ФЕДОР ГРОТ

РОМОВАЯ БАБА

Роман

Я могу рассказать великое множество подобных историй, довольно занятных, с которыми мне довелось столкнуться в долгие месяцы этого мрачного года, — я хочу сказать, за правдивость которых я ручаюсь, во всяком случае, за правдивость основных событий, потому что никто в такое время не мог бы поручиться буквально за все подробности.

Даниэль Дефо. «Дневник чумного года»

ПРОЛОГ

В 1894 году в России тихо отметили юбилей — пятнадцать лет без чумы. Ровно столько прошло со времени последней эпидемии — стодневного чумного мора в Ветлянке, унесшего почти полтысячи жизней. И если раньше, в дни чумной эпидемии в Одессе, никто не сомневался в том, что губительная болезнь просочилась в город через портовые карантины из Константинополя, то после ветлянской эпидемии русское медицинское сообщество пошатнулось в своих уверениях, что чумная зараза в Россию приходит исключительно с нечистоплотного Востока. Передовые врачебные светила того времени впервые основательно задумались о незаносном происхождении чумы, об отвратительном санитарном состоянии российских городов, способствующем возникновению и распространению смертельных чумных миазмов. Образованная общественность стала отныне уделять самое пристальное внимание вопросам личной гигиены, улучшения санитарного быта, призывать к опрятности и чистоте по примеру просвещенной Европы, где чума была давно объявлена побежденной. Кучи отбросов, привычно громоздящиеся в каждом дворе, на каждой улице, внезапно оказались в фокусе общественного анализа. По городам и весям началась неспешная работа по уборке и вывозу нечистот — рассадника чумы и прочих «повальных и заразительных болезней».

Появилось множество губернских комиссий и комитетов общественного здравия. По заросшим грязью дворам, по фабрикам, ночлежным домам, по зловонным бойням пошли, ужасаясь, зажимая чувствительные носы платками, санитарные попечители. В самой Ветлянке, уже очистившейся от чумной заразы, местная санитарная комиссия обследовала рыбные лабазы и ватаги и пришла к выводу, что именно там, в огромных деревянных чанах, пропитанных тузлуком и рыбной вонью, в смрадных сырых помещениях, скорее всего, и народилась ветлянская чума. Однако международная комиссия авторитетнейших европейских эпидемиологов, обследовавшая Ветлянку после эпидемии, недолго думая пришла все к тому же мнению — чума явилась с Востока, скорее всего, из Персии. Этой же точки зрения придерживался и граф Лорис-Меликов, умный и прагматичный администратор, назначенный губернатором зачумленных областей с целью скорейшего очищения их от чумы. Его усилиями были ужесточены медико-полицейские меры на южных границах, усилены заставы и карантинные дома, где задерживались и подвергались очищающим мерам все едущие.

А в это время в Европе возникла и стала стремительно развиваться новая наука — бактериология. Вовсю шли микробиологические исследования Пастера, увенчавшиеся разработкой и успешным применением вакцин против сибирской язвы и бешенства. В 1880–1887 годах один за другим были открыты малярийный плазмодий, возбудитель туберкулеза, холерный вибрион, дифтерийный токсин. Очередь чумы настала в 1894 году: ее микробного возбудителя обнаружил сотрудник французского Института Пастера Александр Иерсен во время крупнейшей чумной эпидемии в Гонконге.

Нельзя сказать, что в России совершенно не понимали значения происшедшей научной революции. Первая бактериологическая лаборатория была основана в Одессе еще в 1886 году, и к началу гонконгской эпидемии появилась уже целая школа русских бактериологов, освоившая микробиологические идеи Мечникова и Боткина. В 1890 году стараниями принца Александра Ольденбургского, горячего поклонника учения Пастера, был учрежден Институт экспериментальной медицины, сыгравший ведущую роль в разработке противочумной сыворотки. К этим исследованиям Институт приступил в самом начале 1897 года, сразу после того, как из Бомбея донеслись вести о вспышке бубонной чумы, вероятность заноса которой в Россию была оценена властями чрезвычайно высоко. Был тотчас же учрежден КОМОЧУМ — «Особая комиссия по предупреждению занесения чумной заразы в пределы Российской империи» во главе с принцем Ольденбургским, в которую вошли именитые сановники и руководство Института экспериментальной медицины. Комиссия снарядила две научные экспедиции в Индию для изучения эпидемиологии чумы, развернула работы по оснащению отдельной лаборатории и приготовлению противочумной сыворотки.

Однако врачебное сообщество встретило эти передовые исследования с большим скепсисом. Основная масса русских врачей тогда поддерживала теорию заражения чумой через ядовитые испарения, выделяемые дурной водой или гниющими отходами жизнедеятельности. Заражением миазмами объяснялись и другие повальные болезни — холера, оспа, брюшной тиф. В народе же бытовали более древние, мистические представления о причинах моровых поветрий. Для деревенского люда настоящая причина чумного мора заключалась вовсе не в неопрятном житье-бытье, хотя вздыхать по поводу непролазной грязи и чавкающего под ногами навоза в русских деревнях всегда любили.

Народ верил, что чуму разносят моровые девы.

Тихо и словно бы ниоткуда появляется моровая дева в деревне, бредет по улицам, заглядывает во дворы. Прикинуться она может и нищенкой, и бродячей солдаткой, и благочестивой старушкой, путешествующей по святым местам, но выдают ее бескровное лицо и белые мертвые глаза. Появление моровой девы всегда оканчивается губительной эпидемией. Вот и в Ветлянке, как потом рассказывали очевидцы, несколько дней подряд страшная тощая женщина с провалившимися глазами блуждала в окрестностях станицы, шептала над колодцами, сидела на межах, после чего люди стали заболевать целыми дворами.

Просвещенная публика посмеивалась над этими средневековыми суевериями, однако некоторые медики, как ни странно, допускали, что народные взгляды на причины возникновения чумы могут иметь под собой основание. Разве не вызывается чума неким контагием, одушевленным миазмом, рождающимся из грязи и нечистот? И если контагий является живою субстанцией, то, следовательно, он может расти и развиваться. В гнилых болотах и на свалках, в зловонной толще навоза проклевывается и начинает расти вредоносная жизнь. Почему бы ей не обрести человеческий облик? И если так, то почему бы не превратиться в женщину? Это обличье для демонических существ весьма удобно, ведь не зря с древних времен принято считать, что женщина — существо изначально порочное, вместилище скверны. Впрочем, мало кто осмеливался афишировать подобные дремучие воззрения, и те, кто их придерживался, предпочитал высказывать их в узком кругу, чтобы не прослыть антисовременным.

Что же касается широко распространенной теории о заносном происхождении чумы, то почвеннически настроенная часть русского врачебного сообщества просто не могла принять тот факт, что возникновению повальных и заразительных болезней способствует повсеместная антисанитария и низкая гигиеническая культура населения. Русская земля, родные черноземы не могут рождать ничего вредного, злого, тлетворного. Нет, это из-за границы, из темной Азии да с гнилого Запада ползут чумные демоны, которых британские да немецкие придворные медики научились укрощать и насылать на православную Русь.

На волне паники, поднявшейся после известий о ветлянской чуме, эти народные суеверия мгновенно распространились по всей стране. Стали множиться слухи о появляющихся тут и там мертвенных чумных девах, разносящих заразу по городам и весям. Даже после того, как чума в Астрахани была военно-полицейскими мерами заглушена, толки о моровых девах продолжали расходиться. В Камышине была схвачена и брошена в реку нищенка Аксинья Петрова, принятая мужиками за моровую деву. Еще несколько подобных случаев самосуда над невинными женщинами, заподозренными в напускании порчи или повальных болезней, фиксировались годы спустя окончания ветлянской эпидемии в Саратове и Уральске. В слободе Покровской Новоузенского уезда Самарской губернии весной 1890 года был забит колами солдат Евсей Куликов, в котором узнали «холерного человека», заражающего окрестные колодцы. Летом 1892 года в Саратовской губернии сельский сход решил, что чумой и холерой заражают народ сами же врачи-иностранцы, после чего разъяренная толпа разрушила и сожгла больницу, а доктора вынуждены были спасаться бегством.

Вести о необычайной популярности в российском обществе мифов о сверхъестественных причинах чумы скоро докатились и до Европы. К тому времени в европейских государствах чума уже воспринималась как экзотическая болезнь, вызывавшая ассоциации в первую очередь с темным средневековьем и азиатским неряшеством. Самый образ тощей моровой девы, запугивающей целые деревни дюжих бородатых, обутых в лапти мужиков, не мог вызвать у обычного европейца ничего, кроме изумленного смеха. Пожимали плечами и европейские медики.

Однако нашлись люди, которые встретили новости из зачумленной России с особенным интересом. В том, что большинству казалось суеверием, они увидели подтверждение собственной правоты.

ГЛАВА I

Поздним январским вечером 1899 года на Лопухинской, 12 ждали августейшего гостя. Уже зыбкая петербургская мгла заволокла кирпичные корпуса Императорского института экспериментальной медицины, превратила старые деревья вокруг бывшей дачи инженерши Михальцевой, а ныне главного институтского здания, в сонм угловатых теней — а высокий гость все не появлялся. Ближе к полуночи пошел серый ночной снег, быстро замел аллеи парка, словно маскируя что-то неудобозримое. Возле открытых ворот института с обеда топтался сторож. Он с вожделением поглядывал на свою теплую будку и с ненавистью — на мокрую немощеную дорогу, пасмурные деревья Лопухинского сада и темную аллею за воротами, в глубине которой светилось неспокойным желтым светом узкое окно.

Там, в своем кабинете на втором этаже каменного флигеля, пристроенного к главному зданию, директор института Сергей Михайлович Лукьянов ожидал прибытия попечителя, принца Александра Петровича Ольденбургского.

Лукьянов был человеком невероятно и разносторонне одаренным — выдающийся патолог, блестящий ученый-экспериментатор, публицист, поэт, философ и друг философа Владимира Соловьева. Ум у него был живой и деятельный. Ольденбургского Лукьянов не любил, порицая его за вздорность, суетность, чрезмерную рассеянность увлечений, словом, за все то, что так не терпели в принце и многие другие. Однако Лукьянов не мог не признавать за Ольденбургским исключительных организаторских способностей, подлинного интереса к достижениям науки и ревностного желания применить эти научные достижения на практике. Этими же качествами обладал сам Лукьянов — и молчаливо признавал, что чрезмерную эмоциональность принца можно, в конце концов, списать на проявления его сентиментальной немецкой души. Главное, Ольденбургский ревновал о благе обществу. Именно он на собственные пожертвования создал институт, в котором Лукьянов теперь директорствовал, именно принцу принадлежала идея создать высочайшую комиссию по борьбе с чумой, именно его стараниями и на его средства проводилась огромная работа по созданию противочумной сыворотки. И еще одной особенностью отличался Александр Петрович — у него была легкая рука. Вот и совместная деятельность КОМОЧУМа и института благодаря этой удачливости в начинаниях развернулась на удивление быстро, произведя за каких-то два года колоссальный сдвиг в исследованиях причин возникновения чумной инфекции. Нет, что бы там ни говорили про Ольденбургского, он сумел сделать очень много и еще больше собирался сделать.

Свой институт Ольденбургский посещал едва ли не ежедневно, присутствовал на заседаниях совета института, ему здесь был выделен кабинет. Дела КОМОЧУМа на совете обсуждались, но ими по преимуществу занимался Александр Александрович Владимиров, заведующий отделом эпизоотии и заместитель Ольденбургского по КОМОЧУМу. На Владимирова была возложена обязанность приготовлять в своей институтской лаборатории противочумную сыворотку и вакцину, он и отчитывался перед попечителем. Поэтому Лукьянова застал немного врасплох вчерашний телефонный звонок принца:

— Хотел бы заехать к вам завтра, Сергей Михайлович.

— Всегда готовы вас принять, Александр Петрович, — произнес Лукьянов с некоторым удивлением.

— Нет-нет, — быстро сказал Ольденбургский, в его голосе мелькнуло раздражение. — Хотел бы встретиться лично с вами, Сергей Михайлович, лично с вами.

Обычно пунктуальный, он не назвал часа визита, и Лукьянов стал ждать уже с полудня, про себя гадая, что имел сообщить ему всесильный попечитель. По интонации Ольденбургского невозможно было определить его намерений. Последнее время дела в институте продвигались неплохо, грех жаловаться. Работы по производству противочумной сыворотки шли полным ходом: в двух деревянных корпусах института сотрудники Владимирова заготавливали сыворотку из крови лошадей, которым прививали ослабленную культуру чумы. Лошадей этих перевозили на Аптекарский остров на лодках из конюшен Ольденбургских на Каменном острове. Сам Владимиров тоже участвовал в изготовлении сыворотки. Чтобы не допустить проникновения чумных бацилл через порезы на лице, Владимиров и его команда — «конюхи», как они радостно сами себя называли, — дружно перестали бриться и обросли разбойничьими бородами. Терпеть им оставалось недолго — Ольденбургский уже получил разрешение военного министра на передачу институту под особую противочумную лабораторию кронштадтского форта «Александр I». Может, с этим теперь возникли непредвиденные проблемы?

По натуре нетерпеливый, Лукьянов то садился за гранки своей новой книги о патологических отклонениях от функциональной нормы, то, не выдержав, вскакивал, подходил к окнам и подолгу вглядывался в мутную снежную ночь.

Наконец внизу хлопнула дверь, в коридоре послышались быстрые шаги, и в кабинет вдвинулся принц — высокий, очень прямой, в длинной шинели. Войдя, он не остановился, а, пожав руку встречающему Лукьянову, обошел его и принялся расхаживать по кабинету. Взгляд у него был непривычно веселый, даже озорной, словно принц задумал нечто проказливое. Он по очереди заглянул в каждое из окон, пробежал глазами по корешкам книг в шкафу, наградил улыбкой папье-маше в виде крылатого льва, привезенное Лукьяновым с международной конференции в Венеции. Расхаживал он по кабинету довольно долго, совершенно забыв о Лукьянове, а тот знал эту привычку принца и дожидался, когда он заговорит.

Наконец Ольденбургский резко развернулся и, сверкнув глазами в сторону двери, нетерпеливо воскликнул:

— Входите же!

И Лукьянов увидел, что на пороге кабинета смирно ожидает незнакомый человек. Получив разрешение войти, он перешагнул порог, снял с головы шляпу и приятно улыбнулся. Ему было около тридцати, у него были каштановые волосы, большие карие глаза, тонкие усики и маленькая щегольская бородка. Одет он был в добротное темно-серое пальто, под которым виднелся строгий серый костюм и неяркого тона галстук. Внешность незнакомца очень располагала к себе, и Лукьянов сразу же проникся к нему симпатией.

— Сергей Михайлович, — отрывисто произнес принц, — простите такое позднее вторжение. Увы, не могли попасть к вам раньше. Спасибо, что дождались нас. — Он умолк и, видимо задумавшись, снова сделал несколько шагов по кабинету.

— Понимаю, — ответил Лукьянов. — Чем могу служить?

Принц остановился и развернулся к нему.

— Я хотел представить вам, — сказал он так же отрывисто, — вашего коллегу, Гартмута Шоске. Доктор Шоске только что из Берлина. Он ведущий европейский специалист по чуме.

Лукьянов посмотрел на Шоске и встретил прямой улыбчивый взгляд. Они произнесли слова приветствия и пожали друг другу руки. Немец говорил по-русски с сильным акцентом. Раньше Лукьянов, имевший в европейских научных кругах самые разветвленные знакомства, его фамилию не слыхал.

Ольденбургский продолжал:

— Я просил вас, Сергей Михайлович, дождаться нас, чтобы переговорить без посторонних. Смею надеяться, наш разговор останется между нами. — Принц сделал паузу и смерил Лукьянова значительным взглядом.

— Несомненно, — ответил Лукьянов, чувствуя, как в сердце проникает тревожный холодок.

Ольденбургский заговорил и тут же, увлекшись, принялся вновь кружить по кабинету. Обращаясь в основном к Шоске, он рассказывал об институте, о создании нового научного учреждения буквально на пустом месте, среди дач петербургской знати, о колоссальном рывке, совершенном за последние годы сотрудниками института в деле изучения причин заразительных болезней и их лечения. Говорил он долго и пылко, продолжая без устали расхаживать. Речь его перестала быть отрывистой, текла размеренно, даже усыпляюще. Шоске и Лукьянов, словно зачарованные, следили за ним.

Принц внезапно остановился.

— Успех достигнут, — переходя на прежнюю отрывистую манеру, произнес он, и Лукьянов вздрогнул, точно пробудившись. — Мы двигаемся вперед. Но! Мы чересчур уж сосредоточились на лечении. Чересчур увлеклись сыворотками. Спору нет — это нужно. Да, Сергей Михайлович, этого я не отрицаю. Однако необходимо продолжать работу над постижением причин болезней. Развивая успехи бактериологии, уделять внимание и другим сферам, другим отраслям науки.

С каждым его словом тревожное предчувствие у Лукьянова росло, он то и дело посматривал на стоящего рядом немца. Тот же не отрываясь смотрел на Ольденбургского, впитывая каждое его слово. Лукьянов пытался вникнуть в отрывистую речь попечителя, понять, к чему тот ведет. Было уже ясно, что Ольденбургский весь во власти какого-то нового увлечения, которому отдался со свойственной ему энергией. Будучи в таком состоянии, он обычно не слушал ни доводов, ни возражений — его ум уже был направлен на поиск практического решения, как воплотить свежую идею в жизнь.

И, словно пытаясь увести принца от этих размышлений, даже сбить с толку, Лукьянов вдруг пустился говорить. Он и не заметил, что перебил попечителя на полуслове, — ему стало вдруг важно рассказать о последних новостях, о том, как институт готовится к переезду в новые помещения форта, о своей недавней поездке в Кронштадт с целью инспекции новой лаборатории.

С каждым его словом Ольденбургский все больше мрачнел. Видимо, он понял, что Лукьянов решил его отвлечь. Неожиданно громко и резко он произнес:

— Вы же сейчас готовите очередную экспедицию, не так ли?

Лукьянов осекся. Помолчав, он ответил:

— Мы готовим поездку в киргизские степи с целью изучения эпидемиологической обстановки и эндемических очагов чумы.

— Как много человек планируете послать?

— Двоих, не считая вспомогательный персонал.

— Предполагается ли проведение каких-либо опытов?

— Опытов? — переспросил Лукьянов, немного растерявшись. — Выезд планируется главным образом для определения местоположений будущих противочумных лабораторий. Как вы знаете, Уральская степь признана особенно угрожающей в отношении чумной инфекции. Мы собираемся…

Но Ольденбургский его уже не слушал.

— Вот и доктор Шоске, — повернулся он к гостю, — проводит опыты, весьма интересные. Расскажите нам о них, Герман Иванович.

Это наскоро прилепленное немцу русское имя-отчество возмутило Лукьянова. Ощущение только усилилось, когда немец на ломаном русском языке стал рассказывать о своей работе. Продолжал он долго, а когда закончил, Лукьянов понял, что так и остается в неведении относительно предмета исследований Шоске. Тот щедро сыпал терминами из добактериологической эпохи — вроде «contagium vivum» и «заражение воздуха», — довольно неуклюжими намеками дал понять, что знает многих известных светил европейской науки, включая самого Гирша, а эти признанные авторитеты в свою очередь знают его по скромным исследованиям, — но каким именно, он так и не сказал. Лишь раз в его речи мелькнула некая загадочная «трансмутация». По-видимому, это и было целью его опытов, о которых Шоске так же вскользь упомянул.

Пока он говорил, Лукьянов разглядывал его. Несомненно, это был человек не случайный — образованный и разбирающийся в последних достижениях европейской научной мысли. Но не ученый и уж точно не ведущий специалист в исследованиях чумы, это Лукьянов ясно видел. В лучшем случае подкованный дилетант или околонаучный авантюрист — таких нынче много развелось даже в России. Прищурившись, Лукьянов изучал неожиданного гостя, и с каждым мгновением говоривший становился для него все яснее и прозрачнее, безжалостно выдаваемый собственными словами. Но что могло так воспламенить принца? Неужто эта глупая трансмутация?

И, когда Шоске остановился, Лукьянов поблагодарил его и обратился к Ольденбургскому:

— Александр Петрович, вам как никому другому известны цели деятельности института, ведь вы принимали самое деятельное участие в разработке его устава. Насколько работа господина Шоске согласуется с нашей научной деятельностью? Я понимаю, он занимается. трансмутацией?

Шоске попытался ответить вместо принца, но тот ему не дал. Так же громко и отрывисто, словно был глуховат, принц задал вопрос:

— Слышали ли вы о моровых девах, Сергей Михайлович?

Вопрос был неожиданный. Разумеется, Лукьянов знал о ходящих в народе слухах, знал о волнениях, порожденных этими слухами. Но зачем о бредовом суеверии спрашивает принц Ольденбургский, известный своей любовью к науке? И Лукьянов, помедлив, осторожно ответил:

— Слышал, конечно, слышал, Александр Петрович. Иногда о них даже газеты пишут — впрочем, они пишут обо всем.

— И обо всем неправильно, — оборвал принц. — Русские газеты даже самый правдивый факт исказят до неузнаваемости. Так что о газетах ни слова. Откуда вам известно о моровых девах?

Лукьянов попытался вспомнить, но на ум шли только недавние рассказы Данилы Заболотного, прибывшего из очередной чумной экспедиции и со смехом рассказывавшего о местных поверьях. Однако Ольденбургский во всем любил точность и всегда требовал называть источники, поэтому Лукьянову не осталось ничего другого, кроме как правдиво ответить:

— По чести сказать, последний раз я слышал о них от известного вам Данилы Кирилловича Заболотного.

— И что же? — живо поинтересовался принц.

— Суеверие, Александр Петрович, дикое и невозможное в наш век суеверие. Собственно, взгляды Данилы Кирилловича разделяют все наши сотрудники, — прибавил он.

Принц победно улыбнулся. Расправив плечи, он прошелся по кабинету. Потом заговорил:

— Иного я и не ожидал услышать от человека науки. Признаться, еще месяц назад я и сам бы засмеялся в лицо любому, кто принялся бы с серьезной миной рассказывать мне о моровых девах. Однако наука требует, чтобы мы опирались на факты. Что ж, извольте. С момента учреждения комиссии к нам стали в огромном количестве поступать донесения с мест — равно от простых граждан и от наделенных полномочиями лиц — о наблюдаемых ими странных женщинах, обладающих, я бы сказал, необычными способностями. А именно, эти женщины — кстати, по описаниям довольно. да, довольно пугающего вида — содействовали, по утверждениям очевидцев, распространению эпидемии.

— То есть как? — выговорил Лукьянов.

— Там, где они появлялись, вспыхивала чума. Да, чума, — настойчиво повторил принц. — И свидетельств этому сотни. Поначалу мы отмахивались от них. Но потом к нам явилось несколько депутаций из Астраханской и Саратовской губерний, состоявших из уважаемых людей — членов городских управ и почетных граждан. Они представили на наш суд целый ворох свидетельств. Чрезвычайно убедительных свидетельств. Тогда мы решили направить на место специальную комиссию с целью проверки данных свидетельств. Работа заняла несколько месяцев, и вот только что мы получили подробнейший отчет.

Лукьянов при этих словах в изумлении поднял брови.

— Но, Александр Петрович, — произнес он, — почему я ничего не знаю об этой комиссии?

— По высочайшему повелению, — отчеканил Ольденбургский, — предписано было держать всю деятельность специальной комиссии в строжайшей тайне. Стало известно, — продолжал он, — что опасность действительно существует. Раньше моровых дев в приволжских степях не видели, сейчас же видят постоянно. Местные утверждают, что эти. существа прячутся в трюмах кораблей, прибывающих из Персии. Возможно, это и так.

Тут Лукьянов не выдержал и вскричал:

— Александр Петрович! Что такое вы говорите?

Ольденбургский самодовольно усмехнулся.

— Вы просто не видели отчет, Сергей Михайлович. Были опрошены тысячи человек — крестьян, мещан, лиц дворянского сословия. Все они за последние два года хоть раз, да видели воочию моровую деву. И описывают ее одинаково. Собственно, у них даже единая точка зрения на ее происхождение.

— Вот как? Любопытно было бы узнать.

— Извольте. Они считают, что это оживший мертвец. Женщина, умершая от чумы и восставшая из могилы, чтобы разносить чуму дальше.

— Восставшая из могилы. — повторил Лукьянов и, не выдержав, изумленно засмеялся.

Ольденбургский спокойно подождал, пока он остановится, и произнес:

— Именно так, практически в один голос, говорили нам местные жители. Разумеется, истинную природу моровых дев еще предстоит исследовать. И вот об этом, Сергей Михайлович, я и хотел с вами поговорить.

— О чем? — не понял Лукьянов.

— Об изучении моровых дев, разумеется! — вскричал принц, раздраженный его непониманием. — И не просто изучении, Сергей Михайлович. Нам необходимо понять, как можно перехватить моровую деву на борту корабля, следующего в Астрахань. И как ее обезвредить, когда она уже сошла на берег. Мы должны полностью нейтрализовать эту опасность.

Лукьянов не верил своим ушам. Он не мог допустить и мысли, что принц способен на розыгрыш, но говорить всерьез на такую тему. И все-таки он взял себя в руки.

— Я готов выслушать вас, Александр Петрович, — произнес он с достоинством. — Но вы должны помнить, что мы находимся в стенах научного учреждения. Здесь не место домыслам и предрассудкам. Мне прекрасно известно, во что может выродиться научный факт, попав в народную среду. Темнота и невежество — вот наши настоящие враги, под их покровом скрываются ожившие мертвецы, ведьмы, кикиморы и прочий фольклор. Сказки наш народ умеет сочинять весьма убедительные. Но вот место ли им среди научных изысканий?

