еще долго преследовал меня даже в подоспевшем трамвае.

* * *

Вернувшись в свой гостиничный номер, я обнаружил на прикроватной тумбочке странный конверт, запечатанный сургучной печатью. На сургуче был оттиснут ливанский кедр, под кроной которого красовалась большая латинская буква S. Адрес указан не был, зато в графе «получатель» значилось буквально следующее: «Епим. Человек без адреса». Вызванная мною дежурная по этажу с порога запричитала и стала божиться, что никого не видела, никто в номер не заходил и ничего не приносил.

– Божусь! – сказала она. И добавила: – Ей-богу!

Хорошенько обследовав номер, я не нашел ни одной щели. Окно тоже было заперто наглухо. Присев на кровать, я осторожно вскрыл конверт, из которого тут же выпал листок, наполнивший комнату запахом мирры. Развернув его, я прочитал буквально следующее:

«Я нарцисс Саронский, лилия долин!

Привет тебе, о Епим, человек без адреса!

Что снисхождения моего не просишь, ни палат в Иерусалиме, ни верблюдов для странствий твоих – за то хвалю многажды. А за нектар воркутинский порицаю. И за то порицаю, что подкреплял вином и освежал яблоками не лилию между терниями, а терн между лилиями. Что терну от яблок твоих, коли он их не приемлет? Что ему вино от лучшей моей лозы? Оно стечет без пользы по колючкам, коими, о Епим, и верблюд брезгует! И за то порицаю, что ложе дарил неправедно, ибо ложе – дар небес, а не дар, как тобою сказано, «с получки». А потому зря ты искал на нем ту, которую любит душа твоя, – ее там нет. А есть холод ночной пустыни.

Но ниспослана тебе, о Епим, за муки твои дщерь прекрасная. Оглянись, оглянись вокруг! Нет на ней фаты земной, как на плодах пустоцветных, но есть фата небесная. Не смотри, что смугла, не смотри, что сама пока, как дичок, к камню привитый. Но живет в ней зерно жизни твоей.

Пройдет зима, дождь минует и перестанет; цветы покажутся на земле; время пения настанет, и голос горлицы послышится в стране твоей; смоковницы распустят свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издадут благовоние. И придет час любви и возрождения. Но не пройди мимо! Не смутись невзрачностью одежд, но вглядись в глаза небесные.

Беги, о Епим! Будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических! За сим пребываю вовеки

царь Иудейский,

нарцисс Саронский,

лилия долин».

Ветер пробежал по ногам. Будто в ту же секунду, как я дочитал письмо, растворились стены, впустив в комнату дыхание вновь сгустившейся грозы. В голове все стало путаться, расплываться и таять. Партийные, что ли, мстят? Но ведь сколько лет прошло! Никаких партийных уж нет. А если они и есть, то не партийные. Да и стиль не их. И печать эта… Соломонова. Нет, тут что-то не так. Дежурная по этажу – дура дурой. Но, с другой стороны, зачем ей все это? Поди и не знает, кто такой царь Соломон. А кто знает? Да мало ли кто…

«Не смотри, что смугла, не смотри, что сама пока, как дичок, к камню привитый, – еще раз прочел я. – Но живет в ней зерно жизни твоей». Ерунда какая-то. Но тут же почему-то в голове завертелись знакомые строчки:

Так проходит судьба, не мигая,

на последнем твоем вираже —

ослепительная, нагая

и навечно чужая уже.

И неожиданно, как сумерки с потолка, на меня стал опускаться уже знакомый пронизывающий страх. Страх, сквозняком ниоткуда, свистел в утробе, не находя выхода. Страх, идущий от стен, и страх, живущий во мне. Страх жизни и страх бездны. Страх.

Хлопнув дверью, я стремительно выскочил из номера навстречу оглушительному разрыву.

IX. Дети бездны

А вокруг все острее пахло ладаном.

Пахло ладаном в огромных городах, в маленьких церквях и больших соборах. Разбухали кладбища. Пестрели именами могильные плиты. Эти имена птицами кружили в воздухе, делая небо плотным и непреодолимым. Они являлись по ночам и куда-то звали. А я бежал и бежал совсем в другую сторону, боясь остановиться. А убежав, обнаруживал, что они здесь, со мной. Что невозможно выбежать из вечности.

И даже не я уже бежал – это пространство все время перемещалось и перевоплощалось. В этом калейдоскопе я почти не замечал, как Москва оборачивается Гамбургом, Гамбург – Парижем, Париж – казармами Ханкалы, Ханкала – пляжами Тель-Авива, откуда волна выбрасывала прямо в окопы Дубоссар, на берега Волги или к афинскому Акрополю. Бывало и так, что одну ночь я проводил в пятизвездной гостинице на берегу Средиземного моря, другую – в московской малогабаритке, а уже следующую – где-нибудь в окопе. Почти не замечая разницы. Эта гонка не прекращалась месяцами. Без нее жизни больше не было. И страшно было даже подумать, что будет, если все остановится. Остановка была смерти подобна.

Я больше не умел думать. И не хотел думать. Я месяцами не бывал дома. Я чувствовал, что все это плохо закончится, но остановиться не мог. Не знал как. Не знал, чем заменить эту круговерть таким образом, чтобы жизнь не остановилась. И продолжал спасаться бегством. Это была болезнь, да. Но лучше было жить больным, чем остановиться и исчезнуть, как это буквально на глазах происходило с моими друзьями. Ведь только поезда и самолеты, морской ветер или разрывы снарядов убеждали меня в том, что я еще жив.

Поэтому пространство перемещалось, а я все гонялся за ним, словно хотел склеить все эти осколки взорванного мира. Но они упрямо не склеивались.

И все, к чему я прикасался, превращалось в прах. Стоило мне устроиться на работу, как организация закрывалась. Стоило вступить в какой-нибудь союз, как он тут же раскалывался и исчезал. Стоило жениться, как через какое-то время выяснялось, что все уже давно кончено и можно уходить. Обретенные друзья уезжали или умирали. Страна рассыпалась на куски. Я был просто вынужден, как бездонную книгу, листать города и страны, метаться от человека к человеку. А они уходили, уходили, уходили… И становилось страшно. Не за себя – за них. За города и страны. За людей. За всех, с кем меня сводила судьба.

И только небо насмешливо глядело с высоты. Огромное бессмертное небо, напоминающее купола всех тех церквей, где в последнее время пахло ладаном.

Пахло ладаном. Нищие и убогие христарадничали на дорогах. Все время шел дождь. Повинуясь порывам ветра, сосны, как огромные метлы, безуспешно пытались разогнать тучи. Тихо потрескивали свечи в руках маленьких и беспомощных людей. Обреченно голосили певчие. Сквозняк разговаривал с иконами. За стенами торжествовала навсегда промокшая тишина. Лишь в церковном полумраке то из одного, то из другого угла раздавались звонки мобильных телефонов. Словно кто-то вызванивал людей из бездны.

* * *

Праздник не удался. Задумчивые пони, тщетно поджидавшие маленьких двадцатикопеечных наездников, разошлись по конюшням. Продрогшие лебеди попрятались в своих надводных будках, почему-то напоминающих собачьи, оставив пустынной закипающую под дождем поверхность пруда. Ветер принес охапку листьев и бросил на наш стол рядом с пустыми стаканами. За соседним столиком съежилась пожилая пара, но через несколько минут и ее сдуло. Праздник не удался. «Закрыли мое шапито». И нужно было побыстрее проваливать из этого застывающего пейзажа, чтобы не стать его частью, как те старик со старухой (не наши ли соседи по кафе?), которых Женька позже двумя штрихами впаял в эту картину:

Цветы увядают,

И, словно подбитые птицы,

Старик со старухой

Сидят в опустевшем кафе.

Мы еще посидели немного, словно ожидая, не вернется ли лето, а после побрели в сторону Ботанического сада, вдоль маленького зоопарка, по пустой, продуваемой насквозь аллее. И это был уже не просто ветер. Это было очередное дыхание бездны, отступившей было под лучами короткого лета. И он вдруг остановился и как-то опасливо обменялся взглядами с двумя вымокшими у своего загона волками. Нас отделяла крашеная металлическая сетка, и неизвестно еще, кто из нас был в загоне. Нас отделяла такая прозрачная граница.

* * *

Поезд медленно отползал от перрона Курского вокзала, с трудом раздвигая клочья сумеречного тумана. За окном как раз повалил грязный московский снег, и было видно, как он тут же, едва достигая земли, превращается в месиво, в черную жижу, налипая на подошвы пешеходов и шины автомобилей. Столичный декабрь, как это повелось в последние годы, был мрачен – ни зимы, ни осени, одна грязь.

