Виктор Точинов

Небо цвета крови

Пролог

Орбитальный ДОТ «Заря свободы», 42 год э.п.к.

Экраны внешнего обзора гаснут – разом, все одновременно – и несколько томительных секунд неясно: прекратил ли существование третий уровень защиты, или же всё значительно хуже.

«Один… два… три…» – мысленно произносит Леонед[1], подсознательно растягивая отсчет, удлиняя паузы между звучащими в голове цифрами.

Незамысловатый прием не помогает: «ше-е-е-есть, се-е-е-е-емь…» – всё, дальше считать смысла нет. Только что пирозаряды отшвырнули в космос обломки: искореженные орудийные, ракетные и излучающие установки, и немногие уцелевшие системы внешнего наблюдения и управления огнем, и разбитые прямыми попаданиями эмиттеры защитных полей, и устройства, обеспечивавшие энергией и боеприпасами оборонительные узлы уничтоженного третьего уровня.

Потому что орбитальный ДОТ «Заря свободы» отдаленно напоминает плод эрладийской песчаной пальмы: ядро – небольшой астероид, выведенный на планетарную орбиту, над ним – точь-в-точь как оболочки упомянутого плода – надстроены шесть искусственных оболочек, шесть защитных уровней.

Сейчас, вместо сокрушенного третьего, в бой должен был вступить четвертый. Но почему-то не вступает…

Экраны остаются темными, динамики молчат. Либо датчики четвертого уровня, сканирующие окружающее пространство во всех диапазонах, мгновенно вышли из строя, либо их сигналы не доходят до сердца ДОТа, до командного пункта.

Все системы, управляющие оборонительным и наступательным оружием, рапортуют: то, чем им надлежит управлять, отсутствует. Вообще. Напрочь. На всех четырех оставшихся уровнях отсутствует. Словно прилетела четырехкрылая птица батхан, известная любительница пальмовых плодов, – огромная такая птица, разросшаяся до гигантских размеров и как-то научившаяся порхать в космосе. Прилетела, щелкнула клювом, – и разом раскусила все оболочки, небрежно отбросила в сторону, и вот-вот полакомится нежным сочным ядром…

Командный пункт ДОТа. Небольшой оперативный зал, укрытый в самой сердцевине астероида. Стена, идущая полукругом – один огромный сплошной экран, состоящий из массы экранов поменьше. Вдоль нее – тоже полукругом, снизу, – столы, дисплеи, напряженные спины людей. Вернее, четырех людей и одного трезианина. Эти пятеро – весь гарнизон, остальное делает автоматика. Стук клавиш. Негромкие разговоры.

– Энергетический – норма.

– Жилой блок – норма.

– Шлюз-три – связи нет.

– Проклятье!

– Шлюз-два – связи нет.

– Проклятье!

– УЭСы – норма.

– Шлю-ю-юс-с оти-и-ин – с-с-сфяс-си нет, – трезианин шипит, растягивая гласные и оглушая звонкие согласные.

– Р-р-р-р-р… – Это уже человек, не нашедший слов для выражения эмоций.

– АРБ – готовность минус десять.

– Зет-туннель – связи нет.

Глухой удар – кулак с размаху опускается на мягкий пластик стола.

Киберы из аварийно-ремонтной бригады через считанные секунды будут готовы ринуться устранять неисправности. Но что ждет их там, за шлюзами, ведущими на внешние оборонительные уровни?

«Устрица…» – Леонеду вновь приходит в голову биологическая аналогия. ДОТ «Заря свободы» похож сейчас на устрицу, не имеющую ни глаз, ни ушей. Моллюск ощущает – что-то не так, что-то изменилось в окружающем мире. Но что? Лежит ли он на прибрежном песке, на линии прибоя – и следующая же волна вернет в родную стихию? Или – банкетный стол и фарфоровая тарелка? Надо приоткрыть створки, но… Но это может очень плохо закончиться: может быть, уже приготовлен острый крючок, – зацепить, выдрать из раковины нежное тело моллюска…

Леонед не только не пробовал – он никогда не видел устриц, лишь читал о них в старых книгах. И у него мелькает абсолютно несвоевременная мысль: «Или крючками извлекали мясо лангустов? (Их Леонед тоже никогда не видел.) А скорлупу устриц раздавливали специальными…»

Мысль остается незаконченной. Оглушительный вопль перекрывает тихое гудение аппаратуры и негромкие фразы.

– ЭКРАНЫ!!! – истошно кричит человек.

Леонед рывком распахивает глаза – и перестает видеть мелькание цифр на видеоматрицах, имплантированных на внутреннюю сторону век.

Экраны включились – все до единого. И на каждом одно и то же изображение: лицо человека крупным планом. Холеное породистое лицо. Немолодой – на лбу залегли три горизонтальные морщинки, виски густо серебрит седина, остальная шевелюра серо-стального оттенка.

Леонед пытается понять: как, каким образом сделано это подключение? – и не понимает.

Молчание. Нехорошее, неприятное.

Дрожащий голос:

– ЦПК – не отвечает…

Всё. Конец. Устрица, чуя неладное, плотно сжимала створки – не помогло, их раскрыли острым лезвием ножа… «Вирус…» – понимает Леонед. Он слышал о такой возможности, слышал на уровне слухов, легенды. Враждебная программа существует в виде пакета информации, передаваемой нетрадиционными способами, – колебаниями температуры или гравитационного поля, например. Датчик атакуемого объекта, собирающий внешнюю информацию, сам преобразует вирус в цифровой вид, сам отправляет в обрабатывающий компьютер.

– Ну что, вояки? – спрашивает человек, заполонивший экраны; голос его звучит из динамиков громкой связи. – Пришли в себя? Способны выслушать мои предложения?

Бозадр, командир ДОТа, громко выкрикивает, что он способен сделать с человеком, едва лишь до него доберется. Умирать типу с седыми висками придется долго и мучительно, к тому же весьма постыдным для мужчины образом, но он ничуть не смущается, – похоже, просто не слышит, связь установлена в одностороннем режиме.

– Флаг-капитан князь Игнатьев-Центаврийский, командир крейсера второго ранга «Святой великомученик Сысой».

Голова на экранах изображает легкий, едва заметный поклон.

– Из бывших, сука… – говорит Бозадр, весьма понизив голос, словно князь способен их услышать. – Здоровенные здесь поместья у Центаврийских были, и рудники…

– С-стес-с-с-сь – на ас-с-с-стерои-и-ите? – шипит трезианин, как всегда понимающий все буквально. В интонации вопроса должно бы звучать удивление, но изображать эмоции звуками эта раса не умеет – и на голове трезианина встают торчком короткие мясистые отростки, в обычных обстоятельствах плотно прижатые к черепу.

– На планете! – командир машет рукой куда-то вниз.

Флаг-капитан вновь начинает говорить – официальным тоном, словно зачитывая заранее подготовленный текст:

– Во избежание ненужных жертв и бессмысленного кровопролития предлагаю капитулировать. Время на размышление – тридцать три с половиной ваших минуты, затем начнется штурм. Каждому, кто поднимется за названное время по зет-туннелю и выйдет наружу невооруженным, гарантируется жизнь. Остальные выходы заблокированы. Время пошло.

Князь делает паузу и добавляет с другой интонацией:

– Хотя я предпочел бы вас раздавить, как загнанных в угол крыс.

И становится видно, что вся холодная корректность «бывшего» – всего лишь маска, скрывающая самую лютую, животную ненависть.

«Что за странный срок – тридцать три с половиной минуты?» – недоумевает Леонед. Потом соображает: флаг-капитан, как и прочие императорские прихвостни, живет по имперскому времени, у них минута метрическая, чуть длиннее, из ста секунд… Если перевести, то наверняка получится нормальная круглая цифра…

Взгляды всех пятерых поневоле тянутся к таймеру. Секунды мельтешат, затем цифра в третьем справа окошечке меняется на другую.

Тридцать две минуты… Тридцать две минуты между жизнью и смертью…

* * *

Пятеро по-прежнему сидят полукругом. Но теперь, развернув вращающиеся кресла, – не спиной, а лицом друг к другу.

Экраны вновь темны, динамики безгласны. Отключили их сами, обесточив, – когда изображение князя Игнатьева-Центаврийского сменилось пропагандистским фильмом. Торжествующий диктор вещал о победоносном наступлении имперских войск, и его слова сопровождались видеорядом: разбитые корабли и станции орбитальной обороны (все, конечно же, с эмблемами Эриданского Союза), и десантные боты, волна за волной опускающиеся на Марэлен (уже на девятый день войны! разве этого ждали? разве к этому готовились?), и бесконечные колонны пленных, уныло бредущие к имперским транспортникам – истощенные, форма грязная, рваная, в глазах – бесконечная тоска, непонимание: как, как, как такое могло произойти?

Задумываться, где в пропагандистской поделке правда, а где хвастливая ложь и компьютерная графика, не хотелось. Потому что, задумавшись, можно понять: правды много. Иначе не оказался бы ДОТ «Заря свободы» в такой ситуации – здесь отнюдь не граница, не передовая линия обороны. Бета Эридана – глубокий тыл… был совсем недавно.

Леонед и не задумывался, а вскоре исчез объект для раздумий: Бозадр вырубил экраны и динамики.

Молчание. Тяжелое, мрачное.

Все пятеро знают: настоящей драки здесь, внутри каменного ядра астероида, не будет. Да и возможностей для нее нет, все серьезное оборонительное вооружение – наверху, и уже под чужим контролем… Партизанить с личным стрелковым оружием? Так ведь выследят в лабиринте технических туннелей, причем используют их собственную аппаратуру слежения… И прикончат. Раздавят, как загнанных в угол крыс.

Можно, конечно, забиться подальше, сжигая на пути камеры наблюдения и датчики. Можно провести несколько вылазок, уничтожить десяток-другой боевых киберов, при большой удаче – даже пару людей… Но финал схватки предрешен однозначно.

«Почему же они молчат? – не понимает Леонед. – Почему никто не наберется смелости, не скажет первым: сопротивление бессмысленно, сдаться при таких условиях не позорно?»

Озвучить свои мысли он не решается. Словно бы вернулось детство, собрание ячейки в школе: надо принять решение – добровольное решение, никакое иное – провести лето в трудовом лагере, пропалывая грядки с осточертевшим релакусом… Никто не хочет на постылую каторгу, всем милее податься в деревню, к бабушке-дедушке, или на курорт с родителями (если у тех подошла очередь на путевку), или без затей остаться в городе, но хотя бы самому решать, куда пойти и чем заняться… Никто не хочет, но все молчат – как такое скажешь вслух первым? – а вожатая уже звонким голосом зачитывает решение собрания, и лес рук тянется вверх…

Но сейчас речь идет не о прополке грядок. Об их жизни. И о смерти.

И смельчак находится.

– Что молчите?! – вскидывается Энгвар. – Что тут думать?! Прогадили войну, всё прогадили… Какие песни пели! Малой кровью, да под чужим небом… Ага… Что сидите? Время же идет…

– Иди, – глухо говорит Бозадр. – ДОТа нет, осталась каменная глыба. Командовать мне нечем. Каждый решает сам.

– А вы… – неуверенно начинает Энгвар.

– Иди! – рявкает Бозадр. Командовать ему нечем, но тон вполне командирский.

Энгвар направляется к выходу. Магнитные подошвы лязгают всё медленнее, всё неувереннее. Возле самого люка оборачивается.

– Кто-нибудь еще? – сухо спрашивает Базадр. Энгвар смотрит с надеждой.

Леонед очень хочет встать, и тоже шагнуть к люку, – но не может. Ноги словно парализованы… Взгляды оставшихся сидеть как будто гипнотизируют, выпивают волю, силы… «Они психи… Они спятили и не понимают, что смерть – навсегда!!» Леонед сидит. И молчит.

Энгвар, безнадежно махнув рукой, отворачивается, возится с кодовым замком.

Отпереть не успевает. Извилистая синяя молния соединяет его затылок с небольшим цилиндрическим предметом, сжатым в руке командира. Негромкий треск, резкий запах озона. Тело Энгвара изгибается, изгибается назад – словно он в этот неподходящий момент решил заняться гимнастикой и изобразить для начала «мостик».

Теперь видно его лицо – искаженное, изломанное. Наэлектризованные волосы торчат во все стороны. Появляется кровь – из носа, изо рта, из ушей – сначала капли, затем струи. Ни крика, ни стона, остальные тоже безмолвны – и сквозь треск разряда отлично слышен сырой чмокающий звук, с которым глазные яблоки выскакивают из глазниц.

Леонед торопливо отворачивается, содержимое его желудка отчаянно рвется наружу. Треск смолкает. Обмякшее тело рушится и буквально расползается по металлическому полу, лишь ноги согнуты в коленях – магнитные подошвы продолжают работать.

– Ну вот… – буднично говорит Бозадр. – А мы будем драться.

* * *

Выстрелы – отдаленные, еле слышные – смолкают, и Леонед решает: все кончено.

Ошибается – после паузы вновь стрельба, гораздо ближе. Он облизывает пересохшие губы. Еще одна отсрочка… Кто сейчас умирает, чтобы Леонед мог пожить несколько лишних минут? Какая разница… Потому что смерть дышит в затылок, и никуда от нее не уйти…

Вот она, рядом, – не архаичная старуха с косой, но огромный цилиндр главного энергоблока. Внешний защитный кожух поднят, словно для профилактических работ, и работа предстоит несложная, – одно движение пальца, лежащего на пусковой кнопке бластера, испарит стержни-замедлители, начнется цепная реакция, и…

И всё.

В бездонной черноте космоса вспыхнет и вскоре погаснет маленькая яркая звездочка… Вселенная и не заметит: планеты так же тупо будут вращаться вокруг светил по своим орбитам, и будут копошиться на них миллиарды живых существ…

Лишь его, Леонеда, не станет. Разве только не врут чернорясные мракобесы в своих байках о загробной жизни… Так ведь врут, наверняка врут.

Но почему, почему, почему?!

Лучше бы он дрался сейчас там, в каменном лабиринте. Когда стреляешь, и стреляют в тебя, задумываться некогда. А когда прилетит твой разряд – уже и нечем…

Но он – здесь. Судьба. Жребий.

…Бозадру полагалось личное холодное оружие – комкофлот второго ранга, как-никак, что соответствует званию комбата в армии. Архаизм, конечно, для парадов и прочих торжественных церемоний, – но когда командир рванул из ножен клинок, отточенная сталь блеснула неприятно – тусклым таким холодным отблеском, и казалось отчего-то, что оружию хочется, давно хочется попробовать горячей человеческой крови.

И оно попробовало.

У Леонеда что-то дернулось внутри: неужели Бозадр сумел прочитать, уловить его панические мысли, и сейчас… Но нет, командир встал, широко расставив ноги, над трупом Энгвара, вертикально поднял кортик. Другой рукой обхватил клинок у самой гарды – плотно, сильно, кровь тотчас же засочилась из разрезанной ладони, закапала на мертвое лицо с пустыми глазницами.

Бозадр кивнул остальным: давайте, мол. И произнес:

– Кто-то должен взорвать энергоблок.

Леонед схватился за лезвие вторым, и показалось, что ему жребий никак не выпадет, не такое уж длинный кортик… Но ухватиться второй ладонью за кончик клинка выпало именно ему.

Трезианин схитрил, хоть и в рамках правил, – не хотел сидеть у реактора, пока другие сражаются и умирают. Он протянул к клинку нижнюю, дополнительную лапу, и она – узенькая, покрытая шевелящимися ворсинками – заняла совсем немного места.

Леонед выиграл немного жизни, сколько именно, он и сам не знал. Сколько сумеют подарить погибающие товарищи, столько и выиграл. А он им отплатит огненным погребением. И врагам отплатит тем же, за все и за всех.

Кровь смешивалась, и капала на труп изменника, и командир сказал спокойно и деловито:

– Пошли за оружием.

– Потер-е-е-е-м-с-с-с-ся… – прошипел трезианин. – С-с-с-евотня мой те-е-нь…

Он, судя по положению отростков, был весьма доволен. Неудивительно – наступил самый важный день, ради которого трезианин и оказался здесь. День смерти.

А больше никто не сказал ничего.

«Неужели они не понимают… Неужели не понимают…» – билось в голове у Леонеда, но и он промолчал.

* * *

Тишина. Выстрелы смолкли достаточно давно, и обманывать себя нет смысла: теперь-то уж точно всё закончено, наступает его черед.

Выбора нет – тридцать три с половиной минуты давно истекли… Флаг-капитан хотел раздавить загнанных в угол крыс? Крыса осталась одна, и ее очень скоро раздавят… Программа боевых киберов не реагирует на поднятые вверх руки, и на белую тряпку не реагирует…

Появляются звуки. Леонед напряженно вслушивается – ну точно, доносятся они из аварийного туннеля, ведущего в энергоотсек. Лифт заблокирован, но кто-то очень хочет добраться сюда…

Во рту сухо-сухо, рашпиль языка трется о шершавое нёбо… Гудение, запах нагревшегося металла, – выжигают люк.

Пора… Самое время нажать на пусковую кнопку, но Леонед медлит. Как же они прекрасны, последние секунды… И как быстротечны… Кажется, в такие моменты перед внутренним взором должна промелькнуть вся прожитая жизнь? Не мелькает… В голове крутится лишь одно навязчивое воспоминание: бесконечная, к горизонту тянущаяся грядка релакуса, и обжигающее полуденное солнце, и горячий соленый пот, заливающий глаза… Казалось – каторга, и ничего не может быть хуже… Идиот… Все бы отдал, чтобы вернуться в тот знойный летний полдень…

Вырезанный люк с грохотом рушится. Громкие шаги – совсем рядом, в соседнем отсеке.

Леонед закрывает глаза и жмет на пусковую кнопку…

Потом медленно, удивленно поднимает веки. В ушах стоит эхо дикого крика. Это он кричал? Или померещилось?

Бластер стоит на предохранителе. Леонед не понимает ничего… Вроде ведь снимал…

Мокрый от пота палец скользит по рубчатой кнопке и никак не может перевести ее в другое положение.

Створки двери – последней преграды между жизнью и смертью – медленно расползаются. Леонед не раздумывая, повинуясь внезапному импульсу, швыряет бластер в приоткрывшуюся щель. Кричит:

– Не стреляйте! Я сдаюсь!

Ему кажется, что кричит – голос тихий и сиплый. Разницы, впрочем, никакой – боевые киберы на такие крики не обращают внимания.

Огромная фигура надвигается из темного провала двери. Не кибер, человек в громоздком защитном костюме. Правая рука не видна – от локтевого сгиба начинается УОК – универсальный огневой комплекс. И этот УОК неторопливо поднимается, целится в Леонеда. Спаренный бластер, гаусс-эмиттер, скорострельная ЭМ-пушка – смотрят в лицо, готовые плюнуть огнем и смертью.

Холодный пот заливает глаза. Леонед пытается крикнуть что-то еще, ничего не получается, тогда он падает на колени.

УОК медленно опускается.

Часть первая

Мы никогда не сдадимся

Глава первая

Расколотое небо

1

Дороги здесь были прямые, как натянутая нить, – Гальская степь ровная, гладкая, нет топких низин и прочих буераков, которые приходилось бы огибать строителям. Лишь кое-где тянулись по бесконечной равнине поросшие лесом долины рек, медленно текущих и обладавших удивительно прозрачной водой. Алое небо – такая уж атмосфера над Умзалой – отражалось в потоках, и казалось, что вода тоже подкрашена розовым, словно пролилась в нее чья-то кровь…

Серая пыльная лента шоссе рассекала степь, уходя к горизонту.

И, тоже до самого горизонта, двигалась по ней нескончаемая колонна боевой техники. Грохотали гусеницы танков, сберегавших для боя ресурс своих антигравов; вздымали пыль струи воздуха, вырывавшиеся из-под юбок транспортеров на воздушной подушке; боевые киберы шустро переставляли суставчатые конечности.

Источник, питавший реку грозного боевого металла, виднелся за много километров – сооружение, напоминавшее огромную букву «А», словно бы поставленную и позабытую в умзальской степи каким-то малограмотным, азбуку изучающим великаном. Официально сооружение именовалось ГПКП «Центральный», но местные жители именовали его попросту: Космопорт.

Подпространственный космопорт… Главные ворота, связывающие Умзалу, четвертую планету Беты Эридана, с остальными мирами Эриданского Союза. Главные, а с недавних пор – фактически единственные. Враг рядом, враг на орбите, – и со стартовых площадок обоих пространственных космодромов взлетают лишь боевые корабли, и многие из них не возвращаются обратно…

Не так давно катили к Космопорту бесконечные колонны нагруженных рудовозов, и лишь изредка мелькали среди них пассажирские глайдеры, – малонаселенная планета поставляла руды редких металлов для всего Эриданского Союза.

Но теперь к Космопорту стремились не рудовозы – люди. Беженцы. Женщины, дети, старики – ни одного взрослого мужчины. Шли двумя потоками, вдоль обочин, чтобы не мешать движущейся навстречу боевой технике. Шли пешком – весь транспорт, в том числе пассажирский, мобилизован для военных нужд. Везли на тележках то немногое, что успели и смогли взять.

Разговаривали между собой негромко, словно бы с опаской, как будто смерть, притаившаяся где-то наверху, в алом небе, – могла услышать и обрушиться вниз.

– …В сводке вчерашней: Реону, после тяжелых и кровопролитных. А у меня же там…

– …На четыре часа отпустили, а утром на космодром, да и в бой, совсем ведь мальчишки…

– …Остановлен на орбите, ну-ну… А танков тогда столько зачем? Танки в космос не летают…

– …С рудника пришел, аж сам почерневший весь: своими руками, говорит, строил, а теперь вот взрывать придется…

– …На столбе, распухший, язык чуть не до пупа, и табличка: паникер…

– …Свинорух второй день не кормлен, сдохнет ведь…

– Стыдно, товарищ! Враг на пороге, а вы только о своей животине печалитесь!

Пожалевший животину товарищ – лысый, сгорбленный старичок – с неприязнью посмотрел на попрекнувшую его девушку. Высокая, статная, темноволосая, она шагала рядом с двумя подругами – быстро, обгоняя других беженцев. Шла их троица налегке, без набитых рюкзаков, без нагруженных тележек, лишь легкие сумки были перекинуты на ремнях через плечо.

– Так я ж и говорю, забить надо было свиноруха, чтобы, значит, врагам задарма не достался… – пробурчал старичок и отвернулся, демонстрируя, что к дальнейшей беседе не расположен.

Девушки, обогнав его, пошагали дальше.

– Скажи, Юленька, а ты куда после? – спросила подруга у темноволосой. – Что-то мне так тревожно… В школе мечтала о других планетах, но чтобы вот так… Чтобы бежать… Я понимаю, что так надо, но…

– Это не бегство, Донара! – убежденно ответила Юлена. – Эвакуация! Бегут, когда боятся. А я не боюсь этих убийц! Не боюсь, слышите? Нашим будет проще сражаться, если внизу останутся города и поселки без людей. Уходя, мы им помогаем. А после… В военкомат пойду. Нужны же ведь девушки на войне, мне все равно, хоть радисткой, хоть санитаркой…

– Санитаркой можно и здесь… – сказала Донара без особой уверенности.

Третья подруга, Хая, молчала, напряженно к чему-то прислушиваясь, – она, как и все эрладийцы, обладала очень изощренным слухом.

– Слышите, девчонки? – спросила Хая несколько секунд спустя.

– Нет, а что… – начала было Донара и не закончила.

Потому что сейчас услышали все – не только девушки, но вся масса шагавших вдоль обочин беженцев – далекий не то гул, не то рев, с каждой секундой усиливающийся, приближающийся.

Разговоры смолкли мгновенно, и столь же мгновенно люди остановились, замерли в тревожном ожидании. Замерла и катившаяся им встречь боевая техника.

– Летят… – сказал кто-то негромко, но его услышали все, кто находился неподалеку.

– Товарищи, без паники! Продолжаем движение! – прозвучал другой, начальственный голос. – Это наши возвращаются после…

Что дальше говорил человек с уверенным голосом, не расслышал уже никто, – доносившийся с небес звук заглушил слова.

Но истошный, дикий вопль прорвался сквозь рев и грохот:

– Бежи-и-и-им!!!

Многие побежали – во все стороны, не понимая куда, не понимая, зачем. Юлена осталась было на месте, но тут же увидела надвигающуюся на нее громаду танка и высунувшегося из люка танкиста. Он отчаянно махал рукой: с дороги, прочь с дороги!

Техника сползала с шоссе, рассредоточивалась. Ее вновь заработавшие двигатели и загрохотавшие гусеницы никто теперь не слышал, не говоря уж про крики испуганных, бегущих людей.

Юлена тоже бежала куда-то – одна, потеряв в кутерьме обеих подруг. Едва увернулась, едва выскочила из-под колес самоходной зенитной установки – боевая башня ее вращалась, и стволы лазеров были задраны к небу…

А потом Юлене показалось, что кто-то из мечущихся в панике людей толкнул ее в спину, толкнул неимоверно сильно, так что земля ушла из-под ног, и девушка почувствовала миг невесомого полета, увидела быстро приближающуюся пыльную обочину… И не стало ничего.

…Сколько времени она провела без сознания, Юлена не поняла. Очевидно, недолго. Бой вокруг продолжался. Точнее, не бой, а жестокое избиение с воздуха. Появились вокруг воронки, чернея выброшенной наружу землей. Зенитная установка – та самая, а может и другая, – горела чадным дымным пламенем. Горели другие машины, но некоторые продолжали вести огонь. Земля содрогалась, и содрогались лежавшие на ней люди. Мертвые люди… Казалось, что мертвецы всё еще стараются спастись, убежать от обрушившейся с неба смерти.

Одна женщина – пожилая, очень грузная, в разорванном и испачканном землей платье – и в самом деле старалась отползти, спрятаться, но лишь бессильно шевелилась в расползающейся кровавой луже…

Юлена попыталась встать, не уверенная, что получится. Оперлась руками о землю, под левую ладонь подвернулось что-то непонятное, она опустила взгляд – детская кукла. Кто-то в кутерьме наступил на нее, расплющив нижнюю часть и повредив электронную начинку – кукла быстро-быстро моргала, губы ее шевелились, а на сиреневых волосах виднелись следы свежей крови.

Отчего-то именно вид изувеченной игрушки показался Юлене самым страшным из всего, что происходило вокруг.

Потом она поднялась и побежала – по содрогающейся земле, среди огня и дыма, побежала медленно, пошатываясь, но все быстрее и быстрее…

Потом в событиях случился непонятный провал, Юлена совсем не помнила, как она очутилась поодаль от дороги, среди зарослей невысокого степного остролиста… Но как-то очутилась и неожиданно увидела Донару, хотела сказать ей: «Как хорошо, что ты нашлась! А где Хая?» – но не услышала даже сама себя. Донара тянула ее за рукав, и показывала рукой куда-то, и что-то кричала, – но совершенно беззвучно.

Юлена обернулась и увидела, как медленно, неимоверно медленно рушится громада Космопорта. Это казалось невозможным, Космопорт был всегда, сколько себя помнила Юлена, и должен был стоять вечно, сработанный на века, на тысячелетия – символ эпохи, символ победы человеческого разума над бескрайностью Космоса.

По лицу Донары катились слезы, прокладывая дорожки по запачканным щекам, и Юлена поняла, что подруга ощущает нечто схожее…

Эпоха закончилась.

Начинается другая – страшная и жестокая.

2

– Красота какая, Юлечка… – сказала Донара. – Словно и нет никакой войны проклятой…

Место и в самом деле было удивительно красивым, и ничто не напоминало здесь о пекле, из которого вырвались девушки, отшагав степью чуть ли не десяток километров.

Неторопливо катила прозрачные воды река, и рос на ее берегах лес – настоящий, не те заросли низкорослого кустарника, что попадаются порой в степи, и не курга, заполонившая каменистые склоны предгорий. Вековые эвелеи с толстыми, узловатыми стволами клонили к реке свои багровые кроны, и нижние ветви полоскались в воде.

Ветер к вечеру стих, тишина стояла полная, нарушаемая лишь стрекотом насекомых и редкими всплесками рыбы.

Война осталась где-то далеко позади…

Юлена, девушка весьма практичного склада, любоваться природными красотами не стала. Сказала деловито:

– Помоемся, да и одежду постираем. А то смотреть на нас страшно, грязней шахтеров из забоя…

Она решительно стянула платье через голову. Донара медлила, любуясь юным гибким телом подруги.

– Ну что же ты, Донька? Вечереет, просушить же не успеем…

Донара медленно расстегнула одну пуговку, другую… Ей было немного стыдно, казалось, что ее бедра покажутся на фоне стройной Юлены слишком полными, грудь слишком большой, тяжелой, а пухлый животик… В общем, не стоит о грустном…

Но Юля не разглядывала наготу подруги, бросилась в воду, подняв фонтан брызг. Донара последовала за ней…

Потом они сидели у небольшого костерка, сложенного из сухих стеблей карагульника, одежда сохла рядом, на плоских прибрежных камнях, сильно нагретых солнцем.

– Как там наша Хая, выбралась ли… – задумчиво сказала Донара, помешивая угли костра веткой с обгорелым концом. – Да и мы все теперь – как?

– Что – как? – вскинулась Юлена. – Думаешь, Космопорт разрушили – и всё закончено? Нет, подруга… Мы никогда не сдадимся! Мы им не позволим высадиться!

– А если они уже? Помнишь, в конце, когда мы далеко ушли, – большие такие пузатые штуки спускались? Я точно не знаю, но, по-моему, это десант– боты были… У меня двоюродный брат, Велиор, на таком служит. Вернее, служил…

– Высадились – мы в леса уйдем, в горы! – отрезала Юля. – Партизанить будем, как в гражданскую!

– Разве в таком лесу партизанить можно? – повела рукой вокруг Донара. – На второй день поймают… Да и гор-то у нас нету… Это сколько ж на юг топать, пока до джунглей доберешься, где спрятаться можно…

– Значит, в штольни уйдем, под землю! Мы не прятаться будем, а воевать!

– А кушать что под землей? – вздохнула Донара. – Ой, Юльчик, а как есть-то хочется… Сказала – и только сейчас поняла: с утра ведь ни крошки во рту не было… А до дома завтра целый день идти. Не дошагаем…

– Надо подкрепиться… Ты рыбу ловить умеешь?

– Не пробовала… Да и чем?

– Булавку согнем, к нитке привяжем, и… Нет, я еще лучше придумала! Ракатиц наловим, здесь должны водиться! Знаешь, какие вкусные?

– А варить как? Ни котелка, ни кастрюли…

– Запечем в золе! За дело, подруга!

Но ловлей пришлось заняться одной лишь Юлене. Подружка ее плавала не очень хорошо, а нырять с открытыми глазами вообще не умела, – и, натянув просохшее платье, сидела на берегу, следила, чтобы не расползлись наловленные ракатицы. Моллюски забились в свои раковины, лишь изредка высовывали щупальца и осторожно исследовали ими берег, – явно не понимали, что же такое с ними произошло. И не подозревали, что скоро состоится последний в их жизни ужин…

Юлена, устав нырять, вышла на берег, передохнуть и погреться. Критически осмотрела кучку ракатиц, решила:

– Еще штук пять, да и хватит. Тогда и позавтракать можно будет, а то вода с утра холоднющая…

– А я вот один рассказ фантастический читала… – начала Донара.

– Ты? Фантастику?! – изумилась Юля.

– Ну… я знаю, что классово чуждая… Но… пачка у нас на чердаке лежала, журналы старые, с тех времен еще… Ну и посмотрела одним глазком. Я все потом в печку, ты не думай!

– Это правильно. Но и смотреть не стоило, по-моему.

– Так вот, там рассказ был… Будто бы ракатицы – они, значит, разумные. Щупальца-то у них вон какие ловкие, не хуже пальцев… А норы их – не просто норы, а будто бы входы в города такие подземные. Вернее, в подводные… ну… ты понимаешь. И вот жили они, жили, города свои строили… А потом люди прилетели. И начали их есть. И никак им не объяснить нам, что они почти как мы, только другие…

– Бред какой… Вражьи выдумки. Чтобы люди не за новую жизнь боролись, а над ракатицами съеденными слезы лили. Тьфу…

– Да мне просто так вспомнилось… Ерунда, конечно.

Донара замолчала, искоса поглядывала на подругу. Капли воды стекали по обнаженному телу Юли, поблескивая в лучах заходящего солнца, словно самоцветные камни. И Донара подумала… ерунда какая в голову полезла… в общем, она вдруг поняла, что страстно хочет попробовать на вкус вот эту сверкающую капельку, маленьким бриллиантом повисшую на соске подруги… Она даже помотала головой, отгоняя наваждение.

Решила спросить Юлену о ближайших планах, о том, смогут ли они отыскать путь домой через лишенную ориентиров степь, или же рискнут вернуться к дороге… Но вместо этого неожиданно для себя спросила о другом:

– Скажи, Юлечка, а у тебя… ну… с парнями… уже было?

Юлена повернулась резко, взметнув волну темных волос. Капелька-бриллиант сорвалась с груди и полетела к траве.

– Да ты что, подруга?! Как можно, когда… Тихо!

Донара почти не понимала ее слов, залюбовавшись на красоту подруги… И не сразу отреагировала на ее изменившийся тон и встревоженное лицо. Затем и она услышала: с запада, оттуда, где заходящее солнце окрасило небо уже не в алый – в темно-багровый цвет, доносилось негромкое ровное гудение, все более усиливающееся.

Что-то приближалось к девушкам, пока не видимое за кронами деревьев…

Но наверняка опасное.

3

Бронеглайдеры плыли над степью, развернувшись широким веером, и каждый двигался не прямо, зигзагообразно, в первый момент их движение казалось хаотичным, но подчинялось строго заданному ритму.

Боковые башенки вращались, стволы лазерных установок словно бы приглядывались ко всем укромным уголкам, словно бы присматривались-принюхивались, готовые в любой момент ударить беспощадным лучом…

– Наши? Высадившихся ищут? Диверсантов? – тихонько спросила Донара со слабой-слабой надеждой.

– Не наши… Те… – сказала Юля столь же тихо. – Видишь, эмблема белая? Голова пса? У наших нет таких.

– Ой… Неужели все – за нами?!

– Ну уж… Много ведь товарищей на дороге уцелело, во все стороны разбежались. Прочесывают… Ищут…

– Не заметят, может?

– К чему им замечать… У них же детекторы всякие, датчики. Не спрячешься.

– И что… И как же мы…

– Рекой уходить надо. Под водой, изредка выныривая.

– Юльчик, я не сумею…

– Сумеешь! Я помогу… Раздевайся, в одежде плыть тяжело, в сумки ее запихаем…

Испуганная Донара хотела возразить, но не успела. Ближайший бронеглайдер круто повернул и, ускоряясь, понесся прямо к девушкам. Детекторы засекли беглянок…

– К реке, Донька! – крикнула Юлена, вскочила и бросилась к берегу. Ее одежда и сумка так и остались у костра.

Прежде чем спрыгнуть в воду, обернулась: Донара сзади не бежала, ее платье мелькнуло с другой стороны, среди густых прибрежных кустов.

Юля помедлила недолго, пару секунд. Кусты спрятаться не помогут, единственное спасение – река, и выбор прост: или очень скоро схватят одну лишь Донару, или их обеих…

Она бросилась в воду, сразу нырнула, как можно глубже, к усеянному корягами дну. Ленты багровых водорослей лениво шевелились, извивались под напором неторопливого течения, и напуганные ракатицы спешили к своим не то норкам, не то к входам в таинственные города, Юлена не обращала на них внимания, энергично работала руками и ногами, старалась уплыть как можно дальше, не выныривая, от опасного места… Воздуха не хватало, легкие горели, как в огне, перед глазами поплыли огненные круги, однако она продолжала упрямо держаться у дна… Наконец поняла: всё, больше не выдержать, но не рванула к поверхности стремглав, как того требовало измученное недостатком кислорода тело, – вынырнула осторожно, аккуратно, без всплеска… Глубоко вдохнула один раз, другой, и…

И услышала истошный девичий крик.

Крик Донары…

Глава вторая

Адъютант его превосходительства

1

Вахтенный офицер и швартовый расчет хорошо знали свое дело: космобот коснулся шлюза джамп-базы «Святая равноапостольная княгиня Ольга» мягко, плавно, без нередкого в подобных случаях резкого толчка последней коррекции.

«Ну что же, – подумал Несвицкий, – все-таки флагман флота, и отбирают сюда, без сомнения, лучших из лучших…»

Шлюзовая камера медленно наполнялась воздухом, наконец наполнилась, – в центре мембранного люка появилось крохотное отверстие, быстро росло, расширялось, и вскоре уже можно стало проникнуть на базу, но Несвицкий не хотел попасть туда, согнувшись в три погибели, – дождался, когда люк полностью втянется в стены, и лишь тогда шагнул внутрь.

– Сми-и-и-рна! – раздалась громкая команда.

Встречали его по первому разряду: двумя рядами вдоль переборок выстроились двенадцать рослых гвардионцев из личного конвоя флаг-адмирала: лица под низко надвинутыми касками застыли неподвижно, УОКи опущены к полу. Два офицера: один в мундире гвардейского поручика, с адъютантскими аксельбантами, второй – в темно-синей флотской форме, с погонами капитана второго ранга. Протокол соблюден изящно и тонко: с одной стороны, вроде бы кавторанг почти ровня по званию Несвицкому, всего на ступень ниже; но, учитывая место службы последнего, – не совсем и ровня… И в то же время чин достаточно высокий, чтобы дать понять гостю: его и представляемую им контору здесь весьма уважают, и кого попало встречать не пошлют…

– Добро пожаловать на борт «Святой Ольги», господин полковник! – капитан второго ранга поднес ладонь к козырьку, поручик скопировал его жест. Гвардионцы сделали «на караул», вскинув УОКи.

– Вольно! – махнул им рукой Несвицкий. Неформальным жестом протянул руку кавторангу:

– Несвицкий, Михаил Александрович.

– Барон фон Корф, Николай Оттович, – отрекомендовался флотский, ответив крепким рукопожатием.

Поручик приличиям был учен, и к руке не потянулся, лишь щелкнул каблуками и склонил голову в коротком полупоклоне:

– Гвардии поручик Гельметов, к вашим услугам, господин полковник.

– Как прошло путешествие, Михаил Александрович? – поинтересовался капитан второго ранга.

– Все в порядке, долетел благополучно, – коротко ответил Несвицкий.

Не рассказывать же, в самом деле, что бот едва не стал жертвой самоубийственной атаки истребителя мятежников, прорвавшегося сквозь боевой порядок истребителей прикрытия, и пришлось провести несколько не самых приятных минут жизни при перегрузке в девять «же». Повезло, что пилотировал бот трезианин – человек мог бы и не справиться, а эти существа, с их неимоверной скоростью реакции и способностью выносить перегрузки, словно созданы для войны в космосе, боги боевого пилотажа…

Но наверняка на джамп-базе уже осведомлены о подробностях инцидента, и жаловаться не к лицу.

– Тогда извините, я понимаю: устали с дороги, но командующий просил немедленно по прибытии пожаловать на военный совет, – произнес капитан второго ранга.

Несвицкий кивнул. На совет так на совет. Для того, собственно, и прибыл на борт джамп-базы он, полковник Несвицкий, адъютант светлейшего князя Горчакова, генерал-фельдмаршала и наместника Его Императорского Величества на Бете Эридана.

Шагая длинным коридором, полковник удивился необычной легкости своих движений – постоянно приходилось сдерживаться, чтобы не передвигаться неприлично большими скачками. Система искусственной гравитации была явно настроена не на параметры, определяемые уставом. Половина «же», а то и меньше… Между тем спутники шагали так, словно ослабленная гравитация была для них привычной.

Интересно, в чем причина?

2

– Господа офицеры!

Присутствующие встали, кое у кого звякнули при этом шпоры, – у числившихся на службе в гвардейской кавалерии; какие уж лошади в век подпространственных звездолетов, однако – традиция, закрепленная в Уставе.

Вошел флаг-адмирал Истомин. Полковник не был знаком с ним лично и изумился: неужели это тот самый молодцеватый пожилой мужчина с роскошными бакенбардами, изображаемый на официальных стереопортретах?

Бакенбарды, впрочем, наличествовали, – точь-в-точь как на портретах. Но выглядел флаг-адмирал старой развалиной… Неуверенным жестом поприветствовал присутствующих, прошаркал к креслу, тяжело в него опустился.

«Вот почему здесь такая низкая гравитация, – догадался Несвицкий. – Чтобы ординарцам не приходилось вести под белы ручки его превосходительство господина командующего флотом. Однако… На джамп-базе почти три тысячи экипажа, и всем грозит мышечная атрофия, – из-за того лишь, что Государь не решается отправить на заслуженный отдых эту живую легенду гражданской войны…»

Вел совет контр-адмирал Мезенцев – энергичный мужчина лет на двадцать моложе своего непосредственного начальника. Полковник заподозрил, что и в бою командует он, отдавая приказы от лица командующего. Но оно и к лучшему, если вдуматься.

– Господа! – начал контр-адмирал. – Мы собрались здесь, чтобы принять ряд непростых решений. Все вы, очевидно, информированы, что битва за космическое пространство в этом секторе Эридана закончилась. Закончилась нашей самой безоговорочной и решительной победой.

Несвицкий украдкой поморщился, вспомнив недавнее свое путешествие: перегрузки, притиснувшие его к креслу в пассажирском отсеке космобота, – мечущегося, уворачивающегося от лазерных лучей и гаусс-разрядов. И свое чувство обреченного бессилия вспомнил полковник: жить тебе или умереть, – зависит вовсе не от тебя, от мужества и умения других, да и просто от прихоти фортуны…

Мезенцев, словно подслушав мысли полковника, продолжал:

– Здесь, на орбите Елизаветы, мятежникам еще удается осуществлять отдельные вылазки. Но, уверяю вас, вопрос будет окончательно решен не то что в ближайшие дни – в ближайшие часы. Подпространственный космопорт, посредством которого мятежники могли получать помощь извне, уничтожен вчера. Оба космодрома после наших ударов с орбиты стали практически непригодны для использования, и восстановить их мы уже не позволим. Единичные запуски враг осуществляет с замаскированных стартовых площадок, небольших, не позволяющих поднять соединения, представляющие сколько бы серьезную угрозу, и наши доблестные истребители…

Полковник перестал вслушиваться в гладко звучащую речь Мезенцева. Песня старая и хорошо известная: всем победам мы обязаны героическому флоту, а сухопутчики, высадившись на планеты, приходят уже на готовое… Старенький командующий не то благосклонно кивал, слушая о недавних подвигах своих подчиненных, не то клевал носом в приступе дремоты.

Несвицкий внимательно разглядывал собравшихся людей. Офицеры-армейцы тоже слушали контр-адмирала без энтузиазма, и наверняка имели собственное мнение о том, кто несет на себе главную тяжесть войны: в космосе, дескать, сражаться проще – враг виден издалека, не спрячется, не забьется в крысиную норку, а попробуйте-ка очистить от враждебного элемента поверхность планеты, особенно когда открытый бой сменяется затяжной партизанской войной.

Единственный среди собравшихся офицеров человек в штатском вицмундире, естественно, вызывал любопытство. Полковник присмотрелся к его петлицам: надворный советник, проходит службу по Министерству возвращенных территорий. Надо полагать, представитель вновь назначенной гражданской администрации Елизаветы – или, как ее называют мятежники, Умзалы.

Контр-адмирал Мезенцев тем временем наконец закончил живописать подвиги своих орлов и соколов, – доблестных экипажей героических боевых единиц космофлота. И перешел непосредственно к тем вопросам, кои и надлежало решить на совете:

– Теперь, господа офицеры, о главном. Флот свою стратегическую задачу выполнил: сопротивление на орбите сломлено, высадка произведена, плацдарм захвачен и в настоящий момент расширяется. Дальнейшие задачи должны решаться уже в плотном взаимодействии с сухопутными войсками, с силами внутренней безопасности и с гражданской администрацией. Однако сопротивление мятежников, наголову разбитых в космосе, на поверхности Елизаветы продолжается с прежним ожесточением. Да, мы одержали викторию на одном континенте. На главном, но на одном. Всего же их на планете, напомню, пять, а если учесть, что Новая Аляска и Земля Чигиринского хоть и почитаются географами за острова, но от материков с точки зрения стратегии не отличаются, то нам придется повторять операцию высадки еще шесть раз. Как вы знаете, сколько-либо существенного морского флота, способного преодолеть океанские просторы – коим, захватив его, мы смогли бы воспользоваться, – на планете не имеется. Значит, предстоят суборбитальные десантные операции. Командование флота считает, что если потери, нанесенные вражескими ПВО и ПКО наземного базирования нашим штурмовикам и десант-ботам, вырастут в семь раз, – подобный ущерб существенно скажется на боеспособности флота. Держать же на орбите джамп-базу и три линкора для концентрированного подавления очагов сопротивления, – подобное решение никак нельзя признать разумным. Лишившись столь значительной части главных ударных сил, флот потеряет стратегическую инициативу в масштабах всей звездной системы. Наше победоносное и стремительное наступление превратится в череду локальных сражений между маневренными соединениями звездных крейсеров, мятежники получат время и возможность для мобилизации и перегруппировки сил, и последствия того могут быть весьма плачевны. Такова общая ситуация, таковы стоящие перед нами непростые задачи, и я жду ваших взвешенных советов, господа, о способах их решения. Прошу вас выступить первым, Сергей Анатольевич. Господа офицеры, кто не знаком, рекомендую: флаг-капитан князь Игнатьев-Центаврийский, за недавние мужество и героизм, проявленные при ликвидации орбитальной обороны мятежников, удостоен высочайшей благодарности и звания флигель-адъютанта Его Императорского Величества, в настоящее время исполняет обязанности командира эскадры легких крейсеров, и, я уверен, вскоре будет постоянно утвержден в этой должности.

Князь – высокий, статный, с благородной сединой в шевелюре – поднялся, коротко поклонился присутствующим.

«Героизм героизмом, но четыре крейсера второго ранга в орбитальных сражениях потеряны, – подумал Несвицкий, – в том числе флагман эскадры. И погиб ее командир, милейший Карл Иванович фон Энквист, человек удивительной доброты, прославившийся на весь флот чутким и тактичным отношением к подчиненным…»

Князь же Игнатьев, как немедленно выяснилось, от излишней доброты не страдал. По крайней мере, проявлять ее в отношении продолжавших сопротивление мятежников не считал нужным.

– Задача ясна, – без обиняков заявил флаг-капитан. – Мы не можем губить лучшие силы флота лишь для того, чтобы сломить обреченных фанатиков. И не можем двигаться дальше, оставляя за спиной очаги сопротивления. Единственно возможный выход, по моему мнению, – добиться безоговорочной капитуляции противника. Выковыривать по одному рассредоточенные и хорошо замаскированные комплексы ПВО – значит, понести неоправданные потери техники, людей и времени. Предлагаю предъявить мятежникам ультиматум о немедленной капитуляции и затем провести серию акций устрашения. Уничтожать по одному городу в день – до основания, вместе с населением. Уверен, через неделю сопротивление будет сломлено.

– В свое ли вы уме, господин флаг-капитан??!! – неожиданно рявкнул мощный, звучный голос, и Несвицкий вздрогнул, не поняв в первый момент, кому он принадлежит. Казалось, что в просторной кают-компании джамп-базы прозвучал пресловутый библейский «глас свыше».

Но нет, голос и слова принадлежали командующему. Флаг-адмирал резко поднялся с кресла и отнюдь не выглядел теперь дряхлой развалиной: плечи распрямлены, глаза мечут молнии… Несвицкий понял, что сейчас видит того, давнего героя Гражданской, – остановившего молниеносное наступление флота мятежников, имевших подавляющее превосходство в силах, на ближних подступах к Новому Петербургу. Спасшего и столичную планету, и Высочайшее Семейство от беспощадной резни, позволившего провести плановую эвакуацию…

Годы тем не менее брали своё, – вспышка адмиральского гнева оказалась весьма недолгой. Командующий на глазах обмяк, плечи опустились, затем опустился в кресло и сам старик, – не сел, но буквально-таки свалился… Голос его зазвучал негромко, и с каждым словом звучал все тише:

– Там ведь живут люди, Сергей Анатольевич, как вы не понимаете… Некомбатанты, мирные обыватели… Наши люди… Русские люди….

В кают-компании повисла звенящая тишина, все посторонние звуки смолкли, офицеры напряженно вслушивались в слабеющие слова флаг-адмирала.

– Продолжайте, господа… – почти прошептал он. – И я надеюсь услышать более взвешенные предложения…

От армейцев выступил генерал-майор Славич. И тоже подверг критике идею флаг-капитана, хотя и выдвинул совсем иные резоны, чем командующий. А если мятежники не сдадутся? Тридцать с лишним лет прошло, господа, выросло новое поколение, настолько зараженное идеями коммунизма, что… Он, генерал, насмотрелся на освобожденном Новом Петербурге: фанатики, самые настоящие фанатики. Не все, конечно, но немалый процент… И этим фанатикам никакие жертвы не покажутся чрезмерными ради торжества их бредовых идей.

Тактику генерал предложил смешанную, половинчатую: неторопливо, не стремясь купить немедленную победу ценой ненужных жертв, уничтожать очаги сопротивления совместными силами армии и флота. Удары из космоса – но не главным вооружением линкоров и джамп-базы, не глобальные, уничтожающие всё и вся на большой площади. Вместо этого – конкретная отработка крейсерами и эсминцами конкретно выбранных целей, исключительно военных, разумеется. Плюс наземные операции сухопутчиков. Плюс локальные десанты спецназа, как армейского, так и флотского, а масштабную высадку на другие континенты совершать лишь после того, как потери в подобной операции не станут чрезмерными. Не станем гвоздить кувалдой, образно выразился генерал-майор, но измотаем врага уколами рапиры. Да, времени потребуется больше, – недели, может быть, месяцы. Но иного выхода он, Славич, не видит.

Завязалась дискуссия. Большинство собравшихся офицеров поддерживало, с теми или иными вариациями, одну из двух высказанных точек зрения.

Выслушали всех. Затем контр-адмирал Мезенцев обратился к человеку в чужом мундире, не проронившему за весь совет ни слова. Точнее, не совсем к человеку… А если уж совершенно точно – совсем не к человеку.

– Будем рады услышать ваше мнение, мнаэрр Гнейи.

Хултианин встал и несколько мгновений молчал с совершенно каменным, неподвижным лицом. Полковник Несвицкий знал эту манеру хултиан – прежде чем что-либо сказать, непременно помолчать, выдержать длинную паузу. Нехитрый вроде бы трюк, но срабатывает без осечек. Спроси у хултианина любую ерунду, какого он мнения о погоде, например, – изреченный ответ покажется глубоко продуманным, чуть ли не истиной в последней инстанции.

– Мятеж должен быть подавлен, – произнес наконец мнаэрр хултианин на чистом русском, но с глубоко-глубоко спрятанным чуждым акцентом. – И не должен никогда повториться. Для этого должны быть уничтожены все мятежники, все сочувствующие им и все укрывающие их. Каким способом наши уважаемые союзники сделают это – их внутреннее дело. Мы окажем всю доступную нам помощь в любом начинании, ведущем к означенному результату.

Он вновь замолчал, ничем, однако, не давая понять, что закончил свое выступление.

Чужой… Совершенно чужой… Вроде бы черты лица, если рассматривать каждую в отдельности, ничем не отличаются от людских. Да и размеры и пропорции фигуры тоже. Лица как у людей, и та же анатомия, но достаточно одного взгляда, – и словно бы болезненный укол острой иглой: чужие! Странно, но трезиане – остатки древней, давно утерявшей былое могущество расы – воспринимаются как-то иначе, без ощущения столь режущей глаз чуждости… Хотя на людей не похожи абсолютно. Наверное, в этом все дело, в подсознательном психологическом барьере: так похожи на людей, – но не люди! И подсознание бьет в набат, трубит тревогу: среди нас чужак! Среди нас оборотень, лишь прикидывающийся человеком! Чужой! Чужой! Чужой!!!

Выдержав полагающуюся паузу, хултианин сказал ожидаемое:

– Это мнение моё, и моего правительства, и моего народа. – Сказал и уселся на место.

Что да, то да… Этого у хултиан не отнимешь. Не было ни одного случая в их взаимоотношениях с эриданцами, чтобы хултианское правительство, например, дезавуировало какое-то заявление своего дипломата. Или бы объявило самоуправством действия какого-то хултианского офицера. Один народ – одна воля, примерно так переводится на русский их главное жизненное кредо. С одной стороны, принцип коллективной ответственности всех за каждого можно еще как-то понять, а с другой… Куда, черт побери, они девают несогласных, мыслящих иначе, не в общей направленности? – недоумевал порой полковник Несвицкий. Не может же таких совсем не быть…

Однако двадцать лет назад преогромнейшей удачей стала случайная встреча в космосе с расой, таким вот образом относящейся к инакомыслию… Без активной и всесторонней помощи хултиан едва ли стала бы возможной нынешняя реконкиста – речь в те годы шла о том, удастся или нет отстоять от мятежников немногочисленные планеты, оставшиеся под властью Империи. И многие считали, что не удастся, что придется совершить новый Исход, превратиться в межзвездных скитальцев без дома и родины…

3

– А теперь нам было бы очень интересно узнать ваше мнение, Вазген Саркисович, – обратился к штатскому контр-адмирал. – Ваше и представляемого вами министерства, разумеется. Надворный советник Адабашьянц, господа офицеры.

Вот даже как… По-простому, без «господина», и в интонации слышится холодок, не особо даже и замаскированный. Ну конечно, когда его превосходительство контр-адмирал именует выслужившегося из «беспупковых», будь он хоть трижды надворный советник, на «вы» и по имени-отчеству, – само по себе честь немалая. Но величать «господином» холопьего потомка, по мнению Мезенцева, – уж чересчур. Всё ясно… Контр-адмирал из той породы твердокаменных ястребов, которые ничего не забыли и ничему не научились…

Речь надворного советника не затянулась, – изложенная холодно, сухо, без каких-либо эмоций.

Елизавета-Умзала с ее гигантскими запасами стратегического сырья, говорил Адабашьянц, одна из ключевых планет не только Беты Эридана, но и всей Империи, – как освобожденной ее части, так и остающейся пока в руках мятежников. Война – весьма прожорливый младенец, можно сказать, ненасытный. Запасы снаряжения, техники и боеприпасов, накопленные за двадцать лет, расходуются теперь очень быстро. Он, надворный советник, не откроет великую тайну, если скажет: расходуются быстрее, чем возобновляются. И если бы не бесценная помощь союзников (поклон в сторону хултианина), то победоносное наступление уже на нынешнем этапе весьма замедлилось бы из-за недостатка ресурсов. Но какие громкие победы не были бы одержаны сейчас, выбор стоит простой: или мы в кратчайшие сроки налаживаем производство, в первую очередь военное, на возвращенных территориях, или обрекаем себя на проигрыш войны в стратегической перспективе.

Отсюда вывод: министерство не намерено вмешиваться в дела армии или флота. Однако же категорически настаивает (и рекомое требование поддержано Личным кабинетом его Императорского Величества): шахты, рудники и разрабатываемые открытым способом месторождения Елизаветы должны пострадать как можно меньше. Решать, каким именно способом будут достигнуты необходимые результаты, – прерогатива господ военных. Но ясно, что всеуничтожающие удары из космоса исключены. Елизавета – планета малонаселенная, все ее города и поселки образовались возле тех или иных месторождений, уничтожение их автоматически означает: добыча сырья будет возобновлена не скоро. А это – поражение. Никакой героизм не поможет, если боевым кораблям будет не на чем летать и нечем стрелять.

Так вот выглядит ситуация с его экономической колокольни. Решайте сами, господа, но будьте мудры, предусмотрительны и осторожны.

– А теперь слово вам, Михаил Александрович. Господа, кто не знаком: полковник Отдельного корпуса Несвицкий, адъютант его высокопревосходительства наместника, светлейшего князя Горчакова.

Несвицкий встал, тоже звякнув шпорами, – офицеры ОКЖ, «черная гвардия», как их иногда неформально именовали, номинально числились по ведомству гвардейской кавалерии.

– Господа, я должен осветить еще один крайне важный аспект проблемы, до сих пор не обсуждавшийся, – начал полковник. – Естественно, всё мною сказанное будет отражать мнение командования Отдельного корпуса жандармов, равно как и его превосходительства наместника. Более того: проблема известна Его Императорскому Величеству и находится под его личным контролем.

Несвицкий помолчал, чтобы все осознали и прониклись важностью сказанного, затем вдруг понял, что бессознательно подражает хултианам, мысленно сплюнул и продолжил уже проще, без высокопарных формулировок:

– Разговор пойдет о главном богатстве нашей цивилизации. И это отнюдь не руды и прочие ископаемые, хотя я вполне понимаю и разделяю резоны Министерства территорий. Это гены – огромные запасы генетического материала, привезенные на борту «Ковчега-7». С остротой проблемы все знакомы, я надеюсь, – не новость, в каких ничтожных количествах рождаются у нас дети естественным путем, и какие странные отклонения зачастую имеют. Речь не только о рабочих Эрладийских рудников, превратившихся в совершеннейших мутантов. Речь обо всем человечестве Эридана. Геном человека оказался слишком хрупким предметом для жизни под чужими звездами…

Несвицкий ни в малейшей мере не преувеличивал. Естественная рождаемость – даже если бы все дети рождались нормальными – не смогла бы обеспечить воспроизводство населения, не говоря уж о его приросте. А многих родившихся назвать нормальными язык не поворачивался… Оставалось лишь благодарить авторов проекта «Исход», в свое время снабдивших каждый громадный корабль-ковчег запасами мужских и женских половых клеток, достаточными для рождения многих триллионов людей.

Тогда, четыреста лет назад, идея эта вызвала на Земле много неистовых споров. Особенно яростно возражали религиозные ортодоксы: размножаться надлежит тем способом, для которого создал Господь людей, и никак иначе. Полковник Несвицкий искренне считал себя православным христианином, но был убежден в обратном: зачем тогда Господу было наделять каждую дщерь Евы тремя-четырьмя сотнями яйцеклеток? Столько детей самой физически не выносить и не родить… Это не говоря уж о количестве мужских сперматозоидов, на многие порядки большем… Не состоял ли Божий план при таких вводных в ином? Не предусматривал ли, что люди должны в конце концов перейти к искусственному воспроизводству?

Как бы то ни было, но лишь привезенные с собой запасы генетического материала позволили человеческой цивилизации Эридана не просто выжить, но и очень быстро развиться. Естественно, любые запасы когда-то закончатся. Но эриданцы получили очень большую фору… Генетические исследования шли полным ходом, окончательный результат не был достигнут, но наличие весьма обнадеживающих успехов признавали даже пессимисты. Все испортил проклятый мятеж… Затем, в ходе гражданской войны, произошло самое страшное: почти все генетические запасы попали в руки мятежников. И до сих пор не возвращены.

Об этом и повел речь Несвицкий:

– Контейнеры с генетическим материалом мятежники успели эвакуировать из главного хранилища на Новом Петербурге. Через Портал, на какую-то иную планету – но куда именно, нашей агентурной разведке установить не удалось. И вероятность того, что новое хранилище оборудовано где-то в заброшенных штольнях Елизаветы, исключать нельзя. Поэтому работать, господа, придется в белых перчатках.

Полковник выразительно посмотрел на Игнатьева-Центаврийского и добавил:

– Это приказ Его Императорского Величества.

Повисла пауза. Несвицкий, обводя присутствующих тяжелым взглядом из-под наполовину опущенных век, произнес:

– От себя добавлю, господа: у Отдельного корпуса есть очень веские основания полагать, что главное наше сокровище спрятано именно здесь. На Елизавете.

А вот это стало уже чистой воды провокацией… Или, если выразиться мягче, проверкой. Оснований, упомянутых Несвицким, не имелось. Имелось другое – две крохотных, совершенно незаметных со стороны камеры, имплантированных на внешнюю сторону век полковника. Включились они после того, как жандарм встал. Позже запись будет изучена самым дотошным образом, отслежены микромимические, неподконтрольные разуму и воле реакции каждого из присутствующих.

Потому что на Новом Петербурге пришлось столкнуться со следами чужого интереса к проблеме. Кто-то, действуя втайне и не стесняясь в методах, пытался выяснить то же, что «черные гвардейцы»: куда именно отправлены контейнеры из хранилища.

Выяснить, какая именно из влиятельных сил Империи затеяла свою непонятную игру, не удалось: быстротечная схватка в невидимой миру войне, несколько трупов, несколько оборванных нитей…

Но командование Отдельного корпуса очень желало знать, с кем именно довелось столкнуться на узенькой тропинке.

Глава третья

Работа в белых перчатках

1

Степь здесь мало заслуживала такого названия, скорее напоминала полупустыню. А то и попросту пустыню…

Местность по мере приближения к Эрладийскому нагорью повышалась, иссушенная жаркими лучами Беты Эридана, ручьи и родники исчезали, редкие реки текли лишь весной, а летом превращались в цепочки не соединявшихся между собой озер, постепенно высыхающих. И лишь вокруг тех озер, вдоль их влажных берегов, росли нормальные травы, и кустарники, и деревья.

Но чуть дальше, уже через сотню-другую шагов, начиналась пустыня. Не песчаная, а каменистая: поверхность – сплошная каменная крошка, и валяются на ней камни покрупнее – с кулак, с голову, и разбросаны кое-где валуны, остатки древних, почти до основания разрушившихся Эрладийских гор. Росло кое-что и там: перекрученные, ядовитыми шипами ощетинившиеся стебли, почти лишенные листвы, один от другого в нескольких метрах.

А еще – ядовитые испарения, время от времени вырывающиеся из трещин в скальных породах. И жесткое излучение с весьма необычным спектром: вроде ты жив-здоров, и волосы не выпадают, и кровь в порядке, но через несколько лет такое начинается…

Гиблая, в общем, местность.

Лет тридцать с лишним назад, вскоре после того, как прогнали кровопийц-эксплуататоров и повсеместно стирали с карты ненавистные народу названия, собрались было переименовать и Эрладу, и даже название придумали новое, правильное: Кразнара, да засомневались: называть в честь красного знамени революции места эти проклятые?! Так и остались предгорья и пустыня Эрладой…

…Десантировали их за час до рассвета, а подняли по тревоге вообще вскоре после полуночи, не позволив толком не выспаться. Многие досыпали в трюме десантного глайдера, на полу, в тесноте, вповалку, никаких удобств внутри железной коробки не имелось, даже откидные сидения демонтированы – лишь бы впихнуть побольше бойцов. Олегу еще повезло, устроился у самого борта, и лишь с одной стороны давили горячие тела товарищей.

Повезло-то повезло, но… Десантный глайдер – жестянка, по большому счету. Кое-какой броней прикрыта лишь кабина экипажа да еще двигательный отсек, а тоненькие борта трюма, в который загнали курсантов училища младкомсостава, прошьет даже очередь из самого захудалого пулемета, самыми обычными пулями… Тем, кто в центре, еще может повезти, а вот он, Олег… Ладно бы в руку или в ногу, а если в голову? Или в сердце? Получить геройское ранение можно, но чтобы насовсем… Обидно погибать, не повоевав, не убив ни одного имперского гада… И с девушками толком не целовавшись…

Поразмыслив, Олег натянул шлем, затем переместил вещмешок, служивший импровизированной подушкой, – положил так, чтобы получилась преграда между телом и тонким металлом борта. Запихал туда же сумку с противогазом, все-таки еще один лишний защитный слой на пути вражеской пули…

Запихал, сам понимая, каким идиотом выглядит, цифры ТТХ их заставляли учить так, чтобы от зубов отскакивало, и пробивную способность стрелкового оружия знал прекрасно… Но ведь недаром говорят, что лишняя соломинка ломает спину свиноруху?! Значит, и металлопластиковый корпус противогазного фильтра способен хоть немного, но изменить траекторию пули, а большего Олегу и не надо.

Добрались до точки высадки без приключений. Куда именно? А кто же им докладывал… Люк распахнулся, за ним – ночь. Команда: «Все наружу! С вещами и оружием!» Будущий младкомсостав выпрыгивал из глайдеров, строился по отделениям, повинуясь новым командам.

Выпрыгнул и Олег, встал в строй. Фары глайдеров погашены, ничего толком не разглядеть…

Где-то шел бой, далеко, в нескольких километрах. На горизонте небо раздирали огненные вспышки, доносился ослабленный расстоянием грохот.

Незнакомый командир прошелся перед строем – форма запыленная, голова перевязана, петлицы Олег не сумел рассмотреть во мраке. Долгих речей перевязанный не разводил:

– Товарищи курсанты! Командованием поставлена задача огромной важности! Враг рвется к Эрладийским рудникам. Его надо остановить. Здесь. Нам. Любой ценой. Пока мы живы, ни один имперский танк, ни один глайдер не должен пройти к Эрладе.

Обвел строй взглядом, хотя наверняка мог разглядеть лица только самых ближних к себе курсантов. Вроде бы хотел сказать что-то еще, но не сказал, махнул рукой и скомандовал другим тоном:

– Приступить к разгрузке! Командиры рот – ко мне за инструктажем.

Принимая из грузового люка и передавая дальше длинные тяжелые ящики, Олег недоумевал. Что же получается? Десять долгих месяцев их учили на командиров, и почти выучили, и вдруг – под танки! Нет, он понимает, что приказ есть приказ, и обсуждать его бессмысленно, но… Но ведь в должности командира взвода он, Олег, принес бы больше пользы…

Закончили разгрузку, тут и ротный вернулся, лицом мрачней тучи. Построил роту в колонну, повел куда-то в темноту. Четыре ящика из выгруженных понесли с собой. Всего четыре на девяносто человек. В ящиках, знал Олег, лежали «нюшки»… Отчего такое прозвище закрепилось за портативными излучательными комплексами для борьбы с наземными и низколетящими целями, неизвестно. Однако вот прикипело название, и официальную аббревиатуру никто не поминает… «Нюшка» – оружие простое, но эффективное. Жаль, что фактически одноразовое, даже сменные аккумуляторы в комплект не входят… Но если хорошенько замаскировать огневую точку, то с нескольких сотен метров любую бронемашину «нюшка» превратит в кусок мертвого металла, со спекшейся электроникой и хорошенько поджаренным экипажем. Если сильно повезет, и противник замешкается, не сразу накроет расчет ответным ударом, то можно успеть превратить в металлолом еще один танк или бронеглайдер…

Четыре «нюшки» – для восьми человек. А остальные? Будут палить из личного стрелкового в надвигающуюся железную смерть? Это ведь только героический боец Владлен Октябрёв в бесконечном мультсериале о своих похождениях умудряется угодить из подствольника то в воздухозаборник пикирующего на него штурмовика, а то и прямиком в дуло танковой пушки, подрывая в ней готовый к выстрелу снаряд… В реальной жизни на такое рассчитывать глупо.

Понимал это не один лишь Олег. Потому что в затылок послышался хриплый сдавленный шепот:

– На убой ведут, парни. Даже ведь УОКов нет… Камнями в танки кидать будем? Имперцы тут пройдут, нас не заметив, лишь потом глянут: что там к гусеницам прилипло?

Олег не сразу, но понял, кому принадлежал шепот: Позар-рыжий, из второго взвода, у них там два Позара, вот и различают по мастям: рыжий да черный…

Рыжий продолжал бубнить о полной бессмысленности предстоящей гибели, и Олег собрался было заткнуть паникера, но кто-то успел раньше:

– Смолкни, сука! Не хорони до срока!

Позар обиженно замолчал. Шагали молча и недолго, с полчаса где-то. Остановились, новая команда: разойтись, перекурить, оправиться. Перекурили, старательно пряча огоньки папирос кто в ладонях, кто под полой. Оправились, кому приспичило. Посидели на вещмешках – жесткие, с острыми сколами камни больно впивались в тело даже сквозь форму. Перекурили еще… Помалу начал донимать холод, Олег удивился: он-то считал, что Эрлада – место куда как жаркое… Кто-то высказал то же самое удивление вслух, другой голос пояснил: тут всегда так, днем жара дикая, ночью холодрыга, оттого-то и камни трескаются, на куски рассыпаются… Подожди, часа через три после рассвета так припечет, что холодок этот ночной за счастье вспоминать будешь. Рыжий встрял снова: а дадут ли нам дожить до жары-то? Ох как сомнительно…

Тут уж Олег, успевший всё хорошенько обдумать, его оборвал: хватит панику сеять! Не дурней же тебя командование? Ясней ясного, что танки до нас не доедут, разве что один или два через передовые рубежи прорвутся. Ну и поджарим имперцев из «нюшек», молодым командирам боевой опыт не помешает.

Рыжий паникер хотел что-то возразить, но тут Жега-взводный подошел, и разговоры стихли. Поднял своих, провел чуть левее, – вот, дескать, наша позиция. Окопаться и приготовиться к обороне.