— Я одного не могу понять, Сергей Михайлович, — произнес принц, помолчав. — Как множество не знакомых друг с другом, совершенно далеких друг от друга людей могут говорить одно и то же? Либо это случай некоего массового гипноза, либо это. правда. И необходимо лишь научно ее подтвердить.

— Как же вы собираетесь это делать?

— Еще третьего дня я не имел об этом ни малейшего представления. Однако вчера мне рекомендовали Германа Ивановича. чудесное стечение обстоятельств. Герман Иванович представил свои статьи и результаты исследований, которые посвящены именно разысканию и принятию мер по нейтрализации моровых дев. и как раз в Персии, я правильно понимаю, Герман Иванович?

Тот отвесил согласный поклон.

Лукьянов смерил немца недовольным взглядом. Сейчас ему казалось уже немыслимым, что каких-то полчаса назад этот человек мог произвести на него хорошее впечатление. Гладкий, скользкий авантюрист. И Лукьянов, не скрывая своего пренебрежения, обратился к нему:

— И как же вы. э-э. Герман Иванович, собираетесь их ловить? Этих своих. моровых дев?

— О, я не собираюсь их ловить, — разулыбался тот.

— Не собираетесь? Тогда что же вы собираетесь делать?

— О, я собираюсь установить, действительно ли они обитают там, где на них было указано.

— И если найдете?

Шоске кинул лучезарный взгляд на Ольденбургского. Тот поощрительно кивнул.

— О, я имею методы их нейтрализовать.

Лукьянов вздернул брови.

— Да? Каким же образом, позвольте узнать?

Шоске перевел на него сияющие глаза и произнес:

— Я умею превращать моровых дев в ромовых баб.

ГЛАВА II

Гартмут Шоске не был врачом.

Он был единственным сыном овдовевшего дармштадтского булочника, уважаемого в городе человека, поставлявшего свежий хлеб ко двору самого великого герцога Гессенского. Мать Гартмута была из лужичан, она умерла, когда мальчику было два года, но он хорошо помнил ее голос и мягкие славянские слова колыбельных, которые она пела ему. Уже достигнув зрелого возраста и заслуженного положения, Гельмут Шоске предпочитал печь хлеб сам — поднимался засветло, разжигал большую печь, замешивал муку и к восьми часам утра становился за прилавок — продавать буханки и булочки, кухены и крендели. Пытался он приобщить к ремеслу и своего сына, но мальчик оказался слишком непоседлив, чтобы ответственно иметь дело с мукой и дрожжами. И хоть отец учил его ремнем, малолетний Шоске переносил эти неприятности на удивление стойко — натянув спущенные штаны, он взглядывал на сурового учителя своими всегда смеющимися карими глазами и весело бежал играть. Этот добродушный смешливый мальчуган завоевал сердца всех соседей, которые вечно потчевали его лакомствами, и даже хмурый озабоченный Шоске-отец, ежедневно наблюдая эту общую любовь к своему непослушному чаду, наконец признал, что парнишка у него ничего, славный парнишка. Тогда-то и пришла отцу в голову мысль поставить сынишку за прилавок хотя бы в утренние часы — чего он расточает свои улыбки зря. Глядишь, и товар пойдет лучше.

Решение было весьма разумным — из Гартмута получился отличный продавец. Он обслуживал покупателей с такой веселой непринужденностью, был так открыт и искренен, нахваливая пироги и пышки, что мучная снедь исчезала с полок с невиданной быстротой. Спрос был настолько велик, что Шоске-старшему пришлось нанять еще двух работников месить тесто — сам он уже не справлялся. В пекарне герра Шоске словно появился чудесный горшочек из сказки, записанной некогда его прославленными земляками-братьями из Ханау, только производил этот горшочек не пресловутую кашу, а десятки разновидностей славного немецкого хлеба.

И деньги научился ловко считать малолетний Гартмут — и не нашлось бы в Дармштадте ни одного человека, который мог бы заявить, что младший Шоске обсчитал его или подсунул черствую булку. Уже и Шоске-отец, исподволь наблюдавший за мальчиком, с удовольствием подметил, что у сына появилось чувство собственности, ответственности за отцовское дело, а это верный знак, что вырастет хозяином и, даст Господь, когда-нибудь примет ремесло. Недалек, видать, и тот день, когда сын начнет интересоваться рецептурой, великим и святым пекарским искусством.

Гартмуту и впрямь нравилась его работа. Он полюбил вставать аккурат к открытию булочной, раскладывать по полкам пышущие жаром, душистые хлебы, принимать первых покупателей, спешащих взять к завтраку горячих хрустящих булочек. Отец огорчился бы, узнав, что Гартмута вовсе не интересуют цеховые секреты и сколько времени нужно томить в горячей воде цельные зерна ржи, замешиваемые в знаменитый фолькорнброт. Мальчик сторонился раскаленной каменной печи, грубых деревянных лотков, в которых вымешивалось тесто. А вот общение с покупателями ему нравилось — нравилось улыбаться, сновать по булочной, ловко взвешивать караваи и отрезать от них ароматные ноздреватые ломти большим острым ножом. Он знал всех покупателей по именам — а их, этих покупателей, было ох как много, были среди них и простые горожане, и придворные великого герцога, и для всех он находил веселое приветственное слово, а они улыбались ему в ответ. Да, отец не прогадал, доверив по утрам малолетнему сыну щелкать на счетах за прилавком. А после обеда Гартмут шел заниматься с частным учителем. Так пролетели три года, когда Гартмуту исполнилось десять лет и отец отдал его в гимназию. Однако по выходным Гартмут все так же обязан был по утрам встречать покупателей.

Однажды — это было в субботу — он проснулся особенно рано. За окнами было совсем темно. Внизу, в пекарне, уже ходили и переговаривались тестомесы, готовясь сажать хлебы в печь. Гартмуту не спалось, им владела странная необоснованная тревога, словно ночью в дом тихонько пробрался вор. Мальчик поднялся и прямо в ночной рубашке спустился по лестнице в пекарню, миновал помещение, где гудела пламенем открытая печь и сновали работники, и очутился в небольшом помещении, где на посыпанных мукой столах отдыхали после печи пышные хлебы. Было полутемно, и первым делом Гартмут услыхал какой-то писк. Он в ужасе отпрянул, решив, что в помещение проникли крысы. Ужас только усилился, когда он разглядел меж столов шевелящуюся темную массу.

Что-то сновало по полу, перекатывалось тряскими комьями, издавая писк и сопение. И только как следует приглядевшись, Гартмут разобрал, что на полу копошатся, сбившись в тесные кучки, премерзкого вида человечки в полосатых колпаках. Завидев его, они бросились врассыпную, и Гартмут, содрогнувшись, отступил обратно на лестницу. Гадкие карлики бегали у него под ногами, и он в страхе громко закричал, угрожающе выбросив в их сторону сжатый кулак.

Беготня моментально стихла. Он стоял на лестнице, сотрясаемый крупной дрожью. Весь пол был усеян большими круглыми гугельхупфами — сладкими кексами, посыпанными сахарной пудрой. Эта пудра устилала пол в промежутках между кексами — в полумраке комната походила на засыпанный снегом баштан, усеянный черными тыквами. Карлики исчезли.

Гартмут понимал, что произошло нечто необычное и страшное. Повинуясь первому порыву, он бросился в соседнее помещение, тихонько взял из угла большое полотно и быстро собрал в него все гугельхупфы. Потом щеткой собрал всю пудру и высыпал ее на собранные кексы. Пахли они просто умопомрачительно, но что-то подсказывало ему, что нельзя отщипнуть ни кусочка. Получившийся большой узел он отволок наверх, в свою комнатушку, и сунул до времени под кровать. Нужно было торопиться — уже настало время первых посетителей. Он решил, что придумает позже, куда девать проклятый узел.

Час был ранний, едва рассвело. Успев разложить по полкам свежий хлеб и открыв двери пекарни, Гартмут разглядел в предутреннем сумраке, что перед входом в пекарню маячит какая-то фигура — мужчина в плаще и с тростью. Обычно в этот час посетителей было больше, но Гартмут любезно поздоровался с мужчиной и пригласил его внутрь. Тот, поколебавшись, вошел и остановился, словно не понимая, зачем он сюда забрел.

Гартмут знал в лицо всех обитателей Дармштадта, но об этом человеке только слышал. Никогда ему не приходилось встречать более странной внешности. Мужчина был высок и худ, носил длинные черные волосы, обильно пересыпанные сединой, руки его, покрытые какими-то отвратительными корками, как от ожогов, сжимали тонкую черную трость. Двигался он неловко, приволакивая левую ногу. Вся левая сторона его лица была неподвижна, уголок рта оттянут книзу и источал слюну, а глаз был скрыт бельмом, сверкающим, как яичный белок. Правый глаз, огромный, черный и круглый, как у ворона, уставился, казалось, в самую душу Гартмута.

В пекарню Шоске пожаловал Карл Готлиб фон Берлепш, отпрыск известного знатного семейства. Разные темные слухи ходили вокруг этого человека, жившего в полном одиночестве на краю города в старом высоком доме с окнами, которые всегда были закрыты черными потрескавшимися ставнями. В городе он появлялся редко — и всегда вокруг него образовывалась пустота.

Но Гартмут не испугался странного пришельца. Одарив его приветливой улыбкой, он спросил, обводя полки рукой:

— Что будет угодно господину барону?

Берлепш вытаращился на него единственным зрячим глазом. Похоже, он не ожидал, что будет узнан. Наконец он раскрыл рот и проговорил глухим голосом:

— Этот хлеб, он меня не интересует.

— Быть может, господин барон подождет? — так же учтиво предложил Гармут. — Вот-вот подоспеет дивный ржаной хлеб.

Берлепш шагнул к прилавку, пристукнув по полу тростью.

— Мне не нужен этот хлеб, — прохрипел он, сверля мальчика глазом. — Подай мне тот, что ты сделал только что.

Гартмут оторопел. Неужели барон видел в окно, как он собирал проклятые гугельхупфы? Но зачем они ему понадобились?

— Господин барон, — робко проговорил он, — это не хлеб. Это. — Он не находил слов.

— Я сам знаю, что это, — оборвал его барон. — Иди и принеси мне их, мальчик. Принеси все до одного.

Гартмут колебался, поглядывая на дверь, из которой вот-вот должны были появиться первые посетители.

Берлепш словно прочел его мысли.

— Не жди их сейчас, — сказал он. — Но и не тяни. Скорей же!

Эти слова подстегнули Гартмута. Пускай барон знает о чертовой выпечке — главное, он хочет ее забрать, а это значит, что ему, Гартмуту, не придется тайком выносить мешок из дома и топить в речке, как он собирался сделать. Он выволок тяжелый узел из-под кровати и с трудом снес его вниз, стараясь не попадаться на глаза работникам.

Берлепш ожидал его там же. Правая сторона его лица странно подергивалась, будто в предвкушении.

— Давай сюда, — нетерпеливо произнес он и с неожиданной силой выхватил узел из рук Гартмута. Быстро заглянув внутрь, он отпрянул, словно при виде чего-то донельзя отвратительного, и перевел изумленный взгляд на Гартмута.

— Что произошло? — не спросил, а скорее приказал он.

И Гартмут, понимая, что этот человек поможет ему раскрыть правду, без утайки рассказал все. Когда он закончил, Берлепш некоторое время молчал.

— Какого цвета были их колпаки? — наконец спросил он.

— Я не разглядел, — признался Гартмут. — Было темно. они копошились.

— Да, они копошатся, — произнес Берлепш резко.

— Но кто они такие? — робко спросил Гартмут.

Вместо ответа Берлепш порылся в кармане и бросил на прилавок золотую монету в десять марок. Это было целое богатство, но Гартмут вовсе ему не обрадовался. На монету он едва посмотрел — он жаждал услышать ответ. И Берлепш заметил это.

— Приходи ко мне, когда сможешь, — промолвил он, и в его хриплом голосе послышалось удовлетворение. — Я расскажу тебе. Но никому не говори о том, что видел. И о том, что сделал.

Он вышел, унося тяжелый узел, — и спустя минуту в пекарню хлынула толпа покупателей, которых до этого момента точно удерживала на расстоянии чья-то жесткая воля.

Весь день, отвешивая и разрезая хлебы, Гартмут думал о странном происшествии и воспоследовавшей необыкновенной встрече. Ему было бы нетрудно сходить к барону — отец всегда отпускал поиграть после обеда и занимался с покупателями сам. Основательно поразмыслив, Гартмут пришел к выводу, что ему, в общем-то, ничто не мешает посетить дом Берлепша. Даже ходившие по городу невнятные толки — сын соседа-аптекаря шепотом рассказывал, что барон устраивает «спиритистические» сеансы, вызывает разных духов с призраками и все такое, — не пугали Гартмута. Любопытство было сильнее. И после обеда он отправился на окраину города.

Дом барона ничем бы не отличался от других домов, с которыми соприкасался его потемневший от времени фасад, если бы не вечно закрытые, черные растрескавшиеся ставни. Нежилой, страшноватый вид имел этот дом. Однако отступать было некуда — ведь не напрасно же Гартмут пересек полгорода, чтобы оказаться здесь. И, поднявшись по выщербленным ступенькам, он постучал в дверь.

Она тотчас же распахнулась, чуть не сшибив мальчика с ног. На пороге стоял мрачный небритый человек огромного роста, одетый в черную ливрею с серебряными галунами. Он не проронил ни слова, а просто недружелюбно воззрился на Гартмута.

— Я к господину барону, — несмело произнес тот, глядя на лакея снизу вверх. — Господин барон пригласил.

— Ты Гартмут? — прервал его лакей страшным сиплым голосом.

Гартмут кивнул.

Лакей отступил в сторону и пропустил гостя в дом. Через огромный холл, в котором взглянули на них со стен мертвыми стеклянными глазами седые головы вепрей и оленей, они прошли темными коридорами в библиотеку, где лакей оставил Гартмута и вышел. Во всем доме стоял густой аромат каких-то воскурений, от которого закружилась непривычная голова Гартмута. В библиотеке пахло особенно сильно, прозрачные дымные пряди плыли в свете двух неярких светильников в форме печальных ангелов, стоящих на черном полированном столе. Стеклянные шкафы вдоль стен были заполнены старыми толстыми фолиантами в потертых кожаных переплетах. Библиотека тонула в полумраке, хотя за зашторенными окнами стоял яркий день.

Гартмут не успел еще толком оглядеться, как в комнату вошел Берлепш. Он был в домашнем халате и туфлях и выглядел уже не так устрашающе. В руке его вместо парадной трости была толстая сучковатая палка, похожая на клюку. Опираясь на нее, он прошел к кожаному креслу и тяжело уселся.

— Добрый день, господин барон, — тонким от волнения голосом поздоровался Гартмут.

Берлепш не ответил. Развернувшись правым боком, он рассматривал Гартмута так, будто в первый раз не рассмотрел хорошенько.

— Я не думал, что ты придешь, — наконец проговорил он глухо. — Что тебе нужно?

Гартмут горячо произнес:

— Если вы знаете, кто это был, пожалуйста, скажите!

— А! — вырвалось у Берлепша. Он замолчал, прикрыв глаза, и молчал долго. Неожиданно глаз его открылся и уставился на Гартмута.

— Небось хочешь узнать, куда я дел те гугельхупфы? — прохрипел он, осклабившись одной стороной лица.

Гартмут неуверенно кивнул.

— Я сжег их в печи, — сказал барон. — Их нельзя есть, это смертельный яд. Любой, кто съел бы хоть крошку, заболел бы и умер в течение суток.

Гартмут молчал.

— Хочешь знать, почему?

Гартмут закивал. Берлепш насмешливо хмыкнул.

— Потому что существа, которых ты видел, были духами болезней. Не знаю, каких именно, — с твоих слов трудно их определить. Такие создания часто присутствуют в местах скопления людей или там, где люди потребляют пищу, — дожидаются удобного случая, чтобы попасть в организм человека. Видеть их дано единицам. Я только слышал о тех людях, которые имели такой дар, но они давно мертвы. К тому же они никогда не использовали свой дар в качестве ремесла.

— Какого ремесла? — не понял мальчик, знавший только ремесла пекаря или столяра.

— Изгнания духов болезней. Это древняя профессия, Гартмут, ее практикуют наследственные маги. Но и они не умеют того, что сделал ты. Все, что они могут, — извлечь духа из тела больного и исцелить плоть. Ты же совершил невиданное — ты уничтожил готовящихся к нападению духов.

— Вне тела?

— О, ты быстро схватываешь. Да, вне тела. Ты даже не представляешь, что тебе удалось. Ты не развеял их и не сжег силой признанных заклинаний — ты превратил их в совсем другое вещество. Ты пресуществил материю. Это невозможно, но я собственными глазами видел результат. В своей лаборатории я тщательно исследовал те предметы, которые ты мне передал. Могу сказать, что никакая бомба анархиста по смертоносной силе не сравнится с этими штуками. Поэтому я уничтожил их, а пепел закопал глубоко в землю. Но теперь у меня есть к тебе вопрос.

— Да, господин барон?

— Что ты собираешься делать со своей силой?

— Я. не знаю, — честно ответил Гартмут.

— Не знаешь? — Берлепш, казалось, был глубоко оскорблен. — Что ж, тогда ты напрасно явился. Можешь идти.

Прошла минута. Мальчик продолжал сидеть.

— Что же ты? Иди!

Гартмут произнес дрожащим голосом:

— Я хочу быть вашим учеником.

Теперь замолчал барон. Молчал он, как показалось Гартмуту, целую вечность.

— Ты не можешь стать моим учеником, — наконец произнес он. — Тебе нечему учиться, с таким даром обучают других. Но постой! Знаешь ли ты, как выглядят духи определенных болезней? Умеешь ли ты различать их?

Мальчик непонимающе смотрел на него, потом покачал головой.

— Хорошо. Это именно то, чему тебе нужно научиться. Скажи мне, что ты чувствовал, когда превращал их?

Гартмут попытался припомнить, и его передернуло. Барон увидел это.

— Ага, омерзение, — одобрительно произнес он. — Хорошо. Это сильное, очень сильное чувство. И страх, наверное.

— Да, — тихо ответил Гартмут.

— Конечно, — сказал Берлепш удовлетворенно. — Страх и омерзение! Вот они, корни твоей силы. Что ж, теперь тебе будет легко. Духи всех болезней довольно страшны и исключительно омерзительны на вид. Итак, твое первое задание — в воскресенье отправляйся на рынок. Ничего не покупай, просто ходи между рядами, а лучше позади лавок и лотков. Внимательно смотри на кучи отбросов, присматривайся к канавам. Предмет твоего внимания — гниль, грязь, слизь, пачкоть. И нечего воротить нос. Отныне все гнилое и дурнопахнущее становится частью твоего ремесла. В этом смысле ты недалек от кожевника или золотаря. Смотри внимательно и, если увидишь что-нибудь страшное и омерзительное, твой дар подскажет тебе, что делать. Если повезет, на руках у тебя останется некий предмет, получившийся после превращения. Его принесешь мне. Это все. Ступай.

Последние слова барон произнес почти ласково, и Гартмут удивленно посмотрел на него. Но Берлепш уже отвернулся к книжным полкам.

Остаток дня Гартмут провел словно во сне — двигался медленно, забывал поздороваться с посетителями, наталкивался на стулья. «Да ты никак влюбился!» — воскликнула румяная толстуха Каролина Фюле, жена аптекаря. Гартмут пропустил ее замечание мимо ушей, будто не услышав. Он и не слышал — мысли его были поглощены другим.

Он надумал потренироваться перед тем, как завтра отправиться на рынок. Слова Берлепша крепко запали ему в память. Раз человек всегда и везде окружен невидимыми духами болезней, а он, Гартмут, наделен даром их видеть, то значит необязательно идти на рынок и глазеть на кучи гниющих овощей — можно попробовать увидеть таинственных созданий у себя под боком, в пекарне. Ему было жутко любопытно проверить эту задумку. Знакомая до мелочей пекарня становилась местом смелого эксперимента. Он уже не видел тестомесов, печей, хлебов, покупателей — всюду, в каждом закоулке, чудилось ему движение нездешних теней, копошенье призрачной жизни. Он бродил по пекарне, одурманенный новым знанием, и с открытым ртом подолгу застывал перед трещинкой в стене или черным жерлом остывшей печи.

К концу дня он совершенно обессилел. Теперь дьявольские лица и горбатые силуэты чудились ему везде, подмигивали из-под столов, заглядывали снаружи в окна. Не нужно было особенно напрягаться, чтобы вызвать перед глазами череду кривляющихся нечеловеческих лиц. Но ни одна из этих химер не вызывала ни страха, ни омерзения — он понимал, что они рождены его воображением. Стоило встряхнуться и заняться обычными делами — и чудища, порожденные его дневными грезами, немедленно рассеивались. Однако он уже приобрел навык отличать реальное от мнимого, уже настроил особым образом свое зрение, так что эти уроки в пекарне не прошли даром. Он был готов к завтрашнему дню.

На воскресный рынок ему удалось выбраться только к самому закрытию. С утра было особенно много покупателей, и этот поток не иссякал почти до вечера. В отместку за вчерашнюю невнимательность отец никак не хотел отпускать его и весь день выговаривал по любому удобному поводу. Однако под вечер отпустил со строгим наказом возвращаться к ужину. Дольше Гартмут не хотел задерживаться и сам — он совсем не был уверен в том, что сегодня удастся выполнить задание Берлепша.

К его появлению рынок уже основательно поредел — добрая половина торговцев разъехалась по домам. Оставались самые упорные, в основном крестьяне, добиравшиеся сюда на своих повозках издалека. Еще не стемнело, но сумерки были недалеки. Гартмут остановился на краю рыночной площади в некоторой растерянности — он не понимал, куда идти. Грязь и мусор были всюду, как это всегда бывает к закрытию рынка. Их уже принялись сгребать в кучи, чтобы утром вывезти на свалку. Гартмут отправился бродить между рядами, иногда старательно нагибаясь и нашаривая взглядом под лотками что-нибудь омерзительное и страхолюдное. Однако за полчаса блужданий ему попалась на глаза только раздавленная селедка да кучка гнилых картофелин. Даже рядом с рыбной лавкой, где здорово ощущалось рыбное зловоние, мостовая была усеяна лишь жемчужной чешуей.

Гартмут собрался было уходить. Разочарования он не чувствовал — он и был готов к такому исходу событий. Но когда он уже поворачивал на улочку, которая вывела бы его с рынка, краем глаза он уловил в канаве какое-то движение. Его безустальное воображение мгновенно подало ему готовую картинку — здоровенная крыса, темно-серая, с мокрой слипшейся шерстью, с острыми желтыми зубами, ползет, принюхиваясь, по склизкому дну, среди окурков и объедков. Но, поворотившись к канаве, он увидел, что это не крыса. И, подобно мощному позыву тошноты, страх и омерзение поднялись в нем при виде того, что шевелилось в канаве.

Там медленно, подрагивая всем телом, ползла гнойного цвета хрящеватая черепашка. Голова ее с парой желтых злых глазенок была увенчана острым рогом, а когтистые лапки споро царапали дно канавы, неся маленькое тельце под спасительные своды городской клоаки. Черепашка готова была уже юркнуть в трубу, как Гартмут, будто пытаясь оттолкнуть от себя мерзкую тварь, выбросил вперед руку и что-то нечленораздельно крикнул. Крик его странно прокатился по площади, и немногие оставшиеся на ней торговцы выглянули из-под своих навесов и принялись вглядываться в его направлении.

А на месте отвратительного существа в канаве возник дородный гугельхупф, лоснящийся сахарной глазурью. Он был не такой большой, как те гугельхупфы, получившиеся у Гартмута перед этим, но такой же ароматный и аппетитный. Сглатывая слюну — оказывается, он очень проголодался, — Гартмут выдернул его из канавы, завернул в подобранный капустный лист и со всех ног бросился к дому Берлепша.

Огромный мрачный лакей без слов пропустил его в дом. Барон вышел, как и в прошлый раз, в домашней одежде, стуча своей палкой. Запыхавшийся мальчик положил у его ног благоухающий гугельхупф. Берлепш отступил назад, сверля глазом жутковатый подарок.

— А во что-нибудь другое ты можешь их превращать? — осведомился он ворчливо, хотя Гартмут различил в его тоне восхищение.

— Нет, — честно ответил мальчик.

— Что это было? — спросил барон, гадливо трогая гугельхупф носком бархатной туфли.

— Черепашка. Такая желтая.

— А! Дух дизентерии. Это сильная, очень сильная тварь. И ведь у тебя опять сработало.

— Да, господин барон.

— Ты интересный тип, Гартмут Шоске. Несомненный уникум.

— Благодарю вас, господин барон.

— Не стоит благодарности. Вырастешь — убедишься в своей уникальности окончательно. Теперь же поступим так. Завтра отправляйся к госпиталю Алисы на Мауэрштрассе. Внутрь не заходи — тебе это не нужно. Ищи вокруг. Смотри своими глазами, они у тебя видят глубоко. Ищи их — черепашек, слизней, в общем, тварей, которых там просто не должно быть. Ты легко распознаешь тех, кого можно превратить, ведь тебе станет страшно и омерзительно. Итак, всех, кого увидишь, превращай. И тащи ко мне свои. гугельхупфы, я уже понял, что с ними делать.

