Татьяна Юрьевна Назаренко

Минос, царь Крита

Уважаемые читатели!

Прежде, чем вы приступите к чтению этой книги, хочу вас предупредить: я охотно пользовалась правом писателя на домысел и вымысел. Поэтому в изложении событий и интерпретации оных имеются достаточно серьезные отклонения от устоявшегося мифологического канона. Они сделаны сознательно. Знатоки греческих мифов без труда их обнаружат.

Тем же, кому интересно знать, где именно автор позволил себе вольности, рекомендую ознакомиться с первоисточниками: Аполлодором, «Метаморфозами» Овидия или хотя бы трудами Роберта Грейвза или Николая Куна. Если же у вас нет времени — отсылаю к двухтомной энциклопедии «Мифы народов мира» или справочнику А. П. Кондрашова «Боги и герои Древней Греции и Рима». Поинтересуйтесь, не пожалеете.

В извинение свое хочу сказать, что сами греки воспринимали свои мифы не как догму, но как руководство к действию, внося в сюжеты свои изменения и интерпретации.

Хочу выразить благодарность Анне Владимировне Богданец за помощь в работе над этой книгой — она помогала мне в сборе материала и способствовала налаживанию диалога с моими героями, а также первым читателям и критикам этого романа: моей маме Веронике Алексеевне Назаренко, Александру Ревовичу Рубану и Галине Александровне Ходоновой.

С благодарностью А. Богданец за помощь в работе.

1 Так я сошел, покинув круг начальный,

Вниз во второй; он менее, чем тот,

Но больших мук в нем слышен стон печальный.

4 Здесь ждет Минос, оскалив страшный рот;

Допрос и суд свершает у порога

И взмахами хвоста на муку шлет.

7 Едва душа, отпавшая от бога,

Пред ним предстанет с повестью своей,

Он, согрешенья различая строго,

10 Обитель Ада назначает ей,

Хвост обвивая столько раз вкруг тела,

На сколько ей спуститься ступеней.

13 Всегда толпа у грозного предела;

Подходят души чередой на суд:

Промолвила, вняла и вглубь слетела.

Данте Алигьери.

Божественная комедия. Ад.

Песнь пятая.

Порождение медного века

Жить на земле — значит постоянно отращивать крылья.

Никос Казандзакис

Бритомартис. (За три дня до воцарения Миноса, сына Зевса)

С замирающим от волнения сердцем, едва сдерживаясь, чтобы сохранить подобающую царевичам величавость и невозмутимость, ступили мы в Священную рощу подле города Кносса, столицы царей Крита. Неохватные дубы, помнившие, должно быть, еще Золотой век, время правления моего божественного деда Кроноса, обступили нас со всех сторон, как войско титанов. Их ветви сотнями рук сплетались над нашими головами, и косые солнечные лучи пробивались сквозь листву мириадами копий. Мы — сыновья Европы и Зевса, — царевичи Минос, Радамант и Сарпедон, предводительствуемые младшими жрицами Бритомартис, пробирались по едва заметной тропе вглубь рощи, во всем подчиняясь нашим провожатым. Они высокомерно-отстраненно посматривали на нас, гордые своей близостью к Богине, хранительнице Крита, Великой Матери Бритомартис — Диктине.

В этой дубраве совершаются таинства, которые не дозволено видеть мужам. И попробуй мы приблизиться к роще в иной день, думаю, копьё стражницы поразило бы нас без жалости. Но сегодня расправа жриц нам не грозила. Нынче надлежало состояться священному браку богини Крита Бритомартис с новым царем. Наш отчим, богоравный Астерий, сын Тектама, скончался, утомленный годами. Богине предстояло решить, кто более угоден ей в качестве нового мужа и анакта[1] Крита: я, Минос, старший из братьев, средний — Радамант или младший — Сарпедон.

Я страстно желал этой судьбы для себя. Хотя во многом находил Радаманта более мудрым и рассудительным.

«Зевс Эгиох, возлюбленный отец мой, к коленям твоим припадаю! Помоги мне! Ты знаешь, как желанно мне бремя власти, и ведаешь — оно по плечу мне!!!» — безмолвно молил я.

Шли мы довольно долго. Наконец, впереди забрезжил просвет, и вскоре наша маленькая процессия выбралась на поляну, залитую предзакатным солнечным светом. Старшая из жриц, воздев дротик с начищенным, как зеркало, наконечником, поворотилась к нам и повелела:

— Оставайтесь здесь и не смейте удаляться с поляны, доколе не явятся сюда высшие жрицы и не начнется испытание. Помните, гнев богини поразит вас, отважные царевичи, если дерзнёте вы ослушаться запрета грозноокой Бритоматрис!

Я оценивающе глянул на её дротик, а потом на крепкие, загорелые руки. Пожалуй, она могла метнуть оружие не хуже иного юноши. Подчеркнуто покорно опустился на траву. Оглянулся на братьев. Массивный, сутуловатый Радамант тоже сел, обхватив колени, понурив большую, угловатую голову. Мясистые губы его слегка шевелились, кустистые брови хмурились. Но глубоко посаженные маленькие глазки смотрели с холодным спокойствием. Он о чем-то размышлял, и разум его находится далеко от дубовой рощи Бритомартис. Казалось, грядущее испытание Радаманта ничуть не заботит.

Младшему, Сарпедону, на месте не сиделось. Он метался взад и вперед по поляне, то нервно покусывая сорванную травинку, то наматывая на тонкий палец длинную иссиня — черную прядь и раздраженно дергая её. На миловидном большеглазом и большеротом лице застыла плохо скрываемая за улыбкой тревога. Он выглядел, как только что пойманный камышовый кот, запертый в клетке. Вчера мы просидели с ним без сна почти до утра. Я больше молчал. Сарпедон же, без слов понимая, о чём думает старший брат, клялся, что ничуть не желает становиться царем. Это походило на правду. Если в детстве красивая корона и привлекала его, то с возрастом, поумнев и оценив тяжесть царской доли, он утратил всякий интерес к трону, предпочитая веселое и беззаботное времяпровождение богатого и всеми любимого младшего царевича. Но кто знает, как решит Бритомартис?

Тем временем божественный Гелиос почти достиг своего дворца, и густая синева заволокла небо, на поляну спустились лиловые сумерки, окутывая дубовые стволы мягким мраком.

Я подумал, что вскоре, коли судьба и боги будут ко мне благосклонны, смогу породниться с солнечным богом. Ибо по древним обычаям царем становится тот, кто берет в жены вдову или младшую дочь умершего анакта. Но наша мать Европа, дочь Агенора, воплощение Бритомартис на земле, покорная воле Зевса, собиралась передать власть одному из своих сыновей, и не искала нового мужа. Поскольку дочерей у Астерия не было, богоравная Европа приняла в свой дом лаконскую царевну Пасифаю, дочь Гелиоса, зрелую, мудрую и, как говорили, сведущую в древнем колдовстве жрицу. Я верил этим слухам: её родная сестра Кирка, владычица острова Эи, была известной на всю Ойкумену[2] колдуньей, которую боялись многие герои. Хотел бы я знать, такова ли нравом её младшая сестра?

Мои мысли прервало странное пение. Оно шло из глубины рощи. Множество женских голосов тянули заунывно и пронзительно хвалебную песню богине, подыгрывая себе на тимпанах[3] и флейтах. Она раздражала, навевала ужас, кружила голову до приступов тошноты.

Пение приближалось. Я попытался вслушаться в её слова, но и половину не разобрал: женщины трубно выпевали долгие звуки и проглатывали короткие, из-за чего их гимн сливался в бесконечные:

— А-а-а-а!!! У-у-у-у!!!

Вскоре вереница жриц с воздетыми руками, в которых шевелились живые змеи, медленно и торжественно выступила на поляну. Вела их наша мать, царица Европа, земная возлюбленная анакта богов Зевса. Её темно-бронзовая кожа при неверном свете луны казалась почти черной, седые волосы, тщательно завитые и посыпанные золотой пудрой, змеями спадали на плечи и обнаженную грудь. Время не имело власти над ней. Тридцать лет прошло с тех пор, как Зевс похитил молодую царевну из далекого Цура[4], троих сыновей родила она, и, тем не менее, сохранила маленькие груди, твердые, как неспелые яблоки, и узкие бедра. А талия ее так и осталась по-девичьи тонкой.

Эту крошечную, хрупкую женщину во дворце почитали и боялись все — и мужи, и жены. Даже анакт Астерий, бесстрашный воин, рядом с ней превращался в покорное, как жертвенный агнец, существо. Я не знал более властного и величавого смертного, чем моя мать. И с детства учился у неё умению держаться так, будто был на голову выше любого. Подражал её величественной осанке, тихому, всегда спокойному говору. Добивался божественной, что бы ни случилось, невозмутимости лица. Подолгу, перед зеркалом, повторял её улыбки, взгляды, достойные царя. Не скажу, что уроки давались мне легко. Но я добился своего: выучка взяла верх над горячим нравом. Имея дело со мной, люди довольно скоро забывали о моём маленьком, менее чем в три локтя[5], росте, хрупкости телосложения и моложавости. И только я знал, что до высот материнского умения держаться на людях мне далеко. Так смертный может подражать божественной стати, но при этом все равно останется всего лишь человеком. Царица Крита испокон веков была воплощением Бритомартис. Но Европа всегда казалась мне самой Гекатой — её покровительницей, спасавшей мать от гнева волоокой Геры, супруги нашего отца. Как и Темная Богиня — мать всякого колдовства, она в моих глазах была прекрасной и ужасной одновременно.

Мать несла в руках небольшую глиняную чашу — киаф[6] с двумя прямыми рожками по краю ручки. Следом за ней шла Пасифая, дочь Гелиоса, будущая Верховная Жрица Крита. И невеста того из нас, кого осенит своей благодатью Богиня.

Царевна выделялась среди низкорослых, черноволосых критских жен — крупная, белотелая, с огненно-рыжими волосами. Казалось, критская одежда была создана специально для неё. Она подчеркивала обольстительность её зрелого тела. Тугая, огромная грудь с торчащими ярко-розовыми сосками призывно колыхалась над корсажем, обтягивавшим удивительно тонкую для таких широких и крутых бедер талию. Юбку и передник жрицы она надела так, чтобы подчеркнуть округлый, как полная чаша, живот. Пасифая скользила по траве по-змеиному легко, призывно покачивая бедрами. На мгновение я забыл обо всем и видел только эту красивую женщину, подобную волоокой Гере, властительной супруге царя богов. И возжелал царевну, как молодой бык корову. Но тут же устыдился охватившей меня животной похоти. Впился ногтями в ладони, чтобы погасить её.

В руках у Пасифаи был тонкостенный каменный ритон[7] в виде бычьей головы. Старшие жрицы, шествовавшие следом, держали в воздетых руках извивающихся живых змей. Молодые — с тимпанами и флейтами — замыкали процессию. Бросив взгляд на их припухшие лица, покрасневшие глаза с неестественно широкими зрачками, я решил, что все они чем-то опьянены. Шепнул об этом младшему брату.

— Они одержимы богиней, — едва слышно отозвался Сарпедон и облизнул побелевшие губы. — Как ты мог помыслить что-либо постыдное и порочащее мудрых жриц?

Может быть. Но я с детства, глядя на возвращавшуюся с таинств мать, считал, что в роще происходит что-то отвратительное и постыдное. И теперь только убеждался в справедливости своих догадок.

Вереница женщин, воздевавших в молении руки к небесам, кружила по поляне, с удивительной точностью повторяя путь ведшей их царицы. Танец их, вопреки моим ожиданиям, оказался прост. Ноги жриц, одновременно поднимаясь и опускаясь на землю, выбивали четкий, единый ритм, похожий на стук сердца перепуганного человека. Одновременно взмывавшие в исступлении к небесам руки со змеями-плетями, казались крыльями. Совершенно невообразимо было, что ни одна из них не сбилась, не нарушила жуткого единства. Они словно обладали общим разумом. Это пугало. Дух мой вскоре был не в силах противостоять ужасу, исходившему от их древнего, женского колдовства. Трепет поселился в моем животе. Я уже не видел отдельных жриц, лишь одну чудовищную, гигантскую гадину, с раздирающим уши шипением проползавшую мимо меня. Чешуя на её жирном теле угрожающе звенела при каждом движении.

Наконец она остановилась, обвив поляну двумя кольцами. Наваждение рассеялось, и я снова видел женщин. В первом ряду стояли старухи со змеями, во втором — флейтистки и девушки с тимпанами. Они всё тянули свою песню. Темп её убыстрялся и убыстрялся.

Европа шагнула вперед. Исступленно запрокинув голову и подняв к небесам чашу, пронзительно-мелодично, как сиринга[8], многословно воззвала к Великой матери Диктине-Бритомартис. Пасифая, торжественно выступая, подошла к ней. Мать зачерпнула из ритона и разлила в три простых глиняных кубка, услужливо поданных жрицами, какую-то белую жидкость.

— Это священный напиток, отворяющий душу для богов, обнажающий сердца до самого дна!!! — возгласила лаконская царевна. Глаза её с огромными зрачками влажно блестели из-под полуопущенных век. — Вкусите его, о, богоравные юноши, сыновья Зевса! И да дарует вам благая Диктина познание тайн, и пусть её жребий падет на скиптродержца, достойного её любви!

Совершив возлияние, жрицы подошли к нам и заставили каждого выпить из чаши. Я не хотел, чувствуя опасность в этом снадобье, но ослушаться не посмел. Напиток по виду напоминал молоко, да и по вкусу — тоже. Но вскоре голова моя закружилась, и мир стал причудливо меняться вокруг.

Из чащи на таинство с любопытством уставились нимфы и сатиры, деревья засветились в темноте. Женщины продолжали голосить. Под их вопли у матери отросли восемь скорпионьих лап, хвост со смертоносным жалом, а тело покрылось зеленоватым панцирем с редкими волосками. Она воздевала к небу две скорпионьи клешни.

С братьями тоже творилось что-то невообразимое. Шея Сарпедона вытягивалась, голова становилась все меньше, а руки обрастали перьями. Он радостно заклекотал и, всплеснув лебедиными крыльями, взмыл в небеса, сделал пару кругов над поляной и исчез в ночном небе. Радамант с шипением свивал и развивал кольца своего мускулистого, поблескивающего чешуей пестрого змеиного тела и судорожно бил хвостом.

Моя голова тяжелела, а тело наливалось непривычной, чужой силой. Некое существо поглощало меня без остатка, как водоворот. Охваченный ужасом, я, как мог, сопротивлялся его воле, не желая тонуть. Собрав все силы, стремился вырваться, остаться собой — тем же сдержанным, суровым человеком, умевшим сохранять холодный рассудок и беспристрастие. Пытался заставить себя обрести власть над нахлынувшими бешенством и похотью. Куда там! Меня затягивало во тьму этого божества. Шум крови в ушах напоминал морской прибой. Мое туловище, насколько можно было судить, оставалось человеческим, но чужим, покрытым шишковатыми, безобразными мышцами и жесткими черными волосами. Коснувшись руками лица, я ощутил под пальцами бычью морду. Тварь пожирала меня, отнимая рассудок.

Я ждал, что душой моей овладеет Зевс, и к приходу омерзительного чудовища оказался не готов. Цепляясь за остатки угасающего сознания, ещё попытался узнать этого бога. Дивуносойо[9], сын Персефоны, рассказывал, помнится, что у него может быть бычья голова. Но что общего у этого охваченного гневом и похотью урода с моим очаровательным, ласковым Дивуносойо, которого я знал и любил? О, Посейдон, неукротимый и непредсказуемый, Владыка морей, Колебатель земли, порождающий чудовищ!!!

Тьма поглотила меня.

На свет явилось новое существо.

Слитый воедино бык и человек.

Минос — бык, Мино — тавр.

Чего следовало ожидать, если отец явился родившей меня в облике бычачьем?

Царица повернулась ко мне, угрожающе задрав блестящий смертоносный хвост с крючковатым жалом.

Кровь ярости заливала мои глаза.

Ты ужасаешься, мама?!

Ты всю жизнь учила своих детей владеть страстями?!

Так вот, получай! Это — правда.

Твой напиток отворил мое сердце,

и все, что годами копилось в нем,

хлынуло наружу, как вода в пробоину в днище корабля.

Ты, зачавшая своих сыновей в грязи и похоти!

Теперь-то я вижу твою сущность. Отвратительный скорпион, всегда готовый ужалить исподтишка!

Преисполнившись беспощадной, как смерть, силы, наклонив бычью голову, я бросился на Европу. Она вскинула верхнюю из четырех пар конечностей, украшенную устрашающими клешнями, пытаясь защититься. Попыталась достать меня хвостом, но жало сломалось о бронзовую кожу чудовища. Тварь, победившая Миноса, запрокинула голову и победно заревела. Эхо подхватило рев и разнесло по всей священной роще.

Жрицы узнали это божество и начали было почтительно склоняться перед ним, но замерли, так и не завершив поклона. Потом Пасифая испуганно крикнула:

— Диво! Великое диво! Не божественный бык, владыка морей, синекудрый колебатель земли явился нам!!! О, боги, кто он, соединивший в себе две стати: облик бычачий и человеческий?

Она на мгновение замолкла, прислушиваясь к божественным голосам, и вдруг завопила, исступленно воздевая кулаки в небеса. Она кричала пронзительно, как роженица.

— Вот тот, кто пожрёт великое царство!!! Тот, кто захватит трон исконного владыки Крита!!!

Все подхватили её голос с удивительным единодушием.

— Смерть разрушителю! Смерть богоборцу!

И неистово накинулись на меня, стремясь повалить и растерзать. Они драли мою плоть золотыми накладными ногтями, кусали, норовя выхватить из живого тела мясо. Горячая кровь струйками потекла по груди и животу. Ревя от боли и ярости, я пытался поддеть рогами, разорвать мощными руками нападавших, но звериным чутьем понимал, что толпа безумных старух сильнее.

Мне с трудом удалось перевернуться на живот, подтянуть ноги к подбородку, подставляя под удары и укусы поросшую жестким волосом спину, и, улучив момент, резко, как лук, у которого соскочила тетива, выпрямиться. Стряхнув с себя жриц и не дожидаясь повторного нападения, я, сминая кусты, бросился в дубраву. Женщины погнались было за мной, грозя порвать в клочья, но постепенно отстали.

Оторвавшись от преследовательниц, я настороженно огляделся, принюхался. Но ничего тревожащего не почувствовал. Зато явственно ощутил призывный запах телки, ждущей своего быка. Не раздумывая, помчался к ней. Роща, ожив, сопротивлялась мне, подставляя под ноги корни, цепляясь ветвями за рога, кидая от ствола к стволу. Наконец, впереди показался прогал.

Выскочив на поляну, я вскинул руки со сжатыми кулаками и опять страстно заревел, призывая телку. Её не было, зато мои звериные, чуткие уши уловили шорох в ветвях дуба. Я стремительно развернулся, и в это время огромная змея набросилась на меня. Я успел увернуться с животной ловкостью, невообразимой в столь грузном теле, и, оглушительно вострубив, кинулся на врага.

Я узнал её — конечно же, это сама Бритомартис-Диктина, хозяйка этих мест. Ну что же, ей придется уступить свою власть. Я, Минотавр, не потерплю иных владык на Крите, кроме самого себя. Мне удалось ухватить её за горло и начать душить. Бритомартис обвилась вокруг моего туловища и резким движением повалила меня на землю. Мы покатились по траве. Силища у неё оказалась страшная. Наверное, не будь у меня воистину медных мускулов, она давно переломала бы мне все рёбра и оставила умирать на поляне. Но мой мощный торс мог выдержать и не такое. Я не разжал рук и, несмотря на боль, душил и душил свою соперницу, пока её хватка не ослабла, и она не вернула себе человеческий облик.

— Минос! — прошептала богиня одними губами. — Отпусти!..

Кто этот Минос? Какую власть имел он надо мной? Я не помнил, но на мгновение он овладел моим рассудком и заставил разжать пальцы. Полузадушенная богиня упала на землю. Её черные волосы рассыпались, мешаясь с травой. Тесный корсаж, лопнувший во время схватки, обнажил молодую, полную, упругую плоть. Теперь никто не мог помешать мне покрыть мою телку! Даже этот Ми-нос!

— Нет! — она уже достаточно пришла в себя, чтобы сопротивляться, и впилась в мою спину золотыми накладными ногтями. Боль только подстегнула желание.

— Нет! — она раздирала мое тело, извивалась, кусала за руки.

Но где уж ей, женщине, было сладить с Минотавром! Я вошел в неё и овладевал ею мириады раз, до тех пор, пока Бритомартис не лишилась чувств.

А потом Минотавр оставил меня. Будто вода стекла с губки, брошенной на песок. Совершенно обессиленный и опустошенный, я рухнул навзничь и заснул тяжелым, мутным сном.

Проснулся утром от холода, совершенно разбитый. Меня лихорадило и все суставы будто выворачивало. Приподнял голову и тут же уронил её: она болела до звона в ушах. В горле стоял противный комок тошноты, хотелось пить. Приоткрыл глаза и увидел бледную, неподвижную женщину с огромными синяками на шее. Я лежал прямо на ней и совершенно не мог вспомнить, когда и как овладел ею. И, кажется, убил. Похолодевшими руками я коснулся жилки на шее. Она застонала и повернула ко мне лицо.

Это была царевна Пасифая. О, Геката, мать всего колдовства, что за зелье мне дали вчера? В своих видениях я познавал совершенно другую женщину! Я поспешно скатился в сторону и едва подавил новый приступ тошноты. Наверное, окажись у меня тогда меч, я покончил бы с собой, настолько я был себе ненавистен.

Светлые боги, Гера, охранительница женщин, есть ли мне прощение?

Пасифая поднялась — величественно, как богиня. Взяла свою изорванную юбку, обернула вокруг широких бедер.

— Приветствую тебя, многомудрый и могучий, подобный Аресу, царь Минос, избранник богов, — царевна низко склонилась передо мной.

На её круглом лице с тяжелым, твердым подбородком не было и тени насмешки. Истерзанная, с растрепанными волосами и бледная до синевы, она все равно была как сама Бритомартис.

Царь?!!

Мириады раз я грезил, как взойду на престол. Но и в страшном сне не мог представить, что все случится так: в крови, в поту, в грязи и семени, и что желание броситься от стыда на меч будет первым желанием анакта Крита!!!

— Страшные предзнаменования получила я этой ночью… — глухо, сквозь звон в ушах, донесся до меня голос Пасифаи.

— О чём, жрица?

Я заставил себя встать. Нашел свою набедренную повязку. Пасифая помогла мне надеть её и трясущимися, непослушными пальцами застегнула пряжку на поясе. Несмотря на тошноту и боль во всем теле, я выпрямился. Меня тоже учили держаться достойно, пусть даже небо упадет на землю. Но это оказалось так трудно!

Если бы кто-нибудь увидел нас тогда — вряд ли подумал бы, что перед ним — царь и царица Крита. Истерзанные в кровь, покрытые синяками, в разорванных одеждах — мы были похожи на пару жалких, бездомных пьянчужек. Отчаянно борясь с тошнотой и накатывавшими волнами безумия, когда опять в ветвях виделись хохочущие рожи сатиров, я спросил:

— Что значит это пророчество?

— Придет новый бог, — едва шевеля губами и растягивая слова, ответила Пасифая. Она, видно, чувствовала себя не лучше моего. — И он захочет властвовать над этой землей. Ты — его слуга, скиптродержец, и этой ночью он владел тобой. Недоброе говорят мне боги. Он, неистовый, предерзостный богоборец, принесет перемены. А перемены — это всегда разрушение и множество смертей.

Я вспомнил отвратительное божество, которое воплощал сегодня, и спросил, замирая внутри:

— Известно ли тебе его имя, Высокая жрица?

— А разве ты сам не знаешь? — усмехнулась она. — Сын Верховной жрицы мог бы узнать своего покровителя. А любимейший из сыновей — отца. Зевс ему имя.

— Что знаешь ты о Зевсе, благом и справедливом?! — возмутился я.

— О, злосчастный владыка обреченного царства! У всего и у всех есть оборотная сторона. Но ты из тех, кто не хочет её видеть у любимых тобой, — возразила женщина. — Зевс-Лабрис властен над гибелью и возрождением. У него два лица. Тот, кого видел ты — Зевс Хтоний, чьим воплощением ты являешься, несущий разрушение. Ты сам порожден силами смерти. Великие потрясения ждут землю, которой овладеет выходец из Аида. Но такова судьба, а Мойрам и боги покоряются, не ропща.

«Значит, я — воплощение Зевса-Хтония и порождение Эреба?[10] А она — Бритомартис во плоти, Хозяйка и хранительница этой земли? — мысли сквозь головную боль текли вяло, словно кто-то нашептывал мне в уши слова, смысл которых не сразу становился понятен. — И случившееся сегодня ночью — пророчество на все моё грядущее правление?»

Я покосился на будущую супругу. Лицо её, бледное и опухшее, и после жуткой ночи было величавым и властным.

— Бритомартис ведь не покорилась тому, быкоголовому? — спросил я.

— Он овладел ею, хотя бы и силой. Теперь он — её муж, — отозвалась Пасифая. — Муж, которому супруга будет покорна.

И вдруг, слегка покачиваясь в такт словам, как дерево на ветру, произнесла:

— Плачет сердце чернокудрой богини. То, чему в муках родов дала она жизнь, то, что взлелеяла, не смыкая глаз, то, что любит, как оленуха своих детенышей — все повергнет в прах её супруг, растопчет без жалости, возденет на рога. Ибо будет он царем, единственным на этой земле. Будет решать, не советуясь с мудрой женой своей. И не будет того, кто сможет возвысить голос свой против него, ибо всех противников своих пожрёт он, изгонит прочь! Будет он единственным владыкой, сядет на золотой трон, возложит на главу свою корону древнего царства. Но не будет тех, кто создавал величие этой земли. Пустыню, населенную варварами, увидит его премудрая жена…

— Ты хотела бы видеть на моем месте Радаманта? — мрачно спросил я.

— Радамант оказался медлителен и неповоротлив, и чего теперь жалеть о том, что не сбылось? — вздохнула Пасифая. И, упершись в меня пронзительным, неожиданно ясным взглядом, спросила:

— Ты недоволен победой, могучий анакт Минос?

— Нет, — сухо ответил я. — Все могло быть иначе!

Десять лет назад мне довелось стать царем Пароса, не совершая противного чести. Воины той суровой, каменистой земли готовы были биться насмерть за свою свободу. И сама хозяйка этого острова, бессмертная Пария, предводительствовала ими. Мне все твердили, что столь скудная земля не стоит крови, которую прольют критяне, сражаясь с паросцами. Я и сам так полагал.

И потому предложил владычице острова договор. Если она отвечает на мой вопрос, я покидаю её пределы. Если же нет, то она покоряется мне. Пария согласилась. Я протянул ей туго завитую раковину тритона с обломанным кончиком и велел продеть нитку сквозь неё, не делая новых отверстий. Пария не смогла и в ту ночь явилась в мой шатер. Попросила сказать ответ загадки. Я пустил муравья внутрь раковины, привязав к нему нитку. А обломанный край намазал медом, чтобы он бежал на приманку. Нитка тянулась за ним, отмечая его путь через все завитки. Отгадка была проста.

Тогда Пария склонилась передо мной и омыла ноги мои. Я помню, сколь покорно было её нечеловечески правильное лицо, словно высеченное из мрамора, которым изобилует Парос, и как струились по плечам и тяжелой груди золотые локоны. Она взяла меня за руку, вывела из шатра и сказала воинам, стоявшим вокруг в ожидании слова своей владычицы — богини острова, Великой Матери, породившей весь народ:

— Вот мой супруг, которого привели ко мне боги. И вот ваш царь, которого я даю вам.

Богиня добровольно взошла на ложе моё, и мы провели ночь вместе. С тех пор я стал царем этой земли, и люди её до сих пор послушны мне. Божественная Пария родила от меня четырех сыновей, которые чтят своего отца и повелителя. Так было на чужбине. Почему же на родной земле я не смог взять власть, по праву принадлежащую мне, иначе, чем силой?

Эти мысли не давали мне покоя. Как только представилась возможность, я расспросил Радаманта и Сарпедона об их видениях. Ответы братьев лишь усугубили моё отчаяние.

Радаманту в ту ночь предстали чертоги отца нашего Зевса. Обычно сдержанный и суровый, брат мой с улыбкой на лице поведал, как совоокая Афина и божественный анакт вели беседы с ним, показав медные таблицы, на которых были записаны совершенные в своей мудрости законы, достойные величайшего в Ойкумене царства.

Сарпедон же чувствовал, как воспарил к небесам. Яркое солнце светило ему посреди ночи. Он купался в его лучах, исполненный радости, и пел гимны олимпийским богам.

Но не мудрому Радаманту, не милосердному Сарпедону, и даже не мне — сдержанному и справедливому Миносу, а свирепому и неукротимому Минотавру была отдана эта земля! На его рогатую голову возложили жрицы корону критских анактов, его окровавленная рука сжала скипетр величайшего царства. На его ложе покорно взошла нынче солнечноволосая Пасифая.

Все ликовали и славили анакта Миноса. И только мне было горько слышать панегирики в мою честь.

Лабиринт. (Третий день правления Миноса, сына Зевса)

Можно ли придумать что-нибудь несуразнее, чем бродить по дворцу в ночь после собственной свадьбы?

Под радостные крики захмелевших гостей нас с Пасифаей проводили на брачное ложе. Рабыня разоблачила мою супругу, и та покорно улеглась на постель. Деревенея от страха и стыда, я опустился рядом.

Мне уже с трудом верилось, что еще семь дней назад, в Священной роще, я страстно желал эту женщину. Сейчас я не чувствовал ничего, кроме неискупимой вины перед ней, и потому, едва исполнив то, что предназначается новобрачному, пряча глаза, произнес:

— Голова болит, Пасифая. Мне вряд ли удастся уснуть сегодня. И потому я покину твое ложе. Отдыхай…

Она подняла на меня свои понимающие змеиные очи, и мне почудилась усмешка на их дне.

— Ты волен делать все, что заблагорассудится, супруг мой и повелитель. Если ночная прохлада успокоит твою боль, то как могу я удерживать тебя в духоте опочивальни?

Я поцеловал её. Она ответила мне тем же. В моем поцелуе не было любви, в её — сочувствия. Она выполняла свой долг, как я — свой. Моя дерзость её ничуть не задела. Я и радовался этому — смешно с самого начала выказывать норов перед законной супругой и царицей, и злился: прояви она хоть толику сочувствия, новобрачный не слонялся бы сейчас по темному дворцу. Лежал бы подле жены и чувствовал себя много счастливее.

В собственные покои мне идти не хотелось. Нет ничего противнее, чем метаться до рассвета на пустом ложе. Я даже подумал, не пойти ли к Сарпедону, чтобы он своими беззаботными речами развеял мою тоску. Но после свадебного пира младший брат наверняка спит молодым, крепким сном. Не хотелось будить его. И уж тем более, нельзя было отправиться к Дексифее, дочери Огига. Что может быть нелепее, чем явиться к наложнице в ночь после свадьбы?

Куда лучше бродить по дворцу, любуясь им. Бессонницы случаются у меня довольно часто, и я коротаю время, прогуливаясь по бесконечным, запутанным переходам.

В жилых покоях второго и третьего этажа восточной части дворца жизнь не утихает и ночью. Только мальчишки, которым едва пробудившееся мужество не дает покоя, думают, что могут пробраться незамеченными, прячась в тени стройных колонн от стражников и торопливо пробегающих слуг. А я, разгуливая по темному дворцу, не раз слышал насмешливый шепоток, сопровождавший очередного щенка: и стражники, и, тем более, всеведущие, как богиня молвы — стоустая Осса, слуги точно знали, кто и к кому пошел. Потому сам я не пытался спрятаться, но постарался не задерживаться на втором этаже восточной части дворца — там, где располагались жилые покои всех обитателей Лабиринта.[11] Спустился вниз, к святилищу и парадным залам, где проходили пиры промахов[12], собирались на советы гепеты[13]. Там по ночам встречались лишь степенные, молчаливые воины.

Постепенно красота дворца наполнила душу мою до краев, и мысли, донимавшие меня, отступили. Лабиринт — колдовское зрелище даже днем, когда он заполнен толпами придворных, и неумолчный гул, подобный жужжанию мух, уносится под высокие своды. А в темноте огромные залы, переходы и колоннады, залитые лунным светом, обретают особенную прелесть: шаги одинокого человека отдаются эхом, разносясь далеко — далеко, а многочисленные росписи на стенах кажутся живыми в холодном свете полной луны.

Помню, мне еще мальчиком нравилось изучать их, выспрашивать у дядьки-педагога и матери имена нарисованных. Мне охотно рассказывали про обряды и церемонии, запечатленные на стенах, но большинство фигур оставались безымянными. И мы с Сарпедоном принимались придумывать сами, сплетая известное нам о прошлом своей земли с домыслами и догадками.

Процессии женщин и мужчин, шедших с воздетыми к разноцветным облакам руками, молили Посейдона смирить свой гнев. Одним богам ведомо, когда сделали эту роспись! Подобные обряды совершались задолго до нашего рождения, существуют ныне и сохранятся много лет спустя после нашей смерти. Потому что прогневать неукротимого Посейдона легко. Редко какое девятилетие обходится на Крите без содроганий земли, вызванных ударами его трезубца.

Осса — крылатая, бездумная молва — связывала одно землетрясение с моим именем. Посейдон требовал изгнать с острова божественную Европу, приплывшую сюда на спине огромного белого быка, и её новорожденного сына, то есть меня. Анакт Крита Астерий, сын Тектама, наполовину ахеец и верный служитель Зевса, бога своих предков, дерзнул ослушаться Владыку морей. Разгневанный Посейдон так ярился, что рухнули многие покои этого дворца, и залы пришлось отстраивать заново.

Безголовая Осса и сейчас трубит, что Посейдон не принимает меня.

Да, я здесь чужой!

С детства я слышал рассказы, как прекрасная царевна Европа в сопровождении подруг пошла на берег моря, и необычайной красоты бык, ласковый, как весеннее солнце, подошел к ней, доверчиво обнюхал девичьи ладони и лег у её ног.

Мать моя говорила, что ей захотелось погладить золотистую шерстку меж рогов быка, потрепать его по могучей холке. Зверь ничуть не противился, когда она взобралась на его спину, а потом вскочил и стремительно бросился к морю. Подруги не смогли догнать его, а мать не осмелилась противиться судьбе, ибо в сердце её поселилась уверенность, что этот бык — неведомое божество.

Его звали Зевс. Он жил с царевной Европой пять лет, пока не родилось у нее трое сыновей. Тогда отец покинул нашу мать, велев анакту Астерию взять её в жены и заботиться о детях этой женщины. Астерий с честью выполнил его волю.

Промыслом богов ханаанеянка[14] Европа стала царицей этого острова. Её избрала воплощением своим хозяйка Крита Бритомартис-Диктина, великая богиня — покровительница змей, жительница священных рощ. Язык этой земли стал для матери ее языком, обычаи — её обычаями.

Здесь, на Крите, родился и мой божественный отец. Его укрывала эта земля от нашего деда, свирепого Кроноса, пожиравшего живыми своих детей.

Здесь родились мы, сыновья Европы.

И остров не всех отвергает! Брат мой Радамант почитается жителями за справедливый, сдержанный нрав. Беспечный Сарпедон любим всеми — от премудрых жриц до рабов и крестьян на полях.

Даже Пасифая из Лаконики, прибывшая сюда не более полутора месяцев назад, принята этим миром: Бритомартис осенила её благодатью, избрала устами своими.

Меня же молва числит чужаком! Интересно, не об этом ли судачат три облаченные в лазурные одежды жрицы на фреске?

Я в гневе стукнул кулаком о стену и, закусив губу, рассеянно побрел наверх, на террасы Большого двора, раскинувшегося в центре Лабиринта. Сейчас место, где совершались обряды в честь Посейдона, собиравшие более полутысячи человек, было пустынно. Я подставил разгоряченное лицо свежему ночному ветерку. Здесь, на огромном дворе, свершается действо жестокое и прекрасное. Отец говорил мне, что оно ему не по сердцу. Следом за ним и я выискивал в тавромахии[15] нечто отвратительное. Но во дворце моем есть фреска, и каждый раз, когда я оказываюсь в этих покоях, днем или ночью, я не в силах пройти мимо, не залюбовавшись ею. Длинное, пятнистое тело быка, простертое на лазури поля, и три одинаково-мальчишеские фигурки, в которых только цвет кожи выдавал, что две из них — девушки, а тот, что в прыжке летит через спину зверя — юноша.

Да верно ли, что моему отцу не по нраву тавромахия? Сам он охотно играл со мной, обратившись в быка. Мое тело тотчас вспомнило напряжение мышц и блаженное ощущение полета. Нет… не полета. Близости с отцом. Я отлично помнил жар его белоснежной шерстистой туши, прикосновения бычьего языка, облизывавшего мои ушибы, когда я, не рассчитав силы толчка, падал. Только мне из трех братьев была доступна эта игра. Радамант с детства отличался грузностью. Сарпедон быстро вытянулся. Рослые люди не годны для танцев с быками. Я дорожил своей исключительностью и продолжал опасные упражнения. Постепенно Зевс становился всё менее заботлив, не давая мне никаких поблажек. Он находил, что подобные упражнения закаляют тело и дух. А мне трудности нравились.

Я не достиг в тавромахии высот мастерства. И все же, брось меня сейчас на белый песок Большого двора, я не оказался бы в числе тех несчастных, что расстаются с жизнью в самом начале игры.

Постояв немного на террасе, я снова направился вниз, на первый этаж, к святилищу Бритомартис, в котором живут в священных сосудах её змеи. Там стоит трон, восседая на котором моя мать говорила устами богини. И никто не смел ослушаться её воли. Даже если Астерий с гепетами в зале Лабриса, где по стенам висят знаки Потния, великого мужа богини — двуострые топоры — принимал иное решение. Бритомартис правит островом столь же безраздельно, сколь Верховная жрица — её воплощение — властвует над всеми смертными мужами и женами. Подобно жрице, богиня делит свою власть с Синекудрым Посейдоном, но, полагаю, много могущественнее его и не посвящает супруга в собственные тайны. Пророчество, которое изрекла моя жена, Пасифая, говорило, что Бритомартис овладел новый муж. И он не будет покоряться её воле. Что же, я тоже мечтал о том, чтобы слово моё становилось законом для жителей Крита, и Великая жрица не смела спорить со мной.

Потом я направился в дальние покои первого этажа, где располагаются бессчетные мастерские. Всё необходимое для жизни Лабиринта производится в его стенах. Во славу анакта Крита трудятся несметные толпы мастеров: ткачей, ювелиров, плотников, горшечников, оружейников. Не зря чужестранцы, попадающие сюда, часто мнят дворец не единым целым и жалуются, что плутают в его нескончаемых залах и переходах, как в городских кварталах. По сути своей Лабиринт и есть целый город, располагающийся на вершине холма, подножие которого омывает река Кайратос. Я никогда не знал всех его покоев. Имелись во дворце места, куда не смел войти мужчина, будь он даже царем этого острова. Смутные слухи гласили, что в подвалах Лабиринта кроме кладовых, погребов и хранилищ зерна имеются залы, в которых в пору великой беды жрицы совершают тайные обряды — такие, что я старался не думать о них.

Как всегда, когда сон не хотел приходить ко мне, ночь тянулась долго — долго, до бесконечности! Я утомился, бродя мимо пустых мастерских, и повернул назад. Никто не мешал моему путешествию. Стражники уже привыкли, что Минос часто бродит ночами по дворцу, как душа непогребенного покойника на границе Аида. И сегодня они лишь подчеркнуто поспешно отворачивались, показывая, что не видят меня.

Странное состояние. Неприятное своей неопределенностью. Ни трезв, ни пьян. Снова один предаюсь сумрачным раздумьям среди общего веселья!

Скорее бы наступил завтрашний день. Кронид приказал мне прийти к горе Дикта, как только закончатся обычные хлопоты и обряды, сопровождающие свадьбу и восшествие анакта на престол. Так вот, всё надлежащее свершилось. Завтра можно скрыться из дворца, чтобы отец мой, Зевс, наставил меня на путь мудрого правления, осенил своей благодатью. Осталось только дотерпеть до утра.

Я осторожно спустился по лестнице светового колодца к бассейну, наполненному дождевой водой, опустил в нее руки. Умылся. Сел на прохладную ступеньку и уставился на ровную, спокойную гладь, в которой отражались звезды.

Инпу.[16] (Третий день первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Я так глубоко задумался, что чувствовал себя в полном одиночестве. Знакомый, насмешливый, слегка лающий голос, назвавший мое имя, заставил меня вздрогнуть, резко обернуться и вскочить. И обрадовано вскрикнуть.

У самого начала лестницы, ведшей в световой колодец, четко виднелась остроухая тень шакала. Ну конечно, кому еще придет в голову искать жениха не на брачном ложе, а у бассейна на дне осветительного колодца? Только ему, ведающему пути мертвых и взвешивающему людские сердца.

— Приветствую тебя, страж врат Запада, Инпу, — я почтительно поклонился. — Сердце моё наполняется радостью, когда я вижу тебя. Моё Ка[17] трепещет, подобно стеблям папируса на легком ветерке.

Инпу хохотнул. Легко спустился ко мне.

— Мне нравится, когда ты, кефтиу[18], варвар, начинаешь говорить, как образованный писец из Та-Кемет[19]. Еще немного, и ты научишься плести словеса не хуже любого ученого человека из моей земли.

Инпу с божественной непосредственностью по-хозяйски расположился рядом. В лунном свете я четко видел его поджарое тело, вытянутые вперед жилистые лапы неутомимого охотника, оскал, похожий на ехидную улыбку, острые, вечно настороженные длинные уши обитателя пустынь, ясные, светящиеся в темноте глаза. Сейчас он был неотличим от собственной статуи из черного дерева, что стоит в моих покоях. Только пушистый хвост постукивал по камням широкой ступени. Он сел так, чтобы лунный свет четко обрисовывал его, подчеркивая совершенную, божественную красоту.

— О да, ведающий пути мертвых и дороги живых, — произнес я. — И я польщен, что ты явился разделить со мной радость. Ибо корона Кефти возложена на мою голову, и я сжал скипетр анактов в своей руке.

— Я знаю, ты давно мечтал об этом, — вежливо отозвался Инпу. В голосе его мне послышалась не только радость за молодого царя. — Да пребудет с тобой милость богов, что покровительствуют Хозяевам Высокого Дома[20] вашей земли.

Вряд ли кто-то мог расслышать едва заметную насмешку в том, как были сказаны эти слова. Но я расслышал. Разумеется, быть не могло речи о прорвавшемся раздражении и недостаточно хорошо скрытых чувствах. Божественный шакал в совершенстве владел своим телом и голосом, и если я чувствовал его раздражение — это значило только, что он желает показать, что недоволен. Чем? Я вскинул на него непонимающий взгляд и произнес с приличествующим смирением:

— Да не оставишь ты меня своей милостью!

— Пути, по которым будет шествовать своей державной стопой владыка Ми-нос, далеки от тех, по которым рыскаю я, повелитель троп умерших. Что будет значить для тебя моя милость?

Неужели он не шутил? Я почувствовал, что кровь отливает от моего сердца и головы, и не стал скрывать своего страха.

Чем он мог помочь мне, чужой бог мертвецов? Он не покровительствовал живым владыкам. И после свершения своего земного пути я уйду в иное царство, где ему не суждено помочь мне. Но при одной мысли, что я больше не увижу бессмертного охотника с вечнозеленых полей Иалу, на душе моей стало пусто и холодно. Я был чужим для него — божества далекой Та-Кемет, владыки путей, ведущих на Запад, в страну, любящую молчание. Мне удалось снискать его милость дюжину лет назад. Захватив корабль морских разбойников, среди награбленного я увидел статуэтку шакала из черного дерева, с хрустальными глазами. Она была великолепна. Зверь смотрел на меня, как живой. Насмешливо искривленные губы его, казалось, вот-вот отворятся, и не лай, похожий на безумный хохот, но человечья речь польется из них.

Я взял статуэтку и, зная знаки, которыми египтяне записывают слова, прочел, что моя находка — бог Инпу, Анубис, которого мы почитаем как Гермеса-Психопомпа, проводника душ в царство мертвых. Я почтительно завернул статуэтку в кусок драгоценной ткани и при разделе добычи попросил её себе, не пожелав никакого иного богатства.

Невольный трепет внушало мне изображение чужеземного бога, и я хранил его в покоях подле ложа своего. Моё благоговейное почтение не осталось безответным. Дюжину лет назад Инпу впервые явился мне, приняв облик мужа с шакальей головой.

Я помню, каким восторженным трепетом наполнилась душа моя при виде Владыки Запада. И он милостиво заговорил со мной. Помнится, спросил, страшусь ли я смерти? Я ответил, что скорее томлюсь любопытством: не ведаю, почему, но с давней поры мне казалось, что за пределами жизни таится нечто очень важное для меня. Он усмехнулся, задумчиво окинул мою фигуру взглядом и поинтересовался: «Разве предания не говорят о том, что ожидает души умерших? Или ты не веришь им?» «Разве их сложили те, кто возвратился оттуда? — произнес я. — Сердце подсказывает мне, что сказания древних о чем-то умалчивают». «Почему ты сомневаешься в мудрости предков, но не в правоте своих догадок?» — все так же испытующе, будто прицениваясь, поглядел на меня Инпу. Я не нашелся чего ответить. Но с тех пор шакалоголовый бог изредка приходил ко мне по ночам и милостиво беседовал со мной. Я дорожил этими беседами. Мне было лестно его внимание. Я тянулся к нему, расцветал от малейшей ласки, которую он дарил мне, подолгу думал о беседах с ним. И временами корил себя за то, что чужак занимает мои мысли больше, чем родной отец. Мысль о том, что он оставит меня, казалась мне невыносимой.

— Я… прогневал тебя, владыка душ? — враз севшим голосом прошептал я. — Но чем?

— Я полагал тебя мудрее, чем большая часть смертных, — ответил Инпу, и в голосе его мне послышались горечь и тревога. — Но вы все гонитесь за властью. Вас, словно маленьких детей, тешит пестрая корона, украшенная перьями. И даже не задумываетесь, сколько вам будет стоить ваш каменный, священный трон. Мне остается лишь надеяться, что нить судьбы твоей не запутается на дорогах этого мира, и ты придешь к тому, чего действительно желает твое сердце. Знаю, будет благим твое правление! Ибо слово Маат-Дике — божественной справедливости — живет на языке твоем, а сердце владыки кефтиу исполнено милости к народу его. Тем более, столько лет учил я великого анакта читать в сердцах людей по лицам, по едва видным движениям рук, рта, бровей и ресниц. По тому, как стоят ноги, и куда смотрят глаза. Знаю, благодаря моим наставлениям он может угадать помыслы, которые таит вельможа в сердце прежде, чем они облачались в раздумья и слова. И все же тревожусь о тебе, Минос, как о собственном сыне.

Я вскинул на него глаза.

— Но почему, мудрейший? Если я буду хорошим царем?..

— Есть опасности, которые подстерегают владыку на путях его, а он не замечает их. Тем не менее, заговоры, мятежи, нападения недругов — ничто по сравнению с ними. Поверь, лучше быть ввергнутым в воду, кишащую крокодилами, чем то, что ждет правителя. Я говорил тебе, и еще раз повторю. Только твоё Ка — богатство, которым стоит дорожить. За него и тревожусь! Твоё Ка сейчас подобно нежному, юному ростку. Он только проклюнулся из земли, и я могу полагать, что из этого семени появится доброе древо. Но узнаю ли я тебя в тот день, когда настанет для тебя пора прошествовать на Запад? Не вырастет ли из нежного побега вместо плодоносной и стройной сикоморы чахлый кустик, что изломан ветрами? Не совьёт ли при корнях дерева гнездо свое змей? И человек, задумав вкусить прекрасные на вид плоды, не будет ли разорван ядом на куски? Увы мне, увы. Не я твой садовник! Не мне лелеять и взращивать тебя, Минос.

Я покачал головой: конечно, для древнего бога я был всего лишь дитя, и здесь спорить было не с чем. Но разве Зевс не любил меня? Разве что-то грозило мне в руках отца моего? Инпу предугадал мои мысли.

— У всего есть своя судьба, Минос, сын Зевса. Глупо благородного скакуна навьючивать ношей, которая пристала ослу.

— Но разве не моё предназначение в этом мире — стать царем? И разве эта ноша — позорна? — я хотел ответить твердо и спокойно. Но в присутствии Инпу я смущался, словно снова был мальчишкой, и стоял перед своим наставником, мудрым и строгим. Он не мог не услышать легкой дрожи в моем голосе.

— Что известно тебе о твоём предназначении, Минос, сын великого бога?! — отозвался Инпу. — Только то, что сказал тебе Зевс? Что ты должен стать владыкой этого кусочка суши посреди виноцветного моря? Что ты должен иссушать свое Ка, борясь с заговорами и распутывая паутины злых умыслов? Что ты, как бык в ярме, должен тянуть лямку, совершенно не размышляя, что вырастет на вспаханном тобой поле?

— Бык в ярме? — пробормотал я.

Инпу грустно усмехнулся:

— Что тебя так встревожило?

— Во время испытаний в Священной роще я превратился в быкоголовое чудовище, дикое и предерзостное, способное восстать на богов.

Инпу заинтересованно повернул свою маленькую, изящную голову в мою сторону.

— Голова быка? И тело человека? — он несколько раз ударил пушистым хвостом по ступенькам. — Значит, все же полностью яремной скотины не получилось? Твоё сердце осталось человеческим?

— Не думаю, — отозвался я, — Оно было, как у тех людей, что жили в медном веке до нас. Тот, быкоголовый, Минотавр, явился в мир, чтобы разрушать.

— Такова его судьба, — невозмутимо заметил Инпу. — Для того он и явился. Он нужен Зевсу.

— Моя богоравная супруга, мудрая Пасифая, сказала, что это и был мой отец! — произнес я удрученно.

— Нет, конечно, — хохотнул Инпу, — хотя нечто сродни породившему тебя в нем есть. Как ты назвал его?

— Минотавром, — угрюмо повторил я.

— Хорошее имя для этого дерзкого бога, — кивнул головой Инпу, и я понял, что он почему-то доволен. Я же не мог понять, чего доброго услышал в моих словах божественный собеседник. Закусил губу и сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем продолжить.

— Не из глубин ли сердца моего явилось это чудище, божественный?!

— Ты это говоришь[21], — спокойно произнес Инпу. Он довольно улыбнулся своим мыслям. — А ты, я гляжу, понятлив. Должно быть, отцовская кровь сказывается. Как ты догадался?

— Я расспрашивал братьев своих об их видениях… И понял… Напиток, что дали нам жрицы, действительно отворяет сердце. Просто я ждал, что он распахивает его для бога. А напиток помогает понять свою суть. И суть других. Мне и раньше казалось, что мать моя подобна скорпиону, что Радамант мудр, как старый змей, а Сарпедон и повадками, и нравом похож на белого лебедя. А внутри меня, считавшего себя сдержанным, мудрым и спокойным мужем, оказалась тварь, подобная порождениям медного века, из тех, что жили до нас. Такова моя суть!

— Говоришь, его гордыня так велика, что он может подняться даже против богов? Ты зря мнишь его врагом, Минос. Поверь, он — хранитель твой.

Инпу поднялся, приблизился ко мне и заглянул в глаза. Потом вдруг легонько куснул за руку, лаская, будто собственного детеныша. Сердце в груди моей сжалось на мгновение и наполнилось блаженным теплом. Я невольно улыбнулся.

— Пожалуй, ты не такой уж глупый щенок, как мне сначала показалось, — с нескрываемым удовольствием проворчал он. — И у тебя достаточно крепкие зубы, чтобы защитить своё Ка на путях жизни. Если, конечно, ты слушал мои наставления тщательно-тщательно. И ничего не обронил из слов моих, принял их всем сердцем.

Еще бы я его не слушал! Мудрость и понимание людей у Инпу были безграничны. Я с жадностью сухой земли, на которую пролилась драгоценная влага, впитывал речи божества. Но разве только его наставления были нужны мне?

— Ты не оставишь меня, о, мудрейший из богов? — прошептал я, словно маленький ребенок, вцепившийся в темной спальне в палец няньки. Инпу снова ласково куснул меня.

— О, нет, не оставлю, — глядя мне прямо в глаза, заверил он. — Хотя, будь моя воля, я провел бы тебя по жизни иными путями, Минос. Но я здесь чужой, и пусть твои варварские боги ведут тебя тропой твоей судьбы. А сейчас я, пожалуй, могу только дать тебе еще одно наставление. Если, конечно, ты готов отворить уши свои навстречу словам, рождающимся на моем языке.

— Не только уши, но и сердце свое распахну я для поучений, — горячо отозвался я. — Да будут высечены твои наставления на нем, словно резцом на камне. Ибо нет для меня ничего важнее, чем знания, перлы которого ты рассыпаешь передо мной!

Инпу уставился на меня своими бездонными глазами.

— Иногда сам премудрый Тот вкладывает тебе в уста умные слова, — без малейшей заносчивости и насмешки произнес он. — Тогда начнем. Я хочу, чтобы ты научился смотреть в сердце свое тщательно-тщательно. Ты должен познать, кто ты есть, и на путях, которыми ведет тебя судьба, не предавать своё Ка. Только тогда ты сможешь без страха предстать перед Владыкой мертвых, и чудовища, подстерегающие на дороге к его дворцу, не тронут тебя. Как ты полагаешь, для того, чтобы знать, что нужно твоему Ка, что тебе необходимо?

— Наверное, знать природу своего Ка? — не совсем уверенно ответил я. — Нрав человека.

— Ты это говоришь, — кивнул Инпу удовлетворенно. — Ответь мне, Минос, по чему бы ты оценил нрав человека?

— По его поступкам, — твердо ответил я.

— Но разве ты не допускаешь мысли, что можно намеренно носить личину, скрывая под ней свой истинный облик? И не видел ли ты, чтобы человек, поступая, как велят ему, ломал собственный нрав?

Я задумался:

— Твоя суть все равно прорвется наружу… Ну, например… Мне всегда казалось, что о юноше можно судить по тому, какому филетору он подарил свою любовь!

Я выпалил это и прикусил губу. В Та-Кемет любовь между мужчинами почитается делом низким и мерзким перед лицом богов.

— Ответь мне, кефтиу, кого называют филетором? — Инпу, подобно учителю, подбодряющему ученика, снова кивнул мне головой.

Я ответил несколько более поспешно, чем следовало. Боялся, что он меня перебьет и поднимет на смех.

— Таковы наши обычаи… Взрослый юноша или муж, который избирает отрока и оделяет любовью своей. Отрок может отвергнуть его любовь, если человек тот обладает каким-нибудь душевным пороком. Но если же филетор — достойный и доблестный муж, то нет выше чести, чем стать его клейтосом, возлюбленным. Ибо филетор учит отрока добродетелям, которые присущи ему.

— И он избирает клейтоса тоже не за телесную красоту, но за ум, отвагу, добрый нрав и прочие достоинства? — Инпу скорее дополнил мой ответ, чем спросил. Судя по всему, он отлично знал о наших обычаях.

— Да, божественный. Я рад, что ты не видишь в этом лишь мерзость.

— Мне нет дела до обычаев варваров. А в людях меня ничто не может удивить! — ответил Инпу бесстрастно. — Так какими добродетелями обладал Дивуносойо, сын Персефоны?

— Ты собираешься говорить обо мне? — воскликнул я.

— А разве есть для царя существо, более важное, чем он сам? Ибо, не зная себя и не владея собой, как можешь ты управлять своими подданными? Или ты не желаешь выслушать мои наставления?

Я почувствовал, что краснею. От кого я, смертный, пытался утаиться? От владыки и знатока человеческих душ?

— О, нет! — возразил я, — Прости и продолжай, я распахну перед тобой сердце своё.

— Мне нужно, чтобы ты познал себя! Поговори с сердцем своим!

— Да, мудрейший, — я поклонился ему. — Наставь меня, и я пойду следом.

— Хорошо. Если Дивуносойо, сын Персефоны, — твое зеркало, то что отражается в нем? Разве не называли твоего филетора беспутным, необузданным, безумным? — продолжал Инпу.

— Называли, — слова мои прозвучали резко. Мы давно расстались с Дивуносойо, а все же хула на него злила меня, как мальчишку. — Но он не был таким!!!

Встретив сомневающийся, насмешливый взгляд Инпу, я поправился:

— Я не знал его таким. Он мог быть… разным.

А моя память, растревоженная его вопросами, повела меня по одной ей ведомым, полузаросшим тропинкам в давнее прошлое. С той поры минуло тринадцать лет. До меня доходили слухи, что Дивуносойо, сына Персефоны уже нет в живых.

Дивуносойо, сын Персефоны. (За пятнадцать лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

— А ты все валяешься, лентяй? — я подбежал к лежавшему Дивуносойо и плюхнулся рядом.

Несколько раз повернулся на песке, чтобы осушить пот, и пристроился рядом с юношей. Тот лениво сплюнул косточки винограда в сторону, слегка сощурился на солнце и едва заметно улыбнулся.

— А куда спешить, Минос?

У него был странный, неподвижный взгляд — не то сонный, не то рассеянный. Люди, впервые увидев его, обычно считали, что юноша пьян. Но меня, хорошо знавшего сводного брата, это в заблуждение не вводило. Лежебока Дивуносойо обладал не только отменной наблюдательностью, но и неожиданной для своей лени ловкостью. Если нужно было, он мог прыгать не хуже горного козла или скользить по камням с проворством ящерицы.

— Я победил, Лиэй (так любил называть я своего филетора. На языке моего отца это значило «освободитель». Он, похоже, гордился этим прозвищем), — похвастался я. — Наконец-то обогнал и Сарпедона в двойном беге, и Радаманта в долихосе[22].

— И отец улыбнулся тебе и назвал молодцом, — совсем как избалованная девочка скривил губки Дивуносойо и пренебрежительно рассмеялся. Провел пальцем по моему плечу.

— Ты не представляешь, как красиво смотрится песок на твоей темной коже и в иссиня-черных волосах. Куда красивее, чем золотая пыль, которой посыпает себя царица Европа. И как прекрасно твое мускулистое тело. А твоей талии может позавидовать любая девушка.

Он сел, провел ладонью по моей спине и ягодицам. Я передернул плечами.

— Не надо! — от прикосновений Дивуносойо у меня начинала кружиться голова, а сердце принималось бешено колотиться, как после бега.

Это было очень приятно. И все же, когда Лиэй прикасался ко мне, я терял власть над собой и страшился этого. Дивуносойо, как ни в чем не бывало, продолжал мягко поглаживать меня.

— Ведь тебе же нравится это, Минос, — улыбнулся он.

Знал бы, насколько нравится! Мир просто переставал существовать, оставался только Лиэй, Освободитель от бремени забот. Его лиловые глаза, тонкое лицо с капризными губами, стройное, гибкое тело и ослепительно-белые, волнистые волосы. Сын Персефоны мог менять свой облик и уверял, что таким является только мне. Однажды я заставил его поклясться, что в этом виде он не покажется больше никому.

— Перестань изображать из себя натянутую тетиву, ляг спокойно! — в голосе Лиэя появились властные нотки.

А я уже и не мог сопротивляться.

Холеные, словно у придворной дамы, руки Дивуносойо (как мог он сохранять их такими, если целыми днями возился с заступом в винограднике?!) заскользили по моим плечам и лопаткам. Их мягкие, расслабляющие прикосновения и жаркое солнце окончательно взяли свое. Я уронил голову и прикрыл глаза.

— Вот так лучше, — рассмеялся сын Персефоны, продолжая массировать мою спину и поясницу.

— Ты делаешь меня слабым и беззащитным, — пробормотал я.

— И от кого ты сейчас собираешься защищаться, брат? — расхохотался Дивуносойо и добавил ни с того ни с сего: — Люди вообще очень странные существа. Тебя считают умником, а меня — лентяем и глупцом. А на самом деле, ты похож на быка, который в ярме покорно идет за пучком травы, висящим перед его носом. А я предпочитаю пастись на сочном лугу. Так кто из нас глупец? — он опять засмеялся, ласково потрепал меня по спине нежной рукой.

Я лениво перевернулся на спину и, приоткрыв глаза, пробормотал:

— Сейчас — готов поверить, что не ты.

— Ах ты, мудрец, — рассмеялся Дивуносойо. — Только почему все забываешь, едва уходишь от меня? Когда же ты поумнеешь, мой суровый Минос?

Руки его легко скользили вдоль моего тела, заставляя сердце биться все быстрее и быстрее. Я перехватил его запястья.

Дивуносойо уставился на меня лиловыми, как виноградины, глазами. Я ощутил всем телом теплый поток, который затопил и ласково окутал мой разум, стиснул зубы, чтобы не застонать от наслаждения.

— И почему ты так меня боишься? — поинтересовался Дивуносойо, играя с моей душой, как кошка с мышкой. Только что он безраздельно владел моим разумом, и вот отпустил. — Зря. Мне от тебя ничего не надо. Я просто люблю тебя, вот и всё. И мне совершенно все равно, царский ты сын, или — простого горшечника. Самый ты сильный, смелый и ловкий из братьев — или нет. Мне даже не важно, любишь ли ты меня!

— Вот эта любовь и пугает, — вздохнул я. — Непонятная она.

Дивуносойо взял меня за подбородок, повернул к себе, медленно провел пальцем по контуру губ. Я опять задохнулся от страсти. Лиэй выждал немного, явно наслаждаясь своей властью, а потом сказал:

— Поверь, Минос, любовь только такая и бывает. А все остальное — морок!

Инпу внимательно вслушивался в мои воспоминания. Его острые ушки временами чутко подрагивали. Наконец, он спросил:

— Ответь, Зевсу нравился твой филетор?

Я отрицательно покачал головой.

Зевс. (За двенадцать лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

Ничего не забылось!

Перед глазами снова встал мальчик-раб, пришедший сказать, что Дивуносойо вчера сел на корабль и отплыл с Крита.

Не помня себя, я опрометью бросился во двор, запряг колесницу и, безжалостно настегивая вожжами быстроногих коней, помчался в гавань. О, боги, кого я хотел там найти? Десятки кораблей покидают пристани Амонисса каждый день и отправляются во все концы Ойкумены! Кто мог вспомнить, на какой из них взошел Лиэй? Да возможно ли описать, как он выглядел?! Мой филетор менял облик, как девушка платья. Я знал его светловолосым и стройным, юным и безбородым, а на корабль мог взойти приземистый черноволосый бородач, обремененный годами. Я был бы смешон в своем отчаянии, мечущийся по пристани, расспрашивающий о Дивуносойо, сыне Персефоны.

И я в отчаянии направил свою колесницу в долину Тефрина. Там, в роще на берегу моря, стоял его глинобитный домик.

Хижина оказалась запертой на доску. Все вокруг еще хранило память о прикосновении рук Дивуносойо. В винограднике каждая лоза была заботливо подвязана, и у ограды стоял медный заступ, который мой филетор в спешке забыл прибрать на место.

Я отбросил доску и вошел внутрь домика. Как сейчас помню косой луч солнца от маленького окошка под потолком, пронзавший прохладный полумрак, и в нем — сверкающие пылинки. Амфоры и длинноносые пузатые кувшины, стоящие у входа. Глиняную посуду на столе и возле очага.

Дивуносойо взял только одежду и, наверное, обычный для путешественника запас еды. Сыр, который Лиэй выменивал у крестьян, все еще лежал в корзинах, не тронуто было и зерно. И даже кошка, которую он приручил, осталась в доме и сейчас, тоскливо мяукая, бродила вокруг меня, не понимая, почему хозяина так долго нет. Увидев знакомого человека, она поспешила навстречу. Судя по её виду, кошка ничуть не страдала от нехватки пищи. Помнится, мы и не заботились о том, чтобы накормить её. Напротив, любимица Дивуносойо с божественной щедростью делилась с обожаемым хозяином задушенными птичками и мышами, выкладывая их в ровный ряд на его ложе.

Но как этот зверек был сейчас несчастен! Дивуносойо приучил её к своей ласке. Меня — тоже… Я, опустившись на теплый глинобитный пол, рассеянно погладил кошку. Она сразу заурчала и, распушив хвост, принялась тереться о мои колени. Хотел бы я знать, под чью руку мне подставить свою голову?! Оставалось только вот так же потерянно бродить вокруг дома и до хрипоты звать хозяина. Слезы навернулись на мои глаза. Я с трудом встал и, ничего не видя перед собой, побрел к лежанке. Повалился на овечьи шкуры, служившие постелью Дивуносойо, и разрыдался.

Я не слышал, когда Зевс подошел ко мне. Он обнял меня за плечи и властно приподнял, оторвал от черной шерсти, все еще хранящей запах любимого.

— Почему он оставил меня, отец? — выкрикнул я, пряча лицо на его волосатой груди.

Тот ответил не сразу, давая мне выплакаться, и молча поглаживал по волосам. Когда рыдания поутихли, он заговорил, четко и спокойно, взвешивая каждое слово, прежде чем давал ему сорваться с уст.

— Я знаю, ты сейчас в горе, мой возлюбленный сын, — голос отца звучал сочувственно, но твердо. — Но поверь, когда страсть в душе твоей уляжется, ты сам поймешь: так лучше.

Он широкой ладонью утер мои слезы.

— Почему? — я заставил себя сдержать рвущиеся из груди рыдания.

Зевс взял меня широкой ладонью за подбородок и посмотрел прямо в глаза.

— У тебя светлый разум, сын мой. Ты должен услышать мои слова.

Это был приказ. И, как ни велико было мое горе, я повернулся к отцу, готовый внимать его речи.

— Ты знаешь, что мне с самого начала не по нраву был твой филетор, и я противился вашей любви. Но уступил твоему упрямству, и до сих пор жалею, что проявил мягкосердечие. У тебя есть все, чтобы стать великим царем. Ты умен, силен, смел, отважен, тверд духом. Неудачи не заставляют тебя отступать. Ты отвергаешь любые соблазны, когда идешь к цели. Вернее, отвергал, доколе не сошелся с Дивуносойо. Он ленив, как старый, раскормленный кот. Я думал, Дивуносойо сможет стать владыкой Ойкумены. Но он не захотел. Ему довольно хижины и виноградника рядом. В последнее время я стал замечать, что и ты, кажется, избрал для себя стезю обычного охотника, а не владыки! С этим я смириться не могу. И потому я велел Дивуносойо покинуть тебя и отправиться так далеко, чтобы тебе и в голову не пришло разыскивать его.

Отец не пытался лгать мне, винить во всем Лиэя. Искренность Зевса подкупала. Я утёр последние слезы и поднял на отца взгляд, исполненный преданности.

— Прости меня, отец, что…

Но в чем заключалась моя вина? В том, что любил существо низкое и недостойное? Но Лиэй не был таким! Он не учил меня твердости духа, умению подавить самое сильное желание ради цели, умеренности. Но с ним я постигал науку любить кого бы то ни было, ценить жизнь со всеми её радостями и бедами, принимать то, чего не могу изменить, и находить во всем светлые стороны. Он учил меня созидать и заботливо оберегать молодые побеги. Он учил меня прощать.

И я принял отцовскую волю и простил того, кто своевольно разлучил меня с любимым.

Зевс понял все без слов, посмотрел на меня прямо и спокойно. Потом погладил по голове и снова притянул к груди:

— Тебе больно, сын мой, я знаю. Но ты — царь.

Я сам закончил его мысль. Многое, доступное простым смертным, закрыто для меня. За любовь богов надо платить. И недешево.

— И как ты пережил эту утрату? — осведомился Инпу.

— Попросил у Астерия корабли и отправился охотиться за морскими разбойниками, истребляя их суда повсюду, где находил. А потом… время унимает любую боль.

— И долго ложе твое оставалось пустым?

— Ложе? — я презрительно фыркнул, — Нет, конечно. Брат Сарпедон, которому я изливал свою душу, щедро поделился со мной своими многочисленными мальчиками и девушками. Да и моя богоравная матушка, кажется, приложила немало усилий, чтобы найти замену Дивуносойо. Правда, я уже не помню ни имен, ни лиц тех, с кем делил в ту пору постель… Между любовью и… — я замолчал, подыскивая слово, более пристойное, чем «случка», — простым наслаждением — большое различие. Любовь не только услаждает сердце, она делает человека лучше. О ней помнишь через долгие годы… С любимым можно даже не делить ложе, от этого любовь не становится меньше!!!

Судя по всему, мой ответ заинтересовал Инпу. Он несколько раз весело ударил по ступеньке пушистым хвостом.

— Вот как? У тебя были и такие?

— Да, — я не сдержал счастливой улыбки.

— И зачем такая любовь? Чем она услаждает? — он заинтересованно смотрел на меня.

— Близостью двух душ…

— А с Дивуносойо как было?

— Там было все… — прошептал я. — Наши души были так же близки, как тела. Мне казалось порой — он понимает меня без слов. Я скорее умер бы, чем уронил себя в его глазах… Он наполнял мое сердце до краев.

— С той поры, как вы расстались — твое сердце пусто? — поинтересовался Инпу. Его хвост непрестанно мелькал в воздухе, как опахало: он не скрывал своего интереса.

— Сердце? — переспросил я. Рассеянно опустил руку в прохладную воду бассейна. — Может ли этот сосуд оставаться пустым, пока человек жив? Да я бы лишился рассудка, если бы меня постигло такое несчастье! Но Афродита Урания, рожденная из пены и крови, никогда не оставляла меня своей милостью. Мою душу легко растревожить: мудростью, дерзостью, превосходящей человеческие пределы, непохожестью на других, отвагой, умом, верностью.

— Но есть ли среди многих, о которых ты упомянул, хоть один, что стоит если не вровень, так следом за несравненным Дивуносойо? Кого одарил своей приязнью анакт Кефти? Спроси свое сердце!

Я задумался, глядя на отражения звезд в черной воде. Думал, будет трудно ответить. Но сердце отозвалось быстро, уверенно и твердо.

— Тот, кому я никогда и не заикнусь о своей любви, потому что его верность и преданность ставлю превыше всех любовных наслаждений — Итти-Нергал-балату. Раб, купленный за четыре сикля[23] на пристани Амонисса…

Итти-Нергал-балату. (За три года до воцарения Миноса, сына Зевса)

Грохоча и поднимая тучи пыли, наша колесница, запряженная парой лошадей, выехала на морской берег. Сарпедон сразу спрыгнул на землю, я же не спешил, наслаждаясь зрелищем гавани близ города Амонисса.

Я люблю нашу пристань. Сердце мое наполняется радостью, когда я вижу отмели, густо усеянные кораблями со всех краев Ойкумены. Я бывал здесь с детства. И уже маленьким ребенком отлично различал легкие, с высоко вздернутыми носами и кормой, суда моего отчима, анакта Астерия; похожие на выброшенных на берег дельфинов остроносые корабли ахейцев и данайцев; подобные тучным коровам ханаанейские торговые суда — с высоко поднятыми над водой носами и кормой и массивными штевнями, отвесно спускающимися к водной глади.

Я умею узнавать приближение бури по легкой пене на волнах. Могу не хуже бывалого морехода поставить парус, убрать или поднять мачту. На руках моих, несмотря на умягчающие масла и гладкую пемзу, наверное, до самой старости не сойдут застарелые мозоли поперек ладоней — отметины весел. Я горжусь ими не меньше, чем следами, которые оставили ежедневные упражнения с мечом и копьем.

Душа моя радуется и ликует, когда я вижу разноголосую толпу в удобной гавани близ города Амонисса. Выросший на Крите, я с детства привык внимать не только языку здешнего народа. Мать моя, ханаанеянка, часто пела своим детям песни далекой родины, а отец, царственный тучегонитель Зевс, бог ахейцев, обучал сыновей языку народа, которому он покровительствовал. Во дворце жили не только уроженцы Крита. Я слышал речи египтянок, жительниц Баб-или[24] и далекой Нубии — служанок моей матери, и чуткое детское ухо легко схватывало чужие слова. Никто не помнит, на каком из наречий я заговорил раньше — критском, ахейском или финикийском. Есть ли в Ойкумене такой народ, чей язык мне совершенно непонятен? Если да, то его сыны никогда не приводили свои корабли к берегам Крита.

Многоязычный шум гавани для меня не сливается в единый гул, подобный гудению потревоженного пчелиного роя. Я понимаю, о чем говорят остробородые ханаанеяне — соплеменники моей матери, подобные лисицам в своих туниках из рыжей шерсти — хитрые торговцы, бесстрашные и умелые мореходы; о чем сокрушаются пленники, привезенные из дальних земель; я слышу, как восхищаются обилием кораблей ахейцы, чьи рыжие и русые волосы сродни меди и золоту.

В груди моей поселяется восторг, когда я вижу изобилие товаров, прибывающих на Крит. Я люблю провожать корабли отчима моего, груженые лесом, амфорами с критским вином, тюками с искусными изделиями дворцовых мастеров —: золотыми украшениями, тончайшими вазами из глины, покрытыми росписью, полными очарования чеканными сосудами.

Мне становится тепло, как от выпитого вина, когда я вижу военные корабли критян и смуглых, мускулистых воинов с медными мечами и копьями, ровными рядами идущих к ним. Сколько раз я водил их к островам Киклад, сколько подстерегал в засаде суда морских разбойников, осаждал прибрежные ахейские города, покоряя новые земли, умножая мощь и величие царства анакта Астерия!

Насмешливый голос Сарпедона прервал мои мысли.

— Знаешь, почему ты никогда не торопишься покинуть колесницу? Так ты хотя бы изредка бываешь выше меня.

— Тебе приятно сознавать, что ты хоть в чем-то меня превосходишь? — со смехом отозвался я, спрыгивая на землю и по-хозяйски неспешно направляясь к морю. Легконогий Сарпедон последовал за мной. На почтительном расстоянии от нас шли трое воинов. Не столько телохранители — ни я, ни, тем более, общий любимец Сарпедон ничего не боялись на своей земле — сколько просто обычная малая свита, положенная особам царского рода. Они сопровождали царевичей повсюду.

Мимо нас прогнали вереницу рабов. Это были жители далекой Асии. В основном женщины, несколько мужчин, дети — все измотанные качкой, понурые. И среди них — исполин, ростом чуть ли не более четырех локтей.

Редко попадаются такие среди мужей. Предания говорят, до нашего поколения на земле жили гиганты, грубые и сильные, яростные, как животные. Если это правда, то пленник был одним из них.

Взгляд пойманного дикого зверя из-под свалявшихся в войлок курчавых волос, мохнатая грудь, подобная равнине, густо поросшей кедровым лесом, бычьи мускулы, широченная спина со вздутыми следами бичей, два свежих шрама — поперек лица и через всю грудь. Не надо ни о чем расспрашивать страдальца, чтобы узнать его злую судьбу. Без сомнения — воин. Был тяжело ранен, попал в плен и теперь никак не может принять позорный жребий рабства.

— Воистину, сын Ареса! — восхищенно прошептал я и окликнул двух сонных ханаанеян-стражников:. — Кто хозяин этих рабов?

Мне указали на купца — лощеного, с тщательно завитой кольцами бородой. Заметив мой интерес к товару, он тотчас утратил степенность и, суетливо кланяясь, заспешил к нам, рассыпаясь в витиеватых приветствиях и льстивых словесах. Почуял, старая гиена, запах добычи.

— Чем может недостойный слуга твой услужить тебе, о, царственный? — торговец раздвинул губы в приторно — сладкой улыбке. — На ком из рабов изволил сын величайшего владыки остановить взгляд? Не желает ли господин посмотреть и другой товар?

Он сладко улыбнулся, сузив глаза до щелочек. Я поморщился.

— Сколько стоит вон тот? — спросил я, махнув рукой в сторону воина.

— Который, мой господин? Вон тот кассит? Он силен и могуч и сможет без устали вращать жернов, чтобы всем хватило угощения на твоем пиру, о, подобный юному Думузи, возлюбленному прекрасной Иштар!

Как бы не так! Не для дома этот раб, не для очага. Он скорее голову о жернов разобьет, чем будет невольником!

— Он стоит сикль серебра, мой прекрасный, как весна, господин.

— Вот ещё! — вмешался в торг Сарпедон, — Он же строптив. Это видно и по взгляду, и по следам от бичей.

— О, прекрасные господа, дети благородного отца! Да пошлют вам боги благополучие и славу!.. — запричитал ханаанеянин. — Дикого коня тоже поначалу укрощают бичом, а потом он покорен…

Брат уперся. Я не слушал их многословный спор и всё смотрел на раба, завороженный его звериной мощью. Тот понял, что разговор идет о нём, и, насколько позволяла вымоченная солью веревка, оглянулся, рассматривая нас. Во взгляде пленника мне почудилось презрение. Да и как он мог смотреть на двух увешанных золотом, раскрашенных щеголей, один из которых ростом был ниже его плеча, а второй, размахивая руками, яростно спорил с презренным купцом?

Я снял браслет, стоивший не меньше четырех сиклей, и, не глядя на торговца, сунул ему в раболепно подставленные потные ладошки. Тот рассыпался в славословиях моей щедрости, низко кланяясь. Сарпедон удивленно вскинул тонкие брови. Один из стражников отвязал кассита от вереницы рабов и потянул его к нам за веревку, захлестнутую петлей на шее. От раба воняло, как от хищника. Я, проведший лучшие годы своей не столь уж короткой жизни в походах и боях, не находил такой запах неприятным. Скорее, наоборот. Ноздри мои слегка дрогнули, и я снова окинул громадного пленника с головы до ног. Это было отвратительно — унизить столь мощного и гордого мужа, сделав его рабом.

Кассит недоверчиво глядел на меня.

— Как звать тебя? — спросил я на его наречии. Наверно, я сильно перевирал слова, потому что пленник нахмурился, догадываясь о смысле вопроса, и только потом отозвался.

— Итти-Нергал-балату, — голос его был подобен приглушенному рычанию льва.

Нергал. Так жители далекого Баб — Или называют Ареса. Я не удержался, пощупал его каменные мускулы. Раб настороженно косился на меня, как только что пойманный дикий конь. Я попытался, как мог, его успокоить, улыбнувшись и ласково похлопав по руке.

— Нергал-иддин (Сын Нергала), ты — воин, тебя здесь не обидят…

Он удивленно поглядел на меня с высоты своего роста. Я достал меч и решительно перерезал веревки, спутывавшие руки раба. Тот с облегчением тряхнул затекшими кистями и начал сжимать и разжимать кулаки, разгоняя застоявшуюся кровь. Лапищи у него были такими огромными, что он запросто мог сомкнуть пальцы вокруг моей талии. Я опять потрепал его по руке, ободряя, и, позвав воинов, велел отвести к колесницам, а во дворце — вымыть, накормить и дать отоспаться. Кликнуть лекаря, чтобы осмотрел его раны. Кассит, было, напрягся, вслушиваясь в чужую речь. Ноздри его крупного носа расширились и заходили по-звериному. Но воины обращались с моим рабом без грубости, и он пошел за ними. Я проводил его взглядом.

— Убежит, — заметил Сарпедон и добавил не без шутливого ехидства: — И зачем он тебе, брат?

— Что? — рассеянно переспросил я и вдруг понял, что действительно не знаю, зачем купил этого пленника. Рассмеялся: — Решил обзавестись зверинцем и для начала приобрел медведя.

— Ага! Я же видел, как ты на него смотрел! Только посмей теперь посмеяться надо мной, когда я куплю хорошенького мальчика или девушку! — расхохотался Сарпедон. — Но вкус у тебя, брат, отвратительный. Фу, какая гадость! Мохнатый, огромный, вонючий, как циклоп! Воистину, ничто не способно сделать из тебя человека утонченного. Сколь ни скрывай свою суть за учтивыми манерами, сдержанностью и умеренностью, в душе ты останешься существом необузданным и диким. Ты поздно родился, Минос, твое поколение — первые порождения медного века — ушло в небытие.

Я опустил глаза, пряча злобный взгляд: не хотелось, чтобы Сарпедон узнал, насколько точны были его догадки, и как болезненно ему удалось задеть меня. Знаю, он не хотел, и я поспешил скрыть обиду за смехом.

— Ты пользуешься моей добротой, — прорычал я, сделав шутовски-грозное лицо. — Иному я не спустил бы таких слов!

Сарпедон слегка ткнул меня кулаком в бок, и мы, беззаботно смеясь, направились дальше…

Я перевел взгляд на Инпу:

— Ты удивлен, божественный?

— Ничуть. От тебя можно этого ожидать. Полагаю, что немного найдется смертных, похожих на Миноса, который, влюбившись, не смотрит на то, что он — анакт, а любимый — раб!

— Не всякий гепет сравнится с Нергал-иддином в благородстве! — воскликнул я.

— Разумеется! Ещё немного, и ты назовешь своего раба богоравным, — насмешливо отозвался Инпу и продолжил тоном велемудрого школьного учителя: — Я рад, что ты не лжешь себе. Смотри, ложь затемняет пути. Лгать пристало врагу. Ты, царь, можешь солгать вельможе, возлюбленному, матери, другу. Но никогда не лги себе, сын бога. Ибо, привыкнув к этому, ты потеряешь пути, по которым шествуешь, и попадешь в бездну, кишащую крокодилами и змеями. Если бы ты назвал мне имя Милета, я заставил бы тебя смотреть в сердце свое пристально-пристально и искать другого ответа. Но ты — хороший ученик. Моё Ка довольно тобой!

— Милет?.. — я растерянно потеребил прядь волос. — Иногда мне кажется, что стыдно человеку благородному испытывать столь сильную страсть, пленившись только совершенным телом. Нет, я не хочу сказать, что душа Милета порочна. Просто… он чужой мне. Этот юноша играет на струнах сердца моего, как умелый музыкант на арфе. Я чувствую себя с ним, как рыба, запутавшаяся в сети.

— Вот как? — настороженно дернул ухом Инпу. — И как ему удалось поймать тебя, повелитель кефтиу?

— Должно быть, — с печальной улыбкой произнес я, — стрела Эрота поразила меня. Едва увидев его на пиру у Сарпедона, я понял, что хочу всецело обладать им. Ни с кем не делясь.

Милет. (За семь лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

— Брат мой! — Сарпедон нагонял меня по переходу. Я остановился, поджидая его. Он подскочил и поспешно обнял меня за плечи: — Говорят, ты снова отправляешься на войну, Минос? Куда на сей раз?

— На Мелос, Сарпедон, на Мелос, — отозвался я радостно. Тогда я уходил на войну с легким сердцем. Жизнь воина нравилась мне, несмотря на все тяготы, лишения и опасности. А может, именно благодаря им. Ничто не придает жизни такой пьянящей прелести, как постоянная близость смерти. Сарпедон раздраженно фыркнул, сдвинул тонкие брови:

— О, боги Олимпийские! Когда же это кончится?

— Когда Киклады покорятся власти критских анактов, — я задорно вскинул голову.

— А потом Астерий захочет подчинить Лакедемон, Аттику, Аркадию, Фессалию и прочие земли до пределов Ойкумены? — брат недовольно поморщился. — Опомнись, Минос! Астерий науськивает тебя, как охотничьего пса. Причем, ему от этого двойная польза. Ты расширяешь владения его державы и увеличиваешь мощь и славу Крита…

Он запнулся на мгновение. Я нахмурился. С тех пор, как я возмужал, при дворе нередко говорили, что царь боится меня не на шутку.

— Ты назвал только одну выгоду.

Сарпедон замялся, уже жалея, что обмолвился, потом всё же выпалил:

— Астерий удаляет тебя из дворца.

Я почувствовал, что на щеках моих появился гневный румянец.

— Не стоит повторять всё, что надул в твои ушки ветер, и напела безмозглая Осса, брат! Я чту анакта Астерия, он добр с нами, как отец! Или ты отказываешь мне в такой добродетели, как благодарность?

Сарпедон залился краской стыда.

— Прости, Минос. Глупое слово сорвалось с моего языка.

Мне показалось, что он, как всегда, не договаривает. И чем-то обеспокоен.

— Я не сержусь, — улыбнулся я, обняв брата. — Лучше ответь, что так напугало тебя? Кто-то решил, что Астерий думает от меня избавиться? Но для чего анакту это нужно, Сарпедон? Зачем ему гневить Зевса?

Интересно, что за змея источает яд из уст своих? Я уже хотел было спросить у Сарпедона, кто ему напел это, но вовремя спохватился. Мой братишка с детства не выдавал сообщников своих шалостей и проказ. И сейчас, наверняка, упрётся и замолчит. Да еще обидится на меня.

— Вовсе нет! — воскликнул он и отчаянно затряс головой. — Я просто хотел позвать тебя на пир! Я готовил его для тебя много дней и очень огорчился, узнав, что ты снова покидаешь Крит.

Неужели он хочет, чтобы я поверил его объяснениям?! Я внимательно посмотрел в глаза брату. И с удивлением заметил, что он, кажется, не лжет.

— Ты так расстроился из-за того, что я не приду на твою очередную попойку, что начал наговаривать на богоравного Астерия?! — вспылил я. — Послушай, мне стоит остаться на Крите только ради того, чтобы разогнать твоих трутней, с которыми ты проводишь все дни, слушая аэдов и любуясь танцовщицами! И напомнить тебе, что ты, между прочим, царевич. И у тебя есть иные заботы, кроме пиров, шествий, охот и песен с хороводами!

— Не смей порочить моего филетора Аполлона! — воскликнул Сарпедон, и щеки его тоже полыхнули гневным румянцем. — Потому что друзья мои — его служители!

— Хорошо, мой возлюбленный брат, прости, — поспешно воскликнул я, опуская голову. — И да простит меня сребролукий бог, ибо, ругая тебя, я невольно оскорбил его.

Сарпедон примирительно улыбнулся:

— Мы так редко видимся, Минос! Давай не будем ссориться! Я думаю, у меня еще есть время, чтобы все приготовить к сегодняшнему вечеру. Но и ты обещай мне, что придешь и разделишь со мной трапезу и веселье.

— Ладно, — кивнул я, слегка сожалея, что мне снова не доведется побыть одному и отдохнуть после бесконечных жертвоприношений, шествий, церемоний и пиршеств, знаменовавших мою предыдущую победу.

Пир, по-счастью, обещал быть немноголюдным. В зале стояли уставленные посудой столики, горели масляные лампы. Человек двадцать юношей и девушек прохаживались по залу, беседуя вполголоса. Сарпедон, в лавровом венке на черных кудрях и с гирляндой цветов на стройной шее, заметив меня, кинулся навстречу.

— Я боялся, что ты не придешь, мой дикий брат, — сказал он. — Эй, Ксанфа, неси венок царевичу Миносу и цветы! Скажи, пусть подают кушанье и разливают вино!

Девочка, к которой он обращался, поклонилась и выпорхнула из залы с быстротой вспугнутой птички. И вскоре принесла венок. Он был сделан из виноградной лозы. Длинные плети свисали с него, как кудри. Сарпедон намеренно напомнил мне о Дивуносойо, моем филеторе. Это было приятно. Я вскинул на брата полный благодарности взгляд.

— О, Сарпедон, воистину, ты читаешь в моем сердце…

Тот не сдержал довольной улыбки и многозначительно глянул на меня — мол, это еще не всё! Девочке пришлось лишь слегка приподняться на цыпочки, чтобы украсить мою голову венком. Она легко разбросала спускавшиеся плети по плечам, перепутав их с аккуратно завитыми прядями. Хотела было увить мою шею гирляндой цветов, но я не позволил и набросил ароматное ожерелье на ее острые, худенькие плечи. Шлепнул по обнаженной попке, отсылая прочь. Она, вспыхнув, убежала. Сарпедон, взяв меня за руку, повел к столу. Усадил подле себя. Вслед за хозяином потянулись на свои места и гости. Располагались, судя по всему, кто где хотел. Я заметил Энхелиавона, брата Вадунара, одного из самых благородных юношей Крита, с Авгой, дочерью владельца судов из Амонисса. А Архелай, сын воина Марра из Феста, который возвысился лишь силой своего меча, сидел подле Иолы, дочери высокородной жрицы Эрифы.

— За твоим столом царит золотой век? — удивился я столь явному нарушений правил.

— Мне он больше по душе, чем нынешний, — рассмеялся Сарпедон, выглядывая кого-то в толпе. И, найдя, радостно замахал рукой: — О, Милет! Иди к нам!

Этого человека я видел впервые. Ему было лет двадцать — едва ли более. Никогда ещё критская земля не рождала юноши более совершенного видом, чем он. Высокий, стройный, как кипарис, золотоволосый, с огромными холодными глазами на пол-лица, он казался самим Аполлоном. Я остолбенел. Мужская красота всегда бередила мое сердце больше женской, и я был заворожен им настолько, что затаил дыхание. Мне казалось, он идет к нашему столу целую вечность. Гладкие, тугие мышцы перекатывались под покрытой легким загаром кожей. Двигался Милет с изяществом кошки.

Он тоже заметил моё восхищение и явно наслаждался им. Приблизившись, быстро окинул взглядом сиденья подле меня и Сарпедона и… опустился рядом со мной. Брат на мгновение поскучнел, но тут же опять заулыбался и стал звать к себе какую-то девушку. Я заворожено глядел на своего соседа.

— Сребролукому богу подобен ты, Милет.

— Аполлон — мой отец, царевич Минос, — юноша с достоинством склонил златокудрую голову и изучающе посмотрел на меня. — Я был наслышан о тебе, сын Зевса. Но поверь, ничуть не ожидал, что ты окажешься… таким.

Он замялся, подыскивая слово, скользнул взглядом по моей фигуре.

— Низкорослым? — спросил я, криво усмехаясь.

— Странным. Ты хрупок и изящен, как статуэтка из черного дерева. Но у тебя глаза дикого зверя.

Сарпедон тем временем велел наполнить кубки. Поднялся.

— Почтим Гестию, ибо отец мой повелел ей первой приносить дары!

Он щедро плеснул на землю. Все последовали его примеру и с радостными восклицаниями выпили. Я сделал глоток и решительно позвал виночерпия: вино оказалось не разбавлено.

— Добавь воды — так, чтобы питье было бледно-розовым. И впредь подавай мне только такое.

Виночерпий почтительно склонился и поспешно исполнил моё требование. Милет с улыбкой наблюдал за мной, потом сказал:

— Не хочешь, чтобы завтра при отплытии болела голова?

— Я всегда пью только сильно разбавленное вино.

— Я слышал, что ты славишься умеренностью, — улыбнулся Милет, — но неужели, царевич, ты никогда не изменяешь своим правилам?

— Никогда, — подтвердил я.

— Пожалуй, мне захочется испытать твою твердость, сын Зевса, — обольстительно улыбнулся Милет. Сердце моё зашлось от этой улыбки.

— Попробуй, — ответил я, смеясь. А сам так и не смог отвести восхищенного взгляда от этого совершенного лица с высоким, чистым лбом, прямым маленьким носом, округлым, почти девичьим подбородком и губами, подобными двум лепесткам алой розы. Но Милет, кажется, был привычен ко всеобщему восхищению и принимал его как должное.

— Разумеется, попробую! — с игривой дерзостью улыбнулся он.

Тем временем на столы уже расставили яства. К моему удивлению, привычных нам блюд я не увидел. Но изобилие угощений впечатляло. Фаршированные фисташками утки и гуси, медовые пирожки, жареные куски говядины и баранины, столь густо приправленные травами, что их аромат почти забивал запах мяса. Не было только свинины. Вместо привычного кратера на столе появились египетские стеклянные и глиняные кувшины с вином и пивом. Довершалось это великолепие изобилием яблок, гранатов и винограда.

Я покосился на Сарпедона:

— Ты решил сделать пир по египетским обычаям?

— Тебе же нравится этот народ? — отозвался он, снова расплываясь в довольной улыбке.

— Надеюсь, ты не собираешься во всем следовать их обыкновениям? — бросил я.

Сарпедон едва сдержал смех.

— А что такого? — вмешался в наш разговор Милет.

— Говорят, египтяне столь невоздержанны в своих пирах, что некоторых гостей начинает тошнить! — расхохотался Сарпедон. — Что, конечно, не может нравиться моему всегда и во всем умеренному брату! Ты не тревожься, Минос. Угощение — не единственная радость, которая ждет тебя сегодня.

Он хлопнул в ладоши. Распорядитель пира, сияя сладкой улыбкой, подскочил к хозяину, выслушал его приказ. Вскоре в залу вошла вереница девушек, одетых в узкие белые платья. Плечи их покрывали широкие ожерелья, а на головах красовались огромные, мелко завитые парики из овечьей шерсти и пальмовых волокон. Я про себя отметил, что все они — природные египтянки: рабыни, прислуживавшие знатным дамам во дворце.

Девушки несли двойные флейты, систры, арфу и даже египетскую лютню с длинным, тонким грифом. Их подкрашенные сурьмой глаза возбужденно сияли, на губах играли милые улыбки. Устроившись в стороне, они дружно завели мелодию.

Мотив песни был чуждым для нашего уха, но сладостен и приятен. Рабы тем временем наполнили чаши, и Сарпедон, подавая пример гостям, приступил к угощению.

Вкус египетских яств оказался столь же непривычен для меня, сколь их запах. Инпу немало рассказывал мне о Та-Кемет. Я внимал чужеземной мудрости, наслаждался их песнопениями, знал, как должно держать себя с египтянином, чтобы ненароком не обидеть его. И вот надо же! Мой брат сумел мне показать неизвестное об этой стране.

— Откуда удалось тебе узнать секреты египетских стряпух? — удивился я.

Сарпедон расхохотался:

— Это не сложно. Дворец наводнен пленными египтянками, которых ханаанеяне скупают у царей-пастухов! [25] Смотри, Минос, среди тех, кто будет услаждать наши взоры и слух, ты не увидишь ахеянки или жительницы Баб-Или, они все рождены в твоей любимой Та-Кемет. Как ты думаешь, будут ли торговцы везти через виноцветное море ту, что не искусна в музыке, пении, танце или хотя бы в приготовлении пищи? Видно, ты слеп и глух, и давно не бывал во дворце матери своей, если дивишься этому.

— Наверно, ты прав, — не стал спорить я. — Никогда мне в голову не приходило искать мудрости этой древней земли у пленных жен.

— Мудрости! — фыркнул Сарпедон. — Тайн жрецов! Попробуй вот эту утку, брат, и ты поймешь жителей Египта куда лучше, чем пялясь ночи напролет в пыльные свитки папируса.

Я пожал плечами, отщипнул кусок мяса и отправил в рот. Действительно, вкусно.

Тем временем на середину зала выскочили обнаженные плясуньи, чьи одежды состояли лишь из разноцветных лент, обвивавшие их стройные тела. Волосы каждой из них были заплетены в косу, удлиненную почти до пят лентами; на конце этой удивительной плети красовались тяжелые каменные шары, размером не меньше куриного яйца.

Пирующие восторженно закричали, многие захлопали в ладоши. Музыка египтян явно была любима не только мной.

Мелодия зазвучала веселее. Девушки с систрами запели песню по-египетски. Танцовщицы, воздев руки, принялись плавно двигаться. По мере того, как мелодия убыстрялась, они начали красиво изгибаться, резко поворачивая головы. Их косы взлетали в воздух и извивались, как змеи, выписывая замысловатые зигзаги и петли. Девушки повторяли движения друг друга, будто были единым существом. Это завораживало. Разойдясь, плясуньи принялись высоко подпрыгивать, красиво изгибая тела и руки, а самая юная из них пошла колесом.

Но слова этой песни, непонятные большинству присутствующих, потрясали мою душу глубже, чем магически выверенный танец:

— Проводи день радостно, жрец,

Вдыхай запах благовоний и умащений…

Оставь все злое позади себя,

Думай лишь о радости до тех пор,

Пока не причалишь ты к стране, любящей молчание.[26]

Двойная флейта с её низким, хрипловатым голосом и резкие звуки сотрясаемых систров вносили в радостную беззаботность песни нечто щемяще-тревожное. Так волнует горьковатый запах полыни среди сладкого благоухания цветов, солоноватый вкус крови, которым отдает поцелуй страсти.

Танец кончился. Пирующие разразились радостными криками, бросая плясуньям цветы, кольца и браслеты. Те проворно принялись собирать их, не забывая об ужимках и забавных трюках, а потом выскочили из залы.

— Тебе понравилось, Милет? — поинтересовался я у своего соседа.

Тот кивнул:

— Жаль только, нельзя понять слов.

Я на мгновение опустил глаза, припоминая, и продекламировал нараспев переложение песни на ахейский.

— Никогда не подумал бы, — удивился Милет. — Зачем среди радости вспоминать о смерти?!

— Чтобы явственнее ощутить вкус жизни, наверное, — ответил я. — Разве нет?

— Твоему брату не нужно боли, чтобы радоваться, — пожал плечами Милет и, глядя мне прямо в глаза, наполнил мой кубок неразбавленным вином. — Ты так не умеешь? Это так же просто, как выпить эту чашу.

— Это слишком просто, — я все же вынужден был принять от него кубок.

— Ты упрям, как бык, — рассмеялся Милет. — Не завидую тому, кто окажется подле тебя.

Поднял кубок, многозначительно улыбнулся:

— Во славу сладчайшей Киприды, царевич Минос!

Плеснул немного вина на пол. Я тоже совершил возлияние. Мы выпили, не отводя друг от друга глаз. Его взгляд был крепче вина. Голова у меня кружилась уже давно. И сердце, лихорадочно твердящее имя прекрасного юноши, готово было разорваться.

— Ну вот, ты и проиграл спор со мной, царевич.

— Опасно злить Киприду, Милет, — я рассеянно повернул в пальцах каменный кубок, рассматривая вырезанных на нем воинов. Один из них, младший — стройный, с гордым султаном волос на голове — напоминал Милета. Сам сын Аполлона вызывающе поблескивал глазами из-под золотистых ресниц. Дразнил меня. Но, Афродита, как он прекрасен и желанен!

Слуги тем временем убрали со столов пустые блюда и принесли новые кушанья. Виночерпии снова наполнили кубки. Сарпедон совершил возлияние в честь своего филетора Аполлона. Пирующие поддержали его радостными криками.

В залу тем временем вернулись танцовщицы, уже с распущенными по плечам черными волосами, и принялись исполнять другой танец. Милет откинулся на спинку своего кресла, лениво поигрывая цветком, выпавшим из гирлянды. Мне захотелось прикоснуться к его щекам и губам, ощутить, какова на ощупь эта кожа, подобная лепестку только что распустившегося цветка.

Вино разбудило в груди моей дерзкие мечты. Я отдался им, как теплым, ласковым морским волнам, которые колышут пловца, наслаждающегося купанием на песчаной отмели.

Я хотел бы поджидать Милета в роще у моря. А когда он будет идти с друзьями, улучить момент, напасть на них из засады, и, ухватив покрепче, как волк ягненка, броситься с добычей наутек.

Так на Крите заключается союз между отроком и юношей. Через эти сладостные минуты проходит каждый критянин. Я тоже был похищенным. Помнится, Дивуносойо, бережно прижав меня к груди, стремительно скользил меж деревьев, скрываясь от преследовавших его моих братьев и друзей. А я, испуганно оглядываясь на них, торопливо шептал: «Радамант не хочет, чтобы я был с тобой! Ты не по нраву ему! Если брат нас нагонит — он не уступит меня тебе. Пусти меня на землю, мы побежим вместе. Я не хочу, чтобы они нагнали нас!»

…Думаю, пожелай я сейчас похитить кого-нибудь из критских отроков, нам не пришлось бы так опасаться погони. Дело закончилось бы шуточной потасовкой и общей пирушкой. Моя любовь — честь для любого юноши. Многие мечтают быть украденными царевичем Миносом. Вот только я пока не встретил того, кого сам захотел бы украсть. Милет тоже не станет моим клейтосом. Он уже возмужал, и наверняка у него есть филетор.

Но даже не в этом дело. Златокудрый сын Аполлона любит радость, не приправленную болью. Ему будет тяжело со мной.

Прочь наваждения! Ты видишь, Минос, этот юноша — не пара тебе. Потому — забудь о нём. Завтра ты уедешь на войну, а он останется в Кноссе наслаждаться радостями мирной жизни.

Сладкое головокружение прошло без следа. Мир снова обрел безжалостнотрезвую четкость.

— Ты опять мрачен, мой брат? — Сарпедон обнял меня за плечи.

— Нет-нет, — я едва сдержался, чтобы не вздрогнуть от его прикосновения. — Знаешь, кажется, я пьян. Я лучше уйду…

Сарпедон недоверчиво посмотрел на меня, покачал головой:

— Не думаю. Что случилось? Что нужно, чтобы рассеять твои сумрачные мысли? Разве я не старался, чтобы ты веселился до желания сердца? И вот ты снова хмуришься.

Я улыбнулся:

— Не надо обо мне тревожиться! Веселись, брат мой.

Сарпедон не унимался:

— Послушай, хочешь, я спою для тебя?

— Хочу, конечно, — рассмеялся я. — Мог бы и не спрашивать! Ты же знаешь, как я люблю твой голос.

— Ради этого пира я разучил египетскую песню.

— Вот как? — ахнул я. — О чём?

— О жрице Афродиты. То есть, как её зовут египтяне, Хатхор. Она мне очень понравилась.

Он встал и хлопнул в ладоши. Развеселившиеся и уже слегка одурманенные вином гости стихли. Видно, на пирушках Сарпедон часто выказывал своё мастерство, и его ценили. Распорядитель метнулся к музыкантшам. Арфистка с почтительным поклоном подошла, выслушала приказание господина. Девушки пошептались и, по взмаху руки арфистки, заиграли. Брат слегка поправил волосы и негромко завел:

— Госпожа, сладостная любовью, — говорят мужчины.

Повелительница любви, — говорят женщины.

Пел мой брат на критском языке, но ни разу мелодия не помешала словам, так искусно подобрал он ритм. Голос его был чист, мягок и, несмотря на молодость Сарпедона, отличался глубиной, свойственной только низким, зрелым голосам. Странное впечатление произвело на меня его пение. Казалось, он обращался только ко мне и больше ни к кому. Словно не пел перед собравшимися двумя десятками мужчин и женщин, а нашептывал на ухо. И я почувствовал не переливы мелодии, а движения ласковых мужских рук, прикасающихся к моему телу. Таких, как руки Дивуносойо.

Царская дочь, сладостная любовью,

Прекраснейшая из женщин.

Отроковица, подобной которой никогда не видели…

Милет, как и прочие, оставил угощение и поворотил голову в сторону Сарпедона. Я покосился на него и мне стало боязно за брата. Каково покажется его искусство тому, кто слышал лучшего в Ойкумене песнопевца? Но моего соседа песня растревожила не меньше. Или мне хотелось так думать, потому, что глаза его повлажнели, дыхание стало неровным? А потом он осторожно взял мою руку, погладил кончиками тонких пальцев ладонь и удивился:

— Такая грубая?

Щеки мои залил жаркий румянец. Милет не мог его видеть в сгустившемся полумраке. Но, видимо, почувствовал. Стиснул мою ладонь еще крепче. Рукопожатие у него было мужское, сильное и уверенное.

Волосы её чернее мрака ночи.

Уста её слаще винограда и фиников.

Её зубы выровнены лучше, чем зерна.

Они прямее и тверже зарубок кремневого ножа.

Груди её стоят торчком на её теле…[27]

Дурман с новой силой ударил мне в голову.

— Пойдём со мной, — выпалил я свистящим шепотом. И закусил губу, испугавшись собственной дерзости. Разве Милет раб, чтобы ему так приказывать? Но он едва слышно прошептал, обжигая мне щеку своим дыханием:

— Я пойду с тобой…

Страсть безраздельно владела мной, и даже это чересчур поспешное согласие не отрезвило меня.

Сарпедон тем временем закончил петь и опустился на своё место. Гости разразились восторженными криками. Я тоже, как во сне, поднялся, начал вместе со всеми хлопать в ладоши, выкликая слова восхищения. Милет тем временем встал с кресла и вышел. С трудом выдержав совсем немного времени, я вслед за ним покинул пирующих.

Никогда прежде у меня не случалось подобной ночи! Я был пьян и не владел собой, потому страсти, обычно жестоко сдерживаемые, вырвались из плена.

Милет оказался божественно бесстыден и горяч, как молодой конь. Я ненавидел всех, кто прежде любил моего Милета, и с наслаждением пожинал плоды их уроков, преподанных страстному сыну Аполлона.

Юноша оставил мое ложе лишь на рассвете. Помнится, я, приложив к его груди массивное золотое ожерелье, прошептал:

— Будет чем скрыть следы моих зубов.

И снова припал губами к его шее, укусил нежную кожу, слизнул соленую кровь. Он ничуть не испугался боли, только лениво улыбнулся:

— Ты не думаешь, что льняной панцирь больше подойдет, чтобы прятать следы твоих ласк?

И погладил свой ладный, атлетический торс, без особого смущения оглядывая черные кровоподтеки и ссадины на гладкой, золотисто-смуглой коже.

— Панцирь? — не понял я.

— Я вчера обещал одному бешеному царевичу идти с ним. Разве он не отправляется на войну?

Вот уж чего я не ждал от Милета. Восхищенный его словами, я склонил перед ним голову.

Инпу поскреб задней лапой за ухом. Насколько я знал, у него это означает сомнение.

— Я был искренен, — пробормотал я.

— Знаю. Но искренность — не всегда правда, Минос, — вздохнул шакал. — Ладно. Так что мешает Миносу просто наслаждаться ласками этого замечательного своей красотой и сладостным искусством юноши? Чем отличен он от Дивуносойо, сына Персефоны, и Нергал-иддина?

— Не знаю, — пробормотал я. — Но мы — чужие.

Передернул плечами. Осознать это мне было неприятно.

— Ты ещё не утомился? — заботливо осведомился божественный шакал. — Что-то ты помрачнел.

— Воспоминания, разбуженные тобой, болезненны. Но как пчела собирает мёд с цветов, так и я тороплюсь прикоснуться к твоей мудрости. Не утомлен ли ты болтовнёй смертного, мой божественный собеседник?

Инпу покачал головой:

— Утомляет скука. Ты не похож на египтянина, и потому взвешивать твое сердце — интересно.

— Чем же я отличен от жителей Та-Кемет? — удивился я.

— Ну, хотя бы тем, что начал разговор со своим сердцем с вопроса, кого оно любит. И пока ни разу не упомянул женщину!

Дексифея. (За девять лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

Я рассмеялся, смущенно прикрыв лицо ладонями.

— Женщины вообще недолго задерживаются подле меня. Ну, если это не союз ради власти, как с Парией или Пасифаей.

— Ты сошелся бы с ними ради царства, будь они отвратительны, как Таурт и Эмпуса?[28] — ехидно заметил Инпу.

— Ну, по счастью они обе молоды и красивы, — я пожал плечами. — Нет, конечно, я привязан к Парии. Но иначе, чем к Дивуносойо или Итти-Нергалу. И я почти уверен, что не женился бы на Пасифае, не стань она Верховной жрицей Бритомартис.

— Почему?

— Я могу её уважать, почитать, считаться с ней. Но любить? — меня передернуло, будто я коснулся змеи. Инпу многозначительно улыбнулся и опять поскреб за ухом.

— Зло, что я причинил ей, стоит между нами!

— Пасифая смотрит на случившееся иначе, — заметил Инпу.

— О, знаток душ! Ты желаешь услышать от меня это признание? Я подчиняюсь! — горько воскликнул я. — Причина во мне, а не в ней! Она напоминает мне о моей низости!

Инпу многозначительно промолчал. Я рассеянно опустил пальцы в воду. Отражения звезд заколыхались на черной глади. Некоторое время я смотрел на колыхание воды, потом произнес едва слышно:

— Дексифея, пожалуй, единственная женщина, которая остается моей подругой уже добрую дюжину лет. И с которой мне хорошо.

— Этот отцветший ирис? — дернул ухом Инпу. — Ты и здесь не похож на многих! Разве тебя не манит прелесть юного тела?

— Разумеется, манит, — согласился я, — но её мало, чтобы удержать меня при себе.

— На сколько лет ты младше Дексифеи?

— На полтора десятка. Или чуть больше, — ответил я, слегка возвысив голос. — Разве это имеет значение?!

— Для меня — никакого, — примирительно отозвался Инпу. — Интересно другое. Ты сошелся с ней лишь после того, как Дивуносойо покинул тебя? Удивительно. Дексифея — женщина знатного рода, жрица Бритомартис. Неотлучно находилась при дворе. Ты ведь наверняка её знал и раньше. Но заметил только после того, как…

— Как боль утраты обожгла мою душу, — договорил я за него. — У неё дар от богов. Не знаю, кто из них столь щедро оделил её. Но подле неё покойно. Она умеет жалеть, не оскорбляя мужчину своей жалостью.

— И как же ей это удается?

А, правда, как? Я не задумывался над этим. Просто все вокруг неё пронизано умиротворением и покоем.

Дексифея любит синий цвет. Стены её покоев выкрашены густой умброй, отчего вошедшему кажется, что он вступил в сумеречный лес. На стенах нарисованы дома, возле них — фигурки женщин, ожидающих возвращения кораблей из дальнего плавания. Города сменяются садами, где среди цветов шафрана резвятся забавные обезьянки и поют диковинные птицы. Синие цветы украшают мягкие ковры на полу. Она не любит тесноту, и все её кресла, ложа, ларцы, столики и скамьи стыдливо жмутся к расписанным стенам больших комнат, в которых всегда прохладно, волнующе пахнет полынью. Я, уже давно по-хозяйски распоряжающийся добром, производимым в мастерских Дворца, ничего не жалел для Дексифеи, но посуду, платья и украшения она всегда отбирала для себя сама — без алчности, подчиняясь каким-то только ей понятным правилам. Ей нравятся тонкостенные глиняные кувшины-ойнойи[29] с черными осьминогами, ползущими через заросли водорослей. Или золотистые вазы, оплетенные черными тонкими стеблями, с узкими, острыми, как наконечники стрел, листиками. Хрупкие глиняные чаши, чьи стенки едва ли толще яичной скорлупы. Фаянсовые статуэтки, изображающие виторогих коз с сосунками, поднырнувшими под материнский живот. Все в её комнатах действует успокаивающе, убаюкивающее.

Платья Дексифеи тоже отличаются сдержанным лиловым цветом.

Я представил её высокую, худую фигуру (даже многочисленные юбки не могут сделать эти бедра пышными, а крошечную грудь она обычно прячет под любимым египетским ожерельем, украшенным цветами папируса из эмали и лазурита). Милое лицо с нежной, слегка грустной улыбкой. Морщинки в уголках глаз и от крыльев носа, которые я так люблю гладить кончиками пальцев и целовать, едва касаясь губами. Мне нравится, что она не прячет их под толстым слоем белил и с пренебрежением относится к обычным женским ухищрениям, скрывающим признаки увядания.