– Мы становимся южной страной, – уверенно сообщил Рейн. – Такую зиму я видел на севере Италии. В Венэции. Это открывает большие перспективы.

Он именно так и говорил – «в Венэции», через «э». Я не понял, о каких перспективах он говорит, потому что за окном перспектива открывалась не очень радужная. Недовырубленные перелески сменялись мрачными глухими заборами и закопченными снизу доверху трубами мертвых заводов. Непролазная грязь пожирала унылые поселки с едва тлеющими огоньками фонарей. Огромная унылая Россия давилась мраком собственных дорог. Поезд трясло на стыках.

* * *

Между тем ощущение, что я все время куда-то опаздываю, не оставляло. Пока стоишь на месте – все нормально. А стоит начать движение, стоит раздвинуть пространство, как сразу начинаешь опаздывать. Это как вечная гонка за убегающим горизонтом. И дело даже не в допотопных поездах, которые постоянно задерживаются, простаивая на полустанках. Дело в том, что где-нибудь посреди пути вдруг начинаешь испытывать острое беспокойство, как будто поезд не просто опаздывает – он какой-то вчерашний или позавчерашний, а то и вовсе движется не в том направлении. Или вообще без направления. И понятно, что надо спрыгивать, но боязно. Да и суетно все это. А поезд все ближе подбирается к очередному тупику. И пространство опять, в который уже раз, вопреки всем законам, оказывается замкнутым.

* * *

В тамбуре, куда я вышел покурить, ко мне приблизился чернявый мужик с потухшей сигаретой. Несколько секунд он в меня вглядывался, а потом, радостно всплеснув руками, заговорил по-армянски. Вычислил своего.

– Хаес? – спросил он.

– Че? – разочаровал я его специально заученным словом. – По-армянски я не понимаю.

Чернявый страшно удивился. Но, вглядевшись попристальнее, быстро изменил свое мнение.

– Неужели грузин?

Грузином я тоже не был, а потому продолжал смотреть в окно.

– Ну что ты там смотришь? – не отставал мужик. – Таинственную русскую душу ищешь, да? Там нет. Знаешь, что такое душа? Душа – это солнце на небе. Да. У нас, в Армении, на небе есть солнце. Поэтому никто не ищет душу. Здесь солнца нет, и все ищут душу. Приезжай в Армению, я тебе покажу душу.

– Зато у вас нет моря.

– Моря нет, – согласился он. – Пока нет. Может быть, еще будет.

А я помнил, что море уже было. Сентябрьское море играло барашками, и тысячи солнц, перепрыгивая с волны на волну, заливали берег. А вдоль берега, как раненая чайка, ходил тощий, немного сгорбленный человек, вглядывался в волны и выкликал: «Лиля! Лиля!» И это звучало, как «гули-гули». Будто он скликал голубей. А она все не выходила из воды. И он звал, звал. И она вышла.

Меня тошнит, что люди пахнут телом.

Ты вся – душа, вся в розовом и белом.

Так дышит лес. Так должен пахнуть бог.

«Так должен пахнуть бог».

Кажется, Григорий Померанц научил его в письме не умирать. То есть, как он писал, для того, чтобы жить в вечности, не обязательно умирать. Просто надо научиться жить в вечности при жизни. У Померанца получалось. У него уже нет. Наверно, было поздно. И не только для него.

Вечером он прочел:

Нам век тяжел. Нам братья не друзья.

Мир обречен. Спасти его нельзя.

Не он обречен – мир. Но продолжал выкликать: «Лиля-Лиля!» И со сцены громадного московского зала, сразу после своего очевидного триумфа, на глазах пяти тысяч удивленных людей вдруг выскочил к еще не выключенному микрофону и как тогда – в море, так и тут – в зал: «Лиля-Лиля!» «Гули-гули».

И белые голуби, раздирая крыльями уставший воздух, дружно взмыли к потолку.

* * *

В нем иногда говорил бухгалтер:

– Зачем вы тратите деньги на звонки? Это же дорого. Я знаю, что вы приезжаете утром, знаю. Мы вас ждем. Ждем, говорю! Встретим на вокзале – и сразу к нам, завтракать. Зря вы звоните. Это ж сколько денег уйдет!

Да, иногда в нем говорил бухгалтер трамвайного управления, который много лет каждое утро являлся на службу, надевал нарукавники, доставал счеты и морщил лоб. Только нежно любившим его сотрудницам ни за что было не догадаться, что кроется за этим наморщенным лбом.

* * *

– С Чичибабиным будьте поосторожнее! Может скомпрометировать, – тогда же, на том же пляже, предупредил известный критик Сарнов, сотрудничавший в известном же журнале, занимавшемся исключительно вопросами литературы.

– А в чем дело?

– Он на всех углах кричит, что его лишили родины. Значит, жалеет о распаде Советского Союза. Будьте осторожнее.

Да-да, я тоже начал припоминать:

С мороза душу в адский жар

Впихнули голышом.

Я с родины не уезжал.

Чего ж ее лишен?

* * *

– Представляешь, – возмущенно пожаловался Рейн, – ресторан закрыт, у проводницы нет ни хлеба, ни колбасы. Даже чай не обещает. Что будем делать?

– Ничего. Спать. Утром в Харькове Борис Алексеевич обещал встретить и сразу повести завтракать.

– А я сейчас хочу есть! – заявил Рейн. – В поезде человек должен есть. – А помолчав, добавил: – И пить. Я – первый поэт России, а они даже не могут дать мне колбасы с хлебом. Кстати, Иосиф Бродский тоже говорил, что мир уже не спасти, но одного человека еще можно.

– Понятно. И этот человек – ты. Возьми у меня в сумке бутерброд и считай, что я выполнил завет Бродского.

Рейн засмеялся, но бутерброд взял. Тщательно прожевав, констатировал:

– Колбаса не того уровня. Не первый сорт. Мне не соответствует.

Конечно, первому поэту нужна первосортная колбаса. А где на них напасешься? Все – первые. Ни одного второго не видел.

– Смотри, как получается, – продолжал Рейн, – раньше, когда мои стихи не печатали, их все читали. А теперь, когда все напечатали, читать перестали. Знают, что есть Рейн, друг и учитель Бродского. И все. Почему так?

Вообще-то, этот вопрос надо задать Дмитриеву. Это он у нас мастер коллективного бессознательного. Хотя и я знаю, что Рейн изрядно вляпался. И поделом. Нечего у Лиснянской сначала одесскую колбасу таскать, а потом распространять слухи про то, как они с той же Лиснянской вместе летели в самолете из Питера в Москву, и какой в этом самолете был первоклассный бассейн, и как они там весь полет плавали, с Лиснянской же. Хотя Лиснянская сама мне признавалась, что плавать на лету не любит, потому что ее сдувает. И нечего такой слух распространять. Потому что у нас ведь как народу скажут, так он и воспринимает. Скажут, что земля вертится, – значит, вертится. А скажут, что Рейн с младых ногтей был другом и учителем Бродского – все, пиши пропало. Теперь он не первый поэт, а первый друг и учитель. На веки вечные. И не он, кстати, один. Кто у нас, к примеру, Николай Огарев? Никто не знает. Знают только, что он друг Герцена. А Мариенгоф – друг Есенина точно так же, как Кюхельбекер – друг Пушкина. У Асеева другая кличка – соратник Маяковского. Хуже всех досталось Николаю Гумилеву. До поры, пока в конце восьмидесятых его стихи не появились в печати, нынешние поколения считали его исключительно мужем. Расстрелянным мужем Ахматовой. А что все эти замечательные люди сами по себе делали, без друзей и жен, никто почти и не помнит. Поэтому вывод прост: не надо иметь друзей. И жениться не надо. Я вот тоже как женюсь – так меня нет. А как разведусь – вроде появляюсь. Правда, ненадолго. Но себя я так, к слову приплел. Я не сравниваюсь. Как можно? Я просто констатирую, что у нас такой менталитет: как скажут, так и понимаем, как научат, так и делаем. А не научат, так и не делаем вовсе ничего.

– Что делать? – говорю я Рейну. – Менталитет такой.

– А что такое менталитет? Со всех сторон слышу: «менталитет-менталитет», а что это такое?

– Менталитет – это когда человек или группа людей живут так, как удобно им, но неудобно другим. Или любят то, что другие не любят. И наоборот. То есть если мы оба любим одесскую колбасу, то у нас общий менталитет. А те, кто любит есть собак или лягушек, нам не товарищи. Ты вот куда ботинки ставишь, когда ложишься спать?

– На пол, – удивился Рейн.

– А есть народы, которые ставят ботинки на стол, или даже такие, которые весь день ходят босиком, а на ночь – надевают и так спят.

– Не может быть! – засомневался Рейн. – Это же неудобно.