Вечером следующего дня Гартмут опять примчался к Берлепшу и бухнул к его ногам очередной гугельхупф, получившийся из огромной синей мокрицы, которую он увидел на стене госпиталя Алисы. Барон, подробно расспросив мальчика об обличии духа, долго молчал.

— Я не знаю, кто это, — наконец признался он. — Во всех известных мне каталогах эта сущность отсутствует. Значит ли это, что ты уничтожил духа какой-то незнакомой болезни? Не думаю. Скорее это неизвестный дух какой-то известной болезни. Наверняка эти твари кишат вокруг больницы Алисы, так ведь?

Гартмут пожал плечами. Он видел только мокрицу, хотя пробыл возле больницы больше часа и даже обошел ее кругом.

В последующие два месяца Берлепш еще пять раз посылал его на задания — два раза на рынок, дважды — к больнице Алисы и один раз — на вокзал. И все пять раз Гартмут притаскивал гугельхупфы, которые становились все тяжелее и тяжелее, будто сила превращенных созданий преображалась в вес этих ароматных и страшных бомб. А создания, которых уничтожал Гартмут, действительно становились все сильнее и опаснее — дух скарлатины в образе рогатой розовой жабы, крошечный лиловый младенец — дух родовой горячки, костлявый нетопырь — дух чахотки. Повторно встретил Гартмут и гнойную черепашку, но на этот раз она не собиралась улепетнуть, а бросилась к нему, пытаясь добежать до него, пока он не успел ударить ее своей силой. И он успел — но долго злобная тварь снилась ему во сне.

На вокзале же он впервые понял, что ему противостоит страшный враг, способный погубить не только его самого, но и его близких, стоит лишь раз дать промашку. Гартмут бродил по перрону, разглядывая вагоны и слушая свистки паровозов, как вдруг у края железнодорожной платформы его наметанный уже глаз заметил нечто странное.

Из черной грязи, покрытой радужной пленкой, торчало нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся головой какого-то гада. Больше всего он походил на ящерицу, но о форме и размерах его тела можно было только догадываться. Гартмут понял, что мерзкое создание притаилось в черной жиже с явным намерением дождаться ближайшего поезда и пробраться внутрь. У Гартмута накопился уже изрядный опыт, чтобы с уверенностью сказать и то, что никакой грязи под платформой, скорее всего, нет. Такой неуклюжий способ маскироваться дух вместе с обличьем перенял от своего животного прототипа.

Создание неподвижно сидело в черной грязи, абсолютно уверенное в том, что никто не может его увидеть. Скоро, совсем скоро подойдет огромный, клубящийся обжигающим паром состав, и дух найдет незаметную щель в железном брюхе и проникнет в теплую внутренность вагона, где не спеша выберет себе подходящую жертву — толстого господина в пенсне, читающего газету, или молодого студента, едущего повидаться с родителями. Дух голоден. Ему очень холодно. Эти два чувства — холод и голод — движут им, для него они одно. Именно таков его голод, голод бестелесного существа, которое насыщается теплом горячей человечьей утробы, купается в жизненной энергии, как в горячем источнике, как в ласковом подземном озере. Ничего, что этот живительный источник скоро иссякнет, умрет приютившее его человеческое существо. Дух и его отпрыски найдут других, ведь снаружи так холодно и так голодно. Затаившаяся в призрачной грязи чудовищная тварь зябко поежилась — и вдруг поняла, что ее заметили. У края платформы стоял человеческий ребенок и в упор рассматривал его.

Немедленно, без раздумий и предупреждений, дух пошел в атаку.

На платформу выскочило черное, змеевидное на высоких мохнатых паучьих лапах. Передвигалось оно молниеносно — не успел Гартмут отступить, как оно уже оказалось у его ноги и низко присело, готовясь прыгнуть. Мальчик увидел полные злобы человеческие глаза, глядящие на него с чешуйчатой змеиной морды. Не в силах сдерживаться, он взвизгнул — и это было последнее, что он помнил.

Очнулся он, когда кто-то похлопал его по щеке. Он лежал на платформе, вокруг столпились люди. Какая-то женщина взволнованно звала полицию. К нему склонился интеллигентный господин в очках и мягко произнес:

— Ну, вот ты и очнулся.

Гартмут лежал на спине и чувствовал, как холоден под ним перрон. Крупная дрожь сотрясла все его тело.

— Что случилось? — тихо спросил он.

— С тобой все в порядке? Ты упал и уронил свой кекс. Можешь встать?

— Я упал в обморок, — произнес Гартмут, понимая, как глупо звучит такая констатация фактов.

Но люди вокруг заулыбались. На их лицах читалось облегчение.

— Держи свой гугельхупф, — произнес господин в очках. — Я поднял его, он лежал у самого края платформы. Еще бы немного — и упал на пути. Большой. И где такие пекут? И он с улыбкой протянул Гартмуту гугельхупф.

Тот был действительно большой, очень тяжелый и черный, словно засиделся в печи. Пахнул он волшебно.

— Ну как, поделишься? — весело предложила какая-то хорошенькая девушка.

Вокруг засмеялись, но Гартмут подпрыгнул от страха. Растолкав толпу и прижав к себе гугельхупф, он бросился прочь с вокзала.

Барон выслушал его не перебивая, только задал два-три уточняющих вопроса. Все это время он не отрывал взгляда от гугельхупфа, лежащего у его ног. Когда Гартмут закончил, Берлепш поднял на него взгляд. Лицо у него было застывшее, как будто он решался на какой-то бесповоротный поступок.

— Сегодня ты опоздаешь на ужин, Гартмут, — ровно произнес он. — Мы придумаем, что сказать твоему отцу. Сейчас мне нужно тебе кое-что показать.

Они прошли в библиотеку. Здесь Берлепш открыл неприметный шкафчик в углу и достал оттуда большую медную тубу, покрытую затейливым орнаментом. Сняв крышку, он извлек из тубы свиток, который с великой осторожностью развернул на столе.

Свиток был из желтоватой бумаги, с обеих сторон покрытой диковинными письменами и цветными иллюстрациями. Бросалось в глаза обилие насекомых, которые были выписаны с удивительной натуралистичностью. Они были как живые, и Гартмут почувствовал подступающее омерзение — в последнее время создания мира насекомых вызывали у него только определенные ассоциации.

Берлепш наблюдал за ним.

— Это китайский трактат о духах болезней, — сказал он. — Один из немногих имеющихся каталогов, в которых дается подробная классификация этих созданий. Все эти каталоги, к сожалению, восточные — в Европе ничего подобного не издавалось. Взгляни сюда — узнаешь?

Гартмут кивнул. На листе был знакомый ему костистый нетопырь с черными бархатными крыльями и белыми глазками.

— Здесь написано, что изгнать его из тела практически невозможно, — сказал барон. — А увидеть вне тела не удавалось ни одному смертному. А взгляни-ка сюда.

И глазам Гартмута предстали слизни, змеи, безглазые черви, навозные жуки, черепахи, жабы, скорпионы, лемуры — весь ужасающий паноптикум мира болезнетворных духов в обрамлении подробнейших описаний и комментариев о методах и исходе лечения вызываемых ими недугов.

На отдельном листе было изображена отвратительная черная змея на мохнатых паучьих лапах. При виде ее Гартмут вздрогнул.

— Да, это именно то, с чем ты сегодня встретился, — произнес Берлепш. — Встретился и победил. Это дух холеры. Здесь сказано, что сам бог смерти сторонится, встретившись с ним на одной тропе.

Гартмут рассматривал изображение. Несомненно, именно эту омерзительную тварь он видел сегодня. Его неожиданно замутило. Берлепш, продолжавший внимательно наблюдать за ним, произнес:

— Хорошо, что ты не чувствуешь самодовольства. Гордиться здесь нечем — в следующий раз подобная встреча может оказаться для тебя последней. Такой дар должен приучать к смирению. Теперь я покажу тебе то, что обещал.

Он развернул свиток дальше. Гартмут увидел большое изображение прекрасной женщины с распущенными черными волосами. Она была облачена в развевающиеся черные одежды, в волосах блестела драгоценная диадема, правая рука сжимала сверкающий скипетр. Босые ноги с ярко-красными ногтями попирали гору тел, покрытых жуткими черными пятнами, а глаза светились синим пламенем. Это было страшное изображение, от которого невозможно было отвести взгляд.

— Кто это? — наконец выдавил из себя Гартмут.

— Это моровая дева, — сказал Берлепш. — Дух чумы, повелительница болезнетворных духов. Здесь говорится, что все живое склоняется перед ней.

По обе стороны моровой девы, у ее ног, были изображены отвратительные гады, насекомые, обезьяны, и над каждым стоял иероглиф, обозначающий болезнь.

— Они преклоняются перед ней, — сказал Берлепш.

— И ее. можно победить? — спросил Гартмут, зачарованно разглядывая изображение.

— Да, — ответил Берлепш, глядя на него в упор.

— А как?

— Бывали случаи, когда ее случайно удавалось прогнать. Но она всегда появляется в другом месте и продолжает свою охоту. Однако это не значит, что ее нельзя победить. Она дух и поддается трансмутации. Есть сведения по меньшей мере об одном человеке, которому удалось превратить моровую деву в нечто другое. Это был итальянец, Джовансимоне Монтини. В 1630 году, во время чумы в Болонье, этот простой человек, крестьянин из Креспеллано, встретил моровую деву на улице и в присутствии многочисленных свидетелей мановением руки превратил ее в тыкву. Вскоре после этого чума прекратилась, а Джовансимоне чествовали как героя. До конца его дней люди расспрашивали, как ему удалось такое чудо, но он так и не смог объяснить. Повторяю, он был простым крестьянином. Однако несомненно то, что он обладал даром, схожим с твоим, Гартмут.

— Но как он превратил ее в тыкву, господин барон? — спросил мальчик, жадно внимая словам Берлепша.

— Мы никогда этого не узнаем. Но происшедшее подтверждено документально, тому были свидетели. Значит, могли быть и другие подобные случаи, только их не зафиксировали в документах или такие документы до нас не дошли. — Берлепш помолчал. — Вне всякого сомнения, ты обладаешь редчайшим даром, Гартмут. И ты уже победил нескольких грозных противников. Только представь, скольких людей ты спас. Возможно, это и есть твоя жизненная миссия — избавлять людей от болезней таким образом. Теперь тебе решать, пойдешь ли ты и дальше по этому пути или.

Гартмут поднял на него взгляд, выжидая, что он скажет.

— …или станешь пекарем, как твой отец, — закончил Берлепш с едва заметной усмешкой.

Мальчик в смятении взглянул на изображение моровой девы.

— А у нас они водятся? — несмело спросил он.

— Их родина — Китай, — ответил Берлепш. — Оттуда они разбрелись по всей Азии, а потом по миру. В Европу они иногда заходят, но мы для них слишком чистоплотны и образованны. Поэтому они предпочитают Восток — там грязь, скученность, невежество, и это как раз то, что им по нраву.

Гармут подавленно молчал. Глаза его не отрывались от страшного рисунка.

— От чумы нет лекарств, — с нажимом произнес барон. — Нет спасения. Исход ее всегда скор и смертелен. Но ты с твоим даром — ты сможешь уничтожить чумную деву, я знаю! Ты сможешь превратить ее в пирог с репой, или в пумперникель, или в заплесневелый сухарь, и не где-нибудь, а в Китае, Персии, Гонконге, там, где она нарождается на свет. Ты сможешь путешествовать, повидаешь множество стран. Аравия, Средняя Азия, Тибет — какой повод их посетить!

Глаза мальчика загорелись, и все же он спросил:

— Но ведь я еще не встречался ни с одной моровой девой. Может, я не смогу.

— Сможешь, — сказал барон. — Сможешь. Тебе просто нужно решиться. Я не тороплю тебя, есть еще время подумать. Приходи в любой день — моя библиотека для тебя открыта. У меня много редких книг, таких, которых ты нигде не найдешь. В конце концов, ты хотел быть моим учеником. Ничто не может научить лучше, чем правильно подобранная книга. Тебе только нужно читать.

Уходил Гартмут окрыленным. У выхода он неожиданно остановился.

Черный гугельхупф так и лежал в прихожей, словно пришедшая по почте нежеланная посылка.

ГЛАВА III

Учиться в гимназии Гартмуту было легко. Удивительная его способность сходиться даже с противоположными по характеру людьми, веселый и незлобивый нрав, всегдашняя бескорыстная готовность помочь сделали его другом большинства однокашников. Любили его и учителя — он схватывал все на лету и был первым в классе, особенно по латыни и греческому. Однако отмечали за ним и некоторые странности. Временами он становился задумчив, глаза его стекленели, он мог уставиться в одну точку и не отзываться, даже если потрясти его за плечо. Такое замечали за Гартмутом постоянно и даже спрашивали его об этом. Но он не отвечал или просто отшучивался. Не мог же он сказать своим славным школьным друзьям, милым учителям, добрым соседям, что он повсюду замечает их — духов болезней.

Гармут видел их повсюду — синих жаб, желтых тараканов, черных слизней и змей, а равно всяких прочих тварей, описать которых он даже не взялся бы, настолько они были омерзительны. В гимназической столовой, на школьном дворе, на прилегающем к школе рынке и просто на улице приходилось ему наблюдать ползущих и скачущих, перепончатокрылых, перелетающих с одного человека на другого, взбирающихся по стенам к окнам и выползающих из окон уже насытившимися. Сколько раз он ловил себя на том, что хочет стряхнуть с плеча или волос школьного товарища то какого-нибудь длинного прозрачного жука, то коралловую гусеницу, покрытую кудрявыми желтыми завитушками. Сколько раз подавлял поднимающийся прилив тошноты при виде очередного омерзительного существа. А ведь раньше это оканчивалось одним — слепящей вспышкой в глазах и зрелищем большого, вкусно пахнущего гугельхупфа у ног.

Но сейчас было нельзя. Он учился контролировать свою силу и тратил ее только по разрешению Берлепша.

Одно время он часто приходил после занятий в дом барона. Отец знал об этом и, несмотря на репутацию Берлепша, согласился, втайне лелея мысль, что знатный покровитель однажды поможет сыну пробиться в свет. Старший Шоске любил поговорить на эту тему. По его замыслу, Гартмут должен сначала, очень скоро, стать своим человеком в доме барона, чтобы потом быть представленным ко двору. Отец и слышать не желал о том, что у него, поставщика его королевского высочества великого герцога, больше возможностей вывести своего ребенка в свет, чем у живущего затворником пожилого человека с безобразной внешностью и скверным характером, который давно растерял все связи. Как и раньше, отец требовал, чтобы Гартмут являлся от Берлепша ровно к ужину. Вдвоем они сидели за большим столом, и им прислуживала кухарка Эльза, старая и толстая, — ее одну старший Шоске мог терпеть в доме, несмотря на ее бранчливость. Отец никогда не спрашивал у Гартмута, какие книги сын читает и о чем ведет разговоры с бароном. Его интересовало другое — кто бывает в доме барона, как часто он сам отлучается, чем занимается дома. Это не было праздным любопытством или жаждой сплетен — отец скрупулезно собирал сведения, которые могли ему пригодиться в будущем. Однако Гартмут немногое мог рассказать. Даже расположения комнат в доме Берлепша он не знал, потому что бывал в одной библиотеке и иногда на кухне. Он и барона видел нечасто — его встречал и провожал прямиком в библиотеку дюжий неприветливый лакей. Однако всегда в холле и коридорах стлался терпкий дым благовоний да иногда доносился в библиотеку гулкий бой барабана.

Гартмут мог бы много рассказать о книгах, с которыми он знакомился, но отца это не интересовало. С самого начала он почему-то вбил себе в голову, что Гартмут занимается с бароном греческим языком, и на том успокоился. Между тем мальчик чувствовал себя в баронской библиотеке любопытным дикарем, который способен только зачарованно рассматривать интересные картинки. Барон не стал или не захотел разъяснять ему, какие книги следует читать. Возможно, ему казалось, что Гартмут разберется сам. И мальчик действительно начал перебирать все книги — и вскоре пришел к выводу, что не может вникнуть в смысл даже современных книг на понятном немецком языке, не говоря о старых, напечатанных готическим шрифтом, или желтых китайских свитках. За несколько дней он вдоволь насмотрелся картинок, на которых розовощекие монахи в шафрановых одеждах бамбуковыми посохами изгоняют черных извивающихся змей, и ему страстно хотелось узнать, духи какой болезни изображены на этих иллюстрациях. Но спросить было не у кого. Барон так ни разу и не появился в библиотеке — он был занят своими странными делами. В библиотеке было много книг по спиритизму, некоторые пестрели закладками, и так Гартмут удостоверился в том, что барон если не практикует, но явно интересуется этой темой. То, что Карл Готлиб фон Берлепш был одним из самых активных и известных германских спиритов, состоял в переписке с Цёлльнером и другими видными фигурами, Гартмут узнал гораздо позже. А тогда мальчик вольно или невольно заразился городскими слухами и, сидя в полутемной библиотеке, пугливо вслушивался в глухой барабанный бой.

Появлялся Берлепш в библиотеке всегда неожиданно — и никогда наверно нельзя было сказать, в каком виде он предстанет. Дома он обычно носил красный халат, расшитый золотыми синеглазыми драконами, — Гартмут знал, что барон привез этот халат из путешествия по северному Китаю. Подробностей Берлепш не рассказывал, он вообще рассказывал мало, только однажды бросил с хохотком, что драконы эти живые, особенно если выкуришь трубку опия. Гартмут не знал, что такое опий, поэтому стал поглядывать на халат с опаской. Ему и вправду начало казаться, что драконы живые, а как-то раз ему приснилось, что именно они, свиваясь золотыми кольцами, выдыхают клубы дыма, которые вечно плыли по коридорам баронского дома.

Иногда Берлепш появлялся в придворном мундире, с орденом в петличке. Настроение в такие дни у него было приподнятое, зрячий глаз искрился весельем. С довольным видом он произносил: «Сегодня был при дворе. О, этот герцог! Он умен, этот человек, да, он имеет изрядный ум!» Наверное, Берлепш ожидал, что Гартмут в ответ засыплет его вопросами, но мальчик молчал — к тому времени он уже научился отвечать молчанием. Тогда барон тоже замолкал и надувался, словно обидевшись.

Когда учение у барона только начиналось, Гартмут надеялся, что чтение книг будет чередоваться с пояснениями Берлепша. Он втайне желал услышать какой-нибудь рассказ о путешествиях, о неведомых странах, где барон когда-то побывал, о таинственных существах, с которыми там столкнулся. В редкие появления Берлепша Гартмут пробовал задавать ему вопросы насчет увиденного в книгах, но барон только возмущенно вращал своим глазом — у него, видимо, не было настроения давать пояснения. Когда же после вызовов ко двору настроение поговорить у него появлялось, охота к разговорам пропадала уже у Гартмута, и барон, походив по библиотеке и наглядевшись на уткнувшегося в книгу мальчика, наконец обиженно фыркал и выходил.

В одно из таких появлений он все-таки разговорился — но вовсе не на тему, интересовавшую Гартмута.

— Твоя сила, мальчик… — проклекотал он, сверля Гартмута взглядом. — Как хорошо ты управляешь ею?

До сего момента Гартмут как-то не задумывался над этим. Он прислушался к себе, но ничего не почувствовал.

— Страх, омерзение, — настаивал барон. — Умеешь ли ты управлять этими чувствами? Или они выходят из-под твоего контроля, стоит тебе увидеть какую-нибудь желтую многоножку?

— Я. — произнес Гартмут. — Оно. само поднимается.

— О том я и говорю, — вскрикнул барон. — Это как тошнота, как рвотный позыв! Ты не можешь себя контролировать. И готово — валяется на дороге очередной гугельхупф, а ты сам в изнеможении, не можешь и пальцем шевельнуть. Так ты ее тратишь, свою силу. Чем ты тут занимаешься? — вдруг спросил он и начал брезгливо озираться.

— Читаю книжки, вы сами мне сказали.

— Хватит! Хватит копаться в этом пыльном хламе, ты все равно не понимаешь ни аза. Тебе необходимо упражняться в сдерживании своих эмоций. Учиться управлять своей силой, копить ее. Понимаешь?

— Да.

— Хватит тратить свою силу. С этого дня ты будешь упражняться. Где ты видел больше всего гадких тварей — у госпиталя Алисы? Отправляйся туда завтра же после школы. Ищи их повсюду, когда найдешь — гляди на них. Тебе будет плохо, тебя будет тошнить. Твоя сила будет искать выход, чтобы вырваться и осуществить трансмутацию. Не поддавайся. Помни — страх и омерзение должны быть под контролем. Не беда, если спервоначалу ты не сможешь удержать контроль и превратишь парочку тварей в гугельхупфы. Но ты должен тренироваться. Ты должен держать ее в узде. Свою силу, ты должен повелевать ею. Понимаешь?

Гартмут смотрел в пол. Потом поднял глаза на барона и сказал:

— Да.

По правде сказать, он был рад, что его выпустили из библиотеки. Последний месяц каждое ее посещение наводило на него невыносимую скуку. Он изучил все полки, пролистал все книги, просмотрел все иллюстрации — но так и не разобрался в содержании книг и не сумел понять некоторых иллюстрацией, которые изображали совсем уже фантастических существ, состоящих из каких-то усов и сочленений. Новое задание окрылило его. Ему самому стало страшно интересно, сможет ли он справиться с собой и не сотворить новый гугельхупф.

Гартмут отправился к госпиталю Алисы.

Он уже бывал здесь раньше и теперь ожидал увидеть знакомых синих мокриц и ядовито-зеленых червей, ползающих по стенам и окнам больницы. Но фасад был чист, на удивление было чисто и в саду, где имели обыкновение прогуливаться пациенты. И Гартмут решил зайти внутрь.

Здесь он их и обнаружил. Гадостные твари были везде — в палатах и коридорах, на стенах, лестницах, скамьях и, конечно, на людях. Гартмут видел костлявых нетопырей, повисших вниз головами на высоких потолках, огромных черных жужелиц на спинах и плечах снующих по коридорам миловидных сестер, желтых жаб, скачущих по подоконникам. Его замутило. Вместе с рвотным позывом нахлынуло отчаяние — он не понимал, как можно контролировать эту волну, поднимающуюся у него внутри. Краем глаза у ноги он заметил движение.

Там полз коричневый паучок. Он был небольшой и, в сущности, нестрашный, только ног у него было не восемь, а все двадцать, и двигались они одновременно, делая паучка похожим на оживший клок бурой шерсти. Когда Гартмут поглядел на него, паучок неожиданно прыгнул и приземлился на ногу мальчика чуть выше щиколотки. Во весь голос Гартмут взвизгнул и высоко подскочил.

Когда он пришел в себя, вокруг уже собралось несколько человек — пациенты и врачи в халатах.

— Ого! — весело произнес один из них, показывая на что-то у ног Гартмута. — Неплохой подарок бабушке!

Гартмут посмотрел туда, куда указывал палец врача. Конечно же, на полу лежал гугельхупф — коричневый, лоснящийся, покрытый шоколадной глазурью. Врач уже наклонился, чтобы поднять его и подать застывшему на месте Гартмуту, но мальчик закричал:

— Не троньте! Ради Бога, не трогайте это!

Стоящие вокруг люди в недоумении смотрели на него. Тогда Гартмут быстро нагнулся, схватил гугельхупф и выбежал на улицу. От тяжелого плотного кекса, который он держал в руках, исходил одуряющий аромат, у Гартмута потекли слюнки, но он продолжал быстро идти, прижимая ядовитое лакомство к себе. И вдруг — отшвырнул его прочь. Гугельхупф с тяжелым стуком упал и скатился в канаву. Гартмут стремглав бросился к дому.

Он опомнился нескоро, только за ужином. Отец о чем-то говорил, кажется, рассказывал о каком-то посетителе, который показался ему забавным, но Гартмут не слушал его. Он мог думать только об одном — там, в канаве, лежит ароматный кекс, способный заразить болезнетворным ядом весь город. Стоит лишь какому-нибудь бродяге или бездомному псу отведать его — и смертельная болезнь пойдет гулять по всему Дармштадту.

Гартмут не помнил, что сказал отцу перед тем, как выскочил из дому. Кажется, отец что-то кричал ему вслед. Но Гартмут не остановился. Он бежал по опустевшим вечерним улицам, боясь лишь одного — что не увидит, не найдет гугельхупф в канаве.

Так оно и оказалось. Гугельхупф пропал. Его не было ни в канаве, ни где-либо поблизости. Он пропал.

Гартмут побрел домой. По дороге он решил, что нужно будет посмотреть в библиотеке Берлепша, какой дух принимает на себя обличье двадцатилапого паука. А вдруг это неопасное заболевание? Вдруг какая-нибудь легкая простуда?

И внезапно осознание пришло к Гартмуту. Такой ошеломляющей была эта мысль, что Гартмут остановился посреди дороги.

Никто не находил гугельхупф — никакой нищий не подобрал его, никакой пес не утащил. Страшный кекс исчез. Вот что с ним произошло — он попросту рассеялся. Гартмут не смог бы объяснить, как могла прийти ему эта догадка. Он просто знал, что так оно и произошло.

Гугельхупфы через какое-то время становятся воздухом. Пропадают, превращаются в ничто. Он в ужасе посмотрел на свои руки. Что он такое? Что за странным даром наделил его Создатель! Может, он сумасшедший и все это ему только мстится? Он ошалело покрутил головой, поводил глазами по сторонам. Вон она. Черная стрекоза, вся усеянная острыми загнутыми иголками, сидела неподалеку на столбике ограды. Узкое брюшко ее подрагивало, из него то и дело показывалось тонкое, словно бы осиное жало. Огромные фасетчатые глаза следили за Гартмутом. Дух кори. Стараясь не показать вида, что заметил его, Гартмут перешел улицу и быстро пошел по направлению к дому. Через какое-то время он оглянулся — жуткая стрекоза по-прежнему сидела на ограде, не сделав ни малейшей попытки его преследовать. Значит, не заметила. Он отдышался и пошел быстрее. Нет, он не сумасшедший. Пусть никто не видит духов, только он сам — гугельхупфы реальны, их видят все.

