User Windows

Кареев Н.И. История Западной Европы в Новое время. Том 3

Кареев Н. И. – История Западной Европы в Новое время. Том 3. Восемнадцатый век и Французская революция

Третья книга семитомного университетского курса Новой истории крупнейшего русского исследователя рубежа XIX-XX веков Н. И. Кареева.

Содержание:

Значение французской революции

Людовик XV

Тюрго

Неккер

Франция накануне революции

Мирабо

Созыв генеральных штатов 1789 и вопрос о реформах

Наказы генеральным штатам 1789

Периоды великой французской революции

Генеральные штаты 1789 и Национальное собрание

Значение французской революции

XXIX. Местное и европейское значение революции

Старая и новая Франция в XVIII в. – Положение между ними французского правительства. – Двоякое отношение революции к старой монархии. – Политическое воспитание французского общества. – Судьба политической свободы во Франции. – Общеевропейское значение революции.

Содержание:

Франция перед французской революцией

Французская революция и монархия Людовика XV и Людовика XVI

Значение французской революции в истории Франции

Значение французской революции в западноевропейской истории

Указания на литературу по теме «Значение французской революции» – см. во вступительной главе к этому тому

Франция перед французской революцией

В течение XVIII века в социальной жизни Франции совершался глубокий внутренний процесс. Старая Франция Людовика XIV продолжала сохранять свои прежние формы, не затрагиваемые никакими серьезными преобразованиями, которые бы их изменили заметным образом; но в этих старых формах развивалась новая жизнь, правда, сдерживаемая обветшалыми рамками, но все сильнее и сильнее их расшатывавшая, пока под напором новых сил старые формы не подались, и на развалинах прежних отношений не сформировался новый общественный строй, подготовленный предыдущим развитием. Система Людовика XIV продолжала в общем господствовать в официальной жизни Франции, но что рядом с Францией официальной, т. е. Францией королевской власти и версальского двора, католического духовенства и феодального дворянства, существовала другая Франция, самым рельефным проявлением этого была её литература с принципами, диаметрально противоположными тем, которые лежали в основе системы Людовика XIV. Мы видели, что самыми популярными идеями французской литературы XVIII века были идеи духовной и политической свободы и гражданского равенства. Порвав связь с традициями прошлого, эта замечательная литература сделалась органом совсем нового общества, в котором главную роль играли не представители старого католико-феодального строя, а иных общественных слоев, люди либеральных профессий разного звания и люди промышленно-торговых предприятий. Интеллигентная буржуазия XVIII в. сделалась главною сторонницею поступательного движения вперед и в требовании реформ заняла поэтому положение передового класса нации. В первой половине XVIII века она пошла бы еще за правительством, которое выступило бы на поприще преобразовательной деятельности, и ему она оказала бы поддержку, какой, например, не имел в Австрии просвещенный абсолютизм Иосифа II: выразителем новых стремлений был тогда Вольтер. Между тем на сцену не являлось ни монарха, ни министра, подобных позднейшим реформаторам в других странах. Правительство поддерживало старые отношения, и представители старой Франции не думали, чтобы им откуда-нибудь угрожала опасность, кроме разве вольнодумной литературы, да и та увлекала немало людей из тех самых общественных слоев, под которые она подкапывалась. Новая Франция, между тем, росла и делалась более требовательною. В средине XVIII в. ее уже не удовлетворяла программа Вольтера, т. е. реформы всякого рода, но без политической свободы, и вот именно свобода, проповедниками которой являются Монтескье, Руссо, Мабли и некоторые энциклопедисты, делается одною из наиболее популярных политических идей, одинаково разделявшихся перед 1789 г. и буржуазией, и привилегированными. Когда умер Людовик XV, две Франции уже стояли одна против другой, готовые к борьбе; вопрос был только в том, на чьей стороне будет государственная власть и уступит ли она новым влияниям времени. Революция 1789 г. была победою новой Франции над старою, но старая не умерла, и когда пал властелин, сам победивший революцию, чтобы действовать в духе своего рода просвещенного абсолютизма[2],она сделала отчаянную попытку клерикально-аристократической реакции против новых общественных слоев, поднявшихся в XVIII в. из прежнего унижения.

Французская революция и монархия Людовика XV и Людовика XVI

Одним словом, французской нации предстояло выйти на новую дорогу, но французские правители оказались не на высоте своего положения. В эпоху, когда троны других великих держав занимали Фридрих II, Мария Терезия, Иосиф II, Екатерина II, – во Франции царствовали совершенно опустившийся Людовик XV (1715–1774) и слабохарактерный Людовик XVI. Они оказались неспособными к роли инициаторов реформ, вытекавших из практических нужд государства, и это было в обществе, которое, наоборот, не так, как в других странах, само требовало реформ. Своею привязанностью к старым формам и неспособностью осуществить желания общества названные короли поселяли недоверие к власти, носителями которой являлись: то, чего не могла совершить старая монархия, должна была взять на себя «нация», заменившая в сознании передовой части общества прежние сословия (états). Правда, и положение французских правителей было более затруднительным, чем где-либо. В странах просвещенного абсолютизма правительствам приходилось иметь дело с одною консервативной оппозицией, но такая оппозиция существовала и во Франции, имея органом своим парламенты, но рядом с нею существовала еще и оппозиция либеральная, какой не было в других странах, да и она видела в тех же парламентах учреждение, обеспечивающее права нации посредством ограничения произвола власти. С разных точек зрения обе эти оппозиции, – старая и новая Франция, – могли быть и бывали недовольны правительством, но обе сходились на почве идеи политической свободы, хотя понимали ее различно, одни – в аристократических формах Монтескье, другие – в демократических формах Руссо и Мабли, одни – думая об участии в правлении для охраны своих привилегий, другие – стремясь к власти, дабы, обладая ею, изменить общественный строй в духе новых идей. Все это ставило правительственную власть между двух огней: и охранительная, и преобразовательная политика вызывали или ту, или другую оппозицию, а раз правительство решалось на сколько-нибудь крутую меру, против него готовы были соединиться обе оппозиции. При таких обстоятельствах во главе Франции должны были бы стоять не такие люди, какими были Людовики XV и XVI и большая часть их советников и руководителей, тем более, что и реформы требовались не одним общественным мнением, которое еще кто-нибудь мог бы обвинять в несоответствии с реальными нуждами страны, а общим расстройством и полнейшею негодностью старой системы. Французская монархия, взявшая под свою опеку общественные силы, приучила нацию смотреть на себя, как на нечто всемогущее, как на силу, во власти которой осчастливить или сделать несчастною всю страну; привыкши ожидать всего от власти, ей преимущественно и стали ставить в вину – и не без основания – печальное положение государства. Монархия Людовиков XV и XVI в сущности охраняла консервативные интересы, но это не мешало духовенству и дворянству накануне взрыва 1789 г. мечтать об ограничении благосклонного для них абсолютизма и тем самым идти вместе с буржуазией, которая не отделяла политической свободы от социальной реформы, Бедственное положение народной массы, бывшее источником смуты, и революционные идеи, органом которых стала пресса, действовали в том же направлении, подготовляя насильственный переворот[3]. Этот переворот, разрушивший «старый порядок» (l'ancien régime) и создавший современную Францию, не мог уничтожить вполне консервативные элементы прежней Франции, которые заняли по отношению к нему оппозиционное положение, а после 1814 г. стали во главе католико-феодальной реакции, – и в то же время не мог быть полным разрывом с прошлым, от которого революционная Франция унаследовала весьма многое и по отношению к которому революция очень часто являлась не переломом, а завершением предыдущего развития. В самом деле, революция, разрушившая прежний строй, во многом лишь завершала работу старой монархии, остановившейся, так сказать, на полдороге. Работа эта заключалась в разрушении старых католико-феодальных основ быта и производилась совместно королевскою властью и народною массою, союз которых – один из крупнейших фактов в истории Франции; но в общем старая монархия исполняла эту работу лишь настолько, насколько прежние порядки были неудобны и стеснительны для самой королевской власти, сделавшейся даже, наоборот, охранительницей тех сторон в этих порядках, которые были невыгодны и тягостны для одной народной массы. Если бы королевская власть и нация шли вместе, рука об руку, Франция должна была бы пережить свой период просвещенного абсолютизма и притом с более широким значением и с более глубоким влиянием, чем где бы то ни было; но французская история приняла другое направление, и работа, начатая, но не оконченная старой монархией, была завершена уже новыми силами. Централизуя страну, королевская власть, поскольку дело касалось её самой, привела к одному знаменателю отдельные провинции Франции, но они продолжали сохранять во всем остальном такие особенности, которые стояли в полном противоречии с национальным единством страны, как результатом объединительной политики королей. Нивелируя общественные классы, старая монархия и здесь по отношению к власти поставила все в одинаково бесправное положение и тем не менее сохранила все сословные перегородки, с которыми плохо мирилось новое, в политическом отношении нивелированное общество. Более чем где‑либо в другой католической стране, во Франции монархии удалось поставить церковь в положение, особенно благоприятное для государства, и вместе с тем католический клир пользовался здесь привилегиями, которые давали ему особую силу над культурною жизнью той самой нации, которая сделалась главным очагом свободного светского просвещения, между прочим, потому, что само же государство не допускало крайностей католической реакции, до каких последняя доходила в других странах. Многое из того, что во Франции фактически существовало в отношениях между государством, с одной стороны, и его областями, его сословиями и католическою церковью, с другой, в иных странах в эпоху просвещенного абсолютизма было лишь целью, которой нужно было еще достигнуть. Но если королевская власть не чувствовала здесь неудобств со стороны областных, сословных и церковных привилегий, её не затрагивавших, и потому сама по себе таким образом не нуждалась в изменении этих отношений, то нигде, наоборот, в такой степени, как во Франции, не тяготился указанными привилегиями народ, который выдвинул вперед зажиточное и образованное среднее сословие, все более и более проникавшееся новыми общественными взглядами. Остановившись в своей исторической работе, французская династия, так сказать, отстала от развития, совершившегося в нации, и последняя собственными своими силами и средствами завершила процесс, в котором прежде такую деятельную роль играла старая монархия, – завершила объединительную, всеуравнивающую и устраняющую всякий дележ власти работу государства над разрозненными областями, над обособленными сословиями, над притязаниями церкви. Взяв на себя окончание невыполненных задать, ставившихся старой власти общественным ростом Франции, революция унаследовала у низвергнутой ею монархии и многие приемы, посредством которых ma достигала своих целей. И с этой стороны новая Франция не совсем порвала свои связи с Францией старой.

Значение французской революции в истории Франции

Во многих отношениях просвещенный абсолютизм и французская революция были явлениями одной и той же категории, представляя из себя два разные момента или две разные формы в процессе перехода западноевропейских народов от средневекового социального строя к строю новейшего времени. Но между ними была и существенная разница. Одно направление было направлением по преимуществу правительственным и государственным: реформы исходили от власти без участия общественных сил и предпринимались прежде всего во имя государства. Переворот, совершившийся во Франции, ставил своею целью достижение свободы в двух смыслах этого слова, т. е. свободы политической, как участия нации в правлении, и свободы индивидуальной, как эмансипации личности из‑под безграничной опеки государства. Старый порядок во Франции являлся полным отрицанием свободы в обоих этих смыслах, и благодаря этому, французское общество в XVIII в. было воспитано в привычках, наименее благоприятствовавших действительному установлению свободы при новых порядках. В Англии и в Северной Америке, где французы искали для себя политических поучений, то, что было целью стремлений французов, являлось результатом долгого исторического процесса, во время которого принципы свободы входили постепенно в привычки, в нравы, в жизненную практику народа и тем самым создавалось уважение к чужой свободе, без которого желание свободы только для себя не в состоянии осуществить настоящую свободу в жизни. История протестантизма показывает, с каким трудом пролагал себе дорогу принцип свободы совести, несмотря на то, что в теории права индивидуальной совести были поставлены выше всякой принудительной силы уже родоначальниками движения; воспитанные в известного рода привычках, создававшихся старою церковною жизнью, они переносили эти привычки и в новую церковную жизнь. То же было и во Франции: привычки и нравы, привитые обществу прежним режимом, пережили этот режим и породили многие явления, бывшие лишь перелицовкою старых. К тому же значительная часть передового общества понимала свободу народа в смысле власти народа: будь власть в руках народа и будь все равны во власти, последняя могла быть, пожалуй, и беспредельной. Такова была государственная идея Руссо, а этот писатель был одним из главных политических воспитателей французского общества в XVIII в. Все это было крайне неблагоприятно для того порыва к свободе, какой ощутила Франция в 1789 г., но было тут еще и нечто другое.

Исполнить то дело, которое не было совершено старой монархией, т. е. осуществить новую государственную идею, значило во многих отношениях прямо продолжать чисто правительственную и государственную политику монархии. Революция встретилась с консервативной оппозицией, против которой она вооружилась всеми средствами власти. Защита нового строя, основанного на гражданском равенстве, требовала усиления власти и отодвигала на задний план интересы свободы. Новому строю грозили не только внутренние враги, но и враги внешние, и чрезвычайные обстоятельства требовали чрезвычайных мер, особенно, когда Франции угрожало иноземное завоевание. Из этих всех затруднений Франция вышла победительницей, но не достигнув желанной свободы. Империя Наполеона I была своего рода просвещенным абсолютизмом в обществе, снявшим с себя феодальную оболочку. Тем не менее, попытка основания свободного государства, сделанная французами в 1789 г. и на первых порах окончившаяся, собственно говоря, неудачей, не осталась бесследной в истории как самой Франции, так и других западноевропейских народов. Первая французская конституция (1791 г.) просуществовала самое короткое время, но те принципы, которые были положены в её основу, сделались руководящими при создании последующих конституционных учреждений во Франции и вне Франции.

Таково значение революции в самой французской истории.

Значение французской революции в западноевропейской истории

Но событие это получило громадное значение в истории других западноевропейских государств. Подобно тому, как немецкая реформация в XVI в., объясняясь из местных причин и в свою очередь объясняя дальнейшую историю Германии, вместе с тем находилась в тесной связи с более общими условиями всей западноевропейской истории и потому оказала сильное влияние на другие страны, – так и французская революция, имея особое отношение к месту своего происхождения, получает и более общий смысл с точки зрения всей западноевропейской истории. Вот те два главные исторические факта, к которым она имеет отношение: разрушение феодализма, поскольку последний господствовал в социальной сфере и даже окрашивал отношения политические, с одной стороны, и внесение в государственную и общественную жизнь начал свободы политической и индивидуальной, с другой. Постепенное разрушение феодализма – один из основных фактов западноевропейской истории; другой не менее важный факт – рост личного и общественного самосознания, соединенный с стремлением к самоопределению в сферах индивидуальной и национальной жизни. То, что вытекало во Франции из условий, общих для неё и для других стран Западной Европы, и что, по местным причинам, совершилось в ней ранее, чем в этих других странах (хоть и позднее, чем в Англии), должно было – в иных только формах – произойти везде, где историческая жизнь развивалась из таких же точно основ. Но в истории действует еще и пример: распространение французских идей среди разных народов подготовило почву для того, чтобы и пример приложения этих идей к жизни, поданный Францией, мог также найти подражание. Таким образом, общие условия быта и общие политические идеи сами по себе были условиями, благоприятными для перехода движения, начавшегося из Франции, в другие страны, подобно тому, как это уже было с переходом реформации из Германии к другим народам католической Европы. Но в данном случае на сцену выступил и еще один фактор.

В 1792 г. между революционной Францией и монархической Европой началась война, почти беспрерывно продолжавшаяся около четверти века. В этой борьбе победа была на стороне Франции. В конце концов она отстояла свои новые учреждения и произвела целый переворот в самой этой Европе, принудив даже её монархические правительства вступать в сделки с правительством, вышедшим из недр революции. Французская революция была началом целого ряда крупных перемен: в период, о котором идет речь, не только была переделана политическая карта Европы, но и во внутренней жизни разных государств под прямым или косвенным влиянием Франции происходили значительные изменения. Вся новейшая западноевропейская история развивается поэтому в направлении, которое ей даль толчок, вышедший из Франции. «Великая» революция разрушала не только старую Францию, но и вообще старую Европу. Борьба между новыми началами и стариною тотчас же получила международный характер, как то было и в эпоху борьбы реформации и католической реакции. Одним из ближайших результатов французского переворота было то, что королевская власть и клерикально‑феодальные элементы, не особенно между собою ладившие в эпоху просвещенного абсолютизма, теперь одинаково подвергаясь опасности со стороны конституционного и демократического движения, начинают сближаться между собою. Союз этот одерживает победу в 1814 г.; но победою этою он был обязан новой силе, впервые проявленной опять‑таки Францией, силе наций, пробудившихся к исторической жизни под влиянием все тех же великих событий эпохи. Старый феодальный строй разлагал нации на обособленные сословия, а при политическом режиме нового времени нация поглощалась в государстве, но вот и для этих отношений наступали новые времена[4].

[1] Общие указания на литературу см. во вступительной главе к этому тому.

[2] О родстве наполеоновского режима с просвещенным абсолютизмом см. в IV томе настоящего труда.

[3] См. особенно Rocquain Революционный дух перед революцией.

[4] Laurent. Les nationalités (X т. его «Etudes sur l'histoire de l'humanité»).

XXX. Царствование Людовика XV

Общее значение царствования Людовика XV. – Личный характер Людовика XV. – Уничтожение завещания Людовика XIV. – Ссылки на права нации. – Нравственное разложение высшего французского общества. – Система Ло и значение её истории. – Разложение старого общества и литература XVIII в. – Роль парламентов при Людовике XV. – Министерство Террэ и Мопу. – Борьба с парламентами в конце царствования Людовика XV. – Дело Бомарше и памфлеты против Мопу. – Необходимость реформы.

Содержание:

Литература об эпохе Людовика XV

Значение царствования Людовика XV

Регентство герцога Орлеанского

"Система" Ло

Людовик XV и парламенты

"Парламенты Мопу"

Людовик XV. Портрет работы ван Лоо

Литература об эпохе Людовика XV

О регентстве: Lemontey. История регентства и малолетства Людовика XV. – Barthélémy. Les filles du régent. – De Seilhac. Vie de l'abbé Dubois. – И. Бабст. Джон Ло. – Thiers. Histoire de Law. – Horn. Jean Law. – Levasseur. Recherches historiques sur le système de Law. А. Viпtry. Финансовое расстройство и спекулятивные злоупотребления в конце правления Людовика XIV и начале правления Людовика XV. – Daire. Economistes financiers au XVIII siècle. – M. Вирт. История торговых кризисов. О Людовике XV и его царствовании: А. Jobez. Франция при Людовике XV. – H. Bonhomme. Людовик XV и его семья. – Соч. De Broglie, Boutaric, Pajot, Vапdal'я, указанные в главе X этого тома. Новейший труд: Perkins. France under Louis XV. Кроме того, в соч. Онкена о «Веке Фридриха Великого» см. отдельные места, посвященные Франции при Людовике XV, а также главу VII девятого тома Лависса и Рамбо, где есть и подробная библиография. – О Помпадур соч. Capefigue, Compardon, Pawlowski и др. о Дю Барри Vatel'я, об обеих E. et J. Goncourt. – Flammermont. Le chancelier Mopeou et le parlement. – Louis de Loménie. Beaumarchais et son temps. – Алексей Веселовский. Бомарше («Вестник Европы» 1887). О нем см. еще новейшее (1898 г.) соч. Hallays.

Значение царствования Людовика XV

История долгого царствования Людовика XV была историей слабого, малодеятельного и нерадивого правительства, историей постепенного упадка и разложения старых порядков, но зато и историей роста новых общественных сил и нарождения новых общественных идей. Уже в конце царствования Людовика XIV Франция находилась в весьма тяжелом состоянии и нуждалась в энергичных реформах, и тогда уже зарождалось во французской литературе оппозиционное направление. Из предыдущего изложения «старых порядков» и «новых идей» мы познакомились с наиболее важными сторонами быта дореволюционной Франции и «с главнейшими направлениями французской оппозиционной литературы. Изучение истории царствования Людовика XV показывает, как мало при нем изменились в существе дела старые порядки и как мало имели практического значения новые идеи. Чем неподвижнее было само правительство и чем далее уходили вперед новые требования, предъявлявшиеся государству; чем неизменнее оставались дряхлевшие порядки и чем быстрее происходило общественное развитие, – тем все более и более увеличивалась пропасть между практикой и теорией, между объективною и субъективною сторонами жизни. Еще в конце царствования Людовика XIV намечался будущий разлад. Эпоха Людовика XV ничего не сделала для устранения старых зол, ставших совершенно очевидными, и для удовлетворения новых потребностей, явившихся результатом изменений в самой глубине социальной жизни: пропасть только все увеличивалась в своих размерах. Конечно, это должно было отразиться и на общем ходе дел в государственном организме, где все так было тесно связано между собою. Народное и государственное хозяйство, земледелие, промышленность, финансы, были в расстройстве, администрация и правосудие – также, законодательная деятельность – равным образом. Франция досталась Людовику XVI в таком виде, что требовалась самая радикальная реформа: так все обветшало, все расшаталось и все расстроилось, так все было запущено, благодаря беспечности и бездеятельности верховной власти.

Людовик XV вступил на престол пятилетним ребенком. Воспитатели сумели ему внушить то представление о безграничных правах королевской власти, которое сделалось официальным политическим догматом Франции Людовика XIV, но не внушили мальчику-королю ни малейшего понятия о королевском долге. В цинических заявлениях, приписываемых Людовику XV: «на наш век хватит» (après nous le déluge) и «будь я на месте моих подданных, я стал бы бунтовать», – были, так сказать, формулированы логические выводы из принципов, внушавшихся ему в детстве. Ему было только пять лет, когда его гувернер Вильруа, показывая ему на народ, собравшийся под окнами дворца, говорил: «Государь! Все, что вы видите, – ваше» (tout ce que vous voyez est à vous). До тринадцатилетнего возраста Людовик XV находился под регентством своего родственника, герцога Филиппа Орлеанского (1715–1723), прославившегося своим развратом. Пришедши в возраст, сам Людовик XV оказался человеком также порочных наклонностей, легко подчинявшимся влиянию своих любовниц и собутыльников, очень мало интересующимся делами. Сначала последними заведовал герцог Бурбон, потом кардинал Флери (до 1743 года), после чего в политику стали вмешиваться королевские фаворитки: герцогиня де Шатору и маркиза де Помпадур (ум. в 1764 г.), при которой возвысился герцог Шуазель, а под конец царствования – графиня де Барри, добившаяся отставки и ссылки Шуазеля. Сначала к Людовику XV французы относились с большою преданностью, называя его Возлюбленным (le Bien-aimé); например, опасная его болезнь во время войны за австрийское наследство (в которой Франция была против Австрии) повергла страну в искреннюю печаль» сменившуюся шумною радостью, когда молодой король выздоровел. Мало-помалу, однако, это чувство перешло в ненависть и презрение, вызывавшиеся зазорным поведением Людовика XV и его дурным правлением, предоставленным разным фаворитам и креатурам метресс. Двадцать лет продолжалось господство г‑жи Помпадур, которая склонила Людовика XV к участию в семилетней войне в союзе с Австрией после того, как Мария Терезия написала всесильной фаворитке любезное письмо, назвав ее своей «кузиной». Когда с летами г‑жа Помпадур стала утрачивать свою красоту, она продолжала держать Людовика XV в своих сетях, между прочим, приискивая ему новых красавиц, к которым, однако, не позволяла ему привязываться, боясь, как бы та или другая не сделалась её соперницею по влиянию на короля. Расточительность двора при г‑же де Помпадур достигла страшных размеров: маркиза распоряжалась государственной казной, как собственной шкатулкой, раздавала деньги направо и налево, тратила громадные суммы на придворные увеселения, которыми старалась развлекать пресыщенного короля и устранять от занятия делами, проигрывала в карты, а не то и просто брала себе, так что по смерти у неё оказалось весьма значительное состояние. Если Людовик XV чем особенно интересовался, так это разного рода интригами: например, при нем одновременно с официальной дипломатией действовала еще дипломатия тайная, личный «секрет короля»[1].Безнравственные поступки Людовика XV совершались открыто, а народная молва их еще преувеличивала, так что о короле во вторую половину его царствования ходили чудовищные слухи, все более и более дискредитировавшие королевскую власть в глазах подданных[2]. В Людовике XV с грубым развратом и с цинически-легкомысленным отношением к государственным делам соединялись еще страсть к придворному блеску и большая набожность, поддерживавшие старый союз королевской власти с аристократией и клиром. Общественное настроение по отношению к нему делалось все враждебнее и враждебнее, тем более, что и во внешней политике Франция роняла свое достоинство. Особенно болезненно отзывалась на национальном чувстве потеря Францией североамериканских и ост-индских колоний, перешедших в руки англичан. Польша была старой союзницей Франции, и последняя ничего не могла сделать, чтобы помешать совершиться первому польскому разделу.