Оставался бы у них комвзвода по-прежнему старшина Умзар, как в первые месяцы обучения, – уж точно бы такую глупость не сморозил. Бывалый был мужичок, в гражданскую повоевавший. Но как новая война началась, всех старых взводных из училища тут же забрали, взамен назначили из своих же курсантов: практикуйтесь, дескать, товарищи будущие командиры.

А Жега, конечно, из успевающих курсантов был, но…

Окопайтесь… Ну-ну… Потыкали для вида малыми пехотными лопатками в камень – приказ есть приказ. Да только тут самый захудалый окопчик долбить полгода придется, если, конечно, без взрывчатки или лазерного бура.

Жега и сам сообразил, что промашка вышла, призадумался и новый приказ выдал: валуны используйте, да бруствера выкладывайте из камней, тех, что поменьше.

Стали использовать и выкладывать… Но валунов на всех не хватало, да и камни не больно густо тут рассыпаны оказались, хилые бруствера получались, даже не спрятаться толком, не то что огонь вести.

А Олег к взводному, по всей форме, негромко так:

– Разрешите обратиться, товарищ комвзвода? По личному делу?

И в сторону кивнул, и лицо серьезное изобразил: мол, личное дело-то, да не совсем…

Отошли. Олег резину тянуть не стал: так мол и так, товарищ Жегвар, пособник врага среди у нас обнаружился, вернее, не у нас, – во втором взводе. Панику сеет, людей смущает, вот-вот к дезертирству подбивать начнет. Или сам, один в ночь смоется, ищи его потом всем училищем, пустыню на жаре прочесывай.

Жега лицом помрачнел, ушел куда-то. К ротному начальству, надо понимать. И вскоре вестовой прибежал, за Олегом: курсант Ракитин, бегом до комроты!

Рассветало…

У большой скалы несколько человек собрались. Сам ротный, и Жега, и Стален, второго взвода командир. Курсантов трое – из тех, что речи рыжего слышали. И Позар тут же – без оружия стоял, без шлема, без ремня…

Комроты подошедшему Олегу планшетку в руки сунул, да бумаги лист, да ручку: пиши, секретарем будешь.

Олег не понял: каким секретарем? Ротный прошипел: трибунала, мать твою! И голос злобный-злобный…

Ну дела… Олег-то думал, что Позара под арест, да на гауптвахту, а потом рядовым на фронт, не нужен нам комсостав с такими-то мыслями… Как бы не так. Ротный пару вопросов свидетелям задал, к рыжему повернулся: чем оправдаешься?

Тот не оправдывался. На Олега уставился, одно твердит: сука, сука, сука… Голос бабий стал какой-то, чуть не рыдающий.

А ротный уже Жегу и Сталена в сторону тянет, совещаться. И тут же обратно вернулись. Комроты приговор огласил, быстро так, Олег записывать не успевал, какие-то обрывки фраз только на листок попадали: «по законам военного времени…», «решили единогласно…», «привести в исполнение немедленно…»

Олег не сразу понял, что пишет. Думал, ослышался.

Расстрел??!!

За слова, по глупости сказанные?!

А ротный уже на Олега показывает, скрежещет:

– Ты изменника выявил, тебе и точку ставить!

Час от часу не легче… Может, пугает ротный Позара? Чтоб на всю жизнь проникся, каково языком трепать?

Рыжий дожидаться и проверять: так оно или нет, – не стал. Только что стоял обмякший, словно сонный, и вдруг закатал ближнему курсанту кулачищем между глаз. Да как побежит!

Ба-бах! – рявкнул пистолет ротного.

Позара вперед швырнуло, рухнул, лежит, не шевелится… Кровь по камням расползаться начала…

А Олег смотрел и поверить не мог, что всё наяву, взаправду. Казалось, задремал все-таки в глайдере, разморило, и вот-вот проснется от команды «Все наружу! С вещами и оружием!»

2

Красногальск, родной городок Юлены, казался в предрассветной мгле мертвым.

И не только затемнение тому причиной, Юля уже привыкла к нему за последние две недели: едва стемнеет, нигде ни огонечка… Она не сразу сообразила, в чем дело, но затем поняла: звуки! Вернее, их отсутствие… И детство ее, и все семнадцать лет жизни прошли под эти звуки, ставшие настолько привычными, что сознание их игнорировало, не воспринимало. В Красногальске всегда было шумно, в единый звуковой фон сливались и шум техники с близлежащего «червонца» – разреза имени Десятилетия революции, и низкий гул воздухонагнетателей с обступивших городок шахт, и несмолкаемый рокот сепараторов обогатительного комбината…

Теперь смолкло всё. И родной Красногальск показался чужим и безжизненным. Мертвым. Громадные силуэты терриконов выглядели тушами исполинских чудовищ, приползших непонятно откуда, чтобы сдохнуть именно здесь. Дома стояли бесплотными призраками, и отчего-то у Юли крепло убеждение: войди в любой, и никого не найдешь, ни единого живого человека, лишь разбросанные вещи, покрытые толстым многолетним слоем пыли…

Где-то она читала или слышала, что подпространственные переносы воздействует не только на пространство, но и на время, иначе мгновенный перенос из одной точки в другую попросту невозможен… Но свойства этого воздействия якобы толком не изучены. Вдруг удар имперских убийц по умзальскому Космопорту привел к какому-то странному хроноэффекту? Всех, кто оказался поблизости, – и своих, и врагов, – зашвырнуло в будущее? И дома Красногальска уже много лет, много десятилетий стоят пустые и безжизненные, и много лет разрушаются заброшенные рудники и шахты… Нет никого, кто знал и любил Юлену, их кости распались в невесомый прах, и она осталась одна, совсем одна на всем свете…

Юля переставляла ноги все медленнее и медленнее. Она не хотела войти в свой мертвый дом…

Звук раздался неожиданно и рядом, – собачий лай, звонкий и заливистый. Юлена разозлилась: тьфу, навыдумывала, ничем не лучше Донары с ее дурацкой вражеской байкой о разумных ракатицах… Она зашагала быстрее.

Вид у нее был… Про то, как она сейчас выглядит, Юлена старалась не думать. Не видит никто, и ладно. Вся одежда осталась после бегства на берегу реки, и обувь тоже, большую часть пути пришлось отшагать голышом. И босиком, что еще хуже, – израненные, исколотые ноги покрылись сплошной коркой запекшейся крови…

Несколько часов назад ей повезло, нашла на краю поля несколько не то позабытых, не то брошенных мешков с химическими удобрениями. Теперь один из тех мешков, опустошенный и вывернутый наизнанку, не очень-то успешно пытался изобразить платье (дырки для головы и рук пришлось проделать в неподатливой синтетической ткани при помощи зубов). На ступни были намотаны полосы той же ткани – хоть какая-то, но обувь…

Пробиралась Юля окраиной Морозовки.

Красногальск был невелик, чуть больше пятидесяти тысяч населения. Однако числился административным центром края, – остальные разбросанные по Гальской степи городки и шахтерские поселки были еще меньше. Город образовался некогда путем слияния нескольких рабочих поселков, расположенных рядом с одноименными шахтами, и отдельные районы его стояли несколько наособицу. Морозовка и была одним из таких районов-поселков. Здесь Юлена родилась, здесь прошли ее детство и юность, в небольшом одноэтажном, на две семьи, домишке. Но сейчас все тут казалось не родным и близким – незнакомым и смертельно опасным.

Она пересекла двор неслышной тенью, торопливо поднялась на крыльцо. Постучала негромко, условным стуком. За дверью – тишина, ни звука, ни шороха.

Ноги обмякли, сердце замерло, пропустило пару ударов. Неужели всё, что навоображала себе под конец пути, – правда?! Одичавшие собаки могут жить и в безлюдном городе…

Она забарабанила в дверь отчаянно, позабыв про всякую осторожность.

Сквозь узенькую щелку ударил лучик света, прямо в глаза. За дверью прозвучал встревоженный женский голос:

– Кто там? Что случилось?

– Мама, мама, мама… – шептала Юля, и слезы катились по ее щекам.

3

Через час после рассвета и в самом деле стало припекать, все сильнее и сильнее.

Струйки пота скатывались под формой, щекотали тело. Металл гаусс-винтовки раскалился, Олег старался касаться только пластмассовых ее частей, но затем решил поправить прицел подствольника и чуть не обжегся… Голова внутри шлема… да, примерно так, наверное, ощущает себя содержимое кастрюли, поставленной в печь.

Казалось: пусть уж все поскорее начнется и закончится. Лучше бой, чем такое вот жаркое и потное его ожидание… Хотя, конечно, страшновато было. Первый бой… Да еще против бронетехники… Даже когда на тебя танки на полигоне прут, и знаешь, что снаряды у них учебные, а эмиттеры только имитируют боевое излучение, – и то поджилки подрагивают…

И все же Олег нетерпеливо ждал боя. Потому что мысли все время сворачивали на недавнее происшествие с Позаром. Очень неприятные мысли…

…Выстрел комроты не убил беглеца, всего лишь пробил бедро. Стоять самостоятельно Позар не мог, его держали под руки, – пока Стален, с трудом разбирая каракули Олега, зачитывал приговор перед мрачным строем курсантов.

А потом произошло самое мерзкое… Ротный, не глядя, потыкал пальцем в строй – ты, ты, ты… – вызвал вперед шестерых. Седьмой – Олег. Расстрельная команда. Приговоренного привалили не то к громадному валуну, не то к небольшой скале, и, едва отпустили, – он тут же ополз, оплыл на землю, сложился пополам, уткнув голову в колени… Мимикрирующий комбинезон немедленно принял буро-ржавый цвет скалы. Бинты на небрежно перевязанной ноге Позара набухали красным.

По команде «Пли!» Олег выстрелил, закрыв глаза… Наверное, для того и назначают в расстрельную команду несколько человек, чтобы каждый мог потом заниматься самообманом: может, вовсе и не моя пуля прикончила изменника… Да только здесь не тот случай: расстреливали не пулями – гаусс-разрядами. С такого расстояния не промахнешься, как ни зажмуривайся…

Когда Олег поднял веки, все закончилось. Человека перед ними не было. Спекшееся нечто… А уж запах… Два с лишним часа прошло, но казалось: отвратительная вонь горелого мяса до сих пор терзает ноздри. Оттаскивать в сторону и засыпа́ть мелкими камнями это тоже пришлось их семерке. Никто не произнес ни слова, но взгляды Олег ловил весьма недоброжелательные. Из-за тебя, дескать, в палачи угодили…

Но разве он виноват?! Разве не так же должен был поступить на его месте любой революционный курсант?! Каждый… Но сделал то, что был должен, лишь он… Правильно всё сделал, но отчего же так мерзко на душе?

…Атака, как ее ни ждали, началась неожиданно. Нарастающий вой – пронзительный, вонзающийся в мозг – послышался сверху. Штурмовики, догадался Олег. Заходят на атаку со стороны солнца… Быстрым движением опустил светофильтр на щиток из бронестекла, прикрывавший шлем спереди, поднял взгляд. Так и есть: на потемневшем небе желтеет пятно солнца, а рядом – черные пятнышки, почти не движущиеся, лишь увеличивающиеся в размерах…

Умом Олег понимал: рассеявшихся, забившихся в каменные щели курсантов не увидят ни глаза пилотов, ни хитрые приборы: форма мимикрирующая, в инфрадиапазоне они тоже не видны, источников тепла вокруг хватает, над «нюшками» и их расчетами – все-таки изрядный компакт металла – раскинуты зонтики маскирующих полей, и металлодетекторы промолчат… Атаковать штурмовики смогут лишь вслепую, бить по площадям.

Всё так, но отчего-то казалось, что пилоты прекрасно видят именно его, Олега… Его одного – маленького, крохотного, беззащитного… Что у воющего в небе смертоносного железа лишь одна цель: он, Олег Ракитин.

– По штурмовикам не стрелять! – прозвучал голос Жеги-взводного в наушниках шлема. Уверенный голос, командирский, но Олегу отчего-то показалось, что очень глубоко в нем угнездилась неуверенность. А может, и вправду показалось…

Во всех учебниках по тактике, что приходилось штудировать будущим младшим командирам, говорилось одно и то же: атаку низколетящей бронетехники предваряет комбинированный удар с воздуха, ракетно-бомбово-лучевой.

Пилоты имперских штурмовиков, очевидно, те учебники не читали. Ракеты не помчались к земле, и не ударили лучи боевых лазеров, и не хлестнули плети гаусс-излучения, невидимые, но смертельные.

На позицию роты курсантов всего лишь посыпались бомбы… Взрывались они негромко, выбрасывая огромные облака темно-коричневого дыма. Завеса, понял Олег, и не только визуальная, – облака перенасыщены полиметаллическими микрокристалликами. Но и отравляющие компоненты не исключены… Он автоматическим, отработанным движением пристыковал цилиндр противогаза к воздухозаборнику шлема.

Завеса густела… Игра теперь пойдет на равных: имперцы не видят их, но и они не смогут засечь приближающиеся танки и бронеглайдеры.

– По танкам – огонь! – выкрикнули наушники голосом Жегвара.

Танков Олег не видел. Равно как и других целей… Вертел головой во все стороны, пытался разглядеть врага в разрывах дымовой завесы. Тщетно…

Но другие, похоже, увидели. Хлопали гауссовки (вернее, их системы охлаждения, выбрасывавшие отработанный инертный газ) и с противным визгом уходили к цели гранаты из подствольников. «Нюшки» работали практически бесшумно, и вступила ли в бой хоть одна из них, Олег не знал.

Танк вынырнул из дыма рядом, в паре сотен метров. Двигался он, конечно, на антиграве, на высоте человеческого роста над землей. Пушка повернута в другую сторону, но гаусс-эмиттер над башней вращается быстро-быстро, готовый в любую секунду и в любую сторону плюнуть невидимой и неслышимой смертью…

Олег поймал прицелом бронированную громадину. Стрелять из гаусс-винтовки в танк – занятие достаточно бесплодное. Защитные поля погасят энергию выстрела – температура внутри боевой машины повысится на тысячную долю градуса, на какую-то очень малую часть своей емкости разрядятся аккумуляторы танка… Вот и весь ущерб врагу.

Подствольный гранатомет чуть более эффективен. Но лишь чуть… Слишком невелики по размерам уязвимые части бронемашин, слишком большое рассеяние у гранат…

И все же Олег выстрелил в шар эмиттера, успев мельком подумать, что чем-то он напоминает школьный глобус, только ножка слишком толстая.

Ба-бах! Мимо… Граната просвистела в метре от цели, и ее белый дымный хвост исчез в туче дыма.

Слева тоже кто-то выстрелил по танку, тоже гранатой. Угодил в корпус – грохот, ослепительная вспышка, визг осколков. Зрелищно, но безвредно для танка. Кто там, слева? Олег не помнил, да и некогда было вспоминать…

Танк нанес ответный удар. Пушка рявкнула, и там, откуда прилетела вторая граната, встала стена багрового пламени. Ненадолго, на секунду или две – но живых среди обугленных камней не осталось с гарантией. ОВС, объемно-вакуумный снаряд, страшная штука…

«Зален…» – вспомнил Олег. Именно он там лежал, в укрытии между двумя валунами. Нет больше Залена, круглолицего улыбчатого парня, и обугленный труп его скорчился в позе эмбриона, отчего-то всех, угодивших в зону действия ОВС, находят потом именно в таком виде…

– Убийцы, убийцы, убийцы… – шептал Олег, нажимая на спуск, и сам не слышал себя за грохотом боя.

Гранаты летели в танк одна за одной, уже не прицельно, но если есть на свете хоть какая-то справедливость, то одна из них должна, обязана найти щелочку в защите и прикончить этих убийц…

Не прикончила.

Наоборот, сквозь разрывы гранат Олег различил, как башня танка неторопливо поворачивается в его сторону.

Ну вот и всё…

Гранаты в барабане подствольника закончились, но он не тянулся к подсумку за новыми, замер, оцепенел… В голове вертелась одна-единственная дурная мысль: «Почему они не используют эмиттеры?» Как будто имеет какое-то значение, спалят тебя настоящим живым огнем или поджарят невидимыми глазу волнами…

А затем по танку прошла судорога. В самом прямом смысле – легкая рябь прошла по наблюдаемой Олегом картинке, словно он наблюдал танк не вживую, а на экране визора, и к телесигналу добавлялась какая-то помеха.

И боевая машина рухнула с двухметровой высоты! Катки не вращались, инерция протащила танк вперед на неподвижных гусеницах, одна лопнула, распласталась суставчатым телом, словно громадная стальная сороконожка… Бронированная громадина замерла – неподвижная, накренившаяся.

«Нюшка» сработала! – понял Олег. Черт возьми, если у него когда-нибудь родится дочь, он назовет ее Анной, наплевать, что старорежимное имя! А звать будет только Нюшей, и никак иначе!

И тут же сквозь клубящуюся коричневую муть прорвался грохот, в разрывах дымовой завесы взметнулась и опала стена пламени… В наушниках – дикий вопль, оглушительный и очень короткий. Жега… Нет больше взводного… И «нюшки», спасшей Олегу жизнь, нет.

– Взвод, принимаю команду на се… – завопили было наушники сорванным, незнакомым голосом – вроде как Марлен, а может, и не он… Фраза тут же оборвалась, перешла в булькающий клекот.

Что было потом, Олег воспринимал кусками, отрывками, никак не связанными между собой эпизодами.

…Он рядом с мертвецом – шарит в подсумке, ищет гранаты к подствольнику, свои закончились, но и убитый успел расстрелять весь боезапас… Как он здесь очутился, Олег не помнил. И труп не опознал, шлема нет, вместо лица кровавое месиво, взрывная волна протащила мертвого уже человека по острым камням… Неподалеку подбитый боевой кибер – аккумуляторный отсек искорежен, растерзан взрывом, суставчатые конечности изломаны, нелепо разбросаны по каменистой земле, и кажется, что механическое существо, погибая, страдало и мучилось ничуть не меньше живого…

…Из дыма выныривает бронеглайдер, тоже дымящийся, – но клубы валят от него другие, черные. Машина подбита, идет не на антиграве, на колесном ходу, защита отключена, гранаты одна за одной ударяются в корпус, взрываются… Потом глайдер замирает, и Олег стреляет из гауссовки в посыпавшиеся из люков темные фигуры в громоздких защитных костюмах…

…Он сидит на валуне, и не слышит ничего, бой вокруг продолжается отчего-то бесшумно, шлема на голове нет, винтовка валяется рядом, – вернее, искореженный кусок металла, бывший недавно винтовкой… Руки в крови…

…Вновь бронеглайдер, на сей раз не подбитый, парящий на антигравитационной подушке, наплывает прямо на Олега, и выстрелить не из чего… «А ты швырни камень!» – издевательски советует мертвый Позар, и его – только его – Олег прекрасно слышит… Бежать и прятаться нет сил, он безвольно смотрит, как поворачивается в его сторону башенка бронеглайдера, и в последнюю перед выстрелом секунду успевает понять, что установлен в ней не лазер, но какое-то иное, незнакомое оружие…

И всё заканчивается.

Глава четвертая

Все для фронта, все для победы

1

Море тут было особенного цвета, – в хорошую погоду нежно-розового оттенка, словно в каждый литр воды кто-то пролил несколько капель крови… Во время штормов, здесь нередких, по умзалийским морям катились кроваво-красные валы с белыми шапками пены. Море, как всем известно, всего лишь огромное зеркало, отражающее атмосферу.

Утро выдалось тихое, маловетреное, а ночью вообще стоял полнейший штиль, ни дуновения, – и ничего хорошего в том, по мнению Славика, не было. Роторный парус застывшей у причала «Ласточки» едва вращался, а значит аккумуляторы, разряженные вчера, за ночь толком не зарядились… Они и в хороший-то ветер заряжались едва лишь на четверть номинальной емкости – старые, выработавшие все сроки… В начале этого сезона в рыбхозе должны были выдать новые, но война спутала все карты и председатель сказал жестко: не будет аккумуляторов, и других запчастей не будет, – все для фронта, все для победы.

Так что плавайте как знаете, хоть веслами гребите, но план выполняйте. В военное время невыполнение плана – вредительство и помощь врагу, а что за это бывает, сами знаете…

Знали… И старались, как могли. Почти все рыбхозовские мужики получили повестки – и на фронт; план тянули женщины и старые да малые. Штатный экипаж малого рыболовного бота – четыре человека, а в разгар путины, когда ракатицы или салангасы идут густыми косяком – пятеро. А нынче с МРБ «Ласточка» управлялись вдвоем – Славрев, или попросту Славик, призывного возраста не достигший, и дедушка, давненько вычеркнутый из всех мобилизационных списков.

Хотя, по мнению Славика, дедушка у него был еще ого-го! Седой, конечно, и лицо в морщинах, но и силой, и сноровкой молодому не уступит. Вот и сейчас – не стал возиться со сходнями, одним прыжком перемахнул с причала на борт «Ласточки». Пришлось и Славику прыгать за ним, не позориться же на глазах у деда…

Мешкать не следовало, синоптики обещали, что задувший на рассвете ветерок будет крепчать, и предупреждали о шквалах, возможных во второй половине дне. Хотя, конечно, предсказывать погоду на Умзале – дело абсолютно не надежное, и ошибались предсказывавшие почти с той же частотой, что и угадывали. Тем более стоило поспешить.

Но сразу, как задумывали, отплыть не удалось. Едва Славик потянулся к кожуху двигателя, «Ласточку» окликнули с берега. Он обернулся, увидел: к сходням подошли трое. Одного Славик знал, да и все побережье знало, от Бугера до Ревограда, – Угрюм, последний на здешних берегах рыбак-единоличник. С ним еще двое мужиков, лица знакомые, встречались, но имен Славик вспомнить не мог, а может и не знал никогда. Да и Угрюм не имя, прозвище, а имени, считай, и нет – старорежимные запретили, а новое, революционное Угрюм взять не пожелал.

Лицо у дедушки стало мрачным. Показал внуку жестом: продолжай, дескать, подготовку к отплытию, а сам вернулся на берег. Неторопливо вернулся, по сходням, без лихих молодецких прыжков.

Славику было интересно: что за дело к ним у этой троицы? Слухи про Угрюма бродили самые разные, в основном нехорошие. В свое время владел Угрюм тремя баркасами и коптильней на берегу, и, разумеется, упекли его на перевоспитание, как нетрудовой элемент, – никто не возвращался, а он вернулся…

Поговаривали, что Угрюм не просто рыбачит в одиночку на своей лодчонке (закупочные цены для единоличников мизерные, не прокормишься), а занимается злостным браконьерством, шурует темными ночами по рыбхозовским сетям и ловушкам. Но не пойман – не вор. Еще болтали, что имеет он знакомства где-то в верхах, или подписку дал сексотную, потому как не гуляют такие люди долго на свободе, отмотают один срок – и вскорости снова не перевоспитание, а то и сразу, за неделю до выхода из лагеря, новую статью получают. Болтали, но толком никто ничего не знал.

Как бы то ни было, когда в начале новой войны поселок Бухта имени Героев Революции (в просторечии Бугер) опустел – мужчин призвали, антисоциальные элементы профилактировали, – исчез куда-то и Угрюм. А теперь вот вынырнул…

Послушать разговор не удалось – дедушка, словно чувствуя любопытство внука и не желая ему потворствовать, отвел троицу пришельцев подальше, да еще и на подветренную сторону.

Славик продолжил подготовку к отплытию: проверил двигатель, проверил аккумуляторы (как и ожидалось, заряда в них кот наплакал), смазал лебедку… А сам словно ненароком поглядывал на берег, на дедушку и на Угрюма с приятелями. Разговор у них шел, судя по лицам и жестам, нехороший. Что-то они от дедушки хотели, и были весьма недовольны его ответами. Особенно старался один, имя которого не вспомнилось, – энергично и бурно жестикулировал, даже заехал в сердцах ногой по ограждению причала. Угрюм стоял молча. А руки держал за спиной, но Славик, наблюдавший за сценой сбоку, видел его сжатые кулаки.

Так ни до чего и не договорились… Троица пошагала вдоль причала, дедушка вернулся на «Ласточку», лицом мрачней тучи. О чем шел разговор, Славик не стал спрашивать: если дед посчитает, что внука надо ввести в курс дела, сам расскажет. Но тот не рассказывал, и на доклад: бот к отплытию готов, хотя с аккумуляторами, конечно, беда, – внимания почти не обратил. Спросил неожиданное:

– Что с Лерой?

Что, что… Дрыхнет, что же еще? Первый выходной у сестры случился за десять дней, каникулы нынче отменили, и Лерка вместе с другими девчонками-одноклассницами пошла в рыбоконсервный цех, встала к конвейеру фасовщицей, наравне со взрослыми тетками, – на полную смену, двенадцать часов… Спит она и во сне видит серую ленту конвейера с ползущими по ней банками.

Так Славик дедушке и объяснил.

– Разбуди, – приказал старик.

Славик тяжко вздохнул, предчувствуя реакцию сестрицы на досрочную побудку. Огляделся – поблизости никого, Угрюм с приятелями скрылся за пакгаузами. Осторожность вошла в привычку, стала рефлексом, дед с раннего детства запрещал и Славику, и Лере демонстрировать свои способности к пси-общению. Почему запрещал, Славик уже и не помнил, наверное, как-то объяснил тогда малышам запрет, но объяснения давно забылись, а привычка осталась.

Он прислонился к решетчатому ограждению паруса, расслабился, закрыл глаза – чтобы выйти на контакт со спящей, требовалась полная сосредоточенность.

– Проснулась… Ох и ругается! – доложил Славик полминуты спустя, открывая глаза…

Дед уже отдал швартовы и запустил двигатель, негромко жужжавший на холостом ходу.

– Скажи ей, чтобы вставала, одевалась, завтракала. Потом пусть соберет наши рюкзаки, все три, как в турпоход примерно – еда, теплые вещи. И из дома ни ногой. Сидеть в режиме минутной готовности.

– Готовности к чему? К эвакуации?

Слухи об эвакуации в случае высадки имперцев бродили по поселку уже с неделю, но никто ничего толком не знал. Одни говорили, что придется шагать пешком до самого Космопорта, другие уверяли, что не придется, что поселки западного побережья уже начали вывозить куда-то морем…

– Ко всему пусть будет готова… Ко всему, – мрачно сказал старик и сдвинул рычаг на «малый вперед».

Двигатель зажужжал громче, «Ласточка» поползла вдоль причала.

2

Ракатицы – животные вкусные, но простые, незамысловатые, и ловля их особого труда не составляет. Можно нырять и ловить голыми руками, а если не умеешь плавать, – можно, как стемнеет, развести костер на берегу, у самой воды, и собирать деликатесных зверюшек, привлеченных светом на мелководье.

Но уловы будут небольшими, а вот для ловли в промышленных масштабах надо искать пути миграций ракатиц. Дело в том, что ракатицы у берегов и в пресных водах не размножаются – появляются откуда-то крохотными, с ноготок размером, нагуливаются в реках и на морском мелководье до приличных размеров, – а потом уходят в океанские глубины, и что там с ними происходит дальше, никому не известно.

Ну, может быть, каким-нибудь ученым и известно, но Славику о том на уроках биологии не рассказывали, в бугерской школе больше напирали на практику, в дебри теорий предпочитая не углубляться. Зато тому, как ловить ракатиц, – Славик в свои четырнадцать лет мог бы поучить высокомудрых деятелей наук.

Ловить надо километрах в трех юго-восточнее выхода из бухты – там как раз начинается подводное ущелье, тянущееся от побережья в океанские глубины. И по этому ущелью, по дну, ползет нескончаемый поток ракатиц, – и светлых, выросших в море, и пресноводных, скатившихся из двух впадающих в Бухту Героев речек, – те ракатицы, речные, отличаются меньшими размерами, темной раковиной и короткими мясистыми щупальцами.

И натянуты по дну ущелья, поперек, толстые металлические тросы-переметы. А к тросам крепятся ловушки, в них-то и набиваются деликатесные придонные жители. Всё просто, если знать и уметь. А без умения, без хорошего знания течений и подводного рельефа трос натянется над каким-нибудь понижением дна, ловушки будут болтаться в толще воды и никто в них не попадется.

В то утро сбор добычи «Ласточка» начала с ближнего к берегу перемета. Славик удивился такому решению деда. Он сам бы предпочел начать с дальних, пока в аккумуляторах держится хоть какой-то заряд. Если «сдохнут» вдали от берега, возвращаться придется долгонько, – с парусом, включенным на прямой привод, бот едва справляется с отливным течением.

Что-то задумал старый, решил Славик, особенно если учесть недавнее распоряжение Лере насчет собранных рюкзаков… Задумал, и не хочет слишком далеко удаляться от поселка.

А потом началась работа, и стало не до раздумий.

Двигатель был отключен, бот двигала лебедка, натужно, со скрежетом, вытягивавшая из моря тяжеленный трос – «Ласточка» теперь ползла вдоль него на манер речного парома. И действовать надо было аккуратно, точно и быстро. Дед отстегивал карабин, крепящийся к тросу, подхватывал ловушку – здоровенный, в рост человека, конус, но при том легкий, сделанный из прозрачного пластика. Если внутри копошился улов, дедушка коротким точным движением отвинчивал пробку с хвостовика, пару раз встряхивал ловушку над открытым люком трюма, завинчивал пробку и тут же передавал ловушку внуку, стоявшему с другой стороны лебедки – тот пристегивал карабин на то же место, уже миновавшее барабан, и следил, чтобы конус, ползущий по палубе вслед за тросом, ни за что не цеплялся.

Вроде бы и простая работа, но чуть промедлишь, не успеешь застегнуть карабин вовремя – и весь строй ловушек, перекрывающих путь ракатицам, собьется, сдвинется, появится в нем совсем не нужный разрыв. А если поспешишь… Нехорошие вещи случаются со спешащими и суетящимися. Зажмет пальцы, а то и всю кисть руки между тросом и барабаном лебедки – и всё, раздавит, расплющит в кровавую кашу… Профессиональная травма бугерских рыбаков.

Ракатиц попадалось немного – по две-три в ловушке, а то и вообще ни одной. Все правильно, самое начало сезона, а вот через месяц, в разгар путины, воды в конусе будет меньше, чем ракатиц, – тогда с набитой ловушкой одному человеку не управиться, да и ракатиц через хвостовик не вытряхнуть, переплетают щупальца, превращаются в плотный копошащийся ком. И проверять переметы приходится с двух ботов, причем с полным экипажем каждый – на первом ловушки отцепляют, разбирают, отстыковывают горловину, отправляют добычу в трюм. А со второго цепляют пустые ловушки. Потом, когда на одном суденышке заканчиваются ловушки, а на другом – свободное место в трюме, боты меняются местами… Как, интересно, осилят нынешнюю путину, когда в поселке остались лишь старые да малые?

Все шло как обычно: они осмотрели примерно третью часть перемета, ракатицы шлепались в трюм, изредка в ловушках обнаруживался прилов, некрупные донные рыбы, их дедушка откладывал отдельно, в корзину, – пойдут на ужин.

Все шло как всегда, и потом случилось небывалое. Дед неожиданно выключил лебедку, подозвал внука.

– Да как же это… – изумился Славик, увидев, что болтается на тросе.

Ловушка каким-то неведомым образом была раздавлена, разбита, уцелел только хвостовик, и тянулись от него острые языки пластика с неровно обломанными краями.

А пластик этот… ого-го какой пластик, из него, между прочим, лобовые стекла для разной военной техники делают, не в один слой, разумеется. Ловушки были вещью практически неуничтожимой, вечной. Когда перемет после нескольких лет нахождения в море проедала ржавчина и из него начинали вылезать металлические волокна, мешающие работе – ловушки снимали и крепили на новый трос. Затем на второй, третий, четвертый… Прозрачным же конусам все было нипочем – и удары о донные скалы, и зубы морских хищников, пытающихся добраться до съедобного содержимого. Снасти для ловли ракатиц сохранились в Бугере еще со старорежимных времен, и новые не завозили, незачем.

– Что ее так раскурочило? – спросил Славик, уверенный, что дед знает если не все на свете, то о море уж точно все. – Или… или кто?

Дед ответил лишь невнятным междометием, внимательно изучая острые обломки пластика. И Славик выдвинул свою версию:

– Какой-нибудь старый снаряд… Или боеголовка, еще с той войны… Могло там что-нибудь проржаветь – так, чтобы сейчас рвануло?

– Это не взрыв, – уверенно сказал старик. – Видишь, куда обломки изогнуты? Ее раздавили… Вот так примерно…

Он медленно сжал кулак, показывая, как была раздавлена ловушка. Славик прикинул размеры и силу существа, способного на подобный фокус. В этаком кулачище, или что там вместо него, от человека лишь мокрое место останется… В прибрежных водах такие твари не водятся, а вот в океанских безднах Умзалы… Никто и никогда их толком не исследовал. А между прочим на западе, где-то далеко, над океаном, три дня назад шел бой. Отдаленный грохот, вспышки в воздухе, – около часа продолжалось, а пару раз рвануло так, что в нескольких прибрежных домах Бугера стекла повылетали. Имперцев отогнали, если верить сводкам, а заодно вполне могли выгнать какое-нибудь морское чудище из его подводного логова…

Славик фантазировал о глубоководном монстре, но в глубине души понимал, что наверняка все гораздо проще: ловушку сокрушил обвал подводных камней или что-то вроде того, столь же заурядное… Однако фантазировал. Успел даже придумать, что монстр атаками на ловушки не ограничится, станет нападать на боты, на людей, и придется его уничтожать, а одолеют чудище… ну конечно же, они с дедом.

Дедушка тем временем отложил изувеченную ловушку в сторону, вновь включил лебедку. Трос натянулся, нехотя отрываясь ото дна.

Следующая ловушка оказалась раскурочена точь-в-точь как первая – уцелевший хвостовик и острые языки несокрушимого (казалось – несокрушимого) пластика. И еще одна, и еще… От очередной не уцелел даже хвостовик, на перемете болтался лишь карабин и обрывок крепежного поводца. А выдерживал тот поводец, между прочим, около двух тонн на разрыв.

Дедушка вновь остановил бот, внимательно изучил обрывок. Славик тоже полюбопытствовал. Поводец оказался новый, не истрепанный о подводные камни. И волокна его не перерезаны – разорваны.

Никакими подводными обвалами и прочими заурядными причинами такое уже не объяснить. Фантазии о подводном монстре неожиданно оборачивались реальностью. Славику стало не по себе. Он посмотрел за борт, но что там разглядишь, на глубине два-три метра все тонуло в розоватой дымке. И казалось, что оттуда, из глубины, на него тоже кто-то смотрит огромным немигающим глазом.

Следующая ловушка для разнообразия оказалась целой и невредимой, улова в ней не было. А затем опять пошли осколки, обломки, оборванные поводцы.

– Тревога! – вскрикнул, словно от боли, Славик.

Хотя почему «словно»? Далекий, другим неслышимый крик Леры отозвался именно болью в голове, где-то за левым ухом.

Дед тут же выключил лебедку. И когда смолк ее рокот и скрежет троса по барабану, оба услышали слабый, приглушенный четырехкилометровым расстоянием звук сирен – там, на берегу, в Бугере.

– Имперцы? – спросил Славик деда вслух, и беззвучно – Леру.

Лера не знала, но на воздушный налет не похоже, с неба не доносится ни звука.

– Эвакуация, – уверенно произнес дед. – Возвращаемся.

Легко сказать… «Ласточка» находилась в тот момент как раз посередине перемета. И трос с барабана лебедки не снять, хоть вдвоем, хоть впятером, так натянут… Надо медленно ползти к хвостовому буйку, а это еще часа два…

Но у дедушки, как выяснилось, было припасено радикальное решение проблемы. Он нырнул в крохотную рубку бота, тут же вернулся с портативным газовым резаком в руках.

Пламя с глухим хлопком вырвалось из форсунки, затем превратилось в остроконечный голубоватый конус. Дедушка примерился к тросу.

«Злостное вредительство, десять лет перевоспитания», – произнес в голове Славика чужой голос, сухой и казенный.

– Отойди туда, за парус, – скомандовал дед.

Зачем, объяснять не стал. Иногда старые, изношенные тросы переметов лопались при выборке снасти, и такие случаи редко обходились без жертв. Если трос перлоновый, как на салангасовых снастях, – убивает рыбака или делает инвалидом, переломав кости и отбив внутренние органы. Но железный и того хуже – попросту перерезает человека. Самым натуральным образом. Пополам.

Славик секунду помедлил, с сомнением поглядывая на резак. Не становится ли и он заодно вредителем? За групповое вредительство не десятку, а целый четвертак выписывают. Чтобы уж с полной гарантией перевоспитались. А потом сообразил: эвакуация же! Все правильно дед придумал, нечего имперцам нашими ракатицами лакомиться…

Он укрылся за ограждением паруса, спросил оттуда:

– А как же ты? Зашибет ведь…

– Я аккуратно, не до конца, – ответил дед, не оборачиваясь. – Потом лебедку включу, издалека, багром, – он и лопнет.

Славик обогнул парус, выглянул с другой стороны и мог теперь видеть, как работает дед.

Резак был маломощный и трос поддавался ему медленно, неохотно. Но все же поддавался, все больше перерезанных стальных нитей лохматились вокруг разреза. Пахло горелым металлом. Славику казалось, что он слышит низкое гудение троса, перекрывающие шипение горелки.

– Хватит! – крикнул Славик. – Точно лопнет теперь!

Дед опустил резак, шагнул назад, оценивающе поглядел на глубину разреза.

– Еще чуть-чуть на…

В это мгновение трос лопнул. Звук был короткий и резкий, как выстрел. Один конец соскользнул с барабана, хлестнул огромной плетью по палубе, сбив за борт пару разломанных ловушек. А второй… Второй, более длинный, ударил как раз туда, где стоял дедушка.

Славик хотел закричать, но не успел, все произошло слишком быстро.

– А-а-а-а… – тянул он негромко, глядя на лежавшего деда.

Крови почти нет, все как рассказывали… Первые две-три секунды она не течет, зато потом как хлынет… и тело, на вид целое, разваливается на две половинки…

– Включай двигатель, – скомандовал дед, поднимаясь на ноги.

На разрезанного пополам он не походил никоим образом. На рукаве появилась здоровенная прореха, и видна сквозь нее большая кровящая ссадина. И всё. Никаких других повреждений.

– Ну что застыл? Включай, в море же уносит…

Славик двинулся выполнять команду, медленно осознавая тот факт, что трос не ударил, не сбил с ног деда, что тот сам отпрыгнул, лишь чуть-чуть не разминувшись с разлохмаченным концом стальной змеи… Осознав – восхитился. Лет тридцать назад дедушку любой спецназ с руками и ногами бы оторвал, с такой-то реакцией и сноровкой… А силой и сейчас молодым не уступит. Нет, и в самом деле непонятно, как он не угодил в какие-нибудь элитные войска…

Подумав так, Славик вдруг с некоторым смущением сообразил, что все спецназы и элитные войска во времена юности деда были исключительно вражеские. Имперские.

3

Кое-как пришвартовав «Ласточку», они поспешили домой, бросив улов в трюме, а искореженные ловушки – на палубе. Ракатицы, допустим, живучие, им хоть за день, хоть за два ничего не сделается, а вот про неведомую тварь, раскурочившую снасти, стоило по разумению Славика немедленно доложить в правление рыбхоза. Но дела разворачивались такие, что ясно было – для докладов время не самое удачное.

В Бухту имени Героев Революции пожаловало другое чудовище, рукотворное. Огромное, с крутыми боками, покрытыми потеками ржавчины, оно покачивалось на волнах у первого причала, предназначенного принимать суда дальнего плавания с приличной осадкой. Свою раскрытую пасть чудище нацелило на берег, и туда, по спущенному пандусу, тянулись люди, несли чемоданы и узлы, катили тележки с какими-то ящиками.

Субмарина. Подводный рудовоз. В Бугер они обычно не заходили, но Славик видел их в Семерке, в ЛП-7, побывал там один раз с дедом, доставляя в столовую перевоспитуемых брикеты замороженного салангаса, некондиционного, не годящегося для консервов.

Вот она какая, эвакуация… И куда их, интересно, повезут?

Дверь оказалась заперта, все по инструкции деда. Лерка сидела за столом в полутемной комнате, шторы задернуты, рядом три туго набитых рюкзака, сама одета по-походному, – опять-таки все по инструкции.

Увидев Славика с дедом, аж подпрыгнула.

– Ну наконец! Уже дважды приходили, в дверь колотились! По трансляции говорили – невыполнение приказа об эвакуации приравнивается к дезертирству и пособничеству! Пошли? – И она подхватила с пола свой рюкзак.

– Не спеши, мне надо забрать кое-что, – остудил дедушка ее пыл. – Я быстро.

Он поднял люк, прикрывавший спуск в подпол, спустился по маленькой приставной лесенке.

Брат и сестра остались вдвоем. Ни о рудовозе, принимающем с берега живой груз, и ловушках, раскуроченных загадочным образом, Славик не стал рассказывать. Ни к чему. Она и без того все видела – его глазами. Он так не мог, пси-способности у Леры проявлялись гораздо сильнее, чем у брата. Отчего так получилось, неизвестно, все-таки близнецы, хоть и не совсем на одно лицо…

Снизу, из подпола, донесся протяжный скрежещущий звук, словно дед отдирал доску, выворачивая длинные гвозди из неподатливой древесины. Чуть погодя еще один схожий звук. «Кое-что» хранилось в тайнике, понял Славик.

Дедушка поднялся в комнату. В руке он держал нечто вроде небольшого чемоданчика, или плоского футляра с ручкой, Славик никогда не видел этого предмета в их доме. На поясе у старика висела кобура, здоровенная, пожалуй даже не с пистолетом, с чем-то помощнее… Пистолет-пулемет? Похоже на то… Еще одна обновка – портативная рация на груди. Откуда у него все это?

– Пошли, – коротко сказал дед, закидывая рюкзак за плечи. – Выйдем через задний ход.

– Зачем? – удивился Славик. – Вдвое дольше до причала добираться…

Дом их стоял на краю поселка, вплотную к непроходимым зарослям курги. По тропе можно добраться до берега, но лишь изрядно попетляв по склону холма.

– Мы не пойдем на причал. Мы пойдем в кургу. Там я вам все объясню.

И тут Славика осенило. Оружие… Рация… курга… Дед получил задание, он оставлен здесь партизанить! Как в ту войну, как герои, именем которых названа их бухта! И они вместе с ним! Здорово…

– Остаемся? Партизанами? – возбужденно спросил он.

Лера промолчала. Насколько Славик мог чувствовать ее эмоции, ни малейшего желания становиться героиней-партизанкой сестра не испытывала.

– Партизанами? – переспросил дед. – Ну да, что-то вроде того…

И он распахнул дверь, ведущую в кургу.

Глава пятая

Приватный разговор под тайным наблюдением

1

Каюта была освещена светильниками, имитирующими свечи, и имитирующими довольно удачно.

Несвицкий поднял фужер, посмотрел сквозь него на псевдосвечу, – прилипшие к хрустальным стенкам пузырьки отнюдь не показались покрытыми радужной пленкой… Шампанское натуральное, не синтетик.

– Странно, что из всех планет Эридана, где прижился земной виноград, настоящее вино получается лишь на Троице… – задумчиво сказал полковник.

Сказал лишь для того, чтобы хоть что-то сказать. Он понятия не имел, зачем его пригласил в свою каюту барон фон Корф спустя час после завершения военного совета, но подозревал: не просто для того, чтобы всего лишь угостить шампанским.

– Вы уверены, Михаил Александрович? – поднял бровь хозяин каюты.

– В чем уверен? В том, что производимый на Александре или Славоросе продукт вином является лишь по названию? Да, уверен.

– Я, собственно, не о том… Наше знание о том, что настоящее, а что нет, – уверены ли вы в нем? Вино – лишь частность…

– Знания человеческие конечны и ограничены, – крайне обтекаемо ответил полковник. – Лишь Бог может претендовать на владение полной и всеобъемлющей истины.

Несвицкий сделал крохотный глоток, шампанское перекатывалось во рту, и он несколько секунд ждал, что левый глазной зуб пронзит сейчас короткая и острая вспышка боли.

Боль не появилась… Микродатчик, имплантированный в ткань зуба, не обнаружил никаких посторонних примесей к вину. Несвицкий наконец проглотил напиток, ставший теплым и безвкусным.

Стоило ожидать именно такого результата теста… Он уже догадался, что фон Корф принадлежит к родственной службе, только к флотской. Следственно, капитан второго ранга должен понимать, что полковника «черной гвардии» одурманить химическими способами не так-то просто… Да и физическое психотронное воздействие если и возможно, то уж незаметным для объекта его никак не сделаешь.

Меж тем хозяин каюты развил свою мысль:

– Мы ведь живем в достаточно условном мире, не находите, господин полковник? В мире, который наши предки четыре с половиной века назад не восстановили, не склеили из осколков чего-либо, реально существовавшего и недавно утраченного… Нет, Империю воссоздавали даже не по смутным о ней воспоминаниям, никто на седьмом «Ковчеге» не мог ее помнить. Эриданская Империя – воплощение идеализированной мечты об имперской идее. Причем мечты людей, никогда не живших в настоящей Империи, в той, прежней, Российской… Не от этого ли все наши беды? Обычно мечты утопистов и прожектеров остаются мечтами. Но в нашем случае имело место исключение из правил. Исключение, не имевшее прецедентов в земной истории. В руки мечтателям попало мощнейшее средство для воплощения их мечты: «Ковчег-7». Некое протояйцо, некий зародыш новой цивилизации… И мне порой кажется, что упомянутое яйцо подложили не под ту наседку.

«А ведь это проверка», – понял Несвицкий. Каюта напичкана записывающей аппаратурой, сомнений быть не может… Вопрос в другом: кто проверяет и с какой целью? Лично кавторанг? Едва ли… Или всё затеяно с ведома и благословения руководства флотской контрразведки? И осведомлено ли высшее флотское начальство об этой акции?

А самый главный вопрос звучит так: насколько всё происходящее связано с чужим интересом к судьбе генетических материалов, вывезенных с Нового Петербурга?

– Мне кажется, Николай Оттович, три с половиной века развития Эридана доказали жизнеспособность выбранной модели, – сказал полковник все так же осторожно. Но шампанское отхлебнул уже гораздо смелее, с удовольствием.

– Ой ли? Не свидетельствует ли сегодняшнее совещание об обратном? Мы ведь сегодня решали страшную вещь, если вдуматься: как минимизировать потери, – сколько людей можно позволить убить, чтобы как можно быстрее добраться до ресурсов, необходимых для истребления новых миллионов!

«Да он что, под красные знамена меня вербует?!» – несколько растерянно подумал Несвицкий. Не может все быть настолько примитивным…

– К нашим противникам подобная логика применима в еще большей степени, – сказал он. – Те, кто контрабандой протащили на «Ковчег» коммунистические идеи, тоже никогда не жили при своем вожделенном строе. Даже в самом мягком его варианте. Общество, что они построили там, – Несвицкий показал пальцем на переборку, хотя не был точно уверен, что именно в той стороне от джамп-базы расположена Елизавета, – тоже воплощение утопической мечты. Только очень кровавой мечты. Безжалостной. Уж они-то, будьте уверены, считать потери и минимизировать жертвы не озаботятся.

Он выдержал паузу. Затем ответно забросил удочку в мутную воду мутного разговора. Профессионал, если он хороший профессионал, даже на собственном допросе должен постараться получить максимум информации от допрашивающих его… А здесь и сейчас происходит даже не допрос – непонятная пока провокация.

– На Новом Петербурге мы захватили архив генохранилища, – сообщил полковник. – И были поражены… За сорок лет своего хозяйничанья коммунисты израсходовали половину от тех генетических запасов, что мы истратили за три века. Не освоив, не заселив при том ни одной новой планеты. Каково?

Ну-ка, как отреагирует кавторанг? Неопознанные конкуренты смогли раздобыть ту же информацию… А вот родственным службам она не сообщалась. Лишь фигурировала в секретном докладе Его Величеству.

Фон Корф искренне удивился. Либо же весьма талантливо изобразил удивление.

– Помилуй Господи… Куда же они столько?

– Средняя продолжительность жизни в так называемом Союзе – двадцать три года, – пожал плечами полковник. – Методы хозяйствования возрождены примитивнейшие: все средства и ресурсы вкладывались в военное производство, а в остальных отраслях – механизация на уровне Древнего Египта. Никаких кибершахтеров – самые ядовитые руды люди добывали вручную. И громадные плантации обрабатывали вручную. И каналы от моря до моря строили – лопатами и тачками. Эпидемии, голод… Чистки неблагонадежного элемента – а это многие миллионы, даже десятки миллионов жертв.

– Невероятно…

– Вы не знали? Неужели флотская разведка не держала агентурную сеть на мятежных планетах?

Несвицкий знал точно – была и есть у космофлота такая сеть. И у армейской разведки тоже… Но хотел услышать ответ фон Корфа. Полковник все еще не понимал смысл затеянной с ним игры.

– Я служил одно время по линии разведки, но в другом отделе, – пояснил кавторанг. – И всегда считал, что донесения наших агентов несколько… э-э-э…

– Корректируются в пропагандистских целях? – закончил фразу Несвицкий.

– Именно так…

– Я занимался как раз Эриданским Союзом. И заверяю вас: да, доходившая до общественности информация фильтровалась и корректировалась. Но корректировалась в другую сторону! Иначе трудно было бы остудить иные горячие головы, требующие немедленного вторжения… Вторжения, на которое не было тогда ни сил, ни средств.

Он замолчал, выжидая: вернет или нет фон Корф разговор к проблеме генетических материалов?

Вернул…

– Но как они умудрились… э-э-э… освоить такое количество половых клеток? – спросил кавторанг. – Ведь в большинстве своем инкубаторы остались у нас, а создание новых – сложнейший технологический процесс, и при их примитивной экономике едва ли возможен…

– В том-то и дело, что три четверти истраченных запасов они не освоили. Угробили бездарным образом. Банальное отторжение оплодотворенных яйцеклеток – и миллиарды новых жителей Империи никогда не появятся на свет. Как и миллиарды жителей Союза, впрочем.

– То есть…

– Да. Примитивнейшие операции по имплантации эмбриона – без анализов, без проверки совместимости, самым кустарным методом… Массово и втайне, без согласия приемных матерей, – женщины шли на обязательный ежегодный осмотр к гинекологу и в одной четверти случаев возвращались беременными.

– И никого не встревожил такой всплеск рождаемости?!

– Способных встревожиться добивали к тому времени в лагерях перевоспитания. Остальным объяснили: без гнета имперских кровопийц, под мудрым руководством партии… Ну и так далее.

– Но ведь тогда дети у них рождались… – начал было фон Корф и вдруг осекся.

Несвицкий удержался от каких-либо комментариев. Вот, значит, в чем дело… «Рождались непохожими на родителей», – наверняка именно это собирался произнести кавторанг, во внешности которого явственно просматривались кавказские черты, как-то не гармонирующие с остзейской фамилией. Дворянские роды Империи тоже пользовались донорскими эмбрионами, никуда от этого не деться. Естественно, в подобных случаях очень осторожно и тщательно подбирался генотип будущего ребенка. Но иногда случались сбои…

Несвицкий, кстати, не знал и не желал знать, естественным ли путем родила его мать. Хотя, помнится, лет так в семнадцать однажды целый вечер просидел в своей комнате перед зеркалом, обложившись снимками отца в молодости. То казалось: похож; то – вроде не очень… Потом понял: какая разница? Что это меняет? Ничего, ни отношение родителей к нему, ни его к родителям… Так до сих пор и не знал. Фон Корф, по всему судя, знал точно.

Помолчали…

Затем барон вновь наполнил фужеры и произнес словно невзначай:

– Вы отчего-то не спросили, Михаил Александрович, чем же я занимался, прослужив пятнадцать лет в разведке, – если так слабо ориентируюсь во внутренних делах Союза.

– Все равно бы не ответили, – пожал плечами Несвицкий.

– Почему же? Отвечу.

Вот как… Похоже, разговор подошел к тому главному, ради чего он затеян.

– Ну и чем же вы занимались?

– Хултианами.

Несвицкий очень надеялся, что на лице его никак не отразились эмоции, вызванные единственным словом фон Корфа.

2

Сказать, что хултиане закрытая раса, а принадлежащие им планеты – закрытые планеты, – значит, не сказать ничего.

Закрытость закрытости рознь… Можно закрыть дверь, ведущую в комнату, где посторонние нежелательны, – притворить и повесить табличку: «Закрыто! Не беспокоить!». А можно воздвигнуть несокрушимую броневую преграду, и усеять ее множеством механических и электронных замков, заминировать, перекрыть все дальние и ближние проходы смертоносным излучением. Ну и табличку… Ту же самую.

Видеть у себя посторонних хултиане не желали категорически.

Нет, полный запрет на посещения они не ввели: официальные делегации с Эридана – с имперской его части, разумеется – регулярно посещали Мнаурх, столичную планету хултиан. Там же постоянно функционировало посольство Империи, работали торгово-промышленное и военное представительства. Этим дело и ограничивалось. Никакого межзвездного туризма, никаких поездок частных граждан по личным или коммерческим делам, – все контакты исключительно на государственном уровне.

Ни военные, ни грузовые корабли эриданцев никогда не прибывали в хултианские космопорты – и делегации, и потоки грузов попадали к месту назначения через подпространственные порталы, смонтированные и обслуживаемые хултианами. Никто из потомков землян не мог похвастать дружескими, личными отношениями с кем-либо из союзников. Не говоря уж о сексуальных – хотя с точки зрения физиологии препятствия возникнуть не могли. Считалось, что не могли… Чисто теоретически считалось.

Люди на Мнаурхе – дипломаты, торговые и военные представители, – обладали весьма малой свободой передвижения. Имели полное право, разумеется, составить и вручить официальный запрос: желаем посетить такое-то место, и встретиться с такими-то хултианами. Но весьма часто получали стандартный ответ: «Вэйэ ду», что в переводе означало: «Это не интересно». Дошло до того, что расхожей фразой стали пользоваться и эриданцы-имперцы, правда, в несколько ином значении…

Естественно, тем большее любопытство вызывали внутренние дела хултиан у разведслужб Империи: не враг, конечно, союзник, – но все-таки неплохо бы знать, что у союзника происходит, и чего можно от него ожидать и в ближайшее время, и в длительной перспективе…

Естественно, при таких вводных развертывание своей агентурно-резидентурной сети на хултианских планетах казалось трудновыполнимым, а то и попросту невозможным.

Хуже того, в 327 году Исхода последовал рескрипт Его Императорского Величества: любая разведывательная деятельность в отношении союзников-хултиан воспрещалась.

Высочайший запрет есть высочайший запрет, но…

Но профессионалы тайных войн иногда лучше, чем власть предержащие, понимают, что можно, а что нельзя делать для блага Отечества. По крайней мере, Отдельный корпус жандармов разработку хултиан продолжил – негласно и крайне осторожно.

Свою агентуру не внедрить? Ну так проводились попытки вербовки хултиан, прибывавших на имперские планеты, – причем каждая обставлялась сложнейшей многоходовой комбинацией, позволявшей при желании выяснить, что подходы ищет кто угодно, но только не черные гвардейцы. В основном стрелки переводились на агентуру Эриданского Союза.

Результаты оказались плачевными – ни один хултианин завербован так и не был. Но аналитики трудились в поте лица, пытаясь по крохам, по обрывкам информации вычислить: что же происходит там, на хултианских планетах? Плоды их трудов тоже не радовали, слишком уж скудны оказались те крохи…

Но в любом случае вся работа по хултианскому направлению была одним из наиболее оберегаемых секретов Отдельного корпуса.

Имелись подозрения, что и иные родственные службы предпринимают аналогичные попытки, тоже в глубокой тайне, разумеется. И вот теперь барон фон Корф – после проверки на сочувствие коммунистическим идеям – выкладывает на стол этакую карту… Джокера, который может обернуться хоть тузом, хоть задрипанной шестеркой.

3

Несвицкий изобразил простодушное лицо и не сказал ничего. Хултиане, дескать? Ну и ладно, не мой профиль, а давний рескрипт двадцать седьмого года все поголовно офицеры Корпуса помнить не обязаны.

Барона показное равнодушие собеседника не обмануло.

Несколько секунд он внимательно вглядывался в лицо Несвицкого, затем произнес с легкой улыбкой:

– Сейчас и здесь говорят не просто капитан второго ранга фон Корф с полковником Несвицким, – но Отдельный корпус с Управлением разведки и контрразведки космофлота.

– Увы, я не имею полномочий для подобного разговора, – немедленно парировал жандарм.

– Однако донести его содержание до руководства не просто уполномочены, но и обязаны? – вновь улыбнулся фон Корф.

– Допустим, – сухо откликнулся Несвицкий.

– Допустим… – согласился кавторанг. – Тогда можно допустить и другое: ваше начальство весьма заинтересовано услышать отчет – пусть даже краткий и весьма неполный – о мерах, предпринятых Управлением РК космофлота по хултианскому направлению?

– Допустим и это.

– Ну тогда слушайте…

Кое-что из сообщенного бароном вслед за тем Несвицкий знал и ранее. Например, тот факт, что язык, на котором общаются меж собой хултиане, прибывающие на имперские планеты Эридана, в корне отличается от того, что служит средством общения для аборигенов Мнаурха. Собственно говоря, хултиане никогда и не предлагали учить их языки: вэйэ ду, дескать, – все их представители более чем сносно владели русским. Однако лингвисты Корпуса (после долгой и кропотливой работы с многочасовыми аудиовидеозаписями разговоров гостей между собой) более или менее изучили их язык, и подготовили нескольких переводчиков… Увы, ни слова из разговоров жителей Мнаурха те переводчики, включенные в состав делегаций, не могли понять. И как теперь выяснилось, флотские специалисты независимо от коллег проделали ту же самую работу.

– Не исключено, что язык, на котором говорят между собой хултианские офицеры и дипломаты, – это их вариант нашего французского, – высказал полковник предположение, в которое сам не верил. – Чужой, не родной язык, используемый для общения представителями высшего класса. Или же некий эквивалент наших мертвых, но все же употребляемых языков: латыни, которой пользуются юристы и медики, либо английского, без которого программные инженеры едва ли поймут друг друга.

– Почему тогда на нем никто не говорит на Мнаурхе? – парировал фон Корф. – Там ведь живут и представители высших сословий, и врачи с инженерами.

Несвицкий пожал плечами. Он хотел услышать информацию от барона, но отнюдь не желал делиться наработками Отдельного корпуса по хултианской проблеме.

Не дождавшись ответа на свой вопрос, капитан второго ранга продолжил:

– И французский, и латынь, и английский некогда были живыми языками. Наши же специалисты пришли почти к единодушному мнению: хултианский язык изначально мертвый. Вернее, искусственный.

– Кажется, нечто схожее было и на Земле, как же он назывался… – Несвицкий порылся в памяти, но так и не вспомнил название.

– Эсперанто, – подсказал фон Корф.

– Вот-вот… Но отчего вы решили, Николай Оттович, что хултиане общаются на аналоге эсперанто?

– Ну… Я не филолог… Но специалисты утверждают: любой живой язык, или бывший некогда таковым, несет в себе массу исключений из правил. Неправильные глаголы, например, спрягаются иначе, чем остальные. У так называемого хултианского этих неправильностей не наблюдается.

Полковник согласно кивнул, вспомнив, сколько неприятностей доставляла в свое время в кадетском корпусе зубрежка неправильных французских глаголов… Но затем усомнился:

– Хултиане, они такие… – Несвицкий на секунду замялся, подбирая наиболее точное определение, – …педантичные, что вполне могли провести кардинальную реформу языка, ликвидировав все исключения.

– Могли… – не стал спорить барон. – Я ведь говорил: мнение почти единодушное. Но кое-кто высказал те же соображения, что и вы, Михаил Александрович. Однако помянутые соображения ни в коей мере не объясняют, отчего никто на Мнаурхе этот язык не употребляет. Логичнее было бы предположить, что представители высшего общества будут общаться на нем не только в гостях, но и у себя дома. Не так ли?

– Резонно, – согласился полковник. – Изучить аналогичным способом язык Мнаурха вы пробовали?

– Михаил Александрович… Мне кажется, вы знакомы с проблемой в достаточной степени. И должны представлять, с какими сложностями связано упомянутое изучение.

Несвицкий представлял. С эриданскими представителями принимавшие их хултиане на Мнаурхе общались на русском, а между собой, но в их присутствии, – все на том же языке, не то на мертвом, не то на искусственном. А разместить стационарную записывающую технику где-то вне стен посольства и двух представительств не представлялось возможным… Объем случайных фраз, записанных мобильной, на себе носимой аппаратурой, позволял сделать вывод: язык не тот. Но не позволял его изучить.

– Не предполагаете же вы, – сказал жандарм, – что искусственный язык создан ради нас? Единственно для того, чтобы нас дезинформировать?

Рапорт, в котором излагался именно такой вывод, отправил по инстанции коллега Несвицкого, занимавшийся хултианами, – штабс-ротмистр Панаев-четвертый. Назад рапорт вернулся, украшенный краткой, но емкой резолюцией: «Бред!», и размашистой подписью генерал-майора Григоровича…

Капитан второго ранга промолчал, сочтя вопрос риторическим. Или просто не пожелал делиться умозрительными предположениями. Несвицкий продолжил:

– К тому же, согласитесь, Николай Оттович, подозревать хултиан в каких-либо злоумышлениях трудно, – после той помощи, что они оказали в критический момент, когда вопрос стоял о самом существовании Империи.

– Оказали, – не стал спорить фон Корф. – Но, во-первых, не безвозмездно. Во-вторых, помощь предоставлена в достаточно ограниченном объеме: Империя устояла, но подавить мятеж одним сокрушительным ударом сейчас не способна… Нам грозит затяжная война, и нет уверенности, что в ходе ее наши противники – когда окажутся на грани окончательного поражения – тоже не получат помощь, и тоже весьма вовремя и весьма дозированную… Допустим, от человекоподобной расы, встреченной разведывательными кораблями Союза где-то среди межзвездных просторов. Не стану утверждать, что гипотетические союзники мятежников будут разговаривать между собой на каком-либо искусственно созданном для того языке. Но исключить такую возможность не могу.

Вот оно и прозвучало, – то главное, ради чего затеян разговор.

Жандарм встал, сделал несколько шагов по каюте. Вновь опустился на стул. Произнес медленно, негромко:

– Если здесь и сейчас в самом деле беседуют Управление и Корпус, то Управление должно иметь очень веские резоны для последних ваших слов, Николай Оттович.

– Помилуйте, Михаил Александрович! Разве для интуитивных подозрений нужны резоны? Достаточно чувства смутной тревоги… И бездоказательных ощущений: что-то здесь не чисто. Я, напротив, очень надеюсь, что веские резоны были у вас. Когда вы сообщили мнаэрру Гнейи – а значит, и всем хултианам – новое местонахождение генохранилища. Должен признать, Управление РК недооценило вас, коллеги. Мы были уверены, что эта информация принадлежит исключительно нам. Иначе наш с вами разговор состоялся бы до военного совета.

Несвицкому показалось, что в каюте фон Корфа взорвалась граната. Невидимая, бесшумная, – но убившая наповал.

Про Елизавету-Умзалу, как про возможное местонахождение генохранилища, полковник сказал на совете с единственной целью: спровоцировать неизвестного противника на некие действия на планете… Действия, которые можно отследить. Но подобный результат провокационного заявления предвидеть было невозможно.

Несвицкий подозревал, что за лицом его наблюдают с разных ракурсов несколько замаскированных камер. И знал, что неподконтрольная разуму и воле микромимика наверняка отразила его крайнее изумление. Оставалось одно: изобразить дело так, будто вызвана та реакция иными причинами.

– Удивительно… – недоуменно произнес жандарм. – Мы тоже пребывали в полной уверенности, что агенты Управления не предпринимали никаких действий в отношении Ново-Петербургского Портала.

– Мы и не предпринимали. Не стали терять время. У нас был очень хороший информатор, и возможность проверить его информацию из других источников. Мы заранее знали, что эвакуация через Портал – отвлекающая операция. Что контейнеры, вывезенные в ходе той операции, – пустышки. Зато флот все две недели битвы за Новый Петербург смотрел не только вперед, на врага, но и назад, и по сторонам… Назад даже внимательнее: где же вынырнет транспортник, ушедший в подпространство на орбите Петербурга? Мы не верили, что мятежники рискнут вывезти такое богатство в дальний космос, на неисследованные планеты. И не ошиблись.

Несвицкий понял, что спрашивать: где же вынырнул пресловутый транспортник? – не имело смысла. Здесь, возле Елизаветы. Логично, мятежники в тот момент считали Бету Эридана своим глубоким и надежным тылом… Теперь понятно, почему космофлот в ходе наступления неожиданно изменил направление главного удара – хотя, нет сомнений, перед Его Императорским Величеством были выдвинуты другие очень важные стратегические соображения… Понятны и намерения флотских: единолично выступить спасителями Отечества – одна, две, даже десять захваченных планет по важности не идут ни в какое сравнение с возвращенным генетическим запасом.

А потом, в самом начале наземной операции по освобождению Елизаветы, на борт «Святой Ольги» заявился Несвицкий и своим провокационным заявлением подставил под удар все великие планы флота. М-да, выдержка фон Корфа заслуживает высших похвал, наверняка для него информация, озвученная полковником на совете, стала настоящим шоком.

– Мне кажется, нам стоит… – начал было барон, и не закончил.

Джамп-база ощутимо содрогнулась, бокалы на столе тихонько дзенькнули. Псевдосвечи на мгновение погасли и тут же зажглись снова. И на тот же краткий миг возникло ощущение невесомости, затем снова заработала искусственная гравитация.

Нападение из космоса? Диверсия? Или случайная авария?

По помещениям «Святой Ольги» покатился, нарастая, мерзкий завывающий звук сирены.

– Оставайтесь здесь, господин полковник! – Фон Корф выкрикнул эти слова на ходу. Вернее, на лету, – пересекая каюту одним длинным, лишь при ослабленной гравитации возможным прыжком.

Капитан второго ранга нырнул – в самом прямом смысле слова – в отверстие мембранного люка, не дожидаясь, пока он полностью откроется.

Полковник остался один. Вновь, как давеча на космоботе, охватило чувство бессильной тревоги, ощущение полной зависимости от внешних причин, воздействовать на которые нет ни малейшей возможности…

Минуты тянулись медленно, тягуче. Хотелось куда-то пойти, что-то сделать, чем-то помочь, но полковник хорошо понимал: при любой нештатной или боевой ситуации он, профессионал в других вопросах, будет лишь мешать флотским, делающим свое дело…

Джамп-база вновь вздрогнула, и еще, и еще. Не столь сильно, как в первый раз, и освещение с гравитацией работали без перебоев.

Стартовали эскадрильи перехватчиков? Едва ли… Комар, взлетающий со спины у кита, не заставит того сбиться с ноги… Или у китов ног нет? Полковник слабо разбирался в тонкостях анатомии древних, никогда не виданных животных, фигурирующих ныне лишь в идиомах и поговорках. Но едва ли громадина «Святой Ольги» отозвалась бы подобным возмущением на взлет боевых машин, крошечных в сравнении с ее размерами… Неужели ситуация потребовала боевого вылета корветов и фрегатов? Или сработали орудия главного калибра?

Похоже, не авария и не диверсия. Атака. И весьма опасная.

А если вспомнить приключения на пути сюда, на «Святую Ольгу», то…

То можно сделать вывод: фон Корф не лгал и не ошибался, говоря, что генохранилище здесь, на Елизавете-Умзале. Иначе трудно понять, зачем мятежники с таким бессмысленным упорством атакуют флот на околопланетной орбите…

База вновь содрогнулась. Несвицкий, повинуясь внезапному импульсу, одним глотком допил шампанское.

Мало ли что…

Не пропадать же добру.

Глава шестая

Работа в белых перчатках (продолжение)

1

Вот она какая, эрладийская жара… Дикая, непредставимая, сводящая с ума.

Яростное солнце жжет с небес, а из-под ног пышет жаром раскалившийся камень. Ни ветерочка, обжигающий воздух застыл неподвижно, но у каменистой поверхности его горячие струи поднимаются вверх и перемешиваются с чуть менее горячими, и над пустыней стоит зыбкое марево, как над кастрюлей с закипающим супом. И от того всё кажется размытым, смутным, зыбким… А может, глаз человека попросту не способен нормально функционировать на такой жаре.

Неудивительно, что товарищи, сосланные имперскими кровопийцами в этот ад, людьми не остались, превратились в мутантов. Тут и излучение никакое не нужно: когда день за днем, месяц за месяцем мучаешься, словно грешник в аду, выдуманном попами, – или сдохнешь, или мутируешь, приспособишься…

Олегу очень хотелось скинуть форму. Почему-то казалось, что тогда станет хоть чуть-чуть, но прохладнее. Умом он понимал: не поможет, температура воздуха выше, чем температура тела, причем значительно выше, и ткань, наоборот, помогает удерживать относительную, иллюзорную прохладу. А кожа, ничем ни прикрытая, тут же покроется пузырями солнечных ожогов… Но раздеться все же хотелось нестерпимо.