И только у самого дома Гартмут понял, что не почувствовал при виде пакостной стрекозы ни омерзения, ни страха. Он ничего не почувствовал, и сила не выплеснулась из него. А ведь он просто задумался, отвлекся.

На следующий день, внимательно выслушав его, Берлепш сказал:

— Духов, принимающих обличье пауков, несколько дюжин. Например, дух проказы любит прикидываться черным каракуртом. Сколько, ты сказал, было лап у паука, которого ты превратил, — не меньше двадцати? Гм. Такого я что-то не припомню. Иди посмотри в книгах.

И Гартмут в очередной раз поплелся в библиотеку. Описание двадцатилапового паука обнаружилось в одном из китайских свитков. Гартмут позвал барона. Паук оказался духом дифтерии. На деле у него было не двадцать лап, а тридцать две. Это было одно из самых страшных порождений мира болезнетворных сущностей, особенно опасное для детей.

— Сколько таких пауков ты видел в госпитале? — спросил Берлепш.

Гартмут покачал головой. Он видел только одного.

— Я знаю, что происходит с гугельхупфами, — неожиданно для самого себя произнес он. — Они просто исчезают через какое-то время.

Барон смотрел на него. Лицо его было неподвижно. Глядя на это лицо, Гартмут уныло подумал: «Зачем, ну зачем я ему об этом сказал?»

— Знаю, — вдруг сказал барон. — Первые я попытался сжечь в печи. До какого-то момента они горели и обугливались, а потом просто пропали. Я не заметил их исчезновения, поэтому сунул в печь и следующие. Но на этот раз они исчезли прямо на моих глазах — просто исчезли, даже пламя в печи не дрогнуло. Я думал, что они пропадают от огненного жара, и исправно совал их в печь. Но однажды их накопилось у меня слишком много, я не успел их сжечь, а когда пришел за ними, оказалось, что их уже нет. Исчезли бесследно.

— Почему вы не сказали об этом мне? — воскликнул мальчик.

— Это обнаружилось недавно. Я хотел уделить этому любопытному феномену больше внимания, но отвлекся на другие неотложные дела. Пожалуй, сейчас, когда ты пришел к тем же результатам, самое время изучить это явление подробнее. Мы можем даже провести эксперимент.

— Получить гугельхупф и измерить время его существования? — догадался Гартмут.

— Да. Вообще этими гугельхупфами стоит заняться. Можешь сделать один завтра?

— Да, господин барон. Мне найти духа дифтерии?

— Нет-нет, вовсе необязательно. Найди любого. Конечно, у каждого гугельхупфа свое время исчезновения в зависимости от того, из какого духа он сделан. Но это мы установим потом. Пока же давай убедимся в том, что они вообще исчезают и что от них ничего не остается. В этом я сомневаюсь, понимаешь? Уж больно странный механизм здесь задействован. Вполне вероятно, что после исчезновения нематериальной сущности, преосуществленной в материю, здесь, в материальном мире, остается нечто материальное. В этом случае мы сможем установить, что именно здесь остается и чем является этот физический остаток. Возможно, это будет некая пыль, прах, персть — квинтэссенция болезнетворности, убийственный песок, одна крупица которого способна заразить целый город холерой, чахоткой, чумой в самой агрессивной форме. О, это будет открытием огромной важности!

Барон был весьма возбужден, глаз его вращался.

— А если нет? — спросил Гартмут. — Что если они исчезают без остатка?

Барон дико взглянул на него. Было видно, что он уже целиком во власти своих грез и вопрос Гартмута спустил его на землю.

— Если нет. — пробормотал он и скривился. — Если нет, значит нет. В любом случае изучение гугельхупфов необходимо начать немедленно.

— Господин барон!

— Что еще?

— Я просто хотел спросить. А как же с накоплением силы? Ведь если нужно делать духов, я буду ее тратить.

— Хм. Да, действительно.

— Как же быть, господин барон?

— Как быть? Очень просто. Сделай парочку гугельхупфов для опытов, а потом посмотрим.

Естественно, вышло так, что двух гугельхупфов не хватило для того, чтобы рассчитать точное время их существования. Один, сделанный из духа краснухи, пропал прямо в руках Гартмута, когда он тащил его в дом барона. Духи в тот день словно попрятались, Гартмут не нашел ни одного на рынке и возле госпиталя, поэтому пришлось искать на улицах. Возле одного дома, во дворе, играли дети. Домик был небольшой, с аккуратным палисадником, и на дорожке, ведущей от ворот к дворику, Гартмут увидел огромного алого слизня, неторопливо ползущего по направлению к играющим детям. Гартмут узнал его — точно такой слизень, вплоть до оттенка цвета, был изображен в китайском свитке. Там было сказано, что пол духа краснухи легко разобрать по цвету: духи мужского пола принимают обличие алого слизня, а духи женского пола — синего, но и те, и другие равно опасны для детей.

В следующую минуту на дорожке вместо слизня появился большой гугельхупф, а дети перестали играть и, разинув рты, глазели на ароматное лакомство. Подойти ближе они не успели — Гартмут быстро открыл дверку в ограде, прошел по дорожке к гугельхупфу, молча схватил его и бросился домой. Однако идти было далеко, и минут через двадцать гугельхупф неожиданно исчез, испарился прямо из рук Гартмута. Пришлось отправиться на поиски нового духа, и вот что удивительно — его Гартмут обнаружил в том же палисаднике, снова оказавшись на этом месте после того, как безуспешно прошел несколько улиц. Теперь к играющим детям, высоко подняв рогатую голову, полз синий слизень. Двигался он быстро, рывками. Дети играли в прятки. Один мальчик лет пяти отбежал в сторону и теперь прятался за кустом. Слизень подполз к нему уже совсем близко. Синее скользкое тело переливалось, шевелились рога на безглазой пульсирующей голове. Миг — и рядом с мальчиком, притаившимся за кустом, с хлопком возник черный гугельхупф, большой и ноздреватый, как валун. Мальчуган с испуганным криком выскочил из-за куста и побежал к остальным детям. Гартмут не стал ждать, когда дети приблизятся к гугельхупфу. Так же быстро он подбежал, схватил его и понесся к дому.

Этот гугельхупф Берлепш увидеть успел. Но, едва Гартмут переступил порог, гугельхупф в его руках беззвучно и бесследно пропал. Они с бароном растерянно посмотрели друг на друга. Молчание прервал Берлепш.

— Придется тебе наделать еще, — мрачно произнес он, отводя взгляд от Гартмута. — Сможешь?

— Смогу, господин барон. А. я не растрачу свою силу?

— Не растратишь, не растратишь, — ворчливо отозвался Берлепш. — В тебе этой силы на сорок человек.

Следующие месяцы Гартмут стал бывать у барона почти каждый день. Они с увлечением работали: Гартмут доставлял гугельхупфы, Берлепш с помощью измерительных устройств определял время их существования. Конечно, основная работа выпала на долю Гартмута: в поисках вредных духов он кружил по всему городу, бывал в больницах, на рынках, кладбищах, скотобойнях. Со временем он научился контролировать приступы омерзения и теперь умел вызывать их искусственно, просто при взгляде на того или иного духа. Теперь и дня не проходило, чтобы он не избавил город от очередного зловредного слизня, или змеи, или червя, или черепахи, или скарабея, или жабы.

Сформулированная Берлепшем теория вскоре подтвердилась: время существования гугельхупфов напрямую зависело от исходного материала. Так, гугельхупф, полученный из духа краснухи, существовал двадцать три минуты; из духа дизентерии — сорок девять; из духа оспы — пятьдесят две; из духа чахотки — два часа тридцать одну минуту; из духа холеры — пять часов одиннадцать минут. Чем серьезнее была болезнь, тем дольше существовал кекс, сотворенный из ее духа-возбудителя.

Другое направление исследований составили опыты по выявлению твердого остатка после исчезновения гугельхупфов. Но здесь результаты были однородны — все гугельхупфы вне зависимости от того, из какого духа они были получены, пропадали без остатка. После них не оставалось ни крошки, ни крупинки, ни даже запаха. Это было необъяснимо, невероятно — но Берлепш и Гартмут уже привыкли к самой мысли, что из нематериальной сущности получается вполне материальный сладкий кекс, и уже ничему не удивлялись.

Через полгода барон показал Гартмуту рукопись — первый европейский каталог болезнетворных духов с подробным их описанием и иллюстрациями. Берлепш оказался неплохим рисовальщиком — со слов Гартмута он сделал хорошие иллюстрации, изобразив призрачную фауну во всем ее разнообразии. Гартмут рассматривал иллюстрации и искренне восхищался: Берлепшу удались даже те существа, которых сам Гартмут мог описать весьма приблизительно, потому что видел всего несколько мгновений перед тем, как они превращались в гугельхупф.

Нарисовал Берлепш и сложную таблицу, в которой разметил сроки существования гугельхупфов по видам духов. Однако было решено в каталог эту таблицу пока не включать: явление трансмутации болезнетворного духа в гугельхупф Берлепш хотел описать в другой книге и собирался провести серию экспериментов. И Гартмут, конечно, дал свое согласие на участие в них.

Еще через полгода «Иллюстрированный каталог духов, вызывающих различные болезни человека и животных» вышел в Лейпциге. Гартмуту на титульной странице была высказана искренняя благодарность за помощь в подготовке книги. Каталог наделал немало шуму, барона начали приглашать на различные спиритические съезды по всей Европе. Особенно популярен он стал у лондонских спиритов. Гартмут тем временем продолжал учебу и стал подумывать о том, в какой университет поступить.

Однажды барон показал ему письмо из Вольштейна, от некоего Роберта Коха, доктора медицины.

— Ты только посмотри, что он пишет! — орал Берлепш, потрясая бумагой. Зрячий глаз его вращался, незрячий мертво и страшно пялился. — «Результаты моих многолетних опытов неопровержимо доказывают, что сибирская язва вызывается микробным возбудителем, Bacillus anthracis, выделенным мною в лабораторных условиях и изученным с помощью микроскопа. С подробными результатами моих экспериментов и описанием биологического цикла изученной бактерии вы можете ознакомиться в статье, только что опубликованной в университете Бреслау. Не приходится сомневаться, что причиной заболевания является именно бактерия Bacillus anthracis, а не дух сибирской язвы в виде „трупного опарыша угольно-черного цвета, вооруженного двумя удлиненными клешнями”, как указано в издании: фон Берлепш К. Г. „Иллюстрированный каталог духов, вызывающих различные болезни человека и животных”. Лейпциг, Эрнст Вундерлих Ферлаг, 1877, стр. 57. Данное утверждение является антинаучным и может быть с легкостью опровергнуто результатами лабораторных экспериментов». Гляди, он приглашает меня на диспут, этот заштатный лекаришка из польской глубинки!

— Вы будете ему отвечать? — спросил Гартмут, когда Берлепш немного остыл.

Тот вытаращил на него глаз, и Гартмут уже пожалел о том, что задал вопрос. Но барон ответил почти спокойно:

— Ученые тупы и косны, они признают лишь общепринятое. Тот прибор, с помощью которого можно разглядеть обитателей мира духов, еще предстоит изобрести. Поэтому в качестве доказательств мне нечего предъявить господину доктору медицины Коху. Пока нечего. Что ты решил насчет университета?

Гартмут смутился. Два дня назад он заикнулся о том, что хочет поступать в университет, но барон как будто его не расслышал. Теперь оказывается, что очень даже расслышал.

— Я. еще думаю. Это ведь еще нескоро.

— Ты начал думать вовремя. Тебе уже тринадцать. Чем раньше ты определишься со своей будущей специальностью, тем лучше. То, что преподают в университетах, конечно, не является истинным знанием. — Он сморщился. — Но университет дает навык систематизации, это весьма пригодится тебе в дальнейшем. Я вижу в тебе способности к языкам. Они могут быть неплохим приложением к твоему дару. Восточные языки — китайский, персидский.

— Я думал о персидском.

— О, разумеется! Столько эпидемий чумы, сколько происходит каждый год в Персии, не случается и в Китае. Эта страна — настоящий заповедник моровых дев. В Тюбингенском университете преподает восточные языки мой хороший знакомый, профессор фон Рот, очень авторитетный ученый, автор трудов по индийскому, персидскому и прочим восточным языкам. Я могу рекомендовать тебя.

— Буду весьма признателен, господин барон!

— Пустяки, пустяки. Это самое меньшее, что я могу сделать.

Из-за возросшей занятости барона и его участившихся отлучек эксперименты на время прекратились. Берлепш строго наказал Гартмуту «держать силу при себе». Хотя он прямо не говорил об этом Гартмуту, тот уже и сам начал замечать творящиеся вокруг странные вещи. Если раньше духи почти не замечали его присутствия и до самого последнего момента не успевали проявить агрессию по отношению к нему, сейчас он все чаще и чаще подвергался внезапным нападениям. Причем нападали на него создания, которых он привык считать неразумными и даже бесчувственными, — разные безглазые черви, жирные малоподвижные личинки, черные мотыльки с крохотными головами, но вооруженные громадными когтями. Под воздействием некой воли они словно проснулись, поняли, что им грозит опасность, и принялись искать, откуда она исходит. Теперь Гартмуту в любое время суток приходилось быть начеку — в самом неподходящем месте на него могло налететь и просто свалиться сверху, с ветки или подоконника, какое-нибудь призрачное создание, и несколько раз он едва успел защититься. Однажды прямо на школьном дворе откуда-то внезапно набежал лохматый красный таракан и едва не уколол Гартмута тонким острым хоботком. К веселому изумлению школьников, Гартмут бросился бежать. На его счастье, таракан не отличался быстротой, он топал далеко позади, как пьяный сторож, и, дождавшись за углом, Гартмут превратил его в неизбежный гугельхупф, который растворился в воздухе уже через пять минут.

Так Гартмут удостоверился в том, что его обнаружили.

Он не испугался. К этому времени он уже научился не бояться злобных, но бессмысленных духов, у него появилась уверенность в себе и даже некоторая дерзость. Он не испытал чувства страха, даже когда Берлепш сказал ему, что не существует заклятия, защищающего дом от болезнетворных духовных сущностей. Ведь они имеют любопытную особенность — у них нет имен. Это самые простые и самые многочисленные создания в демонской иерархии. Обычные защитные заговоры против них бессильны: они защищают от конкретных духов, а не от целого легиона безымянных тварей, каждая из которых вызывает определенный недуг. Поэтому Гартмут в основном полагался на собственную обострившуюся интуицию: приближение духа он мог уже чувствовать по покалыванию в кончиках пальцев. Пока он успешно отбивал все атаки, и вскоре они прекратились так же неожиданно, как и начались.

Когда Гартмут рассказал об этом Берлепшу, тот видимо встревожился. После долгой паузы он произнес:

— Уже несколько недель духи-наставники предупреждают нас об опасности. Их послания довольно туманны, но мы уверены — опасность грозит правящему дому. До сего времени ты искал духов там, где толпятся люди и скапливаются нечистоты. Сегодня же иди к герцогскому дворцу. Внутрь тебя, конечно, не пустит охрана, поэтому походи вокруг и погляди. Внимательно погляди и запомни, сколько и каких духов увидишь. Это крайне важно.

Его нервозность передалась Гартмуту: на Луизенплац, к герцогскому дворцу, он спешил, словно на урок.

Стоял ноябрь 1878 года. День выдался холодный. Сыпал мелкий, но плотный дождь, деревья, растерявшие всю листву, выглядели сиротливыми и бедными. Брусчатка на площади Луизенплац была такой скользкой, словно ее натерли мылом. В сером тумане терялась верхушка Длинного Людвига — тридцатиметровой колонны в центре площади, увенчанной бронзовой фигурой герцога Людвига I, даровавшего Гессену конституцию. За пеленой дождя виднелась громада герцогского дворца — комплекс величественных зданий со стройными рядами прямоугольных окон и покатыми черепичными крышами. Людей на площади почти не было — гуляющие толпы рассеялись под дождем и порывистым ветром.

Гартмут возвратился в дом барона примерно через два часа.

— Весь дворец в дифтерийных пауках, — возбужденно докладывал он. — Ползают снаружи по стенам и окнам, вбегают и выбегают из дверей. Никогда не видел столько сразу. Представляю, сколько их во дворце!

Берлепш судорожно сглотнул.

— Нас предупреждали, — произнес он. — Духи-наставники никогда не ошибаются. Необходимо действовать. Гартмут, готовься — думаю, ты скоро понадобишься.

Тем же вечером после ужина барон неожиданно появился в их доме. Отец вышел к нему сам, и они долго говорили. Затем отец вызвал Гартмута.

Гельмут Шоске выглядел сникшим и жалким. У дверей, опираясь на трость, стоял барон — смотрел на Гартмута пристально, испытующе.

— Сын, — произнес старший Шоске дрожащим голосом, — ты отправляешься с господином бароном во дворец. Произошло нечто ужасное. Господин барон все рассказал мне, нельзя терять ни минуты. Ступай тотчас же. И ради всего святого — будь осторожен.

Трясущейся рукой он перекрестил остолбеневшего Гартмута.

— Пойдем же, — раздался от дверей голос Берлепша.

По дороге, предупреждая вопросы мальчика, барон отрывисто произнес:

— В семье великого герцога дифтерия. Приглашены лучшие медики, но недуг развивается в самой тяжелой форме. Младшая дочь его королевского высочества герцога, Мария, совсем плоха.

— Больны. все? — выговорил Гартмут.

— Вся семья. Его королевское высочество Людвиг тоже болен. Только ее королевское высочество герцогиня Алиса здорова. но это ничего не значит, раз весь дворец кишит. как ты сказал.

— Да, — уверенно сказал Гартмут. — Их там тысячи, снаружи. А уж внутри.

Они быстро шагали по улице. Барон держал огромный зонт, по которому барабанил дождь, ставший проливным.

— Гартмут, — задыхаясь проговорил барон, — я рассказал про тебя ее королевскому высочеству. Тебя ожидают, более того, тебя ждут с нетерпением. Сегодня понадобится вся твоя сила. все, что накопил. — Неожиданно он остановился посреди дороги. — Гартмут! Сможешь ли ты? В его голосе прозвучало отчаяние.

Мальчик смотрел на барона. Никогда еще не видел он своего наставника таким взволнованным. Ему хотелось дать твердый и определенный ответ, но уверенности он не чувствовал.

— Я все сделаю, — проговорил он сбивчиво и торопливо. — Все, что смогу.

Берлепш заглянул ему в глаза, кивнул.

— Пойдем же скорее!

Но когда их пропустили во дворец, великий страх объял Гартмута. Зала, в которой им было приказано ждать, была обширна и пуста, только ослепительно сверкали люстры, сиял начищенный паркет, переливались позолоченные рамы пышных портретов по стенам. Барон огляделся.

— Что ты видишь? — вполголоса спросил он.

Гартмут ответил, и голос его дрожал:

— Все углы затканы паутиной. Под потолком, на портретах, в простенках и на люстрах — везде паутина. Пауков не видно, но они здесь, сидят в своей паутине. Я чувствую их. Они обосновались здесь надолго. Кого мы здесь ждем, господин барон?

— Я попросил провести нас наверх, к комнатам принцесс.

— Нет! Нет! — пронзительно закричал Гартмут, и голос его разнесся по всей зале. — Они ждут нас там! Их много, они ждут!

В залу вошел камердинер:

— Господа, следуйте за мной.

Барон повернулся к дрожащему Гартмуту.

— В чем дело? — спросил он отрывисто.

Гартмута трясло. В ужасе он глядел на то, как тускло-жемчужная паутина тихонько колышется, словно скрывающиеся за ней призрачные твари решают, нападать ли на незваных пришельцев или еще подождать.

— Уйдемте, господин барон! — молил он. — Уже поздно, поздно!

— Поздно? — нахмурился Берлепш. — Сейчас только восемь вечера.

— Господа, пройдемте наверх, — решительно произнес камердинер, прервав Гартмута.

Тот был почти в беспамятстве от страха. Берлепш взял его крепкой рукой повыше локтя, повел.

— Уйдемте, уйдемте, господин барон! — повторял мальчик, чуть не плача.

Они прошли из залы к широкой лестнице. Ее тоже обвевала тонкая

призрачная паутина, длинные нити тянулись наверх, к детским комнатам. Стали подниматься, камердинер впереди.

Наверху лестницы, при входе в домашние покои, их встретил лейб-медик Карл Айгенбродт, седой, с умным ироничным лицом. Вид у него был усталый.

— Простите, господа, — негромко, но твердо заявил он, — но в герцогские покои я вас допустить не могу. Инфекция в самом разгаре, а во дворце и так слишком много прислуги, чтобы объявить полноценный карантин.

— Но нас ожидает ее королевское высочество! — возразил Берлепш.

— Увы! — строго произнес доктор Айгенбродт. — Увы, барон, ничего сделать не могу, и по двум причинам. Как я уже сказал, данная форма дифтерии крайне контагиозна, и я не дам разносить ее по городу. Кроме того, у всех детей сильный жар, некоторые в беспамятстве.

— Младшая? — уронил Берлепш.

Доктор Айгенбродт покачал головой. Повисло молчание.

Вдруг заговорил Гартмут.

— Господин барон, — произнес он странным протяжным голосом, — я говорил вам, что уже слишком поздно. Они пробрались внутрь. Я не могу их изгнать, они уже нанесли вред.

Доктор Айгенбродт с юмором посмотрел на него.

— Боюсь, юноша прав, — сказал он. — Отправляйтесь-ка домой, барон. Если наука здесь бессильна, то будет бессильна и. лженаука. Боюсь, ваши фокусы сегодня придутся, простите за каламбур, не ко двору.

Но Берлепш еще колебался.

И в это время рядом с доктором Айгенбродтом появилась девочка лет шести, босая, в ночной рубашке. Волосы ее были распущены, глаза неестественно блестели, лицо раскраснелось.

Увидев ее, доктор бросился к ней:

— Ваше высочество! Вам нельзя вставать!

Берлепш торопливо поклонился. Но принцесса смотрела не на него и не на доктора Айгенбродта. Своими блестящими глазами она неотрывно смотрела на Гартмута.

— Ты тоже видишь их? — спросила она спокойно и обвела вокруг рукой. — Их так много, правда?

Гартмут медленно кивнул.

— Они пришли убить нас, да? — продолжала она. — Меня, и папу, и маму, и сестренок, и братика? Да? Я это знаю, я чувствую. Смотри, как их много! — Она повела рукой, а страшная светящаяся паутина над ними тихонько шевелилась.

Вдруг на ступеньке у ее ноги из ниоткуда появился большой гугельхупф. Доктор Айгенбродт в удивлении воззрился на него. В воздухе разлился изумительный аромат сдобы.

Девочка тоже бросила на гугельхупф изумленный взгляд.

— О! Как ты это делаешь? Ты превратил этого паучка в гугельхупф, совсем как волшебник! Пожалуйста, преврати их всех, их так много!

— Он хотел броситься на вас, — поспешно объяснил Берлепш, выступая вперед.

Доктор Айгенбродт укоризненно посмотрел на него.

— Барон, вам не кажется, что обстановка не располагает к этим фокусам? Психика девочки совсем расшатана сильнейшим жаром. Принцесса, право, вам пора в постель!

Но маленькая принцесса не желала уходить.

— Как тебя зовут? — спросила она, не отрывая горячечного взгляда от мальчика.

— Гартмут, — медленно ответил тот. — Гартмут Шоске.

— Пожалуйста, избавь нас от них, Гартмут, — своим странным спокойным голоском сказала она. — Ты же можешь!

Тут колени ее подломились, и она, всхлипнув, упала на руки доктора Айгенбродта. Тот в отчаянии глянул на них.

— Прошу вас, уйдите!

— Но что мне сказать его королевскому высочеству? — негодующе воскликнул Берлепш.

— Ради всего святого, барон! — сердито сказал доктор. Вдвоем с камердинером они подняли впавшую в беспамятство принцессу. — Скажите, что я вас прогнал! Да-да, так и скажите! Потому что это мой врачебный долг — охранять здоровье моих пациентов не только от болезней, но и от зловредных шарлатанов!

На воздухе Гартмут пришел в себя. Только что происшедшее начало казаться ему полузабытым сновидением, он словно наблюдал за всем со стороны и не помнил ни слов своих, ни поступков. Но рядом шагал Берлепш и по просьбе Гартмута неохотно, но весьма точно пересказал ему все, что случилось только что. Очень хорошо запомнил Гартмут девочку, которая видела то же, что и он.

— Кто она? — спросил он у Берлепша.

— Принцесса Аликс, — ответил тот. — В семье ее считают немного странной, но у нее просто задатки хорошего медиума.

— Она видела их!

— Да. Сильный жар обострил восприятие и наделил ее духопрозрением. Признаюсь, поработать с ней было бы интересно. Что с тобой? Тебе плохо?

— Ноги совсем слабые, — пожаловался мальчик.

Барон подхватил его под руку.

— Не заболел бы ты, — пробормотал он с тревогой.

— Нет, господин барон, — произнес Гартмут. — Ни один меня не укусил, да я бы и не дал к себе подобраться. Просто. мне было очень страшно. Ах, если бы вы только видели! Весь дворец заткан паутиной. Их там тысячи!