– Вот я и говорю: менталитет определяется удобствами.

Ночью я услышал грохот. Продрав сонные глаза, выглянул в коридор и столкнулся с полуголым парнем, который, шатаясь, шел по вагону и держался за голову так, как будто только что протаранил ею железную дверь тамбура. Зажмурившись от света (очень спать хотелось), на ощупь добрался до уборной, отворил дверь и только было пристроился, как получил звонкий удар по голове. Открыв глаза, обнаружил, что прямо над унитазом, точнехонько на уровне головы висит огромное цинковое ведро.

* * *

Тут надо прерваться и прояснить, что такое голова, чтобы понять, как получается ее травма. Владимир Даль, например, в своем словаре формулирует так: «Голова – это часть тела, состоящая из черепа с мозгом… Голова состоит из головы собственно и лица; голова делится на лоб или чело, темя, маковку, затылок, и виски или косицы». Следовательно, я получил травму головы не посредством удара в темя, маковку или косицы, а именно точечным ударом в чело, то есть в лоб. Так бывает: если сам не бьешь челом, то тебя бьют в чело.

Хотя я прекрасно понимаю, что в наших условиях травма головы – вещь весьма условная. Гораздо чаще это нечто внутримозговое. Я вот, к примеру, хоть и не доктор, но давно научился различать внутреннюю травму головы. Еду как-то в подмосковной электричке, окликает меня мужик:

– Эй, биджо!

– Ты грузин, что ли? – спрашиваю.

– Это я грузин? – возмущается. – Да я чистокровный русский.

– А почему тогда по-грузински разговариваешь?

В ответ он говорит буквально следующее:

– А я думал, что ты грузин, потому что ты в кепке.

Тут даже энцефалограмму делать не надо. И так понятно, что у него травма головы. А что мне, простите, надевать? Треух? Так меня милиция тут же остановит. Шляпу? А может, еще и очки? В шляпе у меня такой вид, что все собаки кидаются. Потому что принимают за интеллигента. Зачем мне рисковать? Тем более что я не интеллигент вовсе. Я даже мусорное ведро в шляпе не выношу. И вообще стараюсь теперь с мусорным ведром поменьше появляться на улице. Потому что не так давно в писательском поселке одного поэта обворовали. Знаменитого. Поэтому милиции нагнали со всей округи. И та милиция воров искала. Выйдет, к примеру, какой-нибудь писатель с мусорным ведром, в тренировочных штанах и в шляпе, а милиция сразу кричит: «Стой! Стрелять буду!» И палят в воздух. А потом писателя того обыскивают и задерживают. Вместе с мусорным ведром. Воров, конечно, не нашли, но травму головы всем сделали изрядную. Ко многим мастерам пера вдохновение потом по неделе не приходило. А то и по две. И никто за эту недостачу так и не ответил. Так оно мне надо? Я лучше мусор в огороде закопаю.

Короче, наутро добрая половина пассажиров вагона имела приличные шишки на лбу. Но диагноз «травма головы» пришлось ставить проводнице.

– Ангел мой! – наградил я ее комплиментом. – Ты зачем же ведро над унитазом повесила?

Вопрос мой застал проводницу врасплох. Наморщив лоб (чело) и несколько секунд подумав, она вдруг выпалила:

– А куды я его дену?!

И вправду, сразу успокоился я, куды она его денет? Менталитет! Правда, для Рейна я версию менять не стал. Пусть думает, что все дело в ботинках.

* * *

Кромешная ночь за вагонным стеклом изредка сменялась трассирующими очередями пристанционных огней и заставляла вздрагивать. Инстинкт срабатывал незамедлительно. В последнее время я так же вжимался в пол, когда за окном кто-то неожиданно начинал выбивать ковры, – чудилась канонада. Многие посмеивались. Только Женька был серьезен и все время напоминал, что знаки-то были, подавал кто-то знаки, да мы их не видели.

Хотя видели, конечно. Потому и запомнились, как те волки, – какой-то своей гротескной, даже фарсовой обреченностью. Потому что явились там, где ни за что не должны были являться. Впрочем, образ этого зверя преследовал Женьку всю жизнь. Волки настойчиво прорывались в стихи, кажется, без его воли. Прорывались, внушая то страх («А за стеной морозно и темно, И кажется, что где-то воют волки…»), то блаженное осознание общности («Что-то волчье есть в моей дороге…»), то горделивое превосходство, обреченное понимание, что никаким волкам не под силу сравниться с волчьей сущностью его судьбы:

Беспамятство мое страшней тоски,

Которую приписывают волку.

Но подразумевался всегда именно одинокий волк, хищный и гордый даже в своей загнанности. Потому что сам он просто не умел жить по законам стаи. Он был одиноким волком поэзии – жестким и беспощадным, временами надевавшим маску благополучия, чтобы скрыть от посторонних страшный оскал волчьей неприкаянности.

Несколько лет мы просто целыми днями бродили по Москве, без денег, время от времени напрашиваясь к кому-нибудь в гости. Женька очень любил слово «угощение». Но угощения подворачивались не так часто, поэтому мы просто бродили по городу. И он хищно высматривал в уличных музыкантах, в бродягах, в бездомных и нищих – изгнанников бездны, блуждающих по ненужной уже земле. Он искал себе подобных. Он бросал им последние монеты и вступал в осторожные разговоры. Но тут же шарахался от них в страхе, узнавая, как в зеркале, себя. Потом опять возвращался. Потому что их присутствие как бы оправдывало и его земную жизнь. Они подтверждали: настоящий волк всегда оказывается один на один с бездной, ибо его «судьба одинока, как дальний охотничий выстрел».

* * *

Очередной полустанок заставил вспомнить, что дальний выстрел ухнул откуда-то из-за реки. Он был настолько дальним, что мне даже в голову не пришло сопоставить его звук с тем, что стоявший рядом солдат вдруг согнулся и медленно стал падать на траву. К нему кинулись, но он уже не дышал.

Это мгновенное перевоплощение, мгновенный переход из одного мира в другой даже не пугал уже – поражал стремительностью и неестественностью. И только потом я понял, что человек, привыкший к войне, при жизни привыкает к вечности. Может быть, Померанц это тоже понял на войне?

Но молодые крепкие ребята, так и оставшиеся стоять перед убитым на коленях, еще этого не понимали. И задохнулись бессилием. В руках у них были автоматы, руки корежились свежей мужицкой силой, лица пылали огнем. Но они ничего не могли сделать. Потому что думали, будто смерть непоправима. И это самое главное.

* * *

– Но ведь было обещано! – тихим, но твердым голосом откуда-то из небытия произнес Синявский. – Обещано! Когда-то давным-давно, на заре человечества, сам господь обещал, что мертвые воскреснут… А может быть, когда-нибудь так и будет, и об этом, единственно об этом, твердит вся мировая словесность. Искусство всегда – надежда.

* * *

Искусство и поэзия и были надеждой. А что еще? Больше надеяться было не на что. Впрочем, нет. Это была не надежда даже, это была вера, это была религия. Даже больше, чем религия. И именно поэтому эти волки не должны были появляться здесь, в его сказочной стране начала восьмидесятых. Да, с миром всегда было «несовпаденье, путаница карт…». Но он нашел себе заповедник, загон, огороженный высоким забором, в котором с удовольствием проводил летние дни.

Тогда я часто слышал по утрам в телефонной трубке: «Старик, пошли на выставку». И мы шли на выставку. Выставкой у него называлась ВДНХ, которая тогда, когда еще не наступила эпоха рекламы и ларечного предпринимательства, особенно в будние дни, выглядела островком иного, беспроблемного, мира. Здесь были пруды, лебеди, зоопарк, лошадки, тенистые аллеи и много-много маленьких и дешевых забегаловок. За вход надо было платить, но Аркаша Пахомов знал тайный ход со стороны киностудии, и мы проникали бесплатно.

Здесь у «горсточки потерянных людей» было все, что нужно для «нищей свободы». И в лужице разлитого по столу портвейна мерещился «пьяный корабль» Рембо́, с блеском Женькой переведенный, а в шуме фонтанов – экзотическая Аргентина, в которой он никогда не был, но где хотел бы почему-то родиться для новой жизни.

Заходить в павильоны и глазеть на достижения народного хозяйства, конечно, никому в голову не приходило. Хотя изредка попадались выведенные из стойла прямо на аллеи огромные пятнистые коровы и отменные рысаки. А вот крытые дырявым шифером забегаловки внушали покой и раскрепощение. Вчерашние пельмени с кисловатой сметаной прекрасно дополняли бутылку вина, чтение стихов и долгие разговоры. Женька чувствовал себя превосходно и поминутно через стекла очков заглядывал мне в глаза, желая удостовериться, что я тоже счастлив.