И пот, заливающий глаза, тоже хотелось отереть. Не мог ни того, ни другого, – руки связаны за спиной. Вернее, не связаны, а стянуты каким-то полупрозрачным тугим кольцом – ни узлов, ни каких-либо пряжек или защелок на нем не было видно. Разглядеть это украшение на своих запястьях Олег, естественно, не мог. Но впереди шагал комвзвода Стален, медленно шагал, прихрамывая, – и руки его были скованы точно так же.

…Привели их на то самое место, где не так давно стоял строй курсантов, слушая приговор Позару. Где прозвучали негромкие хлопки гауссовок, прикончивших изменника и паникера. Понятно, отчего именно сюда, – неподалеку громоздилась невысокая, разрушающаяся скала, но все-таки дающая хоть какую-то тень. Но Олегу все равно показалось: если сейчас имперцы их здесь расстреляют, это судьба. Воздаяние. Революционному курсанту верить в такие вещи не полагается, но военнопленному, наверное, можно…

У скалы, в тени, застыл танк – антиграв отключен, стоит на гусеницах. Неподалеку – бронеглайдер, ствол лазерной установки направлен на кучку из полутора десятков пленных, сгрудившуюся на солнцепеке, люки десантного отсека распахнуты, десантники все снаружи. Свои защитные костюмы они уже скинули, и видно, что форма под ними у имперцев летняя, белая, отражающая максимум света… Олег с вялым любопытством всмотрелся в шевроны: не то моторизованные егеря, не то гренадеры… Отчего-то картинки из брошюры «Как распознать врага?» не шли на ум, хотя в свое время выучил их назубок и сдал зачет на «отлично».

Его болезненно тыкнули в спину чем-то жестким (прикладом?), подтолкнули к остальным пленным. Почти бессонная ночь напомнила о себе: нестерпимо хотелось лечь, вытянуться, закрыть глаза… Ни о чем не думать… Заснуть… Но проще и безболезненней было бы вздремнуть на раскаленной сковородке – камень ощутимо припекал сквозь толстые подошвы армейских ботинок. Да и конвоиры не позволяли даже присесть на корточки.

Неподалеку стоял еще один имперский танк, на вид целый и невредимый, но лишь на вид: десантники возились у люков, извлекая трупы танкистов.

Олег понял, что боевая машина угодила под удар «нюшки», но никаких эмоций от этого понимания не ощутил, ничего даже отдаленно похожего на то дикое ликование, охватившее его в бою, когда Жега-взводный поджарил точно такой же танк. Страха тоже не было. Ничего не было, лишь тупое сонное равнодушие…

А затем он увидел, как оттуда, где имперцы складывали в тенечке своих мертвецов, к пленным шагает человек. Тоже в белой форме, но фасон рубашки с короткими рукавами несколько иной; на плечах – офицерские погоны. Следом шагал другой, тоже с офицерскими погонами, говорил что-то, возбужденно жестикулировал, но первый офицер, казалось, не слышал.

Подошел поближе, и Олег смог разглядеть его лицо, застывшее в судорожной гримасе, бешено сверкавшие глаза. Увидел шевроны бронетанковых войск и погоны ротмистра. И пистолет в опущенной руке. Шагал танкист прямиком к пленным – деловито, целеустремленно. Олег вдруг понял: ротмистр идет их убивать. Из этого самого пистолета. Сейчас подойдет, и… Без трибунала, даже такого формального, какой состоялся здесь на рассвете. Выстрел – труп, выстрел – труп…

Уже можно было расслышать слова второго офицера, капитана не то гренадер, не то мотоегерей, Олег так и не вспомнил, что означает эмблема в виде факела, скрещенного с мечом…

– Павел Николаевич, приказ генерала…

Ротмистр сбавил шаг, резко обернулся. Смахнул руку капитана со своего рукава. Произнес странным, полузадушенным каким-то голосом:

– Генерал ваш со мной под одной шинелью не спал… И в танке со мной не горел… И на Владиславу не десантировался… А у Анатоля семнадцать боевых операций на счету было, четыре высадки, два ранения… И Маша, невеста, дома осталась, второй год ждет, в отпуске обвенчаться собирались… Ты к ней пойдешь и расскажешь? Ты?! Что жениха ее, как гуся рождественского, зажарили?!

Не то егерь, не то гренадер испуганно шагнул назад, потому что свои риторические вопросы ротмистр подкреплял энергичными жестами руки, – той, что сжимала пистолет. И ствол дергающегося оружия был направлен прямо на собеседника.

Капитан бросил быстрый взгляд на пленных и еще раз попытался переубедить танкиста, но теперь ни одного слова Олег не понял, язык оказался незнакомым… Ротмистр перебил, рявкнув два слова, тоже на непонятном языке, и демонстративно отвернулся. Спросил у конвоиров, уже на русском:

– Которого с «помелом» взяли?

Олег сначала не сообразил, но потом, когда конвоиры вытолкнули из строя Сталена, догадался: так, наверное, имперцы на свой манер именуют «нюшку»…

Пистолет – небольшой, с коротким, словно бы обрубленным стволом, – медленно поднялся и уставился черным зрачком дула прямо в переносицу Сталена. Комвзвода держался, как и положено комсомольцу и командиру: на колени не вставал, пощаду не вымаливал… Но глаза все же закрыл.

Олег понял, что ротмистр не пугает, что сейчас грохнет выстрел и взводного не станет; хотел отвести взгляд, но не смог… И увидел, как оружие столь же медленно опускается.

– Не будет тебе легкой смерти, крысеныш… – прошипел ротмистр.

И что-то быстро сказал в маленькую коробочку рации, висевшую на груди, слов команды Олег не разобрал. Башня танка – естественно, не подбитого, другого – пришла в движение. Пушка поворачивалась в сторону пленных и опускалась.

Олег похолодел. Почувствовал самый настоящий озноб, хотя только что обливался потом. Снарядом? На таком расстоянии? Олег не знал, способен ли сработать взрыватель ОВС на предельно короткой дистанции… Но ротмистр, очевидно, понимал, что делает… Но ведь сгорит не один лишь Стален – все в радиусе сотни метров, все, кто не укроется под броней, превратятся в обугленные трупы, скорчившиеся в позе эмбриона…

Имперцы, однако, вернуться в бронемашины не спешили. Ротмистр тыкал своим оружием в курсантов: этот, этот, этот… Конвоиры выволакивали указанных из кучки пленных, толкали к Сталену.

Курносый ствол пистолета указал на Олега. Жесткие пальцы вцепились в его плечо, потянули. Он почувствовал, как ватно обмякли ноги, как противно похолодело внизу живота. В ушах стоял гул, все звуки стали доноситься искаженно, словно через толстый слой ваты.

– Хорош, ваше благородие! Перебор! Не уместятся все! – крикнул подходивший фельдфебель-танкист, тащивший зачем-то бухту толстого черного провода.

Ротмистр махнул конвоиру, и Олег остался на месте.

«Куда не поместятся? Что они задумали?» – недоумевал он. Выяснилось всё очень скоро…

…Восемь человек расставили в плотную шеренгу. Не абы как, строго по росту, – и высокий Стален стоял правофланговым. У каждого на шее – петля из провода, другой конец привязан к длинному стволу танковой пушки.

Ротмистр сделал знак, и ствол пополз вверх, – медленно, едва заметно глазу. Слабина провода постепенно выбиралась, петли затягивались, тянули курсантов вверх. Они уже стояли на носках, пытаясь отдалить, отсрочить неминуемое.

Новый жест ротмистра остановил движение пушки. «Неужели всего лишь пугал?» – с надеждой подумал Олег.

Конвоиры подтолкнули их поближе к месту экзекуции.

– Смотрите! Нюхайте! – скрежетал ротмистр.

Олег в самом деле почуял отвратительный запах. Кто-то из подвешенных обделался. А может, и все разом. У него самого внизу живота ощущались сильные позывы…

Одному из курсантов, невысокому рыжеволосому пареньку, не повезло – под ногами оказалась небольшая ямка, выбоина в каменистой почве. И он, как ни старался, не мог ни на что опереться… Хрипел, задыхался, тело извивалось, словно рыбина, повисшая на леске. Олег не мог вспомнить, как его зовут, покрасневшее искаженное лицо было испачкано копотью, однако казалось смутно знакомым. Но не из их взвода, точно.

– Вот так подыхают крысы! В дерьме! – Ротмистр махнул рукой, пушка вновь поползла вверх.

Олег попытался отвернуться, но его больно ткнули стволом в ребра, конвоир рявкнул:

– Смотреть! Смотреть, гнида!

Он смотрел… Смотрел на долгую, тягостную агонию. Смотрел, пока не стало ясно: едва заметные движения казненных – не их последние судороги, но всего лишь оптический эффект, преломление лучей в раскаленном воздухе.

Пушка опустилась низко, чуть ли не ткнувшись в землю дульным тормозом. Не то егеря, не то гренадеры вынимали тела из петель. Но сами петли не отвязали от ствола…

НЕ ОТВЯЗАЛИ!

Олегу хотелось заорать, когда он понял, что это значит. Но крик не вырвался из спекшихся, потрескавшихся губ, – казалось, что глотку уже стиснул толстый черный провод.

Их осталось семеро – и отбирать кандидатов на казнь теперь не было нужды.

– Не боись, коммуняка, – сказал фельдфебель, затягивая петлю на шее Олега. – Все там будем, кто пораньше, кто чуток позжее…

«Это все не со мной, не со мной…» – в такт оглушительному пульсу стучала мысль в голове у Олега.

Не с ним… Сейчас он проснется, откроет глаза в идущем на посадку десантном глайдере, а еще лучше – на жесткой койке в их курсантской казарме, от оглушительного вопля дневального: «Рота, подъем!!!» Как же он раньше ненавидел этот вопль… И до чего же хотел сейчас его услышать…

Но вместо этого услышал негромкое жужжание механизма, приводившего пушку в движение.

Кто-то рядом закричал – истошно, без слов, на одной высокой ноте. Олег молчал. Крепко зажмурился и втянул воздух, много-много, полную грудь. Ведь чудеса случаются… Иногда, очень редко, не со всеми, но все же случаются… Так почему бы не случиться одному малюсенькому чуду здесь и сейчас? С ним, с Олегом? Многого он не просит, самое простенькое чудо, – оборвавшийся провод, например… Ведь если при казни обрывается веревка, второй раз вешать вроде бы не полагается?..

Провод надавил на кадык, и давил все сильнее, Олег приподнялся на носки, и тут…

И тут случилось чудо.

– Отставить! – прозвучала громкая команда.

2

Как выяснилось при первом же взгляде на таймер, Юлена умудрилась проспать более двух суток.

И проснулась с чувством дикого голода – настолько дикого и свирепого, что все прочие чувства и мысли, более цивилизованные и благовоспитанные, в испуге попрятались.

А по дому плыл восхитительный аромат жареного мяса – и доплыл до Юлиной комнатки, и коснулся ноздрей просыпающейся девушки. Мама готовила на кухне… Мамы, даже если это порой не так заметно, всегда знают, что происходит с их дочерьми.

Юлена вскочила, накинула халатик, сунула ноги в домашние шлепанцы. Взглянула на многочисленные царапины и ссадины, покрывавшие ступни, икры, лодыжки, – засохшие, начавшие заживать, зудели они изрядно. Вздохнула: вроде и на войне побывала… ну почти на войне… а раны какие-то несерьезные. Представила, как романтично она бы выглядела с забинтованной головой или с рукой на перевязи, с каким уважением поглядывали бы на нее парни Морозовки. Тут же мысленно одернула себя: война, а ей мысли про парней в голову лезут, от Доньки заразилась, не иначе. Эх, Донька, Донька…

И тут голод, ненадолго отвлекшийся, запустил в нее зубы с удвоенной силой. Юлена поспешила на кухню. Обоняние ее не подвело – мама и в самом деле жарила отбивные из свиноруха – полная сковородка нежного, шипящего, подрумянившегося мяса…

– Что делать собираешься, Юленька? – осторожно спросила мама несколько позже, когда голод уже успел обратиться в позорное бегство.

Юля ответила не сразу – дожевала и проглотила очередную отбивную.

– В крайком пойду, мама. Космопорт разбомбили, так и здесь найдется, чем заняться. Не дома же сидеть, когда…

Она замолчала, не договорив, – очень уж странное выражение появилось на лице у мамы.

– Нет крайкома, Юлечка…

– Тоже разбомбили?

– Собор там теперь… Перегородки и перекрытия все внутри снесли, а вчера колокола подвешивали. И сразу же молебен о победе над мятежниками.

Юля с запозданием сообразила, что она услышала. Вилка выскользнула из разжавшихся пальцев, звякнула об пол. Значит, то был не единичный десант… Вторжение. Оккупация. Как на Марэлене, который имперцы именуют Новым Петербургом.

– Когда? – спросила Юлена глухо. – Когда они пришли?

– В тот же день, как вы с Доней уехали. Ближе к вечеру…

– Бои были?

– Не знаю… Как воздушную тревогу сыграли, мы с отцом в погреб… Грохотало что-то, взрывалось, но далеко… Наверное, просто шахты взрывали заминированные. Первомайка точно взорвана. И наша Морозовка…

Отец Юлены работал проходчиком на шахте имени Морозова, и она спросила удивленно:

– А где же папка? Я думала, он на работе…

– На работе. Приказ по визору крутят вторые сутки: всем с утра на рабочие места. До́бычу восстановить затевают… Хочешь, включи, послушай, – кивнула мама на плоский экран.

– Вот еще… А фронт где сейчас?

– Кто ж нам расскажет… По визору один канал работает, только приказы комендатуры и крутят… Связи нет никакой, даже Марьяше не позвонить, не узнать, как там у них…

Мама часто по привычке называла свою старшую сестру Марьяшей, и Юля поправила ее столь же привычно и машинально:

– Не Марьяше, Марлене… А скажи, кто…

– Нет, Юленька, – перебила мама с неожиданной твердостью. – Марьяше. Не Марлене. И ты теперь Юлия.

– Мама…

– Да. Запретили новые имена, как скрытую форму агитации.

Юля вдруг засмеялась. Мама посмотрела удивленно – очень уж злым, неприятным был тот смех.

– Пусть тогда и небо наше попробуют перекрасить! – объяснила Юлена, не желающая быть Юлией. – Красное ведь, революционное! Ой, а что это…

Она вдруг поняла, что уже какое-то время слышит некий звук, доносящийся снаружи, с улицы. Ухо уже привыкло к отсутствию привычного рабочего шума с шахт, с обогатительного комбината. Но этот звук ничем не напоминал те, прежние…

– Колокола звонят на соборе, – объяснила мама.

– На крайкоме, – поправила Юля твердо. – Пускай звонят. Придет время – снимем. Ладно, пойду я, мама… Спасибо, давно не ела такой вкуснятины!

– Куда пойдешь? Зачем? – Комплимент своим кулинарным талантам мама пропустила мимо ушей.

– Ребят наших поищу, кто в Морозовке остался…

Она не врала. Сказала чистую правду. Но далеко не всю правду.

– Юленька… Может, не надо… Владик ведь… и Боря… И о младших ни слуху ни духу… Одна ты со мной осталась…

Юлена была шестым ребенком в семье. И при этом единственной дочерью. Владлен, старший из братьев, пошел по стопам отца, работал на Морозовке – и погиб пять лет назад при взрыве рудничного газа. Бозадр, родившийся на год позже, закончил военное училище, служил в космофлоте, когда приезжал в отпуск, морозовские девчата млели от его темно-синей парадной формы, от длинного кортика, от мужественного лица с маленьким шрамом на скуле… Юлена гордилась братом. Неделю назад на него пришла похоронка. Троих младших призвали в первый день войны, когда у военкоматов выстроились длинные очереди добровольцев и военнообязанных. Призвали – и всё. Ни письма, ни какой-либо иной весточки…

– Так надо, мама.

Юлена встала, пошла к двери, – не поворачиваясь к матери, стараясь не встретиться с ней взглядом. Выходя, все же обернулась. Повторила тихо-тихо:

– Так надо, мама…

…На улице было пустынно. Колокольный звон плыл над притихшим, безлюдным Красногальском, – и казался мрачным, унылым, неимоверно зловещим… Юлена прошла мимо нескольких однотипных домиков, никого не встретив. Задумалась, куда направиться: заскочить домой к друзьям и подругам, или сразу двинуться к общежитию профучилища – там жили многие знакомые девчата и парни.

В палисаднике возле дома Донары она увидела знакомую фигуру – дедушка подруги, которого вся окрестная ребятня называла дядей Седей (как считала когда-то маленькая Юлечка – за цвет шевелюры). Седой, морщинистый, он как магнитом притягивал к себе несовершеннолетних обитателей Морозовки: дарил им забавные, удивительные игрушки, самолично вырезанные из дерева, рассказывал смешные истории, которых знал великое множество…

И Юлена в детстве была в числе льнущих к старику ребятишек. Но сейчас сбавила шаг… Как, какими словами рассказать, что произошло с Донькой? Да и не знает она толком, что произошло. А вдруг… Вдруг Донара тоже спаслась, тоже выбралась из облавы и сейчас дома?

– Ревпривет, дядя Седя! – поздоровалась она осторожно.

И изумилась. Старик глянул на нее злобно, исподлобья, и лицо у него стало неприязненное, никакого сравнения с тем дядей Седей, которого она знала много лет.

– Не дядя я тебе. И не Седя! Не Седя, поняла?! – сказал, как в лицо плюнул. Тут же отвернулся, но не замолчал.

– Дождался… Дождался… – негромко говорил он явно не Юлене, сам себе, и слезы катились по морщинистому лицу. – Снова теперь Тихон Аверьянович, а не Седикрас проклятый… У меня ж двух братовьев стрелки́ эти красные к стенке поставили, и как раз из седьмой дивизии были… А мне, значит, как печать каинову на лоб: Седикрасом живи! Но дождался, дождался, кончилась власть антихристова… Слава тебе, Господи наш, Иисусе Христе, во веки веков…

Колокольный звон звучал все громче, а может, так лишь казалось Юлене… Старик размашисто перекрестился, повернувшись в сторону крайкома. Или все же собора? Наверняка старый двурушник всё время считал здание храмом, а себя Тихоном…

«Тихон… Тихий… Тихоня… Кем он мог вырасти, получив такое имя? Подстилкой, ковриком, о который вытирали ноги прежние хозяева жизни», – подумала Юлена. Или Юная Ленинка, если полностью, развернуто произнести ее имя. Но теперь его открыто, вслух, – лучше не произносить…

А мама? А как же мама? Неужели и для нее дочь была все семнадцать лет не Юленой, а Юлией?

3

В трюме десантного глайдера царили темнота, теснота и вонь. Причем в этом царственном триумвирате вонь занимала лидирующее место с большим отрывом. Воняли немытые тела, воняла грязная и пропитанная по́том униформа, воняли грязные и пропитанные побуревшей кровью бинты… Тех пленников, что угодили сюда первыми, на оправку за несколько часов ни разу не вывели, – и последствия сего факта воздух тоже отнюдь не озонировали. Воняло так, что возникали вполне обоснованные подозрения: кое-кто из пленных успел умереть и сейчас стремительно разлагается…

Олег понимал: едва ли среди тесно уложенных тел есть мертвецы, всех тяжело раненных сразу после боя имперцы отделили и куда-то отправили. Понимал, но дышать старался исключительно ртом.

Впрочем, ему-то грех жаловаться… После того, как тебя вынимают из петли за считанные секунды до смерти от удушья, очень хорошо осознаешь: самый зловонный воздух лучше, чем никакой.

…Когда Олег – задыхавшийся, почти уже не касавшийся ногами земли, – услышал громкую команду: «Оставить!», он поневоле распахнул глаза. И увидел еще одного подошедшего офицера. В отличие от танкистов и егерей-гренадеров, тот с ног до головы был в черном: начищенные, сверкающие на солнце черные сапоги, черный мундир, черная фуражка – кокарда на ней сияла ослепительным блеском и изображала оскаленную собачью голову. Значение этой эмблемы Олег помнил хорошо: «Стальные псы», полевые части Корпуса жандармов. Самые страшные палачи среди имперцев… Умзар, прежний их комвзвода, не раз говорил: «Много на войне вещей есть, что и врагу не пожелаешь, но на любую из них соглашайтесь, лишь бы с собаками теми железными не встретиться…» И вот довелось встретиться… После первого и последнего боя. «Опустить пушку», – скомандовал Пес уверенно, словно бы и не замечая взбешенного, налившегося кровью ротмистра, до сих пор стискивавшего пистолет. И пушка поползла вниз, давление на глотку ослабло… А ротмистр молчал. Злобно мерялся с черным взглядами, но молчал… Что между ними произошло потом, Олег не знал: когда с шеи снимали петлю, всё вокруг стало красным, не только нависшее над головой небо, – и камни, и белый мундир танкиста, и черный мундир жандарма… Стало красным и исчезло.

Очнулся Олег только здесь, в вонючем до невозможности трюме десантного глайдера. Все повторялось, как в дурном сне: снова он лежал у самого борта, чуть не уткнувшись в него носом, а глайдер куда-то летел… Но теперь не горел свет, не было оружия, шлема и вещмешка. Не было ничего, лишь темнота и неизвестность. И жуткая вонь в придачу…

А потом кое-что появилось. Небольшое, острое… Появилось и тут же больно укололо запястье Олега.

Он зашипел от боли. И спросил срывающимся шепотом:

– Ты чего? – шептал машинально, и без того сообразив: лежащий рядом сосед пытается что-то сотворить с путами, до сих пор стягивающими запястья Олега.

Ответ прозвучал не сразу, и слова донеслись тихие и невнятные:

– Спокойно лежи, руками не дергай…

Он не дергал… За спиной продолжалась работа, время от времени острый кончик непонятно какого инструмента ранил кожу, но Олег старался не шевелить руками. Хотя не понимал, в чем смысл усилий: когда их погонят из трюма, конвоиры сразу увидят, что у одного или у нескольких пленников руки свободны… Попытаться разоружить охрану? Нет уж, тут не стереомультик про Владлена Октябрёва… К тому же казалось, что работа над его оковами длится долго, очень долго, а результат – ноль.

– Рви! – так же невнятно приказал голос за спиной.

Олег напряг мышцы. Никакого эффекта… Напряг еще раз, изо всех сил, до хруста в костях, – бац! – освободившиеся руки ударили в разные стороны. Одна угодила в пол, другая во что-то мягкое, – судя по приглушенному мату, прямиком в лицо человеку, освободившему Олега.

Он заворочался, тяжело и неуклюже. С трудом перевернулся на другой бок.

– Бери! – Что-то острое и невидимое снова ткнулось в него, на сей раз в грудь.

Олег слепо зашарил в темноте, сначала нащупал чужое лицо – скулу, нос – потом пальцы наткнулись на небольшой предмет, зажатый в зубах невидимого человека.

Взял, попытался понять, что оказалось в руках… Какой-то инструмент… Маленький напильничек, или надфиль.

А то даже и пилка для ногтей – видел такие в исторических фильмах, почему-то там старорежимные модницы обязательно курили папироски через длинные-длинные мундштуки и полировали при этом ногти такими вот изящными инструментиками… Хотя едва ли все-таки пилка, не летают, наверное, имперские барыни в темных и вонючих трюмах.

– Режь быстрей! – нетерпеливо скомандовал непроглядный мрак.

Человек, освободивший Олега, перевернулся и подставлял теперь свои руки.

– Товарищи, а нас-то? Развя́жите? – послышался из темноты другой голос.

– Развяжем! Всех, кого успеем! – пообещал первый невидимка.

«Зачем? В чем смысл?» – хотел спросить Олег и не спросил. Нет тут никакого смысла… Обшивку борта этакой фитюлькой все равно не проковырять. Да и удалось бы каким-то чудом, – и что дальше? Сигануть вниз без гравишюта?

Но вслух свои сомнения он не высказывал, торопливо работал не то пилкой, не то надфилем. Пластиковые оковы поддались быстрее тех, что сковывали до недавнего времени запястья Олега. Все-таки пальцы куда лучше зубов управляются с инструментами…

– Уф… – сказал человек, стряхнув развалившееся кольцо. – Ну теперь повоюем…

– Товарищи! – требовательно напомнила о себе темнота. И пришлось нащупывать и резать еще одни путы…

Затем пилка перекочевала к вновь освобожденному, а Олег все-таки спросил у того, первого:

– И что теперь? Как выбираться?

– Увидишь. Главное – с глайдеру вылезти… Не щас, позжей, перед самой посадкой. Когда скорость он погасит и над самой землей на антиграве поползет. А ежели не успеем и приземлится, – всё тогда, каюк, не уйти. Небось не дураки там встречают, оцепят так, что и мышь не проскочит.

– Да как же ты вылезешь?! – спросил из темноты сиплый голос. – Стену башкой продолбаешь?

– Есть тут лазейка… Я сам-то с этой лайбы, бортмеханик.

– Так глайдер наш, что ли? – удивился Олег. – Захваченный?

– Ну так… Имперские токо номера да красные звезды замазали, да тут же в дело лоханку и пустили.

Вот оно что… Олег особо не приглядывался, в какую машину их грузят, но эмблему имперского космофлота на борту разглядел хорошо, и даже немного обрадовался – про вражескую флотскую контрразведку не рассказывают таких ужасов, как про «стальных псов».

Бортмеханик легонько ткнул в плечо Олега, спросил:

– Как зовут-то?

– Олег.

– Старорежимное вроде бы имечко… – изменившимся тоном произнес невидимый бортмеханик. – Из лишенцев, что ли?

– Какое еще старорежимное? – возмутился Олег. – Октябрь – Ленин – Галактика, понял?!

– А-а-а… Тогда другое дело… А я Дагар, стало быть. Ну вот и познакомились. Жаль, обмыть это дело нечем…

После небольшой паузы бортмеханик изменил тон:

– Подымайся, на корточки садись… Место нужно свободное, тут, у борту. – Он повысил голос: – И вы, кто может, подымайтесь! Освобождайте место, стало быть!

…Дагар возился у бортовой обшивки, негромко позвякивая металлом о металл, – надо полагать, сумел сохранить еще какой-то инструмент в кармане. Что именно он делал, Олег не мог разглядеть во мраке. Но надежда появилась, и немалая. О механиках парка боевых и транспортных машин, приписанного к училищу, ходили легенды, – об их изобретательности и ловкости, особенно в вопросах, касающихся выпивки… Чего стоила одна лишь эпическая сага о самогонном аппарате, созданном на базе охладителя штурмового гаусс-орудия (причем охладитель вполне исправно продолжал выполнять и прямые свои функции). Да и вообще, чтобы заставить старую, чиненую-латаную технику, отслужившую свой срок в войсках, без сбоев ездить, летать и стрелять, надо быть если не техническими гениями, то уж точно мастерами на все руки.

– Старая лайба, обшивка тут малёха того, на соплях висит… – приговаривал бортмеханик, продолжая свои манипуляции. – А мы щас те сопельки отковыряем…

И тут все надежды рухнули. Со свистом. Так, что внизу живота похолодело от неприятного чувства невесомости…

Нет, на самом то деле не рухнуло ничего, – просто глайдер резко пошел на снижение. Хотя свист действительно имел место, издавала его щель, появившаяся трудами Дагара в месте крепления обшивки к шпангоуту. Не рухнуло ничего… Но надежды не стало.

Бортмеханик в сердцах ругнулся:

– Мать моя революция… Чуток ведь совсем не поспел!

Из темноты послышались голоса, разочарованные и злые.

– Ша, братва! – перекрыл всех Дагар. – Слушай сюда! Как щас антиграв замявкает, – так на стенку валимся, всем скопом! Выдавим, не устоит! Куда, мудрила?! Рано! В лепеху расшибешься! А щас тихо! Слушаем!

Снизившийся глайдер сбрасывал скорость, и вскоре антиграв «замявкал» – издаваемые им звуки действительно напоминали негромкое кошачье мяуканье.

– ДА-Ё-О-О-О-ШЬ!!! – истошно завопил бортмеханик.

Олег уперся плечом в обшивку, надавил. Другие навалились на него, притиснули к борту, сильно, до хруста в костях.

– Й-Ё-Ё-Ё-Ё-Ё… – вопил над ухом Дагар. Сзади еще кто-то что-то орал, слов не разобрать…

И обшивка подалась!

Поползла сначала медленно, почти незаметно, со скрежетом, словно открывающаяся дверь, петли которой намертво приржавели.

Затем «дверь» – быстро, рывком – распахнулась. Люди посыпались наружу.

Падать пришлось с высоты в пару метров. Не страшно, если имеешь возможность подготовиться, сгруппироваться, амортизировать ногами удар… Олег же рухнул вниз, как куль с песком, – только и успел выставить руки, прикрыть лицо от удара о бетон взлетно-посадочной полосы.

Сверху рухнул кто-то еще, больно врезав между лопатками, – не то коленом, не то головой, Олег не разобрал. Остальные, слава революции, падали дальше, по ходу движения глайдера – ни дать, ни взять горошины, посыпавшиеся из прохудившегося мешка на дорогу.

Вокруг была ночь, или самое раннее утро, – темноту рассеивали две редкие цепочки фонарей, протянувшиеся по краям ВПП, впереди, в полукилометре, виднелась группа скудно освещенных строений. «Хорошо, что не день», – мелькнула мысль у Олега. На ярком солнечном свету после кромешной тьмы трюма он бы просто-напросто ослеп…

Пилоты глайдера заметили побег. Машина пролетела еще сотню метров и развернулась в крутом вираже, устремилась обратно.

Олег к тому времени соскочил с взлетной полосы и тут же залег рядом с ней. С большим трудом поборол желание нестись в темноту сломя голову, не разбирая дороги. Присмотрелся и понял: слева, почти вдоль самой ВПП, высится густое проволочное заграждение. Справа – ровное открытое пространство, но насколько далеко оно тянется, в темноте не разглядеть.

Именно туда, направо, побежали остальные беглецы. Вернее, кое-кто бежал, а кое-кто нелепо ковылял со стянутыми за спиной руками, – этим, не успевшим освободиться от пут, наверняка досталось при падении больше других.

Олег же быстро пополз к колючей проволоке. Яснее ясного, что они внутри периметра какой-то военной базы, захваченной имперцами. И беглецов переловят, как мечущихся по загону баранов. Единственный крохотный шанс – уйти в одиночку, сполна использовав время, которое потратят имперцы на охоту за остальными…

За спиной стреляли – короткими, скупыми очередями. Наверное, экипаж десантного глайдера… Откинули колпак и пустили в ход личное стрелковое. Оборачиваться и проверять свою догадку Олег не стал, каждая секунда на счету…

Проволока оказалась старая, ржавая, но голыми руками все равно не порвать… Однако за последний год Олег сталкивался с самыми разными препятствиями, отделяющими курсанта от возможности совершить вылазку в город, не санкционированную начальством. И неплохо научился преодолевать те препятствия…

Расчет оказался точным: прополз вдоль заграждения пару-тройку метров и обнаружил небольшую ямку, достаточную, чтобы протиснуться под колючкой. Вообще-то такие неровности рельефа, способные послужить лазейками, полагается заливать пенобетоном, но… Но работу эту выполняют солдаты, тоже бегающие в самоволку. И особо не перетруждаются.

Олег ужом просочился под проволокой, чувствуя, как шипы раздирают на спине форму, царапают тело… Нет, эту ямку явно никто еще в аналогичных целях не использовал…

Кое-как протиснулся, бросил быстрый взгляд назад. Стрельба там стала гуще, к глайдеру присоединились и включились в охоту еще три или четыре наземных машины, их прожектора раздирали темноту колоннами слепящего света.

Хотелось вскочить на ноги, побежать, – Олег сдержался. Быстро пополз в прежнем направлении… Раз его не заметили сразу, глупо впадать в панику и подставляться под прожектора и пули.

Как выяснилось, он ошибался, – его все-таки заметили. И выяснилось это очень скоро.

Одна из машин отделилась от остальных, вернулась к тому месту, где выпрыгивали беглецы. Подкатила к самой колючке, светила прожектором – как раз в сторону затаившегося Олега. Он уже не полз – лежал, плотно-плотно втиснувшись в траву. Огромное пятно ядовито-белого света наползло, осветило все вокруг, можно было разглядеть каждую травинку. Источник света располагался невысоко, и мельчайшие неровности почвы давали тени – черные, очень вытянутые, Олег надеялся, что они замаскируют, спрячут, спасут…

Световое пятно прекратило свое медленное движение. Загрохотал усиленный мегафоном голос:

– Поднимайся! Руки за голову!

Олег прикусил губу, больно, до крови. И лежал не шевелясь. Ему показалось, что лежит он все-таки не в самом центре высвеченного пятна, – ближе к краю. Может, имперцы берут на испуг? Лишь делают вид, что заметили его?

– Вставай, говорю! Пристрелим ведь! – в голосе появились нетерпеливые нотки.

Олег лежал. Накатило странное какое-то равнодушие к собственной дальнейшей судьбе. Пристрелят? Пусть! Разрежут проволоку, подъедут, поднимут пинками и снова скрутят руки? Пусть… Пусть делают, что хотят. А он не шевельнется.

Кажется, мегафон прогрохотал что-то еще… Олег отключился, не вслушивался. Внимательно разглядывал оказавшуюся перед носом метелочку остролиста, зачем-то начал считать крохотные, прижатые к стеблю соцветия. Чет или нечет? Жить или умереть?

До конца не досчитал. Пятно света рывком сдвинулось – теперь прожектор светил далеко вперед: вправо-влево, вправо-влево…

Слышались голоса, другие, негромкие, – похоже, имперцы не отключили свой матюгальник, но говорили не в его микрофон, а между собой. Один кусочек фразы Олег расслышал: «…точно, один сюда…», – и понял, что ничего не закончилось. Патовая ситуация – они не видят его, он не может пошевелиться – долго не продержится. Обязательно должна быть у охраны базы техника, обнаруживающая людей, для которой темнота не помеха. И ее наверняка подвезут, лишь только покончат с остальными беглецами.

Выстрелы грянули неожиданно – длинная очередь из чего-то крупнокалиберного. Прожектор светил в сторону, и Олег понял: стреляют не в него. Быстро взглянул в освещенный сектор, успел заметить в отдалении еще один ряд колючки и темную фигуру рядом с ним – падающую с нелепо раскинутыми руками…

И все закончилось. Прожектор погас. Машина взревела мотором, развернулась и быстро покатила туда, где до сих пор раздавались выстрелы.

Вот как… Значит, кто-то из беглецов совершил тот же маневр, что и Олег. И получил предназначенную Олегу пулю. Может, еще жив? Но наверняка тяжело ранен – падал тяжело, мертво, живые залегают совсем не так…

Олег понимал, что вытащить отсюда раненого не сможет, далеко с такой ношей не убежать, не уползти… Но отчего-то быстрыми перебежками двигался туда, где упал спасший его человек.

Легко мог промахнуться в темноте, направление запомнил лишь приблизительно. Однако повезло – споткнулся о лежащее тело. «Или не повезло?» – мелькнула нехорошая мыслишка.

– Жив? – спросил Олег негромко.

Молчание. Он наклонился, пощупал… Что за чертовщина… Зимняя шинель, разодранная пулями, а под ней…

Он засмеялся – тихо, почти беззвучно.

Спас его не человек… Чучело. Пугало. Такие же подобия людей, облаченные с старую списанную форму, стояли и вокруг взлетно-посадочной полосы их полигона, отпугивали воргалов: эти четырехкрылые создания летают большими стаями, и если столкнутся в воздухе с боевой машиной, набьются в воздухоприемники штурмовика или бота, – всё, конец вылету, совершай вынужденную посадку.

Наверное, с ним случилась затяжная истерика, – неудивительно после такого дня и такой ночи… Олег смеялся и не мог остановится. Смеялся, когда сдирал с манекена шинель и набрасывал на колючку. Смеялся, когда перелезал. Смеялся, когда шлепал по воде небольшого ручейка, уже за периметром базы. И долго шагая ночной степью, тоже продолжал негромко подхихикивать.

А когда перевалил невысокий холм и увидел внизу город – дома, освещенные самыми первыми лучами восходящего солнца – захохотал в полный голос.

Глава седьмая

Из грязи в князи

1

Курга – кустарник неприхотливый, растет там, где и почвы-то практически нет, сплошной камень. Но как-то растет: приносит ветер семечко на казалось бы безжизненную скалу, оно прорастает, и росток пускает корни в ту немногую землицу, что нанес ветер в каменную трещину, растет, матереет, и корнями своими разламывает, раскалывает камень, трещин становится больше, и земли в них тоже, проклевываются в ней новые ростки, – проходят годы, и голый каменный склон одевается зеленью.

Заросли курги у Бугера были знатные – густые, протянувшиеся на десятки километров, до самых предгорий, настоящие джунгли, правда низкорослые, курга редко вырастает выше двух метров, только в местах, полностью защищенных от ветра.

Шли дедушка с внуками кургой часа три – сначала главной, магистральной тропой, огибавшей Бугер широкой дугой, потом свернули на малозаметное ответвление, потом еще раз свернули, и еще, и еще, и еще… Тропок здесь было множество – местные жители и охотничали в зарослях, и собирали в сезон шишки курги, семена у нее в пищу не годятся, но масло из них давят вполне съедобное. Тропинки попадались и наторенные, и заброшенные, едва проходимые, раздваивались, вновь сливались, пересекались под разными углами. Дед, изрядно побродивший по курге с силками и капканами, неплохо ориентировался в этом лабиринте и уверенно вел их маленький отряд. Но Славик сомневался, что сумеет при нужде в одиночку легко и просто найти дорогу обратно. Выберется, спору нет: местность, понижающаяся в сторону моря, – ориентир надежный, но поплутать-попетлять придется.

Он думал, что дедушка ведет их в какое-то секретное место сбора, или к партизанскому лагерю… И ошибся. Целью похода оказался охотничий балаганчик – маленькая полянка, пятачок, расчищенный от курги, – шалаш, прикрытый брезентом, коптильня, выложенный из камней очаг с треножником и подвешенным на крюке закопченным котелком. Здесь же сочился из-под камней родник, давая начало крошечному ручейку, струящемуся в глубь зарослей.

Это как понимать? Они тут что, втроем партизанить собираются? Хотя… почему бы и нет? Таких балаганчиков по курге много разбросано, если в каждом разместится боевая тройка, то имперцам никак не накрыть партизанскую базу одним ударом, за отсутствием таковой… А перед операцией тройки собираются вместе, нападают на врага, – и вновь рассеиваются по курге. Вот зачем дедушке рация… Но почему же он не припас оружие для внуков? Лерке-то ладно, пусть кашеварит в лагере, но Славик в курге отсиживаться не намерен, воевать так уж воевать.

– Зачем мы здесь? – спросила Лера, и Славику не понравилось, как звучал ее голос.

Зря все-таки дед потащил девчонку с собой… В эвакуации ей самое место.

– Сейчас все расскажу, – пообещал дедушка. – Располагайтесь.

Но «сейчас» наступило не сразу, а лишь когда рюкзаки были сложены в шалаше, а в очаге запылал костер, облизывая языками пламени котелок, наполненный водой.

Казалось, что дедушка намеренно оттягивает разговор, занимаясь обустройством походного быта. А потом все-таки начал его, усевшись у костерка и положив на колени тот самый загадочный не то футляр, не то чемоданчик.

– Пришло время рассказать вам многое. Очень многое… То, что я никак не мог рассказать до сих пор, потому что… Вам трудно будет понять и принять… В общем… Даже не знаю, как начать…

Дедушка замолчал, побарабанил пальцами по чемоданчику, задумчиво глядел в пламя, словно мог там увидеть подсказку.

Лера с самого утра, с внеплановой побудки, была на взводе, и долгий путь по курге ее настроения не улучшил. Она заговорила резко, язвительно, как лишь в исключительных случаях позволяла себе разговаривать с дедом:

– Начни с начала, хорошо? Или с середины, или с конца, – хоть как-нибудь, да начни! Что за тайны ливадийского двора ты собрался поведать? Что ты покойный император, не умерший, а до поры скрывшийся? А мы со Славиком – законные наследники трона и скипетра?

Эк завернула… Надо ж такое придумать, вот до чего чтение романов про старорежимную жизнь доводит, а Лерка известная любительница тех книжек. «Поведать», «тайны ливадийского двора», – все оттуда. Другие бугерские девчонки выражаются по– проще…

Дед после слов внучки резко выдохнул. Так, что даже пламя костерка колыхнулось. И заговорил, как говорил обычно, – твердо, уверенно, никакого сравнения с недавними сбивчивыми фразами. Словно дурные речи Лерки разрушили какую-то невидимую преграду.

– Я не покойный император. Хотя, наверное, в списках своего полка числюсь убитым.

– Какого еще полка? – недоуменно спросил Славик; насколько он знал, дед в армии никогда не служил.

Интересно, старческий маразм наступает сразу, резко или все-таки постепенно?

Дедушка отложил чемоданчик, встал. И отчеканил, расправив плечи:

– Восьмого лейб-казачьего Пластунского полка подъесаул Григорьев! К вашим услугам!

И так это было произнесено, что Славик поверил. Сразу и безоговорочно. Точно, офицер-гвардеец… На его фоне все артисты, игравшие золотопогонников в фильмах про старую жизнь, показались дешевыми фиглярами.

И что теперь? Они, получается, – внуки таившегося долгие годы врага? Придется отрекаться, менять фамилию, и все равно в комсомол не примут… Хотя фамилию можно оставить, они же по метрике не Григорьевы, они Хрусловы, выросли под фальшивой фамилией «деда»… И все равно, какой позор, клеймо на всю жизнь…

Славик вопросительно глянул на сестру – как она отнеслась к словам старого? Выражение ее широко раскрытых глаз не понял, и в эмоциях, насколько их ощущал, не смог толком разобраться: какая-то странная смесь недоверия, и радостного ожидания, и опасения чего-то…

– Раз ты не император, значит, и мы, твои внуки, не наследники трона… Обидно, – сказала Лера вроде как и насмешливо, но голос дрогнул; словно и впрямь надеялась оказаться наследной принцессой.

– Вы не мои внуки, – произнес подъесаул, которого Славик привык называть дедушкой. – Вернее, не родные внуки. Приемные.

Это меняет дело… Теперь, если постараться, и в комсомол вступить можно. Без испытательного срока не обойтись, но все же…

Однако оказалось, что запас новостей у бывшего деда на том не иссяк. Такой уж денек выдался, урожайный на новости.

– Вы не наследники трона. Вы прямые и первоочередные наследники княжеского рода Игнатьевых, старшей его ветви, Игнатьевых-Центаврийских. Ваше сиятельство, князь Станислав. Ваше сиятельство, княжна Валерия.

Последние слова старик сопроводил двумя легкими поклонами в сторону своих приемных внуков.

Его сиятельство князь Станислав пытался осмыслить, как-то осознать услышанное, – ничего не получалось. Внук бывшего офицера – еще полбеды, но вот так, одномоментно, превратиться из трудового элемента, из подростка-рыбака в прямого наследника кровопийц-эксплуататоров, да еще самых матерых, из старшей, якорь им поперек, ветви…

– Нет!!! – истошно выкрикнул Славрев. – Врешь!!! Все ты врешь!!! Пошли отсюда, Левора!

2

К окраине города Олег вышел ранним утром – уставший, голодный, едва волочащий ноги. Возбуждение от удачного побега прошло, все сильнее болели ушибы, полученные при падении с десантного глайдера, и натертые ноги, и кожа, обгоревшая под лучами жестокого эрладийского солнца. А самое главное, Олег понятия не имел: что ему делать дальше. Совсем недавно казалось: главное убежать, вырваться из плена… Убежал. Вырвался. И что теперь?

Город был занят имперцами, это Олег разглядел издалека, и заодно узнал его название. На въезде, неподалеку от стелы со светящимися громадными буквами «КРАСНОГАЛЬСК» громоздился блокпост, возведенный из свеженького, едва успевшего затвердеть бронебетона, – и над ним унылой тряпкой повисло трехцветное имперское знамя.

В Красногальск Олег, поразмыслив, решил все же пробраться. А что еще делать? Брести через степь – без воды, без еды, понятия не имея, куда выбираться, где свободная от имперцев территория? Да и осталась ли она вообще, свободная… Слишком уж быстро все рухнуло… Вот вам и на чужих планетах, вот вам и малой кровью…

Надо поесть-попить, раздобыть штатскую одежду, узнать новости… Затем можно подумать о дальнейших планах.

Блокпост Олег миновал, дав крюка по бездорожью, – пешее хождение, помимо многих недостатков, имеет и кое-какие преимущества. Подобрался к окраине чуть ли не ползком, залег на чьем-то огороде, в борозде между грядками с бобосоей. Долго всматривался в одинаковые низенькие домишки, серые и приземистые, – никаких признаков жизни. Лишь в отдалении проплыл неторопливо бронеглайдер, причем совершенно незнакомый, не было таких в брошюрке про вражеские боевые машины. Полицейская модель, не иначе. Уверены в себе, гады, не ждут сопротивления. И броня-то там наверняка тоненькая, влупить бы в борт из подствольника… Да только нет подствольника, ничего нет. Хотя куда больше винтовки с подствольником пригодилась бы сейчас саморазогревающаяся банка тушенки и пачка галет – сухой паек из канувшего в злополучном бою вещмешка… Есть хотелось все сильнее и сильнее.

Тишина вымерших улочек настораживала. Олег вообще-то понимал, что нет имперцам никого резона всех под корень вырезать, их ведь интерес – снова трудящихся закабалить, вновь заставить на себя спину гнуть. Так-то оно так, но как вспомнишь того ротмистра-танкиста и глаза его бешеные… И поневоле мыслишка закрадывается: зайдешь в дом, а там трупы вповалку и кровью все залито.

Чуть позже Олег сообразил: да нет, не было тут резни, – просто эвакуацию провели. Не зря ж они, курсанты, под танки ложились – там, среди раскаленного камня? Наверняка население успели эвакуировать…

Может, оно и к лучшему. Еда и штатская одежда в наверняка сыщутся в домах, брошенных в спешке. А с лишними людьми встречаться беглому пленному ни к чему. Кто знает, с кем столкнуться доведется… Столько лет выкорчевывали врагов народа, а все же немало их еще, затаившихся. Теперь, небось, голову поднимут, пришло их время.

Олег, все так же таясь за кустиками бобосои, проскользнул к двери ближайшего дома. Оказалась она заперта, он не стал ломиться, обошел вокруг, поглядывая на окна – каждое прикрыто ставнями, значит, не в такой уж спешке эвакуировались… Дверь черного хода оказалась не то что не заперта, даже неплотно прикрыта, Олег приник к щели в ладонь шириной, прислушался: тихо, как на погосте. Подождал еще немного, так ничего и не услышал.

Зашел внутрь. Три комнаты, небольшие, чисто прибранные, на первый взгляд – никаких следов поспешного бегства хозяев. Но Олег особо не присматривался, поспешил на кухню: пустой желудок напоминал о себе все более настойчиво.

На столе, застеленном чистой льняной скатертью, стояла большая сковородка. И не пустая – оставалась в ней еще преизрядная порция тушеной бобосои, смешанной с нарубленными стручками молодого релакуса. Олег вообще-то тушеные овощи недолюбливал, а бобосою особенно – накушался за месяцы курсантской жизни вдоволь, на пять лет вперед. А в холодном виде, с застывшим жиром, этакое блюдо вообще в глотку не полезет…

Еще как полезло! Так уж полезло, что даже ложку курсант Ракитин не стал разыскивать, торопливо ел прямо руками, аж за ушами трещало… Наверное, трещало и в самом деле, не в переносном смысле: шаги за спиной Олег не услышал. Почувствовал, как в спину, чуть выше поясницы, уперлось что-то твердое, и приглушенный, но очень злой голос произнес:

– Попался, мародер имперский!

– Я не… – начал было Олег, не оборачиваясь.

– Молчать! Руки на затылок!

А голос-то женский… Молодой голос… И ничего хорошего в том нет. Никогда не известно, чего можно ожидать от женщины, впервые взявшейся за оружие. Сыграют нервы – и бабахнет в спину из дробовика, или что у нее там…

– Я сказала: руки за голову! – Слова сопроводил новый тычок чем-то твердым в спину.

Он медленно поднял руки, скрестил их за головой, стараясь не коснуться волос жирными пальцами.

Новых приказаний не последовало. Похоже, пленившая Олега женщина и сама не представляла, что же делать дальше. Он решил взять инициативу на себя.

– Я не имперец. И не мародер. Думал, что дома брошены, все жители эвакуированы.

– Думал, пока мой ужин трескал… Что-то форма у тебя на нашу не похожа. Кто такой?

– Наша форма, курсантская. Нового образца, в этом году введена приказом главкома.

– И где ж ты ее раздобыл? Тоже в доме эвакуированном?

– Моя форма. Я курсант.

– Ты не курсант, а дезертир, – со злорадным торжеством констатировал женский голос. – Наши все давно отступили, а ты спрятался, имперцев стал дожидаться.

– Никого я не дожидался… Был в плену, бежал, всю ночь шагал степью. Ну и вышел сюда…

– Бежал, говоришь? А откуда?

– Нам не докладывали, куда привезли… Лагерь для пленных на месте бывшей военной части, километрах примерно в двадцати к юго-востоку.

Его невидимая собеседница помолчала, а когда заговорила, голос звучал уже не так неприязненно.

– Что же ты сюда бежал, а не к нашим?

– Я не сюда бежал, а оттуда… Знать не знал, где нахожусь, где наши, где не наши.

– Ну допустим… А документы есть?

– Откуда? Имперцы забрали.

– Если врешь, то складно, и мне тебя сейчас не проверить… Ладно, обернись и руки опусти.

Он обернулся. И понял, что тыкавшийся в спину ствол оружия был на самом деле ручкой швабры… А держала ту швабру… Что за…

– Ну что уставился? Никогда с эрладийками не встречался?

– Н-н-нет… – с трудом выдавил Олег.

– Все когда-то случается впервые… Меня зовут Хая.

Так бывший курсант, бывший будущий младком Олег Ракитин встретился с Хаей Зальберг – с эрладийкой и мутанткой.

3

– Ваш отец с матерью познакомились здесь, в Новотроицке…. – говорил подъесаул. – В госпитале императрицы Анастасии Федоровны. Она была сестрой милосердия, он флаг-офицером с «Евстафия», одним из восемнадцати выживших. Ну и я там лежал, после разгрома Белоярского десанта, в одной палате с вашим отцом… Эвакуировать госпиталь не успели. Всех тяжелых мятежники сразу расстреляли. Кто шел на поправку, те пробовали укрыться у местных… Их расстреляли чуть позже. А ваша мать была родом отсюда, с побережья. Она спасла, спрятала троих: меня, вашего отца, и… В общем, еще одного человека.

– Ты все врешь, – обреченно сказал Славик.

Раз наверное в двадцатый он произнес эти слова. Хотя в глубине души сам понимал: все правда, незачем старому придумывать такую ложь… Но старательно гнал от себя понимание.

Старик открыл свой чемоданчик, достал очередной снимок – старинный, объемный, теперь таких не делают.

Мать Славик помнил смутно, много ли запомнишь в шестилетнем возрасте. Отца знал только по нескольким черно-белым фотографиям довольно паршивого качества. Но сомнений нет – они. Совсем молодые, но они. Отец в парадной вражеской форме, с аксельбантами и прочей мишурой, фуражку держит в руке, наверное не налезла на забинтованную голову, другая рука тоже в бинтах… Мать в костюме медсестры… с большим алым крестом на переднике.

– Они венчались? – задала Лера вопрос, по мнению Славика, совершенно глупый и неуместный.

– Да. Тайно, в одной из подпольных церквей, тогда еще оставались такие… Происхождение у вас с братом самое законное.

– А ты… а вы… вы тоже дворянин? – спросила новоиспеченная княжна.

– Если на «вы», буду называть вашим сиятельством, – в очередной раз предупредил старик.

– Ну хорошо… Ты – дворянин?

– Не потомственный… Получил личное дворянство вместе с Владимиром второй степени. А сам из владиславских казаков… В мирное время дослужился бы к старости до хорунжего в линейном полку. Но тут война, дали сотника за Первый Орбитальный поход, потом в казачий лейб-конвой аттестовали, потом снова фронт, потом в пластуны попал…

Славик не верил своим ушам. Первый Орбитальный – ведь это же… Так имперцы называют то самое сражение, которое в учебниках поминают скороговоркой: «просчеты командования», «неоправданные потери»… Была Вторая ударная флотилия РКФ – и не стало ее, вся уничтожена в первой битве за Марэлен, и боевые корабли, и десантные транспорты… И в каждом городе стоят обелиски с длиннющими списками уроженцев тех мест, погибших во Второй ударной… Скольких из них убил этот фальшивый «дедушка»?

– А мама? Она дворянка? – продолжала расспросы сестра.

Подъесаул хотел что-то ответить, но Славик перебил:

– Лерка! Ты о чем?! Ты что такое вообще… Нам ведь надо…

Он сбился и замолчал. Сам не очень представлял, можно и нужно делать в такой ситуации.

– Что нам надо? – переспросила сестра спокойно и холодно. – Что? В особый отдел пойти и донос самим на себя сочинить? Так не осталось отдела, Станислав, сбежали все…

– Я не Станислав! – выкрикнул Славик.

– Ну а я – не Левора. Я Валерия.

– Двурушница ты! – сказал, как выплюнул, Славик. – Давай, иди, наследуй свою старшую ветку! Все равно победа наша будет, а вы все к одной стеночке встанете!

Он вскочил на ноги, подбежал к шалашу, выдернул оттуда свой рюкзак. И пошагал в кургу, не прощаясь.

– Не надо, – остановил подъесаул Валерию, дернувшуюся было вслед за братом. – Пусть один побудет, пусть все переварит хорошенько, сам по полочкам разложит. Ты ведь сможешь его отыскать при нужде?

Она кивнула. Сможет, хоть на другой стороне Умзалы… Хотя нет, какой еще Умзалы? На другой стороне Елизаветы.

Глава восьмая

Ходячие бомбы и плавучие рудники

1

Человек открыл глаза.

Никакой осмысленности в этом движении не было – просто веки механически скользнули вверх, и невидящие зрачки уставились в потолок. Человек лежал на гладкой сверкающей поверхности стола, лежал неподвижно, в струнку вытянув руки и ноги. Он был обнажен и не проявлял никаких иных признаков жизни – казалось, что у мертвеца всего лишь произошло посмертное сокращение глазных мышц… Но так лишь казалось.

– Встать! – прозвучал голос, громкий и властный.

Человек зашевелился, приподнялся, спустил со стола ноги… Несколько секунд спустя он застыл в точно такой же неподвижности, лишь горизонтальное положение сменилось на вертикальное.

– Подойди к стулу. Сядь, – продолжал командовать голос.

Человек сделал несколько механических шагов, очень напоминая при этом игрушку с самым примитивным управляющим чипом; опустился на табурет. Лицо его казалось застывшей маской, не отражало ни малейших эмоций.

Двое, сидевшие за столом, переглянулись.

– Едва ли кого-то обманет такая марионетка… – негромко сказал один из них; говоривший был облачен в черный мундир жандарма.

Голый человек явно не услышал этих слов.

– Полноте, Михаил Александрович. – Мужчина в темно-синей форме космофлота сделал легкий успокаивающий жест. – Программа активизирована далеко не в полном объеме. Сейчас мы проведем куда более наглядную демонстрацию возможностей нашего метода.

Он поднял руку, и зазвучал все тот же уверенный голос. Источник его оставался невидим.

– Сейчас я скажу: «Три!», и ты окажешься у своих товарищей, ведущих борьбу с имперскими захватчиками. Ты расскажешь им свою историю. Расскажешь так, чтобы они поверили. Чтобы приняли тебя в свои ряды. Итак, я считаю. Раз! Два! Три!

При слове «три!» голый изменился разительно. Словно движущийся манекен каким-то чудом превратился в настоящего человека. Лицо стало оживленным – радостным и в то же время немного тревожным. Взволнованно заговорил, глядя не на двоих, сидящих у стола, – куда-то мимо них, в сторону:

– Товарищи… Товарищи… Наконец-то… Из плена я… Из лагеря под Новосмоленском сбежал. Три дня лесами шел…

– Имя? Звание? – быстро спросил фон Корф, подозрительно и неприязненно.

– Юлен… Краснофлотец второй статьи Юлен Свиблик.

– Покажи именной жетон, – сказал барон столь же неприязненно. – Его в плену не отбирают.

Голый человек суетливо полез в воображаемый карман воображаемой одежды, затем в другой, в третий… Со стороны его жесты смотрелись нелепо.

– Нету… Не знаю… Обронил, наверное…

– Лжешь! – рявкнул капитан второго ранга. – Тебя подослали имперцы!

Юлен Свиблик не смутился. Ответил уже не сбивчиво, но твердо и решительно:

– Проверьте меня в бою! Испытайте меня огнем и кровью!

– Что?! Дать оружие в руки изменнику? Увести его и расстрелять! Немедленно!

Свиблик вскочил с табурета, лицо его исказилось, словно от сильной боли. Схватился за левый бок, упал, затих. Лежал неподвижно, вытянувшись в струнку, как давеча на столе.

– Что скажете, Михаил Александрович?

Несвицкий покачал головой:

– «Испытайте огнем и кровью» – чересчур уж литературно звучит. Так мог сказать начитанный человек, к тому же склонный к патетике. Молодое поколение мятежников выражается несколько проще.

Как выражается население планет Союза, полковник знал не понаслышке, несколько лет он провел резидентом на Новом Петербурге, называвшемся в те времена Марэленом. Приходилось бывать и на Елизавете-Умзале…

– Вот что значит свежий взгляд! – обрадовался барон. – Вернее, свежий слух… Поправим. А в остальном как вам идея?

– Хм… Как я понимаю, при разоблачении и угрозе расстрела ваши псевдобеглецы умирают?

– Да. Но несколько более эффектно, чем мы сейчас видели.

– То есть?

– Каждый, как вы, Михаил Александрович, выразились, «псевдобеглец» снабжен взрывным микроустройством. Однако, несмотря на малый размер, мощность достаточна, чтобы в радиусе в десяти метров живых не осталось. Имеются и более разрушительные устройства, но их планируется применять не массово, а для решения конкретных задач.

«Барон не может не учитывать возможность обыска, – подумал Несвицкий. – Значит, его марионетки понесут свои бомбочки не на себе, – в себе»

– Долго такая схема не проработает, – высказал сомнение полковник. – Если взрывы начнут повторяться… Тогда кандидаты в подпольщики будут попадать к руководителям подпольных групп только после проверки на рентгеновском аппарате или на другой подобной аппаратуре…

– Полноте, – махнул рукой фон Корф. – Откуда возьмется «подобная аппаратура» у недобитков, прячущихся в лесах или штольнях? Скорее, без затей начнут расстреливать незнакомых, желающих примкнуть к сопротивлению. Однако головку хотя бы нескольких банд уничтожить удастся. Зато представляете, сколько наших настоящих врагов они могут, испугавшись, вывести в расход?

– Представляю… – медленно произнес Несвицкий, затея флотской контрразведки не очень-то ему нравилась. – А если поверят и примут в свои ряды?

– Тогда при первой же возможности наш внедренец выйдет на связь. И станет выходить регулярно. Сам не понимая, что делает, и тут же забывая, что сделано.

– У городских подпольщиков, согласен, такая возможность может появиться. Но нам наверняка придется столкнуться и с партизанами, скрывающимися на тайных базах и покидающими их лишь для боевых операций… Как выйти на связь, внедрившись в партизанский отряд? Или вместе с бомбой вы будете снабжать внедренцев и микропередатчиком?

– Нет, не будем… Передачу тут же засекут, к тому же работа с передатчиком требует достаточно осмысленных действий. Если в течении месяца связь установить не удастся, мой зомби приведет бомбу в действие. Естественно, в тот момент, когда вокруг окажется достаточное число инсургентов.

– Я все же предпочитаю старые добрые методы, – сказал Несвицкий. – Вербовку агентов, работающих на меня вполне осознанно и надежно сидящих на крючке.

– Вербовка – дело долгое, кропотливое… А у нас – полчаса обработки на соответствующей аппаратуре.

– К тому же, – добавил фон Корф, кивнув на неподвижное тело, лежащее на полу, – мы с вами, Михаил Александрович, оценили сейчас продукт массовый, так сказать, серийный… Однако среди пленных есть командиры и даже рядовые с большими потенциями лидеров, вполне способные занять руководящие роли в подполье. С ними наши специалисты работают индивидуально и достаточно долго. Внушают не простейшую программу действий, но фактически создают в мозгу вторую личность, ничем себя не проявляющую, однако готовую в определенный момент взять под контроль и мозг, и тело. У них, конечно же, никаких бомб…

– И их вы, Николай Оттович, конечно же, мне не покажете, – в тон сказал Несвицкий.

– Не покажу, – улыбнулся капитан второго ранга. – Никто не знает, какой из этих крапленых джокеров сможет вдруг стать козырным тузом в наших играх. А правила таковы, что козыри не показывают не только противнику, но и партнеру, не так ли?

Полковник кивнул. Именно так. Он и сам бы не стал делиться с флотскими коллегами в подобной ситуации. В идеале, агента высокого уровня должен знать лишь его куратор, слишком велика в таких случаях цена утечки информации…

2

Несвицкий и фон Корф шагали обратно к жилым помещениям базы. Шли длинным коридором, изогнувшимся плавной дугой.

Полковник отметил, что члены экипажа «Святой Ольги» вообще предпочитали как можно меньше пользоваться гравиподъемниками и прочими приспособлениями, облегчающими передвижение внутри джамп-базы. Очевидно, старались давать лишнюю нагрузку мышцам, слабеющим в условиях пониженной гравитации. Сам Несвицкий за три дня, проведенных на борту флагмана, вполне освоился: ходил нормально, не прежней слегка подпрыгивающей походкой, исчез легкий шум в ушах. Ничего хорошего в такой перестройке организма не было, потом придется заново привыкать к нормальной гравитации на Елизавете-Умзале…

Впрочем, крупные войсковые операции на главном континенте близятся к завершению, и недалек тот час, когда вновь назначенная планетная администрация въедет в Новотроицк, столицу Елизаветы. Но кто встанет во главе планеты, кого назначат генерал-губернатором? Кого военным комендантом? Интрига оставалась.

Если власть окажется у флотских, у какого-нибудь ставленника контр-адмирала Мезенцева, – значит, наверху согласились с концепцией быстрых, решительных и крайне жестоких мер против уцелевших на планете мятежников. И тогда выполнение задачи, поставленной перед Несвицким, может весьма осложниться. От загнанных в угол крыс можно ожидать чего угодно. В том числе и попытку уничтожить главное богатство Эридана, генохранилище…

Полковник, будь у него выбор, предпочел бы увидеть в должности наместника генерал-майора Славича, сторонника мягких и постепенных мер. Вариант, что во главе Елизаветы-Умзалы окажется кто-то из гражданских чинов, не стоило и рассматривать, – прифронтовая зона все-таки. Да и партизанская война на поверхности планеты может растянуться на месяцы, а то и на годы.

За такими мыслями жандарм и не заметил, как они с бароном отшагали большую часть пути, оказавшись в командном секторе джамп-базы. Коридор все чаще упирался в перегородки, и застывшие у мембранных люков часовые-десантники вглядывались в подходящих настороженно, однако, узнав фон Корфа, успокаивались и отдавали честь. Пропуска, тем не менее спрашивали у обоих.

Несвицкий, кстати, не понимал, отчего на борту «Святой Ольги» столь рьяно, до последней запятой, соблюдают статьи устава, касающиеся внутренней безопасности. Само по себе похвально, но с чего вдруг такое рвение? Словно бы флотские с часу на час ожидают прибытие грозной инспекции с одним из великих князей во главе… Однако же никаких инспекций не предвиделось, ни с членами царствующего дома, ни без таковых, – источники информации на сей счет были у полковника надежнейшие. Или на флагмане случались инциденты? Нештатные ситуации, связанные с угрозой безопасности? Если и случались, то космофлот их старательно замял, не известив ни жандармов, ни Ставку ВГК… А это уже криминал, и весьма серьезный.

– Заглянем к радистам? – предложил Несвицкий, когда они с капитаном второго ранга поравнялись с большим люком в боковой переборке (охраняли его сразу два часовых, и не десантники – гвардионцы из личного конвоя флаг-адмирала).

Полковник мог зайти сюда и один, чуть позже, благо необходимый допуск имелся. Но решил, что лучше выполнить задуманное в присутствии флотского контрразведчика, – так, чтобы тот ничего не заметил и не понял.

– Желаете отправить срочное сообщение? – осведомился фон Корф нейтральным тоном. Чересчур уж нейтральным, как показалось жандарму. Наигранно-нейтральным.

– Скорее наоборот… Ожидаю сообщение, и весьма срочное.

– Вам его немедленно доставят в каюту… – начал было фон Корф, и не закончил.

Несвицкий улыбнулся. Оба понимали: слово «немедленно» может означать весьма разные промежутки времени. Особенно на флагманском корабле флота, где собрались в изрядном количестве начальники всех рангов. Немедленно после того, как некоторые из означенных начальников полюбопытствуют: что же за информация поступила на имя «стального пса»?

Чтобы попасть в рубку дальней связи, пришлось не только предъявить часовым узенькие ферропластиковые полоски пропусков, но и дождаться, пока вмонтированный над дверью сканер не удостоверится: желающие проникнуть внутрь именно те, за кого себя выдают. Полковник знал, что сейчас проверяется не единственно внешность, до рисунка сетчатки глаза включительно, – мозговые ритмы тоже сравниваются с эталонными записями. Разумная предосторожность: если облеченный доверием человек вдруг станет неадекватен – по субъективных причинам, или же вследствие чужого и враждебного влияния – люк перед ним попросту не откроется.

Перед ними открылся…

На дежурстве находились трое радистов. Вернее, трое операторов дальней псионной связи, называемых радистами исключительно по давней-давней привычке, зародившейся еще до Исхода. Все трое в цивильном, хотя покрой костюмов и напоминал несколько флотскую форму. Во время войны потребность в связи возрастает многократно, во флот и в армию в качестве вольнонаемных привлечены многие связисты из других ведомств.

– Добрый день, господа, – поздоровался полковник с радистами на штатский манер.

Отдавать честь, естественно, тоже не стал, – пожал каждому руку. Несвицкий до сих пор бывал здесь четырежды, и всякий раз повторял эту процедуру. Но лишь сегодня крохотный, телесного цвета предмет отлип от ладони жандарма и тут же прилип к ладони одного из операторов, высокого лысеющего блондина.

Никто ничего не заметил: ни фон Корф, ни остальные радисты, ни многочисленные замаскированные камеры, наверняка с разных ракурсов наблюдающие за этой сценой.

Затем полковник вполне открыто передал мемокристалл с рутинным ежедневным рапортом, адресованным светлейшему князю Горчакову; поинтересовался входящей корреспонденцией на свое имя, – оказалось, что таковой за последние шесть часов не поступало, ни служебной, ни личной. Распрощались, вышли… Всё как всегда.

Дальнейшее предугадать нетрудно. Рапорт Несвицкого, конечно же, отправят, но предварительно скопируют. Дешифровальщики флота, без сомнения, успели расколоть личный шифр полковника, не такой уж и сложный. Однако поломают голову какое-то время: не заложен ли некий тайный смысл в невинных на вид фразах. Едва ли до чего-то докопаются… Несвицкий, по крайней мере, никакого тайного смысла не закладывал.

А кристалл, замаскированный в капсуле телесного цвета и незаметно перекочевавший с ладони на ладонь… Его ждет иная судьба. Вернее, не его, но записанную на нем информацию. Она покинет «Святую Ольгу», замаскированная под побочный сигнал, под помеху, – слабую, едва слышную, отсекаемую пси-фильтрами. Однако настроенный особым образом фильтр вычленит из общего спектра сигнала именно эту помеху, усилит и отправит в декодер…

И стоят те фильтр с декодером отнюдь не в штаб-квартире светлейшего князя Горчакова.

…Потом они с бароном покинули рубку дальней связи (контроль на выходе оказался не менее тщательный, чем на входе), вышли в коридор, вскоре свернули в другой – в длинный и прямой как стрела, не перекрытый люками и ведущий прямиком к каютам жилого сектора; издалека навстречу по коридору шел человек, шел смешной, несколько подпрыгивающей, «птичьей» походкой, точь-в-точь как ходил три дня назад Несвицкий, и полковник успел подумать: «Тоже вновь прибывший?», – и больше не успел ничего: фон Корф застыл как вкопанный, на лице появилось выражение крайнего недоумения, рука флотского контрразведчика после секундной паузы метнулась к кобуре; жандарм тоже дернулся было за пистолетом – автоматически, на рефлексах, позабыв, что оружие на джамп-базе носят лишь контрразведчики и заступающие в караул гвардионцы и десантники; человек уже несся к полковнику и барону длинными прыжками, странно гримасничая – словно отдельные части его лица старались разбежаться в разные стороны и лишь натянувшаяся кожа до поры удерживала их вместе.