Людовик XV

Регентство герцога Орлеанского

Таков общий характер царствования Людовика XV. Мы остановимся еще на некоторых его эпизодах, наиболее характерных для истории разложения старых порядков, подготовившего революцию. Людовик XV, как мы уже видели, вступил на престол ребенком. В последние годы царствования Людовика XIV перемерли почти все члены его семьи: его сын, старший внук (герцог Бургундский) с женою и двумя своими старшими сыновьями и младший внук (герцог Беррийский), так что престол должен был достаться третьему сыну старшего внука, над которым должно было быть учреждено регентство. Права на последнее принадлежали королевскому племяннику, герцогу Филиппу Орлеанскому, но Людовик XIV очень его не любил, а в обществе ходил даже слух, будто этот принц крови был прямым виновником всех смертей в королевском семействе, пролагавшим себе путь к регентству или даже к короне. Престарелого Людовика XIV сильно занимал вопрос о регентстве, занимал и вопрос о возможности прекращения династии. У него еще были незаконные сыновья от одной из его метресс (г‑жи де Монтеспан), которых он легитимировал, и он составил в их пользу духовное завещание, признав за «легитимированными принцами» наследственное право на престол, дабы династия не могла прекратиться, и тем отстранив от трона герцога Орлеанского, хотя он был ближайшим родственником королевского дома. Мало того: старший легитимированный принц назначался опекуном малолетнего Людовика XV, а герцог Орлеанский должен был быть лишь председателем совета регентства, в состав которого входили легитимированные принцы, маршалы и министры и который должен был решать все дела по большинству голосов. За легитимированных принцев стояли двор, иезуиты, высшие чины армии, на стороне герцога Орлеанского были парламент, янсенисты, люди промышленности и торговли. Парламент кассировал завещание Людовика XIV, и герцог Орлеанский, возвративший парламенту старые права, был объявлен единоличным регентом. Уничтожение завещания Людовика XIV было первым шагом реакции против его системы, но герцог Орлеанский был далек от того, чтобы принципиально изменить прежние правительственные порядки, и дело ограничилось несколькими мерами, лишенными всякой последовательности. В одном только отношении он, а с ним и его противники отступили от идей покойного короля. Людовик XIV не признавал за французской нацией никаких прав, теперь эти права стали в теории признаваться. Принцы крови, враждебно относившиеся к легитимированным, объявляли, что завещание Людовика XIV противоречит самому прекрасному праву нации – праву по собственному усмотрению распорядиться короной в случае прекращения династии. На это легитимированные им отвечали, что, будучи также королевской крови, они тем самым включены в договор, существующий между нацией и царствующим домом, и что вообще всякое важное государственное дело может быть решено в малолетство короля лишь тремя чинами королевства. Права нации определенно признавались в эдикте маленького короля, которым отменялось распоряжение его прадеда: тут прямо говорилось, что в случае прекращения династии нация одна могла бы исправить дело мудрым выбором, королевская же власть не имеет права распоряжаться короной. В то же время тридцать девять членов высшего дворянства заявляли, что такого рода дело касается всей нации и потому может быть решено лишь на собрании трех чинов королевства. Таким образом парламенту возвращались его права, что возобновляло его оппозицию против неограниченного законодательного права короля, а заявления о том, что царствующая династия получила свою корону от нации, – заявления, исходившие от принцев крови, от пэров Франции, от высшего дворянства и даже от самого короля и соединявшиеся с ссылками на три чина государства, – указывали, что в обществе еще не умерла память о генеральных штатах, не собиравшихся уже около ста лет. Прежде нежели политическая литература второй половины XVIII в. распространила теории о народном верховенстве и национальном представительстве, сама власть как бы отрекалась от политических принципов Людовика XIV, не признававшего за нацией никаких прав и утверждавшего, что она целиком заключается в особе короля. Указанными заявлениями правительство собственными руками подкапывало под собою старые основы политического быта, и первое начинало проповедовать идеи, несогласные с теориями Людовика XIV. В эпоху регентства власть не только теоретически подрывала свои прежние права, но и морально роняла себя в глазах общества. Герцог Орлеанский был человек блестящих способностей, но без всякого внутреннего содержания. Своими скандальными поступками он ронял достоинство той власти, которую представлял, и то, что в этом отношении было начато регентом, продолжалось с не меньшим успехом и самим Людовиком XV, едва он пришел в возраст. Вместе с монархией в лице её представителей разлагалось и высшее французское общество, утрачивая в развращенной жизни, какой стало предаваться с эпохи регентства, всякое уважение со стороны народных масс. Привилегированные, на которых во Франции не лежало местной службы и которые бежали из своих поместий, вели праздную, полную удовольствий жизнь, центром которой был королевский двор. Бесконечные траты на роскошь, удовольствия и разгул, приводившие к разорению, вечная праздность, протекавшая среди постоянных развлечений, полное отсутствие сознания, что должны же быть у людей обязанности по отношению к отечеству, к народу, легкомысленная веселость и шутливое остроумие, прикрывавшие внутреннюю пустоту, – вот обычные черты, характеризующие жизнь высшего французского общества в XVIII в., – общества, равнодушного к общественным делам, небрежного и по отношению к частным своим делам, не понимавшего опасности, в какой находилось собственное его положение, благодаря общему расстройству страны[3].

«Система» Ло

Уже в эпоху регентства проявилась вполне вся эта порча старой Франции. Особенно в этом отношении характерен один эпизод, – известная история финансовой системы Джона Ло, представляющая для нас двоякий интерес. Во‑первых, мы имеем здесь дело с одним из крупных финансовых кризисов, или «крахов», и с этой точки зрения «система» Ло – явление весьма любопытное в истории крупных кредитных и промышленно-торговых предприятий, тем более, что Франция долго не могла оправиться от бедственных следов краха начала двадцатых годов XVIII в. Во‑вторых, – и именно эта сторона теперь для нас особенно любопытна, – история «системы» Ло – весьма важная страница в истории деморализации высшего французского общества. Регента в 1716 г. расположил в свою пользу шотландский авантюрист Джон Ло, сколотивший себе миллионное состояние денежными аферами и уже успевший потерпеть не одну неудачу в попытках заинтересовать разные правительства своими проектами верного и быстрого обогащения. Сначала все шло хорошо: Ло получил разрешение основать акционерный банк, ссужавший деньги частным лицам на выгодных условиях и выпускавший билеты, которые казна принимала наравне с деньгами (1717). Но Ло на этом не остановился, а coединил с своим банком еще другое предприятие – Вест-Индскую компанию, тоже акционерную. Её акции стоили при выпуске 500 ливров, но скоро цена их поднялась до 18 и даже до 20 тысяч ливров, т. е. увеличилась в 36–40 раз, благодаря чему многие быстро обогатились, купив акции по номинальной цене и продав их с громадною прибылью, тогда как другие впоследствии, наоборот, разорились, приобретши эти бумаги по высокой цене перед тем, как они начали затем падать. Герцог Орлеанский всячески помогал Ло расширять предприятие: в 1718 г. банк был объявлен королевским, и его акции были выкуплены у первоначальных владельцев; затем Ло получил монопольные права Ост-Индской компании, право чеканки монеты, табачную монополию, откуп налогов. В то же время Ло |неумеренно выпускал денежные знаки, на которые был большой спрос в публике, жадной до легкой наживы, тем более, что о будущих барышах рассказывались чудеса. Начался страшный ажиотаж, и спекулятивные сделки на акции приняли ужасающие размеры. Первый признак понижения их цены был, однако, сигналом к началу паники. Прежде всего бросились менять банковые билеты на золото, но золота в кладовых банка не было. Ло, назначенный в 1720 г. генерал-контролером финансов, добился приказа, запрещавшего частным лицам иметь более 50 ливров звонкой монеты под страхом строжайшего наказания (конфискация и 10 т. л. штрафа), но эта и другие подобные меры не спасли компанию от краха, разорившего массу людей; только кто вовремя успел реализовать свои бумажные ценности, наоборот, обогатился. В биржевой игре на повышение и понижение, смешиваясь с толпою разночинцев и простолюдинов, принимала участие вся аристократическая Франция. Знатью овладела жажда легкой наживы и сильных ощущений. Герцог Бурбон хвастался своим портфелем, набитым акциями, и ему напоминали о том, что у его предка были actions (подвиги) получше этих. Лица, принадлежавшие к высшему свету, толпились в передней финансового гения, как незадолго перед этим толпились разве только в приемной версальского дворца. Многие из них заискивали у лакея Ло, от которого зависело впустить в кабинет своего барина, или льстили любовнице Ло. За самим директором компании ухаживали великосветские дамы. Весьма важный барин, маркиз д'Уаз, сделался женихом трехлетней дочери одного ловкого спекулянта, нажившего миллионы, и в ожидании брачного возраста невесты получал от будущего тестя приличную своему званию пенсию. Принц Кариньян для заключения сделок выстроил барак и выхлопотал ордонанс, запрещавший совершать их где-либо, кроме его помещения. Один молодой аристократ, родственник регента, заманил в кабачок биржевого маклера, который принес с собою акций на большую сумму и был зарезан с целью грабежа; потом убийцу всенародно казнили на Гревской площади. Материально аристократия также немало проиграла во время господства «системы», но главным образом она себя обесславила, вместе с регентом, обнаружившим страшное легкомыслие во всей этой истории. Духовенство тоже проявило жадность к деньгам, столь легко достававшимся, когда «система» еще процветала, и это впоследствии давало в руки врагов духовенства лишний против него аргумент. Возбужденное катастрофой общественное мнение нашло самое полное и вместе с тем весьма резкое выражение в той сатирической литературе, которою во время регентства было начато воспитание французского общества в оппозиционном духе.

Портрет Джона Ло, финансового афериста эпохи Людовика XV. Ок. 1715-1720

Со времен Филиппа Орлеанского высшие представители власти, двор, духовная и светская аристократия, все более и более катились по наклонной плоскости к той пропасти, которая должна была их поглотить. Вообще отрицательное отношение к королевской власти, к католической церкви, к феодальному дворянству, характеризующее литературу в царствование Людовика XV, не было результатом одного только теоретического рассуждения, извлекавшего свои выводы из посылок рационалистической философии, но отражало на себе и всё то презрение и негодование, какое должны были ощущать в себе лучшие люди из всех общественных классов, непосредственно наблюдая жизнь высших сословий, в руках которых были вся власть, все влияние на общественные дела, все почести, привилегии и права, недоступные для других. Начиная с памфлетов, явившихся по поводу катастрофы «системы Ло или вообще направленных против регента, начиная с знаменитых «Les j'ai vu», приписывавшихся молодому Вольтеру, и с написанных около того же времени «Персидских писем» Монтескье – до самого кануна революции жизнь высшего французского общества давала писателям XVIII в. немало аргументов против «старого порядка», оказывавшегося несостоятельным и с другой точки зрения – в том именно общем внутреннем расстройстве, которое мало озабочивало разве лишь самого Людовика XV и его двор. В то время, как в литературе проповедовались новые принципы, привилегированные, с своей стороны, не выставили ни одного крупного писателя, который вооружился бы в защиту порядка, подкапывавшегося в самых своих основах. Мало того: на словах аристократы нередко разделяли воззрения «плебейской философии», и среди великосветских аббатов часто были вольнодумцы.

Людовик XV и парламенты

Хотя «старый порядок» основывался на солидарности между королевскою властью и привилегированными, дело все‑таки не обходилось без столкновений между этими союзниками, – столкновений, впрочем, не оказывавших значительного влияния на общий ход дел. Главным оплотом консервативных интересов были парламенты, с которыми, как мы видели в другом месте, у королевской власти происходили в XVIII в. довольно резкие коллизии. Защищая «старый порядок», парламенты, однако, хранили в себе традиции прежней сословной монархии, давно уже уступившей место королевскому абсолютизму; в то же время они ссылались на новые политические идеи, и их оппозиция получала поэтому революционный характер, чем и располагала в свою пользу общественное мнение, находившееся под влиянием этих идей. Борьба между королевскою властью и парламентами в царствование Людовика XV представляет из себя один из наиболее ясных признаков разложения ancien régime. Людовик XIV не допускал никакой самостоятельности парламента, и если последний тем «не менее стал играть снова политическую роль, начав с уничтожения его завещания, то это одно уже указывает на ослабление абсолютизма. С другой стороны, не нужно забывать, что члены парламента в сущности были чиновники, и их оппозиция получала характер, так сказать, прямого противодействия правительству со стороны собственных его слуг. Не представляя собою закономерного ограничения королевской власти от имени нации, парламентское вмешательство в законодательную сферу, тем не менее, было одним из препятствий, тормозивших во Франции преобразования. Когда правительство задумывало реформы, парламентская оппозиция становилась поперек дороги, и нация делалась свидетельницей распри между королевскою властью и старинным учреждением, насчитывавшим чуть не столько же веков существования, как и сама монархия, и еще более, нежели сама она, бывшего оплотом консервативных интересов. Нельзя вместе с тем сказать, что парламент жил в мире и с другими силами старой Франции: между парламентской аристократией, т. е. так называемой noblesse de robe, и аристократией феодальной, или noblesse d'épée существовал сословный антагонизм; в деле изгнания из Франции иезуитов, пользовавшихся большим влиянием в духовенстве, парламенту принадлежала одна из самых главных ролей. Наконец, не менее любопытно и то, что члены учреждения, стоявшего на страже всяких привилегий, защищавшего все старое и обветшалое, преследовавшего «философов» и сжигавшего их сочинения, сами начинали говорить революционным языком, заимствуя из оппозиционной литературы её идеи и даже её фразеологию. И в этом нельзя не видеть одного из признаков разложения «старого порядка», потому что раз вещь не соответствует своему принципу, это уже указывает на начало её падения. Вообще интересно, то, что первое нападение на королевскую власть сделано было во Франции со стороны представителей старого порядка.

В другой связи мы упоминали уже о главных случаях столкновений между королевскою властью и парламентами при Людовике XV. В середине XVIII в. составилась такая теория, будто парламенты суть лишь отделения (classes) общефранцузского учреждения, без согласия которого не может быть издано ни одного закона. В этом смысле писались сочинения, в которых доказывалась изначальность (с меровингской эпохи) прав парламентов. Вскоре после этого парижскому парламенту пришлось играть упомянутую уже роль в деле уничтожения ордена иезуитов во Франции, причем на стороне магистратуры было тогда и большинство «философов», хотя сам парламент был далек от того, чтобы пользоваться тогдашними философскими аргументами против ордена; в доводах против иезуитов, шедших еще с середины XVI в., во Франции никогда не бывало недостатка, да и самая вражда парламента к иезуитам была очень старинной. Около того же времени (1763) парижский парламент объявил, протестуя против новых эдиктов о налогах, что обложение, вынужденное посредством lit de justice, есть низвержение основных законов королевства. К такого рода заявлению примкнули парламенты в Руане и Бордо, так как учение, по которому все парламенты, как «классы» единого учреждения, должны действовать солидарно, – все более и более входило в сознание провинциальной магистратуры. На этой почве и подготовился самый резкий конфликт между парламентами и королевскою властью в конце царствования Людовика XV.

«Парламенты Мопу»

В начале семидесятых годов правительство проявило некоторую энергию. Еще при Шуазеле, положение которого покачнулось после смерти г‑жи де Помпадур и под влиянием не любившей его г‑жи дю Барри, канцлером Франции был назначен (1768) Мопу (Maupeou), а генерал-контролером финансов (1769) его друг аббат Террэ. Оба они были люди решительные, и старые предания над ними не имели никакой силы. Первым выступил Террэ с новыми финансовыми мерами. Финансы во Франции были очень расстроены. Система налогов была крайне несовершенна; расходы не соответствовали доходам и не подлежали никакому контролю; никто не знал настоящей цифры ни тех, ни других; казна не выходила из долгов, и самые долги эти возрастали непомерно. Единственная попытка уменьшить цифру долга посредством ежегодного погашения сделана была при Людовике XV, когда Машо (Machault) создал для этого в 1764 г. особую кассу (caisse d'amortissement), которая в шесть лет уменьшила долг на 76 миллионов. Террэ захватил предназначенные для этой цели суммы и прекратил дальнейшее погашение государственного долга: министр менее всего отличался церемонностью. В 1770 г. ему предстояло прямо выбирать между объявлением полного банкротства или сокращением платежей по долговым обязательствам кредиторам государства; он предпочел последнее, т. е. произвольно уменьшил ренты, выплачивавшиеся казною своим кредиторам, что вызвало всеобщее негодование. Парламент, членов которого эта мера не задевала, не протестовал, однако, против такого правонарушения. Нельзя не заметить, что у Террэ все‑таки еще было некоторое понимание истинного положения дел: он стремился к экономии и делал Людовику XV указания на необходимость перемены в способах ведения государственного хозяйства, хотя совершенно тщетно, так как на одни свадебные торжества, когда будущий Людовик XVI, внук и наследник короля, женился на дочери Марии Терезии, были потрачены громадные суммы денег.

Рене Никола Мопу, канцлер Людовика XV

Между тем произошли некоторые события, приведшие парламенты в столкновение с правительством. Губернатор Бретани, герцог д'Эгильон, запятнал себя разными злоупотреблениями но своей должности и был наконец отозван. Местный парламент (реннский), живший с ним в ссоре, и провинциальные штаты Бретани возбудили против него процесс и нашли поддержку со стороны парижского парламента, но двор взял герцога под свою защиту, и король решил прекратить все дело. Процесс тянулся в парижском парламенте уже около двух месяцев, когда Людовик XV предписал считать герцога д'Эгильона свободным от всякого обвинения (1770), но парламент не повиновался. Объявив герцога лишенным прав и привилегий пэра, пока он не очистится от подозрений, позорящих его честь, он протестовал против стремления двора «низвергнуть старое государственное устройство и лишить законы их равной для всех власти», поставив на их место голый произвол. Провинциальные парламенты заявили свою солидарность с парижским. Тогда 24 ноября 1770 г. был опубликован составленный канцлером Мопу королевский эдикт против парламентов. Они обвинялись в том, что проповедуют новые принципы, будто они представители нации, непременные выразители королевской воли, стражи государственного устройства и т. п. «Мы, говорил Людовик XV в своем эдикте, – мы держим власть нашу исключительно от Бога: право издавать законы, которыми должны управляться наши подданные, принадлежит нам вполне и безраздельно». Поэтому парламентам запрещалось говорить об их единстве и о «классах» единого учреждения, сноситься между собою, прерывать отправление правосудия и протестовать посредством коллективных отставок, как это делалось прежде. Парламент протестовал против этого эдикта, увидев в нем нечто противное основным законам королевства, и члены парламента, объявив, что не считают себя достаточно свободными, чтобы постановлять приговоры о жизни, имуществе и чести подданных короля, прекратили отправление правосудия. Тогда Мопу решился на самую резкую меру. Добившись у Людовика XV отставки Шуазеля, со стороны которого он опасался противодействия, канцлер послал в ночь с 19 на 20 января 1771 г. мушкетеров ко всем членам парламента с требованием немедленно ответить посредством письменного «да» или «нет», желают ли они возвратиться к исполнению своих обязанностей. Сто двадцать членов отвечало отказом, и их сослали, а потом сослали и других 38 человек, которые, дав сначала согласие, потом заявили, что солидарны с своими товарищами. Их должности, составлявшие частную их собственность, были конфискованы и объявлены вакантными, а обязанности судей должны были исполняться особыми комиссиями из членов государственного совета. В былые времена ссылка членов парламента была лишь средством заставить их быть сговорчивее и уступчивее, но теперь дело получило более серьезный характер. 23 февраля Мопу объявил судебной комиссии, заступившей место парламента, что король решил в округе парижского парламента учредить шесть новых высших судов (conseils supérieurs) и начать общую судебную реформу, уничтожив продажность должностей, заменив наследственных судей судьями, назначаемыми от правительства и оплачиваемыми жалованьем, отменив взносы тяжущихся в пользу судей, наконец, упростив, ускорив и удешевив судопроизводство. Эти обещания никого не удовлетворили, так что совершенно безуспешно Вольтер, сочувствовавший возвещенной реформе, напоминал обществу процессы Каласа и Сирвена, лежавшие несмываемым пятном на старом судопроизводстве. Оставаясь верным идее просвещенного абсолютизма, Вольтер приветствовал удар, нанесенный парламенту рукою министра, но громадное большинство думало иначе: парламент, говорили в обществе, защищал свободу от деспотизма, а «революция»[4], совершённая Мопу, наоборот, уничтожала всякие преграды, сдерживавшие произвол власти. К тому же и повод, из-за которого произошла распря с парламентом, был выбран весьма неудачно. Новый суд не пользовался доверием, и адвокаты даже отказывались иметь в нем дела. В тогдашней прессе чуть не один Вольтер указывал на то, что «основными законами», защищавшимися парламентом, были в сущности лишь те злоупотребления, от которых страдал народ. Большая часть тогдашних памфлетов обрушилась на «майордома» (le maire du palais) Mony, как на врага нации. Провинциальные парламенты объявили, что все совершившееся противозаконно и что лица, которые возьмут на себя исполнение судейских обязанностей в новых судах, суть негодяи. Протестовала и высшая финансовая палата (cour des aides), осмелившаяся даже потребовать созвания генеральных штатов и заявившая при этом, что она защищает «дело народа, от которого и во имя которого (par qui et pour qui) король царствует». За парламент заступились также принцы крови и пэры Франции, подавшие королю об этом особый мемуар. Ничего подобного не происходило во Франции со времен фронды, но Мопу был непреклонен. Протестовавшие парламенты были уничтожены, и судьи лишены своих должностей; cour des aides была равным образом уничтожена; принцы крови и пэры, подписавшие мемуар, удалены от двора. Таким образом в начале семидесятых годов королевская власть была в открытой борьбе с консервативными силами Франции, и монархия наносила удар учреждениям, которые были почти столь же древни, как и сама она. У Мопу был целый план судебной реформы в духе новых идей, но пора для опыта применения к Франции просвещенного абсолютизма, по-видимому, миновала. Вновь учрежденный в Париже суд (апрель 1771 г.) получил насмешливое название «парламента Мопу», которое было распространено и на суды, открытые перед тем в шести других городах. В памфлетах эпохи к «парламенту Мопу» относились, как к «вертепу разбойников» (caverne des voleurs). Место его заседаний пришлось окружить войском, чтобы народ не сделал на него нападения, но и это также эксплуатировалось врагами нового суда: могли ли-де быть свободными приговоры судей, находившихся под военной охраной? К лицам, принявшим на себя должности в новом суде, в обществе относились с нескрываемым презрением. Реформа, тем не менее, была проведена, и мало-помалу общественное мнение успокоилось; в некоторых местах народу новые суды стали даже нравиться, и бывали случаи, что толпа прямо выражала свое неодобрение членам прежних судов. Старая магистратура продолжала оказывать сопротивление; её представители в большинстве не хотели возвращаться к судейской службе и не соглашались брать предлагавшихся им денег в виде выкупа за принадлежавшие им места, несмотря на то, что для этого был назначен срок, после которого выдача отступного прекращалась (1 апр. 1773 г.), и королевская казна поэтому оставалась в выигрыше на целых 80 миллионов. Успокоение общественного мнения было, однако, лишь временным: едва скончался Людовик XV, как общество стало высказываться с такою силою за парламенты, что Людовик XVI счел нужным их восстановить. Мы еще увидим, что в новое царствование парламенты сделались главными противниками реформ, и что между ними и королевскою властью произошла новая борьба, бывшая, так сказать, уже прелюдией к великой революции.

Как отнеслось общество к судебной реформе Мопу, видно из одного любопытного эпизода, характеризующего тогдашнее настроение. В это время во Франции начинал свою литературную деятельность знаменитый Бомарше, публицист и драматург, впоследствии автор «Севильского цирюльника» (1775) и «Свадьбы Фигаро» (1784) и издатель полного собрания сочинений Вольтера. У Бомарше был в новом парижском суде процесс по взысканию одного долга; он проиграл этот процесс, возбудив против себя еще обвинение в попытке подкупить судью. Дело в том, что Бомарше, нуждаясь переговорить с докладчиком по своему делу и не получив к нему доступа, сделал подарок жене этого судьи, и та ему устроила свидание с мужем; это и послужило потом поводом к осуждению Бомарше за подкуп судьи. Остроумный и не особенно застенчивый писатель перенес свое дело на суд общественного мнения, сумел смешать с грязью «парламент Мопу» в блестящих памфлетах, в которых личное свое дело представил, как имеющее общественный интерес. Читая «мемуары» Бомарше, смеялась вся грамотная Франция и с нею вместе сам Людовик XV. Молодой писатель сделался героем дня, и представители высшего общества всячески выражали ему свое сочувствие, хотя свое личное дело он связал не с тою консервативною оппозицией, которая проявилась в протестах парламента и принцев крови, а с новыми либеральными идеями, нашедшими впоследствии выражение и в его известных комедиях. Вообще тогдашняя памфлетная пресса в вопросе о парламентах становилась на точку зрения господствовавшей политической теории, а таковою была доктрина Руссо. Правительственные заявления в смысле абсолютизма королевской власти встречали возражения в духе учения о народном верховенстве. Например, угроза одного из министров британским провинциальным штатам, что они в три дня будут кассированы, если станут отстаивать парламент, вызвала летучий листок под заглавием «Le propos indiscret», где конфликт правительства с сословно‑представительным учреждением названной провинции рассматривался с точки зрения «общественного договора», нарушаемого королем, «т. е. агентом нации», желающим превратить в «рабов» двадцать миллионов «свободных граждан». Прежде чем сделаться основою нового политического порядка, новые политические идеи послужили знаменем, под которое стала консервативная оппозиция, в сущности относящаяся к той же самой категории явлений, к которой принадлежит бельгийская и венгерская клерикально‑аристократическая оппозиция против просвещенного абсолютизма Иосифа II. В конце царствования Людовика XV французский абсолютизм сделал попытку уничтожить все, что в «старом порядке» было для него стеснительно, но оппозиция, встреченная им со стороны защитников всякой старины, искала санкции в новых политических учениях революционного характера и находила поддержку в обществе, уже не довольствовавшемся программою Вольтера.

«Парламент Мопу», которому по старому обычаю были представлены распоряжения Террэ относительно повышения многих налогов и вообще увеличения доходов казны, разумеется, не подымал никаких споров. Террэ не удалось только завести экономию. За свадьбою дофина последовала свадьба его брата, гр. Прованского, стоившая страшно дорого, и расходы двора возросли до 42,5 миллионов ливров, что в 1774 г. составляло одну седьмую всех доходов государства. Все худшие стороны старой финансовой политики в годы управления Террэ только получили дальнейшее развитие, но министр видел, что так идти далее нельзя, и думал о необходимости реформы. С Мопу и Террэ французская монархия как бы вступала в период правительственных преобразований. Новое царствование, начавшееся в 1774 г., в этом отношении обещало, по-видимому, уже и весьма многое, так как к власти прямо призывался настоящий «философ», успевший засвидетельствовать свои административные способности в качестве интенданта одной провинции, где он произвел кое‑какие реформы. 10 мая Людовик XVI вступил на престол, а 19 июля в министерство был призван Тюрго.

[1] De Broglie. Le secret du roi.

[2] Между прочим, и в историческую литературу попало известие об особом «Обществе голодовки» (pacte de famine), т. е. хлебной спекуляции на счет народного голода, в которой участником называли самого Людовика XV. В настоящее время это нужно признать за легенду, имевшую свою основу в плохо понятых правительственных мероприятиях по хлебной торговле. G. Bard. Le pacte de famine. – Biollay. Le pacte de famine. – Afanassief. Le pacte de famine. – Г. С. Афанасьев изложил результаты прежних исследований и свои собственные разыскания в одной главе своей книги: «Условия хлебной торговли во Франции в XVIII в.» и в отдельной статье (Историческое Обозрение, т. II).

[3] См. блестящее изображение нравов высшего общества у Тэна (в I т. его «Происхождение современной Франции»).

[4] Ср. лондонский памфлет 1774 г. Journ. hist. de la révolution opérée dans la constitution de la monarchie française par M. de Maupeou, chancelier de France.

Глава XXXI. Тюрго и неудача его реформы

Людовик XVI и придворная обстановка. – Новые министры. – Прошлое Тюрго. – Его правительственная программа. – Преобразовательные планы Тюрго. – Мемуар о муниципалитетах. – Идея самоуправления. – Намерения Тюрго относительно феодальных прав. – Реформы Тюрго. Консервативная оппозиция и судьба этих реформ. – «Мучная война». – Тюрго и парламент. – Тюрго и духовенство. – Роль королевы в падении Тюрго. – Отставка министра‑реформатора. – Общий взгляд на его историческое значение.