Но короткое московское лето заканчивалось, как всегда, неожиданно. А осенью бездна подступала вплотную, вместе с одиночеством. Порознь они к нему не ходили. С первыми дождями и северным ветром одиночество становилось непреодолимым. Вернее, с годами возникло понимание, что оно непреодолимо. Отваливался последний гвоздь, скреплявший с миром:

И, как от забора доска,

Оторван от мира людского…

* * *

– Совсем с ума посходили! – кричала проводница. – Вот люди! Уже с козами в поезд садятся. Скоро верблюдов приведут.

Я выглянул в окно. На перроне с обиженным видом, в перекошенном коричневом платьице, стояла девочка и махала рукой вслед отошедшему поезду. А рядом с ней, выпятив вперед рога, стояла глупая коза – белая, с черным пятном между рогами.

* * *

Он по природе своей не выносил любой несвободы и в то же время мучился сознанием невозможности достижения свободы в том виде, как он ее понимал. Свобода, о которой говорили вокруг, на поверку оказалась свободой для избранных. Потому что свобода одних всегда оборачивается унижением других и, в конечном счете, никакой свободой не является. Он же хотел совсем другой свободы – свободы стихии, свободы быть «как ветер или море». Но плоть мешала. Уже почти ненужная, давно обретшая окаменевшую форму плоть тянула вниз, как камень на шее утопленника. От этой плоти он постепенно всю жизнь и избавлялся. Это не было медленным, растянутым на годы самоубийством. Это было попыткой одолеть плоть духом.

Но несвобода всегда бежала следом, наступая на пятки, мимикрируя, приобретая разные формы. По сути это и была естественная для этого мира охота на одинокого волка, не столько не желавшего «быть как вы», сколько не умевшего. Стрелки́ забегали неожиданно, со всех сторон, и было все равно уже, в какую сторону бежать. Потому что погоня всегда оказывалась не за спиной, а перед лицом. Проще было остановиться и не бежать вовсе.

Он упорно отбрасывал все, мешавшее свободе, – закрепощавшие условности бытия, авторитеты, идеологии, дни недели («Свобода жить без мелочных забот, Свобода жить душою и глазами, Свобода жить без пятниц и суббот, Свобода жить как пожелаем сами…»). Потом добрался до отрицания времени и, наконец, подверг сомнению угодность этого мира его Создателю. То есть он именно повернулся «лицом к погоне», лицом к пустоте. Он начал с ней сливаться. И поступил как ребенок, раздирающий куклу, чтобы узнать, каким образом она говорит «мама». Разгадав значение бездны, он ринулся ей навстречу, чтобы посмотреть, как она устроена.

* * *

На перроне харьковского вокзала среди встречающих Бориса Алексеевича не было. В здании вокзала тоже. Встретившие нас незнакомые люди рассказали, что ночью его увезли в больницу.

Весь день мы с Рейном проболтались по Харькову, о чем-то беседовали с новыми знакомыми, откликались на чьи-то приглашения и все время ждали вестей из больницы. Вестей не было. Никаких хороших вестей не было. Кроме тех, что им как бы заранее были посланы из далекого уже 1967 года:

Сними с меня усталость, матерь Смерть.

Я не прошу награды за работу,

но ниспошли остуду и дремоту

на мое тело, длинное, как жердь.

* * *

Я вдруг вспомнил, что тогда, в Питере, после выступления на площади Искусств, все отправились на Васильевский остров в гости к Вите Кривулину. Как раз незадолго до этого Кривулин стал обладателем огромной квартиры из восьми или десяти почти полностью пустых комнат. И все отправились к нему в гости, предварительно загрузив в машину ящик водки. А мы с Дмитриевым решили еще погулять, поскольку в Петербурге стояла на редкость ясная и теплая погода.

Часа через три, когда мы добрались до дома на Васильевском, то там никого не обнаружили. По коридорам, тяжело опираясь на костыли, грустно бродил Кривулин, не понимая, куда делись его гости. Было-то человек десять стихотворцев, и никто никуда не уходил. И вот – исчезли. А Виктор грустно ковылял по квартире, растерянно заглядывая в комнаты.

Но тут мне опыт помог. Дело в том, что там же, под Ярославлем, группа подвыпивших талантов, вооруженная бутылками, забрела в нашу с Женькой комнату. Пальто, как водится, побросали на кровать не глядя. А уже потом, когда чуток выпили, стали друг друга пересчитывать. И оказалось, что одного критика не хватает. Все облазили, все обыскали, даже в соседние комнаты ходили. Нету. И тут я случайно заметил одинокий сапог, который сиротливо торчал из-под груды пальто. Потянул за сапог – не дается. Тогда мы с Генкой, помню, Калашниковым вдвоем потянули – и вытянули критика. Хорошо, что я заметил. А то так бы и пропал. Тем более что он, видимо, относился к той ментальной группе, которая весь день ходит босиком, а когда ложится спать, надевает ботинки.

Вооруженный таким опытом, я стал ворошить кучи тряпья, оставленные в разных комнатах строителями-ремонтниками. Под одной из них я обнаружил Борю с Игорем, которые спали, прислонившись друг к другу. В это же время Дмитриев, пользуясь моей методикой, откопал в другой комнате еще троих. В общем, мы нашли всех. И все спали. Только Женьку нашли не сразу. А когда нашли, оказалось, что он не спал. Он сидел под грудой тряпок не в комнате даже, а в каком-то чулане, обхватив голову руками и приспустив на нос очки.

– Ты чего здесь сидишь? – испуганно спросил я.

– Так все спрятались, и я спрятался, – ответил Женька.

* * *

Когда пришел вечер, зал театра был уже полон. За столиком на сцене стояли три стула – для меня, для Рейна и для Бориса Алексеевича. И на этот «лишний» пустой стул между нами мы просто боялись смотреть. Читали по очереди и по очереди же бегали за кулисы узнавать – как он? И все было никак. Все было плохо. Я все время боялся забыть собственные строки, потому что в голове вертелось чичибабинское:

Я так устал. Мне стало все равно.

Ко мне всего на три часа из суток

приходит сон, томителен и чуток,

и в сон желанье смерти вселено.

* * *

Примерно в это же время на Вандомской площади, рядом со знаменитой колонной, все живое поместили в огромные стеклянные шары. И из них угрюмо выглядывали лишенные воздуха новогодние елки, куклы, конфеты, Деды Морозы, стеклянные фонарики. Живые были за стеклом. А остальные на них смотрели. Как на волков в зоопарке. Как на рыб в аквариуме.

И вдруг огромный город с его неподражаемыми дворцами и соборами, с нависшими козырьками мансард и проткнувшими небо колоннами, огромный город с удавленной гранитом рекой и домами, расставленными как музейные экспонаты, красивейший в мире город вместе с бредущими по его улицам людьми застыл промокшим каменным Некрополем – городом вечно живых мифов.

* * *

Чичибабин обрел форму поэта, и это его сгубило. Потому что у поэтов не бывает формы. Непримиримый враг окостеневших форм, он всю жизнь пребывал в чужих обличьях. Он был солдатом, бухгалтером, заключенным. Только поэтом никогда не был.

Наверно, поэтому его не признавали. Кажется, в 1949 году родители отправили его стихи в журнал «Огонек». И через некоторое время пришел ответ, подписанный поэтом товарищем Сурковым. Консультанты редакции оценили чичибабинские стихи как плохие и беспомощные, советуя не писать вовсе. А под конец письма утешили: «Ваш труд, кем бы вы ни были, нужен, полезен стране и народу, ведь не только писатели и поэты нужны родине». Конечно, родине еще нужны были и заключенные. Ведь стихи-то, транзитом через родителей, были присланы из Вятлага. И кто бы сомневался, что его труд за колючей проволокой гораздо полезней родине, чем его «беспомощные» стихи. А ведь уже был написан один из его шедевров – «Красные помидоры», с их неповторимой звукописью и космическим отрешением от мира.

В начале девяностых он вдруг с ужасом обнаружил, что взамен старых догматиков на сцену явились новые строители форм, схем и концептов – в жизни и в поэзии.

– Посмотрите, с чего они начинают! – нервничал он во время одной из наших встреч. – С догмы, с разрушения. Но это разрушение ради разрушения, форма ради формы. Ну нет у них любви, значит, нет и жизни. Все мертво! Все. Победившая форма – это форма гроба. Другой я не знаю.

И тогда, видимо, уже от отчаяния, не понимая, как с ним бороться, его признали поэтом. Ему выдали форму поэта. А он зачем-то взял. Лучше бы оставался бухгалтером.