Потом загрохотал пистолет барона, выставленный на непрерывный автоматический огонь, первая же пуля ударила бегущего человека в грудь, и действие ее оказалось небывалым и чудовищным, – человек попросту… взорвался! Яркая вспышка ослепила глаза, и ничтожную долю мгновения спустя страшный удар обрушился на Несвицкого и вышвырнул куда-то далеко-далеко, в черную бездонную пустоту…

Потом не было ничего. Возможно, очень долго не было ничего – долгие века, томительные эпохи, потому что времени не было тоже.

* * *

Потом тьма наполнилась звуками, искаженными и громкими; потом появились видения, яркие и непонятные, – но некто, отнюдь не ощущавший себя полковником Отдельного корпуса жандармов, не старался понять, что он видит и слышит, или ему кажется, что видит и слышит. Некто пытался решить один главный вопрос: жив он или мертв?..

* * *

Окончательно полковник Несвицкий пришел в сознание неделю спустя.

3

Виртуальный экран – невесомый, сотканный лишь из разнонаправленных лучей света, – завис под углом сорок пять градусов, так, чтобы лежащему на больничной койке человеку не приходилось напрягать шею, вглядываясь в изображение.

На койке лежал Несвицкий.

Пользоваться визором ему разрешили два дня назад, – очевидно, в целях развлечения. Но развлекаться стереосериалами полковник не собирался. Лишь проглядел выпуски новостей за последнюю неделю, проведенную в беспамятстве, в основном обращая внимание на военные сводки. Вести с космических и наземных фронтов не порадовали. Вполне, впрочем, ожидаемо…

Нет, до поражений дело не дошло, дикторы бодрыми голосами рассказывали об очередных победах доблестных войск Империи. Однако изменился масштаб побед: освобожден от мятежников такой-то город на такой-то планете, доблестным космофлотом в ожесточенном бою уничтожен легкий крейсер противника, и так далее, и тому подобное… Произошло то, что и предсказывали серьезные прогнозисты, в том числе и аналитики Корпуса жандармов: покончить с мятежом одним ударом не удалось, не хватило людских и материальных ресурсов. Эриданский Союз, лишившийся половины обитаемых планет, в том числе и столичной, напоминал сейчас зверя, получившего тяжелую рану, может быть смертельную, – но еще способного подмять и искалечить охотника.

А вот того, на что рассчитывали безудержные оптимисты, так и не случилось: не вспыхнули в тылах Союза восстания в поддержку законной власти, – почти тридцать лет массовых чисток и тотальной идеологической обработки сделали свое дело… Война вступила в затяжную фазу. И, прав был надворный советник Адабашьянц, битва за ресурсы освобожденных планет сейчас куда важнее локальных сражений в космосе. Задача номер раз, как любил говаривать покойный император, не чуравшийся простецких унтер-офицерских выражений. Но нельзя забывать и про сверхзадачу: поиск и возвращение главного сокровища нации, – генетического запаса Империи.

Именно над этой сверхзадачей и ломал сейчас голову Несвицкий, разглядывая мерцающее над головой трехмерное изображение. А заодно и над задачей номер раз, ибо сплелись они в тугой узел…

Зрелище на вирт-экране предстало достаточно эффектное: функционирующий глубоководный передвижной рудник во всем своем размахе. Громадный центральный комплекс уперся в дно восемью огромными лапами-опорами, чуть в стороне возвышался цилиндр обогатительного комплекса – чем-то он напоминал плотницкий костыль, пришпиливший к морскому дну плоский блин основания. Дальше вытянулись три корпуса-близнеца подводной фабрики электролизного восстановления и громоздилось полушарие осадителя… Между циклопическими конструкциями протянулись нити гибких трубопроводов, по которым перегонялась содержащая руду пульпа, и шныряли подводные аппараты класса «бивер» – управляемые телеметрически и напоминавшие загадочных морских животных своими вытянутыми рыбообразными корпусами и двумя парами конечностей-манипуляторов… Временами к фабрике электролизного восстановления подплывал подводный рудовоз за новой порцией обогащенного металлосодержащего раствора.

Всё происходившее в данный момент на экране являлось результатами не реальных съемок, но компьютерного моделирования: именно так представлялась будущая работа рудника его проектировщикам – объединенной группе конструкторов Морской академии и Горного института.

За полтора года до мятежа началось строительство трех первых подводных монстров на специально для того созданных Бородинских верфях на Елизавете… Затевавшийся проект, невзирая на огромные затраты, был жизненно необходим: система Эридана, столь богатая кислородными планетами, оказалась на удивление бедна цезием, и актиноидами, и редкоземельными металлами: скандием, иттрием, лантаном… На всей громадной территории Империи было разведано всего три месторождения монацита – руды, содержащей упомянутые металлы, а заодно и цезий с торием.

Без цезия невозможно создание ионных космических двигателей, мощных боевых лазеров и многого другого. Без скандия и лантана не построить антигравитационную установку. Металл-актиноид торий активнейшим образом используется в атомной энергетике… Запасов двух наземных месторождений не хватало для удовлетворения растущих нужд промышленности Империи. Разработкой подводных залежей Елизаветы-Умзалы предполагалось ликвидировать дефицит столь необходимых для промышленности металлов…

Разразившаяся гражданская война помешала завершить начатое.

В отличие от многих «старорежимных» проектов, этот мятежники завершили… Правда, на свой, так сказать, революционный, манер.

Несвицкий сделал легкое движение левой бровью. Картинка на экране изменилась разительно: не то, что планировали, а то, что получилось в итоге. Центральный комплекс, в проекте весьма громоздкий, но все же не лишенный некоего конструктивного изящества, трудами «красных инженеров» выглядел просто уродливым. Теперь всю конструкцию венчал громадный шар балластного бака – от использования антигравов мятежники отказались (всё для армии, всё для победы, всё для бесчисленных бронетанковых дивизий), и теперь рудник мог передвигаться, лишь заполнив свое чудовищное украшение сжатым воздухом. Исчезли все вспомогательные подводные сооружения, исчезли «биверы» со своими манипуляторами… Вместо них теперь тянулись во все стороны изогнутые суставчатые туннели, похожие на присосавшиеся к морскому дну щупальца громадного осьминога.

«Кракен… – подумал Несвицкий. – Стальной кракен, пожравший Бог ведает сколько народа…»

Радиоактивную руду под водой в Эриданском Союзе добывали не автоматы, как планировалось. Люди. Заключенные из лагерей перевоспитания, военнопленные… Добывали – и сотнями, тысячами гибли от радиации и кессонной болезни. Трюмы рудовозов, прибывавших за новыми порциями концентрата, не пустовали, – были плотно набиты обреченными на быструю смерть людьми.

Сейчас восемь таких кракенов притаились на дне океана. Добыча руды прекращена, каждый подводный рудник ушел с места обычного расположения и превратился в базу сопротивления. Ракетные обстрелы из-под воды, десанты в прибрежные районы…

Выжечь эти гнойники недолго, удар с орбиты достанет рудник даже под трехкилометровой толщей воды. Но где гарантия, что в чреве одного из «стальных кракенов» не хранится вывезенное с Нового Петербурга генохранилище? Места там хватает, даже с излишком – по данным разведки, кроме обычного персонала, на рудниках находятся и остатки войск мятежников, и эвакуированное население нескольких прибрежных поселков.

Несвицкий ломал голову, пытаясь поставить себя на место врагов, понять логику их действий. Задача: спрятать генохранилище на малонаселенной Елизавете-Умзале, – имела много вариантов решения. Слишком много…

Выработанные штольни – протянувшиеся на многие сотни, даже тысячи километров под поверхностью Елизаветы. Иные из них заброшены пару веков назад, входы завалены, никаких карт или хотя бы приблизительных планов не осталось… Идеальное место, чтобы спрятать нечто секретное.

Да и на поверхности хватает неисследованных гор и лесов, сплошные белые пятна на карте – там, где не обнаружились месторождения, интересующие промышленность.

Однако есть одна тонкость… Генные материалы не свалишь грудой в старых катакомбах, хранятся они в достаточно громоздких термостатах, поддерживающих определенную, строго заданную температуру. Аппаратура имеет встроенные источники энергии, однако обеспечить они способны лишь сохранность при транспортировке, но никак не при длительном хранении. Так что секретное хранилище не оборудовать без электростанции приличных размеров. А это – неизбежный выброс тепла в атмосферу, который обнаружить не так уж сложно… Не научились еще делать электростанции со стопроцентным КПД. Но и эта проблема вполне решаемая, – можно использовать для маскировки природный источник тепла, более мощный. Вулкан, например.

Но было ли время для строительства тайника со сложным оборудованием в условиях экстренной эвакуации? Едва ли… Мятежники могли построить его заранее, не торопясь, – если допускали в своих планах неудачный для себя ход войны и потерю столичной планеты. Если же не допускали и не построили, то подводные рудники – идеальное место, чтобы спрятать генохранилище. Уничтожить железных монстров, затаившихся на дне, относительно просто. А вот захватить, не имея подходящей глубоководной техники…

В любом случае отрабатывать придется все варианты. В том числе и такой: мятежники разделили генохранилище на несколько частей.

Лишь Эрладийское нагорье и его рудники можно решительно вычеркнуть из списка объектов разработки. Вывезти туда геноматериалы – значит очень быстро погубить их, надежной защиты от жестких эрладийских излучений покамест не придумано.

…Наблюдая за работой рудника на экране, полковник просчитывал возможные варианты: оказался ли на борту «стального кракена» кто-то из имперской агентуры? Конкретно – из агентуры Корпуса? Если да, то как можно наладить связь с агентами? Ничего конструктивного в голову не приходило…

В углу экрана замигал зеленый треугольник, кто-то желал пообщаться с Несвицким. Движением брови жандарм переключил канал.

Подводный пейзаж исчез, сменившись женским лицом, идеально красивым и оттого несколько безжизненным.

– Михаил Александрович, к вам посетитель, – проворковала экранная девица (полностью виртуальная, ни одной женщины на борту «Святой Ольги» не было).

Несвицкий устроился на койке поудобнее. Первый посетитель… До сегодняшнего дня их к полковнику не пускали.

Вошел фон Корф.

Полковник почувствовал, как непроизвольно напряглись его мышцы. К барону имелось очень много вопросов – после того как его изобретение, «ходячая бомба», по непонятным причинам вышла из-под контроля своих создателей и чуть не отправила на тот свет и жандарма, и флотского контрразведчика.

Рутинные приветствия, рутинные вопросы о здоровье, не менее рутинные ответы… А вопросы висели в воздухе – невидимые, но ощущавшиеся обоими собеседниками очень хорошо, в точности как ощущается накануне грозы разлитое в атмосфере электричество.

Первым сделал ход барон:

– Я прекрасно понимаю, Михаил Александрович, что вы готовы высказать в мой адрес множество попреков и задать не меньшее количество вопросов. Попреки принимаю – все полностью, склонив повинную голову.

Фон Корф и в самом деле на мгновение наклонил голову, но тут же поднял взгляд на жандарма и добавил:

– Однако прошу вашего позволения умолчать о непосредственных причинах инцидента. Хотя, конечно же, как непосредственный мой начальник, вы теперь имеете право потребовать и получить исчерпывающий отчет.

Между слов явственно слышалось: не надейтесь, что таким уж исчерпывающим тот отчет будет. Но Несвицкий изумился другой фразе контрразведчика:

– Начальник?! – он даже приподнялся на свое ложе.

– Именно так. Флаг-адмирал ждет окончательного вашего выздоровления, чтобы объявить обо всем официально, в присутствии всех офицеров джамп-базы. Однако я уполномочен заранее сообщить: Его Величество подписал указы о присвоении вам чина генерал-майора и о награждении Владимиром второй степени с мечами и бантом. А светлейший князь назначил вас военным комендантом Елизаветы с одновременным исполнением обязанностей вице-губернатора и его заместителя по вопросам безопасности. В общем, я, как представитель флота на планете, в вашем подчинении сразу по двум линиям.

Аванс, понял Несвицкий. Очень щедрый аванс, который придется отрабатывать: или он найдет генохранилище, или сложит голову на Елизавете-Умзале, или бесславно закончит карьеру…

– Генерал-губернатор уже назначен? – спросил жандарм.

– Обязанности генерал-губернатора остались за князем Горчаковым.

Оба понимали, что это означает: светлейший князь никак не может де-факто управлять одновременно двумя десятками планет, номинальным главой которых он числится. Вся реальная власть на Елизавете – и гражданская, и военная – окажется в руках одного человека. В руках Несвицкого.

Фон Корф выпрямился во весь рост, щелкнул каблуками:

– Примите мои поздравления, ваше превосходительство!

Несвицкий вздохнул.

Часть вторая

Главное сокровище нации

Глава первая

Власть трудового народа

1

Консервы закончились три дня назад. А сегодня закончились сухари, которые Славик растягивал как мог, уменьшая и уменьшая порции. Оставался мешочек с крупой, но от нее без котелка толку почти никакого, – если долго жевать сырую, то проглотить можно, голод кое-как приглушается, но силы от такой кормежки только убывают.

Нужно выходить к людям. Наткнуться случайно на партизан – на настоящих партизан – надежды не осталось. А может, и нет их здесь, в прибрежной курге… Надо пробираться в поселок и осторожно разведать, что там происходит. Ну и харчами разжиться, разумеется.

Планов на длительную перспективу он не строил. Не понимал, куда и к чему надо стремиться… И кто он такой – не понимал тоже. Кто? Рыбак Славрев Хруслов? Или князь Станислав Игнатьев? Отчего-то сейчас оба этих имени и обе эти личины казались чужими. Не своими, не настоящими – масками, навязанными со стороны. У него даже появилась мысль: начать бы жизнь с чистого листа, уехать далеко-далеко, взять новое имя… Глупость, конечно же, от себя не уедешь.

Много думал о матери. Если она из здешних, из трудяг-рыбаков, то как могла связаться с кровопийцей? Что-то здесь нечисто… Какая-то загадка…

А потом закончились продукты. И вопрос «Кто есть я?» сменился более насущным: «Что мне есть?» Станислав-Славрев, так и не определившись с собственной идентичностью, двинулся к Бугеру.

Пришлось попетлять… Славик кружил и кружил лабиринтом змеившихся по курге тропок и никак не мог выбраться к побережью. Наконец додумался и начал оставлять приметные знаки на всех развилках. Помогло, но на магистральную широкую тропу, поверху огибавшую поселок, Славик выбрался только перед закатом, а к их старому дому подошел уже в полной темноте.

В этой части поселка ни единое окошко не светилось и не раздавалось ни звука. Зато в центре, там где вокруг небольшой площади стояли школа, почта, медчасть и правление рыбхоза, наблюдалось оживление. В свете уличных фонарей мелькали тени, пылал посередине площади большой костер, и даже, показалось Славику, доносились звуки музыки…

Неужели имперский десант развлекается, празднует победу? Не похоже… Надо подобраться скрытно и разведать, но это позже… А первым делом он пополнит запасы провизии.

Увы, в родном доме поживиться ничем не удалось. Пайки в последнее время были скудные, и содержимое буфета Лера, собирая рюкзаки, вымела подчистую. А из холодильника, едва Славик приоткрыл дверцу, потянуло таким зловонием, что стало ясно: весь запас сверхпайковой рыбы протух давно и безнадежно. И лампочка внутри не зажглась – электричества в доме нет, и во всем поселке, возможно, тоже.

Пора было уходить и поискать еду в другом месте, но Славику пришла вдруг интересная мысль… Он спустился в подпол. Съестные припасы хранились там только зимой, но Славик искал не их, подсвечивая вокруг фонариком с изрядно севшей батареей… Ага, вот они, две доски, недавно отодранные и кое-как прилаженные на место.

Догадка оказалась правильной, до конца подъесаул свой тайник не опустошил. Правильной – но бесполезной. Потому что большую часть ниши, выкопанной за дощатой обшивкой подпола, занимал здоровенный металлический ящик. Запертый, разумеется. Славик попробовал приподнять его за один угол. Тяжелый, одному не унести, вдвоем еще стоит попробовать… Замков, которые можно было бы сковырнуть, снаружи не видно. Лишь небольшая прорезь в крышке, для ключа-пластинки.

Попробовать разломать кувалдой или поискать газовый резак? Сомнительно, что такие грубые способы помогут делу. Фальшивый дедушка хитрый, начнешь ломать ящик – тот и взорвется.

Разочарование было велико. Славик и сам не знал, что хотел найти больше: какое-нибудь оружие или же старые документы, проливающие свет на давние отношения матери и отца…

Вполне возможно, что тут лежит всё: и документы, и еще один пистолет-пулемет с запасом патронов… Лежит, да не взять.

Раздосадованный, он пошарил рукой в нешироком промежутке между стенкой ниши и ящиком. И нащупал кое-что!

Вытащил увесистый цилиндр, осмотрел внимательно в свете фонарика, светящего все слабее и слабее.

Ручная граната! Наверняка имперская, в школе на уроках военной подготовки им такие не показывали. Но по размерам и весу можно понять, что противопехотная, не противотанковая. Наступательная или оборонительная? С этим сложнее, по внешнему виду не определить, если система незнакомая… Славик решил на всякий случай считать гранату оборонительной, с увеличенным радиусом разлета осколков. И применить – если придется применить – с осторожностью.

Ну вот, другое дело… Не винтовка, не пистолет, но все-таки кое-что… Человек с гранатой и человек без гранаты – это, знаете ли, два совсем разных человека. Спокойствия и уверенности еще как добавляется.

Он сунул было гранату в боковой карман куртки – нет, не годится, выпадет, если придется бегать и прыгать. Переложил во внутренний. Приделал доски на место, воткнув гвозди в старые отверстия. И покинул дом, который четырнадцать лет считал родным.

Вышел через главный вход, бросил взгляд на причалы. Рыболовные боты почти все на месте, вот и «Ласточка» родимая виднеется, но два малых сейнера со второго причала куда-то подевались… Может забрали при эвакуации, может затопили, чтобы имперцам не достались. Но что за смутно видимая широкая белая полоса тянется вдоль линии прибоя? Он вглядывался и не мог понять: не пена, а что? Он вырос у моря, но никогда ничего похожего в бухте не видел…

Так и не разрешив загадку, Славик решил разведать, что происходит в поселке. И заодно промыслить еды.

Продвигался он к центру Бугера неторопливо, задними дворами, держась в густой тени. Родной поселок казался теперь незнакомым, чужим, опасным… И даже воздух в поселке стол иной – к привычному легкому запаху гниющих водорослей, тянувшемуся от моря, примешивался непонятный аромат. Какой-то химией пованивало, а какой, Славик не разобрался.

Чем дальше он продвигался, тем громче слышались крики. Наяривала гармошка, вторили ей пьяные голоса… Время от времени раздавались вовсе уж оглушительные вопли, перекрывающие весь шум и гам.

Сомнений не осталось: хозяйничают здесь не имперцы. Свои. Мародеры. Повылазили из щелей, проявили гнилое шкурническое нутро.

Ну так и есть… Шуруют в домах, тащат все, что могут утащить… И ведь много их, несколько десятков. Неужели столько людей от эвакуации попряталось? Нет, не похоже, что свои, поселковые, – мужчин слишком много. Изредка мелькают силуэты женщин и подростков, но в основном мужики.

Потом Славик заметил, что мародеры действуют не вразнобой, не каждый сам по себе. Какое-то подобие дисциплины и организации у них имелось: обчищали дома в строгой последовательности, постепенно удаляясь от центра поселка, и все награбленное тащили к медчасти, – там у мародеров был не то штаб, не то склад награбленного. А некоторые самолично в грабеже не участвовали, лишь раздавали указания.

Работали грабители споро. Так к утру весь поселок обчистят, ни одного пропущенного дома не оставят… И если Славик хочет разжиться продуктами, надо их опередить.

Он выбрал дом, далекий от людского копошения, подобрался к нему скрытно. Домишки в Бугере все одинаковые, по типовому проекту построенные, лишь номерами отличаются да пристройками, возведенными жильцами собственноручно. Номер Славик не посмотрел, да и пристройки особо не разглядывал. Потому что вламываться в дом знакомых… ну, неприятно как-то.

Перелез низенький забор, поднялся на крылечко. Дверь заперта, стоило ожидать, – он видел, как мародеры ломали замки и вышибали засовы. Ему шуметь не стоит, лучше попробовать через окно. Славик огляделся – слева приткнулась к дому невысокая пристройка, крытая рубероидом, дровяной сарайчик, похоже. А рядом собачья конура, пустая, по счастью. То, что надо.

Он залез на конуру, с нее на крышу сарайчика, подобрался к окну. Тоже заперто, но вскрыть можно без лишнего шума. Краска на деревянной раме снаружи облупилась, дерево от влаги стало непрочным, легко поддавалось складному ножу. Славик долбил небольшой желоб – так, чтобы можно было поднять лезвием язычок защелки. Продолбил быстро, добрался до язычка, но тот никак не хотел подниматься, пришлось расширять отверстие и использовать рукоять ножа как рычаг. Наконец защелка открылась.

Но проклятая рама от влаги разбухла и словно срослась с оконным проемом, упорно не желая отворяться. Славик дернул раз, другой, – бесполезно. Вцепился в раму двумя руками, расставил пошире ноги, – и рванул изо всех сил.

Подошвы скользнули по рубероиду, Славик почувствовал, как он рвется, как ноги уходят вниз, не встречая опоры… И рухнул внутрь сарайчика вместе с обломками прогнившей крыши.

Хранились там не дрова, – стояли штабелем картонные коробки, и Славик, обрушившись сверху, развалил, рассыпал весь штабель. И это еще полбеды… Но в коробках – судя по звону, с которым те рушились – лежали стеклянные банки, запасенные для солений-варений… Короче говоря, звук жесткой посадки был слышен во всем Бугере. А заодно во всех окрестностях – и в курге, и на взморье.

Тут уж не до продуктов, надо уносить ноги, и как можно быстрее. Легко сказать… Дверь сараюшки была не заперта, но открывалась внутрь. Вернее, не открывалась, подпертая рассыпавшимися коробками. Славик лихорадочно отшвыривал их в сторону, с груды скатывались новые, он отшвыривал их тоже, уже не обращая внимания на звуки, которыми сопровождалась торопливая работа.

Наконец дверь приоткрылась, нешироко, только-только проскользнуть подростку.

Славик проскользнул – и тут же угодил в цепкие объятия человека, поджидавшего его за дверью.

Он рванулся – бесполезно, хватка у вцепившегося в него была поистине медвежья. Руки оказались плотно притиснуты к телу, ребра чуть не трещали.

– Сюда-а-а-а!!! Шпиёна поймал! – проорал над ухом незнакомый голос, обдав Славика ядреным перегаром.

2

Собрание подпольной комсомольской ячейки происходило в одном из домов Стахановки, пригорода Красногальска. Вернее, во флигеле, пристроенном к дому. Напоминал тот флигель не то беседку, не то веранду странной шестиугольной формы: огромные окна с частыми переплетами, сейчас занавешенные, в центре помещения – большой круглый стол, окруженный стульями, у стен приткнулись два диванчика. Никакой иной обстановки в единственной комнате флигелька не имелось.

Вокруг стола на стульях и диванчиках сидело восемь человек, шесть парней и две девчонки. Атмосфера на собрании царила нездоровая… В самом прямом смысле – табачный дым стоял столбом, хоть топор вешай. Стол был уставлен стаканами, пустыми консервными банками, используемыми в качестве пепельниц, а еще там стояла здоровенная шестилитровая банка с «зеленухой» – так именовалась бражка из бобосои, и в самом деле обладавшая зеленоватым оттенком.

– Зачем это? – указав на банку, недоуменно спросила Юлена, когда обмен приветствиями между собравшимися и вновь прибывшими завершился.

Ответил Вилен, бывший одноклассник, приведший ее сюда:

– Для конспирации! – произнес он со значением. – Нагрянут вдруг жандармы – а у нас все тип-топ, день ангела празднуем! Чей нынче день ангела?

– Мой вроде, – откликнулся один из парней, в лицо его Юлена знала, но имя не помнила. – Но послезавтра…

– А мы досрочно отметим, по-стахановски, – хохотнул Вилен. – Присаживайся, Юлька, присоединяйся… Ты пока что тут по моей рекомендации на правах кандидата, но как пройдешь собеседование с секретарем, – он кивнул на высокого плечистого парня, даже шапочно Юлене не знакомого, – так на следующем собрании проголосуем о приеме…

Она опустилась на стул, ей тут же налили штрафную – исключительно в целях конспирации, разумеется. А то нагрянут жандармы, а она одна трезвая, с чего бы вдруг?

Юлена осторожно пригубила стакан, допивать не стала. Члены ячейки, судя по лицам, речам и уровню «зеленухи» в банке, правила конспирации соблюдали строжайше. К тому же Юлена заметила бутыль, притаившуюся позади емкости с брагой. В бутыли оказалась мутноватая жидкость – производная от той же «зеленухи», полученная в результате перегонки. Конспираторы…

Разговор, прерванный приходом Юли и Вилена, продолжился. Она слушала и не могла взять в толк: чем же занимаются эти подпольщики? Болтали обо всем: о ценах во вновь открывшихся коммерческих магазинах, о некоей Сталене, потерявшей всякий стыд и крутящей со всеми парнями подряд, о трицикле, что некий Славрев спас из разбомбленного крайкомовского гаража и вот-вот приведет в рабочий вид, – ух и покатаемся тогда!

Лишь о борьбе с имперцами не прозвучало ни слова.

Может, нет к Юлене доверия, кандидатка все-таки, – вот и треплются при ней о чем ни попадя, а о главном молчат? Решила пока помалкивать и она.

В бессмысленном трепе прошло часа полтора. Самогон закончился, да и «зеленуха» в банке плескалась уже у самого дна.

– Пора закругляться, товарищи, – сказал секретарь (Юлена поняла из разговоров, что звали его Левор). – Сдаем взносы и расходимся.

Лица у собравшихся стали недовольными. Похоже, они рассчитывали еще посидеть, потрепаться… Но секретарь поторапливал:

– Давайте, давайте, раскошеливайтесь, а не то в следующий раз газировку будем пить для конспирации.

Взносы платили обычными шахтерскими бонами, но с имперской надпечаткой, с жирным орлом посередине. У Юлены таких – с орлом – не оказалось. Без орла, впрочем, тоже. Левор успокоил:

– Тебе пока платить не надо. Вот если пройдешь собеседование…

– Когда оно?

– Зачем тянуть… Сегодня и побеседуем.

Конспираторы прощались, расходились, – кое-кто уходил в одиночку, девушки на пару с парнями. Вилен, уходя, подмигнул и пожелал удачного собеседования.

Они остались вдвоем. Левор поднялся, убавил свет лампы, проверил, как задернуты шторы, задвинул засов на двери, ведущей в дом, и опустил крючок на другой, выходящей в сад. В общем, дал понять, что разговор предстоит нешуточный, не чета звучавшим недавно. Затем спросил, закуривая:

– Чем ты у нас в ячейке заниматься намерена?

Юлена замялась… Вообще-то она рассчитывала, что это ей здесь все растолкуют, объяснят, поручат первое задание… Но вопрос задан, надо отвечать.

– Ну… Я думаю, для начала листовками стоит заняться. Сначала хотя бы рукописными, а потом множительную технику раздобыть… И приемник тоже, наши сводки принимать, до людей доводить.

Она вспомнила переметнувшегося к имперцам дядю Седю, других перебежчиков… И добавила:

– А еще надо списки всех пособников и изменников составить. Чтобы никого не забыть, когда наши вернутся. Хотя можно и не ждать, можно самим… Оружие нужно доставать. По местам недавних боев пройти, ребят привлечь, кто разными самоделками занимался…

Левор до сих пор слушал молча, кивал, но когда речь зашла об оружии, загасил бычок в банке-пепельнице и заговорил сам:

– Правильно мыслишь, Юлена. Оружие – сейчас главное. Только вот с местами боев не выгорит. Трофейная служба имперцев там все первым делом прочесала, мелким ситом просеяла… Но есть идея получше. Сейчас вернусь и расскажу…

Он прошел в дом, быстро вернулся с каким-то рулоном, снова запер за собой дверь. С сомнением поглядел на стол, на грязные стаканы, на лужицы пролитой браги.

– Пересаживайся, – кивнул Левор на один из диванчиков, – там посмотрим…

Они уселись рядышком, развернув лист на коленях. Юлена разглядела в тусклом свете лампы: топографический план какого-то объекта, причем выполненный в высшей степени профессионально. Здания, сооружения, подъездные дороги, какие-то значки, ей неизвестные…

– Это склады ОРСа в Стахановке, – объяснил Левор. – Там имперцы устроили арсенал для трофеев. Оружия – нашего, привычного – можно с большим запасом взять. И боеприпасов. А остальное взорвать. Но люди нужны… Надежные, обстрелянные, к борьбе готовые. Нашу-то ячейку сама видела – не бойцы, информацию в городе собирают, а на большее не годятся… Есть у тебя парни подходящие на примете?

Юлена с сожалением ответила, что таких знакомств не имеет… Два последних года провела вдали от Красногальска, а старые знакомые в большинстве своем разъехались кто куда, одни в армии, другие в больших городах, на учебе…

– Нет так нет… – вздохнул Левор, сворачивая рулон и отставляя в сторону. – Но ты сама-то к борьбе готова? На все пойдешь для победы?

– На все, – уверенно заявила Юлена.

– Точно на все? Проверим…

Она почувствовала руку Левора у себя на плече. Потом рука скользнула вниз, в вырез блузки.

– Ты что?! – возмущенно вскрикнула Юлена.

Он толкнул ее на диванчик, навалился сверху. Пропыхтел:

– Совсем-совсем на все?

Ленор был тяжелее, значительно сильнее, от него мерзко пахло «зеленухой». Она извивалась, пытаясь освободиться, ничего не получалось. Потом все-таки высвободила правую руку – и наотмашь полоснула ногтями по роже секретаря.

– Сучка!!!

Он отпрянул, и тут же левый глаз Юлены вспыхнул огненным фонтаном.

– Сучка! Сучка! Сучка! – выкрикивал Левор, с каждым выкриком награждая ее размашистыми ударами.

Бзиньк! – банка с «зеленухой» разбилась о секретарскую голову, оставив в руке Юлены лишь горлышко.

Жаль, была не полная, не удалось даже оглушить… Ленор поднялся на четвереньки, по лицу стекали кровь и брага.

– Убью… – прошипел он негромко и страшно.

Юля не стала дожидаться выполнения угрозы, обежала стол с другой стороны, откинула крючок с наружной двери, выскочила в ночь…

Сад, незапертая калитка, выводящая на улицу… Никто Юлену не преследовал. Зато кое-кто поджидал – из густой тени забора выдвинулась смутно видимая фигура… Да что ж за вечер такой выдался? Она отшатнулась.

– Не бойся! – прозвучал голос, уже слышанный сегодня.

Затем Юлена в свете дальнего фонаря узнала невысокую худощавую фигуру и светлые волосы парнишки из ячейки. Зарев, кажется… Точно, Зарев. На сегодняшнее собрание он пришел еще позже Юлены, и был там самым тихим и незаметным, да и на брагу с самогонкой не особо налегал.

– Побеседовала? – спросил Зарев. – Хорошо, что я задержаться решил… Как чувствовал, чем собеседование ваше закончится.

Юлена молчала. А что тут сказать? Думала, и вправду подпольщики, а оказалось… тьфу…

– Пойдем, до дома провожу.

– Не надо!

Хватит на сегодня… Провожаний, собеседований, – всего хватит.

– Надо. И куртку мою накинь, не свети тут…

Она опустила взгляд, посмотрела на блузку, вернее, на ее остатки, – и решила принять предложение. Что она увидит, когда доберется до зеркала, Юлена примерно представляла. От левого глаза уже можно прикуривать, над бровью кровоточащая ссадина… Красавица.

Шагать пришлось долго, Морозовка и Стахановка расположены с разных сторон Красногальска, а через центр городка идти было нельзя – комендантский час, патрули. Пробирались кружным путем, окраиной. Шли молча, Зарев несколько раз пытался начать разговор, Юлена отмалчивалась.

Но потом он сказал такое, что никак нельзя было оставить без ответа.

– План арсенала Левор показывал? Про надежных ребят выспрашивал?

– Показывал… – протянула Юлена.

Ну и секретность тут у них… Все всё про всех знают…

– А ты? Назвала кого-нибудь?

Юля решила, что тайн никаких не разгласит, и пересказала в двух словах свой разговор с секретарем.

– Это хорошо… – резюмировал Зарев. – И что на собрании молчала, тоже хорошо. В ячейке – трое стукачей. А может и больше, я еще не всех вычислил.

Вот даже как… И почему Юлена не удивилась?

– Левор тоже? – только и спросила она.

– Тоже. Не то на жандармов работает, не то на армейскую контрразведку.

– Ребят я ему не назвала, а вот про себя наболтала… Про листовки, про оружие… Дура.

– Сдаст. Даже не из-за болтовни – из-за этого…

Зарев кивнул на остатки ее блузки – Юлена, увлеченная разговором, позабыла, что нужно придерживать полы куртки.

– И что делать? – спросила она, торопливо запахнувшись.

– Придешь домой, отдохнешь, отоспишься. А в завтра в десять утра иди по тропинке, что ведет к восьмому террикону. Я подойду.

– Подойдешь – и чего?

Он остановился, внимательно посмотрел на Юлену.

– Чего, чего… Чевочка с хвостиком! Прикинемся, что у нас свидание. Что гуляем по укромным местам, где никто целоваться-обжиматься не помешает…

«Ты хоть школу-то закончил, кавалер?», – скептически подумала Юлена, но ничего не сказала. Зарев посоветовал:

– Ты, главное, фингал замажь, а то не поверит никто, что в таком виде на свидание собралась.

– А потом?

– Потом и узнаешь.

Опять конспирация… Ладно хоть без выпивки на этот раз обойдется.

Провожать себя до дома она не позволила. Распрощались на окраине Красногальска – дальше начиналась родная Морозовка, где все Юлену знали и еще много лет назад запомнили: обижать младшую сестру пятерых братьев крайне вредно для здоровья…

3

Удивительно, но обыскать Славика схватившие его люди не додумались. Не ожидали, наверное, что у паренька может оказаться оружие. И граната осталась во внутреннем кармане. Правда, толку от нее ноль, когда тебя ведут по улице с заломленными назад руками. Но ведь когда-нибудь отпустят…

Вели его в центр поселка, прямиком к медчасти. Теперь Славик мог разглядеть мародеров вблизи. Мелькнула пара знакомых лиц – свои, поселковые, но остальные чужаки. Некоторые в бело-черных комбинезонах перевоспитуемых, на других вроде и цивильная одежда, но схожая и покроем, и цветом… Где-то Славик такую уже видел, а где именно, припомнить не мог. Потом вспомнил и сообразил: это же спецпереселенцы с Реоны, что жили километрах в пятнадцати вверх по реке. Вроде и не лагерь там был, да разница небольшая – те же бараки, только без вышек и без колючки вокруг, та же работа на износ, без выходных на карьере, покидать поселение запрещено, а бежать… Попробуй-ка сбежать и спрятаться на другой планете, где все вокруг чужое и незнакомое.

Теперь пришел их час. Отыгрываются.

Оружия у грабителей было немного, в лучшем случае у одного из десяти. Так себе оружие – охотничьи дробовики да карабины старого образца, повсеместно замененные в войсках на «гауссовки» и сохранившиеся на вооружении лишь в охранных и конвойных частях. Взводу ревармейцев хватило бы нескольких минут, чтобы разогнать всю ораву. Да только где ж тот взвод…

На площади пылал громадный костер, сложенный из обломков мебели, и жарилась над ним здоровенная туша. Запахом тянуло таким, что желудок Славика немедленно и ультимативно потребовал ужин. А заодно и пропущенные обед с завтраком.

«Корову жарят, сволочи», – подумал он тоскливо. Коровы на Умзале были большой редкостью, и в Бугере держали двух не для мяса, исключительно для молока, для малышни из яслей…

Время от времени к туше подходили люди, отрезали сверху прожарившиеся ломти мяса, тут же их съедали под спирт, употребляемый прямо из больничных колб. Славик отвернулся, чтобы не захлебнуться слюной.

И увидел…

Сначала он не понял, что увидел, непонятные какие-то скульптуры у больничной стены, по обе стороны от входа. Похожие на те, что ему доводилось видеть в музее атеизма, – странно, никогда здесь никаких скульптур не было…

Нет, наверное, он все понял с первого взгляда…

Просто мозг ни в какую не желал принимать увиденное и понятое.

Широко раскинув руки, у стены стояли люди. Двое. Мужчина и женщина. Полностью обнаженные.

Хотя кого он обманывал… Не просто стояли. Были приколочены к стене, Славик прекрасно видел гвозди-двухсотки, пробившие ладони и предплечья и загнутые вверх. Видел струйки крови, змеящиеся вниз по стене от ранок.

Головы распятых бессильно свешивались, лица были плохо видны, но женщину Славик сразу опознал, не часто встречаются женщины столь громадных размеров, а в Бугере так вообще была одна-единственная: Реслава Энгельсовна, директриса их школы…

Мужчина показался незнакомым.

Конвоиры заметили, куда уставился Славик. И остановились, перестали подталкивать. Полюбуйся, дескать.

Он не хотел, совершенно не хотел любоваться… Но и взгляд отвести не мог.

Впервые он видел голую женщину так близко. Картинки в имперских журнальчиках, чудом избежавших сожжения и бродящих по рукам у старшеклассников, не в счет. И подглядывание за купающимися девчонками не в счет, что там разглядишь издали…

Но никакого томления, возникавшего при перелистывании замусоленных журналов, Славик не ощутил при виде громадных грудей, свисающих на объемистый живот Реславы.

Директрису он не любил, а в иные моменты своей хулиганистой биографии так и попросту ненавидел. И желал порой, что скрывать, ей самых нехороших вещей… Но такого даже представить не мог.

К казненным нетвердыми шагами приблизился человек, судя по одежде – спецпереселенец. В одной руке он сжимал длинный нож с насаженным куском жареной говядины, в другой – факел. Даже не факел, просто пылающую с одного конца палку, выхваченную из костра.

Переселенец широко разинул рот и ополовинил порцию жаркого, энергично задвигал челюстями. И, не прекращая жевать, плотно прижал горящий конец палки к животу распятого мужчины.

Тот поднял голову и закричал. Голос был хриплый, сорванный, звучал уже не так громко, но Славик сообразил, чьи крики, перекрывающие шум и гам, не столь давно доносились до другого конца поселка.

Одновременно он узнал кричавшего мужчину. С запозданием, никогда не видел того без очков, без роскошной седой шевелюры и окладистой бороды. Сейчас очки исчезли, от бороды и шевелюры уцелели лишь клочки обгоревших волос.

Главврач их больнички, он же и хирург, и педиатр, и терапевт… В общем, негусто было в Бугере с медицинскими кадрами. Происходил доктор из недобитков – бывший столичный медик, сосланный сюда на перевоспитание. Перековываться не желал, на имя Всемирпрол не откликался, только на Бориса Максимовича. Жители терпели, никуда не сигнализировали, врач-то знающий, такого еще поискать, а болячки у всех случаются.

Спецпереселенец отправил в рот остаток мяса, приблизился к директрисе. Ткнул палкой и ее, но Реслава Энгельсовна не отреагировала, даже голова не дернулась. Бандит казался разочарованным: неужто жертва умерла и игра так быстро закончилась? – прижигал снова и снова, с тем же результатом. От костра ему посоветовали, куда тыкнуть, – посоветовали заплетающимся языком и словами, которым в школе не учат… Переселенец осклабился, несколько раз взмахнул успевшим погаснуть факелом – угли на конце палки вновь налились красным – и стал прилаживать его между ног директрисе. Резко запахло горелым волосом.

Славик сам шагнул к дверям, буквально потащив за собой конвоиров. – те не стали упираться. Ни вправо, ни влево он не смотрел, только перед собой – и увидел знамя, болтавшееся на какой-то кривоватой палке прямо над входом в больничку. Не красное, и не имперское, а двуцветное полотнище, не то бело-синее, не то желто-черное, в свете костра толком не разглядеть.

Его провели через регистратуру, разгромленную и заваленную награбленным барахлом, – здесь было темно, помещение освещали только отблески пылавшего на улице костра. Затем впихнули в смотровой кабинет, – в командный пункт грабителей по нынешним временам. Там, вокруг небольшого стола, заставленного выпивкой и закусками, столпились несколько человек. Главари… И в отличие от подчиненных, все до одного с оружием. Комнату освещали несколько свечей и пара керосиновых ламп, электричества в поселке и в самом деле не было.

– Во, шпиёна словили! – доложил пропитой голос из-за спины Славика.

– Да какой с него шпион, – укоризненно произнес один из стоявших у стола. – Обознались вы, ребятки… Отпустите его. И ступайте отсюда, не отсвечивайте.

Голос показался знакомым, Славик вгляделся – ну точно, Угрюм. Сразу и не признал – вместо привычной рыбацкой телогрейки единоличник напялил шикарный пиджак, уже лопнувший под мышкой и заляпанный спереди жирными пятнами.

Был здесь Угрюм за главного, или просто в большом авторитете, но в любом случае хватка разжалась, руки Славика почувствовали свободу.

Угрюм подошел, оглядел Славика с ног до головы, пробормотал задумчиво:

– Не поперся, значится, в рудовоз… Молодца, молодца…

И вдруг спросил резко, как выстрелил:

– Где дед?!

– Не знаю, – честно ответил Славик. – В курге где-то прячется.

– В курге, значится… курга большая, прятаться долго можно… – пробормотал Угрюм прежним тоном, словно и не было вопроса-выстрела.

Он подошел к столу, набулькал стакан, выпил. Продолжил:

– А мне сдается, что не в курге он, поближее чуток… Парамоша!

– Э-у? – невнятно откликнулся Парамоша, рот был набит закуской.

Славик узнал его – один из троицы, подходившей в день эвакуации к «Ласточке», стоявшей у причала. Высоченный, плечи покатые, ручищи длинные, кисти чуть ли не у колен болтаются… И рожа приметная, малоподвижная, – когда говорит, только губы шевелятся.

– А возьми-ка ты, Парамоша, кого потрезвее, и пошукайте его благородие с девчонкой по пустым халупам… Где-то рядом они, нутром чую, не послал бы старый пацана одного…

– Потрезвее… х-хе… – с большим сомнением протянул Парамоша. – Пошукаем, лады… Валить его сразу?

– Тебе б тока валить… Не стрелять ни в коем разе. Культурно растолкуй благородию – внук его, значится, у нас. И для разговора пригласи.

– А с девкой что?

– Что хочешь… Ты старого предоставь, а до девки мне дела мало.

– Х-хе… – сказал Парамоша, забрал одну керосинку и вышел.

Судьба подъесаула и Леры не встревожила Славика, – понятно же, что никого бандиты не найдут в пустых домах… Но тайна фальшивого дедушки оказалось не такой уж тайной. Угрюм ее знал, по крайней мере частично, – о князьях Игнатьевых он, похоже, не ведал.

– Ну вот и ладненько, – довольно произнес Угрюм и повернулся к Славику. – А ты подходи к столу, подкрепляйся. Не чинись, все свои кругом.

Есть хотелось люто. Но… Нельзя с ними. Неправильно… Нечего с бандитами и убийцами за одним столом награбленное да наворованное уплетать.

– Я не голодный, – соврал Славик, постаравшись, чтобы голос не дрогнул.

– Вольному воля… Тогда просто посиди, отдохни. Ты, я погляжу, парень-то прыткий, боевой… Не думаешь в армию нашу вступить? В партизанскую? За власть народную, значится, супротив паразитов бороться?

Славик народную власть представлял немного по-другому, но не стал спорить и задавать вопросы, промолчал. Угрюм, напротив, хлобыстнул еще стакан и стал разговорчив.

– Народ ведь это не шишки партийные с комисаришками, не-е-е… И не благородия с очкариками образованными да с мамзельками расфуфыренными… Народ – это мы. Кто своим трудом от земли, от моря, от курги кормится – и их всех кормит, паразитов. Смекаешь? Прыщ какой-нить из парткома тот же паразит, что и помещик. Ничего не делают, а пьют в три горла и жрут от пуза. А мы их, паразитов, – к ногтю!

Он вновь приложился к стакану и продолжил излагать политическую программу борцов за народную власть: долго вещал про возвращение награбленного паразитами, про то, что все города – гнойники, язвы, и надо их выжигать каленым железом, а городских паразитов к земле поближе, чтобы сами свой хлебушек растили, а не у народа норовили изо рта вырвать… И другие планеты, Умзалу закабалившие, все соки из нее тянущие, – тоже паразиты. Умзала и без них проживет, а вот они без нее пусть попробуют перебиться. И Союз коммунячий, и благородия имперские, – сами пусть живут, сюда пусть не суются. Потому как теперь, когда народ трудовой за оружие взялся и в армию сбиваться начал, от Умзалы все они лишь одно получат – два метра землицы. Пусть лежат в ней, удобряют, хоть какая-то от паразитов полезность будет.

Подручные Угрюма слушали внимательно, не перебивали (не забывая, впрочем, наливать и закусывать). И Славик слушал, а что ему еще оставалась делать?

Закончил Угрюм неожиданно:

– Да тока не срастается тебе, паря, за дело народное воевать… От Парамоши ни слуху, ни духу… Не иначе благородие и впрямь в курге остался. Придется его выманивать… А приманкой ты, паря, станешь. Будем от тебя на площади по кусочку резать: то ухо, то палец. И по трансляции, значится, твои вопли на всю округу передавать. Заявится старый, не выдержит…

Славик ему поверил сразу: не на испуг берет, что сказал, то и сделает. Для того Угрюм, наверное, и приладил два распятия у дверей своего штаба, чтобы все и сразу ему верили… Чтобы понимали: шутки кончились.

– Да ты погодь лицом бледнеть, погодь, может еще сыщет его Парамоша.

Но Славик хорошо понимал, в какую ловушку угодил. Парамоша никого не найдет и не приведет, а Угрюм как сказал, так и поступит, за ним не заржавеет. И никто не спасет. Спасаться надо самому.

– Не будет по-твоему! – сказал он громко и скрестил руки на груди.

Наверное, со стороны это показалось глупыми словами и глупым жестом мальчишки, да и голос сорвался, фраза прозвучала совсем не так гордо, как хотелось… Плевать. Главное, что рука оказалась рядом с гранатой, и никто ничего не заподозрил.

В следующее мгновение Славик оказался под прицелом шести или семи стволов, вскинувшихся от его резкого движения. Затем стволы медленно опустились – когда их владельцы разглядели, что сжато в пальцах руки, протянутой в их сторону.

Предохранительное кольцо от гранаты.

Саму гранату Славик тоже держал так, чтобы ее было видно. Рычаг прижимал большим пальцем, изо всех сил, даже костяшки суставов побелели…

– Бросайте оружие! Туда, в угол! – Голос Славика звенел, как струна, готовая лопнуть. – Живо! Взорву всех!

План был прост: разоружить всю компанию и выскочить за дверь. И бежать со всех ног, а если кто сунется преградить путь – опять-таки продемонстрировать гранату с сорванным кольцом… Ну а потом помогут ночь, темнота и хорошее знание местности.

Металл тяжело ударялся о доски пола… И лишь одно оружие – пистолет с коротким толстым стволом – осталось в руке своего хозяина. В руке Угрюма.

– А ты меня не пужай, – негромко произнес он. – Я пуганый, и битый, и смертушке в глаза наглядевшийся… Не забоюсь твоей железяки. Ты ее сам бойся… Больно ведь будет, когда кишки наружу выворотит. Хорошо, коли осколок башкой словишь, а коли нет? Долго ведь подыхать будешь, долго и страшно, ох как страшно…

Угрюм говорил и приближался к Славику тихонько, коротенькими шажками.

Мысли в голове Славика метались стремительно, как пойманные салангасы в садке. Что делать? Броситься за дверь? Так ведь успеет всадить пулю в спину… Или в ногу, учитывая план по медленному расчленению…

Нет уж, лучше погибнуть от взрыва, чем день за днем терять куски плоти от ножа Угрюма.

– Стоять! – завопил Славик, подняв гранату над головой. – Взорву!!!

Наверное, было в его лице и голосе нечто, заставившее Угрюма поверить… Остановился.

– Не дури, давай бортами разойдемся, чтоб никому не обидно… – медленно произнес бандит. – Ты чеку, значится, аккуратненько сунь обратно, и на пол дуру ложи… А я шпалер туда кину, в угол. И иди своей дорогой… Лады?

Ищи дураков… Как только Славик положит гранату со вставленной чекой на пол, за жизнь его никто и скорлупы от ореха не даст… Но Угрюм с пистолетом расставаться тоже не собирался, а долго патовая ситуация не продержится – палец, прижимавший рычаг, уже начал уставать.

Остается одно – все-таки швырнуть гранату под ноги Угрюму. Тут уж тому станет не до стрельбы, тут бы успеть отпрыгнуть в угол и залечь… Или попытаться схватить гранату и вышвырнуть в окно.

А Славик стоит ближе всех к двери и успеет выскочить, спастись от осколков. Но только в том случае, если граната обычная, с запалом-замедлителем. А если ударного действия – никакой паузы не будет, рванет сразу же, едва ударится об пол.

Ну значит судьба такая…

– Брось пистолет! – попробовал он в последний раз решить дело миром.

– Вставь чеку, – парировал Угрюм.

Славик резко взмахнул рукой.

Граната ударилась об пол.

И тотчас же взорвалась.

Глава вторая

Первая заповедь пилотов

1

Море на Новой Ливадии отличалось от морей и океанов Умзалы. Отличалось кротким характером, шторма случались крайне редко – неудивительно для планеты с почти нулевым наклоном оси вращения, к тому же с поверхностью, на девяносто пять процентов состоящей из водной глади. Негде здесь зарождаться штормам и тайфунам, легкий бриз уже позволял считать день ветреным…

Волны ласково лизали берег. Вдоль уреза воды шагали двое, беседовали на ходу. Один – невысокий, худощавый – в полковничьей форме гренадера-гвардионца, на груди скромный набор наград: два боевых ордена. Второй носил парадный мундир генерал-майора Отдельного Корпуса и иконостас на груди имел куда более внушительный.

Однако именно полковник отдавал распоряжения генералу. Потому что первый был Александром VI, Божией милостью монархом и самодержцем Эриданской Империи. А второй – Михаилом Александровичем Несвицким, вице-губернатором и военным комендантом отвоеванной у мятежников Елизаветы.

Разговаривали на ходу, подобно Аристотелю, беседующему с учениками. Однако не по неведомой прихоти Императора, – день Его Величества буквально расписан по минутам, и вице-церемонимейстер с преогромным трудом нашел время для аудиенции, совместив ее с всенепременной утренней прогулкой: двадцать три с половиной минуты, господин генерал-майор, и ни секундой больше.

Разговор шел деловой, без вступительных политесов и без полагающихся по этикету формальностей. Тон его Император задал уже второй своей фразой:

– Я прекрасно знаю, Михаил Александрович, как офицеры Корпуса и других разведывательных и контрразведывательных структур относятся к рескрипту, запрещающему любую несанкционированную деятельность в отношении хултиан.

Прямого вопроса не прозвучало. Но Император глянул на жандарма вопросительно и явно ждал ответа.

– У меня, Ваше Величество, никогда не возникало искушения нарушить какие-либо пункты означенного рескрипта, – осторожно произнес Несвицкий.

– Знаю. Знаком с вашим послужным списком. Но знаком и с «первой заповедью пилота», так кажется она у вас называется? Не напомните точную формулировку?

– Если соблюдение инструкции грозит аварией, нарушай инструкцию, – напомнил Несвицкий без особой охоты.

– Именно… Я хочу дополнить это правило применительно к хултианскому вопросу: несоблюдение в данном конкретном случае может предотвратить аварию, но спровоцировать катастрофу. Катастрофу всей нашей цивилизации.

Несвицкий вздохнул, постаравшись сделать вздох незаметным для Императора. И без того третье десятилетие живут при катастрофе, – при долгой, растянувшейся на годы, но все же катастрофе.

Затем Император начал задавать вопросы. Короткие и конкретные, подразумевавшие такие же ответы. Об операции на Новом Петербурге, о ситуации на Елизавете-Умзале. У Несвицкого создалось впечатление, что монарх либо держал под личным контролем обе проблемы, либо хорошо подготовился именно к этому разговору… По крайней мере информацией, сообщенной бароном Корфом на борту «Святой Ольги», Александр VI владел в полном объеме. Что наводило на определенные размышления…

Жандарм на мгновение смутился, сообразив, чем занимается: прокачкой Императора. Да уж, привычка вторая натура… Отвечал он быстро, не задумываясь. Но очередной вопрос Императора сбил-таки Несвицкого с толку.

– Насколько вероятность, что силой, противостоящей Корпусу в его попытках установить маршрут эвакуации генохранилища, стали хултиане? Там, на Новом Петербурге?

– Мне никогда не приходила в голову такая версия, Ваше Величество, – ответил генерал-майор после секундной паузы. – Моим коллегам, насколько я знаю, тоже. Не столько по причине рескрипта двадцать седьмого года, сколько…

Он вновь на мгновение замялся.

– Я понимаю, – быстро сказал Император. – Вы полагали, что столкнулись с глубоко законспирированной агентурой флота или армейской разведки… Но я черпаю информацию не только из официальных докладов указанных структур и Корпуса. И у вас, и во флоте, и в армии имеются «очи государевы», не афиширующие свою связь с Личной канцелярией. И есть все основания утверждать, что вы имели дело не с флотскими и не с армейскими агентами. Тогда с кем?

Конкретный вопрос прозвучал. Пришлось отвечать.

– Кроме хултиан, возможны и другие варианты, – сказал Несвицкий. – Спецслужбы Союза и стоящая за ними часть расколовшейся элиты, например.

– У вас есть данные о таком расколе?

Тон подразумевал, что у самого Императора подобных данных нет. Несвицкий не стал говорить, что в годы перемирия расколы на военно-политическом Олимпе мятежников случались постоянно. Наверняка Александр VI информирован не хуже. К тому же те расколы быстро ликвидировали вместе с раскольниками, и до низов потрясения, грохотавшие в высших сферах, почти не докатывались. Тот или иной деятель переставал упоминаться в официальной хронике и спрашивать о его дальнейшей судьбе считалось у жителей Союза крайне дурным тоном.

– Данных нет, – честно признал жандарм. – Но можно допустить, что после быстрой череды военных поражений какой-либо комплот в верхах Союза мог сложиться за считанные дни, или даже часы. Прибрать к рукам генохранилище в качестве личного страхового полиса – вполне логичное решение для людей, не желающих отправляться в небытие вместе с Союзом.

– Допустить можно многое… – задумчиво сказал Император. – Нельзя допустить лишь одного: чтобы главное сокровище нации безвозвратно пропало.

Двадцать три с половиной минуты истекали. И прогулка, и аудиенция близились к завершению. Император и жандарм подошли к тянущейся вверх лестнице, вырубленной в скальном обрыве. Вернее, под лестницу сооружение лишь было стилизовано, нижняя площадка на деле являлась гравиподъемником, способным очень быстро доставить пассажиров наверх.

Но монарх не спешил. Остановился, произнес, глядя в упор на Несвицкого:

– Вам, Михаил Александрович, я разрешаю отступать от положений рескрипта двадцать седьмого года. Только на Елизавете и только в тех действиях, что напрямую касаются поисков генохранилища. Следуйте «заповеди пилота», нарушайте инструкцию смело, но обдуманно, поскольку авария в данном случае равносильна полной катастрофе. Но имейте в виду: в случае вашей ошибки ставить под угрозу сотрудничество с хултианами у меня права нет. Вы понимаете всю тонкость ситуации?

– Понимаю, Ваше Величество. Любые действия в указанном направлении станут исключительно моей личной инициативой, за кою я готов нести полную ответственность.

– На самом деле не совсем личной… Есть еще несколько человек в различных структурах, уполномоченных мною расследовать роль хултиан в исчезновении генохранилища. Возможно, кто-то из них обратится к вам. Возможно, очень скоро.

– Как я их узнаю и отличу от людей, никаких полномочий не получавших?

– Пусть паролем станут слова… допустим, «первая заповедь». Произнесенные в соответствующем контексте.

– Слишком расхожее словосочетание, Ваше Величество. Возможны ошибки, вероятность их невелика, но в подобном деле любые случайности должны быть исключены.

– Действительно… Тогда… «Первая заповедь вивисектора» вас устроит?

– Более чем, Ваше Величество.

Да уж, слова неординарные, случайно не мелькающие в разговорах… Но с чего бы Императору пришла в голову такая ассоциация?

– Я надеюсь на вашу осторожность и решительность, – произнес монарх тоном, намекающим, что все действительно важное уже прозвучало. – На то, что вам придется не отвечать за ошибки и промахи, а принимать заслуженные награды.

Александр VI шагнул на подъемник. И во время быстрого и бесшумного подъема произнес:

– Есть один вопрос, который вы, Михаил Александрович, мне никогда не зададите, а если бы вдруг задали, я не стал бы отвечать. Но поразмыслить над рекомым вопросом самостоятельно вы можете. Вопрос такой: как вы считаете, что именно пообещал мой отец хултианам за их помощь в войне?

Подъем закончился. Император шагнул на вымощенную камнем дорожку, ведущую к дворцовому комплексу. В отдалении вице-церемонимейстер делал отчаянные жесты Несвицкому: завершайте, дескать, разговор, истекло ваше время… Не иначе как за недолгий путь к личным покоям монарху предстояло переговорить еще с кем-то.

Император заметил жестикуляцию, улыбнулся едва заметно, самыми кончиками губ.

– Извините, Михаил Александрович, государственные дела. Я не прощаюсь, приглашаю вас отобедать перед отлетом… Да, кстати, чуть не забыл: прошение о вашем разводе я подписал. Отныне вы свободный человек. Хотя очень надеюсь, что когда нынешние ваши весьма щекотливые обстоятельства минуют, вы с… э-э-э… с Ириной Михайловной вновь предстанете счастливой и гармоничной парой.

Император ушел. Ошарашенный Несвицкий остался. О своем разводе он услышал впервые.

2

Вспышка ослепила, а грохот ударил по ушам словно двумя кувалдами с двух сторон. Славик стоял ослепший и оглохший, и не понимал, отчего нет страшной боли от разодравших тело осколков. Да и взрывной волны по большому счету никакой не было…

Потом сообразил: имперская граната неизвестной ему системы оказалась свето-шумовой. Враги тоже ослеплены и оглушены, но все живы. И надо бы как можно быстрее убираться, скоро сюда набежит вся банда.

Но, фактически ослепнув, далеко не уйти… Он несколько раз моргнул – не помогло. Огненное пятно, после взрыва секунду-другую стоявшее перед глазами, сейчас поблекло, потемнело, но никуда не исчезло. Словно кто-то вырезал два маленьких кружочка из непрозрачного клейкого пластика – да и налепил Славику прямо на зрачки, но чуть-чуть прогадал с размером, самые краешки зрачков остались не залепленными. Боковое зрение в результате уцелело, и смотрел Славик на мир сквозь две узенькие щелочки, расположенные с двух сторон головы… А прямо перед собой ничего не видел.

Он машинально поднес руку к уху, уверенный, что барабанные перепонки разодраны в клочья, что пальцы нащупают сейчас ручеек крови… Крови не было. И слух окончательно не исчез – Славик услышал слабый-слабый хлопок. И по щеке тут же мазнуло горячим дуновением.

Угрюм… Оклемался, оценил обстановку и начал стрелять. На удивление метко стрелять, если учесть, что наверняка имел аналогичные проблемы со зрением.

Славик низко пригнулся, нащупал дверь – не заперта! – и вывалился наружу. Быстро пошагал, нелепо выворотив голову набок, чтобы хоть что-то и хоть как-то видеть перед собой. Но тут же споткнулся в полутьме, упал… Поднялся, двинулся вдоль стены, на ощупь, снова упал, запутавшись ногами в куче награбленного барахла. Стремился Славик не на улицу, там сразу схватят, – в коридорчик, уводивший вглубь здания.

Второй раз шлепнулся очень вовремя – в медчасть вбежали люди, несколько человек. Он их не видел, не слышал голосов и шагов, но ощутил, как сотрясается дощатый пол под ногами бегущих. Славика они не заметили, пробежали к смотровой.

Он выждал, пока пробегут, и ползком, затем на четвереньках, поспешил дальше по коридору. Там, в самом конце, имелось окно, выводящее не на площадь, а на зады больнички. Добрался до него, потрогал, понял – стекла выбиты, из рамы торчат острые осколки. Но отворять окно некогда – вот-вот сообразят, что на улицу он не выбегал и прячется где-то в медчасти, начнут искать…

Славик залез на подоконник, прикрыл лицо локтем – и выпрыгнул наружу, скорее даже выпал. Приземлился, больно ударившись боком о землю, но ничего не сломал и не вывихнул.

Ему, полуослепшему, не было никакого смысла играть сейчас в прятки и догонялки со зрячими. Догонят и найдут. Но рядом, буквально в трех десятках шагов, находилась школа, куда Славик отходил восемь лет. А за ней – одно укромное местечко, отлично известное местным подросткам, но хранимое в секрете от взрослых.

Через пару минут он добрался до нужного места, поднырнул под живую изгородь, казавшуюся сплошной и непроходимой, протиснулся узким лазом… И очутился на небольшой, три на полтора метра, прогалинке, со всех сторон окруженной плотно растущими колючими кустами. Тяжело опустился на бревно, отполированное штанами многих поколений бугерских старшеклассников.

Здесь можно было покурить тайком от учителей, и причаститься первым в жизни стаканом «зеленухи», и просто отсидеться, будучи выгнанным с урока… А еще – спастись от бандюков, решивших порезать тебя на куски. К утру они все перепьются в стельку, а последствия взрыва гранаты к тому времени, хочется надеяться, у Славика рассосутся… И можно будет уйти, и даже попытаться прихватить с собой продукты, если отыщутся нетронутые дома.

Вопрос «А что потом?» Славик старательно отгонял от себя. Разберется с насущным, а там видно будет…

Судя по внутренним часам, прошло минут сорок, никак не более часа после того, как Славик очутился в убежище. Зрение потихоньку возвращалось, темные пятна, закрывавшие видимость, рассасывались, уменьшались в размерах… Славик знал, что так все и должно происходить: от яркой вспышки разрушается, разлагается какое-то вещество в глазу, он позабыл его название, – а затем потихоньку вырабатывается снова.

Слух тоже возвращался – пьяные крики, доносившиеся с площади, он слышал все лучше и лучше. Хотя ощущение ваты в ушах оставалось: шелест листвы на кустарнике и другие негромкие звуки расслышать пока не удавалось…

И тут прозвучал еще один крик. Безмолвный, неслышимый другим вопль, чуть не разорвавший голову Славика на куски. Кричала Лера.

Он вскочил на ноги. Все дни, прошедшие после расставания с сестрой и подъесаулом, он блокировал, как умел, свою ментальную связь с сестрой. Не хотел с ней общаться никаким образом. Но переполненный болью и страхом безмолвный крик смёл все преграды.

Крик не смолкал и шел откуда-то слева, из той части поселка, где стоял их дом. Славик ужом просочился через лаз, пробежал несколько десятков шагов вдоль изгороди, снова прикинул направление, уже более точно.

Так и есть, Лерка или в их доме, или где-то неподалеку от него…

Он обежал школу, обежал правление рыбхоза – и понесся на помощь. Обогнул площадь задворками, но дальше рванул прямо по главной улице, не думая о возможности встречи с мародерами. Бежал, как не бегал, наверное, никогда в жизни. О том, что с сестрой они расстались не самым лучшим образом, Славик даже не вспомнил.

Зрение почти восстановилось, остались лишь крошечные фантомные пятна в центре наблюдаемой картины – несущейся навстречу ночной улицы. Грабители не встретились, и теперь уже не встретятся, отмахал от центра поселка он порядочно.

Крик неожиданно смолк. Славик сбился с ноги, предчувствуя самое страшное. Но нет, закричала снова после короткой передышки, и Славик даже обрадовался…

Потом вновь замолчала, но он уже подбегал к дому. Дверь была полуоткрыта, а Славик хорошо помнил, что плотно ее притворил.

Задыхаясь от быстрого бега, он перешагнул порог и тут же споткнулся о… наклонился, пощупал… да, под ногами лежало тело человека.

Молчит, не шевелится… похоже, мертвый. Фонарь у Славика отобрали вместе с рюкзаком, когда схватили у сараюшки. Он вспомнил, что в кармане лежат спички, достал, но долго не мог зажечь, руки дрожали… Наконец трепещущий огонек опустился к полу и Славик облегченно выдохнул.

Не Лера, и не дед, – один из мародеров в двухцветном зековском комбинезоне. Крови не видно, но голова вывернута на сторону, как у живых не бывает…

Входную дверь он на всякий случай за собой закрыл, и оба засова задвинул, – когда непонятно, что ждет впереди, надо быть спокойным хотя бы за тыл.

В этот момент до него донесся крик. Уже не беззвучный, а вполне реальный. Сверху, откуда-то из их с Лерой комнат… Возможно, в доме и до того раздавались какие-то звуки, негромкие, но он их не слышал, уши у Славика до сих пор оставались заложены.

Тут же наверху загрохотала длинная очередь из автоматического оружия. Прогремела и смолкла.

Он взбежал вверх по крутой лестнице, увидел полоску света, пробивающуюся из комнаты Леры, толкнул дверь… И лицом к лицу столкнулся с Парамошей.

Славик замер на пороге, но верзила внимания на него не обращал, смотрел невидящим взором куда-то мимо. В опущенной руке Парамоша держал пистолет-пулемет – похоже, тот самый, что Славик видел у подъесаула. В другой руке, поднятой на уровень груди – непонятное холодное оружие.

Немая сцена длилась доли секунды. Потом рот Парамоши раскрылся, но вместо слов из губ выдулся кровавый пузырь, лопнул, алая струйка зазмеилась по подбородку… И Парамоша, как срубленное дерево, начал заваливаться на спину, но падение странным образом замедлилось, почти прекратилось…

Окончательно свалился на пол Парамоша уже по другой траектории, рухнув боком. Причина того тут же стала ясна – из спины у мародера торчала длинная рукоять ручного зверобойного гарпуна. И левой рукой он до сих пор стискивал не какое-то непонятное оружие – зазубренный наконечник гарпуна, прошедший насквозь и торчащий из груди. Славик только сейчас заметил, что штаны у бандита спущены до колен.

Славик окинул комнату быстрым взглядом. Увидел Леру в тусклом свете керосиновой лампы – сестра полулежала на кровати, бледная, растрепанная. На ее разорванной чуть не в клочья одежде виднелась кровь. В комнате остро пахло сгоревшим порохом, под ногами поблескивала россыпь стреляных гильз.

– Это ты… его? – спросил Славик, и сам себя едва расслышал.

Губы Леры шевелились, но ни слова было не разобрать.

– Говори громче, – попросил Славик.

Она протянула вперед руку, выдав нечто протяжное, рыдающее, состоящее из одних гласных звуков, и он сообразил, что дело вовсе не в его проблемах со слухом.

Повинуясь жесту сестры, Славик обернулся и увидел то, что поначалу скрывала от взгляда распахнутая дверь. Привалившись к стене, изодранной пулями, там стоял дедушка. Или подъесаул? Да какая теперь разница…

Старик был с головы до ног залит кровью и медленно оплывал, сползал на пол, оставляя кровавые полосы на бумажных обоях. Славик начал понимать, что здесь произошло: Парамоша стрелял, уже насаженный на гарпун, как жук на булавку. Рефлекторно давил на спуск почти мертвец, но расстояние было слишком мало, и несколько пуль все же попали в его убийцу, в деда…

Он подхватил старика, не дал упасть, и тот сидел теперь на полу, прислонившись к стене. Славик подумал, что надо его перевязать, попытался вспомнить, где в доме бинты… Но сам понимал: никакие перевязки не помогут буквально изрешеченному человеку, очень скоро все закончится.

Старик смотрел на Славика, пытался что-то сказать, но тот не расслышал, либо никаких звуков слабо шевелящиеся губы не произнесли. Окровавленная рука подъесаула ползла к нагрудному карману – доползла, пальцы попытались расстегнуть клапан, ничего не получилось. Дед посмотрел на Славика, перевел взгляд на карман, затем снова на приемного внука… Тот сообразил, сам расстегнул клапан, вытащил плоский жетон, подвешенный на цепочке.