Впрочем, тогда, девять лет назад, морщинки едва намечались, и в иссиня-черных волосах моей возлюбленной не было седины.

Я вернулся из похода, потерпев поражение под стенами Афин. Мне не хватило дара стратега и, просидев в осаде несколько месяцев, я вынужден был отступить. Арес щедро одарил меня храбростью, несгибаемой отвагой, страстью, но рассудительность мудрой Паллады изменяла мне на поле боя. Позднее я смирился с этим и больше полагался на советы людей, искусных в военных хитростях и уловках — таких, как мой отчим Астерий, сын Тектама, или благородный Вадунар, сын Энхелиавона. Но если сейчас я прощаю себе несовершенство, то в двадцать лет мне хотелось везде преуспеть самому.

Потому поражение, которое сейчас мне видится пустяковым (я отступил, сохранив все корабли), терзало мою печень. И то, что Астерий, сын Тектама, все же удостоил меня почестями, желая смягчить удар, лишь больше разбередило душу.

Я хорошо помню, что едва досидел до конца пира. И поспешил к Дексифее за утешением.

Было поздно. Синие сумерки окутывали её покои, и единственная масляная лампа едва рассеивала наползавшую тьму. Дексифея уже уложила нашего сына Эвксанфия и, оставив его в колыбели под присмотром рабынь, сидела за прялкой. Веретено с тонкой льняной нитью жужжало под её ловкими пальцами. Увидев меня, она поспешно оставила свою работу и поднялась навстречу.

— Приветствую тебя, мой богоравный возлюбленный, — сдерживая голос, произнесла Дексифея. — Войди, я рада тебе.

Я, приподнявшись на цыпочки, порывисто обнял женщину и впился в её губы. Она покорно ответила на мой поцелуй. Как сейчас помню, что от неё пахло шафраном и полынью. Я спрятал лицо на её груди.

— Ты устал, Минос? — спросила Дексифея.

— Да, моя вечерняя звезда. День был слишком долог, а шум праздников и пиров утомляет меня.

— Я знаю, — отозвалась она, осторожно гладя мои волосы. — Я ждала, что ты посетишь меня сегодня, и приготовила ванну, как ты любишь. Хочешь?

— Да, — прошептал я. — Не зови рабынь. Мы будем одни.

Она улыбнулась, и в углах её глаз появились едва заметные морщинки.

Мы прошли в баню. Нетерпеливо избавившись от украшений и набедренной повязки, я забрался в широкую алебастровую ванну, наполненную горячей водой. Жадно вдохнул аромат травяных настоев. Дексифея взяла в руки мягкую губку. Я махнул рукой:

— Не надо. Просто сядь рядом.

Она кивнула. Я улегся поудобнее и закрыл глаза. Женщина взяла гребень и принялась аккуратно расчесывать туго свитые пряди моих волос, щедро умащенные благовониями. Но как ни берегла меня она, каждое прикосновение гребня причиняло мне боль: кожа на голове была натянута, как на тимпане. Дексифея почувствовала это, отложила гребень, запустила тонкие пальцы в мою гриву и начала осторожно поглаживать подушечками пальцев, разгоняя боль.

Я был благодарен ей, что она не расспрашивает о походе. Но и молчать мне не хотелось.

— Чем порадуешь ты меня, возлюбленная Дексифея? — спросил я — Заботы и дела мои мелки, лавагет[30] Минос, — произнесла она. — Но полагаю, что кое-какая весть возвеселит твоё сердце. Эвксанфий пошел.

Новость действительно порадовала меня. Не то чтобы этот орущий комочек сильно занимал мои мысли, но мне, самому ещё щенку, было лестно, что теперь я могу называться отцом. И Дексифея время от времени рассказывала о маленьких победах моего первенца.

— Вот как? — больше для того, чтобы дать тему для разговора, улыбнулся я. — И давно это было?

— В третий день молодой луны, — отозвалась она.

То есть, дней десять назад. Для Дексифеи эта весть уже утратила прелесть новизны. Или она слишком хорошо понимала, что меня все эти зубки и первые слова волнуют куда меньше, чем её? В любом случае, она продолжила без того приторного умиления, которое мне всегда было непонятно в матерях, говорящих о своих младенцах:

— Как дети начинают ходить? Он стоял у столика, а рабыня принесла корзину с цветами. Я пошла к ней навстречу. А Эвксанфий, видно, погнался за мной, выпустил ножку стола, за которую держался…

— И пошёл?

— Пошёл! — расхохоталась она, — Ты, конечно, не помнишь, как сам учился ходить. А мне постоянно доставалось от твоей почтенной матери, что у тебя то носик разбит, то коленки содраны.

— Значит, упал? — спросил я. — Тогда чему же ты радуешься?

— У каждого первые шаги заканчиваются падением, — спокойно заметила Дексифея.

Её слова резанули меня по живому. Чем я сейчас отличался от Эвксанфия? Я ведь тоже едва учился ходить!

— Ты ведь помнишь меня в его возрасте?

— Да, Минос, — отозвалась она и нежно погладила меня по голове. — Я очень любила возиться с тобой. Все девочки в юном возрасте охотно нянчат малышей.

— Я падал чаще своих братьев?

— Куда чаще, чем Радамант, но вряд ли больше, чем Сарпедон. Тот тоже был редкостным непоседой, — улыбнулась своим воспоминаниям Дексифея. — Кажется, у тебя ноги не поспевали за твоими желаниями. Да хранит Эвксанфия Гестия, пусть ему первые шаги дадутся легче, чем его отцу!

О, Гестия, хранительница родного очага! Спасибо тебе за то, что есть на свете человек, с которым можно вот так беззаботно болтать о всяких незначительных вещах.

— Ну, а дальше-то что было?

— Что было? — спохватилась Дексифея. — Эвксанфий завопил на весь дворец. Я, конечно, подошла к нему, утешила, а потом вернулась к корзине, вынула самый пестрый цветок и поманила Эвксанфия. Видно, ему понравилась яркая игрушка. Он постоял немного, а потом сделал первый шажок. За ним — другой. Ты бы видел, Минос, как смешно припечатывал он своими щенячьими ножками! Завтра посмотришь. Он уже бойко ходит.

Я заразился её весельем и подхватил тихий, похожий на перезвон тонких серебряных пластинок, смех Дексифеи. Запрокинув руки, обнял её.

— Ты не боялась, что он снова упадёт?

— Боялась. Но если бы матери оберегали своих детей от малейших ушибов, их сыновья так бы и не научились ходить, — ласково проворковала она.

Я вдруг ощутил, что ни напряжения во всем теле, ни стиснутых зубов, ни головной боли и в помине нет. Поймал её руки. Прижал к губам.

— Ты настоящий мудрец, Дексифея. Отвлекла меня от мрачных раздумий своим разговором, как Эвксанфия пестрым цветком. Если бы дети помнили боль ушибов, они не научились бы ходить.

Я притянул её к себе, поцеловал.

— Перестань, я уже и так мокрая с ног до головы! — воскликнула Дексифея, ничуть не пытаясь освободиться из моих рук. Лицо у нее было счастливое, она просто лучилась теплой радостью и нежностью. Мне захотелось прижаться к ней всем телом.

— Иди ко мне, — прошептал я, притягивая её к себе. Осторожно потянул тесемки на корсаже, распустил их, забрался руками под тонкую ткань. Дексифея слегка отстранилась, хотела было закрыться, но спохватилась. Впрочем, этого мгновенного порыва оказалось достаточно, чтобы я угадал её желания. Это с ней было уже не первый раз. Особенно после родов. Ей самой не хотелось близости. Она отдавалась мне, только чтобы доставить удовольствие своему возлюбленному. Что же, Дексифея никогда не была огненной любовницей, неукротимой, как львица. И не за страстные ласки любил и ценил я эту женщину. Мне захотелось сделать ей приятное. Поглаживая её грудь, я зевнул и, извиняясь, пробормотал:

— Знаешь, я сегодня устал так, будто целый день махал веслом на солнцепеке. А когда головная боль прошла… я, кажется, сейчас усну…

— Да будет воля твоя, господин мой! — покорность в голосе плохо скрывала облегченный вздох. — Хочешь, я умащу твое тело маслом и разомну уставшие члены?

— Не надо…

Я выбрался из воды, наскоро обтерся широким полотном и мы, пройдя в спальню, легли на ложе. Вместе. Я пристроил голову на её груди, потерся щекой о гладкую кожу и вскоре действительно заснул. Да так крепко и безмятежно, как не мог уже давно.

И позднее, приходя к ней, я все чаще и чаще искал не любовных наслаждений. Я жаждал покоя и получал его. Просто слушал, о чём она говорит, позволял играть моими волосами. Мы лежали рядом на ложе, прижавшись друг к другу, и засыпали. Как старики, всю жизнь прожившие вместе…

Тем временем густое, черное, как сажа, небо, слегка полиловело, и звезды утратили свою яркость. Эта ночь, которая, как опасался я, будет нестерпимо долгой, прошла незаметно. И я досадливо поморщился, понимая, что скоро придется расстаться с Инпу. Кто знает, когда мы свидимся снова? Инпу понял мои мысли и ободряюще улыбнулся-оскалился.

— Не тревожься, я приду — и не раз. А теперь, прежде чем мы попрощаемся, я хотел бы узнать. Ты слушал свое сердце. Но что ты услышал?

— Пожалуй, то, — пробормотал я, — что зря удивился Минотавру, явившемуся из моей души. Мое сердце всегда было диким, но я легко управлялся с собственным норовом. Мне не стоит бояться Минотавра. Я могу совладать с ним.

Инпу совершенно по-человечески вскинул бровь. И посмотрел на меня, как на маленького, неразумного ребенка. Так, помнится, глядел покойный Астерий, после того, как долго-долго объяснял пятилетнему несмышленышу-пасынку, что значит рогатая корона критских анактов, а потом услышал в ответ, что в таком облачении царь выглядит внушительнее и вселяет страх в сердца узревших его.

— Ну, такой ответ тоже правильный, анакт Минос, — почти полностью повторяя слова отчима, произнес Инпу. — Унялась ли твоя тоска, перестало ли сердце обливаться горькими слезами?

— О, да, мудрейший из мудрых. Твои слова да запечатлятся в груди моей, словно на камне. Прими мою благодарность, Инпу, владыка Запада.

— Что же, я рад, что ты снова обрел мир в сердце своем, — ласково улыбнулся божественный шакал. — Не пристало царю брать бразды правления в свои руки, будучи удрученным. Да сопутствуют тебе боги, анакт Минос. Не забывай моих уроков и беседуй с сердцем своим, пусть оно наставляет тебя в делах твоих.

Он посмотрел на меня пристально-пристально, с отеческой любовью, а потом вдруг вздохнул:

— А ты, Минос, ещё совсем молод и глуп. И с радостью подставляешь плечи свои под тяжкий ярем. Но я не стану тебе мешать. Уши у мальчика на спине, он слушает, когда его бьют. Тебе пойдут на пользу несколько хороших ударов. Ты способный ученик и, надеюсь, со временем из тебя выйдет толк. Жизнь долгая…

И уже тая в предрассветной дымке, он произнес:

— Всегда слушай сердце свое и не поступай наперекор ему…

Минотавр

Господин мой, царь царей, величайший на суше и на море,

Владыка живота и сердца моего

Возвысил меня из грязи,

Поднял меня с колен.

Глаза его мечут молнии —

Как прекрасен господин мой, ведущий войско свое на бой!

Стопы его потрясают небо и землю —

Как прекрасен господин мой, предводительствующий кораблями своими!

Господин мой, владыка сердца и живота моего,

Взял меня из рабов,

В божественной доброте своей приблизил меня к своим стопам,

Велел стать пред очами своими,

Вложил в мои руки палицу и булаву,

Велел принести ему головы и сердца врагов его.

Я с трясущимися ногами повиновался ему.

Я захватил его врагов,

Я уничтожил их силу,

Я сокрушил их мощь!

Я принес ему головы и сердца величайших мужей,

И он пожрал их, как лев пожирает олененка.

Господин мой, владыка живота и сердца моего,

Затрясся от смеха,

Затопал ногами от радости,

Когда я пришел к нему с победой,

И посадил меня за свой стол,

И угощал меня со своего блюда!..

Из песни Итти-Нергал-балату (Нергал-иддина),

начальника личной охраны царя Крита Миноса, сына Зевса.[31]

Зевс. (Пятый день первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

На склонах горы Дикты есть вход в пещеру, где некогда моя бабка Рея прятала от своего прожорливого и неукротимого супруга Кроноса новорожденного Зевса.

Именно сюда отец повелел мне явиться за мудрыми наставлениями на первое девятилетие правления. Я прибыл к подножию горы с небольшой свитой из шести гепетов. Спутники мои разбили шатры внизу, я же, захватив с собой лишь оружие, отправился наверх, петляя меж густых зарослей терновника.

Неожиданно из кустов выскочил невысокий человек, одетый в набедренную повязку из белоснежной козьей шкуры. Я схватился за рукоять меча. Но он, хотя и сжимал в могучей руке копье, не собирался нападать, и я не стал обнажать оружие. Некоторое время мы пристально рассматривали друг друга. Он был едва ли выше меня ростом, коренастый. Мышцы, крепкие, как камни, выпирали под смуглой кожей. Некрасивое, лобастое лицо, заросшее седой бородой почти до маленьких, недобрых серых глаз. Странный был у него взгляд. В нем застыла вечность.

— Кто ты, юный путник, влачащийся в одиночестве по змеистой тропе, нарушающий покой богоравных дактилей? — весьма недружелюбно спросил меня человечек. Он произносил слова, как в древних песнопениях в честь Посейдона-Потния.

Я с восхищением уставился на него. Никогда не думал, что доведется поговорить с одним из этих древних созданий. Когда моя божественная бабка Рея рожала Зевса, то, боясь привлечь криком внимание своего кровожадного супруга, пожиравшего собственных детей, вонзила пальцы в землю, и оттуда явились дактили: пять мужей и пять жен. Передо мной стоял один из принявших на руки младенца Зевса. Может, именно он научил Рею явиться к мужу своему и признаться, что она разрешилась от бремени, и, чтобы супруг не искал младенца, подать ему камень, завернутый в козьи шкуры?

Дактили сберегали моего отца до той поры, пока он не возмужал и не победил Кроноса.

— О, древний спутник олимпийских богов, ведающий тайны, недоступные смертным! — произнес я, невольно склоняясь перед жителем этих мест. — Я тот, кого позвал в эту пещеру родившийся в ней.

— Назови имя своё, дерзкий юнец, смущающий своей ременнообутой стопой покой священного места! — проскрипел дактиль.

— Зовут меня Минос, и я сын Зевса, владыки богов. Дозволь и мне узнать, как называть тебя, древний и могучий?

— В отличие от жен нашего рода, мы не таим своих прозваний. Для бессмертных и людей я — Иасий, — с достоинством ответил дактиль, недоверчиво поглядывая на меня. — Ты молод, Минос, называющий себя сыном Зевса. И ты — смертный. А чернокудрый и грозноокий Зевс, которого я воспринял на руки, едва он появился из лона матери своей, говорил: должен прийти тот, кто исторгнет власть из рук пеннокудрого быка, великого Посейдона, и благодаря кому на Крите воцарится владычество анакта богов Олимпийских. Но как может зеленый росток соперничать с могучим древом?

Он просто буравил меня взглядом, и его древние глаза напоминали бездну.

— Срок людей короток, — ответил я, без страха взирая в лицо вечности. — Ты помнишь еще Золотой век, и я кажусь тебе юнцом. Но по людским меркам я давно не юноша, а зрелый муж.

— Может статься, что твоей жизни окажется довольно, чтобы завершить начатое не тобой и не сегодня, — недоверчиво проскрипел Иасий. — Но сдается мне, что не коротковечен должен быть тот, кому удастся побороть власть потрясателя земли Посейдона и божественной змеи Бритомартис. Что же. Пойдём. Положи оружие здесь. Ему не место в святилище. И сними обувь свою, поскольку не должно ступать ногой, обутой в кожу убитых зверей в святая святых. Я дивлюсь, что ты не вспомнил об этом внизу. Тебе скорее пригодился бы теплый плащ.

Я виновато потупился. Покорно снял перевязь меча. Повесил ножны на куст. Разулся. А потом отважно доверился Иасию, поспешившему наверх.

По мере подъема почва становилась все беднее, трава реже. Мы взбирались долго, и я, торопясь за юрким провожатым, разбил ноги в кровь. Наконец, мы достигли пещеры. Дактиль повернулся ко мне и отрывисто буркнул:

— Сегодня я провожу тебя, скиптродержец Минос. Но если тебе придется вернуться сюда, то в другой раз ты пойдешь один.

И шмыгнул в провал входа. Навстречу мне пахнуло холодом и сыростью, я почувствовал мокрые, скользкие камни под ногами. Путь круто вел вниз. Иасий не стал ждать, пока мои глаза со света привыкнут к темноте. Я же, боясь потерять из вида белую шкуру на его бедрах, ничуть не сбавил хода. Он спускался легко и стремительно, прыгая по уступам с ловкостью горного козла — так быстро, что я невольно подумал, а не хочет ли злобный демон, чтобы его спутник сорвался и погиб?

Спотыкаясь и ушибаясь о камни, я едва поспевал за ним. Постепенно глаза мои привыкли к темноте, и я стал различать очертания тропы, щели и боковые ответвления в пещере. Наконец, мы оказались на самом дне, в большой зале, украшенной белыми наростами, свисавшими с потолка до пола.

— Может быть, ты и правда тот, кого мы ожидаем. Простой смертный своротил бы себе шею, — удовлетворенно подытожил дактиль. — Что же, прощай, короной увенчанный Минос, называющий себя сыном Зевса.

— И ты прощай, божественный! — склонился я, — И не гневайся на меня, что я потревожил покой твой.

Он усмехнулся и исчез в темноте пещеры.

Я, с трудом переводя дыхание, огляделся. Стены пещеры были покрыты каплями воды. В воздухе пахло сыростью и тленом. Холод, который я сперва не замечал, разгоряченный путем по жаре и стремительным спуском, начал давать о себе знать. Воистину, в безрадостном месте возрастал мой отец. С трудом верилось, что я нахожусь в святая святых Крита, ибо ни роща Бритомартис, ни храмы моего дворца на горе подле Кносса не могли сравниться по значимости с этим местом. Я благоговейно обошел пещеру, разыскивая знаки пребывания здесь своих божественных предков. Но она казалась столь дикой, будто нога бога вовек не ступала здесь. Зато следы пребывания людей — сосуды и кости многократно приносимых жертв я нашел. Равно как и кострище, слой углей в котором был столь толст и плотен, что я невольно подумал: не должен ли был и я взять с собой барана и вина для ублаготворения отца? Но он говорил мне: явись один, налегке…

Я сел на корточки, вслушиваясь в безмолвие, нарушаемое только стуком падающих со сводов капель. Безуспешно попытался согреться теплом собственного тела. Постепенно мелкая дрожь начала колотить меня. Разбитые ноги болели.

Внезапно разлившийся по пещере золотистый свет возвестил о приходе божества. Отец — в пурпурной хламиде, высокий, могучий, как молодой бык, — стоял передо мной. Юная дева в легкой одежде, подобная белому лебедю, стыдливо держась чуть поодаль, улыбалась мне. Она была так хороша собой, что красота её вызывала лишь восхищение и благоговейный трепет. И в душе моей не возникло и тени желания, пока я любовался этим нежным, как цветок яблони, лицом под ворохом золотистых кудряшек, непослушно падавших на высокий гладкий лоб. Пещера чудесно преобразилась с появлением божеств. Не вода, но яркие росписи красовались теперь на вмиг выровнявшихся стенах. Не сталактиты, но стройные белые колонны поддерживали высокие своды. Не тленом, но розовым маслом и амброзией запахло в теплом воздухе.

Я неуклюже поднялся навстречу богам, учтиво поклонился и произнес слова приветствия.

— Сын мой!!! — Зевс стремительно шагнул ко мне, лицо его сияло неподдельным счастьем. — Сын мой, любимейший из сыновей Европы! Анакт царства, величайшего и славнейшего в Ойкумене!!!

Он притянул меня к своей широкой груди, не дав склониться в почтительном приветствии, покрыл лицо и голову мою горячими поцелуями:

— Радость сердца отца своего, отважный и смелый муж, превосходящий всех смертных мужей, любимец богов олимпийских. Тот, кто воплотит мечты мои!!! Кто восславит меня на этой земле!!!

— Отец! — прошептал я, обвивая его шею руками, как в детстве. Прижался щекой к его бороде. Блаженно зажмурился, вдыхая знакомый аромат амброзии, исходивший от Зевса. Тепло его тела сразу согрело меня, и дрожь унялась. Отец тем временем насладился первой радостью встречи и, отстранив меня, внимательно окинул взглядом:

— Ты похудел за последнее время, сын мой, и выглядишь бледным и больным. Поведай мне, что так гнетёт тебя? Ты утомлен дорогой? — он заметил едва поджившие следы борьбы на моем теле и, нахмурившись, заставил меня повернуться. Сгорая от стыда, я подчинился. Отец приподнял скрывавшие мою спину кудри и недовольно пощелкал языком. — Ты словно сражался с яростной львицей!

— Всего-навсего с толпой обезумевших старух и одной молодой женщиной. Правда, не скажу, что эта женщина была слабой, — я заставил себя рассмеяться. — Но это все позади. Я не болен и бодр, как пес, которого хозяин взял на охоту.

Отец погладил меня по лицу и произнес с явным сочувствием и заботой:

— Хотел бы я верить твоим словам, но глаза говорят мне другое. Подкрепись, прежде чем мы начнем говорить с тобой. Геба, дочь моя, окажи почтение брату своему. Не возносись в гордыне, бессмертная, перед смертным, ибо ему суждено стократ возвеличить нас на этом прекрасном и изобильном острове!

Но восхитительная Геба и не думала кичиться. Всплеснув руками, она вызвала из сияния юношей, которые разостлали на мозаичном полу ковер, поставили на нем столик и два покрытых львиными шкурами кресла. Водрузили на столешницу золотое блюдо с горой жареного мяса, два украшенных чеканкой золотых кубка-канфара и кратер,[32] в котором тут же смешали воду и вино.

— Сядь к столу, услади свое сердце едой и питьем, анакт Минос, сын Зевса, — голос девушки был как перезвон серебряного систра, её нежное, округлое лицо сияло радушием, — ибо придают они крепость членам и остроту уму. Тебе же сегодня понадобится напрячь все силы, чтобы не упустить ни слова из мудрых речей своего отца.

Я опустился на мягкую подушку, устилавшую кресло. Зевс тоже сел. Геба ловко разлила по тяжелым канфарам ароматное вино. Подала мне серебряный таз с чеканенными по кругу голубками, летавшими среди цветов, полила на руки из изящного кувшина и принесла тонкое полотно, чтобы осушить руки. Сев подле отца, я взял кубок и невольно залюбовался чеканкой, поражаясь, как проработаны до мельчайших деталей гибкие стебли лилий, большие цветы которых клонились под собственной тяжестью. Даже в Кноссе, славном своими мастерами, не видел я подобной красоты.

— Я гляжу, тебе пришлась по нраву работа божественного Гефеста, лучшего из мастеров Ойкумены? — спросил Зевс, поймав мой восхищенный взгляд. — Пожалуй, если ты и впредь будешь таким молодцом, как сейчас, я подарю тебе шлем, сделанный моим искусным сыном. В этом шлеме ты будешь прекрасен, как Аполлон.

— Где мне сравниться с сыном Латоны? Лик его подобен солнцу, — смущенно пробормотал я.

Зевс положил на тарелки куски румяного поджаренного мяса и более аппетитный с радушием хозяина подвинул мне. Сам взял кубок, с удовольствием отхлебнул из него. Я всегда завидовал его умению наслаждаться радостями жизни: едой ли, питьем, любовью. Мне, в отличие от братьев, этот отцовский дар достался в меньшей мере. Вот и сейчас меня занимали мысли о грядущем разговоре, и я едва отщипнул от своего куска.

Наконец Геба принесла кувшин с душистой водой и серебряный тазик, дабы мы могли омыть руки от жира, вновь наполнила наши кубки и скрылась в сиянии, струившимся из глубины пещеры. Отец сделал пару больших глотков, задумчиво произнес:

— Итак, сын мой, я доволен тобой. И полагаю, что ты и впредь окажешься столь же отважен и дерзок, как в Священной роще. Выслушай внимательно: это воля моя. Ты пришел в этот мир для того, чтобы подчинить Крит моей власти. Ты — сын моего духа, возлюбленный мной больше других… — Зевс перевел дыхание, взял меня за руку. Ладонь его была горяча. — Я повелеваю тебе исполнить мою волю. А это будет очень нелегко. Ты знаешь, что хоть и владею я по праву договора между нами, сыновьями Кроноса, Критом, но заносчивая Бритомартис не признает во мне господина своего. Ты должен усмирить её.

О, боги! Я не ослышался?! Отец желал, чтобы я восстал против могущественной богини, дающей жизнь и благополучие этому острову?!

— Я?! — возглас невольно сорвался с губ моих. — Но отец, я всего лишь смертный…

— Ты всего лишь мой сын! — отрезал Зевс, мгновенно становясь из благостного и радушного властным и непреклонным. — И ты сделаешь все, чтобы сломить гордыню Хозяйки острова. Ты лишишь её почета! Да не будут в царстве твоем совершаться мерзости во славу её. Или неведомо тебе, что Великой матери Бритомартис приносятся в жертву люди? Спустись в подземелья дворца: в самом сердце его ты увидишь сосуды. Загляни в них, Минос, ты найдешь там кости детей, сваренных и съеденных жрицами Диктины.

— Я слышал об этом и ранее, отец! — прошептал я враз севшим голосом. Мне хотелось ещё спросить, участвовала ли в таких обрядах моя мать, но я побоялся услышать утвердительный ответ. — Сердце моё открыто тебе и нет в нём уголка, тебе неведомого, поэтому знаешь ты, насколько эти обычаи ненавистны мне. К тому же сейчас, узнав, что происходит в священных рощах, я ощущаю ярость в груди своей, едва помыслю об этом! Но богиня могущественна и почитаема моим народом.

— Не сильнее тебя, сумевшего овладеть ею в её же доме! — с довольной усмешкой напомнил Зевс. — Что же до людей, что слепо ей преданы, то не стоит начинать с тех мест, где жрицы могущественны. Я полагаю, что ты не сможешь пойти против своего сердца, когда навстречу тебе выйдут мать и жена. Но яви силу свою и решимость в тех городах, в которых сильна рука твоя. Где много мужей, которые ненавидят власть женщин. Обопрись на чужеземцев, которые не чтят Бритомартис и не устрашатся неистовых жриц. Я знаю, в круге твоем есть такие, которым ты доверил бы и жизнь свою. Паросцы, например — воины, чьей верностью платит этот скудный дарами сестры моей Деметры остров за зерно, масло и вино Крита, что ты ежегодно посылаешь во владения Парии. Поищи союзников среди невольников, привозимых на Крит. Разве плох оказался Итти-Нергал-балату, в котором ты весьма проницательно угадал сына смертной женщины и хозяина бабилонских полей смерти — Нергала? Есть и другие. Например, среди пышноволосых ахейцев, что мчатся на остров ловить удачу, не найдя её на родной земле. Я не поручил бы тебе такого, с чем ты не справишься, Минос.

Он испытующе посмотрел на меня, его густая бровь поднялась, и лицо приобрело слегка плутоватое выражение. Я не спешил с ответом. Взял кубок, уставился в колышущуюся, бледно-розовую влагу, словно не было ничего важнее сейчас, чем игра золота кубка и бликов вина на дне его.

— Да, отец, среди рабов моих, которым я доверяю оружие, есть те, на которых могу положиться, но это безумие — возвысить чужаков, разбойный сброд и рабов перед благородными воинами Крита! — наконец возразил я. — Поверь, я потеряю любовь своих воинов! А тебе известно, как дорого далась она мне. Отец, я богато одарен тобой. Ты дал мне искусство мудро рассуждать. Я, волей твоей, умею судить справедливо и милосердно, никто не был недоволен мной, когда я облагал земли податями или делил военную добычу. Арес, твой бранелюбивый сын, любит меня и дарует свою храбрость и ярость боя. Но совоокая дочь твоя, Паллада, не столь благосклонна ко мне. И многие битвы и войны я проиграл бы, если бы не советы присных моих, которые в большей милости у Афины! Например, Вадунара, сына Энхелиавона, любимца Разрушающей города! Кем буду я, если критские воины оставят меня? Не посмешищем ли перед другими царями?

— Коли любовь отважных промахов, лучших воинов Крита, что бьются впереди всех прочих, к тебе не ложна, — спокойно ответил Зевс, и только бровь его дернулась едва заметно, выказывая сдерживаемое недовольство, — то они не отвернутся от тебя. Если же она притворна, то найдется другой повод, чтобы промахи покинули своего царя.

— Но я только взял скипетр в свои руки! — с отчаянием воскликнул я и со стуком поставил на стол кубок. — Отец, ты знаешь, война с Бритомартис повлечет за собой бедствия. Её необузданный супруг сможет отомстить Криту. Не зря же рождение моё было отмечено дрожью земной и восшествие на престол — тоже.

— Но Крит устоял, а ты — стал царем, — заметил Зевс.

— Если землетрясение разрушит дома, а засуха погубит урожай, если дикие звери растерзают стада, то как жители Крита будут чтить царя, навлекшего на них эти беды?!! Дозволь мне укрепиться на троне, тверже сжать скипетр в своей руке…

— Довольно! — Зевс раздраженно хлопнул по столу ладонью. — Зачем я удерживал на троне одряхлевшего Астерия, сына Тектама, как не для того, чтобы дать тебе возмужать и показать, на что ты способен?!! Ответь мне, чем ты занимался эти десять лет? Разве люди Крита не узнали и не полюбили тебя?

Он встал, подошел ко мне, доверительно коснулся плеча:

— Чего ты боишься, Минос, наихрабрейший и мудрейший среди смертных сынов моих?! Кто, если не ты, усмирил морских разбойников, подчинил Киклады, устрашил прибрежные города? Разве не ты был наместником царя в Фесте, доколе не отошло это владение твоему брату Радаманту? Кто был лавагетом в Кноссе? Не ты ли основал Кидонию на западе острова? Разве не ты покорил земли в Аттике, чтобы серебро рудников Лавриона текло в твою казну? Тебе ведома царская премудрость, ты опытен и зрел, сын мой. Третий десяток лет живешь ты на земле. И потом, ты полагаешь, я не знаю о том искусстве, которому обучил тебя Анубис, бог далеких египтян? Тебе ведомы людские сердца и ты сможешь найти путь, как покорить их. А у меня есть основания торопить тебя начать перемены. Пока ты свободен еще от той хитросплетенной паутины, в которой запутались столь сильные люди, как Астерий, сын Тектама, или твоя мать! Сын мой, я избрал меж смертных жен Европу — и она была предана мне. Потому я указал на нее Астерию, сыну Тектама, чтобы она стала верховной жрицей и подточила могущество Бритомартис! Но ты сам видишь, как надежно Диктина обольстила её. И теперь нет у неё оплота более могучего, чем твоя богоравная мать!

Я тяжело поднял взгляд на отца:

— Многомудрая Европа! По-твоему, мой божественный отец, она не встанет на защиту своего божества? Ты хочешь, мой повелитель, чтобы я пошел против родившей меня? Не назовут ли тогда меня преступником, страшнейшим из рождённых на земле? Не отвернёшься ли ты сам от меня в ужасе?

Зевс покачал головой:

— Ничего не свершается без воли богов. Это девятилетие, сын мой, будет тяжким для тебя. Но рукам твоим не суждено обагриться кровью матери. И я верю, что если ты останешься тверд на путях своих, то труды твои увенчаются успехом, и не далее, как по истечении девяти лет Бритомартис много потеряет в могуществе своем.

Он с надеждой глянул мне в глаза:

— Не обмани упования мои. Ибо если ты окажешься слаб — то не знаю, на кого ещё мне опереться! И придется мне, законному владыке этих мест, уступить брату Посейдону! Будто мало ему водных просторов! И будет Бритомартис смеяться надо мной и поносить меня перед олимпийскими богами!

Он не мог бы подобрать слов, сильнее язвивших мое сердце. И в позоре отца буду виноват я! Потому что побоялся защитить его права перед могучим Посейдоном и Диктиной. И в моем царстве будут приноситься мерзкие человеческие жертвы и совершаться мрачные, зверские обряды. И я, сын Зевса, буду покорен Пасифае, дочери Гелиоса, — так же, как гордый Астерий склонялся перед моей матерью. Но за дела мои ответ придется держать всему острову — старикам, что прожили десятилетия в благоговейном почтении перед Бритомартис, детям, которые еще не знают ничего о сотворивших нас. А на что способны разгневанные боги, я знал.

Я отстранил руку Зевса, встал, прошелся по пещере, решаясь. И, наконец, решившись, произнес.

— Отец! Хорошо… Твой сын не предаст тебя. Если хочешь, то поклянусь тебе именем Аида, которому рано или поздно окажусь подвластен. Но и ты обещай мне…

Я посмотрел на Зевса, собираясь с силами, чтобы голос мой звучал как можно тверже. До сей поры мне приходилось лишь просить у богов. Но теперь я требовал и не собирался уступать.

— Ты вправе просить у меня обещаний, — подбодрил отец, — и я сдержу их, коли это окажется в моих силах.

— Хорошо. Пусть гнев Бритомартис падет не на мой остров, но на меня! — выдохнул я. В голубых глазах Зевса мелькнула тревога, сменившаяся неподдельной болью.

— Это не под силу тебе? — спросил я, скалясь в нехорошей усмешке.

— Подвластно, — обреченно выдохнул Зевс. — Но одумайся, ты не знаешь, какое бремя взваливаешь на свои плечи.

— Я всего лишь твой сын, — запальчиво повторил я его слова.

— Мой любимый сын, — Зевс обнял меня, прижал к груди. — Мой маленький, отважный сын. Глупый мальчик, что намерен сгореть без следа.

Я освободился из его объятий, взглянул отцу в глаза.

— Ты исполнишь мое желание?! Да или нет?

— Ты не знаешь, чего просишь.

— Да или нет?!! — я не отводил взгляда.

Минотавр в моей душе проснулся и поднял голову. Боги не пугали его. Он не знал страха и почтения. Он был древнее Зевса и мятежен, как титан. Сын медного века, дерзко задержавшийся на этой земле.

На глазах Зевса появились слезы. Прозрачные, крупные, они набухли, а потом скатились на грубые мужские щеки, сбежали в черную, курчавую бороду. Он молчал долго, всё не решаясь связать себя обетом. Я видел: он не хочет уступать моему требованию.

— Легче самому снести беду, чем видеть страдания своего сына, — произнес он, задумчиво пощипывая бороду. — Но ты непреклонен. Да будет так, Минос. Я знаю, ты не боишься боли и выдержишь…

— Я сделаю все, что ты повелел, отец. И да не будет мне погребения, если я отступлюсь от тебя, — прошептал я.

Он снова обнял меня, взъерошил мои густые, длинные волосы, прижал к себе.

— Я люблю тебя, Минос, сын мой.

Пожалуй, он не мог сделать для меня больше, чем произнести эти слова. Они окрылили меня, придали твердость и решимость. Я черпал силу в его любви.

Я черпаю силы в ней и сейчас, завершая свой бесславный поход против Бритомартис.

Я лежал на циновке, напряженно вглядываясь в темноту пропахшей потом и дымом палатки. Гипнос давно гневен на меня невесть за что и вот уже какую ночь он с завидным упорством бежит от глаз моих, оставляя наедине с тяжкими думами.

Зевс сдержал слово. В стране (о, да не будет это помыслено в недобрый час!!!) нет ни землетрясения, ни неурожая.

Нет, так не заснешь…

Прошедший день был жаркий, и сменившая его ночь томила духотой. Лагерь еще не улёгся спать. Я слышал, как возле костра несколько выходцев Баб-Или сидят и нестройно, хмельными голосами выводят песню о поединке своего героя Гильгамеша с ужасным Хумбабой. Временами песню заглушали взрывы хохота: у другого костра беотиец Аркесий, знавший бесконечное количество баек, одна непристойнее другой, потешал ахейцев. Вот мимо палатки прошел Итти-Нергал-балату. Я узнал его тяжелую поступь и шумное дыхание. Обходит посты. При таком начальнике своего войска я могу спать спокойно и безмятежно. Не получается…

Завтра завершится мой поход, я вернусь в Кносс и пройду по улицам города со своим войском, состоящим из чужестранцев, иной раз едва понимающих язык критян. Среди них есть черные нубийцы, сожженные ветром пустынь сухощавые гиксосы, эламиты, касситы и амореи, чьи тела покрыты густыми волосами, как шерстью; светлокудрые данайцы и ахейцы. Разношерстная толпа и сброд, годный только против старух, и настоящие воины, волею злой судьбы заброшенные в чужие края. Критяне считают их шайкой разбойников. И, в общем-то, правы. Но мне эти варвары преданы, как псы…

Мне необходимо уснуть! Завтра я должен войти в Кносс как царь, а не подобно преступнику, которого Эринии гонят из города в город и не дают сомкнуть глаз. О, Гипнос, великий сын Никты, темной ночи, явись ко мне, осени меня своими легкими крылами, коснись прохладными перстами воспаленных век, принеси успокоение. Почему ты бежишь от меня, отчего ночи вместо отдыха приносят мне лишь тягостные раздумья? Чем прогневил я тебя, божественный?!!!

Роща под Кидонией. (Первый месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Мне вспомнилось начало нашего похода.

Жрицы Кидонии, узнав о приближении анакта и его намерениях, вышли навстречу, готовые стоять до конца, чтобы не пустить нечестивцев к святыне. Их лица были мрачны и решительны. Я понимал, что они скорее умрут, чем отступят, и их не напугаешь острой медью.

Сами жрицы, все, до единой, даже юные охотницы, обычно с дротиками в руках оберегающие тайну обрядов, были безоружны. Верно продумано. Воин не нападет на врага, которому нечем обороняться. Разве не постигнет его за то дурная слава и презрение мужей?

Главная среди жриц, старая ведьма, чьи седые волосы клоками свисали вдоль морщинистого лица, стояла впереди, подняв над головой двух извивающихся змей. На лице ее горел возбужденный румянец, налитые кровью глаза исступленно вращались под сморщенными веками. Опьяненная гневом, она не убоялась бы и Деймоса с Фобосом, ужасающих сыновей Ареса. И, едва завидев нас, разразилась яростными проклятьями:

— Пошли прочь, предерзостные святотатцы! Да постигнет вас страшная участь! Тот, кто посягнет на богиню, сгниет заживо, струпья покроют его, как одежда! Змеи и скорпионы станут его спутниками, да не узнает он покоя до конца дней своих! Велик гнев богини! Покарает она любого, кто осмелится поднять руку на неё, топор — на священные деревья!!!

Паросцы дрогнули. Они-то понимали слова ведьмы и много веков покоряясь грозной Парии, отлично знали, что может наслать на святотатцев гневная богиня.

Не боявшиеся и самого мощного врага, готовые следовать за мной на край Ойкумены и в Эреб, они устрашились единственной беззубой старухи, потрясавшей змеями и призывавшей на наши головы гнев Великой матери. Кое-кто обратился в позорное бегство, некоторые, упав на колени, стали молить богиню о прощении. Женщины восторженно завопили.

Кровь ударила мне в голову. Более сокрушительного поражения мне в жизни не приходилось терпеть. Нечленораздельно взревев от ярости, я кинулся вслед беглецам.

— Жалкие бабы! Достойные лишь того, чтобы, подобно ахеянкам, сидеть в гинекее!!! — схватив за руку одного из лучших своих воинов, Гипериона, воскликнул я. — Вы осмелитесь бросить царя одного?! Отступить, ослушавшись воли Зевса Лабриса?! Стыд вам!!!

Гиперион вырвался и побежал прочь, не вступая в препирательства. Ещё несколько человек, замедливших было бег, устремились далее.

Я выхватил меч:

— Да будьте вы прокляты, трусливые перепёлки! Вы способны только пожирать мясо на пирах и упиваться вином! Несчастные, робкие девы! Да чтобы ваше тело уподобилось духу! Отрежьте свое мужское естество, привяжите подушки на грудь и наденьте юбки, чтобы больше не морочить мне голову!!! Мужи телом, выжившие из ума старики духом, верящие всякой нелепице! Да чтобы вы прожили долгую и бесславную жизнь и умерли на ворохе тряпок, воняющих мочой, которую вы не в силах удержать!

Но мои проклятия были тщетны. И, не желая отступать, я кинулся в сторону рощи, в надежде, что хоть кто-то последует за мной. Но славные воины продолжали позорное бегство.

И тут я обнаружил, что не все мои войска обратили к противнику хребты. Небольшие отряды варваров, набранные по совету Зевса-Лабриса, даже не думали поддаваться страху. Видимо, не слишком разбирая, какие беды им грозят от богини, они налетели на женщин, словно волки на стадо. Чужаки не видели в них служительниц божества и врагов — лишь только жён, среди которых было немало красивых. С диким улюлюканьем и похабными возгласами устремились варвары к жрицам. Те, поняв, что им грозит не геройская гибель, но насилие и бесчестье, нарушили стройность рядов и кинулись в рощу. Так овцы пытаются спастись от волков. Но где уж им уйти от хищника, легко настигающего быстроногих ланей? Тщетно искали они убежища в жилище Бритомартис. Могло ли оно, лишенное покрова святости и тайны, уберечь своих служительниц?

Я увидел, как рухнула на землю главная жрица, отброшенная Итти-Нергалом. Попыталась было подняться на трясущихся руках, но стремительно несущиеся, рослые и тяжеловесные воины не дали ей встать и затоптали насмерть. Молодых и зрелых, тех, что еще не утратили женской прелести, варвары ловили меж деревьев. Роща наполнилась криками отчаяния, мольбами о пощаде, пронзительным визгом. Некоторые из женщин пытались сопротивляться. Юные охотницы оборонялись особенно ожесточенно. Но что могли они сделать против мужей, превосходящих их не только ростом и силой, но и воинским умением? Варвары с легкостью заламывали им руки назад, усмиряли коротким ударом меж глаз, заваливали и овладевали ими при всех, на траве Священной рощи. Старых и безобразных просто хватали и с силой отшвыривали в сторону, а некоторых, намотав седые волосы на руку, стукали головой об дерево или камень. Многие, упав, уже не шевелились. Другие пытались отползти в сторону, чтобы не разделить участь главной жрицы святилища.

Священных змей варвары рубили мечами и топорами, хватали голыми руками за шеи, отрывали им головы, а потом швыряли извивающиеся куски наземь.

Потом я увидел высокого, светловолосого ахейца Полиника, который тащил на себе тюк из узорчатой ткани. Второпях увязанная в него золотая и серебряная посуда торчала наружу. Большой серебряный кубок упал на траву. Ахеец даже не заметил потери:

— Эй, — горланил он. — Я нашел, где они хранят богатства! Смотрите, там всего навалом!!! На всех хватит!

Несколько его соплеменников бросились в указанном направлении и вскоре заспешили обратно, тяжело нагруженные добычей. Их примеру последовали остальные. Торжествующий гогот варваров многократно отражался эхом.

Это — победа.

Столь же омерзительная, как одержанная мной в священной роще под Кноссом. И столь же несомненная.

Да поглотит Эреб мои терзания и угрызения совести!

Мы — победили.

И это — главное!

Я вскинул руки и огласил рощу торжествующим ревом Минотавра.

Феано. (Второй месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Жрицы Бритомартис не преминули нанести мне удар. Не сразу. К той поре мы разгромили уже шесть священных рощ в западной части Крита и приближались к Ритию.

Наше победное шествие ничто не сдерживало. Немногие мужи отваживались препятствовать моим варварам и мне, царю-Минотавру. Хороших воинов среди них оказывалось и того меньше. Мои головорезы зачастую даже не утруждались лишить их жизни, а просто отгоняли прочь, а потом набрасывались на женщин, подвергая их насилию и унижениям.

Нет оружия страшнее, чем бесчестье. Молва о наших бесславных подвигах разносилась все дальше, и я заметил, что всё чаще среди защитниц рощ не было жён из окрестных сел. Иногда мы слышали проклятия крестьянок. Но к святилищам они не выходили.

Душа моя очерствела от омерзительных зрелищ. Я и в первый раз не испытывал невыносимых мук, подобных тем, что пережил в священной роще под Кноссом. Теперь и вовсе святилища виделись мне не более чем покоренными вражескими твердынями, а женщины — законной добычей моих воинов. Разве критяне вели себя иначе в городах, которые доводилось мне брать на Кикладах? Сам я в насилии над жрицами не участвовал. Мне противно сходиться с существом, охваченным страхом или ненавистью. Хотя мои варвары, чтя обычай, приводили мне самых хорошеньких девушек на утеху. Я тут же награждал ими того или иного воина, если хотел выделить его среди товарищей.

Но та женщина, которую приволок мне пьяница и головорез Набу-Дала, тронула мою душу.

Во взоре её был безмолвный крик о помощи. Она вымученно улыбалась, но бледные губы подрагивали. И я принял эту женщину — кажется, к величайшему удивлению воина, уже приготовившегося получить её в награду.

Я протянул ей руку, и она вцепилась в неё, как утопающая. Мы прошли в палатку. Пленница покорно села возле входа, выжидающе глянула на меня. Произнесла хрипловатым, срывающимся голосом:

— О, анакт, боги благосклонны ко мне.

— Ты пленница, которую привели мне на утеху. Какая может быть здесь милость? — ответил я резко.

— Слава о тебе, анакт, как о человеке сдержанном и достойном, не ложна, — пролепетала она. — Я верю, ты не обидишь меня.

— Я бы не был на твоём месте так уверен. Неужели ты думаешь, что молодой мужчина, вот уже второй месяц лишенный любовных утех, сможет не тронуть женщину, которая в его власти?

— И все же, принадлежать анакту Крита — это не быть отданной на бесконечное бесчестье варвару, который будет покрывать тебя с яростью зверя… Знаешь, это гнусное животное, что пленило меня, с его зловонным дыханием…

Голос её дрогнул, и она разрыдалась, вздрагивая всем телом.

Совсем молодая, невысокая, хрупкая и беззащитная, как полевой цветок под плугом, она ранила моё сердце. Я велел принести воды и подал ей умыться. Потом пригласил разделить со мной трапезу.

За едой жрица рассказала мне, что её зовут Феано, что она — посвященная Бритомартис и достойного рода. Мать её тоже была жрицей. Содрогаясь всем телом, Феано поведала, как боится гнева Богини. Я попытался утешить её, сказав, что долг перед Диктиной она выполнила, как могла, и не её вина, что не хватило сил удержать своими тоненькими девичьими руками толпу крепких, как быки, мужей. Она с облегчением ухватилась за мои слова. Особого рвения, которым часто пылали служительницы Диктины, я в ней не заметил. Скорее, Феано казалась примерной дочерью и послушной исполнительницей чужой воли.

На ложе моё жрица взошла с покорностью.

Сейчас, вспоминая её, я пытаюсь найти свидетельства коварного замысла, который юная женщина смогла осуществить. В её движениях была скованность, но я видел в этом лишь знаки пережитого испуга. Она сумела своей напускной кротостью ввести меня в заблуждение. А беззащитность её распалила мои желания настолько, что я утратил осторожность. Возможно, в вожделении, испытанном той ночью, виновны были не только долгое воздержание и непреходящая усталость души, которую мне хотелось утопить в маленьких наслаждениях. Может, она подлила мне в питье какое-нибудь зелье, возбуждающее плоть? У нее было время это сделать. Или натерла свои волосы каким — то колдовским составом? Помнится, запах у них был особенно манящий. А впрочем, какая разница? Сделанного не исправишь.

Стараясь быть нежным, я обнял Феано и, шепча ласковые слова, притянул к себе. Она оказалась далеко не столь робкой, как представилось мне сначала, но меня это не насторожило. Я жаждал ее ласки и совершенно доверился ей.

Жрица нанесла мне удар на пике наслаждения. Когда мое горячее семя низверглось в её лоно, и я мягко откатился в сторону, тяжело дыша, Феано вдруг расхохоталась — зло, визгливо, торжествующе:

— Ну, вот ты и попался, анакт Минос!!! Я, жрица Бритомартис, объявляю тебе, богоборец, волю Диктины. Отныне каждый раз, когда ты будешь сходиться с кем бы то ни было, кроме Пасифаи, дочери Гелиоса, семя твоё да обратится в змей и скорпионов!!! И будь ты проклят отныне и во веки веков!!!

Последние слова прозвучали воплем, в котором было больше боли, чем ненависти.

Я потерялся и не знал, что делать.

Она снова пронзительно закричала. Амореи Белле и Римут, стоявшие на страже, кинулись было в палатку:

— Прочь! — рявкнул я, хватая меч.

Воины поспешно скрылись.

И тут я увидел, что живот женщины вздувается прямо на глазах. Отвратительная черная змея высунула голову из её лона. Я ударил гадину мечом. Женщина опять завопила. Я, не помня себя от ярости и растерянности, вонзил ей меч в горло. Она захлебнулась кровью и смолкла.

Живот её продолжал набухать и сделался уже как у беременной на сносях. Боясь, что он сейчас лопнет, я проткнул его. Тотчас же из раны высунула голову новая гадюка. Шипя, скользнула вниз. Следом за ней из отверстой раны выкарабкался, перебирая паучьими ногами, скорпион. Я рассек змею, раздавил рукоятью меча трех копошащихся гадов и скорчился в приступе рвоты. Тем временем ещё одна гадюка выползла из тела женщины. Я, не задумываясь, рубанул и её.

Следующим моим побуждением было выскочить прочь из палатки, но я вовремя подавил его. Стражники могли устрашиться, увидев мой ужас, и своими криками перебудить всех. Варвары — отважные воины, но, в отличие от критян, простодушны и, временами, совсем по-детски пугливы. Они не побегут перед лицом врага, их не смутят угрозы и проклятия, но совершившееся колдовство и испуг вождя способны сломить их мужество.

Пожалуй, и безобразный Пан, внезапно явившийся им, не смог бы наделать большего переполоха, чем я, поддавшийся своему страху! Пришлось остаться в палатке наедине с заколдованной покойницей.

Мерзость, плодившаяся в теле женщины, расползалась во все стороны, и я еще долго, потеряв счёт времени, рубил и давил ядовитых тварей — до тех пор, пока последняя из них не испустила дух.

Некоторое время я напряженно ожидал, не появится ли что ещё, но мысли мои уже обрели былую четкость и ясность. Я, успокоившись, решил, что жрицы хотели только напугать святотатца, посеять смятение в моем сердце, устрашить моих воинов. Иначе почему мириады ядовитых тварей не опутали меня, не зажалили насмерть?

Одно другого не лучше.

Что же мне теперь делать?

Утаить нападение не удастся. Труп не скроешь.

Покаяться и отступить? Невозможно!

Оставалось только одно: не спешить, надеясь, что здравая мысль придет мне в голову, и я смогу обратить коварный план жриц Бритомартис против них самих.

Я хорошо помню, как поднялся, взял амфору[33] с водой, сделал несколько глотков, с нечеловеческим спокойствием омыл с тела кровь гадюк. Набедренная повязка, отброшенная второпях, тоже была вся вымазана. Я достал из мешка новую, облачился. И решительно шагнул из палатки.

Обеспокоенные стражники кинулись ко мне. Я махнул рукой:

— Мне ничего не грозит. Приказываю вам хранить спокойствие и молчание до тех пор, пока не повелю говорить. И если хоть кто из вас сунется в мою палатку — я немедленно отправлю вас к вашей грозной Эрешкигаль, владычице смерти.

Белле и Римут покорно склонились.

Я отправился по спящему лагерю разыскивать тех, на чье хладнокровие мог положиться: начальников отрядов. Итти-Нергал-балату в палатке не оказалось. Не доверяя никому, он сам, лично, обходил дозоры.

— Дева и усталость не могут удержать моего господина на ложе? — спросил кассит, едва я его нашел. — Или ты боишься, анакт, что Итти-Нергал-балату уснет и не проверит ночной стражи?

— Как могу я тревожиться, когда мне служит бессонный Нергал-иддин, которого боги создали не из мяса, а из меди? — отозвался я, искусно изображая милостивую улыбку. — А дева так усладила меня, что приходится искать моих верных псов. Мне есть что сказать вам. Найди Эвфорба с Пароса, Леонида из Фтии, гиксоса Бнона, нубийца Сети и твоего земляка Син-или, и пусть они идут к моей палатке, тихо, как для секретного совета.

Нергал-иддин обеспокоено посмотрел на меня:

— Что же случилось, мой лучезарный господин?

— Я всё скажу. Пока же отвечу одно — опасность моей жизни не грозит.

Я старался выглядеть спокойным. И голос не подвел меня. Что до бледности, покрывавшей мое лицо, то благодаря ночной темноте Нергал-иддин вряд ли мог её заметить.

Начальники отрядов собрались быстро, как могли. Я поднял руку и тихо произнес:

— Я приказываю вам хранить молчание. Клянусь отцом моим, я убью любого, кто посмеет выказать испуг громким возгласом.

Выхватив из рук Леонида факел, я рванул полог палатки:

— Загляните и посмотрите, что там творится!

Военачальники дружно сунулись внутрь и тотчас отпрянули прочь. Зрелище, действительно, было жуткое. Многие из обрубков змей еще дергались в конвульсиях. Бнон зашипел на своем языке, звериное лицо Итти-Нергала перекосило брезгливой гримасой, Леонид и Эвфорб, отшатнувшись, поспешно сплюнули себе в пазуху, отгоняя возможные чары. Даже вечно невозмутимый чернокожий Сети глухо рыкнул, с трудом подавив приступ тошноты. Син-Или призвал своего небесного покровителя, моля о защите. Варвары перевели взгляд на меня.

— Что ты приказываешь нам делать, царь? — спросил за всех Итти-Нергал.

— Завтра утром я расскажу войску своему все без утайки, как было, дабы не говорили, что я безвинно убил слабую женщину. Вы должны будете подтвердить мои слова. Перед всем войском. Жрицу Феано полагаю предать погребению с почестью.

— Слишком много для этой шлюхи! — буркнул Леонид. — Она хотела убить тебя колдовством, царь! Да пусть труп её валяется под открытым небом, а душа никогда не обретет покоя!

— Диктина знает, зачем она послала Феано. Но мне её помыслы остались неведомы, — сухо ответил я. — Что бы там ни было, я уцелел, отец мой сберёг меня. Это главное. А Феано достойна моего уважения. Ибо, хоть и враг она мне, но сердце её отважно. Она знала, что ей первой грозит гибель от ядовитых змей, но решилась пойти на мучительную смерть. Я почитаю таких людей!

Судя по мрачному виду моих собеседников, я их не убедил.

— Хорошо, пусть войско решает. Нам некогда долго стоять здесь и говорить речи, словно на совете деревенских стариков.

— Ты повелеваешь продолжить поход, царь? — уточнил Син-Или.

— Да, и ничто не заставит меня отменить это повеление! — воскликнул я, простирая руку к небу и призывая Зевса в свидетели своих слов.

— Ты неустрашим, как львиноголовая Сохмет, как великий Гор, могучий царь, — восхищенно выдохнул молчаливый Сети.

— А ты испугался бы и отступил? — ядовито улыбнулся я.

— Да чтобы я всю оставшуюся жизнь просидел за прялкой! — буркнул нубиец, сверкнув белками глаз.

Я расхохотался, пожалуй, чересчур громко:

— Вот хороший ответ!!! Кто-то думает иначе?

— Никто, о, царь царей, — за всех ответил Итти — Нергал.

Остальные кивнули, поддерживая его.

— Тогда завтра вы сами заткнете глотки тем, кто поддастся страху! — приказал я.

— Повинуемся, господин, — выдохнули мои варвары, как один.

Я отпустил их, уверенный, что они не подведут и удержат остальное войско в повиновении. С облегчением перевел дух. И почувствовал, что смертельно устал. К тому же, мелкая дрожь охватила мое тело, как от холода. Пережитой страх выходил наружу.

Внимательно глядя под ноги, боясь наступить на случайно уцелевшую гадину, я зашел в опоганенную палатку. Взял свой щит, копье и плащ и выбрался наружу. Посмотрел на небо. До рассвета оставалось еще довольно времени. Слишком много, чтобы провести его без сна. И слишком мало, чтобы успеть отдохнуть.

На следующее утро я говорил перед своим войском и не утаил ничего из случившегося. В подтверждение слов своих, взял овцу и, срезав с ее головы клок шерсти, произнес:

— Когда я сходился со жрицей Феано, не было у меня в мыслях убить ее. Но лишь когда змеи стали извергаться из ее утробы, пронзил я колдунье горло мечом и распорол живот, чтобы плодящаяся внутри мерзость не разорвала его. И пусть покарают меня боги, если я солгал вам.

Заколов овцу, швырнул её на землю.

Начальники отрядов постарались укрепить боевой дух своих воинов. И им это удалось. Когда я воскликнул:

— Я не держу при себе тех, кто устрашился! Пусть лучше покинет он меня сейчас, открыто, чем бежит тайно! — варвары лишь разразились бешеными воплями, призывая гнев своих разноплеменных богов на головы тех, кто предаст своего вождя.

Ярость затопила их, как река, разлившаяся после грозы. Особенно надрывались паросцы, не забывшие ещё своего позорного бегства под Кидонией.

Феано похоронить мне не удалось. Воины требовали бросить труп ведьмы на растерзание зверям и птицам, и я не посмел воспротивиться им. Мне оставалось только надеяться, что кто-нибудь из жриц потом погребет её останки и даст этой отважной душе упокоиться в Аиде…

О боги, да когда же кончится эта ночь?!!! И что ждет меня в Кноссе?

На радушный прием рассчитывать не приходилось. Тревожные знаки виделись мне повсюду. Например в том, что никто из жриц не пытался спасти от осквернения главное святилище Бритомартис.

Роща, в которой я стал царём, встретила нас мирной тишиной, нарушаемой лишь звоном цикад да вялым щебетанием птиц. Жрицы оставили её, предварительно очистив все сокровищницы и тайники. Моим головорезам не было чем поживиться здесь. Мы только повалили дубы, разбили алтарь на поляне, да убили попавшихся на глаза змей.

Мы уже покидали рощу, когда начала дрожать земля. Удары трезубца Посейдона были не сильны, но все же пугающи. Казалось, супруг Бритомартис предупреждал меня, что если я не одумаюсь, то он нанесёт куда более сокрушительный удар. Бледный ужас охватил было моих соратников, но я остался спокоен, и они постыдились выказывать слабодушие передо мной. А у меня уже не было выбора. Как мог я повернуть назад теперь, когда на Крите не осталось ни одной рощи Бритомартис, которую я не осквернил?

Я знал, что в Кноссе меня ждет ожесточенная схватка, и тщетно гадал, будут ли на моей стороне промахи? Знать бы, почему они не выступили против меня, подстрекаемые жрицами? Виной ли тому заботливо взращенная мной в их сердцах любовь к своему царю, ненависть к власти женщин и тайное сочувствие моим делам, или воля моего старого друга Вадунара, сына Энхелиавона?

Вадунар, сын Энхелиавона. (Первый месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Вадунар, Вадунар!

Мы росли вместе, он был всего на три года старше меня, и я с детства тянулся за ним. Всё в моём друге вызывало восхищение: высокий рост, атлетическое телосложение, чем-то напоминавшее мне божественную стать отца; мужественное лицо с твердым, правильным, слегка раздвоенным подбородком, выдававшим силу характера; прямой, проницательный взгляд вечно спокойных, желтоватых глаз из-под иссиня-черных кудрей, искусно уложенных над широкими, прямыми бровями. Двигался он легко и в то же время величаво. Мне потребовалось научиться такой царственной поступи, он же совершенно не задумывался о походке.

Столь же непринужденно обращался он и с оружием. С детства его игрушками были меч и копье. Вадунар охотно показывал мне, как наносить удары и уклоняться от них.

Он любил войну не меньше, чем я. Но в то время как я мечтал о подвигах, подобных деяниям Ареса, и не упускал случая показать свою отвагу, доходящую порой до безрассудства, сын Энхелиавона нередко остужал мой щенячий пыл, говоря, что от геройской смерти царя его войску толку будет мало. Моего друга всегда прельщала цель, мне же был куда более важен путь, которым я доберусь до желаемого. Помню, однажды мы едва не поссорились. Вадунар рассказывал мне о героях и царях былых времен. Сначала мы говорили о славных битвах, где противник, весьма уступавший в силе, побеждал, благодаря смекалке и хитрости. Он рассказывал о событиях так живо, будто сам принимал в них участие. Рисовал на разглаженном прибрежном песке горы, городские укрепления, указывал, где находился противник, пути, которым его обошли.

— Города, Минос, невозможно взять иначе, чем долгой осадой или обманом, — говорил он. — Не люди, но боги складывали их стены на неприступных скалах. В каждом из акрополей имеется запас пресной воды и амбары, где царь сохраняет зерно. Если начнется война, то анакт поспешит затвориться в крепости.

— Но разве надолго хватит его продовольствия? — поинтересовался я. — Ведь царства Аттики и Пелопонесса не столь изобильны, как Крит, а и в нашем дворце вряд ли найдется запасов больше, чем на три года. Ведь если враг приступит к стенам города, в нем поспешат укрыться жители окрестных сел.

— Вовсе нет, — покачал головой Вадунар. — Умный царь не пустит землепашцев и пастухов в город, чтобы они расточили его запасы в один год, вместо того, чтобы растянуть их на два или три урожая. Пусть чернь укрывается в горах и лесах. Зачем кормить того, кто не умеет держать оружие? Потому разумно, узнав об угрозе войны и осады, отослать из города женщин и детей.

Я пощипал подбородок.

Вадунар же продолжал:

— Я рассказал тебе о том, что разумно сделать твоим врагам, Минос, анактам городов Аттики и Пелопонесса. Теперь поговорим о твоём войске. Осаждая город, будучи на чужой земле, ты не можешь чувствовать себя спокойно. И остается только одно. Если ты желаешь, чтобы крепость быстро стала твоей, не следует надеяться на мощь и силу. Лишь на ум. На твою хитрость. Или на предательство кого-нибудь в городе. Не стоит жалеть золота для этого. Так ты сберегаешь своих воинов. Можно действовать и хитростью. Но это — менее надежно. Например, сделать вид, что ты отчаялся взять город, и уплыть прочь, а потом внезапно вернуться и захватить врага врасплох, во время всеобщего празднества. Или проникнуть в акрополь под видом купцов, странствующих рапсодов. Послушай, вот какую славную хитрость придумал анакт Данай. Он бежал от своего брата Эгипта в Аргос, но и там враги настигли его. И сыновья Эгипта осадили город. Тогда Данай смог договориться с юношами, чтобы устроить их брак со своими дочерьми. Но в первую же ночь после брачного пира дочери Даная перебили предводителей вражеского войска!

Меня передернуло от вероломства — и Даная, и его дочерей. Но Вадунар был явно восхищен находчивостью аргосца. Я не выдержал:

— Но ведь это подло! И глупо! У Даная имелась возможность союза! Брак его дочерей мог бы породить мир, Вадунар! Это мерзко!!! Преступно войти в доверие и действовать своими дочерьми, словно цепными собаками, лишенными человеческого разумения! Неужели ни одна из женщин не возмутилась и не ослушалась отца?

— Одна, Гипермнестра, пощадила своего мужа Линкея. А тот, спасшись бегством, собрал силы и убил Даная!

— Поделом, — буркнул я. — Не убей старик его братьев, может, Линкей не пролил бы кровь дяди! Полагаю, сын Эгипта расправился со стариком, как мужчина, а не подобно подлой бабе, что тайком подкладывает змею в постель неугодной ей наложнице?

— Ты зря отвергаешь мои наставления! — не соглашался Вадунар. — Запомни: можно верить бывшему врагу лишь тогда, когда он мертв! И когда ты расправляешься с врагом, хороши любые пути: слабости врага твоего — твоя сила.

— Скажи, что ты пошутил, Вадунар! — не унимался я. — Неужели дружеские или любовные клятвы для тебя ничего не значат?

— Значат, когда я даю их другу, возлюбленному или союзнику. И всего лишь пустые слова, если я говорю их врагу!

Он гордо вскинул голову. Меня передернуло.

— Боги когда-нибудь покарают тебя за ложные клятвы! — прошептал я.

— Я не клянусь ими, — рассмеялся Вадунар. — В конце-концов, можно заранее испросить у богов дозволения на хитрость.

— И твоя покровительница, ужасная и мудрая Паллада, по-твоему, дозволила бы такое? — охнул я.

— А боги, по-твоему, лишены коварства, Минос? — язвительно растянул губы Вадунар.

Возразить было нечего. Мой дед Кронос тоже оскопил Урана не в честном бою, да и поединок Зевса с породившим его был далеко не состязанием двух силачей. И еще мне не хотелось ссориться с Вадунаром. Я был слишком привязан к нему, потому и вздохнул примирительно:

— Я рад, что я — твой друг.

Вадунар улыбнулся своей невозмутимой, змеиной улыбкой:

— Мир суров, Минос. Если погибнет сильнейший, то и более слабые не выдержат. Потому разумно пожертвовать слабыми, чтобы сохранить сильных. Разумно устранить угрозу, чем все время бояться удара от уцелевшего врага. Это жестоко, но это — так.

О, конечно, я, страстный охотник, знал повадки животных и поспорить с этим суровым и простым законом не мог. Это так же неоспоримо и разумно, как поступок орлицы, безжалостно выкидывающей из гнезда самого слабого птенца, чтобы выкормить оставшихся истинными анактами птиц. Но что-то в сказанном претило мне до глубины души. Я, однако, смолчал. В конце-концов, мне предстояло стать царем, и наставления Вадунара имели смысл. Но сердце моё не принимало этого!

Надеюсь, Вадунар всё ещё друг мне. Хотел бы я знать наверняка. Потому что расстались мы с ним нехорошо.

В ночь, предшествующую началу нашего позорного похода, он явился ко мне в покои. Я не спал, размышляя о грядущих делах. Отослав стражу прочь, я кивнул на пустующее кресло возле изящного египетского столика.

— Садись, Вадунар, сын Энхелиавона. Что привело тебя ко мне в столь позднее время?

— Послушай, Минос, — произнес он, глядя исподлобья мне в глаза. Он намеренно назвал меня только по имени. Я позволял ему так обращаться к себе, это было знаком моего особого расположения. И Вадунар временами пользовался этим правом, когда хотел попросить о чем-то особо важном или сокровенном. — Я умоляю тебя, выслушай меня не как гепета, но как старого друга, которого боги не обделили разумом. Сегодня на совете я много раз пытался говорить анакту Крита, что задуманное им дело — безумие. Но он не слышал меня. Не знаю, почему. И я пришел в надежде, что смогу отговорить тебя как старый друг. Разве я советовал тебе дурное, Минос?

Я ничего не ответил. Предводитель промахов повернулся ко мне и заговорил тихо, почти шепотом, отчетливо произнося каждое слово и глядя прямо в глаза.

— Ты — царь, Минос. И если ты чем-то прогневишь богов, то за твои грехи ответит весь народ Крита. Ты можешь предугадать, какие кары нашлет на остров Бритомартис? Или ты думаешь, что народ этого острова даст в обиду свою владычицу? Пойми, ты, не успев взойти на престол, восстановишь всех против себя.

— Ты всё сказал? — перебил я его сухо. — Я знаю, что может ждать меня. Но я уже ответил гепетам, что выполняю волю своего отца! Отца, на чьё могущество уповаю, и только оно служит мне защитой и оправданием самых отчаянных и дерзких дел. Ты не первый год знаешь меня. Я уже давно не безрассудный мальчишка. И никогда, слышишь, никогда (я на мгновение утратил напускную невозмутимость, но совладал с собой) не решился бы подвергнуть немыслимым карам разгневанных богов народ мой, который люблю, как своих детей! Но Зевс приподнял передо мной завесу над будущим. И мне ведомо, что гнев Бритомартис не коснется людей этого острова. Мне придется вынести многие тяготы. И мне будет нужна верность моих друзей. Каждого. И особенно твоя, Вадунар, мой друг и предводитель промахов!

Мой собеседник едва заметно нахмурился, но, веря в силу разума и убеждения, ни на миг не утратил спокойного, ровного тона:

— Я слышал это, Минос. Но ведь ты умён, боги обучали тебя. Я не могу понять, почему сын Верховной жрицы не знает, что Зевс-Лабрис никогда не был владыкой этого острова? Синекудрый Посейдон — вот тот бог, что искони был супругом Бритомартис, и только Богиня может дать власть царю Крита. Равно как только она дает жизнь, урожай, благополучие во владениях своих. Разве справедливо, вторгнувшись в дом, отнять у хозяина жену и отдать её гостю?

— Гостю?! — задохнулся я от возмущения. — Послушай, разве тебе не ведомо предание, что Зевс, спасший своих братьев из утробы Кроноса, по праву был признан анактом среди богов?

Вадунар покачал головой:

— Я не раз слышал это от заезжих аэдов, до которых ты большой охотник вместе со своим братом Сарпедоном. Но что-то я не припомню, чтобы такие песни и гимны пелись у исконных критян. Послушай, Минос. Ты ведь рожден здесь и вскормлен сосцами самой Бритомартис! Почему ты поступаешь будто чужой этой земле? Ты держишь себя, как завоеватель, но не законный владыка в этом царстве!

Я уставился на него расширенными глазами. Вадунар не мог задеть меня обиднее и больнее.

— Вот как?! — вскочил я, тряхнув спутанными волосами. — Вот как?!

И не нашел больше, что сказать. Дыхание мое со свистом вырывалось из губ, я сжимал и разжимал кулаки.

— Именно так. Потому что ты собираешься воевать с народом Крита. И я удивлюсь, если кто-то из промахов пойдет за тобой, — спокойно произнес Вадунар. — Ведь среди жриц — их сестры, матери, жены…Полагаю, многие слуги твои обворожены тобою. Ты умеешь покорять сердца людей, Минос. Но поверь, скоро любовь к тебе растает при виде твоих святотатственных дел. Никто не может любить царя, начавшего войну против своего народа.

Вряд ли он догадывался о моих сомнениях. Но попал точно в цель. Я чуть не взвыл от боли, будто мне вонзили нож в открытую рану, — и ответил резко и заносчиво:

— Преданные мне последуют за своим царем!

— В любом случае, не я, — убийственно спокойно произнес Вадунар. — Кара постигнет дерзнувшего поднять руку на богов, и я не желаю следовать за безумцем!

Сердце моё перестало биться.

— Тогда нам не о чем больше говорить, — я изо всех сил старался, чтобы бешенство, сжигавшее мою грудь, не прорвалось в голосе. Но слова мои, рождавшиеся на языке, были исполнены яда и злобы. — Я, царь Минос, освобождаю тебя от клятв, данных мне! Мне не нужна твоя служба! Ступай!

Вадунар поднялся и, не оглядываясь, вышел вон…

Его промахи не последовали за мной в поход против Бритомартис.

Ни один.

Сейчас я жалею о поспешно брошенных словах. Но я так рассчитывал на моего друга, любимца Афины. Я не ждал, что он покинет меня. Хотя, на что я надеялся? Его род живет на Крите чуть ли не с тех пор, как божественная Рея, подательница плодородия, разрешилась в пещере на Дикте Зевсом. Женщины этого рода испокон веку были посвящены в таинства Бритомартис. И сам он, хотя не раз говорил, что власть жён тяготит его, всегда покорно склонялся перед собственной матерью и сестрами, жрицами Священной рощи под Кноссом.

Но может быть сейчас, когда мы возвращаемся с победой, он снова придет ко мне? Я был готов простить его.

Настанет, наконец, это утро?!!!

Я решительно встал и направился прочь из палатки. Стражники покорно расступились передо мной.

Ночная прохлада освежила мою тяжелую голову. Я медленно побрел по лагерю. Воины спали, устроив головы на щиты, накрывшись широкими плащами.

Их копья, воткнутые в землю, возвышались подле них. Кое-где в темноте еще тлели угли костров, вспыхивая багровым светом при легких дуновениях ветра. Небо, нависавшее над станом, было черно, и яркие крупные звезды украшали его. Я опустился на прохладную землю, запрокинул голову.

Постепенно чернота сменилась синевой, а на востоке появились первые розовые лучи. Я приветствовал явление Эос, радуясь утренней богине, избавительнице от ночного кошмара. Начинается новый день. Он несет испытания. Но Зевс сделал душу своего сына крепкой, как кремень, дал мне силу и счастье радоваться трудностям и упиваться боем.

Да будь благословен ты, отец мой, Зевс!

Заговор. (Восьмой месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Проворные, мягкие ладони банщика, египтянина Рамери, скользили по моему телу, умащая его оливковым маслом. Временами он ворчал, недовольный тем, что в походе некому было позаботиться о его обожаемом господине, и я сейчас выгляжу не лучше каменотеса, что целыми днями работает под палящими лучами солнца, открытый всем ветрам, и потребуется немало усилий, чтобы сделать моё тело истинным телом фараона Кефти.

«И ещё больше, чтобы привести в порядок мои мысли», — подумал я.

Ощущение близкой опасности не давало мне покоя с самого возвращения в столицу, но утомлённый разум не в силах был обнаружить расставленную ловушку.

«Я утерял хватку, — вертелось в отупевшей от долгих бессонных ночей голове. — Где-то раскинута сеть на меня! Почему Кносс принял мое возвращение столь спокойно? Мне устроили торжественную встречу. Жители столицы высыпали на улицы, заполнили все крыши и террасы домов, обрадованные возможностью увидеть торжественную процессию. Царедворцы выстроились на ступенях главной лестницы дворца, разряженные в лучшие свои одеяния. Конечно, многие жрицы посматривали в мою сторону косо и недобро, но глупо ожидать от них приязни. Мать ничем не выдала своего гнева, хотя вряд ли она смирилась с новшествами. Царица и воплощенная Бритомартис Пасифая вообще являла собой образец смирения. Но здесь, по крайней мере, нет ничего удивительного: на следующей луне она должна родить и, кажется, не слишком хорошо чувствует себя… А всё же, где ловушка? Не верится, что меня ожидает только неприятный разговор наедине с богоравной Европой…»

Мысли мои прервал стражник, вошедший в баню. Почтительно не глядя на обнаженного царя, он низко поклонился и доложил:

— Явился гепет Вадунар, сын Энхелиавона. Он желает говорить с тобой, анакт. Что повелишь ты, владыка?

О, боги! Вы услышали мои молитвы! С чем пришел он, мой недавний друг, некогда верный, как пес? Сердце надеялось, что не для того, чтобы продолжить распрю.

— Повели рабам, пусть они приготовят угощение для него, и услаждают музыкой, пока я не приму его.

Повернулся нетерпеливо к банщику:

— Я доволен твоей заботой, мой верный Рамери. Твои золотые руки дарят мне величайшее наслаждение. Но меня ждут дела. Подай мне одеться. Позови брадобрея Синона и можешь уходить.

Рамери поспешно стер с моей спины излишки масла холстом, с низким поклоном протянул набедренную повязку, помог облачиться и исчез быстро, как мышь. Я едва дождался, когда сменивший его раб приведет в порядок мои волосы и наложит краску на глаза. Наконец, похвалив и его, вышел из бани и направился в покои.

Вадунар сидел у маленького столика и, подперев подбородок, рассеянно внимал песне юной служанки. На его лице за маской спокойствия скрывалось напряженное, тревожное ожидание.

— Зачем явился ты, Вадунар, сын Энхелиавона? — спросил я, приближаясь к нему.

Он вскочил с кресла и, вместо обычного поклона, приличествующего знатному мужу, осел на колени и замер в безмолвии. Я приказал рабам выйти вон. Мы остались одни. Только после этого я разрешил ему говорить.

— Великий анакт. Милостивый прием, что ты повелел мне оказать, заставляет меня надеяться, что ты выслушаешь мои мольбы!

— Если ты снова пришел терзать мою печень своими упреками и призывами — лучше тебе сразу уйти, — сухо бросил я.

— О, нет! — воскликнул Вадунар, глядя мне прямо в глаза. И я увидел, что его желтоватые, змеиные зеницы полны слез. — Я пришел не для того. Выслушаешь ли ты мою мольбу о прощении?

Прощении!

Слаще мёда показались мне его речи. Как давно хотелось услышать эти слова! Я сел в кресло и велел ему подняться.

— Я не владыка далекого Баб-или, чтобы благородные и мудрые гепеты ползали передо мной во прахе. Встань, Вадунар. И говори.

Он подчинился.

— Великий анакт, и я, и вверенные мне промахи раскаиваются, что возвышали голос свой против царя и бросили тебя, божественный, в трудную пору.

Есть ли нам прощение? Что должны совершить мы, чтобы искупить свою вину?

Я опустил голову, с трудом сдерживая глупую, счастливую улыбку. Мои промахи верны мне! Лучшие воины Крита! Но я не спешил выказывать свою радость.

— Велика ваша вина, — произнес я медленно. — И твоя, когда ты отказался выполнять волю мою; и промахов, что бросили своего царя в то время, когда их служба была мне необходима, как воздух. Но ты знаешь меня. Я готов простить того, кто благороден и честен, и признал свою неправоту.

Лицо Вадунара задрожало, будто я пронзил его копьем, краска стыда залила его — так, что казалось, кровь закапает с ушей и щек. Он медленно поднял руки и закрылся ладонями.

— Велика наша вина перед богами Олимпа и тобой, государь. Прости нам низость, которую мы совершили, — срывающимся голосом произнес он.

Я же едва удерживался от того, чтобы сорваться с кресла и, по старой памяти, крепко обнять его.

— Сегодня я повелел совершить гекатомбу[34] в честь богов, хранивших меня во время похода против Бритомартис. В знак своей милости я дозволяю тебе и твоим промахам явиться на жертвоприношение. И пусть придут они на пир, который я приказал устроить в Малой столовой палате.

— В Малой? — удивленно переспросил Вадунар и спохватился, коснулся пальцами тонких губ.

— Такова воля царицы Европы, — я пожал плечами, сделав вид, что не заметил непочтительности, проявленной моим гепетом. В конце-концов, другу Вадунару такие вольности позволялись. — Она не хочет осквернять нашим присутствием священное место, где совершались пиры в честь Бритомартис. Я уступил её воле.

Вадунар молчал, всё так же уставившись в землю. Я улыбнулся и, всё же не совладав с собой, поднялся и подошел к нему, положил руку на его плечо:

— Давай забудем о том, что легло межу нами, мой старый, верный Вадунар.

— Анакт, ты великодушен, как истинный бог! — прошептал он, и в голосе его зазвучали слёзы. — Дозволь мне удалиться.

— Дозволяю, — кивнул я. — И поспеши обрадовать промахов доброй вестью.

Он поклонился и поспешно вышел. Я долго не мог отвести глаз от перехода, в котором он скрылся, и не сразу почувствовал, что по щекам моим катятся слёзы. Поспешно утер их, схватил зеркало и, озираясь, как вор (не видел ли кто?), прядью волос стер черные дорожки потекшей сурьмы. Глянул в окно на солнце. До жертвоприношения оставалось совсем немного времени. Пора было трогаться в путь.

В святилище на горе, что напоминает с моря профиль бородатого мужа[35], уже все было готово к гекатомбе. Сотня тельцов с вызолоченными рогами, украшенная цветами, трубно мыча, стояла, охраняемая знатными юношами — отпрысками лучших семей Крита. Промахи уже собрались и приветствовали моё появление радостными криками. Я сдержанно улыбнулся им, хотя сердце моё прыгало в груди, ликуя. Варвары и паросцы тоже стояли здесь. И критяне посматривали на них весьма недружелюбно. Мои головорезы тоже выглядели не более радушно, чем волки, почуявшие псов. Но ссоры в священном месте затеять не решались.

Юный Амфитрион, сын Пепарета из Кносса, возложил на мою голову дубовый венок. Я взмахнул рукой, давая знак к началу жертвоприношения. Тотчас заиграли флейты. Под их протяжные, торжественные звуки знатные юноши опутали быкам ноги, и я собственноручно осыпал самого упитанного тельца ячменем и солью. А потом, во славу Зевса, рассек ему лоб ударом секиры, содрав шкуру и расчленив тушу, возложил его бедра на костер и, обрызгав их неразбавленным вином, запалил пламя, вознося восторженные хвалы отцу моему и верным ему жителям Олимпа. Я восславил их всех, умышленно не назвав лишь Бритомартис-Диктину. Сарпедон нахмурился и подсказал мне её имя, но я сделал вид, что не услышал.

Костры, пылавшие на мощеной площадке, наполнили воздух ароматом жареного мяса. Юноши разнесли меж нами подкопченную на огне требуху. Я взял кусок.

Брат Сарпедон, всю церемонию неодобрительно наблюдавший за мной, не выдержал:

— Ты становишься истинным чужеземцем, Минос. Уподобляешься косматым сынам Эллина, — укоризненно произнес он, проникновенно глядя мне в глаза. На лице его блуждала беспомощная, просящая улыбка. Неужели он все еще надеялся уговорить меня одуматься? — Вот уже и богов ты славишь на чужеземный манер, забывая обычаи предков.

— Вот как?! — я вскинул бровь: и этот туда же! — Разве отец наш — не бог ахейцев? Разве не чтил его Астерий, сын Тектама? Разве кровь меднокудрых сынов Эллина не текла в его жилах?

— А медведи из кедровых лесов Баб-Или тоже в родстве с нашим отцом? — в голосе брата мне послышались с трудом сдерживаемые слёзы отчаяния. — Не гневи богов Крита, они покарают весь остров за дела твои!

— У Бритомартис не хватит силы на то, чтобы противостоять нашему отцу! — нарочито резко прервал его я и отошел прочь.

— Ты пожалеешь об этом! Помнишь, ты не раз говорил мне, что я забываю о долге царевича? А сам памятуешь ли об обязанностях царя? — с отчаянием крикнул мне Сарпедон.

— Я жду всех на пиру! — возгласил я, снова пропуская мимо ушей слова брата.

Варвары отозвались восторженными возгласами. Но и на лицах промахов отразилась радость.

Закончив жертвоприношения и залив самый большой костер вином, мы вернулись во дворец. Прежде, чем явиться в пиршественную залу, я направился в свои покои, чтобы омыть бычью кровь и умастить себя благовониями. Сняв одежду и украшения, я с наслаждением подставил руки под струю чистой, теплой воды, которой услужливо поливала мне рабыня. Потом уселся в кресло. Прикрыл глаза. Усталость вновь напомнила о себе. Сейчас душа моя была подобна очагу, в котором погас огонь. Будь моя воля, я никуда бы не пошел, а залез в ванну и, прогнав банщика, сидел бы там, слушая как рабыня из дальней Та-Кемет выводит прозрачным голосом тоскливую песню своей земли. «Если б я знал, где боги, я бы принес им жертву». Но не время уступать душевной и телесной слабости. Я только что, во время гекатомбы, начал опасное дело, и теперь оно требовало завершения. Я уже решил, как следует примирить промахов с варварами. Конечно, всё могло пойти вразрез с моими помыслами, но рисковать я никогда не боялся.

— Гепет Вадунар, сын Энхелиавона, предводитель промахов хочет видеть тебя, анакт!

Я махнул рукой и радостно воскликнул:

— Пусть войдет.

Вадунар ступил в покои и, покорно склонив голову, замер у порога.

Я встал, подошел к нему, обнял за талию, провел вглубь покоев, давая понять, что не хочу соблюдать сложные церемонии. Но Вадунар не был настроен благодушно. Его тревога передалась мне:

— Я вижу, ты чем-то озабочен, мой друг?

— Твоя милость, царь, велика, и сердца промахов исполнены радости! Но кое-что омрачает её. Твои варвары также будут на пиру! — воскликнул Вадунар. Лицо его скривилось, будто речь шла о необходимости пировать в свином хлеву. — Это же не люди, а скоты! От одного их вида пропадает желание есть. А смердит от них, как от старых баранов!

— Не больше, чем от критян, — огрызнулся я, не сдержавшись. — Давно это ты начал, подобно своему братцу, морщиться от запаха мужского пота?

— Ты не боишься, Минос, что мои молодцы пересчитают варварам зубы и ребра? — озабоченно покосился на меня Вадунар.

— Нет, — нахмурился я. — Я намеренно решил свести вас. И кстати, устроить попойку на славу, которая, полагаю, приведет к драке.

Он недоуменно поднял бровь. Я пояснил:

— Часто хорошая драка кладет начало долгой дружбе.

— Полагаюсь на твою мудрость, Минос, ибо не раз замечал я, что твоё знание сердец человеческих превосходит разумение любого из мужей, мне известных. Не лжёт молва: сами боги обучали тебя таинству знания людских душ!

И все же в голосе его слышалось сомнение.

Я успокаивающе похлопал его по руке:

— Верю, боги помогут мне.

В покои вошел мой брадобрей. Я опять опустился в кресло, и он принялся поправлять растрепавшуюся на ветру прическу, потекшую краску на глазах.

— Да хранят тебя боги с Олимпа, Минос, — произнес Вадунар. — И пусть ничто не омрачит твою радость сегодня!

Я печально улыбнулся:

— Радость!!! Если бы ты знал, как я устал за эти месяцы! Кажется, что я постарел на добрый десяток лет!

Вадунар дружески улыбнулся:

— Так стряхни груз забот и хоть раз, Минос, повеселись с нами, как сердце твое желает. Право, царь, я не могу понять тебя. Почему ты на пирушках всегда сидишь, как покойник, случайно забредший на свадьбу? Готов простить все обиды твоим варварам, если они научили тебя пить!

Я рассмеялся и покачал головой: мать меня с детства учила, что царь должен быть всегда непогрешим и величественен перед лицом своих подданных. Я прекрасно знал, что делает со мной вино, и потому стремился сохранять умеренность во всем. Тем не менее, простые и грубые пирушки воинов я любил страстно. Мне нравилось наблюдать за ними. Пирующий промах — не менее прекрасное зрелище, чем идущий на бой перед лицом царя или одержимый радостью битвы.

Тем временем раб закончил возиться с моей прической, и мы с Вадунаром направились в пиршественную залу.

…Увидев её убранство, я едва не споткнулся и остановился на пороге. Стены обширной палаты были увешаны оружием, у колонн в подставках высились ряды копий. Это выглядело бы великолепно, если бы я не был уверен, что сегодня без драки не обойдется.

— Что это значит? — прошептал я Вадунару.

— Ты велел убрать залу к пиру понаряднее, царь, — произнес тот, встревожено покусывая губу. — Наверно, твои варвары постарались. Эх…

Тревога сжала моё сердце, но все равно поздно что-либо менять. Прошел за свой стол. Окинул взглядом собравшихся. Варвары сидели ближе к выходу, промахи — подле меня. Всё правильно. Никто не собирался унижать моих старых воинов и возвышать иноземцев. Подняв чашу, я начал пир, возгласив:

— Владыка Зевс, божественный отец, услышь молитву мою, прими благодарность за завершение начатого во славу твою дела! Пошли процветание царству моему, укрепи сердца воинов моих и пошли им победы во всех делах, которые предстоят!

Плеснул вино на землю. Все последовали моему примеру, после чего рабы внесли жареное на вертелах бычье мясо и разделили его между всеми. Гости принялись за угощение. Заиграла музыка. На середину зала выскочили акробаты — стройные мальчики — и стали ловко изгибаться и подбрасывать в воздух кожаные мячики. Пирующие мало обращали на них внимание и держались скованно, бросая на варваров недружелюбные взгляды. Те, глухо ворча, не оставались в долгу. Я приказал виночерпиям живее обносить всех кубками. А когда разговоры стали громче, подал знак распорядителю пира. Тот поклонился и исчез.

Стройная вереница обольстительных танцовщиц, раскачивая пышными бедрами, изгибаясь в такт музыке, пошла вдоль столов, бросая на мужчин призывные взгляды. Музыка убыстрялась, а движения девушек становились все сладострастнее и откровеннее. Пирующие забыли обо всем, уставившись на прелестниц. Поднялся одобрительный гул. Воины принялись манить к себе девушек, те дразнили их, притворно сопротивляясь. К делившим за столом со мной трапезу гепетам-военачальникам подсели очаровательные юные рабыни. Я снова оказался в одиночестве: что делать, я проклят — и теперь ласки мои смертельно опасны. Мне осталось только поудобнее устроиться в кресле и, потягивая сильно разбавленное вино, любоваться чужой радостью.

Вскоре в зале стало шумно и весело. Пирующие хохотали над карликами, развлекавшими гостей непристойной пантомимой, лапали уже порядком захмелевших девушек, возглашали здравицы, славя богов Крита и чужеземных. Я нашел взглядом Итти-Нергала. Тот, разгоряченный, раскрасневшийся, тискал пышнотелую рабыню. Она визгливо хохотала, обвивая руками его бычью шею. Он гладил ее бедра, и лапища кассита почти полностью вмещала ее обширный зад. Эти руки были жестки, как щит из десяти воловьих кож, и способны переломить хребет быку. Итти-Нергал был воплощением мужской, грубой мощи. Как, должно быть, сладостны его ласки…

— Ты сделал мне больно, мерзкий варвар! — пронзительно взвизгнула какая-то женщина и, вывернувшись из объятий аморея Табии, с размаху ударила его чашей. Он вцепился в руку танцовщицы, рванул её на себя. Она упала на стол и завизжала.

— Отпусти её, отродье собаки и свиньи! Или, клянусь Посейдоном, ты не досчитаешься многих зубов в своем поганом рту! — один из моих промахов, Синит из Амонисса, подлетел к варвару и с разбега пнул его в зад.

Тот ткнулся было носом в стол, но вовремя выставил вперед руки и, взревев, как раненый лев, вскочил и бросился на обидчика. Промахи кинулись им на помощь, и в одно мгновение закипела драка. Залу наполнили проклятия, яростное рычание, визг перепуганных женщин. Но, к моей радости, об оружии на стенах никто не вспоминал. Гепеты позабыли о своих девушках и принялись орать и стучать по столу кулаками, подбадривая участников схватки.

— Пересчитайте им ребра! — вопил Айтиоквс, сын Огига. — Выдерите их бороды!

— Не уступай, критяне! — вторил ему Вадунар и оглушительно свистел, как на охоте. — Царь смотрит на вас! Покажите, что вы лучше его иноземных собак!

Дерущиеся молотили друг друга кулаками, в ход пошли кубки, обглоданные кости, кувшины для омовения рук. Итти-Нергалом и вовсе овладел его неистовый бог. Кассит метался в толпе, нанося чудовищные удары своими, подобными молоту Гефеста, кулачищами и восторженно пел на гортанном языке о победе древнего бога Мардука над чудовищем Тиамат:

Друг на друга пошли Тиамат и Мардук!

Ринулись в битву, сошлись в сраженье!

Пасть Тиамат раскрыла — проглотить его хочет,

Он вогнал в нее Вихрь — сомкнуть губы она не может!

Ее тело раздулось, ее пасть раскрылась,

Он пустил в нее стрелу и рассек ей чрево,

Он нутро ей разрезал, завладел ее сердцем![36]

Лицо его было озарено счастливой улыбкой, глаза сияли. Ни обильные угощением пиры, ни женская любовь не доставляли ему подобного наслаждения. Боевое неистовство опьяняло его сильнее неразбавленного вина.

Гепет Айтиоквс не утерпел и, сорвавшись с места, ухватил кувшин как палицу и устремился в гущу дерущихся, изрыгая страшные проклятия — и вонючим варварам, святотатцам и насильникам; и трусливым критянам, не умеющим проучить чужаков. Высоченный Марр из Кидонии, размахивая кулаками, раскидывал нападавших на него, как щенков. Он пробивался к Итти-Нергалу, видя в нем одном достойного себе противника.

— Марр, покажи бабилонскому медведю, на что способен промах! — вопил Амфимед, грохая чашей по столу. — Пусть от раба останется только мокрое место!!! Я подарю тебе любую свою рабыню, которую ты пожелаешь!

Я намеренно делил свою милость поровну между промахами и варварами, не поддерживая явно ни одну из сторон:

— Золотой браслет победителю! Что ты растерялся, Набу-Аххе-буллит? Или ты можешь сражаться только с бабами? Синит, где твоя былая доблесть? Утопил в кубке?

Услышав мой голос, обе стороны бросились друг на друга с удвоенной яростью. Итти и Марр наконец-то дорвались друг до друга. Так дерутся два быка, два оленя, два буйных жеребца во время весеннего гона. Оба они были равны между собой и прекрасны в своей мужской мощи. Гепеты, позабыв аристократические замашки, свистели в два пальца и вопили, как одержимые, делая ставки уже не только на критянина, но и на чужестранца.

Девушка Вадунара, забыв о своем мужчине, оглушительно визжала и била в ладоши, громко обещая в награду победителю свои ласки.

Я колотил по столу кулаками и криком подбадривал Нергал-Иддина. Не уверен, что он меня слышал. Но Каданор и Дамнит, благородные гепеты из знатных критских семей, столь же восторженно вторили мне. И только Вадунар яростно взывал, вскочив с места и потрясая кулаками:

— Пустите кровь сброду, собранному у сточных канав! Смерть чужеземцам!

Его не слышали. Драка тем временем уже шла к концу. Ругательства и проклятия слышались все реже. Я был доволен. Наверняка многие промахи отнесутся по окончанию схватки с уважением к своим недавним противникам.

— Воины Крита!!! — звенящий, как медный систр[37], голос перекрыл затихающий шум драки и гомон примиряющихся, заставил замолчать всех. — Воины Крита!!!

Мы все удивленно задрали вверх головы. У перил, окаймлявших световое отверстие в потолке, стояли женщины. Не рабыни — плясуньи, а знатные критские жены. В центре я увидел хрупкую фигурку своей матери.

Сердце мое тревожно дрогнуло. Вот оно, нападение врагов моих, которого я опасался! Не могла Европа просто так явиться перед буйными от вина мужами.

— Верные слуги Посейдона и Бритомартис! — в наступившей тишине голос матери звучал грозно и гневно. — Разве не дрожала земля, когда варвары вступали в Кносс? Это знак гнева богов на царя-отступника, охваченного безумием! Я говорю вам! Разве хоть раз дела мои были исполнены зла? Разве советовала я злое царю вашему, Астерию, да упокоится дух его в мире?! Разве не чтила я богов Крита, и разве не хранили они милости к царству моему? И вот сейчас я, Европа, дочь Агенора, земная возлюбленная царя богов Зевса, призываю вас! Во имя детей ваших! Остановите безумца! Смерть иноземным псам!

Не сомневаюсь, мать с самого начала пира сидела в зале второго этажа, как скорпион, изготовившийся к нападению, и выжидала. Конечно, она знала о недовольстве промахов — ее соглядатаи были повсюду. Она нанесла короткий и верный удар, и нельзя было выбрать более подходящего времени для нападения! Где уж мне, молодому скорпиону, состязаться со старой паучихой? Промахи взревели, подхватывая ее последние слова, и с удвоенной мощью набросились на варваров. Мое оцепенение мгновенно прошло. Опрокинув стол, я метнулся к колонне и схватил дротик.

— К оружию, или вас растерзают! — крикнул я.

Итти-Нергал подхватил мой клич, и варвары рванулись к стенам и колоннам. Промахи — тоже. Закипела короткая, но ожесточенная схватка, стоившая жизни не одному человеку. В основном — из варваров. Промах, даже безоружный, опасен, как дикий зверь. А с оружием каждый из них становится подобным Аресу. Итти, также схвативший короткое копье и щит, разя наседавших на него промахов, трубно призывал свой отряд. Я пробился к нему, и мы стали спина к спине.

Уцелевшие иноземцы сбились в кучу и, закрывшись щитами и ощетинившись копьями, довольно успешно отбивали наседавших критян. Знал бы я год назад, что мне придется, словно похитившему престол, отбиваться от собственных воинов во главе толпы варваров!

Долго продержаться мы не могли. Силы наши были явно неравны. В короткой стычке отряд лишился уже нескольких десятков воинов, и я не был уверен, что промахам не придет подмога. Сами боги подсказали мне путь к спасению.

— В святилище!!! — крикнул я. — Они не посмеют пролить кровь в святилище! Итти, Евфорб, Табия, Син-или, Сети, Леонид, Апасеф, Бнон, Артос! Ко мне, верные воины, дети Ареса! Прикроем наших товарищей!

Лучшие воины из варваров быстро выстроились в линию, образовав ровную стену щитов. И мы, сопровождаемые проклятиями промахов, стали медленно пятиться к выходу.

Подойти близко критяне уже не решались. Каждый из нас не уступал им в умении, а отчаяние придало нам сил. Мы были, как один. И только смерть могла заставить нас разомкнуть ряд щитов. Промахи схватили луки и принялись осыпать нас градом стрел. Я видел, как одна вонзилась в ногу гиксоса Бнона. Он забранился от боли, но ни на мгновение не нарушил строя, хотя застрявшая в мякоти икры медь причиняла ему страдания.

Боги были благосклонны ко мне и моим варварам. Нам удалось миновать коридор, сохранив строй и успешно отражая нападения промахов, спуститься по лестнице, пересечь арену для бычьих игр. Никто не ожидал, что мы окажем столь яростное сопротивление. Дальше коридоры были шире и короче, поднявшись по лестнице и отбросив к её началу противника, мы уже могли надеяться, что сможем добраться до святилища почти без потерь.

Варвары ворвались в него — и в маленькой зале сразу стало тесно. От радости, что удалось спастись, они вопили, топали ногами и прыгали, как дети. Слава Лабрису, недавние подземные толчки заставили священных змей покинуть свои жилища, иначе ядовитые хозяйки точно отомстили бы нам за нарушение своего покоя. Я призвал иноземцев к тишине, велел сложить оружие у входа, дабы не гневить богов.

Потом опустился на скамью и попытался осмыслить все произошедшее. Постепенно в голове моей соединились в единую цепь донельзя своевременное появление матери, оружие в пиршественной зале, о котором Вадунар явно знал, выкрики предводителя промахов во время драки. Припомнилось и то, как пытался образумить меня по возвращении Сарпедон.

Неужели, заговор?

Прочная паутина, без сомнения, сплетенная моей матерью. Она в совершенстве знала это искусство. И сколько раз, разрывая сеть, воздвигнутую вокруг неё самой, обучала меня быть осмотрительным. Плохой же я оказался ученик. Откуда эта нелепая для царя привычка — верить людям?

Почему мать поднялась против меня, я догадался. Европа привыкла править, и доблестный Астерий не смел перечить ей.

Я — посмел.

И должен умереть.

А поймать меня в эту сеть и затянуть ее предназначалось Вадунару. Самое главное, ведь он не нарушил ни единой клятвы! Я сам освободил его от служения мне! И подлости он, по своим меркам, не совершал. Просто я уже был ему врагом, и он не стыдился сыграть на моих слабостях! Именно поэтому пришел ко мне со словами примирения, усыпил мою бдительность. Каким отменным лицедеем оказался любимец Афины! Сколь искренне он отговаривал меня устроить совместный для варваров и промахов пир — лишь для того, чтобы я не заподозрил злого умысла! Вот только ему не удалось добиться, чтобы драка из обычной потасовки переросла в побоище. Но на этот случай в засаде сидела моя мудрая мать! Однако, если драка пошла так, как я предполагал, значит, на промахов всё же можно опереться?

Я поднялся, подошел к двери и выглянул из святилища. Воины, обступив тесным кольцом Европу, слушали её страстные призывы. Уговорить их не удастся. Пока эта фурия там, она не даст остыть их ненависти. И взывать к здравому смыслу доблестных мужей не приходится — женщины обладают колдовской властью.

Я оглянулся на варваров. Человек тридцать уцелевших беспечно разместились на полу и возвышениях вдоль стен, занявшись своими ранами и ушибами.

А за дверями — полторы сотни лучших копейщиков Крита, и думать не хочется, сколько человек могут подоспеть к ним на помощь…

Отец мой, великий, несравненный, царь богов! Помоги мне!!!

Пасифая. (Восьмой месяц первого девятилетия благословенного правления Миноса, сына Зевса)

Меж тем к святилищу стали подходить жрицы и гепеты. Европа понимала, что долго в святилище я сидеть не стану, и попробую договориться с промахами. И спешила. Прошествовал невозмутимо на своё место Вадунар. На его узком лице не было и тени радости или стыда: оно оставалось бесстрастным, как маска на челе покойника. Мелькнул в толпе лавагет Сарпедон — и затерялся, явно боясь попасться мне лишний раз на глаза.

Итти-Нергал подошел ко мне, по-собачьи заглянул в глаза. Он слишком долго жил в этом дворце и с наблюдательностью зверя запоминал повадки придворных. Сейчас он явно ощущал, что нам грозит опасность. Другие варвары тоже встревожились, загудели, как разворошенное гнездо шершней.

— Успокой их, — властно произнес я.

Не скрою, страх сжимал мою душу, но я не мог уронить себя перед лицом своих подданных и варваров. И перед Итти-Нергалом.

Он рявкнул на своем гортанном наречии. Потянувшиеся было ко мне варвары быстро вернулись на свои места. Я намеренно сел на трон, хотя обычно это место занимала верховная жрица. Итти, как собака, устроился у моих ног. Я чувствовал тепло его спины, ощущал запах пота, и уже само его присутствие рядом придавало мне силы. Я совладал с собой, заставил сердце биться ровно и, мысленно воззвав к отцу, приготовился встретить свою судьбу. И биться за наши жизни (ведь варваров никто, кроме меня, не защитит) до конца.

Наконец, все члены совета собрались. Уверенные и величественные, в дорогих одеяниях, они чинно рассаживались на свои места: гепеты справа от меня, жрицы — слева, подле священных сосудов. Сутулясь, прошел на свое место лавагет Сарпедон. Так и не посмел поднять на меня глаза. И не посмеет возвысить голос против матери. А вот Радаманта не было. Жаль. Кажется, на него можно было опереться. Или, наоборот, хорошо? Потому что противник он — не в пример серьезнее Сарпедона.

Пасифая пришла последней. Осторожно ступая и кутаясь в тонкое покрывало, чтобы чужие взгляды не повредили плоду чрева её, она прошла и бережно опустилась на скамью, поскольку её место занимал сейчас я. Острая жалость к себе кольнула мое сердце. Как обидно умереть, не увидев своего наследника. Но я прогнал эту мысль прочь. Не хватало ещё потерять самообладание.

Я с бесстрастностью статуи посмотрел мимо вельмож и жриц — на рисованных грифонов на стенах. Всё мимолетно. А вот они принадлежали вечности. И я тоже. Совет будет судить меня и вряд ли пощадит… Но как не хочется умирать!

Потом Зевс незримо явился ко мне и укрепил мой дух. Я смог, наконец, перевести взгляд на собравшихся.

Пасифая поднялась и слабым, едва слышным голосом призвала всех вознести моления Бритомартис, дабы богиня очистила наши сердца от суеты и страстей и помогла принять справедливое решение.

После молитвы с места встала Европа и, выйдя вперед, бросила на меня испепеляющий взгляд. Я не отвел глаз.

— Критяне! Ужасны знамения, которые посланы богами в первый год правления царя Миноса. Разве не чувствовали вы, как гневается Посейдон, сотрясая землю, в последние три дня, когда осквернители святынь во главе с царем-богохульником возвращались в наш прекрасный Кносс? Разве вы забыли, сколь велик и страшен гнев Посейдона? Разве он (Европа ткнула пальцем в мою сторону) не знает об этом? Знает! Так почему же продолжает упорствовать в безумии своем, разрушая святилища Великой матери Крита Бритомартис, изгоняя Благую Богиню с острова?

Она прервалась, обведя взглядом всех присутствующих, потом продолжила, с трудом сдерживая негодование:

— Царь Минос служит чужим богам, — Европа топнула ногой и вскинула руки. — Он служит богам чужого, враждебного Криту народа! Дела его ужасны! Он осквернил рощи и алтари Бритомартис, благой богини, которая веками оберегала Крит, даруя плодородие земле и благополучие людям! И вот все повержено в прах безумцем. Жрицы обесчещены сворой иноземных псов! Священные змеи, хранящие нас, убиты, и только во дворце не дерзнул он покуситься на святилище, поскольку царица Пасифая прокляла святотатца, и он устрашился мощи её!

Если в начале речь вдовствующей царицы была сдержанной и спокойной, то сейчас она все больше и больше приходила в исступление. Мать металась перед рядом священных сосудов, как львица, запертая в клетке, и её звонкий голос разносился далеко за пределами святилища. Я не тешил себя тщетной надеждой, что Европа сжалится над своим сыном. К не оправдавшим её ожиданий мать была безжалостна.

— В обычаях, мудрых и древних, испокон века черпали силу свою цари Крита. И вот он воздвиг гонения на мудрость предков, дерзновенно попирая их гробницы и забыв о почтении к родившим его! Забыты наставления царицы! Забыт совет мудрых жен и мужей, которые всегда радели о благе царства. Он не желает видеть предостережения богов, отечески увещевающих безумцев. Он не хочет прислушаться к преданиям, хранимым в памяти людской. И если мы не остановим его, то неисчислимо большие беды постигнут Крит!!!

Она закатила глаза, охваченная пророческим безумием, на губах ее выступила пена. Продолжила нараспев:

— Ибо вижу я, как столб огня извергается из земли,

И черный пепел сыплется с небес,

Покрывая поля, сжигая рощи,

Делая землю бесплодной!

Как ищут свежего воздуха жены и дети,

Но нет его,

И зловоние пронизывает все вокруг.

Я вижу волну в сотню локтей высотой,

Что разбивает в щепки наши корабли!

Вижу светлокудрых варваров,

Что покоряют нашу землю,

Вижу детей наших

Забывших язык свой и предков!!!

И если не остановим мы анакта Миноса сейчас,

То случится все это в царствование его!

Она с трудом пришла в себя и в изнеможении утерла пот со лба. Слова её повергли в ужас всех присутствующих, в толпе промахов раздались яростные призывы убить преступника. Царица сделала над собой усилие, преодолевая накатившее изнеможение, и продолжила страстно:

— Он сын мне! И сердце моё обливается кровью. Но я исторгаю чудовище из сердца своего. И молю ради блага Крита: остановите его!!! Смерть предавшему свой народ в руки чужестранцев! Смерть сброду, осквернявшему святилища!!! Сме-!!!

Голос её неожиданно пресекся. Так прерывается звон арфы, когда под плектром лопается струна. Царица вскрикнула. Я повернулся в сторону матери и увидел, как падает она, будто сраженная стрелой Артемиды.

— Мама!!! — пронзительно крикнул Сарпедон, первый поняв, что произошло. И, сорвавшись с места, кинулся к ней. — Ма-ма!!!

Европа, хрипя, медленно осела на пол. Я успел разглядеть большую змею, торопливо юркнувшую в один из сосудов. Вскочив с трона, бросился к матери. Она была еще жива, но жизнь покидала ее. Я склонился над ней. Европа слабо подняла было руку, но бессильно уронила её, закатила глаза. И задергалась. Изо рта её вывалился почерневший язык.

— Откуда взялась эта змея?! — рыдая, восклицал Сарпедон, прижимая к груди голову матери. — Боги! Боги! Помогите же ей!!!

— От её укуса умирают мгновенно, — обреченно произнесла одна из жриц, Эрета, дочь Айтиоквса.

— Боги карают тех, кто осмелился поднять руку на царя, благословенного мной! — внезапно, как раскат грома в ясном небе, раздался слева от меня трубный мужской голос, так похожий на голос моего отца.

Все в изумлении поворотились на него. Пасифая корчилась, упав на колени, с закатившимися глазами. Бог владел ею, и тело моей жены было подобно кукле, которую приводит в движение невидимая рука. Эта сила заставила её подняться и властно, по-мужски размашисто, вскинуть десницу. Я узнал этот жест и едва устоял на ногах от удивления.

— О, Зевс Лабрис! Отец!!!

Все придворные молчали, пораженные небывалым преображением. Пасифая подошла ко мне, совершенно по-отцовски положила руку на плечо и возгласила трубным голосом:

— Бойтесь гнева моего, гнева царя богов, Зевса Лабриса!!! Не смертным дерзать восставать против избранника моего!!! Смотрите, даже жрицу в её святилище настигает кара за посягательство на царя, чья власть дана богами! Участь смертных — покоряться судьбе без ропота!

Она развернулась к гепетам и жрицам:

— На колени, недостойные псы, посягнувшие на сына моего, любимца богов, исполнителя воли их на земле!

Те повалились с сидений своих, боясь навлечь на себя кару Громовержца. Варвары тоже пали ниц и поползли было ко мне, готовые лизать пыль с ног моих. Но Зевс, вселившийся в Пасифаю, остановил их, велев не шевелиться и не сметь даже отвести глаз. Потом повернулся ко мне:

— Яви усомнившимся силу свою. Вынь змею, убившую мятежницу, и подай мне! Она не причинит тебе вреда!

Ободренный отцом, я решительно исполнил его приказ. Змея угрожающе шипела, но, к моему немалому изумлению, не тронула меня. Зевс взял её и обвил гадиной мою шею.

— Смотрите! Вот знак воли моей! Ибо Бритомартис склонилась передо мной и признала власть мою! Я сказал!

И отец оставил мою жену. Она медленно повалилась к моим ногам. Я кинулся к ней. Пасифая с трудом открыла глаза и, обняв ноги мои, произнесла тихо и отчетливо:

— Да будь благословен ты, скиптродержец, госпожой моей, Бритомартис-Диктиной. Ибо мощная десница твоя направляется Зевсом-Громовержцем, которому она — покорная супруга!

И поцеловала мне колени — из-за большого живота она не могла склониться ниже. Я бережно поднял её и повел к скамье, помог сесть.

— Да будет так, Верховная жрица и возлюбленная царица моя.

Коротко пожав ей руку, не рискуя благодарить на людях большим, повернулся к подданным. Они боялись пошевелиться и в молчании взирали на меня и на змею, все ещё обвивавшую мою шею, как чудовищное ожерелье. Я подошел к телу Европы и велел прикрыть распростертый на полу труп.

Так вот что говорил отец мне в пещере, когда обещал, что кровь матери не будет на руках моих! Он сдержал слово своё, но не поведал мне тогда всей правды. Тем временем, Зевс коснулся разума моего, вкладывая в уста нужные речи.

— Сердце мое обливается черной кровью. Она желала моей смерти. Но я любил и почитал мать свою и скорблю о гибели её. Я не мщу мертвым. Унесите тело матери моей и похороните его с честью, подобающей царице и земной возлюбленной Зевса Лабриса.