* * *

А мы с Женькой как почувствовали. Или впрямь почувствовали. Потому что совершенно неожиданно в подмосковном поселке листопад смешался со снегом, и стало ясно, что нельзя дольше оставаться за столом, можно окаменеть. Все думали, что еще жарко. Да и мы сидели, раздевшись до пояса. Но, глядя на эти хлопья и эти листья, почувствовали, что оставаться на месте нельзя. И тогда мы вышли во двор и, никогда прежде не танцевавшие, вдруг пустились в какой-то нечеловеческий танец, размахивая руками и паря над стремительно белеющей землей.

Шел снег, перемешанный с желтыми листьями. Падали листья, перемешанные со снегом. И земля все больше напоминала белый стеклянный шар, в котором пряталось все живое – новогодние елки, куклы, конфеты, фонарики и – люди. Много-много людей. А мы все размахивали руками, все кружились в этом вихре. И я стал замечать, что Женька все дольше задерживается в воздухе, все неохотнее возвращается назад. И, наконец, он взмыл и медленно растворился в желто-белой пелене.

А я остался.

* * *

После поэтического вечера наступила черная гостиничная ночь – полубессонная, с наваждениями, с головной болью, с бьющими в разрывающихся висках чичибабинскими строчками. Словно часть его агонии вырвалась за пределы больничной палаты. Словно кто-то предлагал мне со-участвовать в его смерти, как он сам в последние годы со-участвовал в моей жизни.

Я метался на жесткой скрипучей кровати, и сквозь этот скрип, сквозь вздрагивающие оконные стекла в комнату проникали знакомые голоса. Забегал Женька, уговаривая немедленно отправиться на какую-то выставку. Характерно заткнув большие пальцы рук за ремень, широко вышагивал Алшутов, сверкая огромными глазами. Почему-то кричали цикады, перекрывая плач неизвестно откуда взявшегося ребенка. А при первом тусклом свете, едва пробившемся из-за штор, я вдруг увидел, как на стуле, медленно опадая на пол, корчится в предсмертной агонии моя одежда. И появившийся из какой-то щели Синявский, указывая на нее пальцем, как-то отрешенно произнес:

– Постоянная опасность быть пойманным и разоблаченным заставляла меня натягивать поверх тела все эти тряпки.

И исчез. А откуда-то из мрака донеслось: «Ищи себе подобного». Я вздрогнул и на мгновение просветлевшим сознанием вдруг понял, что в этом-то и дело, что этим я всю жизнь и занимаюсь. И все эти лица, лики, маски, мелькающие, как на кинопленке, горы слов и строчек, бессонные в разговорах ночи, метания из дома в дом, из города в город – все это только затем, чтобы найти себе подобного. И не найти.

– И таки не найдете! – перебил мою мысль высокий ернический голос отставного тенора, который я не узнал. – Потому что, как вы себе думаете, поиск себе подобного – это совсем не поиск себе подобного. – Тут он пресекся и добавил неожиданно жестко: – Это вечная тоска сына по…

Я открыл глаза, и голос исчез, не договорив. Вечная тоска сына по… кому? С трудом встав с кровати, я попытался стряхнуть с себя весь бред этой ночи. И стряхнул. Но не весь. В ушах все еще звучало:

Одним стихам вовек не потускнеть,

да сколько их останется, однако.

Я так устал! Как раб или собака.

Сними с меня усталость, матерь Смерть.

Всю ночь смерть снимала с него усталость. И сняла, наконец.

Исходил гарью и дымом харьковский вокзал, с которого мы возвращались в Москву. Продрогшие и промокшие оркестранты на перроне, приплясывая от холода, играли «Прощание славянки». Войска подходили к Грозному. Липкий снег забивал окно вагона. Реформаторы обещали золотые горы. Нищие рылись в мусорных баках. Новая буржуазия с телеэкранов светилась страшными улыбками, перебиваемыми рекламой новозеландского сыра и итальянских колготок. Столы ломились. Голодные объявляли голодовки. Вожди писали никому не нужные указы. Банкиры расстреливали друг друга в подъездах. Дети играли в убийц. Проводница разносила чай без сахара. Поезд ощупью пробирался во мраке. А поэт вымолил, наконец, покой, еще раз бросив на прощанье:

Красные помидоры

кушайте без меня.

* * *

– Лиля-Лиля! – раздавалось над морем. – Гули-гули!

X. На берегах Стикса

Нет, отужинать-то с Сабанеевым пришлось. Куда ж денешься? Отужинали. А на встречу с Раевским – младшего Липранди отправил, Ивана. Они и встретились на гласисе Тираспольской крепости. А сам сверкнул – и нету. Не зря Сверчком звали. Отговорился. Спешу, дескать, в Одессу. А сам в Варнице, под Бендерами, украинца какого-то нашел – ста тридцати пяти лет отроду. Смех. Вроде как тот украинец, по фамилии Искра, в детстве бывал здесь же, в Варнице, в лагере Карла XII и самолично того Карла видел. Может, видел, а может, и нет. Что он уж помнил, тот украинец, Искра? В сто тридцать пять лет-то! Ничего, поди, и не помнил. Все, что наговорил, – впустую. Ничего не нашли. А может, он и не Искра вовсе. Таких фамилий даже у украинцев не бывает. Пушкин и в Каушаны съездил – вроде там Мазепа захоронен. Какой там Мазепа! Плюнул и вернулся в Тирасполь. А в тот же день – в Одессу, подальше от греха. Потому как Сабанеев опять принялся искушать через старшего Липранди: а почему бы не встретиться господину сочинителю с другом его любезным Раевским? Это в крепости-то! Самому голову – да в петлю! Нет уж. Переоделся каким-нибудь турком – и в Одессу.

* * *

А мы не успели. Потому что как только наша машина заурчала и двинулась в сторону моста, налетели самолеты и принялись бомбить мост. Бросив машину, мы кинулись к крепости, но все ворота оказались заперты. А пули уже вовсю царапали стены, и понять, откуда стреляют, было невозможно. Стреляли отовсюду.

За рассекающей город железной дорогой открылся кривой переулок, по которому мы побежали к центру. Из-за дощатых заборов выглядывали перепуганные абрикосы и персики, дрожью отзывавшиеся на дальние разрывы. В конце переулка открылась широкая улица, по которой вдоль стен осторожно пробирались люди, скапливаясь у небольшого сквера за церковью, под защиту ее стен. Мы ринулись туда же, в скопление людей, но не успели добежать, как над головой раздался душераздирающий свист. Закрыв голову руками, зарылись в землю. И через мгновение ощутили, что земля дрогнула, как во время землетрясения. Страшный взрыв, разодрав деревья и кустарники, вывернул сквер наизнанку и тысячами осколков застыл в воздухе. Церковь каким-то чудом устояла, но беленые стены ее покрылись кровавыми кирпичными вмятинами.

Мы подошли к скверу. С веток свисали остатки людей и плодов. Модельный башмачок примостился на чьем-то разрубленном черепе. Из травы выглядывал одинокий тускнеющий глаз. Из помертвевшей церкви выбежали женщина и солдат. За ними, путаясь в разодранной рясе, семенил престарелый батюшка. Добежав до сквера, они вначале остановились, глядя на все сумасшедшими вытаращенными глазами. А потом вдруг что-то произошло. Что-то произошло, потому что они – и женщина, и солдат, и батюшка – встав в кружок и взявшись за руки, напевая что-то веселое на непонятном мне языке, повели хоровод.

Это был «местный танец джок».

* * *

А Варница, где Пушкин того украинца про Мазепу да про Карла пытал, напоминала настоящий плацдарм. Отсюда, с северо-западной окраины Бендер, вовсю долбили зенитки, повергая в ужас жителей ползущих вверх по холму многоэтажек. А тут еще оттуда мужика привезли. Украинца, по фамилии Искренко. На лбу звезда вырезана, а на запястьях – колючая проволока. Как спасся – сам плохо помнит. Мычит только да бредит. Погрузили мы его на машину – и в сторону реки. А только отъехали, как по Варнице и саданули, похоже, из тяжелых гаубиц. Ад! Головы не поднять. Машины, люди, дома – все взлетало на воздух, а потом навсегда смешивалось с перепаханной землей. Теперь уж точно ни Мазепы, ни Карла здесь никому не найти. И многих других – тоже.

Так история закапывала в землю историю.

* * *

А может быть, вообще никакой истории и нет? Что такое история? Свалка неразгаданных снов и мертвого времени? Но если время мертво, то все не только не возвращается на круги, оно просто никуда не уходит. Все – в настоящем. Все клубится в воздухе, как утренний туман над рекой. И никто не умер. Никто, никто не умер!