Содержание:

Личность Людовика XVI

Биография Тюрго

Реформаторский план Тюрго

Экономические взгляды Тюрго

Сопротивление реформам Тюрго

Отставка Тюрго

Тюрго

Литература по теме: О царствовании Людовика XVI см. Droz. Hist. du règne de Louis XVI. – Renée. Louis XVI et sa cour. – Jobez. La France sous Louis XVI. – Реформы Людовика XVI: Semichon. Les réformes sous Louis XVI. – Souriau. Louis XVI et la Révolution. Lavergne.Les assemblées provinciales sous Louis XVI. – Deluzay. Les assemblées provinciales sous Louis XVI. – Goletty. Tentatives d'organisation provinciale en Dauphiné. – И. Лучицкий. Провинциальные собрания при Людовике XVI и их политическая роль. – О Марии Антуанетте соч. Concourt, Dе Lescure, P. de Nolhac, Viel Gastel и др. – О Тюрго большая литература: Муравьев. Тюрго, его ученая и административная деятельность. – Г. Афанасьев Главные моменты министерской деятельности Тюрго. – Дэр. Заметки о жизни Тюрго.Д'Юг. Опыт об управлении Тюрго в генералитете Лиможа. – Батби. Тюрго – философ, экономист и администратор. – Мастье. Тюрго, его жизнь и его учение. – Де Ларси. Людовик XVI и Тюрго. – Тиссо. Тюрго, его жизнь, его администрация и его работы. – Неймарк. Тюрго и его взгляды. – Foncin. Essai sur le ministère de Turgot. – Léon Say. Turgot (в коллекции «Les grands écrivains français») – Nourisson. Trois révolutionnaires (Turgot, Necker et Bailly). – Scheel. Turgot als Nationaloeconom. (в 24 т. Zeitschrift für die gesammte Staatswissenschaft). – Feilbogen. Smith und Turgot.

Личность Людовика XVI

Людовику XVI при вступлении на престол было только двадцать лет. Воспитанный клерикальным гувернером в полном незнании жизни и в совершенном незнакомстве с государственными делами, благожелательный и одушевленный лучшими намерениями, но не обладавший необходимыми для правителя способностями. Он был к тому же еще человеком бесхарактерным, нерешительным, легко подчинявшимся влиянию окружающей среды. Его пассивную натуру могли расшевелить только охота да полюбившееся ему слесарное дело. Рядом с ним стояла молодая, легкомысленная, любившая увеселения и расточительная королева Мария Антуанетта, которую во Франции очень не любили, как «австриячку» (l'Autrichienne), нарочно якобы выданную замуж за Людовика XVI, чтобы подчинить французскую политику видам венского двора. Она имела на своего мужа пагубное влияние, равно как его братья – гр. Прованский и гр. д'Артуа. Молодые люди предавались, очертя голову, веселой придворной жизни, на которую ухлопывались громадные суммы денег, и первые шаги короля на пути реформ, требовавших экономии, тотчас же неприятным образом подействовали на его жену, на его братьев, на придворных, начавших упрекать Людовика XVI в мещанском поведении. Слабохарактерному молодому человеку трудно было сопротивляться влиянию придворной жизни. Французский король, отдаленные предки которого были когда-то лишь «первыми между равными» и который продолжал считаться «первым дворянином» в королевстве, благодаря развитию придворного быта, сделался как бы «первым придворным»: вся его жизнь протекала при дворе; с утра до ночи, вставая с постели, принимая пищу, отходя ко сну, он был окружен куртизанами; церемонии, приемы, увеселения, в которых он должен был участвовать, не оставляли ему времени, чтобы уединиться от людей, чтобы чем-либо заняться; вечно окруженный придворными, он на все смотрел их глазами, во всем разделял их идеи; придворные интересы, интриги, сплетни отодвигали на задний план внутренние дела государства; от этой жизни на показ, от этой вечной выставки королю нужен был по временам отдых, и Людовик XVI отдыхал только за своим станком, Фридрих II, в государстве которого дворянство служило в армии и в канцеляриях, удивлялся распорядку жизни французского короля и говорил, что будь он на его месте, он первым своим указом назначил бы особого короля, который был его заместителем при дворе. До самой революции Версаль продолжал жить своею веселою, беззаботною, дорого стоившею жизнью, и Людовик XVI был бессилен освободиться от тяжкого рабства, на которое был обречен установившимися порядками. Если он и вырывался на свободу, то только для охоты. Его дневник был, по меткому выражению одного историка, дневником скорее доезжачего, чем короля, да и впоследствии, когда революция переселила его из Версаля в Париж и обрекла на сидячую жизнь в Тюильри, он страшно тосковал, что больше нельзя было охотиться, и с напряженным вниманием следил за тем, как другие предавались этой благородной страсти. Мы уже упоминали, что в своем дневнике он отмечал словом «ничего» числа, в которые не было охоты, но в которые совершались самые крупные события революции.

Таков был новый король и такова была его жизненная обстановка, С новым царствованием выступили на сцену новые люди. Герцог д'Эгильон и покровительствовавшая ему графиня дю Барри были удалены от двора, а на пост первого министра назначен 73-летний граф Морепа, занимавший когда-то (до 1749) пост морского министра, но лишившийся этого места и высланный в провинцию за злую эпиграмму на г‑жу де Помпадур. Целые двадцать пять лет этот попавший в немилость вельможа жил в удалении от всяких дел, нисколько не изменив своего легкомысленного нрава и не отказываясь от удававшегося ему острословия, за которым скрывалась совершенная пустота мысли. Это был выбор короля; Мария Антуанетта скорее желала бы видеть у власти Шуазеля, всегдашнего сторонника более тесного союза с Австрией. Выбор сам по себе был не из удачных, но Морепа стремился к популярности и, вовсе не будучи представителем какой-либо правительственной идеи, думал, отчего же было бы и не попробовать с реформами, которых требовало общественное мнение. Назначив на пост министра иностранных дел Вержена, он лишил должностей Мопу и Террэ, которые были даже сосланы в свои имения к великому удовольствию публики. В то же время на пост сначала морского министра (19 июля), а потом генерал-контролера финансов (24 авг.) был призван лиможский интендант Тюрго.

Биография Тюрго

Тюрго – одна из самых крупных личностей предреволюционной Франции. Мыслитель, принадлежавший к числу «философов», один из наиболее крупных представителей физиократической школы экономистов, он выступил в роли государственного человека, у которого был целый план преобразований, долженствовавших пересоздать Францию. Реформы Тюрго потерпели, однако, неудачу, разбившись, как и преобразования Иосифа II, о консервативную оппозицию, но тем не менее на них с интересом останавливались историки, а некоторые из них даже утверждали, что не помешай министру-реформатору эта оппозиция и бесхарактерность короля, во Франции была бы предотвращена революция, т. е. в истории возрождения Франции революцию заменила бы мирная реформа.

Тюрго, происходивший из древнего нормандского рода, родился в 1727 г. в Париже и получил богословское образование в Сорбонне, где обратил на себя внимание своими выдающимися способностями, с которыми как-то не гармонировали его робость, неловкость и застенчивость, не покидавшие его всю жизнь. Уже будучи министром, он однажды извинялся перед Людовиком XVI в том, что чувствует себя смущенным, и король на это ему ответил, что знает о его конфузливости. В Сорбонне молодой Тюрго, уже тогда интересовавшийся экономическими вопросами[1],изучал главным образом богословские предметы, выдерживал установленные экзамены и получал соответственные звания. В 1749 г. он достиг почетного звания приёра (prieur), в качестве какового в следующем году произнес две речи, имеющие важное значение в истории идеи прогресса в XVIII в. В одной речи молодой клирик говорил о выгодах, доставленных человеческому роду введением христианства, во второй – о последовательных успехах человеческого ума. В том же году Тюрго оставил Сорбонну, отказавшись вместе с тем и от церковной карьеры; в это время он уже посылал Вольтеру свои стихи, выходившие, впрочем и совсем неудачными. После этого Тюрго поступил на государственную службу и в начале шестидесятых годов занимал уже должность интенданта в Лиможе. До своего отъезда из Парижа в Лимузен он близко сошелся со многими «философами» (с д'Аламбером, Гельвецием, Кондорсе и др.) и экономистами (с Кенэ, Мирабо-отцом, Дюпон де Немуром), а около 1762 г. познакомился и с Адамом Смитом. Через д'Аламбера он свел личное знакомство с Вольтером, который впоследствии приветствовал его вступление в министерство, как зарю нового будущего и был крайне опечален его отставкой (во время своих предсмертных триумфов в Париже Вольтер поцеловал руку Тюрго, «подписавшую спасение народа»). Д'Аламбер пригласил Тюрго сотрудничать в Энциклопедии, где он написал несколько статей, между прочим, статью о «существовании» (existence), появление которой сделалось целым литературным событием. Главною специальностью Тюрго стала, однако, не философия, а политическая экономия. В этой области он сочетал идеи Кене с идеями Гурне, сторонника полной свободы промышленности и торговли, которому принадлежит знаменитая формула «laissez faire, laissez passer». В 1752 г. Тюрго написал статью об этом последнем экономисте, а через несколько лет (1766) свой «Essai sur la formation et la distribution des richesses», только на десять лет предшествовавший «Богатству народов» Адама Смита. Это сочинение обратило на себя внимание Давида Юма, и он вступил с Тюрго в переписку по поводу некоторых пунктов физиократической теории. В 1761 г. Тюрго был сделан лиможским интендантом, т. е. получил весьма широкую власть над одною из 35 généralités, на которые в административном отношении была разделена Франция. Ему досталась бедная и обремененная налогами провинция, над улучшением быта которой он проработал около тринадцати лет, отказываясь от других назначений, дабы довести свое дело до конца. Население Лимузена относилось к нему двояко: порвав с традицией прежних интендантов, которые всячески мирволили дворянству, он сделался для него крайне неприятным человеком, но крестьяне полюбили Тюрго и жалели, когда он оставлял провинцию.

Реформаторский план Тюрго

Подобно другим физиократам и Тюрго был сторонником неограниченной королевской власти, полагая, что «равновесие властей» может сделаться ещё большим злом, чем то, против которого оно направлено. Вооружая короля всеми «правами государства», он думал, однако, что когда последние выходят за пределы необходимого, пользование ими может привести к тирании, и потому требовал, чтобы власть прежде всего уважала личную свободу, так как, говорил он, «правительства слишком привыкли приносить в жертву счастье отдельных лиц так называемым правам общества», «забывая, что общество существует для отдельных лиц». Полагая, что для уважения к свободе будет достаточно беспрепятственного и гласного заявления обществом своих желаний, Тюрго всего хорошего ожидал от благодетельной власти, приводящей в исполнение свои предначертания чрез чиновников, и в этом смысле понимал свою задачу, как интенданта, т. е. правительственного чиновника, облеченного широкими полномочиями: лиможская деятельность довершила выработку из него бюрократического реформатора. Лиможский интендант оказался человеком весьма определенных принципов, которые он развил в целом ряде циркуляров своим подчиненным и донесений своему начальству и осуществлял на практике, внося изменения в распределение налогов, падавших на провинцию, в систему торгового кредита, в хлебную торговлю, бывшую больным местом дореволюционной Франции и т. п. Тюрго оправдывал свои мероприятия и теоретически, не отказываясь от полемики, какую, например, возбудил вопрос о хлебной торговле в тогдашней публицистике. Политическая экономия едва зарождалась, Тюрго мог ошибаться, как во многом ошибались все физиократы, но к чести лиможского интенданта нужно сказать, «что обязанностью всех и прямым делом всех» он считал «облегчение всякого, кто только страдает», и что, став на эту точку зрения, он предпринял ряд благотворительных мер. У Тюрго было несколько приятелей и поклонников, оказавшихся в числе друзей Морепа, и они рекомендовали ему лиможского интенданта. В литературном мире, где Тюрго был хорошо известен, назначение его министром произвело впечатление. Кондорсе спешил с восторгом оповестить об этом Вольтера, и мы уже знаем, как отнесся фернейский патриарх к обрадовавшему всю Францию известию.

Когда Тюрго благодарил Людовика XVI за назначение в министры (contrôleur général) финансов, то сказал королю» «не в руки короля отдаю я себя, а в руки честного человека»[2], на что Людовик XVI ему отвечал: «и вы не будете обмануты». При этом король взял руки министра и, по другому рассказу, на просьбу позволить изложить письменно свои виды, дал ему честное слово поддерживать его в его мужественном (courageux) предприятии. Исполнить свое обещание, однако, оказалось выше сил молодого и бесхарактерного короля: назначенный генерал-контролером финансов в августе 1774 г., Тюрго был отставлен в мае 1776 г., всего через двадцать с половиной месяцев. Первые соображения, представленные министром королю, резюмировались в словах: «ни банкротства, ни увеличения налогов, ни новых займов». Для этого он требовал сокращения расходов во имя народного блага, а облегчить народ считал возможным лишь посредством отмены злоупотреблений, хотя и находил это трудною задачею, так как многие были заинтересованы в их сохранении, – те именно, которые ими жили. «Мне придется, писал Тюрго в заключение, вооружиться против естественной доброты, против великодушной щедрости (la générosité) вашего величества и особ, наиболее для вас дорогих»; под этими особами он разумел королеву, потому что в черновой после слов «contre la générosité de Votre Majesté» стояло «et de la», но было зачеркнуто и заменено посредством «des personnes»: Тюрго предвидел, с кем придется считаться, рекомендуя экономию. При этом министр указывал королю на то, с каким трудом добывает народ те деньги, которые он, король, по доброте своей раздает всем, кто только у него попросит. Краткой программой, изложенной в этом благородном письме, не ограничивались преобразовательные планы нового министра: все, что было, с его точки зрения «предрассудком», «привилегией», «злоупотреблением», нашло в нем врага, деятельно стремившегося искоренить предрассудки. привилегии и злоупотребления «старого порядка» и встретившего тайных и явных врагов во всех тех людях, которые, как он выражался, «жили» этими непорядками.

В деятельности Тюрго было много общего с деятельностью представителей просвещенного абсолютизма, и в то же время его преобразовательные планы предвосхищали те реформы, которые осуществила через полтора десятка лет французская революция, в области социальных отношений, администрации, финансов, земледелия, промышленности и торговли (отнюдь не в области того, что получило впоследствии название политических гарантий). При всем бюрократическом характере внутренней политики Тюрго, министр-реформатор считал нужным пробудить общественную самодеятельность, которой не хотели знать ни Фридрих II. ни Иосиф II, ни другие правители эпохи. Тюрго не был сторонником ни старых парламентов, которые Людовик XVI поспешил восстановить, и которые потом делали оппозицию реформам, ни новых политических идей о народном верховенстве, о разделении властей и т. п., но он видел в то же время недостатки господствовавшей системы централизации и правительственной опеки и желал для их устранения реформировать все управление. По этому вопросу мы имеем целый мемуар, в котором Тюрго начертал для короля план местного самоуправления[3]. Как бывший интендант, он хорошо знал слабые стороны тогдашней провинциальной администрации, а как министр – познакомился и с тем, что было дурно устроено и в учреждениях центральных. «Причина зла, государь, – писал он в этом мемуаре, – заключается в том, что ваша нация не имеет устройства (n'а point de constitution). Это – общество, состоящее из разных, дурно между собою соединенных сословий (ordres) и из народа, члены которого едва находятся в каких-либо общественных связях друг с другом, в силу чего почти всякий только и занимается, что своим, исключительно частным делом и никто почти не думает об исполнении своих обязанностей и знать не хочет своих отношений к другим. В этой вечной борьбе притязаний и предприятий, которых никогда между собою не соглашали разум и взаимные объяснения, ваше величество обязаны решать все по собственному изволению или через доверенных лиц (mandataires). Все ждут ваших особых (spéciaux) приказаний, чтобы содействовать общему благу, чтобы оказывать уважение чужому праву, нередко даже – чтобы пользоваться собственным своим правом. Вы вынуждаетесь постановлять обо всем и чаще всего по частным желаниям (par des volontés particulières), тогда как вы могли бы управлять подобно Богу на основании общих законов, если бы составные части вашей державы (empire) имели правильную организацию и определенные взаимоотношения». Проект Тюрго не отменял во Франции абсолютной монархии: «поскольку ваше величество, писал он между прочим, не будете отступать от справедливости, вы можете смотреть на себя, как на неограниченного законодателя (législateur absolu) и рассчитывать на свою верную (bonne) нацию в исполнении ваших приказаний». Но, прибавлял он, дело не в одном том, чтобы нация повиновалась: нужно обеспечить за собою возможность повелевать ею, а дабы это безошибочно делать, нужно знать её положение, её нужды её средства и притом с большою обстоятельностью, и это было бы полезнее, чем иметь исторические справки о прежних отношениях. Беда в том, что во Франции все разрознено. Правда, в некоторых провинциях, называемых pays d'états, есть местные собрания, но состоя из сословий (ordres), стремления которых весьма неодинаковы, а интересы расходятся между собою и с интересами нации, собрания эти (провинциальные штаты) далеки от того, чтобы осуществлять благо провинций, в управлении которыми они участвуют. Тюрго самым решительным образом предлагал Людовику XVI дать и другим провинциям надлежащее устройство (constitution), которое, по его мысли, должно было быть настолько лучше старых штатов, чтобы и провинции, обладающие последними, пожелали изменить свое устройство по новому образцу. План состоял в установлении общинного, окружного (des arrondissements, d'élections, des districts) и провинциального самоуправления, дабы «вещи, которые должны делаться, достаточно хорошо делались сами собою», без постоянного вмешательства правительства и его агентов во все мелочи управления. Общинные собрания распределяли бы налоги, заведовали бы общественными работами (дорогами), помогали бы бедным и ходатайствовали бы о местных нуждах перед высшею властью (autorité supérieure). Они состояли бы из местных жителей, но не из всех, а только из землевладельцев, которые притом пользовались бы правом голоса пропорционально своему доходу: 600 ливров дохода давали бы право на один голос, 1200 – на два, 300 – на полголоса (citoyens fractionnaires). Другими словами, в приходских собраниях должна была быть представлена поземельная собственность, что вполне соответствовало физиократической теории. В рамки этой организации предполагалось ввести и привилегированные сословия, права которых должны были быть соразмерены с их имущественным цензом, т. е. Тюрго хотел заменить старый сословный строй новым, в основе которого лежало бы лишь одно различие между экономическими классами. Вместе с сельским самоуправлением предлагалось ввести и городское, бывшее во Франции в полном упадке. Над ними должна была возвышаться «вторая ступень муниципалитетов, или окружное самоуправление, промежуточное между общинным и провинциальным и состоящее из депутатов от отдельных муниципалитетов первой ступени». Здесь рассматривались бы общие дела целого округа и выбирались бы депутаты в «провинциальные собрания», как «третью ступень муниципалитетов». Все это здание сельского, городского и земского (окружного и провинциального самоуправления) Тюрго советовал увенчать «великим муниципалитетом», или «королевским» (municipalité royale), «общим муниципалитетом королевства», которое он обозначал также и именем «национального собрания» (assemblée nationale), хотя впоследствии это название было дано учреждению совершенно иного характера «Великий муниципалитет», состоящий из депутатов от отдельных провинций и королевских министров, должен бы был заведовать распределением налогов между отдельными провинциями, делать постановления относительно расходов на самые крупные общественные работы, оказывать помощь провинциям, испытавшим какое-либо бедствие или не имеющим собственных средств для полезных предприятий местного значения. Через это же собрание королевская власть узнавала бы о нуждах народа. Посредством такой организации Тюрго думал достигнуть лучшего распределения налогов между провинциями, округами, городами, деревнями и отдельными лицами, более полного знания положения, потребностей и средств разных частей королевства, более совершенного удовлетворения местных нужд самими заинтересованными, более тесной связи между правительством и народом и вместе с этим большего развития «общественного духа» (esprit publique), на недостаток которого он жалуется в начале мемуара. В борьбе частных интересов, говорит Тюрго, никто не чувствует потребности помогать правительству, а на того, кто это делает, смотрят косо: «нет общественного духа, потому что нет видимого и всем известного общего интереса». Поэтому Тюрго предпослал своему общему плану рассуждение о «способе подготовить отдельные лица и семьи к надлежащему вступлению в хорошее устройство общества», с каковою целью он советовал учредить особый «совет национального образования» (conseil de l'instruction nationale), т. е. министерство народного просвещения, и позаботиться о чисто гражданском воспитании (éducation civique) юношества, единственном средстве «создать просвещенный и добродетельный народ», внушив детям «принципы человечности, справедливости, благотворительности, любви к государству» и тем «подняв патриотизм на высокую степень энтузиазма, некоторые примеры которого были даны лишь древними нациями». «И вот, сказано в заключении, через несколько лет у вашего величества будет новый народ и народ первый между другими народами. Ваше королевство удесятерит свои силы. Европа будет взирать на вас с удивлением и уважением, а ваш любящий народ – с чувством искреннего обожания».

Мы остановились на этом обширном мемуаре[4], вышедшем из‑под пера Тюрго, по следующим соображениям. В истории нового времени повсеместно королевская власть наносила удары старому феодальному и муниципальному самоуправлению, заменяя его системой бюрократической централизации, и просвещенный абсолютизм не составлял в этом отношении исключения на всем Западе. Сохранялось самоуправление неприкосновенным лишь в немногих странах, в Англии, где оно имело исконную основу в древнейших учреждениях, да в Польше, где каждое воеводство было как бы маленькой республикой. Недостатки бюрократической централизации и устранения общественных сил от заведования местными делами ранее всего почувствовались во Франции, но устранить эти недостатки думали здесь не посредством возвращения к старым сословным чинам, а посредством совсем новой организации, которая должна была опираться на представительство недвижимой собственности. В лице своего министра французское правительство теперь сознавалось, что и центральная власть, и провинциальные её представители (интенданты) взяли на себя непосильную задачу, совершенно устранив общественные силы из дела управления, и вот, не думая нарушать главного принципа, лежавшего в основе тогдашнего государственного устройства, это правительство поставило своею задачею привлечь силы общества к местному самоуправлению. Интенданты, эти «сатрапы» и «паши», как их называли, были весьма непопулярны, и уже Фенелон в конце царствования Людовика XIV требовал их отмены (point d'intendants) в пользу предоставления стране дела управления посредством провинциальных штатов. Мы уже видели из изложения французской политической литературы XVIII в., какой широкий план децентрализации был развит также маркизом д'Аржансоном, одним из министров Людовика XV, но, кроме того, идея самоуправления нашла еще защитника в лице Мирабо-отца, о котором нам придется еще говорить. Тюрго таким образом не стоял особняком, Хотя ему и не удалось осуществить свою административную реформу, тем не менее его мысль не осталась безрезультатной, и одному из его преемников пришлось даже и приступить к введению земского самоуправления во Франции.

Оставляя неприкосновенным принцип, лежавший в основе политического устройства Франции, Тюрго не только стремился к реформе всей системы управления, но и желал осуществить целый ряд реформ, исходным пунктом которого было новое представление об обществе. Это представление было по существу дела физиократическое, враждебное сословному строю с его привилегиями. Финансовые изъятия духовенства и дворянства нашли поэтому в министре-реформаторе принципиального противника, и в его общем плане «муниципалитетов» привилегированные должны были вступить в ряды обыкновенных «граждан» (citoyens). Феодальный режим, царствовавший в деревнях, по плану Тюрго, должен был исчезнуть с французской территории, как того желал еще раньше д'Аржансон, говоривший, что во Франции все земли должны сделаться «ротюрными аллодами», и в этом отношении Тюрго был исключением среди других физиократов, у которых совсем не было поставлено вопроса о способе отмены феодальных прав. Тюрго думал именно о том, чтобы одни права были выкуплены у их владельцев, другие же уничтожены безвозмездно: к первой категории он относил все те права, которые по тогдашней теории возникали из земельной уступки, ко второй – те, которые были узурпацией у государственной власти или составляли нарушение естественного права. Один из друзей министра-реформатора, Бонсерф, изложил его идеи на этот счет в брошюре «О неудобстве феодальных прав» (1776), но брошюру парламент сжег рукою палача, как мятежную, и только первое национальное собрание революции осуществило идею Тюрго[5]. Уже в короткое время заведования морским министерством, которому были подчинены и колониальные дела, он мечтал о возвращении естественной свободы рабам в колониях, а потом хотел освободить сервов и в самой Франции. Ему не удалось это совершить, а отменять серваж в одних королевских доменах он не хотел, дабы умолчание в эдикте о сервах духовенства и дворянства не было принято за молчаливое подтверждение королем безусловного права сеньоров над их крепостными, как это и случилось, когда Людовик XVI при Неккере (1779) освободил доманиальных сервов. Заботясь об облегчении хлебной торговли, Тюрго успел лишь приступить к реформе феодальных порядков, предприняв выкуп сеньориальных прав на зерно и муку, обусловленных существованием баналитетов.

Экономические взгляды Тюрго

Таковы были наиболее важные планы Тюрго, осуществление которых должно было, действительно, дать Франции совершенно новый вид. Все это было еще впереди, так как требовало большого времени, но там, где можно было реформировать быстрее, и где нужда в преобразовании казалась Тюрго настоятельнее, там он сразу и прямо приступал к делу посредством эдиктов, в которых всегда мотивировал свои мероприятия. Сторонник экономической свободы, стеснявшейся мелочною регламентацией старого режима, он объявил свободу хлебной торговли (1774), чем думал достигнуть лучшего распределения хлебных запасов по стране и удешевления продукта; затем он распространил ту же меру и на вино (1776). Находя для крестьян обременительною натуральную дорожную повинность (la corvée) и желая, чтобы к дорожному делу были привлечены все классы общества, каждый сообразно с своими достатками, он заменил эту повинность денежным сбором, падавшим и на привилегированных (1775). Цеховая организация во Франции была в полном расстройстве, и Тюрго, исходя из принципа «laissez passer, laissez faire», объявил (1776) уничтожение всех жюранд, метриз и корпораций с предоставлением права каждому заниматься каким угодно ремеслом (кроме профессий цирюльников, аптекарей, золотых дел мастеров и типографщиков с книгопродавцами). Тюрго отменил и круговую поруку (contraintes solidaires), которой были подчинены крестьяне в отбывании повинностей.

Сопротивление реформам Тюрго

Больше Тюрго не успел сделать ничего, да и то немногое, что было им сделано, было большею частью отменено после его отставки – и свобода хлебной торговли, и уничтожение дорожной повинности, и объявление свободы ремесленного труда. Против министра-реформатора со всех сторон поднялись враги, а врагами его были все те люди, которые жили, по его выражению, монополиями, привилегиями, злоупотреблениями, т. е. финансисты, боявшиеся отмены откупной системы налогов, хлебные барышники, извлекавшие выгоду из существовавших тогда стеснений торговли, парламенты, стоявшие на страже всяких консервативных интересов, привилегированные вообще, чувствовавшие в Тюрго своего врага, наконец, двор, недовольный экономией, которую министр стремился ввести в государственные расходы. Вопрос о хлебной торговле был одним из наиболее спорных для тогдашних публицистов и администраторов, и в числе литературных оппонентов министра выступил женевский банкир Неккер[6], сторонник протекционизма, незадолго перед тем увенчанный французской академией за «Похвалу Кольберу». Вопрос между тем имел большое практическое значение. В XVIII в. Франция, вследствие плохого состояния сельского хозяйства и частых неурожаев, постоянно чувствовала недостаток в хлебе, и обнищалый народ то и дело производил беспорядки из-за недостатка хлеба, грабил пекарни, амбары, обозы с зерном или мукой. Урожай 1774 г. был плохой, и ожидался не лучший урожай в 1775 г. Весною этого последнего года возникли подобные беспорядки в некоторых местностях Франции и приняли весьма широкие размеры, получив даже название «мучной войны» (guerre des farines). Эта смута, которую пришлось подавлять силой, поставив под ружье двадцать пять тысяч солдат, произошла не без постороннего подстрекательства против эдикта о свободе хлебной торговли, будто бы бывшего причиной вздорожания хлеба. Шайки грабителей, нападая на хлебные караваны, шедшие по Сене, топили в реке мешки с хлебом; другие жгли сараи с хлебными запасами, производили беспорядки на городских рынках, и все это делалось точно по какому-то приказу; даже ходили слухи, что у многих вожаков движения видели в руках большие деньги. 2 мая шайки появились в самом Версале и требовали у короля установления таксы на хлеб; на другой день они проникли в Париж и произвели там беспорядки, сопровождавшиеся грабежом. Только 4 числа военная сила остановила новую попытку грабежа. В эти трудные дни Тюрго проявил большую энергию, но парижский парламен/empт вступал с ним в пререкания и издавал распоряжения, шедшие вразрез с тем, что делал Тюрго для успокоения народа. 5 мая члены парламента были даже вызваны в торжественное заседание (lit de justice), где король поддержал меры своего министра. Между прочим, парламент мстил Тюрго и за то, что тот ранее высказывался против восстановления этого учреждения.