Слова боли и ужаса, жившие в груди, не сорвались с губ моих.

Несколько жриц поспешно подошли к Европе, укрыли тело тканью, снятой со скамьи, и, подняв, вынесли труп.

— Боги покарали её — не люди. Сам я никогда не посмел бы поднять руки на родившую меня, — заключил я, простирая ладони к земле, призывая Аида в свидетели. — И пусть покарает меня владыка Эреба, если я солгал и хотя бы мечтал о смерти матери!

Я замолк, давая людям время убедиться в истинности моих слов. Многие напряженно смотрели на меня, ожидая, не покарает ли клятвопреступника грозный Аид. Но я был уверен в искренности своих слов и совершенно спокоен.

Потом подошел к Сарпедону. Тот, бледный и заплаканный, все еще стоял на коленях подле того места, где недавно лежала мать, смотрел снизу вверх. Я почувствовал жалость к этому податливому, как воск, человеку:

— Богам ненавистно убийство родственников. И я прощаю тебя, брат мой, хотя и замыслил ты злое на меня.

— Я… — начал было Сарпедон.

— Веди себя, как подобает мужу царского рода!

Он поднялся и опустился на свое место, совершенно раздавленный, сгорбился, как старик.

Я полоснул взором по гепетам. Дольше, чем на других, задержал взгляд на Вадунаре. Тот ответил мне яростно горящими глазами, в которых я не увидел ничего, кроме исступленной убежденности в своей правоте.

— О, неразумные дети мои, поднявшие руку на своего отца! Ибо царь есть отец подданным!!! Я не буду ждать, когда боги накажут вас за дерзость! Итти-Нергал-балату! Пусть люди твои держат под стражей изменников, доколе мой царский суд не определит судьбы их!

Варвары, не боявшиеся рядом со мной никого и ничего, с готовностью выполнили приказ. Почтения к знатным мужам Крита они не испытывали. Немилосердно толкая гепетов руками и древками копий, выкрикивая лающие команды, они выволокли их прочь из залы советов. Потом Пасифая поднялась и неслышно скрылась в маленькой комнате, примыкавшей к святилищу, занавес упал за ней. Сарпедон так и сидел, не двигаясь. С этими — покончено.

Остались только промахи. Они стояли подле святилища, коленопреклоненные, дожидаясь позволения встать. Я вышел к ним:

— Воины не должны ползать на коленях! Поднимитесь!

Они подчинились. Я коснулся змеи, все еще лежавшей у меня на плечах.

— Она пощадила мое тело. Вы страшнее её. Душа моя уязвлена вашим предательством. Вы предали боевое братство мужей, я больше не верю вам. Но готов простить…

Голос мой дрогнул, и я с трудом совладал с собой. Испепелил их взглядом.

Воины некоторое время молчали, не в силах поверить, что прощены. Потом разразились восторженными криками и слезами благодарности.

Ате, богиня безумия. (Восьмой месяц первого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Третий день у меня за плечами стоит Ате — золотоволосая сестра моя, дочь Эриды — раздора. Стоит — и играет мной, как котенок. Украдкой касается моей головы, и я едва успеваю удержаться и не совершить ошибки. Потому взвешиваю каждое слово, прежде чем выпустить его из уст своих, и обдумываю каждый жест, прежде чем пошевелиться. Она закрывает мне глаза своими прохладными ладошками, и я вижу людей. Когда она отнимает руки, на месте моих помощников появляются вороны и стервятники. И я чувствую запах падали, исходящий от них.

Самый главный, мерзкий Келмий, бывший надсмотрщик над рабами. Он прячет свое тело трупного червя под безобидной людской внешностью, но я-то знаю, кто он.

Нет справедливости на земле. Друг мой, Вадунар, благородный воин, любимец Афины — заслуживает казни, потому что дерзнул поднять руку на царя. У меня нет гнева на него. Изменив мне, он не предавал себя, своей чести.

А Келмий будет жить.

Уверен, он не принял участия в заговоре только потому, что никому из злоумышленников в голову не пришло обратить внимания на гадкую козявку. И, как только стало ясно, что я победил, Келмий тотчас же предложил мне свою службу. Он мастерски умел пороть рабов. И я видел, с каким удовольствием эта мразь измывалась над благородными мужами!

А одержи верх моя мать, он пришел бы к Сарпедону и, так же услужливо кланяясь и по-собачьи заглядывая в глаза нового царя, назвал имена тех, кто не согласился принять участие в заговоре. И избивал бы моих сторонников.

Завтра я награжу его, потому что эта служба мне необходима…

Комната качнулась и поплыла перед глазами. Меня затошнило от явственного трупного запаха. Нет, я больше не в силах выносить рядом с собой обитателей помоек!

— Идите прочь! Я сам решу судьбу виновных! Останься, Дамнит.

Молоденький писец вздрогнул, услышав свое имя, и втянул голову в плечи. Остальные поползли вон.

Я, нетерпеливо разворачивая то один, то другой лежащий передо мной свиток папируса, начал диктовать имена обреченных на смерть и изгнание. Дамнит, ссутулившись, торопливо писал. Наконец, я отпустил и его.

Он с видимым облегчением выскользнул из комнаты. Его можно понять: всю жизнь записывал, сколько прибыло во дворец кувшинов с вином и маслом, а не имена обреченных на смерть. Юноше тоже было противно сидеть в окружении этих тварей, но что поделаешь, я приказал. И ты будешь награжден, бедный зайчишка, только не сейчас, чуть попозже. Чтобы тебе не казалось, что от золота и хлеба, пожалованного царем, несет кровью.

То, что я делаю — безумие.

Необходимое безумие.

Я должен поступать так.

Потому что я — царь.

Но это противно сердцу моему!

Я в изнеможении уронил голову на руки, потер виски. Не был я готов к этому бремени! О, Зевс Лабрис! Неужели и тебе приходится сносить все это? Ведь и на Олимпе воздвигают заговоры против власти твоей. Неужели и ты поступаешь так же, как я? И так же, смертельно устав от чужой подлости, низости и яда, ворочаешься на ложе своём и не можешь заснуть? Ответь мне, неужели и бессмертные боги, поняв, что навлекли твой гнев и не избегут наказания, клевещут на врагов своих, чтобы заодно с собой погубить недруга? Или эта низость возможна только у смертных?

Я разложил перед собой папирусы с именами заговорщиков — плод трех дней беспрерывных допросов и трех бессонных ночей, когда я, бродя по дворцу, в сотый раз прокручивал в голове услышанное от подданных моих. Вспоминал, как звучал их голос, как смотрели они, отвечая мне. Вспоминал, с кем заговорщики в ссоре, а с кем дружны. Пытался встать на место каждого, понять его мысли.

«Мне было тяжело идти против Миноса, с которым мы вместе росли. Но ты, анакт, задумал зло. Если бы ты подчинился воле исконных богов Крита, то, поверь, никто бы не пожелал тебе смерти. Ни брат, ни мать, ни я, — вспомнил я ответ Вадунара на мой вопрос, что заставило его умыслить зло на анакта. — Но ты упорствуешь. Я понял — ты пришел погубить это царство. А я готов умереть ради того, чтобы оно жило и процветало.»

Жизнь и смерть десятков людей заключена в этой куче помятых свитков. Горсть живых скорпионов не опаснее, чем эти бездушные, торопливые строчки.

Зевс Лабрис, отец мой, мудрый и могучий!

Все предали меня!

Мать, брат, друзья, возлюбленный.

Нет не меня… Тебя, отец!

Они хотели, чтобы я отрекся от тебя.

Я уже определил, кто достоин наказания смертью, а кто — изгнанием. Завтра будут казни. Отрубят гордую голову друга Вадунара. Он так и не захотел назвать никого, хотя вину свою перед царем признал.

Завтра не станет прямодушного Айтиоквса, благородного Мериона, задумчивого и осторожного Моса, порывистого Рексенора, молодого Хрисея, отважного Пепарета, молчаливого Эномая. Я сам отдам приказ погубить достойнейших мужей Крита. Завтра расстанутся с жизнью тридцать семь человек. И большинство из них мне от души жаль.

А вот Милета — юноши с прекрасным лицом, телом атлета и душой женщины — среди казненных не будет. Он успел бежать раньше, чем я узнал о его измене.

Он клялся, что всегда будет следовать за мной. И нарушил свое слово.

Я приходил в его покои. Нет сомнений, Милет был готов к провалу заговора. Собрал все необходимое. Не забыл ни одного из своих бесчисленных украшений, которыми я без меры оделял его. (Помню, обычно эти дорогие безделушки валялись по всем многочисленным комнатам, которые он занимал в Лабиринте). Корабль стоял на пристани, оснащенный, готовый к отплытию. Значит, он ни на миг не сомневался, что я могу казнить своего возлюбленного. А я только сейчас узнал, что и вправду могу…

Вспомнив о нем, я невольно застонал, сжав виски ладонями.

Милет, сын Аполлона, возлюбленный мой!

Когда Энхелиавон, сын Энхелиавона, брат Вадунара, сказал о Милете, сердце моё сжалось и дрогнуло. Так во время гадания, когда животное уже мертво, и жрец распорол его брюхо и нагнулся, чтобы увидеть печень и селезенку, бывает, что мертвое сердце еще содрогается, будто живое. Так же дрожало моё сердце и голову сжало болью, как тисками. Но лицо моё осталось бесстрастным. Ни один мускул не дрогнул, и Энхелиавон не смог порадоваться, что напоследок ужалил царя. Я сказал ему:

— Продолжай, — и голос не выдал меня.

Милет не просто предал своего царя. Он соблазнил моего брата, Сарпедона. Наверное, ему это было не трудно сделать при такой солнечной красоте и льстивом языке, который говорил всегда то, что хотели от него услышать. С его ошеломляющим, обворожительным бесстыдством (я так и не смог от него добиться, где мой Милет научился таким штучкам)! Бедняга Сарпедон! Где уж ему было устоять! Его сердце всегда открыто для стрел Эрота.

Слезы навернулись на мои глаза. Чем мог я вызвать такую ненависть в человеке, которого любил всей душой?

Не в силах больше сдерживаться, я уткнулся лицом в ладони и беззвучно заплакал. Сказалась усталость, небывалое напряжение и бессонные ночи.

Быстрые, тяжелые шаги заставили меня выпрямиться и поспешно вытереть слезы. Не хватало ещё мне сейчас показать кому-нибудь свою слабость. Я поспешно потер веки пальцами и взял табличку, будто читая. Шаги приближались. Стража пропустила человека без вопросов, значит, это Итти-Нергал-балату. Я неторопливо, из последних сил играя божественно бесстрастного царя, обернулся. Так и есть — кассит стоял на пороге, почтительно склонив голову, и ждал, когда я обращу на него внимание.

— Приблизься. И говори.

— Стража расставлена, анакт. Ничто не потревожит твой царственный покой. Жду твоих новых повелений.

Я поднялся, разминая затекшие от долгого сидения ноги, и сам начал складывать свитки в ларец. Сверху осторожно положил последний, с только что нанесенными знаками. Перевел взгляд на Итти-Нергала, подошедшего ко мне настолько близко, что я почувствовал терпкий запах его пота. В эти дни все вокруг просто изнывали от духоты. Меня же со вчерашнего вечера знобило.

— Позаботься, чтобы этот ларец охраняли не менее тщательно, чем меня, — приказал я, захлопывая крышку. — Кто оберегает мои покои?

— Син-Или и Апасеф, анакт, а во второй трети ночи — Леонид и Табия, — сдерживая свой громкий голос, ответил Итти-Нергал.

— Ты сам проверишь посты ночью. Вели им никого не пускать, даже брата и жену. Только ты можешь явиться и разбудить меня, если случится что-нибудь очень страшное. Я устал и хочу отдохнуть этой ночью.

— Да, господин мой.

Я невольно хмыкнул:

— Как в песне: «Раб, соглашайся со мной! — Да, господин мой, да!». Разве ты не знаешь ее? Ее поют в твоем Баб-Или.

— Слышал, но слов не запомнил. Там, где жил я, пелись иные песни. И в чести были люди прямые и надежные, как копье. А не те, которые говорят «да» на любое слово господина.

— Достойный ответ, — улыбнулся я воину. — Ответь мне, Итти-Нергал, кем ты был до того, как попал в плен?

Лицо его осталось неподвижным, но шрам мгновенно налился кровью, а щеки стали по цвету, как обожженный кирпич.

— Я командовал отрядом на границах, защищая земли царя великого Баб-Или.

— У тебя был дом, семья? — продолжал я расспрашивать.

— Жена, двое сыновей и дочь. Почему тебя так интересует жизнь раба твоего, анакт?

— Потому что ты не раб! — оборвал я, рассердившись. — Потому что среди тех, кто окружает меня, мало надежных людей, которым бы я верил, как тебе.

Я облизнул пересохшие губы, плотнее закутался в плащ, сдерживая дрожь.

— Потому, что за эти три дня я такое узнал о своих подданных, чего не разглядел за тридцать предыдущих лет. Потому, что среди них мало таких, которые подобны копью, а больше тех, кто льстив, коварен и мелочен. Я не могу быть спокоен, окруженный ими. Мне нужны люди, чьи сердца из меди, и чья рука надежна, как твоя.

Я приблизился к нему, схватил его волосатую лапищу и сжал толстые пальцы воина в кулак. Моя ладошка на фоне его казалась детской или женской. «И сам я рядом с ним — как ребенок. Так бы и спрятал лицо в шерсть на его груди», — Ате опять коснулась моих волос. Я поспешно отогнал её.

— Таких, как ты, много в твоих землях?

— Баб-Или — большой город, анакт, и вокруг царя немало людишек, подобных мангустам, хитрых и вороватых. Но в горах и на границах есть те, кто не забыл, что он мужчина.

Я выпустил его руку, вскинул голову:

— Ты сослужил мне немалую службу, Нергал-иддин. Я не забываю добра и возвышу тебя. Отряд, который спас мне жизнь, мал. Как только закончится это безумие — пошли надежных воинов во все пределы, пусть они наберут людей, годных в войско. И над всеми начальником станешь ты. Отныне ты и твои люди будут охранять меня и сопровождать повсюду. Я сказал!

Итти-Нергал зашатался, рухнул на колени и обхватил мои ноги, покрывая их поцелуями. Тело его сотрясалось от сдержанных рыданий. Я почувствовал, как к горлу моему тоже подступает комок, закусил губу и тряхнул головой, отгоняя ненужную слабость.

Что-то я стал слишком скор и на гнев, и на слезы.

Прочь, Ате, прочь!

Не хватало ещё уронить себя в глазах моего Нергал-иддина! С тобой можно быть откровенным, Ате, тебя ведь ничем не удивишь. Что такого в том, что царь стесняется собственного раба?

— Ступай. Будь подле моих покоев, ты можешь понадобиться.

Он поклонился, вытер кулаком мокрые щеки и удалился.

Ате, плутовка, кажется, тоже оставила меня. Где твои руки, почему ты не играешь с моими волосами? Проведи хотя бы эту ночь со мной, сестренка! Чтобы я уснул, и сердце моё не болело. Нет, ушла…

Я, кутаясь в плащ, побрел в свои покои. Спешить мне было некуда. Я уже точно знал, что, несмотря на усталость, заснуть не удастся, и ночь будет такой же нестерпимо долгой, наполненной чужими голосами и нежеланными воспоминаниями. Все уже решено, Ате, — и подтверждено моим словом. Ни слёзы стариков, пришедших просить за своих сыновей, ни угрозы жриц, ни моё собственное сердце не в силах заставить меня изменить решения.

Мне было невмоготу долее оставаться в одиночестве, но к Пасифае идти не хотелось. Керы[38] витали вокруг меня. Не мог я привести их к моему первенцу, готовому вот-вот появиться на свет. Даже позвать рабыню я не мог — Пасифая спасла мою жизнь, но и не думала снимать проклятье.

И я пошел к Сарпедону. Мне больше некуда идти.

В опочивальне брата было темно: уже смеркалось, но светильников он не зажигал. И никак не ответил на моё приветствие — как лежал, скорчившись, лицом к стене, так и не пошевелился. Но я точно знал, что он не спит. Подошел, сел рядом, положил руку на его плечо. Он вздрогнул, как от прикосновения раскаленного клейма, но промолчал.

— Сарпедон! — позвал я его тихо. — Мне надо поговорить с тобой, Сарпедон.

Брат нехотя поднял растрепанную голову, уставился на меня. Глаза его влажно поблескивали в полумраке, а лицо, в обрамлении смоляных кудрей, падавших на щеки, казалось совсем изможденным. Когда брат прикрывал глаза, оно становилось похожим на череп.

— Ты всё же решил порасспрашивать меня? — скривил Сарпедон губы. — А где же Келмий?

Я дёрнулся, как от удара плетью:

— Это мне не нужно, — ответил устало. — При дворе оказалось достаточно людей, ядовитых, как змеи. Труднее было отделить виновных от оклеветанных. Но все взвешено, я выслушал всех и дал возможность оправдаться каждому.

— Тогда зачем я нужен тебе? Хочешь, чтобы завтра пришел посмотреть на казни? — Сарпедон вяло покачал головой. — Делай со мной что хочешь — я не пойду.

Здесь я мог быть уверен — так и будет. Мой податливый, как воск, брат при случае оказывался упрямее меня самого.

— И этого мне не надо, Сарпедон, — вздохнул я. — Просто мне невыносимо быть одному.

Он удивленно вскинул глаза. Я печально усмехнулся:

— Разве я не приходил к тебе раньше? Всегда, когда мне было плохо, я шел к тебе! В детстве, когда мать наказывала меня, перед трудным походом, после испытаний в священной роще… Почему ты удивлен, что я опять пришел к тебе? Что легло между нами? Корона? Или смазливый мальчишка, расчетливый, как ханаанейский купец?

Я придвинулся ближе к Сарпедону. Тот невольно вскинул руку, чтобы заслониться от возможного удара.

— Ты никогда не боялся меня, Сарпедон. И ты знаешь, что я никогда не трону тебя! — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Что я такого совершил, что ты считаешь меня чудовищем?!

Сарпедон молчал, испуганно глядя на меня. Тело его по-прежнему было напряжено. Он весь подобрался, как дикая кошка перед гончей.

Я не выдержал. Озлобление, гнев, страх, все эти дни бывшие в узде, враз прорвались и навалились на меня. Я вскочил, взвизгнув, схватил легкий египетский столик, запустил им в стенку:

— Да чтобы это змеиное гнездо сгорело до основания со всеми его обитателями!!! — крикнул я и, повалившись на пол, разрыдался.

— Минос?! Перестань, Минос!!! Ате овладела тобой!!! — Сарпедон сорвался с постели, кинулся было ко мне, но, услышав голоса рабов, выскочил из опочивальни.

— Вон отсюда! И не смейте соваться без моего приказания!!! Распустились!!! — крикнул он властно.

И сам назад не вернулся, пока я не успокоился и не позвал его.

Все правильно.

Я царь.

Пора запомнить это. Я должен быть силен и величественен, как отец мой. Наверно, Зевс Лабрис тоже ворочается ночами на своем ложе, не в силах заснуть. И ему тоже бывает одиноко до крика. Но никто не видит, как он сутулится под бременем власти.

И я должен стать таким же…

Ибо царь должен отречься от самого себя.

Бык Посейдона

Зевс. (Начало восемнадцатого девятилетия благословенного правления царя Миноса, сына Зевса)

Привычно оставив внизу своих спутников, я поднялся к пещере на Дикте. Не было со мной ни меча, ни лампы, ни факела. Семнадцать раз спускался и поднимался я этой скользкой и запутанной тропой, на которой каждое неосторожное движение могло стоить мне жизни, и все же возвращался цел и невредим. Доколе я нужен Зевсу, он оберегает мою жизнь.

Я приходил в эту пещеру юный, окрыленный радостью предстоящей встречи с любимым отцом и исполненный страха, что не справлюсь с его приказами и потеряю его приязнь. Являлся зрелый, уверенный в себе, гордый силой своей и осознанием власти над богатейшим и могущественнейшим царством. И теперь — старый, подобный вьючному ослу, который привычно влачит свою ношу и знает, что только смерть избавит его от поклажи.

У меня не было причин для радости перед этой встречей. Последнее девятилетие оказалось тревожным. Земля несколько раз дрожала, а совсем недавно в бурю погиб большой флот, посланный нами к берегам Та-Кемет. Мне ли не понимать, что это значило? Бесконечная распря отца моего Зевса и дяди Посейдона-Потния вспыхивала с новой силой. Они делили власть над моим царством. И каждый раз их вражда дорого обходилась Криту.

Дойдя до дна пещеры, я, закутавшись в синий плащ из грубо спряденной шерсти, опустился на колени и начал призывать божественного отца своего Зевса, покуда он не явился. Как всегда, все вокруг озарилось светом. Сразу исчез сырой холод, в воздухе запахло розами и амброзией. Проворные, прекрасные юноши установили низенький столик и резные позолоченные кресла, постлали под ноги искусно сотканные ковры, покрытые неземной красоты цветами. Моя вечно юная сестра Геба поставила перед нами тарелку, наполненную сушеными финиками, быстро, однако без суеты, натерла на медной терке козий сыр, и, смешав его с мукой и медом, растворила в вине. Разлив напиток по тяжелым золотым, работы самого Гефеста, двуручным канфарам с искусно чеканенными орлами, скромно стала поодаль, готовая служить нам.

Разрешив мне подняться с колен, Зевс кивнул на кресло.

— Сядь, сын мой, Минос.

Я подчинился. Геба, повинуясь знаку Громовержца, подвинула мне большой золотой таз, полила на руки из изящного кувшина и подала канфар.

— Укрепи силы свои едой и питьем, — привычно предложил отец.

Ему всегда было проще вести беседы за столом. Мне же это мешало, но, помня, что я всего лишь смертный (хоть и зовет он меня сыном), никак не перечил ему. Сейчас угощение раздражало меня больше обычного. Тем не менее, я сдержался. Пригубил смесь и выжидающе посмотрел на Зевса.

Отец почувствовал мой строптивый настрой и решил, что из меня надо выбить кислую шерсть. Он принялся рассказывать о последних происшествиях на Олимпе. Я делал вид, что внимательно слушаю, и улыбался в нужных местах. Но мысли мои были весьма далеки от страданий Гефеста, взревновавшего свою блудливую жену Афродиту к Аресу; и от того, как искусно удалось ему уловить любовников на ложе и накрыть их прочнейшею сетью, которую даже буйный Эниалий[39], владыка битв, не мог разорвать. Я равнодушно пропустил мимо ушей и подкрепленные многозначительным взглядом слова отца, что в этом деле не обошлось без моего блистательного тестя, Гелиоса, который, собственно, и возбудил ревность вечно занятого Гефеста.

На сердце моем было по-прежнему тяжело.

Зевс, наконец, почувствовал, что лучше сразу говорить о деле. Он дал Гебе знак убрать угощение и, облокотившись на столик, внимательно посмотрел на меня пронзительно-голубыми глазами.

— Я надеюсь, любимый сын мой, что ты по-прежнему тверд в помыслах и намерениях и верен мне?

Какое неподъемное бремя взгромоздит он на мои плечи в этот раз? Мне не хотелось, чтобы Зевс узнал, сколько желчи вмещает в себя сосуд моей души, и я поспешно ответил:

— Как может быть иначе?! Ведь ты, всеблагой отец мой, не оставляешь меня милостью своей! — мне стало противно, настолько неестественно-елейным казался собственный голос. Но отец благосклонно кивнул, позволяя продолжать. И я решился. — Знамения последних лет недобры, и сердце говорит мне, что Посейдон, Владыка морей, опять поднялся против твоего справедливого владычества, — я с трудом сохранил на лице почтительное выражение. — Распри Зевса с Посейдоном всегда дорого стоили моему царству!

— Ты прозорлив, — милостиво улыбнулся Зевс. — Однако Синекудрому придется смириться. Доколе я властвую над богами и людьми — в Ойкумене нет места буйным прихотям кого бы то ни было. Даже возлюбленному брату моему я не намерен делать снисхождения. И ты выполнишь мою волю. В твоём царстве Владыке морей не должны боле приноситься человеческие жертвы. Запрети их волею моею!

О, Боги всемогущие!!! Не зря меня донимали дурные предчувствия по пути сюда! Мой разум противоречил желаниям сердца. Я всей душой ненавидел изощренный по своей жестокости обряд жертвоприношения, когда смерть облекалась в прекрасные формы изящной игры юношей и девушек с быком. Но Крит — земля Посейдона, и разлад с Эносигеем[40] неминуемо грозил бедой. Неужели Зевс считает меня равным себе по мощи?!

Гнев Посейдона. (Третий год двенадцатого девятилетия правления анакта Миноса, сына Зевса)

Неужели он забыл, что пять девятилетий назад я уже пытался отменить человеческие жертвоприношения! И чем это кончилось?!

По счастью, приготовления моего буйного дяди к мести заняли долгое время и не остались замеченными жителями острова Каллиста. Пока Синекудрый готовил удар, раздувая в недрах земли чудовищное горнило, на острове стали исчезать источники и пересыхать колодцы. И люди покинули города и села, отправившись искать новые места. Так удалось уцелеть жителям Каллисты. Промедли они на родной земле еще немного — и праха их не удалось бы собрать, ибо весной третьего года, после запрещения человеческих жертв Посейдону, на острове из земли извергся столб пепла, огня и дыма, похоронив без следа брошенные жилища. Но погиб не только остров. Самое величие Крита пошатнулось в тот весенний день.

Утром раздался звук, такой сильный, что от него сотряслись стены дворца, с них посыпалась штукатурка, а в некоторых местах камень и колонны треснули. Был ли это вопль, изданный грозным колебателем вод? Или с таким шумом изверглась из земли раскаленная лава? Никогда — ни прежде, ни после — не приходилось мне слышать столь потрясающего грохота. На короткое время я лишился способности слышать. Ужасно видеть трясущиеся стены, падающую утварь и светильники в полной, звенящей тишине. Потом началось землетрясение. Это не редкость на Крите. Но удары были столь сильны, что мне казалось: их со всей силы наносят по дворцу невидимой рукой.

Перепуганные люди поспешили прочь из домов. Потом мне рассказывали, что на главной лестнице дворца, знаменитой своей шириной, возникла давка. Я покидал свое жилище одним из последних и помню, как несколько раз мне и нубийцам-стражникам приходилось отшатываться, чтобы не быть убитыми кусками штукатурки, летевшей с потолка. Каменные полы дворца ходили под нашими ногами, как палуба корабля в бурю.

Когда мы вышли на торговую площадь, я увидел, что дворец мелко дрожит, словно охваченный лихорадкой. Никогда не видел ничего подобного! Казалось, что хуже быть уже не могло.

Нубийцы-стражники, видимо, опасаясь покушений на царя, навлекшего на остров беды, обступили меня плотной стеной. Пожалуй, это было самым разумным сейчас. Я едва слышал сквозь звон в ушах и с трудом подавлял приступы головокружения и тошноты, ибо неизвестно откуда взявшееся зловоние наполняло воздух. Мы медленно пробивались сквозь толпу. За спинами своих телохранителей я ничего не видел, кроме неба, которое прямо на глазах заволакивало черно-багровыми тучами. В полдень стало мрачно, как в сумерки. Из чудовищных облаков, словно моросящий дождь, сыпался пепел.

Постепенно ко мне вернулся слух, и я услышал крики ужаса, отчаяния и мольбы. Все надсадно кашляли, некоторым сделалось плохо. Среди моей охраны нескольких человек стошнило. Люди метались, разыскивая своих родственников. Я невольно позавидовал тем, кто мог вот так, не пытаясь скрыть своего страха, выкликать имена своих детей и, отыскав, вопить пронзительно, заливаясь слезами радости.

Я не мог себе позволить такой роскоши! Я — царь и я просто обязан что-то сделать! Но что?!!! Никогда я не чувствовал себя столь беспомощным. Что значили сейчас мое божественное происхождение, моя мудрость, мои сила и благородство? Они были ничем перед ударами незримого трезубца. Ибо Энносигей предстал перед нами в своей самой величественной и ужасной ипостаси. Я отчетливо понимал, что происходит. Рушилось мое царство, мое величие.

Что мне оставалось делать? Стиснуть зубы, сохраняя на лице непроницаемоспокойную маску. Потом, спустя много лет, вспоминая эти события, я ощущал боль в сведенных гримасой мышцах… В те дни эта маска не сходила с моего лица. Наверное, она выглядела жутко-божественно — невозмутимое лицо среди царившего хаоса. Я вспомнил предсмертное пророчество моей матери. Так вот что узрела она в последние мгновения жизни!!!

Я заставил телохранителей расступиться, потому что я — царь Крита, и мне не пристало прятаться от своих подданных. Впрочем, никому из них и в голову не приходило мстить своему царю-святотатцу. Они спешили спасти свои жизни и убедиться, что их близкие избежали смерти.

Я послал нескольких нубийцев узнать, что стало с моей женой и детьми, отдав приказ собрать их в одном месте. Итти-Нергал, уже нашедший своего анакта в этой сумятице, встревожено смотрел вокруг, опасаясь гнева толпы. Но я спокойно и твердо повторил свои приказы, и никто не посмел спорить со мной.

Вскоре примчался один из стражников.

— Ваши супруга и дочери живы и в безопасности. Они молятся, великий анакт.

Молятся. Стоило ли сомневаться, что Пасифая сохранит свое нечеловеческое спокойствие, даже если начался новый девкалионов потоп? Что еще можно сделать сейчас, кроме как взывать к богам?

— А в святилище кто-то погиб…

— Проводите меня к Великой жрице, — приказал я и повернулся к Итти. — Твоя служба нужна мне, Нергал-иддин. Будь подле меня со своими воинами…

Он поклонился, как всегда, отважный и величественно-спокойный.

Пока нубийцы расчищали мне дорогу в мятущейся толпе, появились Главк, Андрогей и Катрей. Одного взгляда на моих сыновей хватило, чтобы понять: они так же пытаются скрыть свое отчаяние, как и их отец. Главк первый шагнул ко мне:

— Ждем твоих повелений, мой богоравный родитель!

Я поймал его взгляд, ища в нем гнев или укор. Клейтос Посейдона мог бы сейчас осыпать меня упреками. Но мой сын никогда не был мелочен. Андрогей смотрел на меня по-собачьи преданно. Страха в его глазах не было — он свято верил, что я справлюсь с любой бедой. Катрей был обеспокоен, судя по всему, лучше братьев понимая, что происходит.

— Благодарю вас, дети мои. Следуйте за мной.

Мы двинулись туда, где столпились женщины и девушки. Мои дочери, могущественные жрицы, упав на колени, исступленно внимали словам своей матери. Только Ариадна повернула голову ко мне, остальные просто не обратили на нас внимания. Моя божественная супруга смотрела на все происходящее широко раскрытыми глазами. В ней сейчас не было ничего человеческого. Она даже не ощущала удушливого запаха. Ее могучая грудь мерно вздымалась и опускалась в такт толчкам, идущим из-под земли, и кашель не сотрясал её тела. Бритомартис владела ею — бессмертная супруга двух враждующих братьев: Посейдона и Зевса.

— Потний[41] требует жертвы, — возглашала она трубно, — древней жертвы. Только кровь благородных отроков может унять Пеннокудрого. Девяти отроков, юных, подобных горным козлятам тонкорунным, что едва оторвались от сосцов матери, чье мясо нежно, как мясо молочного тельца. Девяти отроковиц, подобных ягницам, чья шерсть белее пены морской. Плачьте матери, жены златоукрашенные, и ликуйте, ибо детей ваших возлюбленных призывает к себе владыка острова. Кровь их — черная, горячая — насытит сердце яростное, утолит гнев Потния…

Заметив меня, Пасифая усмехнулась, глядя на несчастного царя с сожалением, как на сельского дурачка, что пытается остановить войско, размахивая палкой, которую принимает за копье.

Наверное, мне нужно было возразить ей, запретить изуверское жертвоприношение. Но я промолчал.

А пелена пепла тем временем становилась все гуще и горячее. Среди падавших с неба хлопьев иногда попадались и куски пемзы, размером никак не меньше хлебной лепешки. В городе то там, то здесь вспыхивали пожары. Не миновала эта судьба и дворца: среди деревянных балок второго и третьего этажа замелькали яркие язычки пламени. Они, под порывами весеннего ветра, тянулись почти параллельно земле.

— Главк! Если огонь доберется до подвалов, где хранится масло и зерно, мы погибли. Как только стихнет дрожь земли, возьми сколько надо людей и постарайся если не потушить огонь, то не пустить его к подвалам. Мы должны спасти зернохранилища!

Главк, обрадовавшись, что его бездействию наступил конец, и он может хоть что-то сделать, поклонился, тряхнул волосами и попросил разрешения тотчас отправиться собирать людей. Я кивнул, и он поспешно исчез. За ним тенью метнулся Андрогей.

Но что мог сейчас сделать я? Только молиться…

И воздев руки к небесам, я призвал отца своего, умоляя его удержать брата, бьющего трезубцем в основания моего острова. Словно в ответ над нами разнесся еще один отдаленный раскат грома, шквальный порыв ветра, чуть не сваливший меня с ног, но вскоре я ощутил, что земля под ногами успокаивается.

— Зевс Всемогущий всё ещё слышит твои молитвы, отец, — произнес за моим плечом Катрей и порывисто, словно переломившись в поясе, поклонился. — Да пошлет он тебе долгих лет царствования.

«Еще бы, — зло подумал я. — Тебе не хотелось бы принимать в руки свои такое царство. Сейчас, Катрей, тебе надо молить Парок, чтобы они не обрезали нить моей жизни еще два девятилетия. Ибо вряд ли меньше понадобится времени, чтобы вновь восстановить хотя бы малую толику благополучия Крита, даже если беды и испытания сейчас закончатся!»

Наверное, Посейдон услышал мои мысли и решил доказать мне, смертному, всю неизмеримость своей мощи.

На какой же день после землетрясения, пеплопада и начала пожаров это случилось? В тот ли, самый первый, или после восхода солнца? Сейчас я уже не помню. Все дни и ночи тогда были одинаково черны и наполнены невероятным напряжением. В те дни никому из царской семьи не было отдыха. Женщины постоянно возносили моления богам. Пасифая принесла жертву Посейдону в Священной роще под Кноссом. По негласному сговору позднее считалось, что я ничего не знаю о случившемся. И многие знатные женщины, отводя глаза, говорили мне, что их сыновей и дочерей убило падающими с небес каменьями, что они утонули. Я делал вид, что верю им, но во всем Кноссе среди знати погибли лишь девять мальчиков и девять девочек, и каждому из них исполнилось ровно девять лет.

Мужчины же, забыв о сне, пытались спасти столицу от пожаров, паники и грабежей. И я сейчас с гордостью думаю, что все мои сыновья показали себя истинными царевичами — мудрыми, решительными и отважными. Им удалось не пустить огонь к подвалам. Не представляю, что бы случилось, если бы вспыхнуло оливковое масло, в изобилии хранящееся там. Не говорю уже о запасах зерна! За бедствием последовал многолетний голод, и если бы не царские закрома в Кноссе и прочих дворцах, хотя и пострадавших от гнева Посейдона, мы потеряли бы куда больше людей.

Я забыл, день или ночь стояли тогда, когда пришла весть о яростной воде. А вот гонца, принесшего мне её, я помню до сих пор.

— О, великий анакт! — я резко обернулся на возглас. Залитый потом, дышавший, как запаленная лошадь, надсадно кашляющий от копоти, с судорожно западающей при вдохах повязкой на лице, юноша стоял передо мной. Судя по всему, он без остановок проделал путь от Амонисса до Кносса так быстро, как только можно было, дыша отравленным воздухом.

— О, анакт, — хрипло произнес он. — На море разыгрался шторм. А потом вода ушла, обнажив дно и выбросив на берег мириады рыб! Корабли в гавани сели на мель…

Мне показалось, что вокруг стало так тихо, что это давило на уши до тошноты.

— О чём говоришь ты? — спросил я.

— Волна захлестнула берег, — повторил гонец, — и это была очень большая волна — раза в три выше человеческого роста. Когда она отхлынула назад, то оставила на берегу множество рыб и прочих обитателей моря. Среди них были и такие, которых мне пока не доводилось видеть, хоть и вырос я в семье рыбака. И еще она увела с собой воду. Даже те части дна, которые и в самое жаркое лето скрыты под водой, обнажились…

Я не успел решить, что же делать дальше, как примчался новый гонец. Судя по виду — житель окраины Кносса. Ошалело озираясь, он рухнул передо мной ниц.

— Вода, государь… — крикнул он, неудержимо всхлипывая. — Потоки грязной воды несутся на город. Они затопили поля, и не доходят до Кносса едва ли на три полета стрелы…

— Итти-Нергал, за мной! — воскликнул я и, не раздумывая, устремился по улице, что шла по направлению к Амониссу. Стража, царевичи, промахи спешили следом.

Зрелище, представшее моим глазам на окраине Кносса, было столь ужасно, что я вряд ли когда забуду его и вряд ли смогу достойно описать словами. Вода действительно почти достигала города. Она была бурой от грязи, в ней мелькали какие-то тряпки, сломанные доски (мне не хотелось верить, что это — остатки моих кораблей!), целые камни, и волны эти яростно набегали одна за другой. Не успевала одна из них откатиться назад, оставив мусор на лоснящейся земле, как на её место приходила другая. Словно неведомое чудовище пыталось дотянуться до моей столицы. Вглядываясь в мглистую даль, я, как мне показалось, разглядел за густой пеленой горячего пепла стену воды, вздымавшуюся до черных небес. Я тряхнул головой, отгоняя жуткое видение.

А вода подкатывала к столице все ближе и ближе. Опомнившись, я в отчаянии воззвал к отцу своему. Упал на колени и, посыпая голову пеплом, униженно молил о спасении. Так кричат юные девушки, которых вражеские воины лишают невинности, повалив наземь меж мертвыми телами братьев. Так вопят старухи, у которых на глазах убивают внуков. Так ревут, исполненные предсмертного ужаса, звери, настигнутые сворой гончих…

Зевс услышал меня. Люди, в ужасе метавшиеся вокруг, стали кричать, что вода отступает. Я и сам это видел. И, не помня себя, устремился навстречу волнам. Они пятились, каждый удар был все слабее и слабее. Все шире становилась полоса мусора.

…Едва вода схлынула, и стало возможным добраться до побережья, я выехал туда.

В жизни не видел ничего более жуткого.

Амонисс просто перестал существовать. Немногие из уцелевших жителей рассказывали мне, что вслед за тем, как обнажилось дно, пришла волна, которая смыла неосторожных глупцов, бросившихся собирать рыбу. В один миг берег, заполненный людьми, стал чистым. Всех унесло море. Стоявшие в гавани корабли были накрыты волной и выброшены далеко от пристаней, разбитые в щепки. Я и сам видел свои и иноземные суда вдали от моря, застрявшие в кронах деревьев, заброшенные на крыши домов.

В Амониссе остались только стены жилищ купцов и знати. Хижины были просто смыты, а внутри палат ничего из обстановки не осталось на своем месте. Никогда, даже после больших праздников, не бывало на улицах столько мусора.

Удивительно, что в этом хаосе некоторые смогли уцелеть. Мне привели крестьянку, которая несколько дней просидела на дереве, как обезьяна. Безумно скалясь, она настороженно прислушивалась к шуму притихшего моря и рассказывала, как смогла ухватиться за дубовую ветку и как попыталась поймать за руку соседку, что прижимала к груди уже умершего ребенка: решись она выпустить его — была бы жива, а так поток увлек её дальше. Один купец, жизнь которому спасло только чудо — в толще воды были пространства, заполненные воздухом, — уверял, что волны превышали сотню локтей; другие твердили, что самая большая из волн достигала неба. Я ежедневно принимал несчастных, потерявших всё, и выслушивал их рассказы и жалобы. Они верили, что я в состоянии помочь им. И я не мог отказать. Велел отворить житницы, но раздавать хлеб пострадавшим поставил не мягкосердечного Андрогея, а Девкалиона и Катрея. Они были более прижимистыми и не расточили всё зерно в считанные дни.

Не все пострадавшие предпочитали пенять на судьбу и ждать милости от меня. Несколько десятков человек были пойманы в мертвом Амониссе. Они бродили по городу, заглядывая в пустые дома, и подбирали драгоценности, раскиданные в беспорядке по улицам и покоям. Я велел держать этих людей под стражей, пока не решу их судьбу. К вечеру трое из них заболели и умерли в страшных муках: должно быть керы не простили им надругательства над трупами. Уцелевшим я велел погребать покойников.

На поле боя или в захваченном городе не бывает столько мертвецов, сколько оставила за собой волна. На жаре, которая в это время года и так дает о себе знать, а тут была еще усугублена горячим пеплом, трупы раздулись и смердели. У многих из них при прикосновении кожа слезала пластами, на головах не осталось волос. С большим трудом можно было определить, женщина перед тобой или мужчина, старый, или молодой человек. И только детские трупы угадывались безошибочно.

Моя личная стража и промахи спешили захоронить жертвы. Обмотав руки кожей, надев на лица мокрые тряпки, они сваливали в ямы раздутые тела, и сами походили на трупы, вставшие из могил. С остекленевшими глазами, шатаясь от усталости и опьянения (ибо в то время мы все пили только неразбавленное вино — чистой воды не было!), они бродили, выискивая новых и новых несчастных.

Удивительно, но некоторые люди, унесенные в море, смогли выжить после этого кошмара. За ними потом бегали толпы желающих прикоснуться к ним, получить частицу удачи. Да, только удача могла людям помочь выжить! Амонисс, Ритий, Милатос, Гурний, Кидония пострадали от волны. Но были и места, где раскаленный пепел засыпал поля и рощи почти на два локтя!

Удар по моему могуществу был нанесен сокрушительный. Я понял, что та держава, которую я создал за двенадцать девятилетий своего правления, исчезла в один миг, и теперь любое племя, явившись сюда, могло взять Кносс голыми руками. Но власть моя над людьми острова была к тому времени так велика, что никто не посмел возвысить голос свой против анакта Крита, чего не скажешь об островах и побережьях, некогда подвластных мне. После Катаклизма[42] отпала Аттика и Пелопонесс, рудники Лавриона отошли спесивым афинянам. В тот же год ахейцы попытались напасть на Крит. Но, к моему изумлению, помощь пришла от Посейдона. Он разметал их флот и потопил вражеские корабли. Должно быть, Пасифая вымолила у него эту милость. Или он радовался, что в поединке с богом морей мне пришлось с позором отступить? Или насытился жертвами? Я потерял больше половины жителей своего острова. Они утонули, сгорели, задохнулись от удушливого, наполненного пеплом воздуха, были сражены керами, что мстили живым за нерасторопность в погребении мертвецов. А сколько ещё потом погибло от голода!

Сколько лет понадобилось, чтобы заселить опустевшие селения, и чтобы выросли оливы на месте сожженных рощ; сколько дождей, — чтобы смыть соль с полей и лугов, которые затопила вода; а сколько золота, — чтобы заново отстроить дворец и погибшие корабли!

Через четыре девятилетия я собрал крупицы, уцелевшие после гнева бога морей, и из них слепил подобие былого великого царства. Все это время мне казалось, что отец не слишком спешит помогать мне, по крайней мере, до конца омраченного гневом Посейдона девятилетия. Тринадцатое девятилетие для меня было более благодатным. Отец вернул мне свою милость. Ахейцы уже не рисковали нападать на Крит с оружием — я построил новый флот. Но я охотно принимал тех, кто приходил на остров с миром, желая возделывать землю или служить мне. Теперь я чаще замечаю высоких медноволосых людей, работающих на полях и пасущих скот, чем низкорослых и черноголовых. В моей земле все реже звучит речь критян и все чаще — ахейцев.

Спокойный, негромкий голос Зевса прервал мои воспоминания.

— Ты боишься, что гнев Посейдона будет так же страшен, как в те давние годы?

— Да, мой божественный отец, — произнес я, опуская голову. — Прошлый раз моя дерзость дорого обошлась Криту. Почти все земли, некогда подвластные мне, перестали платить нам дань, и мне пришлось, словно нищему, просить милостыню у владыки Та-Кемет, Аменхотепа. В то время как дед его, великий Яхмос, сам искал помощи у меня! Тебе ведомо, сколько народа погибло от удушья и в пожарах, и еще больше — от голода!!!

Зевсу не понравился мой ответ. Он грозно сверкнул на меня глазами:

— Ты стал дерзок, сын мой! Помни, только милостью моей держится благополучие твоего народа.

Суровый взгляд отца некогда мог устрашить меня. Но не сейчас. Я уже не боялся за себя. Ярость подняла всю горечь со дна моего сердца, и я не сдержался.

— О да, отец, помню, — ответил я, не отводя глаз. Голос мой был спокоен и бесцветен, но ноздри трепетали, как у дикого коня, и слова, рождавшиеся на языке, были исполнены гнева и боли. — Но горечь переполняет моё сердце! Покарай меня, если я стал слишком непочтителен, ты в праве сделать это! Но чём провинились перед тобой подданные мои? Мы — всего лишь кости, которые ты мечешь в игре с Посейдоном?!

Отец в ярости сдвинул иссиня-черные брови.

— Ты стал дерзок, Минос. Помни, ты — смертный!

— Только не говори, что великого дела не совершишь без жертв! — я не мог остановиться, да и не хотел. Мои слова могли стоить мне головы, но сейчас я ничуть не страшился смерти. Отцу, конечно, ведомо, сколько раз бессонными ночами я помышлял сам пресечь нить своей жизни и избавить Крит от бремени собственной власти! Иначе, почему мне выпали испытания именно в то время, когда самоубийство было бы худшим предательством по отношению к народу моему? — Отец! Ты поманил меня величием первых девятилетий правления, когда народ стал чтить Миноса почти как бога! И по кускам отнимаешь теперь былое могущество! Царство, благополучнейшее царство, которое я принял от отчима своего Астерия и преумножил, слабеет и рушится на глазах; всё, что я делаю, отмечено печатью смерти и разрушения! Я не могу больше видеть, как под рукой моей гибнет то, что я люблю всем сердцем своим!!!

Отец вскочил, схватил меня за плечи и рывком поднял с кресла, как щенка. Глыбой навис надо мной. При своем маленьком росте и хрупком телосложении я был рядом с ним, как ребенок. Он впился взглядом в мои глаза и вдруг рассмеялся:

— Мой бешеный бык!

Его неожиданный смех обескуражил меня. Я смолк. И сник, растеряв весь боевой пыл.

— Вот что, значит, хранится в глубине сердца твоего?

— Да, это так, — я не стал отпираться.

Отец, вопреки ожиданиям, лишь печально улыбнулся. Это оказалось внушительнее угроз и поучений. Я с трудом сдержал слезы:

— Прости меня! Но я устал противостоять Посейдону и Бритомартис.

Зевс задумчиво погладил бороду и произнес доверительно:

— Я не сержусь на тебя, Минос. Потому что вижу, в душе своей ты боишься только одного — оказаться неблагодарным по отношению ко мне. Ты был таким всегда.

О да, несмотря на все обиды и разочарования, что я испытал за свою долгую жизнь, я до сих пор любил отца и всецело был на его стороне в этой распре с Посейдоном. Но это не уменьшало тяжести, лежавшей на моём сердце.

— Старость сокрушает меня. Чем ближе смерть, тем труднее разрушать. Отпусти меня!!!

— Старость? Разве детям бессмертных не даруется больший век, чем сынам человеческим? — он улыбнулся мне с сочувствием.

— Значит, душа моя не столь прочна, как тело, — прошептал я. — Я утомился от жизни! Разреши мне умереть!

— И кому из сыновей ты передашь скипетр и корону? — в голосе отца послышалась ирония.

Я вспомнил своих отпрысков и грустно усмехнулся. Любимый сын, Андрогей, был прямодушен и благороден, но не обладал изворотливостью ума и жестокосердием, необходимыми царю. Первенец Эвксанфий не получил моего долголетия и умер, исполненный годами, от старости. Да и вряд ли дети Пасифаи потерпели бы над собой рожденного наложницей. Сыновья Парии оказались не людского рода. Неистовые гиганты, они имеют свою судьбу. Тот, кого я по праву первородства прочил в наследники, Катрей — жесток и равнодушен даже к своим детям. Мне он не по душе. Девкалион — этот еще более подобен парусу — ни твердости, ни верности ему не досталось. При первой же беде от отвернется он Зевса. Несгибаемый Главк ещё в юности посвятил себя Посейдону и вряд ли изменит ему, даже под угрозой смерти. Хотя, будь он на стороне Зевса, мне не пришлось бы ломать голову, кто будет продолжателем отцовского дела.

— Жаль, что Ариадна — не сын… — пробормотал я.

— Вот именно. На Крите от веку власть передавалась женщинам и женщинами. Ты должен сломать и этот обычай. Такова твоя судьба — ты послан в этот мир, чтобы уничтожить мерзкие обряды и человеческие жертвы. ЭТО ТВОЙ ДОЛГ, Минос. И доколе не доведено дело до конца — не знать тебе успокоения и смерти. Но не тревожься. К тому времени, как парки обрежут нить твоей жизни, можно будет смело отдать власть Катрею.

Отец загадочно улыбнулся и повелительно махнул рукой:

— Ступай, сын мой. Моя любовь всегда с тобой. И царствование твоё благословенно.

— Я исполню волю твою, отец, — прошептал я. — Исполню, чего бы мне это ни стоило.

Зевс взъерошил мои волосы, погладил по щеке. Раньше его ласка была для меня подобна амброзии, дарующей юность и силы. Но сейчас горькие мысли, терзавшие мою печень, не утихли. Однако, отец прав. Я получил корону и должен довести своё дело до конца.

Отец поднялся, обнял меня на прощание и исчез. Золотистое сияние медленно померкло, и я снова очутился в холодной, сырой пещере.

Поднялся и молча побрел прочь, не глядя под ноги, почти мечтая сорваться в пропасть. Но Зевсу я действительно был нужен, и мне удалось без помех выйти на поверхность, где порядком озябшие спутники ждали меня.

Такова моя судьба — вечно идти в бой. Я уже разучился радоваться победам. Забыл, как можно жить, наслаждаясь миром и покоем. И только борьба все еще приносит мне исполненную горечи радость.

Вернувшись в Кносс, я объявил, что отныне и во веки веков в царстве моем запрещаются бычьи игры в честь Посейдона.

Ни ропот придворных, ни угрозы жриц, ни даже явление из моря огромного белоснежного быка не смогли поколебать мою решимость.

Минотавр. Минос-Тавр. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Опять этот сон.

Я иду по причудливому храму. В этом здании нет залов — одни бесконечные, запутанные переходы, на стенах которых изображено непрерывное шествие мужчин, женщин, стариков и детей в скорбных одеяниях. Они бредут в край, откуда нет возврата.

В отличие от них, я твердо знаю путь и нахожу в путанице переходов главный — похожий на свернувшуюся спиралью змею. По нему можно выбраться обратно. Наконец я достигаю цели и вижу единственную огромную залу, освещенную факелами. Медные лабрисы тускло поблескивают на ее синих стенах. В центре высится алтарь из черного камня. Я подхожу к нему и, опустившись на колени, взываю к отцу своему Зевсу.

Но опять является ОН. Тот, кого отец послал помогать мне, и с кем я боролся всю жизнь. У него мощное тело, мускулистый торс, сильные, кривые ноги и руки, способные сломать хребет быку. Ужасный бог победно вскидывает огромную бычью голову и трубно, угрожающе ревёт. Его обуревает желание поднять на рога весь мир. Он не боится никого и не знает никаких законов.

Я ненавижу это существо, потому что он снова и снова пытается овладеть моей душой, поселившись в ней, как черви селятся в незаживающей язве, и снова требует платы за то, что сделал меня царем.

Я, зашипев от бессильной ярости, выхватываю меч, готовясь сразиться с Быкоголовым, и…

…Просыпаюсь.

Судя по звездам, видневшимся за окном, первая треть ночи еще не прошла. Нет ничего хуже внезапного пробуждения. Голова болела, не в силах расстаться со сном. Во рту пересохло. Я окликнул раба, всю ночь обязанного бодрствовать у моего ложа. Никого. Ленивая скотина, он спал как убитый, уронив голову на подтянутые к груди колени. Сев, я нащупал на столике кувшин с водой. Расплескивая, налил в стеклянный египетский кубок и жадно выпил. Потер левое плечо — болит, проклятое, дышать невозможно! И сердце колотится, как после состязаний в беге.

Ну, ещё вдох, ещё.

Боль отпустила.

Каждый раз, когда моему престолу что-то угрожает, Быкоголовый является мне во сне. Честно несет свою службу, будь он проклят людьми и богами!!!

Я прислушался. Обычно дворец и по ночам наполнен бодрствующими — стража на каждом углу, слуги, искатели ночных удовольствий… А сейчас до такой степени тихо, будто я оглох. Потом до ушей моих донесся приглушенный звон тимпанов и заунывное пение. Женские голоса тянули две ноты. Звук то взлетал, то падал. Это напоминало морской прибой. Однажды мне уже приходилось слышать подобное — в священной роще Бритомартис, много лет назад. Мне ли не знать, что это значит!

Царица Пасифая совершает обряд в честь Великой матери… Прямо в моем дворце, презрев запреты своего мужа и царя.

Я вскочил, откинув легкое льняное покрывало, огляделся, сам надел набедренную повязку и неслышно вышел из комнаты. Стражники словно провалились в Тартар. Во дворце было тихо и пустынно. Осмотревшись, я все же смог обнаружить нескольких часовых. Все они крепко спали, опоенные дурманом или околдованные. Встревожено оглянувшись, я вынул у одного из них меч из ножен. Кинулся к покоям начальника дворцовой стражи, кассита Итти-Нергал-балату.

Во дворце его не зря за глаза называли Талосом. Он действительно был, словно медный. Невесть когда он отдыхал или бывал с женой. Сколько раз я видел его по ночам, обходящего посты. На этот раз он спал, сидя в кресле, одетый и с мечом на поясе. Я не стал его тревожить. Если Пасифая надумает избавиться от меня, она знает столько способов убить, при которых самая верная стража бессильна! Ладно, не время сейчас выяснять, бодрствует ли кто. Важнее узнать, что делает моя ведьма со своими одержимыми бабами.

Со стороны Большого двора невнятно доносилось протяжное, монотонное пение. Там, до моего запрета, совершались игры в честь Посейдона, а сейчас содержался огромный белый бык, вышедший из моря в день оглашения моей воли. Я поспешил туда, в душе надеясь, что жрицы не поставили охраны, уповая на крепость своих чар.

Как бы не так! Пасифая осторожна, как опытный воин. Женская фигурка с дротиком промелькнула между колоннами и решительно направилась ко мне. Наверное, возле священной рощи жрица просто убила бы любого приближающегося мужчину. Женщины ревниво оберегают свои обряды от наших глаз. Но здесь был дворец. И она заговорила со мной не по летам торжественно и повелительно.

— Кто бы ты ни был, остановись и обрати стопы свои вспять!

Я смог разглядеть юную стражницу. На её почти детском личике застыло выражение превосходства посвященной Богине над всеми мужчинами.

— Я — царь твой, Минос, сын Зевса, и ничто не остановит меня, — голос мой звучал спокойно и властно.

— Поверни назад, о венценосный. Не дозволено тебе видеть происходящее. Гнев Бритомартис покарает тебя, — продолжила она увещевать меня, но уверенность её заметно поколебалась.

— Прочь с моей дороги, пока я не спутал нити твоей жизни своим проклятием! — отступать я не собирался.

Она испугалась — я увидел, как дрогнули ее губы, а пальцы украдкой сложились в охранительный знак. Знала, что я не бросаюсь пустыми угрозами и судьбу её изломаю, не задумываясь, и покорно отступила в темноту.

Я неслышно прошел мимо и остановился в тени колонны, шагах в двадцати от арены. Отвратительное зрелище открылось глазам моим. Почтенные старые жрицы тихо пели. В центре образованного ими круга возвышалась деревянная позолоченная телка, изготовленная моим лучшим мастером Дедалом Афинянином в рост настоящей коровы. Её бока тускло поблескивали в свете факелов. Как ни искусен был афинский мастер, ни один настоящий бык не соблазнился бы сделанной им коровой. Но белый красавец, вышедший из воды морской, покрывал её! В его движениях не было стремительной страсти животного. Он не рвался и не ревел, а молча, размеренно, по-человечески обстоятельно трудился над неподвижной телкой. Женщины пели, в такт содроганиям бычьего тела всплескивая ладонями. Спрятанная внутри статуи жрица сладострастно стонала, и я не мог не узнать голос жены. И мои дочери — Аккакалида, Ксенодика, Сатирия и Федра — присутствовали там. Ариадны не было. Хвала тебе, Зевс Лабрис, хоть одна не предала меня, не пошла совершать мерзостный обряд!!!

Ярость захлестнула моё сердце! Семнадцать девятилетий прошло с тех пор, как я запретил радения в честь Диктины! Десяток поколений людских сменился на земле — но не забыто ещё отвратительное, древнее таинство брака Бритомартис и Посейдона в облике бычачьем! Я удобнее перехватил меч, готовый остановить действо, и…

…вдруг все поплыло у меня перед глазами. Неужели завывания старух укачали меня, как море непривычного пловца? Борясь с приступом тошноты, я судорожно вцепился в колонну, прижал к ней вмиг покрывшийся липкой испариной лоб… и явственно увидел горящие поля и селения, в ужасе бегущих поселян, землю, содрогающуюся под копытами извергающего огонь быка.

Страшен гнев Посейдона…

Отец мой, Зевс, помоги мне!..

Кто-то осторожно взял меня за плечи.

Я заставил себя оглянуться. Та самая девушка, которая пропустила меня, стояла сзади. Сраженный колдовством, я почувствовал, что теряю сознание. Она бережно поддержала меня и повела прочь. Я шел, словно в тумане. Потом упал на свое ложе и заснул, как убитый.

Пасифая. (Первый год восемнадцатого девятилетия благословенного правления царя Миноса, сына Зевса)

Я очнулся оттого, что кто-то ледяными, мокрыми ладонями похлопывал меня по щекам. Сел на ложе, с трудом стряхнув остатки сна. Пасифая склонилась надо мной.

Обряд только что закончился. Она была еще раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, слегка припухшим, мокрым после умывания лицом и разъехавшимися почти во всю радужку зрачками, но двигалась уже уверенно и говорила внятно и твердо. Пасифая на удивление легко выходила из опьянения — куда быстрее, чем иные крепкие мужи.

— Ты осквернил присутствием своим священное таинство, предерзостный владыка Крита, — сурово промолвила она.

— Запрещенное таинство.

— Кем запрещенное? Или ты думаешь, скиптродержец, что можешь лишить Великую Мать силы и власти своими указами? Разве вечные боги покоряются смертным? — губы её слегка дрогнули в подобии улыбки.

Видимо, дурман ещё не окончательно оставил её. Она держалась куда вольнее обычного. Желание поболтать, вместо того чтобы сразу перейти к делу, было ей не свойственно. На Крите немало мастеров плести паутину интриг и играть словами. Я сам неплохо владею этим искусством. Но Пасифая предпочитала действовать — Я выполняю волю Зевса, и ничто и никто не остановит меня, — заявил я.

— Конечно, владыка смертных. Раз уж тебя, упившегося собственной спесью, не остановили тысячи смертей твоих невинных поданных и бесчестье дев, едва вышедших из младенчества.

Когда-нибудь я не выдержу и ударю её — прямо в бесстрастное круглое лицо, между двух по-змеиному проницательных глаз!

— Зачем ты пришла?

Может, кого-нибудь и ввел бы в заблуждение мой тихий и ровный голос, но не её. Пасифая слишком хорошо знала меня.

— Ты не станешь лгать перед лицом великой богини, — приказала она, впиваясь глазами в мои глаза. Мне понадобилось собрать волю в кулак, чтобы не подчиниться её чарам. — Кто предупредил тебя о совершении сокровенного действа?

Её опьянение проходило прямо на глазах. И по мере отрезвления к ней возвращалась обычная невозмутимость.

— Зевс, отец мой, предупредил! Хочешь потягаться с ним? Ты своим колдовством усыпила меня, стражников, рабов! Даже Итти-Нергала!!! Но Зевс послал мне вещий сон. Я увидел достаточно, чтобы понять. Ты сошлась с Посейдоном, не так ли? Это же не обычный бык, Верховная Жрица?! — я все же не удержался, сорвался на крик.

Пасифая утвердительно опустила ресницы. Оправдываться она не собиралась. Дела первой жрицы не подлежат осуждению. Произнесла ласково, будто утешая неразумное дитя.

— Тебя беспокоит, какую небылицу сочинят твои любимые ахейцы про нас?

Я задохнулся от ярости. Этот покровительственный тон бесил меня больше, чем её вечное равнодушие ко мне. Опять задела за живое, змея!

Эти варвары — большие мастера сочинять о критянах нелепые байки. Наверняка будут говорить о безудержной похоти, овладевшей царицей Крита. Равно как и о моей безмерной жадности — иначе с чего бы царь удержал в своих стадах жертвенного быка, посланного самим Посейдоном?

— Какое мне дело до сплетен афинян на агоре? — я старался не смотреть на Пасифаю.

О, Афродита! Если бы речь шла об обычной супружеской измене! Я, конечно, не посвящен в безумные таинства Бритомартис, но отлично понимаю, что значит соитие верховной жрицы Диктины с Посейдоном. Они зачали нового царя Крита. Или — царицу. Их дитя отнимет власть у моих детей! Оно вернет и ужасную Бритомартис, и кровожадного Посейдона, требующего себе в жертву людей. Их ребенок погубит все то, что я создавал за долгие годы своего правления.

На мгновение все поплыло у меня перед глазами. Я стиснул виски пальцами и, наверное, сильно побледнел. По крайней мере, Пасифая схватила чашу и поднесла её к моим губам. Я оттолкнул её руку. Вскинул глаза на жену:

— Ты понимаешь, что предала меня?! Ты знаешь, что между моим отцом Зевсом и братом его Посейдоном идет распря?

— Я не воюю, а охраняю, великий анакт Крита. Упреждаю твои ошибки, порожденные нежеланием пристально всмотреться в происходящее и постигнуть суть событий. Я делаю все, чтобы уберечь благополучие изобильного Крита — земли, породившей тебя, скиптродержец, — безмятежно произнесла Пасифая, будто речь шла о распоряжении повару.

О, Зевс Лабрис!!! Живая ли она?! Или это кукла, вроде тех, что мастерит Дедал на забаву моим дочерям?!! И чем провинился я перед богами, что мне досталась в жены холодная и скользкая змея? Почему другим мужчинам боги подарили супруг, способных хоть на мгновение понять их, уступить им, пожалеть?

— Зевс защитит Крит! — убежденно произнес я и наградил супругу яростным взглядом, способным напугать до полусмерти любого моего подданного, но не её.

— Крит — земля Посейдона, — хладнокровно возразила царица. — И гнев богов не заставит себя ждать, царь. Я видела это в предзнаменованиях. Но ты не хочешь услышать свою жену, а потом посыпаешь главу пеплом и упрекаешь богов, что они создали тебя злосчастнейшим из смертных!

— Если ты не приложишь руку к тому, чтобы предзнаменования сбылись, — по-собачьи оскалился я, — ничего не будет! Как не было до сих пор, вопреки твоим постоянным пророчествам!!! И если сейчас что-то случится, ты не переубедишь меня, что это не твои козни!!! Я понимаю, что ты ненавидишь меня. Но подумай и о нашем царстве. Мне недоступны твои мысли, но сердце говорит: это не последняя беда, которую ты накличешь на Крит!

Пасифая отвернулась с таким видом, будто могла бы вернуть все упреки, но из жалости или презрения не делает этого.

— Если случится беда, ты пожалеешь об этом, Великая жрица. И тот, кто родится от тебя. Боги не оставят моих молитв без ответа, и пусть облик его несет печать противоестественного союза, что совершился ныне! Ведь ты же сошлась с Посейдоном, чтобы родить от него, не так ли?! — я чувствовал, что зря угрожаю, но слова, полные ненависти, срывались с моих губ.

Сколь ни горда была моя жена, но сейчас она поспешно прошептала заклинание от чужих проклятий и сплюнула себе в пазуху. За нерожденного младенца она боялась куда больше, чем за себя. Потом опустила голову с показной кротостью:

— Я делаю то, что велит мне Диктина. Я — покорна её воле, я — не более, чем челнок в руке божественной ткачихи, и ты тоже, мой богоравный и предерзостный супруг, до краев сердца своего исполненный гордыней!

— Хорошо. А я делаю то, что велит мне Зевс, — нельзя сказать, что я совладал с собой, но уже, по крайней мере, не кричал. — И зачем ты пришла сейчас?! Только не говори, что ради мира и согласия в семье. Тебе этого никогда не было нужно.

Она усмехнулась:

— Хорошо. Раз ты столь проницателен, венценосный, — скажу правду. Бык Посейдона выпущен на свободу. Я выпустила его. Так повелела мне Диктина, которой я служу верой и правдой, в наказание за то, что ты осквернил таинство и помешал Владыкам Крита, Посейдону и Бритомартис, утвердить свою бессмертную волю. Бык одержим богом, ноздри его извергают пламя и он уже в городе, злосчастный царь. Останови его, предерзостный мой супруг, со своим Зевсом, если сможешь!

Бык. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Пасифая снова бросила мне вызов, и я без колебаний принял его. Так было с первой нашей встречи в священной роще. Я утверждал волю Зевса, Пасифая строила мне козни. Я всегда заставлял её склониться перед отцом моим, но каждая моя победа горчила от её яда.

Я спешно стал собираться. Растолкал Итти-Нергала и, торопливо объяснив ему, что случилось, поручил ему заботу о дворце, обязав в мое отсутствие слушаться царевну Ариадну, как меня. Решительно запретил ему и думать о том, чтобы сопровождать своего царя. Велел принести богатую жертву Зевсу. Пускаться в путь без помощи отца было безумием, а времени на совершение достойного жертвоприношения я не имел.

Из оружия я взял только меч, из припасов — тыквенную бутыль с водой. Погоня могла продлиться не один день, но в свое время Асклепий, сын Аполлона, обучил меня тайному искусству, как сделать тело свое нечувствительным к боли и усталости, а разум сохранить острым, несмотря на бессонные ночи. Его заклинания и заговоры нравились мне куда больше, чем волшебные снадобья моей матери. Она научила сыновей составлять их, но после испытаний в роще Бритомартис я ни разу не пользовался ее секретами. Просто боялся, что опять явится быкоголовое чудище.

При помощи размеренных вдохов, заклинаний, блестящего диска и особого танца я довольно быстро привел себя в надлежащее состояние. Тело мое стало невесомым. Совершив возлияние в честь отца, я воззвал к нему.

Передо мной возникло лицо Зевса. Он метнул в меня яростный взгляд, подобный молнии, и произнес:

— Нет моего дозволения на этот поединок!

И исчез.

«Значит, мне суждено умереть», — равнодушно, даже с каким-то облегчением, подумал я.

Приказ отца был понятен — погибнув в этом бою, я приносил себя в жертву Посейдону. Делал то, что только что сам запретил. Но я не видел иного пути.

Мысль о страдающих по моей вине людях была невыносима. С тяжелым сердцем я покинул дворец.

Бык свирепствовал в городе. Пожары охватили все дома на главной улице, ведшей прямо ко дворцу. Горели высокие, в два этажа, здания. Пламя вырывалось из окон, пожирая внутреннее убранство и оставляя черные следы на стенах из песчаника. Огонь бушевал вокруг, осыпая меня искрами, но ни боли, ни запаха гари я уже не чувствовал и несся туда, где, как подсказывало мне сердце, находился мой враг. Его белопенную тушу я увидел издалека и, не раздумывая, кинулся на него с мечом.

Наверное, со стороны это выглядело безумием. Рядом с этой огнедышащей горой я выглядел, как мышь. По счастью, силу я унаследовал от своего божественного отца, но мало кто подозревал ее в столь тщедушном теле.

Посейдон, видимо, расценил меня все же как серьезного противника и посему, взревев и обдав напоследок разбегающихся в панике людей своим огненным дыханием, рванулся в сторону Амонисса. Я побежал за ним. Мне удалось не допустить его до гавани, полной критских и чужестранных кораблей, и погнать в сторону гор, окаймлявших равнину.

Боя бык не принимал. Но я разгадал его замысел: Посейдон ставил на свою неутомимость. Я, рано или поздно, должен был устать и, вдобавок ко всему, он знал о моем бешеном нраве. По крайней мере, бог морей пытался не только измотать меня, но и разозлить. Он бежал в долину реки Тефрин. Вряд ли на Крите есть место, более дорогое сердцу моему. Там, в годы юности, я был безмерно счастлив.

Когда Дивуносойо, сын Персефоны, похитил меня, мы целых два месяца прожили здесь, вдали от суеты столицы — двое влюбленных друг в друга юношей. Здесь на каждом шагу попадались дорогие мне места, которые без жалости осквернял и разрушал бык. И я подыгрывал ему, изображая изнеможение, бесясь, совершая ошибку за ошибкой. На десятый день он поверил, что его противник валится с ног от усталости и ничего не соображает после бессонных ночей. И наконец-то принял бой.

Боясь спугнуть Посейдона, я стоял, тяжело дыша, и пошатывался, как тростник на ветру, спрятав глаза за полуопущенными веками. Меч так и остался в ножнах — я собирался выхватить его в последний миг, чтобы Посейдон уже не успел остановиться, и всадить его в горло быка, а дальше — пусть даже он и сомнет меня своей тушей — что же, Посейдон получит двойную жертву, вот и все. Бессмертному-то мой удар вряд ли повредит, а вот зверь наверняка погибнет.

Бык отошел назад и, роя копытом землю, наклонив рога, приготовился к разбегу.

Молния, сверкнувшая в этот момент, была для меня такой же неожиданностью, как и для Посейдона. Я упал, не удержавшись на ногах, а бык, задрав хвост и обильно облегчившись со страху, понесся прочь. Разгневанный Зевс, явившийся передо мной, не дал мне подняться, свалив мощнейшей затрещиной.

— Не было моего дозволения на поединок! — ревел отец, наступая на меня, потрясая кулаками и топая ногами. — Отступник! Ползающий во прахе у ног моих!!!

Он был вне себя от ярости, но убивать меня явно не собирался. Я тоже вспылил — впервые за все эти дни — и, совершенно не помня себя, крикнул, воздев сжатые кулаки:

— Пусти, отец, я должен исполнить свое предназначение!!!

— Твое предназначение — служить мне, ослушник, — все еще громыхал, но уже подобно дальним раскатам, отец. Он был скор на гнев, но отходчив, и я почувствовал, что гроза миновала. — Избавление придет завтра, Минос.

И Зевс снова исчез.

Невероятная усталость навалилась на меня, оглушила, как удар меча по шлему — до темноты в глазах и разрывающей виски головной боли. Отец выбил меня из вызванного заклинаниями состояния, и я сразу ощутил боль и изнеможение. В горле запершило от гари, обожженную солнцем и горячим пеплом кожу засаднило, разбитые ноги болели невыносимо, хотелось пить. Висевшая на поясе тыквенная бутыль давно была пуста.

Я заставил себя встать и, пошатываясь, побрел в сторону моря. Там, у крутого спуска в дубовой роще, некогда бил источник.

Дубрава была выжжена. Родник пересох. Но у обрыва, где давным-давно стояла наша хижина, возле тропинки к морю все еще росла виноградная лоза, посаженная Дивуносойо. Тяжелая, лиловая гроздь свешивалась с нее почти до земли. Я подошел к ней, встал на четвереньки и с жадностью стал обрывать губами сочные ягоды.

Потом упал на землю и, переваливаясь с бока на бок, постарался осушить потное, горящее тело. Перед глазами все плыло…

Бык мог вернуться и расправиться со мной. Мне было все безразлично. Я засыпал на ходу.

…Когда-то мы здесь купались с Дивуносойо… Вон в той бухте… И лежали, обнявшись, на песке… «Знал бы ты, как красиво смотрится на твоей темной коже золотистый песок», — говорил мне Дивуносойо.

Здесь песка не было — лишь серый пепел от сгоревшей травы и листьев.

А море отсюда отлично видно, как и много лет назад, когда Посейдон обрушивал на остров тучи пепла, песок на берегу был черный.

Страшен черный песок…

Геракл. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Кто-то взял меня за обожженное плечо и перевернул на спину. Всё тело пронзило болью. Я, очнувшись от тяжелого сна, вскрикнул, откатился в сторону, рывком вскочил на ноги и, ещё не соображая, где нахожусь и с кем имею дело, выхватил меч. Передо мной стоял человек. Очень высокий, с широченными плечами, мохнатой грудью, видневшейся из-под не совсем свежего хитона. Его руки и ноги казались чудовищным нагромождением мускулов, оплетенных синими веревками вен. Копна черных, с рыжиной, волос и борода придавали его широкому загорелому лицу звероватое выражение. А вот глаза были светлые, добрые, по-детски широко распахнутые миру. Что-то в этом лице показалось мне до боли знакомым. Присмотревшись, я узнал черты собственного отца — Зевса.

— Я не разбойник и не желаю тебе зла, благородный юноша! — прогрохотал, старательно понижая голос, чужестранец, простирая ко мне широкие, как лопасти весел, ладони. — Мне просто хотелось узнать, жив ли ты, и не нужна ли тебе помощь?

— Ничуть, — я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. Остатки сонной одури, наконец, покинули мою голову, и я вспомнил о своем поединке с быком на пустынном берегу. Интересно, как давно это было? И откуда же взялся этот атлет? Я глянул на море и заметил отплывающий корабль. А чуть поодаль — сброшенные вещи чужеземца: видавшую виды заплечную котомку, роговой, в рост человека, лук с колчаном, полным стрел с бронзово поблескивающим оперением, шипастую дубинку, достойную титанов, и золотистую шкуру огромного льва. Ну, конечно! Кто еще из сыновей моего отца мог отличаться таким ростом и силищей?! Только Алкид, прозванный Гераклом.

— Приветствую тебя, Алкид, сын Зевса, — произнес я, убирая меч в ножны.

Он почтительно поклонился и произнес низким, хрипловатым голосом:

— По осанке и манере держаться я предполагаю, что ты, о, юноша, сын благородных родителей. Может быть, самого Миноса, царственнейшего из царей. Но имени твоего я не знаю.

Я не выдержал и горько рассмеялся. Может, осанка и манера держаться и выдают человека, с детства привыкшего повелевать, но вид у меня, должно быть, весьма жалкий.

— Ты не угадал, богоравный чужеземец. Думаю, сейчас мне разумнее всего будет сказать, что я — брат твой по отцу Минос.

Он не смог скрыть свое изумление и поспешно извинился.

— Прости мне мое невольное невежество, великий анакт! Конечно, я мог бы подумать, что Зевс может даровать своим сыновьям не только мудрость, величие и силу, но и вечную юность! — воскликнул Геракл. — Прости, царь, я знал, что ты правишь этим островом уже очень много лет… И представлял тебя почтенным старцем. Ты же — юн, как бог.

Он помолчал, потом добавил:

— Я не спрашиваю тебя, что делаешь ты в этом месте. Это ясно. Ты преследуешь быка…

Я кивнул. Чужестранец не удержался, оценивающе окинул взглядом мою тщедушную фигурку и поспешно произнес:

— Не сочти, что я сомневаюсь в мужестве и твоем воинском умении, могучий царь. Но мне говорили, что бык, опустошающий твои земли, — чудовищен и превосходит величиной своих собратьев. Невольно думаешь, что этот бой неравен.

Я опять горько усмехнулся и в упор посмотрел ему в глаза:

— Есть ли у меня выбор, герой? — я резко зачесал назад пятерней спутанные волосы и спросил:

— А что тебя привело в мои владения?

— Не знаю, насколько на Крите известны обстоятельства моей жизни, анакт, — пророкотал Геракл, — но я служу микенскому царю Эврисфею. Он велел мне привести быка, которого послал тебе Посейдон.

Вот оно, обещанное избавление. Бешенство опять охватило меня: почему моё царство будет спасать чужак? Разве не царь обязан заботиться о благополучии своих подданных?!

— Я дорожу этим быком, — враз осипшим голосом сказал я и оскалился. — Это — моя добыча и жертва Громовержцу. У тебя должны быть веские основания, мой богоподобный брат, чтобы я уступил её тебе.

Геракл, как ребенок, бесхитростно улыбнулся и широко развел огромные руки:

— Я вижу, ты из тех, кто предпочтет скорее умереть, чем отступить, и склоняюсь перед твоей божественной гордостью и величием! Должно быть, много горя принес тебе и твоему народу этот бык, раз ты хочешь убить его сам. Но и ты меня пойми. Я отдан этому ничтожеству, Эврисфею, в услужение, доколе не совершу десяти небывалых подвигов. Пожалей меня, справедливейший из царей Ойкумены! У меня тоже нет выбора. Вот единственное основание, которое я могу тебе привести. Уступи мне этого быка.

— Пожалуй, в таком случае я могу отдать тебе свою жертву. И даже готов оказать любую помощь, которая в моих силах, — кивнул я и опустил голову.

— Прости, богоравный анакт, — ещё шире улыбнулся Геракл, — но Эврисфей не желает считать подвигом дела, совершенные с чьей бы то ни было помощью.

— Если бы ты знал, могучий Геракл, как трудно уступить другому заклятого врага! Хорошо. Ступай и возвращайся с победой. Я буду рад оказать тебе гостеприимство, достойное твоего рода, — и после короткой паузы закончил: — И твоего подвига.

Мне не приходилось испытывать большего унижения за всю свою долгую жизнь. Пришелец, чужак выполнял то, что обязан был совершить я. Зная, что мои дурные мысли о Геракле могут сбыться, я с трудом заставил себя отогнать их и испросить у отца блага для него.

Мой брат тем временем подошел к своим вещам, скинул хитон, и, достав из котомки веревку, стал обматывать ее вокруг пояса. Я еще раз окинул взглядом его поистине бычью фигуру, сравнивая двух противников. Они действительно были бы равны, не будь зверь одержим богом.

— Эй! — я не удержался и окликнул Геракла. Он оглянулся.

— Это — не зверь! — крикнул я. — В него вселился сам Посейдон, Колебатель земли. Он очень умен и коварен, и у него нет тех слабостей, которыми обладает обычный бык. Будь осторожен и… победи его, потому что я не в силах этого сделать… брат.

Геракл улыбнулся.

— Благодарю тебя, о, великодушный анакт. Это единственная помощь, которую ты мог оказать мне.

Подумав, он развернулся и подошел ближе, прижал мою ладонь к своему сердцу.

— О тебе идет слава, как о справедливейшем и достойнейшем из царей. И я вижу, молва не лжет.

— Оставь, — я слабо махнул рукой, не пытаясь скрыть, как огорчен. — И все же я буду молить нашего отца, чтобы он помог тебе. Надеюсь, эту помощь Эврисфей не заметит?

Будто в ответ на мои слова поднялся ветер — и небо начало заволакивать тучами — добрый знак, что Зевс всё ещё слышит мои молитвы.

Геракл посмотрел вверх и покачал головой:

— Вот уж не верил, что каждая твоя молитва бывает услышана немедленно, царственный сын Зевса. Дождь погасит пожар и остудит пепел.

— Не каждая. Но дождь, и правда, как нельзя кстати. Надо спешить, пока земля не раскисла.

— Что-то я следов не вижу, — деловито осведомился Геракл.

— Они там, дальше… Последний раз я видел быка где-то за три полета стрелы отсюда, — я показал в направлении места нашей последней встречи. — Но это было… — я запнулся, поскольку не знал, как долго проспал, — может быть, вчера днем. Если не раньше.

Геракл развернулся и решительно зашагал прочь. А я все смотрел на небо, затягивающееся тучами. Потом на землю упали первые тяжёлые капли. Сверкнули молнии, и оглушительный раскат грома потряс все вокруг. Мне показалось, что я вижу в небе лицо отца своего, Зевса. Море в ответ взволновалось, и высокая волна, высотой не меньше десятка локтей, стала стеной надвигаться на берег. Я поспешно взобрался наверх и замер, глядя на бушующее море. Наверное, так было и шесть девятилетий назад. Я заворожено смотрел на ярящуюся воду. Неужели моя смерть так близка? И я смотрю ей в глаза?

Волна обрушилась на берег, сотрясая выступ, на котором я стоял. Земля отозвалась глухим гулом и дрожью. Казалось, небо было готово рухнуть. Молнии сверкали беспрестанно. Вторая волна, ещё большая, чем первая, ударилась о берег, обрушив большой пласт земли и камни. Тысячи раз я думал, что хочу умереть, и вот сейчас Танатос так близок ко мне… Просто шагнуть навстречу буйным волнам. Даже не шагать, а просто стоять и ждать… Геракл изловит быка, а мне будет уже всё равно, кто станет царем после моей смерти, кто завершит дело, начатое не мной, кто будет служить Зевсу на критской земле. Отец говорил, что не видит мне преемника… Пускай. Единственное, что мешает мне умереть — мысль о том, что я вынужден уйти проигравшим!!!

Ну, уж нет! Умереть всегда проще, чем жить! А я никогда не искал легких путей.

Новая волна ударила в берег и обдала меня брызгами. Я подхватил вещи Геракла и заспешил прочь. Поток грязной от пепла воды, низвергавшийся на землю, казался почти сплошной стеной. Вода хлестала меня по обнаженным плечам, черными струйками стекала с волос. А я почти телом ощущал, как моя изнасилованная и обожженная земля впитывает благословенную небесную влагу, и не пытался скрыться от низвергавшихся с небес потоков…

— …Насилу нашел тебя, анакт. А то место, где я встретил тебя, богоравный, — смыло! — возбужденный голос и сопение моего сводного брата заставили меня оглянуться.

Геракл шел под проливным дожем, неся на плечах тушу быка. Сам герой был почти не виден. Огромный зверь бессильно свисал с его плеч, время от времени задевая землю грязно-белой мордой. Вода текла с него потоком.

Я подошел к быку и недоверчиво коснулся его туши рукой. Внимательно оглядел, всё ещё не веря своим глазам. Ничего божественного. Хоть и громадный, а все же — просто бык. Посейдон оставил зверя, скорее всего, ещё тогда, когда отец разогнал нас. Мой отец сам бился с Синекудрым, потому гроза и шторм начались так внезапно. Но и завалить быка такого размера было делом, непосильным для смертного. А Геракл тащил свою чудовищную ношу без особой натуги. Бугристые мышцы, оплетенные венами, были напряжены в меру, жилы на лбу даже не вздулись. Я не смог сдержать изумленного восклицания.

— Ты во всем подобен нашему божественному отцу, если совершил такое!

Брат легко скинул тушу на песок. Утерся ладонью, размазывая копоть по лицу.

— Как ты победил это чудовище?

— Когда он бросился на меня, — спокойно, будто речь шла о походе на рынок, ответил Геракл, — я сунул ему пальцы в ноздри и сломал хрящ. А когда бык осел от боли, схватил его за рога и повалил на землю, а потом еще раз ударил головой. Он обмер, и я спутал ему ноги веревкой.

Я покосился на его руки, покрытые жесткими, густыми волосами, потом на не менее мохнатые ноги и грудь:

— Он даже не опалил тебя своим дыханием!

— Он и не дышал огнем, — пожал плечами Геракл. — Видно, твой противник был иным, чем мой, о, венценосный владыка народов. Не понимаю, как ты, смертный, хоть и великий анакт, надеялся победить Посейдона?

— А моему царству нужна была моя победа? Или — моя смерть и новый царь? — невесело усмехнулся я. Обвел долгим взглядом выжженные окрестности: голые черные поля, обугленные рощи, сгоревшую дотла деревню. Геракл благоразумно смолчал. Я поспешил перевести разговор на другое:

— Мой богоравный брат и великий герой, я и царство моё в долгу у тебя. Чем могу отблагодарить?

— О, анакт! Дай мне корабль, чтобы я добрался до родных мест. Тот, который доставил меня сюда, — уплыл. Да и вряд ли он уцелел в такую бурю, — вздохнул Геракл.

— Любой, какой ты пожелаешь, великий Геракл. Крит славится своими судами, и нет ни одного, который я не отдал бы тебе. А пока — будь гостем моим, позволь мне наградить тебя за твой подвиг.

— Мне ведомы щедрость и благородство твое, владыка Крита! А вот моему царю, Эврисфею, не свойственно ни то, ни другое, — усмехнулся Геракл. — Эврисфей ревниво смотрит, чтобы я не получил платы за свои труды. Впрочем… — он посмотрел на свою промокшую насквозь и перемазанную пеплом тунику, на грязную львиную шкуру. И замялся.

Я понял, о чем он хочет попросить:

— Обед и баня не могут считаться платой! И новая туника — тоже! Ты — гость мой, заслуживающий немалого почета. И ты — мой брат. Я чту узы родства!

Он оделся, покосился на быка и пробормотал под нос:

— Интересно, тут есть поблизости хоть одно селение, где можно найти яремных быков? Или мне придется тащить его до самого Кносса?

Потом поднял на меня воловьи глаза:

— Далеко ли до столицы, о, божественный?

— Нет. Если бы мы просто шли налегке, то добрались бы дня через два. А так — ну, дней шесть. Здесь неподалеку есть святилище. Бык туда не дошел. Там живет Мерион, жрец Аполлона. Он даст нам и быков.

Я опустил глаза на свои разбитые ноги, ожоги и раны на которых уже начали гноиться. Геракл перехватил мой взгляд:

— Ты истерзал ноги о камни, владыка. Я знаю, сколь мучительны такие раны, и сколь опасны. Давай спустимся к морю, омоем их морской водой, истребляющей гной и способствующей заживлению, чтобы потом перевязать твои язвы.

Я представил, во что превратился крутой спуск и замотал головой:

— Потерплю, не надо.

Геракл, тем не менее, заботливо накинул на мою голову и плечи свою львиную шкуру. Я подхватил его пожитки. Он, крякнув, взгромоздил на плечи быка. Шли мы молча. Я — впереди, указывая дорогу, а Геракл с быком — сзади. Я иногда останавливался и оглядывался на брата. Но тот, хоть и дышал тяжело, время от времени покряхтывал и шумно отдувался, только ободряюще улыбался и безропотно месил огромными ногами раскисшую землю.

Дождь убаюкивающе стучал по львиной шкуре. Геракл своей неутомимостью, воловьими очами, чудовищными мышцами и благородством, которым отличаются очень сильные и смелые люди, напоминал мне Нергал-Иддина. А ликом он походил на отца, Зевса, и рядом с ним я чувствовал себя так же спокойно и безмятежно, как в детстве, когда Кронион брал меня на руки и прижимал мою голову к широкой, покрытой густыми курчавыми волосами, груди. Я на какое-то время позволил себе забыть о своем царском сане, без зазрения совести переложив на плечи Геракла обязанность решать за нас двоих и отдавать распоряжения, до той поры, пока мы не вернемся в Кносс.

Не стану скрывать — возвращения в столицу я боялся. Рассчитывать на людскую благодарность нельзя. Малейшее бедствие стирает в памяти подданных все заслуги царя. Нас могли встретить проклятиями и градом камней.

Семья. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

На седьмой день пути, около полудня, мы с Гераклом увидели Кносс. Мой спутник замер, остановив упряжку, где на самодельной волокуше из двух молодых деревьев мирно похрапывал бык (Мерион предложил напоить его маковым отваром, чтобы он не буянил), и восхищенно уставился на столицу. С высоты холма она казалась подобной паутине, в центре которой высился мой дворец. Город, никогда не знавший стен, не ведает и тесноты. Геракл не мог не оценить ширину улиц и размеры домов — даже на окраинах, где селился простой люд.

— Микены — большой и красивый город, анакт, но рядом с Кноссом он кажется лишь жалкой деревней! — восхищенно выдохнул он. — Прекрасна твоя столица, богоравный Минос. Но почему не вижу я ни стен, ни рвов?

Я с тревогой посмотрел в сторону Амонисса и гавани. Хвала богам, бесчисленные мои и чужестранные корабли по-прежнему стояли в бухте! Свирепый шторм, разразившийся во время поединка Зевса и Посейдона, не повредил их. Я простер руку к морю и судам:

— Вот наш ров и стены!

И помрачнел. Отец, конечно, обещал мне защиту, и может, способен уберечь землю Крита, но вот море — владение Посейдона. И мой флот всецело в его власти. Однако отступать было поздно. Уже семнадцать девятилетий как поздно мне сворачивать с пути, на который я встал с первого года своего правления.

Мы стали молча спускаться с холма в долину.

— Тебя встречают с почетом, царственный брат мой, — словно в ответ на мои мысли прогудел Геракл, указывая в сторону столицы.

Я поднял голову. Навстречу нам двигалась довольно большая толпа, разряженная, как на праздник. Они несли мой паланкин с пурпурными занавесками, украшенный сверху лабрисом. Что же, знак добрый. Мы остановились, поджидая, пока придворные не приблизятся к нам.

Как ни уговаривали меня вельможи сесть в носилки и скрыться за занавесками (не подобает царю Крита показываться черни, да ещё в таком жалком виде), я отказался. Еще неизвестно, кто рядом с кем смотрелся более убого — мы с Гераклом, или они, разряженные и умащенные. Так мы и вступили в город — двое усталых мужчин, везущих на паре крестьянских быков храпящее чудовище. Толпа роскошно одетых придворных следовала за нами на почтительном расстоянии.

Уже на окраинах Кносса наша упряжка с трудом продвигалась среди толпы. Народ был на крышах, невысоких оградах и даже на деревьях. Затем узкие улицы окраин сменились широкими и прямыми в центре города. Но просторнее не стало. Некоторые люди выбегали из толпы, чтобы прико снуться к царю и получить хотя бы толику благодати, осенявшей меня. На нас дождем сыпались цветы. Ликование подданных передалось мне. Еще никогда, даже после блистательных побед, я не чувствовал себя больше царем, чем сейчас, сожженный солнцем и горячим пеплом, покрытый коростой, с грязными бинтами на ногах.

Мои подданные просто бесновались от восторга. Я купался в их обожании, на время забыв и о том, что не я победил быка, и о предстоящей встрече с семьей.

Дворец приближался. Вот уже среди двухэтажных домов, еще не отмытых от копоти, замелькали белые известняковые плиты, возвышавшиеся над крыльцом, как бычьи рога или двойные лезвия топора-лабриса; показалась широкая лестница, и сам дворец во всем великолепии предстал перед нашими глазами — причудливое нагромождение этажей, колонн, портиков и переходов. Он был прекрасен. Он был подобен кораллу, разрастающемуся год от года и не теряющему единства, или жемчужине, возникающей вокруг песчинки.

Все придворные и жрицы вышли встречать меня на главную лестницу. В глазах пестрило от праздничных одежд женщин, сверкали на полуденном солнце золотые украшения, колыхались в воздухе разноцветные опахала. Жена и дети чинно стояли у самого входа — неподвижные, похожие на искусно сделанные и раскрашенные статуи.

Я решительно ступил на лестницу. Геракл остановил быков, легко вскинул спящее чудище на плечи и пошел следом за мной. Лучше и придумать было нельзя. Восхищенный вздох пронесся в толпе придворных. А потом все, включая царицу, согнулись в почтительном поклоне.

Я велел им выпрямиться. Мне хотелось видеть их лица, которые я обвел долгим взглядом, постигая мысли каждого. Хотя при дворе все умели сохранять величественную невозмутимость при любых обстоятельствах, мне, ученику божественного Инпу — знатока сердец, нетрудно было увидеть даже тщательно скрываемые чувства. Разве что мысли жены и дочерей были для меня тайной, прячущейся под застывшими масками благопристойной радости, но обольщаться на счет искренности не стоило. Из всех женщин своего дома я мог положиться только на Ариадну. Остальные, вслед за матерью, осуждали меня, всю жизнь безжалостно боровшегося с их изуверскими таинствами во славу Бритомартис-Диктины.

Души сыновей для меня были доступнее, и я читал их думы, как таблички с отчетами писцов. Главк не скрывал своего недовольства — он не собирался прощать мне оскорбления, нанесенного горячо любимому им Посейдону. Но Главк не способен нанести удар в спину: он слишком благороден и силен. Андрогей был рад увидеть меня живым. Девкалион, предпочитая примкнуть к победителю, старательно изображал радость, но грешки за ним водились. Я видел, как воровато бегают его глаза, и чувствовал затаенный страх.

Лавагет Катрей? Не так-то просто было проникнуть в эту душу. Он во многом напоминал мне богоравную Европу — и по умению таить свои помыслы и порывы, и по ловкости, с которой он плел интриги. Впрочем, я умел разгадывать его замыслы. Насколько я помню, он всегда поддерживал меня, если речь шла о возможности править без оглядки на царицу, и вполне был готов снять бремя власти с усталых плеч отца прямо сейчас. Интересно, почему он не воспользовался моим отсутствием? Рассчитывал, что бык избавит Крит от меня? Боялся? Страх перед Пасифаей заставил его не торопить ход событий? Я разочаровал Катрея тем, что вернулся живым, и теперь он затаился, ожидая, когда кто-то первым нападет на меня и избавит его от необходимости марать руки? У него тогда появится отличный повод расправиться с соперником — казнить цареубийцу. Или все же мой сын страшится греха отцеубийства?

Я пробежал глазами по рядам жриц (вот уж воистину яма, полная змей и скорпионов!), и заметил: девушки, что пропустила меня в ту ночь на Большой двор, среди них нет. Догадываюсь, почему. Интересно, как это было подано? Укусила священная змея? Несчастный случай? Или самоубийство? Надо будет узнать, как её звали…

Я перевел взгляд на мужей. Вот военачальник Макарей, сын Мендета, преданно смотрит мне в глаза. Этому можно верить: наполовину аргивиец, воин до мозга костей, прямолинеен и честен, верен мне и Зевсу. А вот, делая вид, что поправляет ожерелье, потупился гепет Дамнаменей… Еще один старец, Синит, избегает взгляда, хотя изображает ликование… Молодой Айтиоквс побледнел… Вот еще несколько… Надо же, даже при моем дворе все меньше и меньше потомков древних родов. И все больше ахейцев, данайцев, аргивян. Эти, конечно же, рады моему возвращению. На них я могу опереться.

Сердце мое наполнилось решимостью. Ничего, я вернулся, и не в первый раз мне приходится заново утверждать свою власть. Я вскинул руку, призывая ко всеобщему вниманию.

Пасифая тем временем приветствовала нас: своего супруга-победителя и доблестного Геракла. Послушать её, так не было большей радости в жизни этой женщины, как увидеть меня живым! Речь её, как всегда разукрашенная цветистыми эпитетами, убаюкивала. Я покосился на Геракла. Тот терпеливо стоял, не выказывая ни малейшего признака усталости, будто не гигантский бык давил ему на плечи, а лишь легкий плащ. Наконец, пришла очередь и мне сказать своё слово. Я принял от Катрея скипетр — знак своей власти и отчетливо возгласил:

— Верные мои подданные! Сегодня воистину великий день! Зевс даровал нам избавление от бедствий, и вечером во славу Громовержца будет принесена стотельчая жертва! Зевс Эгиох — защитник людей и богов — посрамил злокозненных врагов моих!..

Я обвел ряды жриц и придворных дам взглядом, несколько дольше задерживаясь на тех, кого считал наиболее коварными и опасными противниками. Конечно, вся моя стража бессильна против них. Позорно убивать женщину. Но гнев богов не знает границ.

— И поскольку молитвы мои всегда бывают услышаны богами, ни один из тех, кто осмелился восстать против отца моего и роптать против меня, не останется безнаказанным. Божественная справедливость выше людской!

Оглянулся на Геракла, так и не спустившего быка с плеч. Он сохранял достоинство, приличествующее герою.

— В честь избавителя Крита Геракла, сына Зевса, сегодня вечером будет устроен пир. Пока же позаботьтесь, чтобы гость был принят с почестями, равными тем, что получает посланник царя Та-Кемет.

Нашел глазами Итти-Нергал-балату. Мой верный Талос стоял в стороне, ожидая царского слова. Я знаком велел ему приблизиться.

— Быка поместить на Большой двор. Выставить стражу. Если он еще раз вырвется — виновных покараю смертью.

Он отлично понял, что я грожу не ему. Я видел, как дрогнули в только мне заметной понимающей улыбке уголки мясистых губ.

— Да, анакт, — поклонился Итти-Нергал-балату. В его по-собачьи преданных глазах застыло обожание. Я слегка опустил ресницы, показывая, что очень им доволен, и разрешил удалиться. Вскоре явилось две дюжины рослых нубийцев с полотняным парусом. Они растянули его, и Геракл скинул быка с плеч. Стражники, с заметным усилием волоча тушу, исчезли.

— Андрогей! — я обернулся к любимому сыну. — Позаботься о том, чтобы в опустошенные быком земли отправили писцов. Они должны узнать величину ущерба. Все убытки пострадавшим будут возмещены из царской казны. Начни с Кносса, сын мой. Я хочу, чтобы ты занялся этим сам. И не медлил с делом.

Младший с готовностью поклонился.

— Я сказал! Все могут удалиться!

Придворные склонились в нижайшем поклоне и неспешно потянулись прочь. Андрогей подошел ко мне. Я улыбнулся и протянул ему для поцелуя руку. Он прижался к ней губами.

— Я скучал о тебе, сын мой. И тревожился за тебя.

— Что могло случиться со мной, отец? Разве я подвергал себя опасности? — удивился Андрогей и добавил: — ванны готовы. Позволь мне проводить тебя и богоподобного героя Геракла, великодушно согласившегося посетить наше скромное жилище.

Мы вошли во дворец. Увидев колоннаду, ведущую к нему — такую широкую, что в неё могла бы проехать повозка, запряженная парой быков, Геракл не сдержал удивленного возгласа:

— Много путешествовал я и многое повидал, царь Минос. Но трудно представить дворец более великолепный!

Я величественно кивнул. Время, когда мы, сидя у очага в доме Мериона, уплетали простую ячменную кашу и хохотали, слушая рассказы хозяина, кончилось. Я — снова царь. По крайней мере, пока мы на первом этаже дворца. Даже Андрогей не смеет обнять меня раньше, чем мы переступим незримую границу, отделяющую храмы и дворцовые залы от личных покоев.

Мой сын, заметив интерес гостя, принялся учтиво рассказывать ему о дворце, показывая залы и росписи. Тот шел, не спеша, иногда останавливаясь возле особо заинтересовавших его фресок, но держался с достоинством, редкостным для дикаря-аргивянина.

— Как живые! — вежливо выражал своё восхищение Геракл, разглядывая уже давно примелькавшиеся мне изображения процессий полуобнаженных вельмож и жриц.

Что до меня, то в этой части дворца мне нравились только грифоны в главной зале, что сторожили мой трон, да еще стройный юноша, который шел по цветущему лугу, разбрасывая невидимые семена — так каждую весну царь Крита пробуждает землю. Фреска изображала меня, но я находил в ней большое сходство с Андрогеем. Художник явно польстил мне, добавив роста и придав моему остроносому лицу более правильные черты. А пока Андрогей не возмужал, юноша напоминал мне Сарпедона.

Я вспомнил о младшем брате, и сердце мое наполнилось теплотой и горечью. Сарпедон испросил дозволения удалиться с Крита вскоре после подавления мятежа гепетов. Сердце брата моего было ранено Милетом, и он не скрывал, что будет разыскивать моего продажного возлюбленного. Я постыдился удерживать его и сам отпустил… До сих пор не могу себе этого простить! Мне так не хватало его все время! И поправить что-либо теперь невозможно — моего младшего брата уже давно нет в живых. Он и так удивил своих подданных долголетием.

— Потом я покажу тебе эту фреску, мой богоравный гость, когда ты омоешь утомленное тело и подкрепишь себя пищей и отдыхом. Она воистину прекрасна. Что до игры… — донесся до меня голос Андрогея. — Это только выглядит так красиво, На самом деле ты просто никогда не видел, Геракл, как умирают на рогах быка юные и прекрасные юноши и девушки. Конечно, их специально обучали, прежде чем выпустить на игры, но рано или поздно они все равно погибали.

Я оглянулся.

— Ты, царевич, выходит, одобряешь дела отца? — спросил Геракл.

— Разве я смею судить его? Но сердце мое с ним не только потому, что он — мой родитель, — Андрогей тряхнул черными волосами и в лице его появилась непривычная твердость. — Может быть, изображения Бритомартис и Посейдона прекрасны, но за всем этим стоит человеческая кровь. Проклято величие, стоящее на крови!

— Гневить богов опасно, — задумчиво произнес Геракл, пощипывая жесткую курчавую бороду. — А величие всегда зиждется на крови, юноша. Ответь, не больше ли человеческих жертв принес твой отец, борясь с кровавыми обрядами?

Брат мой мудр и смел, коль задал такой вопрос вслух. Не одну ночь мешала мне заснуть мысль, столь прямо высказанная им сейчас. Меня-то хранил Зевс, а вот кого призывали на помощь люди, чьи дома разорил бык? Игры богов дорого обходятся смертным. Интересно, что скажет Андрогей? Мой младший потупился. Я утешал себя мыслью, что побед без крови не бывает, и тем, что выполняю волю Зевса. Андрогей не признавал такого оправдания. Я это знал.

Из моего любимого сына никогда не получится царя. Слишком мягок, слишком раним, слишком совестлив. В моей спальне есть фреска: большая синяя кошка крадется среди цветов, подстерегая птичку. Маленький Андрогей, помнится, хлопал в ладошки и кричал птичке, чтобы она улетала поскорее. Обещал кошке налить молочка, лишь бы она не трогала птичку. Ему всегда хотелось, чтобы никто не был обижен. Бедный мальчик, он уже возмужал и сам стал отцом, а до сих пор не понял, что так не бывает.

Европа. (За двадцать два года до воцарения Миноса, сына Зевса)

Я жестом отпустил Ариадну и повалился на ложе, разбросав по изголовью мокрые волосы. Надо было хоть немного поспать. Я так мечтал в дороге, как доберусь до дома и — будь что будет! — просто вымоюсь, наконец, и высплюсь. А сейчас вот лег — и не могу заснуть, хотя голова просто раскалывается от усталости, и ни травяная подушка, ни мед с горячим молоком не помогают.

Я повернулся на бок и уставился на рисунок на стене — ту самую кошку, которая не хочет отказаться от птички ради молочка.

Ариадна уверяет, что, при обычном обилии недовольных и обиженных интриганов, заговора нет. Меня просто не ждали живым! Она и Итти-Нергал-балату заботятся о моем спокойствии… Нет оснований для тревоги.

Конечно, недовольные есть. Но если Ариадна права, то сегодня же вечером я наведу порядок в собственном дворце. Просто припугну своих гепетов и жриц. Заставлю их проявить недовольство, а дальше покажу, что царь не склонен спускать кому бы то ни было злой умысел против своей власти. Сегодня мне придется быть гневным и беспощадным к кому бы то ни было, даже к собственным детям. И да будут боги хоть немного благосклонны к ним и пошлют им толику благоразумия, рассудительности и здравого смысла.

«Сам-то ты часто выигрывал благодаря тому, что не уступал, даже глядя в глаза Танатоса, — предательски пронеслось в голове. — У тебя-то самого здравого смысла не больше, чем у птахи, отчаянно бросающейся на змею, чтобы спасти свое гнездо».

Да, если мои дети окажутся столь же безумно несгибаемы, как их отец, то, возможно, сегодня — последний день моего пребывания на земле. Ну и пусть! На всё воля богов, и если мойры должны сегодня перерезать нить моей жизни — я не буду вымаливать пощады для себя!

Нет, так не уснёшь. Я, не вставая, дотянулся до стола, столкнул большой серебряный диск. Явившийся на его звон раб замер в почтительном поклоне.

— Принеси старого неразбавленного вина. Ступай. — не глядя на него, приказал я.

Тот исчез и через некоторое время вернулся с чашей. Я залпом осушил её и уронил голову на ложе. Должна же когда-нибудь усталость взять своё?! Вечером мне нужна ясная голова, иначе…

А Пасифая — беременна. Пока еще не заметно, но она это тоже знает. От Посейдона, вселившегося в быка. Будь она проклята! И пусть печать её предательства навсегда останется клеймом на этом ребенке! Злобная мысль кружила в голове, как назойливая муха.

Вино мягко овладело моим сознанием. Это напоминало обволакивающий взгляд Дивуносойо, прикосновение его ладоней. Хотя сейчас вино и не доставляло мне наслаждения, но несло покой. Я не заметил, когда пересек зыбкую границу, отделяющую явь от полудремы.

Когда же это было? Мы с братьями — еще не подростки даже, а дети — боролись. Более высокий и массивный Радамант с легкостью уложил меня, старшего, на обе лопатки. Братья смеялись надо мной, глядя, как я шиплю от злости, и Сарпедон крикнул:

— Тебе никогда не победить нас!

Взвыв от обиды, я вывернулся из-под нависшей туши брата, рывком вскочил на ноги и, подлетев к младшему, залепил ему кулаком по лицу, а потом бросился бежать по переходам, стараясь сдержать злые слезы. Вслед несся звонкий голос Сарпедона:

— Отец зачинал тебя не в облике быка, а в облике скорпиона! Поэтому ты такой низкорослый и злой!

Наконец, я забился в какой-то угол и тут не удержался: уткнувшись лицом в стенку, расплакался. Поглощенный своей обидой я не услышал шагов матери и испуганно вздрогнул, когда она властно взяла меня за плечи. Её руки всегда были сухи и холодны.

— Ты огорчил сердце мое, Минос, — сурово произнесла Европа, — и поступил недостойно царского сына и человека благородного. Встань и следуй за мной.

Я покорно поднялся. Ничего хорошего будущая беседа не предвещала. Мать никогда не повышала голоса, но её тихие, ровные слова жалили сильнее, чем иные проклятия и угрозы. Я боялся её куда больше, чем отца, одинаково скорого на затрещины и прощение.

Мы вошли в покои царицы. Она хлопнула в ладоши, и первая служанка немедленно внесла таз и кувшин с ароматной водой, а вторая стала рядом с большим льняным полотенцем.

— Умойся, сын мой. Охлади свой гнев. И запомни: только сдержанность приличествует царю. Ни одно движение души не должно отражаться на твоем лице и тем более в том, что ты делаешь!

Это было как нельзя кстати. Не хотелось, чтобы кто-нибудь видел меня со следами слез. Я подставил ладони под прохладную воду и долго плескался, пока не почувствовал, что лицо перестало гореть. Мать терпеливо ждала, сурово глядя мимо меня, потом повела в покои брата. Сарпедон, запрокинув голову, чтобы унять кровь, шмыгая покрасневшим носом, сидел на кровати и злорадно посматривал на меня.

— Ты поступил несправедливо, сын мой. И не умножай своих ошибок, упорствуя в них. Извинись перед братом, обиженным тобой, — величественно сказала царица.

Её правильное, тонкое лицо было бесстрастно. Сейчас она казалась мне воплощением богини Дике — высшей справедливости.

Спорить я не стал. Мой младший брат был капризным, но славным мальчишкой. Я уже не держал на него зла. Подошел и произнес все, что требовалось.

— А теперь ты, Сарпедон, извинись перед братом. Твои слова были оскорбительны и для меня, и для твоего божественного отца, но я прошу извиниться только перед Миносом.

Сарпедон покосился на меня, думая, что я успел нажаловаться.

— У стен есть уши, сын мой, а твой звонкий голос разносится по всему дворцу, — так же бесстрастно сказала царица.

Сарпедон промямлил извинения и растерянно посмотрел на мать. Та кивнула, разрешая ему заняться своими делами. Повернулась ко мне:

— Минос, сын мой, следуй за мной.

Я покорно склонил голову, про себя удивившись: что же ещё вызвало недовольство матери?

Мать привела меня в один из многочисленных небольших двориков и остановилась у самой стены возле ручейка, где и в самую жару было прохладно и пахло сыростью. Там, на покрытых мхом камнях, стояли друг против друга, угрожающе воздев хвосты со смертоносными жалами, два крупных скорпиона. Они были неподвижны. Царица присела на корточки и уставилась на них немигающим взглядом.

— Поверь, они стоят уже почти месяц. Я давно наблюдаю, — прошептала она. — И могут простоять так еще очень долго. Ждут удобного момента для нападения. Я немного ускорю события — события, но не исход сражения. Смотри!

Внезапно один из скорпионов метнулся к противнику и нанес удар. Но второй успел первым. Ужаленная жертва задергалась.

— Что ты видел, сын мой? — спросила Европа, величественно поднимаясь. — Кто победил?

— Тот, у кого больше выдержки. Бросившийся к врагу должен был думать ещё и о том, как подойти, и поэтому его удар оказался неточен.

Царица кивнула и едва заметно улыбнулась. Её малоподвижное, величественносуровое лицо от этого не стало ни мягче, ни проще. Всё та же маска, которую я привык видеть.

— Ты прав. Ты запомнил это, мой сын?

Я согнулся в почтительном поклоне.

— Твой божественный отец умен, но не мудр, — сказала царица. — Он готовит вас к постоянному бою. Но побеждает не сильнейший телом. Чаще — сильнейший духом. Умей выжидать…

И она пошла прочь, покачивая узкими бедрами. Широкая юбка с оборками колыхалась яркой волной, и черные, посыпанные золотой пылью локоны шевелились, как змеи.

Я осторожно взял мертвого скорпиона, долго разглядывал блестящее зеленоватое тело своего учителя, и вдруг понял, что мне очень жаль эту подлую и опасную тварь. Я ощущал родство именно с этим скорпионом — не с победителем. Мне так же не хватало выдержки в стычках с братьями и приятелями, и я охотно вернул бы ему жизнь, отнятую только потому, что понадобилось дать урок мальчику по имени Минос. Что ни говори, с ним поступили несправедливо!!!

Наверное, мои мысли были слишком искренни. Мне на мгновение привиделся узор: причудливо переплетенные линии, но все они не могли скрыть от меня главную — спираль, закрученную влево. Я взглядом легко проследил её от центра. Скорпион в моей руке вдруг резко задергался и сделал попытку ужалить меня. Я вздрогнул и отшвырнул его. Тот проворно юркнул в щель.

Я растерянно поглядел ему вслед и, поняв, что сам оживил его, напугался: отец мой Зевс говорил, что умершее не должно возвращаться к жизни — таков закон. Я нарушил закон своего отца.

Минос. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Я заглянул напоследок в зеркало. Как себя ни чувствуй, а подданные должны видеть перед собой вечно юного, благополучного, полного сил сына бога, которому не страшно время.