Ночная река, действительно укрытая туманом, уносила нас вниз по течению, подальше от расстрелянного города. Пожилой солдат со светящейся повязкой на голове чуть слышно разрезал веслами воду. На корме, укрытый бушлатом, о чем-то бредил раненый. А перед глазами, разрывая клочья тумана, все еще горела залитая солнцем площадь, на асфальте которой, как на циферблате расстрелянного времени, лежали вперемешку убитые люди, скрипки и абрикосы.

Какой идиот придумал историю, поступательное движение, прогресс? Музыка, покинувшая убитую скрипку, не знает прогресса. Потому что не может прогрессировать Дух. Он первобытным хаосом носится в воздухе, не ведая ни истории, ни прогресса, ни времени. Как клочья этого тумана. Как осколки людей, скрипок и абрикосов.

Солдат, чуть слышно скрипнув уключинами, вытащил весла из воды. И тут же нос лодки, на котором я сидел, ткнулся в песчаный берег. С востока, сквозь редкие лесные заросли и тающий туман, продирался осторожный рассвет. Одичавшие длинные тени сбегали вниз, к реке, и бесшумно тонули в водоворотах.

– Поторапливайся, – бросил солдат, поднимаясь с банки. – Надо уйти до рассвета, пока нас не заметили.

Мы вытащили на песок раненого, соорудили из плащ-палатки и двух автоматов носилки и медленно двинулись к лесу, уже не зная, не понимая, на какой именно берег Стикса мы высадились.

* * *

Украинец стонал, покачиваясь на наших самодельных носилках, просил пить и указывал разодранной рукой на грудь. Мы остановились передохнуть и расстегнули ему рубаху. Во всю грудь была вырезана ножом огромная латинская буква «V». Виктория. Победа.

* * *

Всякая победа добра над злом порождает новое зло. И дело тут не в добре и зле. Дело в победе. Потому что всякая победа сама по себе уже есть зло. И, победив, добро тут же оборачивается злом. Еще большим злом. Потому что неизменно выступает в маске добра. И потом годы, а то и десятилетия уходят на то, чтобы распознать зло, притаившееся под маской добра. Поэтому не нужно побеждать зло. Оно вечно. Как и добро.

С некоторых пор, когда я вижу человека, который с горящими глазами стремится к благородной цели, то шарахаюсь от него, как от чумного. Потому что не бывает благородной цели. Цели не может быть вообще. Ее просто нет в природе. А постановка и стремление к цели нужны только для того, чтобы получить нечто прямо противоположное, а затем объявить, что цель достигнута. Поэтому истинная цель, поставленная человеком, – всегда сзади. Она всегда следует за событием и проявляется после него же. Уже в виде мифа.

Война, как и любая борьба, – это просто образ жизни, стремительно перевоплощающийся в образ смерти. Цель борьбы – сама борьба. Цель разрушения – разрушение. Никакой другой цели нет.

Благородные идеи уже мало кому известного французского аббата, которыми Пушкин заразился здесь же, на берегах Днестра, обернулись многими тоннами смертоносного оружия. Благородное стремление к справедливости, пронесенное искрометными копытами по южным степям, стало началом великого террора, одной из первых жертв которого стал сам комбриг. Идеи единого мира подтвердили гениальные пророчества Пикассо: мир треснул и раскололся. И люди слепыми и неприкаянными осколками благородных идей, как первый теплый снег, клубятся в предзимнем небе. А все начиналось с первого прицельного выстрела, направленного в Мировое Зло.

* * *

Перегороженный тяжелыми бетонными плитами мост через Днестр вяло подрагивал, отзываясь на грохот орудий. Мутная вода, как затуманенное и треснувшее зеркало, с трудом отражала очертания крепости и прибрежный камыш. А эхо дальних разрывов доносилось до самого Тирасполя.

Очередной обстрел начался, как всегда, вовремя – часам к семи вечера. Солнце уж клонилось к закату, и скатывающиеся к берегу беленые известью домишки дружно порозовели, отражая маленькими оконцами почти горизонтально лежащие лучи. Поэтому первые вспышки огня вначале слились с лучами красного солнца, но через секунду взлетевшая к небу черная земля уже заслонила собой и солнце, и реку, и беленые дома. А когда пыль рассеялась, оказалось, что они ослепли: вышибленные стекла больше ничего не отражали.

Артиллерийские разрывы, дополняемые отрывистыми автоматными очередями, заставили нас спрятаться за высокую каменную ограду кладбища. И оттуда, сквозь прорехи в кирпичной кладке, мы увидели, как взрывом накрыло притаившийся у реки маленький домик, из которого через мгновенье вынесло в воздух тени людей и животных. На несколько мгновений они растворились в закате, а потом с плеском разодрали зеленую воду Днестра, оставив большие угасающие круги.

На какое-то время все стихло. И когда показалось, что обстрел уже закончился, кладбищенская ограда вдруг покачнулась, и на голову полетели крошки кирпича. Тяжелый гаубичный снаряд угодил прямо в середину кладбища, заставив вжаться в землю. Отряхнувшись, я стал продираться сквозь кладбищенскую сирень, и она пролилась с веток уже не голубыми, а какими-то красными каплями. А за сиренью, за кустами терновника, сжигая по дороге мрамор крестов и памятников, стремительно опускалось в Днестр огромное кровавое солнце. Опускалось, унося с собой в беспокойную воду крутые стены крепости, горящий плес и пирамидальные тополя, острыми пиками уставленные в закат.

Могилы были взорваны и разворочены. И над вывернутыми наизнанку провалами клубились сумеречные тени. Тени эти выделялись из воздуха, смешивались со вздыбленной землей и буквально на глазах наливались плотью. И на только что еще пустынных кладбищенских дорожках я вдруг увидел людей. Много людей. Они появлялись из-за крестов, из-за кустов сирени, из-за вывороченных земляных комьев, отряхивались и, оживленно о чем-то беседуя, исчезали за воротами кладбища. А перепуганные обстрелом местные жители даже и не замечали, что их становится все больше и больше, больше и больше…

…И время окончательно потеряло свои границы.

* * *

Да и были ли они, те границы?

Не разбирая дороги, я с трудом добрел до того места, где когда-то высилась Тираспольская крепость. Закрепостная слобода была на месте. Закрепостные люди, обретшие свои ремесла еще при Суворове, а потом и при Сабанееве, все так же стучали молотками по наковальням, торговали в лавках, пекли пироги и выплескивали помои на проезжую часть. За палисадниками орали неурочные петухи и визжали еще не зарезанные кабаны. Синие гроздья винограда лениво свисали с крыш, закрывая затаившиеся дворы. Даже грязь была прежней – той самой грязью, в которой когда-то утопала крепость. Только самой крепости не было. Никакой крепости больше не было. Нигде.

Остановив попутный грузовик, я зачем-то поехал на север, к водохранилищу, посчитав, что как раз там и отыщется убежище. И где-то через час уже растерянно стоял посреди дороги, не зная, куда двигаться дальше. Над головой дышал легкий ветер, а с востока надвигалась черная ночь.

Еще недавно здесь, на левом берегу водохранилища, свистели пули. Поэтому стены ветхих строений были выщерблены, а распахнутые двери коттеджей скрипели, отзываясь на малейшее дуновение ветра. В стремительно надвигающихся сумерках правый берег угасал на глазах и угас, оставив вдалеке единственную горящую точку – то ли заблудившийся в лесном массиве фонарь, то ли зацепившийся за ветку одинокий луч уже зашедшего солнца.

Нет, Пушкин был прав: здесь больше жизни нет.

Остановив случайную легковушку, я помчался за ним в Одессу. И через какой-то час с небольшим уже медленно шел вдоль крутого обрыва. Под ногами шуршала высохшая на солнце трава. Акации цеплялись за рубашку микроскопическими колючками. А внизу шумело вечно живое и вечно бессонное море.

* * *

И тут о мои ноги потерлась невесть откуда взявшаяся коза – белая, с черным пятном между рогами. А подняв голову, я увидел девочку. Вернее, это была уже не совсем та самая девочка. Она как-то неожиданно выросла, и под тем же перекошенным коричневым платьем угадывались маленькая грудь и чуть выступающий живот.

– А вот и я! – радостно сообщила она. – А ты где ходишь? Я все жду-пожду, жду-пожду, а тебя нет.

С этими словами она взяла мою руку и, задрав голову, уставилась на меня своими огромными глазами.

– Тс-с! – приложила палец к губам девочка и, встав на цыпочки, ткнулась в мою небритую щеку счастливыми губами. – Теперь я тебя больше не отпущу.

И тут же бесконечная усталость сковала тело. Словно обреченное бегство последних лет, расстрелянные города, гибель друзей, взорванные кладбища и сиротливые церкви спрессовались в единый миг, сковав тяжелым свинцом почти бесполезное тело. Но даже не в этом была трагедия. Трагедия была в том, что маска жизни все еще светилась на лице – смеющаяся маска, украденная когда-то со стены пропитанного лицедейством театра. И ее любили. В этом и заключалась главная трагедия – еще любили. В этом и жила последняя надежда – любили. Хотя меня уже почти не было.