«Мучная война» не свалила Тюрго, как рассчитывали его враги. Напротив того, никогда в такой степени Людовик XVI не доверял своему министру. Тюрго видел в парламентской оппозиции помеху реформам, и ему приписывали слова: «дайте мне пять лет деспотизма, и Франция будет свободна». Восстановляя в ноябре 1774 г, парламент, Людовик XVI думал некоторыми распоряжениями своими сделать на будущее время невозможною прежнюю борьбу его членов с королевскою властью; но восстановленный парламент поспешил протестовать против всякого умаления его прав, поставив вместе с тем своею задачею препятствовать всякой реформе, которая грозила бы всему, что он называл древней конституцией королевства. В январе 1776 г. Тюрго представил королю шесть эдиктов, из которых один касался отмены дорожной повинности, другой – уничтожения цеховой организации. Первая мера уже раньше была им испробована в Лимузене, но так как в общем введении к шести эдиктам министр провозгласил принцип равенства всех земельных собственников перед налогом, то эдикт был встречен парламентом крайне недружелюбно. По этому пункту среди членов самого правительства также не было согласия, и эдикт о дорожной повинности был подписан королем после довольно долгих споров между его советниками. Против парламентской оппозиции эдикту решено было прибегнуть к lit de justice. Между тем возгорелась брошюрная борьба, и правительство запретило появившиеся против Тюрго памфлеты, на что парламент отвечал запрещением и сожжением упоминавшейся ранее брошюры Бонсерфа «О неудобстве феодальных прав» и даже привлечением её автора к суду. Тюрго взял последнего под свое покровительство – к великой радости Вольтера, следившего за всеми перипетиями этой борьбы Тюрго с защитниками старины; Вольтер находил брошюру Бонсерфа «превосходною книгою в интересе народа». Кроме эдикта о дорожной повинности, парламент представил «ремонстранцию» и против эдикта о цехах, установлявшего свободу труда, как одно из естественных прав личности, нарушение которого, как сказано было во введении к эдикту, не может быть узаконено ни давностью, ни силою власти. 12 марта состоялось в Версали lit de justice. Январские эдикты, которых парламент не хотел занести в свой регистр, были по приказанию короля, не согласившегося принять ремонстранции, включены вместе с четырьмя остальными в парламентский регистр, после чего и должны были получить законную силу. Тюрго оказался прав, когда советовал Людовику XVI не восстановлять парламенты. Действительно, они сделались главною помехою реформ. Если парижский парламент и был принужден принять эдикт о цехах, то в Бордо, в Тулузе, в Эксе, в Безансоне, в Ренне и в Дижоне эдикт этот так-таки и остался не внесенным в регистры. Протестуя против новых законов, парижский парламент находил их принципы опасными, нарушающими права собственности и влекущими за собой злоупотребление свободой; он отстаивал сословные и корпоративные привилегии и государственную опеку над личной свободой. Эдикт о цехах создал нового врага Тюрго и в среде парижской ремесленной олигархии, для которой свобода ремесленного труда была невыгодна. Кроме того, во время выработки шести эдиктов Тюрго пришел в столкновение и с другими министрами, и мало-помалу они его оставили.

К числу врагов Тюрго нужно отнести и духовенство. Это сословие видело в министре «философа» и ставило ему в вину его воззрения, касавшиеся религии и церкви. Министр-реформатор выразился однажды об отмене Нантского эдикта в том смысле, что, «желая угодить (flatter) Людовику XIV, обесславили религию». Кроме того, он, расходясь в этом отношении с старой практикой, подновлявшейся в эпоху просвещенного абсолютизма, находил, что король не должен быть главою веры, равно как и глава веры не должен быть королем: «английская супрематия и светская власть (папы) – вот две противоположные крайности одного и того же злоупотребления». Ставилось в вину Тюрго и то, что он настаивал на необходимости устранить из коронационной присяги Людовика XVI торжественное обещание всячески истреблять еретиков в своих владениях. Известно, что Морепа, не желавший ссориться с епископами, подал королю противное мнение, и Людовик XVI, не решившись выпустить из присяги слова о еретиках, прочитал их тем не менее крайне невнятно. Через несколько дней после коронации, происходившей в Реймсе, Тюрго передал королю «Мемуар о веротерпимости», где убеждал его «предоставить каждому своему подданному свободу разделять и исповедовать ту веру, в истинности которой каждого убеждает его совесть». В этом замечательном мемуаре, которого, к сожалению, мы не имеем в полном виде, Тюрго устанавливает права совести на основании принципов религии и естественного права и по отношению к «политическому интересу государства». Понятно, что церковная партия вооружилась против Тюрго, и граф Прованский, брат короля (будущий Людовик XVIII), даже написал против веротерпимого министра памфлет, а Людовику XVI стали доносить, что Тюрго не посещает мессы. Все это действовало на короля, а тут еще Мария Антуанетта была крайне недовольна экономным министром. Морепа заметил, что королева все более и более забирает вдасть над мужем, и решил, что для сохранения за собою министерского места особенно поддерживать Тюрго не стоит. Министерство не было однородным и солидарным, а для положения Тюрго было не безразлично, как относились к нему его товарищи при той ненависти, какая его окружала со всех сторон. Когда Вержен и Тюрго посоветовали Людовику XVI отозвать из Лондона бывшего там посланником гр. де Гюина (de Guines), бывшего в большом фаворе у Марии Антуанетты, последняя стала требовать у мужа не только всяких милостей для бывшего посланника, но даже отставки и заключения в Бастилию ненавистного ей министра. Слабый волею Людовик XVI, для которого мартовское lit de justice уже было причиной большого утомления, все более и более поддавался влияниям, враждебным для Тюрго, хотя и говорил, что только сам он, да этот министр действительно любят народ. Людовик XVI стал избегать свиданий с Тюрго, и тогда министр написал ему четыре письма, из которых два дошло до нас. «Я, писал он в одном из этих писем, смело шел (j'ai bravé) против ненависти всех, кто только имеет выгоду в злоупотреблениях. Пока я питал уверенность, что, благодаря поддержке вашего величества, я могу делать доброе дело, я ни на что не обращал внимания (rien ne m'а coûté). А какова теперь моя награда?.. Государь! я не заслужил этого, осмеливаюсь вам так сказать! Я изобразил вам все бедствия, причиненные слабостью покойного короля, я представил вам ход интриг, постепенно унизивших его авторитет. Осмеливаюсь просить вас перечитать это письмо и спросить себя, желаете ли вы подвергнуться тем же опасностям, скажу даже – опасностям еще большим».

Отставка Тюрго

Тюрго предостерегал далее короля по поводу смелого поведения парламентов, придворных интриг и слабости министерства, разделенного внутри, и жаловался на свое положение, одинокого и изолированного. Указывая на необходимость правительству быть солидарным и сильным, Тюрго писал еще: «никогда не забывайте, государь, что слабость привела Карла I на эшафот (а mis la tête de Charles I sur un billot), что она же делала из Людовика XIII и теперь делает из португальского короля коронованных невольников, и опять‑таки она же была причиной всех бедствий предыдущего царствовании. Вас считают слабым, государь, и бывают случаи, когда я боюсь, нет ли на самом деле в вашем характере этого недостатка, хотя я и видел истинное мужество (courage) с вашей стороны при других и более щекотливых обстоятельствах... Правду говоря, я вас, государь, не понимаю. Пусть вам наговорили, что у меня горячая и химерическая голова, но мне кажется, что все мною вам сообщаемое не похоже на предложения сумасшедшего». Тюрго ставил прямо вопрос о выборе между ним и Морепа и просил ответа, но Людовик XVI не отвечал и на это письмо, как и на два предыдущие. Король предпочел Морепа; Тюрго, казалось ему, хотел подчинить себе его волю, и он считал себя оскорбленным его письмами. Отставка не замедлила придти, а с нею не только прекратились дальнейшие реформы, но были отменены и те, которые Тюрго успел уже провести. План о «муниципалитетах» тоже не понравился Людовику XVI; на полях мемуара он прямо высказался против стремлений новатора, желающего «Франции более, нежели английской» (une France plus qu'anglaise). «Система г. Тюрго, писал он еще, только прекрасный сон, – утопия благонамеренного человека, но низвергающая установленные порядки. Идеи г. Тюрго опасны, и их новизна требует отпора».

После отставки своей Тюрго прожил еще пять лет среди научных и литературных занятий. Некоторые современники винили самого его, что он резкими чертами своего характера оттолкнул от себя людей, с которыми должен был ладить. Идеи Тюрго восторжествовали через восемь лет после его смерти. Как мы видели, историки ставили вопрос, не сделали бы реформы Тюрго излишнею революцию 1789 г., если бы ему удалось осуществить свои планы. Об этом можно говорить надвое: да, в том случае, если бы при поддержке Людовика XVI реформа могла совершиться мирно, и нет, если бы, наоборот, деятельность Тюрго сама вызвала революцию. В самом деле, если уже то немногое, что сделал Тюрго, подняло такую бурю, то дальнейшие его преобразования вызвали бы еще более страстную оппозицию парламентов; тогда правительству пришлось бы с ними вступить в борьбу, пришлось бы прибегнуть к произвольным мерам, как это было сделано при Людовике XV и как потом, уже после смерти Тюрго, вынужден был поступить сам Людовик XVI; но за парламент вступились бы и общественное мнение, и народная масса, как это и случилось позднее, а соединение консервативной оппозиции с либеральной и было началом крушения старого порядка. С другой стороны, кроме реформ, которые желал осуществить Тюрго, французы стремились еще и к политической свободе, и «la grande municipalité» Тюрго, не понравившаяся Людовику XVI, не удовлетворила бы и французской нации, в образованных кругах которой были популярны идеи Монтескье, Руссо и Мабли.

Попытка Тюрго была в сущности проявлением просвещенного абсолютизма среди особых обстоятельств, представлявшихся тогдашнею французскою жизнью. Многое из того, что задумал Тюрго, было осуществлено лишь революцией, а именно, введение самоуправления, освобождение крепостных, уничтожение феодальных прав, провозглашение религиозной свободы, свободы труда, равенства всех перед налогами и пр., но такова была и программа Вольтера, ждавшего осуществления всего этого от королевской власти. В 1776 г. французская монархия отказалась от выполнения программы Тюрго и бросилась в объятия клерикально‑аристократической реакции. Между тем обстоятельства вынуждали правительство идти по иной дороге. После реакции, последовавшей за падением Тюрго, оно дважды выступало на путь реформ: в первый раз при Неккере, за отставкой которого наступила новая реакция (1781), во второй раз при Калонне (1783 – 1787) и Ломени де Бриенне (1788), когда произошло полное объединение консервативной и либеральной оппозиций. В сущности и реформы, предлагавшиеся только что названными министрами, коренились в планах Тюрго. Министра‑реформатора постигла неудача, и рассматривая его деятельность, невольно вспоминаешь неудачу, постигшую преобразователя‑монарха, его младшего современника (Иосифа II): им пришлось встретиться с одной и той же консервативной оппозицией. Иного рода была причина неуспеха другого крупного государственного человека Франции той эпохи, также младшего современника Тюрго (Мирабо), который в 1789–1791 гг. столь же ясно понимал положение страны, как Тюрго в 1774–1776 годах.

Остановившись несколько подробнее на первых двух годах (1774–1776) царствования Людовика XVI, мы имели в виду представить единственный оригинальный и стройный план общей реформы, какой только был во Франции накануне революции. История следовавших затем преобразовательных попыток может быть рассказана короче, и на первое место выдвинуто, наоборот, то, что непосредственно подготовило переворот 1789 года[7].

[1] В 1749 году он написал опровержение одного сочинения, составленного в защиту «системы» Лоу.

[2] Эти слова есть и в записке Тюрго, представленной на другой день королю.

[3] Mémoire au roi sur les municipalités, sur l'hiérarchie qu'on pourroit établir entre elles, et sur les services que le gouvernement en pourroit tirer.

[4] В издании Oeuvre de Mr. Turgot ministre d'état, которое у нас под руками (Paris. 1809, t. VII) он занимает около ста страниц (387–482).

[5] О его плане см. мою книгу «Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII века», стр. 292. План этот изложен там по данным биографии Тюрго (Vie de Turgot. Londres. 1786), написанной Кондорсе, но он подтверждается и сделавшейся мне известною лишь впоследствии книгой «Mémoire sur la vie et les ouvrages de M. Turgot, ministre d'état» (Philadelphie, 1788).

[6] La législation sur le commerce des grains.

[7] Одновременно с Тюрго в роли министра действовал Malesherbes, предлагавший Людовику XVI возвратить протестантам гражданские права, уничтожить lettres de cachet и отменить пытку, но и он пал вместе с Тюрго.

Глава XXXII. Франция накануне революции

Первое министерство Неккера. – Провинциальные собрания. – Падение Неккера и усиление реакции.

Неккер

Мы рассмотрим теперь вкратце историю последних лет старого порядка во Франции. Нам нужно показать, как сила вещей вынуждала правительство Людовика XVI опять начинать реформы, снова вызывавшие консервативную оппозицию, и как неудача этих реформ и борьба с этой оппозицией заставили наконец короля согласиться на созвание генеральных штатов. Нам нужно также познакомиться с настроением французского общества в годы, непосредственно предшествовавшие перевороту 1789 г. под влиянием не только внутренних событий, но и под впечатлением, какое произвело на французов основание демократической республики в Северной Америке. Нам предстоит, наконец, познакомиться и с одним из политических деятелей, которого события 1789 г. поставили впереди общественного движения, но который уже в последние годы старого режима был представителем идей, восторжествовавших в 1789 году.

Вскоре после падения Тюрго, когда стали усложняться внешние политические отношения вследствие восстания английских североамериканских колонистов против метрополии, французское правительство должно было поспешить с делом улучшения своих расстроенных финансов. Эту задачу поручили женевскому банкиру Неккеру, который в июне 1777 г. и стал во главе финансового управления.

Неккер[1] родился в 1732 г. в Женеве, где его отец, родом из Бранденбурга, был профессором государственного права. Составив себе банкирским операциями значительное состояние, он занял во Франции место женевского резидента при версальском дворе и вскоре прославился своими экономическими сочинениями, в которых он защищал меркантилистические принципы и нападал на свободу хлебной торговли. Последнее обстоятельство обратило на него внимание двора, как на противника Тюрго, и этого одного было уже достаточно, чтобы Неккер сначала получил должность в финансовом управлении, а потом сделался и министром, хотя ему, как протестанту, не дали звания генерал-контролера, а только «директора финансов» (directeur des fiinances). Неккер стоял во главе министерства финансов четыре года (1777–1781), и все время титулом генерал-контролера пользовалось другое, подставное лицо (Taboureau des Réaux). Хотя Неккер был поставлен в министры реакцией против Тюрго и хотя, даже не нося министерского титула, он должен был заведовать одними лишь финансами, сама уже задача улучшения финансов до такой степени требовала реформ и самое положение лица, взявшего на себя эту задачу, до такой степени выдвигало его вперед сравнительно с другими министрами, что Неккер должен был не только сделаться руководящим министром, но и принять на себя выполнение наиболее настоятельных реформ. Частные преобразования, произведенные им в финансовом ведомстве, сами по себе, однако, не могли одни улучшить общего положения дел, и потому понадобились меры общего характера. В 1779 г. Неккер уничтожил серваж в королевских доменах. Осудив в гуманном вступлении к эдикту позорное рабство, Людовик XVI продолжал таким образом: «мы хотели бы отменить без различия следы этого тягостного феодализма; но так как состояние наших финансов не дозволяет нам выкупить это право из рук сеньоров и так как мы будем во все времена питать уважение к законам собственности, в которых мы видим самое твердое основание порядка и справедливости, то мы можем, не нарушая этого принципа, осуществить только часть того блага, какое имеем в виду», уничтожая рабское состояние в королевских доменах. Сеньоры лишь приглашались последовать этому примеру и теряли только прежние свои права на беглых крепостных. Таким образом, эдикт, освобождавший королевских сервов, был составлен в реакционном смысле, и многие сеньоры видели в нем прямое подтверждение их прежних прав. Внося этот эдикт в свои регистры, и парламент сделал еще оговорку, что королевский указ отнюдь не должен наносить ущерба (nuire) правам сеньоров. Далее, Неккер отменил пытку при допросе обвиняемого (la question préparatoire), оставив, однако, по‑прежнему существовать пытку, какой подвергали уже осужденных перед казнью (la question préalable). Он не смел также коснуться сурового законодательства старой Франции, лишавшего прав протестантов, его же собственных единоверцев.

Особого внимания заслуживает административная реформа, предпринятая Неккером, но не доведенная им до конца вследствие отставки. О мемуаре, в котором он предлагал Людовику XVI эту реформу, король выразился, как о проекте, напоминающем ему идеи Тюрго, и он был прав, так как основа плана была заимствована у бывшего министра. Неккер только его исказил, и на его плане введения во Франции самоуправления также сказалось влияние общей реакции. Неккеру стоило большого труда убедить Людовика XVI согласиться на это нововведение. Были, по признанию самого Неккера, приняты меры, дабы земские собрания постоянно чувствовали необходимость быть достойными оказываемого им доверия и знали, что лишь в этом заключается залог их существования. Уже Тюрго придавал этим собраниям только совещательный характер, и Неккер еще более подчеркивал, что они должны состоять из простых административных комиссаров. Он даже не предлагал ввести их сразу во всей Франции, а советовал сначала в виде опыта и только на время произвести реформу в одной провинции (Берри в 1778 г.), самой бедной, не имевшей парламента и считавшейся наиболее преданною. Провинциальное собрание должно было состоят здесь из 48 членов, а именно 12 духовных, 12 дворян и 24 лиц из третьего сословия, так что сохранялся сословный принцип, которого не признавал Тюрго. Члены эти, далее, не выбирались, а назначались в первый раз королем из местных собственников, дабы впоследствии собрание уже само себя пополняло, выбирая новых членов взамен выбывающих по очереди. Собираться такая «assemblée provinciale» должна была на один месяц раз в два года для занятия вопросами, которые и Тюрго отдавал на рассмотрение своих «муниципалитетов». Решения собрания нуждались в утверждении королевского совета, но не иначе, как с согласия особого правительственного комиссара и с его замечаниями. Тюрго думал такими собраниями заменить интендантов, но теперь интендант оставался на своем месте и контролировал действия собрания. Установлен был и порядок делопроизводства, сложный, до мелочей рассчитанный на то, чтобы собрание не могло превысить своих полномочий. Исполнительным органом собрания была особая управа (bureau intermédiaire), но её функции не были строго разграничены с функциями интенданта, который всегда имел возможность парализовать её действия своими распоряжениями. В следующем (1779) году Неккер ввел подобные собрания в Дофинэ и Верхней Гюйени (Haute-Guyenne), но в первой из этих провинций дело не пошло, так как привилегированные сословия потребовали здесь простого восстановления старых провинциальных штатов. Еще через год (1780) Неккер задумал ввести эту реформу и в четвертом округе (Bourbonnais, Nivernais и la Marche), но против этого протестовали парижский парламент и муленский (Moulins) интендант, и Людовик XVI не поддержал министра. Когда Неккер вышел в отставку (1781), провинциальные собрания были de facto введены лишь в двух провинциях, где и удержались до самой революции. Только Ломени де Бриенн перед началом революции (1787) ввел провинциальные собрания во всех местах, где не было провинциальных штатов, внесши в порядок, установленный Неккером, изменения, заимствованные из плана Тюрго (приходские, окружные и провинциальные собрания, выборные члены и т. п.). Некоторые историки[2] приписывают этой реформе громадное значение, какого, однако, она не имела и не могла иметь, так как беррийское и гюйеньское собрания после отставки Неккера были урезаны в своих правах, и после возлагавшихся на реформу ожиданий наступило разочарование, распространение же нового учреждения на всю Францию было уже мерою запоздалою, хотя и нельзя отрицать частной пользы, какую принесли новые собрания в двух названных провинциях.

В 1781 г. Неккера постигла судьба Тюрго. Людовик XVI перестал оказывать ему поддержку. Например, Неккер потребовал, чтобы король уволил интенданта, прямо отказавшегося открыть провинциальное собрание в Мулене, но Людовик XVI не согласился на отставку непослушного чиновника. При дворе и Неккера невзлюбили за то, что он также мешал расхищению казны, в котором участвовали придворные, получавшие денежные подарки и пенсии или клавшие в свой карман значительную часть сумм, ассигнованных на расходы по содержанию двора. Для покрытия дефицитов Неккер стал прибегать к займам, и желая внушить капиталистам доверие к государственным финансам, он решился обнародовать бюджет (le compte rendu), который, хоть и не вполне, проливал свет на траты двора. Этого было достаточно, чтобы министра, выдвинутого самою же реакцией, отставили, а после его отставки реакция еще более усилилась. Она прямо приняла теперь строго аристократический характер: недворянам был закрыт доступ к офицерским чинам в армии, к занятию особенно доходных церковных должностей, соединенных с землевладением, к вступлению в парламенты; все процессы между привилегированными и ротюрьерами в парламентах стали решаться в пользу первых; снова оживала вся феодальная старина, а между тем жизнь требовала движения вперед и, следовательно, реформ.

[1] Неккер и г‑жа Сталь, его дочь, оставили свои сочинения для суждения о революции.

[2] Особенно Lavergne, который вообще изображает царствование Людовика XVI, как эпоху, когда очень много было сделано для процветания Франции. См. также его Economie rurale de la France depuis 1789. Более верный взгляд в брошюре проф. И. В. Лучицкого.

Калонн и нотабли. – Последняя борьба с парламентами. – Решение созвать генеральные штаты. – Настроение французского общества. – Бомарше. – Общественное мнение и двор. – Влияние американской революции на общественное настроение. – Лафайет и французские добровольцы. – Обсуждение конституционных вопросов.

Литература по теме «Франция накануне революции»

Кроме сочинений Токвиля, Тэна (т. I.), Сореля (т. I), Guglia. Chérest'а Каутского, Jaurès'а и M. M. Ковалевского, указанных в I главе этого тома, и моей книге «Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII в.», cm. Boiteau. Состояние Франции в 1789. – Raudot. Франция накануне революции. – Vic. de Broc. Франция при старом порядке. – Pisard. Франция в 1789. – Beaurepaire. Renseignements statistiques sur l'état de l'agriculture vers 1789. – G. d'Avenel. Hist. économique de la propriété, des salaires, des denrées. – Труды Babeau: Le village sous l'ancien régime. – Деревенская жизнь в старой Франции. – La ville sous l'ancien régime. – La vie militaire sous l'ancien régime. – La province sous l'ancien régime. – Paris en 1789. – Le parlement de Paris à Troye en 1787. – И. Ардашев. Провинциальная администрация во Франции за последнюю пору старого порядка, т. I (с собранием документов под заглавием «Les intendants de province sous Louis XVI»). – Wallon. Le clergé de 1789. – Chassin. L'église et les derniers serfs. – Sepet. Предпосылки революции. – Специально о финансовом положении см. Clamageran. История налогов во Франции. – Vuitry. Очерки о финансовом режиме Франции накануне революции. – Noël. Очерки о финансовой организации Франции. – De Nervo. Французские финансы при старой монархии. – Stourm. Les finances de l'ancien régime et de la révolution. – Bouchard. Sustème financier de l'ancienne monarchie. – А. Vuhrer. История общественного долга во Франции. – Gomel. Финансовые причины французской революции. – H. Бржеский. Податная реформа. Французские теории XVIII в. Ср. Клячин. Значение дореволюционного периода в истории Франции XVIII в. (Киевские «Университетские Известия». 1893).

Калонн

С падением Неккера усилилось влияние на короля Вержена, самого завзятого противника реформ и новых идей; например, в это время подверглась сожжению знаменитая книга Рейналя. С другой стороны, росло и раздражение. При Неккере вследствие новых займов государственный долг сильно увеличился, а тут еще увеличились и расходы, благодаря вмешательству Франции в войну за американскую свободу. Преемник Неккера, Жоли де Флёри, умел только увеличивать налоги да занимать деньги на самых обременительных условиях. Его сменили, но и новый министр, Ормессон, следовал той же политике, еще более расстроив финансы. Многие советовали призвать снова Неккера, но двор не хотел подчиниться экономии, а Людовик XVI и слышать не желал о реформах. Королева и граф д'Артуа вместе с Верженом рекомендовали на пост министра финансов угодливого и расточительного валансьенского интенданта Калонна, который уже прямо держался на практике знаменитого изречения Людовика XV: «после нас хоть потоп». Окончательно запутав дела, увеличив государственные долги и дефицит, истощив казну, раздражив общественное мнение, вызвав оппозицию парламентов против новых налогов, Калонн решился, наконец, описать королю всю безвыходность положения и рекомендовать «сильные средства» к устранению зла. Выслушав предложения министра, Людовик XVI, которому перед тем твердили, что дела идут превосходно, был удивлен: «но ведь вы, – сказал он Калонну, – приносите с собою все того же Неккера». – «Государь, – отвечал министр, – в данную минуту ничего лучшего нельзя придумать», – и указал на то, что нужно прибегнуть к помощи нации, допустив ее к участию в администрации. План Тюргоснова выступил на сцену, но обстоятельства изменились: в 1787 году дела были более запутаны, чем в 1774–76 гг.; общество было настроено более оппозиционно, да и к власти, особенно к легкомысленному Калонну, относились с недоверием. Желая при враждебном отношении парламентов опереться на сочувствие нации, они убедил Людовика XVI созвать собрание нотаблей, т. е. назначенных самим правительством представителей трех сословий, в былые времена заменявшее генеральные штаты. Правление Калонна подверглось со стороны этого собрания, состоявшего, главным образом, из привилегированных, самой строгой критике, и Калонн, всеми покинутый, вынужден был выйти в отставку.