Подъесаул вновь попытался что-то произнести, и вновь не сумел. Потом голова его упала на грудь, тело обмякло, Славик попробовал найти пульс на запястье – и не нашел.

Лейб-казачьего Пластунского полка подъесаул Григорьев умер.

Дедушка…

3

После обеда у Императора – официального и чопорного, но ввиду военного времени скромного, всего на полсотни персон, – к Несвицкому подошел Мезенцев, отдал честь как равному. Впрочем, они с недавних пор и в самом деле сравнялись чинами.

– Вы в космопорт, Михаил Александрович? – спросил контр-адмирал.

– Да, отбываю на «Святой Варваре», через тринадцать часов. На Новый Петербург, а еще через день – на Елизавету.

– Адъютанты ваши уже убыли, я полагаю? Дожидаются вас в порту?

– Именно так, – кивнул Несвицкий, на сопровождавших его офицеров приглашение отобедать не распространялось.

– В таком случае не желаете составить мне компанию и воспользоваться моим экранопланом? Получится чуть дольше, чем по воздуху, но есть возможность насладиться морскими видами.

– Благодарю за приглашение и охотно его принимаю.

Разумеется, словам о морских пейзажах жандарм ни на секунду не поверил. Чем там можно наслаждаться – вода и вода… Очевидно, предстоит серьезный разговор. Мезенцев, среди прочего, курирует флотскую контрразведку, – и если счесть разговоры с фон Корфом за предварительную разведку, то сейчас в дело вступит главный калибр флота.

…Экраноплан несся над водой низко, едва ли в метре от поверхности – самый экономный режим полета, возможный лишь при малом волнении. Контр-адмирал, вопреки ожиданиям Несвицкого, важный разговор начинать не спешил. Расположился вместе с гостем в комфортабельном салоне, оборудованном вместо штатных иллюминаторов широкими панорамными окнами (вид на море и в самом деле открывался шикарный), и речи вел по большому счету пустопорожние – самые общие рассуждения о ходе военных действий, пара дворцовых сплетен, всем известных и никакого интереса не представлявших…

Неужели и в самом деле взял с собой пассажира, дабы не томиться скукой в пути?

– Вы ведь, Михаил Александрович, последний свой отпуск проводили здесь, на Ливадии? – спросил Мезенцев словно между прочим.

– Здесь, – подтвердил Несвицкий, – неподалеку от Массандры…

Хотя что это был за отпуск, одно название, – неполная неделя. Немного прийти в себя после мясорубки на Новом Петербурге, и снова в пекло.

– Массандра… – задумчиво протянул Мезенцев. – Прекрасные места, отличное вино, красивые женщины… Завидую вам, самому уж три года об отдыхе приходится только мечтать.

Несвицкому показалось, что интонация гостеприимного хозяина экраноплана слегка изменилась. Жандарм мгновенно насторожился, восстановил в памяти свой недолгий отдых – нет, не случалось ничего, способного заинтересовать конкурирующую службу. Вина употреблял в меру, с женщинами никаких… ну, почти никаких… амурных приключений не имел. Нет материала, чтобы слепить даже для самый захудалый компромат. Показалось, наверное… Профессиональная мнительность.

– С аквалангом, наверное, плавали? – продолжил расспрашивать Мезенцев, и жандарму вновь почудился в его голосе не совсем праздный интерес. – Замечательные рифы у Массандры, просто замечательные, настоящий подводный парадиз…

– В тот раз не довелось, – сухо ответил Несвицкий.

– Напрасно, напрасно… Но есть возможность исправить упущение. Здесь, в море Крузенштерна, рифы не хуже. Окунемся, Михаил Александрович? Лишний акваланг у меня на борту есть, и гидрокостюм, причем как нарочно вашего размера… Что скажете?

– Собираетесь приводниться на часок?

– Ни в коем случае. Пусть экраноплан летит, как летел, и пусть все, кто наблюдает за его полетом, думают, что мы по-прежнему на борту.

Несвицкий хотел было сказать, что подводным плаванием занимается на любительском уровне, и вплавь отсюда до космопорта, расположенного почти у экватора, едва ли сможет добраться. Но не сказал – бросив случайный взгляд в окно, заметил у горизонта россыпь темных пятнышек. Архипелаг… Земля цесаревны Ольги, судя по скорости и направлению движения экраноплана.

– Именно так, – произнес контр-адмирал, проследив, куда устремлен взгляд Несвицкого. – Грешен, люблю совмещать приятное с полезным. И хочу заодно с подводной прогулкой проинспектировать один из сухопутных объектов флота, расположенный как раз здесь, на Земле Ольги.

– Не понимаю, отчего я приглашен составить вам компанию.

– Оттого, Михаил Александрович, что соблюдать «первую заповедь вивисектора» поручено не только вам. Дело настолько секретное, что большего сейчас сказать не могу, уж извините.

…Акваланги и впрямь оказались прогулочные, без баллонов, с мембранными «жабрами», способными отфильтровывать кислород прямо из морской воды. Для серьезных подводных работ такие аппараты не годятся: угодишь в термоклин и вскоре начнется кислородное голодание. Зато в приповерхностных, богатых кислородом слоях, плавать можно очень долго. Логичный выбор – с этой любительской техникой Несвицкому не раз доводилось иметь дело, а какая-нибудь военная засекреченная модель потребовала бы долгого и обстоятельного инструктажа.

Гидрокостюмы, напротив, были позаимствованы из арсенала боевых пловцов – от клинка или выстрела могли защитить не хуже бронежилета. Но заявиться в таком облачении в космопорт как-то не комильфо, о чем Несвицкий сразу заявил контр-адмиралу.

Мезенцев успокоил: дескать, беспокоиться не о чем, на берегу найдется, во что переодеться, а генерал-майорский парадный мундир со всеми регалиями будет доставлен экранопланом в целости и сохранности в гостиницу при космопорте.

Земля цесаревны Ольги – скопление из нескольких сотен островов и островков, широко раскинувшихся в океане. Большинство из них – безжизненные, лишенные растительности скалы. Однако суши на Ливадии слишком мало и даже эти клочки бесплодной земли используются для различных надобностей. Принадлежащих космофлоту объектов здесь немало, десятка два, как минимум, и жандарм даже не хотел гадать, на какой из них собрался Мезенцев. Тем более что внешне цель их прогулки может выглядеть безобидно – высится, например, на скале радионавигационный маяк, обслуживает его немногочисленный персонал, – а в глубине островка, в толще скал скрывается нечто далекое от официального предназначения объекта. У Отдельного Корпуса тоже имелись такие базы двойного назначения.

Пролетая через архипелаг, экраноплан заметно сбавил скорость, – вполне замотивированно, курс в лабиринте проливов менять приходилось постоянно. Но и оставшейся скорости хватило бы – аквалангисты, рискнувшие нырнуть с борта несущегося над водой аппарата, наверняка получили бы серьезные травмы.

Поэтому десантировались они, втиснувшись вдвоем в прозрачную сигарообразную капсулу, как раз для таких случаев предназначенную. Капсула теоретически была одноместной, но двоих человек без оружия, боеприпасов и прочего десантно-штурмового снаряжения кое-как вместила.

Приводнились удачно. Экраноплан полетел дальше, и никакой наблюдатель – следящий за ним хоть в бинокль, хоть по экрану радара – не смог бы заметить, что двое пассажиров негласно покинули судно.

На глубине семь или восемь метров они выбрались из капсулы, наполнившейся водой. Мезенцев отсоединил балласт, взялся за поручень, на который были выведены кнопки, управляющие водометным двигателем, жестом показал Несвицкому, чтобы тот держался за другой поручень, пассажирский, – капсула при нужде могла работать подводным буксировщиком.

Поплыли… Разумеется, про свое обещание показать рифы, не уступающие массандрийским, контр-адмирал и не вспомнил. Двигался по прямой, ни на что не отвлекаясь. Несвицкий не возражал, да и не мог возразить, переговорные устройства в комплект любительских аквалангов не входили, – получасовая дорога прошла в полном молчании. Жандарм получил возможность подедуцировать над различными версиями, объясняющими происходящие. Ничего толкового не надумал, ввиду недостатка вводной информации. Оставалось лишь ждать, когда Мезенцев соизволит объяснить и растолковать…

Тот не стал затягивать. На объект они попали через подводный вход, и контр-адмирал начал объяснения уже в шлюзовой камере, едва вода опустилась до уровня груди и появилась возможность снять маски и загубники.

– Вы, Михаил Александрович, наверное, извелись в дороге от незаданных вопросов?

Жандарм молча кивнул. Извелся, дескать, еще как извелся.

– Теперь можно открыть карты, – продолжил контр-адмирал. – Все очень просто: нам с вами предстоит принять участие в некоем исследовании. И результаты его я никоим образом не смогу отправить в Отдельный Корпус по обычным официальным каналам. И по неофициальным не смогу тоже. Потому что результаты будут уничтожены непосредственно после их получения. Равно как и сам объект исследования.

– Заинтриговали, господин контр-адмирал.

– Не буду дольше томить вас неизвестностью, – сказал Мезенцев, расстегивая грузовой пояс. – Мы, то есть флот, на прошлой неделе обнаружили дрейфующую в космосе спасательную шлюпку с «Пронзающего».

«Пронзающий»… Эсминец, погибший год назад. Поврежденный, выходивший из боя, – и получивший прямое попадание в момент вхождения в гиперпространство… Редчайший случай – вероятность один к миллиону – но все же произошедший. Тысячную долю секунды спустя ракета мятежников пронзила бы пустоту, оказавшуюся на месте исчезнувшего корабля. А случись попадание на тысячную долю секунды раньше – остатки и обломки «Пронзающего» остались бы в нашей реальности. Но произошло то, что произошло. И обломки теоретически могли оказаться в любой точке Вселенной, а могли, опять же теоретически, не оказаться нигде… На практике же проблему подрыва кораблей в момент входа в гиперпространство не изучал никто.

Находка шлюпки с погибшего таким образом эсминца – событие, конечно же, незаурядное. Но созданная флотом завеса секретности могла объясняться лишь одним, по разумению Несвицкого.

– Живых в шлюпке, разумеется, не было… – сказал он полуутвердительно.

– Совершенно верно, – подтвердил контр-адмирал. – Семь мертвецов. Пятеро людей и…

Он выдержал многозначительную паузу.

– …И двое хултиан, – уверенно завершил фразу жандарм.

– Да. Двое хултиан. Вы понимаете, какой козырь нежданно-негаданно оказался в наших руках?

– Понимаю…

Непосредственного участия в боевых действиях союзники не принимали, никогда их раненые не попадали в имперские госпиталя, а убитые – к имперским патологоанатомам. Разумеется, осторожные негласные обследования проводились, и наверняка не только Корпусом. Но результаты были скромны: внутренние органы хултиан в общем и целом соответствуют человеческим, хотя имеются отличия. Но биохимия, цитология и генетика их организмов – тайна за семью печатями.

Вивисекция… Вообще-то вивисекция производится над живыми организмами, но не стоит придираться к словам монарха… Наконец-то появился шанс узнать, чем вызвано невероятное анатомическое сходство хултиан с людьми. Случайность? Проявление каких-то неведомых пока законов эволюции? Или…

Несвицкий стоял и не мог дождаться, когда же стекут остатки воды из шлюзовой камеры.

Как вскоре выяснилось, он не ошибся в своих предположениях, – секретный объект флота весь, целиком и полностью, был укрыт в толще острова. Вполне вероятно, что имелись здесь сухопутные выходы наружу, и наверняка вели туда вентиляционные шахты, но ни единого окна, позволяющего узреть окрестные виды, жандарм не обнаружил за время путешествия по коридорам и помещениям базы. Даже самого простенького иллюминатора не оказалось.

Ощущение многометровой каменной толщи над головой Несвицкого не угнетало. Клаустрофобией он не страдал.

Изумляло другое – полное, абсолютное безлюдье. Никто по прибытии их не встречал, ни единый человек не встретился за время достаточно долгого пути. Никакого сравнения с памятной джамп-базой, многолюдной и буквально напичканной внутренней охраной. Здесь функции охраны целиком и полностью были передоверены электронике. Однако Несвицкий сомневался, что хоть кто-то живой наблюдает в пультовых за экранами. Учитывая уровень секретности, контр-адмирал мог под любым подходящим предлогом вывезти почти весь персонал с объекта.

Но ведь для вскрытия и полноценного глубокого исследования одной лишь аппаратурой, пусть самой «умной», не обойтись, непременно понадобятся специалисты, не один и не два… Как Мезенцев планирует обеспечить их молчание? Ответ даже не зависит от результатов исследования – сам факт его проведения должен остаться государственной тайной высшего уровня.

…Над телами хултиан колдовал не один человек, и не два, – добрых три десятка. Два патологоанатомических стола были установлены в центре весьма обширного зала, а вдоль стен стояли лабораторные и приборные столы, шкафы с прозрачными дверцами, стойки с аппаратурой самого разного назначения. Ничего общего с обычным секционным залом – здесь были собраны воедино, в одном помещении, все лаборатории, необходимые для самого тщательного исследования. Несвицкий почти не сомневался, что эта гиперлаборатория собрана под одну-единственную задачу и будет демонтирована по миновании надобности.

За процессом сквозь огромную стеклянную стену зала наблюдали пятеро. МИД представлял фон Энквист (двоюродный брат погибшего в боях за Елизавету командира эскадры легких крейсеров), – с ним Несвицкий был знаком, но шапочно. Наука выступала в лице академика Казанцева, известного генерал-майору лишь по упоминаниям в прессе, лично встречаться до сих пор не доводилось.

Пятый резко диссонировал с остальной четверкой – и внешне, и по чину и служебному положению. Некто Криков – невысокий, худенький, невзрачный, и дослужившийся всего лишь до титулярного советника, – правда, не где-нибудь, а в Личной канцелярии Императора. О существовании этого персонажа Несвицкий до сего дня не подозревал. Все правильно, тайное «око государево» должно быть как можно менее заметным.

Любопытно, что армейские разведка с контрразведкой, и юстиция, и Второй отдел Главного штаба, и КВС, и все прочие силовые структуры не представлены никем.

Еще более любопытной показалась Несвицкому пластика движений специалистов и лаборантов, работавших в зале у столов и аппаратных стоек. Очень уж она напоминала «живых бомб» фон Корфа, причем в те моменты, когда загипнотизированные подчинялись исключительно воле своего кукловода. Похоже, флотские церемониться не намерены и запросто применяют свою секретную разработку не только к врагам…

Задавать вопросы Мезенцеву на эту тему жандарм не стал. Но решил отправить обстоятельную аналитическую записку о «живых бомбах» руководству Корпуса. Кто знает, какие плоды прорастут из такого семени, угоди оно в недобрые руки… Инцидент на борту «Святой Ольги», едва не прикончивший Несвицкого, лучшее тому подтверждение.

…Исследование продолжалось уже третий час. Разумеется, наблюдатели из-за своей стеклянной стены подробностей разглядеть не могли. Но промежуточные результаты выводились на большой экран, стоявший перед академиком. А уж тот растолковывал остальным, стараясь употреблять как можно меньше высокоученых терминов.

– Клеточные мембраны аномально утолщены в сравнении с человеческими… – задумчиво басил Казанцев. – И строение эпителия… хм… толстокожи эти господа, еще как толстокожи… Гораздо менее чувствительны к боли, чем мы. И гораздо лучше переносят жару и холод.

– Насколько отличия остаются в рамках девиаций, допустимых для хомо сапиенсов? – спросил неприметный Криков, ничуть не тушевавшийся в присутствии более именитых коллег.

Это был далеко не первый его вопрос, и во всех содержался один и тот же подтекст: люди перед нами или нет?

Причиной такой настойчивости могло оказаться личное и вздорное убеждение титулярного советника, основанное единственно на внешнем сходстве. Но Несвицкий предпочел думать иначе: у Крикова имеется некая информация, остальным неизвестная. Потому что дураки, и даже просто вздорные люди в Личную канцелярию не попадают.

Академик ответил после паузы, занятой созерцанием экрана.

– Некоторые из отклонений, милостивый государь, я бы назвал не девиациями, а патологиями, – имей мы дело с людьми, разумеется. Но покамест мы не обнаружили ничего, чего бы никогда не встречалось у людей. Все разом морфологические отличия у одного пациента никогда не наблюдались. А по отдельности – изучены и описаны.

Прошел еще час. Наконец-то обнаружилось и нечто кардинальное, никогда не встречавшееся у людей: один из отделов мозга, левая височная доля, был необычайно развит в совершенно иную структуру, чем у человека, причем кардинальные различия проявлялись даже на клеточном уровне.

– Это может быть болезнью? – спросил фон Энквист. – Неизвестной нам разновидностью опухоли мозга?

– Сразу у двоих? Исключено, – отрезал Казанцев. – Опухоль мозга воздушно-капельным путем не передается…

Очевидно, последние слова были специфичной академической шуткой, но никто из присутствующих не улыбнулся.

Исследование подходило к своей кульминации – вот-вот должны были поступить данные с генного декодера.

Когда они появились наконец на экране, ждать комментариев академика пришлось очень долго… Ждали, не совались с вопросами под руку, глядя, как светило науки занимается загадочными для непосвященных манипуляциями со столбцами цифр и символов.

Вердикт был короток:

– Это люди. С генетической точки зрения – стопроцентные люди. Более того, эти два объекта – генетические близнецы.

– Совсем не похожи… – произнес Мезенцев с легкой растерянностью.

Титулярный советник отнесся к новости с ледяным спокойствием, словно ничего иного и не ждал. Фон Энквист тоже ничем своих эмоций не выдал – дипломат старой закалки, сразу видно.

– И в самом деле, – поддержал Несвицкий контр-адмирала, – даже у двуяйцовых близнецов имеется значительное сходство, – и между собой, и с их родителями.

Он сознательно интересовался малозначительным вопросом. Главную сенсацию: генетическую тождественность людей и чуждой внеземной расы, – предстояло хорошенько обдумать.

– Родителей в обычном понимании у этой парочки не было, – ответил Казанцев. – А генетических родителей – сразу трое, возможно даже четверо – вот эта группа генов пока не идентифицирована, на «Ковчеге-7» генетического материала с такими характеристиками не было.

– Беспупковые? – быстро спросил Криков. – Инкубаторские?

Академик поморщился от употребления столь простонародного термина, но пояснил: да, геном двух хултиан получен не в результате естественного оплодотворения, создан искусственно. Из донорских генных наборов, трех или четырех, позаимствованы разные участки в каждом случае, оттого и отсутствует внешнее сходство. Но лишь геном получен искусственным путем. Сами же эти две конкретные особи появились на свет вполне традиционно: оплодотворение, вынашивание, роды…

В дальнейших разъяснениях академик сбился-таки на мудреные термины, и Несвицкий перестал вслушиваться. Он понял смысл последнего вопроса Императора, и считал, что теперь сможет на него ответить: покойный Александр V в свое время пообещал хултианам за помощь в войне часть генохранилища.

Часть главного сокровища нации.

Но, учитывая все происходящее, непонятно другое: собирается ли Александр VI выполнять обещание отца?

Глава третья

И едящие станут едомыми…

1

– Он… он тебя… – начал Славик и не смог закончить, лишь кивнул на труп Парамоши.

Спущенные штаны бандита без всяких объяснений свидетельствовали, чем он тут занимался. Но Славик не мог взять в толк, как вообще дед и Лара здесь очутились, зачем вернулись из курги.

Сестра не отвечала, если не считать ответом рыдания, чередующиеся с невнятными междометиями… Он попытался установить ментальный контакт и тут же прекратил попытки – от такого шквала отрицательных эмоций недолго и самому впасть в истерику.

Он присел рядом, на кровать, обнял, говорил что-то успокаивающее, не задумываясь особо о смысле слов, да и Лера едва ли их слышала. А в голове билась мысль: надо сматываться, немедленно бежать отсюда, иначе пожалует разъяренный Угрюм со своей оравой, наверняка звуки выстрелов донеслись до площади… Но как сбежать, бросив Леру? А она сейчас никуда идти не способна.

Драгоценные минуты уходили, но постепенно Лера успокаивалась, бурные рыдания сменились всхлипыванием, а потом она произнесла сквозь слезы:

– Он хотел… но не успел… дедушка вернулся…

– Ты ранена?

– Нет… его кровь…

– Зачем вы вообще сюда притащились?

– Тебя, дурака, спасать! – злобно выкрикнула Лера.

Ну и ладно, ну и хорошо, раз злится – значит, оклемалась более-менее…

– Давай-ка мотать отсюда по-быстрому… Пошли!

– Куда я такая пойду? Выйди, переоденусь…

– Только быстро, ладно?

Он пошагал к двери, по пути нагнулся, забрал пистолет-пулемет у Парамоши, с трудом разогнув скрюченные пальцы. Нес залитое кровью оружие брезгливо, за самый кончик рукояти.

Прошел в свою комнату, нашарил на подоконнике жестянку с огарком свечи, запалил. Шторы плотно-плотно задернуты – время военное, светомаскировка – с улицы никто ничего не заметит. Протер пистолет-пулемет подвернувшимся под руку полотенцем, разобрался, как вынимается магазин из рукояти… И разочарованно вздохнул: пустой, ни единого патрона.

Если ствол дедушкин, у того могли быть с собой запасные магазины. Или у Парамоши, если оружие все-таки принадлежало ему. Но шарить по карманам мертвецов не хотелось…

Карманы… Он вспомнил про жетон подъесаула, сунутый машинально в карман. Достал, осмотрел в свете свечи. Обычная металлическая пластинка, прямоугольная, со слегка скругленными углами. По центру выбит длинный номер – цифр десять, или больше… А еще в пластинке просверлено несколько отверстий, разбросанных по ее поверхности без всякой системы. И посверлены они позже, чем был изготовлен жетон – одна цифра частично угодила под сверло, так что не понять теперь, шестерка то была или восьмерка.

Размеры и форма пластинки навели Славика на кое-какие мысли… Но тут с улицы послышались близкие голоса и стало не до размышлений.

Он выскочил из комнаты, громким шепотом поинтересовался у Леры:

– Готова?

– Еще минуточку…

– Нет минуточки! Пошли, как есть!

– Подожди…

– Пошли!!! – проорал он; трудно кричать шепотом, но у Славика получилось. – Там бандюки заявились! Сейчас закончат всей оравой, что Парамоша не доделал!

Подействовало – Лера шагнула в коридорчик, на ходу что-то поправляя и застегивая. Но переоделась с умом, в темное, не будет видна издалека.

Они быстро спустились по лестнице, стараясь не топать и вообще не шуметь. Голоса раздавались совсем рядом, за входной дверью. Славик порадовался, что догадался сразу запереть ее, сейчас лязгать засовами не рискнул бы.

Он притянул сестру к себе, тихо-тихо шепнул на ухо:

– Уходим в кургу…

Дверь дернулась, потом затряслась от ударов – кто-то молотил по ней кулаками и громко звал Парамошу по имени; судя по голосам, к дому подошли три или четыре человека.

Брат и сестра замерли, не рискуя двинуться к запасному выходу – натолкнуться на что-нибудь в темноте и нашуметь легче легкого.

Еще несколько ударов – и голоса начали удаляться… Славик облегченно выдохнул. Бандиты слышали выстрелы в этой части поселка, но не знают точно, в каком из домов стреляли, тычутся вслепую… Он потянул сестру в сторону черного хода.

Здесь дверь тоже была заперта на засов. Славик помедлил, прежде его отодвинуть, прислушался – вроде бы со стороны курги все тихо, хотя с его-то нынешним слухом лучше попросить прислушаться Леру…

За дверью кто-то надрывно закашлялся. Характерный такой кашель – не тот, что случается от простуды, а тот, что до самой смерти привязывается к человеку после нескольких месяцев работы на карьере.

Лера негромко вскрикнула, Славик почувствовал, как пальцы сестры стиснули его руку. Люди за дверью перестали таиться – послышались громкие матерки, затем филенка содрогнулась от мощного удара ногой.

– Туда, – махнул Славик рукой в сторону главного входа. – Быстрее, пока те не вернулись!

Они вновь торопливо пересекли дом – и опоздали… «Те» вернулись, а может и не уходили далеко, лишь изобразили уход. Грохнул выстрел – из охотничьего дробовика, судя по раскатистому звуку. В дверном полотне появилось отверстие, большое, кулак просунуть можно. Еще один выстрел – и еще одна дыра. В заднюю дверь лупили не переставая, но не стреляли. Наверное, у тех, кто подобрался к дому со стороны курги, огнестрельного оружия не было.

Ловушка. Мышеловка.

Угрюм, если это он послал сюда бандитов, прекрасно знал, кто где живет в поселке. И объяснил, в каком доме надо искать в первую очередь…

И что теперь? В окно? Так ведь наверняка и под окнами поджидают, самый очевидный вариант бегства не мог остаться без внимания Угрюма, или кто у них здесь и сейчас за главного.

Славик с досадой посмотрел на пистолет-пулемет, который не решился оставить, так и таскал с собой. Эх, были бы патроны… Хотя бы несколько штук. Тогда смог бы разогнать выстрелами тех, кто за домом, прорвались бы в кургу…

Третий выстрел… На сей раз обошлось без сквозного отверстия, – либо в патроне была мелкая дробь, либо заряд угодил в металлическую оковку… Надо что-то решать, не то заднюю дверь вышибут, или переднюю разнесут-таки выстрелами.

– Патроны, – негромко спросил Славик, – у деда были еще патроны?

– Н-нет… Он мне оставил автомат, на всякий случай, и ушел… За тобой… сказал, так справится… А этот, этот…

– Ладно, потом доскажешь… Давай в подпол, живо!

Судя по зеку со свернутой шеей, дедушка свои возможности не переоценивал и навыки казака-пластуна не растерял. И в самом деле мог без стрельбы расправиться с бандитами и выручить Славика. Но на беду, подвернулся чересчур похотливый Парамоша… И чересчур живучий. Прочие детали произошедшего сейчас не важны, сейчас самое важное – патроны.

Керосиновая лампа осталась наверху, свеча тоже, подниматься за ними времени не было. Славик вручил сестре коробок, велел зажигать спички по одной. В тусклом мерцающем свете вскрыл тайник, вставил номерной жетон в прорезь железного ящика. Ничего не произошло. Подергал крышку – не открывается. Вынул, вставил другой стороной и услышал хорошо различимый металлический щелчок.

В ящике он копался на ощупь. Какой-то цилиндрический предмет, не граната… футляр, слышно, как внутри что-то болтается. Сунул за пазуху, может и пригодится, но разбираться с находками придется потом… Если у них будет «потом».

Наверху гремели удары в заднюю дверь и время от времени бухали выстрелы – подстегивая, заставляя шевелиться быстрее. Небольшую плоскую коробочку Славик сунул в карман, не изучая, судя по небольшому весу, патроны в ней храниться не могли. Другую, размером значительно больше, оставил в ящике – тоже слишком легкая, а сунуть уже некуда.

Но самое главное – патронов в ящике не нашлось. Никаких, ни россыпью, ни в коробках, ни снаряженных в магазин…

Возможно, оружие имелось у мертвого зека, валявшегося у входа, Славик, войдя, к нему толком не присматривался. Но поди сунься за тем оружием, когда дверь буравит свинец…

Мышеловка захлопнулась. Выхода нет.

После секундного раздумья Славик изложил новый план спасения:

– Уходим через окна, через разные. Я спрыгну из кухни, а ты подожди минутку – и с другой стороны, из дедушкиной спальни. В курге встретимся, отыщем друг друга как-нибудь.

– Из кухни? – ахнула сестра. – Тебя ж подстрелят!

Кухонное окно и в самом деле располагалось неподалеку от двери и от дробовика, в нее палящего.

– Промажут в темноте, – сказал Славик уверенно, хотя никакой уверенности не чувствовал.

Они выбрались из подпола, но разойтись на исходные позиции не успели.

В дверь, изрешеченную выстрелами, долбануло так, что она слетела с петель и рухнула внутрь, а с потолка посыпалась штукатурка и еще какой-то мелкий мусор. Но штурмующие не спешили ворваться в дом. У них снаружи происходило нечто странное. Заорал человек, истошно завопил так, словно умирал от непредставимой дикой боли. Ему вторили другие крики, не столь громкие, бахнул выстрел, – и все это на фоне непонятного, но громкого треска и хруста.

Дикий вопль ослаб, перешел в хрипение и смолк. И тут же, словно подхватив эстафету, заорал другой человек. Еще один крик – протяжное, на одной ноте, «А-а-а-а-а-а-а-а…» – постепенно слабел, словно кричавший торопливо уносил ноги. Треск и хруст не прекращались.

Что бы там ни творилось, появился шанс. И упускать его не следовало.

Славик бочком, не подставляясь под возможный выстрел, подобрался к дверному проему. Осторожно выглянул наружу. И от увиденного остолбенел.

В поселке стало значительно светлее. К тусклому свету звезд добавились отсветы пожара – неподалеку на главной улице пылал дом. Возможно, бандиты подожгли его нарочно, желая подсветить район поисков, с них станется… Или в дело вмешалась случайность, пожароопасное это дело – грабить дома пьяными и при свете факелов.

Как бы то ни было, лежавшее у входа тело Славик разглядел хорошо. Вернее, половинку тела – ноги и нижнюю часть торса. Остального у человека не осталось, и нигде поблизости не виднелось. Выглядели останки мерзко: топорщились лохмотья мышц, торчал наружу обломок хребта, ком выпавших внутренностей вызывал желание немедленно облегчить желудок… Кровь, изобильно разлитая вокруг, казалась при свете пожара черной.

Спазмы продолжали терзать пустой желудок. Ночь выдалась богатая на зрелища, и к виду людей, погибших насильственной смертью, Славик начал помаленьку привыкать. Но очередной мертвец побил все рекорды… Или антирекорды.

Кто его так? Славик застыл на пороге, не рискуя шагнуть на улицу. Других бандитов не видно, но дело не в них, хоть и отморозки, но не могли же разорвать своего товарища пополам в самом буквальном смысле…

Лера ойкнула, выглянув из-за плеча брата. Он испугался: не случилась бы опять с ней истерика. Но нет, сестра произнесла неожиданно жестко:

– Поделом гаду! Всех бы их так!

Пожелание ее, похоже, сбывалось – внизу, у больнички, тоже творились непонятные дела. Звуки пьяного разгула смолкли и доносились оттуда истошные вопли, иногда перекрываемые выстрелами.

– Оно движется! – взвизгнула Лера.

Тело лежало неподвижно, и Славик подумал было, что сестра тронулась умом от переживаний. Но мгновение спустя увидел и он.

Не то чтобы он раньше не замечал появившееся откуда-то толстое бревно, перегородившее улицу, но внимания не обращал, не до него… Лежит и лежит, не иначе бандюки приволокли, дверь вышибать.

А теперь разглядел: бревно оказалось живым! Да и не очень-то походило на бревно, если вглядеться.

По псевдобревну прокатывались судороги, словно вода шла толчками по широченному шлангу. А еще эта штука изгибалась, сдвигалась в сторону – и на земле, с которой она сползала, оставался влажно поблескивающий след. Ни начала, ни конца как бы бревна Славик не мог разглядеть, они скрывались в густой тени, отбрасываемой домами.

Он хотел сказать, что путь свободен и надо побыстрее уходить отсюда, обойдя загадочную штуковину, вполне возможно опасную. Хотел и не сказал: «бревно» вдруг ожило. А если и без того было живым, то проснулось. Резко, стремительно отпрянуло в сторону, изогнувшись дугой. Стену дома, оказавшуюся на пути этого движения, сотряс мощнейший удар. И стало понятно, как именно была выбита дверь.

Неведомое существо – Славик решил считать это существом – дернулось в другую сторону, на мгновение нависло над улицей полукруглой аркой, затем свилось кольцом. Затрещал сминаемый забор, в освещенной зоне наконец-то показался конец «бревна». Его и притаившихся за дверью ребят разделяло метров десять, не более.

Славик вглядывался в странное утолщение – голова? не похоже… – а потом сообразил: человек, обвитый этим. Ближе к концу «бревно» несколько утончалось, но совсем на нет не сходило, оставалось толщиной с ногу взрослого мужчины, а на самом конце снова немного расширялось. Человека буквально запеленали несколько витков чудовищной живой спирали, наружу торчали лишь голова и ноги… Он не кричал, не пытался вырваться – очевидно, был мертв или потерял сознание.

По телу (по хвосту? по шее? по щупальцу?) неведомого существа прокатилась судорога, витки сжались. Ноги человека дернулись, из распахнувшегося рта хлынула струя крови, нереально обильная.

Там погибал бандит, мародер и убийца, но Славик ощутил на миг совершенно неуместную жалость.

Кольца сжались еще туже и все закончилось: ноги больше не дергались, кровавая струя иссякла. Существо тут же ослабило хватку, тело выскользнуло на землю. Конечность чудища нависла над мертвецом, слегка раскачиваясь. Словно существо разглядывало убитого или раздумывало, что сделать с трупом.

И в этом ракурсе Славик разглядел кое-что на утолщении, венчавшем хвост-шею-щупальце. Отверстие, круглый провал диаметром с большую тарелку… Внутренние края провала усеивали большие и малые зубы, или клыки… короче, остроконечные выступы крайне неприятного вида.

Так ведь это же… Славик чуть не задохнулся от пришедшей в голову догадки, в самом буквальном смысле перестал дышать на пару-тройку секунд. Предположение казалось диким и невозможным, но его зримое подтверждение болталось перед глазами… А еще Славик вспомнил раскуроченный перемет и сообразил, кто и как сокрушил ловушки из бронепластика.

Зубастое отверстие с чмокающим звуком присосалось к окровавленной груди человека.

– Бежим! – крикнул Славик. – Пока она…

И они побежали.

2

– Зачем ты пришла? Сюда не принято приходить ни родным, ни знакомым. Только если вызовут или доставят. Как тебя вообще пропустили?

– А я пришла по официальному делу. Ознакомить его превосходительство генерал-майора Несвицкого с неким документом, лично подписанным Его Императорским Величеством. Ты не поверишь, но императорская подпись открывает многие двери… Даже ваши. Итак, знакомлю…

– Не надо, не доставай… Я представляю содержание. И все же лучше с такими документами знакомить дома… Дело все-таки семейное.

– Не смешно. Дома у тебя? Или дома у меня? Ты вообще прилетел на сутки – и собирался ли сегодня к себе домой? По-моему, нет… Ты когда там в последний раз был?

– Собирался, – соврал Несвицкий. – Извини за каламбур – для того, чтобы собраться. Я завтра улетаю на Елизавету.

– А по-моему, ты поедешь в космопорт прямо отсюда… Чтобы снова нырнуть в свое кровавое месиво. В надежде, что когда вернешься, все у нас как-нибудь рассосется…

– До сих пор рассасывалось… Что на тебя нашло? Я приезжал и уезжал, и никогда не спрашивал, с кем ты бываешь, когда меня нет. А ты не спрашивала меня. Потом я возвращался на фронт, или в Союз, а ты… в общем, ты лучше знаешь, куда и к кому возвращалась. Что случилось? Категорически не хочешь быть генеральшей?

Ей было тридцать шесть лет. Ее называли красавицей. Она родила от Несвицкого двоих детей, – действительно родила, и действительно от него, большая редкость для Эридана.

Их брак считали идеальным. Все – даже, как выяснилось, Император. И все ошибались. Брака не было. Брака не стало задолго до того, как Александр VI подписал прошение о разводе. Брак умирал постепенно, и Несвицкий не смог бы назвать точную дату, когда они стали чужими друг другу. Чужая женщина носила его фамилию. Чужая женщина растила их детей… теперь, наверное, только ее детей… Чужая женщина ложилась с ним в постель во время его редких и коротких приездов. Впрочем, постель была единственным местом, где – иногда, ненадолго, моментами – ему казалось, что отчуждение можно преодолеть. Что закончится война, и тогда все у них будет по-другому… По-настоящему. Но его война все не кончалась и не кончалась, даже во время перемирия. И теперь у них ничего уже не будет. Никогда.

– Твое генеральство тут ни при чем, просто так уж совпало… Дело в другом. Раньше мы жили в разных мирах, понимаешь? Даже когда ты приезжал, ты был там, большей своей частью, – там, у коммунистов… Меня это устраивало. Мне хватало той малой части, с которой я ложилась в кровать. Теперь мы в одном мире. Даже когда ты в отъезде, даже когда мы живем на два дома, – ты здесь. Ты ВЕСЬ здесь. Тебя стало слишком много для меня… Перебор.

Ирина помолчала. И продолжила иным тоном:

– У меня есть другой мужчина. И я хочу носить его фамилию. И хочу, чтобы мои дети носили его фамилию.

– Начала бы с этого… А то развела турусы на колесах.

– Ты дурак… И ничего не понял.

– Возможно. Но теперь уже и не важно… Ну что, будем прощаться? Только я не знаю, как… Первый развод, опыта мало.

– Может быть, прощальный секс? У тебя есть комната отдыха?

– Ты серьезно?

– Тебя что-то смущает? Официально мы еще муж и жена.

– Извини. Ничего не получится. Появился один нюанс…

– Как ее зовут?

– Не важно. Я не хочу ей изменять… Раз уж ты сама пошла на разрыв – теперь не хочу.

Ирина долго и испытующе смотрела на него. И вынесла вердикт:

– По-моему, ты врешь. Экспромтом. Никого у тебя нет. Так, чтобы надолго, – нет. Ночь, или две, или неделя… Но связать с тобой жизнь… Только одна такая дура нашлась. Да и та поумнела.

– Не хочешь – не верь. Но я сегодня поеду домой. И проведу ночь с женщиной, с которой хочу провести оставшуюся жизнь.

– Мне кажется… Впрочем, ты прав. Уже не важно. Прощай.

– Так говорят мертвецам. Живым говорят: до свиданья.

Она встретилась с ним взглядом. Выдержала паузу и повторила с нажимом:

– Прощай.

Дверь закрылась. За ней и за прошлой жизнью. Каблучки звонко цокали по коридору. Молодые офицеры, он был уверен, смотрели ей вслед. И завидовали Несвицкому.

Рабочий день давно закончился. Он прошел к сейфу. Забрал оттуда все, что хотел увезти на Елизавету, – и все поместилось в карманы мундира. Ирина угадала: вещи уже отправлены. И домой он не собирался. Собирался поработать еще, подремать в комнате отдыха, – и в космопорт.

Но передумал. Посмотрел на часы, отправился к пси-дешифровщицам. Там как раз в это время сменялись дежурные.

Сменились… И возле сдавшей дежурство девушки уже нес вахту розовощекий корнет – высокий, явно выросший на одной из планет с пониженной гравитацией. Несвицкий устремил на него задумчивый взгляд. Попытался передать мысленный посыл: или ты сам исчезнешь, или получишь срочное задание. Вдалеке. И надолго.

Корнет попался понятливый. Исчез сам.

Он пытался вспомнить, как зовут девушку. Сашенька… Не красавица. Или Варенька? Про таких говорят: милая… Кажется, Катенька…

Точно, Катенька Мартьянова. Стоп… Мартьянова… Ну да. Был слух, что она влюблена в него, в Несвицкого… Безответно влюблена. Забавно…

– Чем ты занята сегодня вечером?

Она улыбнулась. Улыбка делала ее красивой. Почти.

– В общем-то ничего не планировала… Сверхурочная работа? Или…

– Или. Поехали ко мне. Если хочешь. Утром я улетаю, надолго.

– И что мы будем у вас делать?

Он не хотел лгать. Он устал сегодня от лжи. И сказал правду:

– Разопьем бутылку шампанского. Потом разденемся и ляжем в постель. Если хочешь.

– Хочу, – сказала она столь же честно.

Эта была правда. Голая правда. И какая-то… В общем, правде лучше не раздеваться.

Поехали на такси, а не на служебной машине, во избежание сплетен. По дороге целовались, и не только. Она перешла на «ты». У нее была маленькая упругая грудь. Мелькнула шальная и глупая мысль: а вдруг и вправду…

Она шепнула, что любит. Ждала ответа. Он ответил поцелуем.

Дома было, как он сказал. Только одной бутылкой дело не закончилось. Ему хотелось напиться, но крепких напитков в баре не оказалось. Добавляли опять же шампанским. Вторую пили в кровати, в перерывах между любовью. Между условной любовью… Третью он и начал, и добил один, она лишь пригубила.

Шампанское подействовало. После второй бутылки любовные игры показались почти настоящими. Происходящими от любви. После третьей он соврал, что она ему очень нравится. Она сделала вид, что верит. Он предложил поехать с ним на Елизавету. Она отказалась, даже не изобразив раздумья. И сказала, что сейчас докажет свою любовь другим способом. Способ был приятным и не требовал усилий с его стороны. Но ему уже не хотелось. Она была настойчива и добилась своего. Потом уснула. Удовлетворенная, если не притворялась. Он не спал, глядел в темноту. Было мерзко. Нет, даже не мерзко… Хуже. Было никак.

Потом он уснул, не заметив.

Снился хултианин, мнаэрр Гнейи. Рассказывал об особенностях хултианского секса. Особенности были на диво скучными, но мнаэрр по ходу рассказа много смеялся. Он подумал, что впервые слышит смех хултианина. Смех был противным.

Проснувшись, он позабыл, как ее зовут. Вспоминал минут десять, вспомнил. Когда она проснулась, он сварил кофе, принес в постель. Говорили о чем-то, все слова звучали фальшиво. Она спросила, сколько у них времени, и сказала: успеем. Успели… Было совсем фальшиво.

Вышли вместе. Она предложила проводить. Он согласился, слегка удивившись.

Распрощались в космопорте, у пункта проверки документов. Поцеловались, но как-то официально, мазнув губами по губам. Она соврала, что будет ждать. Он соврал, что вернется. Оба знали, что оба врут.

Черта на полу отделяла Новый Петербург от экстерриториальной зоны. Он шагнул за черту. Она осталась. Он шел к челноку налегке, без ручной клади. Сбился с ноги… Остановился. Все было не так. Все было неправильно.

Обернулся: она не ушла, так и стояла у черты. Вернулся бегом. Увидел ее слезинку. Одну, маленькую. Сказал:

– Если вдруг… Если вдруг получилось…

Она не спросила, что должно было получиться… Ночью они не предохранялись. Бессмысленно, учитывая частоту зачатий на Эридане. И крайне невыгодно, учитывая размеры детских пособий.

– Тогда свяжись, – продолжал он. – По нашей связи, только когда скажешь оператору: Елизавета, Несвицкий, добавь: «три семерки», не «семь-семь-семь», именно «три семерки», тогда соединят.

– Хорошо, я свяжусь.

Она улыбнулась, улыбка делала ее по-настоящему красивой. И добавила:

– Свяжусь, если получилось.

Это означало: никогда с вероятностью девяносто девять и сколько-то там еще после запятой…

Его поторапливали, посадка заканчивалась.

Он сказал:

– А если не получилось… И если ты вдруг… Глупо, конечно… Но если, то свяжись.

Не часто ему доводилось столь невнятно формулировать мысли…

Но она, кажется, поняла. И, кажется, даже поверила.

Улыбнулась:

– Если – то да.

В челноке его вновь посетила шальная мысль: а вдруг… И не показалась такой уж глупой.

3

Они стояли на узком плоском выступе скалы, будь тот чуть ровнее, весьма бы напоминал козырек над подъездом, кем-то и зачем-то обкусанный с одного края. Под ногами, метрах в пяти или шести, слабо рокотал прибой, над головами – несколько метров крутой скалы, местами даже отвесной, но спуститься или подняться, цепляясь за неровности, можно. По крайней мере, Славик и Лера спустились.

В кургу было не попасть, а в поселок возвращаться не стоило. В поселке хозяйничали теперь не пьяные мародеры, а кое-что похуже… Вернее, кое-кто.

Пованивало здесь изрядно. Легкий бриз, относивший в сторону моря неприятный химический запах, стих. Вдобавок здесь, над самым морем, ощущалось зловоние от гниющей рыбы – из множества всплывших рыбешек и состояла широкая белая полоса, протянувшаяся вдоль берега и удивившая Славика.

Он считал, что причина гибели рыбы и недавних диких событий одна и та же… Выяснилось это после слов Леры, объяснившей:

– Они слили перед эвакуацией весь электролит со станции, и рабочий, и резервный. Прямо в бухту. И сейнеры затопили, и большие боты… Малые не успели, бросили.

Факты складывались в стройную последовательность, один к одному, словно детальки детской головоломки. Сначала был воздушный бой, на западе, а там глубины ого-го, до двух километров. Что выгнало чудищ из привычных мест – сбитые самолеты, падавшие в воду, или бомбы с ракетами, не так уж важно. Главное, что выгнали, и прямиком на прибрежный шельф. И как раз под эвакуацию, до того дня раскуроченные ловушки бугерским рыбакам не попадались.

А потом в бухту попал электролит. Он тягучий, вязкий, тяжелее воды и плохо в ней растворяется. Жгучая отрава медленно поползла по дну, убивая мелких донных рыбешек. Крупные, очевидно, уплывали, ни одного приличного экземпляра Славик на поверхности, на покачивающемся на волнах белом покрывале, не разглядел… Затем электролит скатился в подводное ущелье – туда, где были натянуты переметы и искали пропитание глубоководные твари, лишившиеся привычной пищи.

Ну а дальше понятно… Непонятно другое – что теперь делать, как выбираться.

Но главный идиотизм ситуации в другом. На поселок напали ракатицы, вымахавшие до неимоверных размеров. Либо их самые ближайшие родственники. Над водами бухты, как раз примерно в том месте, где недавно отшвартовался подводный рудовоз, – громоздился здоровенный горб знакомой формы. Верхняя часть раковины, и поднималась она над поверхностью, пожалуй, даже выше, чем рубка субмарины. Остальные твари – а было их не меньше десятка – тела над поверхностью не показывали: либо имели меньшие размеры, либо держались чуть дальше от берега. Однако конечности этих ракатиц тоже активно шарили по берегу.

Именно ракатиц, ошибки быть не могло – Славик хорошо разглядел и щупальце, и присоску.

Точно такие же зубастые присоски венчают щупальца обычных ракатиц, но те маленькие, для человека не опасные, – только если специально долго не отлеплять присосавшуюся ракатицу, можно заполучить на кожу круглую кровоточащую ранку. Однако любое, даже самое безобидное существо, станет смертельно опасным, если увеличить его размеры в несколько тысяч раз.

А ракатицы не такие уж безобидные – мелкие, но безжалостные хищники, пожирающие, высасывающие все живое, до чего только могут дотянуться цепкими щупальцами. Едят донных рыб, добираются до нежного тела моллюсков, раздавливая раковины. Даже крабомаров не спасают их прочные панцири.

Смешно… Они старались, вкалывали, обеспечивая консервный цех сырьем, а тут оно само на берег полезло, да какое – одного щупальца цеху на день работы, а то и на два. План можно было бы на пару лет вперед выполнить одним махом.

Смешно, да не до смеха. Люди и ракатицы – по инициативе последних и вопреки желанию первых – резко и неожиданно обменялись своими местами в пищевой цепочке.

В поселке никто больше не сопротивлялся натиску из моря. Стрельба повсеместно стихла, да и толку мало от той стрельбы… Ракатицы существа живучие, если щупальце отрубить, новое отрастает.

Наверняка кто-то из мародеров погиб, кто-то сбежал в кургу, а кто-то таился, как Славик с Лерой, не имея путей к отступлению.

Играть в прятки со смертью оказалось не лучшей тактикой… Время от времени прячущихся находили, крики еще кое-где раздавались, – истошные, предсмертные. Им вторил треск дерева, звон разбиваемых стекол. Похоже, ракатицы не менее тщательно обследовали дома, чем до того мародеры. Можно было ожидать, учитывая, как методично был обчищен перемет.

Один раз прозвучал чудовищный вопль, человеческая глотка такие звуки издавать не в состоянии. Славик изумился, ракатицы вообще-то существа безгласные, а потом сообразил: щупальца добрались до второй коровы, очевидно приберегаемой бандитами на следующий ужин…

Вопрос стоял просто: обнаружат их здесь, на обрыве? Или можно будет дождаться, когда чудовищный десант уберется восвояси?

Славик все-таки надеялся отсидеться. Все щупальца тянулись из воды на пологий берег слева, а здесь, на крутые скалы, ни одно не поднималось. Конечно, их можно достать и сверху, но сначала надо обнаружить. Какие органы чувств имеются на щупальцах ракатиц, Славик не представлял, никогда не интересовался этим вопросом. Может, и нет ничего, кроме осязания. Тогда есть шанс.

Едва он так подумал, – наверху, над самой головой, послышался громкий шорох. Вниз посыпались мелкие камешки.

– Прыгай! – крикнул Славик.

Сестра медлила. Он толкнул ее в спину изо всех сил, тотчас же прыгнул сам. Два громких всплеска слились в один.

Славик вынырнул, отфыркиваясь. Повезло, не зацепился за какой-нибудь торчащий их скалы острый выступ. Рядом бултыхалась Лера, тоже приводнившаяся удачно. Но злая до невозможности, нырять она не любила и толком не умела, упала на воду плашмя, приложившись весьма чувствительно.

– Поплыли к «Ласточке»! – скомандовал Славик.

Других путей к спасению он не видел. На берег соваться нельзя, и воде оставаться нельзя, нет гарантии, что на сушу вылезли все щупальца до единого. Трехсотметровый заплыв до бота тоже дело рискованное, но выбора не оставалось.

Поплыли… И брат, и сестра плавали отлично, как и все остальные подростки, выросшие на берегах теплой и безопасной бухты… Тогда еще безопасной.

Но в обуви, в намокшей одежде, расталкивая руками гниющих рыб плыть было нелегко… Славику к тому же мешал заткнутый за пояс пистолет-пулемет, громоздкий и тяжелый. Он собрался было избавиться от бесполезного оружия, но в последний момент передумал. Вдруг у дедушки припрятана на «Ласточке» заначка с патронами? Доплывет, не маленький…

Через несколько метров полоса дохлой рыбы закончилась, плыть стало полегче. Зато появились опасение – сейчас как протянется под водой невидимое в темноте щупальце, обовьет, сдавит безжалостными тисками… Славик успокаивал себя: ракатицы никогда не охотятся на поверхности или в толще воды, лишь по дну шарятся… Ну или по суше, как сегодня выяснилось.

Но страх не уходил, и порой даже казалось, что тело ощущает первое легкое прикосновение щупальца… Обошлось, доплыли спокойно.

Едва вскарабкались на «Ласточку», заливая палубу ручейками воды с намокшей одежды, как стало понятно – надо немедленно отплывать. Щупальце, а то и не одно, резвилось неподалеку, за пакгаузом.

Они действовали не сговариваясь, не обмениваясь мнениями: брат бросился к двигателю, сестра – к носовому швартову.

…Час спустя «Ласточка», обогнув мыс Революции, двигалась малым ходом к востоку, забирая все мористее. Куда плыть дальше, они до сих пор не обсуждали – убраться бы подальше от Бугера и его страшных гостей. Но теперь стоило определиться с дальнейшим маршрутом.

– Надо в Бородинское править, – предложила Лера.

Славик посмотрел на сестру подозрительно.

– К имперцам собралась, твое сиятельство? – спросил он с неприязнью.

– Дурак… Не к имперцам – к людям. А ты решил среди бандитов и ракатиц поселиться?

Выглядела Лера, надо заметить, не совсем по-княжески. Мокрую одежду они сняли, повесили сушиться, – а княгини в свитерах на несколько размеров больше, свисающих до колен, не щеголяют. И в рыбацких бушлатах, пропитавшихся неистребимым рыбьим духом, на балы не ездят.

Словам сестры он не поверил. Тотчас же припомнилась их недавняя размолвка, вроде бы позабытая за бурными событиями. Бородинское – главный населенный пункт побережья, там аэропорт, морской порт, верфи, судоремонтный завод, еще несколько заводов и фабрик…

Если имперцы высадились, то безвластья в Бородинском не допустят, мародерам и бандитам на откуп не отдадут. Имперский гарнизон там уже стоит или же появится в самое ближайшее время. Нельзя туда, к своим надо выбираться, а ее сиятельство перетопчется.

Но снова затевать скандал не время… Славик решил действовать дипломатично.

– Не доплывем до Бородинского, – сказал он, – не дотянем. Есть нечего, аккумуляторы едва живые…

Лера на слово не поверила – сама проверила и заряд батарей, и содержимое каптерки. Убедилась: Славик не соврал. Крошечный НЗ был на месте, но с ним не зажируешь… Ракатицы, так и оставшиеся в трюме с последней ловли, все передохли. Их стоило отправить за борт, пока все суденышко не пропахло тухлятиной, та еще работа…

– А ты что предлагаешь? – спросила Лера у брата, завершив ревизию.

– В Ревоград надо плыть.

У Славика имелась надежда, что туда имперцы не добрались. Там хоть и «-град», а на деле поселок немногим больше Бугера. Аэропорта нет, и других объектов нет, ради которых стоит затевать десантирование. Он продолжил развивать свою идею:

– Недалеко, двести верст по прямой, за пару суток малым ходом дойдем, если не спать, рулить по очереди. НЗ на день хватит, еще денек попостимся, не помрем с голоду.

– В Ревоград… – сказала Лера с сомнением. – Это ведь к Бугеру надо возвращаться… Не хочется.

– Зачем? Вдоль берега тащиться неделю придется. Напрямик поплывем, через залив.

– Не заплутаем?

– Еще чего! Да я бы и без компаса, по звездам, к Ревограду бы вырулил. Ну, может, на несколько километров бы промахнулся. А с компасом, да с картплоттером даже ты не собьешься, прямо к причалу выйдем.

Лера все еще сомневалась, но ничего другого предложить не могла. Побережье малонаселенное, в два или три крохотных поселка, расположенных на досягаемом расстоянии, соваться смысла не было. Они или пустые после эвакуации, или не пустые, что еще хуже.

Славик взял курс на Ревоград, сам себя назначив на первую вахту, а сестру отправив отдыхать. Ветер вновь усилился, парус стал вращаться быстрее. Ну и хорошо, быстрее доберутся.

Глава четвертая

Нелегкие будни подполья

1

– Стоять! – прозвучал голос откуда-то сверху.

Негромкий голос, но чувствовалась в нем железная уверенность: если чужаки не выполнят приказ – лягут двумя трупами здесь, в узкой расщелине с крутыми склонами.

– Не шевелись, – едва слышно произнесла Хая.

Олег и не собирался шевелиться. Не хватало еще, чтобы застрелили свои – после того, как чудом выжил в бою, чудом избежал казни, чудом сбежал из плена… Олег не шевелился, но осторожно поднял взгляд, пытаясь разглядеть караульного.

Не получилось – верхнюю часть крутого склона заливал яркий полуденный свет. И, конечно же, постовой расположился так, чтобы солнечные лучи светили ему в спину – но в глаза тем, кто находился внизу.

Секунды тянулись, наверху ничего не происходило. Возможно, часовой связывался в это время с начальством, запрашивал инструкции, но как ни напрягал слух Олег, не смог ничего расслышать… Он искоса посмотрел на Хаю – она стояла не поднимая головы, на вид спокойная и невозмутимая. Наверное, все шло, как и должно идти.

Олегу никогда раньше не доводилось находиться рядом с эрладийцами – так близко и так долго. Родился и вырос он не на Умзале, а на Реоне, – эрладийцев, привыкших жить сплоченными общинами, на планете не было.

А здесь, на Умзале, в редких и коротких увольнениях из школы младкомсостава… Наверное, вполне можно было познакомиться с выходцами из Эрлады… Да только курсанту, получившему недолгую свободу, другие дела кажутся важными и неотложными. В общем, курсант Олег Ракитин эрладийцев видел лишь издалека, мельком. Хотя баек об их странной внешности и физиологии наслушался вдоволь…

И вот теперь эрладиец шагал рядом, показывал дорогу. Даже не эрладиец – эрладийка. Девушка со странным именем Хая. И не революционное вроде имечко, и не старорежимное, но так уж издавна повелось, что жители Эрладийского нагорья давали детям имена свои, от предков доставшиеся…

Выглядела Хая… Как бы сказать помягче… мутантом она выглядела, мягче не получается. Олег все время старался сдерживаться, не пялиться во все глаза, но получалось плохо, – не выдерживал, время от времени бросал любопытствующие взгляды на девушку.

Однако, что ни говори, встреча именно с мутанткой Хаей помогла Олегу избежать многих серьезных неприятностей.

…Сверху посыпались камешки, маленькие и покрупнее, затем по склону буквально скатился и сам караульный – совсем юный парнишка, очень загорелый, с выгоревшими на солнце белыми волосами. Оружие в руках юного партизана – громоздкое и неудобное – Олег поначалу посчитал пулеметом, но не сумел опознать модель, и лишь затем сообразил: да это же лазерный бур-резак, видел он такие в новостях, в сюжетах, рассказывающих о трудовых подвигах шахтеров-ударников. К охлаждающему кожуху бура была приделана самодельная тренога. Плоховато у подпольщиков с оружием, понял Олег. Хотя, если не ввязываться в перестрелки на дальнем расстоянии, то и таким буром, отрегулированным на максимальную мощность, мальчишка мог хорошенько поджарить все живое в расселине у себя под ногами.

Но пока что поджарился сам часовой – наверху, под жарким солнышком. Загар у него был для начала лета не рядовой.

Парнишка кивнул Хае, как доброй знакомой, протянул ладонь Олегу, представился:

– Зарев. Пошли, товарищи.

Они втроем прошли за очередной изгиб расщелины и взглядам открылась черная дыра прохода в катакомбы. Был он низкий, с неровными краями, – настоящая пещера. Никаких следов от некогда установленного здесь подъемного механизма или ведущих под землю рельсов: когда-то, много десятилетий назад, горняки вышли к поверхности, следуя за слоем руды – вот и получилась эта дыра.

Похожих отверстий в окрестностях Красногальска было множество, ни количество их, ни точное расположение не знал никто. Когда-то, в конце гражданской и сразу после ее окончания, в катакомбах несколько лет прятались имперские недобитки, совершая по ночам бандитские вылазки, – надеялись, что вот-вот с небес ринутся вниз штурмовики и десантные глайдеры, украшенные имперскими орлами. Война под землей трудна, боевую технику в узкие штольни не протащить, а любое численное преимущество бесполезно в узких проходах. Но все же недобитков добили – замуровали заживо, вычислив их берлоги и завалив взрывами все входы и выходы. Имперские штурмовики и глайдеры опоздали с возвращением на три десятилетия… Но все-таки вернулись, и теперь роли поменялись.

Падение температуры Олег почувствовал очень быстро, уже в сотне шагов от входа в штольню, – чем глубже они опускались, тем сильнее ощущался холод. Как же тут обитает боевая ячейка? Отапливают как-нибудь свою базу? Опасное это дело, именно по выбросам тепла вычислили имперские схроны – и их обитатели уже никогда не увидели солнца и неба.

Как обустроили свой быт подпольщики, Олег толком разглядеть не сумел: сразу же угодил на допрос.

И очень быстро взопрел, несмотря на бодрящий морозец.

Происходило все примерно так:

– Значит, курсант Ракитин, ваша рота десантировалась в ночь с третьего на четвертое июля? – спросил серый человечек, постукивая по столу карандашом.

Беседа их длилась третий час, и двигалась по кругу, – вопрос этот звучал уже не то в пятый, не то в четвертый раз, Олег сбился со счета.

– Так точно, в ночь с третьего на четвертого июля, – устало ответил Олег.

Серый человечек (представиться как-либо он не счел нужным) казался неутомимым. Карандаш его сделал в бумагах какую-то пометку, и вновь зазвучали прежние вопросы: про подробности боя, про казнь изменника Позара, про побег… Говорил человечек голосом гнусавым, простуженным, и часто сморкался с большой – чуть не с полотенце размером – носовой платок.

Олег отвечал, почти теми же словами, стараясь ничем не выдать раздражения.

А затем серый человечек сломал неторопливый, тягучий темп допроса, спросил резко:

– Сколько залов было в вашей курсантской столовой?! Быстро отвечать! Не задумываясь!

Карандаш уставился Олегу прямо в лоб, и не совсем это, наверное, был карандаш: металлический, слишком массивный…

– Два зала, – ответил Олег, как приказывали: быстро и не задумываясь. Таких неожиданных вопросов прозвучало уже несколько, и, наверное, они-то и были главными во всем разговоре.

– Точно два? Уверен? – переспросил человечек, и в тоне его ясно слышалось: ну вот ты и попался, вражина, прокололся, шпион имперский.

Карандаш в руке перевернулся быстрым, почти мгновенным движением, и на обратной его стороне обнаружилось отверстие очень неприятного вида, нацеленное на Олега.

– Два, – подтвердил Олег. – Был еще третий, для комсостава, но тот в другом корпусе.

Человечек перевернул карандаш, сделал еще одну пометку, высморкался, и вновь повел допрос по четвертому или пятому кругу: те же вопросы, те же ответы…

– Значит, видел, как изменников расстреливают? – снова сбился с наезженной колеи человечек. Голос у него стал задушевный, почти ласковый, лишь похлюпывание в носу слегка портило впечатление. – Ну тогда пугать тебя не буду… Вот только батарей к гауссовкам у нас маловато… Придется тебя по-простому в расход выводить: кайлом по затылку. Потому как заврался ты, парень, окончательно. Где ж это видано: чтоб молодой, крепкий боец от жары и страха полсуток, считай, в беспамятстве пролежал? В общем, так: у тебя есть минута, чтобы рассказать, как тебя имперцы в те полсуток вербовали. Не уложишься – кайлом по затылку. В дальней-дальней штольне, чтобы на базе не воняло. Минута пошла.

Человечек выставил на стол таймер, повернул так, чтобы экран был виден обоим, обнулил – секунды замелькали с тягучей неторопливостью. Олег почувствовал режущую боль в желудке, сначала легкую, но с каждым мгновением становившуюся сильнее.

– Мать-то есть? – поинтересовался человечек вовсе уж ласково.

– Никто меня не вербовал, – сказал Олег, проигнорировав вопрос о матери. – Все эти часы я пробыл без сознания. Не от жары и не от страха – в бою получил контузию. Да и не спал перед тем всю ночь.

Он замолчал. Таймер отсчитывал секунды беззвучно, но, словно вторя ему, как-бы-карандаш постукивал по столу зловещим метрономом. Резь в желудке усиливалась.

– Ну допустим, – сказал человечек, останавливая таймер. – Так как, говоришь, звали того ротмистра-танкиста?

И снова потянулась бесконечная череда вопросов. Олег чувствовал, как по лицу сползают капли пота – и это в здешней-то холодрыге. Ладно хоть боль в желудке начала постепенно слабеть…

Кончилось все спустя еще полчаса – неожиданно, буквально на полуслове: Олег уныло в очередной раз описывал, как набросил на колючку содранную с манекена шинель, когда человечек махнул рукой: достаточно, мол. Выдвинул ящик стола, смахнул туда бумаги, аккуратно положил туда же свой не то карандаш, не то замаскированное под него оружие.

– Ну что, курсант Ракитин… Пока ты сидел эти недели в карантине, в городе у товарища Зальберг, мы все проверили: был такой курсант в школе младкомсостава, и высадка в предгорьях была, и бой. И даже партия пленных при посадке имперского глайдера разбежалась, четверых поймать не смогли. Все вроде сходится, вплоть до снимков курсанта Ракитина – на эрладийском солнышке денек того курсанта поджарить, считай, как раз твоя физиономия и получится.

«Так к чему же весь этот балаган трехчасовой?!» – хотел завопить Олег, но, конечно, не завопил.

Но человечек, надо полагать, все невысказанное понял из мимики Олега.

– Бдительность, курсант Ракитин, прежде всего. Кто в плену побывал – на том, считай, на всю жизнь отметина. Большая такая черная метка. А не хочешь с ней ходить – смыть надо. Очиститься.

– Я готов… Но как?

– Как, как… Кровью! Ничем другим такое не смывают. Кровью или врага, или своей, – как уж получится.

– Я готов, – твердо повторил Олег.

– Ну тогда пошли, – поднялся из-за стола человечек. – Сейчас собрание ячейки будет. Добровольцев станем отбирать на ночное дело, опасное. Так вот, ты уже первым вызвался. Не подведешь – снова, считай, наш боевой товарищ.

– Я готов, – в третий раз сказал Олег и шагнул к выходу.

2

Резкий скрежет перекрыл и вой ветра, и удары волн в корпус «Ласточки». Звук был недолгим, поскрежетало и смолкло, но стоявший у штурвала Славик встревожился. На исправном судне такие звуки раздаваться не должны.

Бросил взгляд на приборы и сразу же заметил: индикатор зарядки аккумуляторов сменил цвет с зеленого даже не на желтый – на красный. Теперь они расходовали энергии больше, чем получали… Парус накрылся? Или генератор? Или что-то еще? Судя по звуку, проблема не в электрических цепях, что-то механическое…

Он оглянулся на парус, но не смог разглядеть в темноте сквозь ограждение, вращается ротор или нет.

Надо идти и выяснять, но штурвал не бросить. Шторм разыгрался не на шутку, бот приходилось держать носом к волнам, чуть отвлечешься, – тут же развернет боком и опрокинет.

До сих пор Славик не очень тревожился… Пару раз случалось попадать в шторма похлеще этого, моря на Умзале бурные, неспокойные. Но тогда рядом были четверо взрослых, четверо опытных рыбаков… А сейчас он за капитана и цена любой его оплошности – две жизни. Море учитель суровый, возможность провести работу над ошибками дает редко.

Надо звать Леру на помощь, одному не справиться. Но за штурвалом не больно-то расслабишься и не сосредоточишься для ментального контакта. Славик с сомнением посмотрел на рычаг, включающий аварийный ревун. Не сделала бы Лерка какую-нибудь глупость при звуках тревоги. К морю непривычная – выскочит спросонья на палубу, попадет под волну… Но штурвал не оставить, даже зафиксировав. Поскольку постоянно приходится им подрабатывать, выравнивая суденышко.

Проблема решилась просто. Снова оглянувшись, Славик увидел на палубе сестру. Причем вела себя Лера грамотно, как он учил: задраила за собой овальную дверь каюты, переждала волну, быстро двинулась вдоль борта, крепко держась за леер бокового ограждения. И входа в рубку переждала вторую волну и лишь затем оказалась внутри.

Волны вообще-то накатились не самые высокие, обдавшие сестру лишь по колено, но все равно молодец. Понятливое сиятельство попалось…

– Что случилось? – первым делом спросила Лера.

И объяснила: она не спала, как тут уснешь… И тоже услышала громкий скрежещущий звук.

Славик растолковал: сам не знает, что стряслось. Но стряслось однозначно, заряд на аккумуляторы не идет. Надо разбираться… И немедленно отправил сестру проверить, вращается ли ротор, – Лера, пробираясь в рубку, внимания на парус не обратила.

За недолгое время, что дверь была открыта, Славику показалось, что ветер звучит как-то по-другому, какой-то новый звук вплетается в привычный вой.

Сестра вернулась с докладом: ротор не вращается, и даже рукой его провернуть не удалось. Заклинен намертво. Славик тут же сообразил, отчего ветер зазвучал иначе: свистящие звуки издают лопасти ротора, замершие теперь неподвижно. Осталось разобраться с причинами скрежета. И по возможности устранить последствия.

Но сразу к поиску неисправности приступить не удалось. Сначала состоялся урок практического кораблевождения в штормовую погоду. Лишь убедившись, что Лера способна уверенно держать бот носом к волне, Славик спустился в моторный отсек, – люк, ведущий туда, находился в рубке.

Для начала проверил подшипник на валу ротора – на вид нормальный, и не горячий, и смазка видна… Что же тут еще могло сломаться?

На беду, Славик не очень хорошо знал устройство механизмов бота, несмотря на весь свой опыт рыбака. Представлял, что и как работает, но в общих чертах. А тонкости изучали лишь в выпускном классе, и лишь те парни, что выбирали специальность судомеханика.

Поразмыслив, он решил разобрать некое устройство в силуминовом корпусе. Как называется эта хреновина, Славик не знал, но к ней шел вертикальный вал ротора, а от нее – другой вал, горизонтальный. Значит, там должны быть шестерни или что-то аналогичное…

Он опасался, что придется повозиться, отвинчивая прикипевшие винты. Но те поддались отвертке на удивление легко… Сняв кожух, Славик понял, что угадал правильно – внутри скрывались шестерни. Вернее, раньше скрывались… Потому что эти детали, лишившись большей части зубьев, должны называться уже не шестеренками, а как-то иначе.

Ремонт сейчас был невозможен. И позже, когда шторм стихнет, – невозможен. В море такие поломки не ремонтируют… Нет запчастей, нет инструментов, чтобы снять с валов остатки шестерней и насадить запасные. А нашлись бы каким-то чудом – нет необходимых для такой работы навыков.