— Да-да, — пробормотал барон, поддерживая его. — Осторожно, не ступи в лужу. Осторожно, мой мальчик.

И действительно, Гартмут не заболел, но проспал после этого происшествия почти целые сутки. Проснувшись, он узнал от зашедшего Берлепша, что во дворец никого не пускают. О состоянии здоровья герцогской семьи ничего невозможно было узнать. Двор закрылся от внешнего мира до середины декабря, когда город был потрясен вестью о кончине великой герцогини Алисы и скрывавшейся до этого времени смертью младшей ее дочери Марии, происшедшей в ночь на 14 ноября — именно тогда Гартмут и барон Берлепш были во дворце. По заключению врачей, герцогиня подхватила инфекцию, когда, вопреки совету медиков, не выдержала и поцеловала еще не полностью оправившегося от дифтерии сына Эрнеста, который безутешно рыдал при вести о смерти своей сестренки — ведь герцогиня несколько недель держала ужасную весть втайне от больных детей.

Но барон был иного мнения.

— Они одолели ее, — говорил он уверенно. — Ее королевское высочество герцогиня обладала сильнейшим энергетическим полем, наделявшим ее замечательной витальностью. Но это поле было подорвано страданиями и скорбью при виде болеющих и гибнущих детей, так что эта чудесная женщина в конце концов открылась для происков отвратительных болезнетворных сущностей. Она была самой сильной в этой семье, и они подобрались к ней, сначала заразив ее детей. Не так уж они и безмозглы, как ты о них думаешь.

— Им нужна была только герцогская семья, — сказал Гартмут. — Никто из шестидесяти человек, живущих во дворце, не заболел.

— Да, — сказал Берлепш. — И это явный знак. Теперь они говорят тебе не обинуясь — мы без труда овладели семьей твоего господина. Королевская кровь для нас не преграда, как не преграда и твои способности. Ты ничего не можешь сделать. Мы всесильны.

— Я ничего не смог сделать, — уныло подтвердил мальчик.

— Ты можешь многое, — с нажимом произнес Берлепш. — Ты можешь такое, чего не может никто на свете. И они это знают. Ты страшен им потому, что ты их видишь и можешь уничтожить еще до того, как они проникают в чье-либо тело. Но ты еще не окреп, тебя можно еще победить. И они пытаются воздействовать на тебя — то напрямую, то опосредованно.

— Что же мне делать?

— Мне казалось, ты уже выбрал свой путь. Не поддавайся. Борись. В первом столкновении ты уже победил, они отступили. А семья герцога. что ж, твоей вины здесь нет. Тебя призвали слишком поздно, хотя я давно предупреждал двор через свои каналы о грядущей опасности. Тебе же визит во дворец не принес ничего, кроме пользы. Ты впервые увидел врага во всей его мощи. Ты не побоялся ударить и нанес ему урон прямо в его логове — и враг не смог или не захотел ударить тебя в ответ. И еще — тебя запомнила принцесса. Она странная девочка, но я вижу в ней большие задатки. Она не забудет тебя, и ты помни об этой встрече.

Прошел еще месяц, и в январе все газеты запестрили словом Wetljanka. Барон ходил довольный, он даже напевал что-то себе под нос. Откуда-то он выудил большую карту и расстелил на столе в библиотеке.

— Смотри, — ткнул он пальцем, — вот это река Волга, самая большая река России. Вот отсюда, с Каспийского моря, куда впадает Волга, начинается древний торговый путь, связывающий Азию с Европой. За последние десятилетия русские проделали огромную работу и соединили Волгу с Невой посредством каналов. Таким образом, вся европейская часть России теперь напрямую соединена с Востоком. Из Персии и прочих восточных стран в России ежедневно приходят огромные караваны судов. Теперь ты понимаешь, почему чума вспыхнула именно в Wetljanka? Это не первая чума на Волге — и далеко, далеко не последняя. Ну, ты доволен?

— Чем? — не понял Гартмут.

— Как чем? В ближайшие годы тебе с твоим уникальным даром есть чем заняться. Когда о тебе узнают, тебя станут рвать на куски, лишь бы заполучить к себе. Возможно, именно тебе выпадет судьба избавить мир от чумы и даже — кто знает! — от многих других болезней. И ты еще не рад?

— Нет, — тихо ответил мальчик.

— Почему? — резко спросил барон, нахмурившись.

— Я не знаю, — покачал головой Гартмут.

Его терзали неясные предчувствия. Словно тысячи невидимых злобных глаз были ежедневно, ежеминутно устремлены на него. За ним следили, его боялись. Он не знал, чем это кончится. В школе заметили, что он стал замкнут, чем-то постоянно опечален. А он в тоске следил, как время от времени мимо классных окон пролетают черные нетопыри и огромные игольчатые стрекозы, и чувствовал исходящую от них смертельную ненависть.

Перед летними каникулами он заметил необычайное скопление призрачных тварей у дома барона. На крыше дома теперь постоянно сидела жуткая костлявая птица с мертвыми глазами, похожая на пеликана, сидела неподвижно, словно чего-то ожидая. А по крыльцу ползали мокрицы и черви, всползали на дверь и снова шлепались наземь, точно не решаясь проникнуть внутрь. Да и сам барон за последние месяцы резко сдал. Левая нога совсем отказалась служить ему, и он теперь по большей части сидел в глубоком кресле в библиотеке, погрузившись в свои книги. Он исхудал, его стала мучать дрожь в руках. Что-то неумолимо подтачивало его здоровье, и он знал об этом.

Когда Гартмут рассказал ему о необычайном поведении духов, Берлепш только усмехнулся.

— Кто-то в меня уже пролез, — с обычной своей прямотой заметил он. — Хотя я наложил кое-какие магические затворы. Этого следовало ожидать, — добавил он, глядя, как сник Гартмут при его словах. — А ты что же, думал, что тебя это не коснется? Нет-нет, они просто нащупывают твое больное место.

— Что-то мне совсем худо, — сказал он на следующий день, когда Гартмут снова зашел к нему. — Подтачивает меня какой-то червь. Ну что, как там? Много их?

Мальчик кивнул. К дому барона сползались уже не безмозглые черви и мокрицы, — сейчас сюда стягивались основные силы — разумные и злобные лисы, лемуры, нетопыри. Длинные черные змеи извивались на крыльце.

Барон, впрочем, на этой последней черте не терял чувства юмора.

— Надо мне поставить итоговый опыт — попить чай с твоим гугельхупфом. Не сомневаюсь, он превосходен на вкус. Съем кусочек и стану записывать ощущения, пока не сыграю в ящик.

— Я пойду и превращу их, — вскочил Гартмут.

— Не стоит, малыш, — удержал его за руку Берлепш. — Не трать силу. Другие набегут. Главное не они, главное — то, что уже заползло в меня и теперь гложет изнутри. Ну все, иди домой, а то отец тебя хватится.

— Я зайду завтра!

— Заходи, заходи, милый. Всегда рад тебя видеть.

Назавтра после школы Гартмут зашел к барону. Подходя к дому, он заметил, что призрачной птицы на крыше нет. На стук и звонки никто не открыл. Это тоже было странно, и Гартмут встревожился. Видимо, лакей отправился за покупками, а Берлепш в последнее время не мог вставать без посторонней помощи. Перелезши через каменный забор, он пробрался в дом через заднюю дверь.

Барона он нашел в библиотеке. Тот лежал на спине возле стола. Лицо его было безмятежно, глаза закрыты. Правая рука выброшена в сторону, подле валялась трость.

В изголовье тела сидела огромная оранжевая жаба. У правого плеча, словно статуэтка, застыл черный лемур с огромными бледными глазами. У левого плеча скалилась страшная лисица с птичьими лапами. На груди барона свилась кольцами скользкая черная змея.

Страх и отвращение были настолько сильны, что все четыре духа с глухим фукающим звуком одновременно превратились в гугельхупфы.

Шатаясь, Гартмут добрался до стола. Идти он не мог — силы покинули его разом и, видимо, надолго. Нужно было дождаться лакея и сообща вызвать полицию.

Но на этом испытание для него не кончилось: в комнату снаружи стали проникать другие духи. Здесь были самые омерзительные формы, самые чудовищные обличья. Они сползались словно на праздник, толкались, спешили занять место у мертвого тела барона.

И Гартмут не мог уже сдерживаться. Раз за разом, раз за разом приступы омерзения и страха, страха и омерзения овладевали им, и гугельхупфы начали заполнять комнату. Наконец Гартмут почти ползком покинул дом. На улице, собравшись с силами, он встал на ноги и побрел домой. Несмотря на страшную слабость, перед уходом он успел заметить на столе мятый клочок бумаги с нацарапанными словами:

«Ты уже достаточно силен. Иди и ищи свою моровую деву».

Барон Карл Готлиб фон Берлепш лежал, обложенный черными гугельхупфами, словно траурными венками. Тело через пару часов после ухода Гартмута обнаружил лакей, вернувшийся с рынка.

К тому моменту гугельхупфы уже исчезли.

ГЛАВА IV

Смерть барона потрясла Гартмута, но не настолько, чтобы бросить занятия и удариться в безутешную скорбь. Довольно скоро Гартмут осознал, что опека Берлепша, его наставления начинали уже раздражать его. Он действительно стал силен, но сам не осознавал того. Жажда деятельности овладела им, точно с пути его исчезло какое-то значительное препятствие. Ему казалось, что только теперь он впервые смог взглянуть на мир открытыми глазами. Он и раньше учился с легкостью, не прикладывая усилий, знания сами укладывались у него в голове, — а теперь он набросился на науки с невиданным аппетитом.

Между тем отец его день ото дня становился все печальнее. Однажды он признался за ужином, что не перестает скорбеть о друге их семьи, покойном господине бароне фон Берлепше. Слова его и тон были такими унылыми, что Гартмут прекратил есть и вгляделся в него. Отец сидел напротив, сгорбленный и маленький. К еде он так и не притронулся. Гартмут смотрел на него и постепенно прозревал.

— Ты жалеешь о том, что он так и не представил меня ко двору? — тихо спросил он.

Отец вздрогнул, но отнекиваться не стал.

— Да, — вздохнул он. — Его королевское высочество хорошо знал господина барона, и все могло сложиться так удачно.

— Я познакомился с принцессой Аликс. Правда, она может этого и не помнить.

— Вот видишь. Мы упустили свой шанс.

Казалось, ничто не могло вывести старшего Шоске из этого подавленного состояния. Он словно потерял родного сына. Даже по умершей своей жене он не скорбел так сильно.

— Как жаль, что мы не успели познакомиться поближе, — вздыхал он. — Барон фон Берлепш был такой интересный человек!

По чести сказать, Гартмут порядочно устал от этого каждодневного нытья. Но когда его терпение готово было уже лопнуть, отец вдруг переключился на другое. Он вспомнил, зачем сына вызывали во дворец. Снова и снова заставлял он Гартмута пересказывать в подробностях, кто присутствовал при встрече с маленькой принцессой и что произошло потом.

— Значит, сам лейб-медик доктор Айгенбродт не справился, — удовлетворенно заключил он. — А ты — раз! — и превратил того паука в гугельхупф.

— Я бы тоже не справился, — угрюмо сказал Гартмут. — Знаешь, сколько их там было?

— Ничего, — уверенно сказал отец. — Ты бы всех их смог превратить.

Гартмут бросил на него тяжелый взгляд.

— Это невозможно. Я превращаю одного и уже чувствую усталость. А там были тысячи.

Отец его не слушал.

— Кстати, — живо произнес он, что-то вспомнив, — а как ты это делаешь? Ты ведь так и не показал мне.

Гартмут сжался. Он ожидал, что когда-нибудь отец заинтересуется его даром, но вопрос все равно возник внезапно.

— Я. не знаю, — пробормотал он. — Это само происходит.

— Ты должен мне показать! — Глаза отца загорелись. — С этим можно пойти во дворец. Я найду способы!

— Я там уже был, — понуро напомнил Гартмут.

Отец только отмахнулся.

— Тебя никто не видел. Ты должен рассказать об этих духах двору. Кто знает, может, хотя бы лейб-медик прислушается.

— Он их не видит, — напомнил Гартмут. — Он назвал нас шарлатанами.

Но отца было уже не остановить.

— Они здесь есть? — напористо спросил он, обводя рукой комнату. — Эти духи, они сейчас здесь?

Гартмут устало огляделся.

— Нет, в комнате нет.

— А где? Где они тогда?

— Вон, за окном, — показал Гартмут. — На ветке дерева.

— Что? Что там? — возбужденно проговорил отец, повернувшись к окну.

— Оса.

— Оса? Оса?

— Да, оса.

— Обычная оса?

— Нет. Размером с голубя.

Отец задохнулся и замолчал. Он молчал и смотрел на Гартмута большими глазами.

— А что это. за оса? — наконец, выдавил он.

— Это дух паротита.

— Паротита? Паротита? — беспомощно повторил отец.

— Да. Очень ядовитый.

— А что он там делает? Там, на ветке?

— Ждет.

— Кого ждет?

— Какого-нибудь ребенка. Тогда он сможет проникнуть в него и немного пожить в свое удовольствие.

Тут Гартмут позволил себе немного улыбнуться.

— Ты это шутишь, да? — облегченно спросил отец.

— Нет.

После паузы старший Шоске произнес немного недоверчиво:

— И что, ты можешь ее, эту осу, превратить в гугельхупф?

Гартмут тоскливо поглядел за окно. «Красивая», — подумал он. Узкая, хищная, с острым полосатым брюшком. Только вот большая. Пожалуй, даже с ворону величиной. Он собирался уже ответить отцу, что не собирается никого ни во что превращать, как тварь вдруг заметила его и атаковала. Стремительно сорвавшись с ветки, она сквозь закрытое окно влетела в комнату. Гартмут так и не успел попросить Берлепша научить его защитным заклинаниям.

Старший Шоске видел, как сын вдруг вскинул руки и жалобно закричал, — и в тот же миг у их ног из воздуха возник и тяжело шмякнулся о пол большой шоколадный гугельхупф. Огромный кекс возник прямо из воздуха — и аппетитный запах поплыл по комнате.

Гельмут Шоске обалдело уставился на поразительное явление. Потом наклонился и, не обратив внимания на предостерегающие возгласы Гартмута, взял кекс в руки.

— Это гугельхупф, — произнес он, не веря своим глазам. — Откуда ты его взял?

— Опусти его на пол, папа, — услышал он строгий голос сына. — Опусти сейчас же! Это не гугельхупф.

— А что же это? — выговорил отец с удовольствием, вертя кекс в руках и принюхиваясь.

— Это оса, — закричал Гартмут. — Я изменил ее.

— Сынок, — сказал отец, жмурясь, — я пекарь. И пекарями были и мой отец, и дед, и прадед. У нас в семье, как ты знаешь, это наследственное ремесло. Я носом могу определить настоящий гугельхупф. Так вот, такой гугельхупф не смогу испечь даже я. Это королевское лакомство.

— Сейчас же брось! — высоким срывающимся голосом закричал мальчик, и Гельмут Шоске скорее инстинктивно выпустил гугельхупф из рук. Тот повторно шмякнулся о пол, словно ком влажной слежавшейся земли.

Отец и сын смотрели друг на друга.

— Подожди пять минут, — настойчиво сказал Гартмут. — Он исчезнет. Ты это увидишь.

— Как исчезнет?

— Он просто пропадет, вот увидишь.

Отец покачал головой.

— По-моему, Гартмут, из тебя растет настоящий фокусник, — с неприкрытым восхищением произнес он. — Гугельхупф, конечно, пек не ты, потому что пекарь из тебя никудышный. Но ты нашел отличного мастера. Признавайся, кто это. Бауэр? Или Петер Махер?

В ответ гугельхупф беззвучно растворился в воздухе.

Старший Шоске стоял как громом пораженный. Исчезновение произошло прямо на его глазах.

— Что это? — с трудом выговорил он.

— Я же говорил тебе, это был не гугельхупф, — терпеливо произнес Гартмут. — Говорил, что он исчезнет. Вот он и исчез. Они не могут долго существовать и пропадают.

— Совсем? — спросил отец, не отрывая взгляда от того места на полу, где только что лежал гугельхупф.

Гартмут не ответил.

— Но ведь это был настоящий гугельхупф! — произнес его отец, изумленно оглядывая комнату. — Он пахнул как гугельхупф, я держал его в руках!

Гартмут вздохнул и повторил:

— Это был не гугельхупф, папа. Я же говорил тебе.

— А ты можешь создать такой же? — требовательно спросил отец.

— Могу.

— И чтоб он так же исчез?

Гартмут в сомнении взглянул на него.

— Они все исчезают, рано или поздно. И есть их нельзя — они ядовиты.

Он попал в точку.

— В самом деле? — разочарованно спросил отец. — А я уж подумал, что можно было бы их.

— Нет. Их нельзя продавать.

— Но они все равно исчезнут! — с хитрым видом заявил отец.

— Папа! У них просто форма гугельхупфов. Их нельзя продавать людям! А если кто-нибудь отщипнет кусочек по пути домой?

Отец недовольно помолчал, а потом из него вырвалось возмущенное:

— Но почему? Почему у них такая форма?

Похоже, он сдался.

— Не знаю, — покачал головой Гартмут. — Быть может, потому, что я сын пекаря.

Для старшего Шоске это был аргумент неопровержимый. Конечно, во что еще может превращать духов сын пекаря? Не в окорок же. Такое мог сделать только сын мясника. Но долго еще он собирался идти во дворец, чтобы поведать самому великому герцогу о чудесном даре сына. О своем намерении предстать пред очами его королевского высочества он рассказывал друзьям, родственникам, соседям, кухарке Эльзе, посетителям пекарни, и, хотя цели этой встречи он предпочитал в подробностях не раскрывать, постепенно весь город узнал о том, что сыну пекаря Шоске удаются чудесные гугельхупфы, которые обладают целительными свойствами и пропадают из пекарни буквально в мгновение ока, так они хороши. Продолжались эти разговоры несколько месяцев, все это время обрастали разными подробностями, а потому очень многие захотели попробовать чудесные гугельхупфы Гартмута — и это стало для семейства Шоске настоящим испытанием, потому что любители гугельхупфов стали заглядывать в пекарню в часы урочные и неурочные и уходили весьма недовольные, ибо хваленых гугельхупфов в наличии не оказывалось ни в урочные часы, ни в неурочные. Гельмут Шоске уже и сам жалел, что распустил язык, Поначалу он попытался использовать отцовскую власть и стал настаивать, чтобы Гартмут освоил какой-нибудь рецепт приготовления гугельхупфа, куда можно было бы добавить какой-нибудь экзотической пряности — для придания волшебности вкусу кекса.

Однако Гартмут наотрез отказался помогать. Он как раз решил провести несколько экспериментов в духе их совместных с Берлепшем испытаний и был поглощен приготовлениями. Отцовские горести его ничуть не тронули.

— Я же тебя предупреждал, — безучастно бросил он в ответ на упорные настояния отца.

И тот огорчился. Ведь он, Гельмут Шоске, больше не склоняет сына к продаже самоисчезающих гугельхупфов. Ну, допустил нехорошую мысль, ну, ошибся — с кем не бывает? Такая идея пришла бы на ум любому коммерсанту. А что сболтнул на людях — так это от гордости за сына. А ты теперь помоги отцу выпутаться из неловкой ситуации — что же я, зря тебя растил? Но нет, совсем занесся, отбился от рук.

Гельмут Шоске был огорчен.

Но и этого огорчения не заметил юный Гартмут. Он замыслил проверить теорию Берлепша, что получаемые из духов гугельхупфы исключительно токсичны. Замысел этот так его увлек, что он даже получил несколько низких отметок в гимназии, настолько поглотила его эта идея. Причем проверить эту гипотезу на практике мнилось ему задачей настолько легкой, что даже не верилось. Всего-то и нужно было, что получить гугельхупф и скормить его какому-нибудь животному, например, собаке или крысе — и тех, и других было достаточно на городских помойках.

Но вот тут и вставало множество дополнительных вопросов: все ли духи смертельны после превращения в гугельхупф? вызовет ли дух обычной простуды ту же простуду, если съесть полученный из него кекс? или вызванная им простуда будет отличаться особо тяжелым течением и непременно окончится летальным исходом?

Итак, вставала необходимость провести не один, а целый ряд экспериментов, в которых требовалось задействовать гугельхупфы, полученные из разных духов болезней. И в любом случае испытывать гугельхупфы следовало на животных. От мысли, что мерзкий гугельхупф попадет на стол человеку, у Гартмута бежали по спине мурашки.

Но жизнь вскоре сама предложила ему простое и страшное решение.

В гимназии у Гартмута не было близких друзей — он водил дружбу со всеми, кто хотел дружить, но и особо ни с кем не сближался. Он рано понял, что ему как можно дольше нужно казаться таким, как все, ничем не проявляя свой дар. Гартмут даже не предполагал, чем может закончиться внезапное разглашение его способностей, и самая мысль о том, что на него, возможно, будут глазеть, шептаться за его спиной, пугала его до крайности. Однокашники и так уже подметили за ним некоторые странности, но пока это вызывало только беззлобные шутки — выручала Гартмута его репутация славного малого, всегда готового помочь, веселого и безотказного товарища по играм. Но были в классе и мальчики, с которыми Гартмут приятельствовал охотнее других, — таков был Вилли Майнерт, худенький, смешливый, темноволосый, проявлявший большие способности к математике. Гартмут помогал ему по греческому в обмен на помощь Вилли в решении задачек. Отец и старший брат Вилли были железнодорожными инженерами, это была хорошая дружная семья, в их доме Гартмут любил бывать. Видно было, что и застенчивый Вилли Майнерт тянется к Гартмуту, расцветает в его присутствии. Почти каждый день они возвращались из школы вместе — дом Вилли был Гартмуту по пути.

Однажды на перемене Гартмут подошел к Вилли — тот устроился на широком удобном подоконнике и грыз яблоко. Гартмут хотел задать какой-то вопрос, но внезапно дар речи у него пропал: на плечо Вилли тихо опустилась похожая на крылатого муравья тварь размером с ладонь и прицелилась ему в шею острыми кривыми жвалами. Реакция Гартмута была спонтанной, он даже не почувствовал привычных страха и отвращения, — а рядом с Вилли уже лежал аппетитный коричневый гугельхупф.

Вилли тихо ахнул от восхищения и, не успел Гартмут ничего предпринять, отщипнул от гугельхупфа кусочек и с улыбкой отправил его в рот.

— М-м, вкусно! — произнес он. Но его улыбка быстро исчезла, когда он увидел лицо Гартмута. — Ты чего?

— Не ешь! — закричал Гартмут, подскочив и тряся его за воротник.

Вилли возмущенно отбивался.

— Ты что, совсем, что ли? Почему не ешь? Он же твой!

Гартмут задохнулся.

— Он не мой! Он…

Он замолчал, но воротника Вилли не отпустил. Тот с силой вырвался.

— Дурак! — спокойно сказал он. — Забирай свой кекс, жадюга.

Гартмуту стало так обидно, что из глаз его чуть не брызнули слезы. Он схватил гугельхупф, развернулся и ушел.

Домой он возвращался один. Гугельхупф исчез почти сразу же после того, как он взял его в руки. Обида тоже пропала. Он пытался осмыслить происшедшее, но у него плохо получалось. Перед глазами стояла милая улыбка Вилли, быстрое движение, каким он отправил кусочек кекса в рот. Как же получилось, что он, Гартмут, не смог проконтролировать свои чувства, как не смог сдержаться? Ведь этот похожий на крылатую муравьиную самку дух, судя по каталогу Берлепша, один из самых безобидных, он вызывает простуду и боли в горле. И Гартмут немного успокоился.

Наутро в школе ему сказали, что Вилли Майнерт умер ночью от внезапного приступа удушья.

С этого дня Гартмут Шоске изменился. Ушел в себя. Все решили, что смерть друга стала для него страшным ударом, что он скорбит по Вилли. Но не только ударом стала для Гартмута эта утрата, но и уроком. Отныне он постоянно вслушивался в себя и в окружающий мир. И уже больше никогда ему не хотелось проверить, как получаемые им гугельхупфы воздействуют на живой организм.

Он не рассказывал об этом случае никому, даже отцу, хотя для того-то этот случай мог бы послужить уроком куда более наглядным. Но Гартмут давно привык к мысли, что люди не поверят ему, даже если он когда-нибудь решится на откровенность. Слишком диким и невероятным казался его дар даже на фоне разных спиритов и ясновидящих, которых так много расплодилось в последние годы.

В какой-то момент к нему пришло ясное и спокойное осознание того, что смерть Вилли — наказание ему, Гартмуту. Кара за дерзкое намерение не внимать предупреждениям и проверить заведомо смертельный яд на живом существе. И что вину за гибель друга ему придется нести всю жизнь. Он не допускал ни единой мысли о своей невиновности. Нет, к тому роковому моменту он многому успел научиться, он умел сдерживать свои эмоции, контролировать страх и отвращение и уж точно никогда бы не испугался какого-то крылатого муравья. Просто он распустился. Дал себе волю, уверился в неуязвимости. Раз за разом прокручивал Гартмут в памяти эту сцену — вот он направляется к подоконнику, Вилли грызет яблоко, на его шее появляется узкая хищная тень. гугельхупф на подоконнике. Вилли беспечно отправляет ядовитую крошку в рот. Беззащитная шея Вилли. У Гартмута всегда было желание уберечь Вилли, небольшого, худенького. Почему же он тогда не подобрал гугельхупф, не смел его с подоконника, не отшвырнул ногой?