Калонн. Портрет работы М. Виже-Лебрён, 1784

Ломени де Бриенн и реформа парламентов

Его заменил архиепископ тулузский Ломени де Бриенн, возобновивший перед нотаблями проект своего предшественника о поземельном налоге, который падал бы одинаково на всех собственников королевства, а также план введения провинциальных собраний во всем королевстве и мысль о даровании протестантам прав гражданского состояния (без прав, однако, занимать должности и заниматься некоторыми профессиями, отнятыми у них в эпоху уничтожения Нантского эдикта). Нотабли согласились на эти реформы, но не хотели допустить, чтобы новый налог падал на всех равномерно. Когда они были распущены, против министерской реформы выступил парижский парламент, объявив, что лишь генеральные штаты имеют право давать согласие на новые налоги. Один из советников парламента, оказавшийся особенно несговорчивым, именно д'Эпремениль (между прочим приравнивавший дарование протестантам гражданских прав к вторичному распятию Христа) сделался героем дня. Пришлось прибегнуть к новому lit de justice, но и после этого парижский парламент протестовал. В августе 1787 г. он был сослан в Труа[1], но в сентябре был возвращен и возобновил свою оппозицию. Тогда хранитель печатей (garde des sceaux) Ламуаньон решился последовать примеру Мопу: эдиктом 8 мая 1788 г. у парламентов было отнято право делать ремонстранции, и провинциальные парламенты, ставшие на сторону парижского, должны были прекратить свою деятельность впредь до выработки новой судебной организации. И теперь, как и прежде, парламенты служили делу консервативной оппозиции; как и прежде, им оказывало поддержку общественное мнение, относившееся с недоверием к правительству; в некоторых местах произошли даже народные волнения, принявшие характер сопротивления властям в защиту парламентов. Ломени де Бриенн был отставлен, парламенты были снова восстановлены, и судебная реформа Ламуаньона так-таки и не осуществилась.

Вторичное министерство Неккера и вопрос о созыве генеральных штатов

Во время этой последней борьбы с парламентами все настойчивее и настойчивее раздавалось требование, чтобы были созваны генеральные штаты. Уже в собрании нотаблей, созванных Калонном, о штатах заговорил один из представителей дворянства, проникнутый новыми политическими идеями: это был Лафайет[2], герой американской войны за независимость. Выше было упомянуто, что на генеральные штаты сделал ссылку и парижский парламент во время борьбы с Ломени де Бриенном. В провинциальных собраниях, только что введенных этим министром в разных частях Франции, тоже раздавались голоса о необходимости созыва генеральных штатов. Их требовали, кроме того, провинциальные штаты Дофинэ, собрание духовенства в 1787 г., требовало и общественное мнение без различия партий. Людовику XVI пришлось уступить. В декабре 1787 г. он обещал созыв государственных чинов Франции через пять лет, но события приблизили этот срок. После неудачи, постигшей Ломени де Бриенна, в министерство снова был призван Неккер, и вторично собранные нотабли (ноябрь 1788 г.) также высказались за необходимость созыва генеральных штатов. Мы останавливаемся весьма коротко на этой эпохе, но, собственно говоря, события, которые непосредственно привели к падению старого порядка, начинаются с созвания нотаблей, и в этот период сопротивление предначертаниям власти шло со стороны привилегированных, которые сами начали разрушение старого порядка[3]. Несмотря на сказанное, по недостатку места мы остановимся больше на выступлении на сцену новых факторов.

Бомарше

Пьер де Бомарше. Портрет работы Ж.-М. Наттье, ок. 1755

Если привилегированные в царствование Людовика XVI каждый раз вступали на путь оппозиции, когда правительство вынуждалось на реформы, задевавшие их интересы, то, с другой стороны, общая реакция клерикально-аристократического характера после Тюрго и Неккера, дурное ведение дел неспособными министрами, только ухудшавшими и без того неприглядное положение страны, борьба правительства с парламентами, на которые французы смотрели, как на защитников свободы, безрассудное поведение двора, продолжавшего тратить (особенно при Калонне) большие суммы денег на роскошь, на увеселения, на разного рода подачки, – все это страшно раздражало и те круги общества, которые желали реформ, понимали настоящее положение дел, одушевлялись новыми политическими идеями и видели в тогдашнем дворе главную помеху в деле осуществления настоятельных требований времени. Не нужно забывать, что к началу царствования Людовика XVI французская литература XVIII в. уже дала все самое существенное, что ее характеризует, и успела воспитать общественное мнение в известном направлении. На Людовика XVI общество возлагало самые блестящие надежды – и разочаровалось. Сами привилегированные показывали народу пример сопротивления власти. Некоторые события довершили развитие оппозиционного духа. Одним из таких событий было появление на сцене двух комедий Бомарше. Этот писатель-авантюрист, нравственные качества которого совсем не соответствовали общественной роли, какую ему пришлось играть, сделался весьма популярным человеком еще после своего столкновения с «парламентом Мопу». Боясь оваций ему со стороны общества, разные круги которого – и консервативные, и либеральные – видели в Бомарше как бы своего трибуна, правительство запретило представление его комедии «Севильский цирюльник», хотя само же потом пользовалось услугами её автора по части секретных поручений за границей, имевших подчас мало общего с политикой (например, нужно было добиться уничтожения одного пасквиля против графини дю Барри и предупредить появление другого на Марию Антуанету). В 1775 г. после многих цензурных пересмотров дозволили, однако, поставить на сцену «Севильского цирюльника», но первое же представление, имевшее блестящий успех, вызвало в пьесе некоторые сокращения, так как в ней было много заявлений оппозиционного свойства по отношению к высшему свету. После этого Бомарше служил, главным образом, торжеству новых идей, сделался – не без помощи правительства – поставщиком для армии американских инсургентов, потом с большими затруднениями издал полное собрание сочинений Вольтера, выбрав для этого один городок на баденской территории и т. п. Одним словом, деятельность его становилась все сознательнее, и вот он пишет новую комедию «Свадьба Фигаро» уже с прямыми и очень смелыми намеками на современность. Четыре года ее рассматривала и пересматривала цензура, а пока Бомарше читал комедию в разных кружках и поставил на любительской сцене. Людовик XVI объявил прямо, что в его царствование эта комедия играться не будет, потому что для того, чтобы оправдать её содержание, нужно было бы немедленно уничтожить Бастилию; но ловкий и настойчивый сатирик добился-таки разрешения, и пьеса дана была на публичной сцене в 1784 г. Успех был колоссальный. Людовику XVI сделали на Бомарше донос в оскорблении величества, и он написал, играя в карты, на пиковой семерке приказ об аресте Бомарше. «Свадьба Фигаро» была направлена против знати, достигающей всех благ, «потрудившись лишь родиться», против двора, где «тайна успеха заключается в словах: давать, брать и требовать», против законов, «снисходительных к богачам, суровых к беднякам», и т. п. Надменным и бездарным вельможам Бомарше противопоставил способного разночинца Фигаро. Финансовые операции обогатили автора оппозиционных комедий, и он рядом с Бастилией построил себе дом, сад которого был украшен статуями энциклопедистов. Впрочем, Бомарше не видел, куда направляется общественное течение, и верил еще в возможность реформы сверху. Ему, однако, пришлось увидеть революцию, во время которой он еще раз вернулся к испытанному уже прежде средству обогащения путем поставок в армию. Успех комедий Бомарше был одним из признаков крайне неблагоприятного старым порядкам общественного настроения.

«История с ожерельем королевы»

Двор окончательно дискредитировал себя в глазах общества, и «австриячка» Мария Антуанетта, которую стали называть «госпожой Дефицит», сделалась особенно непопулярною в публике. Знаменитая история с ожерельем (l'affaire du collier) доказывает, как дурно смотрело на королеву французское общество[4].Кардинал де Роган, епископ страсбургский, попал в немилость при дворе и из всех сил пытался вернуть себе расположение королевы, особенно бывшей к нему неблагосклонною. Одна авантюристка, называвшая себя графиней Ламотт, и известный шарлатан Калиостро, снискавший большой успех среди легковерной аристократии своими познаниями в тайных науках и вызовами духов, стали эксплуатировать Рогана. Узнав, что королева отказалась по неимению денег от покупки страшно дорогого ожерелья, которое ей очень понравилось, графиня Ламотт убедила кардинала, что ему легко будет вернуть милость королевы покупкою для неё этого ожерелья; Калиостро помог ей в этом деле, причем было устроено тайное свидание Рогана с какою-то женщиной, переодевшейся королевою. Ожерелье было приобретено в долг за поручительством Рогана, увезено в Англию и там продано, а кардинал, и не подозревавший тут никакого обмана, очень удивлялся, видя, что Мария Антуанетта не надевает ожерелья. Когда он не получил ожидавшейся им министерской должности, а ювелир, продавший ожерелье, – должных ему денег, обман вскрылся (1785). Епископ страсбургский был арестован во время торжественного богослужения, предан суду вместе с обманщицей графиней, и начался скандальный процесс. Роган был освобожден, графиню клеймили и приговорили к тюремному заключению на всю жизнь, но она бежала из тюрьмы и потом участвовала в раздувании всей этой истории, бросившей тень и на королеву. Публика готова была верить всему дурному и сильно подозревала Марию Антуанетту в том, что она была тут не без греха. На двор посыпались памфлеты, которыми мстила за свое бесчестие и оскорбленная фамилия де Роганов.

Влияние на Францию североамериканской войны за независимость

Одно событие в области внешней политики также весьма сильно подействовало на французское общественное мнение[5]. Восстание английских североамериканских колоний против своей метрополии (1774) и начавшаяся между ними война, объявление колониями своей независимости от Англии (1776) и образование из них республики Северо-Американских Соединенных Штатов, появление во Франции знаменитого американского патриота Бенджамина Франклина, искавшего помощи своей родине, участие в этой войне нескольких выдающихся французских добровольцев и, наконец, посылка самим правительством на помощь американцам войска под начальством Рошамбо, – все это страшно взволновало французское общество. Оно весьма близко приняло к сердцу дело политической свободы в Америке, видя в восстании английских колонистов и в образовании нового свободного государства применение тех политических принципов свободы и равенства, которые проповедовались французской литературой. Успех новой республики, подтвержденный версальским миром (1783), по которому европейские государства признавали независимость Соединенных Штатов, окрылял надежду французов на то, что новые идеи восторжествуют и на своей родине. Громадное большинство французского общества не знало, что колонии давно пользовались и самоуправлением, и правами личной неприкосновенности своих граждан, и религиозною свободою, и гражданским равенством, и не обращало внимания на то, что на девственной почве Америки не было тех исторических сил – королевской власти, католического клира и феодальной аристократии, существование которых во Франции отражалось не на одних политических и социальных порядках, но и на всех привычках инравах нации. Общество видело только освобождение целого народа от угнетения, которое имело, однако, совсем иной характер, чем то, на какое могли жаловаться французы, – и видело, что в данном случае играли роль новые политические идеи, как бы выросшие во Франции и оттуда перенесенные в Америку. Поскольку принципы индивидуальной свободы, разделения властей, народного верховенства осуществлялись в учреждениях новой республики, они были в сущности наследием долгого развития самой английской жизни: английские колонисты, гонимые на родине в эпоху деспотических Стюартов, впервые принесли их с собою на новую почву и уже тогда осуществили их в своем быту. Идеи эти продолжали между тем развиваться и в самой Англии, именно в её политической литературе, которая, как известно, сильно повлияла на литературу французскую. То, что последняя развивала, защищала, доказывала в области отвлеченного умозрения, уже осуществлялось ранее этого в жизни североамериканских колонистов. Между старыми американскими порядками и новыми французскими идеями было несомненное родство; вот почему французские политические принципы естественных прав личности, гражданского равенства, народного верховенства, разделения властей были приняты американцами, для которых они имели характер философской обосновки отношений, и без того осуществлявшихся их жизнью; вот почему и французам не знавшим фактических отношений, могло показаться, что американцы у себя создали все это вновь на основании новых политических идей. Сами американцы помогли образованию такого мнения между прочим и своей знаменитой декларацией 1776 г. Когда в 1774 г. американские патриоты, представители отдельных провинциальных собраний, съехались на общий конгресс в Филадельфии, они составили здесь декларацию прав по образцу декларации английской, изданной после второй революции; её назначением было подействовать на общественное мнение в Англии, и потому конгресс ссылался в ней преимущественно на разные статуты и грамоты английского государственного права, допустив, впрочем, ссылки и на право естественное. Это было еще перед началом восстания, но когда война с Англией началась, и колонии решились отложиться от метрополии, то конгресс составил вторую декларацию и на этот раз уже для всего цивилизованного мира: здесь уже не было такой надобности ссылаться на государственные законы Англии, мало известные в других странах, почему и были выдвинуты вперед уже аргументы новой политической философии, т. е. ссылки на естественные права людей и народов, права их на равенство, свободу, стремление к счастью и самоуправление. Целый народ исповедовал эти принципы, и впечатление этого факта на французов было весьма сильное Страстное увлечение этой декларацией выразилось в некоторых сочинениях эпохи например, в «Révolution de l'Amérique» (1781) аббата Рейналя, который, между прочим, писал: «зачем у меня нет гения и силы речи знаменитых ораторов Афин и Рима! С каким величием духа я воспрославил бы благородных мужей, которые своим терпением, своею мудростью, своим мужеством соорудили это великое здание!» и пр. И далее: «героическая страна! мой преклонный возраст не позволяет мне побывать в тебе. Никогда не увижу я себя среди почтенных мужей твоего ареопага, никогда мне не доведется присутствовать при совещаниях твоего конгресса! Я умру и не увижу жилища веротерпимости, нравственности, законности, добродетели и свободы! Свободная, святая земля не скроет моего праха, но я, по крайней мере, желал бы этого, и моими последними словами будут молитвы к небу о твоем благоденствии». Декларацию 1776 г. и американские порядки просдавляли еще Мабли (Notre gloire ou nos rêves, Observations sur le gouvernement et les lois des Etats-Unis de l'Amérique), Бриссо (Nouveau voyage dans les Etats-Unis de l'Amérique, 1788), Кондорсе и др.

Лафайет и Франклин

Увлечение французов Америкой выразилось не на одних словах. Многие сочли своим долгом оказать помощь Соединенным Штатам в то время, как некоторые представители старых порядков, немецкие князья, наоборот, помогали Англии, отдавая ей за деньги своих солдат[6]. Одним из первых французов на помощь молодой республике пришел Бомарше в качестве поставщика и политического агента французского двора, сначала тайно покровительствовавшего инсургентам. Другим выдающимся защитником американской свободы быль маркиз де Лафайет, которому пришлось впоследствии играть одну из наиболее видных ролей в истории революции. Увлеченный декларацией 1776 г., он решился служить «сынам свободы» своей шпагой. Ему было только 19 лет, когда он, лейтенант французской службы, на свой счет снарядил корабль «Победу» и с другими офицерами отправился в Америку под менторством немецкого барона Кальба, тоже офицера французской службы. Общественное мнение было так настроено в пользу американцев, что само правительство подчинилось общему увлечению, тем более, что имело давно в виду извлечь выгоду для себя из ослабления Англии. В начале 1778 г. между Францией и новой республикой был заключен союз. Пребывание в Париже в эпоху американской войны знаменитого Франклина усиливало еще более энтузиазм: старик в черном квакерском сюртуке, без галунов, лент и орденов, с седыми волосами без пудры и парика, простой в обращении, приветливый, разумный в речах, представлялся, как истинный тип «республиканца» в духе героев Плутарха и идеальный человек, какого создавал в своем воображении Руссо. Везде, где ни появлялся Франклин, ему устраивались овации; его портреты можно было видеть повсюду. Д'Аламбер в академии наук приветствовал его, как человека, «исторгнувшего у неба молнию и скипетр из рук тиранов»[7]. Вольтер, приехавший в Париж в год своей смерти, пожелал видеть Франклина, и когда тот явился к нему с своим внуком, благословил последнего словами: «Бог и свобода». В 1779 г. Лафайет приезжал во Франции из Америки, где проникся глубочайшим уважением к Вашингтону. Его приняли в Версале благосклонно, хотя по поводу его энтузиазма к Америке Морепа говорил, что молодой маркиз, охотно разграбил бы Версаль, чтобы добыть средств на одежду для американских солдат. Военным министром во Франции назначен был в это время родственник Лафайета, маркиз Сегюр, который и добился посылки в Америку вспомогательного войска. Когда война окончилась, французы, сражавшиеся за американскую независимость, возвратились, исполненные глубокого уважения ко всему, что видели в стране новой свободы. Мы уже знаем, что сочувствие к американским порядкам отразилось и на тогдашней политической литературе. Не только декларация 1776 г., но и пенсильванская конституция, особенно проникнутая демократическим духом, останавливали на себе внимание французских публицистов, получавших в них повод поднять в печати конституционные вопросы. Кроме Мабли, оказавшего своими идеями влияние на составителей первой французской конституции, но не дожившего до революции, в обсуждении этих вопросов участвовали будущие деятели революции: Бриссо и Кондорсе. Первый дважды ездил в Америку и написал сочинение об этой стране. В Америке, между прочим, ему пришлось выслушать мнение, что едва ли Франция подготовлена к той свободе, какою пользуются Америка и (не в такой степени) Англия Тем не менее он сильно надеялся на то, что в Европе последуют образцам, данным конституциями отдельных американских штатов. Кондорсе в «Мыслях о деспотизме», появившихся уже после того, как решено было созвать генеральные штаты, проводил ту идею, что знакомство с американскими учреждениями должно помочь возрождению Франции, и рекомендовал начать дело с декларации прав человека, на которых покоятся права нации. Нельзя сказать, чтобы эти писатели обнаружили полное понимание складывавшихся в Америке политических порядков (как и Монтескье не вполне понимал истинный характер английской конституции), но дело в том, что американские события послужили толчком к новому возбуждению во Франции политической мысли и притом как раз пред самым созванием генеральных штатов. Благодаря связям, образовавшимся между американскими политическими деятелями и некоторыми французами (например, между Вашингтоном и Лафайетом), в Америке с большим интересом следили за всем, что происходило во Франции. Некоторые из американцев высказывали свои желания относительно Франции и давали советы французам. В числе их был и американский посланник в Париже Джефферсон, один из авторов декларации 1776 г. Он сам в одном письме весьма ясно указал на то, что «американская война пробудила мыслящую часть французского общества от сна деспотизма, в который оно так долго и так глубоко было повергнуто». Дом Джефферсона сделался даже сборным пунктом для поклонников Америки. Благодаря всему этому, «американофильство» сделалось одним из источников, из которых вытекло политическое движение 1789 г.

[1] Babеаu. Le parlement de Paris à Troyes en 1787.

[2] Новейшее сочинение о Лафайете, Bardoux, а по-русски В. Я. Богучарского «Маркиз Лафайет, деятель трех революций» (составлено главным образом по Барду).

[3] Об этом периоде есть старые (конца прошлого века) сочинения Montjoye и Lametha, но в новое время ими обыкновенно пренебрегали. Несколько лет тому назад этими годами (1787–1789) занялся Chérest в книге «La chute de l'ancien régime», к сожалению, неоконченной (вышло два тома и половина третьего). Автор, решительный консерватор, как он сам себя аттестует в предисловии, приступал к своему исследованию с предвзятою мыслью, что Франция могла бы преобразоваться легально и мирно, одним прогрессом идей, одною силою вещей, но изучение истории 1787 и 1788 гг. произвело на него иное впечатление: «чем более, говорит он, я углублялся в подробности действительной истории, тем более моим умом овладевало противоположное убеждение». Шерест показывает, как революция началась наверху, т. е. пошла со стороны привилегированных, которые оказывали сопротивление королевской власти и призывали народ к мятежу. Заметим, что автору, когда он приступал к своему труду, было более пятидесяти лет. Научный дух историка победил в нем предвзятое мнение человека партии. С Тэном произошло наоборот: он хотел изучать историю революции, как натуралист изучает метаморфозы насекомого, но не удержался на этой позиции и как раз оказался весьма пристрастным в своих суждениях.

[4] Compardon. Marie Antoinette et le procès du collier.

[5] Касаемся здесь североамериканских событий лишь по отношению к тому влиянию, какое они оказали на Францию. См. общие сочинения Банкрофта (Hist. of the american revolution и History of the United States), Laboulaye (Hist. des Etats-Unis, пер. по-русски), Неймана (Gesch. der Vereinigten Staaten von Amerika, перев. по-русски, как и соч. Циммермана), И. Мижуева (Великий раскол англосаксонской расы) и др. Об участии Франции в американской войне за независимость см. Doniol. Hist. de la participation de la France а l'établissement des Etats-Unis d'Amérique. – T. Balch. Французы в Америке. – Bancroft. Hist. de l'action commune de la France et de l'Amérique (перев. с английскаго). См.еще указанную книгу Ломени о Бомарше и статью М. М. Ковалевского «Англомания и американофильство во Франции XVIII века» («Вестник Европы» 1892) а также его «Происхождение современной демократии».

[6] Fr. Kapp. Der Soldatenhandel deutscher Fürsten nach America. Ему же принадлежат биография Ф. Штейбена (Steuben), генерала американской службы, явившегося туда из Европы при посредстве Бомарше, и биография ген. Кальба, немца на французской службе.

[7] Eripuit coelo fulmen sceptrumque tyrannis. Франклин изобрел громоотвод.

Подзаголовки разделов главы даны автором сайта для удобства читателей. В книге Н. И. Кареева они отсутствуют.

Мирабо до 1789 года. – Его отец. – Его молодость. – Его сочинения. – Два пути, по которым могло идти правительство в 1789 году.

Портрет Оноре Габриэля Рикетти, графа де Мирабо

В числе лиц, стремившихся сражаться в Америке, был и самый крупный деятель первых двух лет революции, Мирабо, с которым, как с одним из самых выдающихся представителей либеральной Франции еще до революции, мы теперь и познакомимся[1]. Биографию великого трибуна 1789 г. нельзя, впрочем, отделять от биографии его отца, который и сам по себе был человек замечательный.

Фамилия Мирабо произошла от названия замка, приобретенного одним из их предков Жаном Рикетом, купеческим сыном и первым консулом города Марселя в середине XVI в» Сто лет спустя, при Людовике XIV, Мирабо получили титул маркизов. Позднее они старались доказать большую древность своего дворянства и стали вести свой род от флорентийских выходцев Рикетти. Маркиз Виктор Мирабо, отец трибуна, был человек странный, но недюжинный: в нем уживались важный барин, проникнутый феодальными традициями и гордившийся целым рядом предков на расстоянии будто бы пяти веков, – предков, которые лишь один раз «унизили» свой род брачным союзом с Медичи, – и человек XVIII в., мечтавший о счастье всего человеческого рода, искавший сближения с философами, сам писавший в новом духе. Ha него было даже перенесено название одного из его сочинений «Ami des hommes»; и он прославился именно. как «друг людей». В 1747 г., тридцати двух лет от роду, он пустил в обращение в рукописи свое «Политическое завещание», трактат о правах и обязанностях сеньоров, направленный против интендантов. Через три года он выпустил в свет без имени автора мемуар о провинциальных штатах, где рекомендовал свою систему местного самоуправления с двойным представительством третьего сословия и поголовною (а не посословною) подачею голосов. Прошло еще несколько лет, и появляется крайне беспорядочно написанный «Друг людей», где феодальный сеньор проповедует демократическое братство и бичует праздных рантьеров, главных врагов общества, нападает на крупные состояния, «которые в государстве то же самое, что щуки в пруду», на «идиотов и висельников, утверждающих, будто народ должен бедствовать» и пр. Один историк хорошо определил общий характер «Друга людей»: это было «вторжение демократических идей в феодальную голову». Издание имело успех и доставило маркизу Мирабо европейскую известность. Им заинтересовался Кенэ, и они сблизились, и уже под обратным влиянием со стороны последователя его же собственных мыслей маркиз сделался физиократом. В духе идей новой школы он написал «Теорию налога», за которую поплатился арестом в венсенском замке и высылкой из столицы (1760). Опальный дворянин стал тогда фрондировать против двора, гордый своим подвигом «друга людей» и чувством феодальной независимости.

В это время у него уже был сын Габриэль-Оноре, родившийся в 1749 г. Трех лет мальчик был изуродован оспой, по поводу чего отец писал своему брату, что его племянник безобразен, как чёрт. Отец, по натуре своей человек взбалмошный, то восторгался способностями сына, то находил, что у «этого индивидуума» нет ни малейшего признака знаменитой «расы» Мирабо. «Друг людей» в семейной жизни был самодур, сын оказался непокорным. Мирабо-отец очень заботился об образовании будущего представителя своего рода и особенно хлопотал о том, чтобы подросток изучил физиократическую систему Кенэ. Когда настало время отдать первенца в военную службу, Мирабо-отец выбрал ему полк маркиза Ламбера, молодого аристократа, немного прикосновенного к философии и политической экономии. Юному Мирабо сего необузданным нравом пришлось плохо от военной дисциплины, и скоро, проигравшись в карты и соблазнив одну девушку, он бежал из полка. Дезертира посадили в цитадель острова Рэ, но комендант пожелал отделаться от беспокойного узника, и его перевели в другой полк, который был послан усмирять восстание в Корсике. Здесь юноша отличился храбростью, но пробыл недолго; вернувшись во Францию, он временно поселился у одного своего дяди, отзывавшегося тогда о нем так: «если он не сделается хуже Нерона, то будет лучше Марка Аврелия». Он пророчил даже, что из него выйдет «или самый великий зубоскал (persifleur) в мире, или самый крупный человек (le plus grand sujet) в Европе, чтобы сделаться папой, министром, полководцем, канцлером и, может быть, сельским хозяином» (agriculteur). Дядя был от племянника вообще в великом восторге и сумел примирить с ним отца. «Друг людей», бывший тогда в ссоре с женою, немедленно вмешал сына в семейные дрязги, но вместе с тем стал приучать к сельскому хозяйству и физиократическому управлению «вассалами» (т. е. крестьянами) в своих имениях. 23 лет молодой граф Мирабо (титул сына) женился на дочери маркиза де Мариньян, богатой наследнице, добившись этого брака не совсем-таки чистыми средствами. Подобно отцу, он начал теперь разыгрывать роль важного барина и стал сорить деньгами, задолжал в пятнадцать месяцев 200 тысяч ливров ростовщикам и поставщикам, но был выручен из беды отцом, прибегшим к очень простому средству. Вместо того, чтобы расплатиться с кредиторами, на что у него и денег не хватило бы, маркиз выхлопотал повеление, благодаря которому молодой граф попадал, как тогда говорили, «под королевскую руку» (sous la main du roi), т. е. освобождался от преследования кредиторов, будучи интернирован в замке Маноск. Отсюда он иногда отлучался, и однажды, покинув место ссылки по поводу измены своей жены, он заехал к своей сестре, у которой жестоко исколотил одного её гостя, обвинявшего потом молодого графа в покушении на убийство. Отец снова спас сына от судебного преследования, выхлопотав lettre de cachet, в силу чего молодой Мирабо был заключен в замке Иф (1774), откуда его перевели в форт Жу. Комендант этого форта позволял ему отлучаться в соседний Понтарлье, где он скоро сделался душою общества и сошелся с Софьей Монье, молодой женой старого мужа. Нарушив честное слово, данное коменданту. Мирабо бежал из форта, а с ним и Софья Монье, прихвативши денег из шкатулки обманутого мужа. Они скрылись в Амстердаме, где им пришлось страшно бедствовать. Нуждаясь в средствах к существованию, беглец познакомился с несколькими издателями и книгопродавцами и стал на них работать, скрывая свое авторство под чужими именами. Так началась литературная деятельность Мирабо, прославившая его еще до начала революции. Беглецов, однако, выследили и арестовали, и они были выданы французскому правительству. Мирабо засадили в венсенский замок, где он провел около четырех лет, с мая 1777 по 1780 г.; Софью Монье тоже подвергли заточению.