Славик машинально вынимал из корпуса обломки зубьев – сам не зная, зачем это делает. Наверное, подсознательно хотел занять чем-то руки, пока мозг пытался найти выход. Несуществующий выход…

Под пальцы подвернулся обломок, на ощупь отличавшийся от прочих. Славик поднес его поближе к тусклой лампочке, раскачивавшейся над головой, рассмотрел. Камешек… Со свежим сколом…

Дальше он искал уже целенаправленно и нашел еще несколько обломков береговой гальки.

Диверсия… Вредительство… Так вот почему винты на кожухе поддались так легко – совсем недавно их отвинчивали и завинчивали обратно.

Хотя о чем он, какое еще вредительство… Свои же нагадили при эвакуации. Вывести на глубину и затопить все малые суда не успевали, и кто-то быстренько прошелся по моторным отсекам. Непонятно одно: как они с Лерой вообще отплыли с камнями в шестеренках?

Ощупав изнутри корпус, он нашел ответ. Изначально камни лежали вот здесь, на этой металлической приступочке – так, чтобы могли свалиться вниз, на шестеренки, лишь при сильной качке. Один камешек до сих пор оставался там, прилипнув к густому потеку смазки.

Диверсия была проведена с умом, надо признать… Поломку, обнаруженную сразу, у причала, починить гораздо проще и легче. Но все было рассчитано так, чтобы привод накрылся вдали от берега, на хорошей волне…

Но против кого направлена та диверсия? Офицерьё вражеское или жандармы на ботах в море не поплывут, рыбаков заставят, кто эвакуироваться не успел… Хорошо если у берега качка случится, а если в шторм и в открытом море? В общем, как у них сегодня?

Неправильно как-то… Иначе надо с врагом бороться… Не дело своих топить, чтоб чужие боялись. Для кого тогда и борьба, и победа? Для потомков из далекого светлого будущего? Если аккумуляторы разрядятся раньше, чем стихнет шторм, светлого будущего у них с Лерой не будет. И темного не будет, и вообще никакого… И потомков тоже.

Он поднялся в рубку, стараясь выглядеть спокойно и уверенно.

– Ну что? – тут же пристала с вопросами Лера. – Починил?

– Сейчас не починить… – ответил Славик. – Ничего, до Ревограда и без паруса дотянем, на аккумуляторах.

А сам подумал: дотянуть бы до конца шторма, не опрокинувшись…

Заняв место за штурвалом, он попробовал сбросить обороты двигателя, уменьшить потребление энергии. Идея оказалась не самая удачная: «Ласточка» тотчас же перестала слушаться руля, начала поворачиваться бортом к волнам… Он вернул рычаг в прежнее положение. Оставалось лишь надеяться на скорое завершение шторма. Но пока что никаких признаков того, что буйство стихий идет на убыль: ветер не слабеет, а волны вроде как даже стали выше…

– Не дрейфь, сиятельство! – сказал он бодро. – Шторм переживем, настоящей морячкой станешь!

Или не станешь, добавил он мысленно, тут уж как повезет…

3

Холод – вот что больше всего донимало Юлену в ее нынешней подпольной жизни. Не просто и не только в подпольной – в подземной. В запутанном бесконечном лабиринте старых штолен, тянувшемся под Красногальском и окрестностями, системы отопления были давным-давно демонтированы, перевезены в действующие шахты. А может, и не было таких систем, может, пригодную для жизни и работы температуру поддерживало тепло, выделяемое машинами и механизмами… Юлена не знала. Прожив почти всю жизнь в городе шахтеров, в забой до недавних пор она ни разу не спускалась. Да и какая разница…

Главное, что сейчас в катакомбах царил лютый холод, разве что вода не замерзала. И мрак, едва рассеиваемый светом редко развешанных тусклых фонарей. И неприятное, давящее чувство от многометровой толщи камня и земли над головой.

Не такой представлялась Юлене жизнь в подполье: главным, казалось, станет борьба с проклятыми интервентами, дерзкие боевые операции…

Операций не было. По крайней мере Юлена считала, что ни в одной ей поучаствовать не удалось. Разведка в городе… Что это за разведка, скажите: тайком, сторонясь патрулей, пробраться в Морозовку, постучать в собственное окошко условным стуком, – а потом передать командованию все, что успеет рассказать мама?

Еще листовки доводилось пару раз расклеивать, и лазерные проекторы устанавливать, расцвечивающие небеса яркими надписями «Смерть имперским оккупантам!» Дело, конечно, нужное – и разведка, и листовки, и проекторы, – но все-таки, уходя в подпольщицы, Юлена ожидала совсем не этого.

Но теперь, кажется, все изменится. Командир ячейки, товарищ Леонед, намекнул: на сегодняшнем собрании предстоит узнать нечто важное, и добавил: пора, мол, становиться настоящими бойцами. Им, красногальским комсомольцам, пора – сам Леонед, хоть и молодой, но повоевать успел немало: дрался с имперцами в космосе, один уцелел из всего экипажа орбитального дота, попал в плен, бежал из лагеря под Новосмоленском, убив двоих конвоиров, двести километров шел безлюдной степью, без воды и пищи, – и добрался-таки до Красногальска.

Юлена, узнав, кто будет командовать их ячейкой, немного позавидовала подвигам товарища Леонеда, и спросила себя: а я так смогла бы? Наверное, смогла бы… Ну, разве что тех двух конвойных не сумела бы… А может, и их бы как-нибудь изловчилась, да и прикончила… Потом вспомнила берег реки, истошный вопль Донары и себя, незаметно уплывающую. Как бы поступил там и тогда товарищ Леонед? Бросил бы боевую подругу?

Ответа не было… Вернее, был, но очень уж неприятный. Больше на эту тему Юлена старалась не размышлять.

Но сегодняшнее собрание ждала с особым чувством: будет настоящая операция, настоящий бой, и Юлена докажет – себе самой докажет – что она жизнь готова отдать за революцию… Ждала с нетерпением, и даже холод, казалось, донимал слабее обычного.

И вот наконец-то – глухой раскатистый гул прокатился по всем закоулкам старых штолен, где квартировала их ячейка. Сигнал общего сбора.

…Собрались в ленинской комнате. Комнатой, правда, назвать ее было трудно – просторный зал неправильной формы, в который вели выходы нескольких штолен. Но бюст легендарного вождя древней революции сюда доставили, и стояло рядом с ним в особой подставке боевое знамя части: красное полотнище с профилем все того же вождя и надписями «Армия Освобождения Умзалы» и «Боевая ячейка № 129». Номер, кстати, вовсе не означал, что в армии как минимум сто двадцать девять ячеек, – старая традиция, еще с гражданской, чтобы запутать врага: формируется, допустим, дивизия с десятым номером, а за ней, без перехода – сто вторая, и пускай вражеская разведка ломает голову, сколько реальных дивизий в революционной армии.

Точно так же Юлена не знала, сколько ячеек вообще на Умзале, и здесь, в окрестностях Красногальска. Не знала их численности и мест, где они располагались. Угодит в лапы врагов – ничего рассказать не сможет. Нет, она бы и так не рассказала, но ведь у имперцев ведь есть всякая хитрая аппаратура, способная залезть человеку в мозг и выведать все помимо его желания.

А в здешней ячейке человек пятьдесят, даже чуть больше, – и почти все они уже собрались в ленинской комнате, когда туда пришла Юлена. Подошла она одной из последних: сегодня дежурила по овощехранилищу – перебирала клубни релакуса, отбирая на еду начавшие портиться, самое подходящее занятие, чтобы помечтать о боях и подвигах, – и шагать до ленинской комнаты ей пришлось изрядно.

Расселись на скамьях из грубо оструганных досок, все закутанные, над головами – парок от дыхания. В единый неумолчный гул сливалось покашливание и похлюпывание носов, – легкой, а то и не очень легкой простудой страдали здесь почти все.

«Сопливая ячейка номер сто двадцать девять», – мысленно пошутила Юлена и мысленно же сама себя одернула: вражеской пропагандой попахивают такие шуточки, товарищ комсомолка.

Хаю она увидела сразу, да и немудрено, – подруга выделялась среди собравшихся тем, что единственная не куталась: сидела в легонькой, почти невесомой блузке с короткими рукавами, голова прикрыта лишь курчавыми волосами. Такое уж кровообращение у эрладийцев, что не страшны им ни жара, ни холод.

А рядом с Хаей сидел новенький – до сих пор Юлена не встречала у них в ячейке этого высокого, красивого парня. Хая тоже состояла в ячейке, но жила в Красногальске, выполняя обязанности связной. Одной из таких обязанностей был поиск бойцов, отставших от своих разбитых частей, и комсомольцев, желающих драться с врагом, но не знающих, как связаться с подпольем.

Вид у парня возбужденный, радостный, и Юлена подумала: «Подвигов ждешь? Будут тебе подвиги… Померзнешь тут пару месяцев, с гнилым релакусом повоюешь, – пожалеешь еще, что в подпольщики напросился…»

Мысль опять оказалась неправильная, недостойная комсомолки.

Но на этот раз Юлена себя не одернула.

Глава пятая

Нелегкие будни вице-губернатора

1

Трехчасовое расширенное заседание временной администрации Елизаветы завершалось, чему Несвицкий был только рад.

По должности ему полагалось выполнять функции председателя этих собраний, и он выполнял, но чувствовал себя отчасти свадебным генералом. Потому что речь шла не о борьбе с подпольем и не о подавлении остатков сопротивления, те вопросы решались профессионалами в более узком кругу.

На заседаниях администрации занимались в основном экономическими проблемами. И проблем хватало с избытком. Начиная с самой насущной: как прокормить сорокамиллионное население Елизаветы, не привлекая со стороны дополнительные ресурсы, столь нужные сражающейся Империи? И заканчивая задачей стратегической – восстановить в возможно полном объеме работу рудников и заводов, исправить то, что мятежники здесь наворотили за двадцать лет. И то, что они успели изгадить напоследок.

Задачи сложные, вариантов решений предлагалось много. Но выбирать из них оптимальные приходилось вице-губернатору. А в экономических вопросах Несвицкий, что называется, «плавал». Он привык во многом полагаться на мнение Адабашьянца – надворный советник за недолгий срок совместной работы сумел доказать и компетентность, и осторожность. Но в любом случае ответственность за допущенные ошибки придется нести вице-губернатору.

– Вазген Саркисович, я попрошу вас задержаться, – сказал Несвицкий, когда заседание наконец-то завершилось.

– Слушаю вас внимательно, Михаил Александрович, – Адабашьянц вновь уселся на место, всем своим видом демонстрируя готовность помочь в разрешении любых затруднений начальства.

У Адабашьянца, играющего в администрации роль «серого кардинала» по экономическим вопросам, хватало ума никоим образом эту роль не подчеркивать и не выпячивать.

Несвицкий дождался, когда закроется дверь за последним уходившим и произнес:

– Я прочитал ваше резюме по проблеме князя Игнатьева. И хочу, чтобы вы лично изложили свои доводы его сиятельству. А ваши предложения по созданию совместной управляющей компании можете опустить, мне они представляются несколько преждевременными.

– Охотно изложу, Михаил Александрович. Когда состоится встреча?

– Немедленно. Князь ожидает в приемной. Маленькая просьба: один узловой момент из резюме я изложу сам.

– Какой именно?

Несвицкий объяснил, какой, и нажал кнопку селектора, сказав дежурному офицеру:

– Пригласите князя.

Флаг-капитан Игнатьев-Центаврийский находился на Елизавете неофициально, получив двухнедельный отпуск для устройства личных дел. Соответственно, в завершившемся совещании не участвовал. Хотя Несвицкий мог его пригласить, как опытного военного специалиста и как человека, имеющего немалые экономические интересы на Елизавете. Но не пригласил, имелись на то причины. Мало того, князь минут сорок томился в приемной вице-губернатора – совещание закончилось позже, чем планировалось.

Судя по впечатлениям, оставшихся у Несвицкого после личных встреч с флаг-капитаном, тот должен быть сейчас весьма взбешен… И вице-губернатор надеялся при помощи Адабашьянца взбесить князя еще больше. На что опять-таки имелись веские причины.

Предчувствия не обманули – флаг-капитан ворвался в обширный вице-губернаторский кабинет лишь чуть-чуть медленнее, чем руководимая им эскадра легких крейсеров врывалась в боевые порядки флота мятежников.

– Что происходит?! – с порога загромыхал раскатистый голос князя. – Почему я должен сидеть за дверью, как школяр возле учительской, когда здесь обсуждается судьба моих рудников и поместий?!

– Добрый день, Сергей Анатольевич, – негромко произнес Несвицкий, проигнорировав вопросы. – Присаживайтесь, пожалуйста. Ведь вы знакомы с господином Адабашьянцем?

Игнатьев-Центаврийский приглашение сесть проигнорировал. Остался на ногах, надворного советника удостоил лишь взглядом, гневным и презрительным одновременно. Заговорил еще более резко, обращаясь исключительно к Несвицкому:

– Такие вот господа грабят меня, грабят среди бела дня, пользуясь покровительством всяких…

Побагровевший князь на мгновение замолчал, словно бы подбирая более точный эпитет. Несвицкий, воспользовавшись паузой, произнес еще спокойнее и тише:

– Сядьте. Впрочем, если вы не в состоянии вести беседу в подобающем тоне, я готов перенести ее на иное время. На следующий ваш отпуск, к примеру.

– Да… ты… – взбешенному князю не хватало воздуха и слов, он тянул с руки белую лайковую перчатку, та задралась, ползла медленно, неохотно.

Несвицкий оказался на ногах. Произнес чуть громче, но по-прежнему спокойно:

– Имейте в виду, Сергей Анатольевич, что все, происходящее в этом кабинете записывается. И если у вас появилось желание меня оскорбить, постарайтесь реализовать его вне стен этого здания. В противном случае я буду вынужден руководствоваться положениями Дисциплинарного устава, и мои секунданты пожалуют к вам не ранее чем через несколько месяцев. После вашего освобождения с гауптвахты.

Князь по ходу недолгой речи вице-губернатора продолжал терзать свою перчатку, но уже как-то вяло, без энтузиазма.

– Сядьте! – Несвицкий указал на полукресло. – И начнем этот разговор заново.

Князь постоял еще секунду – и уселся-таки именно туда, куда указал Несвицкий.

Адабашьянц на протяжении этой сцены демонстративно изучал свои ногти. Они у надворного советника были и впрямь на загляденье – длинные, ухоженные.

Сольная партия Вазгена Саркисовича началась позже, когда князь сумел изложить свои претензии несколько более сдержанно. Суть означенных претензий была проста: какого дьявола Министерство возвращенных территорий препятствует вступлению князя в права собственника его законных рудников и поместий?

Адабашьянц отвечал монотонно, сверяясь порой с экранчиком своего планшета. Слова надворного советника, полностью лишенные эмоций, подкреплялись ссылками на пункты и параграфы всевозможных документов.

Как известно, после признания пропавшим без вести князя Николая Игнатьева-Центаврийского и последовавшей спустя год смерти его отца, – наследников старшей ветви Игнатьевых не осталось, и Государь именным рескриптом передал княжеский титул младшей ветви, дабы не угас столь славный род, немало потрудившийся для империи.

Однако титул – это всего лишь титул, и факт обладания им отнюдь не означает, что к обладателю автоматически переходят права на земельную и иную собственность. По крайней мере, нигде в многочисленных законах и подзаконных актах Империи такая норма не прописана. С другой стороны, действительно имели место прецеденты: в ряде случаев при наследовании титулов по женской линии либо младшими ветвями фамилий происходило и наследование имущества – par d faut, по умолчанию.

Несвицкий подумал, что французское выражение Вазген Саркисович включил в свою речь преднамеренно, желая проверить реакцию князя. Реакция оказалась предсказуемой: свирепый взгляд, устремленный на Адабашьянца, рука, дернувшаяся в непроизвольном жесте… Флаг-капитан явно принадлежал к твердокаменным ястребам, считавшим французский язык достоянием лишь аристократической элиты. Но от каких-либо замечаний Игнатьев удержался, ибо в своих объяснениях надворный советник добрался как раз до самого интересного.

Адабашьянц продолжал: но в данном случае речь об автоматическом наследовании идти не может. Ибо законный наследник старшей ветви, Николай Игнатьев, признан не умершим, а всего лишь пропавшим без вести.

Флаг-капитан немедленно доказал, что и он к разговору подготовился, получив необходимые юридические консультации: сослался на статью Имущественного кодекса, согласно которой собственник, безвестно отсутствующий более десяти лет, приравнивается к умершему.

Адабашьянц притворно вздохнул: да, приравнивается. Но собственник, а не наследник. Вот если бы старый князь умер до исчезновения сына, и последний успел бы вступить в наследственные права, тогда… Однако случилось то, что случилось.

Наследник же может отсутствовать сколь угодно долго, и его право на наследство никак этим не умаляется, равно как и права его прямых потомков в случае смерти наследника.

С имуществом тоже не все обстоит однозначно… С одной стороны, владения Центаврийских на Елизавете по ряду признаков попадают под указ Его Величества о реституции. А с другой… С другой не все так просто. Многочисленные кредиты, полученные под залог земельных владений, так никогда и не были выплачены ввиду форс-мажорных обстоятельств. Ввиду тех же обстоятельств банки – и в первую очередь Императорский банк развития – не могли реализовать свои возникшие права на собственность, служившую залогом. До сих пор не могли. Теперь – могут. И, очевидно, реализуют, обратившись в суд, – как только власть на Елизавете окончательно перейдет от военной комендатуры к гражданской администрации и перестанут действовать чрезвычайные акты, регулирующие экономику прифронтовой зоны.

Таким образом, разрешить имеющий место казус способна либо многолетняя судебная тяжба, либо прямой рескрипт Его Величества. Либо…

Адабашьянц сделал паузу, посмотрел на Несвицкого. По заранее расписанной партитуре дальнейшее должен был сказать вице-губернатор. И он сказал:

– Либо отыщется князь Николай. Он пропал как раз здесь, на Елизавете, – лечился от ран в госпитале императрицы Анастасии. Даже если его сиятельство смог уцелеть в резне, устроенной мятежниками после высадки, едва ли он выжил в последующие годы… Иначе сейчас непременно бы объявился. Если найти и идентифицировать его останки, многие вопросы снимутся с повестки дня автоматически.

– Ну так ищите!

– Помилуйте, Сергей Анатольевич… Вы, очевидно, не очень хорошо представляете задачи, стоящие перед военной администрацией прифронтовой планеты, и перед службами, подчиненными означенной администрации. Задач стоит множество, все первоочередные, и ценой неправильных решений могут стать многие человеческие жизни… Но личные имущественные проблемы отдельно взятых подданных Империи в круг упомянутых задач не входит. Даже таких уважаемых и заслуженный подданных, как флаг-капитан князь Игнатьев-Центаврийский.

Уважаемый и заслуженный подданный Империи попытался произнести нечто наверняка нелицеприятное. Несвицкий остановил его жестом.

– Позвольте мне закончить, Сергей Анатольевич. Организовать широкие поиски неизвестно где находящегося захоронения, оторвав сотрудников от выполнения прямых служебных обязанностей, я не имею права. Если бы даже смог и захотел это сделать, – едва ли в канцелярии светлейшего князя с пониманием отнеслись бы к моей затее. Но оказать всестороннюю помощь в ваших личных поисках мне по силам.

– Как вы себе это представляете? – неприязненно поинтересовался флаг-капитан. – Я буду ходить по улицам и выспрашивать, не знает ли кто из обывателей о судьбе князя Николая?

Несвицкий объяснил:

– Ходить по улицам не надо. Те, кто разбирается сейчас с захваченными архивами мятежников, будут отрабатывать ваши запросы в первую очередь. Транспорт для передвижения по планете вам предоставят, включая воздушный и суборбитальный. Равно как и пропуска, позволяющие проникнуть на территории с особым режимом. Как я понимаю, от вашего отпуска осталось тринадцать универсальных суток?

Флаг-капитан кивнул.

– Это почти девятнадцать дней и ночей на Елизавете, – продолжил вице-губернатор. – У вас есть неплохой шанс отыскать след князя Николая, и начать советую с Новотроицкого госпиталя. Если таковой след обнаружится, и будут основания произвести эксгумацию в каком-либо конкретном месте – я немедленно отдам распоряжение и о ней, и о проведении соответствующих исследований.

Он выдержал паузу, на тот случай, если князь пожелает возразить. Князь не пожелал. И Несвицкий закруглил разговор:

– А теперь, Сергей Анатольевич, я не смею отнимать далее ваше время, бесценное для успешного завершения поисков. Необходимые документы вы можете получить в канцелярии в течение ближайшего часа. Циркуляры о содействии будут отправлены в региональные управления в тот же срок. И мне остается лишь пожелать успеха в затеянном вами предприятии.

…Оставшись в одиночестве, Несвицкий связался по очереди с несколькими людьми – по личному каналу, защищенному всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Прозвучавшие распоряжения в корне опровергли его утверждение, что военная комендатура Елизаветы и подчиненные ей службы не имеют возможности заниматься делами князя Игнатьева-Центаврийского. Каждый шаг его сиятельства по планете был поставлен под строжайший контроль.

Принятые меры не отражали недоверие или же личную неприязнь вице-губернатора к Игнатьеву-Центаврийскому. Генохранилище до сих пор не найдено – и кто бы и под каким бы благовидным предлогом ни прибыл на Елизавету, все попадали под плотный колпак. Даже для князей Императорского Дома исключений из общего правила не предусматривалось. Личный приказ Его Величества…

Но чуть погодя выяснилось, что разработка флаг-капитана может стать не простой формальностью. Выяснилось, когда Несвицкий еще раз пересмотрел запись беседы с князем – внимательнейшим образом, несколько раз останавливая воспроизведение… Причем на экран выводилась не только картинка, но и показания датчиков, фиксировавших состояние флаг-капитана, – кабинет был ими буквально нашпигован.

– Да вы, батенька, актер… – задумчиво произнес жандарм. – Хоть в труппу Большого Императорского…

Все негодование флаг-капитана оказалось наигранным. Если доверять диаграммам психоэмоциальной активности – а Несвицкий привык им доверять, – князя совершенно не взволновала судьба рудников и поместий. И не возмутило то, что вице-губернатор специально именовал его по имени-отчеству, в то время как пропавшего князя Николая дважды титуловал «сиятельством». Датчики ни гневными взглядами, ни свирепо встопорщенными усами не обмануть…

Всплеск на диаграмме имелся один. И соответствовал тому моменту разговора, когда Игнатьев-Центаврийский получил предложение лично заняться поисками… Несмотря на то что он откликнулся на предложение поначалу весьма скептически, флаг-капитан испытал весьма сильный эмоциональный подъем… Поневоле возникло подозрение, что объектом поисков могут стать не только останки князя, канувшего в круговерти гражданской войны.

– Ну и на кого же вы, флаг-капитан, работаете? – риторически спросил Несвицкий. – На хултиан? Или на Союз?

Не то чтобы он сам верил в такие предположения… Верят в храме. А он – Стальной Пес. Псам верить или не верить не положено. Их дело – взять след и отыскать дичь.

Срочный вызов прервал его размышления. На связь вышел фон Корф. И с первых же слов барона Несвицкий догадался по тону собеседника: стряслось нечто неординарное… Уже вторая фраза фон Корфа догадки подтвердила:

– Очень высока вероятность, что мы нашли то, что искали.

Теоретически канал не мог прослушивать никто. Но флотский контрразведчик предпочел не называть кошку кошкой… А генохранилище – генохранилищем. И правильно делал. Теория теорией, но все когда-то случается впервые, – в том числе и события, разрушающие теории и порождающие новые.

Несвицкий тоже не стал спрашивать: «где нашли?» Сформулировал вопрос аккуратно:

– Далеко отсюда?

– Почти шесть тысяч километров от Новотроицка.

Значит, добираться придется прыжком через верхние слои стратосферы… Нет никакой гарантии, что на протяжении этих тысяч километров не затаилась партизанская база, оснащенная средствами ПВО.

– Стандартная процедура выполнена? – спросил Несвицкий.

– В данный момент выполняется. Через половину стандартного часа силы прикрытия будет развернуты в полном объеме.

Как действовать в случае находки, было заранее спланировано вплоть до мельчайших деталей. На первом этапе, до прибытия команды специалистов, предпринимать какие-либо действия с генохранилищем было строжайше запрещено. Зато предписывалось принять все меры, чтобы противник не смог отбить или уничтожить трофей.

– Распорядитесь, Николай Оттович, подготовить суборбитальный бот и звено истребителей сопровождения. Я же подниму по тревоге группу Долинского.

– Уже распорядился. Но я взял на себя смелость отрядить для эскорта два звена. Случай такой, что лучше пересолить.

– Разумно. Пусть будут два… Я лично приму участие, через час встречаемся на базе в Мурино.

– Не сомневался, господин генерал-майор, что вы лично будете руководить операцией.

Несвицкому абсолютно не понравилась интонация, с которой фон Корф произнес последнюю фразу. Сегодня у флотских праздник: если дело не обернется ложной тревогой, им удастся набрать немало очков в соперничестве силовых ведомств.

Но чувство легкой обиды от факта, что выйти на след удалось отнюдь не агентуре Корпуса, меркло перед масштабом события… По сравнению с главным сокровищем нации склоки силовиков – мелочь, пустяк, не заслуживающий внимания.

Барон добавил:

– Однако я не лечу, хотя очень хотел бы. Но возникла срочная проблема, и я вынужден ей заняться.

– Возникла – и я о ней не знаю?

– Возникла не на планете, в космическом пространстве. То есть в сфере исключительной ответственности космофлота.

Такая постановка вопроса понравилась Несвицкому еще меньше… И он решил разобраться по возвращении с фон Корфом и его проблемами. Как-никак барон сейчас прикомандирован в распоряжение вице-губернатора. Следовательно, если космическая проблема касается Елизаветы, Несвицкий должен о ней знать. Если нет – фон Корф не должен ею заниматься.

Разберется, но позже. Сейчас главное – генохранилище.

2

Узнав, что за боевая операция предстоит, Олег постарался никак не выдать неприятное удивление. Да что там удивление – просто-напросто отвращение охватило курсанта Ракитина, когда он услышал все те же слова: казнь предателя. Опять… И опять он, Олег, назначен добровольцем… Замкнутый круг какой-то. Его же, в конце концов, не на палача учили, а на младкома.

Но в нынешнем его положении несостоявшемуся младкому лучше сидеть и помалкивать: сам под подозрением, чуть что – и кайлом по затылку в дальней штольне…

Командир ячейки, товарищ Леонед, говорил весомо и убедительно:

– Очень многие недобитые враги подняли головы, товарищи. Много лет они жили, учились, работали рядом – и при этом скрывали, прятали нутро свое вражеское. В комсомол вступали, в партию даже. А вот теперь все явным стало: кто у нас честно новую жизнь строил, а кто имперцев обратно поджидал. И вот такие пособники для нас, товарищи, опаснее открытых врагов. Имперцы за тридцать лет чужие на Умзале стали – а эти, затаившиеся, что на службу сейчас к ним идут, все про нас знают: кто в партии состоит, кто в комсомоле, у кого сын в армии или в космофлоте служит… И мы должны дать урок предателям и тем, кто еще сомневается, кто выжидает, чем на этот раз война закончится. В общем, задание следующее: привести в исполнение приговор комсомольцу-изменнику, поступившему на службу в оккупационную администрацию. Не просто пристукнуть ночью по-тихому, а повесить на площади, и на грудь – табличку с приговором. Остальные подробности узнают только те товарищи, кто отправится на операцию. Добровольцы есть?

Олег собрался было поднять руку, но не успел. Раздался чей-то голос из задних рядов, басовитый и рассудительный:

– Погодь-ка маленько с добровольцами… Сначала главное понять надо: с того ли мы конца за дело беремся? Своих бить, чтобы чужие боялись? Так ведь не забоятся, сколько мы уж своих в лагеря да в рудники подводные – а все одно враги не пужаются.

Как Олег ни вертел головой, рассмотреть говорившего не смог: слишком плотно сидели собравшиеся. Но судя по голосу, речь держал далеко не молодой мужчина. А тот продолжал:

– В городе собаки эти стальные, жандармы в смысле, пять комендатур у них, да казарма в Морозовке. И армейские части – не гуртом ведь сидят, по блокпостам разбросаны. Навалимся на один – осилим. Вот тебе и пример для всех сомневающихся: мы есть, мы – сила, мы воюем, а не в крысиных норах отсиживаемся. А на площадях живых людей пусть имперцы развешивают.

– Не осилим блокпост, оружия маловато… – откликнулся чей-то молодой голос. – Там при каждом танк или бронеглайдер, шарахнет гауссом – всех зараз и поджарит.

– Значит, оружие добывать надо! – гнул свое пожилой. – На Ключевых целый ангар оружием набит – отовсюду имперцы трофеи свозят. И охраны не так чтоб много. А взрывчатка? Ее у нас чуть не две сотни тонн – чем тебе не оружие? Лазерные буры есть – да я тебе за полдня под любой блокпост штоленку подведу, взрывчатки натаскаем – и взлетит на небо, что любо-дорого!

Олег наблюдал, как Леонед мрачнеет лицом: не привык командир к этакой гражданской вольнице. Однако оборвать дискуссию не спешит, человек он здесь новый, с красногальцами, составляющими костяк ячейки, знаком мало: наверняка присматривается к людям и выводы делает.

– Товарищи, товарищи! Послушайте, что я скажу! – Невысокая Хая, опершись о плечо Олега, встала на скамью.

– Вот скажите мене, товарищи: кем были мы, эрладийцы, при старой власти? – взволнованно заговорила Хая. – Мутантами, выродками. Существами даже не второго – третьего сорта. Нам не давали учиться, не позволяли работать, где захотим, нам даже не разрешали жить восточнее Новогальского канала. Если случалась эпидемия, или засуха, или поражение в войне, – во всем обвиняли нас. Убивали даже… Мой дедушка погиб в Драгуновке – ни за что, просто так, попался на пути пьяной толпе, «спасавшей Эридан»… А теперь? В наше время? Я училась в университете, и никто не называл меня выродком! Никто, слышите вы?! А эти имперские убийцы и их прихвостни хотят вернуть всё обратно?! Не бывать тому! Вы отсюда не видите, а я с ними каждый день встречаюсь – с пособниками, с оборотнями, с волками, овечьи шкуры сбросившими. Видели бы вы, как они на меня смотрят… Словно прикидывают: сегодня ночью погром мутантов устроить или еще подождать немного. Прав товарищ Леонед: хуже врагов они! В сто раз хуже, в тысячу! Даже если вам всё равно – я буду сражаться! Сама изменника казню! Пусть одна! Пусть погибну! Но лучше так, чем обратно к прошлому! Потому что я… я…

Она вовсе уж разволновалась, сбилась… Сняла и протерла запотевшие очки, затем проделала ту же манипуляцию с моноклем, который носила на третьем глазу. Хрюкальца девушки открывались и закрывались гораздо чаще обычного, и гораздо дольше оставались открытыми, и внутри можно было разглядеть что-то розовое, нежное, трепещущее…

Грудь Хаи бурно вздымалась и опускалась, сидевший рядом Олег пытался отвести взгляд от четырех пар сосков, то и дело натягивающих тонкую, невесомую ткань блузки, – и не мог. «Никакая она не мутантка! – с нежностью думал Олег. – Настоящий боевой товарищ, просто чуть другая…»

После пламенной речи Хаи добровольцами вызвались на казнь изменника все до единого. Ну или почти все – Олег не смог разглядеть, поднял ли руку тот пожилой мужчина, что предлагал нападение на блокпост. Исполнителей, двенадцать человек, отбирал командир. Отобрал поровну: шесть юношей и шесть девушек. Попал в их число и Олег, кто бы сомневался, – серый человечек за все собрание ячейки не произнес ни единого громкого слова, но сидел за председательским столом, рядом с Леонедом, и временами что-то шептал на ухо командиру.

Среди назначенных добровольцев двое оказались немного знакомы Олегу: Зарев, встречавший их в расщелине с лазерным буром, и высокая темноволосая девушка, сидевшая поодаль, но постоянно поглядывавшая на Хаю и Олега. Он тихонько спросил, и оказалась, что это Юлена, давняя подруга Хаи.

Судя по всему, предстоящая операция не очень-то порадовала Юлену: губа прикушена, лицо мрачное. Сам Олег сомнения отбросил: он человек военный, а приказ есть приказ. Надо казнить предателя, – значит, надо.

О том, что предатель на самом-то деле предательница, Олег узнал значительно позже, когда операция уже началась.

3

Личный бронеглайдер его превосходительства в сопровождении эскорта несся в сторону космобазы Мурино. Несвицкий, разумеется, мог не участвовать в операции лично или же руководить ей на расстоянии в режиме реального времени… Но решил оправиться сам.

Шел второй месяц его номинального пребывания в должности вице-губернатора и одновременно военного коменданта Елизаветы. И вторая неделя непосредственной работы на планете. Спокойным этот срок не был. Работа на износ, без выходных, по двенадцать часов подряд, – при том, что сутки на Елизавете составляли всего-то шестнадцать стандартных часов с минутами… Собственно, принимая должность, Несвицкий и не ожидал иного. Но устал… И решил выбраться из опостылевшего вице-губернаторского кабинета, благо причина отлучки была более чем уважительной.

По дороге в Мурино он хотел поспать хоть четверть часа. И не смог – в голове продолжали крутиться все те же мысли о тех же проблемах, над решением которых Несвицкий бился все последние дни…

Комплексные операции армии и флота по разгрому наземных сил мятежников завершились достаточно быстро. Вопреки всем уверениям Мезенцева: космофлот, дескать, не сможет и не станет держать слишком долго большие силы на орбите Елизаветы, – флот и смог, и стал. Было ли то личное решение флаг-адмирала, либо указание пришло свыше, Несвицкий не знал. Однако, воздерживаясь от глобальных ударов с орбиты, флотские сделали всё для успеха наземной операции по предложенному генерал-майором Славичем плану, предоставив в нужных количествах и легкие крейсера, и эсминцы, и штурмовики, и десант-боты. К тому времени, когда ставший генерал-майором и вице-губернатором Несвицкий покинул медицинский отсек «Святой Ольги», мятежники продолжали открытое сопротивление лишь на двух отдаленных континентах Елизаветы-Умзалы, удерживая там несколько относительно крупных населенных пунктов, – а еще через неделю трехцветный флаг взвился над последним из них.

Началась партизанская война.

Война, в которой у одной из сторон задачей стало не уничтожение противника, но обнаружение и захват главного трофея – генохранилища.

Честно говоря, Несвицкий ожидал более ожесточенного сопротивления партизан и подпольщиков. Однако выяснилось, что коммунисты к ведению партизанских действий подготовились из рук вон плохо. А может быть, и вообще не готовились, уверенные в своей быстрой и решительной победе в прямом военном столкновении. Не были заранее созданы замаскированные партизанские базы и тайники с запасами оружия, продовольствия и медикаментов, в городах и поселках не оставались при отступлении люди, обученные навыкам конспиративной деятельности.

Сопротивление Умзалы по большому счету стало результатом экспромтов – решений, принятых в большой спешке и не всегда удачных. А многие группы подпольщиков и партизан вообще возникли стихийно и пытались воевать на свой страх и риск, не успев установить связь с соратниками.

К тому же в рядах коммунистического подполья более чем активно работала агентура Империи: жандармская, армейская, флотская… В той или иной степени Несвицкий мог контролировать и отслеживать действия почти всех групп сопротивления, в лучшем случае один из десяти партизанских отрядов оставался «беспризорным», а среди городских ячеек процент насыщенности агентурой был еще выше.

При нужде, получив соответствующий приказ, вице-губернатор мог одним ударом, одной войсковой операцией очистить Елизавету, даже без помощи «ходячих бомб» фон Корфа, – а их, судя по докладам барона, удалось внедрить в немалое число отрядов и боевых групп.

Приказ не поступал. Наоборот, и из ставки наместника, и из личной канцелярии Его Величества поступали директивы, выдержанные в одном и том же тоне: не спешить, не торопиться, действовать в основном пропагандой и агитацией, вернуть как можно больше людей к мирной жизни… Но при этом ни в коем случае не допускать крупных диверсий, способных повредить делу возрождения добывающей промышленности.

Отдельной проблемой и отдельной головной болью вице-губернатора оставались подводные рудники – «стальные кракены», как называл их про себя Несвицкий.

Здесь, по сравнению с сухопутным подпольем, ситуация сложилась обратная. Агентуры среди обитателей подводных городов оказалось крайне мало – каждый агент на вес золота – и связь с ними была чрезвычайно затруднена. С большим трудом удалось выяснить, что на четыре из восьми подводных рудников не поступал груз, сколько-нибудь похожий на генохранилище…

Два из этих четырех рудников были уничтожены. И если с первым все понятно: во время боев за Елизавету «стального кракена» прикончил удар с орбиты, после подводного пуска ракет, сбивших эсминец «Бесстрашный» и серьезно повредивших два крейсера, – то со вторым все оказалось сложнее и загадочнее. Ни армия, ни флот никаких действий против «кракена» не предпринимали, лишь отслеживали его местоположение, а потом служба наблюдения зафиксировала мощнейший подводный взрыв, и рудника не стало. Изучение обломков, собранных на двухкилометровой глубине, продолжалось, но ничего толкового в предварительном заключении экспертов сказано не было: произошел взрыв, приблизительно такой-то мощности, причины неизвестны. Авария? Диверсия группы антикоммунистического сопротивления? Теоретически могла оказаться таковая среди привезенных на убой шахтеров-«перевоспитуемых»… Или вмешалась некая третья сила? В общем, загадка.

Третья сила, кстати, на Елизавете и в самом деле появилась. Многочисленные банды, ничего общего с коммунистическим подпольем не имевшие и заявлявшие, что объединены в некую «Умзальскую Партизанскую Армию».

Политическая программа у бандитов имелась, незамысловатая и доходчивая: Умзала, дескать богатейшая планета и способна прожить сама, и без Союза, и без Империи. Плодороднейшие поля и богатейшие недра должны принадлежать не буржуям и не комиссарам – самим умзальцам и больше никому.

Заурядный вроде бы сепаратизм, время от времени такие настроения проявлялись на разных планетах Эридана, иногда даже дело доходило до военных столкновений.

Но умзальские борцы за самостоятельность отличались от прочих самостийников и многочисленностью, и какой-то запредельной, зверской жестокостью.

Возможно, причина была в том, что на местные рудники, активно перемалывающие рабочую силу, шел постоянный и густой поток заключенных со всего Союза. И если коммунисты во время боев за Елизавету политических заключенных расстреливали в массовом порядке, то уголовников просто отпускали. А иногда даже вооружали, надеясь добавить Империи головной боли. А кого не вооружали, те быстро вооружились сами и столь же быстро сбились в банды, объединившись с местным отребьем.

Несвицкий видел съемки из городков и поселков, где побывали «народные заступники» – проняло даже его, а уж вроде всякого навидался. Заживо сожженные, заживо закопанные, заживо распиленные, заживо брошенные в барабан агрегата, дробящего руду на ГОКе…

Убивали партизаны-самостийники всех, кого могли: и коммунистов с комсомольцами, и сторонников Империи, и нейтральных обывателей, не проявивших должного патриотизма. Даже факт рождения на другой планете мог стать поводом для жестокой казни. Впрочем, и коренные жители планеты не менее часто попадали под раздачу, особенно эрладийцы – мутантов Умзальская Партизанская Армия уничтожала с особым зверством. Даже по их меркам – с особым. Причем те бандиты, что происходили из уголовников, навезенных с других планет, считались не чужаками, а «побратимами», – и усердствовали в кровавой жатве даже активнее аборигенов.

В общем, третья сила на Умзале появилась и даже была с коммунистическим подпольем на ножах. Но подводные города-рудники были той силе не по зубам…

Обитатели уцелевших рудников продолжали боевые действия, причем весьма активные. Фактическинебольшие прибрежные поселки жили в условиях двоевластия: днем действовали законы империи, а ночью с маломерных быстроходных субмарин высаживались десантники – «осьминоги», как они сами себя именовали, – иногда вступали в бой с жандармскими и армейскими постами, но чаще карали «изменников» и «предателей», то есть всех, кто не желал отдавать на нужды сопротивления то, что приглянулось пришельцам из-под воды…

Ответные меры обычно запаздывали – слишком протяженное побережье, слишком трудно обнаружить звено движущихся под водой «скатов». Пропаганда и агитация, на которой так настаивало высшее начальство, здесь оказались бессильны – невозможно вести их среди подводников, отрезанных от всего мира в своих глубоководных логовах.

Иногда «осьминоги» сталкивались с бойцами Умзальской Партизанской Армии – обычно на том партизанская карьера отморозков завершалась. Увы, случалось такое не часто, главные базы бандитов находились вдали от побережья, в лесистых предгорьях. Так что вреда «осьминоги» приносили больше, чем пользы.

Кардинально решить проблему подводных диверсантов можно было лишь массовой эвакуацией прибрежных жителей, либо уничтожением «стальных кракенов».

На второй вариант Несвицкий смог бы решиться, лишь заполучив генохранилище…

И как раз сегодня имелся очень большой шанс, что вожделенная цель будет достигнута. Что империя вернет свой главный, свой жизненно необходимый стратегический запас. Что появится возможность одним ударом победить в кровопролитной подводной войне. И по большому счету – в космической тоже.

Глава шестая

Унесенные штормом

1

Когда пошла вторая неделя плавания, Славик начал помаленьку жалеть, что оно не закончилось сразу и быстро, – тогда, во время шторма. Неправильные мыслишки, малодушные, но все же время от времени возникали…

С водой им повезло – сливали помаленьку из холодильной установки, пили. Было там воды куба полтора, а то и больше, – паршивая, конечно, затхлая и с химическим привкусом, – предназначалась та вода не для питья, а для глазирования замороженной рыбы. Но в сравнении с морской, что плещется за бортом, и такая за счастье. Да еще дождь один раз случился – набрали свежей, подставили всю посуду, и тряпки чистые расстелили, потом выжали.

В общем, смерть от жажды не грозила. Умереть им предстояло от голода. Причем Славик подозревал, что окочурится первым. Он-то на борт «Ласточки» угодил и без того голодный, как лишенец. И покушать с тех пор удалось только один раз. В смысле, нормально покушать, потому что те крохотные порции, на которые они с сестрой поделили НЗ – не еда, а форменное издевательство над желудком, от них рези усиливаются и есть хочется в разы сильнее…

Поели по-людски лишь единожды, после того, как на бот с застывшим ротором и смолкшим двигателем наплыла стайка стремительных салангасов. Как наплыла, так и уплыла, но одну рыбину Славик все же сумел выудить, – неплохую, килограмма на два с половиной.

Невелик улов для опытного рыбака, с десяти лет в море выходившего… Но без приличных снастей никакой опыт не поможет. Бухта тоненького шнура на «Ласточке» отыскалась, но крючок пришлось сладить самому, и получился он плохонький, не зацепистый. Да и наживки толковой не нашлось.

Короче говоря, салангас был изловлен, изжарен и до последней крошечки съеден – и никогда еще, наверное, в море не возвращался рыбий скелет, настолько очищенный от мяса.

Долгие часы Славик проводил у своей снасти в надежде поймать еще одну рыбину… Все впустую. Появление той стайки оказалось исключением, счастливой случайностью. Океаны на Умзале глубокие, и пелагических рыб почти нет, вся рыба жмется к шельфу, к мелководью, богатому кормом…

У дна, возможно, и здесь водится что-то съедобное, – но поди попробуй забрось снасть на четырехкилометровую глубину, а именно такие цифры возникали на эхолоте, когда Славик изредка, чтобы не разрядить батарею, его включал. Иногда чуть мельче, иногда чуть глубже… Никаких признаков приближающейся суши. И вариантов – если ничего не предпринимать – имелось ровно два: или их случайно найдут и спасут, или они сдохнут от голода. Того, что новый шторм утопит «Ласточку» вместе с ними, опасаться не стоило… (Или не стоило на то надеяться?) Пару раз уже штормило прилично, но волны здесь не такие, как у берегов, – плавно поднимали «Ласточку», плавно опускали…

Был и третий выход – если уж совсем станет невмоготу, взять свинцовую чушку весом в треть центнера, запасной груз от перемета. Обвязать как следует веревкой – и две петли на шеи, да и шагнуть за борт вместе с Леркой… Но пока Славик всерьез такую возможность не рассматривал. А если не всерьез… то всякие мысли в голову лезут, когда голодаешь вторую неделю.

Вот такие невеселые перспективы просматривались, если ничего не делать для собственного спасения… И Славик решил кое-что предпринять, пусть и с самыми минимальными шансами на успех.

…Лера поднялась на палубу, подошла к брату, уныло сидевшему над импровизированной удочкой. Произнесла еле слышно:

– Не могу больше… Давай ты. А я тут половлю.

Славик посмотрел на небо – судя по положению светила, свою смену Лера сократила почти на час. Но попрекать не стал, видно же, что сестра не филонит, едва на ногах держится. Поплелся в моторный отсек сам…

После того как шторм закончился (а еще раньше закончился заряд в аккумуляторных батареях) и Славик обшарил всю «Ласточку» снизу доверху, но так и не нашел запасной комплект шестеренок, – он сделал единственное, что мог и что пришло в голову. Полностью демонтировал привод, идущий от роторного паруса к генератору. И взамен соорудил примитивный ручной, позволявший с грехом пополам подзаряжать аккумуляторы.

Процесс зарядки происходил так: надо было намотать на маховик полутораметровую толстую веревку, затем резко дернуть за ее конец. Генератор ненадолго приходил в движение, зарядный ток шел на батареи – тоже недолго, в течение нескольких секунд. Затем цикл повторялся, и еще, и еще, и еще… пока рука не прекращала слушаться, а с ней это случалось все раньше и раньше с каждой сменой.

Разумеется, таким способом они никогда не сумели бы зарядить аккумуляторы настолько, чтобы добраться до ближайшего берега. Проще было бы попытаться вычерпать ведром море и затем прогуляться к берегу пешком, посуху.

План, ради которого они сжигали остатки сил, состоял в другом.

Океанское течение постоянно сносило «Ласточку» к северо-востоку. Точное их положение Славик определить не мог – картплоттер, в отличие от эхолота, стал прибором бесполезным. Вероятно, имперцы посбивали навигационные спутники, кружившиеся над Умзалой. Или взяли их под контроль, сменив рабочие частоты. Как бы то ни было, картплоттер молчал мертво, как героический боец Владлен Октябрёв на допросе у жандармов.

А о методах астрономического определения координат Славик знал лишь то, что такие существуют.

Но дрейфовала «Ласточка» к северо-востоку, уж в этом-то он ошибиться не мог. Если будет дрейфовать и далее в том же направлении и с той же скоростью, то к берегам Новой Аляски приплывет бот с двумя иссохшими трупами на борту…

Однако в рубке хранилась карта – старинная, астролоновая, еще имперская (рядом со старорежимными названиями от руки приписаны правильные). И на этой карте приблизительный путь «Ласточки», как его представлял Славик, упирался в другую землю, находящуюся гораздо ближе… Даже не в землю – океан пересекала цепочка точек, названий не имевших, лишь номера, а все это вкупе именовалось грядой Неверова. Учитывая масштаб, точки обозначали небольшие острова и совсем крохотные островки, а то и попросту скалистые рифы, – самые вершины подводного горного хребта, выступающие над уровнем моря.

Островки, разумеется, необитаемые. Но выжить на любом из них шансов несравнимо больше, чем в открытом море. У берегов, на склонах подводных гор, наверняка хватает и рыбы, и ракатиц, и крабомаров, и прочей съедобной морской живности. Могут обнаружиться птичьи гнездовья и лежбища морских свиней, а звери и птицы в таких местах непуганые, человека вплотную подпускают…

Короче говоря, с голоду на гряде Неверова умрет только ленивый буржуй-белоручка. А если повезет и попадется островок побольше, с деревьями, – можно попробовать сделать мачту для «Ласточки» и сшить парус из всех тряпок, что есть на борту. Запастись едой – насушить рыбы, накоптить птичьего мяса, если найдутся там птицы, – и двинуться дальше, к обитаемым берегам.

Примерно в таких словах Славик расписывал свой план сестре.

Но сам он понимал, как невелик шанс… Они могли попросту не дожить до появления на горизонте даже самого захудалого рифа. А если бы дожили – могли пересечь гряду и не заметить, точки-островки только на карте располагались часто, а в реальности между наиболее удаленными друг от друга островами до двух десятков километров…

А если бы и дожили, и заметили, – не было никакой надежды, что вынесет их прямиком на берег. Наоборот, течение всегда огибает подводные горы… Будет их проносить в двух-трех километрах от земли, – и что делать? Ладошками туда подгребать?

Именно потому они из последних сил крутили проклятый генератор. Чтобы хоть как-то, хоть на малых крохах энергии, добраться до земли и причалить.

Славик в неведомо какой раз обмотал маховик веревкой, но дернуть за нее не успел… Наверху заорала Лера. Крик был и ментальный, и акустический одновременно, – Славик пулей помчался наверх, уверенный, что клюнула здоровенная рыбина. Судя по эмоциям Лерки, салангас на десяток кило, не меньше. Лишь бы неопытная девчонка не дала слабину, лишь бы не упустила…

За недолгий путь наверх он успел не только вообразить неравную схватку Леры с огромным салангасом, но и подумал: если не упустит и они хорошенько наедятся, то уж точно доживут до появления на горизонте гряды Неверова, да и генератор будут крутить бодрее и аккумуляторы зарядят гораздо лучше…

Выскочив на палубу, он увидел, что удочка брошена, а сестра стоит, прижав руки в лицу. Увидел и заорал:

– Упустила-а-а-а!!!

Он метнулся было к удочке – скорей забросить еще раз, пока не ушла стайка – и замер. Понял, что здесь не происходит ничего из того, что он навоображал на бегу…

Удочка лежала в том же положении, как он ее оставил, и наживка-обманка из двух тряпичных лоскутков, красного и белого, болталась на крючке. Лера не прижала руки к лицу в отчаянии – она прикрывала глаза от солнца, всматриваясь куда-то вдаль.

В следующий миг Славик услышал далекий, едва различимый рев двигателей. И все понял.

Над морем летел самолет… Нет, даже не один, два. На небольшой высоте, менее километра и приблизительно в направлении «Ласточки». Но прошли бы они несколько в стороне, если бы не стали менять курс.

Спустя еще несколько секунд Славик обнаружил, что наверху, значительно выше, идут еще три летательных аппарата, разглядеть их толком не удавалось, но хорошо были видны инверсионные следы.

Нижние самолеты приближались стремительно. Разумеется, так только казалось из-за небольшой высоты, на деле же шли они неторопливо, на дозвуковой скорости, иначе сначала бы промелькнули над «Ласточкой», а уж потом обрушился бы звуковой удар.

Заходили самолеты со стороны солнца, словно бы желая сбить прицел зенитчикам. Едва ли пилоты и впрямь ожидали, что на крохотном рыбачьем суденышке имеется что-то, кроме сигнальной ракетницы, способное стрелять вверх… Скорее, действовали по въевшейся привычке.

Славик поневоле скопировал жест Леры, поднес ладони к глазам, пытаясь разглядеть, кто подлетает: свои или имперцы? И почти сразу разглядел: хищный силуэт истребителя «Путятич» ни с чем не спутаешь, хоть и видел Славик те истребители лишь на снимках и на кадрах хроники.

– Имперцы! – крикнул он, поворачиваясь к сестре.

Леры рядом не оказалось. Неужели так испугалась, что нырнула в трюм? Так ведь палуба «Ласточки» даже от лазерной пушки не защитит, не говоря уж о чем-то более серьезном…

Нырнула она не в трюм. В рубку, и тут же выскочила обратно. Славик не сразу понял, что она задумала и что у нее в руках, оружия на «Ласточке» все равно не было, если не считать оружием пистолет-пулемет без единого патрона…

Потом разглядел: дымовая шашка! Аварийная дымовая шашка – стоит дернуть за кольцо, и повалит густой столб трехцветного дыма, универсальный сигнал бедствия…

Так, да? К своим имениям спешишь, сучье сиятельство?!

Ребром ладони он изо всех сил врезал Лере по руке – не раздумывая, импульсивно. Дымовая шашка улетела за борт, так и не лишившись кольца. Лера вскрикнула, схватилась за запястье. Истребители прошли рядом с «Ласточкой», заложили правый поворот и начали резко набирать высоту, одновременно увеличивая скорость.

Очень скоро в пределах видимости не осталось ни их, ни тех самолетов, что шли в вышине. Лишь инверсионные следы медленно расползались в розоватом небе.

Потом Лера долго плакала, – сидя на палубе, привалившись спиной к ограждению ротора.

А Славик долго извинялся – он и вправду чувствовал себя виноватым. Ни разу до сего дня ему не приходилось поднимать руку на сестру… Разве что в самом раннем детстве могли случиться такие конфликты, не отложившись в памяти. Но малыши-близнецы, находящиеся с сильнейшей ментальной и эмпатической связи, быстро отучаются тузить друг друга, – глупо пытаться причинить боль человеку, если чувствуешь ее, как свою… Ну а позже, когда они постепенно научились контролировать и блокировать и мысли, и ощущения, привычка не распускать руки стала второй натурой.

– Ты дурак, – констатировала Лера, проплакавшись и успокоившись. – Идиот с лозунгами вместо мозгов. Твердите, как заведенные: светлое будущее, светлое будущее, жизнь свою за него отдадим, и чужую отдадим, скольких надо в землю уложить, стольких и уложим…

– Так не бывает счастья бесплатного, сестричка. За все платить приходится.

– Это у мертвых счастья не бывает. И будущего тоже. Ты вот сейчас нашими двумя жизнями заплатил… А за что? За какое будущее? Наше теперь будущее – дня три или четыре подергаться, потом сил не станет на палубу выползти и генератор твой крутить тоже не сможем. Потом еще пара дней – и все. Не останется ничего – ни нас, ни будущего. Кому лучше станет, если два трупа там, в каюте, на койках вытянутся? Кому? Ну хоть одного человека назови!

Славик не мог никого назвать… Потому что в чем-то Лера права, в малом… Нет в такой смерти никакой пользы для общей победы. Ни малейшей.

А он свалял дурака… Ну увидели бы пилоты сигнал бедствия, связались бы со своей базой, оттуда прислали бы конвертоплан или судно на воздушной подушке… И что? Ничего бы им имперцы не сделали, скорее всего. Если они простой народ просто так, без причин, убивать начнут, – кому же тогда ни них, кровопийц, работать? Отправили бы в ближайший рыбацкий поселок, не эвакуированный, – гните спину, ловите крабомаров к барскому столу… И он, Славик, смог бы уйти к партизанам или что-то еще придумать… А загнувшийся от голода мертвец, права Лерка, никуда не уйдет. И ничего не придумает.

Но признавать свою неправоту он не стал. И даже не вспомнил, что самому пришли примерно такие же мысли, что и сестре, – когда обнаружил, что привод сломался не сам по себе, а в результате диверсии. Потому что изнанка у Леркиных рассуждений гниловатая, как ни крути. Эгоистичная и мелкобуржуазная. Не бывает будущего личного, это не зубная щетка и не кружка. Будущее, оно… как море, как небо… для всех, общее.

Но убеждать ее не стал, чтобы снова не разругаться.

Сделал упор на другое:

– Так ведь все равно бы нас они не подобрали… «Путятичу» на воду не сесть, да и места в нем для пассажиров нет. И на дым бы твой внимания не обратили. Они тут за кораблями и подлодками нашими охотятся, мы для них не интересные…

Славик ошибался.

Их суденышко вызвало определенный интерес в салоне суборбитального бота, заходящего на посадку (его юный рыбак разглядеть не сумел, видел лишь инверсионный след). И стало предметом следующего разговора:

– Рыбаки, господин генерал-майор! Может, стоит от них избавиться? Вы не против, ваше превосходительство, если я распоряжусь?

– Что значит избавиться? Каким образом? – не понял Несвицкий.

– Самым простым, выпустив пару очередей перед носом, прямо по курсу. Пусть ловят рыбу в другом месте. Второй, слушай мою…

– Отставить!

– Второй, отставить.

– Вам бы все стрелять да бомбить… Пусть ловят, до заданной точки еще полторы сотни километров.

– Как прикажете…

– Не прикажу, а скажу. Скажу две цифры, а выводы делайте сами. Сто и восемнадцать.

– Не совсем вас понял, ваше превосходительство.

– До войны Умзала обеспечивала себя продовольствием на сто процентов. И даже кое-что экспортировала на другие планеты Союза, тех же крабомаров, например. Сейчас Елизавета обеспечивает себя на восемнадцать процентов, остальное мы ввозим. Вы считаете, что все ввозимые запасы лишние для воюющей Империи? Я так не считаю. И хочу, чтобы здесь виднелся не одинокий парус – чтобы в море кишели рыболовные суда. И пугать тех, кто рискнул в неспокойные времена выйти на промысел, не позволю.

– Еще вопрос, для кого они тут ловят… – негромко, словно сам себе, произнес штаб-ротмистр Звягинцев, но дальше развивать тему не стал – внизу показалась цель их полета.

А малый рыболовный бот «Ласточка», послуживший предметом разговора, продолжал свой голодный дрейф.

– Вставай, Лерка, – сказал Славик, решив, что извинений и примирительных слов произнесено достаточно. – Вниз пойдем, вечереет. В голодуху на холоде нельзя торчать, калории быстрее жгутся…

Он поднялся на ноги, протянул руку сестре, – весь разговор они так и просидели на палубе, он у фальшборта, она у ограждения паруса.

За руку Лера взялась, и на ноги поднялась, но лицо было никакое, словно ничего хорошего от жизни она уже не ждала. Славик подумал, что надо бы сказать ей что-то ободряющее, но ничего не придумывалось…

Глаза Леры вдруг распахнулись широко-широко. Смотрела она куда-то за спину Славику.

Он резко обернулся: неужели имперцы возвращаются?

Обернулся и увидел остров. Близко, буквально в паре километров. Остров был большой, наверняка один из самых крупных в гряде Неверова, – настоящая гора, выросшая из моря.

Славик ничего не понял: почему так рано, по его самым оптимистичным расчетам оставалось дрейфовать еще дней пять… И почему он не видел землю раньше, когда над ботом летали истребители? Обязательно должен был остров показаться над горизонтом… Разве что в тумане скрывался, так вроде не было тумана над морем… Сколько ж они просидели с Леркой, не глядя вокруг?

Потом он сообразил, что это не важно…

Главное другое: они будут жить!

ОНИ БУДУТ ЖИТЬ!!!

И он радостно заорал, хлопнув сестру по плечу:

– Будем жить, дура! И будущее будет! Всё будет!

Лера несмело улыбнулась. Впервые, наверное, за последние дни.

2

Что с оружием дела обстоят у подпольщиков не самым лучшим образом, Олег понял еще до того, как спустился в красногальские штольни, один «пулемет» Зарева чего стоил… Но насколько безоружна боевая ячейка, он оценил только перед выходом на операцию. Ему, как человеку военному и даже успевшему повоевать, выдали армейский пистолет – старый и обшарпанный, еще имперский (орлы старательно сковырнуты со щечек рукояти). В общем-то, машинка вполне смертоносная на небольших дистанциях, хоть и работает на пороховых патронах. Беда в том, что патронов в обойме оказалось всего лишь три. Не велик боезапас… Два раза можно пальнуть по вооруженным до зубов «стальным шавкам», последний – себе…

Олег мог бы решить, что на операцию его отправляют фактически безоружным из-за пресловутой «черной метки», но нет – остальные участники ночной акции экипировались ничуть не лучше. Что винтовки не брали, это понятно, на ночных улицах с гауссовкой на плече даже издалека не сойти за мирного прохожего, по какой-либо надобности рискнувшего нарушить комендантский час, – патруль и документы спрашивать не станет, сразу откроет огонь на поражение. Но пистолеты и карманные разрядники уж могли бы запасти на случай партизанской войны… Не запасли.

И вот какой получился расклад: у Олега – пистолет, у Юнкома, командира группы, – обрез старой винтовки, тоже пороховой, но хотя бы патронов в достатке. Еще у девятерых – по длинному ножу и по две гранаты на человека.

Увидев те гранаты, Олег лишь глубоко вздохнул, – человеку, ходящему под подозрением, лучше бы лишней критикой не заниматься. Самодельные, из обрезков труб, набитых взрывчаткой, перед броском надо запаливать шнур… Грохоту от такой гранатки будет много, а осколков – кот наплакал. Правда, достались бойцам группы и три армейские ДРГ-10, в солдатском просторечии «дурки», но эти еще хуже: оборонительные гранаты, кидают их из укрытия, а применишь на ровном месте – непременно сам попадешь под импульс и осколки…

Последний участник операции, Зарев, отправился в путь, водрузив на плечо свой лазерный бур, снятый с треноги… Прикрыть, дескать, в случае чего. Олег не очень понимал логику товарища Леонеда, снаряжавшего их, – этакая дурында у ночного прохожего не менее подозрительна, чем винтовка, даже если дело происходит в шахтерском поселке – но замечаний опять-таки делать не стал. Не время для замечаний.

Олег отметил, что со своим буром, на вид тяжеленным, парнишка обращается легко и непринужденно, как старослужащий с гаусс-винтовкой. Или бур был легче, чем казался, или Зарев, несмотря на юный вид, успел поработать в шахте и имел навык.

…Темными переулками Морозовки они пробирались, разбившись на тройки. Олег надеялся, что попадет в одну тройку с темноволосой Юленой – не сложилось, пришлось идти с Заревом и Юнкомом. Причем спутники за Олегом откровенно присматривали: когда командир выдвигался вперед, разведать путь, Зарев всегда стоял за спиной Олега, держа свой бур наизготовку. Поневоле закрадывалась мыслишка: а стреляет ли выданный пистолет? Может, всучили неисправный для проверки? Для проверки не пистолета, понятное дело, – его, Олега…

До проверок дело не дошло, к точке рандеву вышли без нежелательных встреч. Остальные тройки тоже добрались без приключений. В общем, ничего удивительного, ребята в большинстве местные, куда лучше патрульных знакомы со всеми здешними тупичками, закоулочками и дырами в заборах.

– Вот здесь она и живет, – показал Юнком на одноэтажный дом, темневший в полусотне метров от скверика, где в густой тени акаций собралась группа.

Юлена издала приглушенный звук. Не то ахнула, не то охнула.

– Она? – переспросил кто-то из темноты простуженным голосом.

– Предателя зовут Валицкая Антонина Львовна, – чеканным шепотом произнес Юнком. Трудно чеканить слова шепотом, но у него получилось.

– Донька?! – снова ахнула Юлена, теперь чуть громче.

– Бывшая комсомолка Донара, а теперь Антонина, сотрудница оккупационной администрации, – объяснил командир. – Всё, отставить вопросы! Действуем по плану!

План был известен заранее и незамысловат – девять человек окружают дом, наблюдая за черным ходом и окнами, а трое, в том числе и Олег, заходят внутрь, связывают и выволакивают предателя, – и в сквер, есть там подходящее дерево с крепкими сучьями…

Олегу и до того было не по себе, а сейчас стало совсем мерзко. Это не паникера Позара расстреливать, это еще хуже. Связывать сонную девушку и тащить на расправу… Кто знает, как она в той администрации оказалась… Может, запугали, семью расстрелять пригрозили, может, она там лишь вид делает, что на врагов работает…

У Юлены, насколько смог разглядеть Олег в отсвете далеких фонарей, лицо стало совершенно мертвое. Но на свой пост под окном она пошагала без возражений.

Дверь оказалась заперта.

– Давай, – кивнул Юнком на бур Зарева.

Тот завозился с ручками настройки, уменьшая мощность, и Олег понял, что скоро в двери вместо замка появится аккуратно прожженная дыра. Тут же мелькнула мыслишка – если сбежать, то именно сейчас, перенастроить бур и испепелить беглеца парнишка никак не успеет, а обрез командира, с его коротеньким стволом, уже в пяти шагах не страшен человеку, бегущему зигзагами…

Мысль осталась лишь мыслью. Сбежать – и что? И куда?

Зарев отступил на два шага, прицелился в замок, но не привел в действие свое орудие – командир предостерегающе поднял руку. Тут же Олег услышал рядом, за углом дома, негромкий шипящий звук… Затем что-то стукнуло – твердым о твердое. В общем, вполне можно было догадаться об источнике тех звуков, но Олег не успел. Резкий грохот взрыва ударил по ушам. Почва вздрогнула. Из подвальной отдушины вырвался столб не то дыма, не то пыли.

– Донька-а-а-а-а! Спасайся!!! – истошно вопил женский голос за углом.

Юнком и Зарев ринулись туда, на ходу парнишка дергал ручки своего бура. Олег поспешил за ними, сам не зная, зачем.

Увидев две сцепившихся фигуры у бокового фасада, командир вскинул обрез, но не выстрелил. Зарев продолжал терзать свой агрегат. Олег про заткнутый за пояс пистолет и не вспомнил.

Потом слившиеся вместе темные силуэты разделились, один бросился в темноту, снова крикнув:

– Донька-а-а-а-а!

– Стой! Спалю сучку! – рявкнул, не таясь, Зарев.

Таиться смысла не было – с двух сторон издалека надвигался звук сирен и становился все слышнее.

Спалит, понял Олег. На таком расстоянии – превратит темноволосую симпатичную Юлену в головешку легко и просто, даже не целясь…

Больше ничего подумать, понять и решить Олег Ракитин не успел. Но когда Зарев вскинул свой бур, Олег изо всех сил толкнул его, – и луч ушел вверх, ионизируя и превращая в плазму частицы воздуха.

Со стороны рванувшаяся к небесам плазменная струя казалась безвредным и красивым фейерверком.

3

Судно показалось штаб-ротмистру Звягинцеву громадным, особенно на подлете, при взгляде сверху. По размерам как звездный крейсер, зачем-то променявший бескрайние космические просторы на розоватый океан Елизаветы.

Наверное, по меркам прародины эриданцев, судно было не так уж велико, около двадцати тысяч тонн водоизмещения. Но цивилизация, веками развивавшая флоты как основной вид транспорта, в корне отличается от той, что изначально стартовала, обладая космическими технологиями.

Огромные морские суда в Эриданской Империи почти не строили, даже на Новой Ливадии, почти сплошь покрытой океаном. Лишь изредка, штучно, под специальные проекты.

Именно так на Бородинских верфях появилась на свет «Цесаревна Анна» – в рамках того же проекта, что и подводные рудники.

Когда власть на планете сменилась, судно уже было спущено со стапеля, и полным ходом шли работы по его оборудованию в плавучую базу подводных геологов: проводить геологоразведку на трех-четырехкилометровой глубине дело непростое, а двигать подводные рудники вслепую, надеясь на удачу, на случайное обнаружение богатой монацитом породы – затратно и непродуктивно.

Но именно так работали рудники, оказавшиеся под властью мятежников. Использовать «Цесаревну» по прямому назначению они не могли: многое уникальное оборудование еще только должно было быть поставлено с планет, оставшихся под властью Империи.

Штаб-ротмистр Звягинцев, адъютант вице-губернатора, понятия не имел, как и для чего использовали мятежники «Цесаревну Анну», переименованную ими в «Комсомолку Марлену Трохину». Чем знаменита рекомая комсомолка, не знал тоже. И решил не гадать, все равно скоро все прояснится, – касательно судна прояснится, разумеется. А житие и деяния комсомолки Марлены пусть остаются загадкой.

Зато не приходилось гадать, отчего судно оставалось так долго незамеченным: над кормовыми настройками возвышался эмиттер защитного поля характерной грибообразной формы, изначальным проектом не предусмотренный. «Цесаревна», став «Комсомолкой», плавала под маскирующим «зонтиком», прикрытая от всех видов сканирующего радиоизлучения. Обнаружили ее визуально и достаточно случайно…

Надстройки имелись лишь на корме. Обширная палуба, очевидно, предназначалась для посадки техники, способной к вертикальному взлету. Но сейчас пустовала – судно стояло не на ровном киле, с небольшим дифферентом на корму и с креном градусов в семь-восемь на левый борт. Имелось опасение, что посадка летательных аппаратов нарушит остойчивость еще больше. Посадочную площадку для их экспедиции подготовили рядом, на суше.

Решив, что предварительный осмотр ничего больше не даст, штаб-ротмистр отвернулся от экрана внешнего обзора, стал наблюдать за Несвицким. Он, когда не получал приказаний от шефа, часто этим занимался: просто наблюдал.

Генерал-майор Несвицкий был кумиром тридцатилетнего Викентия Звягинцева. Образцом для подражания. Живым примером архиуспешной карьеры на избранном поприще.

Не в том даже дело, что Несвицкий к своим сорока двум годам достиг генеральского чина и стал фактическим главой целой планеты, пусть и не самой развитой и густонаселенной, – случались в Империи карьерные взлеты куда более крутые.