* * *

– Т-с-с! – приложила палец к губам девочка и повела меня наверх, в сторону нависшего над морем холма.

Но не успели мы отойти и нескольких шагов, как за нами увязалась коза. В почти наступившей ночи белым пятном она брела следом по высокой траве.

– Иди, иди отсюда! – прикрикнула на нее девочка. И коза отстала.

Мы принялись подниматься дальше, пробираясь в темноте буквально на ощупь. Я быстро устал и, тяжело дыша, остановился.

– Куда ты меня ведешь? Ты, наверно, не знаешь, но жених – это совсем не я. Я уже давно не жених.

– Не жених, нет, не жених. Ты мой ребеночек, – загадочным полушепотом ответила она. – Но и жених тоже.

В это время в траве загорелись глаза. Шарахнувшись в сторону, я угодил в какую-то выбоину и упал.

– Не бойся, – склоняя надо мной лицо, сказала девочка, – это опять коза. Иди же! Иди вон! Я кому сказала! – добавила она в сторону горящих глаз.

Наверху уже была абсолютная тьма. Когда мы упали на траву, вскрикнули кузнечики, и в лицо кинулся исходящий от девочки запах речной воды, перемешанный с запахом полыни и ромашек. И в эту же секунду я увидел, как над ее головой сошлись звезды – миллионы звезд, слившихся в единое белое покрывало. И сразу вспомнил: «…но есть фата небесная». И – «…ибо ложе – дар небес». Она прикасалась ко мне своими почти детскими губами, и ее легкое дыхание возвращало в этот мир воздух.

Я попробовал ее обнять. Протянув руку, я прижал к себе что-то мягкое и теплое, и в то же мгновение из-под руки выскочила коза.

– Она теперь нас никогда не покинет, – шепотом засмеялась девочка. И тут же вскрикнула: – Ой! Она уже здесь! – И снова прильнула ко мне.

Именно в эту секунду за полторы тысячи километров отсюда раздался страшный Женькин крик о помощи. Я увидел его раскрытые со сна, ничего не понимающие глаза и синий задыхающийся рот. Последним усилием он пытался глотнуть хоть немного воздуха. Но воздуха в комнате уже не было.

И я покорно закрыл глаза.

«…Но живет в ней зерно жизни твоей… – успел я вспомнить. – Но живет в ней зерно жизни твоей». И в этот момент невидимый горизонт дрогнул и покачнулся. В груди застучали десятки молоточков, сбивая с ритма дыхание. Внезапно ночь разомкнулась, и небо обрушило на меня бесконечный звездный ливень.

XI. После взрыва

Разряд грома исторгнула одинокая синяя туча и тут же исчезла за горизонтом. Поэтому вечер остался сухим и ясным. Отдельные прохожие, раскрыв было зонты, тут же попрятали их назад, в сумки, и поспешили разбежаться по квартирам. В глухих подворотнях, где полуразрушенные временем дома соседствовали с нашпигованными людьми гнездами коммуналок, лениво зажигались фонари, и туда, на огонек затеплившейся вечерней жизни, потянулись уличные собаки. Сама же улица пустела, как перед нашествием.

Однако ближе к морю, за театром, было гораздо оживленнее. Туда стягивалась довольно пестрая, явно выпадающая из времени публика, наряженная в диковинные костюмы.

– Голым нельзя! – преградила мне путь старуха, облаченная в форму матроса с броненосца «Потемкин», о чем свидетельствовала надпись на лентах бескозырки.

– Голым? – удивился я и, оглядев себя, обнаружил, что я действительно голый.

Отойдя в сторону и прикрываясь руками, я вдруг наткнулся на прислоненную к статуе Лаокоона огромную афишу, которая гласила:

«ЕЖЕГОДНЫЙ БАЛ-МАСКАРАД

НА ПРИМОРСКОМ БУЛЬВАРЕ!

Не пропустите!

Сегодня в программе:

песни и танцы разных лет и народов;

чтение стихов с видеозами;

парад экспонатов в костюмах и без;

аттракцион «Я встретил вас»;

поиск и разоблачение себе подобных.

Весь вечер играет оркестр.

Начало в 19:00. Без костюмов вход запрещен».

– Голым нельзя! – еще раз язвительно крикнула старуха. И протянула руку лодочкой.

– Опять ты здесь! – послышался из-за спины сиплый, как у вечно простуженного портового грузчика, голос. – Сколько тебе говорить, чтобы ты просила где-нибудь там, а не здесь!

Оглянувшись, я узнал директора литературного музея с маленьким памятником рыбачке Соне под мышкой.

– А что я тут спортила? Тебе уже жалко, если я имею свой маленький интерес, – огрызнулась старуха. – Я уже у тебя отняла зарплату.

Но на всякий случай отошла в сторону, чем я и воспользовался.

А сам директор уже кинулся к группе скачущих подростков, которые норовили проскочить мимо него в карнавальных масках.

– Маски! – закричал он. – Маски складайте у выхода, я говорю. Складайте маски! – И подростки ринулись врассыпную.

На самом бульваре продавщицы бойко торговали с лотков мороженым. Старушки совали прохожим кулечки с розовыми чахоточными креветками и черными, будто кусочки смолы, жареными семечками. Лениво шелестели листвой платаны.

На ступенях мэрии гремел оркестр. Подойдя поближе, я увидел, что оркестранты собраны, что называется, с миру по нитке. Потому что молдавский флуер соседствовал с русской балалайкой, а украинская кобза – с еврейской скрипочкой. Только огромный барабанщик, наряженный во фрак и продырявленный цилиндр, не обнаруживал никакой национальной принадлежности. Он стучал в барабан и громыхал тарелками так, что с величественных колонн мэрии чуть не сыпалась штукатурка. Но, как ни странно, его грохот не мог заглушить трио девиц в сарафанах и кокошниках, которые, приседая и разводя руки в стороны, залихватски исполняли «Оц-тоц-перевертоц, бабушка здорова». И прохожие, поравнявшись с оркестром, не могли удержаться от того, чтобы тоже не присесть и тоже не исполнить. Тем более что дирижер, облаченный почему-то в сапоги и рабочую спецовку, неустанно кланялся всем проходящим, повернувшись к оркестру задом. И создавалось впечатление, что он дирижирует не столько музыкантами, сколько распростершимся перед ним бульваром.

Я хотел было тоже пуститься в пляс, но барабанщик вдруг заорал, перекрикивая оркестр:

– Голым нельзя! Нельзя голым! – И так бухнул в барабан, что девицы в кокошниках лишний раз присели. А я вспомнил, что я – голый, и опять отошел в сторону.

Чуть поодаль два пьяных бугая в матросских тельняшках играли в жмурки, прячась за пушкинский бюст. Им засвистел в милицейский свисток сторож с Привоза, снабженный на этот раз красной повязкой дружинника на рукав и фуражкой с лакированным козырьком на голову. И бугаи тут же спрятались окончательно.

Сразу за бюстом – во все пространство до памятника Дюку Ришелье, – спотыкаясь о разбойную «оц-тоц-перевертоц» и то и дело натыкаясь друг на друга, кружились ряженые пары, сменяясь где-то у гостиницы, в эпицентре веселья, буйным хороводом. Протиснувшись между парами, я как раз и угодил в середину хоровода, из которого долго не мог выбраться. Пытаясь прорвать цепь, я натыкался то на бородатую маску Льва Толстого, то на толстого Бальзака, то на какого-то набальзамированного типа со стеклянными глазами. А выбравшись наконец, отошел подальше от танцующих и присел на скамейку возле уличного музыканта, который, вооружившись то ли арфой, то ли лирой, извлекал из нее какие-то древние выворачивающие душу звуки. Музыкант был одет в белую, подпоясанную ремешком хламиду, а его кудрявую русую голову венчала тонкая золотая корона. Уловив мой взгляд, музыкант неожиданно помахал мне рукой, ободряюще улыбнулся и продолжил играть.

В это время за спиной загрохотал мегафон. Обернувшись, я увидел взгромоздившегося на каменный бордюр директора музея, рядом с которым смирно стоял едва достигавший директорского колена памятник рыбачке Соне.

– Внимание! – заорал директор. – Кончайте свои оперы, господа! Кончайте свои песни и танцы. Потому что эскадрон, таки да, уже соединился на углу Ришельевской и Еврейской, и наше время, таки да, приходит. Поэтому на счет раз-два-три мы начинаем наш парад. И чтобы все были здоровы!