Да, духи снова нашли трещинку в его броне — ударив по другу, использовали против Гартмута в качестве оружия его же добросердечие и ротозейство. Но не сумели перебороть их, потому что не кто иной, как славный добродушный Гартмут Шоске, помнил своего друга Вилли Майнерта и год, и многие годы спустя, когда тяжелые кровавые воды двух войн вымыли воспоминания о худеньком темноволосом смешливом мальчике и его внезапной необъяснимой смерти из памяти живущих.

Все последующие годы до окончания гимназии Гартмут учился, с каким-то остервенением вгрызаясь в науки. Он и сам не замечал, как взрослеет, — лишь росла внутренняя сосредоточенность, делавшая его все более сдержанным. Он научился владеть собой и больше не поддавался на уловки духов, стремящихся вывести его из себя. Их, кстати, Гартмут стал видеть по-другому. Его внутреннее зрение настолько заострилось, что духов он стал видеть буквально насквозь. Раньше они казались ему плотным дымом, облачками влаги, соткавшимися в страшные или смешные формы. Теперь же он стал различать внутри эти форм другие, помельче, странно шевелящиеся в «телах» своих хозяев. Что это было, он не знал, но эти копошащиеся прозрачные насекомые вызывали в нем еще большую тревогу. Когда-нибудь, он дал себе слово, он возьмется за их пристальное изучение.

Он не забыл наставлений Берлепша и в последний год учебы, когда на носу были уже выпускные экзамены, написал в Тюбинген Рудольфу фон Роту и вскоре получил суховатый, но обстоятельный ответ: профессор оценил его способности в классической филологии и интерес к персидскому языку, но посоветовал обратиться к своему ученику, Карлу Фридриху Гелднеру, которого рекомендовал как блестящего знатока авестийской и персидской культуры. Так выбор университета решился сам собой: сдав выпускные экзамены и получив свой Abitur, Гартмут подал документы в Тюбинген и был мгновенно принят.

Отец без возражений заплатил за первый год обучения. Он был так растерян, что не сумел бы найти слова, даже если бы решил возражать против отъезда сына. С годами сын Гартмут становился для него все большей и большей загадкой. Гельмут Шоске помнил его маленьким, смешным, толстым карапузом; помнил живым и смекалистым мальчонкой, снующим по пекарне; помнил славным добродушным пареньком, охотно и весело обслуживающим покупателей. Но вот этот жизнерадостный мальчуган на глазах превращался в замкнутого и немного печального юношу, который, казалось, постоянно вглядывается и вслушивается во что-то неведомое, будто чувствуя несильную, но постоянную боль, — и боль эта передавалась Шоске-старшему, и неослабно напоминала о себе, и не отпускала даже по ночам. Просыпаясь и лежа в темноте до рассвета, Гельмут Шоске мучительно и ясно осознавал, как это бывает в томительные часы неотступной бессонницы, что Гартмуту, его мальчику, выпал тяжкий и скверный дар, который не принесет ему счастья. Грудь отца ходила и рвалась в рыданьях, которые так и не могли прорваться, словно тугой мучной плевой обернута была его скорбная душа. В день отъезда он едва приобнял сына и быстро ушел в пекарню — а, поднявшись наверх, долго, в голос плакал, сотрясаясь и ударяясь о косяк двери. Проплакавшись и вытирая слезы, он с удивлением обнаружил, что вся голова его в шишках, а правое плечо в синяках, словно на него обрушилась стена. И он понял, что это рухнуло на него здание его несбывшихся надежд, больно побив острыми камнями, но оставив жить душевным инвалидом.

Профессор Гелднер принял Гартмута с радушием и сразу отметил про себя удивительные лингвистические способности юноши. Персидский тот постигал со скоростью прямо поразительной, а его усидчивость и работоспособность были просто феноменальны. Водились за ним и странности — так, он, судя по всему, сознательно не вступил ни в одну из разношерстных студенческих корпораций, издавна процветавших в Тюбингенском университете. Были среди них общества, объединяющие воинственных сторонников германской идеи, были и кружки безобидных любителей пива. Почти все однокурсники Гартмута примкнули к одной из корпораций, однако сам он не проявил ни малейшего желания стать буршем. Создавалось впечатление, что его не интересует ни политика, ни простые житейские радости. Учеба и персидский язык были его единственными увлечениями, что резко выделяло его из буйной студенческой среды. Казалось бы, это обеспечит ему непростую жизнь и нелестное звание зубрилы. Однако студенты скорее его сторонились, и некоторые, в особенности лихие дуэлянты с багровыми шрамами на лицах, удивительным образом старались его избегать. Это ставило профессора Гелднера в тупик, и он принялся исподволь изучать необычного студента. Выяснил, что большую часть времени вне занятий тот проводит в библиотеке или в общежитии за книгами. Что изредка в одиночку уходит гулять за город и возвращается затемно. Что в групповых попойках не участвует, за девушками не волочится. Гартмут Шоске был странный тип, какие доселе профессору Гелднеру не встречались.

Однако успехи его были колоссальны. Уже через год он читал и говорил по-персидски почти без акцента и знал классическую персидскую литературу назубок. Особенно интересовали его средневековые персидские трактаты по медицине, и уже на второй год он рассказал профессору, что хотел бы заняться их изучением серьезно. Вскорости в университетском сборнике появилась его блестящая статья «Немного о языке „Захира-йи Хорезмшахи” аль-Джурджани», и профессор Гелднер понял, что многообещающего юношу необходимо опекать.

Гартмут не стремился произвести впечатление. Меньше всего он думал об академической карьере. Читать лекции в университете — занятия скучнее не придумаешь. Но и своей будущей профессии он не видел. Его тяготил дар. Как существование обыкновенных людей делает осмысленной их профессия или общественное служение, так дар делал осмысленным его существование. Без него, этого дара, Гартмут был бы ничем. По-видимому, избавлять города от болезнетворных духов было его миссией. Если для этого нужен персидский язык — что ж, он его выучит, и выучит хорошо. Словно средневековый воин, который неспешно готовится к встрече с противником — точит меч, натягивает кольчугу, надевает шлем, так и Гартмут терпеливо набирал свой арсенал — увесистые глаголы, мощные существительные, мелкие, но меткие наречия и междометия. Неспешно и старательно строил он внутри себя здание второго языка, которое собирался использовать в военных целях. Противника своего он знал — встреча с моровой девой ждала его.

Девушки находили Гартмута интересным, но быстро порывали с ним. Он был странным — в самый неподходящий момент вытаращивал глаза куда-то в сторону и становился нервен, начинал что-то быстро говорить, бледнел. А Гартмут после свидания с четвертой или пятой избранницей понял, что духам его выбор тоже чрезвычайно нравился, — и в самый неподходящий момент, в кафе или в саду, где они гуляли, возле дамы его сердца появлялся какой-нибудь паучок, или жужелица, или извивающийся червяк и начинал неторопливо приближаться, ощупывая себе путь ядовитыми усиками. Когда это случилось первый раз, Гартмут превратил духа — это был здоровенный красноголовый клоп — в гугельхупф, однако девушка, за которой Гартмут тогда ухаживал, так испугалась появления на пустом месте черного кекса размером с хорошую тыкву, что вскочила, объявила Гартмута неумным шутником и возмущенно удалилась. Ревниво и бдительно духи следили за ним и пытались найти его слабые места, и Гартмут под этим давлением принял решение оставить ухаживания, хотя бы на время.

Вскоре его осенило, что привычки заклятых своих врагов из потустороннего мира он может использовать против объявившихся у него университетских недругов. Тогда в немецких университетах процветал обычай устраивать мензуры — дуэльные поединки между членами различных студенческих корпораций. Гартмут оставался совершенно равнодушным к славе дуэлянта и совсем не горел желанием заполучить себе на физиономию несколько тех страшных уродующих шрамов, которые бурши почитали за воинские отличия. Поэтому, когда ему пришло первое приглашение на дуэль, он равнодушно отказался, даже не оторвавшись от своих книг. Противник, вызвавший его, — худой горбоносый заика родом из Мангейма по фамилии Кропф, который уже успел заработать себе славу завзятого дуэлянта и потерять в поединках мочку левого уха и изрядный кусок кожи с темени, — страшно удивился такому явному пренебрежению общественным мнением и во всеуслышание объявил Гартмута жалким трусом, позорящим стены университета. Как же удивился Кропф, когда после этого в столовой к нему как ни в чем не бывало приблизился Гартмут Шоске и дружески заговорил. Возмущенный Кропф вскочил и, заикаясь, брызгая на сотрапезников обильной слюной, назвал Гартмута трусом и призвал драться сейчас же, после обеда. Однако тот невозмутимо отказался и удалился, провожаемый дикими ругательствами Кропфа. Наутро повторилась та же сцена: Гартмут быстро подошел к завтракающему Кропфу и сердечно поздоровался с ним, потрепав по плечу. Дуэлянт так изменился в лице, что присутствующим показалось, что его хватит удар. «Шоске!» — остервенело завопил он в спину уходящему Гартмуту. Друзья Кропфа подняли его на смех, и заика поклялся им всеми богами, что сегодня же вечером пустит кровь этому чертову сумасброду Шоске.

Но вечером нашли Кропфа в его комнате — он тяжело дышал и, кажется, был в беспамятстве. В больнице у него обнаружился сильнейший менингит. Поправился он только через полгода и вышел из больницы другим человеком — тихим слабоголосым инвалидом, опирающимся на палку. Болезнь совсем отшибла ему память, и вскоре он был отчислен из университета за неуспеваемость.

Окружающие рассудили, что Гартмуту просто повезло, иначе бы Кропф разделал его в капусту. Вызовы на дуэли участились — Гартмут представлял собой легкую добычу, ведь все теперь знали, что драться он не станет, а значит можно за его счет добавить себе лавров отъявленного задиры. Но ко всем агрессорам Гартмут проявлял непонятное дружелюбие, сердечно здоровался, подсаживался за стол, хлопал по плечам — и, как бы забияки ни сопротивлялись и какими бы ругательствами ни сыпали, одного за другим находили их после в самом жалком состоянии, с сильным жаром, а в больнице обнаруживалась у них скарлатина, ветряная оспа, столбняк. Трех заболевших было достаточно, чтобы окружающие поняли, что со странным дармштадтцем лучше не связываться. Вокруг него установился вакуум, которого он, казалось, даже не замечал.

Профессор Гелднер довольно регулярно беседовал с необычным студентом, стремясь выведать его планы и натолкнуть на мысль о защите диссертации и научной стезе. Одна за другой появлялись в университетских журналах и сборниках статьи Гартмута, изучающие процесс формирования персидской медицинской терминологии. Безукоризненные с точки зрения анализа, они между тем сквозили каким-то подспудным знанием, словно автор на деле интересовался не заимствованиями из санскрита и греческого, а чем-то совсем другим, — там возникал обширный пассаж насчет средневековых представлений о возбудителях болезней, тут неожиданно целая страница отводилась описанию растений, которые использовались для изгнания болезнетворных духов. Гелднер, конечно, пытался заинтересовать Гартмута авестийскими текстами, но тот остался к ним равнодушным. Было такое впечатление, что этот юноша упрямо и твердо следует избранной дорогой. Только вот куда она ведет, профессор Гелднер понять не мог.

Однажды — было уже совсем недалеко до защиты диплома — профессор приступил к Гартмуту основательно. Ему нужно было знать, интересует ли того научная карьера. Как ни странно, тот ответил так же прямо и без обиняков. Наука, преподавание и профессорская должность его не интересовали.

Он хотел поехать переводчиком в открывшуюся два года назад германскую дипломатическую миссию в Тегеране.

И опять профессор Гелднер почувствовал, что за этим неординарным желанием стоит нечто совсем другое, некая скрытая причина. На миг он заподозрил в Гартмуте члена тайного эзотерического общества — так труднообъяснимы и одновременно целенаправленны были его поступки, не иначе как продиктованные чьей-то коллективной волей, сокровенным замыслом. Но он пошел навстречу Гартмуту и написал своему хорошему знакомому, Генриху Бругшу, советнику при германской миссии в Персии, с просьбой похлопотать о принятии на работу переводчиком способного юношу, прекрасно знающего персидский язык, автора ряда оригинальных статей по истории персидской культуры.

По-видимому, лучшей рекомендации было не сыскать, потому что ответ пришел очень быстро, притом официальный ответ за подписью самого имперского посланника, барона Густава Адольфа фон Шенка цу Швайнсберга, — после всестороннего рассмотрения кандидатуры дипломированного ираниста Гартмута Шоске изъявлялось желание принять его на должность переводчика с соответствующим окладом. Гартмуту Шоске предписано было явиться на службу через два месяца после завершения всех процедур по оформлению необходимых документов.

К тому времени Гартмут с блеском защитил диплом, составленный из его опубликованных статей по языковым особенностям персидских медицинских трактатов, и вернулся в Дармштадт, к отцу. Стояло лето 1887 года.

Узнав о планах сына, Гельмут Шоске не удивился. Давно рассеялись надежды на то, что однажды Гартмут будет представлен ко двору и займет какую-нибудь придворную должность. Довольно равнодушно выслушал он новость о том, что сын принят на должность посольского переводчика, и оживился только при упоминании имени посланника.

— Барон фон Шенк цу Швайнсберг? — переспросил он. — Я слышал о нем. Влиятельная персона. Знаком с самим кайзером, отличные связи при дворе.

Гартмут скучливо наблюдал, как оживают надежды отца, наливаются новой силой.

— Будь с ним учтив, — наставлял тот. — Учтив, но не угодлив. О, барон непростой человек. Я много слышал о нем.

Гартмут не стал спрашивать, откуда отец смог так много узнать о посланнике германской короны в Персии. Его внимание отвлекли летающие за окном жуки. Их было шесть, они летали парами — красные жуки с головами в форме черепа. Гартмут мучительно вспоминал, духами какой болезни были эти жуки, и не мог вспомнить. В движениях жуков была своя омерзительная гармония — жучиная пара срывалась с ветки, пролетала над улицей, выписывая четкие восьмерки, и слаженно возвращалась на свою ветку. С соседней ветки срывалась другая пара и, проделав те же летные упражнения, возвращалась на место. «Ушные? — думал Гартмут, наблюдая за ними. — Или глазные? Иначе зачем они нападают парами? А может, почки?» Он стал вспоминать почечные заболевания, но его вернул к действительности сердитый голос отца:

— Ты меня не слушаешь!

— Я буду тебе писать, — сказал Гартмут невпопад и поднялся.

— Опять видел духов? — спросил за спиной отец. В голосе его прозвучала насмешка.

— Да, — не оборачиваясь ответил Гартмут.

— И каких же?

Проще было сказать правду. Гартмут повернулся и произнес:

— Это красные жуки, папа. Голова в форме черепа, передние лапки остры как скальпели. Летают парами — видимо, нападают одновременно с двух сторон. Я не знаю, какой болезни это духи, но думаю, они поражают какие-то парные органы.

Отец с каменным лицом смотрел на него.

— Какие парные органы? — выговорил он наконец.

— А какие парные органы у тебя есть, папа? — поинтересовался Гартмут.

Гельмут Шоске долго думал.

— Глаза? — жалобно и неуверенно предположил он.

— Да, например, глаза, — согласился Гартмут. — Или почки. Или легкие. Этих духов нужно изучать. Вот только некому.

— А ты? Ведь этим можешь заняться ты.

— Духов слишком много, папа. Мы с бароном фон Берлепшем описали только тех, кого я смог увидеть здесь, в Дармштадте. Но вот этих жуков я не помню. А ведь в других местностях или странах могут быть другие духи. На их изучение может уйти вся жизнь. Мне это неинтересно.

— Что же тебе интересно?

И опять Гартмут ответил прямо:

— Я хочу найти моровую деву. Она насылает чуму. Это самый страшный болезнетворный дух из всех существующих, их царица.

Отец долго молчал.

— Так вот кого ты хочешь найти в Персии, — наконец проговорил он.

— Да, папа, — сказал Гартмут.

— И ты. превратишь ее в гугельхупф?

— Да, папа.

Гельмут Шоске потерянно замолчал — и вдруг визгливый нервный смешок вырвался у него:

— Воображаю, что бы сказал твой дед, когда бы узнал, какие ты печешь гугельхупфы!

В начале августа Гартмут вместе со спутником, молодым геологом Грегоровиусом, также направляющимся в Тегеран, отбыл в Триест. Этот чудесный солнечный город с главной площадью, обрывающейся прямо в лазурные воды Адриатики, произвел неизгладимое впечатление на Гартмута, никогда не бывавшего за пределами германских земель. Именно здесь, в других пределах, он почувствовал, что началась его новая жизнь. Грегоровиус разделял его взгляды. Оба были молоды и полны надежд, только Грегоровиус горел желанием обнаружить редкие минералы, а Гартмут Шоске — поскорее встретить своего главного противника.

На австрийском пароходе они отплыли из Триеста в Трапезунд и оттуда на борту английского военного парохода «Принчипе ди Кариньяно» прибыли в Поти, где начиналась их долгая сухопутная дорога в Персию. В Поти спутники с радостью узнали, что в Тифлис можно за двенадцать часов добраться на поезде, так что уже ранним следующего дня они были в столице Кавказского края. На оформление подорожных ушло еще несколько дней, которые они провели, зачарованно любуясь смешением древних узких улочек, лавок-мастерских и духанов с широкими проспектами и огромными публичными садами, где яблоку негде было упасть из-за гуляющих праздничных толп, одетых по самой последней европейской моде. Попутно они узнали, что на Эривань из Тифлиса можно поехать тремя путями — на Гюмрийскую крепость, через Дилижанское ущелье и через Безобдальский хребет, причем эта третья дорога — не дорога даже, а полуторная тропа, самая короткая, но и самая скверная, потому что колесные повозки по ней пройти не могут и нужно ехать верхом. Недолго думая, путешественники выбрали дорогу на Гюмри, пролегающую через живописное Боржомское ущелье.

Выехали рано утром, погрузившись в страшного вида деревянный безрессорный тарантас, и покатили по длинной, извивающейся среди лесистых гор ахалцихской дороге.

На третьей или четвертой станции после Тифлиса к ним пристал барон Николаи, русский чиновник из гражданской администрации края, следовавший по каким-то казенным делам в Эривань. Рыжий, сухой, ироничный, он прожил на Кавказе много лет. Его присутствие весьма облегчило трудную дорогу: на станциях по одному его мановению им быстро меняли лошадей, в караван-сараях его знали и расторопно обслуживали. К тому же оказался он великолепным рассказчиком, отлично говорящим по-немецки, и занятные и забавные истории его про местные нравы скрашивали им путь до самой Эривани, так что едва заметили они и дивную Араратскую долину, и величественный Эчмиадзин. В Эривани остановились на ночь, и Николаи, напоследок распорядившись в гостинице о пристойном ночлеге для иноземных путешественников и выразив сожаление, что не поедет с ними дальше, откланялся. Наутро же долгое путешествие продолжалось.

К тому времени Гартмут перестал замечать даже духов. А ведь с момента высадки на землю Колхиды зрелище разнообразных призрачных форм самым досадным образом отвлекало его не только от любования видами и наблюдениями за образом жизни местных обитателей, но и даже от разговоров с Грегоровиусом. Тот уже начал привыкать к необычному поведению своего попутчика, неожиданным паузам в разговоре, когда Шоске запинался на полуслове и таращил глаза куда-то в сторону. Это было похоже на тик, и Грегоровиус решил про себя, что его спутник болен какой-то нервной болезнью — воспалительным заиканием или чем еще похуже. Деликатность не позволяла ему выяснить причину этих речевых задержек, поэтому в такие моменты он вежливо замолкал и начинал водить глазами по потолку.

Не то чтобы здешние духи были отличны от тех, что Гартмут наблюдал дома. Просто тут их было очень много, и если в Дармштадте он уже свыкся с кишащими насекомообразными призраками, то здесь обилие животных смущало его и сбивало с толку. Тарантас катился по горной дороге между лесистыми склонами, иногда над нею нависали скалы, и слышался шум горного потока. Местность была совсем дикой. Мелкие птицы тучами взлетали из густого кустарника, на дорогу внезапно выбегали юркие черные кабанчики, и многажды за путешествие довелось молодым путешественникам видеть крупных лисиц, свиней и волков. А меж этими спокойно ходили иные, призрачные их подобия — костяные лисы с клыками, вылезающими из пасти, кабаны со змеиными хвостами, черные волки, одетые в крабьи панцири. Гартмут пытался вспомнить, что это за духи, и не мог — память отказывалась служить, пораженная новым многообразием мира болезнетворных фантомов.

Эти причуды памяти сказывались еще долго после того, как путешествие закончилось, — Гартмут не помнил ни того, как они достигли Тебриза, ни даже того, как, пересекши длинную пыльную долину, въехали в Тегеран — на почтовых лошадях, как любил присовокуплять Грегоровиус. Удивительные тегеранские ворота, изукрашенные изящными узорами, с арками и башенками, точно пришедшие из сказок «Тысячи и одной ночи», оставили Гартмута равнодушным — он едва заметил их. Эта оцепенелость владела им еще несколько дней после приезда — и только потом начал он постепенно оживать и замечать происходящее вокруг.

Германский посланник в Тегеране, барон Густав Адольф фон Шенк цу Швайнсберг, был милый тихий человек с аккуратными усиками, имевший в жизни единственное увлечение — составление генеалогии своего рода, действительно древнего и славного. По образованию он был юрист и долгое время служил судебным чиновником, а дипломатом стал внезапно и по протекции и сразу из кассельского суда низшей инстанции был отправлен в Константинополь. Затем последовали Бухарест, Мадрид, Сантьяго — и всюду барон фон Шенк цу Швайнсберг продолжал кропотливо изучать многочисленные ветви своей родословной, мало вникая в дела посольские, однако исправно появляясь на приемах и раутах. О том, что в посольство прибыл новый переводчик, барон узнал лишь через неделю, когда закончил разбор очередных документов, пришедших из семейного архива. Он вызвал к себе Гартмута и провел с ним быструю и небрежную беседу. Переводчик показался ему туповатым. Проверить его владение персидским языком барон не мог — сам он знал лишь несколько испанских и румынских слов, запавших в его память с предыдущих назначений. Поэтому он отпустил переводчика и сразу же забыл о нем.

Так началась служба в германской дипломатической миссии. Умный и опытный Генрих Бругш, объездивший всю Персию, незадолго до приезда Гартмута был переведен в Каир, а прочие сотрудники дипмиссии были Гартмуту неинтересны. Переводить приходилось немного — официальные приемы были редки, поэтому переводил он в основном для двух отставных прусских генералов, Феллмера и Вета, которые были присланы в Персию после настойчивых просьб Насер ад-Дин Шаха предоставить опытных военных инструкторов для преподавания в новой военной школе, открытой незадолго до этого в Тегеране. Гартмут усердно перекладывал на персидский конспекты курсов по стратегии и тактике, пока не выяснилось, что слушатели, усатые иранские офицеры в просторных шароварах, не понимали ни слова из переведенного. Феллмер и Вет в возмущении явились к барону фон Шенку цу Швайнсбергу и долго жаловались на то, что к ним приставлен негодный переводчик, который не знает по-персидски ни одного военного термина. Посланник долго вспоминал, о ком речь, а вспомнив, вызвал Гартмута и заметил, что тому, возможно, стоит перестать переводить для их превосходительств Феллмера и Вета, потому что они жалуются на качество перевода. В результате для генералов наняли переводчиков из местных, а Гартмуту дали новое поручение — переводить для профессора Франца Теодора Штраусса, изучавшего флору восточной Персии.

Занятие это было нетрудное — местные названия многих растений Гартмут знал по персидским медицинским трактатам. В Тегеране профессор Штраусс появлялся раз в два-три месяца, и у Гартмута оставалось достаточно свободного времени, которое он тратил на прогулки по городу.

В эти-то дни, полгода спустя после прибытия, он вновь стал ощущать, что за ним следят. Чувство было отчетливое и мерзкое, как тогда, в Дармштадте. Ему хватило нескольких дней, чтобы установить, кто следит за ним.

Горбатые карлики в красных фесках и пунцовых шароварах. Их было много: у одних вместо носа рос комариный хобот, другие были усеяны огромными бельмастыми глазами, третьи бегали на петушиных лапах. Когда Гартмут установил за собой их слежку, он стал замечать карликов повсюду — они выглядывали из-за глиняных заборов, таились в канавах, глядели с верхушек огромных узловатых чинаров. Это были, без сомнения, разумные и злобные сущности, и Гартмуту стало не по себе при мысли, что у него появился новый и опасный враг. Несколько дней он ходил предельно напряженный, готовый мгновенно дать отпор. Но духи не нападали — просто следили за ним. И тогда ему пришла в голову шальная мысль — он решил заговорить с ними. Они и так уже поняли, что замечены, — он встречался с ними взглядом и они отворачивались.

На базаре Гартмут внезапно шагнул в сторону, к лотку продавца сухофруктов, и наклонился над притаившимся за лотком маленьким уродливым существом, у которого клыки росли прямо из носа.

— Почему ты следишь за мной? — спросил Гартмут по-персидски — строго и укоризненно.

Дух съежился, растерянно заморгал — и вдруг пропал.

Гартмут понял, что выбрал верную тактику, и решил продолжать. Следующего духа он заметил на обратном пути к дому — тот прятался за стволом толстого тополя. Он имел обличье жабы в чалме и ходил на тонких аистиных ногах. Гартмут сделал вид, что проходит мимо, а потом резко остановился и заглянул за ствол дерева.

Создание отпрянуло, совсем как человек, попавший врасплох.

— Передай тому, кто послал тебя, — произнес Гартмут, глядя прямо в круглые жабьи глаза, — что я заметил вас. Можете следить дальше — это не спасет ни вас, ни того, кто вас посылает.