Мирабо пошел тридцать второй год, когда его выпустили из заключения. Находясь на свободе, он стал вести прежнюю бурную жизнь. В это время он начал бракоразводный процесс с женою, в котором впервые проявил замечательные способности оратора, – уезжал с некоей m‑me de Nehra в Англию, где присмотрелся к политической свободе, и был одно время агентом министра Калонна по части писания брошюр о финансах. Рассорившись с ним и написав ему грубое, но меткое письмо, Мирабо очутился в Берлине, где, между прочим, виделся с Фидрихом II. Узнав о созыве нотаблей Калонном, он поспешил во Францию с предложением своих услуг правительству, которое их, однако, отвергло.

В то время Мирабо был уже человеком весьма известным и по тем «историям», которые создали ему крайне нелестную репутацию, и по тем брошюрам, памфлетам и книгам, которых он немало успел написать по разным вопросам, интересовавшим тогда общество. Еще находясь в Маноске, он написал свой «Опыт о деспотизме», где страстно напал на современный ему политический быт Франции. В Голландии он продал эту рукопись одному книгопродавцу, напечатавшему ее и извлекшему из неё хорошие барыши, и Мирабо сразу стал получать заказы на предисловия, памфлеты, брошюры, статьи и т. п. Когда он узнал, что ландграф гессенский продал Англии солдат для войны в Америке, он написал не менее страстный памфлет («Avis aux Hessois»); «вы проданы и для какой цели, боги справедливости!.. Чтобы напасть на народ, подающий столь благородный пример. Да, зачем вы сами ему не подражаете? Люди существовали раньше князей... Не забывайте, что все не были созданы для одного, что тому, кто приказывает совершить преступление, не следует повиноваться, и что ваша совесть должна быть главным вашим начальством». Проводя в своих сочинениях известные принципы, Мирабо не отказывался и от личной полемики, задевая в ней, между прочим, и «друга людей, который не был другом ни своей жены, ни своих детей». В венсенском замке Мирабо продолжал свои литературные занятия (между прочим, написал знаменитые «Письма к Софье», имеющие большой интерес для определения общего миросозерцания Мирабо). Здесь именно были составлены «История Филиппа II», «Опыт о веротерпимости», мемуар о lettres de cachet,служивший продолжением «Опыта о деспотизме», и др. По выходе из венсенского замка Мирабо продолжал издавать брошюры по разным вопросам текущей политики, как внешней, так и внутренней, смело давая советы государям и республикам, министрам и народам в делах управления и финансов, войны и торговли, промышленности и сельского хозяйства. Подчас ему приходилось при этом лишь исполнять заказы и поручения от сильных мира, обративших внимание на его публицистический талант, и он иногда выдавал их тайны, как это было, например, когда он издал свои секретные донесения из Пруссии. В сотрудничестве с онемеченным французом Мовильоном Мирабо написал большую книгу«О прусской монархии», изданную в нескольких томах в 1788 г. Это – целая апология единодержавия в руках великого монарха, хотя, говоря о смерти Фридриха II, автор и замечает, что его царствование утомило всех до ненависти (on en était fatigué jusqu'à la haine). Прославляя Пруссию, как образцовое государство, Мирабо высказывает, однако, и весьма резкие о ней мнения. Одним из величайших зол, удручающих человечество, он объявляет убийственную болезнь de vouloir trop gouverner, – болезнь, происходящую из забвения, что частные лица лучше всего могут делать собственные дела. Мирабо для доказательства этой мысли и предпринял исследование о «монархии, которая более, чем какая-либо другая, была подчинена абсолютнейшему (très absolu) правлению, только тем и занимавшемуся, что за всем наблюдало, все регламентировало, предписывало, приказывало». С этой точки зрения он строго осуждает всю деятельность и Иосифа II. Но вот что он говорит о самой Пруссии, подводя итоги деятельности великого короля. Он называет зыбкою (la base chancelante) ту основу, на которой Фридрих II основал свое могущество, но которую может снести одна буря. «Прусская монархия устроена таким образом, что не выдержит ни одного бедствия. При всем искусстве покойного короля, эта сложная машина не может быть долговечной. Напрасно Фридрих II лечил свое государство паллиативами: ему нужно лечение радикальное». Одним словом, Мирабо строго осудил ту систему, представителями которой были и Фридрих II, и Иосиф II, как ни прославлял он одного из них и ни унижал в его пользу другого. Он считал, тем не менее, Пруссию за страну, наиболее подготовленную к тому, чтобы осуществить его собственный общественный идеал. О необходимости реформ он докладывал преемнику Фридриха II[2]. Труд о прусской монархии сразу высоко поднял репутацию Мирабо, как политического писателя, что при тогдашних обстоятельствах для него было очень важно. Объявление о созвании генеральных штатов также заставило будущего трибуна взяться за перо и изложить свои взгляды на потребности минуты. 1789 г. открывал перед ним блестящую карьеру, и ему не раз приходилось впоследствии выражать сожаление о дурно проведенной молодости и о незавидной славе, которую он себе создал.

Царствование Людовика XVI кончилось банкротством старого порядка. Монархия Бурбонов в лице этого короля отрекалась от традиций, твердо в ней державшихся около двух веков. Созывались генеральные штаты, но перед правительством было теперь еще два пути – или представить на утверждение государственных чинов готовый план необходимых реформ, возвратить себе этим доверие страны и, опираясь на общественное сочувствие, провести в жизнь новые начала, или же, напротив, явиться перед представителями сословий с пустыми руками, прямо признаться в своем незнании, что же нужно дальше делать, и тем самым передать дело реформы в руки генеральных штатов. Мирабо находил, что нужно было идти по первому пути, и заявлял, что у него есть «определенный и прочный план», который представителям нации останется только санкционировать, но Неккер, которого Мирабо считал только «шарлатаном», как раз не имел никакой выработанной программы, – и правительство пошло по другому пути. Старая власть созывала представителей нации, не имея никакого представления о том, что же из этого выйдет, и потому оказалась бессильною принять на себя руководящую роль в движении, которое, наоборот, формулировало свои принципы и в прессе, и в публичных речах, и в тех наказах, которыми избиратели снабжали своих выборных.

[1] О Мирабо, кроме его мемуаров, сочинений и речей (см. издания Бакура, Дюмона и др.) и устарелых биографий Пипитца, Левитца, Вермореля и т. д., существует целая новейшая литература. Несколько лет тому назад о фамилии Мирабо предпринял обширное исследование Louis de Loméпie, автор монографии о Бомарше, но не окончил, успев в двух томах только довести до конца биографию Мирабо‑отца (см. в «Этюдах» В. Ф. Корша статью о последнем на основании книги Ломени); продолжал эту работу и завершил капитальный труд (еще три тома о фамилии Мирабо, дав биографию Мирабо-сына, Ломени-сын (Charles de Loménie). Полное заглавие пяти томов Л. и Ш. Ломени: «Семья Мирабо. Новые очерки о французском обществе XVIII века». Одновременно с нею появилась двухтомная немецкая биография Мирабо, написанная Альфредом Штерном (см. нашу рецензию в «Русской Мысли» за 1891 г ). По книги Ломени составлены биографии Мирабо меньших размеров Мезьера (в русском переводе М. Г. Васильевского). Edm. Rousse (в коллекции Les grands écrivains français), Arnoult, Г. E. Афанасьева (публичная лекция). Наконец, о Мирабо существует масса статей, из которых отметим Décrue. Очерки о политических идеях Мирабо (в Revue historique за 1883).

[2] «Письмо графа Мирабо Фридриху Вильгельму, царствующему государю Пруссии, в день его восшествия на трон». Мирабо написал еще «Секретную историю прусского двора».

Глава XXXIII. Созыв генеральных штатов и наказы 1789 года

Революционное настроение Франции перед 1789 г. – Намерения правительства относительно генеральных штатов. – Его поведение во время выборов. – Агитация в прессе, – Брошюра Сийеса. – Выборы и роль Мирабо.

Потребность во внутренних реформах более или менее чувствовалась во всех европейских государствах XVIII века, но особенно сильно чувствовалась она во Франции. Здесь указывали на её необходимость министры, далеко не бывшие новаторами по принципу; здесь литература и значительная часть образованного общества прямо были проникнуты духом преобразований; здесь тяжелее, чем где-либо, приходилось от старых порядков народной массе, загнанной и разоренной, но все более и более делавшейся беспокойною и выражавшей свое недовольство (хотя бы, например, в столь частых в XVIII в. хлебных бунтах, не говоря уже о развитии нищенства, бродяжничества, разбойничества). Долговременный законодательный застой в то самое время, когда общественная жизнь шла вперед, а старые учреждения, наоборот, приходили в расстройство, был причиной того, что будущая реформа должна была сразу сделаться более глубокой, всесторонней и полной, чем если бы она производилась своевременно, исподволь, по частям. Консервативная оппозиция против преобразовательных планов и постоянная реакция против уже произведенных реформ, а также полное вырождение и внутреннее бессилие правящей власти делами невозможною энергическую деятельность правительства в смысле проведения самых настоятельных преобразований старыми средствами, и осталось одно – обратиться к самой нации, обратиться притом не за поддержкою для какой-либо программы, которая могла бы существовать у правительства, – её не было, – а за советом, что делать. Между тем господствующим настроением нации было недоверие к власти, ненависть к старому порядку, стремление к переменам. Политическая философия эпохи сообщала этому настроению, порождавшемуся непосредственно самою жизнью общества при данных условиях, весьма определенный характер, вносила в него элемент сознательности, указывала на ту цель, к которой следовало стремиться, предлагала средства, которыми можно было бы устранить всякого рода злоупотребления. У нации спрашивали совета, но, давно отученная от заведования собственными делами, нация была лишена опытности, необходимой в государственных делах. Она могла только указать на свои нужды, которые, впрочем, правительству старого порядка были плохо известны, да предъявить свои желания, которых правительство раньше не хотело знать, с которыми вступало раньше даже в борьбу. Желания большинства французов в 1789 г. можно резюмировать в двух-трех словах: полное уничтожение старых государственных и общественных порядков. Но общество желало не разрушать только, оно желало и созидать. По какому плану должна была вестись перестройка государства и общества, на это отвечала наиболее популярные в то время общественные идеи и политические теории, причем некоторые же из этих теорий имели прямо революционный характер не в том лишь смысле, что подкапывались под старые учреждения, порядки и отношения, но, как это можно особенно сказать о политической философии Руссо, были теориями не нормального течения государственной жизни, а теориями революции. Собственного опыта у французов не было, чужой опыт заменить его не мог уже по одному тому, что французы плохо понимали реальные условия античного мира, увлекавшего их воображение риторически разукрашенными гражданскими доблестями «героев», плохо понимали и настоящие основы политической жизни современных свободных государств, Англии и Соединенных Штатов. Бессильное правительство отдавало власть в руки неопытной нации. Реформа, к которой стремилась последняя, должна была совершиться, но она не могла пройти совершенно гладко, без крупных ошибок, без увлечений, а также не могла не встретить консервативной оппозиции и попыток реакции, в свою очередь, только разжигавших страсти и выдвигавших на самое видное место наиболее крайние и наименее рассудительные элементы общества. Пример страстности в политической борьбе подали сами привилегированные; за ними пошел средний класс, а затем движение проникло и в народную массу. В этой массе накопилось множество причин к неудовольствию: ненавистные феодальные права, тяжесть государственных налогов, дурные условия, в какие народ был поставлен по отношению к земле, хроническая нищета, голодовки, безработица, – все это было постоянно действующей причиной возникновения беспорядков, смут, сопротивлений власти. Борьба с правительством, которую вели привилегированные, стремившиеся в своем ослеплении поднять в свою защиту и народ, впервые всколыхнула эту массу. «Мучная война» и народные бунты во время последней борьбы с парламентами были прямыми предвестниками народных восстаний революционной эпохи. Благодаря деятельности лиц, взявших на себя просвещение нации на счет его прав перед выборами в генеральные штаты, новые политические идеи проникли в народную среду и дали своего рода санкцию недовольству масс. Народное море всколыхнулось и долго не могло успокоиться: главные причины его недовольства, т. е. плохое экономическое состояние, дороговизна хлеба, безработица сразу исчезнуть не могли, а кроме того, и новые правители Франции по неопытности, по недостаточному пониманию народных нужд, по оторванности от народной среды наделали немало ошибок, поддерживавших народное недовольство и впоследствии. Как бы там ни было, в новом движении приняла участие народная масса и сообщила ему ту силу, с которою уже было трудно бороться реакционным стремлениям. Одним словом, в 1789 г. вся французская нация с верха до низа была настроена революционно, – и привилегированные, и средний класс, и народная масса, – и памятником этого настроения явились наказы, которыми отдельные сословия снабдили своих депутатов в генеральные штаты.

Первоначальным сроком созыва государственных чинов был назначен, как было уже сказано, 1792 год, но затем решено было приблизить этот срок, так как ждать оказывалось невозможным, и Неккер, вторично сделавшись министром, с своей стороны, указывал на необходимость скорейшего созыва штатов. Известие о таком решении было принято с великою радостью: Мирабо писал, что в одни сутки нация сделала вперед шаг, равный целому столетию. Неккер, с возвращением которого совпало ускорение срока, сделался одним из наиболее популярных людей во Франции, но Мирабо смотрел на него иными глазами. В письме к Мовильону он отзывался об этом министре, как о человеке, у которого нет «ни такого таланта, какой был нужен при данных обстоятельствах, ни гражданского мужества (âme civique), ни истинно либеральных принципов». Стремясь попасть в генеральные штаты и предлагая свои услуги правительству, Мирабо в письме к тогдашнему министру иностранных дел Монморену (в сентябре 1788 г.) спрашивал его, готовится ли министерство к тому, чтобы действовать на генеральные штаты, заботится ли оно о средствах при помощи которых оно могло бы не бояться их контроля и могло бы, наоборот, рассчитывать на их содействие, есть ли, наконец, у него «твердый и прочный план, который представителям нации оставалось бы только санкционировать». «Да, граф, – продолжал Мирабо, – такой план, у меня он есть. Он заключается в конституции, которая могла бы нас спасти от заговоров аристократии, от крайностей (excès) демократии и от глубокой анархии, в которую вместе с нами попала власть, желавшая быть абсолютною». Монморен не обратил внимания на предложение Мирабо помочь правительству своим планом. Но не один Мирабо думал так. Около того же времени Малуэ, тоже один из деятелей начинавшейся революции, говорил самому Неккеру: «не нужно ожидать, чтобы генеральные штаты стали у вас требовать или вам приказывать; нужно поспешить с предложением им всего, что только может быть предметом желаний благомыслящих людей (bons esprits) в разумных границах как власти, так и национальных прав». Ho у правительства именно и не было никакой определенной программы, и оно продолжало колебаться из стороны в сторону, как человек, не знающий на что решиться. План Мирабо заключался в союзе королевской власти с народом против привилегированных, но при дворе думали об этом менее всего, в то же время считая нужным уступать общественному мнению. В деле реформы все зависело от состава штатов и способа подачи голосов, но в этом важном вопросе правительство с Неккером во главе оказалось непоследовательным и нерешительным. Неккер добился, чтобы в будущих штатах у третьего сословия было столько же представителей, сколько у привилегированных вместе взятых. Он созвал вторично нотаблей для утверждения этого распоряжения и, когда они отвергли такое «удвоение третьего сословия», провел свою меру через королевский совет. Мера, однако, могла иметь действительный смысл лишь под условием поголовной подачи голосов, а не решения дел» в каждом сословии отдельно, так как при последнем способе голосования у привилегированных было бы два голоса против одного голоса всех представителей остальных классов, хотя бы число их было утроено и даже удесятерено, но Неккер не сделал логического вывода из своего принципа. За поголовную подачу голосов высказывалось все, что желало действительного обновления Франции, за посословное голосование – привилегированные и вместе с ними парламенты, вдруг утратившие поэтому свою популярность, как сторонники привилегий и архаической формы генеральных штатов. Правительству нужно было решительно высказаться по этому вопросу, но оно колебалось, даже колебалось тогда, когда генеральные штаты были уже в сборе, и вопрос был решен помимо правительства. Так было и во всем остальном, т. е. Неккер не проявил ни малейшей инициативы. Его намерения были самые похвальные, но в его поведении, действительно, не обнаруживалось такого таланта, какого требовала серьезность минуты, и вместо того, чтобы направлять движение, Неккер предоставил его на произвол всех случайностей. У популярного министра было много доброй воли: избирательные права были весьма широко распространены на все население, и во время выборов не было ни официальных кандидатур, ни административного давления на избирателей, – но у Неккера не было и никакой инициативы.

Неккер

Правительство не только решило дать третьему сословию двойное представительство, так как «его дело связано с благородными стремлениями и будет иметь за себя общественное мнение», – но и постановило, чтобы сельские священники приняли самое широкое участие в избирательных собраниях духовенства, потому что «эти хорошие и полезные пастыри лучше всего знают народные нужды, находясь в самых тесных и постоянных соприкосновениях с народом». Королевский регламент 24 января 1789 г., созывая на 27 апреля генеральные штаты, указывал цель будущего собрания в «установлении постоянного и неизменного порядка во всех частях управления, касающихся счастья подданных и благосостояния королевства, в наискорейшем по возможности уврачевании болезней государства и уничтожении всяких злоупотреблений»; при этом король выражал желание, чтобы «и на крайних пределах его королевства и в наименее известных селениях за каждым была обеспечена возможность довести до его сведения свои желания и свои жалобы». Поэтому избирательное право дано было всем французам, достигшим двадцатипятилетнего возраста, имевшим постоянное место жительства и занесенным в списки налогов, хотя последнее ограничение исключало из избирательного права значительное количество бедных граждан. Выборы были не прямые, а двухстепенные (и даже иногда трехстепенные), т. е. выбирались депутаты не самим населением, а выбранными им уполномоченными, и те желания, которые высказывались в наказах от самих избирателей, потом сводились в наказы уже от целых больших округов. Только привилегированные непосредственно посылали депутатов в генеральные штаты. В составлении крестьянских наказов играли большую роль демократически настроенные сельские священники, адвокаты и законоведы, популяризировавшие среди деревенского населения идеи тогдашних политических брошюр, которые весьма легко принимали, однако, характер легенд о желаниях «лучшего из королей». Неккеру доносили об этой пропаганде, как о чем-то в высшей степени опасном, но он оставался верен принципу свободы, с какою правительство предоставляло всем классам общества выразить свои нужды и желания.

О мнениях, которые тогда циркулировали во Франции, мы можем составить себе представление, во‑первых, по брошюрной прессе 1788–1789 гг., во‑вторых, по наказам, составлявшимся избирателями во время выборов.

До 1789 г. во Франции периодическая пресса была развита очень мало, и газеты заменялись брошюрами, которые перед выборами в генеральные штаты нередко принимали форму проектов, программ и проспектов упомянутых наказов. Брошюр публицистического характера появилась масса; издавались они и расходовались в громадном количестве экземпляров и, например. одна влиятельная брошюра, о которой будет сейчас сказано, в несколько дней была распродана в количестве сорока тысяч экземпляров. Брошюры были весьма различного направления, но консервативных было неизмеримо меньше, чем либеральных, написанных в духе идей XVIII в., и благодаря таким изданиям, идеи политических писателей этой эпохи популяризировались и пропагандировались в таких слоях общества, куда ранее они не проникали, а также воспринимались в своеобразном понимании и народною массою, делаясь тоже одним из факторов начинавшегося движения. Некоторые брошюры были специально посвящены интересам простого народа, которому иногда дается в них название «четвертого сословия», – интересам крестьян и городского пролетариата. Другие говорили о правах всей нации, о предметах, которые должны были интересовать одинаково все классы общества. Главным образом, однако, они выражали взгляды и стремления тогдашнего среднего сословия, т. е. интеллигенции, людей либеральных профессий, буржуазии, отстаивавшей принципы свободы индивидуальной и политической, гражданского равенства, народовластия, громившей деспотизм привилегии, феодальные права, крепостничество и т. п. Идеи Вольтера и энциклопедистов, политических писателей и экономистов применялись к рассмотрению вопроса о том, что делать, куда идти. Одною из наиболее популярных брошюр сделалась та, автором которой был аббат Сийес (Sieyès[1]), писавший и другие, менее известные брошюры (Essai sur les privilèges). Называлась она «Что такое третье сословие?» (Qu'est ce que le tiers état?) и заключала в себе три вопроса и три ответа: «Что такое третье сословие?» – Все. – «Чем оно было до сих пор?» – Ничем. – «Чем оно желает быть?» – Быть чем-нибудь (être quelque chose). Эти немногие слова вполне резюмируют содержание знаменитой брошюры, которая, в свою очередь, выражала мысль большинства образованных французов. Сийес сам принадлежал к духовному сословию и даже был его представителем в орлеанском собрании в 1788 г., но он явился выразителем демократических стремлений и был выбран в Париже представителем от третьего сословия в генеральные штаты, после чего вскоре издал и еще одну брошюру под заглавием. «Признание и изложение прав человека и гражданина». Это было время наибольшей славы Сийеса, позволившей ему играть видную роль в начальной истории революции, когда старые сословные штаты превращались в новое «национальное собрание», где третье сословие делалось, пожалуй, и чем-то большим, чем «что‑нибудь»[2].

Сийес

Выборы в генеральные штаты в общем прошли весьма спокойно, и нация отнеслась к ним очень серьезно. Направлением выборов овладели люди, желавшие реформ и ожидавшие от штатов полного переустройства Франции. Образованное и либеральное меньшинство вообще стало во главе движения и внесло в наказы, в которых население выражало свои нужды, свои жалобы, свои желания, – массу новых идей, заимствованных из тогдашней политической прессы, так что иногда в наказе какой-либо заброшенной деревушки мы встречаемся со ссылками на разделение властей или на ответственность министров. Всех депутатов должно было быть выбрано 1200 (300+300+600), но их было несколько меньше. Среди духовенства преобладали приходские священники (более 200), среди третьего сословия довольно значительную группу (тоже более 200) составляли адвокаты. Кроме того, третье сословие выбрало несколько (полтора десятка) духовных и дворян, в числе которых был Мирабо.

Мирабо

В это время Мирабо был одним из наиболее деятельных публицистов, выпуская брошюру за брошюрой («О государственных тюрьмах», «О свободе прессы» и т. п.), обращая на себя всеобщее внимание своими постоянными заявлениями относительно всех злоб дня, своими критическими разборами чужих мнений и мер, своими повелительными советами, что делать и чего не делать. Стремясь попасть в генеральные штаты, он ищет сначала поддержки, хотя бы и тайной, у правительства, обращается, как мы видели, к министру Монморену. Затем он ставит свою кандидатуру в Эльзасе, и потерпев неудачу, отправляется в родной Прованс. Здесь он также попробовал сначала счастья у дворянства, но оно его отвергло, так как между Мирабо и провансальской знатью с самого же начала обнаружилась целая пропасть во взглядах и стремлениях. Зато своими речами и брошюрами он достиг большой популярности среди городского населения провинции, и его выбрало третье сословие сразу в двух городах: в Марселе и в Эксе (Aix). Приходилось выбирать между ними, и Мирабо выбрал Экс. Таким образом, отвергнутый правительством, которому он пытался давать советы, отвергнутый дворянством, которому он также стремился внушить свои идеи, он сделался народным трибуном, как сам он о себе выразился[3]. И во время избирательной борьбы Мирабо также высказывал свои взгляды на общее положение дел в стране. Он уже раньше в своих письмах и брошюрах указывал на необходимость реформ, торжественное обещание которых, по его мнению, немедленно успокоило бы народ, и только боялся, что правительство «сегодня не даст добровольно того, что завтра у него исторгнут силою». Реформы, думал он, должны были быть обширны и радикальны, но он опасался, что это дело будет проводиться насильственной революцией, которая может попятить общество назад. Главное препятствие к реформам он видел в том, что называл «страшною болезнью старой власти – никогда не делать никаких уступок, как бы в ожидании, чтобы у неё исторгли силою то, что она должна была бы дать», – видел это препятствие и в оппозиции привилегированных. Оправдывая себя в том, что не написал ни единой строки в защиту парламентов, когда их оппозиция была еще популярна, он говорил, что между королем и парламентом есть еще маленькая партия, которая носить название народа и к которой должны принадлежать все порядочные люди. Когда Мирабо был отвергнут собственным своим сословием в Провансе, он страшно напал на аристократию, которая, как писал он тогда, «во всех странах и во все времена неумолимо преследовала врагов народа. Если, продолжал он, не знаю, по каким случайностям судьбы, в среде аристократов являлся друг народа, его-то главным образом они и старались поразить, с яростью стараясь навести страх на других выбором своей жертвы. Так погиб последний Гракх от руки патрициев. Но, уже пораженный смертельным ударом, он бросил к небу горсть пыли, взывая к богам-мстителям, и из этой пыли возник Марий, тот Марий, который был велик не тем, что истребил кимвров, а тем, что низверг в Риме аристократию знати» (aristocratie de la noblesse). И обращаясь к плебеям Прованса, Мирабо призывал их к единодушию и твердости, обещая им пойти против всей вселенной, если бы ему пришлось поддерживать их своим голосом и своими трудами в собрании нации. «Я был, – восклицал он, – есть и буду человеком общественной свободы! Привилегиям придет конец, но народ вечен!» Чем более приближался переворот, тем все с большею тревогою ожидал Мирабо его исхода, опасаясь за свободу, которой прежде всего добивался, и плохо доверяя самой нации. В декабре 1789 г. он писал, например, своему германскому другу Мовильону: «Если вы (т. е. немцы) и опередили нас, быть может, в просвещении, то вы менее созрели, чем мы, хотя и мы ведь никогда еще не были зрелыми. Вы незрелы, говорю я, потому что у вас волнуются только головы, а они с незапамятного времени привыкли к рабству. Поэтому взрыв у вас произойдет позже, чем у нации, способной в течение четверти часа проявить и героизм свободы, и самое глубокое рабство». Судьба политической свободы интересовала Мирабо прежде всего: недаром, когда ему однажды стали говорить об «его отечестве», он возразил, что «отечества не бывает в стране рабов». В 1789 г. Мирабо как бы предчувствовал, что у французов старые привычки могут взять верх над новыми стремлениями.

[1] Его брошюра недавно была переиздана «Обществом истории французской революции».

[2] Известно, что через десять лет тот же аббат Сийес помогал государственному перевороту генерала Бонапарта.

[3] Guibal. Mirabeau et la Provence en 1789.

Наказы 1789 года и их значение. – Общий взгляд на задачу генеральных штатов. – Вопрос о конституции. – Сословные привилегии в наказах. – Крестьянский вопрос. – Заявления об индивидуальной и общественной свободе. – Требование разных реформ. – Гуманные пожелания наказов. – Церковные вопросы.