Банщику и брадобрею удалось сделать почти чудо: там, где они не смогли мягко удалить подсохшую коросту с ожогов и ранок, она была так ловко припудрена, что при неярком освещении масляных плошек не бросалась в глаза; припухшие веки и черные круги под глазами скрывали сурьма и пудра. Я с сожалением потрогал укороченные волосы. Ничего не поделаешь — солнце и горячий пепел сильно опалили их. Но брадобрей так искусно завил и уложил оставшиеся локоны, что они казались пышными и здоровыми, а густо пробившуюся за последнюю неделю седину подчеркнул серебряной пылью так, что она даже украшала меня.

Я ласково улыбнулся мастерам и, поправив ставший слишком свободным пояс, направился в Северный двор, где собрались для жертвоприношения Зевсу мои придворные. Возложив на голову дубовые венки и дав знак флейтистам играть, мы приступили к совершению гекатомбы.

Возгласив благодарности Зевсу, я собственными руками осыпал каждого быка из сотни ячменем и солью и, подойдя к самому крупному сзади, коротко и сильно ударил топором-лабрисом по темени. Мой помощник проворно ухватил его за рога, рывком запрокинул и коротким, верным ударом топора быстро рассек артерии и дыхательное горло. Кровь хлынула на плиты дворика и потекла к желобу, удалявшему её из святилища. Геракл, сыновья и вельможи усердно трудились над остальными быками. Слушая их предсмертный рёв, я все еще сокрушался при мысли, что на этом месте не стоит белоснежный гигант, посланный мне Посейдоном. Помощники уже сложили костры из сухих дубовых дров. Распластав туши на спинах, рассекали утробы, вынимали требуху, сдирали шкуры, отделяли бедра и жир, чтобы возложить на костер. Я, обильно полив неразбавленным вином дрова и мясо, принял факел и запалил костер. Ветер раздул огонь, и пламя быстро охватило сухие ветви. Запахло жареным мясом. Дым возносился прямо к небесам — Зевс благосклонно принимал мою жертву.

— Хвала тебе, отец мой Зевс, царственный тучегонитель, — воззвал я, вскинув руки к небу, — даровавший победу и избавивший царство от беды!!!

Тут же раздались звуки флейт, и я первый затянул хвалебный гимн в честь Зевса. Мужчины подхватили его.

Тем временем освежеванные туши быков унесли для приготовления пиршественного угощения. Пламя пожирало жертвенное мясо, и в воздухе отвратительно пахло горелым. Потом засуетились рабы, обнося участников жертвоприношения водой для омовения и благовониями. Залив угли вином, я направился в свои покои — немного привести себя в порядок перед пиром и собраться с мыслями перед грядущим столкновением.

Я не люблю длительного, настороженного ожидания, и если можно решить дело быстро и бесповоротно, предпочту добрую ссору худому миру. Наверное, рано или поздно я сломаю себе хребет. Но полно, почему?! Или я бросаюсь в бой вслепую? Или не знаю я своих придворных и не смогу предугадать, как они поведут себя? Я уже позаботился, чтобы убрать с пира Андрогея. Он терпеть не может свар и, бросившись разнимать нас, испортит мне все мои замыслы.

Мне всегда на пользу чужие слабости — что друзей, что врагов!

Я подошел к столику, взял медное зеркало и заглянул в него. Полированный металл отразил возбужденно поблескивающие глаза, чересчур яркий, пятнами, румянец на смуглых щеках. Ноздри предательски подрагивают. И дыхание неровное.

Нечего лгать себе: мне страшно идти на этот пир. Но никто, кроме меня, не выиграет сегодняшнего поединка.

Швырнув зеркальце на столик, я решительно покинул свои покои. И уже по пути смог унять дрожь волнения, охватывавшую все мои члены, и в пиршественную залу вступил спокойный, с беспечной улыбкой на лице.

Гости уже были в сборе. Пасифая, восседая на своем обычном месте, любезно беседовала о чем-то с Гераклом. Тот, в новой тунике из египетского льна, вымытый и умащенный, всё равно смотрелся среди невысоких, изящных критян, как глиняный пифос среди изящных каменных сосудов. Его пышные, как у Зевса, кудри, по сравнению с уложенными в прически волосами остальных мужчин, выглядели нечесаной гривой. Но держался он с немалым достоинством.

Гости почтительно поднялись мне навстречу. Я, лучезарно улыбаясь, прошел к своему столу и опустился в кресло. Подал знак, чтобы начинали разносить жареное мясо. Тотчас заиграла музыка, слуги принялись оделять пирующих угощением и наполнять кубки.

— Похоже, сегодня будет на редкость веселый пир, — любезно улыбаясь, произнесла Пасифая. — Надеюсь, ты отдохнешь, богоравный герой, и сердце твоё возвеселится.

Я окинул милостивым взглядом сидящих за столами гологрудых женщин, стройных полуобнаженных мужчин, увешанных драгоценностями. Про себя согласился: скучно не будет. Все недоброжелатели в сборе. Повернулся к своему почетному гостю, улыбнулся ему:

— Надеюсь, Геракл, ты доволен гостеприимством критян?

— Благодарю, великий царь. Твое радушие воистину достойно могущества твоего царства.

Я кивнул, подал знак виночерпию, тот немедля наполнил брату кубок и с поклоном поставил перед ним.

— Мой почтенный гость ни в чем не должен знать сегодня утеснений. Пей и ешь, Геракл, до желания сердца.

Он степенно поклонился.

Я откинулся на подушки. Сегодня моя роль — казаться безмятежным. Пусть все думают, что царь беззаботен и пьян, и не видит косых взглядов вельмож и жриц, не слышит предательского слова «бык», то и дело проскальзывающего в разговорах, не знает, что царица беременна не от своего мужа.

Я поднял кубок, провозгласил славу Гестии и совершил возлияние в её честь.

Виночерпиям было приказано не слишком разбавлять вино для гостей, а мне подавать почти воду. Полагаю, мне не придется ждать много времени.

Не успели гости притронуться к кушаньям, как я вновь поднялся:

— Во славу анакта богов олимпийских Зевса, отца нашего, избавившего Крит от напасти!

Щедро плеснул на пол и залпом выпил оставшееся. Пирующие отозвались дружными и громкими криками в честь Зевса. Давно прошли те времена, когда народ недоумевал, полагая отца моего ничтожнее Посейдона, и возмущался, что я славлю его вне очереди. А сейчас ликуют и веселятся, не смея мне перечить. Не все, конечно.

Я сделал вид, что не замечаю, как царица рассеянно играет с обезьянкой; как поджимает тонкие губы Катрей, которому снова придется подождать с восшествием на престол; как нехотя берет кубок Главк, влюбленный в Посейдона со всей страстью души настоящего воина; как опускает глаза Девкалион… Если и в самом деле нет заговора — тогда будет достаточно просто напомнить всем, где их место. Этим искусством в совершенстве владела моя мать. Может, я и не самый лучший её ученик, но тоже кое-что умею.

А если Ариадна ошиблась?

Тогда меня ничто не спасет. Есть тысячи способов избавиться от человека: яд в вине, или змея в постели, как у Гирнефо, дочери Иолая, — жрицы, которая пропустила меня к месту совершения обряда. Я беззаботно потягивал из кубка сильно разбавленное вино. Мой виночерпий Ганимед, сын Троса, со свойственной ему проницательностью понял, что от него требуется, и умело подыгрывал мне, ласкаясь и рассказывая на ухо разные пустяки. При моей обычной неразговорчивости изображать беззаботное веселье трудно, а тут оставалось только пьяно смеяться да пощипывать его гладкие ягодицы и щеки. Гости будут уверены, что радость и вино затуманили мой разум. И сами потеряют осторожность. Я заставлю их нанести удар первыми! О, Дивуносойо, возлюбленный мой, владыка душ! Ты делаешь людские сердца прозрачными! Помоги мне!!!

— Царь мой, отведай хоть немного жаркого, восстанови свои силы не только питьем, но и едой…

Ганимед едва заметно улыбнулся, показывая взглядом на совершенно нетронутый кусок мяса, лежавший передо мной. Я мысленно выругался. Скверный я всё же лицедей! Занятый своей игрой, я не чувствовал голода и к угощению даже не притронулся. Кивком головы поблагодарил виночерпия, нехотя отщипнул немного мяса, отправил в рот и тут же отер жирные пальцы о волосы услужливо склонившегося Ганимеда. Вкуса мяса я совершенно не ощутил.

Виночерпии суетились, беспрестанно разнося полные кубки пирующим. Возглашались все новые и новые благодарности Зевсу и другим олимпийским богам. Совершались щедрые возлияния во славу их. Придворные состязались в славословии Зевсу и его сыну. Акробаты, танцоры, мимы с их непристойными шутками, сменяя друг друга, услаждали взоры пирующих своим искусством, с легкостью совершая невероятные прыжки и изгибаясь, будто лишенные костей. От непрерывно звучавшей музыки у меня начала слегка побаливать голова.

Геракл оживленно беседовал с Пасифаей. Она что-то рассказывала, тот в ответ улыбался и откровенно любовался и восхищался моей женой. Интересно, он тоже, как все известные мне ахейцы, считает критянок бесстыдными и легко доступными? Хотя ахейцы не так уж глупы, раз держат свих женщин взаперти и позволяют им покидать дом только закутавшись в покрывало. Женщина — опасный враг. Её телесная слабость оборачивается страшной силой… Я почувствовал, как начинают предательски подрагивать ноздри. Нельзя мне об этом думать сейчас. Побеждает тот, у кого сильнее выдержка. Кто нанесет удар первым — тот обречен. Только бы не сорваться!

Я поспешно перевел взгляд на Пасифаю и заставил себя подумать, насколько она красива. Круглое, гладкое лицо с огромными глазами цвета яшмы, бровями вразлет — словно усики осы, с пухлым, чувственным ртом. Короткий вздернутый нос ее ничуть не портит. Беременность еще не заметна, но лицо уже пополнело, и большая белая грудь налилась. Пасифая всегда жаловалась, что в эту пору ей больно прикасаться к грудям и приходится пудрить их, чтобы не было видно синих жилок. Она считает их некрасивыми, а я в это время готов забыть и её снисходительную мудрость, и полнейшее равнодушие ко мне, и то ледяное спокойствие, с которым она встречала мой гнев. Эта женщина родила мне девять детей и в то же время никогда не принадлежала мне! Заблуждений на этот счет у меня не было — после случившегося в священной роще Бритомартис я настолько смущался и каменел в присутствии своей супруги, что говорить о каком бы то ни было наслаждении в любовной игре не приходилось. Я даже не оставался с Пасифаей до утра, а, выполнив свое царское дело, уходил.

Хотел бы я знать, испытала ли она хоть малейшее удовольствие, сойдясь с быком?

Нет, так не годится.

Я плохой хозяин — совсем забыл о гостях. Того гляди, пропущу момент, когда придет время подавать главное угощение. Зевнул и окинул ленивым, затуманенным взглядом гостей. Кажется, пора.

Пирующие уже заметно опьянели, в зале становилось все более шумно. Недобро шумно. Достаточно бросить уголек в сухую солому, чтобы вспыхнул пожар.

Мне необходимо сделать так, чтобы ссору начали они — не я. Воззвав к богам, чтобы моя хитрость удалась, я поднял свой кубок:

— Во здравие Геракла, избавителя от бед!

И совершил возлияние, словно богу. Конечно, это было дерзко, и мой шаг оказался более чем удачен. Главк со стуком поставил свой кубок на стол и решительно вскочил.

— Мало того, что у тебя не хватило сил самому избавить свое царство от беды, так ты еще воздаешь чужестранцу божеские почести, предназначенные Владыке Крита Посейдону!!!

Музыка мгновенно стихла. Акробаты, теснясь в дверях, торопливо выбежали из зала. Я изобразил недоумение:

— Но что я такого совершил, Главк, что так разгневало тебя?

Кровь бросилась в лицо моему сыну. Упрямо, по-бычьи, наклонив голову, он перекатил желваки на скулах, пытаясь сдержаться. Но где уж! Он привык говорить все, что думает, невзирая на лица. Главк всегда был таким, и я лелеял его прямодушие, восхищаясь им, как редким цветком! И вот, надо же, как самое лучшее в его душе обернулось против него!

— Ты даже не замечаешь ничего дикого в словах и делах своих! Это слишком!!! Ты разрушаешь устои царства и древний порядок, ты разгневал Посейдона, отец! Ты не можешь больше быть царем! — продолжал Главк запальчиво.

Он сейчас был подобен гневному быку, летящему на тавромаха.

— Как ты смеешь кричать на своего отца?! — выдохнул я и грохнул по столу кулаком.

Играть, так играть! Ты уже попался в ловушку, Главк! Что же, ты сам виноват. Прав был Асклепий: ума у моего сына не больше, чем требуется для воина. Здесь дворец, Главк, а не безбрежная гладь моря, и мы не пираты. Вот ты весь открылся для удара, сын. Жаль, что не Катрей. И не Пасифая, которая лишь на мгновение сменила свою беззаботно-приветливую маску на недоуменно-брезгливую — какую, мол, выходку еще выкинет спьяну её драгоценный супруг? Теперь — только бы никто не помешал! Я покосился на Геракла. По счастью, он ввязываться не собирался и мастерски изображал растерянность.

— По-твоему, я вернулся бы, не защищай меня более могущественный бог, чем Посейдон? Он хранит меня. Поможет ли тебе твой Энносигей? Давай проверим — бык здесь, и я готов нарушить свой запрет на бычьи игры. Пойдем!

Я решительно встал, а в животе предательски похолодело. Конечно, я продумывал свои действия. И рассчитывал на здравомыслие Главка, который, при всей вспыльчивости, на верную смерть не пойдет. Ну, а если вино настолько затуманило его разум, что он забыл о всякой осторожности? Поддержи, Главк, мой вызов, думаю, Катрей на утро мог бы с чистой совестью именоваться царем Крита. Но боги были сегодня благосклонны к нам обоим: Главк потупился и не двинулся с места.

— Я жду.

В наступившей тишине это звучало более чем зловеще. Я уставился на сына в упор. Моего взгляда дети иногда боялись не меньше, чем я — взгляда собственной матери. Даже Главк. Уже никто не сомневался, что он обречен на смерть. Даже Пасифая, утратив свое спокойствие, схватила меня за руку и, стараясь придать своему властному голосу мягкость, попросила.

— Минос, Главк просто пьян… Минос…

— Мой сын вырос и ищет себе царства. Вполне возможно, он может заменить меня, — я не повышал голоса, издевательски растягивая слова. — Если он выйдет живым от быка — я согласен уйти. Пойдем!

Главк не выдержал:

— Прости, отец. Я дерзко усомнился в твоем величии и разуме… — еле слышно пробормотал он. — Вино отуманило мой разум…

— Стыдись!

И добавил брезгливо:

— Сядь! — я хоть и рассчитывал на то, что Главк испугается, всё же столь откровенный страх был мне неприятен.

Он просто рухнул на место. Губы его дрожали и кривились. Этот высокий, тяжеловесный мужчина, победитель многих сражений, готов был расплакаться, как выпоротый при всех мальчишка. Жалость резанула моё сердце, но я подавил её. Отступать было поздно. Взяв кубок, я обвел взглядом пирующих. Все быстро, очень быстро, расплескивая вино и испуганно-свистящим шепотом поторапливая виночерпиев, последовали моему примеру — даже царица. Бледный, как покойник, Главк взял свой килик и пролил вино — рука его дрожала.

— Прости, отец, — едва слышно произнес он, облизнув пересохшие губы.

Неужели он поверил, что я могу кинуть свое дитя под копыта чудовищу? И все сидящие вокруг — тоже? Самым суровым наказанием, которому я подвергал своих детей, было ледяное молчание и запрет приближаться ко мне до тех пор, пока виновный не получит прощения. Что же, они наслышаны от отцов и дедов, как без жалости казнил я своих недавних соратников в конце первого года правления. Не буду их разубеждать! Иначе угроз расправы для восстановления порядка станет мало. А повторения казней я не хочу.

Молчание стало невыносимым, как в склепе. Тем не менее, никто не посмел встать и уйти. Долго так продолжаться не могло. Первой не выдержала жена Главка Акаста — поднялась и на негнущихся ногах, пошатываясь, подошла ко мне, рухнула на пол, обняла мои колени и, с трудом удерживая слезы, произнесла хрипло:

— Пощади его, милостивый царь и богоподобный отец мой!

Я отстранил её, резко выпрямился, обвел всех взглядом и остановился на одном из своих вельмож.

— Синит, ведь ты имеешь взрослого сына, не так ли?

— Да, мой царь. — вельможа попытался сохранить достоинство, но бледность выдавала его.

Ещё бы ему не испугаться — он первый подбивал всех выступить против царя ещё тогда, когда Посейдон не вселился в этого трижды проклятого быка. Можно подумать, соглядатаи Ариадны зря получают свою плату!

— И что бы ты сделал с сыном, позволившим себе заговорить с отцом подобным образом? — спокойно продолжал я.

Синит затравленно посмотрел на меня, потом хрипло произнес:

— Не знаю, государь. Твой закон, принятый в первое девятилетие твоего благословенного правления, гласит, что отец волен карать виновного в непочтительности сына по разумению своему.

Конечно, перекладывает ответственность на мои плечи.

— А ты, Дамнаменей? — я перевел взгляд на другого ревнителя старых богов.

Тот потупился и что-то промямлил, заикаясь и бледнея.

— И что делать мне? — горько произнес я. — Любой поденщик счастливее меня, потому что их сыновья чтят отцов своих.

Я повернулся к старшему сыну и, сверля его взглядом, спросил:

— А ты что думаешь, как мне поступить, Катрей?

Тот сгорбился и, не глядя на Главка, произнес:

— Разве пожелавший смерти отцу своему достоин жизни?

Я поморщился: мне неприятен был испуг Главка, но такой отвратительной подлости я и вовсе не переносил! Действительно, плох тот отец, чьи сыновья выросли такими.

— Я запомню, что ты сказал, Катрей. Ты ведь умен, не так ли? Ты понял, о чем речь?

Еще бы он не понял! Прямодушный Главк может выступить в открытую, но масла в огонь всегда подливает Катрей. Неужели он полагает, что я не смогу найти доказательств его вины?

— А ты что думаешь, Девкалион? Не отводи глаза, имей смелость повторить, что согласен с братом. Или возражай!

И этот не посмел перечить явной несправедливости. Победа всегда горька.

— Главк, а ты что думаешь?

Тот уже собрался с духом и смело поднял голову. Я бы удивился, если бы он до сих пор не совладал с собой. Все же это — воин и, из всех присутствующих здесь сыновей, самый любимый.

— Я в твоей воле, отец, и если моя кровь умилостивит Посейдона, пусть будет так.

Его жена вскрикнула и почти без чувств опять припала к моим коленям. Где уж ей понять, что ответь её муж иначе, я бы, может, и отправил его прямо к быку.

— По крайней мере, один из моих сыновей вырос мужчиной! И ведёт себя, как царь. Что же, смелость спасла тебя. Я дарю тебе жизнь, Главк. Тебе стало тесно в моем доме? Завтра ты возьмешь корабли и моряков и отправишься искать себе царство подальше от этих берегов. И храни тебя Посейдон, если Зевс тебе не по нраву! Утром я назову имена тех благородных мужей, которым доверю сопровождать моего сына. Я сказал.

И, отстранив Акасту, с радостными криками лобызавшую мои ноги, вышел из залы.

Асклепий. (Седьмой год третьего девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Я снова победил. Беда миновала. Геракл с проклятым быком уплыл в Микены. Катрей отправился с особо недовольными вельможами на Парос — собирать налоги под неусыпным присмотром четверых моих сыновей от Парии. Уж те благодушествовать не будут — и Пасифаю, и все её потомство они терпят весьма неохотно. Да и Парос — не в пример Криту — остров, на котором мою власть сразу приняли и подчинялись ей с благоговением.

Смутьяны присмирели. Для надежности я разослал их по всем Кикладам — разумеется, с разными поручениями и под присмотром верных людей.

Вчера с тремя десятками кораблей ушел в море Главк. Мы простились холодно — оба чувствовали себя правыми. К тому же сын, поняв, что жизни его ничего не грозит, обозлился на меня за публичное унижение. Что же, он всегда был таким гордым, даже малышом.

Вот он — твой истинный лик, Нике-Победа. После невероятного напряжения и усилий — пустота и тоска. Я сам зачерпнул из кратера неразбавленное вино, налил в кубок. Я уже не первый раз приказываю Итти-Нергалу никого ко мне не пускать, прогоняю даже рабов — они слишком болтливы. Хотя, думаю, во дворце всё равно все знают, что я пью. В этом проклятом месте ничего нельзя утаить.

Я поднял тяжелый канфар, медленно поворачивая его в пальцах. И тут бык, будь он проклят! Изогнул свое мощное, красивое тело, воздев на рога хрупкую девушку. Неразбавленное вино цветом напоминает кровь. Я сделал несколько глотков. Вокруг столько народа — и ни одного собеседника, кроме кубка с вином.

Вино, кстати, старое, на амфоре была бирка с указанием «Второй год третьего девятилетия правления любимца богов царя Миноса, сына Зевса, царские виноградники долины Тефрина, вино 12 разлива». Оно собрано за два года до того, как Главк утонул в пифосе[43] с медом и мы искали его по всему дворцу. Значит, мой дорогой собеседник, ты должен помнить и Асклепия, который Главка нашел и оживил…

…Нам и в голову не приходило искать малыша в погребах. Как он сам объяснил потом, у него укатился вниз алебастровый шарик. Главк бросился за ним, споткнулся о ступеньку и полетел вниз головой в пифос с медом, который, как назло, забыл закрыть нерадивый поваренок.

Служанки и стражники искали ребенка на двух этажах дворца, толпа прорицателей только увеличивала суматоху.

И тут появился Асклепий. Правда, тогда он предпочитал, чтобы его называли Полиэйдосом, аргосцем, жрецом Диониса.

В толпе орущих перепуганных женщин и обозленных мужчин он один был спокойным и уверенным настолько, что я не смог усомниться в успешности поисков.

Я хорошо помню, как он подошел ко мне, положил руки на мои плечи и произнес:

— Я найду его, царь. Только вели всем жрецам и прорицателям покинуть дворец. Они слишком шумят и мешают друг другу.

На Полиэйдосе было платье почти до пят и небрида[44] из оленьей шкуры. Длинные льняные волосы, подхваченные тонким ремешком, спадали почти до пояса; бритое по критской моде лицо выглядело, пожалуй, зловеще: очень большие серые глаза под тяжелыми верхними веками, суровые складки от крыльев носа, насупленные брови, большой рот с плотно сомкнутыми губами.

— Отведи меня туда, где нет людей, и останься со мной, — приказал (именно приказал) он.

Я снизу вверх (Полиэйдос был очень высок) посмотрел на него и, как завороженный, махнул рукой, повелевая всем удалиться. Пригласил его в свою спальню. Он скинул небриду, по-хозяйски швырнул её на царское ложе, и, велев мне сидеть и не мешать ему, опустился на пол. Завел странные напевы — тоскливые и пронзительные, временами напоминающие то поскуливание собаки, то щебет ласточки, то уханье совы. Взывал он, тем не менее, к Аполлону, что было весьма странно для жреца Диониса.

Прошло немало времени, прежде чем он принялся чертить на полу узор. Следя за его тонким, длинным пальцем, я узнал знакомую мне по снам и видениям закрученную влево спираль. Полиэйдос вел её неуверенно, будто нащупывая дорогу в трясине. Но, завершив, вскочил и решительно вышел из комнаты. Я покорно последовал за ним. Жрец двигался по дворцу так, будто всю жизнь ходил по этим запутанным переходам. Он напоминал собаку, идущую по следу.

Когда мы спускались в погреб, навстречу нам вылетела большая сова — вестница смерти. Жрец решительно прошел к пифосам с медом. Дальше я сам догадался, где искать пропавшего сына. Над одним из сосудов жужжали пчелы. Полиэйдос, встав на колени, запустил обе руки в горло пифоса, вытащил оттуда Главка и положил на пол. У меня подкосились ноги, я тупо глядел на маленькое, уже окоченевшее тельце. И ничего не мог ни сказать, ни сделать. Я даже не сразу почувствовал, что Полиэйдос взял мои руки и осторожно разминал их в своих перемазанных медом ладонях. А потом я услышал его голос.

— Я не АСКЛЕПИЙ, царь, и не умею оживлять мертвых. Боги запрещают даже Асклепию совершать такое под страхом смерти. Но я не УМЕЮ ОЖИВЛЯТЬ ПОКОЙНИКОВ!

Со стороны смотреть — человек униженно оправдывается. Причем в том, в чем его никто не обвинял. Я понял, зачем он это делает, и удивленно вгляделся в некрасивое лицо жреца. О, боги Олимпийские! Конечно же, это Асклепий, сын Аполлона! Горе совсем лишило меня разума, если чужого имени и сбритой бороды хватило для того, чтобы скрыть от меня правду!

И я подыграл ему. Боги запрещают Асклепию оживлять покойников? Но если на весы будет положена его, ПОЛИЭЙДОСА, жизнь?

Я вырвал руки из его липких от меда ладоней, стал звать стражу и, когда на мой голос сбежалось полдворца, велел:

— Заточить жреца Полиэйдоса в гробницу, где похоронена моя богоравная мать, вместе с телом моего сына! Немедля! И не выпускать, пока он не оживит ребенка!

Пасифая попыталась успокоить меня, убедить собравшихся, что горе помрачило мой рассудок. Но я уже приучил своих воинов слушаться только моих приказов. И они подчинились. Полиэйдоса увели. Я хорошо помню, как спокойно шел он, прижимая к груди тело Главка, и за ним оставался след из капель меда. Пасифая обняла меня за плечи и, нежно уговаривая, подтолкнула к выходу. Кажется, это был единственный раз, когда я пробыл в её спальне до рассвета. Искреннее участие жены пробудило во мне такое желание, что попытки Пасифаи напомнить о трауре не возымели никакого действия. Я твердил, что Главк жив, и настаивал на своем, пока Пасифая не уступила моим домогательствам. Может, потому у Андрогея такой необычный для нашей семьи нрав, что он был зачат в этом безумном порыве?

А наутро перепуганные стражники привели ко мне воскресшего Главка — как обычно непоседливого и румяного, и Полиэйдоса. Вот уж кто выглядел настоящим покойником. Он вяло говорил что-то про траву, которую принесла змея, чтобы оживить убитую подругу. А к вымазанной засохшим медом тунике пристал совершенно черный песок. Я ни минуты не сомневался, что Асклепий ходил в Аид.

На следующий день я с пышной свитой прибыл в его дом: привез вознаграждение. Жил врачеватель недалеко от Кносса.

Работник, возившийся в огороде, заметив мой паланкин и процессию разряженных придворных с громадным Итти-Нергалом во главе, потрясенно вскрикнул и помчался предупредить хозяев. Когда мы приблизились, нас уже встречала высокая, молодая и красивая женщина. Судя по всему — жена врачевателя. Вот она-то казалась истинной дочерью Аполлона, в отличие от её страшноватого мужа. Я выбрался из паланкина и, велев свите ждать снаружи, приблизился к ней.

— Я хочу видеть жреца Полиэйдоса, аргосца. Ты, наверное, его жена? Эпиона, если мне не изменяет память?

— Да, царь Минос, — она плавно, с достоинством поклонилась — Меня действительно зовут Эпиона. Хотя не знаю, где довелось тебе, богоравный владыка, слышать мое скромное имя. Мой муж спит. Но я разбужу его.

Отец говорил мне, что этот сын Аполлона, в отличие от своего отца, далеко не любвеобилен и за всю свою жизнь разделил ложе лишь с собственной женой. Теперь, увидев ее, я понял, почему. Никогда не видел таких красавиц! Пушистые, медового цвета волосы и глаза, как звезды в безлунную ночь. Высокая, полногрудая, с крутыми бедрами и крепкой спиной, она походила на большую и сильную рыбу, сверкающую чешуей, и на теплое, весеннее солнце. При одном взгляде на неё душу наполняло ощущение умиротворенного блаженства. Если нрав этой красавицы столь же благороден, как облик, то передо мной стояла совершеннейшая из жен.

Эпиона скрылась в доме. Из-за двери тотчас выглянули две девчоночьи мордашки и с любопытством уставились на меня. Я поманил детишек. Они смело приблизились. У старшей за спиной был привязан малыш. Девочки вежливо поздоровались.

— Я — Панакея, почтенный гость, — учтиво, но без подобострастия представилась старшая и указала на сестру: — Это Гигея. А это (она кивнула на малютку) — Эгла.

Дочери Полиэйдоса внешне походили на ахеянок: рослые, светловолосые. Косички девочек сверкали на полуденном солнце, как золото. Но держались они вольно, скорее, как критянки.

— Ты, наверное, больной? — поинтересовалась Панакея, — Что у тебя болит?

— А ты — врачеватель? — засмеялся я.

— Отец учит меня и сестру своему искусству. Он очень хороший лекарь. А его учил наш дедушка, сам Аполлон. — И спохватилась: — Не стой во дворе. Пойдем в дом.

Гигея, подчиняясь сестре, взяла меня за руку и потянула ко входу.

Жил сын Аполлона небогато. Глинобитный пол, низкие сидения вдоль стен, глиняная посуда. Совершенная чистота. И ощущение покоя.

— Вставай сейчас же! Сам царь явился, и при нём свита, — доносилось из соседней комнаты.

Полиэйдос что-то промычал спросонок.

— Что ты делал в его дворце?! — заворчала Эпиона, и в голосе её послышалась тревога. — Ну, конечно, опять! Как я могла не догадаться, что тебя принесли в паланкине не потому, что хотели оказать честь, а потому, что ты не мог идти! Ну ты же клялся мне, что больше никогда этого не будет!

— Перестань, — пробормотал Асклепий, и я про себя отметил, что он мастерски умел приказывать царям, но не собственной жене. — Всё же обошлось.

— Прошлый раз обошлось, сейчас обошлось! Ты вдовой хочешь меня оставить, а детей — сиротами! Да как только тебе самому не противно?! А, да что с тобой спорить!!!

Никогда не слышал, чтобы женское ворчание звучало так ласково. Меня не обманешь. Эта красавица любила своего страховидного мужа.

— Не надо со мной спорить, — голос Асклепия звучал слабо, видно, чувствовал он себя прескверно. — Лучше подай умыться.

Некоторое время было тихо, только он плескался и фыркал, умываясь. Потом она опять заворчала:

— Достался же ты мне в мужья! Уйду от тебя!

— Я давно говорю, тебе требуется наездник помоложе и погорячее.

Судя по всему, она шлепнула его полотенцем, и я услышал их счастливый смех. Асклепий мог позволить себе так шутить! Его дом, как солнцем, был пронизан взаимной любовью и радостью. Мне бы такую роскошь во дворец! Наверное, я не совладал со своим лицом, и Панакея поняла это по-своему, взяла мою руку в свою крохотную ладошку:

— Может, я смогу облегчить страдания, пока отец не пришел? Что у тебя болит?

— Душа, — ответил я.

На смышленой мордочке девчушки мелькнуло недоумение. От дальнейших расспросов меня спасло появление хозяина дома. Выглядел он действительно разбитым: бледный до серости, осунувшийся. Увидев меня, жрец смущенно улыбнулся. Улыбка сразу изменила это странное лицо. Я вмиг забыл о его непривлекательности.

— Приветствую тебя, Асклепий, сын Аполлона.

Он испуганно вздрогнул.

— Не бойся, свита стоит за оградой. Никто от меня не узнает твоей тайны. Я пришел посмотреть на твой дом.

— Приветствую и тебя, Минос, сын Зевса, — врачеватель развел руками, показывая, что вот он, его дом, и смотреть тут особо не на что.

— На что живешь ты?

— Я — врачеватель. А работник, две рабыни и жена ещё управляются с огородом и виноградником. Я там не работаю.

И добавил с виноватой улыбкой:

— Мне нужны нежные руки, анакт.

— Плоды людской благодарности, я вижу, не обильны, — рассмеялся я, оглядывая скудную обстановку.

— Вовсе нет, — решительно возразил Асклепий. — Я лечу всех, и люди охотно отдают мне самое дорогое.

— Какова же была наибольшая плата? — поинтересовался я. — И давно ли ты получил её?

— Да вот, не далее как на прошлой луне. Принесли мальчика, страдавшего камнем. Я спросил, сколько он мне заплатит. Он пообещал десять бабок — всё своё богатство.

— Заплатил? — улыбнулся я.

— Заплатил, — серьезно ответил Асклепий. — Но я не удержал этой роскоши в своих руках. В тот же вечер ему же и проиграл.

Лицо его было серьезно, а в глазах так и плескался солнечный смех. Я не выдержал, расхохотался. Он просто заворожил меня. Повезло же его детям и жене!

— Я заплачу меньше, чем этот щедрый мальчик: там стоит десяток ослов, груженых зерном, оливковым маслом, вином и золотом. Это далеко не все, что я имею. Но прими, божественный, мой скромный дар, — я согнулся в поклоне, пряча слезы, — и спасибо, что ты… вернул мне сына…

Асклепий взял меня за руку. У него действительно были очень нежные пальцы…

Я привязался к нему с этой встречи. Вернее, влюбился, как мальчишка. Он, подобно Дивуносойо, обрел надо мной особую власть. Но — совсем другую. Дивуносойо весь был пронизан чувственностью. Он явился в мир, чтобы наслаждаться и дарить наслаждение. За всю свою жизнь, хотя ложе со мной делили многие, я не знал существа, более искусного в любовной игре. Асклепий же был примерным супругом и отцом. И со мной он держался с отеческой лаской и жалостью — не больше.

Переселиться в город Асклепий отказался, но до его жилья было недалеко, и я часто навещал этот дом. Чтобы иметь причину, попросил сына Аполлона обучить воскресшего Главка искусству прорицания. Тот, заявив, что у Главка нет ни малейших способностей, к моему удивлению, тут же согласился. Я надеялся добиться взаимности.

…Вот уж не думал, что давние дела так встревожат меня. Но таково бремя победы. Каждый раз открываются старые раны. Я допил вино, налил новый кубок и продолжил ворошить воспоминания. Какие ни есть — все мои. Может быть, это куда главнее, чем написанные мною законы, выигранные войны и построенные дворцы. Это — моя жизнь. Я ободрался об неё в кровь, но у меня нет ничего дороже этих воспоминаний!

Добродушный Асклепий оказался не менее жесток, чем капризный Дивуносойо. Пасифая в священной роще изодрала мне тело. Эти двое — душу. Один — неожиданно бросив меня. Второй…

…В тот день у меня после разговора с Пасифаей разболелась голова. Асклепий взялся помочь. Уложив меня на набитую травами подушку, сел рядом и принялся нежно поглаживать мои виски. Он всегда безошибочно находил место, где гнездилась боль, осторожно выманивал её из укрытия и убивал. Так было и сейчас. Кажется, я задремал, но вдруг неприятное ощущение пробудило меня. Так бывает, когда видишь, что кто-то чужой роется в твоих ларцах с драгоценностями. Открыл глаза. Асклепий все еще сидел, поглаживая мои виски. Пальцы у него были ледяные, а лицо — постаревшее, немногим более живое, чем после воскрешения Главка.

— Асклепий?

Он вздрогнул и заставил себя улыбнуться. Но вид у него был, как у застигнутого на месте преступления воришки.

— Что ты делаешь? — обозлился я.

Он вскинул на меня глаза и сказал, извиняясь:

— Ты вправе сердиться, царь. Я пытался познать твою душу.

Мне стало стыдно за свой гнев:

— Прости меня, я совершенно не владею собой.

Краска медленно возвращалась к его щекам. Но глаза все еще были тусклые, больные.

— Видно страшно в моей душе, как в Аиде?

— В Аиде — не так уж и плохо, царь. Тем, кто не боится смерти. По крайней мере, тебя он не испугает.

— Ты часто бываешь там? — уточнил я.

— Нет. Но доводилось. Мне каждое путешествие дорого стоит. Ползу, как слепой щенок. Значительно проще, если есть помощник… Я хочу сказать, что без тебя я не оживил бы Главка, царь. Это ты провел меня дорогой смерти.

Вот как? Он действительно познал мою душу. Я почувствовал, что сейчас заплачу. Опустил голову, с отчаянием прошептал:

— И теперь ты попытаешься сам пройти по этому пути? Выведать при помощи своих тайных уловок у меня дорогу — и пойти… один?

— Да, анакт, — виновато прошептал он.

Я не выдержал:

— Что ты творишь?! Зачем ты споришь с судьбой? Она тебе и так дала всего по полной мере! Ты весь — порождение солнечного света, радости, жизни. Тебе легко быть собой. А каково мне? Думаешь, я не знаю, кто я такой?!

— Ты знаешь, что порожден силами смерти? Откуда? Сам догадался? — поинтересовался Асклепий, подавшись вперед.

— Нет, Дедал сказал.

Асклепий брезгливо сморщился. Дедала он невзлюбил сразу, как только первый раз увидел. Я знаю это точно, хотя сам врачеватель изо всех сил скрывал свои чувства.

Дедал. (Шестой год третьего девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

— У всякой вещи есть суть, — размеренно и вдумчиво, словно взвешивая каждое слово, говорил мне Дедал. — Надо только уметь её увидеть. Вот — простой комок глины. Какая у него суть?

Я посмотрел на молодого мастера. Он сидел перед гончарным кругом, улыбался, стараясь придать своему заросшему до глаз бородой лицу выражение приветливое и добродушное, отчего оно становилось лишь еще более зловещим и ехидным. Ему явно хотелось понравиться мне. Зачем? Я ведь уже приютил его, покривив душой перед справедливостью. Рукодельный карлик (ростом не выше моего, но ко всему еще и сутулый, почти горбатый), позавидовал мастерству своего ученика и племянника Пердикса, сына Поликасты, и убил его. Надо было отдать эту тварь афинскому царю Кекропу для суда. Но он задал мне всего один вопрос, и, восхитившись его пронзительным умом и искусством, которое было невероятным для молодости умельца, я сохранил ему жизнь и укрыл на острове.

Понимая, сколь шатко его положение, афинянин постарался расположить к себе всех. И небезуспешно. К каждому нашел он свой ключик. Куклы, приводимые в движение тайными механизмами, площадка с искусными узорами для танцев. Меня он приручал мудрыми беседами, раскрывая тайны мироздания. Его познания были огромны, а мыслил он, как старик. Рядом с ним я, годящийся ему по возрасту в деды, чувствовал себя зеленым юнцом. Для него во всем Космосе не было ничего таинственного, а в Хаосе — величественного. Одно становилось готовым изделием, второе — материалом, подлежащим обработке. Подозреваю, что среди поведанного им имелись и знания, тщательно хранимые жрецами, и возможность прикоснуться к сокровенному заставляла меня дорожить мастером и искать встреч и бесед с ним.

Начинал разговор он всегда с пустяка. Вот и сейчас — протягивал мне комок глины, а в его глазках уже поблескивал лукавый огонек.

— Какую суть придашь — та и будет, — ответил я.

— А какую, царь?

Я взял комок в руки. Он был холодный и попахивал тленом. Держать его было отвратительно, как кусок падали. Всё же, поддавшись желанию узнать, что скажет мастер, я принялся мять её в пальцах. Дедал ждал. Я неумело слепил человечка, усадил его на землю и, подумав, укрепил его руки на коленях, чтобы они подпирали норовящую завалиться голову.

— Хоть вот такую.

Дедал посмотрел, как фигурка косится и падает на бок, цепкими пальцами мастерового уложил её. Получилось, что глиняные ножки фигурки оказались подтянутыми к животу, а ручки прижаты к груди. Дедал лишь слегка согнул глиняную шею человечка, отчего его голова уперлась в колени. Меня передернуло. В такой позе у нас, в гробах-ларнаксах, хоронят мертвецов. Намек на труп был мне неприятен.

— Или такую.

— Может, так и надежнее, но первый человечек мне больше нравится. Глина просто слишком жидкая.

Дедал хитренько блеснул глазами.

— Ты ведь понял её суть, царь. Сразу. Но упрямо пытался сделать из неё живое. А она принадлежит мертвому. Из неё можно сделать мертвое. Для живого нужна другая.

— На кладбище ты её, что ли, накопал? — я сдвинул брови, охваченный негодованием.

— Да, — Дедал пристально посмотрел на меня своими маленькими красными глазками.

— Зачем? — выдохнул я, борясь с подступившим к горлу возмущением и отвращением. Поспешно вытер руку о гончарный круг.

— Проверить, почувствуешь ты или не почувствуешь? — сказал он и добавил удовлетворенно: — Почувствовал.

Меня передернуло. Неприятно знать, что кто-то видит тебя насквозь.

— Моя мать была жрицей, Дедал. Я многое от неё перенял. Отчего бы мне не почувствовать?

— Почему ты оправдываешься? Ты владеешь великой силой и можешь обратить её против врагов твоих и во славу царства своего. Можно подумать, ты стыдишься своего дара.

Очень метко. Точнее не скажешь. Именно стыжусь!

— Он служит только разрушению. Я хочу созидать, Дедал.

— Всё опять повторяется. Ты принадлежишь смерти, Минос. Чтобы созидать — нужен другой царь. Ты послан в этот мир разрушать, повелитель, что у тебя отменно получается. Ты рушишь старые законы. Ты низвергаешь старых богов. Но доволен ли ты почтением, которое критяне оказывают Зевсу? Исполняются ли в селах и городах Крита законы, что ты повелел начертать на скрижалях и возглашать по всем городам?

Разумеется, и тут Дедал был прав. Я давно подозревал, что мне дано знать тайны смерти. Все в ней было для меня просто и понятно. Уж не знаю, от каких темных богов досталось мне это знание. Я сродни быкоголовому Минотавру. Запряженный в плуг бык разрушает целину, рыхлит землю для зерна. Но если пустить его на зазеленевшие всходы — потопчет, пожрет, помнет и заваляет. Вряд ли на том месте соберут урожай.

Секреты жизни я постигал с трудом.

— Я давно смотрю, как бродишь ты по ночам, без цели. Но куда бы ты ни шел, путь твой всегда сводится к одному, — продолжал Дедал скрипучим, неприятным голосом. — Вот к этому. Скажи, тебе это знакомо? Что это значит?

Он грязным, с обломанным ногтем пальцем начертил на полу двойную спираль, закрученную в разные стороны.

— То же, что и лабрис. Смерть и возрождение. Ну и что? — ответил я.

— То, что ты всегда проходишь только половину пути, — он ткнул пальцем в ту часть узора, что змейкой свивалась влево. — Это — дорога только в одну сторону. Путь смерти. Второй половины тебе знать не дано.

Меня охватил гнев и стыд.

— Ты хочешь знать — почему? — спросил Дедал, не обращая внимания на то, что я залился краской. — Ты не такой, как все. Ты — изгой из рода своего, ушедший от матери своей и отца своего.

— Отца? — искренне удивился я. И попытался вспомнить, когда хоть раз поступил против Зевса.

— Что ты знаешь о Муту, сын зевсовых колен?

— Кто такой этот Муту? И почему ты говоришь, что Зевс не мой отец, а лишь принявший меня как сына? — я был так удивлен, что даже не мог сердиться.

— Потому, что я знаю, мой царь, — ответил Дедал. — И мне ведом Муту — бог смерти в Ханаанских землях, откуда родом твоя мать. Он — твой истинный отец. Ведь мать твоя блюла обычаи своих земель. И прежде, чем быть просватанной, она отправилась в храм Ашторет и сошлась с тем, кто выбрал её. Владыка смерти Муту прельстился красотой Европы. Его семя проросло в чреве твоей матери. Она была в тягости, когда Зевс похитил её. Но его вполне устраивал ты с твоим даром сеять смерть и разрушение вокруг себя. Так что, во избежание пересудов, Зевс просто назвал тебя своим сыном.

О, боги!

Я с трудом перевел дыхание, и тут ярость вырвалась из оков изумления. Не вспомни я о быкоголовом — убил бы на месте мерзкого карлика!

— Ты лжешь, афинянин! — воскликнул я, вскакивая. И, не сдержавшись, ударил его кулаком по лицу. Он невозмутимо размазал большой ладонью кровь и глину по щеке и произнес:

— Гневаешься — значит, знаешь, что я прав. Не знаешь, так догадываешься. Посмотри на себя — разве в твоем облике есть хоть что-то, что напоминало бы Зевса?

Он выпрямился и, нависая надо мной, продолжал, будто гвозди вколачивал:

— По праву рождения и крови ты — царь мертвых, не живых! Великое предназначение предстоит исполнить тебе, сын великого бога! Но путями жизни ты не ходил и не будешь ходить никогда. Зевс избрал тебя потому, что ему хочется утвердить свою власть в чужих владениях — на земле Посейдона. А для этого нужно уничтожить тот мир, который был создан здесь Посейдоном и Бритомартис, населить остров иным народом. Только для этого он и поставил тебя царем над Критом. И, выполнив свою работу, ты уйдешь в небытие, потому что для созидания ты Зевсу не нужен. Ты отрекся от рода своего. И возрождения тебе не будет!

Кровавая пелена поплыла у меня перед глазами.

Пусть он подавится своей правдой!

Раздавлю гада!

— Разве так должно поступать самому справедливому из царей? — с издевательской улыбкой заметил Дедал.

Я поспешно перехватил свою, уже готовую нанести удар, руку за запястье и сжал до боли, пытаясь отрезвить себя.

— По какому праву ты хочешь убить меня? Разве я совершил преступление на Крите, царь? Или сыновья богов могут забыть о законе? Тогда почему, когда сын Зевса Радамант убил человека, — ты приговорил его к изгнанию? — ехидно улыбался Дедал, глядя мне прямо в глаза.

Он и об этом знает правду? Законы брата моего, Радаманта, казались мне более совершенными, чем собственные. Потому я и не стал препятствовать его решению покинуть Крит, после того, как гепет Эндий был случайно убит Радамантом на охоте. Брат был мудр и прозорлив, он давно понимал, что у меня на душе. Я вновь услышал его слова, еще более страшные оттого, что они были сказаны ласково и успокоительно: «Конечно, ты можешь очистить меня от нечаянного кровопролития, Минос. Но зачем мне испытывать судьбу? Ты хочешь быть единственным великим и мудрым государем на Крите. И ты можешь быть им. Киклады велики — я уеду на любой из островов, дабы насаждать там законы великого анакта Миноса. Мы расстанемся как братья, сохранив приязнь межу собой. И когда нас будет разделять виноцветное море, мне будет легче признать твое старшинство». «Я полагал, что хорошо скрываю свою зависть к твоему уму,» — попробовал улыбнуться я. «Не тебе одному стал тесен этот остров, — произнес Радамант. — Мне тоже.» Я молча кивнул и не стал переубеждать брата. Если бы мне хотелось, чтобы Радамант оставался подле меня, разве не нашлось бы у меня слов удержать его?

Я пристально вгляделся в лукавое лицо Дедала:

— Можно выдать тебя Кекропу. На Афинской земле ты совершил преступление, достойное смертной казни.

— Думаешь, я буду молчать о том, что стало мне ведомо на Крите, безупречный?

Он поймал меня искусной сетью. Не вырвешься. Он понял, что сила на его стороне, и продолжил уверенно:

— Тебя не обольстишь, царь. Но я знаю, чего ты боишься. Предлагаю мену. Ты — укрываешь меня, я — молчу!

Я с трудом перевел дыхание, заставив Миноса взять верх над пробудившимся в моей душе Минотавром. Выдавил из себя:

— Хорошо.

И, не оборачиваясь, вышел из мастерской карлика.

У меня еще были некоторые сомнения в правдивости слов Дедала, и я спросил о своём роде Инпу. Тот всё подтвердил и даже явил мне во сне ужасного Муту, чья пасть от неба до дна моря поглощала все живое. Мой настоящий отец показался мне сродни свирепому Кроносу, пожиравшему своих детей. И после того моя любовь к Зевсу, принявшему меня, изгоя безродного, на колени, обласкавшему, удостоившему царства, стала еще крепче.

Я рассказал Асклепию все, не утаив ничего из разговора с Дедалом. Слишком доверял ему, слишком любил его, чтобы лгать. Тот внимательно слушал, покусывая губы. Не перебивал. И лишь нервно потрогал пальцами глубокий шрам от собачьих зубов на своей правой руке, когда я упомянул имя Инпу — египетского владыки Путей мертвых.

— Ты знаешь Инпу? — догадался я, — Это он чуть не откусил тебе руку?

— Знаю. Я учился у Анубиса, которого ты зовешь Инпу, искусству сохранения трупов. И не только, — он улыбнулся — не то виновато, не то лукаво. — За что он меня и укусил.

— Ты пытался оживлять покойников? Это он сказал, что покарает тебя смертью?

Асклепий молча кивнул.

— Но как ты посмел нарушить запрет богов?

— Запреты меня не остановят, Минос. У меня во всем мире только один враг: Танатос-Смерть. Я борюсь с ним всю свою жизнь. Я искал способа победить его — у Анубиса в далекой Та-Кемет, у Деметры в Элевсине; я спрашивал о путях возрождения у Диониса, который погибает и возрождается. Но только твой путь, Минос, оказался мне понятен настолько, что я смог его повторить. Думаю, наши души — две половинки единого целого, разбитого в древние времена. И, думаю, если ты поделишься знаниями, я смогу и дальше ходить этим путем без посторонней помощи.

Он просто искал знания. А я… мне стало досадно от собственной глупости. Что заставило меня надеяться на взаимную любовь с Асклепием? Сыновья смертных в моем возрасте уже старцы, умудренные жизнью, а я так и не научился понимать живых! Сын Муту!!!

— Только поэтому ты столь гостеприимен ко мне? — невесть зачем переспросил я. Мне так хотелось, чтобы он солгал!

— Да, — потупил глаза Асклепий.

Как горько! И все же, это лучше сладкой лжи. Да будет так! Я совладал с собой.

Заставил себя посмотреть ему в лицо. Он все еще не пришел в себя от путешествия в Аид и выглядел больным и измотанным. Я вдруг понял, чем рисковал мой возлюбленный, отправляясь в столь чуждое ему царство смерти. Не был божественный врачеватель моей половинкой — он предавал себя, становясь на эту тропу!

— Асклепий!!! Не ходи этими путями! — схватив его руки, прошептал я. — Они прокляты Зевсом и Аполлоном, нашим владыкой и отцом твоим.

Асклепий упрямо покачал головой, и я понял, что он не свернет с избранной дороги.

— Смерть — часть жизни, Минос. Но мне дано знать только одну половину пути, тебе — только вторую. А возрождение несет тот, кому известны обе. Ты должен научить меня, Минос! Прости, что я пытался познать твою душу тайно, как вор и насильник. Разреши мне…

— Не надо, Асклепий! — воскликнул я и, охваченный отчаянием, сполз на пол с ложа и обнял его колени. — Ты не знаешь, с чем связался! Мне это дано по рождению, от отца и матери! Тебе — нет. Ты убьешь себя!

— Я открою тебе свои тайны взамен! — глаза Асклепия стали безумными. — Тайны жизни…

Боги, знающие сердце мое! Любил ли я кого-нибудь сильнее, чем его?

Афродита, даровавшая мне эту любовь, научи, как её спасти!!!

Пусть он не любит меня!

И никогда не поймет!

Пусть ему нужно от меня только моё проклятое знание!

Мне не важно.

Только это и есть любовь!

Все остальное — морок.

И сразу пришло решение. Благодарю тебя, Афродита Урания, благоволящая мне!

Я растянул губы в змеиной улыбке.

— Что ты можешь дать мне из того, что я сам не знаю, Асклепий? Ты опоздал. Я уже обрел собственные знания о жизни. Дорого заплатил за них: болью, потерями. Может, ты предложишь мне свою любовь, Асклепий? За это я поделюсь с тобой знаниями о смерти.

Неужели согласится? Ну что же, тогда эта продажная тварь может сдохнуть, вместе с той любовью, которую я так лелеял в своей душе. Значит, он её не стоит.

Асклепий, к моей радости, вспыхнул и просто испепелил меня взглядом… Уж не знаю, чего в этом было больше: стыда или гнева. Он перекатил желваки на скулах, а потом с трудом выдохнул:

— Это низко, Минос!

— Да или нет? — не уступал я.

— Нет, — он ответил негромко, кажется, даже слегка улыбнувшись. Но меня эта его кротость не сбила с толку. Ответ был окончательный, и дальнейший разговор терял всякий смысл. Знакомо мне упорство приветливых и мягких с виду людей. Отказал мне, царю…

Как бесстрашен ты, мой возлюбленный! Мог ли тебя смутить царский гнев, если и расправы богов ты не боишься?! Или ты уже настолько успел понять меня, что и мысли о возможной немилости моей у тебя не возникло?

Я тяжело встал. Окликнул Главка. Тот примчался на мой зов, как щенок.

— Асклепий говорит, ты не способен стать прорицателем. Нет смысла терять время. Ты вернешься во дворец сегодня же. Иди, собери свои вещи.

Главк радостно улыбнулся и, поспешно поклонившись мне, умчался в соседнюю комнату. Я слышал, как радостно напевает он:

— Домой! Домой!

Главк скучал здесь. Сердце его просилось на судоверфи, на учения воинов, к Итти-Нергалу. Я посмотрел на Асклепия. Он все сидел, молча. Я тоже не стал с ним говорить. Больно было оставлять этот дом, но я навсегда захлопнул для себя его двери. Когда Главк собрался, Асклепий поднялся меня проводить, как полагается хозяину. Мы даже улыбнулись друг другу, чтобы соблюсти приличия. Эпиона, возившаяся во дворе, оставила свою работу и тоже подошла проводить меня. Уж не знаю, как эта женщина поняла, что произошло между мной и её мужем, но впервые за время моих посещений она улыбнулась мне искренне и благодарно.

Наутро Асклепий уехал с Крита, ничего не забрав из моих подарков. Я прибыл проводить его — в чужих носилках, чтобы никто не догадался о моем присутствии в гавани, и, скрывшись за занавесками, глядел, как восходит Асклепий с семьей на корабль. Закусив до крови губу, беззвучно плакал. Афродита, пресветлая богиня, прими мой дар! Я сам оттолкнул своего любимого, чтобы спасти безумцу жизнь.

Впрочем, разве есть спасение от самого себя?

Нити в руках мойр

— Смерть?.. Но разве он может умереть, отец?

— Так всегда говорят о тех, кого любят.

Никос Казандзакис

Пария. (о. Парос. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Весов)

Возгласы, доносящиеся в палатку, свидетельствовали: мы приближаемся к гавани Пароса. Мой брадобрей и банщик, Мос Микенец, круглолицый, улыбчивый, вальяжно неторопливый и одновременно проворный раб лет тридцати, встревожено глянул на меня, понимая, что времени у него осталось немного. Я слегка улыбнулся ему: не было еще такого, чтобы Мос задержал своего анакта и заставил ждать людей, встречающих меня на берегу. Тем более, он уже закончил колдовать с моим лицом и сейчас укладывал локоны. Мос поклонился и продолжил свое занятие.

Корабль подходил к берегу, когда он припудрил серебряной пылью тронутые сединой волосы на висках и лбу, отошел, оценивающе посмотрел на творение своих рук и, оставшись довольным, с поклоном протянул мне зеркало. Я мог бы и не смотреть. За всю свою долгую жизнь у меня не было более искусного брадобрея, который, к тому же, обладал еще и мастерством банщика. Я все время поражался, как эти сильные, крепкие, короткопалые руки способны не только без устали разминать утомленное тело, но и создавать совершеннейшую красоту при помощи сурьмы, пудры, румян, притираний и каленого прута для завивки. Ему не требовалось подробно растолковывать, как я должен выглядеть. Он, словно художник или скульптор, каждое утро создавал облик богоравного царя, сообразный моменту.

Сейчас я выглядел достойным сыном Зевса, величественным, милосердным, щедрым. И счастливым мужем божественной супруги. Таким знали меня на Паросе.

Восторженный гул голосов донесся до моего слуха. Жители ликовали, встречая меня. Сначала нестройные, выкрики постепенно сливались, и я уже мог разобрать слова:

— Радуй-ся, анакт Ми-нос!!!

— Слава бо-го-равно-му Ми-но-су!!!

Я любил этот каменистый небогатый остров, на котором меня впервые назвали царем, и в конце каждого Великого года моего правления[45], объезжая подвластные мне земли, начинал свой путь с Пароса. Было ли мое царство могущественно и грозно или, как сейчас, слабело и крошилось, словно пересохшая пресная лепешка, но здесь меня любили и считали почти богом. А еще я любил Парию. Они похожи друг на друга — земля и ее хозяйка. Поля Пароса неплодородны, и тело Парии сухо и жестко, стан тонок, словно у девочки-подростка. Кожа и волосы ее белы, как мрамор, которым так богата эта земля. Обликом она схожа с миртом, чья прелесть не бросается в глаза, но, вглядевшись, ты невольно поражаешься изяществу этого колючего, жестколистного кустарника, столь обильного в горах Пароса. Такова моя божественная жена.

О, Афродита Анадиомена[46], как же я по ней соскучился!

Мой «Скорпион» мягко ткнулся выступающим вперед килем в песчаный берег. Нергал-иддин, наряженный по случаю торжества в алый мисофор, начищенный до зеркального блеска шлем со страшным косматым гребнем и усаженный позолоченными бронзовыми пластинами доспех, ужасный и грозный, словно Арес, распахнул завесы в моей палатке.

Я вышел из прохладного лилового полумрака, сощурился на солнце. Бывают перед самым началом зимы такие ясные, умиротворенные дни, когда Гелиос уже умеряет свой яростный нрав, и дает свет и тепло, но лишь согревает, а не палит нещадно. Радостный день, под стать моему сегодняшнему расположению духа.

Я окинул взглядом затопленный пестрой людской толпой берег, вскинул руку в приветственном жесте.

— Ми-нос! Ми-нос! Ми-нос!!! — надсаживалась в восторге толпа.

Напротив моего корабля возвышался раскрашенный в алое и золотое паланкин владычицы Парии. Красные занавеси трепетали на ветру, словно языки пламени. Сама хозяйка острова стояла рядом, похожая в белоснежных одеяниях на статую, искусно вырезанную из мрамора. Увидев меня, она плавно изогнула девически-тонкий стан в изящном поклоне. Басилевс[47] Пароса Эвримедонт, его братья Нефалион, Хрисей и Филолай — высокие, чернобородые, с могучими руками, оплетенными синими венами и покрытыми густой, курчавой шерстью, звероватые, настоящие титаны — и обликом, и по нраву, но столь горячо любимые мной, державшиеся на почтительном расстоянии от своей божественной матери, тоже согнули могучие спины.

Осыпаемый благовонным дождем цветов, я спустился по сходням. Проворные, нарядные рабы поспешно постелили мне под ноги широкий, длинный, до самого паланкина хозяйки, ковер, и я, ступая по нему, приблизился к божественной Парии. Обнял бессмертную нимфу, отвечая на приветствие. Толпа разразилась торжествующими воплями. Когда они, наконец, стихли, я выпустил владычицу острова из объятий.

— Великий анакт Крита и Пароса, богоравный Минос, сын Зевса! — звучно произнесла Пария. — Я и наши сыновья приветствуем тебя, наш повелитель. Сердца жителей острова наполняются радостью, едва твоя ременнообутая нога ступает на берег. Благодать нисходит на Парос вместе с тобой, возлюбленный мой супруг, великодушием Зевсу подобный.

— Благодарю, о, божественная супруга моя, — произнес я. — Сердце мое наполняется радостью, когда я вижу тебя, бессмертная, наших сыновей и их народ в благополучии и изобилии. Ведаю, мудростью своею ты сберегаешь сей остров от бед и войн.

Тем временем к нам приблизился Эвримедонт. Почтительно поклонившись матери и дождавшись ее безмолвного разрешения, он приветствовал меня и, оскалив в радостной улыбке крепкие, как у волка, зубы, произнес:

— О, богоравный анакт Крита и мой мудрый и могущественный отец! Во дворце все готово, чтобы принять тебя, скиптродержец. Почти наш дом своим присутствием, и пусть частица благодати, которой ты, о, любимец Зевса, полон, снизойдет на нас.

— Да хранят боги тебя и землю твою, благородный Эвримедонт, — провозгласил я в ответ. — Да будет удача с тобой, отважный, и да пошлют олимпийцы благополучие моим детям и их народу. Я принимаю ваше гостеприимство.

И мы с божественной супругой проследовали в паланкин. Пария устроилась на маленькой скамеечке, богато украшенной слоновой костью, возле моих ног, взмахнула тонкой, гибкой рукой, повелевая опустить полог. И, когда потоки тонкого виссона скрыли нас от глаз толпы, нежно обвила руками мои колени. Я невольно залюбовался ею, такой свежей и юной, несмотря на прожитые годы, и такой беззащитной, несмотря на невероятное могущество.

— Я рада видеть тебя, о, богоравный супруг, — голос ее был подобен журчанию горного ручейка. — С той поры, как ты стал царем на этом острове, сами оры[48] поселились на нем. Я знаю, по издавна заведенному обычаю сегодня будут принесены жертвы в честь Зевса, а завтра мы почтим мудрых сестер Айрену, Дике и Эвномию. Едва я заслышала, что твои крутобокие корабли направляются к острову, как повелела собрать сто лучших годовалых тельцов для приношения твоему божественному отцу. А для хранительниц законов и порядка отобраны три телки, белые, без единого пятнышка.

Я коснулся ее щеки тыльной стороной ладони.

— Пария, прекрасная, мудрая Пария! Ты угадываешь волю мою до того, как я изъявлю ее. Я сам вряд ли мог бы распорядиться лучше. Так пусть божественные сестры и дальше будут благосклонны к тебе, к твоей земле, владычица, и к нашим детям.

«И, может быть, не обойдут меня своими дарами,» — подумал я про себя и улыбнулся.

— Я знаю, мой богоравный супруг, — продолжала Пария, — что держава твоя велика, и царский сан не дает возможности подолгу предаваться отдыху. Но я хочу знать, Минос, останешься ли ты на острове хоть немногим дольше, чем того требуют царские заботы?

И просительно заглянула мне в глаза.

— Если богам будет угодно, моя возлюбленная супруга, то я останусь на острове до тех пор, пока на небе полная луна не сменится убывающей, — ласково отозвался я. — Ты же знаешь, я всегда охотно остаюсь на Паросе. И мне каждый раз жаль покидать твой остров и тебя, лучшая из жен.

Она снова улыбнулась — не той прекрасной, величественной улыбкой, которая подобает владычице острова и царице, а просто, словно обычная поселянка, дождавшаяся возвращения своего мужа с поля. От нее пахло яблоками, прогретой землей и солнцем, и на обычно бледных щеках играл густой, розовый, ровный румянец. Я заключил ее в объятия и припал к ее губам в долгом поцелуе.

— О, пусть боги позволят тебе, мой любимый, подольше пробыть со мной! — истово прошептала она.

— Да будет так, — произнес я.

Пария, дождавшись, когда я отпущу ее, оправила сбившееся ожерелье и сказала:

— Минос, не откажи мне еще в одной просьбе. Принося жертву орам, почти также и харит.[49] Я молилась богиням, оберегающим женскую прелесть, чтобы они вложили в сердце моего богоравного супруга мысль подольше задержаться на острове. Не подумай, что я упрекаю тебя, Минос. Твои заботы важнее женской радости. Но среди богинь нет никого счастливее меня, когда ты рядом, анакт моего сердца.

Каждое слово, срывавшееся с губ хозяйки острова, казалось, только что родилось в ее груди. Но скольким смертным, бывшим царями этой земли, Пария говорила такие же слова? Конечно, она никогда не скажет мне об этом. Да и я никогда не расспрашивал ее, и не стану.

Я старею. По молодости лет эти мысли просто не приходили мне в голову. Я был дерзок и, по свойственной юношам самоуверенности, островных богов не страшился. Мне казалось само собой разумеющимся, что бессмертная нимфа согласилась разделить со мной ложе, что она назвала меня царем и склонилась к моим коленям. Но Пария была старше меня. Миноса еще не было на свете, а хозяйка Пароса уже жила. Она помнила первых анактов Крита. И до моего появления на ее острове другие смертные делили ложе с ней — может быть, более мудрые и отважные, чем я, может быть, более дорогие ее сердцу. Но Пария никогда не напоминала мне о них. Она держалась со мной, как с единственным, обожаемым и почитаемым владыкой. В ней не было рабства или подобострастия. И все же, подле нее я невольно чувствовал себя самым мудрым, могучим и прекраснейшим из мужей.

И я в который раз подивился ее взлелеянному веками женскому разуму. Мужчины любят слышать от своих жен умелую лесть. И покорная, кроткая жена имеет над мужем больше власти, чем та, что дерзает в открытую утвердить над супругом свою волю. Бритомартис билась со мной и была побеждена. Пасифая спорила, и я всегда поступал по-своему. Теперь Бритомартис бежала с острова. После смерти Пасифаи больше никто из критян не видел ее. И Посейдон, которого оберегала Пасифая, уступил Зевсу. А что на Паросе? Да, здесь чтили Зевса — Лабриса. В честь него совершались жертвоприношения, был построен пышный храм. Но разве могла любовь к нему сравниться с благоговением, которые местные жители испытывали перед Парией? На острове были приняты мои законы, но владыки Пароса жили своим умом. Полагаю, именно по совету своей мудрой матери басилевс Эвримедонт никогда не спорил со мной. Но я покидал Парос, и царь острова поступал против отцовской воли. Я узнавал об этом спустя много времени, когда изменить что-либо был не в силах, а поскольку, выполняя очередную волю Зевса, успевал к той поре сам хлебнуть горя через край, то и гневаться на сына не мог. Иногда даже радовался, что паросцы не платят кровавой дани за мои дела. Когда я запретил жертвовать людей Посейдону, Эвримедонт подчинился запрету, но, по совету матери, все же посвятил свою старшую дочь Перибею владыке морей. Она разделила с необузданным богом ложе, и Катаклизм, опустошивший мои владения, обошел Парос стороной. Посейдон не оставил без внимания и Навсифоя, родившегося после этой ночи: подарил Перибее и ее сыну чудесный остров Схерию, где-то вдали от моих владений. Помню, анакт Навсифой однажды навещал дворец в Кноссе и приносил дары. Люди, прибывшие с ним, феаки, оказались отменными мореходами. Они не просто знали и любили море, но были едины с ним, словно дельфины или чайки. А вот хороших воинов среди них не нашлось. Я сказал об этом Навсифою, но он только рассмеялся:

— Сам Посейдон оберегает пределы моих владений, о, богоравный. Зачем нам сражаться?

И мне не удалось убедить его, что морская гладь — не самая надежная защита для острова.

Я отступился от Пароса, хотя давно видел все хитрости его хозяйки…

— …О чем ты думаешь, мой владыка? — спросила Пария, поднимая на меня серые глаза.

— О твоей мудрости, божественная.

Пария смущенно опустила золотистые ресницы.

— О Пасифае говорили, что она мудра. Разве могу я сравниться с ней, анакт?

— Пасифая была умна, — вздохнул я, — а ты — мудра.

Дорого обошелся Криту ум его царя и царицы. А на Паросе поселились оры. И хоть паросцы славят и благодарят меня, в том не моя заслуга.

…Зря я вспомнил о Пасифае. Ведьма солнцеволосая моя жена. Семь лет минуло с той поры, как она умерла, рожая сына, зачатого от Посейдона. Я за свою долгую жизнь терял немало. Умирали те, кого я любил, и горе было, как рана от удара кинжалом. Но время шло, и боль забывалась.

Тебя, Пасифая, я никогда не любил, считал своим врагом. Но ты умерла, и воспоминания о тебе становятся все мучительнее и мучительнее. Я страдал, расставаясь с любимыми, но со временем другие заменяли их. А тебя, моя верная соперница-царица, заменить некем.

И хотел бы забыть тебя, да во дворце моем живет твой последний сын, который напоминает мне о тебе.

Пасифая. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. На границе знаков Стрельца и Козерога)

Он появился на свет в самую долгую ночь в году. То, что этот плод особенный, стало ясно еще в ту пору, когда моя жена не считала нужным сменить обычное одеяние на более просторное. Она вынашивала его иначе, чем остальных своих многочисленных детей. Ей не удавалось скрыть нездоровье, хотя за эти ужасные девять месяцев я ни разу не слышал от нее жалоб, даже когда до родов оставалось совсем немного, и чрево ее раздулось до таких размеров, что царица едва могла вставать.

Плод в утробе постоянно бился и ворочался, но упорно ждал положенного срока, высасывая силы из матери. Дворцовые врачеватели опасались за ее жизнь. Я умолял, доколе это было возможно, вытравить чудовище, но царица упорствовала.

В ту ночь, когда пришел срок появиться ему на свет, Пасифая велела не пускать меня к ней. Наверное, боялась, что я убью плод ее чрева. Ведь она ждала рождения нового царя Крита.

Я увидел его утром, когда царица была уже мертва.

Хотя испачканные простыни и покрывала уже вынесли, в покоях стояла вонь испражнений и крови. И лужу на полу вытерли слишком поспешно — на гладких каменных плитах виднелись бурые разводы.

Я подошел к жене. Старухи успели омыть ее и закрыть чистым покровом. Пасифая лежала — величественно-спокойная, исполненная царственного достоинства. Истинная владычица острова. Только искусанные в кровь губы и страшная бледность свидетельствовали о мучениях, которые перенесла она перед смертью.

— Пусть явятся ко мне гончары, золотых дел мастера, художники и старухи, готовящие тело к погребению, — едва слышно произнес я. — Пусть сам Дедал позаботится, чтобы все необходимое для похорон было сделано достойнейшим образом. Ибо умерла великая царица.

Дворцовый врачеватель Каданор, измученный тяжелой ночью, едва удерживающий слезы, подошел ко мне, хотел что-то сказать, но я сжал его запястье, ободряя:

— Так хотели боги. Царица знала, что ее ждет. Я — тоже. Не твоя вина, что нить ее судьбы обрезана.

И повернулся в сторону, откуда доносился истошный рев младенца. Он терзал мне уши, как тупое сверло терзает плоть камня. Голос у него был громкий, низкий, словно у молодого бычка. Сын Посейдона был огромен. Моего Главка называли великаном, но и в год он был меньше и худее, чем эта гора орущего мяса. Не человеческому, но коровьему лону было под силу разродиться без опасности для жизни таким гигантом.

Нянька растерянно топталась поодаль, боясь приблизиться к младенцу, и тот не был ни омыт, ни спеленат. Он сучил перемазанными засохшей кровью ножками и сжатыми в кулачки ручонками.

— Отчего мой сын лежит в небрежении? — строго спросил я няньку. Она повернула ко мне испуганное, бледное до серости лицо и пролепетала, сбиваясь и всхлипывая.

— Это чудовище, о, богоравный анакт…

Я решительно шагнул к ребенку и, хотя был готов увидеть нечто ужасное, с трудом сдержал возглас. На мощном, мускулистом теле младенца прочно сидела телячья голова. Трудно сказать, какой масти было это чудище. Шерсть, покрытая кровью, иголочками торчала на огромной голове, груди и плечах, но я почему-то решил, что он далеко не белоснежный, как тот красавец, что зачал его. Скорее — черный, как Быкоголовый, хранивший мой престол.

Имей этот Минотавр вид взрослой твари, я бы, наверное, прикончил его на месте. Но на грязных, вонючих пеленках барахтался новорожденный теленок, и ему было очень плохо. Я, наклонившись, взял его на руки. Шелест людских голосов мгновенно утих, и присутствующие в покоях уставились на меня, словно на моих плечах тоже отросла бычачья голова. Я обвел их всех взглядом и произнес:

— Вот, вы видите. Я взял дитя на колени и дал ему имя. Моя жена, покойная царица, желала, чтобы дитя назвали Астерий. Да будет так. Но я нарекаю его Минотавр, бык Миноса. И беру божественного младенца под свою защиту. Я сказал!

Ожерелье, украшавшее мою грудь, задело морду новорожденного, и он, ухватив подвеску ртом, принялся ее сосать с такой жадностью, что крепкая застежка лопнула. Я с трудом отнял его добычу и строго приказал няньке:

— Тотчас же омыть младенца теплой водой и привести со скотного двора корову, чтобы накормить его. И если кто посмеет пренебрежительно обойтись с Астерием, сыном… сыном анакта Крита Миноса, познает всю силу моего гнева!

Божественный младенец…

Я горько усмехнулся. По мере того, как рожденное чудовище вырастало, становилось ясно: Астерий Минотавр — не более бог, чем любой телок из моего стада. Если на Крите его чтят и страшатся, то лишь благодаря мне.

Я приказал Дедалу построить для него святилище на окраине дворца. Скотников, что прислуживают ему, по моей воле именуют жрецами. Но обряды, которые они не смеют разгласить, страшась наказания, — всего лишь кормление и мытье норовистого бычка, да чистка огромного стойла от навоза. Временами Минотавр бесится и ревет так, что слышно далеко за пределами его святилища. И люди трепещут от страха, полагая, что он жаждет жертвы. Но я-то знаю, что просто пришла пора гона. Жаль, я не догадался его охолостить вовремя. Коров он отвергает: его привлекают человеческие жены…

Но я по-своему привязан к нему. Так привязываются люди к обезьянам и певчим птичкам. Я навещал его теленком, когда он, огромный и бестолковый, резвился передо мной. Навещаю его и сейчас. Зачем? Сам не знаю.

Перед отъездом с Крита я приходил к нему. Заслышав мои шаги, Астерий, чавкавший у кормушки, набитой доверху яблоками, финиками, сельдереем, луком и петрушкой, оставил угощение и поспешил мне навстречу. Я достал припасенный кусок соли и протянул ему на открытой ладони. Минотавр, согнувшись почти пополам, поскольку ростом был на локоть выше Итти-Нергала, принялся лизать его, обслюнявив мне всю руку, щекоча ладонь шершавым, как терка, языком. Я погладил смоляную челку, торчащую на широком лбу, почесал покрытую жесткой черной щетиной грудь. Минотавр, казалось, был доволен, но, встретившись с его лиловыми, по-коровьи красивыми глазами, я заметил, что он недобро следит за мной. Поиграть надумал. Ну что же, давай поиграем.

Минотавр выжидал. Я тоже продолжал чесать его, как ни в чем не бывало. Неожиданно он мотнул головой, норовя поддеть меня длинным, изогнутым, как половинка лиры, рогом. Я увернулся и, уцепившись пальцами за кольцо, продетое в ноздри, решительно выкрутил его. Минотавр взревел от боли и присмирел.

— Запомни, порождение бездны! — произнес я наставительно, — Каждый раз, когда ты посмеешь поступать со мной так, тебе будет очень больно.

Минотавр отошел в сторону, побродил некоторое время поодаль, а потом, как ни в чем не бывало, потрусил к кормушке, зачавкал фруктами.

Божество…

Я скривил губы в ядовитой усмешке и, вспомнив, что Пария рядом, тотчас придал своему лицу ласковое выражение. Бессмертная нимфа улыбнулась в ответ. Хотел бы я знать: дан ли моей божественной супруге тот дар, которым обладают некоторые из богов? Инпу, например, отлично слышал мои мысли. Зевс, насколько я мог судить, нет. Пария, если и умела, искусно скрывала это и никогда не употребляла свое знание во зло мне.

Я улыбнулся ей, она запрокинула голову, ласково, как кошка, потянувшись навстречу мне. Наши губы встретились.

Жертвоприношение. (о. Парос. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Весов)

Жертвоприношение в честь ор и харит совершали в послеполуденную пору. День был ясный и умиротворенный, под стать нраву богинь, которых мы чествовали. И в душе моей царило спокойствие. Я не чувствовал близкого горя и не видел недобрых знамений ни в осеннем прозрачно-высоком небе, ни в розах, алевших на головах моих сыновей, ни в мычании украшенных гирляндами цветов золоторогих телок, чуявших близкую смерть.

Пария, наряженная в лучшие одеяния, сама возложила на мою голову венок из алых, как свежая кровь, роз и мирта. И спустя много лет буду вспоминать я их цвет и запах. Поздние розы, расцветшие после летней жары. Их листья были жестки, а запах отдавал горечью. Такой венок не пошел бы юной деве или молодой женщине. Он пристал мужу, прожившему долгую жизнь, прошедшему через многие битвы и беды.

Эвримедонт и Филолай складывали костры. Хрисей и Нефалион проверяли, достаточно ли остры священные топоры. Пришли лучшие на Паросе певцы, флейтисты и кифареды[50].

Наконец, все было готово. Раздались плавные, величественные звуки флейт. Басилевс Эвримедонт подвел ко мне самую крупную телку.

Она покорно шла, глядя на меня огромными, скорбными глазами. Пария подала мне блюдо с ячменем. Я осыпал телицу зернами, принял из рук сына кропило и, обрызгав жертву неразбавленным вином, воскликнул:

— Светлые оры, дочери Зевса и Фемиды! О, хранящие мир и покой, чтимые смертными! Я, Минос, анакт Крита, воссылаю вам хвалу. Вы, хранящие жизнь людей, дарующие людям порядок и законы, оберегающие нас от раздоров и беззакония, примите жертву мою. Славлю тебя, Эвномия, несущая людям мудрые и добрые законы! Прими благодарность за то, что наставила меня на пути истины в начале моего царствования и не оставляешь сейчас.

На этих словах музыканты дружно завели хвалебную песнь орам. Я взял секиру и с размаху ударил телицу меж вызолоченных рогов. Она рухнула, как подкошенная. Эвримедонт ловко распорол ей живот, снял шкуру, отделил бедра и жир и обвил им тяжелые стегна[51] жертвы. Я возложил их на костер. Огонь быстро охватил тающие полоски жира. Когда запах жареного мяса распространился по двору, к музыке дружно присоединился хор, торжественно заведший пеан[52] в честь кротких богинь.

Ко мне подвели вторую телку.

— Славлю тебя, Дике, справедливейшая из бессмертных, наставляющая меня в судах, вкладывающая в уста мои мудрые и справедливые решения. Да пребудет со мной твоя милость, докуда не отправлюсь я в пределы Аида!

Музыка и пение становились все громче и громче, они почти заглушали надсадный предсмертный рев телок. Дым от костров столбом вознесся к небесам.

— Славлю тебя, Айрена, мир приносящая, желанная всем в Ойкумене! Почитаю тебя и прошу, не оставь царства моего!

Когда на жертвеннике оказалась доля Айрены, то неожиданный порыв ветра налетел и развеял ароматные клубы. Я нахмурился. Знак был дурной. Он предвещал войну.

Тем не менее, я продолжил жертвоприношение:

— О, хариты!!! Благие дочери Зевса и Эвриномы! Призываю вас, блестящая Аглая, благоразумная Эвфросина, цветущая юностью Талия, желанная Клета, сияющая Фаэнна, Пейто, подсказывающая людям убедительные речи! Славьтесь, цветущая Талло, преумножающая земные плоды Ауксо, дарующая плоды Карпо, Гегемона, наставляющая нас на путях жизни нашей! Примите мою жертву!

Тем временем возле входа в святилище началась какая-то суета и явное замешательство. Я обернулся и с удивлением увидел, что на пороге храма стоит басилевс Радамант.

Что могло привести его сюда? Только ужасная весть заставляет неторопливого анакта Миконоса — острова, столь удаленного от Пароса и Крита — срываться с места и самому разыскивать своего брата. Сердце мое сжалось от недобрых предчувствий. Война? Но в таком случае Радамант послал бы гонца. Какое-то откровение, ниспосланное богами? Они нередко удостаивали брата своими советами и предупреждениями. Тайна, которую не доверишь вестнику?

Взглянув на его насупленное, мрачно-отрешенное лицо, я велел подозвать брата. Хрисей, сын мой, поспешил к нему, и, склонившись почтительно перед дядей, заговорил, сдерживая раскаты трубного голоса. Радамант начал было отказываться, но вскоре уступил и, грузно переваливаясь, прошел через двор ко мне.

— Приветствую тебя, мой брат, мудростью подобный Афине Палладе! Видно, столь недобрые новости привез ты, что не осмелился доверить их гонцу. И сердце мое трепещет от тревоги. Я не в силах ждать окончания жертвоприношения. Скажи же сейчас, что бы ни хранил ты в своей груди!

— Ты прав, о, мой богоравный брат, — ответил тот печально. — И все ж, не хочу говорить о горе сейчас, когда ты славишь богов.

— Хорошая весть может подождать, — нетерпеливо отрезал я. — Дурная от этого слаще не станет. Не терзай мою печень ожиданием! Ты знаешь, сколь я нетерпелив.

— Да, это так, — произнес Радамант, опуская глаза. И снова замолчал.

Пресветлый Аполлон не наделил меня даром пророчества, но, видя лица людей, то, как они приступают к разговору, я могу предугадать их слова. О каком несчастье прямодушный Радамант не посмел бы мне сказать сразу, а мучительно подбирал слова? Ему ли не знать, сколь стоек я перед лицом бед! Но он ведает, что для меня страшнее нового Катаклизма и грядущей войны.

— Андрогей? — страшась услышать подтверждение, прошептал я. — Андрогей?! С ним что-то случилось?

— Да, — глухо уронил Радамант, — он убит.

Хорошо помню: перехватило дыхание. Воздух застрял в груди, сжался в обжигающе-горячий комок, стал поперек горла, навалился на сердце. Музыканты и певцы, почуяв недоброе, один за другим смолкли, и взоры всех присутствующих медленно обратились ко мне. В них были испуг и предельное изумление. И я понял, что должен оставаться царем до конца, даже если сердце не выдержит боли. Стиснул зубы. Сорвал венок. Бросил его на землю. И в наступившей тишине глухо произнес:

— Не должно смертным прерывать жертвоприношение богам, что бы ни случилось. Но скорбь моя так велика, что музыка разорвет мне сердце. Да не прогневаются богини, если я принесу им жертвы в тишине.

Басилевс Эвримедонт поспешно сорвал свой венок, и все прочие последовали его примеру. Потом он подвел ко мне новую телку. Я осыпал ее зерном и окропил вином. Ударил по лбу топором с такой силой, что мозги несчастной жертвы разлетелись в разные стороны.

Мне хватило сил довести жертвоприношение до конца. Едва я вылил на уголья последний кубок вина, Пария, до сей поры стоявшая в стороне, метнулась ко мне. Но я вскинул руку:

— Слушайте, жители Пароса, и вы, славные воины Кносса! Великое горе обрушилось на мои плечи. Сын мой, прекрасный, молодой, подобный пресветлому Аполлону, нравом кроткий, словно сама милосердная Гестия наставляла его на путях жизни… мой Андрогей, — я боялся, что заплачу, но комок, стоявший в горле, уже скатился в грудь и, должно быть, сжег там источник, рождающий слезы. Глаза мои были сухи, и голос не дрожал. — Мой возлюбленный сын убит.

Возгласы, раздавшиеся в толпе — крики горя, возмущения и крайнего изумления — слились для меня в единый гул. Я сжал кулак, приказывая замолчать.

— Мне покуда не ведомо, кто свершил это злодеяние, но пусть эринии[53] не дадут преступнику сомкнуть глаз на ложе, и да не знает он покоя ни при жизни, ни в мрачном Аиде. Ступайте.

И я, не дожидаясь, когда люди начнут расходиться, зашагал прочь, мимо Парии, к Радаманту.

— Пойдем, мой брат, и открой мне без утайки все, что ведомо тебе о страшном злодействе. Кто совершил его?

Радамант склонил тяжелую голову и направился следом. Пария, поняв, что я хочу переговорить с ним наедине, поотстала. Мы уже покидали святилище, когда вслед нам, запоздало, разрывая всеобщее молчание, раздался протяжный, надрывный вопль, подобный тем, с которыми женщины провожают по весне в Аид юного бога. Его подхватили другие голоса, он ширился, затоплял жертвенный двор и, словно волны Катаклизма, взмывал в небо, застилая солнце. Мне захотелось зажать уши, чтобы не слышать его, но я выдержал. Шел, храня на лице непроницаемо-бесстрастную маску, ставшую для меня привычной.

Сопровождаемые испуганно-изумленными взглядами слуг, что готовили столы для пиршества, мы миновали обширный мегарон[54], по широкой лестнице поднялись на второй этаж и вошли в покои, убранные к моему приезду.

Ожидавшая меня в покоях рабыня шагнула было навстречу, кланяясь:

— О, божественный господин мой, вода для омове… — и замерла на полуслове, уставившись на меня с тем же нескрываемым страхом и изумлением. Ох уж эти взгляды людей! Сочувствующие, скорбные, притворно-понимающие — у тех кто знает, и еще более невыносимые, непонимающе-испуганные у тех, кто пока в неведении. Силы мои были на исходе, и я страшился, что не выдержу до конца, зареву, как раненный зверь.

— Что удивительного ты нашла в моем облике, верная Поликаста? — стараясь говорить как можно мягче, произнес я. Рабыня оторопело молчала.

— Ты поседел за то время, пока совершал жертвоприношение, брат, — тихо ответил за нее Радамант. Я растерянно перекинул на грудь прядь волос. Она и правда была белой, словно расплавленное серебро.

Не веря, я подошел к столику, на котором стояли краски и притирания, взял зеркало. С полированного диска на меня глянуло чужое лицо, перекошенное гримасой плохо скрываемой боли. Где-то я уже видел его — темное, почти черное, как у нубийца, с белыми, прилипшими ко лбу прядями волос и остановившимся, наполненным мукой взглядом. Ах, да, такой была перед смертью мать… На мгновение мне подумалось, что это сама богоравная Европа глядит на меня через отверстие, ведущее в Аид. Я коснулся рукой полированного диска — пальцы встретили теплую, гладкую поверхность металла, потом — своего лица. Отражение повторило мое движение. Нет, мне показалось… Я не встретился с собственной матерью, умершей многие годы тому назад. Тяжело опустился в кресло, заботливо пододвинутое Радамантом… Брат аккуратно вынул из моих сведенных судорогой пальцев зеркало… велел рабыне подать мне напиться и омовение. Холодная вода помогла мне прийти в чувство.

— Благодарю тебя, добрая Поликаста, — мне, наконец, удалось говорить слова с мягкостью, подобающей в обращении с теми, кто ниже тебя по рождению или по доле. — Ты можешь идти, я доволен твоей заботой.

Она растерянно перевела взгляд с меня на неубранную пузатую гидрию[55] и тазик с грязной водой.

— Потом, сейчас же оставь меня и моего мудрого брата одних.

Девушка испуганно поклонилась мне и вышла бочком, словно краб, боясь отвести от меня взгляд. Радамант, встревожено следивший за мной, пробормотал, не глядя на меня:

— Не позвать ли лекаря? Лицо твое бледно, будто у мертвеца.

Я покачал головой. Потер ладонью грудь. Словно уголь застрял в ней. Горящий уголь. Жжет, мешает дышать, давит на сердце.

— От горя умирают мгновенно. Или не умирают. Я пережил твою весть.

С трудом сглотнул и, собравшись с силами, спросил:

— Как он погиб?

— Его убили, — повторил Радамант. Помолчал, обдумывая, как сказать. — Убили в горах под Фивами. Вместе с телохранителями. Их трупы нашли пастухи…

— Кто мог это сделать? — прохрипел я. — Тебе что-нибудь известно?

— Немногое, брат мой. За то время, пока весть достигла Миконоса, она обросла небылицами. И я не уверен, что до конца смог отвеять полову домыслов, догадок, лжи и оправданий от зерна истины. Но подданные фиванского царя Эдипа, что привезли ларнаксы[56] с телами убитых, и те критяне, что не сопровождали Андрогея, и потому остались живы, рассказали мне немало.

Я только сейчас заметил, что Радамант все еще стоит, нависая надо мной всем своим массивным телом, поморщился и раздраженно махнул рукой:

— Сядь!

Радамант. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Весов)

Радамант осторожно опустился на стоявшую поодаль скамью, посмотрел на меня всевидящими змеиными глазами. Под этим взглядом я невольно собрался. Не то, чтобы боялся: брат осудит мою слабость или воспользуется ей. Радаманту я доверял. Но старая, почти звериная, привычка заставляла меня в присутствии людей с такими глазами вести себя, как подобает царю, — закрываться царственностью, как большим ахейским щитом, — глухо, с головы до пят. Я разогнул сгорбившийся под бременем горя хребет и произнес:

— Ты сказал, что тело Андрогея привезли подданные фиванского царя Эдипа? Значит, старый Лай умер?

Собственный голос казался мне чужим — глухим и бесцветным. Должно быть, так вот, без малейшего выражения, говорят тени на асфоделевых лугах Аида.

— Басилевс Лай, — голос Радаманта тоже доносился откуда-то издалека, — убит Эдипом в случайной схватке. И твой сын был убит под Фивами. Он приезжал туда, чтобы принять участие в погребении нашего сородича, славного Лая. Но позволь мне рассказать тебе все.

Я кивнул. Радамант опустил голову, поскреб короткими, толстыми пальцами тяжелый подбородок, собираясь с мыслями. Я выжидающе молчал, глядя на него в упор. Наконец он заговорил, сосредоточенно глядя в пол перед собой:

— Андрогей явился на двух кораблях в Афины и был принят царем Эгеем со всеми почестями, подобающими критскому царевичу. Он принес жертвы Совоокой деве, разрушающей города, и принял участие во всех состязаниях, что устраивал Эгей в честь Афины. Празднества подошли к концу, но этесии[57] задержали его в Афинах. Неразумно пускаться в плавание, когда бурный ветер может потопить твой корабль. Андрогей оставался в доме Эгея, пользуясь его гостеприимством. В ту пору в Афины пришло известие, что наш родич, фиванский царь Лай, погиб. Нынешний фиванский басилевс, Эдип, убил Лая в поединке и женился на царице Иокасте. Разумеется, как подобает великодушному мужу, он почтил своего предшественника. Похоронил его с почестями, устроил состязания в честь умершего. На эти самые похороны и отправился Андрогей в Фивы, вместе с басилевсом Эгеем. Его сопровождали всего два десятка воинов и несколько рабов, а большая часть бывших с ним критян осталась в Афинах. Твой сын полагал, что и назад вернется вместе с Эгеем. Но Нис, брат Эгея, пригласил афинского басилевса к себе в Нису, и потому, когда погребение и состязания были завершены, Андрогей решил идти назад в Афины со своим небольшим отрядом. Через день после того, как он покинул город, к Эдипу пришли пастухи и сказали, что два десятка трупов, ограбленных до последней нитки, сброшены в ущелье. Эдип тотчас взял отряд воинов и направился туда. Среди убитых он узнал Андрогея. Подле тел сидела какая-то старуха: отгоняла от покойников диких зверей и птиц. К той поре, как Эдип прибыл в ущелье, она успела омыть все тела и натереть их благовониями. Воин, сопровождавший царя, сказал, что тление ничуть не коснулось трупов, несмотря на жару. Он думает, что убитых оберегала сама Деметра, госпожа тех земель. Что еще, кроме амброзии, может сохранить тела нетленными в разгар летнего зноя?

Радамант говорил спокойно и сдержанно. Но я чувствовал: он горюет не меньше моего.

— Поскольку этесии должны были еще долго властвовать над морем, фиванский царь приказал изготовить для убитых ларнаксы и надежно запечатать их.

Также, чтобы души умерших не скитались на берегах Стикса бесприютными в ожидании достойного их благородства погребения, он повелел оплакать убитых, посыпать их тела песком и, как только ветра стихнут, отправить на Крит.

Я снова кивнул. Эдип хорошо позаботился об умерших. Радамант шумно перевел дыхание и продолжил так же глухо и монотонно:

— Тем временем весть о гибели Андрогея достигла Афин. Эдип сам отправил посланника, чтобы известить о случившемся воинов, и сказал им плыть в Элевсин…

— Ясно, — перебил я брата. — Полагаю, нерадивые телохранители просили заступничества у тебя, Радамант?

Он склонил тяжелую, лобастую голову:

— Да, это так. Они приплыли ко мне и, пав в ноги, со слезами умоляли, чтобы я спас их жизни. Я знаю, Минос, что ты справедлив, но горяч, и опасался, что горе заставит тебя покарать их более жестко, чем они того заслуживают, а потом сокрушаться. Сейчас виновные на Миконосе.

Губы мои скривились.

— Меня считают каким-то чудовищем! — не скрывая раздражения, бросил я. — Вот моя воля. Пусть нерадивые воины, не уберегшие Андрогея, остаются у тебя на Миконосе и служат тебе лучше, чем служили моему сыну.

— Изгнание? — уточнил Радамант.

— Изгнание. Так и передай им: я не желаю видеть их лиц. Разве только они расскажут мне, как погиб Андрогей. Но ведь, я понял, живых свидетелей не осталось? Кто-нибудь осмотрел раны воинов? Их расстреляли из луков?

Радамант отрицательно покачал головой:

— Они убиты мечами и копьями. Воин Прокл, сын Антиноя, что доставил трупы в Элевсин, говорил, что, судя по ранам, нанесенным убитым, битва была отчаянной. Я привез его с собой, если хочешь, расспроси…

— Пока не надо, — отмахнулся я. — Думаю, он не скажет мне ничего нового. Да и что повторять? И так ясно… Я не могу простить смерть своего сына, даже если бы и хотел ее простить.

Конечно, эту смерть подстроил Эгей Афинский. Потомок змееногого Эрихтония, царь города мудрой Афины, он и сам мудр, словно древний змей, и хитер, как лисица. Он не самый могущественный и богатый царь среди всех этих ахейцев, мирмидонцев, лакедемонян, аргивийцев и прочих варваров. Но он — великий царь по духу. Мне ли не видеть этого?!

Я помолчал, потом уронил обреченно:

— Это война…

— Да, это война. Которая нам не выгодна… — подтвердил Радамант, понявший ход моих мыслей.

Мы снова замолчали. Мысли мои неслись дальше и были безрадостны. После того, как бык Посейдона опустошил самые плодородные земли Крита, держава моя стала напоминать пересохшую пресную лепешку, что крошится под пальцами, а я сам себе — бедняка, что в дождливую зиму пытается укрыться слишком коротким плащом: натянет его на голову — мерзнут ноги, укутает ноги — холодно плечам. Едва вести о чудовищном быке достигли ушей афинского царя, Аттика снова перестала платить мне дань. Я опять лишился возвращенного с таким трудом серебра, что текло из рудников Лавриона, основанных мной еще до Катаклизма. Следом за городом Паллады отпали Энопия — Эгина, Олиарос, Дидимы, Тенос, Андрос, Гиарос. Отказался платить дань Сифнос — и я лишился второго источника серебра, что поступало в мою казну. Без оливкового масла из Пепарета тоже было нелегко обойтись, особенно сейчас, когда бык пожег плодородную долину Тефрина. Отпала Астипалея, даже басилевс Анафы, который всегда страшился моего гнева, перестал, ссылаясь на неурожаи, посылать дань, хотя, в отличие от других смутьянов, постарался уверить меня в своей преданности.

Так свора собак, напав на медведя, одолевает зверя куда более могучего, чем каждая из них. А еще мои сыновья и гепеты порываются проучить мятежников! Я потратил немало сил, чтобы остудить их горячие головы. Мне хотелось, чтобы мятежники начали первые. Если они соберут корабли, то на море Криту пока нет соперников, и я смогу разбить их. Но что значат мои быстроходные суда против стен варварских городов? И вот Эгей нашел способ вынудить меня начать войну.

Я перевел взгляд на Радаманта:

— Сейчас мне больше хочется услышать твое слово, мой богоравный брат, любимец Афины. Ты мудр и рассудителен, Радамант. Ответь, мое пронзенное горем сердце говорит то же, что и твой светлый разум, ясный даже тогда, когда сердце твое скрушено? Кто, по-твоему, виноват в смерти Андрогея?

Радамант задумчиво посмотрел на меня, пожевал мясистыми губами, размышляя.

— Я не знаю бесспорного ответа, Минос. Потому позволю себе обременить тебя своими размышлениями. Смерть Андрогея не нужна фиванцам. Хотя в Афинах поговаривают, что виновен Эдип, но…

— С чего ему искать ссоры с Критом, если Фивы и Кносс жили в мире и согласии? — перебил я брата. — Фиванцы никогда не платили мне дани. Мало того, фиванские цари были в родстве со мной. Эдип, впрочем, нет… Но все равно — зачем ему навлекать на себя мой гнев, едва сев на трон?

— Именно так, мой брат, — заметил Радамант.

— Кого еще винит афинский царь Эгей?

— Царь Эгей и не винит фиванцев. По крайней мере, в открытую. Он говорит, что в горах Аттики и Беотии немало разбойников.

Я фыркнул от негодования:

— Поверь, я сам отбирал тех, кто будет сопровождать моего сына. Они не зря ели мясо на пирах. Это были воины, из которых каждый стоил двоих.

— Ты хочешь сказать, что для того, чтобы сладить с таким отрядом, требовались опытные и хорошо обученные воины? — уточнил Радамант.

— Да, мой богоравный брат, именно это я и говорю!!! — сквозь сжатые зубы процедил я и в бессильной ярости стукнул по столу кулаком. — И это были воины Эгея!

Радамант накрыл мою руку широкой короткопалой ладонью, произнес подчеркнуто спокойно:

— У меня нет ничего, что доказывало бы вину Эгея из Афин. Но большей пользы, чем ему, эта смерть никому не приносит. Осса[58] трубит, что Андрогей вызвал зависть Эгея тем, что победил всех в состязаниях во время Панафиней[59]. А еще, что во время состязаний Андрогей слишком уж сблизился с Клейтом Паллантидом. Племянник Эгея — отважный и доблестный юноша. Эгей же боится своего брата Палланта. Но даже и не будь этого, смерть Андрогея выгодна Афинам. Если бы я хотел отпасть от тебя и обезопасить свое царство на веки вечные, я вряд ли смог бы придумать более надежный способ вынудить тебя начать войну подле их неприступных стен.

— Одно чрево выносило нас! — грустно усмехнулся я. — Я сказал себе в сердце своем то же, что и ты… Но теперь будет война, и да проглотят меня бездны Тартара, если я не отомщу за кровь Андрогея! Ты — со мной?

Брат задумчиво уставился себе под ноги, временами надувая щеки и выпуская воздух сквозь неплотно сжатые губы. Сколько раз в детстве мать бранила его за это, но когда Радамант был сильно обеспокоен или решал трудную задачу, то забывался и начинал пыхтеть, словно раненый кит. Я старался не смотреть на брата. Трудный у него выбор. Мое царство обессилено, и ему не выгодно, следуя голосу крови, становиться на сторону обреченного на поражение.

— Не время предаваться отчаянию, мой богоравный брат, — прервал мои невеселые мысли Радамант. — Тот, кто идет в бой, зная, что проиграет — не победит. Я сейчас счел, кто сможет пойти за тобой, скиптродержец.

Я вспыхнул от стыда за свои недавние мысли. Радамант, должно быть, сделал вид, что ничего не заметил, и невозмутимо продолжал:

— Брат мой, ты можешь быть уверен, я дам тебе корабли и воинов, дабы убийца моего племянника мог поплатиться за пролитую кровь. Полагаю, что смогу выставить три десятка и пять судов, и на каждом будет более, чем полсотни воинов. Сам я стар для потех Ареса, но корабли можно доверить сыну моему Гортину, который славен своей мудростью и отвагой. Гортин тоже выставит не менее двух десятков судов. Второй мой сын, Ритий, может быть, не силен кораблями, но воины его многочисленны и отважны!

— Спасибо, брат мой, — произнес я, тронутый его сочувствием до дна моего сердца. — Значит, у меня есть еще два союзника. Крит один поставит не менее полутора сотен судов.

Радамант с готовностью кивнул.

— Как только тело твоего сына упокоится в земле, я сам поплыву на все окрестные острова, дабы склонить их на твою сторону. Не заботься ни о Серифе, ни о Китносе, ни о Кимволе, ни о Наксосе.

Я невесело усмехнулся:

— Те, кого назвал ты, верны нам беспрекословно. А что ты думаешь, те земли, которые зашатались — можем ли мы привлечь на свою сторону их воинов?

Радамант поднял на меня взгляд:

— Ты говоришь о Теносе и Андросе? Долгие годы они были под моей властью, и я попробую снова привести их под твою руку.

— Попробуй, — отозвался я, совсем не уверенный в том, что старания Рада-манта увенчаются успехом. Мне казалось, я говорю спокойно.

Но брат понял, что у меня на душе, взял меня за руку, посмотрел в глаза и ободряюще произнес:

— На твоей стороне — сила справедливости, Минос. И я верю — боги не оставят тебя.

— Что есть справедливость, Радамант? То, что полезно богам? Но разве знаем мы их замыслы? Или то, что полезно твоему царству? Но тогда на месте этих царьков я бы не склонился к твоим уговорам. Или то, что есть добро? Но мы не дети, чтобы полагать, что есть только черное и белое! Чем яростнее споры о правоте, тем больше прав каждый из спорщиков!!! И больше неправ!

Радамант сильнее сжал мою руку.

— Послушай, Минос, — произнес он, пристально глядя мне в глаза, — я вижу, сколь силен нанесенный тебе удар. Мысли твои путаются и мутятся. Тебе нужен покой, мой возлюбленный брат. Твое отчаяние уже ничего не поправит. Только подорвет силы. Вели Парии приготовить сонное снадобье.

Брат мой сказал слова, которые были необходимы. Он не умел раскрывать сердце. Но его мудрая забота и твердая рука всегда были рядом со мной, какая бы беда ни постигала меня.

— Спасибо тебе, что ты не оставил меня одного в это тяжкое время. И за совет благодарю… — прошептал я. — Сейчас я и впрямь нуждаюсь в отдыхе.

Радамант поднялся, ободряюще стиснул мое запястье на прощание и вышел. Тотчас в покой заглянула Пария. Я потребовал, чтобы мне приготовили маковый отвар и оставили одного. Жена подчинилась. Вскоре она принесла дымящийся канфар с питьем, сама проверила, удобно ли ложе. Подошла ко мне, обняла за плечи. Я поспешно отстранился.

— Спасибо тебе за заботу, моя божественная анактесса. Но оставь меня, Пария. Не тревожься, горе мое велико, но я не сломлен. Я просто хочу лечь и уснуть! — И поторопил бессмертную супругу. — Иди, возлюбленная моя Пария.

Она без особой охоты подчинилась.

Кубок с сонным зельем в тот вечер остался нетронутым. Мне вовсе не хотелось за зыбкий сон, не несущий облегчения, расплачиваться одурью и головной болью поутру. Оставшись один, я надеялся облегчить свое сердце слезами. Но они словно высохли.

Ту ночь я пролежал на ложе, временами впадая в неверное забытье. И в этом полусне — полубреду в голове моей, разрывая ее, теснились обрывки песен, раздумья, воспоминания…

Паук. (Восьмой год шестнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Что там пел Нергал-иддин над гробом своего сына, Табцилли-Мардука, Табии, что был несколько лет назад убит Ясоном из Иолка на морском берегу? Сильного и смелого Табии, которого отец любил больше, чем самого себя?

Он погиб, как уверял явившийся в мой дворец Ясон, по ошибке. Принял приставший к берегу корабль за разбойничий. А странники хотели лишь попросить воды и пищи! Не знаю, может, и не лгал Ясон. Я хотел верить ему, потому что он был мужем Медеи, дочери Ээта, колдуньи из рода моей жены. И я велел Нергал-иддину взять цену крови за убитого и простить убийцу. Мой верный пес подчинился. И протянул руку тому, кто лишил его сына.

— В моем сердце нет гнева, великий герой, отважный Ясон, — произнес он, будто Ясон, а не несчастный отец нуждался в утешении. — Табия погиб в бою. Он умер, как воин. Я не желаю себе и своим сыновьям лучшей судьбы…

Судьба…

На похоронах он, вышагивая за гробом, пел хрипло, и его многочисленные дети вторили отцу:

— Слово, что сказано, бог не изменит,

Слово, что сказано, не вернет, не отменит,

Жребий, что брошен, не вернет, не отменит, —

Судьба людская проходит, — ничто не останется в мире! [60]

Судьба… Судьба моего сына… За что она ему выпала, такая?

Во дворце все спят. Только где-то вдалеке хрипло, лениво лает собака. И по стене бойко ползет паук. Я рассеянно уставился на него.

Эвадна, нынешняя жена Андрогея, боится пауков и, едва завидев их, торопится убить. Не знаю, почему. Странно знать о страхе женщины из рода басилевсов Кимвола, воителей, прославленных отвагой и крепостью духа. Отец Эвадны, Ликий, сын Эпита, растил ее в строгости, в гинекее, и, тем не менее, она сильна, ловка, как амазонка, и хотя держится привычно-кротко, я не сомневаюсь: силой духа эта женщина может сравниться с любым из отважных мужей. Потому ее ужас перед этими безобидными тварями удивляет меня до глубины души.

Тем более, что мне пауки всегда нравились. Как в свое время мать наставляла меня, показывая двух скорпионов, так и мои дети вместе со мной наблюдали за мухами и бабочками, попавшими в липкие, тончайшие сети. И каждый выносил из этого свой урок.

Они все не похожи друг на друга, мои дети…

Катрея и Девкалиона занимало искусство пауков раскидывать сети и приводило в восторг их умение оставаться незамеченными до последнего момента.

Аккакалиду, Сатирию и Ксенодику ничуть не интересовала паучья охота, но завораживала красота и совершенство легчайших нитей, и они восторженно любовались утренней росой и каплями дождя на паутинке, охотно выслушивали мои рассказы о том, что Арахна когда-то была красивой девушкой, поплатившейся за то, что смогла ткать искуснее самой Паллады.

Ариадна больше других напоминала меня. Она любила наблюдать за совсем крошечными пауками. Едва слышалось протяжное, отчаянное жужжание мухи, попавшей в тенета, как царевна бросала игрушки и бежала к паутине, становилась перед ней на колени. Смотрела на отчаянно бьющуюся жертву и неторопливый танец паучка вокруг нее. Чем крупнее оказывалась муха, тем больше тревоги я видел на детском личике дочери. Она давно убедилась, что победа всегда окажется на стороне крошечного хозяина сети, но каждый раз стискивала в волнении маленькие пальчики, боясь, что добыча выскользнет. В отличие от Федры, которая равнодушно смотрела на медленную агонию мух и освобождала бабочек, Ариадна всегда оказывалась на стороне паука. Когда крохотный хозяин паутины припадал к толстому брюшку жертвы, царевна облегченно переводила дыхание.

Главк предпочитал охотников — скорпионов, тарантулов и фаланг. И любил ловить их на смолку. Хотя быстро догадался, что мне не надо дарить свою добычу.

Андрогей… Единственный, с кем я не разглядывал пауков. Мне казалось, он их не любит. Да и к чему ему, светлому и милосердному, была мудрость хищника? Плохо я все-таки знал его, любимейшего из моих детей!

В то летнее утро я, пользуясь случайно выдавшимся бездельем, поднялся на крышу дворца и увидел Сфенела, сына Андрогея, а рядом его отца, присевшего на корточки. Они о чем-то говорили, и я почувствовал, что не стоит им мешать. Остановился поодаль.

Андрогей и Сфенел спорили.

— Они кусаются! — возмущенно бурчал Сфенел.

— Этот — нет, — мягко возражал Андрогей. — Смотри!

И он протянул сыну руку. Я не видел, что у него там, на раскрытой ладони. Но Сфенел был напряжен, будто отец играл с ядовитой змеей. Некоторое время они молчали. Потом Андрогей произнес:

— Видишь, он ползает по моей ладони уже давно, и со мной ничего не случилось.

— Они безобразные, — не сдавался мальчик.

Андрогей рассмеялся:

— По-твоему, уроды не хотят жить?

— Пауки убивают мотыльков! — упрямо бубнил Сфенел.

Ах, вот в чем дело! Значит и правнуков Европы наставляет на путях жизненной мудрости маленькая восьминогая тварь?! Мне и правда не стоит вмешиваться.

— Убивают, чтобы есть, — в голосе Андрогея послышалась легкая грусть. — По крайней мере, ясно для чего. А люди часто лишают других жизни, сами не зная, зачем.

Он задумчиво следил взглядом за ползавшим у него по ладони пауком. Серьезный Сфенел перестал спорить, нехотя последовал отцовскому примеру. Постепенно суровое, недоброе выражение лица ребенка смягчилось. В голубых, как у матери, глазах появился нескрываемый интерес. Он подошел поближе, склонился, почти касаясь лбом головы отца. Потом подставил свою ладошку и радостно улыбнулся, когда паук переполз к нему.

— Давай, посадим его на стену, — предложил Андрогей. — Когда мы его держим, ему страшно.

Сфенел удивленно посмотрел на отца, протянул недоверчиво:

— Почему?! Мы ведь не хотим обидеть его!

— Если бы тебя схватил циклоп, ты бы напугался? Ты ведь не знаешь, что циклоп думает? Может, он просто хочет рассмотреть странную букашку. Но ты полагаешь, что он хочет сожрать тебя. Потому что он большой и страшный. Так и паук. Он думает, что мы — огромные, безобразные пауки.

Сфенел просто задохнулся от этого открытия. Уставился на отца, приоткрыв маленький ротик.

— Он — думает?! — наконец произнес мальчик изумленно, глядя в глаза отцу. Тот улыбнулся:

— А по твоему, думать могут только люди?

Сфенел нахмурил брови, размышляя. Потом не слишком уверенно сказал:

— Собаки умеют думать. Кони. Им приказываешь, и они понимают.

— А если кто-то не слушается твоих приказов? Живет по-своему? — задумчиво отозвался Андрогей. И снова улыбнулся.

Странная у него все же улыбка. Мягкая, едва заметная. Так улыбаются больные дети. У меня сердце зашлось от жалости к сыну. Не знаю, почему. Не было оснований его жалеть: ласковый и отзывчивый, он с детства рос в роскоши и довольстве, купаясь во всеобщей любви. Никто, если не желал навлечь на себя мой гнев, не смел заставить Андрогея делать то, чего ему не хотелось. И все же….

Тем временем Сфенел озабоченно нахмурился, потом метнулся к невысокому парапету, осторожно, затаив дыхание, снял с ладошки паучка и аккуратно посадил его на камни.

— Ползи, — прошептал он ему. — Прости, я не буду больше обижать пауков.

И побежал назад, к отцу. Андрогей легко подхватил его, прижал к груди.

Самый красивый из моих детей, легкий и стройный… Я понял, отчего мне стало жаль его. Он походил на мотылька.

Мотылька, запутавшегося в паутине Лабиринта.

Мотылька, понявшего и пожалевшего пауков.

Ариадна. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

Может быть, он и родился для того, чтобы стать жертвой. Словно тот юный бог, чье имя сокрыто от людских ушей, чьи изображения каждый год изготовляет Дедал, и все женщины дворца, выбрав себе восковую куклу, нежат и лелеют ее, украшают цветами и оберегают, как живое дитя, чтобы в день, когда время тьмы и света равно, растерзать и оплакать.