Дух задрожал и растворился в воздухе.

Утром в посольство нагрянул профессор Штраусс, вернувшийся из очередной экспедиции. Этот толстый жизнерадостный человек нравился Гартмуту, как, впрочем, и всем, кто волею судьбы сталкивался с ним.

— Шоске! — вскричал Штраусс, едва завидев Гартмута. — Специально приберег эту историю для вас — вы любите такие этнографические финтифлюшки. Представляете, вчера, уже на подходе к Тегерану, мои проводники отказались ехать через одну местность, и вправду очень дикую — сплошной лес. А ведь до города рукой подать. Пришлось ехать в обход, и знаете почему? Потому что где-то там, в этом лесу, — город духов. Так сказали мне проводники! Несчастные ребята побелели как мел, когда я стал настаивать на кратчайшем пути. Но все впустую — они просто пригрозили, что бросят меня одного и уйдут. Город духов, а? И ведь совсем рядом — рукой подать!

Гартмут воспринял эту весть спокойно.

— Господин профессор, здесь повсюду развалины, оставшиеся со времен древних иранских царей, — ответил он. — Местные их избегают — считают, что эти города когда-то возвели дэвы, авестийские демоны, которые до сих пор могут там обитать.

— Я знаю, — нетерпеливо отмахнулся Штраусс. — Я уже натыкался на такие руины. Здесь другое. Вы бы видели, какой этих ребят взял мандраж. Все повторяли: «Таурви! Таурви!»

При этом слове Гартмут вздрогнул так, что Штраусс остановился и пригляделся к нему.

— Что такое? Вам знакомо это слово?

— Знакомо, — медленно проговорил Гартмут. — Дьяволица Таурви. Так звали в Авесте демона болезни и разрушения.

— Вот почему эти бедняги так переволновались! — вскричал Штраусс и расхохотался. — Еще бы! В такой город и я бы не полез. Ну, пойду проведаю нашего барона. Надеюсь, он не сильно занят своими нисходящими и восходящими линиями.

Немедленно сорваться с места захотелось и Гартмуту. Все стало ясно для него, словно в темной зале внезапно зажгли свет. Конца дня он еле дождался. Закончив работу, он отправился не в тот домик на территории дипмиссии, где была устроена его квартира, а вышел за ворота и пошел по улице без особой цели куда-нибудь добраться.

Ему нужен был первый попавшийся дух, и его он вскоре заметил. Тот и не пытался скрыться, просто маячил у глиняного забора — сущность розового цвета, имевшая вид высокого человека в тюрбане. Тело духа было покрыто отвратительными шевелящимися клешнями.

Поравнявшись с ним, Гартмут внезапно поднял глаза и спросил:

— Что ты за болезнь?

Это вышло настолько неожиданно, что дух задрожал. По-видимому, он не мог не ответить на прямой вопрос.

— Хариш, — глухим сдавленным голосом ответил он.

Это был дух чесотки. Теперь Гартмут знал его имя.

— Веди меня к своей госпоже, Хариш, — негромко приказал он.

Лицо духа перекосилось, но отныне власть Гартмута над ним была беспредельна, поэтому он только повернулся и сделал знак следовать за собой.

Они шли узкими проулками, никого не встречая, и вскоре совершенно неожиданно оказались за стенами города. Только тут Гартмут заметил, что идут они не одни. В полной тишине за ними следовала огромная толпа духов. Большие и малые, самых разных форм и обличий, они словно стеклись со всего города и теперь в угрожающем молчании сопровождали Гартмута к своей царице. Его проводник давно скрылся в этой толпе. Духов становилось все больше и больше, и наконец Гартмут очутился в кольце. Не было сказано ни единого слова, но кольцо видимо сжималось, мерзкие усы, хвосты и бивни едва не касались его рук и плеч.

Они вошли в лес, и внезапно впереди среди деревьев показались древние руины. Гартмут уже знал, что это и есть его цель. Когда руины приблизились и стало возможно разглядеть, что это развалины дворца, Гартмут наконец перестал сдерживаться — и вокруг него стали расти черные тыквы гугельхупфов. Кольцо духов моментально разомкнулось, многие в страхе пропали, а тыкв с каждой секундой становилось все больше. Гартмут шел, оставляя за собой поле черных пахучих шаров.

Он вступил в арку полуразрушенных ворот. Их охраняли чудовищные призрачные слоны, вооруженные скорпионьими жалами. Они попытались броситься на Гартмута, но он походя превратил их в два гугельхупфа, каждый размером с дом.

Впереди высился дворец какого-то древнего владыки. Прекрасные изразцы еще покрывали стены, хотя крыша давно обрушилась внутрь. Гартмут буднично вступил внутрь и оказался в тронном зале.

Он был пуст. Повсюду валялись каменные обломки, по углам сквозь камни пробивался кустарник. Здесь нечего было искать и не с кем говорить. Гартмут походил по залу, остановился перед хорошо сохранившимся изображением царской охоты на северной стене — царь ехал на колеснице, его лицо, обрамленное черной вьющейся бородой, было бесстрастно, он натягивал маленький тугой лук, целясь в огромного красного тура, скачущего по горам. Возница царя, в два раза его меньше, потрясал копьем, крошечным, как спичка.

Вздохнув и отвернувшись, Гартмут еще походил по залу, а потом направился к выходу. Внимание его привлек большой, угольно-черный, идеально круглый гугельхупф. Гартмут взял его в руки. Тот был плотен и тяжел, словно кусок самшита, и пахнул ромом.

С гугельхупфом в руках Гартмут двинулся прочь. Позади оставались целые горы черной сдобы, и он слышал, как за спиной начинают оседать и рушиться сотворенные им курганы по мере того, как некоторые гугельхупфы стали исчезать. Что до остальных, то многим, он знал, предстоит пролежать здесь много лет.

Он шел по улицам Тегерана, обливаясь потом и пыхтя от натуги. Этот кекс пахнул по-другому, не так, как другие гугельхупфы, и Гартмут надеялся, что сегодня ему удалось избавить мир от одной из моровых дев. Просто он не заметил ее, массово истребляя остальных духов. Немногие встречавшиеся Гартмуту персы окидывали его любопытствующими взглядами, но он знал, что им всего лишь интересно, что за экзотический фрукт у чужака в руках и на каком базаре он его отхватил.

Гугельхупф пролежал в комнате Гартмута целых восемь месяцев. За этот срок он не потерял своей кондитерской привлекательности и источал такой же восхитительный аромат, как и при возникновении. Поняв, что страшный кекс так и будет вечно лежать на самой нижней и темной полке в чулане, Гартмут тайком вынес его за пределы города и сжег, а кострище забросал землей.

Его победа не вызвала в нем никаких чувств. Он знал, что выполнил свой долг.

Прибежище духов он разорил спокойно и буднично, как садовник уничтожает гнездо муравьев.

ГЛАВА V

Низкое февральское небо над Финским заливом. Мелкий плотный дождь со снегом, ледяной ветер.

Небольшой пароход «Император Александр I» только что отвалил от Артиллерийской пристани и теперь споро шел мимо стенок кронштадтской гавани, направляясь сквозь строй грозных военных кораблей к видневшейся неподалеку темной громаде форта, которая выделялась своими размерами даже на фоне других огромных фортификаций, раскиданных по всей гавани.

Гартмут уже знал, что в России всякая видимость обманчива. Встающей впереди суровой морской фортеции вскоре предназначено стать мирной противочумной лабораторией; пароход с помпезным названием в просторечии звался «Микробом»; а лысоватый сутулый человек в простой офицерской шинели, стоящий рядом на палубе и поеживающийся под порывами леденящего ветра, принадлежал к императорской фамилии.

По итогам памятной ночной встречи в стенах Института экспериментальной медицины доктор Гартмут Шоске стал советником главы КОМОЧУМ. В буквальном смысле этого слова тайным советником — кроме принца Ольденбургского и самого Гартмута об этом назначении знал только директор института Лукьянов. Там же, на ночной встрече, принц Ольденбургский под удивленными взглядами доктора Лукьянова обрисовал перед Гартмутом круг его новых обязанностей.

Первой задачей было осуществить проверку кронштадтского форта «Александр I», отведенного под противочумную лабораторию, на предмет уязвимости от проникновения болезнетворных духов. Гартмут должен был также участвовать в поездке двух сотрудников института в Тургайскую область для определения месторасположения будущих противочумных лабораторий. Принц четко обозначил основное условие для выбора месторасположения — вблизи будущих лабораторий должны были полностью отсутствовать скопления болезнетворных духов, поэтому Гартмуту было наказано проводить детальнейший осмотр участка и соседних территорий. В случае обнаружения скоплений духов или единичных сущностей необходимо было подыскать другое место.

Гартмут был приятно удивлен такой предусмотрительностью. Он понимал, что поверить в присутствие мира духов несложно, и он знал множество людей, экзальтированных и не очень, которые с головой бросались в увлечение спиритизмом. Но его дар был другим. Гармут не был медиумом. Он ни разу не видел ни одного призрака и не верил в рассказы о привидениях и духах умерших. Зато мир болезнетворных сущностей был всегда перед глазами. Когда Гартмута совсем допекали вопросами о том, какие бывают духи, он начинал спокойно рассказывать, что наблюдает вокруг, — и не без удовольствия видел, как расширяются от неподдельного изумления глаза его собеседников.

В России он прожил уже полгода, но пыльные переулки Тегерана, крашенные хной бороды, свирепый месяц мухаррам и кровавые стенающие шествия богомольцев в дни траура по имаму Хусейну еще не перестали сниться ему. Гартмут провел в Персии почти пять лет и по-персидски говорил словно там родился.

До сих пор стояло в его памяти то Рождество, когда к нему, приехавшему на побывку к отцу, лично явился строгий камердинер со словами: «Доктор Шоске, вас ожидает ее высочество принцесса Аликс!»

Она выросла, его принцесса, и превратилась в красивую темноволосую девушку с печальным лицом. Они беседовали так долго, что Гартмут потерял счет часам. Аликс первая заговорила о той страшной ночи, когда они увиделись в первый раз: «А ведь я ничего не помню, у меня был жар… только помню эти светящиеся коконы. и гугельхупф, он появился у меня под ногами. Так странно!» Тогда Гартмут задал ей вопрос, который давно мучил его: «Вы сказали тогда, что тоже видите их? Это правда?» И она ответила после мучительной паузы: «Да, иногда, самым краешком глаза. Просто успеваю заметить их движение и форму. Эти призраки. они такие ужасные!» Ему ничего не оставалось делать, как согласиться. «Неужели один из них убил мою маму и сестренку?» — спросила она его, и он молча кивнул. «Я хочу, чтобы их не было, — сказала она тогда с твердостью в голосе. — Хочу их победить. Это возможно?»

Он посмотрел на нее. На ее лице была решимость, тонкие ноздри раздувались, она побледнела еще больше. «Это возможно, — сказал он, — но я не знаю других людей, которые могут их уничтожать». — «А если их найти? — предложила она, загораясь. — Если свести их вместе — сможем ли мы тогда бороться с этими жуткими болезнями?» Подумав, он ответил утвердительно. «Так будемте действовать!» — горячо произнесла она. Она была видимо захвачена этой идеей настолько, что отпустила его, почти не попрощавшись.

И он стал ждать. Идея об объединении таких, как он сам, захватила и его. Чем больше он думал об этом, тем вероятнее казалась ему эта затея. А что, ведь нужно только кинуть клич, позвать. Наверняка на свете есть люди, наделенные похожим даром. Пускай они превращают духов во что-то другое — в сырные головы, или перьевые подушки, или в тыквы, как Джовансимоне Монтини, — сущность их дара от этого не меняется. Они избавляют мир от болезней. Но где искать таких людей? Гартмут размышлял, прикидывал и, наконец, пришел к выводу, что в одиночку найти других духовидцев не сможет. Здесь понадобится помощь облеченных властью, потребуются деньги. И он был уверен, что помощь и покровительство вот-вот придут.

Он написал в посольство с просьбой об увольнении.

Самым тяжелым было ждать. Потому что денно и нощно образ принцессы Аликс стоял у него перед глазами. В ушах звучал ее голос, всюду виделось прекрасное печальное лицо. Его принцесса. Жажда деятельности наполняла Гартмута, он не мог просто ждать, пока она снова позовет его, он хотел сделать что-нибудь для нее. Отыскать себе подобных он не сможет, зато сможет сделать то, что ему под силу, — например, отыщет место, откуда выбираются в этот мир дифтерийные пауки. Он помнил слова Берлепша о том, что болезнетворные духи родом из Китая, но у Гартмута была своя гипотеза — о внемировом происхождении злобных болезнетворных сущностей. Одержимый жаждой деятельности, он часами бродил по городу, заглядывая под мосты и в канализационные люки, спускаясь в подвалы, посещая больницы и старые кладбища. Он искал. он даже сам не знал, что именно. Он искал проходы в этот мир, не зная, как они могут выглядеть. Сонмы безобразных духов проходили перед его глазами, но он не обращал на них внимания — печальное красивое лицо принцессы Аликс стояло перед его внутренним взором.

Он понял, что влюбился — глубоко и безнадежно.

Эта мысль повергла его в состояние транса. Теперь он уже не искал — он просто бродил по городу, погрузившись в себя и ничего не видя. Он почти не ел и страшно исхудал. Но главное, он совершенно перестал различать грань между сном и явью.

Будучи в этом состоянии, одним серым дождливым утром Гартмут обнаружил себя вдалеке от города, на старой заброшенной ферме. Он не помнил, как забрел сюда. Шляпу он потерял по дороге, так этого и не заметив, плащ и волосы были влажны — значит недавно шел дождь, а сейчас кончился. Унылой была ферма, унылым было заброшенное поле вокруг. Добротный каменный дом покрывал ярко-зеленый мох, черепица с крыши частью осыпалась, обнажив покосившиеся стропила. Окна была заколочены. Что тут могло произойти? Гартмут с изумлением оглядывался, не узнавая места, не понимая, как он мог сюда попасть. Тут он увидел колодец во дворе, и сердце сделало болезненный скачок.

Из колодца изливалась какая-то бурая масса, сквозь которую просвечивали камни и трава. Это были мириады крохотных дифтерийных паучков — они выходили из жерла колодца волнами, словно некая отвратительная глотка выхаркивала их в этот мир. Оказавшись снаружи, паучки стремительно разбегались и скрывались в траве и бурьяне, которым зарос двор фермы. Гартмут посмотрел на поле и понял, что оно полно пауков, спешащих через него в далекий город.

Он заглянул в колодец — и ничего не увидел, кроме темноты и легионов крошечных мерцающих паучков, лезущих наверх по стенкам. Но вот он уже начал различать что-то, брезжащее сквозь мрак, нечто столь ужасное, что волосы стали дыбом на его голове — и он очнулся в своей комнате весь в холодном поту.

С этого дня сны стали сниться с пугающей регулярностью, словно кто-то хотел во что бы то ни стало изменить его восприятие, окончательно развеять уверенность в реальности окружающего его мира. Во сне Гартмут всякий раз обнаруживал себя в знакомых местах, на улицах и скверах Дармштадта, но уже знал, что оказался здесь по чьей-то злой воле и что ему собираются показать еще одну нору.

Всего их в Дармштадте было четыре. Самая большая находилась на территории больницы. Она представляла собой широкую воронку диаметром три метра, с гладкими хрустальными, переливающимися холодным серебристым цветом стенками, которые, сужаясь, уходили вглубь земли. У Гартмута начинала кружиться голова, когда он пытался разглядеть дно воронки. Да у нее и не было дна — ведь это был проход между мирами. Он выталкивал из себя духов каждые два часа — однажды, проснувшись, Гартмут долго помнил застывшую в памяти картину: сверкающая воронка и повисшее над ней облако ярко-голубых мотыльков с кошачьими головами.

Другие три норы были поменьше, и у каждой была своя специализация — например, колодец на заброшенной ферме выпускал в мир только дифтерийных пауков. Из длинной извилистой трещины на краю старого кладбища выходили черные богомолы с кривыми саблями вместо лап — Гартмут так и не смог найти в своих каталогах ничего похожего на них. А с чердака старого заброшенного дома на краю города каждый вечер вылетали на охоту костлявые нетопыри.

Гартмут посетил все четыре места, которые являлись ему во сне, но после тщательного обследования никаких нор там не обнаружил. Это вовсе не значило, что их там не было, — напротив, он уверился в том, что его теория верна: проходы существуют. Но доказать это Гартмут не мог. Он был рад уже тому, что убедился в правильности своих доводов, да еще тому, что научился отличать сон от яви чрезвычайно простым способом: во сне он не мог превращать духов в гугельхупфы, как бы страшны и отвратительны ни были являющиеся ему существа.

В этих мытарствах пролетели два месяца. Вестей из дворца не было. Деньги, полученные при расчете после увольнения, кончались, и Гартмут начал подумывать о какой-нибудь должности. Но думал он так вяло, так далеко витали его мысли, что старший Шоске, не выдержав, взялся за него по-настоящему.

— Ты только взгляни на себя! — орал он, и от раскатов его голоса в пекарне от столов поднималась мука и повисала в воздухе белой дымкой. — Во что ты превратился? Ну, принцесса! Ну, дворец! А вот не позовет она тебя — и что ты будешь делать? Удавишься?

— Папа! — вяло произносил Гартмут.

Но Гельмут Шоске и не думал останавливаться.

— Ты похож на привидение! — бушевал он. — Все мы переживаем несчастную любовь. Да, больно, да, ходишь, бывало, как дурак и плачешь, и пьешь шнапс, и бьешься головой о стену — а потом проходит! Да, проходит! Все, завтра же напишешь кому-нибудь. Связей сейчас у тебя поболе, чем у меня, так что с утра чтоб поднялся, взял перо и бумагу и написал письмо!

— Кому? — безвольно спросил Гартмут.

— Да хотя бы своему профессору в Тюбинген! — взревел отец. — Пусть тебя, дурака несчастного, возьмут на кафедру, будешь лекции читать.

Это была идея. Гартмуту уже приходило на ум, что неплохо было бы восстановить прерванные связи с профессором Гелднером. При всем своем нежелании становиться университетским преподавателем он отдавал себе отчет, что скучная эта должность имеет много привлекательных сторон — стабильный заработок, жилье при университете, довольно свободного времени. Она уже не позовет его. Ему нечего ждать.

Он написал профессору Гелднеру, тот, очередной раз подивившись извилистым стезям своего бывшего студента, ответил теплым приглашением, и уже через две недели Гартмут заступил на должность ассистента профессора на кафедре иранистики Тюбингенского университета.

Все время университетской службы Гартмут запрещал себе вспоминать о принцессе Аликс. Образ ее со временем поблек и отдалился. Лектором Гартмут оказался прекрасным, его знание персидского языка поражало коллег, дипломированных иранистов. По настоянию профессора Гелднера он за два года подготовил и защитил докторскую диссертацию (подробный анализ персидских источников о чумных эпидемиях), а еще через год получил хабилитацию и стал приват-доцентом.

На следующий день после этого события (его праздновали всей кафедрой, и у Гартмута еще побаливала голова, когда он развернул газету) он узнал о помолвке принцессы Алисы Гессен-Дармштадской с русским цесаревичем Николаем.

По прочтении у него возникло странное чувство. Сколько ни старался, Гартмут не мог вспомнить, как выглядела принцесса. Удивительным образом ее лицо, когда-то днем и ночью стоявшее у него перед глазами, совершенно выветрилось из памяти, и теперь он помнил ее только девочкой, как она выглядела тогда, в ту страшную ночь во дворце. Но и это воспоминание с каждым прошедшим днем все больше тускнело и темнело, точно помолвка с наследником русского престола высушила последние ручейки надежды, которые оживляли этот образ, и он чахнул, пока окончательно не пропал из памяти.

И когда любовь к принцессе Аликс, казалось бы, окончательно покинула сердце Гартмута, он получил письмо.

Писал ему русский принц Александр Петрович Ольденбургский. Следуя высочайшей рекомендации ее императорского величества Александры Федоровны, наслышанной о научных достижениях доктора Гартмута Шоске в деле борьбы с чумой и прочими заразными болезнями, принц на отличном немецком приглашал доктора прибыть в Петербург для участия в совещании Особой комиссии по предупреждению занесения чумной заразы в пределы Российской империи, коей комиссии принц Ольденбургский имел честь быть председателем.

В другое время такое письмо подогрело бы честолюбие Гартмута, показало бы, что его научный авторитет сделался международным — только что вышла отдельной книгой и удостоилась уважительных откликов его докторская диссертация по персидским источникам о чуме, его начали приглашать читать лекции в другие университеты.

Однако вовсе не приятное тщеславие почувствовал Гартмут по прочтении письма. Прежде всего он увидел имя.

Его принцесса, ставшая русской императрицей!

Она наконец позвала его.

Через неделю с минимальным багажом он отбыл в Петербург.

Стояло позднее лето 1898 года.

Петербург поразил Гартмута теснотой и многолюдьем. Каменное тело города было плотно вжато в сеть рек и каналов. Огромные, крашенные в желтую охру дома, каких он еще не видел в Европе, казалось, трещат от жильцов. По улицам, по узким известняковым тротуарам, по деревянным торцовым мостовым двигалась разнородная толпа — чиновники в сюртуках, приказчики в фартуках, модницы в шляпках, бородатые мужики в картузах. Пролетали извозчичьи пролетки и богатые выезды с гербами. Не только на улицах города царило столпотворение — реки и каналы были запружены дымящими пароходами, баржами, баркасами, катерками, яликами. Вся Нева проросла целым лесом мачт, пестрящих разноцветными флагами иностранных государств.

Как ни было удивительно Гартмуту наблюдать скученность и многолюдность российской столицы, еще больше поразила его местная призрачная фауна. Он привык к тому, что в германских городах болезнетворные демоны активны днем и ночью — в любое время суток можно увидеть реющих над городом огромных костлявых нетопырей, чудовищных москитов, траурных бражников с вороньими головами и прочих крылатых фантомов, а на земле — алчное мельтешение вечно голодных пауков, сколопендр, черепах, скорпионов.

Петербург был полон самых причудливых созданий, которые никуда не торопились. На углах улиц, рядом с реальными своими оригиналами, громоздились призрачные копии фонарных столбов и тумб с костями вместо цепей в равнодушном ожидании, когда какой-нибудь невнимательный прохожий влепится в них со всего маху — и мгновенно заработает простуду или боль в груди. Вялые непредприимчивые пауки раскинули свои сети в самых для этого неподходящих местах — на крышах домов, под мостами или на верхушках фонарей. Повсюду валялись, словно выброшенные из домов за ненадобностью, разные матрешки, гармошки, суповые миски, печки, балалайки, все призрачные, мерцающие и спокойно дожидающиеся того часа, когда какой-нибудь человек ступит в них или остановится рядом. Тогда миска начинала потихоньку ползти к нему, а за ней и другие предметы — гребни, винные пробки, флакончики от духов. Все это неохотно выпускало крохотные ножки и начинало продвигаться к человеку, занятому разговором или дожидающемуся конки. Приблизившись вплотную, фантомы, помедлив, неторопливо скрывались в человеке, и бывало, что он сразу же принимался судорожно кашлять или растирать грудь. Если же жертве удавалось преждевременно скрыться, духи замирали на тех же местах, готовые бесконечно поджидать следующую. Гартмут видел своими глазами, как некий офицер опустился в ресторане на стул, прямо в объятья примостившейся на сиденье большой мухоловки, которая неторопливо сомкнула вокруг него призрачные челюсти.

На Гартмута эти странные фантомы не обращали никакого внимания, и это тревожило его — при виде их он не чувствовал ни страха, ни отвращения, а только брезгливо обходил их стороной, высоко поднимая ноги и не обращая внимания на прохожих, удивленных странными ужимками иностранца.

Очень быстро происхождение всех этих демонских легионов стало ясно ему. В городе не было ни канализации, ни водопровода — Петербург буквально стоял на нечистотах. Выгребные ямы не опорожнялись месяцами. Застойная вода некоторых каналов, засоренная всяким хламом, превратилась в зловонную жижу. Волны холеры прокатывались по городу, ежедневно оставляя за собой десятки жертв, чьи фамилии печатались в газетах. Пресыщенные мохнатые змеи на паучиных лапах лениво расхаживали по улицам, выбирая жертв себе по вкусу. А рядом с ними неспешно ползли на брюхе многоногие пауки, которые в местных условиях разрослись до размеров курицы. На подоконниках неподвижно сидели черные стрекозы, в арках висели вниз головой костлявые нетопыри — страшным бичом петербуржцев, кроме холеры, были корь, чахотка, дифтерит.

Соседом Гартмута по лестничной площадке был маленький старичок, отставной чиновник министерства путей сообщения. Откуда-то прознав, что Гартмут немец, старичок остановил его прямо на лестнице, представился Владимиром Георгиевичем Панкратовым и принялся, перейдя на сносный немецкий, вспоминать о шалостях студенческой поры в Марбурге. Гартмут сначала вежливо слушал, а потом, случайно переведя взгляд за спину Владимира Георгиевича, затаил дыхание.

Там, на верхней ступеньке лестницы, неожиданно появился призрачный коробок спичек. Немного помедлив, он прополз до порога квартиры Владимира Георгиевича и нехотя остановился. Вслед за ним на верхнюю ступеньку вскарабкалась поварешка. Ей было трудно — лапок у нее не было, поэтому ей приходилось извиваться, как гусенице. Добравшись до двери Владимира Георгиевича, она застыла как будто в изнеможении.