Вопрос в том, как именно Несвицкий достиг того, что достиг. К высшему дворянству Империи генерал-майор не принадлежит – не граф и не князь, и даже не барон (хотя вполне может получить титул за личные заслуги и стать родоначальником баронского рода). Влиятельных покровителей в верхах не имеет, всего добился сам, без протекции, своими способностями и настойчивостью…

Звягинцев находился точно в таких же стартовых условиях, ну прямо-таки один к одному. Даже дослужился до того же чина, что его кумир имел в тридцатилетнем возрасте. Штаб-ротмистр счел это добрым предзнаменованием. Ему хотелось двенадцать лет спустя носить на своем парадном мундире генерал-майорские эполеты. Причем заслуженно носить.

Война дает такой шанс… Но реализовать его удается далеко не каждому.

Понятно, что любая война выдвигает в первые ряды талантливых и инициативных. Но даже в военное время другие, не менее талантливые, остаются почему-то в рядах задних, тянут по большому счету войну на своем горбу, но наградами и повышениями не избалованы… А иные инициативные, в первых рядах оказавшиеся, быстро заканчивают ярко вспыхнувшую карьеру, – иногда гибнут от рук врага, но чаще становятся жертвами интриг завистников, а то и собственного головокружения от успехов.

Несвицкий как-то сумел всех этих напастей избежать. И Звягинцев очень хотел понять, в чем секрет. Штаб-ротмистр подозревал, что единого секрета – волшебного ключика, отпирающего карьерные двери – не существует. Успех складывается из мелочей. Из деталей. Из нюансов в общении с людьми, – и с начальниками, и с подчиненными. Из малозаметных особенностей стиля управления: работы с информацией и принятия решений.

Короче говоря, штаб-ротмистр внимательнейшим образом наблюдал за шефом. Наблюдения обобщал и анализировал. И был уверен, что все у него получится…

Несвицкий, не подозревая, объектом какого глубокого изучения стал, распоряжался высадкой.

Остров, возле которого обнаружили севшую на рифы «Цесаревну-комсомолку», был невелик и названия не имел, лишь пятизначный номер, позволяющий отличить его от прочих островов и островков гряды Неверова. На самом деле, был то даже не остров, а большая скала в океане, окруженная скалами поменьше, – не заслужившими даже право носить номера. На Новой Ливадии, сушей небогатой, и такие клочки используют для самых разных надобностей: дают названия, обустраивают, выравнивают поверхность, насыпают привозной грунт…

Но на Елизавете, где неосвоенных территорий хватает, скалы в океане так и остаются скалами.

Впрочем, с данной конкретной скалой изменения за последние сутки произошли, и немалые. Над ее каменным горбом поработали и взрывы, и лазеры (штаб-ротмистр не знал, доставили сюда в спешном порядке промышленные лазерные установки или же нештатно использовали боевые).

В результате получилась достаточно ровная поверхность, пригодная для посадки глайдеров и даже самолетов, имеющих антигравы. И позиции для дивизионов прикрытия – те уже были развернуты, ощенились ракетами, лазерными установками и эмиттерами. Сухопутчиков решили не подтягивать, хотя первоначальный, загодя разработанный план предусматривал выдвижение в район будущей операции усиленной танками тактической батальонной группы.

Но коли уж находка сделана в море, наземных атак опасаться не приходилось, и батальонная группа ужалась до двух взводов десантников. Надводное нападение тоже не угрожает – военного флота в здешних водах даже в лучшие времена у мятежников не было. А затевать что-либо с использованием рыбачьих судов… не смешно, господа.

Опасность могла грозить сверху, и для отражения воздушной атаки все подготовлено, и даже с избытком.

Но вот враждебная акция, предпринятая из-под воды, имеет некоторые шансы на успех. «Скаты» могут подобраться незаметно, – нет средств ни для обнаружения, ни для уничтожения подводных лодок, идущих на большой глубине. Всю ударную мощь можно будет обрушить на них, лишь когда выйдут к поверхности и атакуют… Одна самоубийственная атака может удаться.

Оставалось лишь надеяться, что вероятный противник не имеет целью уничтожение «Цесаревны» – а на захват и возвращение им нечего надеяться, не те возможности сейчас остались у мятежников на Елизавете… Разве только вмешается некая «третья сила», о возможности чего прозрачно намекнул господин генерал-майор.

Что это за сила, Звягинцев мог лишь догадываться. И догадывался, не так уж много…

Тут его размышления были прерваны приказом вице-губернатора: проследить за посадкой в глайдеры группы Долинского, ученые народ штатский, к дисциплине не приученный, за ними глаз да глаз нужен.

Штаб-ротмистр козырнул и отправился исполнять.

…Через час высадка завершилась.

Суборбитальник отправился в обратный путь, в Новотроицк. При удаче экспедиции вывезти технику и находки предстояло малому транспортному кораблю космофлота, способному маневрировать в атмосфере и зависать на антигравах для погрузки. Бот и без того летел сюда, загруженный до предела.

Пустышка брошенное судно или нет, надлежало определить группе Долинского. Да, того самого Долинского, – личности, по мнению одних, легендарной, по мнению других – одиозной (штаб-ротмистр в своем заочном суждении, склонялся, пожалуй, ко второму варианту, а лично пообщаться с человеком-легендой за время недолгого перелета не успел).

Люди Долинского пока не приступили к работе. Разведгруппа, исследовавшая обнаруженную с орбиты «Цесаревну», действовала строго по инструкции: найдя нечто, крайне напоминающее термостаты с генными материалами, флотские космопехи немедленно покинули судно, заняли оборону на острове и доложили командованию.

Сейчас на борту работали лишь специалисты по разминированию, тщательнейшим образом исследуя «Анну-Марлену» на предмет неприятных сюрпризов, штаб-ротмистр с минуты на минуту ждал их доклада о результатах…

И не дождался.

Потому что взвыл сигнал общей тревоги.

«Кто? Коммунисты или…» – на бегу подумал Звягинцев, бросаясь в штабному бронеглайдеру, – там, рядом с Несвицким, находился его пост согласно боевому расписанию.

Наушник в шлеме зачастил скороговоркой оператора:

– Группа быстролетящих неопознанных целей, курс сто пятнадцать-шестьдесят два, высота четырнадцать семьсот, скорость один четыреста, расстояние триста восемьдесят… высота четырнадцать двести, курс и скорость прежние… высота тринадцать восемьсот…

Крохотный визор, встроенный изнутри в шлем штаб-ротмистра, транслировал сейчас изображение из штабной машины, с большого экрана пульта контроля оперативной обстановки. И можно было не вслушиваться в частящие в наушниках слова, чтобы понять: неопознанные цели летят прямо на них. И быстро снижаются.

– Захват, сопровождение! – скомандовал Несвицкий – Огонь на поражение по моей команде!

Штаб-ротмистр услышал в наушнике команду шефа и вновь подумал: «Кто?!»

Глава седьмая

Собакам – собачья смерть

1

Зарева Дорохова многие в Красногальске и окрестных поселках принимали за подростка, за школьника-старшеклассника. Да и как не принять – невысокий, худощавый, лицо молодое, борода и усы не растут.

Принимали – и ошибались.

Несколько раз за последние три месяца ему доводилось вразумлять ошибавшихся. Чаще всего молодых бугаев, расслабляющихся за «зеленухой» после смены на шахте. Порой бугаю, мнящему, что круче его нет никого на свете, приходила в хмельную голову идея поучить сопляка кулаками уму-разуму. Просто так. Для разминки. Чтобы не шлялся по чужому району.

Заканчивалась каждая попытка одинаково: обидчик бывал жестоко бит и при следующей встрече с Заревом торопился перейти на другую сторону улицы.

Некоторые бугаи, особо непонятливые, пытались потом Зареву отомстить, собравшись для дурного дела втроем или вчетвером. Численное преимущество никому и ни разу не помогло, скорее наоборот: разозленный Зарев с таких случаях мог запросто сломать руку, или ногу, или пару ребер.

Дело в том, что родился и вырос Зарев на Груманте, на планете суровой и для жизни мало приспособленной. Холод, повышенная гравитация, атмосфера, пропускающая весь жесткий спектр излучения светила, зато богатая вредными примесями, заставляющими постоянно носить маски, – никто в системе Эридана, богатой на кислородные планеты, не стал бы селиться в таком гиблом месте, если бы не богатейшие залежи монацита.

Дети на Груманте рождались редко, а из родившихся вырастала и доживала до совершеннолетия едва ли четверть.

Зато выросшие казались откованными из стали. Из инструментальной. Или из оружейной. Мало чувствительные к перепадам температуры, с запредельным болевым порогом и неимоверной скоростью реакции… Про силу и выносливость говорить не приходится – слабаки на Груманте не выживали.

Организм, растущий при почти двух «же», не может позволить себе ни грамма лишнего жира, и все мышцы, включая сердечную, от постоянной тренировки становятся как стальные пружины. Или не становятся, если нет к тому генетических предпосылок, – и тогда на кладбище появляется еще одна выдолбленная в вечной мерзлоте детская могилка…

Да и скорость реакция волей-неволей отрабатывается до совершенства, когда предметы падают вдвое быстрее.

Но за все в мире приходится платить… Жители Груманта платили за уникальные физические данные невысоким ростом, медленным созреванием и малой продолжительностью жизни – тела, работающие на пределе возможностей, изнашивались и старели очень быстро.

Если в оценке физических данных Зарева почти все жестоко ошибались, то с возрастом все обстояло гораздо сложнее… Возраст ведь можно считать по-разному.

Можно считать в местных единицах, и по грумантскому счету Зареву было всего-то семь лет – именно столько раз суровая и медлительная планета успела обернуться вокруг светила после его рождения.

Можно считать в земных годах. Ни у одной планеты системы Эридана период обращения не соответствовал в точности сроку оборота Земли вокруг Солнца. Но именно в сидерических годах давно покинутой планеты измерялся паспортный возраст и традиционно велось летоисчисление: в Империи шел четвертый век Переселения, или Исхода, а в Союзе – первый век Эры Построения Коммунизма.

По земному счету Зареву не так давно исполнилось двадцать четыре. Возраст не мальчишеский, не школьный. Но родившиеся на Груманте созревали позднее, и физически, и психологически…

В общем, биологический возраст Зарева не взялся бы определить никто, слишком много противоречивых вводных. Сам же он такими вопросами не заморачивался: по закону совершеннолетний – значит, взрослый.

А минувшей ночью стал еще взрослее…

Минувшей ночью он убил человека. Впервые в жизни.

И тут же, пяти секунд не прошло, – второго, так уж получилось…

Для него это не стало шоком или потрясением: жителей Груманта чужая смерть не способна потрясти, – навидались. Их вообще трудно шокировать, – эмоции заледенели в лютом климате родной планеты.

Но сдвиг в мозгах Зарева после случившегося ночью имел место, и немалый.

Убивать себе подобных на Груманте не принято. Не из страха перед законом и наказанием – просто такое не укладывается в рамки грумантского мировоззрения: слишком много сил тратится на выживание на планете, активно стремящейся убить своих обитателей, чтобы людям заниматься тем же самым…

Отчасти из-за этого внутреннего барьера груманчане крайне редко попадали в элитные войска Империи, а затем и Союза, – хотя из них получались и великолепные спецназовцы, и пилоты истребителей, почти не уступающие трезианам.

Но изредка все же попадали, любой психологический барьер можно сломать, если постараться… Однако вывозить с Груманта людей, адаптировавшихся к суровым условиям планеты, экономически невыгодно. Добываемый монацит ценнее и лихих пилотов, и суперменов-спецназовцев.

Любопытно, что коренных груманчан не требовалось заманивать в шахты большими деньгами или загонять под дулом автомата.

К деньгам – еще при Империи – уроженцы суровой планеты были равнодушны: жизнь коротка, особенно на Груманте, и сколько ни заработай, ни единого лишнего года не купишь.

И автоматным дулом – сменившим при Союзе денежные стимулы – груманчан не напугать, да и пойди найди охранников, способных сторожить их при двойной силе тяжести…

У груманчан имелась другая слабость. Эти откованные из стали люди были очень падки на славу, причем на славу заслуженную. Определенная логика в том имелась: если уж выпала заведомо короткая жизнь, так хоть в памяти потомков надолго остаться…

На Груманте сложился самый настоящий культ предков-героев, снискавших высшие награды как Империи, так и Союза, – их биографии изучали в школах, их именами называли детей и новые шахты, у их мемориальных могил детишек принимали в пионеры… Причем культ действительно сложился сам, не был навязан извне. Руководство Союза, к наследию Империи нетерпимое, взирало на культ сквозь пальцы, – хотя в его пантеоне рядом с героями соцтруда числились кавалеры имперских орденов. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы план по монациту давало.

Зарев считал, что он единственный груманчанин на Умзале. Месяц назад их было двое, но Слатнар погиб. Никакая сила и никакая реакция не помогут, когда рядом взрывается ОВС.

Слатнар трудился инженером. Горным, разумеется. Зарев был шахтером – и, разумеется, передовиком производства. Стремлением к трудовым победам – к отмеченным и вознагражденным, разумеется, – он ничем не отличался от остальных своих сопланетников.

Хоть и выглядел он как юноша, но уже четыре земных года работал на монацитовой шахте, и лазерным буром владел ловчее, чем какой-нибудь аристократишка – щипцами для разделывания крабомаров. Виртуозно владел: мог вскрыть сейф, не повредив лежащие внутри документы (один раз довелось проделать такой фокус, когда в шахтоуправлении потеряли ключи). Мог поджарить яичницу, и яйца не подгорали, – и такое доводилось проделывать.

Он успел подняться по карьерной лестнице от проходчика до бригадира. Состав подчиненной Зареву бригады постоянно менялся: шахтеры-перевоспитуемые, привозимые на Грумант, умирали быстро.

Тем не менее среди постоянно поступавших заключенных не случались ни бунты, ни голодовки. У них имелся уникальный шанс выиграть в смертельной лотерее: выжив на Груманте год, любой зек получал амнистию. Любой. Даже схлопотавший «тяжеляк» – сорок сидерических лет заключения. Даже приговоренный к расстрелу с отсрочкой исполнения. А Зарев и другие груманчане служили живым примером того, что шанс не совсем нулевой…

Счастливый лотерейный билет вытягивали единицы – тысячи отправлялись удобрять вечную мерзлоту, не становившуюся от того плодороднее.

Из-за того, собственно, Слатнар с Заревом и оказались на Умзале в начале боевых действий, не смогли вернуться на Грумант. Поток шахтеров-заключенных, казавшийся неиссякаемым, стал-таки иссякать. Зарев и сам чувствовал, общаясь в шахте с прибывающими: контингент меняется на глазах… Если раньше преобладали «бывшие», то теперь в основном поступали примазавшиеся к трудовому народу. Хорошо замаскировавшиеся пособники, проколовшиеся на какой-либо малости. Например, на анекдоте, рассказанном в неудачном месте и неудачным слушателям.

Избыток трудовых ресурсов сменился дефицитом, бригада Зарева постоянно работала в недоукомплектованном составе – и срок службы живого расходного инструмента от того лишь сокращался.

И наконец до руководства Наркомгорпрома дошла простая мысль: использование в подземных работах киберов не такая уж бессмысленная прихоть бездельников-имперцев. И на шахте в Стахановке накануне вторжения испытывали в реальных условиях первую опытную партию кибершахтеров, разработанных красными инженерами Умзалы.

Если начистоту, то не совсем самостоятельно разработанных – базовой моделью послужили киберы боевые (их-то как раз в Союзе производилось немало), в свою очередь скопированные с имперской боевой техники.

Но как бы то ни было, пробные экземпляры кибершахтеров на свет появились и проходили трудовое крещение в шахтах Умзалы.

Участвовали в испытаниях и Зарев со Слатнаром – первый изучал эксплуатацию новой аппаратуры, второй – программирование и ремонт. Выявляли недостатки, недоработки товарищей красинжей, вызванные слабым знакомством с грумантской спецификой.

А потом началась война.

Слатнар погиб во время налета на колонну беженцев в Гальской степи – которую кто-то от великого ума пустил по одной дороге и одновременно с колонной боевой техники. Зарев уцелел и оказался в оккупации.

Работать на имперцев он не собирался ни секунды. И логика вещей привела в подполье. Зарев чувствовал себя как дома в штольнях, где многие бойцы страдали от постоянного холода и простужались. И стал главным разведчиком и связным боевой ячейки.

Остальным товарищам выходить днем на поверхность было труднее: их хриплые простуженные голоса настораживали патрульных. Немедленно следовала тщательная проверка документов, а то и задержание с выяснением личности… Нескольких бойцов ячейка лишилась именно таким образом – из-за хронической простуды.

Зарев, сохранивший чистый и звонкий голос, да и к тому выглядевший как подросток, никаких подозрений не вызывал. Именно он осуществлял связь с городским подпольем. И не понимал порой: чего подполье больше приносит, вреда или пользы.

Стукач на провокаторе сидит, имперским сексотом погоняет… Вражьих агентов Зарев вычислял без приказа начальства, в качестве личного хобби. Поначалу докладывал о выявленных, затем прекратил. Все равно никто и никаких мер к ним не принимал: дескать, разоблаченный стукач, не знающий, что разоблачен, в десять раз полезнее разоблаченного и казненного… Ибо служит каналом для дезинформации врага, понимать надо, товарищ Зарев!

Понимать-то он понимал… Но потока лживой информации, дезориентирующей врага, отчего-то не замечал. Зато видел другое: многие активные и боевые ребята, способные всерьез усилить ячейку, попадали в сети провокаторов, а потом и в лапы жандармов… Кое-кого Зарев успевал спасти, выдернуть в последний момент. Но далеко не всех… Происходившее нравилось ему все меньше и меньше.

Зато стоило Хае Зальберг принести весть о пособнице врага – о бывшей однокласснице, возмутившей ее до глубины эрладийской души – командование ячейки тут же затеяло показательную казнь изменницы.

Зарев не испытывал сомнений морального плана: насмотрелся, как рядом в шахте загибаются сотнями куда менее виноватые пособники. Но ему казалось, что начинать все же надо не с девчонки, из корысти или малодушия сотрудничающей с оккупантами. Такими надо заниматься в последнюю очередь, после победы, места на Груманте всем хватит. Начинать надо с более опасных врагов.

Но он не возражал, приказ есть приказ.

Что ночная операция провалилась не из-за спонтанного предательства двоих малодушных, а была слита заранее, и не городскими подпольщиками, Зарев сообразил не сразу. Сначала, по горячке, ничего не показалось странным: грохнул взрыв, подъехали имперские патрули, завязался бой…

Потом, на холодную голову, призадумался: механизированный, бронетехникой усиленный патруль в ночной Морозовке – явление не то чтобы небывалое, но крайне редкое. Заскакивают, случается. Но лишь проездом или после случившегося ЧП, а обыденную службу несут пешие патрульные. А тут сразу два бронеглайдера, с двух сторон. Два усиленных патруля, и оба случайно оказались в районе запланированной операции, с двух сторон взяв ее в клещи? Не бывает таких случайностей…

В перестрелке группа потеряла двоих, но перестрелкой это назвать было трудно – их просто расстреливали с безопасного расстояния. Хотя по бронеглайдерам и вблизи палить из пистолетов и обрезов бесполезно, и самодельные гранаты кидать в них смысла нет. Вблизи мог помочь бур Зарева, но противник в зону поражения не совался, словно знал о нем… От кого, интересно?

Двое были убиты, еще одна дезертировала… Итого трое. Юнком скомандовал отходить.

А на пути отхода – как из-под земли выскочившие пешие патрули. При том, что график их курсирования Зарев хорошо изучил, и даже бур свой нес открыто, не прятал: никак не должны были подвернуться случайные патрульные ни на пути туда, ни на обратном…

Но подвернулись. Двое – подвернулись на свою беду. Аккурат под лазерный бур Зарева, прикрывавшего отход.

Так он впервые убил человека. Затем второго.

Двое живых, о чем-то мечтающих, на что-то надеющихся людей – пусть и одурманенных до последней степени имперской пропагандой – превратились в обугленные головешки. Вместе с мечтами и надеждами.

И Зареву это понравилось.

Внутренний барьер рухнул.

Убивать оказалось легко. Даже в чем-то приятно…

Зарев шел по утреннему, залитому рассветным солнцем Красногальску и недоумевал: и чего ради он бился как рыба об лед, призывая командование принять меры к провокаторам и имперским стукачам, наводнившим городское подполье? Если вопрос решается так просто – зачем все усложнять?

Тем более что обратно в штольни сейчас не пробиться… Товарищи просочились, а Зарев шел последним и не успел вырваться из Морозовки – жандармы развертывали оцепление быстро и грамотно, отрезая от старых выработок. Припрятав бур с полностью разряженной батареей, Зарев развернулся на сто восемьдесят градусов и двинул в Красногальск, с той стороны кольцо оцепления было еще не плотным…

Да и не очень стремился он в штольни, если честно. Операция провалилась: понесли потери и предательницу не казнили.

Психологию начальства Зарев изучил хорошо, особенно став бригадиром проходчиков. Она ведь одинаковая, психология людей, наделенных ответственностью и властью, – что на войне, что в монацитовой шахте.

Начальство имеет обыкновение свою ответственность за провал не признавать, а назначать виновным кого-нибудь из исполнителей. Причем из тех, кто под рукой. Вот и пусть этим «кем-нибудь» станет Юнком.

А Зарев сейчас, очевидно, числится погибшим. И его, скорее всего, объявят героем, жизнь положившим ради спасения товарищей. Герои после неудач, разгромов, поражений и аварий всегда нужны – для поддержания боевого духа. Но героями любят объявлять мертвых – мертвый не зазнается, и не сорвется, не совершит ничего, противоречащего своему героическому статусу…

Пусть объявляют. Зарев вернется позже. И доложит, что не только уничтожил двоих патрульных, но и в одиночку ликвидировал предательницу.

Потому что он ее ликвидирует. Теперь он никаких сомнений – не с девчонок-пособниц, дескать, начинать нужно – не испытывал. Начали – значит, должны закончить. Приговор вынесен и должен быть исполнен. Любой ценой. Иначе начнется разброд и шатание уже в ячейке…

Решено: предательницу он уничтожит.

Нет, даже двух предательниц – на совести у Юлены, если кто позабыл, двое погибших. Собакам – собачья смерть.

Уничтожит – и вернется за своей заслуженной славой. Орден не светит, не тот размах у операции, но к медали могут представить… Почему бы и нет: объявив кого-то героем, назад отыграть трудно, люди не поймут.

Одна загвоздка – к дому Донары-Антонины не сунуться, Морозовка сейчас как растревоженный улей.

А где искать Юлену, он понятия не имел. В свое время, провожая ее, дал маху, – не проследил за ней до дома. Да кто ж знал… Распрощались они на развилке, и могла она двинуться в Красногальск, и свернуть в Морозовку, и даже пошагать дальше, к Первомайке.

Прикинув варианты, Зарев решил навести справки в подпольной комсомольской ячейке, именно у них он впервые увидел Юлену. Кто-то ведь ее туда привел, кто-то, хорошо знавший… Аккуратно расспросить, не раскрывая всех карт, узнать, где живет… Про операцию и дезертирство не говорить ни слова: запал, мол, на нее, втрескался-втюрился, ночами девчонка снится… Узнать адрес и ближе к вечеру навестить. И прикончить.

Он пошагал к Стахановке – не таясь, напрямик, благо комендантский час закончился и народ потянулся к проходным шахт. Рассветное светило окрашивало золотом светлые волосы Зарева, и всем встречным он казался симпатичным школьником-подростком – куда-то спешащим и беззаботно улыбающимся своим мыслям, далеким от войны и прочих взрослых забот…

Размышлял Зарев о том, стоит ли использовать против Юлены нож или же прикончить ее голыми руками.

И улыбался.

2

Тревога закончилась почти так же быстро, как и началась, Несвицкий даже не успел запросить подмогу из Новотроицка.

Изрядно не долетев до зоны поражения средств ПВО, прикрывавших судно и остров, неопознанные цели сбросили скорость, а затем их отметки и вовсе замерли на экранах – летательные аппараты зависли на антигравах и тут же вышли из радиомолчания: система «свой-чужой» наконец-таки получила отклик на постоянные запросы: свои, дескать, заатмосферные штурмовики космофлота.

Через несколько секунд (штаб-ротмистр Звягинцев, тяжело дыша, уже занял свое место в штабном глайдере) на экране появился фон Корф.

– В чем дело, барон? – крайне холодно осведомился Несвицкий.

Капитан второго ранга ответил весьма официально, обратившись не по имени-отчеству, как то бывало раньше.

– Ваше превосходительство, командованием орбитальной группировки получен приказ: в связи с особой важностью вашей миссии осуществить прикрытие от возможных ударов из космоса.

– Чей приказ?

– Наместника, светлейшего князя Горчакова.

Вот как… Несвицкий, естественно, не сообщил в канцелярию наместника о том, что рассчитывал обнаружить в результате сегодняшней операции, равно как и о районе ее проведения. Светлейший князь лично получил зашифрованный доклад, и отчего-то посчитал, что необходимо запросить помощь космофлота… Хотя, казалось бы, никаких ударов противника с орбиты ожидать не приходится, этот сектор космического пространства находится под полным контролем Империи.

– Появиться здесь столь эффектным образом тоже приказал наместник? – спросил Несвицкий. – К чему все эти маневры в атмосфере? Мы уже готовились открыть огонь на поражение.

– Тому были свои причины, ваше превосходительство, и весьма основательные. Однако я имею указание контр-адмирала Мезенцева сообщить их только при личной встрече. Разрешите произвести посадку?

Несвицкий удивился, но разрешил. Вскоре трехместный «сапсан» опустился на островке, остальные штурмовики разделились: одно звено зависло на антигравах – в зените, на трехкилометровой высоте, еще два барражировали вокруг по широкому кругу, поднявшись еще выше, уйдя за пелену облаков.

Из кабины оператора БРЛК выбрался барон фон Корф, затем ловко, без чьей-либо помощи – явно сказывался немалый опыт – выпростался из противоперегрузочного костюма, под которым, как выяснилось, носил полевой комбинезон космической пехоты.

Пилот остался в кабине, лишь откинув с нее фонарь из бронестекла. Штурманское место за его спиной пустовало. Так зачастую бывало у штурмовиков, идущих ведомыми в звеньях, – в космофлоте, как и везде, ощущался немалый кадровый голод. Но здесь причина была не в нехватке кадров: Несвицкий отметил, что шлем у пилота «сапсана» своеобразной вытянутой формы, – за штурвалом сидел трезианин. Этим существам штурман не нужен, да и стрелок-оператор по большому счету тоже. У них не мозг, а натуральный боевой компьютер: позволяет управляться и с пилотированием, и с навигационной аппаратурой, и с обоими боевыми комплексами, с ракетно-лучевым и с ракетно-бомбовым, – одновременно и с не меньшим успехом, чем трое людей-космолетчиков…

Если бы трезиане пожелали завоевать Галактику, у них наверняка бы получилось. Но они пожелали иного…

Однако, учитывая, что крайне малочисленные пилоты-трезиане ценятся космофлотом на вес золота, этот штрих дополнительно подчеркивает: прибыл барон с чем-то крайне важным.

Так и оказалось.

– Сутки назад имел место крайне неприятный инцидент, – сообщил фон Корф несколько минут спустя, поднявшись в штабной глайдер.

Несвицкий пожал плечами. На войне приятных инцидентов не случается… Барон помолчал, словно бы подбирая наиболее подходящие выражения для описания случившегося. Впрочем, вполне возможно, что после долгого общения с хултианами фон Корф перенял их манеру выдерживать многозначительные паузы.

– Мы засекли всплеск излучений, характерный для выхода из подпространства, – продолжил флотский контрразведчик. – Судя по мощности всплеска, поблизости от Беты Эридана появился большой корабль. Предположительно равный по классу нашему звездному крейсеру как минимум.

– Появился и тут же нырнул обратно? – уточнил Несвицкий, не сомневаясь, что барон подтвердит его догадку.

– Уход в подпространство не зафиксирован, – произнес фон Корф без малейшего следа эмоций в голосе.

– Не понял… Почему в таком случае вы употребляете слово «предположительно»?

– Мы его не видим, – сказал барон столь же безжизненно. – Пришелец был доступен для всех видов локации около трех секунд. А затем исчез. Не взрывался, не уходил в подпространство… Просто исчез.

Теперь надолго замолчал уже Несвицкий, осмысливая полученную информацию. Объяснений случившемуся имелось не так уж много, и одно неприятнее другого.

– Коммунисты изобрели новый принцип защиты от локаторов? – наконец предположил жандарм.

– Если изобрели, то не один, а сразу пять. Каким-то образом экранируют и массу корабля, и его отражающую способность во всех диапазонах, и вызванные им искажения тахионных потоков, и… В общем, технические специалисты флота ломают головы и осторожно предполагают, что мы имеем дело не с различными системами защиты от разных способов локации, а с некоей аппаратурой, кардинальным способом изменяющей свойства пространства вокруг корабля.

– Шапка-невидимка…

– Неплохой термин, – кивнул барон. – Однако сомневаюсь, что мятежники оказались способны «сшить» подобный головной убор.

– Некоторые их военные разработки стали для нас весьма неприятными неожиданностями, – вступился за противника Несвицкий. – Пресловутое «помело», например, столь проклинаемое танкистами…

– Ничего принципиально нового в тех разработках нет. Остроумные технические решения на основе давно сделанных открытий. Фундаментальная же наука на планетах Союза не в почете… А мы столкнулись с чем-то совершенно неизвестным.

– Чужаки… – произнес генерал-майор полувопросительно, полуутвердительно.

Фон Корф ничего не ответил. Эриданцы, конечно, не исключали, что рано или поздно могут встретиться в бескрайнем космосе с расой, весьма превосходящей потомков землян в техническом отношении. Но до чего же не вовремя… В самый разгар войны…

Одна неясность, по крайней мере, прояснилась: мотивы решения князя Горчакова, приславшего штурмовики на подмогу. Если все-таки научно-технический прорыв совершили мятежники, то велика вероятность, что корабль-невидимка направляется на Елизавету. И можно даже предположить, за чем именно направляется. За генохранилищем.

Однако по-прежнему непонятно, отчего важнейшую информацию Несвицкий получил именно так: со слов барона при личной встрече.

Несвицкий спросил прямо, и ответ фон Корфа доказал, что запас дурных новостей у того отнюдь не иссяк.

– Обнаружились странные помехи при пси-связи, причем у всех операторов сразу, – сказал барон. – Обнаружились вскоре после появления невидимки. Возможно, действует какой-то побочный эффект его невидимости, но лучше исходить из наихудшего варианта: нас слушают. И светлейший рекомендует до завершения операции любой связью по возможности не пользоваться. Лишь для неотложных технических надобностей, но отнюдь не для передачи секретной информации.

Сюрприз за сюрпризом… До сих пор считалось, что невозможно как-либо перехватывать пси-сообщения, равно как и наводить на них помехи… Вернее, наводить возможно, но для этого необходимо раздобыть – украсть, захватить в бою – декодер с записанной в нем пси-матрицей передающего оператора.

Прокомментировать новость Несвицкий не успел. Штаб-ротмистр Звягинцев доложил: минеры никаких взрывных устройств не нашли, всё готово к работе специалистов на судне. Кроме того, в носовом грузовом трюме обнаружено…

Когда Несвицкий услышал, что именно обнаружено, – стал мрачнее тучи.

– Пойдемте, барон, посмотрим… Если не боитесь, разумеется, лишиться сна и аппетита. Может, хотя бы в качестве компенсации найдем сегодня то, что ищем?

Фон Корф достал из кармана мундира монетку, подкинул в воздух, поймал на лету… Разжал кулак, посмотрел. И тяжело-тяжело вздохнул:

– Боюсь, не наш день сегодня, ваше превосходительство… Чей угодно, только не наш.

Как в воду глядел барон…

– С точностью до наоборот, – внезапно охрипшим голосом произнес Несвицкий одно из любимых выражений покойного императора, хотя на язык так и просилось словцо куда крепче.

С точностью до наоборот… Именно так: носовой трюм «Цесаревны» скрывал не крохотные зародыши миллиардов будущих жизней. Здесь спрятали то, что осталось от жизней загубленных.

Трупы. Носовой трюм оказался почти доверху, до грузового люка, набит мертвыми телами, залитыми какой-то вязкой жидкостью. Каким образом они сюда попали, сомнений не возникало: подводили партиями, расстреливали, сбрасывали вниз… На палубе до сих пор поблескивали кое-где стреляные гильзы, уцелевшие во всех превратностях, постигших «Цесаревну», – а изначально их наверняка были груды, россыпи.

Разумеется, куда проще было бы отправлять расстрелянных за борт, но Несвицкий хорошо знал, как привыкли работать палачи в Союзе: аккуратно, не оставляя следов. Ни на одной из освобожденных планет массовых захоронений обнаружить не удалось, несмотря на весь размах репрессий… Ни на земле, ни под водой, нигде. Сотни тысяч, даже миллионы исчезли бесследно, были – и не стало, а на нет и спроса нет.

Значит, все-таки боятся. Понимают, что власть их – не навсегда. Что рано или поздно наступит час расплаты.

Здесь же отлаженная система дала сбой. Не справилась с увеличившейся в разы нагрузкой. Жидкость, без сомнения, предназначалась для сокрытия следов убийства, и должна была растворить, уничтожить без остатка тела, – потом получившуюся жижу слили бы за борт. Но слишком уж много казненных напихали внутрь палачи, слишком плотно уложили… Химическая реакция тем не менее продолжалась.

Лучи фонарей раздирали темноту, наполненную густыми удушливыми испарениями, и в колеблющемся свете казалось, что мертвецы шевелятся, стараются разорвать цепкий плен переплетенных тел, выбраться на волю… Но так, конечно же, лишь казалось.

Несвицкий сумел разглядеть немногое: лежавшее на самом верху тело не то женщины, не то девушки, распухшее, совершенно обнаженное, с головой, изуродованной выстрелом. Рассмотрел лохмотья мундира имперского космодесантника на другом мертвеце, а совсем рядом из груды тел высовывалась рука – и темные следы от споротых золотых звезд на рукаве свидетельствовали, что здесь же закончил свой путь кто-то из высшего комсостава мятежников… Похоже, сюда сваливали без разбору и бывших своих, и чужих, – всех, кто находился на момент вторжения в прибрежных тюрьмах и лагерях Елизаветы-Умзалы и подвернулся под руку карателям.

Генерал-майор машинальным движением стянул шлем с головы, но тут же был вынужден надеть обратно, дышать без воздушных фильтров оказалось невозможно.

– Надо все здесь самым тщательным образом заснять и запротоколировать, – прозвучал в наушниках шлема слегка искаженный голос барона. – И для суда над главарями мятежников, и для потомков – чтобы никогда не забывали, чем заканчиваются мечты о всеобщем счастье.

Подошел Долинский. Ни шлема, ни респиратора на нем не было, но удивляться тому не стоило.

Сказать, что Владислав Долинский был человеком незаурядным и неординарным – ничего не сказать.

Для начала надо отметить, что человеком он мог считаться лишь наполовину. В лучшем случае. Левая рука от плеча и кисть правой руки, – биомеханические протезы. Часть черепа – глазница, скуловая и височные кости – металл, полированный и поблескивающий. Вместо левого глаза – объектив камеры, светящийся красным вурдалачьим светом. Разумеется, медики Империи могли замаскировать все это безобразие: искусственная кожа, искусственное глазное яблоко, – и надо было бы очень внимательно приглядываться, чтобы заметить подделку. Но Долинский отказался. Ничем не маскировал свои потери, даже перчатки на металлические пальцы протезов не надевал. И выглядел как странный гибрид человека и машины.

Какие внутренние органы у Долинского свои, какие имплантированные, а какие заменены искусственными аналогами, можно было только гадать.

Но сколько бы кровеносных сосудов у него ни осталось родных, и сколько бы ни было заменено на полиамидные аналоги, покрытые во избежание отторжения эндотелиальными клетками, – но текла в тех венах и артериях кровь императора Павла VII.

Да, императоры тоже люди… И, как у всех людей, у них порой рождаются дети. Иногда в браке. Иногда вне его.

– Похоже, мы ошиблись, – сказал Несвицкий, кивнув на люк. – Никто не станет держать генохранилище на плавучей фабрике смерти.

– Это вы ошиблись, mon général[2], – поправил Долинский. – Причем дважды ошиблись: и насчет генохранилища, и насчет фабрики. Я лично никаких иллюзий не питал, просто хотел побывать на «Марлене».

– Здесь была плавучая тюрьма как минимум, – вступил в разговор фон Корф. – Наши космопехи нашли внизу самые настоящие тюремные камеры, с нарами и решетками. Даже кандалы нашли.

– Оставьте, барон… Какая там тюрьма, всего лишь изолятор на несколько десятков мест. Трупов в трюме на два порядка больше, но их убийство – сплошная импровизация, ни для чего подобного «Марлена» не предназначалась… Здесь была не тюрьма. И не фабрика смерти. Здесь была фабрика жизни, по крайней мере все именно так задумывалось… Генные материалы здесь тоже были, и могли сохраниться до сих пор. Но, увы, далеко не в тех количествах, что нас интересуют.

– Откуда вы все это знаете, Владислав… – Несвицкий буквально проглотил отчество «Павлович», так и просившееся на язык.

Отчества Долинский не имел – совершенно официально, согласно личному императорскому рескрипту. Имела хождение легенда, что непутевый отпрыск правящей династии был не то зачат, не то родился на Владиславе, в месте, именуемом Долиной Любви. Оттого и жил Владиславом Долинским. Была ли в той легенде хоть доля истины, генерал-майор не знал.

– Откуда знаю? – переспросил Долинский. – Все очень просто: я руководил работами по оборудованию судна, и я же стал его первым капитаном и научным руководителем. И окрестил его «Комсомолкой Марленой» тоже я – в честь девушки, с которой тогда сожительствовал в революционном браке. Весьма пылкая и раскрепощенная была комсомолка, должен заметить… Сейчас, после освобождения Елизаветы, она могла бы стать баронессой согласно Акту «О Престолонаследии и Императорской Фамилии», – как мать внука императора. Могла, но не сумела. Умерла при первых родах. Вот так слишком узкие бедра рушат карьеры и судьбы…

Он улыбнулся своим воспоминаниям – и если бы редакторам «Нового Брокгауза» вдруг потребовалась иллюстрация к статье «Цинизм», они могли бы не утруждать художников, а поместить на соответствующей странице снимок Долинского, сделанный в этот момент.

Несвицкий и фон Корф не удивились прозвучавшему рассказу. Жизнь внебрачного потомка императора сплошь состояла из подобных зигзагов. Он умудрился побывать и членом Госсовета Империи, и заместителем наркома в Союзе, и мятежником, восстававшим против и той, и другой власти, и беглецом, приговоренным к смерти в обоих государствах Эридана. И даже, согласно одной из легенд, почетным хултианином.

Неизменным в жизни человека-киборга оставалось лишь одно: имя и фамилия.

Даже в Союзе он жил как Владислав-без-отчества Долинский. Правда, в качестве уступки местным нравам, сочинил расшифровку своего имени: «Владимиру Ильичу – слава!»

3

На острове было все, на что надеялся Славик.

Прибрежное мелководье кишело и рыбой, и всевозможной съедобной живностью. Росли деревья, и не мелкая искривленная поросль, как часто бывает на небольших островках, – нижнюю часть склонов горы покрывал вполне строевой лес, позволяющий хоть целую флотилию парусников оснастить мачтами и прочим рангоутом. В лесу гнездились птицы. И выше, на береговых скалах, Славик еще издали разглядел потеки птичьего помета, – там тоже имелись гнездовья, и весьма обильные.

В бухте, прикрытой от ветра, нашлось место, где идеально встала на якорь «Ласточка» – у самого берега, даже намокнуть не пришлось, чтобы до него добраться. Перекинули сходни и сошли, как на пирс в родном Бугере.

Даже имелось то, на что Славик не надеялся: в бухту впадал небольшой ручеек. Попробовали воду – пресная. Жестковатая, но после затхлой жидкости из холодильной установки пошла за счастье.

Казалось бы, чего еще желать? Ну разве что комплект шестеренок совместно с инструментами для их установки… Но это уже мелкобуржуазное фантазерство.

Короче говоря, остров оказался образцово-показательным, заслуживающим первого места в соцсоревновании между островами.

И тем не менее он Славику не понравился… Остров был неправильный.

Формулировать, в чем именно неправильность состоит, он не стал. Когда голодуха завязала желудок морским узлом, не до формулировок… Первым делом они с сестрой озаботились приготовлением ужина: Лера поспешила за хворостом, а Славик подобрал несколько моллюсков на мелководье, расколол камнем раковины, насадил нежное ракушечье мясо на свою примитивную удочку и забросил ее с борта «Ласточки».

Жадные поклевки начались немедленно. Половина рыб срывалась с плохонького самодельного крючка, даже больше половины, но когда Лера вернулась с охапкой хвороста, на палубе уже трепыхались несколько приличных варганов и извивалась длинная змееподобная мурада…

Потом был пир. Славик понимал, что чересчур набивать отвыкший от еды желудок не стоит, и Лере объяснял, да она и сама все знала, случался в Бугере пару раз на их памяти голод, – в рекордно морозные зимы, когда замерзало кормившее рыбаков море, и пайки – скудные, только-только ноги не протянуть – доставляли лишь по воздуху.

Они все понимали. Но остановиться не смогли, умяли все до крошки, – и поджаренную над костром рыбу, и моллюсков, запеченных в золе на второе.

И все, на том день для обоих закончился. Славик собирался, подкрепившись, заняться исследованием острова. Не детальным, разумеется, но хоть осмотреться немного, пока окончательно не стемнело.

Как же… Где сидели, там и уснули, – рядом с догорающим костром.

Проснулся он на рассвете. Лера, разумеется, еще дрыхла. Хоть и родились они близнецами, в этом вопросе сходства между братом и сестрой не имелось: Славик был жаворонком, Лера любила поспать подольше… И до срока ее лучше не будить – и сама полдня будет не в духе, и Славику настроение испортит.

Он поднялся, вышел на берег, к устью ручейка, сполоснул лицо холодной водой. Справил прочие утренние процедуры: желудок с кишечником, слава труду, вчерашнюю немалую порцию кое-как одолели…

Поглядел, все ли в порядке с «Ласточкой». Бот стоял у берега, замерев неподвижно, ни малейшего волнения в бухте не было, вода как зеркало… И вчерашнее ощущение неправильности мгновенно вернулось.

Не бывает так. Не должно быть. Подходили они к острову, держа прямо на восток, ветер дул с кормы. Не сильный, но вполне чувствительный. Бухта по форме напоминает подкову, и вход открыт на запад – обязательно должны были вчера попадать в бухту волны, пусть и не такие высокие, как в открытом море…

Однако вода и минувшим вечером оставалось зеркально-гладкой. Более того, уже на подходе к острову волнение ослабло, а затем и вовсе стихло… Еще до того, как они обогнули мыс, прикрывающий бухту.

Этот странный факт противоречил всему, что Славик знал о море. А знал он для своих лет немало.

Решив убедиться, он двинулся вверх по склону, в этом месте скалистому, лишенному леса. Взобрался достаточно высоко – так, чтобы мыс, прикрывающий бухту, не закрывал вид на море.

Ну так и есть… Волнение даже усилилось, но вокруг острова, насколько можно увидеть, – тишина и спокойствие. Ровная поверхность, как в крабомаровом садке… Непонятная аномалия.

Решив, что знания, полученные за восемь классов бугерской школы, с аномалией разобраться едва ли помогут, Славик решил спуститься и разведать лес. И на предмет дерева для мачты, и что-нибудь съедобное поискать… Покушали вчера на славу, но если застрянут здесь надолго, то через неделю-другую взвоют от диеты из рыбы и морепродуктов. Славик не понаслышке знал, как это бывает: когда изо дня в день рыбные блюда на завтрак, обед и ужин, то готов что угодно отдать за тарелку бобосоевой каши.

Лес вчера, при взгляде издали, показался вполне подходящим для превращения «Ласточки» из роторного парусника в парусник обыкновенный. Сегодня и вблизи тоже не разочаровал: деревья оказались незнакомые, но стволы у них ровные и высота вполне приличная, – пожалуй, повыше двухэтажных бугерских домов будут…

Славик складным ножом расковырял кору, попробовал древесину. Твердая… Ветер мачту не сломает. Пилить будет непросто, в штатный ЗИП бота пила входит, но предназначена она никак не для лесоповала, полотно короткое и зубья мелкие, придется повозиться… Ну да над ними не каплет.

Размышляя, как приступить к работе, и приглядывая подходящее дерево, расположенное поближе к «Ласточке», Славик машинально вертел в руках кусок коры, отковырянный от ствола.

А потом вдруг сообразил. Догадался.

Не поверил своей догадке, подобрал две валявшиеся под ногами шишки, разглядывал их так и этак. Потом долго всматривался в кроны деревьев. Потом нашел сук, росший ниже других, – подпрыгнул, отломил в прыжке небольшую веточку, долго изучал хвою, даже растер ее между пальцами, понюхал…

Сомнений нет, перед ним курга. Вымахавшая не пойми отчего до размеров полноценных деревьев, но курга. Шишки здоровенные, с кулак, но точно такие же, и семена похожи, только покрупнее. И хвоя пахнет так же.

Чудеса. Видел Славик кургу значительно выше человеческого роста, метра три высотой, пожалуй, – в одном-единственном месте Бугерского побережья, в котловине, куда ветра никогда не задувают… И он решил считать, что здесь столкнулся с каким-то родственным курге растением, но все же с другим. Остров не котловина, хронического безветрия тут быть не может.

Но это утро выдалось безветренным. Кроны деревьев застыли неподвижно, ни одна хвоинка не шелохнется… И море вокруг острова спокойное… и вчера было спокойным… Славик подумал – не совсем всерьез, – что смешно делать парусник на острове вечного штиля.

Потом он увидел какого-то зверька и отвлекся от своих мыслей. Зверек оказался небольшим и шустрым, быстро исчез в подлеске, не позволив себя толком рассмотреть. Больше пока ничего съедобного не попадалось. Ни растущего, ни бегающего-порхающего. Шишки курги, конечно, кулинарный интерес теоретически представляли, – но без маслодавильного пресса и реагентов, убирающих горечь, толку от тех шишек никакого. Птицы все оставались над головой, в густых кронах. Славик умел разыскивать птичьи гнезда в курге, но в нормальной курге, где не надо заниматься верхолазаньем.

Он вспомнил, что имеются тут колонии птиц на скалах, видел их с моря. Вернее, не их, а огромные белесые потеки птичьего помета на каменистых склонах.

Славик остановился. Понял, в чем еще состоит неправильность острова. Доводилось ему бывать на островных птичьих гнездовьях, на так называемых «птичьих базарах», – набирали там яйца целыми ящиками, возили морем в Бугер. Но таких огромных потеков на скалах он ни разу не видел… Птицы, понятное дело, где живут, там и гадят. А если живут во множестве, то и дерьма количество соответствующее. Но дождь смывает потеки со склонов. Точнее, там смывал, – на островках, лежавших в море на траверсе Ревограда, куда бугерские рыбаки в сезон отправлялись за яйцами. Но не здесь…

Так что же, здесь не только ветров, но и дождей никогда не бывает?! Ерунда, деревья бы давно засохли…

Интересно, как Лерка отнесется к загадкам острова… Сиятельство у нас такое, любит старорежимные книжонки про необитаемые таинственные острова с пиратскими сокровищами. Самое подходящее для нее местечко. Остров и таинственный, и необитаемый. Может, и сокровище отыщется?

Славик не подозревал, что и он вырос на старорежимных книжках, просто весьма и весьма адаптированных для подрастающего революционного поколения. Что, например, один эпизод из бесконечных приключений Владлена Октябрёва – тот, где бравый ревармеец сбежал с имперского корабля и очутился на необитаемом острове – в иных местах и временах был известен под названием «Приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка».

Не подозревал – но в точности повторил реакцию Робинзона, увидевшего на необитаемом вроде бы острове след босой человеческой ноги. Или реакцию Владлена Октябрёва, обнаружившего в схожей ситуации след рубчатой подошвы.

Славик замер, оцепенел, потрясенный увиденным. Потом низко пригнулся и медленно начал пятиться.

Но потряс его не след ноги, босой или обутой. Причиной потрясения стала большая палатка, растянутая впереди, среди деревьев.

Военная палатка камуфляжной расцветки.

Глава восьмая

Собакам – собачья смерть (продолжение)

1

В то время, когда Зарев Дорохов шел по залитому рассветным солнцем Красногальску, – на другой стороне планеты, на гряде Неверова, близилась ночь.

Тем не менее откладывать до утра исследование лабораторий «Цесаревны-комсомолки» не стали. Штаб-ротмистр Звягинцев, фиксировавший для личных надобностей все нюансы управленческих решений шефа, хорошо знал: Несвицкий, приняв решение действовать, воплощение решенного не откладывает никогда и ни под каким предлогом, даже самым благовидным.

…Термостаты на судне нашлись, в количестве семидесяти двух штук, – и около трети из них оказались не пустыми, действительно содержали генные материалы. Энергосистема «Цесаревны» была отключена, но автономные источники энергии пока обеспечивали сохранность содержимого.

Двадцать шесть полных термостатов… Капля в море. Ничтожная доля процента от количества, канувшего на Новом Петербурге. Результат операции с полным основанием можно было считать провальным.

К тому же выяснилось – когда проверили выбитые на шильдиках номера, – что именно эти термостаты не входили в число эвакуированных мятежниками со столичной планеты. В принципе, то же самое говорил и Долинский. Но этой ходячей коллекции протезов, считал штаб-ротмистр Звягинцев, стоило доверять с большой оглядкой. Судя по всему, схожей позиции: доверяй, но проверяй, – придерживался и вице-губернатор.

Все остальное на «Цесаревне» представляло, по мнению Звягинцева, лишь академический интерес: как судно угодило на рифы, куда подевались те, кто им управлял, и те, кто расстрелял здесь множество заключенных…

Ответ на последний вопрос удалось найти как раз Звягинцеву. Ответ в количестве двадцати семи персон вповалку лежал в одном из помещений третьей палубы (третьей – если считать сверху, а как правильно нумеруют палубы моряки, штаб-ротмистр не представлял). Двадцать семь мертвецов, двое в штатском, остальные в форме конвойных войск Союза и с оружием – устаревшим, пороховым. Карабины, автоматы, даже два ручных пулемета… Все стволы в нагаре, образовавшемся явно после многих выстрелов.

Сомнений не было: здесь лежали палачи, ненадолго пережившие своих жертв. Причина их смерти тоже не составляла загадки. Огнестрельные ранения имелись лишь у нескольких, и лишь одно из них с большой натяжкой могло сойти за смертельное. Зато газоанализаторы тревожно запищали сразу, как только десантники отдраили мощную металлическую дверь, – пришлось работать в противогазах. Убийц под каким-то предлогом сюда заманили, заперли снаружи и пустили отравляющий газ…

Сообразив, что происходит, некоторые из вертухаев попытались выстрелами разнести механизм, запирающий дверь, но лишь зацепили рикошетами своих же… И все передохли, как крысы в окуриваемом дератизаторами подвале. Туда им и дорога.

Больше никого – ни живых, ни мертвых – на этой палубе группа Звягинцева не обнаружила. И вообще ничего интересного не нашлось, кроме нескольких пробоин, расположенных выше ватерлинии и не грозящих затоплением судна. В основном отверстия были небольшие, оставленные, насколько мог судить Звягинцев, осколками бомб или снарядов. Лишь одна пробоина впечатляла размерами – туда явно угодило, разворотив борт, прямое попадание снаряда или ракеты. Хотя бы эту дыру экипажу стоило заделать, во избежание проблем при сильном волнении. Но никаких попыток ремонта никто не предпринял… Некому было предпринимать?

Остальные находки любопытства не вызывали: подсобные помещения, кладовые, большей частью пустые, ближе к корме стояла какая-то аппаратура, явно вспомогательная, – наверх тянулись кабеля, трубы, шланги. Здешняя машинерия обеспечивала работу лабораторий, находившихся уровнем выше.

Именно наверху был найден утешительный приз – термостаты с генным материалом. И вообще находилось все самое интересное… Но наверх группа Звягинцева не поднималась. Там работал Долинский со своими специалистами, а охраняли их космопехи фон Корфа. Возможно, не только охраняли, но и сторожили. На всякий случай. Чтобы человек-легенда не вздумал как раз сейчас затеять новый головокружительный поворот в своей легендарной биографии.

Закончив осмотр третьей (?) палубы, штаб-ротмистр связался с шефом (тот находился с группой, работавшей в надстройках кормы), доложил о результатах.

– Поднимитесь в ходовую рубку, Викентий Ильич, – сказал Несвицкий. – Мы тут тоже раскопали кое-что любопытное. А вашим людям прикажите задраить помещение с мертвецами и возвращаться на берег. Они свою задачу выполнили.

Звягинцев поднялся в рубку. Долинский и фон Корф уже подошли туда, их путь был короче. Стояла глубокая ночь, но на «Цесаревну» тьма не опустилась – в зените на километровой высоте парил «геф», – в световой конус попадали и остров, и судно, и изрядный сектор прилегающего океана.

Ходовую рубку, кроме того, подсветили еще парой переносных прожекторов… Но лучше бы, по мнению Звягинцева, не подсвечивали.

Потому что «кое-что любопытное» оказалось новой порцией трупов. Даже бегло смотреть на них штаб-ротмистру не хотелось – по сравнению с этими останками найденные внизу вертухаи выглядели как ангелочки с рождественской открытки. Полное впечатление, что в рубке орудовала банда маньяков-расчленителей, вооруженных самыми разными приспособлениями, включая многотонный пресс, – один из погибших оказался просто-напросто раздавлен в кашу. Оборудование, коего в рубке имелось немало, тоже стало жертвой безумной и кровавой вакханалии: экраны разбиты, многие приборы сорваны со своих мест и пластиковые их корпуса расколоты, а металлические – сплющены, раздавлены.

Проникли сюда расчленители и разрушители не через дверь: выдавили – непонятно как и чем – большой, на полстены, обзорный иллюминатор из толстого и прочнейшего бронестекла. Погибшие, очевидно, попытались сопротивляться, отстреливаться, – один из них до сих пор сжимал в окоченевшей руке пистолет, а на полу, в луже спекшейся крови, валялся автомат, рядом портативный импульсный разрядник…

– Какой-то корабль мертвецов, право слово… – задумчиво сказал барон, не спеша переступить порог. – Ведь вы, господин штаб-ротмистр, тоже внесли свою лепту в общее число обнаруженных?

– Именно так, господин барон. Почти три десятка. Конвойные, отравлены газом.

– Отравили их наверняка эти четверо. – Барон широким жестом указал на разгромленную рубку, держась к ней вполоборота, не глядя в ту сторону. – Но вот их-то кто прикончил столь изуверским способом, хотел бы я знать…

– Здесь погибли не четверо, – уверенно сказал Долинский, пройдя в рубку и разглядывая результаты произошедшей в ней бойни без видимого смущения. – Что-то крови многовато вылилось для четверых… И еще… та рука, что лежит на пульте дальней связи: ни одному из этих бедолаг при жизни она не принадлежала. Даже вон тому, оставшемуся без своей верхней половинки, – мундир совсем иной. Если я, конечно, хоть что-то понимаю в оторванных конечностях. А я в них, смею заверить, понимаю.

С этими словами он щелкнул пальцем одной руки по кисти другой. Раздался звук удара металла о металл.

– Господа, кто-нибудь из вас видел что-либо похожее? – Несвицкий обвел взглядом всех троих.

– Никак нет, ваше превосходительство, – отрапортовал Звягинцев.

Фон Корф лишь пожал плечами.

– Видывал я трупы и похуже, mon général… – задумчиво сказал Долинский. – Но не разом, не в одном месте. Очень уж разноплановые повреждения.

– В самом деле не видели, штаб-ротмистр? – теперь вице-губернатор вопросительно смотрел только на своего адъютанта, обратившись не по имени-отчеству, как обычно бывало, а по званию.

Вопрос явно был не риторический, Звягинцев понял, что от него ждут какого-то конкретного ответа. Но так и не сообразил, какого именно…

– Не припоминаю, ваше превосходительство, – обтекаемо ответил он. – Кажется, не видел…

– Напрасно не припоминаете, – сказал Несвицкий, и по лицу его штаб-ротмистр понял, что какой-то очень важный экзамен им провален. – Напрасно… На избранной вами стезе некоторые вещи запоминать необходимо. Порой это вопрос выживания. А казаться вам не должно ничего и никогда. Тем, кому кажется, мнится и мерещится, лучше служить в другом ведомстве. В Комитете по метеорологии, например, в отделе долгосрочных прогнозов.

Штаб-ротмистр вытянулся по стойке смирно и надеялся лишь на одно: что не покраснел, принимая неожиданную выволочку. Но все же очень хотел бы знать, за что именно его распекают. Фон Корф тоже смотрел на вице-губернатора с недоумением. Зато лицо Долинского расплылось в циничной усмешке, несколько асимметричной из-за металлической пластины. Едва ли тот сам понимал, в чем суть и смысл разноса. Просто, как считал штаб-ротмистр, демонстрировал свою пакостную натуру.

Наконец его превосходительство соизволил конкретизировать:

– Вы ведь лично выезжали на место Бугерской резни, не так ли, штаб-ротмистр?

Звягинцев был вынужден подтвердить: да, выезжал. Именно он отвечал в канцелярии вице-губернатора за борьбу с некоммунистическим подпольем, с убийцами из Умзальской Партизанской Армии. И во второй своей служебной ипостаси – как адъютант военного коменданта – отвечал за то же самое. Хотя, честно говоря, предпочел бы отвечать за что-либо другое. Штаб-ротмистра уже тошнило от необходимости документировать и расследовать кровавые «подвиги» бандитов. В отличие от расстрельных команд Союза, крайне редко оставлявших на виду следы своих зверств, сепаратисты концы в воду не прятали… И в землю не прятали. Напротив, демонстрировали всем, устрашения ради.

Но он по-прежнему не понимал, какая связь между «Цесаревной» и резней в Бугере.

– Среди материалов, привезенных вами, – продолжил Несвицкий, – был снимок тела, разорванного пополам, лишившегося верхней части. И еще одного, с таким множеством переломов, что оно кажется раздавленным. В отчете экспертов они также не обойдены вниманием. Мне продолжать?

Штаб-ротмистр прикусил губу и почувствовал, что все-таки покраснел. Дело в том, что все снимки и записи, привезенные в Новотроицк с места трагедии, сделали подчиненные Звягинцева. Он не смог этим заниматься – увидел два первых обнаженных тела, распятых на стене, все в пятнах ожогов, – и решил, что достаточно. Выезд не первый, и выяснять, какие еще садистские фантазии пришли в голову бандитам, не хотелось. И прошлых разов хватило, чтобы напрочь испортить сон и отбить аппетит.

А его превосходительство, получается, все материалы просмотрел внимательно. Настолько внимательно, что при нужде легко и быстро вспомнил повреждения двух мертвецов из пятидесяти семи – именно столько жертв обнаружили в Бугере, а выживших не было. Ни одного.

И Викентий Звягинцев впервые усомнился, что дослужится до генеральских чинов в Отдельном Корпусе. Может, и в самом деле податься на другую стезю, пока не поздно? Не к метеорологам, разумеется, – в действующую армию.

– Вы серьезно считаете, что здесь могли побывать бандиты? – Тон барона намекал, что сам он такую версию всерьез не принимает. – Они не удаляются слишком далеко от своих берлог, и тем более не замечены в пересечении морей.

Несвицкий ответил после секундного раздумья:

– Я считаю, барон, что могло случиться обратное: «Цесаревна» побывала в районе Бугера. Понятно, зачем: якобы для эвакуации, а на самом деле для уничтожения заключенных, там в округе много лагерей перевоспитания… было много. А пробоины в корпусе судно получило во время воздушного боя, произошедшего на траверсе Бугера, когда… Впрочем, полагаю, космофлоту подробности той баталии известны значительно лучше.

Барон начал медленно и задумчиво рассуждать вслух:

– Хм… Судно, идущее незамеченным под «зонтиком» и случайно оказавшееся в районе воздушной схватки… Действительно, возможны попадания шальных НУРСов, реагирующих на массу или на тепловое излучение… Если эмиттер был в результате поврежден, и бандиты заметили с берега «Цесаревну»… Нет, все равно не сходится. Если бугерские бандиты натворили все это, подплыв на лодках, – последовал жест в сторону рубки, – то кто тогда доставил судно к гряде Неверова?

– Не кто, а что. Течение. Можете посмотреть, барон, на досуге карту морских течений. Думаю, вопрос ваш снимется сам собой.

Он еще и морские течения заранее изучил… Вы хотели поучиться методам работы, Викентий Ильич? Учитесь. Только пойдет ли наука впрок, большой вопрос. На сторонний взгляд, Несвицкий решил задачку без труда, легко и изящно. Но Звягинцев-то пару минут назад понятия не имел, даже как к ней подступиться…

Несвицкий тут же внес окончательную сумятицу в мысли своего адъютанта, добавив:

– Однако, Николай Оттович, я не утверждал, что здесь побывали бугерские герильясы.

Тут в разговор вклинился Долинский, до того молчавший, но слушавший крайне внимательно.

– Господа, у меня есть к вам предложение: отошлите адъютантов и продолжим разговор в кают-компании. Дело в том, что я все-таки сделал на борту неожиданную, но оттого вдвойне приятную находку. В капитанской каюте – в бывшей моей каюте – уцелел тайник, а в нем две бутылки благороднейшей жидкости, появившейся на свет на моей тезке, на Владиславе, причем задолго до того, как рескрипт о виноделии ограничил градусность производимых напитков. А еще коробка сигар, уже тогда запрещенных к производству.

Звягинцев, неплохо изучивший шефа, понял: сейчас последует словесная порка бастарда-авантюриста. Исполненная с ледяной вежливостью, в учтивых выражениях, но все же порка. Да и барона, судя по его лицу, совершенно не привлекла перспектива завершить день пьянкой в обществе Долинского.

Тот словно и не заметил неприязненного отношения собеседников к прозвучавшему предложению. И продолжал с энтузиазмом:

– После такого зрелища, – последовал кивок в сторону рубки, – всенепременно следует пропустить по бокалу крепкого… Это, знаете ли, la premiére régle de la vivisector[3].

Несвицкий посмотрел на фон Корфа, тот едва заметно кивнул и уточнил:

– Старовладиславский коньяк?

– Именно так. И сигары со Славоросы.

– Заманчиво, черт возьми…

Вслед за тем барон подозвал своего адъютанта, осмотром рубки не занимавшегося, маячившего в отдалении. Подозвал и тут же отослал с поручением.

Звягинцев тоже получил неотложное и важное задание, явно придуманное его превосходительством только что, экспромтом, – и понял, что ничего не понимает.

2

Стол во флигеле был уставлен бутылями и бутылками, а также банками, – стеклянными, жестяными и пластиковыми.

Бутыли и бутылки оказались пусты, все до единой. В некоторых банках оставалась еще закуска: тушенка (имперская, произведенная «Востробрюховым и компаньонами»), рыба в томате (снова имперская, произведенная «Кукиным и сыновьями»), консервированный релакус (произведенный родимым «Главплодовощпромом» в гордом одиночестве, без помощи сыновей и компаньонов). Тушенки осталось мало, и банки из-под нее использовались в качестве пепельниц, рыбная тара тоже изрядно опустела, зато релакуса хватило бы еще на пару пьянок…

Воздух полнился терпким табачным духом, и примешивался к нему запах «зеленухи» – по полу была разлита лужа этого далеко не благородного напитка, медленно высыхавшая.

Зарев понял, что вчера состоялось очередное комсомольское собрание. А после него – очередное собеседование с кандидаткой в подпольщицы.

Собеседование, впрочем, продолжалось до сих пор, перейдя из активной фазы в пассивную, – на диванчике, плотно прижавшись, спали двое: комсорг Левор Кутин и девица, Зареву не знакомая. Второй диванчик пустовал, – прочих комсомольцев Левор, как обычно, выставил по завершении сходки.

У самого Зарева сна не было ни в одном глазу, хотя на ногах он провел большую часть ночи и все утро. Но он не сумел за минувшие месяцы акклиматизироваться, перестроиться на коротенькие умзальские дни и ночи. Так и жил по распорядку Груманта, неторопливо вращавшегося вокруг своей оси: полные местные сутки бодрствовал, и даже дольше при необходимости, затем долго отсыпался.

Он сдернул с комсорга и его пассии простыню, парочка не проснулась.

Зарев внимательно рассматривал девицу, – грудь, плечи, бедра… Пытался найти синяки и не обнаружил ни одного. Все здесь произошло по обоюдному согласию…

Ни малейшего возбуждения в ходе осмотра он не почувствовал. Зарева вообще не возбуждали ни девушки, ни более зрелые женщины, ни мальчики, ни мужчины, ни животные, ни уцелевшие от сожжения имперские фривольные журнальчики…

Причиной асексуальности была отнюдь не импотенция. Просто время еще не пришло… Такой уж организм у груманчан – функция воспроизводства очень долго остается в латентном состоянии, зато включается затем резко, взрывообразно. Причем женщины на Груманте, в отличие от всех прочих планет, созревают еще позже мужчин. Потому что подростковая беременность и при нормальной-то гравитации для здоровья не слишком полезна, а при почти двух «же» выжить шансов нет, – ни у слишком юной матери, ни у ее младенца.

Так что на обнаженную парочку Зарев смотрел с платонической мыслью: а не убить ли ему после разговора обоих? Заслужили… Левор постукивает не то жандармам, не то контрразведчикам. А его подружка… Подружка ночью подмахивала стукачу, пока ребята – ее сверстники – дрались и погибали в Морозовке.

«Куда-то тебя не туда занесло, товарищ Зарев…» – самокритично подумал он о себе в третьем лице.

И впрямь не туда. Он ведь не трибунал, чтобы стукаческой подстилке единолично приговор выносить. Да и не заслужила она смерть, не безнадежная: лет пять потрудится для народа, хотя бы сучкорубом на лесоповале, – глядишь, в мозгах и посвежеет, вернется правильным человеком, может, даже ударницей труда станет…

«А Юлена? Ей-то приговор вынес без трибунала, как так?» – поинтересовался внутренний голос, явный оппортунист и вредитель.

Спорить с внутренним демагогом Зарев не стал. Там иное, там шел бой, а кто в бою товарищей предает и под пули подставляет, – те сами себе приговор выносят, фактом открытой измены, – и с ними разговор короткий, на месте, без трибунала, некогда в бою трибуналы собирать.

На месте не получилось, толкнули под руку. Получится чуть позже. А эта подстилка пусть живет, перевоспитывается.

Мысленно выписав девице путевку в жизнь, он потряс ее за плечо. Будущая ударница труда промычала что-то и продолжила дрыхнуть самым мелкобуржуазным образом. Потряс еще, с тем же результатом…

Зарев взял со стола банку с релакусом, начал лить рассол тонкой струйкой на лицо спящей. «Главплод-овощпром» не подвел: овощи у него мало съедобные, а вот консервирующая жидкость для побудки самое то, – острая, пряная, с резким уксусным запахом. Девица зафыркала, замотала головой, разлепила глаза.

– Одевайся и уходи, – сказал он. – Быстро.

Девушка не сразу сообразила, где она и что происходит. А когда сообразила, повела себя глупо. Вместо того, чтобы быстро и четко выполнить команду, занялась ненужной суетой: попыталась прикрыться простыней, попыталась разбудить Левора…

Чтобы ускорить процесс, Зарев ударил подстилку по лицу. Ладонью и по своим меркам легонько.

Ее буквально смело с диванчика. Распласталась на полу, в лужице «зеленухи». Из ноздри поползла капелька крови… Девица распахнула рот, намереваясь взбудоражить диким воплем всю округу. Но не закричала, увидев нож в руке Зарева.

Тяжко вздохнула, заворочалась на полу, устраиваясь поудобнее, – и широко раздвинула ноги.

Зарев сплюнул. Не мысленно, а вполне реальной слюной. Еще искал, дурак, на ней синяки… Тут пятерки для перевоспитания маловато, тут червонец в самый раз будет.

Он кинул ей блузку, комком лежавшую на стуле. Кинул юбку, подняв ту с пола. Нижнего белья нигде не увидел, да и ладно, так до дома дойдет.

– Одевайся и уходи, – слово в слово повторил он свое приказание. – Я к Левору. По делу. Ты здесь лишняя. Последний раз говорю: уходи. Иначе убью.

До девицы наконец дошло, что шутки закончились. И если она не подчинится, то может закончиться что-нибудь еще. Здоровье, например. Или жизнь.

Оделась стремительно, как перевоспитуемая после команды «Подъем!»