Смерть не страшна. Но почему умер он? Не я?

Вот ведь, засела в голове эта дикая и прекрасная песня Нергал-иддина:

Вопияло небо, земля отвечала,

Только я стою между ними,

Да один человек — лицо его мрачно,

Птице бури он лицом подобен,

Его крылья — орлиные крылья,

его когти — орлиные когти,

Он за власы схватил, меня одолел он…

Я спохватился, что напеваю вслух. Сижу, вцепившись пальцами в волосы, раскачиваюсь, как безумный, и напеваю:

Он ко мне прикоснулся, превратил меня в птаху,

Крылья, как птичьи, надел мне на плечи:

Взглянул и увел меня в дом мрака, жилище Иркаллы,

В дом, откуда вошедший никогда не выходит,

В путь, по которому не выйти обратно,

В дом, где живущие лишаются света,

Где их пища — прах и еда их — глина,

А одеты, как птицы, — одеждою крыльев…

И света не видят, но во тьме обитают,

А засовы и двери покрыты пылью! [61]

Это Ариадна принесла весть, что Андрогей должен ехать в Афины. В самом начале восьмого года, я только что вернулся из поездки по острову. Царевна не захотела ждать, когда я призову ее, чтобы выслушать о произошедшем во дворце за время моего отсутствия. Мало того, Ариадна появилась тотчас, как стихли в переходах шаги рабов. Недобрый знак.

Дочь стремительно вошла в покои, шурша многочисленными юбками.

— Приветствую тебя, богоравный отец мой!

Приблизилась ко мне, склонилась для поцелуя и, привычно не дожидаясь разрешения, села в приготовленное кресло. — Как прошло твое путешествие? Здоров ли ты? Что случилось в твоем царстве, о, великий анакт?

— Благодарю, дочь моя. Я в добром здравии. А вести мои вряд ли будут важнее твоих. Но, если ты спросила… Жители разоренной долины Тефрина славят мою щедрость и справедливость. Я порадовался, что они уже отстроили дома после пожаров и всходы обещают неплохой урожай. А они были счастливы услышать, что пока не минет это девятилетие, никто не посмеет собирать с них подати зерном. Я не собираюсь стричь овец, которые еще не обросли. Услышав это, они с меньшим недовольством восприняли новости, что масла и вина им год от года будет выдаваться меньше, чем ранее. Что же до судов, которые вершил я, то ты знаешь, как по душе мне это бремя. Так что, поездка по острову укрепила мой дух. Наверное, я смогу еще некоторое время выслушивать твои новости, сколь недобрыми они ни окажутся. Так что дурного случилось в мое отсутствие?

Я невесело улыбнулся. Ариадна на этот раз сохранила полное спокойствие. От ее безупречно невозмутимого лица, холодного взгляда зеленых, внимательных глаз мне стало не по себе.

— Ты прав, мой венценосный отец. Новость, которую я принесла, тебя не обрадует.

— Вот как? — отозвался я как можно спокойнее. А в животе предательски похолодело. — Тогда говори сразу, не подыскивая сладких слов, чтобы смягчить ее горечь.

— Шесть дней назад в море рыбаки выловили рыбу. Необычную рыбу, отец. Может быть, ты помнишь, в дни Катаклизма, когда Посейдон обрушивал на нас стены воды, среди выброшенных на берег обитателей владений Тритона, бога морских бездн, были и такие — черные, похожие на змей, окованных каменной чешуей, с острыми зубами, из которых особо крупные, словно длинные иглы, растут в центре сверху и снизу?

Я поморщился. Еще бы не помнить мне этих уродливых тварей. Они до сих пор иногда снятся мне. Недобрый знак.

— Это было шесть дней назад. Почему я услышал об этом только сейчас? — осведомился я без всякого гнева. Ариадна никогда бы не поступила во вред мне. Значит, у нее были основания.

— Мы знали, что ты уже в пути, отец, и сочли, что пока гонец отыщет тебя, пока ты направишься к оракулу[62], примешь решение и известишь нас, пройдет немало дней. А беда могла грянуть каждый день. И потому Катрей сам отправился на священную гору и вопросил отца твоего: что бы значило это чудо? И вернулся с ответом.

— И? — спросил я.

— Те, кто служат Громовержцу, ответили, что Афина гневается на нас. Зевс посылает нам предупреждение, и если один из царевичей не поедет в город, где чтят Деву-Воительницу, и не примет участие в ее празднике, то ярость богини обрушится на остров. Андрогей, Девкалион и Катрей бросили жребий, и выпало Андрогею. Он собирается в дорогу.

— Андрогей едет в Афины?! — воскликнул я, вскакивая с кресла. Мне всегда говорили, что я чрезмерно пекусь об этом сыне, что он уже взрослый муж. Но каждый раз, когда я вынужден был отпускать его от себя, из дворца, печень моя жестоко обливалась черной желчью. Я прошелся несколько раз по комнате, словно дикий кот, брошенный в клетку. Ариадна следила за мной взором неподвижным, как у совы. Сейчас мне казалось, что сама Афина владеет ею и говорит ее устами.

— Я знала, что эта весть тебя огорчит.

— Огорчит?! — я продолжал мерить шагами покои. — Ты знаешь, сколь горячей любовью пользуется в Афинах любой критянин! Тем более — мой сын.

— Мне это ведомо, мой многомудрый отец! — так же тихо и ровно сказала Ариадна. — Но что ты предложишь сейчас? Отец твой, Зевс Эгиох, исполненный милости к сыну своему, предупредил нас о грядущей опасности. И научил, как ее избегнуть!

Разумеется, моя дочь была права.

— Ничего, — прошептал я, стискивая пальцы рук до хруста. — И я сам, и, надеюсь, мой сын, если он вырос достойным мужем и истинным сыном царя, выполнит любую волю богов, какой бы она не была, лишь бы отвратить беду от своего царства. Все так…

Я опустил голову. Потер враз заболевший висок костяшками пальцев.

— Увы, я не простой смертный, чтобы противиться отъезду сына. Ты это знаешь. Хотя я охотно заменил бы Андрогея.

Ариадна нахмурилась.

— Но боги не признают замен… Отец, ты пугаешь меня. Мне казалось, что ты уже давно привык к тяжести царского венца. Повелителю людей прилична твердость.

Я в ярости стиснул пальцы, они захрустели. «Прилична твердость!» Опять она права, но как жутко слышать это от молодой женщины. Она ведь не статуя, откованная Гефестом из твердой бронзы!

— Если когда-нибудь у тебя все же будут любимый муж и дети, — зло бросил я, — ты поймешь, что с радостью пошла бы на любые испытания, лишь бы избавить их от опасности.

Дочь сразу сдвинула тонкие брови, стиснула зубы, ожгла меня мрачным взглядом:

— Если я найду мужчину, который может сравниться с тобой, отец, он станет моим мужем, — произнесла она подчеркнуто покорно. — Но я буду презирать себя, если, спасая его или собственное дитя, поступлюсь благом царства!

— Надеюсь, боги пошлют тебе такого мужа, который сорвет медную броню с твоего сердца, — сердито отозвался я, — Может, тогда ты поймешь, что сейчас грызет мою печень!

Ариадна хотела было дать суровую отповедь, но спохватилась, закусила губу, боясь быть непочтительной. Некоторое время она молчала, только ее маленькая, твердая грудь высоко вздымалась, а на смуглых щеках медленно бледнели неровные пятна румянца. Я тоже ни слова не произнес, меряя шагами просторные покои. Сейчас мне в них было тесно и душно, несмотря на прохладный ветерок, шевеливший занавеси у входа.

— Отец, — наконец примирительно отозвалась царевна, — прости, я была дерзкой с тобой.

— Полно, дитя мое, — я тоже не стал спорить. — Я позволил страху говорить моими устами, тревоге владеть моим сердцем. Это недостойно царя.

Ариадна рассеянно расправила на коленях богато вышитую юбку. Посмотрела на меня, потом произнесла наставительно:

— Утешься. Ведь сколь ни коварен Эгей, и сколь ни ненавистен ему наш род, но он чтит тех же богов, что и мы. Разве кто-либо поднимет руку на своего гостя, не страшась кары Олимпийцев?

— Да, ты права, моя мудрая дочь, разумением подобная Афине Палладе, — вздохнул я. — Эгей Пандионид — богобоязненный муж.

Боги не дали мне дара предвидеть будущее. Слова Ариадны успокоили меня. Я счел свои страхи напрасными. И мой сын ничего не предчувствовал. Да и не мог он заметить коварства Эгея. Он всегда верил людям.

А потом вдруг вспомнился сон. Я видел его в самом начале восемнадцатого девятилетия, когда возвращался с Дикты.

Мойры. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Овна)

Сон, показавшийся мне загадочным тогда, а сейчас — такой прозрачный и понятный…

Я бродил в горах. Солнце уже взошло, но все вокруг было подернуто легкой утренней дымкой. На густых миртовых зарослях, чахлой горной травке, кустиками пробивавшейся на давно нехоженой тропе, серых камнях — на всем лежала обильная роса. Я не знал, куда ведет меня эта давно не тревоженная ногами смертного дорога, но шел уверенно.

Потом увидел просторный дом, сложенный из огромных каменных плит. Стены его увивали плети дикого винограда. Ни собаки, ни какой бы то ни было другой живности не бродило вокруг. Тишина стояла такая, что мне стало жутко до холода. И от дома веяло чем-то таинственным, древним. Помнится, однажды на Кикладах я видел полуразрушенный дворец, построенный в незапамятные времена, должно быть, еще титанами. Мной тогда овладело чувство такого же благоговейного трепета. Сейчас я ощущал, что приближаюсь к святыне, запретной для смертных. Но, тем не менее, дерзко шел по усыпанной белым песком дорожке, что вела к дому. Никто не остановил меня.

Я взошел по лестнице и, словно мальчишка, замирая от собственной дерзости, взялся за тяжелое медное кольцо на дубовой, черной от времени двери. Она легко отворилась, словно приглашая меня войти.

Внутри царил полумрак. Стены покрывала роспись — очень старая, как в том дворце. По золотистой охре — черные, тревожно-пронзительные бегущие меандры спирали, скругляющиеся, словно змеи в клубках. Я, было, замер на пороге, но будто кто-то подтолкнул меня в спину, побуждая идти дальше. В путанице переходов и комнат не было никакого порядка, и, проплутав довольно долго, я набрел на большой зал, в центре которого стоял алтарь с огромным медным Лабрисом, откованным, должно быть, титанами в незапамятные времена. А за ним, на каменной скамье у стены, сидели три пожилые женщины в белоснежных одеждах. Множество прялок окружало их, и нити ото всех стекались в руки сутулой пряхи с седеющими волосами. Она сучила сразу мириады нитей — и каждую в отдельности. Те временами сплетались, перепутывались, завязывались в узлы, но веретена ровно крутились у ног старухи. Вторая, самая молодая, похожая на толстую добродушную няньку, держала в руках мерку. Она беспрерывно отмеривала шерсть — то грубую, полную комков навоза и колючек; то тонкую, тщательно промытую и вычесанную, и навязывала на все новые и новые прялки. При этом стоило нити, выбегающей из-под рук ее напарницы, запутаться, она бросала на узел пристальный взгляд. Иной тотчас же распутывала, другие оставляла без внимания. Иногда они сами развязывались, но часто пряжа так и наматывалась на веретена, с узелками. Третья женщина, худая, с резкими, острыми чертами лица, ходила вокруг веретен, нетерпеливо пощелкивая ножницами. Но, как я заметил, обрезала она нити только с дозволения заботливой толстухи. Я понял, что это — три мойры, богини, прядущие наши судьбы. Седая — Клото, толстая — Лахезис, а мрачная — Атропос.

Я почтительно приветствовал древних богинь, но они не обратили на меня внимания. Сестры были всецело заняты изящной золотой прялочкой с солидной мерой белоснежной, тончайшей шерсти. Ровная нить, сбегающая из-под пальцев пряхи, была перекручена с другой, черной и более грубой. И только у самых веретен они разъединялись.

— Не такой жребий был ему отмерен, — произнесла Лахезис, продолжая разговор. Клото тоже покачала головой, соглашаясь.

— Но такова воля Зевса, — хмуря кустистые брови и зловеще щелкая ножницами, произнесла Атропос. — Кто мы такие, чтобы вмешиваться в игры богов?

Сестры расхохотались. «Оно и верно. Мойры не вмешиваются в игры богов. Они сами играют богами», — подумалось мне.

Лахезис взвесила на руке веретено с белой нитью, потом взяла второе. Подумав, сняла с пояса небольшое серебряное зеркало и стала внимательно вглядываться в него. Обе сестры склонились к ней. Некоторое время было тихо, только веретена ровно жужжали в руках Клото.

— Две судьбы плотно переплетены меж собой. И если мы оборвем одну жизнь, то исполнится до конца жребий другого. А если сохраним — то второму, возможно, тогда не пройти пути своего до конца и не обрести того, ради чего он явился в этот мир, — пробормотала, наконец, Лахезис. Атропос заглянула ей через плечо, мрачно сдвинув брови. Вдруг выражение ее лица смягчилось, а потом и вовсе сменилось веселым, хотя и не без злорадства. Она визгливо захохотала. Клото тоже поднялась, посмотрела в зеркало и тоже разразилась низким, грудным хохотом. Лахезис не удержалась и тоже прыснула.

— Знал бы Зевс Громовержец, что будет, если мы исполним его волю! — мечтательно протянула Клото.

— Уже ради этого следует ему подчиниться, — вторила ей Лахезис. — Тот, кто останется жить, не раз путал нити чужих судеб. Да развяжет он узелки на собственной!

— Да будет воля твоя, Зевс Громовержец! Ты мнишь себя властелином мира, но не видишь дальше собственного носа! — женщины опять захохотали.

Атропос вскинула ножницы, лицо ее, только что искаженное злорадным смехом, вдруг стало серьезно и торжественно, и столько завораживающевеличественного было в ее неподвижной фигуре!

— Никто не рождается для вечной жизни, — произнесла она.

— Никому не дано избежать боли, — подхватила Лахезис.

— Ибо без боли не исполнить жребия своего, — завершила Клото.

Атропос быстрым, точным движением перехватила нить, бежавшую с золотой прялочки. Веретено беспомощно упало и покатилось по полу. Второе, потеряв равновесие, зашаталось, упало, сбивая соседей. Пряжа перепуталась, несколько нитей, натянувшись, порвались, но Лахезис все же восстановила порядок.

Клото вздохнула, сняла оставшуюся шерсть. И в руках у нее тотчас появилась новая прялка. Мойра навязала на нее тончайшее, прочесанное руно, которое тотчас стало другим, более грубым.

— Не умри один — не родился бы другой, — произнесла она задумчиво. — Откуда людям знать, что есть благо, и что — зло?

Я проснулся. И понял, что сон — вещий. Но не стал обращаться к мудрым жрецам за толкованием: понял, что виденное мной — тайна, и чем меньше известно людям об этом сне, тем лучше.

Я сам неплохой толкователь…Мне подумалось, что Пасифая скоро умрет родами. Так и случилось. Но сейчас я готов был поручиться: речь шла не о ней! Просто неведомый бог, пославший мне сон, решил предупредить меня о том, что случится через восемь лет!!! Восемь лет — ничтожно малый срок для бессмертных. Что ж до меня, я не мыслил столь далеко, разыскивал смысл вещего сна в сиюминутном.

Теперь я был уверен: во сне говорилось о судьбе Андрогея. И о моей… Только я никак не мог понять, кто же тот, третий, чья судьба была изменена смертью Андрогея?

Хотел бы я знать, разгадай я тогда тот сон правильно, смог ли изменить что-нибудь в судьбе сына? И захотел бы сам Андрогей бежать от своей доли? Я всегда учил его, что не пристало скрываться от судьбы. И он был хороший ученик.

— Сердце его мягко и нежно, как женское, — говорил мне Итти-Нергал-балату. — Но кто сказал, что мягкосердечные люди нравом подобны робкой лани и трусливому шакалу? Он идет по жизни твердо, как подобает отпрыску благородного анакта.

Как подобает достойному мужу. Принимая свою долю.

Он умер, как подобает сыну великого анакта и доблестному мужу. О чем рыдать?

Да разве я об Андрогее плачу? Полагаю, Аид не будет суров к моему сыну. Он жил праведно и не чинил людям зла. Его ждут Земли блаженных. Живые оплакивают не умерших. Они плачут о себе. О том, что остались одни.

«Друг мой отныне меня возненавидел, —

Когда в Уруке мы с ним говорили,

Я боялся сраженья, а он был мне в помощь;

Друг, что в бою спасал, — почему меня покинул?

Я и ты — не равно ли мы смертны?»[63]

Это невыносимо!

О, розоволикая Эос, ну что же медлишь ты? Восстань из мрака, разбуди людей, и день со своими многочисленными заботами поглотит меня и мое горе!

Я всегда любил ночь, темноликую Никту, могучую дочь Хаоса, хотя часто она взваливает на мои плечи тяжкий груз воспоминаний и раздумий. Ибо суета Гемеры[64] подобна смерти. А ночью я остаюсь один на один со своими мыслями. И чувствую, что жив!

А сегодня мне невыносимо быть живым…

Утром наши корабли покинули Парос и направились к берегам Крита, увозя скорбную ношу. Ларнакс Андрогея был перенесен на «Скорпион». Его поставили в мою палатку.

Дни я проводил на людях. Часто, желая изнурить себя, садился на скамью гребца и без устали тревожил тяжелым веслом водную гладь. Мне не препятствовали. Но усталость не брала меня. И по ночам, когда все спали, я сидел возле гроба Андрогея.

Утрата сломала меня. В те дни я жил, окутанный своим горем, словно плотным покрывалом, или, скорее, как египетский покойник своими пеленами. Я мечтал о слезах, но плакать не мог. Потом мне говорили, что я держался твердо, как подобает истинному царю и сильному мужу. Льстили, конечно.

Европа и Ариадна. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Граница созвездий Весов и Скорпиона)

Память моя подобна бронзовой таблице. День похорон Андрогея запечатлелся в ней, словно вырезанный острым резцом.

Дворец мы покинули глубокой ночью: в последнее время на Крите, вслед за ахейцами, стали считать, что не пристало осквернять взор Гелиоса видом погребения. Тем не менее, проводить Андрогея вышло превеликое множество народа. Его любили. Когда скорбная процессия шла улицами Кносса, на крышах домов и вдоль заборов стояли люди с факелами и масляными плошками. Рыдания оглашали ночную тьму, а на ларнакс, водруженный на повозку, дождем сыпались цветы. И за пределами Кносса, до самого храма, где должен был найти упокоение мой сын, по обочинам дорог стояли люди.

Проводить брата в последний путь приехали с Наксоса Аккакалида с внуком своим, царственным Левкиппом, Ксенодика и Сатирия с мужьями, цари с окрестных островов. Позднее мне говорили, что когда повозка с ларнаксом уже выезжала из города, то последние участники процессии только покинули дворец. Может быть, я не знаю.

Мне запомнилось только лицо Эвадны, вдовы Андрогея, матери его детей, шагавшей подле меня, меж Алкея и Сфенела. Кратковечная, она уже начала увядать, но потеря мужа, к которому она давно относилась по-матерински, враз состарила ее, и в темноте гордая дочь кимвольских царей временами напоминала мне фурию или Немезиду, низошедшую к смертным. Ее покрасневшие, запавшие глаза горели ненавистью. Когда становилось невмоготу терпеть, она лишь стискивала зубы и все плотнее сжимала бескровные губы. Я был не в силах отвести взгляда от резкого скорбного профиля невестки. Временами она украдкой смахивала слезу и судорожно сглатывала, отчего выступающий кадык резко дергался на жилистой, сморщенной шее. Алкей и Сфенел, могучие воины, больше похожие на мать и деда, чем на отца, плакали не стыдясь, и слезы стекали по их искаженным страданием лицам. Следом за ними шагал благородный Амфимед, их дядя, обликом подобный Аресу, с руками, что могли запросто переломить хребет своему врагу. И он рыдал, ударяя себя в мощную грудь, и отчаянные вопли его напоминали стон раненого медведя, что силится вынуть засевший в груди обломок копья. Мне потом говорили, что лишь мы вдвоем с Эвадной не плакали в этой скорбной процессии. Она — потому что из последних сил сдерживала рвущийся из груди безумный вопль, я — потому что рад был бы облегчить боль своего сердца слезами, да не мог.

Люди в процессии и стоящие по обочинам дороги наперебой возглашали, оплакивая моего сына:

— О, добрейший из добрых, юный бог, прекрасный, как Аполлон! Зачем ты уходишь от нас в мир, где нет солнца? Почему ты оставляешь эту землю? Чем прельстил тебя мрачнейший из богов, ненавистнейший всем смертным? — летело в ночи.

— Ты был слишком хорош для этого мира! — надрывались царевны и знатные жрицы, исступленно колотя себя в грудь и до крови царапая лица ногтями. — Юный, прекрасный бог, щедрый и великодушный, заступник людей, скорый на помощь! Не в Медный век стоило родиться тебе. Сердце твое было открыто для людских горестей, которыми изобилует наше время! Какой добрый гений былых времен вдохнул жизнь в твою грудь? Но этот мир оказался слишком жесток для тебя, и вот — ты покидаешь нас!!! Горе нам, горе!!!

— Да разверзнется Тартар перед теми, кто лишил тебя жизни, молодой господин! Да пожрет болезнь утробу твоих убийц! Пусть не будет им покоя ни на земле, ни в царстве мрачного Аида! Да будут разрушены их города и пленены жены и дети. Позор и бесчестье да станет уделом всему роду убийц, — глухо стенали, обливаясь слезами и ударяя себя в грудь мощными кулаками, мужчины.

Губы Эвадны беззвучно шевельнулись: она повторяла проклятья мужчин, и узловатые пальцы судорожно сжимались в кулаки.

— О, Арес Эниалий! Дай нам силы, чтобы свершить возмездие за смерть злокозненно убитого царевича Андрогея!!! — трубно выкликали Алкей и Сфенел, и благородный Амфимед вторил им.

— Покойся с миром, добрый бог, Андрогей, светлый и кроткий, словно приход весны! — исступленно вопили сестры.

— Трижды умоются кровью те, кто сократил твои дни, кто поверг в тлен твою красоту, кто осиротил нас, о, добрый, юный бог!!! — клялись мои сыновья.

И над всеми этими воплями, перекрывая их, надрывно звенела протяжная, рвущая душу мелодия. Короткие, пронзительные вскрики далеко разносились во тьме. В них не было ничего человеческого. Так кричат птицы, вернувшиеся к разоренному гнезду. Так вопят, оглашая окрестности, дикие кошки, чьих детенышей пожрали хищные звери. Так стонут жены, которым пришла пора родить. Это плакальщицы выводили ту самую песню, которой по весне провожали в последний путь юного бога, подателя всех благ — того, чье имя скрыто… Прекрасного, как весна, юношу, не ведающего зла, выросшего в неге и любви, в заботе и ласке, бережно хранили для того, чтобы в один день растерзать, растоптать его цветущую красоту.

Не таков ли ты, Андрогей?

Дитя мое, дорогое, ненаглядное, драгоценнейшее мое дитя. Добрый, тихий свет, дававший мне силы во мраке. Кроткий, как голубь в стае коршунов. Тонкорунный ягненок среди волков.

Прости меня, Андрогей. Я плохо берег тебя. Я не должен был оставлять тебя во дворце. Надо было тебя увезти, укрыть в дальних храмах. Посвятить Аполлону, изгоняющему мрак. Разыскать Асклепия, победившего смерть, пусть бы он взял тебя в ученики. Тебе бы там было лучше, чем рядом со мной.

Будь я проклят, сын Муту, пожирающего все живое и прекрасное. Я, подобно своему отцу, разрушаю все, что люблю…

Мы достигли храма к исходу второй трети ночи. Миновали большой, мощеный песчаником двор, портик и спустились вниз, в потаенные залы, где нашли свой последний приют Астерий, сын Тектама, моя мать, богоравная Европа, Пасифая. Здесь оставался взаперти Асклепий, сын Аполлона, с телом погибшего Главка…

Дюжие рабы сняли ларнакс с колесницы и осторожно понесли вниз. Мы потянулись за ними в просторные, пропахшие тлением и сыростью покои.

В большом зале с выкрашенным голубой краской сводом Андрогея уже ждала вырытая могила и стояли лампы, наполненные благовонным маслом. Но в затхлом воздухе гробницы огонь едва горел, а ароматы, распространяемые светильниками, лишь усиливали сырую вонь подземного обиталища умерших.

Когда ларнакс стали опускать в землю, мои дочери во главе со старшей, Аккакалидой, принялись отчаянно бить себя в грудь и царапать лица ногтями. Их стоны подхватили другие… Исступленно завопила, не в силах больше сдерживаться, Эвадна, рванула скорбные одежды, впилась ногтями в грудь, словно пыталась раскрыть ребра и выдрать свое сердце, обезумев совсем, забилась на руках у брата, и он подхватил ее и вынес из склепа.

А я был, словно каменная статуя, бесчувственным и безмолвным. Помню только, глаза у меня жгло, словно кто-то насыпал в них песку, и сердце ныло. Так дергает застарелую рану, когда она, набрякшая гноем, готова вот-вот раскрыться, но наросшее сверху дикое мясо мешает. И гной проникает в кровь, возбуждая телесный жар, когда человек не может отличить, где бред, где реальность. И я сейчас был, как во сне или в бреду…

Может, если бы я тогда позволил своему горю излиться слезами, не было бы сейчас этой болезни — откуда мне знать? Потом врачеватели говорили: кера-мертвая душа коснулась меня и лишила желания жить. Но я уверен: причина в другом. Я надорвался, борясь с самим собой. Заплачь я тогда, во время жертвоприношения, может, и легче бы было. Так атлет, желая поднять чрезмерно тяжкую ношу, иной раз рвет жилы и становится беспомощнее малого дитя.

В день похорон что-то окончательно надломилось во мне. Я едва дождался конца церемонии и, вернувшись во дворец, повалился на ложе. Чудовищная слабость сковала мои члены. У меня не было ни жара, ни озноба, ни бреда. Меня не разбил паралич: я мог ходить без посторонней помощи, внятно говорить и временами, хотя и не имел ни малейшего желания, заставлял себя подняться или ответить на вопросы. Врачеватели твердили, что голос моего сердца ровен, но почти не слышится. Рассудок мой тоже оставался ясным, если не считать того, что мысли текли вяло, словно густой мед. Мне просто не хотелось ничего — ни спать, ни есть… Я пребывал все это время в странной полудреме, проглатывал дважды в день немного молока или жидкой каши, да и то потому, что не было сил спорить с кормящими. Мос Микенец принуждал меня подняться, чтобы принять ванну, но омовение не приносило мне никакого удовольствия. Он выбривал мои щеки, расчесывал волосы, и я покорно подчинялся его рукам. Однажды он неосторожно порезал мне щеку. Боли я не почувствовал, а Мос уверял меня потом, что прошло некоторое время, прежде чем из пореза начала сочиться кровь. Он подолгу массировал мое тело, чтобы оно не утратило крепости. Гладил живот, потому что без посторонней помощи я не мог оправиться. В другое время меня бы это смутило, но тогда мне было все безразлично. Так, должно быть, чувствуют себя тени умерших, чьих губ коснулась вода Леты.

Врачеватели были бессильны. Ариадна пыталась спасти меня по-своему. Жрица Гекаты, она бросилась за помощью к своей мрачной покровительнице. Несколько раз царевна приходила ко мне утром, измученная, с растрепанными волосами, и подолгу вглядывалась в мои глаза, ища признаки выздоровления. Владычица ночных кошмаров не помогла, и Ариадна стала искать помощи у светлого Аполлона — гонителя всякого мрака, у мудрого Пеона и Иасия, диктейских дактилей, что даруют исцеление даже богам олимпийским. Все напрасно. Но она не теряла надежды.

В тот день, вернее, в то утро, которое я считаю началом своего выздоровления, я отчетливо помню, как сквозь полудрему, вечные сумерки, в которых пребывала моя душа, послышались ее шаги. Я приоткрыл глаза и тут же снова опустил веки, увидев тонкую фигурку дочери. Она вернулась с жертвоприношения. Сквозь аромат притираний чувствовался запах крови и гари. Ариадна села подле меня, осторожно взяла холодными лапками мои ладони и начала их растирать — бережно, осторожно, разминая каждый палец. Прикосновения ее были мне приятны: я почувствовал слабое умиротворение, пробившееся сквозь серую пелену безразличия.

Так ласкала своих сыновей наша богоравная мать. Обычно суровая и сдержанная, Европа не баловала нас объятиями и нежными словами. Отец был куда щедрее в проявлениях своей привязанности. Но ни я, ни братья никогда не сомневались в материнской любви. И не было на свете человека счастливее меня, когда Европа, наведываясь к нам перед сном, присаживалась на край моего ложа и осторожно прикасалась сухой, теплой рукой к моему лбу или щекам, проверяя, здоров ли я. Или когда, довольная мной, сдержанно улыбалась.

То, что сейчас делала Ариадна, было для Европы высшим выражением нежности, которой мы удостаивались. В те редкие мгновения мне хотелось броситься к ней на шею и покрыть поцелуями дорогое лицо. Но я ни разу так не сделал. Мне казалось, матери это не понравится. И я замирал, боясь спугнуть ее.

Кто научил Ариадну этой ласке? Не я. Мне нравилось брать своих детей на руки, тискать их, словно щенят, сажать на колени, гладить по головам, играть с ними.

Ариадна продолжала ласкать меня, и постепенно я, умиротворенный, из серых сумерек изматывающей полудремы провалился в лиловатый сумрак воспоминаний. Или это был сон? Я видел себя ребенком — лет пяти, не старше. Помнится, я тогда сильно заболел…

…Шелест перепуганных голосов и топот босых ног нянек. Озноб и жуткий бред, в котором мне казалось, что потолок взмывает ввысь, а потом, разогнавшись, летит на меня. Я плачу и в страхе зову маму. Мне кажется, что проходит вечность, прежде чем я чувствую прикосновения ее ледяных рук и слышу ее голос, тихий и непривычно ласковый. Европа берет меня на руки и прижимает к груди. Тело ее холодно, но чуть теплее, чем всё вокруг, и я прижимаюсь к ней, стараясь хоть немного согреться. Она осторожно покачивает меня из стороны в сторону, нашептывая что-то по-ханаански. Ее речь непривычна и таинственна, я могу разобрать только отдельные слова… Озноб постепенно проходит, и взбесившийся потолок перестает обрушиваться на меня. Потом и вовсе становится жарко, я обливаюсь потом. Мать баюкает меня. Прибегает Дексифея и едва слышно говорит:

— Я принесла то, что ты велела, госпожа…

Мать осторожно приподнимает мою голову и говорит:

— Минос, дитя мое. Сейчас я дам тебе целебное снадобье. Проглоти его, не жуя. Проглоти быстро.

Я покорно открываю рот, мать кладет мне туда какой-то довольно большой ком, я языком чувствую, что он шершавый и медово-сладкий, но прежде, чем успеваю понять, что это такое, мать подносит к губам моим тяжелый двуручный кубок с молоком, и я с трудом проглатываю снадобье. Тут же желудок мой сводит судорогой. Я недолго борюсь с болью и подступившей тошнотой, выворачиваюсь из рук матери и, свесившись в сторону, выблевываю все на пол. Мне кажется, что в вонючей молочной луже лежит дохлая мышь, и меня снова рвет. Мать невозмутимо приказывает вытереть пол и принести сухие одеяла. Мне жарко, но Европа укладывает меня на постель и заботливо укрывает под самое горло.

— Не уходи, — я выпрастываю руку из-под одеяла и хватаю мать за подол.

— Не бойся, я никуда не уйду…

Она садится рядом. Берет мою пылающую ладошку и начинает перебирать пальчики.

И прежде, чем Гипнос заключает меня в свои объятия, я некоторое время смотрю на нее сквозь неплотно смеженные ресницы. Мама сейчас другая. От привычной бесстрастной маски царицы и возлюбленной бога на лице ее не осталось и следа. Волосы, обильно тронутые сединой, морщинки меж бровей и в углах глаз, вдоль рта. Но это ее не портит. Она кажется мне куда краше, чем та маленькая смуглая статуэтка с неподвижным лицом, восседающая на троне зала с грифонами.

Нет, это не мама. Это Ариадна. И я — не мальчик, а старик… Или все же мама?

Я открыл глаза и оторопел: рядом со мной сидела совсем другая женщина. Высокая, худенькая и угловатая, как мальчик-подросток. У нее очень светлые волосы — длинные, слегка волнистые, скрученные в простой жгут у самой шеи, и лицо, которое трудно назвать красивым, хотя и приятное — скуластое, с широким выпуклым лбом и округлым подбородком. Знакомое лицо. Где-то я видел эти черты. Большой рот, длинный, слегка вздернутый нос. Странного разреза сероголубые глаза под тяжелыми, словно припухшими веками. Русые брови, похожие на крылья взлетающей чайки. До боли напоминает лицо моего Дивуносойо, только отличается большей женственностью. И нет легкой косинки глаз, которая придавала взгляду моего любимого странное, рассеянное выражение.

Я удивился и… проснулся.

Предрассветные серые сумерки наполняли покои. Ариадна, бледная, измученная, осунувшаяся, с покрасневшими от слез и недосыпания глазами, с рассыпанными по плечам волосами, сидела на краю моей постели, сжав в холодных ладошках мои руки. Лицо у нее было отрешенное.

— Дитя мое… — произнес я хриплым спросонья голосом. — Дитя мое.

И попытался улыбнуться. Она обрадовано вскрикнула:

— О, благие боги! Отец!!!

Я заставил себя сесть на ложе и погладил дочь по щеке. Она устало улыбнулась. Интересно, сколько времени Ариадна провела без сна, вымаливая у богов Эреба мою жизнь? Дорого ей обошлось мое выздоровление.

— Боги услышали тебя, — прошептал я, приглаживая ее растрепанные волосы. — Дитя мое, славное, мудрое дитя мое…

— Я просила многих богов, отец, и мои труды, — она с трудом подавила зевок, — не оказались напрасными. Благая Персефона даровала тебе исцеление.

— Да, дитя мое, да, — прошептал я. — Скоро я подымусь с ложа немощи и возьму в свои руки бразды моего царства.

Ариадна, видимо, истолковала мои слова по-своему. Я почувствовал в ее голосе тревогу и несогласие:

— Отец, не опасайся, что Катрей взял все заботы на себя. Он не дерзнет сейчас… — она снова не удержала зевоты.

Ей надо отдохнуть. Но мне так не хотелось отпускать ее от себя.

— Ариадна, — попросил я, — я знаю, ты очень устала. Но, прошу, не уходи. Полежи рядом со мной.

— Как раньше… — слабо улыбнулась дочь и, грациозно поджав ноги, забралась на ложе. Пристроилась подле меня. Привычно захватила в кулачок мои волосы. Как в детстве. Пробормотала:

— Знаешь, отец, я так дорожила своим правом приходить к тебе по утрам и забираться в твою постель… Наверно, я не давала тебе выспаться? Но я тогда не знала еще, что ты по ночам бродишь по дворцу и укладываешься только под утро… Потом я так сердилась на Федру, когда она стала бегать к тебе по утрам со своими детскими тайнами.

— Этот обычай завели еще Эвксанфий и Эвримедонт, — усмехнулся я, гладя ее по голове. — Что поделать? Днем вам было трудно найти время, чтобы спокойно поговорить со мной. Молчи. Подкрепи силы сном, возлюбленная дочь моя, о заботах будешь думать после…

Ариадна заснула очень быстро. Обмякла у меня на плече, задышала ровнее и глубже. Вряд ли что-нибудь могло ее сейчас разбудить.

Мне же спать не хотелось — впервые с начала болезни, и я, боясь лишний раз пошевелиться, смотрел на спящую Ариадну. Лицо ее донельзя напоминало лицо моей матери в ту ночь, когда она сидела подле меня, тяжело больного, и оберегала от смерти своим присутствием. Те же глубокие, скорбные морщины в углах рта, те же круги под глазами. И первые седые волосы в черных, как ночное небо зимой, волосах.

С того дня я стал подниматься на ноги и сам о себе заботиться. Но прошло еще немало дней, прежде чем я смог взвалить на себя привычную ношу.

Потом последовали месяцы, которые слились в моей памяти: тревожные, похожие один на другой. Я метался меж островов, собирая союзников, угрожая, прельщая, умоляя… Тяжкое это было время. Душа моя после болезни ослабела, самые ничтожные неудачи терзали мое сердце и порождали уныние. Победы же не радовали. Власть над собой, своими страстями, мыслями и чувствами, которой я так гордился, была потеряна. Не знаю, как я не лишился рассудка?

Впрочем, мудрые мойры подарили мне в те трудные дни большую радость.

Главк. (В море близ острова Зефира. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

— Чужие корабли! — услышав крик юного Тавра, я выскочил из палатки и кинулся на корму «Скорпиона». Щурясь, вгляделся в синеющую даль. Точно. Много маленьких черных точек стремительно приближались к нам. Спустя некоторое время я уже смог различать расправленные паруса. Их было тридцать четыре. И шли они, сильно растянувшись по морской глади, не готовясь ни к обороне, ни к нападению.

— Враги или друзья? — доблестный Ипполит, кормчий «Скорпиона», тоже встревоженно вглядывался в даль.

— Враги встречаются чаще, чем друзья, — пробормотал я, не сводя глаз с нежданных гостей. — Приготовиться к бою.

Мой приказ тотчас подхватили на соседних кораблях. Протяжно, низко заголосили бычьи рога, повторяя царскую волю. Корабли замедлили ход и стали медленно разворачиваться в боевой порядок.

Неизвестные суда тем временем приближались. Теперь я отчетливо видел их: округлые, с сильно загнутыми штевнями, украшенными подобиями рыбьих хвостов. Тиррены. Дерзкие морские разбойники. Отважные путешественники по пенным просторам. Столь же отважные и умелые, как критяне и ханаанцы.

Они тоже заметили нас и, вопреки ожиданиям, замедлили ход. Только один корабль продолжал так же стремительно приближаться. Черный, под выбеленным ветрами и солнцем парусом с нарисованным трезубцем Посейдона, он летел навстречу нам. Рослые, свирепого вида гребцы, каждый из которых едва ли уступал ростом Итти-Нергал-балату, дружно вздымали весла и с радостным ревом опускали их. Никогда я не видел таких людей. Зверообразные, скорее не по внешнему виду, а по выражению лиц, одетые в мисофоры и туники из шкур, с пышными, наверное, отродясь нечесаными султанами волос на макушках и бородами. Уж никак не вкусившие роскоши тиррены.

На носу корабля, подняв руку, стоял голый до пояса, совершенно безоружный, даже без доспехов, человек, похожий на критянина или пеласга. Выгоревшие до рыжины волосы были собраны на темени в пышный султан. На темном безбородом лице поблескивала белоснежная полоска молодых, крепких зубов. Одежда его была предельно бедна, и только массивная золотая цепь с тяжелым медальоном, лежавшая на могучей груди, выдавала в нем предводителя. Приглядевшись, я узнал его, и не сразу поверил собственному счастью:

— Главк?!!!

— Отец! — донес до меня ветер голос сына.

Рога на «Скорпионе» и других кораблях поспешно и пронзительно затрубили отбой, воины, до сей поры напряженно ждавшие моего приказа, зашевелились, опуская копья. Я дал знак гребцам, и «Скорпион» заскользил навстречу кораблю моего сына. Мы сблизились. Один из воинов Главка, лохматый, с разрисованной какой-то красноватой мазью рожей, в роскошном ожерелье из клыков хищного зверя, закрывавшем почти всю широкую грудь, подняв весло из воды, перекинул его на наш борт. Сын, слегка красуясь перед устремившими на него взгляды своими и моими людьми, уверенно перебежал ко мне.

Я едва удержался, чтобы не броситься к нему и не заключить в объятия. Но ждал, соблюдая достоинство анакта. Главк подошел ко мне, а потом величественно склонился в благоговейном приветствии. Я коснулся его плеча, давая знак, что он может выпрямиться.

— О, богоравный отец мой, великий анакт Крита! — отчеканивая каждое слово, произнес он. — Весть о том, что подлый убийца пролил кровь брата, достигла моих ушей! И я сказал себе: ты не мужчина, если не придешь на помощь своему злосчастному отцу. И вот я здесь! И со мной — без сотни две тысячи воинов, отважных, словно львы, и преданных, как псы. Каждый из них готов, не дрогнув, умереть в бою.

Главк говорил на наречии исконных жителей Крита. Но на его корабле, кто-то из наших — кажется, славный Айтиоквс — переводил его речи воинам в шкурах и мисофорах из грубой ткани. Я уловил несколько слов и с удивлением понял, что это было наречие племен, что живут далеко от Крита, за землями тирренов. Зевс называл их лестригонами и говорил, что люди эти дики, словно звери, неукротимы, не признают ничьей власти и едят человечье мясо. Судя по их внешности, так и было. И они шли за моим сыном, словно волчья стая за вожаком! Сердце мое наполнилось гордостью за Главка.

— Я ценю храбрость народа, что идет за моим сыном, — ответил я на их языке, едва возгласы стихли. На корабле отозвались восторженными воплями. Сын не сдержал удивленной улыбки:

— Вот уж не думал, что тебе действительно известны все языки Ойкумены…

Я усмехнулся.

— Мне дано просто говорить на их языке. А вот как тебе удалось покорить их сердца?

Главк почтительно склонился передо мной.

— Ты говорил: хочешь стать царем — сделай то, что твои подданные ждут от истинного владыки. Я вызвал их вождя на честный бой, без оружия, и победил его.

Я удивленно вскинул брови, с сомнением посмотрел на сына:

— Сломал ему хребет, разодрал утробу и вкусил сердце и печень поверженного врага?

Тот смущенно потупился и продолжил:

— Да… Но я не мог отказать столь доблестному воину в последней почести: признать его достойным мужем, на которого я хочу походить…

— Я рад, что ты запомнил мои рассказы об этом народе, Главк, — ответил я серьезно. — Мне известно, что они едят мясо людей не ради насыщения утробы. Ты поступил так, как должен был. Я горжусь тобой.

Главк, не без тревоги ожидавший моего приговора, просиял:

— Они отважны и верны, отец. Ты можешь положиться на них — больше, чем на кого бы то ни было из моего войска. Тиррены, сиканы, критяне — ничто против них.

— А эти тоже есть в твоем войске?

Главк коротко кивнул:

— Царство мое невелико, но многоязыко.

Я величественно склонил голову.

— Я принимаю их службу. А ты, мой возлюбленный сын, будь гостем на этом корабле. Мы давно не виделись, я хочу усладить свое сердце твоими рассказами!

Главк опять почтительно склонился, но прежде чем последовать в палатку, подошел к борту корабля и крикнул своим:

— Мой отец, великий бог, сказал: «Ты гость мой!» Ступайте, скажите другим: сердце великого бога радостно. Он сказал: «Мне нужны отважные воины! Плывите со мной!»

И не успели мы войти в мою палатку, как корабль Главка начал медленно разворачиваться.

Едва за нами упал расшитый полог, я и Главк, не сговариваясь, бросились друг другу в объятия. Мой огромный, могучий сын сгреб меня в свои объятия, словно ребенка. Я уткнулся лицом в его волосатую, пахнущую хищным зверем грудь и прошептал:

— Главк, дитя мое, мое возлюбленное дитя…

— Отец! — вторил мне гигант, и слезы бежали по его загорелым, продубленным ветром щекам. — Отец!!! Прости меня!!! Боги Олимпийские!!!

Он неловко касался толстыми, загрубелыми пальцами морехода и воина моих поседевших волос, ввалившихся щек, словно не веря собственным глазам.

— Ты словно прошел сквозь царство мрачного Аида! — наконец пробормотал он, выпуская меня из объятий.

— Я был болен, — неохотно отозвался я. — Но все позади.

Кивнул Главку, приглашая его устроиться поудобнее. Сын не стал церемониться, набросал гору подушек и улегся подле меня.

— Знаю. Я заходил на Крит, говорил с Катреем. Катрей держится важно. Словно уже стал анактом Крита. Ты не страшишься оставлять его вместо себя?

— Нет, — покачал я головой. — Во время моей болезни он смог бы много раз подхватить скипетр из ослабевших рук отца. Не стал: приходил, о каждой мелочи мне докладывал, хотя вряд ли я тогда мог вникать в дела.

— Значит, Ариадны испугался, — со злорадной улыбкой подытожил Главк. — Моя сестра — истинная владычица. Боги вложили в ее грудь мужскую душу.

— Да, это так, — вздохнул я. — Но ей от этого мало радости.

— Ты зря за нее тревожишься, отец, — беспечно махнул рукой Главк, — Ариадна довольна своей судьбой.

Потом внимательно посмотрел на меня, и я заметил, как он хмурится:

— А ты стал другим, отец. Не только лицом. Ты ослабел.

— Мне много довелось пережить за это девятилетие… — устало отозвался я.

— Да, отец, я знаю. Мое царство находится далеко от твоих владений, но и туда доходят вести.

— И очень быстро, — усмехнулся я. — Хотел бы я знать, кто так скоро известил тебя о смерти брата и начинающейся войне?

— Не одного тебя боги удостаивают своей беседы, мой мудрый отец, — важно ответил Главк. — Посейдон рассказывал мне и о смерти моей великой матери, и о рождении урода, чью судьбу ты спутал своим проклятьем. И о смерти брата.

— Так мне, выходит, нечего добавить. Ты и так знаешь обо всем. Зато мои уши открыты для твоих речей. Поведай мне о себе. Где твое царство? Какие языки его населяют? Семь лет я не видел тебя. И только купцы временами приносили мне вести, что встречали твои корабли, и тебя — живым и невредимым.

Главк широко улыбнулся:

— Ты, должно быть, жадно ловил то, что трубит Осса обо мне?

Я кивнул, подтверждая его слова, печально улыбнулся:

— Мы плохо расстались, Главк. Но я всегда любил тебя. Это правда. Хотя ты можешь и усомниться в искренности моих слов.

Главк отрицательно покачал головой и воскликнул, стиснув в огромных, как лопата, ладонях, мою руку:

— Ничуть, о, подобный Зевсу отец мой! И в моем сердце давно нет обиды на тебя. Став царем в собственных владениях, я понял: у тебя было два пути. Убить меня или изгнать. Полагаю, многие из владык перешагнули бы через сыновью кровь. Ты оставил мне жизнь. И дал воинов… Надежных воинов, с которыми я смог основать собственную державу! — Сын с горячностью схватил меня за руку. — Поверь, я мириады раз благодарил тебя и Мойр, что свили нить моей судьбы так, а не иначе. Мне давно надо было покинуть Крит и отправиться искать свое счастье! Море дает мне славу и богатство. И отважные воины служат мне.

Полог моей палатки откинулся. Несколько рабов под начальством Ганимеда принесли угощение и воду для омовения рук. Главк, смерив насмешливым взглядом моего увешанного изящными драгоценностями и благоухающего, словно весенние цветы, наложника, хлопнул его по попке:

— Не бессмертный ли бог был твоим отцом, Ганимед? Столько лет прошло, а ты ничуть не изменился. И даже на море кожа твоя бела, словно горы Лефка Ори!

Ганимед сдержал недовольную гримасу и ответил подчеркнуто вежливо:

— Что до тебя, богоравный Главк, то я вижу, ты обликом стал подобен Гераклу, что не ведает отдыха от ратных трудов!

Ганимед хотел уязвить этим Главка: среди светских щеголей Кносса простоватый облик и деревенские манеры сына Миноса служили пищей для пересудов. Но старания его пропали втуне. Мой отважный сын просто не прислушался к ответу раба, лишь кивнул, приказывая Ганимеду полить ему на руки. Сын Троса побелел от сдержанной обиды, но поспешно и почтительно стал прислуживать царевичу. Утершись холстом, Главк без всяких церемоний взял лепешку, большой кусок жареного осьминога и, словно волк в добычу, впился в еду крепкими зубами. Мальчишкой он так же набрасывался на угощение, и строгий наставник часто бранил его, говоря, что царевичу не приличествует жадность в еде. Разумеется, его удалось вышколить, но годы странствий стерли с него лоск. Так стирается ненужная позолота с доброго меча из твердой бронзы. И остается клинок, прекрасный в своей простоте.

Ганимед за его спиной скривил было губы в презрительной усмешке. На его холеном лице отчетливо читалось: «Может, ты и превосходишь меня знатностью рода, да и судьба твоя к тебе благосклонней, чем ко мне, но я, презираемый тобой раб, мог бы поучить тебя умению достойно держаться за столом анакта». Хорошо хоть, что Главк этого не видел. Он вообще презирал изнеженных юношей, будь они сыновьями гепетов или рабами. Сколько раз говорил он: «Отец, ты теряешь достоинство, деля ложе с сыном Троса».

Я слегка нахмурился, показывая Ганимеду, что не доволен им. Тот испуганно опустил длинные, пушистые ресницы и придал своему лицу подобострастное выражение.

— Ты можешь идти, Ганимед, — ласково произнес я. — Мы довольны твоей службой.

Раб выскользнул из палатки проворно, как мышь.

— Ты спрашивал меня, мой безупречный отец, — едва проглотив первый кусок, продолжил Главк начатую беседу, — где мое царство? Оно в Тирренском море. Это несколько островов. Все они — меньше Анафы. Но лесов, богатых дичью, и скота на них вдоволь. Люди крепки и отважны. Сперва я утвердился, подчинив себе несколько племен лестригонов. У них нет царей. Племена их разрознены. Они не стали объединяться против меня. Мне не стоило труда покорить их. Потом попытался найти себе лучшую долю. Напал на один из тирренских городов. Сразу не взял, а осаждать крепость с такими силами?! Хоть стены вокруг их городов не чета тем, что окружают Микены или Илион. Повернул назад. На островах мне повезло больше. На одном из них не было царя. Там была богиня, хозяйка острова, нимфа Капра. Я поладил с ней не хуже, чем ты с Парией. Так же и на втором острове — проще было поладить с владычицей, чем покорить силой его жителей. А против владычицы местные жители не спорят.

— И много таких жен у тебя?

— Шесть, — широко улыбаясь, ответил Главк. — А островов — восемь.

Я рассмеялся.

— А что же благородная Акаста? Ведь вряд ли смертная женщина сможет быть равночестна с богинями! Не докучает ли она тебе ревностью и попреками?

— Разве ты не знаешь? — искренне удивился Главк. — Жизнь изгнанника полна опасностей. Я мог пойти ко дну вместе с кораблями или стать рабом. И не хотел, чтобы жена разделила эту участь. Я оставил ее на Миконосе, во дворце дяди Радаманта. Может, на обратном пути, я заберу ее с собой. Но только зачем? Она привыкла жить на Крите! В роскоши. Мой дворец покажется ей хлевом. Это, правда, хлев. Ахейские царьки не живут в такой нищете…

Я рассмеялся. Лицо Главка сказало мне куда больше, чем его слова. Ему было достаточно того, что он имел. Он счастлив. Единственный счастливчик из моих детей. А Главк продолжал:

— Да, я не богат ни золотом, ни тонкими винами, ни узорчатым тканьем! Если Арес посылает мне удачу, то добычу я щедро делю меж своих воинов! Их верность дороже золота и узорных тканей! Что мне нужно? Лишь бы Энносигей не отвратил от меня лица своего!!!

При упоминании имени Посейдона я нахмурился и встревожено спросил:

— Он не разгневается на тебя за то, что ты будешь сражаться на моей стороне?

— Ты — мой отец, — решительно ответил Главк. — И если мой филетор не захочет понять этого, я готов принять его гнев, но не предам уз крови! И любви, отец.

Я на миг опустил глаза. Мне такое великодушие не по силам.

— Ты не рад? — Главк обнял меня.

— Рад, рад конечно, — поспешно отозвался я. — Но мне тревожно за тебя, дитя мое. Посейдон свиреп и неукротим. Его месть неотвратима.

— Ну, убьет он меня, — спокойно ответил Главк. — Разве я собираюсь жить вечно? И разве не ты учил меня: «Умереть достойно лучше, чем жить, как трус»? Довольно тревог и сомнений. Я решил.

Слова истинного царя — смелого, открытого, отважного, надежного! Я кивнул:

— Да будет так. Я принимаю твою помощь. Мало того! Я знаю тебя как дерзкого и отважного полководца. И говорю: ты станешь одним из двух лавагетов моего войска.

Паутина. (В море близ острова Зефира. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

— А кто будет второй? — поинтересовался Главк. — Мой многомудрый и могущественный дядя Радамант?

— Он стар. Я позволил ему не следовать с войском. Его старший сын Гортин. Главк довольно кивнул. С двоюродными братьями он ладил много лучше, чем с родными.

— Что же, отец. Я весь во внимании. Скажи мне, что ждет нас?

И, немного помолчав, все же решился спросить:

— Мне говорили, многие земли отпали от тебя?

— Да, это так, — произнес я равнодушно. — Такое часто бывает, когда держава непомерно велика.

Главк с сомнением покачал головой:

— Я слышал об этом, но не верил. Мне казалось, воспитав в Лабиринте почти всех царей окрестных держав, ты всех соберешь под своей рукой. Не зря недоброжелатели зовут тебя критским пауком.

— Паук стал стар, — мрачно хмыкнул я, — моя паутина рвется. Да и в лучшие годы, вспомни, разве я был всегда доволен плодом трудов своих? Не всегда мне удавалось воспитать сына или внука врага преданным другом, как Амфимеда с Кимвола.

— А, отважный Амфимед! — радостно воскликнул Главк. — Он, должно быть, грызет край щита в ожидании войны!

— Да, он ждет не дождется, когда отплатит врагам за вдовство своей сестры.

— Он умрет за честь своего рода и за твою похвалу, — одобрительно заметил Главк. — Достойный муж! Среди тех, кто были твоими клейтосами, этот — лучший. Настоящий воин. А ведь его прадед, благородный Эпит, еще в первые годы, когда Киклады заселялись после Катаклизма, восстал против тебя. И, если ты помнишь, я был сильно удивлен, что ты не снял с него головы, а напротив, оставил царем, принудив только платить тебе дань.

— И взяв в заложники его сына, Главк, — уточнил я. — Взяв в заложники его сына! Это было главное. Он уже не смел кусаться!

— Но мертвый волк точно не укусит, а связанный — еще как!

Я рассмеялся и произнес наставительно:

— Ты стал царем, и тебе сейчас важно научиться видеть не только тот плод трудов своих, что ты сорвешь сегодня, но и те, что будут через десятилетия. Благородный Эпит был хорошим врагом: прямодушным и бесхитростным. С такими куда проще, чем с теми, что норовят напасть исподтишка. Потому я и сохранил Эпиту власть.

— Но не только, отец, — хитро заметил Главк. — По-моему, в сердце твоем Эпит вызвал немалое восхищение, и ты жаждал добиться его дружбы.

Я опустил ресницы, соглашаясь:

— Ты хорошо понимаешь движения моей души, Главк. Да, я восхищаюсь такими людьми и желаю добиться их приязни. Но ведь ты не станешь теперь спорить, что стоило сохранить жизнь строптивцу Эпиту — хотя бы для того, чтобы через полсотни лет обрести такого друга и союзника, как Амфимед. Убей я Эпита, мне не удалось бы внушить его сыну Ликию даже ту малую долю почтения к моей мудрости и справедливости, которую этот волчонок питал ко мне. А не признавай Ликий моей мудрости, справедливости и милосердия, разве бы воспитал он своего сына Лаеркея в мысли, что власть Кносса над Кимволом не есть зло? Разве бы он отдал свою дочь в жены Андрогею? А считай Лаеркей меня врагом, смог бы я вызвать такое восхищение у Амфимеда, который, сам знаешь, не смел думать иначе, чем отец?

— О, мой мудрый и богоравный отец! — воскликнул Главк, — Теперь я понимаю, почему тиррены, которых я хотел бы подчинить своей власти, сказали мне: «Мы не назовем тебя нашим царем, поскольку боги не дали тебе мудрости твоего отца Миноса!». Хорошо, если я пойму, что сулит мне завтрашний день. Но заглянуть на столько лет вперед!!!

Я развел руками:

— Я тоже не знаю, какой будет вкус у плодов, которые я соберу с того или иного побега. Но всегда, когда я решительной рукой выпалываю неугодный мне злак, я думаю: а не выйдет ли моя решительность бедой для меня или моих детей? Вот и с этой войной…

Я старался говорить равнодушно, но, видимо, томившая меня грусть прорвалась во взгляде или в улыбке. Главк нахмурился:

— Если бы я шел в бой с такими мыслями, мой венценосный отец, то вряд ли выиграл бы хоть одно сражение. Может быть, царю и стоит разглядывать своих подданных и врагов, словно драгоценный кубок, поворачивая его в пальцах так и сяк, но воину сомнения вредят. Прости, отец, ты что-то хотел сказать об этой войне, а я непочтительно прервал тебя.

Я улыбнулся:

— Эта война? У нее не будет сладких плодов, Главк. Она может закончиться победой, но уже дети покоренных царей вздумают отомстить мне или моим сыновьям за пережитое унижение. Она может быть проиграна, потому что стены ахейских городов высоки, и воины, обороняющие их, отважны. И то, и другое — плохо.

— К чему такие мысли, отец? Ты должен отомстить за пролитую кровь!!!

Мне бы его уверенность в своей правоте и отсутствие раздумий!

— Вот именно, — вздохнул я. — Мне не оставили выбора. До того, как погиб Андрогей, я мог мириться с потерей данников и удерживать в своей власти тех, кого могу удержать. Попытаться миром поладить с Афинами, Нисой, Трезенами и иными… Сейчас выбора нет. Я или сминаю тех, кто дерзнул против меня, и обескровливаю их, или проигрываю войну.

— Вот это слова истинного царя! — воскликнул Главк. — А то я уже начал бояться, что болезнь сломила твой дух!

Я невесело улыбнулся. Все же Главк воин, а не анакт. Его царство не простоит долго. Едва он геройски падет в бою, как оно рассыплется, подобно детской игрушке из необожженной глины. Впрочем, не стоит говорить ему об этом. Сердце его открыто и простодушно, и он счастливее меня.

— И потому сейчас мне нужны союзники. Много союзников, Главк. И сейчас мысли мои о мангусте и змее.

— Мангуста — это, конечно же, Лаодок Анафский, — рассмеялся Главк. — Итти-Нергал не любил его. Я — тоже. Он хитер и труслив. Не знаю, за что ты ему потакаешь?

— Он обладает разумом. Хорошо знает свои силы и свою выгоду. Силы его невелики, но при этом выгоды своей он никогда не упустит. Поэтому мне он удобен.

— Но он же посмел противиться тебе! — возмутился Главк, сжимая кулаки. — Я бы не стал жалеть его и проучил! А то и вовсе прогнал прочь из дворца и посадил того, кто не будет хитрить!

— Не спорю. — согласился я. — Но думаю, мы поладим с ним миром. А вот змея придется смирить силой.

— Змей — это кто?

— Гипотеон с Астипалеи.

Главк удивленно вскинул брови:

— Астипалеец? Мне казалось, его ничто не занимает, кроме попоек, женщин и бычьих игрищ.

— О, да! Знал бы ты, сколько сил я потратил, чтобы сломить его дух, когда понял, что не в силах внушить ему привязанности к себе! — горячо воскликнул я. — Но он оказался хитер не по годам! Я тоже полагал, что старания мои дали нужные плоды. Но едва он стал царем на острове, как показал ядовитые зубы.

— И что ты, отец, собираешься делать с Гипотеоном? — поинтересовался Главк.

— Идти на него войной, сын мой. Нет иного способа смирить Астипалею. Только победить и принудить дать мне корабли.

Главк раздраженно хлопнул ладонью по колену.

— Много ли толку от такого союзника?! — воскликнул он с горячностью. — Не лучше ли убить Гипотеона в бою?

— Если я лишу остров царя, я лишу себя и его воинов. Зато обрету врага близ берегов Крита. Там найдется, кому стать басилевсом.

Я посмотрел на сына и вдруг радостно щелкнул пальцами:

— Послушай, Главк. Вот дело, достойное тебя! Высадись со своими лестригонами на остров. Начни разорять селения. Пусть Гипотеон узнает всю мощь твоей руки. И тогда, насколько я его знаю, он пойдет на мир. Потребуй в заложники его детей, может быть — мать. Она, помнится, еще жива. Пусть они будут на Крите. И тогда его воины пойдут со мной под стены Афин.

Главк с сомнением покачал головой. Он не мог поверить, что можно смирить столь коварного врага.

— Что же, твоя воля, мой богоравный отец! Я сделаю так, как ты скажешь.

Он налил себе вина в кубок, щедро отхлебнул.

— А кто еще на твоей стороне, отец?

— Не знаю точно. Брат мой Радамант объезжает острова близ Миконоса. Я же пока кроме Кимвола могу поручиться за Парос, Наксос, Милос, Сифнос и…

— Сифнос?! — воскликнул Главк, изумленно глядя на меня. — Да ведь Иней Сифносский…

— Да, стоит Гипотеона. Но мне удалось женить его на Арне из Фракии. Неужели ты забыл?

— Погоди, — недоуменно затряс головой сын, — но ведь ты противился браку Арны и Инея!

— Разумеется! — рассмеялся я. — Противился, потому что хотел этого брака! Единственный способ принудить Инея сделать что-нибудь по-моему — показать, что я против!!! Мне как раз нравилась эта невеста! Арна жадна, как галка. Ее всегда можно купить! Я узнал, что Иней любит Арну, и начал расстраивать их союз. Неуклюже, потому что Иней должен был узнать о моих кознях, иначе он, может быть, обратил бы внимание на более достойную женщину. Но мне удалось провести молодого царя. Он сделался просто одержим мыслью жениться на Арне. И женился.

— И кроткая Арна, выросшая в гинекее, добилась от своего мужа решения вступить в союз с тобой? — все еще не верил Главк.

— Бойся кротких женщин! — рассмеялся я. — Они лепят мужские сердца, словно мягкий воск. Арна не глупее твоей покойной матери и во сто крат хитрее. Едва я узнал о смерти Андрогея, как послал на Сифнос некоего торговца благовониями, который, заодно, привез царице Арне дорогой подарок — ожерелье из чистого золота работы Дедала. И едва я восстал с ложа болезни, Катрей сказал мне: с Сифноса прибыл посланник со словами верности и дарами. Арна и мой ханаанский купец сторговались. За драгоценное ожерелье я получил два десятка и восемь кораблей.

Главк, не утерпев, хлопнул в ладоши:

— Не зря слава о твоей мудрости достигла даже тирренов!

— Я не напрасно ношу прозвище критского паука, — пожал я плечами. — Разве я не учил тебя плести такие сети? Но твое сердце — другое. Тебе не пристало свивать сети. Тебе пристало, словно волку, вести свою стаю на добычу. И я даю тебе то дело, что тебе и по сердцу, и по плечу. Бери ровно столько кораблей, сколько тебе надо, и отправляйся на Астипалею.

— Я поплыву только со своими воинами! — с готовностью воскликнул Главк. — Мне больше и не надо. Насколько я помню, дворец Гипотеона вовсе не столь неприступен, как иные. Ты же следуй своим путем. И пусть сердце твое не тревожится за исход дела.

Мне и правда не пришлось беспокоиться. Гипотеон запросил мира и дал мне воинов и корабли. Его мать и дети стали заложниками и отправились на Крит.

Позднее я понял, чем была вызвана сговорчивость Гипотеона — когда увидел лестригонов в бою.

Лаодок, басилевс Анафы. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

Отправляясь в Анафу, я надеялся, что сумею склонить хитроумного Лаодока на свою сторону. И для начала решил напомнить этой мангусте, кто его анакт. Это было не так уж трудно сделать. Подданные Лаодока считали критян почти богами. От Катаклизма Анафа пострадала куда сильнее Крита. И население ее погибло почти поголовно. Но варвары, пришедшие на остров, были пленены даже развалинами — тенью былой роскоши.

Потому на берег я сошел со всей торжественностью, какая подобает анакту Крита. По широким сходням спустился усыпанный лазуритом египетский паланкин с золотым лабрисом, укрепленным наверху, влекомый восемью гигантами-нубийцами в алых мисофорах, золотых браслетах и ожерельях. За ними следовали варвары Нергал-иддина, подобные грозным богам в своих до блеска начищенных панцирях. Я сам даже не порадовал зевак правом лицезреть себя: тончайшие виссоновые занавески позволяли мне видеть все вокруг, но смотревшие снаружи различали лишь неясную тень в рогатой критской короне. Благородные мужи Крита следовали за паланкином на колесницах.

Басилевс Лаодок вышел встречать мои корабли. Я издалека разглядел его на берегу — все такого же пухлого, круглоголового, с длинными кудрявыми волосами, заметно поредевшими за последний Великий год, но, как всегда, нарядного и ухоженного. С ним была большая свита. На улицах нас ждала толпа, и путь критян был устлан цветами.

На крыльце дворца гостей ждала уже немолодая царица Анафы Ипатия во главе многочисленных дочерей, невесток и внучек. Лаодок считал, что не стоит рассеивать многочисленное потомство по окрестным островам. И если сыновья его охотно брали в жены соседских царевен, то дочери оставались во дворце отца, выданные замуж за гепетов басилевса. Сейчас я невольно отвел взгляд в сторону. Больно видеть чужих детей, когда твой любимый сын отправился к Аиду. Тем не менее, у меня хватило сил лучезарно улыбаться в ответ на сияющие улыбки хозяев и произнести слова пожеланий благосклонности Гестии этому гостеприимному дому.

— Все готово для того, чтобы ты, богоравный анакт Крита Минос, сын Зевса, мог отдохнуть от трудов долгого пути, — приветливо произнес Лаодок, почтительно склоняясь передо мной, когда я поднимался по ступеням его дворца. — Все готово для пира. Войди в мое скромное жилище, подкрепи свои силы пищей, возвесели истерзанное сердце вином. Пусть сегодня отступят от тебя все заботы, божественный! Позволь мне насладиться великой радостью: ты вошел в мой дом, скиптродержец, ты стал моим гостем!

Лаодок щедро расточал любезности и, должно быть, готовился торговаться, как ханаанский купец.

— Благодарю тебя за заботу, — не уступал я ему в притворстве.

Мы миновали портик, расписанный изображениями праздничных процессий, — так же, как в Лабиринте на Крите. Катрей, помнится, любил злословить по поводу роскошества дворцов северных государей, где небывалая пышность соседствует с простотой нравов, и в расписанных искусными художниками мегаронах валяются шкуры животных, забитых для пира, источая кровяную вонь и собирая тучи мух. Менетий, отец Лаодока, эти насмешки запомнил. В его дворце я никогда не видел подобного беспорядка. Невольно вспомнил, как жадно выпрашивал он у меня искусных художников и щедро платил за вазы, треножники, кресла, ложа и тканые покрывала. Лаодок тоже охотно скупал дорогие вещи, стремясь потягаться, разумеется, не с хозяином Лабиринта, но с богатейшими из моих гепетов. Он обычно охотно показывал мне свои новые сокровища. И сейчас я поинтересовался, что же появилось во дворце за последнее девятилетие?

— О, мой возлюбленный анакт! — воскликнул Лаодок, горестно возводя большие круглые глаза. — Поверь мне, я далеко не так богат, как в прошедший великий год. И сейчас, садясь за стол, ты увидишь: я еще могу порадовать своих гостей дарами щедрой Амфитриты. Рыба по-прежнему идет косяками в сети моих ловцов, но вот стада оскудели. Что же до Деметры, то она, видно, гневается на меня не на шутку. Сколь ни приносил я могучей дочери Кроноса щедрых жертв, урожаи на моем острове год от года хуже. Да не сочти вынужденную скудость моего стола знаком негостеприимства!

О, негостеприимным дом Лаодока никогда не был! Обычно я в нем не задерживался без особой нужды. Меня утомляла постоянная угодливая суета, пышные пиры, подобострастие хозяина и его подданных.

Вот и сейчас… Омывшись, чтобы очистить себя от злых духов, которые волей или неволей преследуют путника, мы прошли в пиршественный зал. Стены отмыты, гирлянды цветов увивают колонны, люди наряжены, но куда скромнее, чем девятилетие назад. И я невольно отметил, как мастерски Лаодок выставлял напоказ свою тщательно скрываемую бедность. Старые скатерти (конечно же, не на столе, за которым воссядет басилевс и его богоравный гость!), треножники, тщательно отчищенные, но явно многократно побывавшие в огне. Никакой новой утвари.

Две старшие внучки Лаодока, прелестные, как молодые овечки, подбежали ко мне, едва я сел в кресло, застеленное вышитой золотом пурпурной тканью (судя по всему, роскошный покров куплен был еще отцом Лаодока). Одна увенчала мою голову венком из мирта, щедро украшенного лентами, вторая подала каменный кубок — старинный, какие делали на Крите еще до моего воцарения, наполненный ароматным вином. Лаодок тем временем распорядился ставить угощение на столы. Вопреки извинениям басилевса, оно вовсе не было скудным, но я действительно увидел больше рыбы и осьминогов, чем мяса или хлеба. Впрочем, приготовлено все было отменно, и гости не могли упрекнуть хозяина в том, что вынуждены были подняться из-за столов голодными.

Сначала пирующие ели в полном молчании, как это было принято у выходцев с севера, но вскоре вкусное угощение, вино и появившиеся флейтистки развеселили их сердца, обширная зала мегарона наполнилась голосами пирующих. К Лаодоку подбежал мальчик лет пяти, пухлый, румяный, кудрявый. По-хозяйски забрался на колени басилевса. Я невольно улыбнулся: когда Лаодок появился в Лабиринте, он едва ли был старше. И выглядел так же. Басилевс поймал мой взгляд, рассмеялся, ласково погладил ребенка по голове, отщипнул жир от своего куска мяса и протянул малышу.

— А ведь я мальчишкой любил забираться на твои колени, мой богоравный анакт, и выпрашивал у тебя лакомства, — произнес он.

Я опустил ресницы. Никто не просил Лаодока говорить эти слова. А я теперь знал, как надо начать торговаться с ним.

— Да, Лаодок, сын Менетия. Я многое помню.

— Сколько времени прошло с той поры! — вздохнул басилевс, сморщив в улыбке курносое румяное личико старого лакомки. — Посмотри на меня. Я уже старик. Сейчас настало время, когда мои собственные внуки во время трапез выпрашивают у своего деда ароматный жир и сладкое вино.

Я с готовностью кивнул. Да, гостеприимный хозяин, да! Говори, говори, что мне нужно!

— Боги благосклонны к тебе. Они подарили тебе, добросердечный Лаодок, множество сыновей и дочерей. И, благодарение Олимпийцам, ни одного из них не сразила смерть. Я же недавно потерял сына. Молодого, прекрасного, полного сил. И не стрела Аполлона сразила его, не тяжкая болезнь. Подлый убийца пресек нить его жизни. Ты ведь помнишь Андрогея?

Лаодок опечаленно кивнул. Может, ему и было досадно, что я испортил его пиршество своими сетованиями, но мне — все равно.

— Весть о твоем горе достигла и моих ушей, великий анакт. И я опечалился всем сердцем и, поверь мне, зарыдал. Ибо помню, что ты и нас, детей других отцов, любил, как собственных. Что же говорить о плоде твоих чресл? И едва услышал я о постигшей тебя беде, как велел принести в жертву ягнят и молил Дике-божественную справедливость, чтобы ее тяжкий молот обрушился на убийц твоего сына!

По его щекам побежали слезы. Искренние, конечно. Уж больно поспешно он смахнул их и улыбнулся виновато. Я кивнул, поддерживая его.

— Да, басилевс Лаодок, сын Менетия, да. Я тронут, что спустя столько лет ты помнишь то добро, которое я сделал тебе, когда ты в юности жил в моем дворце. И боль в сердце смягчается, когда я вижу, сколь искренне соболезнуешь ты моему горю. И я не сомневаюсь, что жертва твоя была принята богами благосклонно. Но молот Дике вздымается и опускается руками смертных. Мало молить богов о наказании преступника. Сейчас я собираю войско для того, чтобы наказать Эгея, злобного мужеубийцу, так, как он этого заслуживает!

Я выжидающе посмотрел на владыку Анафы. Тот невозмутимо склонил голову.

— Да, анакт, истину ты говоришь! Нет большего долга, чем отомстить за безвинно пролитую кровь! Ибо, помня богоравного сына твоего, Андрогея, подобного сребролукому Аполлону, я не могу представить, чтобы столь благородный муж совершил бы нечто, принудившее Эгея ответить на его дела убийством. И я полагаю, что ты пришел звать меня присоединиться к войску твоему и отомстить за благородного Андрогея.

Я пристально смотрел на своего собеседника. Он говорил с воодушевлением, горячо, страстно. Неужели мне не придется хитрить?

— Да, это так. Царство твое изобильно, Лаодок, сын Менетия, и воины не утратили доблести своих дедов, что явились на эту землю.

Басилевс Анафы горестно вздохнул и всплеснул руками:

— О, если бы это было так, могучий анакт Минос! О, если бы это было так! Но разве я не говорил тебе, что вот уже восьмой год злой рок преследует мою землю?!

Я недобро усмехнулся. Что же, Лаодок, ты сам виноват.

— Да, мне доносили об этом, басилевс Анафы. И я сокрушался о постигнувшей тебя беде и вопрошал богов: «За что моему верному Лаодоку такая напасть?». Уж не за то ли, что он лжет своему анакту, который долгие годы был ему вместо отца?

Я едва сдерживал ярость, и голос мой уподобился мурлыканью кошки, которая схватила добычу и играет с ней. Ему ли, выросшему подле меня, не знать, сколь это недобрый знак. Лаодок, тем не менее, ничуть не оробел.

— Я не лгу, господин мой! — негромко воскликнул он с выражением такой неподдельной честности, что я на миг усомнился: а может, дело и вправду в дурных урожаях?

— Я знаю тебя, Лаодок, с того времени, как минуло седьмое лето с твоего рождения! — все с той же радушной улыбкой промурлыкал я. — Я помню тебя с той поры, когда ты таскал с моего блюда лакомые кусочки и при этом смотрел на меня таким же честным взглядом. Похоже, ты и сейчас не потерял охоты к подобным занятиям.

Вопреки ожиданиям, Лаодок не смутился.

— Твой гнев огорчает мою печень, и сердце мое плачет, когда ты винишь меня, о, анакт, в том, чего я не совершал!!! — воскликнул он, вскидывая поредевшие бровки, словно я сказал ему что-то невероятное (ну да, придворные смотрят, хоть и не слышат нашей беседы). — Чем я могу доказать тебе свою искренность? Свою верность?

— Дай корабли, — твердо бросил я. — Корабли, оснащенные для боя, и на каждом — по пять десятков воинов.

— О, анакт! Ты сам знаешь, что значит заботиться о благополучии своего народа!!! — тихо воскликнул он, округляя глаза. — Корабли!!!

— У тебя их было не менее трех десятков, — продолжил я, поигрывая ожерельем.

— Да простит меня мой богоравный повелитель! — Лаодок заставил себя улыбнуться. Но глаза его бегали, как хорьки, пойманные в ловушку. — Беды, что постигли его собственное царство, так велики, что он перестал видеть, что творится на других островах! Да, три десятка кораблей были у меня — в прошлом девятилетии! Но сколько воды утекло с той поры!!! Из тех кораблей осталась едва ли половина, остальные требуется оснастить заново! А воины?! Даже если я поставлю пятнадцать судов, то это значит, более семи сотен землепашцев покинут свои поля и виноградники. А сколько не вернется назад? У меня мало таких воинов, которые не ведают ничего, кроме войны. Ты ведь знаешь, я не большой любитель до забав Ареса, и пока твои суда бороздят море, я мог не заботиться о своих воинах. Да, может, я и поступил недозволительно беспечно, но…

Кажется, еще немного, и он начнет метаться по мегарону, заламывая руки, словно деревенская баба, что норовит разжалобить сборщика податей. Что же, я знаю эти уловки.

Вот только душа моя, источенная болезнями, оказалась не крепче трухлявого дерева. Я почувствовал, что снова в груди не остается сил, чтобы спорить с ним и торговаться, что все, чего я сейчас желаю — это махнуть рукой, забраться в палатку на своем корабле и, натянув на голову плащ, лежать, как во дни болезни, подобно душе, испившей воду из Леты. А еще захотелось заткнуть пасть этого хитрого старика, ударить его прямо промеж честных глаз, проникновенно смотрящих в мое сердце. Я невольно стиснул пальцы, боясь, что не справлюсь со своей ненужной и неуместной яростью.

«Прочь, Ате, прочь! Я не дам тебе погубить себя!» — воскликнул я про себя и решил больше не тянуть.

— Перестань, Лаодок, ты не баба, чтобы терзать свои щеки ногтями и вопить в голос! — произнес я, стараясь говорить как можно тише и придавая лицу невозмутимо-приветливое выражение. Но Лаодок впервые за весь разговор посмотрел на меня с опаской и замолчал.

— Если ты не хочешь нести тяготы службы кровью — то заплати мне то, что ты должен за восемь лет. И я не стану обременять тебя снаряжением кораблей!

— О, благая матерь Деметра!!! — прошептал Лаодок.

— Так выбирай, — настаивал я. — Или мы приходим и забираем то, что ты должен нам за восемь лет, или ты снаряжаешь войско — и я, так и быть, прощаю тебе неуплаченную дань.

Лаодок замолчал. Должно быть, прикидывал, от чего ему будет большее разорение. Разумеется от того, что я нагряну к нему с бессчетным множеством кораблей и выгребу все подчистую.

— Хорошо, анакт. Я исполню волю твою, хоть она и будет для меня несказанно тяжким бременем. Клянусь Зевсом Лабрисом, да будет так!

Хорошо… Я, разумеется, оставлю на его острове людей, чтобы они помогли ему снарядить корабли и набрать воинов. Мне не нужны бродяги, посаженные в едва держащиеся на воде рыбачьи лодки.

— Я не сомневался, Лаодок, что ты готов служить верой и правдой своему анакту! — улыбнулся я. — Да благословит Деметра твою землю, и пусть добрые урожаи вновь наполнят твою казну, и сокровищница твоя обогатится новыми вещами.

Я поднял кубок и плеснул на пол.

— Да будет услышана моя молитва олимпийскими богами!

И добавил, улыбаясь поверх расписного канфара:

— Ведь мои молитвы не остаются неуслышанными.

Эгина. (Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Близнецов)

Едва на небе взошли Плеяды, и море успокоилось, наше огромное войско двинулось к Истму и Аттике. Но прежде чем начать войну, я попытался склонить на свою сторону басилевса Эака с Эгины. У меня была слабая надежда. Не зря же о нем шла слава великого справедливца. Поручив войска заботам Гортина, сына Радаманта, и Главка, я на «Скорпионе», в сопровождении всего двух судов, двинулся к острову Энопии, или Эгине, как повелел называть ее басилевс Эак, сын Зевса.

— Господин мой, что велишь ты подать для облачения? Прикажешь ли достать из ларцов самые роскошные одежды, дабы поразить варваров Энопии великолепием? — спросил Мос Микенец, внимательно оглядывая меня с ног до головы.

— Это не Анафа, где считают, что чем больше золота висит на твоей шее, тем ты достойнее, — грустно усмехнулся я. — И к царю Эаку едет не величайший владыка Ойкумены, а всего лишь убитый горем отец, потерявший своего любимого сына.

Мос внимательно посмотрел на меня.

— Тогда не пристало ли тебе, государь, облачиться в траурные одеяния?

Я покачал головой.

— Не стоит. Прошло уже много месяцев с той поры, как тело Андрогея предано земле, и хоть сердце мое до сих пор плачет об утрате, но все же не подобает выставлять свое горе напоказ. Я и так чувствую себя, словно торговец, который хочет приобрести дорогой товар, продав святыню… Пусть наряд мой будет таким, какой подобает мужу царского рода, но не вызывающе роскошен. Я не хочу злить Эака, напоминая ему о былой власти Кносса над Энопией, но и умалять своего величия не стану.

Эх, если бы явиться сюда, как простой смертный — без охраны, без свиты, не в носилках, украшенных позолоченным лабрисом, и даже не на медноокованной колеснице… Сесть у очага, натянув плащ на голову в знак того, что молю о милости. Увы, не пристало критскому царю так унижать себя. А вернее пути к сердцу Эака я не видел.

— Довольно ли я сказал тебе, мой разумный и искусный Мос, чтобы ты понял, как надлежит убрать меня?

Мос поглядел задумчиво, потом кивнул:

— Да, господин мой, я понял, чего желает твое сердце. И тебе не придется стыдиться, что неискусность раба умалит божественное величие анакта Крита в глазах варваров.

Я покорно отдал себя в его заботливые, крепкие руки. Моему брадобрею не нужны советы, и я мог подумать о предстоящей встрече.

Что же я знал о своем брате, царе Эаке? Многое и ничего. Не так давно, чуть больше десятилетия назад, на Эгине разразился мор. Говорят, волоокая Гера прогневалась на дерзкого царя, давшего острову имя своей матери. Беда, обрушившаяся на праведника Эака, в моих глазах была равна Катаклизму, разорившему Крит. Люди и звери умирали, испив из ставших ядовитыми источников. Мор пощадил немногих, и только царская семья обошлась вовсе без потерь.

Но вскоре остров был заселен снова. Поговаривали, что жители Эгины появились на свет волей Зевса, превратившего в людей муравьев. Я более склонялся к тому, что царь Эак призвал с севера обитателей какой-то скудной гористой страны, прельстив их плодородием своих земель. Я и сам после Катаклизма делал так, чтобы вновь населить опустевшие острова. Хотя, какое мне дело, откуда взялись эти люди? Куда важнее, что о них идет слава отменных воинов, как псы, преданных своему басилевсу. Да и не о них забота — об Эаке.

Я знавал его еще молодым. Скромник, в простых, всегда без единого пятнышка, белых одеяниях. Говорил он тихо, обычно с приветливой улыбкой и никогда не позволял себе резкого слова. Спокойный, неторопливый, очень умеренный и богобоязненный. Наделенный светлым разумом, он никогда не действовал по первому побуждению. Он был неуязвим в своей добродетели, словно Зевс под Эгидой. За всю его жизнь лишь однажды потерпел он неудачу в своих замыслах. Желая овладеть островом, он хотел назвать женой его хозяйку, Эгину. И здесь тихий скромник оказался не менее отважен и решителен, чем я с Бритомартис. Богиня всячески избегала его объятий. Добровольные служители Оссы рассказывали, что она обращалась в разных зверей, и он овладел ею, несмотря на тюлений облик, который она приняла. Не ведаю, правдивы ли эти слухи, но сын от нее был назван Фоком, что значит — тюлень. Бессмертная богиня не пожелала растить сына смертного и велела отнести его Эаку. Отец любил его более двух старших сыновей от смертной женщины Эндеиды, и верные люди мне доносили, что ревность их к единокровному брату безмерна.

Мог ли я рассчитывать на помощь этого доблестного и многомудрого мужа? Чем ближе подходил мой корабль к острову, тем большее уныние я ощущал. Эак выше всего ставил благо своего царства, а потому, сколь ни было бы праведно мое дело, мы были враги — и в ту пору, когда он покорно выплачивал Криту дань, и, тем более, сейчас.

— Посмотри в зеркало, мой богоравный господин, и ответь, угадал ли я твои желания? — прервал мои размышления Мос. Я взял бронзовый диск.

На сей раз брадобрей уложил волосы на ахейский манер, почти не подвивая, и они свободно спадали на плечи из под древнего серебряного обруча, украшенного большими синими камнями. И ожерелье с лазуритовыми вставками такое же старинное. Оно не было траурным, и в то же время, синие и голубые цвета напоминали о скорби. Мос не стал подкрашивать меня, отчего запавшие глаза, словно подернутые пеплом, особенно выделялись на исхудавшем, постаревшем за эти полгода лице.

— Вот пришел человек — лицо его мрачно, птице бури он лицом подобен, — произнес я по-касситски, вспомнив песню Итти-Нергала.

— Что? — не понял Мос. — Если ты, господин, не доволен, что лицо не накрашено, то в моих землях этот обычай не слишком в чести. Его считают признаком изнеженности.

— Не тревожься. Я очень доволен. Ты угадал мои мысли, Мос. И заслужил награду.

Я достал из ларца кольцо и отдал брадобрею.

— Ты щедр и милостив, господин мой, — отозвался Мос, удивленный нежданным подарком.

— Полно, ты заслужил это, — отмахнулся я. — Ступай, отдыхай.

Мос по-кошачьи неслышно выскользнул из палатки.

Тем временем наши корабли входили в гавань. Я приподнял полог, разглядывая берег, усеянный людьми. Вот и не верь после этого самым невероятным слухам. Жители острова были рослыми и крепкими. И стариков среди них я так и не увидел, сколько ни приглядывался. Все больше молодые мужи, в той самой поре, когда телесные силы находятся в расцвете. У воинов в руках огромные щиты с изображением черных муравьев.

Хорошие воины. Не хотел бы я видеть их своими врагами. И корабли в гавани весьма многочисленны.

На небольшом холме, возле колесниц, запряженных красивыми, рослыми конями, стояли двое юношей и мальчик лет шести, все в пурпурных плащах. Сыновья Эака Теламон, Пелей и Фок. Старшие очень похожи друг на друга: оба рослые, с волосатой грудью и руками. У Теламона уже густая борода, тщательно умащенная и расчесанная, Пелей — с нежным пушком на массивном подбородке с красивой ямочкой. Вдруг вспомнилось: я раньше видел Теламона — когда «Арго», корабль Ясона, бывал на Крите, и я принимал его воинов во дворце. Во время пира Катрей спросил: как можно узнать о внешности девушки, на лицо которой запрещено смотреть. Пока все раздумывали, Теламон рассмеялся и тут же ответил: «Да нет ничего проще! Я посмотрю на ее отражение в зеркале…Ведь смотреть-то запрещено только на лицо…».

А Фок не похож ни на братьев, ни на отца. И отлично воспитан. Несмотря на юный возраст, не суетится и не шумит, держится чуть поодаль, скромно потупив глаза. Наверно, праведный Эак в детстве был таким же.

Сам басилевс встречать меня не вышел. Знак недобрый.

Я бросил оценивающий взгляд на город: он находился так близко от берега и пристаней, что с корабля четко виднелся асти и акрополь[65], вернее, судя по размерам, царский дворец, обнесенный мощными каменными стенами. Небольшой, но вполне достаточный для того, чтобы дать убежище всей этой толпе народа и долгое время выдерживать осаду даже большого войска. Но это неважно. Если Эак откажет мне в помощи, ему придется столкнуться с мощью моих войск.

Корабль мягко ткнулся носом в берег. Люди ловко и споро спустили с борта широкие сходни. Откинув полог палатки, я шагнул на палубу. Оживленный гул на берегу стих, зеваки вытянули шеи, пытаясь разглядеть меня.

Едва я ступил на берег, как царевич Теламон шагнул мне навстречу:

— Приветствую тебя, великий анакт Крита, богоравный Минос. Отец послал нас встретить тебя, сообразно твоему высокому роду и доброй славе.

Однако его взгляд не вязался с широкой, радушной улыбкой. Знаток хитроумных ответов не слишком хорошо умел скрывать свои мысли. Пелей держался искуснее и даже изобразил на лице сочувствие мне. А может, и впрямь сочувствовал. На лице юного Фока сначала читалось только любопытство. Но едва мы встретились взглядами, мальчик сразу посерьезнел и долго не сводил с меня глаз, напряженно хмуря белесые брови. Интересно, о чем он думал?

Ответив на приветствия, я неспешно проследовал к своим носилкам, возле которых уже застыли, как две гигантские статуи, Итти-Нергал и его сын Римут, и опустил занавеси из тонкого виссона. Царевичи взошли на колесницы, и процессия чинно двинулась ко дворцу. Теламон и Пелей ехали подле моих носилок, колесница младшего царевича держалась чуть позади. Я слышал, как мальчик расспрашивает своего наставника о моих годах. Тот неспешно подтвердил, что я правда царствую вторую сотню лет, но дети богов долговечнее простых смертных.

— Значит, и я буду жить долго-долго! — радостно ответил мальчик. — Ведь мой отец — сын Зевса, а моя мать — нимфа.

«Если тебя не убьют, как Андрогея», — почему-то подумалось мне, и я испугался этой мысли: она не была проклятием, но не зря говорили, что я могу спутать судьбу человека своими помыслами. А тут и не требовалось усилий: долго ли продержится наивный барашек в соседстве с двумя оголодавшими молодыми волками.

Мы быстро достигли асти, и я, поглядывая из-за занавески на глинобитные домишки, теснившиеся с двух сторон узкой, кривой улочки, невольно думал, что на Крите в таких жалких хижинах не живут и крестьяне из разоренной долины Тефрина. Но люди, усеявшие плоские крыши домов и выглядывающие из-за глинобитных заборчиков, были крепки и жизнерадостны. Они с удивлением рассматривали мои носилки и шествующих позади вельмож и стражников. Мирмидоня-не не помнили то время, когда были подданными анактов Крита, и не страшились меня.

Тем временем процессия вползла на холм, увенчанный каменными стенами, и, миновав несколько более крупных домов и храм, пересекла неширокую площадь, на которой, видимо, собирался народ, чтобы выслушать волю царя.

Вскоре мы оказались во дворике, размером около двух десятков локтей в ширину и десятка в длину. Как только вся процессия вошла в него, сразу стало тесно.

А дворец заметно изменился с того времени, как я бывал на Энопии — зримая примета роста могущества эгинского басилевса. Прошлый раз не было ни второго, деревянного, этажа, ни фасада, украшенного глазированными кирпичами зеленоватого цвета, ни карниза, по которому тянулись линии извилистых узоров. Я уже видел нечто подобное. Вот только где? Ах, да… Это же уменьшенное подобие микенского дворца! Что же, скромность не прилична владыкам.

Мой паланкин поднесли прямо к крыльцу, и я увидел басилевса Эака.

Он тоже заматерел со времени нашей последней встречи. Высокий, узколицый, с большими прозрачно-голубыми глазами и светлыми волосами, падавшими на его прямые, широкие плечи красивыми локонами, он был подобен доброму богу. Вот он вскинул руки в приветствии, однако навстречу не поспешил, подчеркивая свою равночестность мне. Я предпочел не заметить его дерзости. Мы обнялись — действительно, как равные. Недобрый знак. Эак явно давал мне понять, что не страшится могущества Крита.

— Приветствую тебя, Минос, сын Зевса, анакт Крита. Ты оказываешь мне честь, посетив мой дом, ибо слава о великом правителе и мудром судье не ложна. Войди же, я и мои советники выслушают тебя со всем вниманием.

Басилевс провел меня в свое жилище. Свита последовала за мной. Обезоружить нас, хвала Гестии, никто не попытался. И то ладно.

Мы миновали широкую лестницу и через портик прошли в залу. Я невольно отметил, что мегарон дворца Эгея не меньше залы Лабриса в моем собственном жилище и богато украшен росписями, золотыми треножниками, утварью и оружием.

Эак прошествовал к трону и с достоинством опустился в него. Мне все же приготовили кресло из ливанского кедра, украшенное золотыми цветами, и, когда я сел, поставили под ноги невысокую скамеечку с искусно вырезанными из слоновой кости резвящимися дельфинами. Но среди критян я оказался единственным, кто удостоился такой чести. Гепеты, сопровождавшие анакта Крита, остались стоять. Итти-Нергал, оценив обстановку, бросил на Римута короткий взгляд, и они последовали за мной. Приблизившись, касситы замерли позади моего кресла. Эак скользнул по ним быстрым взглядом, и по его лицу пробежала тень недовольства, впрочем, тут же сменившаяся безупречной улыбкой радушного хозяина.

В мегароне становилось все более людно. Проплыла к своему трону, сверкая золотыми украшениями, царица Эндеида, плавно опустила полное тело в кресло. Слева от меня заняли место Теламон и Пелей. На каменных скамьях, тянувшихся вдоль стен, чинно рассаживались гепеты в праздничных плащах. Если царь и его сыновья пытались изобразить радушие, то на лицах гепетов я видел нескрываемую неприязнь. Мирмидоняне никогда не платили дани Криту. И не собирались платить.

Эак тем временем взял в руки скипетр, чинно огладил русую бородку, и в зале тотчас смолк гул голосов. В наступившей тишине басилевс Эгины поворотился ко мне и негромко, размеренно произнес:

— Венценосный мой брат! Мне ведома беда, что постигла тебя. И, полагаю, она привела тебя ко мне во дворец. Уши мои открыты для твоих речей.

— Я хотел бы, чтобы не только уши справедливейшего из смертных, но и сердце его растворилось навстречу моим словам, — прямо отозвался я, принимая из рук его жезл.

Эак скромно склонил голову:

— Обо мне идет добрая слава, но, думаю, я все же уступаю тебе в справедливости, анакт Крита, равно как и в мудрости — тебе и твоему брату Радаманту.

Я сдержанно улыбнулся:

— Скромность пристала мудрецу и герою, потому что дела их говорят громче похвальбы. И сегодня, я надеюсь, ты явишь свою справедливость и рассудительность. Я приплыл на Эгину, потому что надеюсь найти слово Дике в твоем дворце. Тем более, тебе ведомо, какое злодеяние свершилось в Афинах.

Эак кивнул, подтверждая мои слова:

— Весть об ужасном убийстве достигла и моего острова. Слышал я и о том, что зависть побудила Эгея совершить деяние, противное богам. Хотя мне неведомо, насколько верны эти слухи. Ведь и о тебе, анакт Крита, богоравный Минос, безголовая Осса разносит немало пустых сплетен. И я не склонен верить всему, что болтают злоязыкие люди, желая очернить достойного мужа. Не прими мои слова в осуждение. Облик твой являет знаки горя, куда более красноречивые, чем речи. Едва встретился я с тобой взглядом, о, многославный анакт, как понял, что дни не умерили боль, живущую в твоей душе. Разум твой омрачен утратой, и потому тебе простительно верить недоброй молве. Но откуда известно, что именно афиняне пролили кровь царевича Андрогея?

Эгей умело перехватил нить моей речи и лишил меня всех доводов, которые я намеревался привести.

— Когда свершается бесчестное убийство, то не удивительно, что злодей пытается скрыть содеянное. Но тебе, мудрый и справедливый Эак, наверно, не раз приходилось узнавать утаенное.

— Да, это так, — кивнул Эак, спокойно оглаживая свою аккуратную бороду.

— И с чего ты начинал, прежде чем найти виновного?

— Я искал, кому выгодно преступление, — спокойно отозвался Эак. — И так, я полагаю, поступает любой мудрый правитель, вершащий суд. Но отчего ты решил, что смерть Андрогея нужна Эгею?

— Всем ведомо. Он перестал платить мне дань, но хотел бы вовсе избавиться от меня. Эгей давно бы нанес мне удар, если бы не знал, что на море я превращу в щепки его корабли. На суше же он может льстить себе надеждой, что способен помериться силами с Критом.

— Если и так? Неужели желание уязвить тебя и помериться с тобой силами одолеет в сердце басилевса Эгея страх перед богами? Андрогей был гостем Эгея, а разве гость не посланник богов? — рассудительно произнес Эак. Я почувствовал, что в груди у меня закипает ярость.

— Он уже не был гостем в то время, когда произошло убийство, — заметил я. Теламон издал какой-то неопределенный, негромкий возглас, похоже, соглашаясь со мной. Выразил он свое одобрение очень тихо, но я услышал. И Эак тоже. Повернулся и строго глянул на сына. Тот вспыхнул и потупился.

— Он был убит в горах, на землях, принадлежащих фиванцам, — продолжил я. — Можно было бы списать эту смерть на царя Эдипа, или на разбойников. Только вот я не склонен обвинять ни фиванцев, ни тех, кто, подобно вонючим псам, рыщет по горным дорогам. Первому было невыгодно убивать Андрогея, вторым — не одолеть стаю львов.

Эак изобразил сомнение на своем благообразном лице:

— Может быть, благодаря твоему мудрому правлению, на Крите уже забыли, сколь опасны грабители на безлюдных дорогах, но на побережьи — нет. Просто ты хочешь обвинить афинян во что бы то ни стало, — возразил он.

— Столь же страстно, сколь ты — обелить их в моих глазах, — ядовито заметил я. — Не значит ли это, что твои мирмидонцы тоже причастны к этому злодеянию?

Мне удалось задеть Эака.

— Я клянусь отцом нашим, Зевсом, что ни один из тех, кто служит мне, не причастен к смерти твоего доблестного сына! — воскликнул он, вскидывая руку к небесам.

— Второй твоей клятвы для меня будет достаточно, чтобы я поверил в невиновность Эгея и Ниса, — заметил я.

Эак едва заметно скривился, покачал головой.

— Я знаю, какие приказы отдавал я и мои дети. Тем более, они были на Эгине в то недоброе время. Но стал бы ты связывать себя клятвой, если бы не был уверен в каждом своем слове?

— Значит, в твоем доме допускают, что убийцей МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ афинский басилевс или его брат Нис? — заметил я.

— Это мне неведомо, — спокойно ответил Эак и посмотрел на меня прозрачноголубыми глазами.

— Но мне ведомо, — сказал я твердо. — И потому древние законы взывают: кровь требует отмщения. Я должен воздать убийце. Ты поступил бы иначе, мудрый и справедливый Эак Зиноид?

— По счастью, меня миновала такая беда, — отозвался Эак, возводя глаза горе и простирая руки к небесам. — Да не пошлют мне Олимпийцы такого испытания. Но будь так, долг родичей отомстить за пролитую кровь. И ты намерен выполнить его.

— Да, я буду мстить убийцам, — стараясь сохранять спокойный тон, сказал я. — Но Афины сильны. И я прибыл, Эак, чтобы просить тебя стать в этой войне на мою сторону. Подтверди свою славу справедливца! Помоги тому, кто прав!

Эак чуть заметно улыбнулся. Или мне это показалось?

— Может быть, власть анакта Крита столь сильна, что его слово весит больше, чем слова всех его гепетов, что собираются во дворце для совета, — спокойно сказал Эак, — но на Эгине не так. Пусть скажут лучшие и благороднейшие мужи из мирмидонян, и я поступлю по слову их.

Я вынужден был подчиниться и передал жезл Теламону. Тот встал и уверенно начал:

— Мудрый и богоравный отец мой! Позволь сказать мне слово и, если речь моя окажется против твоего разумения, не гневайся на меня. Я полагаю, что хитрый критянин, — он бросил на меня дерзкий взгляд, — печется не только о мести за сына. Я не верю, что Афинам нужна эта война. Зато она нужна Миносу. Ибо его держава понесла немалый урон, когда многие славные басилевсы перестали платить ему дань. И он с радостью обвинил бы Афины в каких угодно грехах, чтобы иметь повод начать войну против них. Разве не сыновья Пандиона первыми вышли из-под руки Миноса? Разве не мечтает критянин вновь подчинить Аттику своей власти? Разве, если мы поможем ему, не придется нам снова взваливать на свои плечи бремя унизительной дани? Нет!

И он передал жезл брату. Юный Пелей встал, и, несколько смущаясь, произнес коротко:

— С Афинами у нас договор, мы обязались помогать им. Нет!

— С Афинами у нас договор, — подтвердил следующий из говоривших. — А скорбь по утраченному без времени сыну, пусть и непритворная, для царя хороший повод, чтобы всех нас снова подчинить своей руке! Нет.

Жезл переходил от одного гепета к другому. Их речи мало отличались от слов Теламона и Пелея. Дерзость, с которой держались все в совете, меня изумила. Они говорили так, словно были уверены в моем поражении. Эак молча выслушивал. Судя по всему, его сердце радовалось этим речам, хотя он и не показывал этого. Наконец, жезл вернулся к нему.

Эак повернулся ко мне:

— Ты молил меня о помощи, благородный Минос, сын Зевса, анакт Крита. Увы, если бы это было в моих силах! Никто в совете не склонил свое сердце на твои речи. И хоть я испытываю сострадание к тебе, мой мудрый брат, но не стану идти против своего народа и против договоров, которые заключал, скрепляя их клятвой богам.

Что же, я проиграл. Теперь мне ничего не оставалось делать, кроме как удалиться с этого проклятого острова, понурив голову.

Но я не собирался уйти, не оставив за собой последнего слова. Взял жезл, обвел совет недобрым взглядом, усмехнулся.

— Что же, благородный Эак Зиноид. Благодарю тебя на том, что ответ твой был короток и ясен. Не стоит идти против своего народа. Твои гепеты говорили дерзко и отважно. Словно вонючие гиены, тявкающие на старого льва. Но откуда им знать, что лев не способен растерзать их? Похоже, ты уже празднуешь победу Афин. А не поспешил ли? Вы надеетесь на мощные стены? Но неужели ты не ведаешь, что гнев богов не удержат никакие преграды? Тебе ли не знать об их могуществе? Тогда услышь и мой ответ!

Ярость наполняла меня, словно кипящая вода котел. Но голос мой звучал ровно, и каждое слово гулко раскатывалось по невольно притихшему мегарону.

— Когда я покорю прибрежные города, то на всех, кто держал руку Афин, падет мой гнев, и вы еще пожалеете, что стали мне врагами. Договор дорого обойдется тебе, Эак! В тот день, когда убийца Эгей приползет ко мне на брюхе и будет лизать мои ноги, вымаливая мира, я вспомню о твоем отказе. И ты пожалеешь о том, что прогневал Дике-божественную справедливость. Теперь же прощай. Благодарю тебя за гостеприимство!!!

Ни на кого не глядя, я вышел из мегарона. Моя свита так же дружно и решительно последовала за мной. Уже во дворе меня нагнали возмущенные крики и проклятья. Но никто не преследовал нас.

Мы беспрепятственно вернулись на корабли, и, хотя солнце клонилось к закату, я приказал покинуть Энопию. Когда суда уже вышли в море, ко мне подошел один из воинов Итти-Нергала, чернокожий нубиец по прозвищу Курусо, и протянул лоскут кожи.

— Пока ты был во дворце, о, анакт, некая женщина подошла ко мне и сказала: «Тихо, или ты убьешь меня. Никому не говори. Отдай царю…». Дала мне это. И исчезла, как ящерица.

Я с жадностью схватил клочок кожи и ушел в палатку. Записка была на старом критском наречии: «Вчера Эак вопрошал отца. Зевс сказал: «Я не дам победы Криту».

Я понял, кто была эта женщина. Имени ее я никогда не произносил. Называл просто Сборщик Шафрана. Она была одной из наложниц Теламона и моими глазами и ушами на Эгине — золотыми глазами и ушами, потому что я платил ей, не скупясь. Но те вести, что она пересылала мне, были дороже золота. А эта — особенно.

«Зевс сказал: «Я не дам победы Криту»…

Я несколько раз перечел записку: не хотелось верить. Но Сборщик Шафрана прежде не лгала.

Именно оракул Зевса сказал, что один из моих сыновей должен поехать в Афины. И Зевс сказал другому своему сыну: я не дам победы Криту.

Что это могло означать? Да только то, что мое древнее царство, заботливо взлелеянное руками Бритомартис и Посейдона, не было нужно Зевсу. Что с самого начала, поманив меня призраком величия, он вел мою землю к гибели и упадку. И сейчас сделал все, чтобы нанести Криту последний, решающий удар. Он — бог северных племен, всех этих ахейцев, мирмидонян, аргивийцев, этолийцев, лакедемонян и прочих варваров. Итак, я все это время собственными руками разрушал свое царство в угоду Зевсу! А покойница Пасифая столько раз говорила мне об этом — и в то утро, когда я стал царем, и позже! Только я не слышал… О, солнцеволосая ведьма моя, где была твоя мудрость?! Почему ты не смогла сказать мне это так, чтобы я тебя услышал?!

Зевс предал меня… Сыграл мной, как играют камешками в хальме[66]. И я, игравший царями и героями столько девятилетий, не понял, что мною самим играют… А я долгое время считал его отцом. Даже тогда, когда узнал, чьи чресла породили меня, все равно любил и почитал его, как родного. Он требовал от меня больше, чем от других детей. И я был покорен ему. Боги не уважают тех, кто покорно служит им. Только тех, кто перечит им, они удостаивают своим вниманием.

Ярость, захлестнувшая меня, была столь сильна, что я в клочки разодрал лоскут тонкой кожи. Повалился на ковер и, стиснув зубы, посылал безмолвные проклятия. Кому? Зевсу? Эаку? Тем, кто убил моего сына?

Громкие крики воинов заставили меня выглянуть из палатки. Мы уже отошли от Эгины, но остров был еще виден. Воины с изумлением и ужасом смотрели на берег. Над удалявшейся сушей висели черные, как отлитые из свинца, тучи. Над нами же простиралось чистое, залитое предзакатными лучами, небо.

Дождя над сушей не было, но молнии сверкали беспрерывно, и раскаты грома доносились до нашего корабля. В блеске молний мир обрел предельную четкость.

Я в изумлении уставился на тучу и, не отрываясь, смотрел на нее. Молнии пронзали повисшую над островом тьму так часто, что все вокруг полыхало. Где-то в городе вспыхнул пожар: там расцвел яркий огненный цветок. «Если бы это горел царский дворец!» — злобно подумал я. Мы почти достигли острова Ангистри, на котором намеревались заночевать, когда странная гроза прекратилась, кажется, так и не разразившись дождем.

Происходившее было сродни тому, что творилось в моем сердце. Ярость, ужасная, давящая и безысходная, словно гроза без дождя, овладевала мной. И сказал я себе: «Великие богини, войдите в грудь мою, овладейте духом моим. Дайте мне грозовую мощь и взор, позволяющий не расслаблять свой дух сомнениями. Помогите мне, грозные и непреклонные богини, совершить месть за сына. И пусть Зевс, анакт Олимпа, сражается не на моей стороне!»

И я впустил эту грозовую, безысходную ярость в свое сердце и принял ее с радостью. Великие богини овладели мной.

Как это сладко — не принадлежать самому себе!

Пляска Эвменид

Кефал. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Близнецов)

Война началась спустя несколько дней после того, как я с позором удалился с Эгины.

Почти пять сотен кораблей, по полсотни воинов на каждом, собрались с Крита и островов Киклад. Главой войска был я. Катрей остался на Крите. Я сам назвал его «устами анакта» и благословил как своего преемника. Девкалион хотел последовать за мной на войну, но Катрей и Ариадна дружно воспротивились: оба боялись брата и предпочитали оставить его на Крите.

Лавагетами, вторыми после меня в войске, я назвал Главка, подобного неистовому Аресу, и Гортина, сына Радаманта, чья мудрость сродни разуму совоокой Паллады, разрушающей города. Ни у кого из союзных басилевсов это решение не вызвало споров. Главк был моим сыном и удачливым воином, а Гортин — племянником и имел самое большое, после моего, войско. По душе оказалось это решение и Катрею, справедливо опасавшемуся людей, в руках которых окажется огромное войско: оба лавагета не желали стать анактами Крита и легко поклялись водами Стикса[67] в верности моему наследнику.

Войско отправилось к Нисе. Так предложил лавагет Гортин.

— Все ждут, что первый удар разъяренный Минос обрушит на Афины, и оттого кефалонцы и мирмидоняне, воины Андроса и Теноса, Олеара и Дидим отправились туда, — сказал он. — Мы будем плыть к Афинам до последнего, и только пройдя мимо Эгины, резко повернем и за сутки достигнем владений Ниса. Надежда захватить этот город врасплох, хоть маленькая, но есть: Ниса лежит куда ближе к морю, чем город Тритогенеи, который отстоит от берега и порта на большое расстояние.

Взять Нису внезапным набегом с моря не удалось. Противники заметили корабли и вовремя закрыли ворота. Не приходилось и думать, чтобы мы могли натиском одолеть эти толстые стены, возведенные искусством стреловержца Аполлона. Мы обложили город, хотя также не стоило обольщаться мыслью, что я быстро возьму Нису измором. Мы смогли перерезать все ведущие к городу пути. Но в акрополе, как доносили мне мои люди при дворе царя, имелись немалые запасы еды и питья, тем более, что царь приказал закрыть ворота акрополя и не пускать не слишком расторопных жителей асти и соседних селян.

Конечно, воодушевленные яростью, критяне первое время были готовы стерпеть лишения. Но если за год мы не одержим победу, станет видна слабость моего царства. Впрочем, о моих мыслях не знали даже Гортин с Главком.

— В этой войне победит не сильнейший, а терпеливейший. Остается только ждать, когда случай, людская подлость или голод отдадут нам город для возмездия, — успокаивая меня, говорил Гортин. — Нам же стоит заботиться только о том, чтобы коварный враг не застал нас врасплох.

Я не стал перечить ему. Укрепил лагерь, словно собирался поселиться под Нисой навечно, и повсюду расставил дозоры. Нетерпеливый Главк рвался в бой, однако, почитая меня, предпочел смириться и терпеливо выжидал, когда я перейду к решительному напору.

Теламон с Эгины пытался помочь Нису, но стражи, бороздившие море, заметили его корабли. Молодой Тавр, сын Мендета, командовавший сторожевыми кораблями, вступил в бой и смог потопить два судна. Остальные обратились в бегство.

Не прошло и двух дней, как гонец, переодетый пастухом, принес мне весть о приближении большого отряда со стороны Афин. На этот раз — по суше к нам шел немалый отряд — не меньше двух тысяч. Войска Кефала Прекрасного — басилевса Итаки, Закинфа, Зама, Дулихия и Кефалении.

Я невольно усмехнулся: кого же было еще ожидать мне, как не кефалонца? Того, кто каждый свой день начинает с проклятия мне, ибо я некогда делил ложе с его женой Прокридой.

Она, конечно, сама виновата в своем бесчестье. Тогда, восемнадцать девятилетий назад, во дворце все, кому ни лень, обсуждали, как неверная жена Кефала всеми правдами и неправдами норовит разделить со мной ложе. И безголовая Осса прибавляла все новые и новые подробности, смакуя глупость неуклюжей афинской царевны. Сейчас не разглядишь жемчужину правды под навозной кучей лжи. Кому дело до того, что Прокрида не была ни похотлива, ни глупа. Просто в свои семнадцать лет она смотрела на мир, как маленькая девочка, еще не знающая, что есть хитрость, зависть и подлость. Она даром избавила меня от проклятия Пасифаи — просто потому, что ей стало жалко человека, о котором она слышала немало недоброго в отцовском доме. Я не любил ее — невозможно любить незрелую душу, но жалел, как маленького ребенка. Я сам подарил ей и копье Артемиды, не знающее промаха, и чудесного пса Лайлапа, всегда настигавшего зверя. Потом эти вещи помогли Прокриде примириться с мужем, которого она искренне, совсем по-детски, любила. А спустя несколько лет Кефал убил Прокриду этим самым копьем. Говорят, случайно…И винит во всем меня.