Не успело прозвучать «три», как оркестр с новой силой грянул «оц-тоц», только уже в ритме торжественного марша. И мимо директора музея, мимо музыканта в белом, а заодно и мимо меня стройными рядами пошла колонна демонстрантов. Шествие открывал совершенно лысый Пикассо с огромным голубым флагом в руках. Он так размахивал этим флагом, как будто хотел подмести небо. Сразу за Пикассо понуро брели бородатые классики, а их строй почему-то замыкал тощий Модильяни с огромным портретом Ахматовой собственной работы. Дальше в колонне зияла приличная брешь, поскольку в нее вклинилась целая свора дворовых собак, старательно лаявших на портрет царицы русской поэзии.

А колонна между тем расширялась, и демонстранты уже шли, чуть не наступая мне на ноги. И многие, тыча в меня пальцем, смеялись, потому что я был голый.

– Браво, Соломон! Браво, отец наш! – кричал кривляка с бакенбардами и с тяжелой металлической тростью в руке, восседая, поджав ноги, на носилках, которые, согнувшись, волочили степенные мужи во фраках, трагично прижимая к груди высокие черные шляпы.

– Браво! – поддержали его остальные.

И стоявший рядом музыкант в белом вдруг принялся раскланиваться, не отрывая при этом пальцев от струн.

– Таки они мне будут рассказывать! – раздалось с соседней скамейки. – Куда ехать! Какой рай? Или я не был в раю? Я был в раю, и мне там не понравилось. Слишком много счастья.

Вглядевшись, я узнал Абрашку.

– Смотри, этот опять здесь! – ткнул он в меня пальцем. – И голый. Оц-тоц! Нашел где искать правду – на Привозе. Как вам это понравится? – обратился он к своему спутнику.

– Все начинали с Привоза. Там же тоже люди, – предварительно засмеявшись тихим тенорком, ответил Синявский и скосил на меня и без того косой глаз.

А по бульвару продолжалось шествие. Покинув вконец расстроенную колонну, брели, о чем-то споря, Левитанский с Кирсановым и Алшутов с Пименовым. Причем, поравнявшись с нами, они меня не заметили или не узнали. Зато Алшутов с серьезным видом потрепал Соломона по плечу и бросил к его ногам купюру. А следом все шли и шли люди – множество знакомых и незнакомых людей, наряженных в пестрые костюмы. Они брели по бульвару, бросали к ногам Соломона мелочь и, презрительно меня оглядев, удалялись в сторону порта. Последней надменно ступала Екатерина Великая, рядом с которой пристроился памятник Рабиновичу вместе с черным котом и нечесаными пейсами. Приблизившись ко мне, он вдруг закричал своим противным голосом отставного тенора:

– Ну что вы смотрите? Что вы смотрите? Рабиновича никогда не видели? – И ускакал следом за императрицей.

Отойдя в сторону, к парапету, я неожиданно наткнулся на высокого сгорбленного человека, кого-то выглядывавшего в морской дали. Я было извинился, но человек не обратил на меня никакого внимания. Он все так же смотрел на море и громко выкликал: «Гули-гули!», как будто перед ним носились голуби, а не голодные морские чайки.

Тут меня кто-то хлопнул по плечу:

– Старик, пошли на выставку!

Передо мной стояли трое. Женька с Борей, а с ними еще один – тощий, обряженный в драные белые кроссовки, цилиндр и плащ первой половины девятнадцатого века, на котором красовалась бирка с ценой.

– Беги, о Епим! – вдруг закричал Соломон. – Будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических!

Сорвавшись с места, я побежал назад, к театру. Задыхаясь, с бьющимся сердцем, миновал поворот, стремительно промчался мимо громоздкого постамента, на котором когда-то красовалась Екатерина Великая, а теперь мучились изжогой от протухшего корабельного мяса несчастные моряки с броненосца «Потемкин», повернул налево и через минуту выскочил к театру. Но только было начал подниматься вверх по Ришельевской к вокзалу, к поездам, которые могли унести отсюда к чертовой матери, как увидел несущуюся прямо на меня конницу. Впереди летел человек с шеей, вздутой, как лошадиная морда в галопе. А прямо за ним, как приклеенный, скакал носатый кавалерист, такой длинный и тощий, что, казалось, его чудом не сдувает с седла. Сопровождаемые громом копыт, они мчались в сторону моря.

* * *

Хлынул ливень, и в глазах посветлело. Но еще раньше, видимо, проснулся слух, потому что я вновь услышал отчетливый базарный гул, в котором слились воедино несущиеся со столбов песни и крики взбудораженных покупателей и торговок. А когда вернулось зрение, я увидел над собой лицо торговки брынзой. Она стояла на коленях и поливала мне голову водой из огородной лейки, почему я и решил, что идет дождь. Из-за ее спины выглядывала девочка, в огромных глазах которой застыл немой вопрос, на который я не знал ответа.

– Молодой человек! – кричала торговка. – Вы сами с откудова будете?

Но ответить я опять не успел. Потому что небо покачнулось, и я почувствовал, как мое тело, мое легкое, воздушное, почти невесомое тело наливается чугунной силой, обретая тяжелую непреодолимую форму.

Последним из подсознания выскочил странный человечек, который, то и дело подмигивая, прокричал тонким козлиным голосом:

– Умирает только тот, кто обретает собственную форму. Это значит, что Дух его покинул.

* * *

– Это самая узкая улица в Париже, – сказала Розанова и удалилась в сторону набережной Сены.

А я пошел. Я пошел по самой узкой улице в Париже, разглядывая дома с редкими окнами, в полном беспорядке разбросанными по стенам. Но постепенно и окна закончились, остались одни стены, медленно сужающиеся вдалеке.

Навстречу выплыл огромный силуэт. Приглядевшись, я узнал Алшутова.

– Так ты здесь? – удивился я.

– Меня послали искать Бастилию.

– И как? Нашел?

– Так ничего нет. Все крепости давно разрушены. Все до единой.

И, махнув рукой, удалился.

Неожиданно из каких-то боковых дверей маленького кабачка вышел Синявский. Кося глазом куда-то себе за спину и чуть пошатываясь, он попытался всплеснуть руками:

– Ну сколько вас можно ждать! Где Марья?

Ткнув пальцем в сторону Сены, я хотел было идти дальше, как вдруг заметил, что из-за спины Синявского выглядывает невысокий смуглый человек с лицом, утопленным в бакенбардах, в красной, подпоясанной ремнем рубахе и соломенной шляпе.

– Пушкин! – воскликнул я. – Мне же нужно его спросить… Подождите… Но его ведь не выпустили.

– Выпустили, – сообщил Синявский. – Мы ему приглашение оформили. Надо дочитывать книги до конца, там все уже сказано.

И они скрылись в дверях. Оба навеселе.

– Пойдем с нами, – сказал Женька. – Боря угощает.

И мы пошли за Бориным угощением. Но улица все больше сужалась и сужалась, пока не превратилась в пещеру с острыми выступающими камнями, по которым стекала вода. В полный рост идти было нельзя, и я шел согнувшись, пока не обнаружил, что Женька с Борей куда-то исчезли и я остался один. Позади уже ничего не было видно – непроглядная темень поглощала каждый сделанный шаг. Поэтому о возвращении не было речи. А пещера, между тем, все сужалась. Я уже полз по камням, раздирая в кровь руки и ноги. Я пробовал кричать и звать на помощь, но голос пропал, и из горла вырывалось только тихое мычание. Воздуху становилось все меньше и меньше, я совсем начал задыхаться, и когда показалось, что камни раздавят меня окончательно, впереди мелькнул просвет. Из последних сил я дернулся вперед, застревая при каждом движении и с трудом протискиваясь в узкое горло пещеры. И когда вылез, наконец, наружу, оказалось, что подо мной зияет пропасть. Разинув в нечеловеческом крике рот, я полетел вниз.

– Тс-с-с! – сказала девочка. – Не кричи. Сейчас мы тебя покормим. Сейчас.

Раскрыв глаза, я обнаружил, что лежу спеленутым в маленькой детской кроватке. Над головой тихо позвякивали подвешенные на резинке погремушки, которыми играл проникший сквозь штору солнечный луч. Одной рукой покачивая кроватку, девочка склонила надо мной смуглое лицо с огромными небесными глазами, одновременно другой рукой расстегивая платьице. И в следующую секунду я уже был прижат к ее распахнутой груди, полной молока и покоя.

Content

Ефим Бершин
Маски духа

Предуведомление

I. Перемена климата

II. Послесловие

III. Комплекс полноценности

IV. Новогодние причуды

V. Уточнение вины

VI. Вопросы литературы

VII. Поэта должны кормить

VIII. Бином Рабиновича

IX. Дети бездны

X. На берегах Стикса

XI. После взрыва