Про белье и не вспомнила, или же побоялась искать его под пристальным взглядом Зарева. Наконец свалила, причем дружок ее так и не проснулся…

Общение с девицей изрядно разозлило Зарева. Он поневоле сравнивал ее с Юленой, с тем, как та повела себя у Левора, в той же обстановке и ситуации… Понимал, что ушедшую девицу при нужде казнил бы легко, не задумываясь. Но казнить-то надо не ее, а Юлену, сам так решил, и решил вроде правильно…

Он злился по большому счету на себя. А пострадал от того спящий сном младенца комсомольский вожак. Его Зарев разбудил без сантиментов – взял со стола испачканную в томате вилку и глубоко воткнул Левору в бедро.

Проснулся комсорг мгновенно, с диким воплем… Вопль остался внутри, задавленный на корню: пальцы Зарева придавили лицо Левора стальной хваткой, нос был зажат, губы стиснуты словно струбциной, – не разжать их, не крикнуть. Колено упиралось в грудь, не давая толком вздохнуть.

– Помнишь Юлену? – поинтересовался Зарев обыденным тоном. – Темноволосая такая, была тут в прошлом месяце?

Левор, очевидно, посчитал, что обстановка неподходящая для воспоминаний о девушках, побывавших во флигеле. И попытался со всей дури заехать Зареву в ухо.

Тот отмахнулся почти даже небрежно, как от докучливой мухи, – но правая конечность Левора вышла из строя, лучевая кость, возможно, треснула. Зарев мог без труда сломать руку открытым переломом, но не хотел возиться с комсоргом, потерявшим сознание от болевого шока.

Второй вопль тоже остался беззвучным, лицо Левора по-прежнему оставалось в болезненном плену.

Диалог, начавшийся неконструктивно, помаленьку наладился. Ценой тому стали два сломанных пальца, пострадавших при попытке их хозяина отлепить чужую руку со своего лица.

На том сопротивление иссякло. Дышал теперь Левор, когда ему позволяли, а позволяли в качестве награды за правдивые ответы.

Очень скоро Зарев узнал, что о местожительстве Юлены комсомольский вожак понятия не имеет, что привел ее Вилен, живущий там-то и там-то, – с него и спрос.

Если любитель девушек и «зеленухи» рассчитывал, что на том его мучения прекратятся, то он жестоко ошибся. Все только начиналось, и Зарев спросил:

– А теперь рассказывай, к кому по четвергам бегаешь в многоэтажку на Октябрьском. Про девушек песни не пой, хмыря я того видел. Кто он такой? Жандарм? Или с контрразведки?

Разговор вновь забуксовал… Ленор, как ни был ошарашен, сообразил: откровения на эту тему грозят куда более серьезными последствиями. Такими, что два сломанных пальца за счастье покажутся… Сообразил и попробовал сначала сыграть в молчанку, потом понес какую-то пургу о деловом знакомстве, возникшем на почве торговли ворованными консервами…

Зарев воспользовался проверенным инструментом, вилкой. Хорошая штука – случайно не убьет, но словоохотливости еще как способствует. Пришлось, конечно, повозиться, чтобы сдвинуть беседу с мертвой точки. Зато потом Левор пел соловьем, не останавливаясь, ему хотелось говорить еще и еще, говорить долго… Говорить и жить.

Зарев оборвал излияния на полуслове. Вместе с жизнью. Оборвал все той же вилкой, глубоко воткнув ее в глаз Левора. Четыре слегка изогнутых зубца прокололи глазное яблоко, скользнули по клиновидной кости и проломили кость решетчатую – и ушли глубоко в мозг, попутно разорвав глазную артерию и зрительный нерв.

Мертвец, не понимающий, что уже мертв, забился с неожиданной силой, чуть не скинув с себя Зарева, – тот не ждал такой прыти от изнеженного обитателя Умзалы, но все же удержался, навалился сверху, притискивая к измятой и окровавленной простыне, не позволяя ни крикнуть, ни зашуметь иным способом.

Два тела сплелись на диванчике, словно два любовника-извращенца. Какой-нибудь высоколобый деятель наук, окажись вдруг такой рядом, мог бы набросать при виде этой парочки тезисы мудреной статьи для «Императорского вестника психологии и психопатологии» – о том, что именно символизирует вилка, а что – глазница при имитации полового акта груманчанином, находящимся на пороге половой зрелости…

Но многомудрого деятеля поблизости не случилось, а сам Зарев о существовании науки психопатологии не подозревал. Он просто дождался, когда конвульсии завершатся, и слез с затихшего тела. Вилка осталась, где была.

Зарев чувствовал необычайный душевный подъем – полученная информация позволяла провести невиданную, небывалую для Красногальского подполья акцию: захватить – без шума и жертв – не кого-нибудь, а жандармского поручика! Это вам не бывшую комсомолку в сквере вздернуть, жандармский поручик у имперцев к армейскому подполковнику приравнивается, или к комбату, если мерить в званиях Союза…

«Захват вражеского обер-офицера», – вот какими словами это прописано в статусе ордена Красного Знамени… Или Красной Звезды? Неважно, орден есть орден…

Зарев был передовиком соцсоревнования и не жалел ни себя, ни бригаду ради короткого удовольствия подняться под аплодисменты на сцену и получить очередной вымпел…

Но в сравнении с орденом любой вымпел – всего лишь треугольная красная тряпочка. А орден в монацитовой грумантской шахте светит далеко не каждому: только лучшим из лучших и лишь в конце недолгой трудовой биографии… Или чуть раньше, но посмертно, – если повезет и погибнешь при аварии, спасая товарищей.

Он чувствовал себя, как альпинист, наконец-то вскарабкавшийся на заветную вершину. Перспективы казались необозримыми, тело легким и способным к полету.

На мертвеца с глубоко ушедшей в глазницу вилкой Зарев внимания не обращал, почти забыв про него… Он был уверен, что все его возбуждение и воодушевление вызвано исключительно перспективой захватить жандарма и получить заслуженную награду. Чем же еще?

На самом деле Зарев Дорохов стоял, фигурально выражаясь, не на вершине горы, но возле самой грани между юношей и мужчиной – у груманчан эта грань не размытая, но четкая и резкая, как шрам от бритвы.

И только что он сделал еще один крохотный шажок.

3

В кают-компанию прожектора не потащили. Обошлись тремя десантными фонарями, стоявшими на столе и направлявшими лучи света вверх, на люстру – малая часть светового потока отражалось от хрустальных подвесок и возвращалось вниз. В результате пришлось сидеть в полумраке – драгоценный коньяк мимо бокала не нальешь, но за нюансами мимики собеседника следить трудно…

– Чем я здесь, на «Комсомолке», занимался? – переспросил по своему обыкновению Долинский.

Металлическая часть его черепа поблескивала в отраженном свете, красный зрачок светился теперь гораздо ярче, – словно полусонный вампир окончательно проснулся и вышел на охоту. Он-то видел все в мельчайших деталях, обычное человеческое зрение значительно уступало камере, заменявшей Долинскому глаз, – и чувствительностью, и спектром воспринимаемых волн.

– Подробно объяснять нет времени, – сам себе ответил экс-капитан «Цесаревны». – А если в двух словах… Я здесь пытался сыграть роль Господа Бога.

– Ну и как? Получилось? – ехидно спросил фон Корф. – На каком из дней творения застряли?

Коньяк с Владиславы полувековой выдержки барону нравился. Речи Долинского не очень.

– На сотворение мира я не замахивался, меня пока устраивает и ныне существующий… Я пытался создать человека.

– Нынешний так уж плох? – продолжал ехидствовать барон.

– Возможно, и не плох… Но один недостаток Хомо эридануса перевешивает все его достоинства. Один, но ключевой: неспособность к естественному воспроизводству. Неспособность к рождению необходимого количества детей без помощи запасов спермы и яйцеклеток, привезенных издалека, с других звезд. Я хотел, чтобы людям можно было сказать: плодитесь и размножайтесь. И больше не отвлекаться на этот вопрос, заняться чем-нибудь другим. Сотворением нового мира, например.

– Хм… Ну и как, удалось создать хоть одного эриданца версии 2.0? – Иронии в голосе фон Корфа поубавилось.

– Я не буду отвечать, барон, хорошо? Тот факт, что Империя и Союз ведут кровопролитную войну за генохранилище, говорит сам за себя.

– Ну не только же за него…

– А за что же еще? За поместья ястребов вроде Центаврийского? Его поместья – придорожная пыль. Генохранилище тоже не панацея, но хотя бы способ оттянуть коллапс цивилизации на несколько поколений. Получить отсрочку и решить проблему.

Несвицкий до сих пор в беседе почти не участвовал, – потягивал коньяк, слушая пикировку барона и императорского отпрыска. Но сейчас решил задать вопрос, действительно его интересовавший. Спросил:

– Почему вы отправились решать проблему именно в Союз?

Долинский, казалось, удивился.

– Помилуйте, mon général, я же вам все объяснил… Я хотел стать Богом. Только и всего. А разве над Господом, создающим Адама, довлели законы? Или моральные соображения?

Понятно… Молодая наука Союза и моральные соображения – действительно, порождения разных миров, не пересекающихся. Да и законы там писаны не для всех.

– Но ведь вас интересуют не подробности давних опытов, не так ли? – спросил Долинский. – Судя по тому, как вы сделали стойку на слова о вивисекторе, – вас интересуют хултиане, я прав?

– Нам интересоваться хултианами рескрипт двадцать седьмого года не дозволяет… – притворно вздохнул фон Корф. – И мы, как верные присяге офицеры, не интересуемся. Но если вы, господин Долинский, начнете сами, по собственной инициативе что-то рассказывать, уши мы не заткнем… Из кают-компании тоже не сбежим, больно уж коньяк хорош.

Несвицкий кивнул, подтверждая: и впрямь хорош, не сбежим.

– Долго рассказывать не о чем… – сказал человек-легенда. – Я знаю о хултианах немногим больше вашего. Хотя, конечно, знаю гораздо дольше… Саша – руками Мезенцева – на Ливадии лишь повторил мои штудии двадцатилетней давности.

– Господин Долинский! Я бы попросил вас воздержаться от оскорблений венценосной особы в моем присутствии! – отчеканил фон Корф, поднявшись на ноги.

– Ну хорошо, хорошо… Не Саша: Его Императорское Величество, руками Мезенцева, и далее по тексту… Экий вы горячий, барон, того и гляди на дуэль вызовете. А я сегодня не в духе. Могу и застрелить невзначай.

И ведь застрелит, глазом не моргнет, подумал Несвицкий. Этому типу и с великим князем стреляться доводилось, ладно хоть без смертоубийства в тот раз обошлось…

На всякий случай он решил – если вдруг барон поведется на провокацию – остудить горячие головы. Напомнить, что он, Несвицкий, как высшее должностное лицо Елизаветы, имеет право и обязанность дуэли предотвращать посредством ареста и помещения под стражу, – и вызвавшего на поединок, и вызванного…

Но барон уже взял себя в руки. Вновь уселся в кресло, произнес с ледяной холодностью:

– Ваши намеки на дуэль неуместны, господин Долинский. Дуэль возможна лишь между равными. А вы, насколько я помню, публично отреклись и от своего происхождения, и от дворянского достоинства.

– Было дело, отрекался… Не обижайтесь, барон. Я действительно сегодня не в духе от того, что мерзавцы натворили на моем корабле. Можете считать эти слова моим извинением.

– Давайте вернемся к хултианам, господа, – предложил Несвицкий. – Как я понял, вы их вскрывали, Владислав?

– Вскрывал. Здесь, на «Марлене». Мог бы сказать, что вот этими руками вскрывал, но руки у меня тогда были другие.

– И каковы выводы?

– Вы знакомы с выводами, mon général. Генетически это люди, вполне способные иметь совместное потомство с эриданцами.

– Люди не с седьмого «Ковчега»? – уточнил Несвицкий, вспомнив про не идентифицированную гаплогруппу.

– Не могу с уверенностью ответить… Возможны варианты. Дело в том, что учебники истории не очень верно описывают зарождение нашего мира здесь, на Эридане. О многом умалчивают, а остальное покрыто таким толстым слоем лака… Вы бы весьма удивились, господа, узнав о истинном происхождении дворянских родов Империи, и о происхождении самой Империи…

– Доводилось мне читать экзерсисы конспирологов, – сказал Несвицкий. – Не впечатляют. Порой логично и красиво, но от логики проку мало, если у исходных фактов два источника: потолок и палец.

– Полноте, mon général… Конспирологические, как вы их назвали, экзерсисы пишут под псевдонимами в основном те же люди, – авторы учебников истории. Считающие, что знают много, но лишены цензурой возможности поделиться своими знаниями… Второй слой дымовой завесы, – так, кажется, это у вас называется? На самом деле, mon général, истинной информации об эпохе, предшествующей царствованию Николая Великого, у них не больше, чем у остальных. Все конспирологические бредни выжаты из кучки сфабрикованных фактов. Из косточки, брошенной тем, кто хорошо видит натяжки и нестыковки официальной версии. Наваристый суп из этого мосла не сварить.

– Все сказанное подразумевает, что вы-то с истинной историей Эриданского человечества знакомы? – уточнил фон Корф.

– В иные дни мне представляется, что да. По крайней мере, историю я изучал по учебнику, изданному тиражом пять экземпляров, причем домашним способом – без привлечения со стороны редакторов, корректоров и прочих переплетчиков. Догадайтесь, господа офицеры, для кого тот учебник издали?

Господа офицеры предпочли свои догадки не озвучивать. Долинский, не дождавшись ответа, продолжил:

– Хултиане могут быть кем угодно. Потомками людей с седьмого «Ковчега», и людей с любого другого «Ковчега», и людей с Земли, и людей из первых досветовых межзвездных экспедиций… Как вы понимаете, термин «потомки» я трактую в самом расширенном смысле: у этой расы изначально было семь или восемь Адамов и ни единой Евы. Что, кстати, вполне может соответствовать экипажу небольшого разведывательного корабля. По возвращении в Империю – не сразу, разумеется, – я рассказал о своих выводах Са… э-э-э-э… Его Императорскому Величеству. Он не поверил. Человеку с моей репутацией всегда неплохо иметь в кармане неопровержимые доказательства, а у меня их не было. Не столь давно подвернулась оказия проверить слова изгоя и ренегата, и они подтвердились. Вот и вся история, по большому счету. Мне лично хултиане сейчас не интересны, поверьте. Что толку гадать, из чьих конкретно генов созданы марионетки, если нет возможности проследить управляющие нити и выйти на кукловода?

– Нити? – удивился барон.

– Кукловод? – удивился жандарм.

– Ай-ай-ай, как неудобно… – глумливо произнес Долинский. – Похоже, я опять невзначай разгласил государственную тайну. Непреднамеренно, уверяю вас, язык мой – враг мой. Надеюсь, господа офицеры, все останется между нами.

Усмешка Долинского, хорошо заметная даже в полумраке, свидетельствовала об обратном: невзначай и непреднамеренно этот человек никогда и ничего не сделает…

Не переставая ухмыляться, он налил себе коньяка, выпил единым духом. И заговорил уже серьезно:

– Подозреваю, что они все сильнейшие псионики, все до единого. Восемь вскрытий на «Марлене», два на Новой Ливадии, – и суммарный результат десять из десяти. Старина Казанцев наверняка сразу понял, что означает якобы патология левого полушария, благо был знаком с моей докладной запиской… Он мог бы не откладывая, mon général, просветить вас с Мезенцевым. Но предпочел напустить туману… Но задумайтесь, господа: раса генетических близнецов, и каждый несет способность к тому, что встречается у эриданцев в одном случае на несколько миллионов: к мгновенной пси-связи, не ограниченной расстояниями. Логика подсказывает наличие единого управляющего центра. А факты, известные о хултианах, подтверждают сей логический вывод.

Долинский вновь потянулся к бутылке. Драгоценный коньяк убывал на глазах. Но человек-киборг ни малейших признаков опьянения не проявлял, хотя выпил вдвое больше, чем барон и Несвицкий, вместе взятые.

А затем отпрыск императора изрек такое, что жандарм поначалу решил: их собутыльник все же вдребезги пьян, просто внешне это никак не проявляется.

– Между прочим, лаборатории сохранились здесь в относительном порядке, – сказал Долинский. – И мне бы очень хотелось произвести напоследок еще одно вскрытие… Исполнить, так сказать, на бис лебединую песню. Даже не вскрытие, если называть вещи своими именами, – вивисекцию. Надеюсь, господа офицеры, вы знаете, чем разнятся значения этих двух терминов?

«Напился», – решил генерал-майор, а вслух произнес спокойно и медленно:

– Здесь у нас нет мертвых хултиан, потребных для вскрытия. И живых для вивисекции тоже нет. Предлагаю отложить идею до другого раза.

– А кто говорит о хултианах? – удивился Долинский. – Я ведь ясно дал понять: мне они больше не интересны. Я хочу вскрыть вашего пилота-трезианина, барон, чтобы найти подтверждение кое-каким своим подозрениям, либо навсегда поставить на них крест.

– Вы сошли с ума, – холодно констатировал фон Корф.

– Я слышу подобные утверждения с юности. Уже привык и смирился. Но вы-то, господа, остаетесь в трезвом уме. Попробуйте для интереса им воспользоваться. Кто-то затеял с нами – с нашей цивилизацией – непонятную игру, причем укрывшись за маской, выкроенной из нашего же материала. Кто именно, мы не знаем, хотя очень бы хотели узнать. И при этом рядом, под боком, обитают трезиане, о которых нам тоже ничего, по большому счету, не известно: обрывки информации и обломки артефактов не в счет. Потому что они якобы сами ничего не знают, якобы позабыли великое прошлое своих предков… Я отнюдь не уверен, что трезиане как-то замешаны в истории, над разгадкой которой мы бьемся. Более того, я почти уверен в обратном. Но здесь ключевое слово «почти». Вы сегодня замечательно сказали, mon général, о тех, кому мнится, и кажется, и мерещится… Я не привык быть в их числе. Я хочу быть уверен, что к трезианам можно смело повернуться спиной в наших дальнейших поисках. Подумайте о том, сколь велика цена вопроса. Что в сравнении с ней жизнь одного пилота? Придорожная пыль, господа. Всю ответственность я приму на себя. Вы просто отвернетесь, а потом напишете возмущенные рапорты о моем самоуправстве. Прикажите привести пилота, барон, а я пошлю за своими ассистентами.

– Вы маньяк… – сказал фон Корф, но прежней железной уверенности в его голосе не слышалось. – И я не позволю вам никого вскрывать… Трезиан осталось несколько сотен во всей системе… Возможно, несколько тысяч, если оценить по максимуму и учесть все неисследованные миры. Они ни во что не вмешиваются, ни в политику, ни в экономику, и лишь когда наступает пора умирать, приходят к нам, чтобы умереть в бою, убивая врагов… В космофлоте сражается сорок семь трезиан. На стороне мятежников если и больше, то не в разы. И вы допускаете вероятность, что эта горстка – кукловоды многомиллионной хултианской расы? И хотите зарезать моего лучшего пилота, чтобы опровергнуть бред, в который сами не верите?

«Он убеждает не Долинского, а самого себя», – понял жандарм. Красноглазый дьявол сумел-таки посеять в мозгу фон Корфа сомнение…

– Успокойтесь, барон. Я никого не собирался резать, да и лаборатории на «Марлене» на самом деле уже не годятся для серьезного исследования. Мне лишь хотелось взглянуть, как вы отреагируете на такое предложение. Взглянул – и приношу извинения за свое невинное любопытство.

Несвицкий начал понимать, что за человек сидит перед ним с бокалом коньяка в руке… Как могли удаться все немыслимые зигзаги и выверты его биографии… Как он убеждал в своих идеях – причем будучи врагом, а затем и изменником – и суровых лидеров Союза, и Его Величество… Как поднимал в одиночку мятежи и захватывал в одиночку линкоры…

Изложенные на бумаге, все прозвучавшие сейчас доводы Долинского яйца бы выеденного не стоили. Можно опровергнуть и все вместе, и каждый в отдельности… Но способность убеждать колоссальная, нечто близкое к гипнотическому воздействию. Генерал-майор и сам на какой-то миг поверил, что высшие интересы Империи требуют подвергнуть немедленной вивисекции пилота-трезианина…

И это еще Долинский особо не старался. Разминался и импровизировал.

Глава девятая

Остров мертвого капитана

1

На столе стоял прибор – может, рация, может, что-то еще, предназначенное для связи, или для управления, или для контроля окружающей обстановки.

За столом сидел человек и немигающим взором уставился на Славика, осторожно просунувшего голову в палатку. Даже не на него уставился, а на вход, и смотрел в ту сторону уже много лет.

Человек был мертв очень давно. Но в скелет не превратился, в отличие от тех мертвецов, что Славик нашел под деревьями. Превратился в мумию. Кости черепа туго обтягивала потрескавшаяся кожа, мышечные ткани под ней иссохли, став незаметными. На вход пялились пустые впадины глазниц, а сами глаза не то напрочь высохли, не то провалились в глубь черепа.

Человек сидел – скорее, даже полулежал, откинувшись на спинку – в кресле, казавшемся неуместным здесь, в палатке, рядом с грубым самодельным столом. Кресло явно было позаимствовано из какого-то летательного аппарата, или даже из космического: огромное, комфортное, снабженное системой компенсаторов перегрузки. В каждом подлокотнике – нечто отдаленно напоминающее простенькую панель управления для аварийных ситуаций: ряд клавиш, различающихся цветом и прикрытых от случайного нажатия прозрачным защитным пластиком.

Мундир мертвеца остался целым и невредимым, и последние сомнения Славика рассеялись. Имперцы, имперские космодесантники… Форма полевая, без погон, и устаревшая, но прекрасно Славику знакомая, именно она вдохновляла художников, рисовавших мультики про Владлена Октябрева, – когда надо было изобразить врагов отважного ревармейца.

За столом сидел капитан. Славик не вспомнил в точности, что означает шеврон на его рукаве: капитан-лейтенант, или же капитан третьего ранга, и постановил: пусть будет просто капитан. Мертвому все равно, мертвый не обидится.

Еще в обширной палатке стояли четыре ящика защитного цвета, и висели в три яруса койки-гамаки, и две из них не пустовали. Славик не стал к ним подходить, и отсюда видно, что расположились там тоже мумии… Его заинтересовало другое – кобура на поясе сидевшего в кресле мертвеца.

Оружие сегодня Славику уже попадалось, но никуда не годное, заржавевшее. Случаются здесь дожди или нет – вопрос открытый, если и случаются, то крайне редко… Но разницы никакой нет: металл все равно заржавел от мельчайших, невидимых глазу капелек соленой воды, всегда изобилующих в морском воздухе.

Однако палатка, с ее герметичным клапаном, – иное дело. Здесь мертвецы не превратились в скелеты, а их мундиры – в лохмотья. Могло и оружие сохраниться в рабочем состоянии.

Зачем ему сейчас оружие, Славик не смог бы толком объяснить… Нужно. На всякий случай. Когда кругом война, всякие опасные для жизни случаи происходят… Не подвернись тогда, в Бугере, под руку граната, – был бы сейчас Славик жив? Сомнительно… Мог и умереть, кровью изойти под ножом Угрюма.

Кожаная кобура в буквальном смысле окаменела. С застежкой Славик кое-как совладал, но крышка никак не хотела подниматься… Наконец с хрустом и треском отлипла.

Пистолет капитана оказался устаревшим, как и все здесь, пороховым. Но выглядел более чем прилично в сравнении с оружием, валявшимся под открытым небом, ни следа ржавчины.

Увы, лишь выглядел… Славик изо всех сил пытался оттянуть затвор и перевести предохранитель в другое положение, – бесполезно. Прикипело намертво.

Тогда он попытался извлечь магазин – и тоже не смог.

А он-то надеялся хотя бы разжиться патронами, они должны были подойти к пистолету-пулемету, – и неважно, что старые, если хоть один из трех сработает, все же лучше, чем ничего.

Пистолет он все-таки прибрал, сунул за пояс, под куртку. Привести в рабочий вид можно, если отмочить в керосине. Правда, на «Ласточке» нет ни керосина, ни иной жидкости с похожими свойствами, – но не навек же они застряли на острове?

Пусть капитанский пистолет подождет своего часа. Полежит вместе с оружием покойного подъесаула, – Славик немедленно после окончания шторма привел тот в порядок: разобрал, тщательно удалил остатки морской воды, нанес новую смазку, позаимствованную в ЗИПе «Ласточки». Пистолет-пулемет в результате работал как часы, вот только стрелять из него было нечем.

Патроны могли оказаться в ящиках, и Славик приступил к их исследованию. Могли, но не оказались. Первый ящик был пуст, второй тоже, в третьем лежали консервы, тушенка, примерно трети банок не хватало. В четвертом – запасные батареи для какой-то аппаратуры, и пустовали лишь два гнезда. Разумеется, все до единой под ноль разряжены и пришли в негодность, – даже красные индикаторы не светятся.

Рацию – это действительна была рация, Славик убедился в том, подойдя поближе – не стоило исследовать. Даже будь она исправна и окажись батареи заряжены – не стоило. В войсках похожие модели давно не используют, но на гражданке их еще много, и Славик видел, как они работают. Начинается работа с того, что радист вводит код… или пароль… не важно, как он там называется… короче, последовательность из нескольких цифр. Для Славика работа на том и завершится, кода или пароля он не знает.

Две штурмовые винтовки, прислоненные к стене палатки, Славика не заинтересовали. Наверняка с ними та же история, что и с пистолетом, и таскать с собой бесполезную тяжесть не с руки. Может, как-нибудь потом…

В общем, единственной чего-то стоящей на данный момент находкой оказалась тушенка.

Досталось бы Славику этакое съедобное богатство пару дней назад – навернул бы за обе щеки, не интересуясь, когда сделаны консервы. А теперь иное дело – вынул банку, рассматривал внимательно и подозрительно.

Дата выпуска изумила, Славику показалось, что он ошибся, что неправильно пересчитал из одной системы летоисчисления в другую – год ведь не может быть отрицательной величиной, это же не температура на градуснике…

Посчитал еще раз, результат не изменился.

Тушенка оказалась сделана не просто задолго до его рождения. Но и до появления государства, где он родился и вырос. Пятьдесят три года назад…

Пожалуй, разнообразить их стол этими консервами не стоило.

Но Славик уже выбросил тушенку из головы, потрясенный новой загадкой острова… Он до сих пор был уверен, что натолкнулся на останки имперских недобитков, таившихся здесь после освобождения Умзалы.

А теперь что же получается – они тут все поумирали в мирное время? Именно так – даже если тушенка пролежала на складах год, или два, да хоть все пять, – все равно в мирное.

Надо понимать, на острове совершил вынужденную посадку летательный аппарат. Если побродить по лесу, его можно найти. И кресло оттуда, из пилотской кабины, а стол слажен из куска обшивки… Посадка стала жесткой, аппарат из летательного наверняка превратился в ржавеющий на месте, но люди уцелели. И даже рация уцелела, и элементы питания к ней, – никто бы не стал тащить в палатку не работающий прибор из упавшего самолета, или что тут у них разбилось…

Так почему же их не спасли, не забрали отсюда?

Пусть даже рация не работала: не заметили поломку сразу, или надеялись починить и не сумели, пусть так. Но при такой беде могли застрять на острове древние моряки из Леркиных романчиков: бросали бы в волны бутылки с записками, надеясь, что кто-то бутылку выловит и приплывет их спасать…

В современном мире так не бывает. Исчезновение любого самолета, или конвертоплана, или стратосферника, да чего угодно, – в мирное время ЧП, и ищут пропавших старательно. Осмотреть с воздуха гряду Неверова – на полдня поисков, если аппарат скоростной. Если изучать дотошно, с медленно летящего конвертоплана, – день, много два.

И все, конец приключению, островные сидельцы спасены, а спецкомиссия приступает к расследованию причин аварии.

Так бывает всегда и везде. Даже не элитных вояк-имперцев, даже простых бугерских рыбаков, не вернувшихся из моря, в мирное время ищут.

Этих мертвецов не нашли, пока они были живы. Даже случайно, даже годы спустя после смерти не нашли…

Смерть их, кстати, тоже дело крайне мутное… По скелетам, валяющимся на улице, трудно понять причину гибели, но эти, в палатке? Не убиты, и не с голоду умерли, тушенки навалом. Если от болезни, то почему все разом? Оставшиеся в живых должны бы хоронить умерших, а тут вокруг палатки скелеты неприбранные…

Отчего палатку за полвека не сорвал штормовой ветер, не стоило и в голову брать. Мелочь, пустяк, решено уже: погодная аномалия.

Но со смертью имперцев необходимо разобраться. Во избежание. Чтобы кто-нибудь потом, годы спустя, не изучал их с Леркой скелеты. Или мумии. Чтоб не ломал голову: отчего же эти двое загнулись?

Тут Лера, легка на помине, проснулась. Обнаружила отсутствие Славика, слегка удивилась, но не встревожилась… Он чувствовал ее эмоции, не прилагая к тому лишних усилий, – у человека, только что проснувшегося, плохо получается блокировать пси-контакты.

В остальное время сестра напрочь скрывала свои мысли и чувства, общаясь со Славиком исключительно словами. Единственным исключением стал момент, когда к «Ласточке» подлетали имперские истребители, тут уж не сдержалась…

Славик покинул палатку, аккуратно застегнув гермоклапан. Пошагал обратно к берегу, решив продолжить расследование потом, после завтрака. Привлекать ли к нему Леру – тот еще вопрос.

Мозги у «сиятельства» пошли вразнос после рассказа подъесаула. Зачем им старый наплел небылиц, уже не спросишь, и признаться во лжи не потребуешь… С Леркиными заскоками придется разбираться самостоятельно. Не хочется, но придется.

До сих пор было не до того – боролись за жизнь, за выживание. Выжили, и проблема «княжны Валерии» непременно скоро проявится… Надо бы заранее подготовиться, обдумать веские доводы, опровергающие подъесаульскую брехню.

Он даже начал их обдумывать – не теряя времени, на ходу, ну как сестричка уже за завтраком потребует именовать ее «сиятельством».

Ничего толкового не придумал… Еще до того, как Славик увидел сквозь деревья Леру и «Ласточку», где-то вдали громыхнуло, – он поначалу не обратил внимания, занятый своими мыслями, громыхнуло и громыхнуло, летние грозы над морем дело обычное.

Но когда он вышел к бухте, громыхать на западе стало чаще и громче, и обманывать себя мыслями о грозе уже не имело смысла, гром звучит иначе, долго и раскатисто…

На западе шел бой. И приближался, судя по тому, как менялась сила звуков.

Лера стояла у давно остывшего кострища, смотрела в ту сторону. Рядом валялся хворост, принесенный для нового костра.

Славик подумал, что завтрак, похоже, откладывается. И разборка с «сиятельством» тоже. Что борьба за выживание пока не закончена…

2

Партизанская база гудела растревоженным ульем. Вернувшаяся с операции группа сразу же уединилась с начальством, подробностей вылазки никто не знал, но слушок полз: не все прошло ровно и гладко, скорее наоборот, – уходили-то двенадцать человек, а вернулись лишь семеро, да еще пленник, связанный, с мешком на голове.

Связанным пленником был Олег Ракитин – бывший курсант, несостоявшийся младший командир. И подпольщик – тоже несостоявшийся.

Что он вновь под землей, Олег понял лишь по пронизывающему холоду – его не развязали и не сняли мешок с головы, приволокли и швырнули куда-то в угол, он упал, больно ударившись всем телом о неровную каменную поверхность…

В мешке, закрывавшем голову Олега, предполагалось тащить к месту казни предательницу Антонину-Доньку, и выбран мешок был с умом: воздух пропускал хорошо, дышать не мешал, но ни лучика света внутрь не проникало и звуки снаружи доносились ослабленные и искаженные. Впрочем, к голосам подпольщиков Олег не прислушивался. Все равно ничего хорошего не услышит…

Перед мысленным взором появлялись сестры, мать, товарищи по школе младкомсостава. А чаще всего – мертвый Позар, с телом, сожженным излучением, но с живым, нетронутым лицом… Позар ничего не говорил, лишь смотрел осуждающе, но Олег и без того понимал: все происходящее – расплата. За то утро, за трибунал, за корявые строчки протокола, за гауссовку в подрагивающих руках… Или все не так? За то – петля на стволе танковой пушки, а все, что сейчас происходит – за то, что не отказался от участия во второй казни, во второй раз пошел в палачи… А казни ходят парами, и палачи становятся жертвами, и не смотри так, Позар, не надо, скоро встретимся, если не врали попы, и тогда уж поговорим…

Сколько времени он так пролежал, неизвестно. В темноте мешка время остановилось… Но потом Олега поставили на ноги, потащили куда-то, грубо подталкивая в спину.

Стянули мешок с головы – на мгновение он ослеп от тусклого освещения.

Небольшая комната, отгороженная от штольни перегородкой с дверью. Штаб, наверное. Семь или восемь человек за столом, все здешнее руководство.

Руки не развязали. Голос Леонеда грохотал в напряженной тишине, Олег не вслушивался, долетали лишь отдельные слова: про предательство, про измену, про чистоту рядов… Да и зачем слушать, все известно заранее, нет тут ни гауптвахт, ни арестантских камер: приговор – и кайлом по затылку в дальней штольне…

И снова, как тогда, на допросе у серого человечка, нарастала режущая боль внутри, все сильнее с каждым мгновением, становилась вовсе уж нестерпимой, Олег боялся одного – сейчас не выдержит и завопит от боли в полный голос, а эти решат, что от страха перед ними…

Обвиняющий голос командира ячейки смолк, Олег и не заметил, поглощенный борьбой с болью.

Но увидел, как Леонед, закончив обвиняющую речь, двинулся к выходу, успокоив остальных жестом: сейчас, мол, вернусь, продолжайте без меня.

У двери командир ячейки обернулся на мгновение. Лицо его увидел лишь обвиняемый, остальные сидели к перегородке спинами, – и, несмотря на боль, Олег изумился, до того злорадная и ехидная ухмылка искривила губы Леонеда при взгляде на боевых товарищей…

Тут его толкнули в спину прикладом, привлекая внимание, и лишь тогда он расслышал терпеливо повторенный серым человечком вопрос:

– Так что же ты скажешь в свое оправдание, бывший комсомолец Ракитин?

Бывший комсомолец ничего не сказал. Бывший комсомолец рухнул на бок, и заорал-таки во весь голос… А потом тугой комок дикой боли взорвался, в самом прямом смысле взорвался, и испепеляющая вспышка поглотила Олега.

Заложенная флотскими контрразведчиками «живая мина» сработала.

Мощность ее была относительно невелика, но действие взрыва в тесноте штольни оказалось чудовищным – тех, кто уцелел от действия взрывной волны, прикончила посыпавшаяся сверху порода.

Сто двадцать девятая боевая ячейка Армии Освобождения Умзалы осталась без руководства…

3

– Не понимаю, ваше превосходительство, зачем мы пакуем пустые термостаты? – Штаб-ротмистр Звягинцев кивнул на ряд контейнеров, предназначенных защитить при перевозке означенную технику. – Не лучше ли оставить их здесь, на судне? Ведь его, как я понимаю, все равно придется снимать с рифов и доставлять в Бородинское – для ремонта или для утилизации?

– Не лучше, – отрезал Несвицкий и не стал ничего объяснять.

Он не успел придумать подходящее объяснение. Вернее, придумал, но в последний момент сообразил, что чуть не дал маху, – позабыл, что на Елизавете, лишенной крупных природных спутников, приливы и отливы отсутствуют как природное явление. И судну, сидящему на рифах центральной своей частью, никак не грозит развалиться на куски от собственной тяжести, когда вода отступит.

Недодумал… Все-таки коньяк, даже самый лучший, мыслительные способности притупляет. И недаром покойный император, убежденный трезвенник, пытался отучить поданных от крепких и лишающих разума напитков. Хотя если вспомнить, чем завершилось то, что начиналось как «водочные бунты», – то лучше бы уж пили как встарь…

Рассвело час назад. Генерал-майор с адъютантом стояли на палубе «Цесаревны», наблюдая, как десантники выносят сюда термостаты, пакуют в контейнеры.

Звягинцев обиженно замолчал. И к лучшему, пусть не задает лишних вопросов. Надо отослать его на берег, чтобы не удивился появлению другой партии тех же контейнеров, значительно большей числом, – их сейчас в глубине судна бойцы фон Корфа набивают, чем подвернется под руку, исключительно для веса…

Вскоре за контейнерами, как и планировалось, должен прибыть малый транспортный корабль… План, разумеется, предусматривал совсем иной результат экспедиции. Но барону – он покинул «Цесаревну» и островок, едва рассвело, и забрал с собой Долинского, – пришла идея, как переиначить план для новых обстоятельств.

Вот какой разговор состоялся у них перед отлетом фон Корфа:

– Завезу в Новотроицк спецов Долинского и немедленно возвращаюсь на орбиту, – сказал барон.

– Я тоже здесь не задержусь, нет смысла. Вылечу через четверть часа после вас, Николай Оттович.

– Не спешите, есть у меня одна идея…

Фон Корф сделал приглашающий жест рукой – отойдем, дескать в сторону, поговорим без шлемов, чтобы не слышали адъютанты.

Отошли.

– Надо использовать шанс, – быстро сказал барон, выглядевший весьма возбужденно.

– Каким образом? – не понял Несвицкий.

– Простите за дурной каламбур, но надо использовать корабль мертвецов в качестве живца.

– А именно?

– Я отошлю сообщение Мезенцеву. Пси-связью. Понимаете? Из-за запрета Горчакова еще никто во всей системе – ни в Новотроицке, ни на Новом Петербурге, нигде – не знает, что мы здесь нашли. И что не нашли.

– Вы хотите сообщить, что генохранилище найдено? – догадался вице-губернатор. – Целиком, а не малая его часть?

– Да! Найдено, и первая партия находок отправляется в Новотроицк! Этот чертов невидимка – пятно на чести космофлота, и мы попытаемся заставить его вылезти из невидимости! Флот перегруппирует силы так, чтобы быстро взять в железные клещи любой участок траектории, соединяющей остров с Новотроицком! Этим займусь я. А вы здесь подготовите наживку. Большой и яркий фантик от конфеты с куском la merde[4] внутри! У вас ведь достаточно пустых контейнеров, приготовленных для перевозки термостатов?

– Достаточно, – подтвердил Несвицкий.

Защитные контейнеры в сложенном виде много места не занимали, и на суборбитальнике их привезли достаточно, чтобы полностью загрузить трюм МТК.

План фон Корфа выглядел авантюрой и толком не проработанным экспромтом. И, возможно, именно оттого понравился Несвицкому. У него не раз возникало чувство, что планы продуманные и тщательно проработанные неведомый противник узнает задолго до их воплощения… На стадии проработки и согласования.

И вице-губернатор дал согласие на предложенный план… Не иначе как заразился авантюризмом от Владислава Долинского.

Напоследок барон сказал:

– Едва ли наши невидимки сунутся сюда, под прицел всех дивизионов и истребителей прикрытия… Но если вдруг сунутся, здесь станет жарко, и я бы посоветовал… Хотя нет. Сделаем лучше. Я оставлю вам свой «сапсан». С пилотом-трезианином. Поверьте, эта машина в бою будет стоить эскадрильи стратосферников с обычными пилотами, и даже больше…

– Я знаю, барон. Имею личный опыт, – сказал Несвицкий, вспомнив свой прилет на «Святую Ольгу» – пилот-трезианин чуть не угробил перегрузками тогда еще полковника, но прорвался-таки сквозь самый натуральный ад.

– Замечательно. Считайте, что он на ближайшие сутки ваш личный пилот и лично отвечает за вашу безопасность… Но есть один нюанс: это создание, Ю-семь, ни слова не знает по-русски.

– Хм… Я, знаете ли, с трезианским не в ладах… Рад бы, но устройство гортани не позволяет.

– Не беспокойтесь, он отлично владеет французским, болтает практически без их змеиного шипения… Его нашли в джунглях Александры студенты-практиканты НПИУ и сочли, что трезианин, говорящий по-французски, станет отличной шуткой… Вот и шутим до сих пор: русский он учить не желает, раз его и так понимают.

– Тогда не страшно, как-нибудь объяснимся.

С тем барон и распрощался.

…Снизу доложили: контейнеры-фальшивки готовы, можно выносить на палубу.

Несвицкий повернулся к адъютанту, собираясь отправить того на берег: пора, дескать, начинать готовить дивизионы к сворачиванию, чтобы не задерживаться здесь после отбытия транспортника…

И в этот момент началось.

Резко потемнело.

Словно на светило наползла неожиданно грозовая туча, хотя по светло-розовому небу ползли лишь редкие белые облака. Впрочем… Впрочем, светло-розовым небо уже не было – окрасилось темным оттенком венозной крови.

Вновь, как вчера, взвыл сигнал общей тревоги.

Звук аларма показался Несвицкому странно искаженным, слишком низким, басовитым… Шлем немедленно оказался на голове вице-губернатора, коммутатор его автоматически переключился на аварийную частоту, и тут же, с полуслова, послышался встревоженный голос радиста: «…аше превосходительство, потеряна свя…», – и так же на полуслове оборвался.

В наушниках осталась лишь тишина, девственная, не нарушаемая даже помехами. Легкими движениями подбородка Несвицкий переключался с канала на канал – везде одно и то же. Встроенный в шлем экранчик визора мерцал мертвым голубым пятном. Местной связи не было. Дальней, судя по всему, тоже.

А больше ничего угрожающего не происходило. Пока не происходило…

Пилоты корабля-невидимки – если все происходившее было делом их рук, или лап, или щупальцев, или ложноножек – словно бы забавлялись: отключили людям связь и с любопытством наблюдали, как те будут выкручиваться.

Несвицкий стянул бесполезный шлем. Звягинцев сделал то же самое, задрал голову, напряженно всматривался в небо. Самолетов прикрытия не было видно, не было видно вообще ничего: ни солнца, ни облаков. Казалось, темно-багровая пелена становится абсолютно непрозрачной на высоте в несколько сотен метров. Видимость по горизонтали тоже весьма ограничилась: островок еще можно было разглядеть, но море за ним тонуло в багровом тумане.

На острове царила суета, встревоженные люди со всех ног спешили к своим боевым постам. Башни зенитных установок вращались, слепо уставясь стволами, ракетами и эмиттерами в небо, ставшее чужим и непонятным. Десантники столь же бессмысленно направляли в разные стороны свои УОКи. Никто не понимал, откуда и какая грозит опасность и как с ней придется бороться.

Дальнейшее произошло буднично.

Штаб-ротмистр рухнул на палубу. Несвицкий метнулся было к нему – подхватить, помочь – и почувствовал, что мышцы отказали. Вернее, вообще не почувствовал своего тела: ни рук, ни ног, ничего… Мгновение спустя генерал-майор рухнул рядом со своим адъютантом. Хотел крикнуть, позвать на помощь – ничего не получилось. Десантники, остававшиеся на судне, не поспешили к упавшему начальству, похоже накрыло всех.

Спустя недолгое время палуба содрогнулась, содрогнулась так, что Несвицкий смог почувствовать толчок даже потерявшим чувствительность телом. На «Цесаревну» опустился невидимка? Разумеется, не сам корабль, соответствующий по классу звездному крейсеру, – тот вообще не предназначен для посадки на планеты. И уж тем более на палубы застрявших на рифах судов. Скорее, с невидимки опустилось нечто, соответствующее по назначению десант-ботам.

«Почему так рано началось?» – недоумевал генерал-майор.

Неужели фон Корф подставил? Послал сообщение-приманку значительно раньше, чем обещал?

Никаких признаков сопротивления не было слышно… Ни единого выстрела. Что бы там ни применили против людей пришельцы, от этого не спасала ни броня, ни защитные поля… О судьбе истребителей и «сапсана», прикрывавших «Цесаревну» с воздуха, не хотелось даже задумываться. Ослепленным машинам с парализованными экипажами летать удастся не долго…

Разглядеть спустившийся аппарат генерал-майор не мог, в поле зрения попадали лишь палуба «Цесаревны», контейнеры на ней и малая часть кормовой надстройки. Но чувствовал, что опустился тот совсем рядом. Даже смог разглядеть легчайшую тень от него, покрывшую палубу и двух людей, – лучи светила все же кое-как пробивались сквозь багровую муть.

Штаб-ротмистр, лежавший лицом к Несвицкому, мог разглядеть пришельцев. И, очевидно, разглядел. По крайней мере Несвицкий именно так истолковал выражение глаз Звягинцева, весьма-таки изумленное… Затем адъютант яростно замигал, быстро смыкая и размыкая веки.

«Азбука Морзе?» – предположил генерал-майор. Увы, сам он этим кодом не владел. На Земле от изобретения Морзе отказались еще задолго до Исхода – троичный код «точка-пауза-тире» плохо сочетается с электронной цифровой аппаратурой, работающей в двоичном коде.

Лишь в Императорском космофлоте сохранилось много архаичных традиций, начиная с обычая отбивать склянки при помощи бронзовой рынды, имевшейся на каждом корабле (сигналы, правда, дублировались электроникой). И азбуку Морзе флотские офицеры знали не хуже таблицы умножения. В отличие от жандармов.

Затем Несвицкий сообразил – не Морзе, другой код, условные «тире» в мигании отсутствуют, лишь длинные последовательности «точек». Вскоре Несвицкий понял: адъютант передает ему порядковые номера букв в алфавите. Генерал-майор трижды моргнул в ответ – к приему, дескать, готов.

Буквы, как на грех, Звягинцев выбирал стоявшие ближе к концу алфавита…

«Х» – насчитал Несвицкий. Новая серия миганий – вроде бы «У». Тьфу, мысленно сплюнул вице-губернатор, стоило так изощряться, чтобы крепким словцом охарактеризовать их положение… Третью серию сигналов он начал было считать, но сбился – за спиной послышались неторопливые, уверенные шаги. Кто бы ни управлял невидимкой и кто бы ни заявился на «Цесаревну», передвигался он не на щупальцах и не на ложноножках. На двух ногах.

Несвицкий до предела, до боли скосил взгляд, пытаясь хотя бы боковым зрением разглядеть шагавшего. Поначалу не получалось, но потом оказалось, что пришелец сам идет к ним. Вернее, не к ним, а к выстроившимся на палубе ящикам, равнодушно обходя двоих застывших людей.

Лицо подошедшего генерал-майор не увидел, лишь начищенные до блеска высокие сапоги, коротко остриженный затылок, спину, обтянутую темно-синим мундиром.

Мундир был хултианский. Несвицкий, как ни странно, почувствовал облегчение. Хоть какая-то ясность…

Возле контейнеров хултианин на пару минут исчез из поля зрения.

Затем вновь появился, повернулся вполоборота к лежавшим, и Несвицкий узнал чеканный профиль старого своего знакомца – мнаэрра Гнейи. Да только никакой то был не Гнейи – с виска этого хултианина сползал на скулу старый, побелевший шрам. Настоящий Гнейи еще месяц назад никаких повреждений на лице не имел. Брат-близнец? Клон? Какая разница…

На желтой кожаной портупее у Гнейи-2 висела желтая кожаная кобура непривычного вида. Очевидно, не пустая.

– Вэйэ ду, – сказал как-бы-Гнейи, бросив взгляд на контейнеры.

Встретился взглядом с лежащим Несвицким, выдержал долгую паузу и повторил многозначительно:

– Вэйэ ду.

И в самом деле, ничего интересного… Хултианин развернул, как выразился фон Корф, красивый и яркий фантик, обнаружил вместо конфеты кусок дерьма, и теперь… Теперь Несвицкий очень хотел бы знать, где сейчас находится доблестный космофлот. И чем занимается.

Космофлот, как выяснилось, в стороне не остался. Космофлот спешил на помощь. Не все корабли орбитальной группировки и не весь ее личный состав, – один космический штурмовик модели СапСан-14У(т), в просторечии «сапсан». С одним пилотом на борту, не знавшим ни слова по-русски…

Какое бы новшество ни было применено против островка и «Цесаревны», на трезианина оно не подействовало, или же подействовало ненадолго.

Атака проходила бесшумно. С выключенными двигателями, – трезианин использовал лишь антигравы и аэродинамические качества «сапсана».

Если учесть, что конструкторское бюро «Сапрыкин и Санаян» проектировало свой штурмовик для боев в безвоздушном пространстве и в самых верхних слоях атмосферы, и аэродинамику тот имел соответствующую, – с теми же шансами на успех можно было попытаться пилотировать кирпич, приделав к нему комариные крылышки…

Трезианин попытался. И у него получилось.

Начало атаки Несвицкий не видел, угол зрения не позволял. Фальшивый Гнейи задрал голову, уставился куда-то в зенит, и его холодное лицо впервые отразило сильные эмоции. Разобраться в них было нелегко, – мимика хултиан, за исключением простейших рефлекторных движений, весьма отличалась от эриданской.

Потом Несвицкий увидел валящийся с неба штурмовик. Тот не летел, и даже на падал, – именно валился, держась вертикально, хвостом вниз. Примерно так движутся самолеты в одной из фаз фигуры высшего пилотажа, именуемой «колокол». Только никто не выполняет «колокол» столь близко от поверхности планеты. А на заатмосферных штурмовиках просто никто не выполняет.

Несвицкий подумал на мгновение, что трезианин почувствовал свой день… Главный и последний. «Сапсан» сейчас рухнет на палубу и взорвется, уничтожив всех, кто на ней находится. Аппарат, доставивший хултианина на «Цесаревну», скорее всего уцелеет, а жаль… Но двойнику Гнейи придет конец. Слабое утешение, но хоть какое-то.

Штурмовик рухнул. И не взорвался. Погасил в последний момент скорость, опустил задранный нос – и буквально втиснулся в промежуток между хултианским аппаратом и кормовой надстройкой. «Сел на носовой платок», как говорят пилоты. Впрочем, такое они говорят о посадочных площадках куда больших размеров… Трезианин, если пользоваться той же аналогией, сел не на носовой платок, – на выдернутую из него ниточку.

«Он решил нас вытащить», – понял Несвицкий.

План трезианина был изначально обречен на провал, хотя бы потому, что оба жандарма не могли даже шевельнуться, не то что вскочить и вскарабкаться в кабину «сапсана». Но своей дерзостью попытка внушала уважение… Даже могла бы сработать, если бы офицеры сохранили подвижность. И если хултиане не имели приказа стрелять на поражение. А если даже имели, вопрос упирался в наличие у них личного стрелкового оружия, посерьезнее того, что висело на портупее главаря, – штурмовик наверняка находился в мертвой зоне любого аналога БЛРК спустившего на палубу аппарата…

В следующий миг трезианин доказал, что в его языке слова «если» и «бы» отсутствуют. Не придуманы.

Одним прыжком он оказался на палубе. Противоперегрузочного костюма на нем не было, и летного комбинезона не было, и вообще ничего не было, кроме гермошлема с болтающимся хоботом воздуховода…

События замелькали. Все происходило разом и одновременно.

Трезианин исчез из вида.

Несвицкий не заметил и даже не почувствовал, как его хватает громадная лапа. Лишь увидел, что палуба стремительно удаляется. А борт «сапсана» приближается, столь же стремительно.

Одновременно вторая лапа схватила Звягинцева – ее Несвицкий на миг увидел.

Одновременно лже-Гнейи шагнул назад, потянулся к кобуре. Хвост трезианина хлестнул его поперек груди. Хултианин упал. Его рука сломалась. Ребра, возможно, тоже.

Несвицкий свалился в кабину оператора БРЛК, как шар в бильярдную лузу. Головой вниз, мимо кресла. И происходившее снаружи больше не видел. Зато слышал…

Одновременно хултиане продемонстрировали, что приказ стрелять у них есть. И личное стрелковое оружие есть тоже.

Звуки мало напоминали выстрелы. Не грохотал взрывающийся порох. Не хлопали системы охлаждения гауссовок, выбрасывая отработанный хладагент. Звуки были воющие, уходящие в ультразвуковую область. Казалось, кто-то балуется с высокоскоростной дрелью, даже не с одной, включая их на долю секунды и выключая.

Звягинцев свалился сверху. Как второй бильярдный шар в ту же лузу. Ногами вниз. В кабине оператора стало крайне тесно. Предписанная Уставом шпора штаб-ротмистра распорола Несвицкому щеку. Ладно хоть размер шпор сократился в разы за века, прошедшие с тех пор, когда жандармы ездили на реальных живых лошадях.

Потом взревел двигатель, заглушив звуки «дрелей». Штурмовик рванулся вертикально вверх. На Несвицкого навалились и перегрузка, и Звягинцев разом, и объединенными усилиями едва не переломили шею. Шпора оставила второй шрам на щеке. Увернуться от нее Несвицкий не мог.

Потом он понял, что Звягинцев ранен. Сверху капала кровь. Капала и раньше, но попадала на мундир, Несвицкий ее не чувствовал. Теперь чужая кровь попадала на лицо, и мешалась со своей, текущей из разодранной щеки. Отодвинуться возможности не было. Пришлось терпеть.

«Сапсан» уже не летел вертикально. И горизонтально не летел, и вообще хоть по какой-то вменяемой траектории. Он метался в небе, как шарик для пинг-понга мечется между столом и двумя ракетками. А Несвицкий болтался в тесной кабине. Вместе с ним болтался Звягинцев. И шпоры на его каблуках болтались тоже.

В какой-то момент Несвицкий понял, что может двигаться. И немедленно попытался совершить маневр, именуемый моряками «оверкиль». Вернее, оверкиль он уже совершил до того, а сейчас пытался вернуться в нормальное положение.

Звягинцев не шевелился. Вообще не подавал признаков жизни.

Зато снаружи, за бронефонарем, жизнь кипела. Била ключем. А еще – била лазерными лучами, и гаусс-разрядами, и взрывами ракет. Ожили дивизионы на острове, или же это хултиане обрушили на штурмовик все, что имели, Несвицкий не знал.

Трезианин по имени Ю-семь не оставался в стороне от праздника жизни. Несколько раз штурмовик вздрагивал, содрогался, выпуская ракеты. Наверное, нашлось дело и лазерным пушкам.

После долгих стараний Несвицкий сумел перевернуться и расположился в кресле. Тут же вылетел из него, ударился лбом о фонарь, шлепнулся обратно. Пристегнулся ремнем, одним из нескольких, свисавших с кресла, и наверняка пристегнулся неправильно, перепутав гнезда, но разбираться было недосуг.

Звягинцев ни в кресле, ни в ремне не нуждался. Звягинцев умер. Возможно, он попал в кабину уже мертвым. Несвицкий зафиксировал его сбоку, как сумел, затолкав между креслом и бортом. И попытался понять, что происходит.

Понять было трудно. За фонарем мелькало то алое небо, то розовое море. На мгновение Несвицкий увидел силуэт чужого самолета, или заатмосферника, – никогда раньше не виданный, с острыми серповидными крыльями, загнутыми не назад, а вперед.

Тотчас же чужак исчез, как и не было. А остров и «Цесаревну» Несвицкий не смог разглядеть, как ни старался. Воздушный бой шел в стороне от них.

Перед ним был пульт управления ракетно-лазерным комплексом, и даже штурвал имелся, – на тот случай, если с первым пилотом что-либо стрясется. Но ничего не работало. На моделях штурмовиков с индексом (т) все управление замкнуто на пилота. Трезианам помощь в бою не нужна.

Гермошлем – в специальном зажиме, слева. Обычный, круглый, рассчитан на человека… Ну да, здесь же летал фон Корф… Надел – в наушниках мертвая тишина. А пообщаться с трезианином хотелось все сильнее. Штурмовик, похоже, вышел из боя, воздушные выкрутасы прекратились, сменились движением по прямой.

Шлейф! Как он мог забыть… где он тут у них… ага…

Несвицкий состыковал разъемы и тут же услышал в наушниках тяжелое дыхание трезианина. И первым делом сообщил:

– Je suis en vie![5]

– J’ai tué… prenez le contrôle…[6] – произнес трезианин.

Это были его первые слова, услышанные Несвицким. И, как выяснилось, последние.

На пульте зажглись индикаторы и два небольших экрана. Стрелки приборов пришли в движение. Дыхание в наушниках продолжалось еще несколько секунд, потом смолкло. Словно трезианин дождался, когда сможет передать вахту, – после чего спокойно и осознанно умер.

Возможно, все так и произошло. Смерть для трезиан – важнейшее событие, на самотек его бросать нельзя.

Несвицкий и рад был бы prendre le contróle, – но пилотировать он не умел. Хотя система управления в его кабине как раз и предназначалась для дилетантов – штурвал и самый минимум приборов, тумблеров и кнопок. Штурману и стрелку высший пилотаж ни к чему. Их дело – дотянуть до базы в случае гибели первого пилота. И совершить посадку.

Но разобраться на лету даже в этом упрощенном хозяйстве надежды мало. Сейчас штурмовиком управляет автопилот – поддерживает последний заданный курс и высоту. Но куда тот курс проложен, знают лишь боги трезианского пантеона, пирующие сейчас с новопреставленным Ю-седьмым…

Делать нечего, пришлось разбираться. Слева от штурвала замигала красная клавиша. В такт миганию в гермошлеме звучал громкий зуммер. «Сапсан» о чем-то докладывал своему случайному командиру, о чем-то предупреждал, требовал каких-то действий…

Несвицкий надавил мигавшую красную клавишу, от души надеясь, что не активизировал катапульту… Обошлось. Клавиша погасла. А на одном из экранов сменилось изображение, или же масштаб изображения. Появились три красные точки – и теперь уже они подмигивали в такт зуммеру, так и не замолкшему.

Появилось нехорошее подозрение: три точки – это три вражеских истребителя, повисшие на хвосте. Беда… Он-то надеялся не сесть – хотя бы приводниться у берега, на мелководье. Теперь смысла нет. Не собьют в воздухе, так расстреляют приводнившегося…

Но, может быть, он неправильно истолковал эти точки? Несвицкий оглянулся, пошарил взглядом по небу, но никаких преследователей не увидел, пошарил еще… Нет, никого. Хотя, если идут на меньшей высоте, чем штурмовик, визуально их не засечь…

Он вновь повернулся вперед и увидел остров. Совсем рядом. Остров был огромный, настоящая гора, закрывшая весь горизонт.

Откуда он взялся? Только что не было… Почему молчал радар? Почему бортовой компьютер, обязанный оберегать пилота от подобных казусов, не подал сигнал на автопилот, не отклонил курс, облетая препятствие?

Остров стремительно приближался. Искать ответы на риторические вопросы было некогда. Происходи дело за рулем наземного транспорта, Несвицкий уже давил бы на тормоз. На штурмовике тормозов нет. А разбираться, как сбрасывать тягу и тормозить закрылками, не было времени. И он сделал единственное, что мог, – потянул штурвал в сторону: отвернуть, разминуться с выросшей из моря смертью.

Поздно, не успеть. Слишком велик радиус поворота… Несвицкий не нуждался в консультациях с оплошавшим борткомпьютером, чтобы понять: полет «сапсана» завершится вон там, на поросшем деревьями склоне горы. И его жизнь тоже завершится.

Он напрасно винил бортовой компьютер. Тот работал, как положено. Как запрограммировали, так и работал. Но какой же программист предвидит, что остров, коему надлежит отражать сигналы радара за многие километры, внезапно вынырнет из невидимости в секундах подлетного времени?

Тем не менее, когда остров обнаружился, бортовой компьютер сработал идеально: гораздо быстрее Несвицкого просчитал все возможные траектории движения, любая из которых завершалась столкновением с преградой и гибелью летательного аппарата. После чего выдал последовательность команд, спасающую жизнь экипажа.

Сработали пироножи – тонкие нити пластичной взрывчатки, проложенные по периметру фонарей из бронестекла. В следующий миг фонари сорвало набегающим потоком воздуха. И тут же сработали пороховые пиропатроны, швырнув по направляющим рельсам кресла с мертвым трезианином и живым Несвицким. Мертвый Звягинцев остался в кабине.

Процесс спасения занял менее половины секунды. Компьютер теперь мог расслабиться, спокойно дожидаясь столкновения. Или спеть песню смерти, готовясь к встрече в компьютерном раю с тенями предков, до первопращура ЭНИАКа включительно. Но он не был на то запрограммирован и до конца продолжил трудиться: получал от датчиков сотни различных параметров полета, окружающей обстановки и технического состояния «сапсана», и сводил их воедино, преобразовывал в удобную для восприятия человеческим глазом и мозгом форму, и отражал на экранах, индикаторах и циферблатах, – словно мертвый штаб-ротмистр Викентий Звягинцев и впрямь в том нуждался… Потом полет завершился и компьютер перестал быть.

А его превосходительство генерал-майор Несвицкий медленно опускался к водам лагуны в кресле, поддерживаемом гравишютом, и размышлял над весьма волновавшим его вопросом: заполучил ли он осложненный компрессионный перелом позвоночника, – и, как следствие, обречен ли провести остаток жизни неподвижно и горизонтально?

Или же катапультирование без противоперегрузочного костюма обернулось чем-то менее серьезным? И жизнь в корсете, курс правильно подобранных препаратов и усердные занятия лечебной физкультурой превратят его в почти полноценного члена общества, в инвалида всего лишь второй группы?

Кресло без плеска опустилось в воду. Глубина была по колено, а вода холодная для летнего времени… Ноги холод почувствовали, и это обнадеживало, по крайней мере растительная жизнь уже не грозила.

Он попробовал расстегнуть ремень, получилось, руки слушались. Попробовал встать, – и тоже получилось.

Попробовал шагнуть, – вторая группа инвалидности умерила свои амбиции, признала неправоту и согласилась, что на деле она всего лишь третья… Потом густо покраснела и позволила считать себя неделей домашнего постельного режима… ну хорошо, тремя днями… или хотя бы деньком…

Покончив с ревизией внутренних проблем, Несвицкий занялся внешними.

Никаких звуков, свидетельствующих о подлете хултианских истребителей, с неба не доносилось.

Столб дыма, поднимавшийся над местом падения «сапсана», ослабел и сменил черную окраску на беловато-серую… Очевидно, системы пожаротушения уцелели и исправно делали свое дело.

И даже долгая робинзонада на необитаемом острове не грозила, ввиду его обитаемости: с другой стороны лагуны стоял у берега небольшой роторный парусник, на вид вполне исправный. Возможно, тот самый, что они видели вчера на подлете… Вернуться проблемы не составит, запас хода у этих суденышек ничем не ограничен.

Шагая вдоль кромки берега к роторнику, он думал, что больно уж удачно все складывается, один к одному: начиная с пилота-трезианина, столь вовремя оставленного фон Корфом, и заканчивая этим парусником, как специально здесь поджидавшим вице-губернатора…

Не к добру. Несвицкий не любил, когда удачи – случайные, незаслуженные – идут косяком, или как там еще удачи бродят. Потому что по их, удач, натоптанному следу может двинуться весьма неприятное пушное животное по имени…

– Стоять! Не двигаться! – прозвучал юный, но весьма решительный голос.

Несвицкий медленно, без резких движений, повернулся в ту сторону. И увидел пистолет-пулемет, нацеленный ему в голову.

Ну вот и он… Привет, пушистый.

За рукоять оружия двумя руками держался молодой человек. Весьма даже молодой, едва ли минуло более пятнадцати сидерических лет после его рождения.

Но участь Несвицкого не сделалась более завидной по причине юности его оппонента. Скорее, наоборот.

Нажать на спуск может и ребенок, если взглянуть на процесс с физической точки зрения. Если же взглянуть с моральной, то все много хуже… Несвицкий насмотрелся за годы, проведенные на Петербурге, звавшемся тогда Марэленом, на таких вот пятнадцатилетних… С яслей, с первых мультиков и книжек-раскрасок впитавших убеждение, что имперец – не человек, а некое хнотическое чудовище, порождение буржуазного ада. Мальчиков и девочек трудно подбить на убийство себе подобных. Но юность жаждет подвигов. И уничтожение хнотических чудовищ, грозящих жизни и счастью, прекрасно удовлетворяет эту жажду…

– Руки подними, гнида имперская! – крикнул юный борец с чудовищами. – Лерка, веревку тащи быстрее!

Это он напрасно… В Стального Пса, если уж прицелился, надо сразу стрелять. Так оно благоразумнее и безопаснее. А уж подходить вплотную с веревкой и вовсе недальновидно.

Затем Несвицкий понял, отчего речь зашла о веревке… Разглядел флажок на магазине пистолета– пулемета, поднятый вверх. Юный инсургент и рад бы изрешетить гниду имперскую, да нечем.

Ну вот и представляется удобный случай реализовать на отдельно взятом острове все директивы светлейшего князя Горчакова, касающиеся борьбы с подпольем: не спешить, не торопиться, действовать в основном пропагандой и агитацией, вернуть как можно больше людей к мирной жизни…

Несвицкий может – раз уж у местного подполья так худо с патронами – не спешить и не торопиться. И будет действовать пропагандой и агитацией. И вернет к мирной жизни и владельца пистолета-пулемета, и Лерку, спешащую за веревкой, и прочих, кто тут еще окажется…

– Руки вверх, я сказал!!!

Несвицкий решил не расстраивать объект своей будущей агитации. А то сообразит, что блеф раскусили, – и лови его потом по всему острову.

Он поднял руки.

Но подумал, что пропаганду начнет с демонстрации приема, выбивающего оружие.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Приложение

Краткий словарь имен и топонимов Эриданского Союза Коммунистических Республик

Бозадр (имя, женской формы не имеет) – Борец за дело революции.

Бугер (бухта и одноименный поселок) – Бухта имени Героев Революции.

Велор, Велора (имена) – Великая Октябрьская Революция.

Всемирпрол, Всемирпрола (имена) – Всемирный пролетариат; такие длинные и не очень благозвучно звучащие имена получали лишенцы, перевоспитывавшиеся вне лагерей. Полноправные граждане Союза носили, за редкими исключениями, двусложные имена.

Донар, Донара (имена) – дочь народа.

Зарев (имя, женской формы не имеет) – За Революцию!

Левора, Левор (имена) – Ленин – вождь Октябрьской революции.

Леонед (имя, женской формы не имеет) – Ленина обидеть не дадим!

Марксович, Марксовна (отчества) – отчеств как таковых граждане Эриданского Союза в большинстве своем не носили. В противном случае пришлось бы либо оставлять старорежимные, либо придумывать множество новых имен не только для ныне живущих, но и для тех родителей эриданцев, что умерли еще до переворота. В некоторых случаях (при обращении к руководителям или просто уважаемым людям) к их именам добавлялось одно из двух отчеств: Марксович (Марксовна) или Энгельсович (Энгельсовна).

Марэлен – город на одноименной планете, столица КС Эридана. Назван в честь Маркса, Энгельса, Ленина.

Олег – имя, лишь на вид старорежимное, на деле же означающее: Октябрь, Ленин, Галактика.

Позар (имя, женской формы не имеет) – Погибнем за революцию!

Реона (планета и город на ней) – Революция освободит нас!

Реслав, Реслава (имена) – Революции слава!

Седикрас, Седикраса (имена) – Седьмая дивизия Красных стрелков. Такие имена давались «бывшим» (см. Всемирпрол), равно как имена, образованные от названий других первых дивизий РАЭ: Второкрас(а), Пятикрас(а) и т. п. Имен, образованных от названия Первой имени товарища Ленина дивизии Красных стрелков, – нет.

Слакрас, Слакраса (имена) – Слава Красным стрелкам!

Слатнар, Слатнара (имена) – Слава трудовому народу!

Умзала (планета) – Умрем за Ленина!

Умзар (имя, женской формы не имеет) – Умрем за Революцию!

Энгвар, Энгвара (имена) – Эриданский народ – гвардия Революции!

Энгельсович, Энгельсовна (отчества) – см. Марксович.

Юлена, Юлен (имена) – юная ленинка.

1

Расшифровка имен жителей Эриданского Союза приведена в кратком словаре имен и топонимов.

2

Мой генерал.

3

Первое правило вивисектора.

4

Дерьма.

5

Я жив!

6

Я убит, принимай управление.

Content

Виктор Точинов
Небо цвета крови

Пролог

Часть первая Мы никогда не сдадимся

Глава первая Расколотое небо

Глава вторая Адъютант его превосходительства

Глава третья Работа в белых перчатках

Глава четвертая Все для фронта, все для победы

Глава пятая Приватный разговор под тайным наблюдением

Глава шестая Работа в белых перчатках (продолжение)

Глава седьмая Из грязи в князи

Глава восьмая Ходячие бомбы и плавучие рудники

Часть вторая Главное сокровище нации

Глава первая Власть трудового народа

Глава вторая Первая заповедь пилотов

Глава третья И едящие станут едомыми…

Глава четвертая Нелегкие будни подполья

Глава пятая Нелегкие будни вице-губернатора

Глава шестая Унесенные штормом

Глава седьмая Собакам – собачья смерть

Глава восьмая Собакам – собачья смерть (продолжение)

Глава девятая Остров мертвого капитана

Приложение Краткий словарь имен и топонимов Эриданского Союза Коммунистических Республик

1