О, Немезиды, богини свирепые и неукротимые! Вы, терзающие мою печень!!! Видно, есть на свете человек, которого вы преследуете так же неотвязно, как меня! Отчего бы в таком случае нам не устроить жертвоприношение в вашу славу? Почему мне самому не принять участие в этом бою? Мне было невмоготу сидеть под стенами Нисы, бездействуя. Но я тревожился, что лавагет Гортин найдет неразумным мне, анакту Крита, самому бросаться в бой. Пожалуй, он был прав, однако мысль о том, что я снова должен буду смотреть, как другие герои обагряют свои мечи и копья кровью, а Эвмениды в это время станут рвать на части мое сердце, казалась мне невыносимой.

Я повелел всем басилевсам собраться в моем шатре.

Приказ мой был выполнен со всей поспешностью, на которую только способны люди. И все же, я хорошо помню: ожидание казалось мне бесконечным. Я, разумеется, должен был появиться последним и сидел в той части палатки, что скрыта от взоров пришедших занавесом. Мне было хорошо видно, кто входит внутрь, я же оставался для них незримым. Я и сейчас помню, как собирались подвластные мне басилевсы для совета. Главк и благородный Амфимед явились почти первыми, не скрывая своего нетерпения. Следом за ними спешили мои сыновья с Пароса — Хрисей и Нефалион. Скаля в хищной улыбке зубы, отчего их лица, заросшие почти до глаз густой бородой, казались еще более пугающими, они ревниво поглядывали на Главка. Я знал, что тревожит их отважные сердца. Парос был дорог мне, и я часто оберегал его воинов — хоть и отважных, но немногочисленных. Вот и сейчас моих сыновей-титанов тревожила мысль, что иные стяжают славу в бою, им же достанется доля выжидания. Мрачный Гипотеон с Астипалеи также старался выказать рвение и явился на зов своего анакта поспешно. Мысль о детях и матери, живущих в моем дворце, заставляла его хранить мне верность и служить без обмана. Та же забота заставила торопиться Лаодока с Анафы и Инея с Сифноса. Поймав их преданные взоры, устремленные на пурпурную завесу, за которой я скрывался, я чувствовал, как сердце мое исходит желчью. Прочие цари не были так проворны. Их не гнали ни жажда битвы, ни страх. Нечего было бояться ни богоравным Наксосу и Лаодоку с изобильной плодами Дии, ни мужьям моих дочерей Ксенодики и Сатирии — Кафавру с Китноса и Эванфу с Серифа, ни прямодушному Ификлу с Милоса. Что же до сыновей Радаманта, то я понимал, что придут они вместе и последними.

Тяжеловесные, неспешные и рассудительные, во всем подобные своему отцу, они вошли в мой шатер: богоравный Гортин, что привел отцовский флот, мудрый Ритий, басилевс Китноса, и Эритр, чьим уделом был Сирон, лежащий подле отцовских владений. Кроме царей на совете были и те, чья мудрость и благородство снискали им славу великих стратегов.

Когда все расселись по местам, Ганимед отодвинул завесу, являя перед собравшимися анакта Крита. Я обвел взглядом пестрые ряды своих отважных стратегов и произнес:

— Стало известно мне, что Кефал Итакиец идет на нас с войском. Оно движется от Афин, и в нем столько народу, чтобы снарядить четыре десятка кораблей. Славные воины, что были в дозоре, заметили врага загодя. Лишь завтра подойдут его воины к Нисе — а нам уже ведомо об их приближении. Что скажете вы, благородные мужи?

Я протянул скипетр лавагету Гортину. Тот принял его, произнес неспешно, почти равнодушно:

— Кефал, сын Гермеса — не тот стратег, от которого следует ждать хитрости и ловушек. Ему по душе честный, открытый бой! И он его получит!

— Эвоэ! — воскликнул Главк, хлопая в ладоши. — Мои лестригоны уже заскучали! Они дики и не терпят ленивой осады! Пусть встретят врага и, наконец, покажут тебе, отец, на что способны! Дозволь мне выйти против Кефала, мой богоравный повелитель, и я принесу тебе щит и доспехи заносчивого сына Гермеса.

— Мои воины тоже засиделись без дела, — ревниво заметил Нергал-иддин. — Печень их, о, великий анакт, обольется горькой желчью от горя и зависти, если лестригоны покроют себя славой, потешив Ареса, а мы будем смотреть издали.

Я нетерпеливо махнул рукой и подытожил:

— Главк! Нергал-иддин! И ты, славный Амфимед! Ваши воины не будут сидеть без дела. Они встретят врага.

Все трое порывисто поднялись с мест, сияя от радости, и склонились передо мной.

— Сердца наши довольны, что мы можем служить тебе, богоравный анакт, — с гордостью отчеканил Главк.

— На месте анакта Ниса, я бы попытался напасть на нас, когда завяжется битва. Хрисей, и ты, Нефалион — вы со своими воинами станете против акрополя Нисы и встретите войска ее басилевса, коли он пожелает начать бой.

— Да будет по слову твоему! — в один голос отозвались мои сыновья.

— Сам я пойду во главе войска против Кефала, — завершил я.

Собравшиеся в шатре на миг обескуражено затихли, а потом возражающе зашумели. Даже Главк резко подался вперед, воскликнул:

— Разве пристало великому анакту рваться в бой в первых рядах, отец?

— Тем более после того, как ты, о, богоравный, пролежал столько на ложе немощи? — тихо, но твердо подал голос Ритий, второй сын Радаманта.

— Эвмениды владеют мной, — решительно сказал я. — Мое сердце жаждет боя и крови. Оно разорвется, если я не дам ярости выхода.

Поддержал меня, к моему изумлению, рассудительный Гортин:

— Хорошо… Но думал ли ты, анакт, что случится, если смерть оборвет твою жизнь?

— Ничего! Мои лавагеты, мудрый Гортин, сын Радаманта, и отважный Главк, сын Миноса, закончат эту войну, — отрезал я. — Катрей станет царем на Крите.

— Я давно знаю тебя, о, божественный анакт Минос, — кивнул племянник, — и давно понял, что бесполезно перечить тебе. Будь по-твоему, и да хранит тебя Арес, что любит отважных воинов…

…Никто, даже Кефал Красавчик, не упрекнет меня в том, что этот бой был нечестен.

Мы успели прийти на поле битвы раньше, чем кефалонцы. Я выбрал хорошее место и расставил колесницы и копейщиков, сообразно порядку и их храбрости. Уважая обычаи предков, врагу тоже дали время построить воинов, и когда они, подобные сияющей стене, выстроились, я не стал торопиться. Кефалу хотелось поединка со мной.

Он выехал вперед на медноокованной колеснице. Возвышаясь за спиной возницы, светлый, в начищенном панцире, легком шлеме из кожи и кабаньих клыков, не по годам моложавый, он казался юным Фаэтоном. Золотистые, сверкающие на солнце кудри и короткую ухоженную бороду развевал легкий ветерок. Кефал сжимал в руке дротик — тот самый, что я когда-то подарил его супруге, — не знающий промаха. Так что он мог не тревожиться, что солнце бьет ему прямо в глаза. Я тоже был спокоен. Что же, Красавчик, дротик Артемиды не поможет тебе, сегодня ты встретишься со своей женой…

— Ты здесь, критский скорпион?! Выйди на поединок со мной, подлейший из смертных! — восклицал Кефал, выезжая вперед. — Или у тебя сердце оленя? Или ты робок, словно девица?

Мой возница обернулся, ожидая приказа. Нергал-иддин рядом весь напрягся, готовый ринуться в бой.

— Я буду сражаться с ним один на один! — спокойно ответил я, поудобнее перехватил щит и тихо бросил вознице:

— Сейчас мы выедем ему навстречу, отважный Икиши. Дротик этот страшен, но все же не должен пробить щита и доспеха. Когда он застрянет в них, выдерни его и сбереги. Пусть дар Артемиды вернется ко мне.

Икиши невозмутимо кивнул.

— Полно браниться, Кефал! — крикнул я. — Я буду биться с тобой!

Сын Гермеса взметнул руку, в которой держал дротик, и потряс им.

— Где ты, недоросток?! — крикнул он, делая вид, что ищет что-то под ногами. — Я не могу разглядеть тебя!

Кефалонцы захохотали. Мои варвары зарычали от ярости и принялись колотить копьями о щиты. Лестригоны, не понимая нашей перебранки, порывались кинуться в бой, подобные своре гончих псов, которых едва сдерживают охотники. Но в поединок двух вождей нельзя вмешиваться, и дикари, рыча и потрясая оружием, оставались на месте.

— Полно тратить слова! — отозвался я. — Ты хочешь поединка? Вот я!

Икиши тронул поводья, и мы, грохоча колесами, выехали навстречу Кефалу. Солнце било моему сопернику в глаза, но дар Артемиды лишал меня всяких преимуществ. Тем временем Кефал, издав яростно-радостный вопль, метнул в меня дротик.

— Получай за смерть моей жены!!!

Смертоносное оружие Артемиды со свистом пронеслось в воздухе, миновав Икиши, с силой врезалось в мой щит, пробив все девять толстых дубленых кож, и застряло в них. Его наконечник оказался не далее, чем на ладонь от груди. Возница тотчас выдернул дротик из щита, сжал в могучей ладони и, взревев победно, поднял над головой, дразня Кефала. Я метнул свой дротик. Кефал ловко уклонился от удара и, схватив новое копье, велел вознице гнать на меня упряжку. Я последовал его примеру, и вскоре мы сшиблись. В пылу боя Кефал слишком открылся, и мне удалось ранить его в плечо, чуть выше медного браслета, охватывавшего могучий бицепс. Однако этот одержимый Аресом безумец не ушел с поля боя, и я метнул еще один дротик, метя не в него, а в возницу. Удар оказался удачным. Кефал все же успел перехватить вожжи, а умирающий возница грузно шлепнулся в пыль. Кони шарахнулись, и у кефалонца не осталось выбора, как только спасаться бегством. Его воины, не в силах терпеть позора своего басилевса, устремились на нас. Тотчас же в бой ринулись, рыча, как потерявшие детенышей медведицы, лестригоны, за ними — мои разноплеменные варвары.

В один миг поле заполонили перемешавшиеся толпы сражающихся воинов. Главк вихрем унесся вперед, врезался на своей колеснице в ряды кефалонцев и, как лютый зверь, стал терзать врагов. Строй смешался. Я, вооружившись тяжелым медноострым копьем, устремился в самую гущу, разя направо и налево.

О, упоение боя! О, безумие воинов, когда разум одновременно и предельно ясен, и затуманен. Ты замечаешь, вернее, чуешь, как зверь, опасность, притаившуюся за спиной, и все же потом, едва пиршество Ареса закончится, не всегда можешь рассказать, что же творил в бою.

Рядом, не отставая от моей колесницы, шел могучий Нергал-иддин, подобный зверю Хумбабе. И сам я не был человеком. Величественный быкоглавец, истинный Минотавр стал на медноокованную колесницу, поднял в мощной, не знающей усталости руке копье, глаза его горели гневом, и огненное дыхание вырывалось из груди, испепеляя все на своем пути! Змеекудрая Мегера направляла его дух и его руку! И никогда пребывание бога во мне не было столь сладко и желанно. Битва опьяняла меня, как крепкое вино, и боль, терзавшая душу, изъязвившая сердце, впервые ненадолго оставила меня. В тот день я понял, что жажду крови, как пьяница жаждет чаши вина.

Потом мне говорили, что я носился меж врагов с неистовыми воплями, словно кера — крылатая дочь Никты, пьющая кровь врагов. Копье мое было подобно ядовитой змее, и тот, кого настигал я, не мог надеяться на спасение. Помню только, что Кефал снова вернулся на поле боя и все рвался ко мне. Не скоро, но ему удалось пробиться сквозь наседавших на меня воинов. Однако, Арес отвернулся от него в этот день. Не успели мы обменяться ударами, как Итти-Нергал ранил своим тяжелым длинным копьем одну из его лошадей, и та, обезумев от боли, понеслась прочь, давя всех, оказавшихся подле царя. Кефал рухнул с колесницы, но ближние его окружили царя плотным рядом щитов. Больше мне не довелось сойтись с ним, хотя несколько раз мне казалось, что я вижу в гуще сражающихся его шлем и развевающиеся золотые кудри. Но меня ждали другие противники. Они рвались ко мне, чтобы погибнуть, подобные мотылькам, что неукротимо стремятся к огню и падают, трепеща опаленными крылышками. Сколько в тот день желало убить меня? И все они пали от моей руки! Я же не получил ни одной серьезной раны, хотя и не бежал от опасности. Арес благоволит безумцам. Он стоял за моей спиной, и его грозные дети, Деймос и Фобос — Ужас и Страх — следовали рядом с верным Нергал-иддином.

Враги сопротивлялись яростно. Но мы теснили их, наступая шаг за шагом, и, когда солнце перевалило за полдень, они, наконец, дрогнули и побежали. Неукротимые лестригоны некоторое время преследовали их, поражая копьями, но потом оставили и вернулись на покинутое врагом поле боя, вместе с воинами Итти-Нергала помогать своим, добивать раненных врагов и обирать трупы.

Так заканчивается любая битва. Я видел это множество раз, но никогда поле боя не казалось мне столь прекрасным. Мне хотелось петь, пуститься в пляс, упасть в чавкающую под ногами кровавую грязь и кататься в ней, словно обезумевший кот по весне. Даже запах крови, пота, испражнений, повисший над полем, сейчас казался мне упоительным, и я бесцельно бродил меж трупов. Никогда не думал, что месть может быть так сладка.

— Что он творит!!! — Возглас, привлекший мое внимание, был не столько возмущенным, сколько удивленным. Но раздавшийся в ответ нестройный мужской гогот мне не понравился. Было в нем что-то недоброе, испуганное. Я встревожено оглянулся. Воины из отряда Нергал — иддина столпились вокруг кого-то или чего-то и возбужденно обсуждали увиденное.

— Они точно не люди! — донесся до меня взвинченный, захлебывающийся, срывающийся на визг смех. Мне стало не по себе: там не было женщин и юнцов. Что должно было случиться, чтобы так смеялся взрослый мужчина?

На гогот стягивались любопытные. В основном — из моих, хотя временами я видел в толпе тирренов и лестригонов Главка.

Я бросился туда, тронул одного из воинов, этолийца Иокса, за локоть. Тот оглянулся, увидел анакта и поспешно расчистил мне дорогу.

В центре гогочущей толпы стоял один из лестригонов и что-то сжимал в руке. Сначала я даже не понял, что это была печень. На окровавленной морде дикаря было написано крайнее недоумение и изумление. Он не мог понять, почему собралась толпа, над чем они смеются. А у ног дикаря лежал труп кефалонца с раскрытыми, как ларец, ребрами. Лестригон уже стащил с него доспехи, рассек грудную клетку и начал пожирать его печень, но ему помешали.

Возмущения я не почувствовал. Отвращения — тоже. Скорее, страх — за этого самого дикаря, за его соплеменников, за Главка и мир в моем войске. Быстро окинул взглядом толпу. Мои герои толпились вокруг и рассматривали диковинку, почти как дети. Вернее, как юнцы, которые увидели пьяную шлюху, в непотребном виде лежащую на дороге, когда женское тело кажется и особенно отвратительным, и смешным, и в то же время манит — постыдным и древним.

Я решительно подошел к лестригону, спросил:

— Зачем ты делаешь это?

Зеваки затихли, ожидая.

— Антифат сам убил этого воина. Он, — мой собеседник невозмутимо кивнул на труп, — был смелый и сильный. Антифат хочет быть смелым и сильным.

В толпе зашушукались. Несколько тирренов из воинов Главка, затесавшиеся в толпу, переводили ответ лестригона.

— Он не хочет оскорбить убитого! — я все же счел нужным пояснить своим воинам происходящее. — Он верит: съев сердце и печень отважного врага, сам обретаешь его доблесть!

Воины в ответ загомонили. Я уловил слова «дикари», «звери», «дети хаоса», но враждебности в гуле уже не услышал. Повернулся к Антифату, похлопал лестригона по плечу:

— Теперь я знаю, как мне отличить самых отважных врагов!

Антифат просиял, польщенный, раздвинул губы в улыбке, обнажая в оскале почти звериные зубы:

— Великий бог Минос! Антифат видел: великий бог поразил много врагов! Антифат говорит: ты бился, как лестригон.

Наверно, это была высшая похвала. Я благосклонно кивнул. Воины, понявшие его ответ, захохотали, по толпе снова пронесся гомон — куда более дружелюбный, чем в начале.

— Лестригоны бились, как львы. Я доволен ими.

Я повернулся к воинам:

— Пусть дети титанов вершат свои дела. Идем прочь! — И направился вон из круга, увлекая за собой Иокса и еще одного, нубийца Мерера, отважного воина, особо чтимого товарищами. За ними потянулись и все остальные.

— О, анакт, — все еще нехорошо смеясь, произнес Мерер, — я думал, он сейчас угостит тебя своей жратвой!

— Разве я не был отважнее всех сегодня? — непринужденно рассмеялся я. — Зачем мне чужая храбрость?

Воины вокруг снова захохотали.

Мос Микенец закончил омывать меня, когда в шатер, виновато опуская голову, прошел Главк. Он явился сразу с поля боя, не успев даже смыть кровь и пот и переменить одежду. Испытующе, как в детстве, быстро глянул на меня. Я рассмеялся и протянул к нему руку:

— Подойди сюда, сын мой. Твои варвары — настоящие гиганты! Теперь я понял, почему Гипотеон с Астипалеи так быстро запросил мира… Скажи лестригонам: я доволен.

Главк удивленно посмотрел на меня. Я опустил ресницы.

— Но ты прав, диким львам не стоит сидеть в праздности. И я нашел им дело. Даже если мы не сможем взять Нису быстро, то Нис и прочие гостеубийцы должны помнить: наказание неотвратимо. За смерть моего сына они заплатят дорого. Очень дорого. Возьми своих воинов и тех, кто захочет. Пожалуй, кроме моих телохранителей. Отправься по островам, что воюют на стороне Эгея. Пусть дрожат Эгина, Андрос и Тенос, пусть дрожат Олеар и Дидимы. Угоните их скот, заберите зерно, вино и оливковое масло. Полоните их женщин и детей. То, что не сможете взять как добычу, уничтожьте, сожгите! Пусть пылают деревни, пусть будут преданы огню асти, коли нельзя взять силой акрополи и дворцы басилевсов. Людей, если они спасутся бегством и укроются, не разыскивайте. Пусть голод и разорение будут им наказанием, раз уж я не могу убить убийц. Не оскверняйте лишь алтари, храмы и святилища. Все остальное да не будет знать пощады!

— Да, отец, — Главк склонился передо мной. — Слова твои мудры.

— Мои слова жестоки, — сухо отозвался я. — Но будет так.

Главк. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Рака)

— О, богоравный отец мой! Сегодня басилевс Эак заплатил за свой дерзкий отказ помочь тебе. Мои корабли нападали на Эгину. Акрополь города устоял против наших ударов. Но в асти, в каждой прибрежной деревне будут долго помнить твой гнев. И Теламон, глядя на шрамы, оставленные моим мечом, будет проклинать тот день, когда осмелился дерзить моему отцу! Довольно ли сердце твое? — Главк, как обычно, не тратил времени на цветистые словеса.

Возвращаясь из очередного набега, он приносил вести о разорении все новых и новых земель и после короткого отдыха снова покидал лагерь. Его лестригоны не знали жалости к чужакам. За краткими словами Главка стояли дела, за которые в Аттике и союзных ей землях моего сына еще долго будут поминать с тем же ужасом, с которым поминают ламий, стриг и прочих порождений Тартара. И, полагаю, не одна мать, утихомиривая расшалившееся дитя, стращает его именем Главка, сына Миноса.

— Смотри, отец, вот боевая добыча!

Я окинул взглядом дары, лежащие на ковре подле моих ног. Обычно добыча с этих набегов небогата — зерно, вино, оливковое масло, скот, женщины и дети. Лето — не то время, когда можно всерьез поживиться в селах. Но в этот раз Главк искал битвы с мирмидонянами, и лежащие на ковре меднокованные шлемы, прочные нагрудные панцири и мечи красноречиво свидетельствовали: лестригонам и тирренам противостояли не только сельские жители, схватившиеся от отчаяния за доставшиеся от дедов копья.

— О, возлюбленный сын мой, Главк, любимец Ареса и Посейдона! — улыбнулся я. — Вот уже пятый раз с той поры, как я повелел тебе нападать на вражеские села и асти, ты радуешь мое сердце. Твою мощную длань запомнят надолго владения Ниса, при упоминании твоего имени дрожат земли Питфея из Трезен, ты посрамил воинов басилевса Эгея, разорил Дидимы. И сегодня весть твоя подобна целебному бальзаму, излитому на гноящуюся рану. Вечером мы принесем благодарственные жертвы, восславляя богов, даровавших тебе победу. Пусть отважные воины едят вдоволь мясо и пьют вино до желания сердца. Дай им отдых прежде, чем они снова вспенят широкими веслами морскую гладь, чтобы мятежные Андрос и Тенос почувствовали всю меру моего гнева.

Главк, стоявший пред троном, почтительно поклонился. Басилевсы и гепеты, окружавшие нас, разразились хвалебными возгласами и рукоплесканиями:

— Главк, любимец Ники!!!

Воины, стоявшие вокруг, колотили копьями по щитам. Когда гул ликования стих, мой победоносный сын выпрямился и ответил:

— Твое слово — закон для меня, отец. Я рад служить тебе. И сердце мое обливается кровью и желчью, когда я думаю, что не смогу в краткий срок достигнуть владений Кефала Красавчика! Но те острова и побережья, что лежат в ближних пределах — все будут брошены к твоим ногам.

Я невесело усмехнулся, протянул устало:

— Война будет длиться долго, сын мой. Я полагаю, у тебя еще будет время обогнуть Пелопоннес и предать разорению Кефалонию.

Помолчал и добавил:

— Но коли возмездие от твоего копья и меча не придет к убийцам и их приспешникам — боги покарают их. Все видят: могучая Деметра и огненноволосый Гелиос благосклонны ко мне. Лето выпало засушливое и жаркое, и все приметы говорят, что в этом году жители Аттики, Истма, Пелопоннеса и Кефалонии не дождутся хорошего урожая, — я помолчал, потом склонил голову. — Все могут удалиться. Будьте моими гостями на вечернем пиру. Отважный Амфимед, ты, доблестный Тавр, и ты, благородный Андроник, позаботьтесь о том, чтобы были отобраны лучшие тельцы из стада для жертвоприношения великодушному богу морей Посейдону и неистовому Аресу. Ты же, Главк, следуй за мной.

И, не дожидаясь, когда разойдутся басилевсы, я направился в шатер. Главк весело, как верный пес, заслуживший похвалу, вошел следом.

Вездесущий Ганимед, бойко распоряжаясь рабами, указывал, где надлежит поставить царское кресло и небольшую скамью для моего собеседника и какие подушки положить. Его суетливость снова вызвала у меня глухое раздражение, и я прикусил губу, чтобы отвлечься от злобы и горечи, готовой выплеснуться наружу. Ганимед не виноват. Меня сейчас раздражает все. Даже воздух. Никогда раньше не замечал, насколько он пропитан запахами испражнений и мочи. Жара на руку мне, но терпеть ее невыносимо. Мне сейчас все невыносимо. Могучие эринии желают насытиться. Последнее время Арес не посылал нам новых сражений, и они, за неимением пищи, пожирают мою душу.

Этот торопливый шепот Ганимеда и бестолковая суета рабов — словно надоедливое жужжание мух. Почему не все мои рабы подобны Мосу, который всегда передвигается бесшумно и удерживает свой болтливый язык, когда я не в духе?

Я велел Ганимеду оставить нас одних. Он вздрогнул, затравленно глянул на меня своими коровьими глазами и, коротко глянув на рабов, мышкой выскочил из шатра. Главк, внимательно наблюдавший за мной, сразу помрачнел, встревожился.

— Ты снова тоскуешь? — спросил он.

— Отчего ты решил? — пожал я плечами.

— Рабы боятся лишний раз потревожить тебя. Ты всего лишь тихо велел этому красавчику удалиться, а он уставился на тебя так, будто ты его сейчас убьешь.

— Правда?! — я неопределенно хмыкнул и тут же понял, насколько лживо звучит мой собственный смешок. — Да, ты прав. Мое сердце полно тоски. Вот уже две дюжины дней я не брал в руки ни копья, ни меча. Я завидую тебе, Главк. Мне бы тоже хотелось повеселить свое сердце в боях и набегах.

— Тебе бы они пришлись не по нраву, — честно признался Главк, опускаясь на скамеечку возле моего кресла. Я тоже сел. — Ты любишь равный бой. А мы грабим прибрежные селения.

И вдруг, повеселев, добавил, тряхнув спутанным султаном рыжевато-черных волос:

— Хотя, на Эгине нам было с кем сразиться!

— Они вышли тебе навстречу? Или ты искал боя с Теламоном?

— Я не смею лгать тебе, отец, — сказал Главк. — Я медлил, выжидая. Я хотел биться с воинами Эака.

— Хоть это и было против моего повеления, — равнодушно заметил я. — Впрочем, я не осуждаю тебя, пожелавшего боя с равным по силе противником. И рад, что ты показал Теламону всю мощь своих волчьих зубов! Велики ли твои потери, Главк?

— Не больше, чем под Афинами. Но я полагаю, что в твоем стане найдется немало доблестных воинов, которым наскучила ленивая осада. Мне нужно не более пяти дюжин…Мое войско должно быть мало, иначе мы не сможем быть такими стремительными.

— Поговори с Нергал-иддином, — согласился я. — Я знаю, многие из его варваров грызут щиты от зависти, что кто-то обагряет острую медь кровью, а они вынуждены жить так, словно не покидали дворца в Кноссе. Мне не хотелось отдавать их, но… придется. Они тоскуют не меньше моего.

— Мог ли я мечтать о таких воинах?! — обрадовано воскликнул Главк.

— Решено, — кивнул я. — Желаешь ли ты чего-нибудь еще, сын мой?

— Нет, мой богоравный отец, — ответил Главк, почтительно опуская голову.

— Тогда уши мои открыты для твоих речей. Я хочу услышать, что же было на Эгине.

Хотя сына моего учили великие мастера красноречия, он так и не полюбил красиво свивать слова. Но мне хватало его кратких и четких фраз. Я словно видел, как сходятся в битве два войска. Как неровная, словно прибой, толпа лестригонов, не приученных держать строя, накатывается на твердую линию белых щитов с черными муравьями. Те выдерживают натиск, и войско сына откатывается назад. Но ярость дикарей велика, и они набрасываются на врага снова, невероятным усилием ломают стену щитов. Я слышал звон смертоносной меди, крики ярости и боли, предсмертный стон поверженных. Я чувствовал на губах солоноватый вкус крови. И завидовал Главку.

Напрасно я каждый день с тоской смотрю на тяжелые, крепкие врата акрополя в надежде, что они заскрипят, медленно растворятся, и доблестные воины в блестящих шлемах выйдут из них, подобные бурной весенней реке. Напрасно я вглядываюсь в подступы к нашему стану в ожидании, что примчится вестовой из дальних секретов и принесет весть о наступающем враге. Напрасно я в своей медноокованной колеснице проезжаю мимо мощных нисийских стен, посылая Нису проклятья.

Басилевс в сопровождении своих гепетов и домочадцев тоже поднимается на башню каждый день и смотрит на наш стан. Если взять искусно ограненный Дедалом хрусталик и поднести его к глазу, то можно отчетливо разглядеть черты круглого, гладкого лица анакта Ниса под золотой диадемой, даже крупные узоры по подолу его туники. Брат Эгея всегда сосредоточен. Наверно, он ищет слабое место в нашем стане. Но я сам позаботился о том, чтобы были прокопаны рвы и врыты в землю длинные и толстые заостренные колья. Стражи мои безупречны, они не дремлют ни днем, ни ночью, потому что знают: за ними следят не только суровый Нергал-иддин, но и доблестный Амфимед с Кимвола, а по ночам — я, терзаемый бессонницей, брожу, проверяя посты. Я знаю, в войске уже в открытую говорят, что богини мщения терзают меня и не дают сомкнуть глаза ни на миг. Лгут, конечно, но последнее время я действительно сплю меньше обычной для меня трети ночи.

Нису не удастся усмотреть слабость в моем стане. А на моей стороне — неумолимое время. Вот только терпение, которым я всегда гордился, мне изменяет.

Однажды победа почти была в наших руках. Никострат, аэд из Элиды, пытался ночью открыть городские ворота, но был схвачен, и его тело, привязанное за ноги, потом долго висело на стене…

Аэд Никострат, сын Офельта, любимец Аполлона и Гермеса! Любитель приключений, хитроумный, как его покровитель, изворотливый, как мангуста… Года два назад мойры привели тебя на Крит. Женщины млели от твоих песен. Мне же они казались чересчур сладкими.

Чарам нежной Киприды

Противиться больше не в силах

Девушка.

В сердце ее засела стрела

Легкокрылого сына богини.

Стонет оно.

Бедная, мечется дева,

Не находя себе места

В доме отцовом.

Заботы ли матери, ласки ль отца, Братьев, сестер ли приязнь — Все постыло!!!

Но ты побывал повсюду, словно Эол, и я пригласил тебя для беседы, чтобы услышать о других землях. Мы проговорили всю ночь до утра, и, уходя, ты сказал мне: «Ты страшный человек, анакт. Я первый раз вижу тебя, и мне уже хочется сесть у твоих ног, подобно псу, и ждать, словно величайшей милости, твоего благосклонного взгляда». И тут же рассмеялся: «Да это же новая песня!» А вечером я уже слышал, как ты поешь юным девушкам, подыгрывая себе на кифаре:

— И шепчет Медея, не в силах уснуть на девическом ложе:

«Едва я знакома с тобой! Когда ж ты украл мое сердце?!

Лишь мимолетно взглянул, а я уж готова, как пес,

Идти за тобой, и у ног твоих сидя, слова приветного ждать.

Так же Кирка[68] мужей обращала в скотов бессловесных!

Видно, сведущ и ты в древнем ее колдовстве!»

Ты прожил в моем дворце месяц, а потом сердце вновь позвало тебя в дорогу. Я подарил тебе на прощание новый плащ и сандалии и забыл думать о бродячем кифареде. А ты отдал жизнь ради меня.

Я приказал снять твой труп со стены, чтобы похоронить с подобающими почестями и дать душе моего добровольного слуги упокоиться в Аиде. Нергал-иддин позаботился о том, чтобы воля анакта была выполнена.

Я вспомнил погребальный костер, на котором корчилось то, что осталось от хитроумного, велеречивого и отважного Никострата.

В тот день были похоронены надежды взять город хитростью, а не измором…

— И он бежал! Спасся в горы. Бросил свою медноокованную колесницу. Мы ограбили его стан, — радостно завершает свой рассказ о битве Главк.

Я киваю и смеюсь, хотя снова прослушал, о чем же он говорит. Я чувствую себя, словно горький пьяница перед запертым погребом. Вожделенное вино близко, но недоступно. О, шлемоблещущий вихрь бранных полей, могучий и беспощадный Арес, яви свою милость, пошли мне достойного врага! Уйми мою жестокую тоску!!! Дай эриниям, ненасытным богиням, утолить свою жажду!!!

Я опустил веки и представил нисийцев, стоявших на башне — гордого царя, внимательно изучающего мой стан, старца Фемия, почитаемого в городе за мудрые советы, лавагета Порфаона, Главка из Эрифы[69], супруга дочери Ниса Эвриномы. О, это отважный и дерзкий воин! Не однажды вдыхал он жизнь в мое сердце, пытаясь пробиться в наш стан, в жестоком бою добиться мира!

Каждый раз, когда он выводил против меня своих промахов, на башне появлялись женщины. Я уже знал некоторых по именам. По крайней мере, узнавал царевен — Скиллу, цветущую красотой девушки, созревшей для брачного ложа, всегда нарядную, и совсем юную Ифиною, которая, отправляясь смотреть на кровавые потехи Ареса, не расставалась с куклой. Скилла в последнее время часто появляется на башне в сопровождении нянек. Стоит и рассматривает из-под руки наш стан, вызывая своими дорогими одеждами не слишком лестные для девушки пересуды моих варваров.

— И когда мы обогнули Эгину… Отец?! — Главк осторожно тронул меня за запястье. — Должно быть, я утомил тебя своими речами?

Снова, вот уже который раз, задумавшись, я не слышу собеседника. Старею, наверно. Рассеянность опасна для царя.

Главк понимающе опустил ресницы.

— Я вижу, отец, сердце твое обливается черной желчью. Но отчего? Разве нас преследуют неудачи? Брат мой, Гортин, говорил мне, нет оснований отчаиваться.

— Их нет, — согласился я.

Главк задумчиво смотрел на меня, подыскивая решение. Вдруг просиял, хлопнул в ладоши:

— А впрочем, я, кажется, знаю, как прогнать твою тоску. На Эгине мы взяли много пленных. Среди них есть юноша, который тебе наверняка понравится. Хочешь, я подарю его тебе?

— Зачем? — удивился я. — У меня есть Ганимед…

Главк расхохотался:

— Ну и что? Не спорю, он, должно быть, искусен в любовной игре, но новое сильнее будоражит кровь, чем привычное! Это точно выбьет кислую шерсть из тебя. Все знают: стоит стреле Эрота хоть немного оцарапать твое сердце, молодость возвращается к тебе. В кносском дворце любой ребенок, едва научившийся ходить, скажет, влюблен ты или нет.

Он белозубо рассмеялся, по-собачьи умоляюще заглянул мне в глаза:

— Право, отец, как я сразу не догадался присовокупить его к подаркам для тебя?

Его неуклюжая забота тронула мое сердце. Я расхохотался, обнял Главка, взъерошил его волосы, как в детстве:

— Хорошо, я принимаю твой дар.

Главк радостно хлопнул в ладоши.

— Он понравится тебе, отец. Я уверен.

Мермер и Ганимед. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Рака)

Едва дар моего сына переступил порог, я понял, почему Главк счел, что он мне понравится: высокий, тоненький, как тростник, по-северному светловолосый и сероглазый. И по годам далеко не дитя, явно миновал пятнадцатую весну. Что же, Главк неплохо знает своего отца — лучше, чем я мог бы ожидать от него. Ему-то на ложе любви нужна была бесстыдная, страстная женщина, способная в краткий срок насытить своими ласками усталого воина и на следующее утро без слез и тоски проводить его в новый поход. Его тоску новая женщина на ложе прогнала бы без особого труда.

Я знаком повелел пленнику приблизиться. Двигался он угловато, неуклюже, как слепой, почти не сгибая в коленях одеревеневшие ноги. Он, конечно, стыдился выказать страх передо мной и изо всех сил сохранял приличную мужчине гордость. Но мне достаточно было раз поймать его затравленный, испуганный взгляд.

Я устало улыбнулся ему:

— Тебе нечего бояться.

Все руки и плечи у него были в синяках и ссадинах. Наверняка, и спина исполосована — не хуже змеиной кожи.

— Как зовут тебя?

— Мермер, великий анакт, — он хотел изобразить спокойствие, но страх исказил голос, его неверный тон резал ухо. И это не только страх. Я был ему отвратителен. Но Мермеру не хватало мужества противиться сильнейшему. Интересно, много ли понадобилось усилий, чтобы сломать его?

— Меня не надо бояться, — повторил я. — Повернись.

Он покорно стал ко мне спиной. Я был разочарован. Похоже, боги не наделили этот дар Главка твердостью и мужеством. Нескольких ударов плетью хватило, чтобы он уже не пытался кусаться.

— За что побили? Хотел бежать? Бросался в драку?

— Нет, анакт, я кричал и бранился, — заливаясь краской стыда, произнес Мермер, поворачиваясь ко мне лицом.

Я протянул к нему руку. Юноша невольно отпрянул, будто от чего-то нечистого, сжался. Да, для ложа этот юноша не годен. Может, Главк и способен распластать девчонку, полную страха и отвращения, но я — нет. Я уже хотел позвать слуг, чтобы они увели Мермера, накормили его и выделили ему постель в своей палатке или на корабле, и вдруг почувствовал, что жить мальчишке осталось недолго. Едва ли он увидит завтрашнее утро.

Мне это дано. Я всегда узнавал, кто из воинов, отправляясь в битву, не вернется обратно. Когда больной и немощный Астерий задыхался, борясь с новым приступом болезни, я твердо знал, что он перенесет его. А в тот вечер, когда отчим почувствовал себя лучше, я попрощался с ним навсегда. Мальчишка был так же близок к смерти, как обреченный воин во время битвы, или старик, заснувший в последний раз.

Беззащитность Мермера тронула меня.

— Сядь, — я кивнул на скамеечку.

Мермер покорно опустился рядом, уставился в землю. Я внимательно посмотрел на него, осторожно взяв рукой за подбородок, заставил поднять голову.

— Думаешь о своем позоре? — тихо спросил я.

Он испуганно глянул на меня, лицо его дернулось, в глазах появились слезы. Он мучительно покраснел. Значит, я угадал. Неважно, что мальчишка промолчал.

— Думаешь, — подтвердил я. — Ты не смог постоять за себя, не смог умереть на поле боя, как подобает достойному мужу.

Мермер закусил губу, всхлипнул. Я верно нащупал, где болит, и без жалости коснулся раны.

— Полагаешь, умереть лучше, чем разделить ложе с отвратительным критским старцем?

Изумление его было настолько велико, что слезы вмиг высохли. Он смотрел на меня, раскрыв рот и судорожно глотая воздух. А все-таки, Главк прав. Я мог бы полюбить Мермера.

В другое время я бы оставил его при себе: выслушал бы рассказы о том, как он жил до плена, как попал в плен. Нашел бы слова утешения. Добился бы его доверия и, постепенно, любви. Сейчас у меня нет сил. Но я могу прогнать от него Танатоса. И я продолжил:

— Так вот, утешься. Ты не нужен мне. Я бы тотчас отпустил тебя на все четыре стороны, если бы не война. Здесь ты будешь в безопасности, Мермер. Хотя, если ты желаешь, можешь уходить. Ты свободен.

Мермер вскочил, уронив скамеечку. Неуверенно, как слепой, сделал пару шагов ко мне, упал наземь и разрыдался.

Я невольно сполз с кресла, сел рядом с ним на пол, погладил по волосам, по спине, вздрагивающей от по-детски безудержных рыданий.

Что я делаю?! Зачем?

Сердце мое подобно пустыне, о которой рассказывал Инпу, безбрежному морю раскаленного песка, в котором никогда не бывает дождя, потому что капли, падающие с неба, высыхают на лету. А этот юный пленник, рыдающий на полу у моих ног, высасывает последние капли воды из солоноватого ручейка, все еще сочащегося в пустыне моего сердца.

Накатывает усталость. Та самая, что совсем недавно приковала меня к ложу.

Я явственно ощущаю солоноватый вкус во рту, на пересохших губах, тяжесть в голове и ставшее привычным глухое раздражение от всего вокруг. Как изжога, которая не оставляет меня вот уже несколько месяцев. Мне захотелось дотянуться до медного диска, позвать слуг, приказать им увести мальчишку и позаботиться о нем, а самому поскорее лечь.

А еще хочется неразбавленного вина: чтобы оглушить себя и забыться в глубоком, тяжелом сне. Но сейчас нельзя. Я чувствую, что стоит только начать пить, как всей моей ослабевшей воли не хватит, чтобы остановиться. И потому с самого отплытия с Эгины я пью только чистую воду.

Мермер все плачет. Надо немедля прогнать его! Но сил нет.

Эриннии поднимают свои змеиные головы.

Раздражение захлестывает меня.

Как в забытьи, я стаскиваю с запястья браслет и начинаю раздраженно сжимать его свободой рукой. Грани браслета болезненно впиваются в ладонь.

Наконец Мермер перестает рыдать, всхлипывает все тише и тише и, наконец, успокаивается. Испуганно смотрит на анакта величайшего царства, сидящего на полу. Вот он слабо улыбнулся. Нет, юный Мермер уже не умрет сегодня. Я это чувствую. И, полагаю, никуда не уйдет — побоится. И я уже не кажусь ему таким отвратительным, как совсем недавно. Мне не потребовалось бы особых усилий, чтобы породить в его сердце любовь.

Но сохранить любовь — это великий труд.

И у меня сейчас нет сил для него.

Я лениво поднимаюсь, падаю в кресло и ударяю в медный диск.

Слуга появился немедля.

— Позаботьтесь о юном Мермере. Накормите его. Если он пожелает уйти — пусть идет, нет — поселите его в стане. Мермер может оставаться у меня столько, сколько ему заблагорассудится, — равнодушно сказал я, почувствовал, как рот заливает кислым, и добавил:

— И пусть мне принесут золы.

Раб скользнул по мне почтительно-испуганным взглядом.

— Не велеть ли явится врачевателю, великий анакт?

— Нет, просто пусть принесут золы… Ступайте.

Они вышли, я даже не посмотрел им вслед. Устало бросил на ковер мятый кусок золота, который совсем недавно был моим браслетом. Нехотя поднялся, подошел к ложу и лег на спину, прикрыв глаза локтем. Опять болит в животе. Откуда эта напасть? Едва стоит проголодаться, как начинается эта противная, слабая, раздражающая боль. Вообще-то, она и раньше случалась, но тогда я не обращал на нее внимания. А сейчас она меня просто выводит из себя, как муха, неотступно зудящая над ухом.

Вошел Ганимед с кубком. Я проглотил золу и запил ее водой. Прижал пальцы к губам, стараясь заглушить рвущуюся из утробы отрыжку. Содрогнулся от отвращения к себе.

Ганимед всхлипнул. Я гневно вскинул на него глаза. Слезы его будили в моей груди ярость.

Юноша поспешно отвернулся, пряча слезы. Но грудь его вздымалась неровно, а на мраморно-белых, нежных, как у девушки, щеках багровели некрасивые пятна.

— Что случилось? — устало буркнул я.

Ганимед внезапно кинулся ко мне в ноги и разразился горестным плачем. Но иначе, чем Мермер. Тот напоминал ребенка, рыдающего от боли. Его не заботило больше ничего. Ганимед же мелодично всхлипывал, заламывал руки и возводил на меня прекрасные, затуманенные слезами глаза. Его искаженные страданием черты были по-прежнему красивы. Вот только с неровными пятнами, выступившими от рыданий на тонкой коже, он ничего не мог поделать.

Юный раб быстро освоил искусство, которому на Крите учили с детства всех отпрысков царей, благородных жриц и гепетов. Смех и слезы искажают черты лица, и, коли вовсе нельзя отказаться от них, то следует научиться облагораживать выражения своего горя и радости. Я без ошибки мог определить, лжет ли простолюдин. Но вот со знатными критянами мне не всегда удавалось угадать искренность за искусной маской. Может, горе Ганимеда и было неподдельным, но выражал он его изысканно.

— Ты разлюбил меня, мой божественный, мой несравненный анакт? — восклицал он дрожащим, срывающимся голосом. — Ты решил покинуть меня ради этого мирмидонского варвара, неотесанного деревенщины?! Чем я, твой раб, стал неугоден тебе?

Я болезненно поморщился. В последнее время мне часто бывало не до него, и иногда он осыпал меня упреками. Но раньше я хотя бы находил время выслушать их. Сейчас же я был утомлен и зол, однако следовало утешить моего раба — хотя бы для того, чтобы избавиться от его рыданий!

— Мои враги влили в твои уши клевету на меня! — сверкнул глазами Ганимед, — Я знаю — ни Амфимеду Кимвольскому, ни твоему сыну Главку я не по нраву!!! Чем я не угодил им? Разве я замышлял против тебя? Разве не служил тебе везде, где бы ты ни пожелал?! Или я надоел тебе?

Да будь он проклят! Вышвырнуть его вон! Но я никогда не позволял себе быть грубым с рабами.

— Прекрати, — сухо сказал я. Наверно, стоило сказать мягче, и я тут же расплатился сполна за свою небрежность.

— О, мой богоравный, прекраснейший анакт, не удаляй своего раба прочь от себя, верни мне свою благосклонность… — не унимался Ганимед.

Я не выдержал и, впервые за девять с лишком лет, сдвинув брови, прикрикнул на Ганимеда:

— Пошел вон!

Юноша от удивления лязгнул зубами, на миг испуганно посмотрел на меня. Наверно, в моих глазах было слишком много презрения. Ганимед начал судорожно, с каким-то лающим присвистом, втягивать в себя воздух:

— Ув-ув-ув-ув…

Его мелко затрясло, и я почувствовал запах — отвратительную, липкую, сладковатую вонь. До этого пот Ганимеда никогда не пах так отталкивающе. Глаза у него были злые, колючие, как иголочки. Потом первая оторопь прошла, и Ганимед, оскалившись, завизжал:

— Ты!!! Ты!!! Старый скорпион! Я уйду! Уйду на кухню, в мастерские — куда пошлешь!!! Все лучше, чем изображать перед тобой в постели, что я доволен твоей любовью!!! Да ты и курицу не оставишь довольной!!!

— Прекрати, — попросил я примирительно. Но было уже поздно. Я лишь плеснул масла в огонь его бешенства.

— Прогони!!! Прогони меня прочь!!! Я хотя бы успею найти другого любовника!!! — визжал Ганимед, топая ногами и потрясая кулаками. — Годы уходят! Моя красота уходит! И я так и умру, ни разу не насладившись любовью!!!

Я едва сдержал смех. Хвала вам, боги олимпийские!!! Я еще мог слышать и усмехаться над тем, что верещит эта дворцовая обезьянка! Моя злоба мгновенно улетучилась. А потом я почувствовал, что мне действительно жаль Ганимеда. Он ведь не сын бога. Век его короток. Сколько лет моему рабу? Когда его привезли, он уже не был ребенком. Ему сейчас почти три девятилетия, он — взрослый муж, которому впору иметь жену и собственных сыновей. А Ганимед все еще выглядит незрелым юношей. Я никогда не задумывался, почему. А сейчас вдруг пришло в голову, что, должно быть, целые дни у него уходят на выщипывание бороды и усов, на притирания с ослиным молоком, чтобы кожа не загрубела, и он не может позволить себе хоть раз наесться вдоволь, боясь утратить юношескую хрупкость, и прячется от солнца… Глупец, жалкий глупец.

— Прости, Ганимед… — примирительно произнес я, подходя к нему.

Он поперхнулся визгом, испуганно уставился на меня.

А потом в глазах его появился ужас. Понял, что наговорил мне много лишнего. Такой, как он, не простил бы подобных упреков. Теперь этот дурак боится моей мести.

Что может быть опаснее насмерть перепуганного труса? В животе у меня образовался и дернулся неприятный комок. И я повторил еще раз, от души надеясь, что Ганимед не заметит моего страха:

— Прости меня…

«Он теперь опасен, — думалось мне. — Но что же делать с ним?»

«Хоть бы он умер!» — противно пискнул засевший в животе страх. Я мотнул головой, прогоняя подленькую мысль.

За что наказывать Ганимеда? За его слова? Раб, он всего лишь раб — даже если не обременен работой, может нежиться до полудня в постели и увешивать себя золотыми побрякушками — лишь из-за того, что когда-то я обратил благосклонное внимание на миловидного пленника, а тот, от страха или от отчаяния, впился зубами в протянутую к нему руку анакта Крита. И прокусил мне сердце. Когда-то мне нужно было приручить этого дикого зверька. Но он слишком быстро приручился, усвоил неписанные законы моего дворца и, поняв, чем обязан мне, стал бояться разгневать меня. Если Ганимед — раб, кто виноват в этом? Не я ли?

— Ты прости, анакт. Ате овладела мной… — залепетал Ганимед.

«Оставить при себе? Сейчас он будет осторожнее… и у тебя на глазах… — подсказал рассудок. — Ты ведь знаешь, сколько известно ему о тебе. Сколько бы ты сам дал за такого соглядатая?»

Я был готов помириться с ним. Но Ганимед, почуяв, что я не гневаюсь, бросился мне в ноги, желая показать, что раскаивается до самых глубин сердца. И это было так по-рабски! Тошнота снова подступила к горлу. Любил ли я его когда-нибудь? Если и да, то совсем недолго. Потом жалел раба. Потакал его желаниям, угождал мелким капризам, задаривал всяческими дорогими безделушками. Он считал, что я люблю его. А сейчас и на эти подачки сил нет.

«Ему надо дать свободу и определить туда, где он сможет жить в роскоши и почете. Он будет доволен, — эта мысль показалась мне наиболее разумной. Ганимед не был лишен чувства благодарности. — В храм. Или в святилище, на Дикту. Нет, лучше в то, что ближе к Кноссу, на горе, похожей с моря на профиль бородатого мужа».

— Да, верю. Но ведь ты прав. Твои годы уходят… Я отпущу тебя на волю.

Ганимед побелел, и глаза его расширились. Он уже не мог играть и притворяться. Взвыв от отчаяния, он с новой страстью принялся целовать мои ноги.

— Не гневайся, мой богоравный, мой возлюбленный Минос! Я сказал неправду тебе!!! Ате вложила в мою грудь эти слова! Ярость рождала на языке то, чего никогда не было в помыслах! Не прогоняй меня от себя!!!

Ганимед разрыдался. На этот раз — без всякого лицедейства. Вот только, в отличие от Мермера, он не вызвал у меня сочувствия.

— Ты сказал правду, — ответил я, из последних сил придавая своему голосу теплоту и мягкость. — Но в том, что я состарился, нет твоей вины. У меня нет оснований гневаться на тебя. Наоборот! Твоя верная служба достойна награды. Я не беру своих слов обратно. Ты больше не раб. Но как ты подумал, что я могу вышвырнуть тебя из дворца — после того, как ты верой и правдой служил мне столько лет?

Ганимед тотчас умерил рыдания, поднял на меня залитое слезами лицо.

— Думаю, тебе не стоит возвращаться в Трою, — продолжал я. — Вряд ли кто-то из твоих сородичей будет рад увидеть тебя. Я посвящу тебя Зевсу, моему божественному отцу.

Ганимед затаил дыхание. Не то понял, что в его лапки попал жирный кусок, не то ждал, что я нанесу предательский удар, тотчас забрав его и лишь подразнив грядущим благополучием.

— Ты войдешь в храм Зевса не как раб, но как жрец.

Ганимед медленно выдохнул, стараясь делать это как можно более бесшумно. Он еще боялся поверить в свое счастье.

— Все то, чем владел ты, живя при мне, отныне принадлежит тебе. И далее я не забуду о тебе. Я сказал.

Юноша уже настолько совладал с собой, что смог приглушить облегченный вздох. О подобной милости он и мечтать не мог.

— О, Минос, — в голосе Ганимеда звучало столько признательности, что я, боясь сорваться снова, поспешил позвать воина, стоявшего у шатра, и распорядиться:

— Доблестный Бэлубалит! Скажи, что я повелел собрать три таланта золотом, десяток пифосов зерна, да по десятку амфор с вином и оливковым маслом. Все это надлежит отправить в святилище Зевса, моего божественного отца, что на горе под Кноссом. Ты сам соберешь отряд, который повезет дары. С тобой поедет Ганимед, сын Троса, которому я сегодня даровал свободу и который отныне — жрец отца моего. Пусть примут его с честью, достойной его царственного родителя. Пусть возносит он молитвы, чтобы боги даровали Кноссу победу над Нисой и Афинами.

Скилла. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Скорпиона)

Да будут прокляты эти дождь и ветер! В одну из таких ночей нисийцы обязательно подберутся к моему стану незамеченными. И даже самый бдительный страж не увидит врага, крадущегося к нему в этой тьме, подобной тьме первозданного Хаоса!!!

Кутаясь в теплый плащ, я слушал, как бесится холодный ветер за полотнищами моего шатра. До зимы уже недалеко. Скоро мы встретим под стенами Нисы шестое новолуние. А город как стоял, так и стоит — как заговоренный! Сколько раз, сходясь с войсками Ниса, мы обращали их в бегство! Но ворваться в ворота ни разу нам не удавалось.

Я заворочался на ложе. Главк, вернувшийся из очередного набега и сейчас деливший со мной кров, поднял от подушки всклокоченную голову, посмотрел на меня.

— Уже утро, отец? — хриплым спросонья голосом спросил он.

— И первой трети ночи не миновало, — успокоительно отозвался я. — Я потревожил твой сон?

— Полно, отец, — Главк сел, от души зевнул и потянулся. — Если я хочу спать, то меня не разбудит и пение пьяных лестригонов.

Мы рассмеялись. Сын рывком поднялся, подошел ко мне, положил на плечо тяжелую руку.

— А вот отчего ты не спишь?

— Мне нужно совсем мало времени для подкрепления сил сном, — грустно улыбнулся я. — А уж если одолевают думы…

— О городе?

— И о том, что впереди осада Афин.

Главк поморщился и бросил в сердцах:

— Был бы город! Ниса — не Илион, не Микены и не Афины. Это колдовство какое-то! Невольно начинаешь думать, что на голове у Ниса растет золотой волос, о котором болтают люди. Отец, ну отчего ты, подкупивший половину придворных у всех басилевсов Ойкумены, обошел вниманием брадобрея Ниса? Он бы выдернул у него этот злосчастный волос — и Ниса пала бы к нашим ногам.

— Только на это и остается надеяться! — невесело хохотнув, буркнул я. — Давай спать, Главк.

Сын нехотя направился к своей постели, улегся, поворочался с утробным ворчанием. Можно было подумать — на ложе устраивается средних размеров медведь. Потом он затих. Но по ровному, тихому дыханию я понимал: не спит. Моя бессонница заразна. Вот и Главк не может заснуть.

Внезапно я услышал окрик стражника, стоявшего на подходе к шатру, насторожился, но в ответ прозвучал условленный отзыв. Вскоре занавес у входа распахнулся, и воин Нергал-иддина доложил, что некий человек желает видеть анакта. Я, поспешно приводя себя в порядок, приказал ему ввести пришедшего.

К моему удивлению, следом за высоким нубийцем в шатер вошла женщина, с головой закутанная в черный шерстяной плащ. Она стояла, робко пряча лицо, и зябко поводила плечами. Как есть, промокшая насквозь голубка со взъерошенными перьями.

— Эта женщина пришла из Нисы, о, анакт, — прогудел нубиец.

— Пусть приблизится, — сказал я, оставаясь стоять в полумраке. Она сделала несколько шагов вперед, остановилась на почтительном расстоянии от меня и низко склонилась.

— Я — анакт Крита Минос, — как можно милостивее сказал я. — Слушаю тебя. Назови мне свое имя и ответь, что привело тебя, женщина, ко мне в столь неподобающий час?

Пришедшая выпрямилась, помедлив, робко откинула с головы покрывало. Я с удивлением увидел, что она совсем юна. Вряд ли старше двух семилетий. Круглое личико, густые русые волосы, аккуратно уложенные надо лбом и прихваченные небольшой золотой диадемой, прыщики на щеке и подбородке, столь обычные для юности… Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не следы тяжелой болезни, от которой она, наверно, не до конца оправилась. Некогда пухлые, как у всех молоденьких девушек, щечки похудели, глаза — воспаленные, запавшие. Между двух густых, пшеничного цвета бровей пролегла первая складка, а бледные губы искусаны до крови.

О, Геката, повелительница ночных тайн! Неужели — дочь Ниса?!

Девушка испуганно посмотрела на меня, на Главка, облизнула губы и произнесла едва слышно, подтверждая мысль, казавшуюся мне безумной:

— Я — царевна Скилла, о, великий анакт…

Не грезится ли мне это? Что ей надо? И тут я встретился с ней взглядом. На мгновение мне стало не по себе. Несмотря на всю робость, дрожь и бледность, взгляд у нее был не то чтобы твердый, а, скорее, устремленный в глубины своего сердца — взгляд человека, решившегося на отчаянный поступок.

Не болезнь наложила на ее детское личико свою печать, а долгие, тяжелые, отчаянные раздумья, неподъемные для столь юной девы.

«Она хочет убить меня!» — мелькнуло в голове. И еще: «Удача сама идет к тебе! Если Скилла смогла тайно выбраться из Нисы, значит, где-то есть лазейки. Не вышла же царевна через охраняемые ворота! И я заставлю ее указать путь в город!». Наверно, такое волнение чувствует голодный паук, слыша дрожь паутины. Однако, жертва не мала. Вдруг, это оса с ядовитым жалом? И осторожный хозяин, хоть и терзаемый голодом, медлит нападать на нее. Так и я пристально следил за каждым ее движением.

Скилла повела плечами, нерешительно подняла руку, коснулась покрывала на голове. Тяжелый браслет неуместно-игриво скользнул по запястью ее тонкой, но женственно-округлой ручки.

Сейчас девушка бросится на меня с заранее припасенным кинжалом или даже шпилькой[70]. Я невольно приготовился отразить нападение. Но она не тронулась с места. Лишь неловко, смущенно поправила волосы, судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы и хриплым от волнения голосом произнесла:

— О, великий анакт, не презирай девушку, которая сама явилась к тебе с мольбами, потому что любовь, сжигающая мое сердце, толкнула меня на это безумие!

«Ну, разумеется! Наверняка она наслышана о том, что на ложе любви мужчина теряет осторожность», — подумал я. Вспомнилась Феано: она тоже выглядела робкой и кроткой. Впрочем, жрица Бритомартис была куда более искушенной в хитросплетениях дворцовых козней, и на лице ее не отражалось следов душевной борьбы. Но Скилла — не зрелая, искушенная женщина. Всего-навсего — юная аргивийская девчонка, выросшая в гинекее.

А она продолжала, словно в полубреду:

— Твоя умершая жена, как я слышала, была сестрой кознодейки Цирцеи, что людей может обращать в скотов! Может, она научила тебя тайным чарам? Иначе как объяснить? Я полюбила тебя, анакт. Полюбила, глядя, как ты бьешься с воинами моего отца… Я долго гнала эту любовь… но больше не в силах противиться чарам нежной Киприды. Чарам нежной Киприды противиться больше не в силах я. В сердце моем засела стрела легкокрылого сына богини. Не нахожу себе места я. Заботы отца и матери, приязнь братьев и сестер — всё мне постыло…

Где-то я слышал эти слова? Да, слышал, и даже мелодию помню. Капизный, прихотливый слог заставлял звуки обрываться. Теперь я понял, почему. Так, от невыносимого волнения, прерывается дыхание влюбленного.

Только сейчас я увидел, как заглядывает Скилла мне в глаза. С мольбой, по-собачьи. Не могла она быть столь искусной лицедейкой, чтобы смотреть так и при этом лгать. И еще — когда плащ распахнулся, я увидел, во что она одета. Отправляясь ночью в проливной дождь, рискуя быть схваченной, царевна нарядилась не хуже обычного!!! Правда, сейчас узорчатый подол был мокрым и грязным, и многочисленные юбки липли к ногам, обнажая заляпанные глиной красные сандалии. Она поймала мой взгляд, опустила глаза и поспешно попыталась расправить бесформенный подол. Поняв тщетность своих усилий, досадливо поморщилась.

Муха это, не оса. Жирная муха, и можно приблизиться к ней без опаски. Лишь бы не вырвалась.

Что-то свело у меня в груди, как сводит желудок у человека, не евшего пару дней, при виде ароматного куска мяса. Ключ к вратам вожделенной Нисы был почти в моих руках! «О, Артемида Охотница, помоги мне!!!» — мелькнуло в голове, и я невольно усмехнулся.

Да, я не ошибся… Это охота. И я не мог позволить себе упустить жертву. Так раненая львица, несколько дней подряд не видевшая добычи, из последних сил крадется к неосторожному олененку, и в ее голове, должно быть, проносится только одна мысль: «Если я промахнусь, и жертва уйдет — сдохну от голода, обессиленная. Иной добычи мне уже не настичь».

Я — хороший охотник. Мне не надо долго обдумывать, как схватить неопытную жертву. Она желает моей любви? Пусть Скилла думает, что я вожделею ее, что я, старый, опытный муж, распаляюсь видом ее едва созревшего тела. Я отвожу взгляд от ее подола. Подумав, останавливаю его на золотых пчелках ожерелья и время от времени стремительно опускаю его чуть ниже — туда, где в полумраке смутно белеет ее девичья грудка, словно два крепких, недавно созревших яблочка. У нее красивая грудь. И наверно, во взгляде моем — вожделение. Я, и правда, вожделею. Эти два упругих холма напоминают возвышения, на которых торчком стоят башенки акрополя, и этот город готов сдаться мне.

— Слава о тебе, анакт, достигла и Нисы, — продолжала Скилла увереннее. — Мне много рассказывали о тебе. Но не верилось, что возможно, едва лишь взглянув на человека, почувствовать, что он украл твое сердце, и настолько лишиться ума, чтобы быть готовой сидеть у подножия твоего трона и ловить, как милость, мимолетный твой взгляд.

Да ты и о любви говоришь словами другого, маленькая, желанная моя Ниса! Я узнал, чьими. Спасибо тебе, Никострат, бродячий аэд, за дар твоей любви…

— Но я увидела тебя, о, великий анакт!!! И я… Значит, молва о тебе оказалась правдива… Я никогда не думала, что ты так красив! Я полагала встретить старца, но не мужа, ликом подобного Аполлону! Стан твой строен, словно молодой кипарис, и лицо твое прекрасно. Мне говорили, что волосы твои черны, будто крылья Никты. А ты сед, словно дряхлый старец! Видно, весть о смерти сына побелила твою голову. Но лик твой в обрамлении седых кудрей кажется еще более юным и прекрасным, о, Минос, мой обожаемый Минос. Ответь на любовь мою, или убей! Умоляю…

Сейчас главное — не спешить. Быть пауком, а не львом. Добыча иной раз вырывается из когтистых лап, но не из тончайших нитей потомков прекрасной Арахны. Осторожно обойдя жертву, закинуть первую петлю…

— Так вот почему ты выходила на стены города? — шепчу я, задыхаясь от волнения и нетерпения. Ниса, моя вожделенная Ниса! Ты слышишь сладострастие в моем голосе? Оно непритворно, я жажду овладеть тобой!

Но спешить нельзя. У этого города душа робкой девочки, одурманенной блудливой кифарой Никострата. Она ждет супруга — не насильника.

— Ты любовалась мной? Врагом своего отца?!

Я не ошибся в своих словах! Ведь я замечал ее среди других женщин, стоявших на стенах! Это ли не доказательство моей взаимности? Она вся счастливо вспыхивает:

— Цену любую готовы жены платить, когда чары Киприды их сердце томят.

Правильно. Говори, говори еще, моя несравненная Ниса! Кровь приливает к моим щекам.

— И ты готова предать отца ради меня? — срывающимся от страсти шепотом переспрашиваю я.

Она испуганно вскидывает глаза. Пытается угадать, не утратит ли она моего внимания, если откажет. Покажи, покажи ей, Минос, свои сомнения! Испугай ее. Я чувствую, что не в силах умерить голодного блеска в глазах, не думать о близкой победе — и поспешно представляю себе лицо Катрея. Должно быть, во взгляде моем сразу появляется холод. Скилла пугается, всхлипывает.

— Коли ты желаешь того, мой любимый…

Да, да, желаю, желаю тебя, несравненная Ниса! Сегодня ночью ты познаешь всю силу моей страсти. Я смело приближаюсь, кладу руки ей на плечи, совершенно открывшись. Нубиец напрягается, как кошка, готовая к прыжку. Главк срывается с места, ударом в грудь отталкивает девушку от меня.

— Так и поверю я твоей лжи!!! — рычит он. Скилла падает. Вся вспыхивает, гневно сводит брови, награждает моего сына ненавидящим взглядом…

Да моя овечка с норовом! Что же, тем лучше… Я бросаюсь поднимать ее, свирепо оскалившись на сына.

— Лживая сука! — Главк не умеет лицедействовать. Я вижу, он не просто боится за меня. Ему противна Скилла, и он с ужасом представляет, что я возьму ее на свое ложе. Не тревожься, Главк. Мне не нужна Скилла. А Нисой, взошедшей на мое ложе, я щедро поделюсь с тобой. Я так долго пытался овладеть непокорной, что вид ее унижения будет мне слаще любовных ласк!

Но сын не умеет слышать мысли. Огромный, с растрепанными волосами и горящими в темноте глазами, он нависает над нами, словно циклоп, и грохочет, подобно раскатам близкого грома:

— Отец, позволь мне пощекотать ее раскаленным копьем, и я выведаю, какими мышиными норами она вылезла из города.

— Нет!!! — визжит Скилла, в ужасе прижимаясь ко мне и заливаясь слезами. Я закрываю ее голову руками и, не повышая голоса, приказываю:

— Ты не посмеешь тронуть благородную дочь Ниса, царевну Скиллу!

А потом говорю Скилле, ласково, как больному ребенку:

— Никто не посмеет обидеть тебя!

Глупышка бросает на моего сына победный взгляд и доверчиво прижимается ко мне. Я чувствую ее запах. Так пахнут девушки, когда долго плачут. И дети…

Меня вдруг отчего-то мутит, рот наполняется кислятиной. Я с трудом сглатываю, глажу Скиллу по мокрым волосам. Она все сильнее прижимается ко мне и доверчиво, преданно смотрит в глаза.

— Посмела бы моя дочь хотя бы помыслить такое!!! Я бросил бы ее, связанную, на растерзание диким зверям! — беснуется Главк, сверля Скиллу ненавидящим взглядом. — Отцеубийца!!!

Жертва вздрагивает, я пугаюсь, что она сейчас опомнится, и горячо вступаюсь за свой кусок мяса:

— Ни Медею, что пожертвовала братом ради Ясона, ни Гипподамию, что погубила отца ради Пелопа, не называли так!!!

— Я всегда называю падаль падалью! — Главк перекатывает желваки. — И Гипподамия, предавшая родную кровь, и Медея — для меня лишь низкие твари, чья похоть выше долга и чести! И что же, ты женишься на этой сучке, раз в ее чреслах разгорелся огонь похоти?!

Спасибо, Главк, ты сам заговариваешь о женитьбе! Щадишь стыдливость Скиллы, которая не решается первой назначить выкуп за себя, мою невесту. На муху набрасывают еще одну петлю незримой, липкой нити — последнюю, сковывающую намертво. Теперь не уйдет.

— Коли покажет она путь в город, то разве ее любовь не заслуживает награды?

— Я покажу… — лепечет Скилла, повернувшись ко мне, а потом снова оборачивается к Главку и самодовольно улыбается — как есть Ганимед! Наверно, умеет бранить нерасторопных служанок и капризами вымаливать у отца дорогие украшения и пестрые одежды! Что же, мне на руку это! Она ничего не понимает. Она полагает, что сама охотится на меня, и теперь боится, что добыча от нее уходит…

— А ты сдержишь свое слово?

Все! Остается впиться в беззащитное брюшко мухи и впрыснуть яд. А потом ждать.

— Разве ты не заслужила награду?

Желудок мой вновь дергается, и еще один кислый комок подкатывает к горлу. Я с трудом справляюсь с тошнотой. Да что это с моей утробой сегодня?

— Или ты хочешь, чтобы я поклялся? — уверенно продолжаю я и, не дожидаясь подтверждения, боясь, что не справлюсь с новым приступом тошноты, вскидываю руку к небу, — Клянусь Зевсом Эгиохом, что сполна вознагражу Скиллу, дочь Ниса, за то, что она принесла мне победу. Клянусь, я отблагодарю тебя, как ты этого заслуживаешь!

Поворачиваюсь к нубийцу:

— Найди Амфимеда, пусть он тихо поднимает своих кимвольцев.

Главк шумно выдыхает, зло сплевывает.

— Что же. Не смею спорить с отцом, — ядовито бросает он.

— И поднимай лестригонов и тирренов, — невозмутимо отзываюсь я.

Главк рывком откидывает полог, зовет раба и, уйдя вглубь шатра, облачается. Сердито позванивает медь доспеха.

В палатку вваливается, стряхивая с волос дождевые капли, мрачный и лохматый спросонья Амфимед, наскоро облачившийся в полотняный доспех.

— Выбери десяток надежных людей, таких воинов, которые пройдут сквозь Аид и вернутся живыми, отважный мой Амфимед, — приказываю я. — Они пойдут с этой девушкой. Она укажет потайной ход в Нису. А остальные, с Главком — к воротам.

— Не сильно церемонься с этой сучкой. Пусть убьют ее, если только заподозрят обман! — злобно бросает Главк, не оборачиваясь.

— Будь уважителен с царевной Скиллой! — осаживаю я сына, властно глядя на Амфимеда. Тот удивленно вскидывает кустистые брови, но ничего не говорит. Лишь коротко кивает и выходит, увлекая за собой девушку.

Я облегченно перевожу дыхание. Охота завершена. Но меня все еще бьет дрожь, и желудок болит.

Главк, уже облачившийся в доспехи, бросает мне:

— Ты что, правда женишься на этой шлюхе?

— А я ей обещал жениться? — я слегка повожу плечами, по спине бегут неприятные мурашки. Подхожу к сыну, беру его за запястье. — Да будет с тобой и твоими воинами Арес Эниалий.

— Хвала Гере! — восклицает Главк, смеясь. — Я уж было решил, что вижу собственную мачеху. Ты, отец, оказывается, умеешь дурачить женщин не хуже опытного повесы! А Девкалиона, помнится, за подобные шутки ты сильно бранил!

Я смущенно и довольно улыбаюсь.

— А мне бы и в голову не пришло добиваться от этой курочки предательства таким тонким способом, — продолжает Главк. — Я бы ее пытал, хоть и жалко портить такую нежную кожу! Ты кому ее отдашь?

— Никому, — я чувствую, что смертельно устал. — Я клялся наградить ее. Я отпущу ее на свободу.

— Что же, это милосердно, — насмешливо кивает Главк.

— Милосердно было бы пытать ее… — ворчу я. — Вернись живым, Главк.

Главк надевает косматый шлем и встряхивает головой. Черная конская грива мотнулась по плечам. Он возбужденно хохочет, выходя из шатра:

— Я принесу тебе голову Ниса, отец! Нет, я приведу его живым, чтобы ты посмотрел в глаза убийце Андрогея!

Им уже овладевает боевое безумие…

Моя вожделенная Ниса достанется не мне. Благородные Главк, Амфимед, Итти-Нергал, иные мои гепеты войдут в нее и утолят многодневное желание. Я должен буду только ждать, когда они принесут мне корону Ниса.

Снова подкатывает к горлу кислый комок, я бросаюсь к серебряному тазу у стенки палатки, и меня рвет кислятиной.

К тому времени, как я вышел из палатки, сборы уже подходили к концу. Амфимед и Главк давно ушли. Прочие воины собирались, но во тьме и шуме дождя нисийцы вряд ли заметят сборы. И я благословил непогоду, которую еще совсем недавно проклинал.

Ниса спала. Лишь мои глаза различали мирно ходящих воинов на стенах и башнях. Время от времени они перекликались друг с другом. Жители города успели привыкнуть к близости врага за эти шесть лун.

Время тянулось медленно-медленно. Прошла вечность, прежде чем до меня донесся слабый, ликующий голос рожка. Тишину разорвало в клочья. Тотчас по всему лагерю затрубили ответно рога, раздались короткие, отрывистые приказания, заполыхали факелы. Те, кто уже был готов, с ревом устремились к Нисе.

Потом в Нисе начался пожар — небольшой: в такой дождь огонь вряд ли мог распространиться на весь город. Тем не менее, я видел, что горящее здание велико, и подожгли его изнутри. Сполохи пожара плясали пирриху,[71] и их отблеск освещал низкое, огрузневшее влагой небо. Оставшиеся в стане восторженно вопили, глядя на это величественное и ужасное зрелище:

— Ниса пала, анакт! Ниса пала!!!

Сердце мое колотилось от радости, как безумное. Я воздел руки, во весь голос вознося хвалы грозному Эниалию и его сыновьям.

Может быть, Зевс и не желал моей победы в этой войне, но далеко не все боги были на его стороне!

Далеко не все боги…

Я замер, обожженный этой мыслью.

Разумеется! Разве не благоволили мне могучая Деметра и златокудрый Гелиос? Лето выдалось жаркое, засушливое, и урожай, который не смогли уничтожить лестригоны Главка и кимвольцы Амфимеда, сгорел на корню. Разве не забыл на время обиды грозный Посейдон? Истм, Аттику и Беотию в этом году не раз трясло. Мне исправно доносили, что басилевсы многих городов съезжались в Дельфы, испрашивать у сребролукого Аполлона пророчества, как прекратить бедствия. Эак, мой сводный брат, покидал Афины и совершал гекатомбы в Дельфах. Разве не пресветлая Афродита и ее беспощадный сын подарили мне Нису? Я уж не говорю об Аресе Эниалии, который редко отворачивал от критян свое грозное лицо.

Так отчего же я забыл об этих богах, надеясь только на милость Зевса? Или на самого себя?

И тут я почувствовал присутствие божества — словно кто-то стоит за плечами, легонько касаясь волос.

«Минос, сын Муту, ты сродни куда более великому и могучему богу, чем Зевс», — явственно шепнул мне кто-то. Я оглянулся. Могу поручиться: женская фигура мелькнула перед моим взглядом и исчезла прежде, чем я узнал ее.

Неужели я могу просить о помощи Аида? Ибо кому я еще сродни, и кто, кроме Аида, более могуч, чем Зевс?

Мысль, пришедшая мне на ум, показалась невообразимо дерзкой. И я сперва отогнал ее, потому что с детства помнил, что есть мертвое, и есть живое, и нам нельзя нарушать грань, их разделяющую. Так говорил мне мой отец. Нет, не отец! Мой отец — финикийский Муту, бог смерти. Это Зевс грозил мне карой за нарушение границ между живым и мертвым.

Тем временем прекрасная Эос поднялась над землей. Тьма сменилась серым, тусклым рассветом. Дождь почти кончился, в сером утреннем воздухе висела водяная холодная пыль. Густой, удушливый дым валил от города.

Воины мои вернулись, когда уже совсем рассвело. Пьяные от победы, вина и усталости, они медленно шли в стан, нагруженные добычей, и гнали пленников.

Радостный Амфимед, словно молодой пес, бросился ко мне. На его закопченном лице белели зубы и ярко сияли серые глаза.

— Мой богоравный анакт, мой филетор, — произнес он и, почтительно склонившись, положил к моим ногам корону Ниса и его скипетр. Я не удержался и наступил на них. — Прими эту победу! Пусть пролитая кровь омоет рану на твоем сердце. Пусть ликуют эвмениды, ибо в эту ночь свершилась месть.

— Что там горит?

— Потайной ход вел через погреба дворца. Мы подожгли пифос с маслом и в суматохе без особого труда прошли к воротам, — простодушно пояснил Амфимед и рассмеялся, обнажая крепкие клыки. — Не тревожься, анакт. В такой дождь пожар не мог распространиться даже на весь дворец! Мы возьмем богатую добычу в Нисе!

Главк появился позже. Наверно, договорились с Амфимедом поделить честь. Кимволец принес мне корону. Сын — самого царя. Живого, как и обещал перед боем.

Нис, полураздетый, накрытый окровавленным плащом, лежал на носилках, наскоро сделанных из копий. Он был ранен, но в сознании, и потому не стонал. Лежал, стиснув зубы, и на изжелта — бледном лице с заострившимися чертами застыла гримаса боли.

Я подошел к нему.

Увидев меня, он с трудом пошевелился и пытался приподняться.

— Как ты узнал?! — прохрипел он. — Ход…

— Твоя дочь Скилла указала его мне! — ответил я, пристально глядя ему в глаза. Нис глухо застонал.

— Будь она проклята! Ты не должен был победить… — пробормотал умирающий.

— Но победил, — ответил я. — А ты уходишь в Аид, Нис Пандионид, убийца моего сына. Ступай, и пусть беспамятство Леты поглотит тебя, гостеубийца.

И я, приблизившись к нему, положил руку на его глаза. В тот же самый миг Нис судорожно задергался и умер…

Я обвел глазами воинов. И снова почувствовал, что силы оставляют меня. Так бывает, когда, опьяненный, ты не засыпаешь, наполнившись весельем и умиротворением, а бодрствуешь, и тогда веселье постепенно сменяется грустью и утомлением, и все вокруг, совсем недавно радостное, многоцветное, превращается в унылое, серое и отвратительное. Я насладился победой сполна, когда Нис умер. Настало время отрезвления.

— Город отдаю на день. Завтра мы отплываем к Афинам…

Амфимед подвел ко мне заплаканную девочку лет двенадцати, растрепанную, наскоро закутанную в покрывало, завязанное узлом на плече.

— Это Ифиноя, младшая дочь Ниса, — сказал он.

Я протянул к ней руку. Девочка пронзительно завопила, повалилась на мокрый песок, закрыла лицо руками. Так кричат ягнята под ножом. Я невольно поморщился, как от боли. Ифиноя никак не была виновна в смерти моего сына… — Я дарую ей свободу. Позаботьтесь, чтобы ее накормили и отвезли в один из городов, где царевну Ифиною примут с почестями, подобающими ее роду, — приказал я. — Если с ней что-то случится, виновный будет наказан без жалости.

Махнул рукой, повелевая как можно скорее увести орущего ребенка. Кто-то из кимвольцев попробовал заставить ее подняться, но царевна все кричала и кричала, падая, как подрубленное деревце. Воин подхватил ее на руки, унес прочь.

Главк щелкнул пальцами, и один из его тирренов, вынырнув из толпы, подвел ко мне Скиллу. Я не знаю, как и когда покинула она захваченный город. Но у нее было время умыться и расчесать густые, светлые волосы, которые некому было украсить плетением, и она, зная об их красоте, распустила локоны по плечам, одев поверх диадему, отряхнула еще не до конца просохшие пестрые юбки и шествовала меж воинов, как истинная царица.

Все тело мое свела судорога: может быть, она и была преступницей, но кто толкнул ее на это злодеяние? Однако, все уже решено. Я ступил вперед. Взял царевну за руку. Она плавно шагнула мне навстречу и встала рядом.

— Теперь ты веришь моей любви, анакт Минос? Сделаешь ли ты меня своей женой, как обещал?

— Я обещал тебе, что ты получишь то, что заслужила, Скилла, — уточнил я. — Ведь так?

Она с готовностью кивнула, не подозревая, какой удар я ей приготовил. Я рывком развернул ее к городу:

— Очнись, царевна Скилла, посмотри, что ты сделала! Ты за это хочешь награды? Это называется предательством и отцеубийством, дитя…

Она побледнела и пошатнулась, но, встретив мой ледяной взгляд, совладала с собой, не заплакала и не упала без чувств. Уставилась на меня мертвыми, с расширившимся от страха во всю радужку глаз, зрачками.

— Ты клялся, — едва слышно пролепетала она.

— Дать тебе ту награду, которой ты достойна, и быть снисходительным, потому что ты дала мне победу, — сухо произнес я. — И я сдержу клятву. Я сохраню тебе жизнь и свободу. Потому что ты была полезна мне. Хотя за предательство смерть была бы лучшей наградой. Но мне не нужна такая жена, как ты. Отвезите царевну Скиллу вместе с сестрой ее, Ифиноей, в город, где она сможет найти приют. Я сказал.

Скилла слабо вскрикнула и рухнула, лишившись сознания.

На следующий день, разделив добычу и восславив благоволивших к нам могучую Деметру, сияющего Гелиоса, пеннокудрого Посейдона, неистового Ареса и, разумеется, Зевса Громовержца, мы покинули берег. Когда наши корабли отплывали в море, я снова увидел Скиллу с распущенными по плечам волосами, с истерзанными ногтями щеками и опухшими от слез глазами. Должно быть, она бежала от охраны, увозившей ее в Аргос. Видно, надеялась еще смягчить мое сердце. Но появилась она на берегу слишком поздно. Мой «Скорпион» отошел не меньше, чем на полет стрелы. Поняв, что ничего не поправить, царевна пришла в ярость и неистовство.

— Будь ты проклят! — вопила Скилла, мечась по берегу и в исступлении грозя мне кулаком. — Будь ты проклят!!! Ты, критский скорпион! С каменным сердцем, бездушный, словно покойник! Ламии мягкосердечнее тебя! Бычачье порождение, зачатое ханаанской шлюхой!!! Запомни! Мой позор и мое предательство — вот цена твоей победы!!! Забери меня!!! Умоляю, забери меня с собой, не оставляй здесь!!!

Вдруг Скилла сбросила плащ и решительно вошла в холодную воду.

— Утопится! — охнул кормчий, не отрываясь глядевший на девушку. Но она в безумном порыве попыталась догнать мой «Скорпион». На других судах люди кричали, звали ее к себе, бросали веревки. Но царевна упрямо плыла за «Скорпионом».

Я пожалел, что, услышав крики воинов, вышел на корму. Надо было остаться в палатке. Сейчас в груди что-то противно ныло и снова тошнило.

Некоторое время я тупо смотрел, как она плывет, но заставил себя отвести взгляд и, резко развернувшись, ушел в палатку. По возбужденным крикам снаружи было понятно, что силы еще долго не оставляли нисийскую царевну. Но потом она все же утонула.

И я поспешил призвать к себе лавагетов.

Берег возле Нисы еще не скрылся в туманной дымке, когда Главк и Гортин явились в мою палатку…

Саламин. (Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Скорпиона)

— Я позвал вас, дети мои, — начал я, едва они расселись по своим местам, — чтобы сказать: коли до следующей полной луны мы не одержим победу над Афинами, то не стоит тратить силы, чтобы сидеть у неприступных стен города бранелюбивой дочери Зевса.

Лавагеты непонимающе переглянулись. Потом Главк все же произнес недоверчиво:

— Ты так уверенно говоришь о своей победе, мой мудрый отец! Я бы подумал, что ты заготовил какую-нибудь хитрость, или в Афинах у тебя есть надежный человек, способный помочь нам проникнуть в город. Но еще три дня назад ты мрачнел на глазах, когда я заговаривал с тобой об этой крепости!

— Ты прав, сын мой, ибо три дня назад я не знал, что делать. Но вчера боги вложили в мое сердце надежду, что помогут мне восстановить справедливость. Я полагаюсь на милость олимпийцев.

И поспешно добавил:

— Хотя они не всегда преклоняют ухо к речам и просьбам смертных.

Гортин посмотрел на меня с сомнением. Хотел бы я знать, понимал ли он, что Громовержец оставил меня своей милостью? При его уме догадаться несложно. Или просто опыт подсказывал ему, что даже божественная милость чаще всего дается не напрямую, а на войне вообще всегда добывается руками смертных. Но я продолжил:

— И если мольбы мои будут услышаны, то я вернусь на Крит до того, как жители моего царства будут праздновать приход весны. В этот год мне надлежит идти в Диктейские пещеры, и я свято уверен, что к той поре я смогу возблагодарить своего божественного отца за милость и дарованную нам победу над Афинами.

Гортин почтительно склонился — кажется, пряча горькую усмешку. Но я и сам произнес эти слова с сердцем, исполненным желчной горечи.

— Твоя мудрость, о, анакт, известна, как известно и то, что ни одна из твоих молитв не остается неуслышанной. Я надеюсь, что и сейчас боги вложили эти речи в твою грудь. Да вознаградит тебя анакт богов за веру и верность ему!

Я усмехнулся про себя, но лишь подтверждающее склонил голову и богобоязненно возвел глаза горе.

— Теперь слушайте мой приказ. Я удалюсь от дел, чтобы молить Кронида о милости, мои мудрые и благородные лавагеты. И на то время, покуда я буду отсутствовать, вы распоряжайтесь моим войском. Я верю вам. И, коли боги не будут ко мне благосклонны, то утешимся тем, что довольно разорили мятежные земли. Ты, Главк, оповести: вечером мы остановимся на Саламине. А также позаботься, чтобы ко мне явился Нергал-иддин. Я сказал. Ступайте же.

Главк и Гортин почтительно склонили головы и выбрались из палатки. Почти тотчас ко мне вошел Итти-Нергал.

— Твой раб готов выслушать волю божественного анакта.

Я знаком приказал ему сесть, плотнее задернул полог и, пристально глядя в преданно-собачьи глаза кассита, произнес на его родном наречии:

— Никому, кроме тебя, мой верный воин, я не могу доверить своих мыслей. И сохрани мои слова в сердце, как в могиле. Мы остановимся на ночь на пустынном берегу острова Саламин. К тому времени, как окончательно стемнеет, ты приготовишь вязанку дров, масла, вина, меда и муки, двух ягнят, черных, без единого пятнышка. Мне нужно совершить жертвоприношение богам. И мы отправимся из лагеря затемно — тайно, вдвоем…

По мере того, как я говорил, на лице Итти-Нергала появлялось изумленноиспуганное выражение. Он несколько раз хотел перебить меня, но я поднимал руку, заставляя его замолкнуть. Наконец я закончил, и Итти-Нергал, не скрывая испуга, спросил:

— О, великий, неужели ты собираешься воззвать к тому, кто принимает души умерших?

— Ты это говоришь, Итти-Нергал-балату. Я намерен обратиться к тому, кто сродни моему отцу, — кивнул я. — И сохрани доверенное тебе в тайне!

Итти-Нергал озабоченно посмотрел на меня, поскреб щеку, а потом прогудел:

— Дозволь взять с собой хотя бы еще двух человек, анакт.

— Аид, к которому я буду воссылать свои молитвы этой ночью — нелюдимый бог, Нергал-иддин. Мне ни к чему толпа.

Итти-Нергал покачал головой.

— Ты стал отчаян до безрассудства, царь. Осторожность приличествует мудрому мужу. Я не столь юн, чтобы спутать рассудительность и трусость. Ты тоже, анакт. Но ты поступаешь как неопытный юнец, не видящий опасности. Или как человек, которому опротивела жизнь.

— Не подобна ли моя жизнь семени, которое уже проросло? — возразил я. — Разве не сделал я всего, что должен был, в этом мире?

— Да будет воля твоя, — произнес Итти-Нергал, и я заметил, что он подозрительно потягивает носом: проверяет, не пьян ли я. Его подозрения не то чтобы убедили, скорее, растрогали меня.

— Хорошо, — сказал я. — Мы пойдем не одни. Ты и еще двое будут беречь меня. Возьми своих сыновей, Син-или и Римута. Они столь же отважны и верны, как ты, Нергал-иддин.

— Ты неизмеримо добр, анакт, ко мне и моим детям, — Итти-Нергал наклонил голову. По лицу его легко читалось, что он не согласен со мной по-прежнему, но спорить не решается. — Ибо нет для меня большей награды, богоравный, чем твое доверие. Поверь, жизнь наша принадлежит тебе, и мы будем служить своему анакту, доколе есть в нашей груди дыхание.

— И даже за гробом, Нергал-иддин, — пошутил я. — Знаю, что и в смерти ты не оставишь меня.

— Никому не дано знать, что будет с нами после смерти, — серьезно ответил кассит. — Но, коли дано мне будет выбрать, то я без раздумья последую за тобой, божественный.

Я положил руку на плечо Нергал-иддина.

— Да будет так. Ступай же и позаботься, чтобы у меня было все необходимое для жертвоприношения. А теперь оставь меня. Я должен отдохнуть немного, ночью мне предстоит немалый труд.

Едва Нергал-иддин вышел, я лег на постель, но в голове моей теснились мысли. И я, чтобы прогнать их, заставил себя сосредоточиться на песне гребцов, плеске весел и мерном покачивании корабля. Сначала это было трудно, но потом я провалился в сон. Мне грезилось, что я сижу в большой ванне, губкой смываю с себя грязь, и вода постепенно становится кровавой. Мне не страшно, но омерзительно до боли в животе. И на душе… пусто. С этим чувством я и проснулся, ничуть не освеженный сном.

Аид. (Остров Саламин. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Граница созвездий Скорпиона и Стрельца)

Был ли в моей жизни вечер длиннее, чем этот? Когда золотая колесница Гелиоса поворотила к дому, заливая все окрестности густым медовым светом, мои корабли пристали к берегам Саламина. Я ненадолго вышел на борт, оглядывая берег. Ни следа человеческого жилища. Зато близко виднелись поросшие густым лесом горы, и я решил, что там найдется хорошее место для моления Аиду.

Мои спутники сошли на берег, и, спустя некоторое время, я почувствовал запах готовящейся пищи. Потом Мос Микенец принес мне поесть. Голод напоминал о себе только нудной болью в животе, но я заставил себя подкрепиться жаренным мясом. Проглотил его, почти не чувствуя вкуса.

Когда совсем стемнело, Итти-Нергал с поклоном вошел в мою палатку и замер, ссутулившись.

— Все ли готово для жертвоприношения, Итти-Нергал? — сухо вопросил я.

— Да, анакт Минос, — почтительно склонился он.

Не медля, я покинул палатку. Тьма уже сошла на землю, и воины, сидевшие у костров, почти все улеглись. Над лагерем висела тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием и храпом спящих, потрескиванием углей в кострах, редкими перекличками стражи и шелестом ветвей деревьев под порывами ветра, налетавшего с моря. Итти-Нергал и сыновья его следовали за мной, возвышаясь в темноте, как скалы. Только наконечники их копий посверкивали в лунном свете, да белки глаз напряженно блестели в темноте. Нергал-иддин нес тяжелый мешок, в котором изредка негромко побрякивали сосуды с вином, водой и медом. Старший его сын, Римут, тащил вязанку дров, а младший, Син-или, — черных, как ночь, ярочку и молодого барашка. Мы направились в сторону леса, покрывавшего склоны ближайшей к лагерю горы.

Я точно не знал, куда мы идем. У владыки Аида нет алтарей и излюбленных мест. Наверное, подошло бы кладбище или хотя бы одинокая могила. Но где их найти на незнакомом мне острове? Я шел, доверившись своему сердцу, не размышляя. В конце-концов, мой отец — бог смерти.

Нужное место нашлось в роще, отстоявшей от нашего лагеря не более, чем на десяток полетов стрелы. Не знаю, что здесь произошло, может, пролилась кровь, или был похоронен кто-то, чья могила сравнялась с землей. Или просто оттого, что здесь рос белый тополь — дерево Персефоны. Его листики непрестанно дрожали на слабом ветерке, и шелест их напоминал шепот невидимых теней. Я остановился и уверенно сказал:

— Здесь, Нергал-иддин.

Тот осторожно опустил на землю мешок, потом перехватил удобнее копье. Мы принялись копать яму, разрыхляя землю острою медью меча и наконечника копья. Итти-Нергал время от времени откладывал в сторону свое оружие и широкими, как лопасти весла, ладонями принимался отгребать лишнее. Тем временем Син-или сложил костер. Римут же с самого начала напряженно вслушивался в ночную тьму, готовый в случае чего умереть, защищая своего анакта.

Вскоре все было готово для жертвоприношения. Отряхнув запачканные землей руки, я достал из мешка амфоры. Негромко воззвав к богам мертвых, совершил первое возлияние. Густой мед стек в чернеющую яму, наполнив воздух сладким ароматом, всегда пробуждавшим в моей памяти воспоминания о смерти Главка. Потом, не прекращая призывать владыку и владычицу Эреба, я вылил в яму вино, похожее в темноте на густую, черную кровь. Следом совершил возлияние водой. Не скупясь, высыпал ячменной муки и, опустившись на колени, негромко, нараспев произнес:

— Владыка Эреба, могучий Аид, и ты, царственная Персефона, внемлите молитвам моим, не оставьте их без ответа. Простите мне, смертному, что я своими воплями тревожу ваш покой. Примите благосклонно мою жертву, и да будет со мной ваша милость!

Схватив барашка, я решительно рассек ему горло и, удерживая бьющееся тело, наклонил его над ямой. Та же участь постигла и овечку. После чего, разрезав путы, я ободрал животных, и, разведя огонь, возложил туши на костер. Сухие ветви быстро занялись, пламя охватило их, и воздух наполнился ароматом жарящегося мяса. Ветер дул в мою сторону, обволакивая клубами дыма, но я не замечал его и, снова став на колени, продолжал исступленно звать владык Эреба.

Внезапно резкая боль пронзила мою голову. Она была столь сильна, что на мгновение в глазах помутилось, и вдруг я увидел яркий свет и… знакомую спираль, пылавшую среди переплетения раскаленных, сияющих нитей. Мириады синеватых искр, теснясь, неслись по спирали, от туго закрученного завитка к краям. И я слышал шум — словно вошел в пещеру и потревожил летучих мышей. Ободренный видением, я с удвоенной силой принялся молить Аида ответить на мой зов:

— Владыка душ умерших, владыка моей души, гостеприимнейший из богов, Эвксенос! Тот, чей облик сокрыт от взоров живых, незримый Аид, хозяин несметных богатств, что таятся под землей, мудрый и могучий Плутон… Внемли моему призыву, к стопам твоим припадая, зову я тебя!

Боль исчезла. Окружающий мир для меня потерял свою четкость, я едва различал Итти-Нергал-балату, его сыновей, пылающий костер. Потом их заслонила чья-то фигура. Я отчетливо увидел узкие ступни босых ног с широкими медными браслетами на лодыжках. Складки черного одеяния, серебристый наконечник посоха, вонзившийся в землю. Ощутил сладковатый, мускусный запах — странный, очень слабый, тревожащий. Боясь поверить, что мольбы мои не остались без ответа, робко поднял голову и увидел прямые плечи, узкое, безбородое лицо с длинным, четко очерченным носом, густые брови, сросшиеся на переносице. Все еще сомневаясь в том, что до меня снизошли, перевел взгляд на навершие посоха, который явившийся муж сжимал в руке. Два острых зубца, подобные рогам священного быка, тускло поблескивали в лунном свете.

— Ты? — прошептал я и почувствовал, что все слова, которые я целый день нанизывал в своем сердце, дабы не оскорбить грозного владыку непочтительностью, застряли в горле. Не от страха, просто… Я судорожно вдохнул, чтобы вознести восхваления и мольбы, и понял, что сейчас разрыдаюсь — впервые с того дня, как услышал о смерти Андрогея, — так неудержимо, как не плакал, наверное, с ранней юности. Если скажу хоть слово… И я, не желая выказать свою слабость, безмолвно обхватил колени владыки Эреба, покрыл их поцелуями, сполз вниз, облобызал босые ступни.

— Встань, сын Муту, и ответь, какое горе заставило тебя воззвать ко мне? Уши мои открыты для твоих слов, — мягко произнес Аид. Голос у него был низкий, глуховатый, и говорил он негромко. Я подчинился, но ничего не мог сказать. С мольбой и отчаянием смотрел в его черные, похожие на глубокие колодцы, на дне которых едва угадывается живительная влага, глаза. Владыка Эреба положил мне руку на голову и, выждав немного, произнес:

— Что же, молчание красноречивее слов. Теперь мне ведомо, зачем ты призвал меня, смертный. Сердце твое разрывается от горя, разум мутится от боли, ты не в силах понять, что вершится. Все для тебя покрыто мраком. Хотя я не вижу причин для страдания. Поверь, твой сын принят в Эребе с почетом и удостоился за праведную жизнь пребывания в Землях блаженных. Я знаю, ты хочешь отомстить. Но к чему это? Разве отмщение вернет тебе сына?

Я не знал, что ответить на эти слова. Но Аид сам продолжил:

— Ты полагаешь, что боль, причиненная врагу, умерит огонь скорби, сжирающей твое сердце? — он глядел на меня внимательно и… вовсе не сурово. Мне казалось, он видит меня насквозь, великий бог, которого так боятся люди. Но мне не было ни стыдно, ни страшно. Так, наверное, младенец чувствует себя, прильнув щекой к теплому плечу матери. — Что же… Я помогу тебе. Даже если не понимаю твоих желаний, сын Муту. Знай: души умерших афинян придут в дома своих родичей, и их прикосновения принесут болезни и смерть. И доколе не выполнят афиняне твои требования, мертвецы останутся в городе.

И, еще раз коснувшись моей щеки прохладной ладонью, Аид исчез. Я в изнеможении осел на землю. Потом подошел Итти-Нергал, поднес к моим губам свою походную флягу с неразбавленным вином и силой заставил меня сделать несколько глотков. Помог встать.

Румяноликая Эос еще не вышла на небосклон, когда мы вернулись. Я добрел до палатки… Едва ее полог опустился за моей спиной, как невероятная усталость сковала все мои члены. Я рухнул на ложе и…

Дочери лакедемонянина Гиакинфа. (Афины. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Граница созвездий Скорпиона и Стрельца)

…Душа покинула мое тело. Я скользнул взглядом по тщедушному человечку, распластавшемуся ничком на подушках. Итти-Нергал заглянул в палатку, подошел, встревожено сжал мне запястье пальцами, сосредоточенно послушал голос сердца. Должно быть, он оказался ровен, поскольку выражение лица моего верного Итти-Нергала стало почтительным, почти благоговейным. Он осторожно накрыл тело одеялом и, пятясь, вышел. Приказал стражникам под страхом смерти не тревожить анакта, явно избегая называть мое имя.

Я сошел с корабля. Мое войско уже пробуждалось. Люди поднимались, потягивались до хруста в костях, зевали и утробно рычали спросонья, зябко поеживались — видно, утро было холодным. Сам я прохлады не чувствовал.

Не дожидаясь, когда мое огромное войско двинется в путь, я поднялся над островом и заскользил по воздуху в сторону Афин. Так, должно быть, летают над миром бесплотные души, навсегда покинув свои тела.

Скоро показался ненавистный берег Аттики. Пустынный, выжженный Пирей, пепелище на месте афинского асти, среди которого сиротливо высились алтари и нетронутые храмы с закопченными стенами; скала с крутыми склонами, которую венчали толстые, в десяток локтей, стены акрополя. Некоторое время я парил над ним, изучая сверху расположение площади, дворца, храмов и домов. Было раннее утро, и город едва пробуждался ото сна. Ходили, ворча на порывистый ветер и кутаясь в плащи, воины на стенах, сновали слуги, встающие раньше господ.

И тут я увидел быкоголового — огромного, должно быть, не менее двух сотен локтей. Мой ненавистный хранитель приблизился к твердыне Афинского акрополя, и, запрокинув морду, яростно взревел. Его медные мускулы, оплетенные канатами набухших вен, перекатывались под толстой кожей, покрытой жесткой курчавой шерстью, лоснящейся в первых лучах солнца.

Никогда в нем не было столько мощи, и он был прекрасен. Минотавр наклонил голову и поддел огромным, красиво изогнутым рогом скалу. Она задрожала, словно в лихорадке. Стены Афин, построенные в незапамятные времена киклопами, затряслись, но выстояли, зато с крыш царского дворца и храмов дождем сыпалась черепица. Перепуганные люди, разбуженные земной дрожью, выскочили на улицы, в отчаянии призывая богов.

«Корабли!» — сердце в груди рухнуло: землетрясение такой силы не может не вызвать шторма. Я оглянулся на море. К моему изумлению, водная гладь оставалась почти спокойной. Воистину, могущество богов не знает границ!!!

А в городе тем временем творилось невообразимое. Люди, моля богов и призывая родных, в ужасе метались по улицам. Среди них я увидел Эгея, полуодетого, с растрепанной бородой, пытавшегося среди этого хаоса держаться с подобающим царю достоинством, и других басилевсов, тщетно созывающих воинов. Только мудрый Эак, отойдя на безопасное расстояние от пошедших трещинами стен, взывал к Зевсу, словно моя змееокая Пасифая в дни Катаклизма.

А на Акрополь опускалась туча. Издали казалось, будто стая огромных летучих мышей вьется над Афинами, но я отчетливо видел людей. Странных людей. Серые, бесплотные, с безмятежными, счастливыми лицами, они опускались на улицы и входили в дома. Я понял, что это давно умершие жители Афин спешили к своим родственникам.

Они обнимали людей и целовали их. Каждый, кому доставался приветственный поцелуй, тотчас ощущал непереносимую тоску и немощь во всем теле. Безразличные ко всему, люди оставались в рушащихся под ударами быкоголового домах, или даже садились прямо на улицах — там, где застигал их недуг.

Толпы перепуганных и оттого разъяренных афинян устремились ко дворцу Эгея. Его обитатели, спасавшиеся во дворе от землетрясения, даже не пытались сдержать их.

— Керы парят над городом, — хрипло стонал какой-то старик, подняв к небу заплывшие бельмами глаза. — Они сеют черную немочь!

— Старец Ксантипп видит умерших!!! — надрывались рядом несколько человек.

— Вот он, гнев богов! Земля дрожит, а море спокойно!

— Керы настигли нас! Горе нам, горе!

— Керы несут гибель!!!

— Зевс карает тебя за то, что ты велел убить сына Миноса! — надрывался перед обезумевшей толпой какой-то муж, злобно поблескивая глазами из-под шапки спутанных, огненно — рыжих волос. — Ты навлек на нас неизмеримые беды!

— Ты, которого боги прокляли, не дав сыновей! — вторили ему.

— Пусть он ответит за наши беды! Минос опустошил земли Аттики!!!

— Теперь Ниса пала, и он приведет бесчисленные войска под град Тритогенеи!

— Убить его! — вопил рыжий.

— Выдать Миносу на расправу!

— Убить преступника! — крики становились все яростнее.

Они могли бы разорвать Эгея на месте, но царь, уже справившийся с первой растерянностью, собранный, властный, бесстрашно направился навстречу орущей толпе, прямо к главному крикуну. Он шел, совершенно безоружный, но божественно спокойный, уверенный. И толпа невольно стихла. Я отчетливо услышал ровный, твердый голос Эгея:

— Ты ли это, Калимах? — вопросил он, подойдя к рыжему. — Откуда ты знаешь, что я велел убить Андрогея?

Я замер, ожидая, не поклянется ли в своей невиновности Эгей. Но он не сделал этого. Зато с яростными упреками напустился на афинян:

— Подлые сердцем, готовые лизать мои пятки, когда боги благосклонны ко мне! Что же вы, словно робкие девушки, обращаетесь в бегство, едва нагрянет опасность?! О, мужи с сердцем оленя и разумом женским!!! Вы, что смотрели мне в рот, ожидая слова царя, сейчас набросились на меня, подобно трусливым шакалам! Не вы ли все говорили мне, что готовы сразиться с войсками Миноса? И вот сейчас вы бежите прочь?!

— Это гнев богов!!! Не страшны мне люди, будь хоть все войско Миноса сплошь из героев! — крикнул кто-то из толпы. — Но как противостоять гневу богов? Моя семья уже поплатилась за твое преступление! Ты жив, а мои жена и дочь умерли, заваленные рухнувшим домом!

— Все мы сгинем, расплачиваясь за грех басилевса!

— Не ты ли подал голос, Бусирис? — резко произнес Эгей, поворачиваясь на выкрик. — Что же, убей меня и посмотри, может, это остановит ярость богов? Ну же?! Дайте ему дорогу!

Толпа расступилась. Бусирис, по виду кузнец, мощный, сутуловатый, с красным, в черных точках въевшейся копоти лицом, злобно глядя на царя налитыми кровью глазами, двинулся вперед. Я ни на миг не усомнился, что этот человек способен убить.

Мое сердце сжалось. Мне нужно, чтобы царь Афин был жив. Я желал видеть его страдания!

Земля дрогнула с такой силой, что стена дворца Эгея треснула, и с крыши градом посыпалась черепица. Испуганная толпа закричала. Кто-то вцепился в Бусириса:

— Боги не желают смерти Эгея! Остановись!!!

Эгей ждал, твердый, спокойный. Словно и не произошло ничего, и он по-прежнему могучий царь сильной державы, дерзающей бросать вызов господству самого Крита. Внешне почти ничего не выдавало движения его души, только зрачки желтых, действительно козлиных — под стать имени — глаз пульсировали. И жилка на виске билась часто-часто, да на щеках играл неровный, багровый румянец.

— Коль боги хранят тебя, — мрачно процедил сквозь зубы Бусирис, перекатывая желваки, — то не мне нарушать их волю.

И, смерив басилевса исполненным бессильной ярости взглядом, он развернулся и отступил в толпу. Эгей победно усмехнулся:

— Так вот мое слово. Вознесем моления богам, будем просить их оставить свой гнев. Итак, пусть приготовят все для жертвоприношения.

Толпа народа хлынула с царского двора в святилище. Вскоре туда принесли ячмень, амфоры с вином, пригнали тельцов. Богобоязненный Эак, в белоснежной тунике и плаще, прошел к алтарю, степенно стал подле афинского царя и принял в руки жертвенный топор. Следом за отцом заняли свои места могучие, словно молодые тельцы, Теламон и Пелей, сыновья Эндеиды. По правую руку от Эгея стояли красавчик Кефал, сын Гермеса, и его сын Акрисий. Оба они, стройные и легкие, в пестрых охотничьих одеяниях, выглядели ровесниками. Палланта, брата Эгея, я не увидел, но двое его сыновей, Клит и Бутей, все же присутствовали при жертвоприношении. Впрочем, держались они обособленно, в окружении своих гепетов, и с афинянами почти не заговаривали. Понятно, вражда ко мне объединила недавних соперников, но не примирила. Еще четырех человек в добротных плащах и золотых венцах на волосах, стоявших подле Эгея, я не сразу вспомнил, но по тому, как они держались, понял, что это басилевсы. И далее уже догадался, что это правители Теноса, Андроса, Олеароса и Дидим.

Эгей обвел взглядом собравшихся и, убедившись, что собрались все басилевсы, поднял руку, давая знак, что настало время приступить к жертвоприношению. Заиграли флейтисты и кифареды. Кефал и Акрисий первыми затянули пеан олимпийским богам. Эгей подошел к украшенным цветами тучным быкам, беспокойно ожидавшим своей участи, уверенно взял за рога самого упитанного, подвел его к алтарю и собственноручно рассек ему лоб священным топором. Его примеру последовали и иные басилевсы и их дети. Вскоре обвитые полосками жира бычьи бедра были возложены на костры и густой дым поднялся к небу, вознося людские мольбы к Зевсу, могучему сокрушителю зла; Афине, чье покровительство возвысило этот город, а также предку афинских царей Эрихтонию.

Я внимательно следил за дымом, поднимавшимся от жертвенных костров. Сначала он столбом устремился вверх, что свидетельствовало о благосклонности призываемых богов, но едва огонь охватил мясо, земля вновь содрогнулась — так, что со стен посыпалась штукатурка, и некоторые из присутствующих, с ужасом косясь вверх, поспешили прочь из храма в страхе, что следующий удар обрушит крышу. Эгей тоже бросил быстрый, настороженный взгляд на мощные, черные от времени балки, державшие бревна потолка, но с места не сдвинулся.

— Зевс готов был принять нашу жертву, — произнес встревожено Эак. — Не его мы прогневили, но какого-то иного бога!

— Может, Посейдон Энносигей обрушился на нас? Он всегда благоволил Криту, — заметил было юный Мегарей. — Хоть и немало обид нанес ему Минос Старый!

— Тогда бы море было буйным! — справедливо заметил Теламон. — А сейчас оно спокойно, будто сон младенца!

Эгей нахмурился.

— Нет времени кичиться своим умом и гадать, что бы это значило. Каждый миг мор поражает все новых и новых людей… Пусть пошлют за Орфеей, дочерью лакедемонянина Гиакинфа, которую ясновзорный Аполлон наделил даром предвидеть будущее. Пусть жрица Орфея спросит богов о том, кто послал нам эти испытания, и чего боги желают, чтобы прекратились бедствия в городе совоокой Паллады.

Несколько человек тотчас устремились к выходу из святилища. Костры, разрушенные толчком, успели разгореться снова, когда толпа у входа зашевелилась, давая пройти молодой женщине. Эгей с плохо скрываемой радостью шагнул к ней навстречу.

— О, Орфея, почтенная дочь Гиакинфа, уроженка Лакедемона, — произнес он, почтительно протягивая к ней руки, — ты, которая может говорить с богами! Гнев Олимпийцев обрушился на Афины. Воззови к провидцу Аполлону, взором пронзающему мрак грядущего, пусть скажет он, кто из небожителей наслал на город мор и трясение земли?

— Я исполню волю твою, царь Эгей, — жрица величаво склонила голову. — Аполлон, который благоволит мне, да ответит на мой зов и назовет, кого из бессмертных должен ты умилостивить. Пусть ты и твои сподвижники поют гимны сребролукому богу и в такт ударяют копьями о щиты.

И Орфея первая начала хвалебную песнь Аполлону. Ее высокий, прозрачный голос вознесся под свод храма. Афиняне и союзники дружно подхватили пеан. Грохот ударов лощеного древа о туго натянутую кожу и листовую медь наполнил святилище.

Эгею подвели нового тельца, и он заклал его, посвятив Аполлону.

Девушка тем временем начала мерно всплескивать руками в такт мелодии, слегка кружиться. Постепенно танец ее стал быстрее, расшитое алыми нитями покрывало соскользнуло с головы, зацепившись за гребень, выдернуло его из волос и грузно рухнуло вниз. Шпильки, не выдержавшие тяжести косы, со звоном посыпались на плиты каменного пола, и густые, вьющиеся волосы рассыпались по плечам жрицы. Она нетерпеливо отбросила их назад, не прерывая танца.

Вскоре Орфея была целиком поглощена священным безумием и совершенно не обращала внимания на удушливый дым, который, по мере разгорания жертвенного костра, становился все более и более зловонным. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам, яркие синие глаза потускнели, стали белесыми, закатились. На губах выступила пена. Лицо, и без того белое, как мраморное, что часто бывает у жителей Лакедемона, совсем побледнело. Она исступленно призывала сына Латоны. Потом вдруг ослабела, осела на землю и закашлялась. Двое мужчин, кинувшись к ней, оттащили ее в сторону от удушливого дыма, подали напиться. Орфея жадно припала к золотому килику, захлебываясь, проливая воду себе на грудь.

Эгей приблизился к ней.

— Слышала ли ты голос бога, почтенная Орфея, дочь Гиакинфа? — он с трудом сдерживал нетерпение.

— Да, могучий сын Пандиона, — еле слышно отозвалась она. — Аполлон сказал: «Минос, царь Крита, воззвал за помощью не к отцу своему, но к Аиду, анакту Эреба. И тот не остался глух к его мольбам. Ибо между Миносом Зинаидом и старшим Кронионом есть связь глубокая и куда более сильная, чем между критским царем и царем всех олимпийцев. Души умерших бесчинствуют в городе, послушные приказу Миноса».

И она уронила голову на грудь, совершенно обессиленная. Двое мужей помогли ей подняться и увели прочь.

Эгей повернулся к окружавшей его свите:

— Вы, верные мои гепеты, и вы, мудрые старцы, украшение керусии![72] Вы слышали голос богов из уст жрицы Аполлона, славной Орфеи. Нет времени на размышления. Прав был слепой старец Ксантипп. Керы бродят по городу, сея болезни и смерть. Пусть Афина дарует нам ясность мысли, и мы решим, как справиться с напастью.