Литература: О выборах в генеральные штаты и о наказах 1789 г. существует масса сочинений (и документальных изданий, из которых главные – Laurent et Mavidal. Archives parlementaires. – Armand Brette. Сборник документов относительно созыва генеральных штатов 1789). См. А. Richard. Библиография наказов 1789, а также мою книгу о французских крестьянах в XVIII в., стр. 375 и след. и статью о новейших трудах по истории французской революции (Историческое Обозрение, т. I, стр. 54 – 55) и примеч. проф. В. И. Бузескула на стр. 188–189 четвертого тома «Лекций по всемирной истории» Петрова. Особенно много издано работ по наказам отдельных провинций. Общие сочинения (кроме трудов Токвиля, Шереста; Тэн не пользовался этим материалом): Chassin. Гений революции и наказы кюре. – Poncin. Наказы 1789. – B. H. Герье. Понятие о власти и народе в наказах 1789 г. (и сокращенное изложение этой работы в статье «Исторического Вестника» за 1884 г.; в настоящее время вошли в состав книги «Идея народовластия и французская революция 1789 г.» (глава; VІ). – Edme Champion. Франция по наказам 1789. – А. Onou. La comparution des paroisses en 1789. – Его же. Наказы третьего сословия во Франции в 1789 году (печатается с 1898 г. в Журн. Мин. Нар. Просвещения и должно выйти отдельной книгой). – В. Хорошун. Дворянские наказы во Франции в 1789 г., том I (второго тома не будет за смертью автора). В историческом памфлете Любимова «Крушение монархии во Франции» есть несколько страниц об отношении наказов к народному образованию. – О крестьянских наказах см. в указанной моей книге; о дворянских – реферат Б. В. Каттерфельда в IV т. «Истор. Обозрения» (отд. II, стр. 14 – 22). Об аббате Сийесе соч. Mignet, Beauverger, Bigeon и др.

От выборов переходим к наказам.

«Cahiers de doléances», как назывались наказы депутатов или выборщиков в депутаты, представляют из себя в высшей степени важный и интересный исторический материал. Наказов первичных, составлявшихся даже в самых захолустных и маленьких деревушках, и наказов сводных от целых бальяжей существует такая масса, что до сих пор еще не приведены в известность все cahiers, которые сохранились в архивах. В этих документах, из которых одни состоят едва из нескольких параграфов, а другие достигают размеров чуть не целых книг, французская нация изобразила старые порядки накануне их исчезновения, высказала свои желания, изложила свои воззрения по разным вопросам общественной жизни и вообще, так сказать, дала волю своему настроению. Уже в 1789 г. эти наказы обратили на себя внимание: некоторые из них тогда же были напечатаны, но кроме того, тогда же составлялись печатные своды требований, заключавшихся в наказах, причем, конечно, издатели таких сводов находили в бывших под их руками наказах лишь то, чего искали сами. Долгое время историки революции, говоря о желаниях нации в 1789 г., пользовались преимущественно именно такими résumés, пока не обратились к подлинным cahiers[1], которые стали также издаваться. С сожалению, однако, некоторые историки, специально занимавшиеся этим материалом, стремясь определить желания Франции в 1789 г., не производили настоящего анализа бывших в их руках документов, выдвигая на первый план лишь известные мысли – каждый историк сообразно с тем, что лично ему хотелось доказать относительно желаний нации перед революцией, да еще с такой точки зрения, будто наказы являются выражением мыслей всего населения, а не того более образованного или более энергичного меньшинства, которое стало во главе движения. Поэтому настоящая разработка этого материала еще впереди, тем более, что некоторые историки до сих пор игнорируют этот важный материал[2]. Например, если взять первичные, большею частью крестьянские cahiers, то в них мы почти не встречаем требований политического характера, играющих уже очень большую роль в сводных наказах третьего сословия, и, наоборот, в последние иногда совсем не попадают крестьянские жалобы и просьбы, или же эти жалобы и просьбы играют в них далеко не первостепенную роль рядом с требованиями горожан и вообще видоизменяются согласно с видами составителей сводных наказов. Бывало и так, что крестьянские наказы являются выражением главным образом мыслей тех лиц, которые писали эти наказы, а не самих крестьян; впоследствии же некоторые историки весьма наивно из таких cahiers делали вывод о высоком уровне образования в деревнях до революции или о том, что сельские жители сознательно желали, например, конституции с разделением властей. Не нужно забывать и того, что земледельческая масса в это время распадалась во Франции на самостоятельных хозяев (laboureurs) и батраков (manoeuvres): иногда крестьянские наказы выражают желания всей этой массы, иногда – лишь одних хозяев без батраков. Выборными из деревень в избирательные собрания были большею частью не сами крестьяне, а священники, адвокаты, писаря, мелкие чиновники и т. п., а если и попадались лица крестьянского сословия, они должны были делаться иногда простыми зрителями того, что совершали более их образованные люди, составляя сводные cahiers от целого бальяжа. Бывали случаи, что наказы писались по одному шаблону, иногда по печатным образцам. Наконец, следует помнить и то, что во Франции в это время происходила страшная сословная и классовая борьба, вследствие чего единодушных желаний и не могло высказаться, не говоря уже о том, что редакторы, заносившие эти желания в наказы, проводили в них собственные политические воззрения, складывавшиеся под влиянием весьма различных теорий, какие и раньше существовали в литературе и развивались в тогдашней брошюрной прессе. Все это необходимо иметь в виду, так как нередко популярные историки слишком обобщают требования наказов, придавая им характер единодушных желаний всей нации и представляя эти желания под известным углом зрения. Эти оговорки не изменяют, однако, существа дела: в наказах 1789 г. целые миллионы французов начертали программу будущей революции, тогда как у правительства не было своего плана. Генеральные штаты, превратившиеся в «национальное учредительное собрание», поэтому до известной степени лишь выполняли требования наказов 1789 г. Таким образом в cahiers de doléances заключалось уже в зародыше все почти законодательство революции.

Мы видели, что, созывая генеральные штаты, правительство не отдавало себе ясного отчета о том, что же будет оно с ними делать. Оно хотело только выпутаться из затруднительного положения главным образом относительно финансов, но далее этого не шло и потому не имело общей программы реформ. Конечно, и крестьянской массе был чужд политический вопрос, который вытекал из созыва генеральных штатов: чем будет это собрание в политическом отношении? Наоборот, духовенство, дворянство и буржуазии понимали, что, вопрос этот имеет важное значение, и везде подчинялись мнению тех лиц, которые казались им наиболее компетентными в его решении. Самый влиятельный в то время класс французского общества весьма резко высказался всюду в смысле полного осуждения абсолютизма, который притом подвергся этому осуждению с обеих сторон – и со стороны привилегированных, и со стороны буржуазии, одинаково выражавших желание, чтобы королевская власть была ограничена. Цель созвания генеральных штатов в cahiers определялась словами: возродить нацию, восстановить Францию, обрести снова полноту естественных прав, утвердить «священный и национальный договор короля и нации» (le pacte français), но чаще всего указывалось на то, что Франция должна была «восстановить», «упрочить», «получить» свою конституцию, последнее же слово употреблялось или в старом смысле вообще определенного государственного устройства, или в новом, какое оно утвердило за собою главным образом в XIX веке. У привилегированных и особенно у дворян часто заходит речь о «восстановлении конституции», т. е. они думали, что целью генеральных штатов должно быть возвращение старым сословиям их прежних политических прав, возвращение к старой сословной монархии, нашедшей свое место и в политической теории Монтескье, но у третьего сословия преобладало стремление к созданию новых отношений, дабы «уравновесить власть государя и права нации», чего можно было бы достигнуть путем разделения властей, которое тот же Монтескье усматривал в английской конституции.

Cahiers высших сословий и сводные наказы третьего сословия большею частью совсем не возбуждали вопроса, кому будет принадлежать учредительная власть и в каком отношении будут находиться штаты к королю. Одни cahiers представляли из себя просьбы к королю и генеральным штатам, другие – к королю, «заседающему» в генеральных штатах, а относительно реформ в наказах говорилось, что их «испросят», «вотируют» или что «будет постановлено», или же говорилось о «содействии» штатов в деле реформы, о «согласии» короля на то-то и то-то, и т. д. в подобном, не вполне определенном роде. Весьма немногие из тех наказов, которые высказывались точно и ясно, предоставляли учредительную власть, т. е. право дать Франции конституцию – одному королю, большинство же рассматривало это право, как право, принадлежащее самой нации, хотя и тут последнюю одни наказы понимали так, другие – иначе: или это была совокупность всех избирателей, или это были одни депутаты, или же те и другие вместе, причем, однако, и одни депутаты должны были действовать не иначе, как по указанию избирателей, дающих им безусловные инструкции (mandats impératifs) и лишающих их власти, раз эти инструкции не исполняются, – требование, особенно часто встречающееся в дворянских наказах. Наконец, третья категория наказов признает учредительное право за самими генеральными штатами, которые рассматриваются в них, как олицетворение всей нации, как целая нация, собранная в одном месте (la nation assemblée), как, наконец, «национальное собрание», – название, довольно часто заменяющее старое имя генеральных штатов. В данном случае пример был еще прежде подан брошюрной прессой, которая к старому сословному строю Франции применила понятие нации в новом смысле, какой оно получило в политической литературе XVIII в. Насколько, однако, решения нации будут обязательны для короля, вопрос этот не ставился и не решался с достаточною ясностью и определенностью, потому что, например, говорилось, что «будет санкционировано» или «утверждено» то-то и то-то, возможность же отказа санкционировать или утвердить при этом не предусматривалась. Зато, с другой стороны, во многих cahiers высказывается мысль, что нет ничего выше генеральных штатов, ибо они – вся нация в сборе, а нации принадлежит верховная власть, т. е. идея народовластия уже играет видную роль в политических соображениях cahiers. Мало того: даже те наказы, которые были составлены в самых смиренных и почтительных выражениях, рекомендуют депутатам производить на правительство давление, не соглашаться на налоги, пока не будет решен политический вопрос; генеральные штаты созывались для вывода правительства из затруднительного финансового положения, а штаты-то и не должны были помогать, пока не будут исполнены их требования. При этом генеральные штаты и впредь должны были собираться периодически (le retour périodique), по некоторым cahiers – в определенные сроки без участия правительства, иные же наказы требовали непрерывных (permanents) штатов, иногда еще так, чтобы они не могли быть вообще распускаемы (indissolubles) королем (в случае, например, конфликта) или могли быть распускаемы лишь не иначе, как по собственному на то изволению. Сами штаты, предполагалось, определят свою организацию, и по вопросу о последней cahiers расходились; все зависело от того, как кто понимал нацию. В духовенстве, где существовал антагонизм между высшим и низшим его слоями, образовался раскол: в одних духовных наказах воля нации понимается в смысле единодушия трех отдельных сословий (ordres); в других требуется поголовная подача голосов, хотя и с некоторыми предосторожностями; в третьих рекомендуется вотировать по сословиям, пока нация не прикажет иначе. Дворяне тверже стояли за сохранение сословного начала; многие дворянские наказы требовали, чтобы депутаты в случае установления поголовного голосования протестовали и удалились из собрания. Третье сословие, напротив, желало именно поголовного голосования, но и тут высказывались разные мнения: одни cahiers (и таких было большинство) не требовали слияния сословий, желая лишь, чтобы tiers état имело двойное представительство и чтобы его депутаты были из его же среды, а другие указывали еще на необходимость выделения особого крестьянского чина (ordre des paysans), но были и такие, хотя и в малом числе, которые утверждали, что третье сословие есть по существу дела сама нация, и что голосование должно быть не только поголовное, но и совместное. Каждый таким образом представлял себе по-своему конституцию, какую должна была иметь Франция, по-своему понимал, что такое нация и чем будут генеральные штаты, но все одинаково переносили атрибуты верховной власти с короля на нацию и, считая себя монархистами, высказывали нередко республиканские идеи. Будущая конституция рисовалась и привилегированным, и буржуазии, как государственное устройство, в котором главную роль станет играть «национальное собрание», сословное с преобладанием аристократии – по одним наказам, бессословное, демократическое – по другим, но в обоих случаях королевская власть представлялась, как нечто не только ограниченное в своих правах, но и ослабленное. Мы видели, что политическая литература XVIII века приучала французское общество смотреть на абсолютную монархию Бурбонов, как на узурпацию; для одних только – узурпированными оказались старые исторические права сословий, для других – нарушенными естественные права нации, о которых учила новая философия. Монархия в лице Людовика XVI отрекалась от самой себя, и вот за власть должна была произойти борьба между аристократией и буржуазией, между правом историческим и правом естественным. В этой борьбе аристократия нашла поддержку в короле, демократия – в народе, который увидел в победе буржуазии обеспечение того, что вопросы, близко его касавшиеся, будут решены в желательном для него смысле. Народную массу, сказали мы, совсем не интересовали вопросы политические, притом сами по себе ему мало понятные, но он хотел добиться облегчения своей участи от гнета государственных налогов, от феодальных поборов, от церковной десятины и поддержал буржуазию, в которой особенно была популярна идея демократической и, как у Руссо и Мабли, республиканской монархии.

По вопросу о сословных привилегиях и о социальном феодализме наказы 1789 г. можно резко разделить на две категории: духовенство и дворянство стремились сохранить и поддержать старый общественный строй, третье сословие, напротив, требовало отмены аристократических привилегий и феодальных прав. Читая cahiers привилегированных, можно подумать, что представители старого социального строя понимали деятельность, предстоявшую генеральным штатам, не только в смысле утверждения всех привилегий, но иногда даже их приумножения. В духовном сословии еще замечается раскол, потому что широкое участие в выборах и в составлении наказов, какое было дано низшему клиру, т. е. приходским священникам (curés), имело результатом появление в cahiers духовенства требований, направленных против привилегий, но дворянство упорно отстаивало старину. В одном лишь отношении новые идеи весьма сильно повлияли на привилегированных: они отказываются от налоговых изъятий, соглашаясь в принципе с той идеей, что все равномерно должны нести на себе бремя государственных повинностей. Стремясь приобрести политические права, духовенство и дворянство делали, по крайней мере, эту уступку духу времени и очевидной необходимости изменить старую финансовую систему. Иногда между обоими привилегированными сословиями возникал антагонизм и, например, дворянство требовало отмены десятины, составлявшей доход церкви, духовенство – уничтожения права охоты, которое было одной из привилегий дворянства. В вопросе о социальном феодализме привилегированные были солидарны: в своих наказах они высказывают опасения относительно феодальных прав и заранее иногда протестуют против их отмены «во имя священных прав собственности». Сеньоры протестовали даже против выкупа крестьянами лежавших на них феодальных повинностей. Многие их наказы заключают в себе еще просьбы о сохранении нрава суда, права охоты, баналитетов и т. п., как духовенство, со своей стороны, отстаивает десятину. Требование отменить феодальный режим почти исключительно исходило из третьего сословия. Нужно только отметить, что по вопросу об остатках крепостничества и привилегированные высказывались в либеральном смысле, как о наследии варварских времен. Любопытно еще и то, что серваж сохранился во Франции перед революцией преимущественно на церковных землях[3]. Лишь в очень редких случаях владельцы феодальных прав соглашались на выкуп некоторых из них, да и то на самых тяжких для населения условиях. Впрочем, и наказы третьего сословия не были однородны: в тех, где преобладали взгляды горожан и сельской буржуазии, нередко бывшей заинтересованною в сохранении феодального режима, даже прямо защищались интересы сеньоров, а также указывалось на то, что это вопрос очень трудный, и что лучше его отложить до более благоприятного времени, но такие случаи были исключительные, в большинстве же наказов горожан, равно как и в сводных наказах от всего третьего сословия вместе с деревнями выражалось желание, чтобы феодальный режим был отменен. Важно и то, что по вопросу о способе уничтожения феодальных прав очень многие cahiers заключают в себе однородные предложения, которые оказываются не чем иным, как возобновлением плана, бывшего на этот счет у Тюрго, а именно – отменить безвозмездно все то, что вытекало из крепостничества, и подвергнуть выкупу все права, происхождение которых объяснялось уступкою сеньорами земельных участков крестьянам на известных условиях. Очень немногие наказы третьего сословия не делают никакого различия между разными категориями феодальных прав, требуя безусловной отмены всех, каково бы ни было их происхождение. Зато в крестьянских наказах такое требование встречается, напротив, чаще, причем высказан был и такого рода довод в пользу этой мысли: сеньоры вознаграждены уже тем, что долго не платили податей, а народ, на котором лежала вся тяжесть налогов, уже тем самым выкупил свою свободу от феодальных повинностей.

Наказы 1789 г. вообще имеют большую важность в истории крестьянского вопроса во Франции. В этих документах выразились не только жалобы и желания самого крестьянского сословия, но и те взгляды, какие существовали на крестьян, на их нужды, на их права, на их положение среди других классов общества. Из-за влияния на крестьянскую массу во время выборов в генеральные штаты даже происходила довольно ожесточенная борьба между аристократией и буржуазией. Оба общественные класса стремились представить себя естественными союзниками и защитниками крестьян от администрации и других сословий, но, разумеется, более искренними и более близкими к истине в этом деле были горожане, а не сеньоры. Масса частных вопросов крестьянского быта поднималась и в наказах самого сельского населения, и в других наказах, начиная с политического вопроса об учреждении в генеральных штатах особого «ordre des paysans» и кончая экономическим вопросом о том, как улучшить быт, например, безземельных батраков. Впрочем, в этом вопросе доминировала не политическая и не экономическая сторона (земельное обеспечение крестьян), а сторона юридическая – отмена феодальных прав – вместе со стороной финансовой, т. е. с вопросом об облегчении налогов, тяжело падавших на скудный достаток сельского населения.

Наказы 1789 г. осуждали старый порядок в его самой характерной черте – в соединении политического абсолютизма с социальными привилегиями и вместе с тем заключали в себе требования, касавшиеся личной и общественной свободы. Религиозная нетерпимость, созданная отменою Нантского эдикта, порицалась наказами, даже наказами духовенства, и выдвигался принцип равноправности подданных разных исповеданий. Гарантии личной свободы занимают также видное место в желаниях образованных классов: неприкосновенность личности и имущества, отмена lettres de cachet, исключительных судов, Бастилии и других подобных тюрем, ненарушимость тайны писем, свобода слова и свобода печати, – вот требования, которые очень часто встречаются в наказах высших сословий, а cahier города Парижа предлагал, разрушив Бастилию, сделать на её месте площадь и поставить колонну «Людовику XVI, восстановителю общественной свободы». Подобного рода требования вполне гармонируют с желаниями, выражавшимися относительно конституции, и в деле индивидуальной свободы образованные люди без различия сословий высказывали одни и те же принципы. В числе требований этой категории мы встречаемся и с заявлениями, имевшими в виду свободу труда, свободу промышленных предприятий, свободу торговли, хотя и тут заинтересованные часто отстаивали старые регламенты, создававшие разного рода привилегии. Во всяком случае, идеи естественного права и физиократии отразились на наказах 1789 г. с такою же силою, как и идеи народовластия или разделения властей. Многие наказы требуют еще торжественной декларации прав.

Кроме того, наказы 1789 г. заключают в себе массу указаний на бывшие желательными реформы в области администрации, права и суда, налогов и т. п. Идея местного самоуправления была очень популярна в наказах разных сословий, хотя в данном случае, как и в вопросе о конституции, она представлялась или в старой сословной форме провинциальных штатов (états provinciaux), за которую держалась аристократия, или в новой форме только что введенных провинциальных собраний (assemblées provinciales), более благоприятной для народа. Этим одинаково осуждался старый интендантский порядок провинциального управления. Если еще у консервативных классов общества мы встречаемся с защитою провинциальных привилегий, то в cahiers третьего сословия нередко слышится желание, чтобы Франция была более объединена. Между прочим, жалуясь на отсутствие единого частного и публичного права, выражают желание, чтобы в стране существовало общее для всех право, вместо устарелых провинциальных кутюм. Податные привилегии провинций также должны были исчезнуть перед новым, равномерным для всех граждан обложением. Единство веса и меры равным образом имелось в виду составителями наказов и не по одним практическим соображениям. В наказах 1789 г. вообще чувствуется сильное сознание национального единства, потому что передовые фракции общества представляли себе генеральные штаты не только с поголовным голосованием, уничтожавшим сословные перегородки, но и с устранением из них всего, что напоминало бы перегородки провинциальные.

Демократическое равенство – одна из видных особенностей содержания cahiers третьего сословия: все должны быть равны перед законом, иметь одинаковый доступ к должностям и отличиям подчиняться общей и равной для всех системе обложения и пр., и пр. Наконец, в области суда предлагается введение гласности, присяжных заседателей, защитников для подсудимых.

Гуманный дух философии XVIII века точно так же отразился на наказах 1789 г.: высказываются пожелания относительно уничтожения рабства в колониях, смягчения уголовных законов, ограничения случаев смертной казни, отмены конфискации имущества и наказаний, налагающих позор на семью преступника; высказываются желания и относительно лучшей организации благотворительности и т. п. И народное образование входит в число предметов, которыми занимаются наказы.

Наконец, наказы 1789 г. касаются и церковных вопросов. Духовенство, желая сохранить за католическою церковью значение государственной религии и удержать за собою руководительство народным образованием, равно как и духовную цензуру, в то же время выставило из своей среды немало лиц, желавших изменений в самой церкви; именно, сельские священники высказывались за ограничение власти епископов, за восстановление независимости церковных выборов и даже за отмену конкордата. Весьма нередки в наказах 1789 г. указания на необходимость национальных соборов и провинциальных синодов. Приходское духовенство перед началом революции проявило не только демократические стремления, но и либеральный дух в смысле идей галликанизма, т. е. национальной независимости.

[1] Chancel, автор книги «Angoumois en 1789». еще в 1847 г., потом Токвиль.

[2] Семь томов издания Лорана и Мавидаля, вышедшие в свет в 1869 г., совсем не были эксплуатируемы ни Дониолем (La révolution française et la féodalité, 1874), ни Тэном, ни у нас г. Афанасьевым в сочинении о хлебной торговле во Франции XVIII века.

[3] Chassin. L'église et les derniers serfs.

Примечание автора сайта «Русская историческая библиотека»:

Либерал Кареев полагает, что наказы генеральным штатам верно отражали мнение нации по поводу необходимых для страны преобразований. Кареев признаёт, что чуждые крестьянской среде радикальные интеллигенты имели влияние на составление наказов от деревень, однако, по его мнению, это не изменило существа дела. Однако знаменитый французский исследователь Ипполит Тэн высказывает другую точку зрения.

Согласно Тэну, во время написания большинства наказов от третьего сословия необразованные крестьяне в селах подпадали под руководство мелких местных клерков и адвокатов, всецело проникнутых непрактичными «просветительскими» идеями. Крестьяне хотели, чтобы наказы излагали их по-настоящему насущные нужды: протесты против чрезмерных налогов и застарелых дворянских привилегий. Но либеральные интеллигенты вместо этого вносили в cahier абстрактные, трескучие лозунги о «правах человека» и т. д., без прочего реального содержания.

«Уже два месяца, – писал в эти месяцы один из южных комендантов, – как мелкие юристы, адвокаты, которыми кишат все города и села, с целью быть выбранными в Генеральные Штаты, пристраиваются к людям третьего сословия, под предлогом поддержать их и просветить их невежество. Они постарались их убедить, что они будут хозяевами Генеральных Штатов, и что упорядочение дел королевства будет находиться в их руках». По мнению этого коменданта, если бы третье сословие выбирало в штаты людей из своей, а не из интеллигентско-адвокатской среды, то они затем, во время спора о посословном или поголовном голосовании, присоединились бы к двум высшим сословиям. Но уездные и сенешальские собрания были переполнены юристами, «заглушавшим мнения других и старавшихся держать все в своих руках; каждый из них интриговал… чтобы быть выбранным».

Интендант из Тюренна сообщает, что в его области «мнение большинства голосовавших было или вынуждено или выпрошено. Доверенные в момент баллотировки всовывали в руки выборщиков уже написанные билеты и устраивали так, что последние по приезде в гостиницы находили там программы и мнения, способные вскружить голову всякому». Эти программы привлекали малоподготовленный люд на сторону расточавших щедрые посулы пустозвонов. В целом ряде мест деревни и села вообще не получали предложений составить наказы штатам. Адвокаты и нотариусы соседних мелких городов сами писали их, не спрашивая крестьянских мнений. Многие наказы в разных областях были написаны по одному и тому же «либерально-просветительскому» черновику, и никаких чисто крестьянских нужд не отражали.

Согласно Тэну, всё это было тревожным признаком, который с самого начала указал путь, по которому потом пошла революция. Человек из народа уже во время составления наказов и выборов депутатов в генеральные штаты оказался под полным влиянием речистых адвокатов, а солдаты полков были увлечены «патриотическими» фразерами.

Глава XXXIV. Первые месяцы революции

Разделение истории французской революции на периоды и план последующего изложения

Литература о начале великой французской революции: См. главу I этого тома. Кроме того, см. популярные книги: И. Карно, Rambaud, Paul Janet (Столетняя годовщина 1789. История Французской революции), m-me E. Duvergier de Hauranne («Популярная история французской революции»), Bloss'а«История Французской революции»; русский пер. этой книги – «Накануне XIX века»), E. Champion («Дух Французской революции»), Feugère («Французская революция и современная критика»). Есть еще русский перевод «Французской революции в показаниях современников и мемуаров» де Брока. Крайне тенденциозную обработку истории французской революции представляет книга Любимова «Крушение монархии во Франции».