Да, все же достойный царь сын Пандиона! Умеет сохранять величие и спокойствие даже перед лицом кошмара, который я обрушил на него. Но да будут боги ко мне благосклонны! Я дождусь того времени, когда он утратит самообладание.

Тем временем Эгей и лучшие люди Афин закончили жертвоприношения и направились на площадь перед дворцом для совета. Воины поспешно прогнали оттуда домочадцев Эгея, гепеты и керусы расселись на скамьях и креслах, которые были вынесены слугами из дворца. Эгей поднял руку со скипетром, призывая всех к молчанию.

— Вы знаете, — начал он ровным, сильным голосом, — что нет на земле врага, который поверг бы меня в смятение. Не устрашился бы я и воинства Миноса, которое он привел под стены моего города на более чем пятистах кораблях. Но кто ответит мне, что делать, коли сам владыка Эреба идет против нас?

Повисло гнетущее молчание. Я видел, как хмурятся и отводят глаза седобородые афинские старцы и доблестные воители. Даже Эак не спешил взять скипетр. А мне казалось, что у него на любой случай жизни есть исполненные кроткой мудрости, округлые, правильные слова, которые он произносит тихим, мерным голосом. Наконец поднялся Кефал.

— Коварство Миноса не знает границ! — произнес он, и злая гримаса перекосила его лицо. — Он не побоялся потревожить Аида своими мольбами.

И, насколько ведомо мне от отца своего, Гермеса, владыка Эреба отличается непреклонным нравом. Коли решился он ввязаться в дела живых, то трудно упросить его изменить свою волю. Но есть та, чью просьбу суровый Аид выполнит. Я говорю о супруге богатейшего из богов, Персефоне, дочери Деметры. Она, как говорят, мягкосердечна, и не раз суровый нрав Аида был смягчен ее просьбами. Вознесем молитвы Персефоне, пусть уговорит она своего мужа!

— Хотел бы я знать, Кефал, как собираешься ты умилостивить царицу Эреба?! — желчно воскликнул один из керусов, старый и сгорбленный. — Разве не ведомо тебе, что боги Аида мало склонны слышать просьбы смертных? Уж не отправишься ли ты сам в царство мертвых, чтобы пленить Персефону своими речами?

— О, многомудрый Эвпейт, — насмешливо произнес Кефал. — Разве не просим мы иных богов, принося им жертвы?!

— Боги Аида требуют человеческих жертв, — глухо произнес Эак. — Должно быть, и Минос, которого я почитал справедливым и праведным царем, обезумел настолько, что отступил от собственных устоев и принес в жертву человека…

— Не проще ли уступить требованиям Миноса?! — дерзко глянув на дядю, воскликнул Клейт Паллантид. — Пасть в ноги ему, попросить о прощении твоего преступления?!

Эгей ожег племянника взглядом:

— Согласиться на любую его волю?!

Но тот не оробел:

— Раз он позвал на помощь Аида, то, полагаю, ему и дано умолить Аида сменить гнев на милость. Кроме того, всем ведомо: Минос справедлив и рассудителен, хоть и суров. Может, наша покорность смягчит его сердце?

— А что он может захотеть? — недобро хмыкнул Акрисий Кефалид.

— Выдать ему преступника, навлекшего на город беды! — дерзко блеснув глазами на юношу, отозвался Клейт. — И это будет справедливо! Царь-гостеубийца— проклятие всему городу!

— Разве ты не видел? Боги не хотят смерти басилевса Эгея, — возразили в один голос Теламон и Акрисий. — Минос же прикажет казнить его!

— Ты так уверен, что Эгей велел убить Андрогея, будто он приказал это сделать тебе! — язвительно выплюнул Пелей.

— Я понимаю, Клейт, отчего ты желаешь обвинить во всем Эгея, — вставил Теламон. — Но! Критский скорпион никогда не получит афинского басилевса на расправу! Надо принести жертву, какую желает владыка Эреба, и молить богов Эреба о милости!

— Так поступали наши предки, — поддержал юношу царь Олеар.

— Зевс не жалует тех, кто приносит человеческие жертвы! И покровительница города, Совоокая Афина, против того, чтобы в жертву богам приносились люди! — Эак, впервые утратив спокойствие, вскочил с места. Ноздри его тонкого, точеного носа раздувались, борода на груди ходила ходуном.

— Может быть, у тебя есть другое решение, мудрейший из сыновей Зевса? — запальчиво спросил Кефал, но спохватился и закончил почти примирительно: — Не поможет ли нам смерть Миноса? Вопроси о том своего отца! Если да, то я готов сам отправиться в его лагерь и до восхода солнца либо погибну, либо принесу вам голову проклятого критянина.

— Остынь, — осадил его Эак. — Ты ведь старше меня, Кефал, но горяч, словно юноша. Поверь, в твои годы — это не достоинство.

Он помолчал и вдруг добавил — все так же тихо и весомо:

— Хотя бы потому, что правота в данном случае не на нашей стороне.

— Ты признаешь это! — злорадно подхватил Бутей. — Вы первые пролили кровь его сына!

Эак бросил на Паллантида кроткий, укоризненный взор.

— Мы пролили? — возмущенно начал было кто-то из афинских старцев, но вдруг растерял запал, встретившись глазами с Клейтом, восседавшим подле брата.

Бутея укоризненные взоры великого праведника не смутили:

— Отчего же ты, справедливейший, не дал свои корабли критянам?

— Оттого, что я, царь Эгины, поклялся еще Пандиону, что буду верным другом Афинам. И еще потому, что моему острову выгоднее не платить дань Криту, чем платить ее. Только слепец или безрассудный юнец не видит, как ослабело царство Миноса. Мы же сильны. И все вы сказали: да, сейчас лучший срок, чтобы скинуть критское ярмо с наших шей.

— Ну да, ты прав, как всегда, справедливец, — хмыкнул издевательски Бутей Паллантид. — И все же — есть и иное, чем ты обнадежил нас. Не ты ли, Эак Зинаид, поклялся богами, что оракул Зевса обещал нам победу? Коли не эти слова — многие ли пошли бы за Эгеем, обагрившим руки невинною кровью?!

По тому, как в совете приняли его слова, я понял: сын Палланта не лгал. Уж больно неистово стали все выражать свое возмущение.

— Замолчи, ты, лающий, подобно бешеному псу! — крикнул Акрисий Кефалид. — Видно, ты сам мечтал о том, чтобы критский паук помог твоему отцу надеть на чело корону Эрехтидов!

— С Критом не может у нас быть союза, — вскочил с места Клейт. — И тебе это ведомо, жалкий спесивец, с мозгами, подобными петушиным! Однако Эак обманул нас. Мы верили, что Зевс отвернул свой божественный лик от критянина!

— А что, сыновья Палланта, вы предпочли бы отдаться на милость критянам, если бы Эак не сказал о словах отца?

Сыновья Палланта возмущенно вскочили, но Протесилай Дидимский и Нелей, царь Андроса, удержали их.

— Но Нису они все же взяли, — подхватил Бутей. — Хотел бы я знать, как?

— Не вмешайся Аид, мы бы точно одержали победу над критским анактом, — сокрушенно произнес Эак. — Я не пророк, и не ведал, что царь Крита склонит на свою сторону владыку печальных теней.

— Сила его в обмане и коварстве! Скорпион, сын ведьмы, муж ведьмы!!! — поддержал эгинца Кефал. — Будь он проклят! Но я все же считаю, что любые пути хороши, чтобы растоптать кносского паука!!! Принесем жертву Аиду!

Тут все заговорили разом, крича и перебивая друг друга. Эак яростно стращал всех гневом Зевса, но его одинокий голос тонул в общем гуле. Сторонников у него оказалось немного. Разве только братья Паллантиды, которые настаивали на убийстве Эгея. Все это время афинский басилевс, сидевший на своем троне и в глубокой задумчивости пощипывавший бороду, участия в споре не принимал. Но явно размышлял о том же. Лицо его было мрачным, брови почти сошлись на переносице. Наконец, он принял решение и вскинул руку. Однако молчание воцарилось не сразу.

— Мы принесем жертву Персефоне на могиле киклопа Гереста, там, где наши предки приносили в жертву людей. Там, где нашла свою смерть Хтония, сестра твоей покойной жены, Кефал, сын Гермеса. Я сказал! — отчеканил Эгей не терпящим возражения тоном.

— И кого же мы отправим посланником к богам? — спросил Клейт Палантид, сверля взглядом Эгея.

Все сразу затихли.

— Кажется, бог, сотрясающий акрополь, ясно сказал: смерть Эгея ему не нужна! Или я не прав? — издевательски поддержал брата Бутей. — Значит, виновник наших бед смерти избежит!

— Пошлем того, на кого укажут боги, — решительно подытожил старец Эвпейт.

— И я первый готов бросить жребий, — отозвался Эгей и поднял с земли осколок черепицы.

— Лучше брось его последним! — заорал Клейт. — Со дна его точно не достанут.

— Будь по твоему! — презрительно пожал плечами Эгей и, вынув из ножен короткий кинжал, нацарапал им на черепке свое имя. Братья Паллантиды поспешили заготовить свой жребий.

— Да будет так, — подал голос один из молчавших доселе старцев-керусов. — Полагаю, что нельзя послать к Персефоне молить о милости того, кто низок родом. И лучше упросит женщину другая женщина. Сделаем так. Пусть из тех, кто сидит сейчас на совете, имеющие дочерей напишут на черепках не только свое имя, но и имена дочерей. И сын Зевса Эак вынет жребий. Тот же, чье имя окажется на нем, угоден богам и должен отдать жизнь ради народа Афин.

— Я не буду причастен к этому деянию, противному моему отцу! — воскликнул Эак, вскакивая. — Да не будет на моих руках крови! Но, коли Афинам поможет моя смерть, вот мой жребий!

Он бросил черепок на колени Кефалу и решительно вышел прочь.

— Жребий буду тянуть я, — произнес царь, тяжело глядя прямо перед собой. Ему поднесли шлем. Он запустил руку, не глядя вытащил. Прочел:

— Эглеида, дочь Гиакинфа Лакедемонянина.

Один из воинов, сидевших ближе к выходу со двора, вздрогнул, побелел, как ткань его мисофора, но, покорно встав, вышел. Снова повисла нехорошая тишина.

Гиакинф вернулся удивительно быстро и в сопровождении четырех девушек. Я сразу заметил среди них Орфею. Все остальные — такие же худенькие, остроносые, золотоволосые. Сама жрица Аполлона, еще не пришедшая в себя после священного безумия, обвела мужчин невидящим взглядом и уставилась на меня.

— Великий царь Эгей, сын Пандиона, — произнесла она, все так же глядя мимо него, прямо мне в глаза. — Если наша смерть остановит того, кто призвал кер в Афины, то мы готовы умереть — все! Нас четверо: Эглеида, Орфея, Лития и Анфеида. Мы родились одна за другой, только четыре года отделяют старшую от младшей. Мы росли дружно и в согласии. И вместе отправимся в царство Аида, дабы умягчить окаменевшее от горя сердце того, от кого зависит участь Афин. Если сможем.

Могу поручиться, жрица Орфея видела меня. Она просто сверлила меня взглядом. Мне захотелось приказать душам, чтобы они отправлялись назад в свои пределы и не несли больше смерть. Но Эгей заговорил, благословляя несчастных девушек, и милосердный порыв, вспыхнувший было в моей груди, угас. Я поторопился оставить площадь, чтобы вид девушек, так спокойно умиравших ради чужой земли, и их раздавленного горем отца, не поколебал моей решимости.

Я вошел во дворец Эгея. Побрел по пустым покоям… Некоторое время рассеянно рассматривал фрески, изображающие начало рода Эрехтидов — Афину, вручающую дочерям Кекропа ларец с чудесным младенцем; самого змееногого ребенка и обезумевших от ужаса женщин, мечущихся вокруг; спор Паллады с Посейдоном о том, кому будет посвящен город Эрихтония; основание афинского акрополя и храма в честь воинственной и мудрой девы; учреждение Панафиней…

Хотел бы я знать, бывали ли во времена мудрого и справедливого потомка Гефеста случаи, когда победителю доставалась в награду смерть, как досталась она моему Андрогею? И что сделал бы с преступниками сам змееногий мудрец?

Я вгляделся в суровое лицо прародителя афинских царей. Может быть, мастер, расписавший дворец Эрехтидов, и не отличался искусностью критских художников, но в умении сообщать рисуемым образам выразительность и пробуждать в них жизнь ему не откажешь. Я верил, что Кекроп был именно таким, каким изображала его роспись. Нет, этот анакт не допустил бы подобного преступления. И девушек бы на смерть не послал. Но Эгей послал. И я — тоже.

А ведь боги, направлявшие руку Эгея, мудры. Во всем городе трудно было найти жертву, которую я мог бы пожалеть так, как дочерей Гиакинфа. И мне еще не поздно изменить их судьбу…

Тяжелые человеческие шаги, раздавшиеся в портике, заставили меня оглянуться.

Это был Эгей. А ведь нарисованный Эрихтоний похож на Эгея. Впрочем, не удивительно, ведь роспись недавняя. Наверняка ее выполняли уже при этом царе.

Величественный и прямой, живой царь шел через разгромленный мегарон, не смущаясь сурового взгляда рисованного царя. Несколько человек — союзные басилевсы и гепеты — следовали за ним.

— Да будет все приготовлено к жертвоприношению, — невозмутимо распоряжался Эгей. — И ждите меня у могилы киклопа Гереста. А сейчас оставьте меня… ненадолго.

Показалось ли мне, или вправду голос Эгея едва заметно дрогнул?

Спутники басилевса подчинились. А я пошел следом за ним, наверх.

Едва царь остался один, как величие и спокойствие слетели с него. Он сгорбился и, тяжело опустившись на ложе, издал глухой, протяжный стон, уронил темно-русую кудрявую голову на сильные, цепкие руки. Я с наслаждением увидел, как вздрагивают его плечи. Он плакал, стараясь заглушить рыдания. Так плачут сильные мужи, стыдясь своего бессилия.

Слезы его были мне сладки, как амброзия, они опьяняли сильнее неразбавленного вина. И в то же время, мне было мало его боли. Если бы я мог сделать ему еще больнее, причинить те же страдания, которые он причинил мне!

Легкий шорох за спиной заставил меня оглянуться. В покои царя неслышно скользнула тень его матери, царицы Пилии. Глядя перед собой лучистобезмятежным взором, она медленно двинулась к сыну.

— Оставь его, благородная Пилия, — приказал я. — Я хочу, чтобы он жил.

Мертвая афинская царица склонилась передо мной:

— Да будет по слову твоему, Минос, сын Муту. Никто не посмеет коснуться царя Афин.

Я покинул спальню Эгея — бесплотный дух среди множества мертвых душ — и пошел по городу, где скоро мертвых станет больше, чем живых. Жители Аида покорно уступали мне дорогу и почтительно кланялись. Вряд ли мне удалось бы добиться столь искреннего уважения от живых афинян, даже от этих, будь они живы.

На стенах тревожно затрубили рога. Критяне подходили к Пирею. Я взмыл в воздух. Отсюда, с афинских стен, корабли казались крошечными, как утята, огромной стаей плывущие по виноцветной глади моря. Почти пять сотен кораблей. Они причаливали к берегу, густо усеивая его, окаймляя непрерывной черной линией. Я приказал душам не трогать только царей и их семьи, и устремился к своему стану.

Тело мое еще покоилось на корабле, в палатке, и я, незримый, прошел туда.

В изголовье моего ложа, распластав по полу большие мягкие крылья ночной птицы, сидел прекрасный юноша в венке из цветов мака.

— Приветствую тебя, сын Никты, великий Гипнос[73], — склонился я перед ним. — Что привело тебя ко мне, прекрасный и безжалостный?

Мой божественный гость широко улыбнулся:

— Воля моего анакта, милосердного Аида, коего ты не страшишься, Минос, сын Муту. Он сказал мне: «Отчего ты так неблагосклонен к Миносу? Сейчас, когда дух его изнемогает от усталости и разум отворен для легконогой Ате, ты должен быть подле него!» И я, устыдившись его укоризненного взора, поспешил сюда.

Он легко и бесшумно встал и направился ко мне, ступая неслышно, как кошка.

Я подумал, было, что стоит показаться войскам. Наверняка мое отсутствие многих тревожит.

Гипнос деланно закатил глаза, заломил руки и взвыл, изображая ревнивого любовника:

— И так каждый раз, сын Муту! Едва я приду к тебе, чтобы заключить тебя в свои объятия, как ты находишь предлог, чтобы бежать от меня! Жестокосердный!!!

Я расхохотался. Гипнос сохранил серьезную мину, но глаза его весело поблескивали из-под густых ресниц. Было в нем что-то от моего беззаботного брата Сарпедона…

— Ты можешь положиться на своего сына и на племянника, Минос, — успокоил меня крылатый бог, затем подошел ко мне, осторожно обнял за плечи, прошептал мягко, словно мать младенцу:

— Оставь все мысли, Минос. Оставь заботы. Выпусти из рук вожжи и позволь коням своей жизни хоть раз идти туда, куда им хочется…

Его мягкие крылья сомкнулись вокруг меня.

Эгей. (Афины. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

— О, Минос, воротись к нам! — Итти-Нергал не смел прикоснуться ко мне, но лишь едва слышно взывал, остановившись подле царского ложа.

Я рывком сел и открыл глаза. Увидев радостную улыбку Итти-Нергала и поняв, что ничего страшного не случилось, потянулся, тряхнул свалявшимися волосами, потер глаза, провел пальцами по лицу и с удивлением обнаружил, что щеки мои покрывает щетина, причем длинная, уже не колючая, а слегка курчавая, будто ее дней десять не касалась бритва.

— Долго я спал? — охрипшим голосом спросил я.

Наверное, долго. Я чувствовал себя бодрым, как юноша.

— С той поры полная луна успела превратиться в серп, — произнес Итти-Нергал и добавил:

— Я, памятуя наставления мудрых старух моей земли, оберегал твой покой. Мне говорили, что душа того, кому дано знать не только земную жизнь, может надолго оставлять тело.

— Но на сей раз ты решился меня позвать, — улыбнулся я. — Что случилось за эти дни?

— Боги благоволили нам, — ликовал Итти-Нергал. — Море спокойно, небеса безоблачны, афиняне нас не тревожили. Оно и не удивительно. Проклятую гору трясет, как в лихорадке, хотя твердь земная в нашем стане и море почти недвижны. Да и еще кое-что происходит на Акрополе. Афиняне послали небольшой отряд воинов в Дельфы, а вчера на закате гонцы воротились. И вот, едва божественный Гелиос выехал на своей колеснице на краешек неба, из Афин вышли почтеннейшие граждане во главе с басилевсами.

— Вот как?! — я не стал прятать довольную улыбку. — Они пришли просить о мире?

— Нет, анакт, они не пришли! — ответил Итти-Нергал, утробно хохотнув. — Они приползли на животах и готовы целовать землю, на которую ты ступал. В городе мор! И, как уже успела раструбить по стану Осса, дельфийский оракул сказал: беды прекратятся, если твои враги попросят о мире и примут любые условия моего богоравного анакта.

Злая радость заставила мое сердце сжаться, а потом горячая волна наполнила грудь.

Так ликуют дети, чьи чувства не замутнены раздумьями о справедливости и несправедливости.

— Распорядись, чтобы афиняне ждали, когда я удостою их беседы, а также вели кликнуть Моса в мою палатку.

— Да, величайший, — такое же злобное веселье плескалось в карих глазах Итти-Нергала. Он вышел, и вскоре в нее почти влетел Мос Микенец в сопровождении толпы рабов.

— О, мой божественный повелитель, — Мос бросился ко мне и обнял ноги. В глазах его стояли радостные слезы. — Я уже боялся, что с тобой случилась беда, что болезнь, терзавшая тебя, вновь воротилась! Душа моя ликует, когда я вижу, что ты снова здесь, бодрый и полный сил, о, обожаемый!

Я отстранил брадобрея:

— Полно тебе, Мос. Я в добром здравии. И потому прошу: умерь свое ликование и позаботься обо мне. Я выгляжу, как нищий, от роду не видевший омовения. Я не хочу явиться перед варварами из Афин схожим с ними самими, волосатым и воняющим застарелым потом, как жеребец. Пройдись едкой пемзой по моему телу, удали волосы на ногах и груди. Еще распорядись, чтобы мне принесли поесть. Я долго не ел? Больше дюжины дней? Тогда не стоит набивать чрево. Пусть подадут воду и смоквы.

Слуги радостно засуетились вокруг меня. Мой скудный завтрак был подан в мгновение ока, и Мос, лучась восторгом и по-собачьи заглядывая мне в глаза, принес кувшин и тазик для омовения рук. Я, не спеша, умылся. Потом съел две смоквы, запил их водой. Пока достаточно.

— Помни, мой искусный Мос, что я должен явиться перед варварами во всем величии, достойном анактов Крита.

Тот хитро взглянул на меня и, поняв, что спешить не стоит, кивнул. Приказал рабам принести побольше жаровен, дабы согреть воздух в шатре, и, расстелив на низеньком столике чистое полотно, принялся аккуратно раскладывать куски пористой пемзы, бритвы, щипчики для выдергивания волос, толстые медные пруты для завивки. Потом явились горшочки с умягчающими мазями и ларчики с серебряным порошком и толченым мелом для полировки зубов, большой лекиф с оливковым маслом, коробочка с топленым жиром, алабастры с ароматными притираниями, египетская шкатулочка в виде цветка лотоса с сурьмой для подкрашивания глаз, небольшие горшочки с киноварью и белилами. Аккуратно разложив все это на столике, Мос полюбовался своим арсеналом, задумчиво глянул на меня, сокрушенно покачал головой. Вздохнув, натер мои ноги жиром, заскользил по ним куском пемзы.

Временами он привычно умолял меня не гневаться, коли сделает мне больно, хотя я никогда не упрекал его за это. Тем более сейчас. Я готов был терпеть, даже если бы Микенец предпочел выдернуть каждый волосок серебряными щипчиками. Мне хотелось как можно дольше продержать афинян возле своего шатра. На этот раз рабы казались мне чересчур проворными. Мос едва успел закончить бритье и нанести на мое лицо мазь из ослиного молока и меда, что, по его словам, прекрасно разглаживала морщины, когда рослые рабы-нубийцы внесли глиняную ванну и, наполнив ее до краев горячей водой, растворили в ней ароматные масла. Я забрался в ванну, с наслаждением потянулся, лег поудобнее, прикрыл глаза… Мос некоторое время колдовал над моим лицом, легкими ударами подушечек пальцев вбивая мазь в кожу. Потом принялся морской губкой растирать мне грудь и плечи, мыть волосы. Когда банщик закончил омовение, я приоткрыл глаза и произнес:

— Твои умелые руки, верный Мос, способны оживить мертвого и вернуть силы утомленному. Не торопись, я хочу вполне насладиться твоим искусством.

— Да, господин, я стараюсь изо всех моих сил! — радостно отозвался Микенец и с готовностью принялся растирать мое тело снова.

Вода в ванне успела стать едва теплой, прежде чем я покинул ее и простерся на ложе, заботливо приготовленном рабами.

— Члены мои ослабели от долгой неподвижности, растирай их тщательнотщательно, дабы к ним вернулась былая бодрость и крепость, — блаженно жмурясь, пробормотал я.

— Я буду стараться изо всех моих сил, божественный повелитель, — отозвался Мос с понимающей улыбкой, — доколе руки мои слушаются меня! Умащение тела не терпит поспешности.

— Алкион, — сказал я, лениво поворачиваясь к одному из юных прислужников, — выйди из шатра, посмотри, что делают афиняне.

Тот оскалился в злорадной улыбке:

— Слушаюсь, великий анакт!!!

И, придав своему полудетскому личику напускную серьезность, вышел прочь. Но вскоре вернулся и затараторил на ходу:

— О, великий анакт! Басилевсы Афин, Кефалении и Эгины стоят подле твоего шатра с величайшим смирением. Они в твоей власти и потому не смеют роптать. В городе мор, и каждый миг промедления терзает душу Эгея, подобно острому мечу или ядовитой змее! Басилевс Афин не смеет лишний раз поднять голову и посмотреть на твой шатер. Как только очередной раб выбегает из него, он сжимает зубы в ярости, и лицо его уже настолько багрово, что похоже на рыбий пузырь, наполненный свекольным отваром!!! — раб хихикнул. — Полагаю, по возвращении в Афины ему придется кликнуть врачевателя и отворить жилу, дабы кровь не бросилась в голову, и не случилось удара!

— Надеюсь, он достаточно молод и крепок, чтобы удара не случилось у него прямо сейчас, — блаженно мурлыкнул я и повернулся к банщику. — Ну что же ты остановился, мой славный Мос? Продолжай! Пусть афинянин бесится.

О, боги Олимпийские, есть ли на земле такая боль, которую я не хотел бы причинить Эгею?!

К тому времени, как я был полностью убран для выхода, солнце перевалило за полдень. Мос поднес мне бронзовое походное зеркало, украшенное тонкой резьбой. И я, прежде чем заглянуть в него, полюбовался изображением богини, стоящей на высокой горе, возле которой резвятся в священном танце бок о бок горные козлы, быстроногие олени и хищные львы, затем перевернул тяжелый диск.

С полированного металла на меня глянула бесстрастная маска. Я исхудал за время ниспосланного Аидом сна, но лицо мое, благодаря стараниям Моса, не выглядело изможденным. Из зеркала смотрел юный сребровласый бог. Должно быть, один из тех, что сопровождает Гекату. Недобрый и безжалостный.

— Твои руки, мой добрый Мос, способны сотворить чудо. Должно быть, ты учился своему искусству у того, кто убирает волосы и наносит краску на лицо прекраснейшего из богов, златокудрого Аполлона.

Микенец довольно покраснел.

— Уберите из шатра все лишнее, пусть пол устелют коврами, сделанными мастерами далекого Цура и Сидона. Да поразятся варвары из Афин богатству и величию Крита.

Эгей, сын Пандиона. (Афины. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

Рабы устелили весь шатер коврами, расставили скамьи. Басилевсы союзных держав и мои гепеты чинно расселись на них сообразно обычаю. Передняя стенка шатра была снята с колышков и поднята, образуя огромный балдахин над моим троном. Эгею и его спутникам наконец-то было дозволено предстать передо мной.

Афинский басилевс вошел и, смерив меня волчьим взглядом из-под нависших бровей, поспешно опустил глаза.

Я отметил, что он действительно очень похож на того Эгея, что я видел во сне. Бычья шея. Широченные покатые плечи. Длинные волосатые руки, оплетенные синими, толстыми венами. Широкая спина, короткие, кривоватые ноги. Наверное, в борьбе ему нет равных. Только вот курчавые русые волосы, спадавшие на крутой, выпуклый лоб, за эти десять дней заметно пошли сединой. Морщин прибавилось…

Красавчика Кефала поставили подальше от меня: у него еще меньше сил, чтобы скрыть свою ярость. Не зря праведный Эак держится подле него и готов тотчас обратиться к кефалонцу с кротким и разумным увещеванием. А вот и Паллантиды. Даже сейчас не могут скрыть злорадства. Здесь ли басилевсы мятежных островов и городов? Да, все здесь. Тенос, Андрос, Олеар, Дидимы, Эрифа… Не хватает мудрого Питфея из Трезен. Но он и не ввязывался открыто в эту войну. Слишком умен… А Эак попался на отцовские уверения. Впрочем, отец не собирался обманывать его. Он ведь не знал, что я поспешу за помощью к Аиду. Что же, Эак, я от души рад, что ты побежден!!!

Приветствую тебя, Нике-Победа, титанида в кровавых одеждах. Хоть и взошла ты на Олимп, но тело твое благоухает не амброзией, но потом и кровью. И нрав твой дик и свиреп, как и полагается потомкам титанов. Глаза твои яростны, и рот искривлен в зверином оскале. Ноздри твои дрожат, как у львицы, когда ты чуешь запах крови. Но разве благообразный облик — главное в любви? И боги, и смертные вожделеют тебя — больше всего на свете. И я благодарю тебя за то, что сегодня ты снизошла до меня! Что же, я буду бесстыдно наслаждаться твоей быстротечной любовью. И пусть побежденные цари смотрят на нас!

Вы кичились передо мной, вы отказывались мне помочь. Теперь настало время пожалеть об этом.

Я молчал, недобро улыбаясь. Эгей сжимал и разжимал огромные кулаки, и его выпуклые мышцы перекатывались под кожей. На щеках проступали багровые пятна. Жилы на лбу надулись до предела.

— Я слушаю тебя, мятежный басилевс Эгей, сын Пандиона. Зачем ты явился в мой лагерь, едва Эос осветила своей красой небеса, и потревожил мой стариковский сон? — произнес я тихо. — Поверь, когда старость придет к тебе, и бессонница будет терзать душу, ты поймешь, какого блага лишил меня сегодня.

Он молчал, только ноздри его раздувались. Потом прохрипел:

— Ты победил, великий анакт Крита. И я, царь Афин, явился к тебе, чтобы ты дал нам условия мира. Такова воля богов, и я исполню все, что ты велишь.

— Впрочем, если ты будешь так яриться, то не доживешь до старости, — пропустив мимо ушей его речи, продолжил я. — Вернувшись в свой дворец, обязательно вели отворить кровь, не то тебя хватит удар. И умрешь ты, так и не оставив на земле сына. Займут твой трон сыновья Палланта.

Не мог я ужалить его больнее. Он побагровел еще больше и ожег меня взглядом. Я продолжал невозмутимо:

— А мне всей душой хочется, Эгей, чтобы у тебя родился сын. Знаешь, пожалуй, я вознесу богам молитвы, чтобы они даровали тебе сына. Мои мольбы редко остаются без ответа.

Афинянин был уже не в силах изображать хоть какое-то подобие покорности. Он ярился, как загнанный в клетку лев.

— Я хочу, чтобы у тебя родился сын, истинный герой, которого бы ты полюбил всем сердцем, — сказал я, растягивая каждое слово, — и чтобы он отправился на Крит, на верную гибель, басилевс Эгей. Чтобы ты получил весть о смерти своего единственного сына. Может, тогда удастся утолить мою жажду мести? Но пока я не в силах причинить тебе боль, равную моей. Потому, вот тебе условия мира. Афины, равно как и Ниса, Кефаления, Эгина, Эрифа, Олеар, Дидимы, Тенос и Андрос будут по-прежнему признавать мою власть и платить мне дань, как было в прежние годы. По-прежнему дань будет приноситься зерном, оливковым маслом, вином, скотом, бронзой, серебром и золотом. Но размер ее возрастет в два раза по сравнению с прежним. Платить ты будешь каждый год. То же и басилевсы иных земель, дерзнувшие подняться против меня!

Кефал, стоявший подле Эгея, побледнел, а царь Афин задохнулся и снова полоснул меня исполненным ярости взглядом. Мудрый Эак смиренно опустил глаза долу, но я-то видел, как перекатываются желваки под его холеной бородой. Другие басилевсы, державшиеся чуть поодаль, исподлобья глядели на меня. Да, я хотел их разорить. Любви и согласия между нами не будет во веки веков, но я хоть выбью им зубы — молодым волчатам, дерзнувшим подняться на старого волка!

— Ты противишься? — поинтересовался я, снисходительно улыбнувшись.

— Я не смею противиться богам, повелевшим мне принять со смирением любую твою волю, — после некоторого молчания прорычал Эгей. — Да будет так.

— Да будет так, — кивнул я. — Но это — не все. Я возрождаю обычай, по которому Афины платили мне дань людьми. Это должны быть юноши и невинные девушки, достигшие предбрачного возраста. Пусть их будут привозить на Крит по семь человек, раз в девять лет. Но если раньше они обучались играм с быками и могли остаться живы, то сейчас все будут приноситься в жертву. Жену мою, царицу Пасифаю, посетил на ложе Посейдон, и она родила от него божественного младенца, Минотавра Астерия. Ему и будут приноситься в жертву дети афинянок. Поверь, и через пространства виноцветного моря услышу я проклятия несчастных жен, которые рядом с моим ненавистным именем поставят твое, еще более ненавистное. Боги помогут мне, и я буду узнавать о каждом седом волосе и о каждой морщине, которые прибавят тебе дни сбора этой дани.

— Я вынужден согласиться и на это, — голоса у Эгея совсем не осталось. — Но боги проклянут тебя за жестокосердие.

— За свои дела я отвечу сам, — улыбнулся я. — Пусть тебя не заботит моя судьба. Раз ты согласен, я приказываю душам умерших, наводнившим твой город, оставить его и отправиться в царство Аида, откуда они пришли.

Едва я произнес эти слова, земля дрогнула так, что заколебался навес шатра, и глухой гул, донесшийся из-под земли, заставил всех затихнуть. И посольство, и критяне оцепенели. Только я нашел в себе силы продолжить:

— Ступай, Эгей, сын Пандиона, и помни, что если ты посмеешь нарушить наш договор, то беды, обрушившиеся ныне на твой город, покажутся тебе ничтожными.

— Да, великий анакт Крита, повелитель Афин, — произнес он, изо всех сил стараясь сдержать душившую его ярость. Но взгляд у него был, как у затравленного волка. Медленно, неуклюже, как деревянная кукла, изготовленная Дедалом, царь Афин поклонился мне, а потом вышел из шатра. Прочие басилевсы в молчании последовали за ним. Я видел, как он забирается на колесницу — словно слепец, как непослушными руками берет вожжи, и ставший подле него вельможа с трудом отнимает их у царя.

Я слабо махнул рукой, отпуская свиту.

— Как только афиняне выплатят дань, мы отправимся на Крит.

Некоторые покорно направились к выходу. Тавр, Гортин и Эритр задержались.

— Дозволь мне сказать, мой царственный дядя, богоравный анакт Минос, — произнес Гортин.

Я кивнул.

— Неразумно было оставлять его в живых, — сказал мой племянник. — Пал-лант был бы покорнее, и его детей проще стравить друг с другом: их много, как рыбы в сети у рыбака.

Я опустил ресницы.

— Да. Но нити судеб моего рода и рода Пандиона так тесно переплетены, что я не посмею мешать игре богов.

Минос. (Кносс. Конец девятого года восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Козерога)

Торжества в честь моего возвращения…

Наверно, со всего Крита собрались люди, чтобы встретить нас. Гавань в Амониссе была запружена народом. На протяжении всего пути до Кносса на обочине дороги стояли мужчины, женщины, дети — жители дальних селений, одетые в запыленные пестрые одежды из толстой шерсти, ремесленники и торговцы в ярких нарядах.

Великий анакт удостоил критян права лицезреть свою божественную особу. Мос Микенец постарался на славу. Под белилами, румянами и сурьмой, за блеском золота совершенно исчез постаревший Минос, ссохшийся, как залежавшийся в кладовке финик. Явивший себя народу анакт был подобен юному Зевсу, тому, что во всей славе и силе взошел на Олимп. И толпа надрывалась от восторга, возглашая мне славу. Их вопли отдавались в голове, доводя до боли, до безразличного беспамятства. Впрочем, никому это не было видно. Божественная, милостивая, мириады раз выверенная перед зеркалом улыбка не сходила с моих уст.

Ничто не заставит меня изменить выражение лица — ни болезнь, ни мысли о том, во сколько обойдется мне это празднество, ни вести из святилища Зевса Лабриса, которые я получил на корабле. Хотя, есть о чем беспокоиться: в те дни, когда я был под Афинами, одного из жрецов святилища похитил внезапно слетевший с неба огромный орел. Все истолковали этот знак как добрый. А меня бы эта весть обеспокоила — в другое время, не сейчас. Из всех жрецов, возносивших моления в то роковое утро, царственная птица избрала именно Ганимеда. Троянец слишком много знал обо мне… Но Зевсу это не поможет. Потому что я решил…

Короткий окрик возницы Икиши заставляет меня очнуться от неуместной задумчивости. В чем дело? Ах, кто-то из моих подданных, желая прикоснуться ко мне и получить частичку моей удачи, чуть было не попал под колеса. Икиши вовремя оттолкнул его. Что же, тебе повезло, безвестный дурень. Что ты сделал мне плохого, чтобы я делился с тобой своим проклятым счастьем?

Блеск золота слепит бездумную толпу…

Я еду на новой колеснице, сверкающей золотом не меньше, чем колесница моего могучего тестя Гелиоса. Мастера спешно готовили ее к торжественному выезду, обивая листами металла и усаживая каменьями. Наверное, она тяжела, как камень, который моя бабка Рея дала поглотить Кроносу вместо Зевса. И на конях, влекущих ее, золота навешано не меньше, чем на их хозяине. Возница Икиши разубран так, что, окажись он в своем родном Уре, его приняли бы за басилевса из дальней страны.

Я — исток полноводной золотой реки. Следом за мной движутся колесницы лавагетов Гортина и Главка, союзные басилевсы.

Критяне много повидали в тот день: все то золото, серебро, треножники, дорогие вазы, что были взяты на развалинах Нисы, уплачены жителями Афин, Эгины, Эрифы, Дидим, Олеара, Андроса и Теноса, пронесли по улицам. И живую дань провели по ним — семь афинских юношей и семь девушек, которых я повелел отдать Минотавру, на верную смерть. Они идут во главе толпы рабов, одетые во все белое.

Войско мое огромно.

Тошнотворно пахнет жареным мясом — по моему слову на улицах Кносса всем желающим раздается угощение. Раз уж мне удалось так быстро закончить эту войну, не стоит разрушать грезы моих подданных, что она принесла нам немалое богатство и предвещает благоденствие. Цветы, перед тем, как увянуть, благоухают особенно сладко. А тяжело больной перед смертью начинает чувствовать себя лучше.

На улицах Кносса невообразимая давка. По прибытии во дворец надо отрядить писцов, чтобы они справились, не был ли затоптан кто-нибудь в ликующей толпе, и оделить пострадавших зерном, маслом и вином.

Хвала Гелиосу, день моего возвращения солнечный, но прохладный. Иначе я вряд ли выдержал бы всю церемонию до конца.

Процессия ползет бесконечно долго, и мне кажется, прошла вечность, прежде чем мы добрались до Лабиринта. К этой поре я впал в подобие беспамятства, вызываемого зеркалами и особым ритмом дыхания. Кто из богов дарует забытье наяву? Может, это Ате нежно касается моих волос руками? В ее объятиях можно не отягощать сердце думами.

Голоса придворных, жриц и гепетов гремят, подобно горному обвалу, мне кажется, стены лабиринта подрагивают, как в землетрясение. Катрей что-то говорит мне, и я что-то говорю. Ревут жертвенные быки, забиваемые во славу Зевса Лабриса, моего всемогущего отца, даровавшего нам победу. Возносятся хвалы и гимны, мелькают лица. Иссиня-черная борода медведеподобного посланника далекого Баб-или, лисьи морды соплеменников моей матери из Ханаанской земли, кошачье-самодовольное лицо посланника Та-Кемет, притворно восторгающегося пышностью процессии и количеством трофеев, которое воистину сделает честь любому владыке. Наверняка ведь думает, что варварам все равно не сравниться с владельцами Высокого дома из его благословенной земли.

Я не говорю ни одного лишнего слова и не делаю ни одного неверного жеста. Я почувствовал бы это. Кажется, отруби мне сейчас голову, я все равно доведу церемонию до конца без запинки. Голова болит с утра, а сейчас почти лопается под пульсирующими ударами крови. Лучше бы ее отрубили! Головная боль и тошнота, судорогой сводящая пустой желудок. И в животе опять противно болит. Перекусить бы хоть немного, чтобы унять боль. Но не получится, я все время на виду. И одновременно тошнит. Если эта тошнота не прекратится, я сойду с ума. Вонь горящего мяса, крови и навоза. Клубы дыма возносятся к облакам. Жертвоприношение близится к концу. На моем лице — улыбающаяся золотая маска вечно юного бога. Вроде той, что возложена была на лицо Андрогея перед погребением.

Короткая передышка в моих покоях. Выставив всех, кроме Моса, я жадно пью прохладную воду прямо из глиняного кувшина и заталкиваю в рот длинное гусиное перо, чтобы вызвать рвоту. Рот наполняется мерзкой кислятиной. Но становится легче.

Прохладное прикосновение мокрой ткани. Мос отирает пот с моего тела, поправляет размазавшуюся краску на лице.

Я говорю, что мне надо заказать золотую маску на лицо, потому что скоро будет невозможно скрыть правду под краской. Мос почему-то пугается.

Ароматные притирания, корона на голове, пир. Бесконечные возлияния в честь благосклонных к нам олимпийских богов. Вода в моем золотом кубке даже не подкрашена вином — я отвык от вина и пьянею от пары небольших кубков хуже, чем мальчишка. Похвалы басилевсам, награды и подарки. Славословия Миносу, сыну Зевса, возродившему былое величие Крита, посрамившему мятежников, укротившему гордых.

Цветы, перед тем, как завянуть, пахнут особо сильно… А запах трупа, уже тронутого тлением, но еще не имеющего очевидных признаков разложения, некоторые принимают за аромат благовоний…

На площади перед лабиринтом пируют воины. Я приказал не жалеть для них ни мяса, ни вина.

Головная боль, раздирающая виски.

Я должен досидеть до конца этого пира. Я досижу.

Потому что это последний мой пир.

Я так решил.

Эвмениды, которые владели моей душой, изглодали ее, как яблоко. Осталась лишь червивая сердцевина.

Я не хочу жить жалким огрызком.

И на этот раз мне ничто не мешает уйти.

Да, царство мое умирает, но смерть его наступит не скоро. Вырванная из рук Зевса победа даст моему наследнику безбедно править еще три-четыре девятилетия. Не все обладают дальновидностью покойной Пасифаи. Для толпы я уйду победителем, смирившим мятежников.

Да, я знаю, что проиграл.

Самоубийство — это всегда слабость. Но я устал быть сильным.

О, милосерднейший из богов, Танатос, несущий смерть, приди ко мне, забери мою душу!

О, гостеприимнейший из хозяев, Аид, которого напрасно именуют ужасным и ненавистным, распахни передо мной двери твоего дворца, сверши свой суд без жалости!

За свою жизнь я причинил немало зла людям.

Мне приходилось перечить богам и кощунствовать.

По моему приказу поднимали руку на слабого.

Я не раз бывал причиной слез и недугов.

Я убивал, и убивали по моему слову.

Немало людей скажут обо мне: «Он был причиной моих страданий!».

По моему слову истощены припасы в храмах Бритомартис. Я запрещал жертвы и лишал владык острова их доли, унижая одних богов перед другими.

Я, Минос Старый, Критский скорпион, прелюбодей и сквернослов.

Как видишь, я не безупречен. Хвала мойрам! Мне не попасть в Земли Блаженных и не наслаждаться бессмертием рядом с праведниками.

Дай мне, о справедливейший, глоток из сладостной Леты, несущей забвение. Подари мне спасение от самого себя!!!

Нить Ариадны

Смерть — врата в бессмертие. Других нет.

Никос Казандзакис

Что есть человек, если не игрушка в руках богов?

Что есть наша жизнь, как не бессмысленная суета? К чему эти страсти, сомнения, страдания и ничтожные радости?

Что есть сила, как не сон, забавляющий глупцов?

Что есть мудрость, как не осознание собственной слабости?

Что есть счастье, как не смерть?

Смерть, не подобная ни запаху лотосов, ни дуновению свежего ветра в жару, ни благостному опьянению, ни объятиям любимого. Полное забвение того, что было жизнью.

Счастье — это не-жизнь…

Болото засасывает меня, я по самое горло увязаю в зловонной трясине. По цвету и запаху она напоминает свернувшуюся сукровицу, и мириады мух кружатся над ней. Рядом — только плакучая ива, хилое деревце, чудом уцепившееся корнями за едва заметную кочку. Ветки ее касаются моего лица. Я знаю, всего в локте от меня — скрытая зловонной топью тропа. И если я ухвачусь за ветки ивы, они выдержат тяжесть моего сухого, маленького тела. Я могу преодолеть этот жалкий локоть, отделяющий меня от спасения. Или могу перестать барахтаться, покорно позволить зловонной трясине поглотить меня. Я ведь хотел умереть. Да, это страшная, медленная смерть. Но все же смерть. И там, под зловонной жижей, ждет меня блаженное небытие, желанное, как запах лотосов, как сладостное опьянение, как объятия любимого. Еще немного, и я не смогу поднять руку. Лишусь возможности выбора — жить или умереть. Меня победили, я устал бороться. Еще немного…

Со дна болота с утробным воем поднимается пузырь. Жижа подползает выше, крадется к горлу, и я судорожно хватаюсь свободной рукой за ветки ивы. Трясина не хочет отпускать меня, но деревце оказывается на удивление крепким. Я высвобождаю вторую руку, цепляюсь, подтягиваюсь, перехватывая ветки. Пальцы скользят, немеют. Еще немного! Мухи залепляют глаза, лезут в рот, нос, уши. От смрада тошнит. Но я чувствую злость.

Ни за что не дам себе утонуть в этой мерзостной луже!

Там меня ждет беспамятство Асфоделевых лугов.

Еще миг назад мне казалось счастьем такое умиротворенное прозябание.

А сейчас мне стыдно вспомнить о своей слабости.

Пальцы соскальзывают, дерево угрожающе раскачивается, но я преодолеваю последний вершок и чувствую под ногами скользкую, но плотную почву. Боясь выпустить ветки, становлюсь на тропу и ощупываю ее ступней. Она чуть шире локтя. Я стою в жиже по грудь, позволяю себе немного передохнуть и осторожно, медленно двигаюсь вперед. Временами тропка ныряет в ямы, и я оказываюсь по горло в зловонной грязи.

Кажется, эта дорога никогда не кончится. Я успеваю семижды отчаяться и столько же раз обрести надежду, прежде чем глаза начинают различать вдали слабый, рассеянный свет. Он становится все явственней. Но и сил не остается. Останавливаюсь и вдруг понимаю, что если не двинусь дальше, то засну. Упаду и утону, даже стоя на твердой дороге. Бреду через силу. Надо сделать десять шагов. Еще десять. Еще немного!!!

Свет проникает через вход в пещеру, и там, за ней — чахлые кустики мирта, растущие на каменистой почве. Я выбрался.

Падаю на спину под белым тополем, деревом Персефоны. Лучи солнца пробиваются сквозь вечно трепещущие листики.

Впадаю в полудрему.

И сквозь слабый сон мне кажется, будто листики шепчут:

— Что есть наша жизнь, как не бесконечный спор с судьбой, с богами?

Что есть мудрость, как не умение принять свое поражение в этой битве, смириться с неизбежным?

Что есть сила, как не умение подняться после поражения и вступить в бой снова?

Что есть счастье, как не миг победы, когда богини судьбы, уступив, скручивают нить жизни в соответствии с твоими желаниями?

Я силен. Я мудр. Я жив…

И я счастлив, раз снова не дал себе увязнуть в этой гнили!

Андрогей. (Конец девятого года восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Козерога)

Пробуждение…

Мои покои в Лабиринте. Я лежу на заботливо расстеленном на полу толстом и мягком ковре.

Из соседней комнаты доносится плавная музыка: рабыни играют на сирингах.

В незатейливой мелодии слышатся слова:

— Где ты? Где ты? От-зо-вись!

Где ты? Где ты? Пока-жись!

Играют музыкантши уже давно и непрерывно. Я чувствую: они устали, борются со сном.

Не был я в Стигийском болоте. Просто снова накатила мутящая разум тоска, когда хочется наложить на себя руки. Вот уже второе девятилетие, как меня время от времени настигает эта немочь. И я, усадив в соседней комнате музыкантов, чтобы они играли свою бесконечную, заунывную мелодию, ложусь на ковер. Вдыхая воздух полной грудью и резко выдыхая на каждый звук, начинаю беззвучно, в уме, призывать пресветлую Персефону. Так научил меня Андрогей — тогда, два девятилетия назад, когда я, свершив отмщение за его убийство, решился самовольно прервать нить своей жизни.

Тот вечер мною не забыт, хотя в воспоминаниях о нем нет ничего отрадного, только стыд и презрение к собственной слабости. Я намеревался кинжалом перерезать жилу на шее. Тогда уж точно никто не смог бы меня спасти. Вернувшись в опочивальню, велел всем оставить меня одного, дождался, когда шаги последнего слуги стихнут в коридоре…

— Отец! — голос погибшего сына заставил меня резко обернуться.

Андрогей стоял возле низенького египетского столика, на котором в изящной подставке было укреплено серебряное зеркало. Мой сын ничем не походил на бестелесную тень. Только тускло светящийся в полумраке асфоделевый венок на длинных волосах выглядел непривычно.

Я подошел, коснулся кончиками пальцев его лица. Вопреки ожиданиям, призрак не исчез. Напротив, плоть его была упругой и теплой, как у живого.

Хрипло вскрикнув, я осел на пол и разрыдался.

Андрогей опустился рядом на корточки, поцеловал меня и прошептал:

— Пойдем, отец.

Легонько встряхнул за плечи:

— Ты слишком устал. Омовение готово, пойдем.

Я все рыдал, не в силах остановиться.

— Вода стынет, — Андрогей решительно поднял меня и повел к купальне. Я безвольно подчинился. Сын с ловкостью умелого слуги снял с меня сандалии, браслеты, кольца, ожерелья, выпутал из волос медные зажимы, удерживающие локоны, расстегнул фибулу на поясе, развязал мисофор. Помог забраться в ванну.

Вода оказалась горячей и пахла мятой и шафраном: Мос, как обычно, приготовил омовение. Андрогей зачерпнул ладонью и стал осторожно смывать с моего лица размазавшуюся краску. Я рыдал — до икоты, до отупения, прежде чем мне удалось успокоиться. Андрогей подал мне канфар, заботливо поддерживая донышко, пока я, давясь и расплескивая, пил из него.

— Отец! — прошептал Андрогей едва слышно. — Отец, прости меня…

— За… — я прижал пальцы к губам, сдерживая икоту, — что?

— Мне нельзя было оставлять тебя… — прошептал он.

— Мойры решили так! — злобно усмехнулся я. Губы, онемев, плохо меня слушались, и слова, рождавшиеся на языке, казались чужими. Я был словно в бреду и не совсем понимал, что говорю. — Разве нам, смертным, дано оспаривать их волю? Тебе надлежало умереть, мне — жить… Только я не сумел жить… без тебя… Что я наделал!!!

И вдруг выдохнул с яростью.

— Лучше бы тебя никогда не было!!!

Андрогей, кажется, ничуть не обиделся, даже наоборот, обрадовался, услышав эти безумные слова. Погладил меня по мокрым, спутанным волосам.

— Ты устал, отец.

— Я — устал? — выпалил я, задыхаясь. — Я не устал! Я сгорел и стал подобен пеплу, который развеивает ветер! Я возненавидел себя и не знаю, как жить мне дальше в этой ненависти! Имя мое подобно смрадной рыбьей требухе, что валяется на солнцепеке!

— Что рождает в твоей груди эти исполненные отчаяния слова? — хриплым от волнения шепотом спросил Андрогей.

— Неужели ты не видишь — уже нет твоего прежнего отца? — я стиснул его руку, пристально глядя ему в глаза. — Нет мудрого и справедливого Миноса, есть быкоголовый урод, который не в силах совладать со своей яростью!

Андрогей покачал головой.

— Все дни, с того памятного тебе жертвоприношения на Паросе и до нынешнего, я неотступно слежу за тобой. Благая Персефона показывала мне тебя в своем зеркале. Так что поверь, мне ведом каждый твой вздох!

Кровь прилила к моему лицу, и я спрятал его в ладонях, стыдясь сына. Но тот лишь заботливо обнял меня и прошептал, утешая:

— Я видел, как страдаешь ты, и понимал, что движет тобой. Эринии жили в твоем сердце. В чем твоя вина?

— В том, что уступил им! — я в ярости ударил кулаком по краю ванны. — Я, не раз перечивший богам, отчего не воспротивился песьеликим богиням?!!

— Хвала владыкам Эреба, я слышу голос своего отца! — неожиданно рассмеялся Андрогей, и мне показалось, что кто-то копьем пронзает мне грудь. — Разве стал бы быкоголовый терзать свое сердце, памятуя о несправедливостях, свершенных им? Разве зверю, не знающему иного закона, кроме собственного хотения, дано страдать, вспоминая о былом бесчестии?

Во мне словно лопнула тетива туго натянутого лука. Я задохнулся от боли в груди, но вместе с тем мне стало легче дышать. Весь тот год после смерти Андрогея мне казалось, что рана, оставшаяся в моем сердце, нагноилась и тянет, ноет. Временами она открывается, гной, переполняющий ее, вытекает наружу, потом дикое мясо снова заволакивает язву, и все начинается сначала — кажущееся облегчение, смутно нарастающая боль, которой не помогают искусно составленные снадобья, и снова набрякший гноем нарыв не дает мне забыться ни на миг. Я не жил, я носил свою рану. И вот пришел искусный врачеватель, рассек рубец, гной хлынул наружу, и я заставил себя улыбнуться, предчувствуя облегчение, следующее за страшной болью…

— Ты пришел, Андрогей, потому что знал, что я собираюсь сделать?

Он не стал кривить душой:

— Да, отец, но я давно просил владык Эреба, чтобы они дали мне встретиться с тобой и утешить тебя, сказать, что мне там не плохо. Только Аид говорил мне: «Ты не можешь следовать за ним неотлучно, как раньше. Не береди его ран». А сегодня мудрейший и справедливейший из богов сказал: «Я ошибался. Иди, помоги отцу своему. Не дай ему уйти сейчас, когда сердце его до краев заполнено отчаянием!».

Андрогей поглаживал меня по волосам, и боль, которая гнездилась под сводами черепа, постепенно уходила. Я обретал если не бодрость, то ясность мыслей. Почувствовав это, Андрогей продолжил:

— Слушай меня внимательно, отец. Владыка Эреба велел сказать: когда в следующий раз сломаешься под бременем тоски, повели позвать флейтистов, и пусть они играют возле твоих покоев. Сам же ляг на ковер и, безмолвно призывая всеблагую Персефону, дыши так, как научил тебя Асклепий. И тогда ты окажешься там, где сможешь решить: жить тебе или умереть. Если выберешь смерть, то вскоре твое тело найдут бездыханным, если жизнь — силы возвратятся к тебе, и ты сможешь далее нести возложенное на твои плечи бремя. Дай мне слово, отец, что поступишь так!

Сын с мольбой смотрел на меня, и я был не в силах отказать. Кивнул:

— Клянусь водами Стикса.

Андрогей облегченно перевел дыхание и торопливо продолжил:

— И еще! Умоляю, не гневайся на Зевса. Не позволяй эриниям затмить твой разум, отец. Вспомни, разве Громовержец не милосерднее других богов, которые желают править Ойкуменой? Разве ты сам не счел, что лучше служить ему, чем Посейдону? Разве ты откажешь ему в мудрости? Разве он не заботится о людях? Вспомни хотя бы, что ему противны человеческие жертвоприношения, которые ты ненавидишь всем сердцем! Разве не любит он тебя? И разве все эти годы, доколе усталость не стала подтачивать твой дух, ты не почитал его как родного отца? Или ты полагаешь, что доселе был слеп и безумен, и только сейчас, когда готов в отчаянии прервать нить своей жизни — ты мудр и всевидящ? Попроси у Зевса прощения за то, что бросился искать помощи у Аида. Кронион отходчив. Он вернет тебе милость и даст править в мире и покое, доколе не придет твой срок.

Что-то чужое было в этих словах Андрогея. Такие рассудительные речи больше подобали мне, и потому не приносили облегчения — я не верил им.

— Разве я не погубил свое царство?

— Ты полагаешь, есть нечто вечное? — упрямо возразил Андрогей, — Упрекать ли лекаря, который взялся лечить смертельно больного, но не смог исцелить его, или похвалить его искусство, что тот смог продлить дни жизни несчастного и облегчил его страдания?

— Или ты не видел, — сухо отрезал я, — я разрушил твердыню, расшатав ее устои!

— Там, где я обитаю, слышно биение сердца Кроноса. Побеседовав с отцом всех богов я понял: царство твое было обречено на смерть еще до того, как Астерий принял власть в свои руки! — с отчаянием воскликнул Андрогей, стискивая мои ладони и прижимая их к груди. — Отец, никто из живущих ныне не ведает мощи этого бога. А он по-прежнему правит Ойкуменой, хоть и сошел в царство первенца своего. Ни смертный, ни олимпийские боги не в силах спасти то, что он счел изжившим себя. Лишь мудрым мойрам да, пожалуй, владыке обширнейшего и гостеприимнейшего царства, куда мы все сойдем однажды, известны его помыслы. И потому…умоляю, отец! Прости Зевсу мою смерть! В том, что случилось, нет его вины. Он был лишь камешком в хальме, в которую Древнейший играет сам с собой.

— О, выходит, мне надо посочувствовать моему могучему отчиму, — горько рассмеялся я. — Кому как не мне знать, что значит быть любимой игрушкой богов!

— Слова твои исполнены горечи, — твердо ответил Андрогей, — но ты не догадываешься, насколько они верны. Так примиришься ли ты с анактом всех богов?

— Раз уж ты ходатайствуешь за него… — слабо улыбнулся я. — Разве не преклоню я слух к твоим мольбам? И, коли мне и дальше оставаться царем этой земли, неужели я решусь оставить ее без покровителя?

Андрогей облегченно вздохнул, прижался ко мне щекой. Некоторое время мы молча сидели, наслаждаясь присутствием друг друга. Потом он нехотя поднялся, улыбнулся печально:

— Мне пора идти, отец. Прости…

— Мы свидимся? — я отчаянно вцепился в руки сына.

— Да, если ты не позволишь невзгодам сломить твой дух! — он становился все прозрачнее, истончался, ускользал от меня. Так уходили снизошедшие до бесед со мной боги.

Утром меня нашли спящим в ванне.

С тех пор прошло два девятилетия. На Крите царят мир и покой. И я стараюсь не думать о том, что впереди. Окунаюсь с головой в заботы сегодняшнего дня и понимаю, что руки мои еще уверенно держат бразды правления. Я гоню колесницу своего царства к обрыву, но на пути ловко объезжаю ямы и камни. Меня по-прежнему зовут мудрым, сильным и справедливым. Мало кому известно, что временами я борюсь с приступами смертельной тоски.

Вот и сегодня я снова предпочел не утонуть в Стигийских болотах и вышел в мир живых. Значит, я все еще царь.

Звуки музыки вызывают тошноту. Голова тяжелая, все тело ноет. Я с трудом поднялся, доковылял до столика и едва слышно ударил в диск. Певцы, получив весть о моем возвращении из небытия, тотчас прекратили играть и поспешили прочь, стараясь ступать как можно тише.

Я дотащился до ложа и провалился в глубокое забытье.

Дань из Афин. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)

Пробудившись от свинцового сна, я омылся в ванной, и Эхекрат, мой брадобрей и банщик, особо безмолвный и услужливый в такие дни, как мог, привел мое лицо и волосы в надлежащий вид. Полированный металл зеркала бесстрастно отразил помятое лицо с черными кругами вокруг покрасневших глаз. И руки мои подрагивали. «Трудно поверить, что за последние три дня я не выпил и капли вина», — подумалось мне. Сдерживая раздражение, я положил зеркало на столик, изобразил милостивую улыбку. Брадобрей не виноват, что я старею. Эхекрат, поймав мой взгляд, виновато потупился.

— Я доволен твоим трудом, Эхекрат. Можешь идти.

Он бесшумно выскользнул из покоев.

Я прикрыл глаза. Надо перетерпеть несколько дней. Три или четыре. Потом я снова смогу владеть своими помыслами и страстями. А пока лучше не выходить из прохладного полумрака опочивальни. Там, за ее стенами, свет солнца слишком ярок, и благоухание весенних цветов такое невыносимо резкое, что лишь усиливает головную боль.

У входа кто-то переминался с ноги на ногу, слышался робкий шепот, и стражник отвечал, сдерживая густой бас. Наверно, какая-то важная весть…

— Пусть войдет, — поморщившись, приказал я.

Это оказался гонец из Амонисса, быстроногий Леандр, которого друзья называли Киренейской ланью. Стараясь успокоить сбившееся от бега дыхание, он стремительно приблизился ко мне и ловко опустился на колени. Я почувствовал резкий, до тошноты, запах пота, смешанный с прогорклой вонью оливкового масла, сглотнул и знаком приказал ему говорить.

— О, великий, богоравный анакт! — воскликнул Леандр. Голос его отозвался в моей голове тупой болью и раздражением, я едва не поморщился, но юнец не заметил ничего и со свойственной здоровым людям бесчувственностью загрохотал дальше. — Прибыли корабли с данью из Афин. Каковы будут твои повеления, владыка?

Зачем он докладывает мне об этом? Неужели ему, жителю Лабиринта, неизвестно, что я был болен? В прошлое девятилетие, встречая корабли из Афин, обходились без меня.

— Пусть лавагет Катрей, как обычно, примет дань, — едва слышно распорядился я и махнул рукой. — Можешь идти.

Киринейская лань, тем не менее, медлил.

— Что еще? — раздражение вскипало в моей груди, и я, понимая его беспричинность, старался говорить как можно более мягко.

— Великий, — гонец все же понял, что голос его причиняет мне страдания, и старался теперь говорить как можно тише, — один из афинян хотел, чтобы тебе сообщили о нем. Он называет себя Тесеем, сыном Посейдона. Но говорят, он — сын Эгея Афинского.

Сердце мое замерло. Ну да, конечно! Прошло без малого два десятка лет с той поры, как я победил Афины и проклял афинского басилевса. И вот теперь его сын, родившийся только благодаря моему проклятию, прибыл на Крит — в уплату дани!

Значит, придется ехать самому.

— Хорошо, я прибуду на берег, — отозвался я, с трудом удерживая вздох. — Ступай, верный Леандр, сын Гегелея.

Вскоре пышная процессия двинулась из дворца. Забираясь в свой паланкин, я раздраженно окинул взглядом пеструю толпу, дожидавшуюся отправления. Носилки Ариадны и Федры, гепетов, придворных дам, их разнаряженные слуги, собаки, обезьянки. Разноцветный, сплошной, радостно гомонящий поток, неумолчный шум которого отдается под сводами черепа и в груди, заставляет обливаться желчью мою печень. Сегодня эта толпа больше, чем обычно. Все хотят посмотреть на афинского царевича. Удивительно быстро разносятся по Лабиринту вести!

Мы двинулись по дороге, ведущей к Амониссу. Зеваки, стоявшие вдоль стен и на крышах домов, приветствовали нас радостными воплями. Я стиснул зубы, тщетно стараясь вернуть своим ощущениям обычную умеренность, сконцентрировал взгляд на золотисто-лазурном небе, подернутом многоцветными, как на фресках, перистыми облаками, но многоголосье толпы постоянно вырывало меня из этого ненадежного убежища.

Вот звонкий голос Федры, обсуждавшей с одной из придворных дам новое ожерелье. Он просто сверлил мне висок. А справа от моего паланкина покачивались носилки Катрея и Девкалиона. Наследник приветливо улыбался мне, но я видел, что он недоволен. Прошлый год, когда Катрей принимал дань из Афин и прочих городов, ему оказывали царские почести. А сегодня старик вылез из своего угла, отнял у мальчика любимую игрушку. Бедное дитя, его отец зажился, а он уж которое девятилетие ждет не дождется, когда сможет стать царем.

Катрей вполголоса беседовал с братом, обо мне.

— Не сам ли он учил нас, что царю надлежит скрывать свою слабость и пороки? — шептал Девкалион, и я отчетливо представил его ядовитую усмешку. — Посмотри на его лицо и ослабевшие руки! Может ли царь великой державы явиться перед данниками в таком виде?!

— Да… Полагаю, его кассит лжет, говоря о том, что душа отца бродит по царству мертвых, пока тело лежит бездыханным, — отозвался Катрей. — Он пьет. Во дворце уже все говорят.

— Скорее, одурманивает себя какими-то снадобьями, — проворчал Девкали-он. — Я не помню, чтобы от него пахло вином.

Я велел рабу опустить занавески. Справа повисло испуганное молчание: сыновья поняли, что отец слышит их пересуды, подобные разговорам бездельных баб на рынке.

О, благая Персефона! Помоги мне вынести сегодняшний день, даруй силы!

Раб, сидевший за моей спиной, прошуршал едва слышно:

— Господин мой, позволь недостойному утереть пот с твоего лица. И выпей целебный настой, дабы укрепить свои силы.

Я едва заметно качнул головой. Раб с изяществом кошки приблизился ко мне, осторожно промокнул виски и лоб, протянул кубок с пахучим настоем. Я одним глотком выпил горьковатое зелье и прикрыл глаза. Сейчас кровь побежит по венам быстрее, а мир утратит раздражающую отчетливость. На путь до Амонисса мне хватит, а дальше я втянусь в дневную суету и, возможно, забуду о своей немочи. Но как же бесконечно долго тянется наша процессия!

Мы достигли Амонисса ближе к полудню.

Берег был запружен народом, но толпа почтительно расступилась перед нами.

Едва в рядах придворных стихли обычный гомон и толкотня, на афинском корабле спустили мостки, засуетились критяне, оберегавшие дань. Толпа затихла, ожидая появления обреченных. И вдруг до нас донеслась песня. Молодые, звонкие голоса пели про журавлей, летящих домой по весне, стройно и слаженно выводя простую мелодию… Потом на мостках появились люди — семь юношей и семь девушек… Сплетя руки, они шли в танце… Вот, не нарушив стройного единства, спустились на землю и, расцепившись, принялись плавно вышагивать, ритмично взмахивая руками и высоко, по-журавлиному, поднимая ноги.

Предводитель танцоров выглядел несколько старше остальных. Несомненно, это был сын Эгея. Он походил на отца и телосложением, и чертами четко вылепленного загорелого лица, и цветом волос, и умением держаться. Я невольно оценил мощь его длинных, жилистых рук и могучего торса, коротких, слегка кривоватых, мускулистых ног. Прирожденный борец. Силища у него, должно быть, звериная. Орел, невесть зачем прибившийся к стае журавлей и подражающий их повадкам. Впрочем, ничего смешного в его танце не было. Двигался он ловко и точно, а гордая посадка головы и дерзкий взгляд карих глаз, блестевших из-под густых бровей, придавали ему царственный вид. О, боги олимпийские, сколько же величия в этом юноше! Сердце кольнула зависть. Ни один из моих сыновей не мог сравниться с ним. Даже Андрогей. Мне бы такого наследника!

Я перевел взгляд на остальных афинян. Все они родились после той войны, за которую им придется расплачиваться жизнью. Половина юношей еще совсем мальчики, не брившие первый пушок на подбородках. Девушки в длинных платьях юные, голенастые и плоскогрудые. Мой взгляд невольно остановился на одной из них — высокой, худой, похожей на щенка гончей. Личико милое, но, для девушки, пожалуй, слишком грубое. Даже краска не может смягчить резких черт. Я перевел взгляд на ее запястье. Оно было широким, не женским. Никаких сомнений не осталось. Лицо иной раз вводит в заблуждение, но вот руки — никогда. Это был юноша в женском платье, причесанный и раскрашенный на девичий манер. Приглядевшись к танцорам внимательнее, я заметил еще одного переодетого, похожего на девушку еще больше. Сын Эгея собирался драться! Зачем еще брать с собой наряженных в женское платье мужчин?

Злоба накатила на меня, скверная злоба, когда кажется, что ты совершенно спокоен и действуешь расчетливо и верно, а потом стыдишься собственных дел и жалеешь, что нельзя вычеркнуть произошедшее из людской памяти.

Я знаком подозвал гепета, что сопровождал афинян.

— Как набирали этих людей? По жребию?

— О, не всех, мой богоравный анакт. Когда мы приехали в Афины, Эгей принял нас со всем почетом и попросил отсрочить на день уплату дани. На следующее утро он сказал, что сын его, Тесей, готов искупить перед тобой, великий анакт, преступление отца и пойти в уплату за смерть божественного Андрогея. Благородство царевича так поразило народ, что пять юношей и три девушки вызвались идти с ним добровольно. Остальных набирали по жребию.

Три? Я внимательно оглядел танцующих женщин, но так и не нашел среди них еще одного переодетого.

— И какие же девушки вызвались добровольно?

Гепет показал мне. Так и есть: оба ряженых оказались среди добровольцев. Третья была женщиной. Должно быть, влюблена в кого-то из обреченных.

Тем временем афиняне приблизились и со сдержанным достоинством склонились перед моим паланкином. Тесей звучно произнес:

— О, богоравный анакт Минос! Жители Афин прислали нас в уплату дани, что наложена тобой за смерть божественного Андрогея. Да исполнится твоя воля.

Его дерзкий, ненавидящий взгляд не вязался с покорной речью.

— Прежде, чем принять дань, я хотел бы посмотреть, нет ли изъяна в тех, кто прибыл сюда, — проворчал я, поднялся и направился прямиком к одному из переодетых юношей — к тому, что выглядел более женственно. Сыновья и Ариадна в недоумении уставились на меня.

Но я уже подошел к юнцу. Взял его за руку. Тот испугался, хотел вырваться. Я провел по его ладони кончиками пальцев. Жесткие мозоли от рукояти меча не спутаешь с теми, что натирают нитка и веретено…

— Как зовут тебя, милая?

— Перибея, богоравный анакт, — пролепетал он едва слышно.

— Поклянись отцом моим, Зевсом: ты и вправду девственница?

Юноша испуганно глянул на меня, потом вскинул руку к небу и воскликнул:

— Ни один мужчина не делил со мной ложе любви, клянусь всеблагим Зевсом Громовержцем.

— А вот за женщин я не поручусь, — ответил я, оглаживая его подбородок. Может быть, нежный юношеский пушок и выщипали перед отъездом, но он успел отрасти за время пути. — Мне кажется, ты трибада[74].

Он не нашелся, что ответить, но Тесей стремительно стал между нами. Ноздри его крупного, мясистого носа раздувались, лицо пылало гневом.

— Разве достойно великого царя прилюдно не щадить девичьей стыдливости?

— А ты дерзок, сын Эгея, — недобро усмехнулся я.

Тесей, вспыхнув, яростно ответил:

— Мой отец — Посейдон!

— Ты похож на Эгея, как оттиск на печать, оставившую его. Отчего же ты так упорно отрекаешься от семени, породившего тебя? — подчеркнуто равнодушно бросил я.

— Я могу называться сыном Посейдона, ибо Энносигей взял меня на колени и назвал своим чадом, — ответил Тесей. — И знай, анакт Минос, ты будешь наказан великим богом без жалости, коли причинишь мне вред!

Я невольно усмехнулся.

— Тебе, видно, неизвестно, сколько раз я противостоял Посейдону, когда он дерзал противиться моему отцу, и ты мнишь, что угроза твоя устрашит меня, сын афинского басилевса?

Тесей не сохранил спокойствия и вспылил:

— Наверно, у тебя есть причины не верить, что боги могут быть отцами смертных. Может, ты, глядя в зеркало, можешь назвать имя собственного отца, сын критского быка?

— Имя своего отца я знаю, — холодно отозвался я, — и у меня нет оснований стыдиться его.

— Я могу доказать тебе, что я — сын Посейдона, — горячо воскликнул Тесей. — Скажи, может ли простой смертный достать со дна морского вещь, которую забросили на глубину? Так вот, смотри!

Он снял с пальца перстень и показал его мне. Массивный, золотой, очень тяжелый, с изображением богини, воздевшей руки к небесам.

— Забрось его в воду, и я принесу его назад.

— Опытному ныряльщику такое под силу, — заметил я. — Это подвиг для ловца губок, а не для царя. Но если ты хочешь позабавить моих придворных, словно бродячий лицедей, что готов надрываться за миску похлебки, — не буду спорить.

И я с размаху зашвырнул перстень. Злость придала моей руке силу, и перстень, перелетев через корабли, шлепнулся в воду.

— Ищи, — я нарочно приказал ему, как собаке. Тесей уже не мог отступить. Сбросив одежду, он решительно направился к воде, вошел в нее и поплыл, с силой загребая воду мощными руками. Критяне загомонили, споря на драгоценности, скот и зерно, вынырнет ли афинянин. Спутники Тесея не скрывали отчаяния и страха.

Афинский царевич вернулся на удивление скоро. Его мокрая голова появилась на поверхности воды, а потом он поплыл к берегу, загребая только одной рукой. Изумленный возглас пронесся над гаванью: Тесей прижимал к груди прекрасный золотой венец. Спокойно подойдя ко мне, царевич протянул сначала правую руку: на безымянном пальце поблескивал в лучах солнца его перстень. А потом показал венец. Только в кузнице Гефеста могло появиться на свет столь совершенное украшение.

— Владыка морей Посейдон велел подарить тебе, о, анакт, этот венец, дабы ты не усомнился в его благоволении ко мне.

— Что он благоволит тебе, сын Эгея, я и без венца верю, — равнодушно произнес я. — Но это ничуть не меняет твоей судьбы. Отведите афинян во дворец, и пусть сегодняшний вечер они проведут, окруженные заботой и почестями, подобающими высокородным людям. И под охраной, поскольку я вижу, тут есть не только юноши, но и девушки, от которых следует ожидать безумств. Завтра афиняне будут принесены в жертву Минотавру, кровному сыну Посейдона.

И, махнув рукой, приказал следовать во дворец.

Пока мы двигались обратно, злоба, говорившая моими устами, улеглась так же быстро, как и возгорелась. И я понял, что унизился, а Тесей показал себя истинным царем.

Тесей. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)

Потом была бессонная ночь. Несмотря на весеннюю свежесть, в покоях стояла духота. И вода в запотевшем кувшине казалась теплой и противной на вкус. Мне хотелось спать, но стоило лишь смежить глаза, как я видел перед собой Тесея — сына афинского царя, любимца Посейдона, отважного и достойного мужа, бесстрашно отправившегося на Крит, чтобы сразиться с чудовищем и избавить свой город от бремени кровавой дани. Я видел его дерзкий взгляд, горделивую осанку, слышал твердую, исполненную царственного достоинства речь.

Помню, как, отгоняя видение, сел на ложе, стиснул виски ладонями…

И вдруг заметил в проеме входа маленькую старушечью фигурку в широком плаще и с факелом в руке; растерянно подумал, как эта ведьма могла миновать стражу? Но едва она шагнула мне навстречу, отчетливо увидел желтые волчьи глаза, острое, тонкогубое, почти песье лицо. То, что я сначала принял за плащ, оказалось огромными кожистыми крыльями. А седые лохмы, шевелящиеся на маленькой голове, поднялись мне навстречу и грозно зашипели.

— Я пришла к тебе без зова, Минос, сын Муту. Удостоишь ли ты меня беседой?

Я почувствовал, как у меня на загривке дыбом поднимаются волосы, но все же встал, приветствовал свою божественную гостью низким поклоном и произнес:

— Приветствую тебя, Алекто, неукротимая дочь Эреба.

Эриния усмехнулась, довольная, что я назвал ее по имени, бесцеремонно уселась на растерзанное бессонницей ложе, покосилась на меня и промолвила:

— Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня, сын Муту. Но разве ты станешь отрицать правдивость моих слов? Ты больше не нужен богам. Пришла пора Зевсу помириться с Посейдоном. Буйный Энносигей укротил свою гордыню и признал главенство олимпийского анакта. И теперь Зевс готов сделать своему старшему брату небольшой дар в знак примирения. Тесей одержит верх над тобой, Посейдон насладится местью, унизив тебя.

— Мне тоже нет дела до их игр. Я скоро умру, — бросил я в ответ. — Что же до унижения, то разве не должен смертный гордиться тем, что житель Олимпа считает его достойным своей мести?

Тонкие губы моей собеседницы скривились в ядовитой улыбке.

На кого так неуловимо похожа дочь Никты? Где-то мне уже приходилось видеть это лицо.

— Разумеется, безумный гордец, о чем тебе тревожиться? Ты скоро умрешь, и тебя не будет больше донимать мысль о судьбе царства. Какая тебе забота о бедах твоих детей?

Она сжала мое запястье угольно-черной лапкой. А рука-то у нее мужская, хотя и маленькая, вроде как у того отважного афинянина, что назвался Перибеей.

— Или все-таки тебя это тревожит?

Вспомнил, где я видел это лицо! В зеркале, сегодня утром. У злобной фурии мое лицо… Алекто расхохоталась:

— Подумай, анакт!

Расправила свои кожистые крылья и исчезла. Растворилась? Вошла в мое сердце? Улетела в световой колодец? Или ее просто не было здесь? Она почудилась мне? Я налил воды из кувшина (почему ночью она казалась мне теплой? Сейчас от нее веяло прохладой.), сделал несколько глотков, а остаток выплеснул себе в ладонь и протер лицо.

Был тот час, когда Гелиос только отворил врата своей конюшни и вывел златобоких жеребцов из стойл. Тьма еще висела над миром, но птицы уже возвещали: «Близок рассвет! Встречайте божественную Эос!». Час, когда пряди мыслей, расчесанные в ночном мраке Гипносом, сплетаются Эвноей в сложные косички решений… И я принял решение.

Я вовсе не ощущаю ненависти к Тесею, сыну Эгея, да и боль, причиненная его отцом, уже притупилась в сердце.

Но Тесей должен умереть.

Мне не раз приходилось убивать — в бою, чтобы сохранить жизнь; холоднокровно, чтобы удержать власть; в ярости, рожденной ненавистью, что пожирает мое сердце. В убийстве нет величия. Каждый раз, когда убиваешь, признаешь свою слабость. Можно лгать о пользе и справедливости, но я давно знаю: эти слова прикрывают страх и бессилие. Я боюсь Тесея Эгеида. Именно поэтому убью его.

Прежде чем отправить афинян к Минотавру, я велел привести сына Эгея в свои покои. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Взгляд у Тесея был такой же, как у его отца два девятилетия назад — испепеляющий, пронзительный. Но я не отвел глаз и заговорил тихо и спокойно:

— Обычай кровавой дани установлен мной после того, как твой отец, Тесей, отнял у меня любимейшего из сыновей. Говорили ли тебе о том, что когда баси-левс Афин Эгей пришел ко мне просить мира, я пожалел, что не могу отплатить ему тем же, убив его любимейшего сына?

— Да, анакт, — отозвался Тесей, дерзко сверля меня взглядом. — Потому я здесь.

— Ты ведь собираешься биться с Минотавром. Наверно, распределил уже, что должен делать каждый воин, прибывший с тобой. Переодел двух юношей в женские платья, чтобы мужчин было больше.

Тесей на мгновение отвел взгляд, но тут же совладал с собой.

— Я не стану отрицать очевидное, раз уж ты раскрыл мой обман, анакт, — с царственным спокойствием признался он.

— Речь отважного мужа, — усмехнулся я. — Ответь, мысль, что ты — царь Афин, тебе уже привычна? Любишь ли ты этот город и его жителей, как надлежит царю? Ты готов умереть, чтобы избавить их от дани Минотавру?

— Зачем тебе знать об этом, анакт?! — Тесей снова полоснул по мне взглядом. Но я не страшусь ненависти басилевсов Афин и их проклятий. Если бы исполнилось все, что призывали на мою голову Эгей, Тесей, Скилла и те злосчастные родители, чьих детей принесли в жертву Минотавру за эти два девятилетия, я бы уже давно умер в страшных мучениях.

— Если я предложу тебе сразиться с Минотавром один на один? А все твои спутники отправятся домой?

Лицо Тесея осталось неподвижным, но в глазах в один миг я увидел сомнение, потом дикую ярость, которые тут же исчезли, и на меня впервые глянул хладнокровно-расчетливый, мудрый муж. И он спросил спокойно и твердо:

— В любом случае? Кто бы из нас ни победил?

— Клянусь Зевсом Громовержцем! — я поднял руку к небесам. — Клянусь своим отцом и водами Стикса…Я отпущу твоих спутников и отменю кровавую дань еще до того, как ты войдешь в Святилище. Но ты сразишься с сыном Посейдона!

Тесей не ожидал, что так легко вырвет у меня эту клятву. Он не мог представить, что можно лгать, поминая воды Стикса, и в то же время не верил мне, напряженно искал ту лазейку, которую я оставил, чтобы нарушить клятву. Но ее не было. Я не собирался нарушать данного юноше обещания. И он решительно тряхнул волосами:

— Да будет так, великий анакт. И я клянусь отцом своим, Посейдоном, что сражусь с Минотавром.

Я ударил в медный диск и повелел явившемуся на зов Нергал-иддину лично позаботиться о том, чтобы афиняне после того, как Тесей войдет в святилище, были доставлены в Амонисс и без препятствий посажены на корабль.

Воин поклонился и ушел. Тесей некоторое время смотрел на меня, потом произнес с нескрываемой ненавистью:

— Как бы мне хотелось сразиться с тобой, Минос, сын Зевса!

Я кротко улыбнулся.

— Мне тоже, сын Эгея. Повелеть стражам подать нам мечи и копья и самим удалиться?

Кровь прилила к лицу Тесея. Некоторое время он тяжело дышал, в точности как отец, перекатывая желваки на скулах, потом произнес, словно выплюнул:

— Мне будет мало чести победить тщедушного старца с трясущимися руками!

Я рассмеялся:

— Утешься, тебя ждет куда более могучий противник. Ступай, попрощайся со своими спутниками.

Сын Эгея поднялся и, коротко поклонившись, направился прочь из моих покоев.

Спустя некоторое время на Большом дворе собрались мои дети, придворные, афиняне. Тесей, омытый и умащенный, был облачен в новые одежды. На волосах его лежал перевитый алыми лентами венок из нежных нарциссов и жесткого мирта, что так любим Персефоной. Мрачные, насупленные юноши-афиняне стояли молча, девушки тихо плакали. А Тесей улыбался, словно его ждала не смерть, но праздник.

При моем появлении все стихли. Я поднял руку и, глядя в глаза Тесею, повторил то, что сказал ему наедине. Тот победно улыбнулся, слегка склонил голову в знак согласия и в полной тишине двинулся ко мне — спокойный, уверенный, подобный быку, обреченному на заклание. Быку, который внешне смирился со своей долей, но я видел затаившуюся на дне его угольно-черных воловьих глаз глухую ненависть. Такие же глаза бывали у Минотавра, когда я навещал его. Он подставлял свою морду под мою ладонь, а сам только и ждал, как бы улучить момент, чтобы поддеть меня рогом.

Запоздало заиграла пронзительная, рвущая душу на части музыка. Царевич преклонил передо мною колени. Я срезал у него прядь волос, посвящая Минотавру, осыпал зерном и окропил вином, после чего двое жрецов Астерия Быкоголового под жалобно-торжественное пение плакальщиц, медленно повели Тесея к святилищу, где безобразный сын Посейдона ждал свою жертву.

Женщины осыпали афинянина цветами. Некоторые подбегали и прикасались к нему — обреченный на смерть, говорят, мог принести удачу, словно тот бог, чьи изображения каждый год вывешивают критянки на деревьях.

В толпе я заметил Ариадну. Она протянула герою букет весенних цветов. До сих пор равнодушно взиравший на окружавших, Тесей благосклонно принял дар царевны, погрузил в него лицо и, должно быть, поблагодарил ее. Она тоже что-то сказала.

Тесей скрылся в переходе. Я совершил возлияние Посейдону и первый удалился с Большого двора.

На галерее меня нагнал Катрей. Бледный от ярости, он, тем не менее, сохранил внешнюю почтительность. Склонившись передо мной, подчеркнуто-смиренно спросил:

— Отец мой, великий анакт Крита и Киклад, значат ли твои слова, что ты, о, богоравный, отказываешься от плодов своей победы?

— Не от всех, — так же сдержанно произнес я. Катрей опускал ресницы, чтобы спрятать от всех глаза, такие же ненавидящие, как у Тесея. — Лишь от кровавой дани. Басилевс Эгей уплатил мне старый долг.

Катрей побледнел еще больше, и на скулах его заходили желваки. Голос стал уж совсем тихим и смиренным.

— Но ведь смерть твоего сына — оскорбление, нанесенное не только тебе. Разве не надлежит отменять дань после совета со своими гепетами, или хотя бы с наследником престола?

— Я еще анакт, сын мой, — подчеркнуто кротко улыбнулся я.

Сын поспешно склонился, тяжело перевел дыхание, но промолвил:

— Да, это так. Прости меня, мой богоравный отец, за то, что я дерзко посмел спорить с твоей волей.

О, этот короткий вздох, этот низкий поклон, который позволил моему наследнику скрыть лицо… Будь рядом Ариадна, она начала бы уверять, что ее брат умыслил против меня… Но я позволил Катрею и свите удалиться, поднялся наверх, уединился в своих покоях и приказал подать вина — не для того, чтобы, как в былые времена, вспомнить о прожитом, неведомым образом черпая в нем силу, а лишь для того, чтобы оглушить себя. Когда Итти-Нергал явился ко мне доложить, что афинян доставили в Амонисс, я уже был пьян. В ответ на мое мрачное молчание верный пес, не дожидаясь распоряжений, почтительно поклонился и удалился. Вскоре я услышал, как он вполголоса отдает страже приказания никого не впускать ко мне.

Я забыл об этом позаботиться.

Ариадна. (Первый год двадцать первого девятилетия правления

Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)

На следующий день я проснулся ближе к полудню. Голова раскалывалась, меня мутило. Поплелся в уборную и, едва нагнулся над зияющим отверстием, на дне которого плескалась черная проточная вода, выблевал все, что было в желудке. Рвота принесла некоторое облегчение. Я ударил в медный диск и стиснул зубы: его звон отдавался в голове. Слуги, стараясь быть совсем неслышными и незаметными, тотчас же явились на зов.

После горячей ванны и массажа я ощутил себя бодрее и поинтересовался у распорядителя Дисавла, ожидает ли кто меня с делами. Юноша отвел взгляд.

— Да, богоравный анакт…

Мне не понравилось, как он ответил. Встревожено спросил:

— Что случилось?

— Тебе лучше услышать об этом от людей благородных и мудрых, мой божественный анакт, — пролепетал Дисавл, уже не в силах скрывать свой страх. — Ужасно…

Спешно облачившись, я вышел в соседние с опочивальней покои, где обычно занимался делами.

Меня ожидала целая толпа во главе с Катреем. Сын был взбешен. Я это сразу понял, хоть он и пытался скрыть ярость под привычной любому царедворцу любезной личиной. Мне ли не знать, что означает это едва заметное трепетание тонких, словно выточенных резцом искусного скульптора, ноздрей, эти неровные пятна, проступающие сквозь темную кожу на скулах, этот волчий блеск глаз? Девкалион тоже старался держаться невозмутимо, но время от времени исподволь бросал на брата взгляд, словно молосский сторожевой пес, который готов броситься и растерзать любого, но, вышколенный, ждет слов хозяина, хотя и не понимает, зачем тот медлит. Лавагет Тавр виновато глядел на меня. Итти-Нергал, совершенно убитый, прятал глаза. На лицах других придворных тоже читались замешательство, смятение и страх. Ариадны среди собравшихся не было, хотя именно она первая являлась ко мне по утрам. Я вспомнил торопливый, шелестящий шепот слуг и подумал: они знали обо всем и были напуганы случившимся.

Я обвел присутствующих взглядом. Почувствовал, как предательски дрогнул угол рта, перекашиваясь в нехорошей гримасе.

Катрей метнул властный, подобный остроотточенному клинку, взгляд на Итти-Нергала. Тот глухо застонал и рухнул передо мной ниц.

— Что случилось, Нергал-иддин? — спросил я. — Встань и говори мне все, как есть. Не страшись моего гнева, ибо, памятуя о верной службе, я буду снисходителен к твоим проступкам.

— О, великий анакт, — сокрушенно произнес Нергал-иддин. — Богоравный Минос! Сегодня на заре жрецы Минотавра явились для того, чтобы посмотреть, ярится ли рожденный Пасифаей, или уже можно прибраться в святилище. И увидели, что сын Посейдона мертв!

Свершилось!!!

Я перевел дыхание и… не стал скрывать радости.

— Продолжай! Что с афинянином? Как ему удалось сладить с чудовищем голыми руками?

— Афинянин взял с собой в святилище стилет и убил им божественного Астерия. А потом… Он бежал из дворца!

О, мойры, мудрые и всемогущие!!! В том, что Тесей жив, нет моей заслуги, но я с радостью принимаю вашу волю!

— Ты улыбаешься, отец?! — слишком уж любезно осведомился Катрей. — Может быть, тебе ведомо и то, что написано здесь?

Мой наследник шагнул ко мне, помахивая перед собой восковой табличкой.

— Нет, — голос мой не дрогнул, — но я чаю, Ариадна пишет, что в точности исполнила мое повеление.

Сказал я по наитию, потому что дочери здесь не было, и по лицу Катрея, который на какой-то ничтожный миг не совладал с собой, я понял: пущенная наугад стрела попала в цель.

— Ты читал ее? — в моем голосе был обычный интерес, не более. Я умею скрыть от Катрея свои помыслы.

— Табличка запечатана, — за подобающей сыну и царевичу почтительностью я слышал: он истекает желчью. Нрав моего первенца подобен моему, но более необуздан. — Ариадна хотела, чтобы ты прочел ее первым. Как смею я читать то, что надписано моему отцу и анакту? Мне ведомо лишь, что моей сестры нет во дворце. И что воин Итти-Нергала, Клисфен из Эпира, охранявший врата в святилище Астерия, — последний, кто видел царевну. Она шла с афинянином и повелела ему выпустить их вдвоем.

— Почему же я не вижу здесь Клисфена? — поднял я бровь, глядя на все еще простертого у моих ног Нергал-иддина.

— О, мой богоравный анакт! — простонал тот с земли. — Я не решился вести его сюда, дабы он предстал перед твоим ликом и перед благороднейшими мужами Кносса. Но я выспросил его обо всем, едва он сказал мне, что выпустил ночью царевну из дворца.

Вот как? Я не ожидал.

— И что же сказала твоему воину высокородная Ариадна? Повтори, пусть слышат все.

— Она сказала: «По слову отца моего, анакта Крита, я приказываю тебе, Клисфен, выпустить нас из дворца и хранить молчание до утра».

Что же.

Ариадна знала, как поступить. И я не стану противоречить.

— Вы слышали? По слову моему так поступила царевна, и никакой вины нет ни на верном Клисфене, ни на отважном Нергал — иддине.

Не ждал я этого. Но, полагаю, не выдали меня ни взор, ни голос, ни дыхание. Сын мой, изогнувшись в почтительном поклоне, протянул мне таблички. Я уверенно взял их, скрепленные по две и запечатанные перстнем царевны. Сверху поспешно нацарапано: «Богоравному анакту Миносу — Ариадна».

Спокойно сломал печать, пробежал взглядом неровные значки:

«Отец! Прости меня и не гневайся, я поступаю по велению моего сердца. Стрела Эрота поразила меня, едва Тесей Эгеид ступил на берег Крита. Я сделала все, чтобы спасти Тесея. Я дала ему букет, в котором укрыла стилет, и вывела его из дворца, помогла достигнуть Амонисса. Я уезжаю с ним. Прости. Всеми богами заклинаю, позволь нашему кораблю уйти без преследования».

Это могло быть только правдой. Я смог сохранить победную улыбку на губах и произнес, словно бы самому себе, но для тех, кто был рядом:

— Хвала мудрой Палладе и благостной Афродите Урании.

Оглянулся на окружавших меня людей.

— Нет оснований для негодования и смятения. Ибо все, что свершилось, было сделано по моей воле, — твердо произнес я. — И по воле моего отца! Ибо…

Сколь ни горячо было мое сердце, боги дали мне твердый разум. Или у меня был хранитель, который, словно услужливый писец, вовремя подающий господину папирус или глиняную табличку, необходимую в этот миг, подсказывал мне нужные слова.

— …Ибо Зевс, анакт всех олимпийских богов, сказал мне, предрекая свершения этого девятилетия: «Великий год не истечет до конца, как свершишь ты, Минос, дитя мое, все, ради чего я сделал тебя царем. Распря моя с Посейдоном Потнием подходит к концу, и придет тот, кто нанесет ему последний удар. Страшись же не узнать моего избранника! Страшись перечить моей воле!»

Все уставились на меня в крайнем изумлении. Катрей хрипло произнес:

— Но ты послал Тесея одного биться с сыном Посейдона!

— Разве тот, кому помогает мой отец, нуждается в помощниках? — невозмутимо произнес я. — Я хотел лишь избежать напрасных жертв среди жителей Афин. Они были не угодны богам.

— Тогда отчего ты не сказал ничего мне, своему наследнику? — настаивал Катрей.

— Оттого, что был болен, — ничто не могло посеять в моей груди смятения. — И мысли мои не имели обычной ясности.

Катрей недоверчиво усмехнулся, кивнул головой. Не знаю, поверил он мне, или нет, но я продолжил:

— Зевс желал смерти чудовища, а я — брака между родами афинских басилевсов и анактов Крита. Возблагодарим же моего отца Эгиоха, Геру и Афродиту и будем молить Гименея, чтобы узы, соединившие мою дочь и афинского царевича, были крепкими. Ибо я чаю немалой пользы для моего царства от их союза. Теперь же ступайте, пусть приготовят жертву пресветлым богиням.

— Великий анакт! — осмелился подать голос Девкалион, и я повернулся к нему. — Еще с афинянами бежал мастер Дедал, прихватив с собой сына Икара и жену свою, Навкрату.

— Да будут боги благосклонны к нему! — равнодушно отозвался я. — Не столь уж велика эта потеря по сравнению… (слово, родившееся на моем языке, было лишним, но я нашелся и закончил без малейшей запинки) с тем благом, которое удалось нам приобрести.

Накануне. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

Старший писец Калимах робко вошел в хранилище табличек и свитков. Остановился у входа и, преданно глядя на меня, замер, ожидая, когда царь удостоит его вниманием. Я повернулся:

— Говори, мой почтенный Калимах.

— Великий анакт, завтра день, когда любой из жителей твоего царства или чужестранец может явиться пред лицом анакта и принести к ногам его просьбы и жалобы. Изволишь ли ты выслушать просителей?

— Я помню. И разве хоть раз, будучи в Кноссе, я отменил этот день?

— Не бывало такого, богоравный, на моей памяти, — ответил Калимах, опуская почтительно голову. — Но, может быть, ты доверишь это дело сыну своему Катрею?

— Разве я тяжело болен, чтобы не быть в состоянии выслушать просителей? — ответил я не терпящим возражения тоном.

Да, во дворце ничего не утаишь. После смерти Минотавра и бегства Ариадны я стал другим. Многие считают, что виной тому — душевная боль от расставания с дочерью. Это правда, мысль о том, что Ариадна любит и счастлива, служит мне слабым утешением. А еще — я устал. Когда знаешь: жить осталось недолго, каждый новый день встречаешь настороженно. Чего еще хотят от меня боги? Почему Танатос не приходит за моей душой? Я жду его, и мне трудно заставить себя думать о земных делах. Но суды меня не тяготили. Даже наоборот, веселили полуостывшее сердце.

— Лавагет Катрей, как подобает наследнику анакта Крита, будет завтра восседать рядом, и я готов преклонять слух к его речам. Ответь, много ли людей желает говорить со мной?

— Нет, великий анакт, — ответил Калимах, ставя передо мной большой ящик. — Их всего два десятка и три человека. Из них двадцать и два — это тяжущиеся с разных сторон. Все они, разумеется, желают принести свои слова к твоим стопам. Но некоторые жалобы, мне кажется, не стоят того, чтобы отвлекать тебя от более важных дел и забот.

— Есть ли у меня заботы важнее, чем благо моего народа и правосудие?

Я сурово посмотрел на писца. За прошедший со времени бегства Ариадны неполный месяц Катрей и так взял в свои руки бразды правления. Даже Калимах напоминает мне, что я зажился!

Тот, почувствовав мое недовольство, потупился и полез в ящик. Достал первый свиток папируса. Уставился на меня преданным, собачьим взглядом. Я рассмеялся — не столько перемене в его лице, сколько собственному гневу. Только что твердил себе, что устал, и заботы царя мне в тягость, а как озлился, едва мне намекнули, что пора уступить трон! Вот так, Минос, не смей лгать самому себе. Ты готов умереть, но желаешь оставить этот мир царем, пред которым смолкают все, и чье слово исполняется тотчас.

Я милостиво улыбнулся писцу:

— Начни же, мой верный Калимах. Без твоих забот слово правды не будет жить на моем языке.

— Да, богоравный анакт, — выдохнул он с готовностью и, почтительно приблизившись, начал читать со свитка.

Я внимательно слушал, время от времени задавая вопросы, иногда просил его обождать и перечитывал написанное сам.

Калимах точен и честен. Он умеет рассказать о деле, показав правоту и неправоту обеих сторон. Люди в устах Калимаха становятся похожими друг на друга, словно тени в Аиде, и с его слов я мог рассудить спор беспристрастно, однако решения свои выносил обычно только после того, как видел самих тяжущихся. Нельзя быть справедливым, не видя человека.

В лампе почти полностью догорело масло, прежде чем Калимах закончил говорить. Я опустил ресницы.

— Хорошо, Калимах. Я доволен тобой.

Писец облегченно улыбнулся и поклонился.

— Милости твои велики, анакт. И я рад, что могу хоть немного облегчить бремя, лежащее на твоих плечах.

— Что просители — позаботились о них?

Калимах позволил себе легкую улыбку. Я мог бы и не спрашивать.

— Они размещены в покоях Лабиринта, им дается вдоволь еды и питья, они не терпят ни в чем притеснения. К каждому из них приставлен раб или рабыня, которые служат им, как царским гостям. Только… здесь не все, анакт, — добавил он вдруг, кивая на ящик. — Сегодня, на самом закате, из Амонисса прибыл жрец Диониса, некий Бромий с Дии… — с Наксоса, так жители зовут свой остров после смерти твоего внука. С ним еще несколько человек, мужчин и женщин. Жрец говорит, что хочет лицезреть анакта, но не сказал нам, какое у него дело до тебя, богоравный. Примешь ли ты его, анакт?

— Нельзя отвергать посланцев богов.

Я помолчал, размышляя, потом добавил:

— Пожалуй, будет плохо, если, слушая речи вдохновленного бессмертными, я буду думать о тяжбах и жалобах простых смертных. Пусть он войдет последним. Сам пойди к нему, убеди, что так я буду более внимателен к его речам.

— В этом нет нужды, анакт! Ваши мысли сходны. Он желает говорить с тобой, когда остальные заботы отойдут от твоего сердца.

— Что же, — развел я руками. — Тогда он не станет обвинять меня в непочтительности к Дионису! Ступай и приготовь все к завтрашнему суду. Мы начнем сразу после рассвета. Смотри, пусть перед залой Лабриса не будет сутолоки. Пусть твои люди позаботятся, чтобы каждый молящий и тяжущийся являлся ко мне без опозданий, но и не томился, ожидая своего череда. Можешь идти, почтенный Калимах.

Писец поклонился и беззвучно исчез. Я достал из ящика папирусы, подвинул поближе лампу, долил в нее масла и, поправив фитилек, принялся читать. Макариос, хранитель этих покоев, внимательно уставился на меня, ожидая распоряжений. «А лицо у него настороженное, — отметил я про себя. — Знает, что ночь я проведу в хранилище, и боится, как бы не пришлось ему сидеть рядом с царем. Такое бывало. Помнится, когда благородный Ифимед пытался оттягать наследство у своих братьев, нам пришлось перерыть кучу табличек со времен правления Астерия, прежде чем я разобрался, кто чем по праву владеет».

Но завтра не будет сложных дел. Несколько жалоб от братьев и сестер, что не могут разделить наследство, крестьяне, затеявшие тяжбы из-за полей и пастбищ, просьба вдовы о помощи. Некоему Агапиту с Западных гор придется подождать хотя бы следующей лунной четверти, а то и двух, прежде чем я дам ему ответ: придется послать писцов, чтобы они порасспрашивали его соседей. Еще стоит подумать, как решить дело между детьми одного крестьянина от двух жен, чтобы между ними не разгорелась вражда, и каждый из тяжущихся остался доволен моей мудростью. А в остальном… день завтра будет легкий.

Я ободряюще улыбнулся хранителю:

— Ты можешь идти, благородный Макариос. Твоя помощь мне сегодня не понадобится. Если и придется вспомнить похожие тяжбы, я сам неплохо знаю, где что лежит, и с легкостью найду необходимое.

Оставшись, наконец, в одиночестве, я обвел взглядом стены. Деревянные полки громоздились одна над другой, сплошь уставленные глиняными табличками и ящиками с пергаментом. Их вполне хватило бы на постройку средних размеров хижины. Обычно люди оставались довольны моим решением, и покидали Лабиринт, прославляя справедливость анакта. Может, потому я так люблю эту маленькую комнатку с закопченным потолком?

Но сегодня в ней тоскливо. Мне всегда помогала Ариадна, а теперь я один. Моя мудрая, справедливая, целомудренная дочь… Моя истинная наследница…

А ведь сколько раз я молил Афродиту, чтобы она послала ей любовь! Я никогда не мог представить, как человек может прожить всю жизнь, ни разу не полюбив. Ариадна была неприступна, словно девственная Афина или Артемида. Но я не верил в то, что сердца бессмертных богинь были так же глухи к чарам Венеры, как трубит о том Осса. Тем более, я не верил в бесстрастие моей дочери! Иногда мне казалось, что Ариадна, вопреки запретам богов, пылает страстью ко мне, и только привычка владеть своим сердцем позволяет ей скрывать эту противоестественную любовь.

Помнится, она была еще совсем дитя. Я рассказывал ей об обычаях Та-Кемет и сказал, что владыка Высокого дома не может получить власть как сын царя. Но лишь женившись на собственной сестре, может надеть на чело двойную корону.

— А если у него нет сестры, или она умрет? — спросила тогда Ариадна.

— Мне говорили, что отцу невозбранно взять в жены дочь, — ответил я, не задумываясь.

— У нас тоже был такой обычай, — задумчиво проговорила Ариадна, — что царем становится муж царицы.

— Отец мой, Зевс, положил начало новому закону, когда сын наследует отцу.

— Это мудрый обычай, — ответила дочь, но меня тогда поразил ее печальный взгляд. Так смотрят утомленные жизнью люди, а не девушки, которые еще не достигли возраста, в котором родителям пора озаботиться поиском жениха.

И потом сколько раз я слышал от нее:

— Отец, я выйду замуж. Но не принуждай меня силой. Ибо, если мой муж не будет равен тебе мудростью, справедливостью и широтой духа, я стану презирать его.

И я поклялся ей, что позволю вступить в брак с любым, за кого она захочет выйти. Значит, Тесея она признала равным мне… Но почему утаила от меня голос своего сердца? Боялась, что царь во мне возьмет верх над отцом? Или напротив, знала, сколь ослаб духом Минос, сын Муту, смертный, ставший любимой игрушкой богов?

И отчего рыдает мое собственное сердце, и печень обливается желчью?

Дочь моя жива и, наконец-то, полюбила. Надеюсь, она будет счастлива с Тесеем. Такова доля всех, вскормивших дочерей. Они, рано или поздно, должны расстаться с ними. А мне так же тоскливо, как в ту пору, когда я оплакивал Андрогея. Мне больше не увидеть Ариадны.

Но довольно воспоминаний! Я заставил себя сосредоточиться на просьбе некоей вдовы Калисты, дочери Эномая, которая пыталась доказать свои права на поле у подножия гор, возле Феста, на которое покушался некий Стратоник, переселенец из Аргоса. Предки Калисты прибыли сюда вскоре после Катаклизма, и она подробно перечисляла всех своих праотцов, владевших клочком земли, который хотела сохранить за собой, но не в силах была обработать. У нее имелись сыновья, но по малолетству в поле пока не работали. Стратоник же упирал на то, что еще неизвестно, доживут ли дети до возмужания, а если и вырастут, то останутся ли на земле? Не погонятся ли за безбедной жизнью писца, не поманит ли их неверная удача воина и морехода? Да и во что превратится поле Калисты через год-другой, если она не найдет себе мужа?

Вдова принесла свои слезы к подножию моего трона незадолго до того, как явились корабли из Афин…

Нет, не надо об этом думать. Лучше хоть немного поспать перед завтрашним днем.

Я сложил в ящик свитки и пошел прочь из хранилища.

Интересно, что нужно от меня жрецу Диониса?

Бромий. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

— Бромий, жрец Диониса с Наксоса, — торжественно объявил Калимах.

Жрец вошел в зал. Черноволосый, с густой, окладистой бородой, высокий, крепкий, облаченный в широкую бассару и небриду из шкуры пантеры, он — среди наряженных придворных и гепетов — напоминал горшок-хитр для похлебки, нечаянно затесавшийся среди дорогих ваз, но держался свободно и даже по-своему величественно. За ним шла маленькая женщина, закутанная с головой в покрывало.

— О, великий анакт Крита, Минос, — воскликнул жрец, и я сразу подумал, что имя Бромий дано ему не зря. Голос у него действительно был громкий, низкий и чуть-чуть хрипловатый, словно вырывавшийся из боевого рога. — Я не стану докучать тебе просьбами и требовать награды. Просто хочу вернуть нечто, по праву принадлежащее тебе. Ты потерял драгоценность на берегу острова Наксос, что еще называют Дией. А я ее нашел.

Не дожидаясь моего ответа, он повернулся, почтительно взял за руку женщину и осторожно снял с нее покрывало.

Это была Ариадна — в повседневном шафранно-желтом платье, которое она обычно носила, и в котором бежала с Крита в ту злополучную ночь, не накрашенная, с волосами, распущенными по плечам, едва подхваченными простой лентой — в обществе Бромия некому было прислуживать царевне. Но, несмотря ни на что, она была серьезна, спокойна и величественна, как изваяние богини.

Я не сразу осознал, что это означает. Ариадну предательски бросили на Дии?! Что случилось между Тесеем и моей дочерью по дороге?

Я попытался прочесть ответ на ее лице, но оно было неподвижным, словно у статуи Афины, совершенно немым, как только что вылепленная табличка, поверхности которой еще не касалось стило. Мертвым. Однако, я понял, что таится за этой маской — мы были слишком похожи с Ариадной и легко читали в душах друг друга. Все силы моей мужественной дочери уходили на то, чтобы скрыть свою боль, гнев и… страх. Она боялась возвращения домой, ко мне?

Я не смог усидеть на троне. Поднялся и, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, пошел к ней навстречу.

— Дочь моя! — прошептал я, заключая ее в объятия. — Возлюбленная дочь моя!

Ариадна осталась неподвижной и ничего не сказала. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но я чувствовал, как напряжено ее тело — словно туго скрученный жгут. Я повернулся к жрецу:

— Ты, Бромий, сын…

— Сын Семелы, — подсказал мой гость, широко улыбаясь. — Имя отца моего мне неведомо. Но имя моей матери созвучно тому, что носила мать бога, которому я служу.

— Многомудрый жрец Бромий, сын Семелы! Ты вернул мне величайшее сокровище. Будь гостем моим! Да отведут тебе лучшие покои в моем дворце и позаботятся обо всем необходимом, чтобы ты мог отдохнуть. Вечером мы принесем жертву Дионису и устроим пышное пиршество в честь веселого бога и его служителя.

— Великий анакт, прости! — воскликнул Бромий. — Не мне, неотесанному деревенщине, перечить тебе, но день, в который мой бог с радостью примет жертву, наступит лишь через три дня… Я не смею противиться своему богу.

— И я не смею, — отозвался я, про себя подумав, что, и верно, мне лучше побеседовать с наксосцем наедине. — Тогда вечером я приглашаю тебя разделить со мной трапезу, благородный Бромий…

Я посмотрел на Ариадну и, почувствовав, как слезы подступают к горлу, поспешно приказал:

— Все могут удалиться!

Зала Лабриса быстро опустела.

Я взял Ариадну за руку:

— Пойдем, дочь моя…

Вести разносятся по дворцу быстро. Придворные уже толпились в коридоре, с бесстыдным любопытством глазея на Ариадну. Она прошествовала мимо них, не накинув на голову покрывала, прямая и гордая, как богиня.

Но едва царевна оказалась в своих покоях, силы оставили ее. Закрыв лицо руками, она со стоном раненой львицы осела на пол. Я опустился рядом с ней на колени, глянул в перекошенное яростью лицо, и мне показалось, что сама Мегера, неукротимейшая из эриний, сидит передо мной.

— Прокляни его, отец!!! — воздевая к небу сжатые кулачки, выкрикнула она, глядя на меня воспаленными, сухими глазами. — Прокляни этого ублюдка гефестова недоноска и трезенской суки! Чтобы ему не доплыть до родного берега! Чтобы он достался на потеху финикийским пиратам!!! Пусть они позабавятся с ним вволю и напоследок затолкают редьку в его порванную задницу! Чтобы его оскопили в далеком Баб-или и приставили прислуживать раскормленным касситским бабам!!! Пусть мореходы во всех портах, спросив, где можно найти шлюху подешевле, услышат в ответ: тебе нужен Тесей!

Я и не думал, что моя, всегда сдержанная, дочь могла так браниться, и растерянно молчал. А она продолжала, временами судорожно, со свистом, втягивая воздух:

— О, Геката, моя многомудрая, ужасная мать! Услышь свою жрицу! Дай мне насладиться видом его позора! Я не хочу для него мучительной смерти, я молю: пусть бесчестье будет ему карой! О, Афродита! Путь он узнает, что значит любить и быть покинутым! Да потеряет сын афинского козла самое дорогое, что есть у него! Пусть все женщины, с которыми он разделит ложе, принесут ему лишь несчастья и страдания!

Она бесновалась, раздирая ногтями лицо, рвала волосы и одежду, колотила кулаками по полу — и не пролила ни единой слезинки.

Лучше бы она плакала! Мне становилось жутко, когда я слышал ее проклятия. Я слишком хорошо помню свою одержимость эриниями и знаю, как гневные богини съедают душу. Но что я мог сделать? Лишь терпеливо сидеть рядом, вслушиваясь в ее бессвязные речи. Постепенно я стал понимать, что же произошло на берегу Дии.

Бежав с Крита, на островах, подвластных мне, афиняне выбирали для ночлега пустынные побережья и малозаметные гавани. И на Наксосе-Дии стали в укромном месте. Мою дочь рано сморило сном. Ариадна не могла понять, почему суета сборов не разбудила ее. Может быть, вечером Тесей примешал в питье сонного отвара? Или причиной тому была усталость и палящее солнце?

Она не знала, почему с ней обошлись, как с простой заложницей. Еще вечером Тесей был с ней приветлив, а утром, проснувшись, Ариадна увидела лишь парус в море. Поняв, что ее бросили, моя дочь решила вернуться в Кносс и во что бы то ни стало покарать Тесея.

Я смог понять: афинянин не хотел ее смерти. Он оставил ей пищи и питья на несколько дней, не подумав, что моя дочь никогда надолго не покидала дворца, и даже если это случалось, целое полчище служанок неотступно сопровождало царевну. Может быть, мужчина бы не погиб в лесах Дии, но неопытная женщина?!! По счастью, Ариадне повезло.

Она собралась, было, разжечь костер и набросать в него сырых веток, чтобы дым привлек внимание проплывающих кораблей, но вовремя одумалась: мореходы могут продать красивую молодую женщину в рабство. Тогда Ариадна решила, взяв пищу и воду, двинуться вглубь острова.

Трудно сказать, что могло ждать ее там, но в первый же день она набрела на алтарь Диониса, и бог позаботился о ней. Она так и сказала: «бог». «Да, воистину, Бромий был посланником моего филетора», — подумалось мне.

Прошло много времени, прежде чем Ариадна, излив свою ярость, заплакала, бессильно упав на пол. Я не мешал ей. Потом, когда она изнемогла, сам помог ей избавиться от тесного пояса, юбок и туники, уложил в постель, принес воды напиться, сел рядом и поглаживал ее по голове, пока моя несчастная дочь не уснула.

Дионис Лиэй. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Тельца)

В свои покои я вернулся совершенно разбитым. Явившийся на мой зов раб подал мне кубок с неразбавленным вином. Я сделал пару глотков, опустился в кресло и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Хорошо, что сегодня не будет жертвоприношений и пира.

Вряд ли богам есть дело до Ариадны и Тесея. Нет ничего удивительного в том, что случилось — ни в том, что Ариадна влюбилась в Тесея, благородного, царственного мужа, отважного героя, готового бесстрашно принять смерть ради своего города; ни в том, что он, будучи в смертельной опасности, ухватился за любую возможность спасти себя и своих людей… Разве мне не приходилось поступать так же — там, под Нисой? Разве я не счел недостойным воспользоваться любовью Скиллы и бросить ее, едва утерял в ней нужду?

А на месте Тесея я бы тоже не взял Ариадну в жены. Каково жителю Аттики терпеть в доме властолюбивую и мстительную критянку? Да и моей дочери было бы с ним плохо… Видел я таких мужей на своем долгом веку. Да вот хотя бы — его сородич, Дедал. Мне всегда было жаль его Навкрату, как бывает жалко птиц, которых держат в золотых клетках. Там они не ведают нужды ни в корме, ни в питье. Ими гордятся, их любят. А вот летать в клетке нельзя.

Скольких достойных мужей отвергла Ариадна, чтобы броситься в объятия к этому Тесею…

Кто-то вошел… зашелестел завесой у входа. Я оглянулся — распорядитель Дисавл. Ах да, разумеется, мне еще надлежит побеседовать с Бромием…

Кинув короткий взгляд на клочок неба, видневшийся в световом колодце (солнце, судя по всему, уже близилось к закату), я распорядился об ужине и подарках, которыми намеревался оделить гостя, и, едва брадобрей привел меня в порядок, велел подавать угощения и звать почтенного Бромия.

Тот не заставил себя ждать. Омытый, умащенный, облаченный в новую бассару с широкой вышитой каймой, он спокойно прошествовал к столу и, почтительно приветствовав меня, опустил свое грузное тело в дорогое кресло. Наверное, так же невозмутимо, по-хозяйски, усаживался он за столы простых крестьян Наксоса на деревенских праздниках. Раб наполнил наши кубки и положил перед нами куски мяса.

— Восславим же Гестию, хранительницу моего очага, и великого бога Диониса, могучего и всевластного, — произнес я, совершая щедрое возлияние. — Я пожертвую твоему святилищу богатые дары. Но сейчас, жрец Бромий, сын Семелы, я хочу наградить тебя. Ты вернул мне сокровище, которое я ценю дороже собственной жизни.

Дисавл неслышно поднес мне золотые браслеты и каменный кубок работы самого Дедала, один из наиболее любимых мною, с изображением Лиэя, играющего с кошкой. Я протянул дары жрецу. Он с достоинством поклонился:

— Такие сокровища пристало преподносить богам и царям, — произнес он. — Весть о твоей щедрости, как и о том, что ты умеешь быть благодарным, Минос Зинаид, достигла даже дальних пределов Ойкумены! И теперь я вижу, что и за малую услугу ты платишь щедро, словно не земной владыка, но небожитель, равный по богатству самому Аиду Плутону.

Бромий осторожно взял в руки кубок, увидел резьбу и с удивлением поднял брови:

— Клянусь моей матерью, Дионис здесь — как живой!!! Кто же тот искусный мастер, не сам ли Гефест?

— Его зовут Дедал, — заметил я.

— Дедал Афинянин? — удивился жрец. — Как удалось ему сотворить этот кубок? Он никогда не видел Диониса таким. Ему это не дано. Ты, великий анакт, должно быть, стоял за его спиной и направлял его руку.

— Почему ты решил? — усмехнулся я.

— Потому что ты из тех, кто может разглядеть этот лик моего бога, — невозмутимо ответствовал Бромий. — В тебе есть что-то от Орфея, сына Аполлона. Он говорил мне о светлом юноше, стройном и сильном, словно виноградная лоза. Остальные видят или могучего мужа, или изнеженного юнца, или вовсе развеселого и буйного сатира, толстого, как винный мех.

Бромий явно походил на эту ипостась своего бога.

— А каков истинный облик… — мне хотелось назвать имя другой женщины. Мой Дивуносойо был сыном Персефоны, — …сына Семелы?

Я улыбнулся, чтобы предательски дрогнувший угол рта не выдал меня.

— Все, — просто ответил Бромий. — Дионис многолик, и каждый видит в его обличии то, чего ищет. Вот ты, например, ищешь наставника, который бы вывел тебя из мира мертвых к миру живых. А Орфей искал проводника в царство мертвых. Вам обоим был нужен сын Персефоны, Загрей, Дионис Хтоний, несущий тайное знание, похожий на вино в твоем кубке, утоляющее жажду и не туманящее разум. Не так ли?

И Бромий весело посмотрел на меня лиловыми, словно виноградины, глазами. Левый глаз слегка косил. У меня дыхание перехватило. Как я мог не признать его сразу?!

— Неужели ты… — едва слышно прошептал я. — Сам?!!

— Я так и знал, что надолго маской тебя не обманешь! — ответил Бромий (Дионис? Дивуносойо? Лиэй? — я не знал теперь, как его называть), смеясь, и провел рукой по лицу. Грубоватые черты задрожали, расплылись и сквозь них проступили другие, до боли знакомые, бережно хранимые в сердце. Я уставился на него. Лиэй улыбнулся, как ни в чем не бывало взял свой кубок, отхлебнул:

— Замечательное вино. Тефринское?

— Да… — я был благодарен ему, что он продолжил разговор, словно ничего не произошло. Глупо полагать, что столько лет спустя после нашего расставания в его сердце осталось что-то, кроме воспоминаний о смешном юнце, превратившемся в нелепого старика, который все еще влюблен в вечно юного, многоликого бога.

О, Минос, сдержи свое не в меру горячее сердце, забудь о былом! Вот тревоги сегодняшнего дня — займись ими. Не рушь воспоминаний, бережно хранимых на самом дне шкатулки твоей души. Они стары и хрупки, словно засохший цветок, рассыплются от неосторожного прикосновения — и не останется для тебя даже тени былого, которой ты можешь тешиться наедине с винным кувшином.

Лиэй отрезал кусок мяса от хребтины, лежавшей перед ним на каменном блюде, посмотрел на меня, укоризненно покачал головой:

— Ты снова ничего не ешь!

И добавил, глядя мне в глаза:

— Напрасно, Минос. Человек, утоливший свой голод, полон сил, а когда ты голоден, разум твой затуманен отчаянием.

Я усмехнулся и тоже занялся угощением. Есть мне не хотелось, и пока я расправлялся со своим куском мяса, Лиэй успел отдать должное и жаркому, и сыру, и медовым пирожкам. Наконец, Дионис насытился, и раб подал нам омовение для рук, поспешно унес объедки со стола и наполнил наши кубки вином из кратера.

— Ты можешь отослать рабов, великий анакт, — произнес Дионис. — Думаю, мы обойдемся без виночерпия и флейтисток.

Я покорно приказал всем удалиться, и Дионис продолжил:

— Зная тебя, Минос, полагаю, ты весь извелся от нетерпения, желая узнать о том, как я нашел твою дочь. Вряд ли я поведаю тебе многое о путях, приведших ее на Дию: твоя дочь скрытна и не стала мне рассказывать правду о том, какая судьба привела ее на мой остров. Я нашел ее в лесу. Она выбрела к моему алтарю (наверное, и на Крите крестьяне ставят такие камни в лесах и рощах, а на Наксосе их превеликое множество. Там меня чтят более других богов), упала на колени перед ним и воззвала к богам. Знаешь, я был удивлен, увидев в такой глуши женщину в столь роскошном платье, а едва она повернулась ко мне, сразу понял — это твоя дочь. Наверное, тебе не раз говорили, сколь разительно сходство между Ариадной и богоравной Европой? Я подошел к ней и заговорил. Убедившись, что я не стану злоупотреблять ее беспомощностью, Ариадна назвала свое имя и пообещала награду, если я доставлю ее к тебе. Я поклялся чревом своей матери, что помогу ей, потом взял ее на руки и отнес в свою хижину, чтобы она смогла подкрепить силы пищей и сном. А наутро мы отправились в город, чтобы сесть на первый критский корабль, идущий к родным пределам.

— И как она объяснила тебе, что с ней случилось?

— Сказала, что ее принудили покинуть твой дворец. Что афиняне под предводительством Тесея удерживали ее на корабле как заложницу и оставили на берегу, едва убедились в собственной безопасности. — Лиэй лукаво усмехнулся. — Я сделал вид, что поверил, хотя не знаю, какими путями можно было принудить царевну покинуть твой дворец. Ей не хотелось, чтобы я знал: она сама бежала из дворца. Влюбившись в Тесея, должно быть. И еще в одном я не сомневался: ты ничего не знал об этом, или даже противился этой любви.

Я только сейчас заметил, что мои пальцы выбивают частую дробь по подлокотнику, и сжал их в кулак, чтобы не выдавали моего волнения. Зачем? Лиэй, знавший меня до самого дна моей души, делал вид, что не видит следов моих волнений, словно я сидел перед ним на троне, безмолвный и неподвижный, а он говорил перед лицом анакта Крита.

— Все так. Доверься она мне — я не стал бы противиться их браку, хотя умом понимаю: они не были бы счастливы.

Лиэй вздохнул:

— Не стану скрывать: когда я вез Ариадну на Крит, то опасался, что ты велишь покарать ее, как предательницу. Но вижу, ты не схож нравом со своей матерью.

— Ты в чем-то можешь упрекнуть мою мать?! — выкрикнул я раздраженно и злобно, не сумев сдержать напряжения. Но Лиэй ничуть не смутился:

— Мне известно, что она готова была предать тебя смерти в первый год твоего царствования, ибо для нее держава всегда была важнее, чем родная кровь. Твоя дочь бежала с сыном врага…А еще мне показалось, что Катрей, сидевший подле тебя, был возмущен твоим милосердием.

Хотел ли Лиэй задеть язву в моей душе, или это вышло без умысла, но в ответ я бросил угрюмо:

— Катрей был зачат в дурное время. Может, ты слышал, что в ту пору на мне было проклятие Пасифаи, и я наполнял женское лоно не семенем, но скорпионами и змеями. Этот ублюдок точно порожден одним из этих гадов!

Дионис сокрушенно покачал головой и скривил губы в горькой усмешке:

— Похоже, из всех отпрысков твой наследник наиболее горячо любим тобой.

— Да, это так. Я с радостью бы передал власть в руки Девкалиона, если бы не знал, что узы крови не остановят Катрея на пути к власти. Его ничто не остановит!!! Тебе ведь приходилось слышать, что он чуть было не лишил жизни свою дочь Аэропу, застав ее на ложе с каким-то знатным паросцем?!

Лиэй недоуменно воздел брови:

— Вот как? Я слышал, он продал Аэропу в рабство.

— Продал, потому что рядом с ним оказался добросердечный Навплий, торговец. А собирался зашить в мешок и бросить в море. Навплий купил мою внучку за бесценок… Правда, потом позаботился о девушке, как о царевне, и нашел ей мужа — Атрея из Микен. И все же, когда до меня дошла весть, как Катрей обошелся со своим семенем… — я в гневе сжал кулаки, шумно перевел дыхание и не закончил фразы, оборвав ее на полуслове.

Потом продолжил:

— Когда-то давно жрец Аполлона сказал: Катрею суждено погибнуть от руки одного из своих детей. Теперь я верю: так и будет, тем более, что его сын Алтемен — горяч и безудержен, словно Арес или Посейдон!

Лиэй покачал головой:

— Потому дети Катрея живут на Родосе?

Я кивнул.

— Может быть, хотя бы к Алтемену и Апемосине боги будут более благосклонны, чем ко мне и Катрею…

И зачем я говорю ему об этом? Лиэю все равно. Сетующий старик утомителен… Но я продолжаю — так, словно его передо мной нет, и на столе — лишь всегдашний мой собеседник, наполненный добрым тефринским вином:

— У меня сердце сжимается от ужаса, когда я думаю, что ждет Ариадну, едва я умру. Будто мало ей горечи от предательства любимого и насмешек толпы. Осса и без того трубит, что моя дочь не нашла себе мужа не потому, что ее сердце не отозвалось на любовный призыв многих достойных мужей, а потому, что нет таких глупцов, которые взяли бы в дом потомство кносского паука, скорпиона в женском обличии!

Дионис встал, подошел ко мне, положил руки на мои плечи.

— Прости! — прошептал я. — Я становлюсь стариком, Лиэй… Ворчливым стариком, который утомляет слух гостя своими сетованиями.

— Мне не привыкать, — рассмеялся мой возлюбленный. — Минос, пойми же, это ты полагал, что мы в разлуке. Но неужели ты думал, что я могу просто так оставить тебя? И разве такое возможно — подумать, будто я могу не любить тебя, что бы с тобой ни случилось?

Руки его нежно заскользили по моим плечам, и я почувствовал на своей щеке его дыхание:

— И ты зря полагаешь, что я могу посмеяться над тобой. Да, ты походил на старика — в тот миг, когда поднялся и поспешил навстречу Ариадне. Вот тогда ты был старик, дряхлый старик, клянусь чревом матери моей, Персефоны! Сгорбленный, и ноги волочил по полу, и руки у тебя тряслись.

Он наклонился ко мне, и его щека почти коснулась моей:

— И в сердце моем родилась такая нежность, которой я не знал ранее. Ты — словно вино, Минос, с годами становишься все лучше.

Я зябко повел плечами и отвел его руки:

— Наша любовь была давно и она подобна прошлогоднему солнцу. Когда-то оно грело, но воспоминания о нем не помогут в пору зимних дождей. Я благодарен тебе за то, что ты был, и готов до конца своей жизни приносить тебе щедрые жертвы за спасение от смерти моей дочери. Но пути наши идут розно. У тебя свои дела, и тебе нет дела до моих забот.

Лиэй не обиделся, лишь задумчиво покачал головой:

— Как знать… Я не стал бы так поспешно отвергать мое участие, Минос.

Он поднялся с кресла, подошел ко мне и снова осторожно обнял за плечи.

— Дивуносойо! — с отчаянием выкрикнул я. — Ты вправду со мной, или я снова разговариваю с ойнойей? Может быть, Ате играет моими волосами?

— Ты хочешь других доказательств? — прошептал он, отыскивая губами мои губы.

* * *

Меня разбудил птичий гомон и солнечный свет: я проспал дольше обычного. Лиэй лежал рядом, лениво, как большая кошка, поигрывая моими волосами. Моя голова покоилась на его руке, и я чувствовал, как пульсирует кровь в его венах.

Я опустил ресницы, пытаясь снова связать в единое целое рассыпающиеся знаки недавнего блаженства: тепло и запах его тела, прикосновения рук и губ, прерывистое дыхание, солоноватый вкус на губах…

— Ты уже не спишь? — лениво промурлыкал Лиэй.

Вместо ответа я лишь подвинулся к нему ближе, прижался к его теплому боку. Мне не хотелось вставать. Снова надевать на себя личину невозмутимого, сильного, многомудрого царя, идти в совет, обдумывать грядущую войну, показывать, что дух мой силен и несгибаем, словно добрый бронзовый клинок…

Рядом с Лиэем я могу быть слабым и не бояться вызвать презрение, получить удар в спину. С кем еще я могу позволить себе такую роскошь? Есть ли то место, где можно быть только собой? Для меня — вот оно, на груди моего возлюбленного.

— Ты так радостно улыбаешься, Минос. О чем ты сейчас думаешь?

Я смутился.

— Ни о чем…

О, златоволосая Афродита Урания, прекраснейшая из богинь, ты благосклонна ко мне, раз позволила на исходе жизни снова обрести счастье!

— Мне кажется, я знаю, как помочь Ариадне, — произнес Лиэй, садясь и откидывая назад светлые волосы. — Конечно, это не исцелит язвы в душе твоей дочери, но, во всяком случае, покажет всем и каждому, что ни твоей, ни ее чести не нанесено урона.

— Не нанесено урона чести женщины, которая самовольно бежала с мужчиной, а он бросил ее? — скривил я губы в невеселой усмешке.

— Бросил не по своей воле! — азартно блеснув глазами, воскликнул Дионис.

Я не понял его замысла:

— Хотел бы я знать, по чьей же?

— По моей, — спокойно произнес Дивуносойо. — Это я, Дионис, сын Зевса, олимпийский бог, приказал ему оставить царевну на Наксосе — потому, что полюбил ее!

— Кто в это поверит? — хмыкнул я.

— Всякий — после того, как Ариадна станет моей женой, — отозвался Лиэй. — Отдай мне свою дочь.

Мне не пришло в голову столь простое решение. Был ли у Ариадны лучший выход? Стать женой бога, и какого бога!!! Мне ли не знать, сколь хорошо рядом с ним! Тем более, я скоро умру… Умру, оставив Ариадну в заботливых руках Диониса. Вот только одна мысль, словно крохотный уголечек, обожгла мне сердце: мне приходилось делить моего Дивуносойо с другими, но никто из них не был столь дорог моему сердцу, как Ариадна. И именно с ней мне не хотелось делить моего Дивуносойо! Ревность захлестнула меня, но, отогнав ее, я радостно воскликнул:

— Да, лучшего я и не желал бы! Но отчего ты не сказал мне об этом вчера, когда я сетовал на судьбу и тревожился о дочери?

Лиэй удивленно вскинул брови:

— Да потому, что я вчера не собирался жениться на ней! Эта мысль пришла мне в голову только что!!!

Прямолинейность Лиэя иной раз причиняла мне мучения, словно остроотточенный клинок. Я переплел пальцы рук и захрустел косточками. А он беззаботно улыбнулся и продолжил:

— Я пробудился, посмотрел на тебя спящего, вспомнил, как Ариадна спала в моей хижине, и вдруг решил: я ведь могу взять твою дочь в жены и тем развязать все узлы, которые Ариадна напутала на нитях ваших жизней.

— Зачем ты мне это сказал?!

— Про что? — не сразу понял он. — Про то, что не собирался жениться? А тебе хотелось бы услышать ложь о том, как я полюбил ее, едва увидев? Разве ты бы поверил?

Лиэй смотрел мне прямо в глаза. Произнес тихо, словно размышляя вслух:

— Ты хотел бы поверить в это! Нет, Минос, я слишком люблю тебя, чтобы лгать, и я не буду убеждать тебя, что замечал во взглядах Ариадны любовь ко мне. Может быть, будучи весьма сходной с тобой нравом, она и полюбит меня так же страстно, как ты. Но для этого должно пройти время, а нам надо торопиться.

Лиэй помолчал, как мне показалось, собираясь с духом, и докончил безжалостно:

— Ариадна еще не знает, что понесла от Тесея. Но я-то знаю наверняка!

Мне стало холодно.

— Откуда тебе знать?! — воскликнул я.

— Мне это дано. Ты чувствуешь, что кто-то скоро умрет, а я — зарождение новой жизни, — спокойно произнес он.

— Почему ты не сказал об этом вчера?! — я был готов ударить его.

— Вчера меня больше заботили другие помыслы. — Лиэй обнял меня, прижал к себе — ласково, как мать, утешающая ребенка. — Но не тревожь свое сердце. Я возьму ее в жены, увезу с Крита. Я стану ей защитой от пересудов и буду заботиться о ней и ее детях. Отчего ты встревожился?

— Меня страшит брак без любви, — прошептал я, нервно стискивая пальцы.

— Может, Афродита благословит наш союз, и любовь взрастет в наших сердцах, подобно многогроздной лозе, — беспечно засмеялся Лиэй. — А если этого не случится, что же? Я — из тех мужей, которые могут подарить жене свободу. В обмен на свою собственную.

Он обнял меня:

— Почему ты полагаешь, что у нас все будет так же плохо, как у тебя с Пасифаей? Разве иные пути, отличные от тех, что ведут Ариадну ко мне, привели тебя в объятия Дексифеи? Или ты не сетовал иной раз в сердце своем, что желал бы видеть на месте Пасифаи благородную дочь Огига? Или ты не был с ней счастлив?

Я кивнул и слабо улыбнулся. Лиэй был прав. Это сейчас, когда он был подле меня, я понимал: те, другие, являлись лишь слабой заменой ему. Так младенец, до времени отлученный от материнской груди и терзаемый голодом, берет в рот тряпочку с жеваным хлебом и поневоле довольствуется ею. Что же, такие дети тоже вырастают и живут. И я прожил… Просто мне хотелось, чтобы Ариадна оказалась счастливее своего отца. Не получилось…

— Не говори Ариадне, что она беременна, — попросил Лиэй. — Ей этого не надо знать. Но поторопись со свадьбой. А я попрошу Илифию, чтобы она, насколько возможно, задержала срок родов. Тогда все поверят, что это мой ребенок. Ну же, Минос, ты слышишь, что я тебе говорю?!

Да, возлюбленный мой. Я уже успокоился. Я слышу твои слова. «Ты можешь умереть спокойно, любимый». — Ты не сказал этого, но я услышал.

Я взял его руку, прижал к щеке:

— Спасибо, Лиэй.

— Я люблю тебя.

Я скоро умру. Это так легко, когда ты счастлив.

Ариадна. (Первый год двадцать первого девятилетия правления

Миноса, сына Зевса. Знак Тельца)

Когда я пришел к Ариадне, она уже давно поднялась. Облаченная, как подобает царевне, моя дочь обходила ткацкий стан — продевала уток меж нитей основы — и, спешно бросив свое дело, склонилась в почтительном приветствии:

— Да пребудет с тобой милость богов, отец.

Я улыбнулся:

— Они не оставляют меня, моя царственная дочь. И я полагаю, что среди их помыслов и ты не обойдена вниманием.

Она стояла, опустив глаза, сосредоточенно изучая узоры на мозаичном полу. Мне было бы проще сообщить ей ту весть, что я принес, если бы она не была столь напряжена. И потому я произнес:

— Не тревожься, Ариадна. Не оставляй своих трудов. Я рад видеть тебя у ткацкого стана. Коли ты принялась за обычные дела, смею надеяться, что вскоре в твоем сердце восстановится былой покой.

— О, благодарю тебя!

Ариадна с видимым облегчением снова занялась своей работой. Так было всегда, когда на сердце моей дочери было тревожно. Хитрые переплетения нитей приводили в порядок ее помыслы, умеряли гнев и волнения.

Я взмахом руки приказал служанкам оставить нас наедине, подошел к креслу и опустился в него. Сейчас мне было хорошо видно сосредоточенное лицо дочери — нахмуренные брови, упрямо поджатые губы.

— Неужели ты чувствовал, что я вернусь? — пробормотала Ариадна, не отрываясь от своего занятия.

— Почему ты так решила?

— К моему полотну никто не прикасался, — горько усмехнулась она.

— Просто я забыл распорядиться, а служанки, видимо, не решились ничего трогать в твоих покоях без моего позволения. Я не думал, что вновь увижу тебя. Еще меньше ждал, что увижу вот так. И хвала Дионису, что он помог тебе вернуться.

— Хвала всеблагому богу! — истово отозвалась Ариадна. — Он и тебе открылся?

— Да.

Значит, она знала, кто спас ей жизнь.

Мы снова замолчали. Я никак не мог приступить к разговору о грядущем замужестве. Хотелось узнать, что у нее на сердце.

— Ты выглядишь суровой и озабоченной… Былое все еще гнетет тебя?

Ариадна отрицательно покачала головой, взяла челнок с нитью другого цвета.

— Мне довольно знать, что ты отомстишь за унижение, пережитое нами. Тебе ведомо, отец: никогда не заботили меня войны и сборы даней. Мое дело — дворец и мир в доме моем. А во дворце многое изменилось, — в голосе дочери я уловил слабые признаки раздражения. — Меня не было всего дюжину дней, а Катрей уже все забрал в свои руки.

Я рассмеялся:

— О, царевна, не успела ты прийти в себя после долгого и опасного пути, а уже свиделась со своими «глазами и ушами» и обеспокоилась моей судьбой! Поверь, у тебя нет причин винить Катрея, — успокоил я ее. — Разве не берет он то, что ему принадлежит по праву?

— Или ты уже умер?! — вспылила Ариадна. — Повсюду шепчутся, что ты постарел, что пора передать корону молодому анакту, что ты нерешителен и страшишься Афин, потому не стал преследовать Тесея! А теперь, когда я вернулась…

Она яростно сдвинула брови, но так и не отвлеклась от своего рукоделия, продолжая раздраженно подбивать нитки.

— …Катрей недоволен, что ты не покарал меня за предательство!

Голос ее дрогнул, и она, закусив губу, сделала вид, что ничто не волнует ее больше ткацкого стана, потом продолжила тихо и печально:

— Хотя, как еще можно назвать мой поступок?! — она смахнула набежавшую слезу. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Ариадна не любит выказывать свою слабость — еще больше, чем я.

— Бедное дитя мое, — вздохнул я. — Ты просто выполнила то, что велели боги! Не терзай свое сердце, и запомни: я не страшусь шепота за спиной! И тебе не стоит думать об этом, чего бы ни надувала в людские уши безмозглая Осса-Молва, особенно сейчас.

Ариадна передернула плечами и не ответила.

— Ты ведь решила держаться так, словно ничего не произошло? И я не мог бы дать тебе более мудрого совета, царевна! Твердо иди своим путем и помни: моя любовь не оставит тебя, и, доколе в силах моих, я позабочусь о твоей защите.

Ариадна кинула уток, вздохнула, все еще не глядя на меня.

— Боюсь, у меня не хватит сил, отец…

Я подошел к дочери, обнял ее.

— Хватит, дитя мое. Ведь ты — дочь Миноса, Критского Паука.

Ариадна грустно усмехнулась, спрятала лицо у меня на груди.

— Я виновата перед тобой, отец… — прошептала она. — Мне кажется, я убила тебя. Долгие годы я заботилась о твоей жизни, и поверь: не смятенный дух говорит мне пустое! Я чую вонь измены, хотя покуда не вижу, откуда идет этот смрад. Во дворце умышляется зло против тебя!!!

— Пустое, Ариадна, — ласково произнес я.

— Ты не хочешь слушать меня, отец!!! — с отчаянием выкрикнула Ариадна и все-таки разрыдалась.

Я обнял ее, поглаживая по вздрагивающим плечам и волосам:

— Дитя мое, перестань мучить себя страхами и подозрениями, не терзайся угрызениями совести. Не о моей судьбе надлежит тебе думать сейчас, а о собственной.

— Отец! — воскликнула Ариадна, и в голосе ее послышались слезы. — Не разрывай мне сердце! Это невыносимо — вспоминать о том позоре, которым я сама покрыла себя!!! И…

— И о любимом, который тебя покинул? — докончил я.

— Как ты бываешь жесток… — простонала Ариадна, утыкаясь лицом в мою грудь.

— Ариадна, — ласково произнес я, — ты не сможешь залечить эту рану, пытаясь не думать о ней и ища забвения в пустых дворцовых заботах. Мне ли не знать?! Разве не покидал меня тот, кто мне дороже всех на свете? Разве не терзался я мыслями о том, в чем моя вина, почему я не удержал своего возлюбленного?

Ариадна перестала всхлипывать.

— Да, я забыла… наши судьбы похожи. Ведь тебя тоже бросил тот, кого ты любишь? Что же, может, и мне стоит идти теми путями, что проторены моим отцом. И как ты пережил этот позор?

— Боль утраты, дитя, только боль утраты, — поправил я Ариадну. — Я не считал, что Дивуносойо опозорил меня, не заботился о том, что скажут люди… Я оплакал свою потерю и нашел утешение в новой любви.

Ариадна подняла на меня недоуменный взгляд. Что было непонятно ей в моих словах — как брошенный возлюбленный может не считать себя опозоренным? Или как можно искать утешение в новой любви?

Но недоумение в ее глазах тотчас сменилось изумлением.

Я знаю, что она увидела. Сегодня утром вместо унылого облика постаревшего до времени мужа зеркало отразило сияющие глаза юноши. Мне даже показалось, что морщины вдоль рта стали не так заметны, а резкие черты лица чуть-чуть смягчились. О, Афродита Урания! Ты знаешь: когда смертный получает дар из твоих рук — о чем бы он ни думал, как бы он ни был озабочен — ему не дано скрыть от окружающих знак твоей милости. Ариадне ли не знать, что означают эти перемены? Сколько раз она посмеивалась надо мной, снова и снова уязвленным стрелой Эрота!

Глаза дочери стали колючими и холодными, тело напряглось.

— Как я могла забыть? Он вернулся и снова поманил тебя?! — желчно спросила она. — И ты, словно пес, бросился к нему, забыв о гордости? Ты — анакт величайшего в Ойкумене царства?!

— А ты… не бросилась бы следом за Тесеем? — язвительность дочери болезненно задела меня, и я с готовностью воздел свой скорпионий хвост с ядовитым жалом — прежде чем подумать, насколько разумным будет ответить ей тем же.

Смуглое лицо Ариадны стало землистым, черты исказились от невыносимой боли, на глазах снова выступили слезы и, набухнув, побежали по худым щекам. Она стиснула виски мелко дрожащими пальцами и потом, немного опомнившись, отчаянно затрясла головой:

— Нет!!! Нет!!! Разве только, чтобы убить его… невыносимо…

Сделав над собой еще одно усилие, Ариадна стиснула зубы, до синевы под ногтями сжала пальцы.

— Что же в нем такого необычного, в твоем Лиэе?

— Он любим мною.

— Морок!!! — зло прошипела Ариадна. — Ни один… ты слышишь, отец… ни один!.. Не стоит так дорого!!! И твой Лиэй — тоже!

— Жаль, что ты столь презираешь мужей, ибо сегодня один достойный юноша просил отдать тебя ему в жены.

— Достойный юноша?!!! — яростно сверкнула она глазами и тут же стиснула виски руками, отошла в сторону и прижалась лбом к стене, пытаясь остудить пылающую голову. — Коль ты считаешь его достойным, то, верно, мне будет за ним покойно.

Ариадна повернулась ко мне лицом — все еще мокрым от слез, но уже холодным и рассудительным.

— Ты выбирал мужей и жен для всех моих сестер и братьев. Ты искал для них тех, с кем они в покое могут прожить долгие годы. Ничто другое не тревожило тебя…

Она попыталась улыбнуться и кивнула:

— Я доверяю тебе, отец. Я согласна. Надеюсь, он не попрекнет меня былым.

— Ты даже не спросила имени своего будущего мужа! — в отчаянии прошептал я.

— Мне сейчас неразумно выказывать норов. Ты прав, мне надо искать мужа. Я не вижу иного разумного выхода для себя. Не бойся, я буду благодарна ему.

Ариадна приблизилась, погладила меня по лицу горячими, мокрыми ладошками:

— Коль это успокоит твое сердце, скажи: так как же его зовут? Не Эммер ли это, с Анафы?

— Нет, дитя мое. Это твой спаситель, Дионис.

Ариадна отвела взгляд, закусив губу в кратком раздумье, и я видел, как покачивает она головой, но не смеет возразить, а потом склонилась передо мной и произнесла с достоинством, подобающим царевне, и покорностью, приличной почтительной дочери:

— Я согласна стать его женой, отец, и благодарна тебе за заботу.

Эгей. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Близнецов)

Свадьбу Ариадны и Диониса отпраздновали пышно и шумно. Жених, явившийся всем в виде Диониса Кироса[75] — статного чернобородого мужа в венце из виноградных листьев, выглядел истинным сыном Зевса. Величественный и сдержанный, немногословный, но мудрый, он был истинным анактом рядом с моей дочерью. Ариадна, целомудренная и неприступная, как Паллада, восседала рядом с ним, и на губах ее играла едва заметная торжествующая улыбка гордой избранницы божественного жениха. Она выказывала свою радость и приязнь к Дионису. Но мне повсюду чудилась ложь. Спустя несколько дней я спросил у служанки, довольна ли ее госпожа браком и любима ли она супругом? Та с готовностью ответила, что Дионис ласков и обходителен с моей богоравной дочерью, но утром их ложе бывает едва смято, как будто Ариадна и Кирос прожили в браке многие годы.

Да и сам я, встречаясь взглядом со своей дочерью, видел в ее глазах небывалую доселе усталость и покорность судьбе — и только. Я молил Афродиту, принося ей щедрые жертвы, ниспослать им любовь и уповал на целительную силу времени.

С Лиэем мы, по существовавшему меж нами уговору, встречались только на людях. С той самой поры, как я передал ему согласие Ариадны на брак, он относился ко мне с почтительностью, приличествующей зятю царственного тестя.

Едва закончились свадебные торжества, я стал готовиться к войне с Афинами.

Узелки, затянутые на нити моей жизни, рвались один за другим. Накануне моего отъезда я узнал о гибели Эгея. Это случилось около полудня, когда Гелиос вывел свою колесницу на проторенную дорогу, и его лучи падали отвесно на землю. Мы приносили жертвы Зевсу, Аресу и Посейдону. Внезапно небо опрокинулось на землю, стремительно понеслось на меня, я взлетел над морем и заскользил над его виноцветной гладью, как сокол.

Позади уже остались Киклады, Эгина, и я видел знакомый до боли берег — корабли в гавани Пирея, людей, повозки, ползущие к Афинам, неприступный акрополь. Я опустился на стену крепости и увидел Эгея.

За эти годы афинский басилевс, сын смертных, постарел. Волосы его, некогда густые и русые, стали белыми — такими же, как мои, а когда ветер взъерошивал их, то мелькала розовая кожа на голове. Его мощная спина сгорбилась, а мускулистые плечи поникли, но я охотно верил, что этот человек еще крепок и подвижен, и невольно попытался вспомнить, сколько же ему лет. Кажется, без малого восемь девятилетий. Старый лев.

Басилевс стоял, опираясь на трость, и внимательно вглядывался вдаль, в сторону Пирея.

На стену поднялся молодой слуга с креслом и скамеечкой для ног. За ним спешила девушка с большим опахалом.

— Господин мой, сядь, твои ноги уже не столь сильны, чтобы ежедневно утомлять их, простаивая от рассвета до заката на стене, — с поклоном произнес юноша.

Эгей повернулся к нему.

— Дитя, — хриплым, но все еще властным голосом произнес он. — Дитя… Твои глаза острее моих. Постой рядом со мной. Ты скажешь мне, если появится корабль, на котором отправился к Миносу на Крит мой сын.

— О, великий анакт, — ответил юный слуга, — в Пирее ждет гонец. Едва корабль появится, он устремится сюда, и ты будешь знать о возвращении твоего сына ранее, чем корабль пристанет к берегу!

— И все же, — произнес Эгей, — стой рядом и смотри. Твои глаза остры, как у сокола, ты увидишь, под белым или под темным парусом возвращается корабль.

Юный слуга почтительно склонился, но на лице его отразились раздражение и тоскливая обреченность. Похоже, не первый день ему приходилось всматриваться в морскую даль.

Эгей опустился в кресло. Девушка-рабыня привычно замахала опахалом над его головой. Никто не смел нарушать тишины. Басилевс Афин напряженно всматривался вдаль — и уже не первый день, судя по покрасневшим, слезящимся глазам под морщинистыми черепашьими веками.

И тут я увидел за его спиной безобразного старца с черными, зловещими крыльями. Скорбно опущенные углы рта, погасшие, словно подернутые пеплом, слезящиеся глаза, согбенная годами спина. В одной руке у него был чадящий потушенный факел, а в другой — кремневый нож.

Танатос… Бог смерти.

Семеня на слабых ногах, он подошел к Эгею и срезал с его головы жидкую прядь волос. Руки его старчески тряслись. Вот он увидел меня, усмехнулся беззубым ртом и согнулся в изысканном, церемонном поклоне. И вдруг игриво подмигнул, словно похотливый любовник, назначающий мальчику скорое свидание. На мгновение безобразные черты его лица изменились, в тусклых серых глазах мелькнул юношеский огонек, и мне подумалось, что коли Танатос не явился в мир старцем, то некогда был необычайно красив. Но от его юной прелести осталась лишь слабая тень. А потом он взмахнул крыльями и с проворством ласточки взмыл в радостное, по-весеннему голубое небо, стремительно описал над Акрополем петлю и исчез.

На море показался корабль. Эгей приподнялся в кресле, неловко вскочил, прихрамывая, поспешил к краю стены. Я невольно метнулся туда же.

Поднявшись на невысокий парапет между зубцами, Эгей стал вглядываться. Раб тоже напряженно уставился в морскую даль.

— Кажется, тот самый корабль, великий анакт, — неуверенно произнес он.

— А парус?! — хрипло спросил Эгей.

Мальчик приставил к глазу неплотно сжатый кулак:

— Я не вижу, анакт.

Но старик, чьи глаза с возрастом стали дальнозоркими, уже все разглядел сам.

— Темный!!! Темный парус… — прошептал он побелевшими губами. — Темный парус!!!

Он оглянулся, словно ища у кого-то поддержки, потом, закрыв лицо руками, глухо застонал и сделал шаг вперед, в пропасть…

Забыв о том, что я лишь бесплотный дух, я кинулся удержать его, но не смог: плечи старика выскользнули сквозь мои плотно стиснутые руки, и он грузно полетел вниз. Тело его глухо стукнулось о камни и, отскочив, покатилось вниз, под откос, бесформенное, окровавленное.

Мальчишка и девушка отчаянно завопили, призывая людей, а в моих глазах мир снова покачнулся. Я увидел вблизи корабль, разительно похожий на тот, что заходил в гавань Амонисса. Но это не был корабль Тесея! «Эгей ошибся…» — мелькнуло в голове. И я очнулся на ложе в своих покоях. Вокруг толпились слуги, суетился лекарь. Пахло кровью — должно быть, мне отворили жилу. Покосился на руку: действительно, она была перевязана.

— Анакт пришел в себя… — шелест многих голосов пронесся по покоям. Вопреки тревоге слуг, я чувствовал себя вполне бодро.

— Это не нездоровье. Боги говорили со мной, — властно объявил я и прикрыл глаза, вспоминая свое видение. Суета в покоях мешала. — Оставьте меня одного.

Все потянулись прочь. И только Ариадна не подчинилась, присела на край ложа. «Я же просил Лиэя увезти ее с Крита до моего отъезда!» — мне стоило больших трудов скрыть свое раздражение. Я взял ее маленькую ручку в свою ладонь:

— Сегодня погиб Эгей.

— Последний из узлов, что ты завязал тогда, после смерти Андрогея, — прошептала она.

— Он бросился со стены акрополя, — продолжал я. — Увидел корабль под темным парусом и решил, что это весть о смерти Тесея. Нелепо. Корабль был другой. Тесей наверняка войдет в Пирей под белым парусом. Эгей умер с сердцем, отягченным горем. Страшно думать, что ты пережил любимейшего из своих сыновей. Это я проклял его в те дни, когда бы мне усладило сердце его страдание. А сейчас…

— Ты простил его? — удивленно спросила Ариадна.

— Два девятилетия прошло, — пожал я плечами. — Или ты о Тесее?

— Нет, об его отце, — отозвалась царевна, но по ее враз изменившемуся лицу, я понял, что снова задел незажившую рану, и поспешил перевести разговор на другое:

— Завершили ли жертвоприношение?

Ариадна печально кивнула.

Жаль, что она, жена Диониса, захотела остаться на Крите до моего отплытия на войну. Мне было бы проще, если бы я не видел каждый день ее унылого лица и страдальческого взгляда.

— Говори, — вздохнул я.

— Много недобрых знаков, отец, — отозвалась Ариадна едва слышно. — Я тревожусь за тебя. Мало того, что ты лишился чувств, так и не принеся ни единой жертвы, ветер разметал дым костров: ни Посейдон, ни Зевс не приняли наших даров и молитв. Недобрые знамения не дают мне покоя. Их слишком много. Вчера ночью я видела тебя во сне.

— Твои сновидения, о, жрица Гекаты, — устало усмехнулся я, — никак нельзя оставить без внимания. Что навеяли тебе боги на этот раз?

— Я видела тебя крылатым, отец мой. Крылья острые и черные, как у стрижей или ласточек. Слишком длинные. Ты шел по дворцу, а они задевали пол, заставляя тебя сутулиться, и ты говорил мне: «Видишь, Ариадна, едва у тебя отрастают крылья, ты начинаешь понимать, сколь неуютно с ними на земле». Так, жалуясь, ты поднялся на крышу дворца и легко шагнул вниз. Расправил свои прекрасные и, в то же время, зловещие крылья и устремился ввысь, навстречу закатному солнцу. Ты ликовал, а мое сердце все более и более сжималось от тоски. И я крикнула тебе: «Куда ты, возлюбленный мой отец?! Не оставляй меня!» А ты со смехом ответил: «Не спеши!»

Ариадна помолчала и добавила едва слышно:

— Я проснулась в слезах.

— Слезы во сне, дитя мое, предвещают большую радость наяву, — отмахнулся я беспечно.

Ариадна высвободила запястье и до хруста стиснула пальцы рук. Бросила раздраженно:

— Радость?!!! Отец, сердце чует недоброе. Дурные знамения, тревожные сны…

— Добавь еще в знамения, что Эхекрат разболелся, — отмахнулся я, смеясь.

— Твой банщик Эхекрат? — охнула Ариадна. — Что с ним?

— Страдает животом. Да так сильно, что я повелел призвать врачевателей, опасаясь, не черная ли немочь сразила его. Правда, меня успокоили. Жаль только, что в поход со мной он никак не успеет.

Ариадна нахмурилась.

— И что ты решил?

— Что я могу решить? Не можем же мы задерживать отплытие из-за болезни банщика, — вздохнул я. — Возьму египтянина Хеви. Говорят, он не уступает Эхекрату ни искусством, ни силой рук.

Ариадна нахмурилась:

— Все одно к одному. Богам неугодно это плавание.

— Не надрывай мое сердце, дитя, и не заботься обо мне, — я не сдержал раздражения. — Я — в руках мойр.

Я помолчал, глядя в бледное, перепуганное лицо дочери и добавил:

— И это — сладко. Ступай. Я хочу отдохнуть перед пиром.

Ариадна тяжело вздохнула, но подчинилась…

Я проводил ее взглядом. Разумеется, жрица Гекаты знала, что мы видимся наедине последний раз, и, я надеялся, поняла, почему я так настойчиво старался отослать ее прочь. Из людей, что окружали меня, мне было тяжело прощаться только с Ариадной. И с Лиэем.

Он явился ко мне в покои после пира. Я лежал, притворяясь спящим, в ожидании, когда во дворце стихнет привычная суета. Мне хотелось в последний раз побродить по его залам и переходам, полюбоваться росписями, знакомыми с детства, и, может быть, если хватило бы смелости, спуститься в подвалы, туда, где, по неверным слухам, с незапамятных времен женщины совершали тайные жертвоприношения Бритомартис.

Возмущенный шепот юного Дисавла у входа заставил меня открыть глаза. Раб стоял в дверном проеме, запрещающее раскинув руки:

— Анакт уже спит, о, божественный! Не гневайтесь на меня, но он повелел никого не впускать к нему.

— Может, кто-то и поверит в эту ложь, — небрежно отмахнулся пришедший, властно отстраняя Дисавла, и я узнал голос Лиэя, — только не я. Он и в юности никогда не мог заснуть в эту пору!

Раб вынужден был сдаться. Дионис легко прошел в темноте через малую комнату и уверенно направился прямо ко мне. Притворяться было бесполезно. Я сел на ложе, подтянув колени к подбородку.

— Когда ты сердишься, — Лиэй попытался улыбнуться, — у тебя глаза в темноте сверкают красным — как у моей пантеры.

Он опустился на край ложа.

— Зачем ты пришел? — проворчал я.

— Проститься, — виновато улыбнулся Лиэй. — Я больше не увижу тебя живым.

— Завтра в Амониссе ты будешь провожать мои суда в поход, — сухо бросил я.

— Прощайся так со своими сыновьями! — прошипел Лиэй и осторожно взял меня за руку. Я рывком высвободил запястье.

— Ты же помнишь мою просьбу!!!

— Ариадна знает, где я, — спокойно отозвался Лиэй.

— Я не хочу становиться между вами! — воскликнул я.

— Сердце твоей дочери никогда не желало меня, — спокойно ответил он. — И она не желает посягать на то, что принадлежит тебе, Минос.

Я сорвался с ложа, в ярости прошелся по маленьким покоям:

— Она тебе это говорила?! Да, говорила, я знаю… Но что она может знать сейчас, когда дух ее в смятении и разум затуманен горем?!!! И какое имеет значение, любили мы с тобой друг друга, или нет, если я умру, в то время как у нее впереди целая жизнь?!!!

— Тогда какое имеет значение, проведу я эту ночь с тобой, или нет? — спросил Лиэй. — Ведь ты хочешь этого. И твоя дочь об этом знает. И я…

Он поднялся, и медленно, как ребенок, который собирается поймать бабочку, направился ко мне. Я рассмеялся этому сравнению. Возлюбленный мой, ты забыл? Я не бабочка, я паук.

— Разумеется, хочу. Но ты — муж моей дочери, и потому — забудь обо мне.

— А ты — сможешь забыть обо мне? — воскликнул он.

— Воды Леты помогут, — невесело усмехнулся я. — Прости меня, Лиэй. И уходи.

Он вздохнул устало, отступил назад, тяжело сел на край ложа, уронил голову на руки и затих. Я все еще стоял в стороне — в растерянности и боясь пошевелиться. Никогда доселе мне не приходилось видеть Лиэя таким беспомощным.

— Я уже забыл, как думают смертные, — глухо произнес Дионис и взъерошил волосы. — Но ответь, и спустя несколько лет ты бы так же прогнал меня прочь?

— У меня нет этих нескольких лет! — ответил я, смеясь. — И я надеюсь, что несколько лет спустя в ваших с Ариадной сердцах родится не только взаимная приязнь, но и любовь…

Я подошел к нему, заставил подняться, слегка подтолкнул к двери.

— Ступай, мой филетор, тот, кого желает дух мой более иных людей. Ступай, не рви мне сердце. Пойми: с тобой и Ариадной мне прощаться тяжелее, чем с другими людьми. Уйди, прошу тебя. И прощай.

Лиэй неловко поднялся.

— Вы с дочерью стоите друг друга, — сказал он, улыбаясь через силу. — Упрямцы.

Лиэй направился к выходу и уже на пороге повернулся, посмотрел на меня долгим-долгим взглядом и произнес:

— Не хочу с тобой прощаться, мой клейтос.

— Не прощайся, — отозвался я. Странно, но в душе моей не было никакой боли. Последние дни все в моей жизни складывалось легко. — Мы и тогда не прощались.

Он развернулся и решительно зашагал прочь по переходам.

Наутро мы покинули Крит. Проводы в Амониссе нам устроили пышные. Катрей, величественный и невозмутимый, до удивления похожий на меня, стоял на возвышении. Царская корона еще не увенчала его голову, но держался он уже, как настоящий анакт Крита.

Путь домой

Умирают те, кто не успел сделать свою душу бессмертной.

Никос Казандзакис.

Кокал. (Первый год двадцать первого девятилетия правления

Миноса, сына Зевса. Знак Рака)

Богам было неугодно это плавание.

Едва мы отошли от родного острова в открытое море, разыгралась ужасная буря. Бешеный Эвр[76] разметал наши суда. Он дул, утихая лишь на короткое время, словно играл с тем небольшим флотом, который сопровождал «Скорпиона», давая нам передышку ровно настолько, чтобы мореходы не погибли, обессилев в борьбе со стихией, а потом принимался за старое, снося наши суда на закат. Каждый раз, когда выпадала передышка, мы пытались найти хоть малый безлюдный остров, но море окрест было пустынно, и мы не замечали ни малейших знаков, которые указывали бы на близость суши.

Спустя семь дней, когда, наконец, воцарился полный штиль, я увидел, что от моего флота в дюжину судов подле «Скорпиона» остался лишь один корабль. Прочие затерялись где-то в бескрайних просторах моря. Мне оставалось только надеяться, что они уцелели и смогут вернуться.

На обоих кораблях мы не досчитались людей: эти семь дней нас, словно щепки, швыряло по морской глади. Тем, кто уцелел, осталось только возблагодарить богов, что они не отправились в царство Аида. Запасы воды подходили к концу.

Посоветовавшись, мы решили плыть на запад, поскольку ветер, скорее всего, унес нас в те пределы, где располагалось царство Главка и земли тирренов. Значит, позади нас на несколько дней пути простирается лишь огромная водная гладь, лишенная островов, и если в бурю нас несло сюда целых семь дней, то вряд ли мы могли вернуться на Крит менее чем дней за двадцать.

Выверив путь по звездам, мы на веслах пошли туда, где чаяли найти землю. И действительно, к середине второго дня впереди показалась суша. Мало того, на берегу виднелся довольно большой город. Мы не знали точно, что это за земли, и встретят ли нас дружелюбно, но выбора у нас не было.

Наше появление не осталось незамеченным. Едва мы нашли удобную гавань, как на берегу показался небольшой, около сотни воинов, отряд. Остановившись на расстоянии полета стрелы, они вскинули луки, но обстреливать не стали — замерли в ожидании.

Я подошел к борту и закричал, моля о помощи. Из строя воинов на берегу вперед выступил высокий, дородный, уже немолодой, но еще крепкий и мощный муж.

— Поклянитесь богами, что слова ваши правдивы! — немилосердно коверкая наречие ахейцев, выкрикнул он.

Я поднял руку к небесам:

— Отцом своим, Зевсом Громовержцем, клянусь, что не нарушу мирной жизни этой земли.

Предводитель внимательно поглядел на нас из-под широченной ладони и дал своим людям знак опустить оружие.

— Приблизьтесь! — крикнул он. — Мы не тронем вас.

Одет вождь был просто, почти бедно, только на запястье поблескивал массивный золотой браслет, но я, по величавой осанке и манере говорить, все же решил, что вижу местного басилевса. Вгляделся, пытаясь понять, куда забросила меня судьба. Мой собеседник был немолод и с трудом объяснялся на языке жителей Киклад. Не тиррен и не лестригон. Скорее всего, мы на Сицилии, и встречать нас вышел Кокал, царь сиканов.

Корабли пристали к берегу. Я спрыгнул на песок, за мной последовал Итти-Нергал и еще двое стражей. Отряд воинов подошел ближе и замер на расстоянии полета дротика. Они все еще не доверяли нам. Я решительно направился к предводителю и, приблизившись, произнес на наречии сиканов:

— Приветствую тебя, благородный Кокал, владыка славного Камика.

Басилевс прищелкнул языком, удивленный.

— Да пребудет милость Олимпийских богов с тобой, твоей семьей и твоим народом, — уже увереннее продолжил я.

— Приветствую и я тебя, чужестранец, — учтиво отозвался Кокал. — Я вижу, что корабли твои велики и крепки, хоть и изрядно потрепаны бурей. А величие твоей осанки и властность речи говорят мне, что ты — не простой смертный, но басилевс. Назови свое имя, дабы я мог оказать тебе честь, достойную твоего рода.

— Я — Минос, анакт Крита и Кикладских островов, — произнес я, приветливо улыбаясь.

Кокал был изумлен:

— Правда ли это? Неужели сам Минос Старый, сын Зевса, справедливостью и мудростью равный богам, явился в мои владения?

Он учтиво поклонился:

— Это великая честь для меня, о, анакт! Но что привело тебя ко мне? Чем я, скромный владыка этих земель, могу услужить тебе?

— О, благородный царь сиканов, доблестный Кокал! Я прошу тебя о гостеприимстве и помощи. Владыка морей Посейдон обрушил на нас свой гнев. Яростный Эвр унес мои суда далеко от намеченного пути. Позволь мне и моим воинам, полагаясь на твое гостеприимство, поменять оснастку, запастись водой и пищей.

Кокал склонил голову:

— Гость — посланник богов. И вдвойне честь, что я могу принять в своем дворце столь прославленного мужа. Вот тебе моя рука. Вам будет оказан радушный прием в моем дворце. Но твои воины весьма многочисленны, а мое жилище скромнее твоего Лабиринта. Я прикажу, чтобы им доставили все необходимое на корабли. Да не будут они знать недостатка ни в чем — ни в еде, ни в питье, ни в почете. Ты же возьми с собой тех, кого считаешь нужным.

И он протянул мне широкую ладонь.

— Благодарю тебя за гостеприимство, богоравный Кокал, — произнес я, улыбаясь. — Я возьму не более полутора десятков человек, остальные останутся на кораблях.

Нергал-иддин за моей спиной шумно выдохнул, выражая свое недовольство, и, едва вернувшись на «Скорпион», набросился на меня с упреками.

— О, многомудрый и богоравный анакт! — восклицал он, сверкая глазами. — Разве царь сиканов друг тебе?! Отчего ты так доверяешь ему?

В его словах была доля истины. Но мне думалось, что оскорбить Кокала недоверием было бы куда опаснее.

— Разве облик царя Кокала не являет знаки простодушия и доверчивости?! К вероломству такие люди не склонны, — отрезал я.

Нергал-иддин прорычал что-то под нос, но покорно склонился предо мной, показывая всем видом, что подчиняется с неохотой.

Сборы были недолгими. Вскоре мы двинулись вглубь острова. Я и Кокал шли рядом. Я рассказывал басилевсу о тех злоключениях, которые нам довелось пережить. Он внимательно слушал. Знавший не понаслышке тяготы жизни морехода, Кокал отлично понимал, что мы чудом спаслись от смерти.

— Воистину, мойры благосклонны к тебе и твоим спутникам, — заключил он, выслушав мое повествование.

— Они вдвойне благосклонны ко мне, — ответил я, — что ты с отрядом воинов оказался на берегу.

Кокал утробно хохотнул:

— Иначе и быть не могло. За морем мои воины следят непрестанно. Земли моего народа — лакомый кусочек для всех, кто ищет легкой поживы. Тиррены, например… Не прими в укор мои слова, но когда твой отважный сын укрепился на полуночных островах, он заставил печень моего отца не раз исходить желчью, нападая на наши земли, подобный жадному волку, пока отец не выдал за него одну из своих дочерей и таким образом не закрепил союз с ним. И теперь, хотя моя сестра уже покинула этот мир, я не страшусь кораблей твоего могучего сына. Однако мне не стоит уповать на то, что он не допустит до моих берегов алчных разбойников. Твои корабли заметили верные стражи, великий анакт Крита.

Я согласно склонил голову, произнес учтиво:

— И в моем царстве не принято оставлять побережья без защиты, доблестный Кокал. Верно ли я понял твои слова — ты находишься в союзе с Главком?

— Да, это так, — ответствовал Кокал.

Я окончательно успокоился. Даже если этот союз держится на страхе перед свирепостью моего сына, Кокал не захочет нарушать мир, хотя и зыбкий. Однако, думалось мне, два мужа, столь сходных нравом, могли и дружить.

— Я давно не видел неистового Главка, подобного Посейдону, — сказал я. — Твои же владения соседствуют с его. Может быть, ты расскажешь мне о нем?

— До меня не доходило вестей, что его одолевали болезни или неудачи, — охотно отозвался мой собеседник. — Что же до старости, подстерегающей нас всех…Твой сын — внук двух великих богов и неподвластен времени!

И Кокал добавил с видимым сожалением:

— Я водрузил царский венец на чело много позже, чем он покорил лестригонов и обосновался на северных островах. Но вот я уже стар, и волосы мои покрыты сединой, а он по-прежнему исполнен весенней силы и буйства горной реки. Э! Вот и Камик!

Столица царя сиканов — множество домов, беспорядочно лепившихся на склонах невысокой горы вокруг маленького дворца. Город был обнесен бревенчатым частоколом и рвом, словно укрепленный лагерь. Мы вошли в неширокие — как раз для одной, тяжело груженой повозки, — ворота, прошествовали узкими улочками. Появление царя не было редкостью для горожан. Попадавшиеся навстречу нам люди приветствовали Кокала со всей почтительностью, но без того благоговейного трепета, что сопровождал каждое мое появление на улицах Кносса, и во взглядах сиканов, обращенных ко мне, я не видел ничего, кроме любопытства. В простом одеянии морехода и без пышной свиты я не выглядел властелином половины Ойкумены.

Камик был беднее тех городов, которые мне приходилось видеть на Кикладах и в Пелопоннесе: не столь много глинобитных домиков теснилось вокруг твердыни дворца, а тот, возвышаясь на небольшом холме, был достоин разве что басилевсов убогой Кефалении и Итаки, или гористых земель Эпира. Того, кто строил дворец, заботила больше прочность, чем красота. Мощные стены были созданы в расчете на то, что во время набега жители города могут укрыться в нем. Но все же он заметно уступал крепостям Аттики и Истма. Не случайно Кокал так страшился внезапных нападений.

Посланный вперед вестовой сообщил о прибытии важного гостя. Во дворце нас ждали.

На невысоком крыльце перед портиком столпились гепеты Кокала. Завидев нас, на ступени дворца выплыла царица: еще нестарая, но очень толстая женщина, судя по чертам лица и одежде — тирренка. Следом за ней шли две юные девушки, рослые, широкобедрые и крепкие, удивительно похожие на Кокала.

— Это моя жена, — не без гордости произнес басилевс, — благородная Рамта. И мои младшие дочери, Ларисса и Алкиона. Войди в мой дом, великий и мудрый анакт Минос.

Под любопытными взглядами женщин и знатных сиканов мы прошествовали через небольшой портик в мегарон: довольно просторное помещение, низкий потолок которого поддерживался толстыми четырехгранными колоннами. Широкие глиняные и каменные скамьи вдоль стен и росписи на них тоже были выполнены на тирренский лад — судя по всему, этот полудикий народ служил здесь образцом для подражания — точно так же, как аргивяне и ахейцы старались во всем следовать за Критом. Кокал опустился на трон, я сел рядом, в кресло, поставленное подле хозяйского места. Тотчас Ларисса принесла таз и кувшин, полила мне на руки и, разув, омыла ноги. Алкиона наполнила вином чаши и с поклоном подала — мне и отцу. Я щедро плеснул в сторону очага:

— О, Гестия, старшая сестра моего отца, Зевса Крониона! Храни этот дом и даруй гостеприимным хозяевам спокойную жизнь на много-много лет вперед!

Щелкнув пальцами, я повелел одному из гепетов приблизиться и подать заготовленные подарки:

— Прими и ты, благородный Кокал, мой скромный дар в знак благодарности за твое гостеприимство.

Вещи для подарков были отобраны наскоро, но мой бронзовый кинжал в ножнах, украшенных лазуритом, небольшая шкатулка из ливанского кедра, обитая золотом (я хранил в ней масла и притирания), и несколько перстней произвели на не слишком привычного к роскоши Кокала немалое впечатление.

Тем временем к царю подошел человек — судя по одежде, слуга — и, низко поклонившись, вполголоса доложил, что все готово для омовения гостей.

— Ты утомлен долгой дорогой, великий анакт, — приветливо улыбнулся Кокал. — Пусть мои дочери проводят тебя, смоют с твоего тела морскую соль и грязь дорог, умастят утомленные члены оливковым маслом. Тем временем все будет готово для пира.

Танатос. (Первый год двадцать первого девятилетия правления

Миноса, сына Зевса. Знак Рака)

Подчиняясь почтительному приглашению Лариссы, я поднялся и последовал за ней. На выходе из мегарона нас догнал банщик Хеви. Обреченно косясь на царевну, он кинулся передо мной на колени и запричитал:

— О, богоравный анакт, да живешь ты вечно! Выслушай своего раба и не изливай на него гнева, подобного бурному ливню!

— Что нужно тебе? — со сдержанной суровостью спросил я.

— Скорбь грызет мою печень! — воскликнул он. — Почему ты отказываешься от услуг верного твоего раба? Разве я плохо омывал тебя? Разве смогут руки царевны так умастить твое тело, размять утомленные члены, чтобы ты смог восстать из бани полный сил, словно молодой бог?

За спиной банщика тем временем появился Нергал-иддин. Ему явно были по душе причитания Хеви, да и я предпочел бы своего банщика. Царевна растерянно оглянулась на меня: она и так едва понимала по-ахейски, а Хеви сильно коверкал слова.

— Чего он хочет, мой богоравный господин?! — переспросила Ларисса.

— Это мой банщик. Он сокрушается, что я отказываюсь от его службы.

Девушка рассмеялась.

— И я не стал бы терзать его печень, отказываясь от его умения, если бы не боялся обидеть тебя и твоего великого сердцем отца, — закончил я.

— Но ты и не обидел бы меня, о, богоравный анакт, — простодушно отозвалась девушка. — Хочешь, я просто укажу тебе и твоему слуге, где устроена ванна, лежат губки, масло, сухие холсты и чистые одеяния? А потом мы с сестрой подождем, когда ты омоешься, чтобы сопроводить в мегарон, на пир.

— Что же, царевна, пусть будет так, — ответил я и повернулся к Хеви, все еще лежащему ниц.

— Благодари благородную Лариссу и следуй за мной. Тебе же, Нергал-иддин, не следует беспокоиться. Оставайся здесь, с прочими мужами.

Хеви с готовностью метнулся к ногам царевны и подобострастно облобызал их. Итти-Нергал с недовольным видом побрел прочь, в мегарон. Сестра Лариссы, Алкиона вернулась к отцу — объяснить, что произошло. Тот, выслушав дочь, рассмеялся. Хеви, наконец, поднялся и направился за мной, с видом пса, которого хозяин намеревался оставить дома, а в последнюю минуту все же позвал за собой.

Миновав несколько скромно убранных покоев, мы вошли в небольшую комнату. Просторная глиняная ванна располагалась недалеко от высокого узкого помоста, застеленного грубым полотном. В углу, вмурованные в пол, находились два широкогорлых пифоса. Над одним из них поднимался густой пар. Судя по всему, воду только что вскипятили.

— О, богоравный Минос, сын Зевса, — с почтительным поклоном произнесла Ларисса, показав Хеви, где лежит все необходимое, — мы с сестрой будем находиться в соседних покоях и, если ты пожелаешь, можем поиграть на флейте и кифаре.

— Что же, — улыбнулся я. — Пусть будет так.

Освободившись от одежды, я спустился по ступенькам в ванну и сел на небольшое возвышение, а Хеви, взяв глиняный килик, принялся поливать меня прохладной водой и привычно-точными движениями растирать тело губкой. Однако, мне показалось, что египтянин торопится. Не успел я в полной мере насладиться покоем, который дарит горячая ванна в сочетании с приятной музыкой, доносящейся из соседней комнаты, как банщик уже протянул мне руку.

— Скоро будет готов пир, мой богоравный господин, да будет твое Ка благополучно во веки веков. Ведь ты не хочешь, о мой прекрасный господин, чтобы тебя ожидало великое множество столь благородных мужей? А я еще должен размять и натереть елеем твое божественное тело и осушить волосы, чтобы уложить их подобающим образом.

Слова его были разумны, и я нехотя поднялся из ванны. Хеви накинул на мои плечи покрывало, вытирая, и вдруг, ловко зажав мне рот, резко свернул голову набок, а потом с силой толкнул в спину. На мгновение показалось, что меня отбросили ударом в грудь, а потом я увидел, что стою возле горловины пифоса с кипятком, в котором плавает мое тело.

Так вот она, смерть?!

В юности, слушая рассказы матери, я полагал, что закончу свои дни на алтаре, чтобы сила моей уходящей жизни превратилась в благополучие Крита и обеспечила счастливое правление молодого царя. Но Зевсу были противны человеческие жертвы, и он запретил их. Жаль. Это была бы красивая и благородная смерть. Куда более красивая, чем эта — от рук банщика, подкупленного моим сыном, ибо кому еще могла прийти в голову мысль именно так лишить меня жизни? «Разумно и изящно», — привычно подумалось мне.

По бане разнесся исполненный ужаса вопль. Хеви, словно на самом деле обезумев от испуга, кинулся к моему телу, самоотверженно засунул руки в кипяток и, ухватив труп за волосы, дернул на себя. Хорошее движение, которым он поставил свернутую набок голову на место и позаботился о том, чтобы наверняка добить меня. Хотя это напрасно — я уже мертв.

На его крики вбежали царевны и не сразу поняли, что произошло. Потом Алкиона, заламывая руки, бросилась в мегарон, громко призывая на помощь, а Ларисса бесстрашно вцепилась в мертвое тело, и они, на пару с Хеви, вытянули его из кипятка. К этому времени небольшое помещение бани уже было заполнено народом. Итти-Нергал, яростно расталкивая всех, прорвался к Хеви и царевне, бросился к моему трупу, как безумный, припал к его груди ухом, тряхнул.

Хеви повернулся к Кокалу, воздел к небу обожженные руки, и, воя раненным зверем, воскликнул:

— Помогите же ему!

— Шея… сломана… — выдохнул кто-то из толпившихся вокруг сиканов, — О, боги!!!

— Царь… поскользнулся на мокром полу… Я… не успел… Наверно, он ударился… о край пифоса, когда падал… — истерически всхлипывал Хеви. Каков лицедей! Я бы и сам поверил ему, глядя в его честное, перекошенное ужасом лицо.

Банщик забился в новом приступе рыданий. Итти-Нергал не слышал его слов, в отчаянии пытаясь вернуть мою душу в обожженное тело, Кокал же сразу понял всю неизмеримость беды, свалившейся на его гостеприимный дом. Глухо застонав, он осел на пол и стал в бессильной ярости рвать на себе волосы и царапать лицо руками.

— Позор мне, позор!!! — стонал басилевс. — О, горе! Великий гость нашел смерть в моем доме… Гестия, великая сестра Зевса, чем прогневил я тебя? За что мне эта кара? Почему я не умер? Зачем ты, о безжалостный Танатос, сразил моего высокородного гостя?!!! Кто поверит теперь, что я не обагрил руки кровью доверившегося мне? О я, злосчастный!!!

Я хотел было броситься к нему, обнять, утешить. Но кто-то решительно перехватил мою руку.

— Твое прикосновение, Минос, сын Муту, может быть опасно для доброго Кокала. Вспомни Афины.

Я оглянулся. Передо мной стоял бледноликий юноша, тонкий и изящный, словно сошедший с фресок Лабиринта. Венок из голубоватых асфоделей, сияющих мягким светом, украшал его черные, пушистые кудри, а за спиной покоились величественно сложенные крылья, острые, словно у ласточки. В руке он сжимал только что потушенный факел.

Танатос?!

Да, несомненно, это был он, ничуть не напоминавший мерзкого старца, явившегося за Эгеем, прекрасный и благородный юноша, удивительно похожий на Андрогея.

Крылатый посланник Аида усмехнулся.

— Приветствую тебя, Минос, сын Муту… — произнес он мягким, низким голосом. — Ты так долго ждал этой встречи, и вот я явился за тобой.

Словно приглашал к изящной любовной игре…

— Твои пути были извилисты, о, прекраснейший из богов! — прошептал я, невольно отвечая в лад ему.

Танатос одобрительно усмехнулся, кинул быстрый взгляд в сторону суетящихся живых и скорчил брезгливую гримаску — точь-в-точь Дивуносойо.

— Шумно тут. Уйдем отсюда.

И не успел я ответить ему, как он схватил меня за запястье, и мы в мгновение ока оказались на крыше дворца. Танатос кокетливо, словно Ганимед, поправил растрепавшиеся волосы и продолжил с шутливым негодованием:

— Мои пути извилисты? Я кружу вокруг тебя вот уже добрые два девятилетия! Знал бы ты, как непросто мне с вами, потомками великих богов!

— Отчего же?

Боги олимпийские, как он прекрасен!!! Я совершенно забыл об охватившем меня сразу после смерти смятении, и даже предательство сына казалось сейчас чем-то далеким. Кровь заливала мое сердце, часто-часто била в висках. Мне было так же сладко, как в те мгновения, когда стрела Эрота впервые впивалась в мое сердце.

— Неужели ты полагаешь, что я могу исторгнуть душу из тела, не готового расстаться с ней?! — спросил Танатос. — Увы, этого мне не дано! Потому ни один из вас, детей богов, еще не умер смертью, которой желают все люди — на ложе, когда душа едва держится за изношенную годами и болезнями плоть. Ваши тела слишком прочны и долговечны, потому и болезни обыкновенно вам не страшны. Хорошо если удается настигнуть вас на поле брани. Но и там детей бессмертных нелегко одолеть. Остается только ждать, когда коварные заговорщики сплетут вокруг обреченного сеть.

Юное лицо бога смерти озарил легкий румянец азарта. Наверное, в свое время Главк и Амфимед так же горячо рассказывали мне, как преследовали на охоте добычу, а она, миновав все препоны, ускользала от их дротиков.

— Я не знал, что ты ведешь охоту на меня, светлый бог, — усмехнулся я, — иначе подыграл бы тебе.

— Да-да! А сам каждый раз выкарабкивался из Стигийского болота! — Танатос возмущенно топнул изящной ножкой — так, что я вспомнил Милета. — Не бойся, я не гневаюсь на тебя, Минос, сын Муту, — он погладил меня по волосам, матерински нежно, как Дексифея. — Если бы ты сам заботился об охране собственной жизни, то давно бы сошел в Аид! Увы, за твоими недругами следили Ариадна и верный касситский пес. Хвала Эроту, поразившему сердце твоей бдительной дочери, а то и сейчас мне не пришлось бы беседовать с тобой!

Танатос приблизился ко мне с видом ребенка, доверяющего взрослому сокровенную тайну, глянул мне прямо в глаза и продолжил шепотом — так говорила со мной Прокрида:

— Знаешь ли ты, Минос, сын Муту, что среди тех заговоров, о которых предупреждала твоя мудрая дочь, не было ни одного, порожденного лишь возбужденным воображением верных стражей?

— Неужели? — улыбнулся я, завладевая тонкопалой ладошкой бога смерти. Тот усмехнулся, глядя мне в глаза, и не спеша, как изощренный в любовной игре юноша, высвободил ее из моих горячих пальцев.

— Может, ты и сейчас поверишь, что просто запнулся и нечаянно упал в пифос с кипятком? — сейчас я слышал голос Радаманта.

— Нет, я знаю имя убийцы. Катрей.

— Верно, — с довольным видом подтвердил Танатос, и сейчас в нем было что-то от моей богоравной матери.

— Изящно придумал, — усмехнулся я. — Он хорошо меня знал. И много раз Катрей покушался на меня?

— О, если я начну рассказывать тебе, кто и когда расставлял ловушки на твоих тропах, это будет весьма занимательное повествование! — захохотал Танатос, и сердце мое снова болезненно сжалось при мысли о Сарпедоне. — И Катрей, и Девкалион, уж если тебе так хочется об этом знать, а также Эгей из Афин, Мегарей Нисийский, Теламон и Пелей с Эгины, — он уже напоминал мне Итти-Нергала — не обликом, а манерой говорить, и голос у него стал чуть глуховатым, мерным.

— А Эак?

— По крайней мере, сам он приказов не отдавал, — сухо, как Ариадна, заметил Танатос.

Он походил сразу на всех, кого я любил когда-либо, но своего лица у него не было.

— Можно было спорить на то, кто меня завалит, — хмыкнул я.

— А мы и спорили с Гермесом, — с улыбкой простодушной Прокриды отозвался Танатос. — Я выиграл. Боюсь только, хитроумный Гермес докажет, что все было не так. Твои дети умны и отлично знают, как следует сделать, чтобы ниточка паутины увела подальше от хозяина.

— Вот как? Я хочу знать об этом! Назови хотя бы самые коварные их замыслы!

Танатос задумчиво возвел глаза к небу, припоминая. А я явственно увидел Парию.

— Люди Катрея два девятилетия назад подбили Эгея послать тебе в дар браслет с отравленной проволочкой в застежке, — наконец сказал он, — а позднее посланный им человек договорился с тирренскими разбойниками, напавшими на тебя — помнишь, в море у Кимвола, четырнадцать лет назад? И если бы не самоотверженность отравителя, что три года спустя под пытками сказал, что служит государю Сифноса Иолаю, то Ариадна узнала бы имя истинного господина этого человека. Или вспомни колдуна, который шесть лет назад пытался умертвить тебя, сжигая восковую фигурку?

Я расхохотался:

— Ты и этого безумца числишь опасным? Он мог навредить мне не больше, чем слепой щенок!

— Тебе — да, — горячо, совсем как Ариадна, предупреждавшая меня о грозящей опасности, возразил Танатос. — Потому что ты — сын бога. Не умри этот колдун под пытками, Ариадне удалось бы выследить доверенного человека твоего второго сына, Девкалиона. Ты же не считаешь своего младшего невинным дитятей?

— Пожалуй, из моих детей только Андрогей не был способен на коварные заговоры и тайные злодеяния, — вздохнул я.

— Еще Главк, — Танатос дружески похлопал меня по плечу и произнес ободряюще:

— Не огорчайся, ты не единственный сын бога, которому довелось умереть от предательства ближних. О! А вот и Гермес.

Гермес. (Первый день после смерти Миноса, сына Муту)

Я оглянулся. Легконогий посланник богов по-кошачьи мягко опустился на крышу дворца и направился к нам. Я и Танатос почтительно приветствовали сына Майи.

Тот широко улыбнулся, отвечая нам, не без любопытства окинул взглядом сына Никты-Ночи, иронично вскинул бровь и покачал головой:

— А я все гадал, каким ты явишься к божественному Миносу, сыну Муту? — И пояснил мне: — У него нет собственного лица. Он приходит к людям таким, каким они ожидают его увидеть. Ты, гляжу, не страшишься царства великого сына Хроноса, Аидонея Эвксеноса.

— Ты это говоришь, — почтительно ответил я вестнику богов.

— Оставь, брат, пустые поклоны и плетения словес, — похлопал меня по плечу Гермес. — Мне, вечному бродяге, это не по душе.

И, повернувшись к Танатосу, воскликнул:

— Вспомним о нашем споре! Кто же убил величайшего владыку в Ойкумене?

— Банщик Хеви, подкупленный Катреем, сыном Миноса! — заявил Танатос, и добавил, насмешливо кривя губы, — Так кто выиграл спор?

Гермес деланно вздохнул, стянул с запястья браслет тончайшей работы:

— Ты, конечно ты! Разве я посмею отпираться и хитрить в присутствии справедливейшего из судей Ойкумены? — он насмешливо покосился на меня. Кинул Танатосу браслет. Тот по-мальчишески проворно поймал его на лету, залихватски крутанул на пальце, прежде чем сомкнуть на запястье. Я невольно рассмеялся:

— Какая забота Олимпийскому богу, что думает о нем умерший человек? Пусть даже и был он величайшим из земных владык?

Гермес плутовато посмотрел на меня:

— Ты не простой умерший, Минос. Анакт всех богов счел, что ты достоин бессмертия. Тебя ждет место подле Зевса, — прищуренные в беспечной улыбке глаза смотрели испытующе. Улыбка враз сползла с моего лица. Я почувствовал, что на висках выступила испарина, и по спине пополз неприятный холодок. Ликовать ли псу, едва обретшему свободу, когда он снова чувствует железную длань хозяина, ухватившего его за ошейник? Я тридцать Великих лет служил Зевсу. Дольше, чем кто бы то ни было из смертных. Умерев, я чаял освободиться от службы…

«Не хочу!!!» — отчетливо прозвучало в голове. Но многолетняя привычка не выдавать сокровенных движений души взяла надо мной верх:

— Достоин ли я милости величайшего из богов? И все ли олимпийские боги возрадуются, увидев меня среди них?

Хитрый прищур глаз Гермеса был весьма красноречив. Сын Майи явно был из тех, кто умеет слышать невысказанные мысли.

— Ты бог по рождению, Минос. Смерть для тебя — лишь порог, переступив который ты отправляешься в дальний путь.

В отличие от шакалоголового Инпу или легконогого Гермеса мне не дано в точности знать чужие помыслы, лишь догадываться о них по едва заметным знакам. Почему он уклонился от прямого ответа на мой вопрос, и явно что-то не договаривал, будто играя со мной? Что утаивал вестник богов, лишь намекая мне? Я оглянулся на Танатоса. Тот стоял прямой, неподвижный, черты его лица стали жестче, острее. Как у богоравной Европы.

«Царь обязан совершать то, что должен. Он имеет меньше воли, чем прочие смертные, сын мой. Ежедневно его желания падают, срезанные серпом долга, благоразумия, пользы и выгоды. Только тогда в державе его царит мир и порядок, и люди восхваляют мудрость и справедливость анакта, — с детства наставляла нас моя великая мать. — Бойся перечить богам! Ибо за царскую непокорность ответит твой народ!»

Но я больше не царь.

Я умер.

Я заслужил покой.

Гермес не без иронии покачал головой.

— Богам не дано выбирать свои пути? — раз уж он слышит мои помыслы, что проку не доверять их языку?

— Нет. Ибо если они уклоняются от него — то никогда более их сердце не узнает покоя.

— И какой путь ждет меня? — сердце мое бесновалось, словно волк, которого посадили на цепь. Но я привык владеть им и смирять, подчиняя рассудку.

— Путь судии, преклоняющего слух к мольбам людей, говорящего им слово правды.

— Разве Дике и Эвномия, и мудрая Пейто не вершат эти дела? Или старые боги, родившиеся до Зевса, слишком строптивы? — твердо ответил я. — Зевс желает видеть цепного пса, всецело покорного его воле?

Гермес и Танатос удивленно посмотрели на меня, я прочел в их взглядах одобрение.

— Ты это говоришь, — наконец, произнес Гермес. — Видно, ты хорошо изведал нрав нашего анакта, раз прозреваешь его скрытые помыслы.

— А если я откажусь?

— Сойдешь в Аид, — слишком уж безразлично пожал плечами Гермес.

— Пусть иные боятся Аида, — спокойно возразил я. — Не мне, сыну великого Муту, страшиться его.

Гермес беспечно тряхнул густыми кудрями:

— Брат мой, поверь, у меня нет ни власти, ни желания принуждать тебя. Но повтори, не дрогнув, эти слова Зевсу. И довольно с нас пустых разговоров. В дорогу, мой брат!!!

— Да будет благополучен ваш путь. И да укрепится твое сердце, чтобы не дрогнуть при виде великого анакта, Минос, сын Муту! — Танатосу явно хотелось, чтобы я сошел в Аид. Он никак не скрывал своих помыслов. Но почему ни он, ни Гермес прямо не скажут мне всей правды?

— Потому что уста — мои и сына Никты — запечатаны запретом анакта всех богов, — повернувшись, пояснил Гермес. — Не трать свои силы на то, чтобы разгадать правду, лучше устреми взор в свое сердце и, выбирая, прислушайся к его желанию.

— Значит, судьба моя все же не решена окончательно?

— Аид просил выслушать твое желание, — ответил Гермес и нагнулся, поправляя ремешки на легкокрылых сандалиях. — Поспешим. Боги не любят, когда их заставляют ждать.

Что же, владыка обширнейшего царства, мне уже за то стоит быть благодарным тебе, что ты пожелал узнать, чего хочет ничтожный смертный?

Я решительно шагнул к Гермесу, и мы взмыли в воздух. Смертоносный сын Никты все еще стоял на крыше, но уже не юным царевичем, а зрелым мужем, отважным воином с суровым лицом. Я понял, что скоро для него найдется новая работа. Не к Кокалу ли он собрался? Я невольно остановился. Гермес в нетерпении оглянулся на меня и нахмурил брови.

— Поторопись, Минос, нас ждут!

— Убийца Хеви все рассчитал, — проворчал я, — и мой яростный сын отомстит ни в чем не повинному царю Камика.

— Вот как? — удивился Гермес. — Тебя это тревожит?

— Это несправедливо.

Сын Майи пожал плечами:

— Мойрам справедливость неведома, они разумеют по-своему. Но обещаю, я навещу твоего широкого сердцем сына, буйного Главка, до того, как люди известят его о смерти отца, и расскажу ему правду. Полагаю, Кокалу не придется платить кровью за то, что коварный убийца сделал свою работу в его доме. Но я с трудом верю, что мне удастся спасти его доброе имя. Осса сильнее меня, и чем нелепее ее бредни, тем охотнее им верят люди.

И он слегка подтолкнул меня в спину:

— Вперед!

И мы понеслись над волнами виноцветного моря, стремительно, как вихрь. Ветер свистел в ушах, трепал волосы. Но холода я не чувствовал, равно как и Гермес: полы его легкого дорожного плаща простирались за его спиной, словно орлиные крылья, а плоская шляпа-пилос чудом держалась на вьющихся, словно руно, русых волосах.

Я глянул вниз. Мы уже покинули Сицилию и мчались над морем. Гелиос гнал своих коней к дому, и воды под нами отливали пурпуром и расплавленным золотом. Владения Посейдона после многодневного шторма были безмятежны, и в сердце моем царило полное спокойствие. Зевс не сможет заставить меня поступить против моей воли. Эта мысль опьяняла. Раскинув руки, я с радостным возгласом взмыл в небеса и, словно пловец, легший на спину волны, улегся на воздушный поток. Он подхватил меня, понес, обгоняя Гермеса. Тот, весело свистнув, нагнал меня, и мы закружили в небе, смеясь, словно мальчишки.

Я чувствовал себя богом. И для этого мне не нужно было решение Зевса.

Эпилог

(Отрывок из рукописи, предположительно XIV века, Флоренция)

Когда очередь рассказывать дошла до мессера Джованни, он, подумав, начал так:

«Раз уж наш разговор зашел о том, как силы божественные, или напротив, дьявольские вмешиваются в жизнь человека, то я расскажу вам о моем знаменитом соотечественнике, Данте Алигьери, что написал комедию, признаваемую тонкими ценителями поэзии божественной. Хотя многие неученые люди и полагают, что мессер Алигьери сам видел круги ада, которые так живописал в своей поэме, что невозможно читать их без содрогания, мне не приходилось слышать, чтобы он надолго впадал в беспамятство и обмирал, как случается с теми людьми, которые побывали, по попущению Божию, в аду или в раю и вернулись живыми. Если же и были ниспосланы ему видения, то он созерцал их духовными очами и потом, в меру своего таланта, смог запечатлеть на бумаге. Тем не менее, ему все же довелось столкнуться с теми, кто знает о владениях Люцифера не понаслышке. Об этом я слышал от сына мессера Данте Якопо, а тому, в свою очередь, рассказывал сам отец».

Случилось это в последний день перед Великим постом, в Равенне, где, как вы знаете, наш великий соотечественник нашел приют в изгнании.

Всем вам известно, что празднества и карнавалы, которые устраиваются накануне Великого поста, зачастую переходят всяческие границы приличия. Будучи человеком весьма набожным, мессер Данте счел за благо в этот день покинуть город рано утром, и целый день предавался досугу, прогуливаясь в одиночестве за городом. Когда же он увидел, что солнце скоро начнет клониться к закату, то поспешил домой, чтобы успеть засветло. И хотя он выбирал не самые людные улицы, но так случилось, что почти у самых ворот его нагнали гуляки, сбившиеся в толпу и плясавшие морриску. Вернее было бы сказать, что некогда они начали плясать этот буйный танец, но, разгоряченные весельем и вином, вскоре утратили чувство меры, и теперь уже каждый выкидывал коленца, как ему заблагорассудится, едва ли слушая музыкантов, которые то ли от опьянения, то ли от усталости, играли весьма нестройно.

Предводительствовали этими гуляками двое юношей в масках, изображавших бесов. Одеты они были в очень короткие камзолы — настолько короткие и плотно облегающие, что мессер Алигьери принял бы их за мимов, если бы одежды их не были сшиты из самого добротного сукна, бархата и шелка. Да и украшения, несомненно дорогие, вряд ли могли принадлежать бродячим артистам. Оба юноши были весьма хорошо сложены и, несмотря на то, что вели они себя отнюдь не подобающим образом, мессер Алигьери решил, что они — знатного рода.

Желая из свойственного человеческой натуре любопытства узнать, чьи же сыновья эти двое, он стал пристально разглядывать их. Один из ряженых отличался более высоким ростом. Он изображал, должно быть, Вакха, поскольку лицо его скрывала харя с румяными толстыми щеками и осоловелыми глазами, на плечах болталась сделанная из шелка гирлянда в виде виноградной лозы, а в руках он держал некоторое подобие тирса. Второй был мал ростом, как если бы еще не достиг полного возраста, тонок и гибок. Голову его закрывала маска в виде оскаленной морды, наподобие песьей, над которой возвышались серебряные рога. Довершала этот устрашающий облик белая грива, спадавшая ряженному до пояса. К камзолу сзади был пришит длинный хвост. Этим хвостом он, действуя наподобие плети, весьма ловко захлестывал то одного, то другого гуляку и выкрикивал:

— Ты отправишься в пекло на два круга! А ты — на три.

— Ты милосерден! — кричали ему иногда, — Отправь его глубже!

Очевидно, несмотря на устрашающий вид маски и зловещие предсказания, гулякам это казалось смешным, и некоторые нарочно подбегали к нему и просили вынести им приговор. И каждый новый выкрик низкорослого сопровождался неистовым хохотом.

Мессер Алигьери, как ни старался, не смог признать в этих беспутных гуляках кого-либо из своих знакомых. Те же, отплясывая, все продвигались по улочке с богохульными шутками и, поскольку та была узка, все случайные прохожие были вынуждены следовать за безумным шествием — желали они того, или нет. Мессер Данте хотел ускорить шаги, потому что почитал неуместным для себя идти в такой буйной толпе, но он был уже немолод и утомлен прогулкой. Безумцы нагнали его, и он не успел опомниться, как неистово пляшущие пары оттеснили его куда-то в середину сборища.

Оказавшись среди гуляк, мессер Данте подумал, что только древним вакхическим шествиям подобала такая разнузданность, уравнявшая всех. За двумя юношами следовали как люди простые, вплоть до уличных женщин и нищих, так и богатые горожане, и даже знатные люди Равенны. Большинство из них прятали лица под масками, но мессер Алигьери узнал некоторых по голосам, телосложению или одеяниям. Люди плясали — иные сами по себе, некоторые же образовывали пары или небольшие, по три или четыре человека, хороводы.

Принужденный идти с ними, мессер Данте опустил пониже капюшон своего плаща и стал ждать, когда же гуляки дойдут до площади перед старинным баптистерием. Там, полагал он, можно будет выбраться из толпы.

Но, выйдя на простор, гуляки начали танцевать фарандолу, взявшись за руки. Когда мессер Данте проталкивался между рядами цепей, мимо него в бешеной пляске проскочили оба ряженных заводилы. Низкорослый, увидев его, воскликнул:

— Клянусь Вакхом! Это же великий Данте!

И, разомкнув цепочку, хотел прекратить танцевать. Его соседи стали с выкриками и смехом удерживать его. Образовалась сутолока. Тем временем мессер Алигьери, которому не было никакого дела до беспутных гуляк, смог, наконец, выбраться и отправился восвояси, по-прежнему выбирая как можно более безлюдные улочки. Однако вскоре он услышал поспешные шаги за спиной и оглянулся. Двое ряженых, что возглавляли беспутное шествие, спешили за ним следом. Мессер Алигьери счел, что хоть встреча с подгулявшими юнцами и не доставит ему удовольствия, однако, опасаться их тоже нечего, и остановился, ожидая.

Молодые люди ускорили шаги и нагнали мессера Данте. Они в весьма учтивых выражениях приветствовали его и сняли маски. Тот, что был выше ростом, оказался совсем юным. Лицо у него было приветливое, открытое. Белокурые волосы, веселые лиловые глаза, один из которых немного косил, добродушная улыбка — все располагало к нему собеседника. Низкорослый, к изумлению мессера Данте, оказался вовсе не мальчиком, но зрелым мужем, который если не достиг середины земной жизни, то, по крайней мере, приближался к ней. Цвет кожи у него был очень смуглый, а волосы, которые мессер Данте принял за прикрепленную к маске конскую гриву, — совершенно седые и длинные, как у женщины, — его собственными.

— Простите, о, величайший из поэтов Италии, — заметно смущаясь, произнес низкорослый, — что мы помешали вашему размышлению. Но я нарочно приехал в этот город издалека, чтобы иметь честь взглянуть на вас и говорить с вами. Сегодня утром и ближе к полудню мы приходили к вашему дому, но мне ответили, что вы отправились на прогулку, и я уже отчаялся встретиться с вами!

— С той поры, как мой спутник прочел вашу комедию, — добавил с веселой улыбкой второй собеседник, — он сделался одержим ею. Поверите ли, долгое время с ним нельзя было заговорить, чтобы он не вплел в свою речь хотя бы строку из вашего «Ада»!

Старший из собеседников, совсем смутившись, опустил голову, на темных щеках его выступил румянец.

— И хотя Фортуна была ко мне благосклонна, — продолжил он, — я все же досадую, что она подарила мне свою улыбку только сейчас. И я боюсь, что вы, посмотрев на наши одежды, сочтете нас людьми беспутными и пустыми, на беседу с которыми не стоит тратить время.

Учтивость разговора и изысканность манер убедили мессера Данте, что его собеседники — люди не только знатные, но и весьма образованные. Мало того, ему на своем веку приходилось повидать немало сильных мира сего, и мессер Данте решил, что низкорослый муж, судя по осанке и речам — один из них. Что до второго, то он был, видимо, богат от рождения и не спешил взвалить на свои плечи какие-нибудь труды, препятствующие приятному проведению досуга. Или же не сильно заботился о своей службе.

— Я вижу, благородные господа, что вы ценители поэзии, — с улыбкою сказал мессер Алигьери. — И, если вы располагаете досугом, то я буду рад пригласить вас в свой дом прямо сейчас, или в то время, которое вы сочтете более удобным.

— Простите, мессер Данте, — ответили враз оба собеседника, потом светловолосый замолк, а седовласый продолжил:

— К сожалению, дела завтрашнего дня заставляют нас спешить. Сегодня ночью я должен покинуть Равенну, если хочу до зари успеть туда, где должен находиться, призванный своими обязанностями.

— К тому, же, — вставил второй собеседник, бросив взгляд на низкорослого, — я хочу провести с тобой оставшееся время. Не забывай, ведь нынче мы должны расстаться и не увидимся до следующей зимы!

Мессер Данте учтиво поклонился:

— Я, господа, с радостью скоротаю путь, наслаждаясь беседой с образованными и благородными людьми.

Старший из собеседников просиял и с готовностью согласился сопроводить великого поэта до дома. Второй смиренно подчинился его воле.

— В таком случае, господа, — заметил Данте, — как я могу называть вас? Поскольку законы карнавала предписывают скрывать подлинные имена и лица, я готов принять любое прозвание.

Белокурый юноша, бросив короткий взгляд на своего товарища, отозвался:

— Мы в масках. Не сочтете ли вы обидным, если станете называть нас сообразно той личине, которую мы надели на время праздника?

И они показали свои маски, которые доселе держали в руках. Приглядевшись к оскаленной бесовской морде, мессер Алигьери заметил, что она, искажая черты и превращая их в уродливые, все же весьма сходствует с подлинным обликом его собеседника. Припомнив забаву, которой тот развлекал гуляк, мессер Данте догадался, кого изображает харя.

— Итак, я к вашим услугам, мессер Бахус и… мессер Минос? — ответил он, приветливо улыбаясь. Но при этом ему вдруг стало несколько не по себе, как если бы перед ним действительно стояли демоны, носящие эти имена. Желая прогнать страх, мессер Алигьери засмеялся и сказал:

— Весьма лестно, что вы, мессер Минос, выбрали для своего наряда облик, навеянный моей поэмой. Но отчего вы остановились именно на нем?

— Я родом с Крита, — простодушно ответил тот, — Минос родился там. И был на острове царем. У нас его чтят по-прежнему, но как человека, а не как демона.

— Но ведь после смерти, как говорит предание, он волею Юпитера стал судией над умершими?

Губы низкорослого на миг скривила полная желчи усмешка, в то время как младший собеседник расхохотался, как если бы мессер Данте сказал нелепицу.

— Или на Крите в это не верят? — удивился поэт.

— Верят, — с готовностью отозвался тот, кто назвался Бахусом. — Моему другу польстило, что вы вспомнили это имя в своей поэме, хотя он и полагает, что на том свете все устроено иначе.

— Уж не из тех ли вы философов, которые полагают, что со смертью прекращается бытие тела и души, как говорит Эпикур? — улыбнулся мессер Данте.

— Да хранят нас… наши ангелы, — едва заметно запнувшись, воскликнул «Минос». — Что может быть прекраснее жизни во всем ее разнообразии? Поверьте, даже оказаться в Аду — лучше, чем небытие! Но я полагаю, что… — «Минос» помедлил, как если бы хотел сказать иное слово, но в последний миг заменил его другим, — …Создатель, который есть любовь, на мой взгляд, мудрее и изощреннее, чем его полагают люди. И почему бы ему не предоставить всех людей, — тех, кто зовется праведниками, и тех, кого считают грешниками, — лишь самим себе? Ибо человек сам себе есть высшая награда и ужаснейшее наказание. И все зависит лишь от того, желает ли человек следовать своей природе и склонностям, или, устрашась, отрекается от самого себя.

Мессер Данте не без опасения посмотрел на своего собеседника и ответствовал как можно более спокойно, хотя и испытывал величайшее смятение:

— Многие люди, услышав эти слова, сочли бы их неподобающими христианину.

— И напомнили бы мне об адских мучениях? — не тая иронии, ответствовал «Минос».

— Неужели вас не устрашают те мучения, о которых говорят проповедники? — устрашился его словам мессер Данте.

— Некоторым проповедникам дано говорить убедительно, — заметив смятение собеседника и, очевидно, подасадовав на свою откровенность, ответил тот. — Вам, например! Вы обладаете даром делать вымысел необычайно правдоподобным. Я читал много повествований о том, что люди полагают увидеть в Аду, но вашему я поверил.

— Только моему?! — удивился поэт.

— Да, — просто ответствовал «Минос». — Хотя описание ужасных казней временами раздражало меня. Что за охота тратить усилия столь могучего ума на выдумывание ужасов? Будто сама жизнь недостаточно ужасна! Впрочем, от вашей поэмы нельзя ничего отнять, не изуродовав ее. И все же не в страхе ее сила, но в сострадании к тем, кого вы своим воображением обрекли на муки!!! Мне кажется, когда вы писали о них, ваше сердце обливалось кровью.

— Далеко не всех обитателей ада мессер Данте возлюбил, — заметил шедший рядом «Бахус». — Я не желал бы вызвать его ненависть, ибо язык его остер, словно нож, и жгуч, будто натерт уксусом и солью. Вспомни хотя бы строки, которыми ты так восхищался. О Фаринате.

— «Взгляни, ты видишь: Фарината встал. Вот: все от чресл и выше видно тело. Уже я взгляд в лицо ему вперял; А он, чело и грудь вздымая властно, Казалось, Ад с презреньем озирал», — тотчас отозвался мессер «Минос» с воодушевлением. — О, да!!! Вы были с ним жестоки, и все же не смогли отказать ему в величии духа! Вы, должно быть, отменно знали его нрав! Хотя ни за что не поверю, что он мог бы сказать о том, что его родная Флоренция была, «быть может, им измучена чрезмерно»! Ибо он убежден в своей правоте и, упорствуя в своих взглядах, с радостью принял бы любые мучения, лишь бы сделать по-своему.

Мессер Данте про себя отметил, что странный собеседник сказал это так, будто не понаслышке знал Фаринату. Однако он и предположить не мог, когда могло состояться это знакомство, ибо по всем признакам было ясно, что «Минос» родился уже после смерти этого отпрыска рода Делла Уберти. И, следуя наитию, он, придав голосу непринужденность, спросил:

— Значит, вы полагаете, что проповеди, читаемые в храмах..?

«Минос» нетерпеливо перебил его:

— Откуда тем, кто пока не прекратил свой земной путь, знать, что ожидает смертных за гробом? Возможно, проповедники и не лгут, а я ошибался. Но не в этом дело! Когда я читаю ваши строки, душевный трепет охватывает меня, а когда читаю сборник проповедей мессера Жака де Местра, я полагаю, что его экземпла вводятся лишь для того, чтобы пробудить нерадивых прихожан, задремавших в храме. А временами злюсь на его убежденность в том, что, запугав, удержит человека от свершения преступления. И потому я полагаю, что его проповеди вскоре забудут, а ваша поэма надолго переживет и своего создателя, и тех людей, с мыслями о которых вы ее писали.

«Минос» изрек это с такой уверенностью, будто это было не обычное суждение, но пророчество. И, поддаваясь смятению, овладевавшему его духом помимо разума и воли, мессер Данте осмелился спросить о других своих стихах. А заодно — о творениях иных поэтов, которые были им известны.

Его спутники, словно обрадовавшись поводу переменить разговор, охотно повели речь о поэзии, обнаружив немалое знание искусства стихосложения. Потом беседа зашла о творениях Аристотеля и Платона, где таинственные спутники снова выказали немалую ученость. Вскоре мессер Данте уже думал, что давно не имел чести беседовать со столь просвещенными и интересными людьми. И если в начале мессера Алигьери вводила в недоумение та бесшабашность, с которой его спутники предавались праздничному разгулу, то со временем он решил, что они — люди небывало жадные до знания и жизни, и потому к их слабостям стоит быть снисходительным — так же, как снисходителен он был к героям поэм Вергилия. Так, беседуя на возвышенные темы, мессер Данте и его спутники добрались до дома. Тут «Минос» и «Бахус» учтиво простились со своим собеседником.

— Мы не чаяли вас застать, — сказал мессер Минос, — потому передали вашему слуге небольшой подарок для вас, мессер Данте. Окажите нам честь, примите его. Ибо вы сегодня подарили нам несказанную радость.

В знак признательности он коснулся рукой одежды мессера Данте и вдруг нахмурился, встревоженно посмотрел на собеседника.

— Скажите, а последняя часть вашей комедии дописана?

— Она близится к завершению, — ответил мессер Данте. — Но этим летом сеньор Равенны Гвидо да Полента намерен поручить мне важное дело…

Мессер Минос озабоченно кивнул:

— Да, поездка в Венецию. Там нездоровые места, мессер Данте. Я умоляю вас, окончите свою поэму до отъезда! Ибо потом, боюсь, у вас не будет досуга заняться ею. И… прощайте, мессер Данте. Что-то подсказывает мне, что судьба более не сведет нас. Хотя, если вы вдруг окажетесь в моих владениях, то всегда можете рассчитывать на мое гостеприимство.

И, откланявшись, они заспешили прочь.

Пребывая в отменном состоянии духа после приятной беседы, мессер Алигьери вернулся домой. Там он нашел подарок своих случайных собеседников. Это оказалась книга в отличном переплете, на котором было вытеснено золотом «II Вап1». Внутри он обнаружил превосходно переписанные стихи своей комедии, с иллюстрациями. Мессеру Алигьери показалось, что он знает руку мастера, выполнившего их. И чем более он вглядывался в рисунки, тем более убеждался, что не ошибся в своих догадках. Единственное, что поначалу смущало его, было то, что этот иллюминатор скончался уже лет двадцать назад и никак не мог прочесть поэму. Но, вспомнив беседу со своими случайными знакомыми и поразмыслив, мессер Алигьери в страхе отложил книгу и осенил себя крестным знамением.

И всю весну неустанно трудился, чтобы завершить свою поэму.

Летом, как всем известно, мессер Алигьери действительно отправился в Венецию в составе посольства и заболел жесточайшей лихорадкой, которая, несмотря на усилия врачей, той же осенью свела его в могилу. Перед смертью, как я уже говорил, он поведал эту историю своему сыну Якопо. В доказательство её правдивости он показал ему книгу, и тот, рассмотрев ее, сам спрятал в сундук, завернув в бархат. Но после смерти мессера Данте ни книги, ни ткани, в которую она была завернута, детьми его найдено не было. Якопо, внимательно разглядывавший книгу, тем не менее уверяет, что она не могла ему пригрезиться».

Примечания

1

Анакт — царь, владыка. Здесь использован как титул самого могущественного правителя, в случае войны возглавлявшего сводное войско. Ср. с персидским «царь царей».

2

Ойкумена — мир, населенный живыми людьми.

3

Тимпан — ударный музыкальный инструмент. Большой бубен.

4

Цур — Тир, финикийский город.

5

Менее чем в три локтя — около 150 см.

6

Киаф — сосуд в форме чаши с одной длинной изогнутой ручкой, на ножке или без нее. Использовался как черпак во время застолий.

7

Ритон — в Древней Греции каменный, керамический или металлический сосуд воронкообразной формы с очерченной шейкой и ручкой. Часто изготавливался в виде головы животного или человека, использовался или на пиршествах, или в сакральных ритуалах.

8

Сиринга — тростниковая флейта.

9

Дивуносойо — архаичное написание имени Дионис. Дионис, сын Персефоны — см. Загрей.

10

Эреб — часть царства мертвых, место, где пребывает сам Аид с супругой Персефоной.

11

Лабиринт — Дом Двойной секиры, дворец критских анактов.

12

Гепеты — представители знати.

13

Гепеты — представители знати.

14

Ханаанцы — финикияне.

15

Тавромахия — дословно «борьба с быком», умение вести ритуальный танец.

16

Инпу — Анубис, бог-проводник душ в царство мертвых у древних египтян. Желая оказать уважение собеседнику, Минос произносит его имя по-египетски.

17

Ка — в древнеегипетской мифологии — одна из душ.

18

Кефтиу, Кефти — др. — егип. «критянин», Кефти — Крит.

19

Та-Кемет — древнеегипетское название своей страны, дословно — Черная земля.

20

Хозяин высокого Дома — фараон. Пер-оо (фараон) — дословно — «Его дом».

21

Ты это говоришь — на древнем Востоке это выражение могло обозначать просто «да».

22

Долихос — Бег на длинную дистанцию.

23

Сикль — около 8,3 г. серебра. Сикль и мина — серебряные денежные единицы в государствах древней Месопотамии. Сикль был равен 1/120 кг серебра, стоимость 225 литров ячменя, которая была равна среднемесячной плате наемному работнику.

24

аб-или — Врата бога — Вавилон.

25

Цари-пастухи — гиксосы, кочевое племя, в описываемый период покорившее Нижний Египет.

26

Древнеегипетская песня. Цит. по. Авдиев В.А. История Древнего Востока. М. 1953 г.

27

Здесь и выше — древнеегипетская песня «Жрица Хатхор». Перевод А. Ахматовой.

28

Таурт — в древнеегипетской мифологии — чудовище, пожиравшее души грешников; Эмпуса — в древнегреческой мифологии — чудовище — оборотень, обитавшее в царстве мертвых.

29

Ойнойи — сосуды для вина с носиками для удобства разливания жидкостей.

30

Лавагет — наместник анакта, начальник над войском.

31

Стихи Анны Богданец

32

Канфар — глубокий сосуд для питья в форме кубка с двумя ручками, преимущественно на высокой ножке; кратер — сосуд с широким горлом, вместительным туловом и двумя ручками; для смешивания крепкого вина с водой.

33

Амфора — овальный сосуд с двумя ручками и не обязательно острым дном, емкостью до 26 литров.

34

Гекатомба — жертва из ста животных в честь любого бога.

35

г. Юктас недалеко от совр. г. Ираклиона.

36

Песня о Гильгамеше.

37

Систр — шумовой музыкальный инструмент.

38

Керы — духи смерти.

39

Эниалий — один из эпитетов Ареса.

40

Эносигей — потрясатель земли — эпитет Посейдона.

41

Потний — Посейдон.

42

Катаклизм — дословно «наводнение».

43

Пифос — большой глиняный сосуд горшкообразной формы для хранения зерна, меда и прочих продуктов.

44

Небрида — накидка из цельной шкуры.

45

Великий год — срок примерно в 9 лет, который и лежит в основе периодизации правления Миноса. Начало великого года приходится на день весеннего равноденствия.

46

Анадиомена — рожденная из пены, эпитет Афродиты.

47

Басилевс — царь. Здесь применяется в значении «царь земли, подчиняющейся на правах союзничества и платящей дань более могущественному государю — анакту Крита».

48

Оры — богини, дочери Зевса и Фемиды, доброжелательные к людям, упорядочивающие жизнь смертных: Эвномия (добрый порядок), Дике (справедливость), Эйрена (мир). Также иногда называют четырех ор — олицетворение времен года. Афиняне чтили под именем ор Ауксо — произрастание, Талло — цветение и Карпо — плодоношение.

49

Хариты — богини красоты и женской прелести, воплощающие радость и юность. Разные мифы называют различное их число. Харит считают дочерьми Зевса и Эвриномы (или Гелиоса и Эглы), их иногда сближают с орами.

50

Кифаред — музыкант, играющий на кифаре. Кифара — древнегреческий струнный щипковый музыкальный инструмент, похож на профессиональную версию лиры. Имеет глубокую полость, использующуюся как объёмный резонатор.

51

Стегно — бедренная часть туши.

52

Пеан — гимн в честь бога, исполнявшийся хором.

53

Эринии — в древнегреческой мифологии богини мести.

54

Мегарон — зал на мужской стороне дома в жилищах кикладской и материковой Греции. Там проходили советы, пиршества.

55

Гидрия — глиняный сосуд для переноски воды.

56

Ларнакс — овальный или прямоугольный глиняный саркофаг, часто на ножках, в котором люди минойской и крито-микенской культуры хоронили умерших.

57

Этесии — (etesiai от греч. etos — год) — ветры-пассаты, господствующие летом в Эгейском и Средиземном морях.

58

Осса — богиня, олицетворяющая молву.

59

Панафинеи — самые крупные религиозно-политические празднества в античных Афинах, проводившиеся в честь покровительницы города богини Афины.

60

Песня о Гильгамеше.

61

Песня о Гильгамеше.

62

Оракул — имеется ввиду храм Зевса на горе Юктас.

63

Песнь о Гильгамеше.

64

Никта — богиня ночи, Гемера — богиня дневного света. Здесь — день и ночь.

65

Асти — нижний город, не защищенный стенами. Акрополь — цитадель, укрепленная часть города, обычно — на естественной возвышенности.

66

Хальма — игра, в которой участвуют от двух до четырех человек. Разноцветные камешки надо провести в противоположные углы доски, фишки с доски не удаляют.

67

Поклялись водами Стикса — самая страшная и нерушимая клятва в Древней Греции.

68

Известная колдунья с острова Огигии, сестра царицы Пасифаи.

69

Эрифа — позднее на этом месте будет построен Коринф.

70

Шпилька представляла собой длинный металлический стержень, заостренный на конце, так что опасение быть убитым таким предметом вполне обоснованы.

71

Пирриха — быстрый греческий танец. Название происходт от «пирос» — огонь.

72

Керусия — совет старцев.

73

Гипнос — бог сна, брат Танатоса, бога смерти.

74

Женщина, склонная к однополой любви.

75

Царственного

76

Восточный ветер.

Content

Татьяна Юрьевна Назаренко
Минос, царь Крита

Уважаемые читатели!

Порождение медного века

Бритомартис. (За три дня до воцарения Миноса, сына Зевса)

Лабиринт. (Третий день правления Миноса, сына Зевса)

Инпу. (Третий день первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Дивуносойо, сын Персефоны. (За пятнадцать лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

Зевс. (За двенадцать лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

Итти-Нергал-балату. (За три года до воцарения Миноса, сына Зевса)

Милет. (За семь лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

Дексифея. (За девять лет до воцарения Миноса, сына Зевса)

Минотавр

Зевс. (Пятый день первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Роща под Кидонией. (Первый месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Феано. (Второй месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Вадунар, сын Энхелиавона. (Первый месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Заговор. (Восьмой месяц первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Пасифая. (Восьмой месяц первого девятилетия благословенного правления Миноса, сына Зевса)

Ате, богиня безумия. (Восьмой месяц первого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Бык Посейдона

Зевс. (Начало восемнадцатого девятилетия благословенного правления царя Миноса, сына Зевса)

Гнев Посейдона. (Третий год двенадцатого девятилетия правления анакта Миноса, сына Зевса)

Минотавр. Минос-Тавр. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Пасифая. (Первый год восемнадцатого девятилетия благословенного правления царя Миноса, сына Зевса)

Бык. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Геракл. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Семья. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Европа. (За двадцать два года до воцарения Миноса, сына Зевса)

Минос. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Асклепий. (Седьмой год третьего девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Дедал. (Шестой год третьего девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса)

Нити в руках мойр

Пария. (о. Парос. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Весов)

Пасифая. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. На границе знаков Стрельца и Козерога)

Жертвоприношение. (о. Парос. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Весов)

Радамант. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Весов)

Паук. (Восьмой год шестнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса)

Ариадна. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

Мойры. (Первый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Овна)

Европа и Ариадна. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Граница созвездий Весов и Скорпиона)

Главк. (В море близ острова Зефира. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

Паутина. (В море близ острова Зефира. Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

Лаодок, басилевс Анафы. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

Эгина. (Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Близнецов)

Пляска Эвменид

Кефал. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Близнецов)

Главк. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Рака)

Мермер и Ганимед. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Рака)

Скилла. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Скорпиона)

Саламин. (Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Скорпиона)

Аид. (Остров Саламин. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Граница созвездий Скорпиона и Стрельца)

Дочери лакедемонянина Гиакинфа. (Афины. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Граница созвездий Скорпиона и Стрельца)

Эгей. (Афины. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

Эгей, сын Пандиона. (Афины. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)

Минос. (Кносс. Конец девятого года восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Козерога)

Нить Ариадны

Андрогей. (Конец девятого года восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Козерога)

Дань из Афин. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)

Тесей. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)

Ариадна. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)

Накануне. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

Бромий. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

Дионис Лиэй. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Тельца)

Ариадна. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Тельца)

Эгей. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Близнецов)

Путь домой

Кокал. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Рака)

Танатос. (Первый год двадцать первого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Знак Рака)

Гермес. (Первый день после смерти Миноса, сына Муту)

Эпилог

(Отрывок из рукописи, предположительно XIV века, Флоренция)

Примечания