История великой французской революции распадается на несколько периодов, более или менее согласно принимаемых всеми историками. Эпоха французской революции в тесном смысле этого слова охватывает собою десятилетие, протекшее от открытия генеральных штатов (5 мая 1789 г.) до переворота «18 брюмера» (9 ноября 1799 г.), с которого начинается история консульства и империи Наполеона I. Этот период времени делится довольно резко на два одинаково продолжительных (именно пятилетних), но имеющих различный характер периода – до «9 термидора» (27 июля 1794 г.) и после «9 термидора». Первое пятилетие характеризуется развитием революционного движения, достигающего кульминационного пункта в эпоху так называемого «террора», второй – началом реакции, мало-помалу приводящей к бонапартовскому военному деспотизму. Главный интерес истории революции сосредоточивается на первом её периоде (1789–1794), что отражается как на числе сочинений, посвященных ему, так и на количестве страниц, отводимых обыкновенно на его изложение в общих историях революции, сравнительно с тем, что дается на второй период. В свою очередь в первом пятилетии великой французской революции нужно различать два еще меньших периода. В 1789 г. генеральные штаты, превратившиеся в национальное учредительное собрание, предприняли великую работу полной реорганизации внутреннего быта Франции на началах, получивших название «принципов 1789 года». Работа эта была окончена к осени 1791 г.; тогда была утверждена новая конституция, в силу которой учредительное собрание разошлось, уступив место новому, законодательному собранию, избранному на полтора года. Это было в сентябре 1791 г., но менее, чем через год, 10 августа 1792 г. произошел в Париже новый переворот, имевший своим результатом низвержение монархической конституции 1791 г. и образование чрезвычайного собрания, которое получило название национального конвента и установило во Франции республику. Первая эпоха характеризуется господством «принципов 1789 г.», вторая – «принципами 1793 г.». Между этими эпохами различие заключалось не в одной правительственной форме, но и в других отношениях. Во‑первых, в социальном отношении два разные общественные класса господствуют на политической арене: в 1789 г. буржуазия, поддерживаемая народом, разрушает старый порядок и на его месте созидает новый, рассчитанный на то, чтобы ввести в жизнь французской нации начала личной и общественной свободы, но в 1793 г. делается попытка заменить буржуазию, достигшую господства в 1789 г., пролетариатом, и на первый план выступает идея равенства, правительство же фактически получает характер диктатуры, так как хотя и была составлена новая конституция (республиканская «конституция 1793 г.»), но она никогда не была приведена в исполнение. Таким образом, мы можем и период от 5 мая 1789 г. по 27 июля 1794 г. (9 термидора) подразделить на эпоху конституционной монархии, буржуазии и «принципов 1789 г.» и на эпоху республики, пролетариата и «принципов 1793 г.». Насколько можно подводить события и явления реальной жизни под отвлеченные теории, это будут эпохи сначала наибольшего влияния Вольтера и Монтескье, затем энциклопедистов и Руссо, хотя, конечно, не следует очень резко понимать это противоположение между указанными эпохами. Наконец, рассматривая первую эпоху, мы должны положить грань между первыми двумя годами революции, или временем учредительного собрания, и третьим годом, т. е. временем законодательного собрания: первые два года были временем выработки глубоких внутренних реформ, которые должны были дать Франции новый вид, третий год – временем их применения к жизни, окончившегося катастрофой 10 августа 1792 г. Сделав в двух главах очерк внешней истории учредительного собрания, мы рассмотрим потом совершенное им преобразование Франции, и, переходя к истории законодательного собрания, поставим вопрос: почему реорганизация Франции учредительным собранием не окончила революции, почему последняя продолжалась еще несколько лет и почему, наконец, конвент повел Францию по новой дороге, пока в 1794 г. не началась реакция? Затем, когда мы познакомимся с историей крушения дела учредительного собрания и с историей попытки основания во Франции республики, мы должны будем ответить на вопрос, почему и эта последняя попытка не удалась, какие причины вызвали реакцию против «принципов 1793 г.» и как эта реакция привела к наполеоновскому режиму, который, обеспечив за французами сделанные ими в 1789 г. социальные приобретения (победу демократического равенства над католико-феодальным строем), не дал им, однако, политической свободы. Переворотом «18 брюмера» мы и закончим настоящий том, так как в 1799 г. начинается новый период истории, и вместе с тем Европа вступает в XIX столетие.

Открытие генеральных штатов. – Поверка полномочий. – Провозглашение национального собрания. – Королевское заседание.

Открытие генеральных штатов 1789

Генеральные штаты собрались в Версале в начале мая 1789 г. 4-го числа было церковное богослужение, 5-го произошло торжественное открытие заседаний. Если и правительство не имело определенной программы действий, то церемониймейстеры, наоборот, обдумали все, относившееся к внешней стороне собрания, и при дворе было решено, что штаты 1789 г. будут держаться форм штатов 1614 г. Депутаты привилегированных сословий должны были присутствовать на обеих церемониях в великолепных костюмах, депутаты третьего сословия – в простых черных плащах, а когда хранителя печати Барантена спросили, должны ли депутаты третьего сословия говорить на коленях, он отвечал: «да, если так будет угодно королю». Нансийский епископ в церковной речи просил Людовика XVI принять уверения в преданности (les hommages) от духовенства и в уважении (les respects) от дворянства, а от третьего сословия – всенижайшие просьбы (les humbles supplications). Когда на торжественном собрании 5 мая король, заняв трон, надел шляпу, духовные и дворяне тоже надели свои головные уборы, таким же образом поступили и члены третьего сословия, но привилегированные шумом выразили свое неудовольствие, и Людовик XVI тотчас же снял шляпу, дабы заставить всех обнажить головы.

Открытие генеральных штатов 5 мая 1789. Картина Огюста Куде, 1839

Поголовное или посословное голосование?

В торжественном заседании при открытии штатов произнесены были три речи: говорили король, хранитель печати и Неккер. Речь последнего была длинным и скучным финансовым отчетом, состоявшим из массы цифр, словно правительство смотрела на собравшиеся штаты, лишь как на способ добыть денег посредством новых налогов. Вообще, однако, речи эти не содержали прямого указания относительно самого важного вопроса, от которого зависело решение и всех иных, именно как должны были подавать голоса – поголовно или посословно, а касательно нововведений делалось даже предостережение – в обозначение их опасными (des innovations dangereuses). Правительство само не решало главного вопроса, и поэтому он был решен помимо правительства. 6 мая три сословия собрались в отдельных помещениях для проверки полномочий (vérification des pouvoirs), т. е. документов об избрании того или другого депутата (их явилось более 1100 человек), но третье сословие стало требовать, чтобы этим делом занялись все сообща и в одном помещении; привилегированные отвечали на это отказом. Начались пререкания, длившиеся довольно продолжительное время и сопровождавшиеся взаимными обвинениями в нежелании приступить к работе, ради которой были собраны генеральные штаты; в этом прошли первые две недели собрания. Последние Генеральные штаты, бывшие за 175 лет перед тем, окончились ссорою между сословиями, столь характерною вообще для истории этого учреждения, и вот в Генеральных штатах 1789 г. в самом начале происходит то же самое. В былые времена из этого извлекала для себя выгоду одна королевская власть, но теперь обстоятельства были иные, и победа осталась на стороне третьего сословия, отождествившего себя с нацией: последняя, действительно, оказывала поддержку своим депутатам в то время, как привилегированные сносились только с двором, продолжавшим стоять на своей старой точке зрения. Наконец 10 июня автор знаменитой брошюры Сийес, нашедши, что «пора же обрезать канат», предложил в последний раз в торжественной форме старой судебной процедуры от имени «общин» вызвать (sommer) духовенство и дворянство, назначив им срок, после которого не явившиеся (non comparants) лишаются своих прав. 12 числа в 7 часов вечера приступили к поверке полномочий, а на другой день началось присоединение к третьему сословию представителей других сословий, на первый раз в лице трех приходских священников, появление которых было встречено громкими рукоплесканиями.

Генеральные штаты провозглашают себя национальным собранием

Когда (15 июня) проверка полномочий была окончена, Сийес указал на то, что в собрании присутствуют представители, по крайней мере 96% нации, которые могут действовать и без не явившихся депутатов от кое-каких бальяжей или разрядов граждан, и предложил депутатам объявить себя «собранием известных и удостоверенных представителей французской нации». К этому присоединился и Мирабо, находивший, однако, лучшим назваться «представителями французского народа». Три дня происходили прения по поводу этих предложений, пока не принято было наименование – «национальное собрание» (assemblée nationale), не бывшее совсем новым, так как мы находим его уже в наказах 1789 г.; оно было на этот раз подсказано представителям третьего сословия и присоединившимся к ним депутатам высших сословий – одним совсем почти никому неизвестным депутатом.

Торжественное провозглашение национального собрания произошло 17 июня; в этот день старое сословное деление французских подданных на три чина (ordres) исчезло, и все французы образовали в политическом отношении однородную по своему составу нацию. Это решение было принято с восторгом парижским населением и подействовало на большинство депутатов духовенства, решившихся примкнуть к третьему сословию; двор, наоборот, был страшно раздражен. Людовик XVI некоторое время колебался еще между советами, с одной стороны, Неккера, с другой – жены, младшего брата, принцев крови и вообще привилегированных, но в конце концов принял решение устроить торжественное заседание с целью отменить своею властью случившееся. Между тем национальное собрание декретировало: 1) прекращение взимания налогов, буде собрание распустят, 2) принятие государственного долга под гарантию нации и 3) образование особого продовольственного комитета.

Клятва в зале для игры в мяч

20 июня председатель национального собрания, Байи, получил извещение от Барантена, что заседания отсрочиваются; депутаты и многочисленная публика, собравшаяся посмотреть на то, как большая часть духовенства направится в залу национального собрания, нашли эту залу запертою и охраняемою часовыми, и узнали, что в зале идут приготовления к королевскому заседанию. Депутаты направились тогда в манеж Jeu de paume [Зал для игры в мяч], где произошла в присутствии большой публики знаменитая присяга[1]членов национального собрания – не расходиться и собираться всюду, где только представится возможность, пока Франция не получит прочной конституции. На другой день было воскресенье. Когда в понедельник (22 июня) представители народа хотели опять собраться в Jeu de paume, им уже не дали этого помещения, так как гр. д'Артуа должен был там играть в мяч. В это время уже значительная часть низшего духовенства присоединилась к национальному собранию, которое и приглашено было заседать в церкви св. Людовика, «храме религии, сделавшемся храмом отечества» по выражению одного говорившего там оратора. Около 150 человек из низшего духовенства здесь присоединилось торжественно к национальному собранию[2].

Клятва в зале для игры в мяч. Картина Ж.-Л. Давида

Королевское заседание 23 июня 1789

Объявленное королевское заседание состоялось 23 июня. Со стороны двора и привилегированных оно должно было быть началом реакции против всего, что совершилось во имя новой идеи нации, и с такою целью к собранию представителей народа была применена форма прежних парламентских lits de justice. Для Людовика XVI сочинили повелительную речь, которую он и произнес в торжественном собрании, в присутствии всех депутатов, но произнес неуверенным голосом человека, поступающего не по собственной инициативе. Решения третьего сословия, как противные законам и государственному устройству, были объявлены уничтоженными; предписывалось сохранять в полной неприкосновенности старое разделение на сословия, запрещалось затрагивать какие бы то ни было права, принадлежащие привилегированным и королевской власти; возвещались кое-какие незначительные реформы и прибавлялось, что если генеральные штаты не окажут поддержки благим намерениям власти, то король один станет трудиться для блага своих подданных и будет считать себя единственным их представителем. «Я приказываю вам, господа, сказал в заключение Людовик XVI, немедленно разойтись, а завтра утром собраться каждому сословию в отведенной для него палате». Духовные и дворяне повиновались и удалились вслед за монархом, но третье сословие осталось на своих местах. Тогда обер-церемониймейстер Дрё-Брезе возвратился в залу и сказал президенту: «Господа! – вы ведь слышали приказание короля» – на что получил такой ответ от Байи: «Мне кажется, что собравшейся нации нельзя давать приказаний». Мирабо, который ранее прихода Дрё-Брезе сказал речь против оскорбительной диктатуры короля, являющегося лишь уполномоченным (mandataire) нации, и напомнил о присяге не расходиться, пока Франции не будет дана конституция, теперь поднялся с своего места и произнес знаменитые слова[3]: «да, мы слышали намерения, внушенные королю, а вы, который не можете быть его органом перед генеральными штатами, не имея здесь ни места, ни голоса, ни права говорить, вы – не созданы для того, чтобы нам напоминать о его речи. Однако, во избежание всякого недоразумения и всякой проволочки, я объявляю вам (легенда сократила все предыдущее в одну фразу: «идите сказать своему господину»), что если вас уполномочили заставить нас уйти отсюда, вы должны потребовать приказаний, чтобы употребить силу, ибо мы оставим наши места лишь под напором штыков». Дрё-Брезе удалился из залы, пятясь назад, как бы находясь в присутствии короля, а один бретонский депутат воскликнул: «что это? король говорит с нами, как господин, когда должен был бы просить у нас совета». «Господа! – обратился к собранию Сийес: – вы остаетесь сегодня тем же, чем были вчера: приступим же к прениям». И национальное собрание объявило, что принятые им решения сохраняют всю свою силу, и декретировало неприкосновенность личности депутата под угрозою обвинения в государственном преступлении всякого, кто посягнул бы на эту неприкосновенность.

Ответ Мирабо Дрё-Брезе

При дворе не ожидали такого исхода королевского заседания, Мария Антуанетта радовалась сначала, что все вышло хорошо, и представляя дофина депутатам дворянства, сказала, что вверяет его их охране, но пришло известие о сопротивлении третьего сословия, и настроение изменилось. Задуманный двором государственный переворот против совершившейся революции пришлось признать неудавшимся, и растерявшийся Людовик XVI заявил, что если они (т. е. депутаты третьего сословия) не хотят расходиться, то пусть остаются». Неккера думали было уволить, но теперь король упросил его не покидать своего поста, и популярность этого министра, отсутствие которого в королевском заседании было всеми замечено, сильно после этого возросла. На другой день в залу национального собрания явилось большинство духовенства, а потом вскоре этому примеру последовало незначительное меньшинство дворянства с герцогом Орлеанским во главе. Наконец, по совету Неккера, сам король приказал и другим представителям привилегированных прийти на заседание в общую залу. 27-го июня произошло уже окончательное слияние депутатов духовенства и дворянства с третьим сословием.

Попытки реакции

Придворная партия с Марией Антуанеттой во главе не хотела примириться с победою третьего сословия. За первою попыткою контрреволюции, сделанною 23 июня, должна была последовать другая – на этот раз при помощи тех самых штыков, на которые указывал Мирабо. Ta консервативная оппозиция, которая раньше препятствовала необходимым реформам, теперь самым решительным образом подготовляла новую реакцию, но если прежде этой оппозиции сообщала силу до известной степени поддержка со стороны народа, переставшего доверять власти, то при новых обстоятельствах, наступивших после 17 июня, уже никоим образом не могло быть ни малейшей солидарности между привилегированными и народной массой. Теперь, наоборот, реакционные попытки, направленные против национального собрания, должны были лишь разжигать народные страсти, направлять их в защиту как раз этою самого национального собрания. Если 23 июня депутаты третьего сословия, признавая себя представителями суверенной нации, ослушались королевской воли, не поддержанной физическою силою, то в середине июля попытка произвести насильственную, при помощи войска, реставрацию старого политического строя вызвала насильственный же отпор со стороны парижского народа. Этот отпор спас национальное собрание, но вместе с тем выдвинул на политическую сцену население столицы, которому потом и суждено было играть такую видную роль в событиях революции. В этом и заключается смысл июльских событий, за которыми последовали события октябрьские, как увидим, уже менее благоприятные не только для королевской власти, но и для самого национального собрания.

В истории летних и осенних месяцев 1789 г. реакционные попытки двора и революционное движение в народе идут рука об руку. Одни историки склонны объяснять тогдашние народные восстания исключительно чувством самосохранения народной массы перед угрожающим положением двора и готовы поэтому взваливать на один двор вину в той анархии, которая началась тогда во Франции, тогда как другие, наоборот, пытаются иногда исключительно этой анархией объяснять репрессивные меры, к которым считала нужным прибегнуть придворная партия. Ни то, ни другое нельзя признать верным само по себе: верно и то, и другое вместе, но опять‑таки с оговоркой, так как и народные бунты, и придворная реакция имели более глубокое происхождение. Конечно, реакция сильно подливала масла в огонь, и она вызвала грандиозные июльское и октябрьское восстания, а эти события, в свою очередь, заставляли реакционную партию думать о более энергичной репрессии, но народные волнения задолго еще предшествовали революции, имея свои причины в тогдашнем состоянии Франции, в плохом экономическом положении народной массы, в общей социальной дезорганизации, в тревожном и возбужденном настроении умов[4],а с другой стороны, и придворная оппозиция против всяких нововведений политического и социального свойства не была явлением новым, так как опять‑таки коренилась в общем состоянии Франции, в том значении, какое получил двор в жизни страны, в его союзе с консервативными элементами общества, в его влиянии на королевскую власть. Обе силы вступили теперь в открытую борьбу: подозрительное поведение двора вызывало народные восстания, а народные восстания служили для двора поводом к тому, чтобы думать о репрессии. В этой борьбе двора и народа, обострявшейся главным образом вследствие реакционного направления придворной партии, положение национального собрания было, как увидим, весьма затруднительное, и придворная партия не хотевшая признавать совершившихся событий, своим поведением сама подготовляла новый переворот, еще более для неё грозный и в то же время оказавшийся неблагоприятным для национального собрания. Если 23 июня власть из рук короля переходила в руки представителей нации, то впереди был еще захват власти непосредственно парижским населением, думавшим, что этим оно спасает свободу от козней придворной партии.

После неудачи королевского заседания 23 июня, в начале следующего месяца к Парижу и Версалю стали стягиваться войска, состоявшие главным образом из иностранных наемников разных национальностей; во главе их были Бретейль и маршал Брольи (Broglie), решившиеся на самые крайние меры против национального собрания и парижского населения. 9 июля национальное собрание, принявшее в этот день название учредительного собрания или конституанты (constituante), просило короля об удалении войск, – и в этом деле опять одну из самых первых ролей пришлось играть Мирабо, – но король отвечал, что войска необходимы для защиты самого национального собрания и что если оно тревожится, то его можно будет перевести в Нойон или в Суассон. Между тем при дворе решились снова действовать. 11 июля сделалось известным, что Неккер получил отставку и вместе с нею приказание немедленно и без огласки покинуть Францию, и что было образовано новое министерство из Бройля, Бретейля, клерикала Вогюйона и Фулона, которому молва [ложно] приписывала такие слова по поводу голода: «если народ хочет есть, пусть питается сеном». Национальное собрание послало к королю депутацию с просьбою вернуть Неккера и отослать войска на прежние места стоянки, но эта депутация не была принята. Тогда собрание декретировало, что нация напутствует Неккера и его товарищей выражением доверия и сожаления, что новые министры и советники короля, каково бы ни было их звание и положение, будут ответственными за свои поступки, и что вечный позор покроет того, кто предложит государственное банкротство.

[1] Brette. Le serment du Jeu de paume (facsimilé du texte et des signatures avec introduction).

[2] Выше уже говорилось о демократическом настроении низшего духовенства во Франции накануне революции. См. еще Elie Mège. Le clergé sous l'ancien régime. – Chassin. Les cahiers des curés. – B. Robidou. «История духовного сословия во время Французской революции», а также указанную ниже работу по истории гражданского устройства духовенства. Одним из первых духовных, примкнувших к третьему сословию, был приходский священник Грегуар, впоследствии конституционный епископ, о котором см. Gazier. Etudes sur l'histoire religieuse de la révolution française.

[3] Полная достоверность их подвергается сильному сомнению в настоящее время, равно как (и притом особенно) предыдущая речь Мирабо. Loménie, IV,321 sq. Самое обращение к Дрё-Брезе передается в разных редакциях.

[4] Уже 27 апреля 1789 г. в Париже был бунт, чуть было не отсрочивший открытие генеральных штатов.

Обстановка во Франции перед открытием генеральных штатов 1789 (дополнение автора сайта «Русская историческая библиотека»)

1788 год выдался во Франции крайне засушливым. Собранный урожай оказался очень плох. Вдобавок, накануне жатвы выпал страшный град по всему северу страны. Он опустошил шестьдесят лье самой плодородной земли и причинил убытков на 100 миллионов. Зима 1788–1789 была самой жестокой с памятного холодами 1709 года. В Провансе погибла третья часть оливковых деревьев, а уцелевшие потом не плодоносили два года.

Весной 1789 голод во Франции рос с каждым месяцем. Правительство настойчиво старалось побороть его. Оно удвоило премию за привоз хлеба на рынки, потратило на поставку зерна 40 миллионов. Принцы, вельможи, епископы, монастыри раздавали щедрую милостыню. Архиепископ Парижский, чтобы помочь бедным задолжал огромную сумму, один монастырь шесть недель кормил 1200 бедняков. Однако бедствие было так тяжело, что справиться с ним не удавалось. Даже во время осады Парижа немцами 1870 года голод был не больше, чем в июле 1789.

Между тем, в 1787 во Франции прошла важная реформа местного самоуправления. К первым двум провинциальным собраниям, учрежденным Неккером в 1778 и 1779 годах, министр Ломени де Бриенн в 1787 добавил еще девятнадцать. Провинциальным собраниями подчинялись ещё и собрания окружные, а тем – приходские. Этим новым выборным органам поручались важнейшие обязанности распределения податей, надзора за их поступлением, организации общественных работ. Прежние правительственные агенты на местах – интенданты и субделегаты, которые в эпоху абсолютизма Людовика XIV располагали чрезвычайной властью, теперь утратили большую часть своего значения. В новых приходских, окружных и провинциальных собраниях рядом с вельможами и епископами заседали простые крестьяне. Там они слышали огромные цифры податей, которые уплачивались почти исключительно ими одними. Эти цифры публиковала и печать. Народ стал широко обсуждать их, а правительство, уже объявившее (в ноябре 1787) о предстоящем созыве генеральных штатов, поощряло такие обсуждения и даже местные расследования с тем, чтобы депутаты штатов могли донести до власти все народные нужды.

Голод усилил во Франции народное брожение. Тем временем король 27 декабря 1788 объявил, что на предстоящих генеральных штатах третье сословие будет иметь двойное представительство, – не определив, однако, будет ли голосование там поголовным (600 депутатов третьего сословия против 300 от дворянства и 300 от духовенства) или посословным (один голос от всего третьего сословия, один от дворян и один – от клира). В тот же день 27 декабря 1788 Людовик XVI предписал ввести в состав избирательных собраний большинство приходских священников, которые «близко знают народные нужды». Это должно было сильно демократизировать состав генеральных штатов. При этом объявили: «Его величество пожелал, чтобы во всех концах его королевства… каждый был бы уверен, что его желания и жалобы дойдут до короля».

Всё это породило в народе горячую надежду на близкое и полное преобразование всего общественного строя. Её усилили бедствия голода. Правительство надеялось, что громко объявляемая им доброжелательность успокоит народ, но произошло обратное – весной 1789 по всей Франции начались бунты. За четыре месяца, предшествующие взятию Бастилии, произошло более трехсот вспышек мятежей. Торговцы хлебом подвергались грабежам на рынках – и переставали туда ездить, что ещё усиливало голод и нужду. Начались нападения на состоятельных людей и монастыри – хотя многие богачи и обители в это время помогали беднякам. Отдельные общины самовольно устанавливали у себя низкую цену на продукты, не понимая, что это не прекратит голод, а лишь принудит торговцев приостановить продажу хлеба. В других местах народные толпы не позволяли вывозить продовольствие за пределы своих округов – и тем самым усиливали голодовку у соседей.

Общественный порядок стал быстро разрушаться. Бунты принимали во Франции всё более жестокий и бессмысленный характер. К голодающим толпам стали присоединяться, возглавляя грабежи, разбойники и контрабандисты, тогда во Франции очень многочисленные. Их участие придавало мятежу всё более уголовный характер, направляя его против людей невинных. Помня о недавних благожелательных заявлениях правительства, народ везде уверял, что действует по воле самого короля, который, якобы, сам хочет отменить все налоги, уравнять сословия и сам одобрил нападения на «врагов общества». По словам крупнейшего исследователя французской революции Ипполита Тэна, низшим классам «сказали, что Генеральные Штаты переродят королевство, отсюда они вывели, что срок их созыва и должен быть сроком совершенного и полнейшего изменения всех условий жизни и распределения богатств». Во многих местах мятежники брали выкуп со всех состоятельных людей. Начались зверские убийства богатых – при этом не различали, была ли жертва притеснителем или, наоборот, крупным благотворителем. Кое-где ещё до открытия генеральных штатов народ разгонял местные администрации, самовольно избирая новые. Толпы жгли податные архивы, а правительство, уже самим фактом созыва генеральных штатов настроившееся на уступки, предписывало не применять против бунтовщиков жестоких мер, а действовать кротостью. После этих предписаний полиция совершенно упала духом. В феврале 1789, Неккер с горестью отмечал, что послушания нет нигде и даже на войска нельзя положиться.

Волнения сильно подействовали и на Париж. Голод быстро увеличил по всей Франции число бродяг. Большинство из них шли в столицу, где возможностей найти пропитание было больше. По выражению Тэна: «самые бедные и отчаянные нач[али] буквально кочевать. Вокруг столицы образуются шайки бродяг, как в странах, где человеческое общество не существует еще или уже перестало существовать… Все это носится вокруг Парижа и втягивается в него как в сточную канаву. Туда попадают несчастные вместе со злодеями… В последние дни апреля [1789] чиновники у застав отмечают появление "устрашающего числа плохо одетых людей с ужасными лицами"… Откуда‑то появилось много чужого народа из разных местностей, большею частью оборванцев с большими палками. Один вид их дает представление о том, чего надо ожидать… Вы уже заранее можете себе представить, с какой яростью набросятся они на преграду, которая будет им указана». Между тем, в Париже и так насчитывалось 120 тысяч бедняков. Чтобы помочь им, правительство уже устроило «национальные мастерские», где 12 тысяч человек кое-как содержали взамен совершенно бесполезной работы. В августе 1788 года, после увольнения министров Бриэння и Ламуаньона, парижская толпа устроила такой бунт, какого не было уже целое столетие.

В конце апреля прошли выборы депутатов в генеральные штаты от Парижа. Но избирательные собрания столицы не закрыли свою работу и по завершении выборов – на том основании, что народу надо наблюдать за своими уполномоченными и поддерживать свои права. Таким образом, в Париже было создано самочинное самоуправление, которое противопоставило себя законным властям и сыграло сильнейшую роль в последующем ходе революции. 25 апреля в столице распространился слух, что фабрикант Ревельон в одном из избирательных собраний сказал, что «женатый рабочий с детьми может прожить на пятнадцать су в день» (сумма очень незначительная). Это ложное известие распространили, скорее всего, конкуренты Ревельона, который платил самому младшему из своих рабочих не 15, а 25 су в день, давал работу триста пятидесяти человекам, прошлой зимой, во время остановки работ, не рассчитал ни одного рабочего и все время платил им обычное жалование. Ревельон, добродетельный, почтенный, всеми уважаемый человек, и сам ранее был простым рабочим, а потом получил медаль за технические усовершенствования и открыл собственное производство. Однако возбуждённая парижская толпа не интересовалась этими подробностями. 28 апреля собравшиеся шайки с дубинами ворвались в дом Ревельона и разгромили его дотла. Разбойники вскрывала бочки с ликерами в подвале дома и пили там даже лак из бутылок, от чего многие умерли в конвульсиях. Против бесчинствовавшего двое суток сброда, наконец, были высланы войска, которые под градом бросаемых в них черепиц и камней стали стрелять, убили более 200 человек, ранили 300, применяли даже артиллерию. В этом погроме голодные и разбойники составили одно целое, «и отныне нищета, порок и общественное мнение соединяются, чтобы составить всегда готовую на мятеж группу, которая по знаку агитаторов бросится туда, куда они ее направят».

Эта полыхнувшая по всей Франции новая жакерия и придала созванным в начале мая 1789 генеральным штатам смелости в оппозиции правительству.

Ввод текстов на сайте окончен здесь:

http://rushist.com/index.php/kareev-3/1576-generalnye-shtaty-1789-i-natsionalnoe-sobranie

Источник: http://rushist.com/index.php/kareev-3

Content

User Windows Кареев Н.И. История Западной Европы в Новое время. Том 3