Вслед за ней на лестнице начали появляться другие странные призраки, и Гартмут, извинившись, даже подошел к лестнице и глянул вниз, чтобы понять, кто еще пожалует сегодня к Владимиру Георгиевичу в гости.

Гостей было много — длинная процессия ложек, пузырьков, ящичков, щеток для обуви и прочих жутких финтифлюшек ползла вверх по лестнице, помогая друг другу залезать на ступеньки. Скоро перед дверями Владимира Георгиевича их скопилось столько, что им пришлось взобраться друг на друга, образовав омерзительный на вид, мерцающий завал, шевелящийся, словно клубок гадов. Гартмут не знал, что делать, как предупредить Владимира Георгиевича, который все говорил, закатывая глазки и облизываясь. И еще он странно поперхивал временами, каждый раз потирая горло и длинно извиняясь: «Как-то, знаете, в последнее время того-с. горло словно бы сухое. прошу покорнейше извинить-с!» И Гартмут понял, что гости сегодня приходят к Владимиру Георгиевичу не в первый раз. Волны жалости к этому человеку захлестывали его. Он просто не мог слушать его рассказы.

Не очень вежливо оборвав разговор, он наскоро попрощался и захлопнул за собой дверь своей квартиры. Больше соседа своего он не встречал. Через два месяца он узнал, что Владимир Георгиевич скончался в Петропавловской больнице.

Рабочий день Гартмута начинался рано — уже в половине восьмого за ним заезжал экипаж и отвозил его в Летний дворец принца Ольденбургского на Каменном острове. Здесь Гартмут погружался в опросные листы — уже три месяца по личному распоряжению императрицы в ранее пораженных чумой губерниях работала специальная правительственная комиссия, ведущая масштабные опросы населения с тем, чтобы прояснить происхождение моровых дев, которые регулярно появлялись в тех местах. Первое время ему помогал переводчик — услужливый молодой человек из дипломатического ведомства. Но уже через пару месяцев Гартмут мог работать с документами на русском самостоятельно. Таков был его дар — дар потрясающей языковой вживаемости, и Ольденбургский не мог этот дар не оценить. Гартмут отчитывался перед принцем практически ежедневно. По разрозненным откликам, по сбивчивым свидетельствам Гартмут пытался определить географию появления моровых дев и на основе этих данных установить маршруты, которые они использовали для прибытия в Россию.

Основной маршрут был понятен и так — густонаселенные приволжские губернии были первой целью моровых дев. Спрятаться на борту или в трюме торгового судна, идущего вниз по Волге, для чумного демона проще простого — можно вселиться в крысу или даже в матроса. Сойти на берег тоже небольшая задача — та же пристань в Ветлянке, шумная и запруженная народом, была, как теперь ясно осознавал Гартмут, прекрасно приспособлена для враждебного проникновения. Быстро, в течение нескольких дней, он наметил на карте волжские порты и пристани — главные места высадки моровых дев. Отсюда разбредались они по степям и весям обширного Астраханского края.

Ольденбургский отнесся к этим сведениям с большим воодушевлением, Лукьянов, после ознакомления с полным отчетом, — со спокойным скептицизмом. С назначением на должность советника КОМОЧУМ Гартмут был переведен на работу в ИЭМ, где ему был предоставлен кабинет самого попечителя, и Лукьянов вскоре привык к тому, что в стенах института работает совершенно ненаучная, даже лженаучная личность. Но высочайший попечитель благоволил немцу, а со временем и Лукьянов заинтересовался этим немыслимым экспериментом и стал заставлять себя без смеха выслушивать доклады доктора Шоске. Тот, конечно, нес несусветную чушь про моровых дев и прочих духов, но была в этих диких словах своя кривобокая логика, уживавшаяся с последними открытиями бактериологии.

К новой этой науке Гартмут относился с благоволительным терпением. Мало ли каких микробов и инфузорий они там сумели разглядеть. По его мнению, Левенгук совершил величайший акт духовидения со своим стеклом, и это было тем более замечательно, что понадобилось всего лишь как следует отполировать стеклышко, чтобы весь мир самых крохотных болезнетворных демонов стал виден как на ладони. Наверное, гугельхупф, полученный из малюсеньких тварей, был бы таким крохотным, что сотня этих кексов могла бы поместиться на кончике иглы.

Отношения с русскими врачами у Гартмута складывались непросто. Официально претензии к новому советнику КОМОЧУМа не предъявлялись, поскольку покровительствовал ему сам принц Ольденбургский. Неофициально же за Гартмутом тотчас же закрепилась репутация выскочки и шарлатана, в чьи ловкие сети попала сама государыня. При встречах его сторонились. Из всех сотрудников института особенно усердствовал Данила Заболотный, молодой, но уже опытный бактериолог, побывавший к тому времени во многих экспедициях по изучению чумы и холеры в самых удаленных уголках Азии. При виде Гартмута Заболотный становился преувеличенно любезен, даже угодлив, и начинал с напускной серьезностью выспрашивать, удалось ли ему наконец поймать моровую деву и когда можно ожидать это волнующее событие. Сначала Гартмут отвечал со всеми подробностями, но потом, увидев, что его поднимают на смех, замкнулся и перестал здороваться с Заболотным. Тогда тот избрал новый способ подтрунивания над немцем.

— Га! — громогласно произносил он, столкнувшись с Гартмутом в коридоре.

Этот возглас моментально привлекал внимание спешивших мимо сотрудников, и вокруг Заболотного и Гартмута образовывалась небольшая толпа.

— То це ж наш доктор із Шмеччини! — так же громко, ухмыляясь, продолжал Заболотный. — Здоровенью були, вельмишановний пане докторе! То як, вполювали тих чумних чортів? Що, жодного? Оце ж так! Ану заждіть, от же один просто на вашому плечі сидить! Цур тобі й пек, певельна сило, забирайся геть! — И Заболотный принимался хлопать Гартмута по плечам, стряхивая воображаемого демона, так что Гартмуту, не понимавшему ни слова на малороссийском наречии, оставалось только бежать под издевательский хохот.

Однако особенно неприятной вышла встреча с директором Медицинского департамента МВД Рагозиным. Это был известнейший врач-психиатр, человек резкий и прямолинейный, бывший народоволец, пять лет заведовавший Казанским домом умалишенных, самым большим в России. Лев Федорович Рагозин своих взглядов не скрывал и никого не боялся — это ему приписывали высказывание, что все несчастья в России от того, что царь слаб духом, а царица — умом. Сумасшедшие виделись Льву Федоровичу на каждом шагу, и уж высшее начальство и двор он считал поголовно умалишенными и предлагал лечить тем же методом, что когда-то своих казанских душевнобольных, — физическим трудом.

Узнав, что с ним желает встретиться новый советник главы КОМОЧУМа, Рагозин с готовностью согласился его принять. Он уже был наслышан о новом увлечении Ольденбургского и, будучи человеком, поспешным на выводы, все про себя решил. Ему не терпелось высказаться. Увидев аккуратного молодого немчика, он только утвердился в своих первоначальных догадках и без колебаний поставил диагноз.

— Сударь, — вместо приветствия заявил он, даже не предложив Шоске сесть, — не знаю, по какому вопросу вы ко мне явились. Сомневаюсь, что могу чем-то вам помочь. Я имею честь возглавлять врачебно-ученое установление, которое рассматривает вопросы охранения народного здравия и врачевания. Вы, насколько я про вас понял, занимаетесь совсем иными вещами, о которых я как дипломированный психиатр имею особое мнение. И если хотите знать, милостивый государь, мнение мое таково — вы серьезно больны. Вам срочно нужен доктор. Навязчивые видения, которые вас обуревают.

Тут Рагозин замолк, потому что немец поднялся.

— Лев Федорович, — вежливо и размеренно произнес он на довольно сносном русском языке, — благодарю за ваше особое мнение. Несомненно, мне будет интересно его когда-нибудь выслушать. Я хотел поговорить о создании Эпидемиологического отдела, каковой вопрос сейчас обсуждается на заседаниях Медицинского совета. Но вы хотите поговорить на другие темы, которые, по-видимому, ближе вам, как психиатру. Извольте. «Когда нечистый дух выходит из человека, он бродит по безводной пустыне, ища себе пристанища, но не находит». Помните эти слова из Писания? «Тогда он говорит: „Вернусь-ка я в свой прежний дом”. И, возвратившись, находит его незанятым, подметенным и прибранным». Задавались ли вы когда-нибудь вопросом, кто прибирает этот дом? О да, это притча, в ней говорится о крещении. Но я воспринимаю ее буквально. Это вы прибираете в головах у людей, доктор Рагозин. Потому что вы думаете, что знаете, как устроен этот прекрасный и светлый дом — человеческая голова. В ней нужно только немного разложить все по местам. Но человеческая голова — темное и грязное место. Духи привыкли к этому, поэтому даже небольшой порядок, небольшая уборка для них — праздник. «И тогда отправляется он, берет с собой семь других бесов, еще худших, чем он, и они, войдя, там поселяются. И в конце концов человеку тому становится еще хуже, чем было вначале». А знаете, почему я говорю об этом с такою уверенностью?

Рагозин попытался что-то вставить.

— Потому что я видел их, — продолжил Шоске, не слушая. — Я видел этих духов, Лев Федорович. И я знаю их радость. Они радуются чистому жилищу и любят тех, кто прибирается в головах у людей.

И немец ушел, оставив Рагозина качать головой и приговаривать:

— Господи, больной, совсем больной! Что, у нас своих сумасшедших не хватает, раз начали уже из-за границы завозить?

С самого момента своего прибытия в Россию Гартмут ожидал приглашения на аудиенцию с императрицей. Но проходили недели и месяцы, а его все не звали. Он не осмеливался спросить о ней у Ольденбургского, и оставалось только томиться в муках. И вскоре он дождался — его пригласила к себе великая княгиня Милица Николаевна, черногорская княжна, супруга дяди императора, великого князя Петра Николаевича. В гостиной великокняжеского дворца на Английской набережной Гартмут увидел красивую темноволосую женщину в простом белом платье. Она любезно улыбнулась ему и неожиданно заговорила по-персидски. Пораженный, он ответил, чувствуя на себе неприятно-пристальный взгляд черных глаз великой княгини.

Столь же странной и неприятной была ее манера говорить. Милица Николаевна имела привычку внезапно перескакивать с одной темы на другую и задавать откровенные вопросы. После нескольких минут беседы она неожиданно спросила со смешком:

— Скажите, а духов женских болезней вы видите?

Поняв, что она хочет его смутить, Шоске прямо ответил:

— Да, разумеется. Ведь это такие же болезнетворные духи, как и все остальные.

— А. на что же они похожи?

— Они бывают разными, ваше высочество, но всех их объединяет одно — чрезвычайное и самое отвратительное безобразие.

Ее черные глаза широко раскрылись:

— И вы их видите?

— Да, ваше высочество.

Она восхищенно покачала головой.

— Вы исключительный человек.

Все время их беседы он ждал, что она перейдет к делу, скажет, зачем он ей понадобился. А может, он понадобился императрице и это и есть долгожданный вызов? Надежда безумными волнами плескалась в его груди. Но Милица Николаевна говорила все не о том, с живым и жадным любопытством расспрашивала его о духах, какие формы они принимают. В какой-то момент откинулась в кресле, как будто насытившись, а он сразу почувствовал себя уставшим.

— А здесь? — спросила она, лениво поведя вокруг рукой. — Есть ли здесь кто-нибудь сейчас?

— Нет, — ответил он, мельком оглядев гостиную.

— Вы исключительный человек, — медленно повторила она, и ему почудилась в ее словах насмешка. Из-под прикрытых век она рассматривала его. — Я хочу пригласить вас, — произнесла она внезапно, словно решившись. — У вас необычайные способности. Приходите. Приходите завтра же. У меня собираются люди. Соратники. Посвященные. Мы вызываем духов. О, у нас бывает интересно. — Она вдруг тоненько хихикнула.

Тогда помимо своей воли он спросил:

— И. ее величество. тоже бывает?

Он тут же пожалел, что дал вырваться глупому вопросу.

— О, вас интересует императрица? — лукаво переспросила Милица Николаевна и улыбнулась, сверкнув белыми зубами.

Он со страхом, будто прозрев, смотрел на нее. Она, вдруг часто задышав, ответила прямым взглядом, и он увидел, как шевельнулись ее колени, когда она немного расставила ноги. Черные глаза ее не мигали, улыбка делалась все шире.

Он вскочил. Ее улыбка поблекла, лицо стало тревожным.

— Вы уже уходите?

— Да, — отрывисто произнес он, понимая, что, возможно, совершает непоправимое. — Простите, ваше высочество, но я. не верю в привидения. Я не смогу быть на ваших сеансах.

Больше приглашений от Милицы Николаевны он не получал. Надежда встретиться с императрицей тоже сразу угасла.

По вечерам он гулял в Летнем саду. Здесь играла музыка и стояли павильоны с лактобациллином, а попросту простоквашей, вошедшей в моду после того, как знаменитый ученый Илья Мечников объявил ее средством, предотвращающим многие болезни. Лактобацеллин Гартмуту не понравился, а фамилию ученого он услышал впервые — и запомнил.

Влажные гранитные стены форта выросли перед ними неожиданно, и вот уже судно подошло к узкой пристани у подножия крепости. Капитан лично помог им сойти на берег, и пароход немедленно начал отваливать: капитану было назначено прийти к форту через два с половиной часа — именно столько времени попросил Гартмут на ознакомление с будущей чумной лабораторией.

На пристани валялись доски, стояли забытые ведра с известкой — строительные работы в форте шли полным ходом. Но рабочих в этот день не было — Ольденбургский распорядился, чтобы на момент проверки крепость была очищена от всего, что привлекает духов.

Во внутренний двор вели чугунные ворота, украшенные львиными головами и якорями. Поднялись по витой лестнице и вступили в крепость. Внутри их встретили голые каменные стены — отделка помещений началась совсем недавно. Темные коридоры вели из одного сводчатого помещения в другое. В некоторых стены были уже покрыты свежей штукатуркой и побелены, но по большей части всюду все еще красовалась грубая каменная кладка.

Нет, духов здесь не было, это Гартмут понял сразу. Но нечто угрожающее таилось в недрах этой крепости. Оно исходило не от опасности, скрывающейся где-то в темных подвалах, — нет, никакой страшный фантом не выбрал их своим временным убежищем. Но чем дольше Гартмут бродил по каменным закоулкам и обходил галереи, тем острее он ощущал тревогу, ожидание, страх, которыми было отмечено это место. В этих стенах жило предвестие чего-то страшного, память будущего ужаса.

Похоже, лицо его изменилось, потому что Ольденбургский, молча следовавший за ним и только указывавший дорогу, резко спросил:

— Что?

Но Гартмут лишь покачал головой. Он не знал, в чем дело, но его вдруг проняло холодным страхом. Чувство было то же, что и тогда, в ту страшную ночь в герцогском дворце. Страх был настоящий, неодолимый, хотя причина его, источник были неясны. И Гартмут понял, что это не его страх.

Это был страх людей, которые будут здесь работать. Им только предстояло изведать этот страх. И, повернувшись к принцу, Гартмут твердо сказал:

— Здесь ничего нет. Пройдемте дальше.

Ольденбургский с готовностью кивнул и показал рукой. По темному коридору едва ли не наошупь они прошли в следующую комнату. Это было большое полукруглое помещение с неотделанными стенами из гранитной кладки. Скудный свет лился из оконца. В углу было нечто похожее на печь или дымоход.

Гартмут стоял и вслушивался в тишину крепости, в свои ощущения.

Вот.

Опять страх, он накатывает волнами. Гартмуту стало неприятно, что он поддается этому чужому страху, но тот не отпускал.

— Что? — опять нетерпеливо и отрывисто спросил принц, но Гартмут только досадливо — и довольно нелюбезно — махнул рукой.

Вот. Опять.

Здесь будет работать много людей, и все они будут испытывать страх.

Внезапно Ольденбургский издал какой-то звук, то ли простонал, то ли поперхнулся. Даже в сером свете было видно, что он побледнел.

Похоже, он тоже почувствовал.

— Тут страшно, да, — вполголоса согласился Гартмут, напряженно оглядываясь, пытаясь выяснить источник страха.

Этот дымоход в углу?

Медленно он приблизился к нему и заглянул в черную пустоту, стараясь глядеть не телесными глазами.

Внутри ничего не было. Дымоход, проходящий сквозь все три этажа форта, был пуст.

— Нет, ничего, — с облегчением выдохнул Гартмут и повернулся к принцу.

За спиной того, в углу, стояли два надгробия.

Их не было там, когда они вошли в помещение, это Гартмут помнил отчетливо. Неуверенно он сделал к ним два шага. Надгробия были как настоящие, с именами и датами, но в неверном свете Гартмут никак не мог разобрать, чьи фамилии на них стоят. Страх исчез, неуверенность прошла, нужно было только разглядеть, прочесть послание.

Он сделал мимо принца еще два шага к надгробиям и разобрал фамилии.

«Доктор Турчинович-Выжникевич».

«Доктор Шрейбер».

Фамилии были ему незнакомы. Неожиданно страх вернулся к нему, и в тот же миг надгробия пропали. На их месте снова был угол, сложенный из грубых гранитных блоков. Фамилии тут же стерлись из его памяти.

— Господи, доктор Шоске! — прозвучал сзади голос Ольденбургского. — Что с вами? Что тут творится?

Гартмут повернулся к нему. Принц держался за грудь; кажется, его пошатывало.

— Это дом, — произнес Гартмут, мало заботясь о том, поймет ли его принц. — Его подготовили под прибытие монаршей особы.

— Моей? — слабым голосом произнес Ольденбургский, недоумевающе оглядывая каменные стены.

— Нет, — сказал Гартмут, качая головой. — Она царица. Никто не может жить в царском доме. Сейчас здесь пусто и холодно, потому что они оставили сей дом для нее. Они не войдут сюда, потому что это ее дом.

— Но чей же?

Впервые Гартмут посмотрел в его глаза.

— Моровой девы, — твердо произнес он. — Ибо она царица над духами болезней.

Ольденбургский молчал, и тогда Гартмут повторил с расстановкой, чтобы он понял:

— Сейчас здесь никого нет. Но потом, когда лаборатория начнет свою работу, сюда введут ее, и она сделает свой дом чьим-то гробом.

ГЛАВА VI

Торжественное освящение чумной лаборатории было назначено на июль 1899 года, а месяцем ранее Шоске отправился в приуральские степи с группой врачей, которой предстояло определить места для будущих противочумных лабораторий. Возглавлять экспедицию намеревался Заболотный, однако за несколько дней до отъезда его планы внезапно изменились — из Парижа на имя Ольденбургского пришло письмо от Пастера, в котором знаменитый ученый просил срочно направить Заболотного в Маньчжурию для исследования новой вспышки чумы. Требовалось подыскать нового руководителя экспедиции, и быстро. Недолго думая, Ольденбургский позвонил в Кронштадт доктору Исаеву.

Василий Исаевич Исаев, главный доктор Кронштадтского морского госпиталя, был личностью удивительного размаха. Автор капитальных трудов по бактериологии, зоологии, медицинской географии, почетный член Русского географического общества, побывавший во множестве дальних экспедиций и плаваний, в начале своей карьеры он стажировался у Пастера, а в берлинском Институте инфекционных заболеваний открыл феномен гибели холерных вибрионов, названный его именем. С момента назначения в Кронштадт Исаев сделал этот город полигоном своих научно-практических опытов: его стараниями в Кронштадте были проложены водопровод и канализация, появился первый в России рентгеновский аппарат, проведены успешные опыты по дезинфекции питьевой воды путем хлорирования. В качестве медицинского инспектора Кронштадтского порта он установил жесткие карантинные правила для всех заходящих судов, и с тех пор его называли не иначе как «защитник города». Такого человека даже не пришлось упрашивать — Исаев обеими руками схватился за возможность возглавить экспедицию по изучению чумы.

На следующий же день он появился в Петербурге — высокий, худой, резкий, остролицый. Исаев быстро двигался, быстро думал и быстро говорил. Когда ему попадался медлительный собеседник, Исаев вглядывался тому в лицо, болезненно скалясь и нетерпеливо дожидаясь, когда же закончит незадачливый тугодум. Именно такое выражение увидел Шоске на лице Исаева, когда их представили друг другу в кабинете Лукьянова.

— Герман Иванович, расскажите о своих исследованиях, — добродушно пригласил Лукьянов, когда с приветствиями было покончено. — Василий Исаевич у себя в Кронштадте ни о чем таком небось и не слыхивал.

Но Шоске не успел вымолвить и нескольких слов, как Исаев внезапно оскалился и принялся вглядываться в говорящего с такой мукой на лице, будто слушать немца причиняло ему невыносимые физические страдания. Лукьянов знал эту манеру Василия Исаевича, знал, что немец начнет сейчас распространяться про своих моровых дев, но не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться на это представление еще раз.

Шоске проговорил всего минуту, а Исаев уже принялся странно мяться, подпрыгивать и наконец, не выдержав, вскрикнул:

— Герман Иванович!.. Любезный Сергей Михайлович!.. простите, спешу!.. Ради Бога, простите великодушно!.. Обещал забежать к Александру Александровичу, а то он уйдет! Герман Иванович, простите, в следующий раз! — и бросился вон из кабинета.

Лукьянов расхохотался, но сразу же одернул себя:

— Простите меня, Герман Иванович. Это я виноват, не смог, знаете, того… удержаться. Такой вот он, наш Василий Исаевич, — не любит разговоров, сразу к делу. Вы не робейте его, — добавил он, заметив смущение Шоске. — Он, конечно, резковат, но работать с ним легко.

В этих словах Лукьянова Шоске смог убедиться очень скоро. Экспедицию Исаев организовал так же быстро, как все, что он делал, и через две недели группа из трех человек — сам Исаев, его помощник Иоаким Страхович и Шоске — уже всходили в Нижнем Новгороде на борт парохода «Царица», следовавшего в Астрахань.

Всю дорогу в поезде из Петербурга Исаев и Страхович почти не заговаривали с Шоске. Не разговаривали они и друг с другом. Почти все время они молчали, видимо, погруженные в напряженные размышления. Исаев глядел в какие-то бумаги, Страхович подолгу смотрел в окно. Даже на остановках и в обеденные часы, за столом, разговор между ними едва возникал и сразу же угасал, будто все между ними было уже обговорено. Показавшийся поначалу человеком весьма живым и говорливым, в дороге Исаев открылся совсем с другой стороны — он словно бы перестал реагировать на окружающий мир, его острое худое лицо с плотно сжатыми губами застыло, взгляд был отсутствующим. Отрываясь от своих бумаг, он начинал смотреть в окно, и тогда, как по команде, Страхович переводил бездумный взгляд на свой портфель, вынимал оттуда бумаги и принимался ими шелестеть. Проходил час — Исаев встряхивался, откидывался назад, закрывал глаза и погружался в дрему. Тогда Страхович аккуратно складывал бумаги в портфель и устремлял взгляд в окно. Через час Исаев открывал глаза, Страхович косился на него, и они не сговариваясь вставали и шли обедать.

Шоске оставалось только догадываться, что за бумаги читают его компаньоны, какими думами они поглощены. Он и сам вскоре после того, как поезд отошел от Николаевского вокзала, впал в дрему, странный сон наяву, в котором проплывали туманные фигуры кондукторов, проводников, пассажиров. Вагон был освещен словно бы свечами, некоторые пассажиры вели на поводке собачек — и, с неохотой в них вглядываясь, Шоске различал, что это мохнатые многоножки с бульдожьими головами, а поводки и не поводки вовсе, а длинные тонкие хвосты, утопающие в теле хозяев — хотя кто кому хозяин, еще можно было бы поспорить.

За все многочасовое путешествие Исаев и Страхович лишь однажды пригласили Шоске отобедать с ними. Его постепенно наполняло уныние — слова Лукьянова о том, что с Исаевым будет легко работаться, теперь казались насмешкой. Во время остановок на станциях Шоске, как и другие пассажиры, сходил с поезда и шел закусить в вокзальный буфет. Это было развлечением для него — в буфете толклась веселая толпа, все то и дело поглядывали на часы, чтобы не опоздать к поезду, а еда была вкусной и дешевой. Заразившись этим настроением непреходящего железнодорожного праздника, Шоске влетал в купе — и снова видел неподвижные лица Исаева и Страховича, слышал шелест бумаг, — и прежнее унылое настроение возвращалось к нему.

Однако стоило им ступить на борт «Царицы», как к Исаеву и Страховичу словно вернулась жизненная сила. После суток молчания они шумно и весело обсуждали Нижний, его знаменитую ярмарку, предстоявшее восьмидневное плавание и просто засыпали Шоске рассказами о местных знаменитостях. Тут же Исаев объяснил свое странное поведение в поезде.

— Иного человека, Герман Иванович, хлебом не корми, только дай по железной дороге прокатиться. А мне это — нож острый. Не люблю, понимаете ли, поезда. Толкотню, запах в вагоне, стук колес — уф, тоску навевает! А вот вода — другое дело. Я ведь все детство на Москве-реке провел. А потом как на судах ходить начал, так с морем и не расстаюсь. Другие жалуются — не могут на воде быть. А мне хорошо. Вы посмотрите-ка окрест! А? Что, в Германии есть такое? То-то ж! Матушка-Волга раздольная! Верно, Иоаким Владимирович?

Страхович молчал и только согласно улыбался.

Величавый красавец-пароход — черный корпус, белые надстройки — медленно отваливал от пристани, и вот уже скоро открылась голубая речная ширь, лежащая между зелеными берегами — низким левым, который весь зарос редким сосновым лесом, и высоким правым, на чьих пологих холмах высился изумительной красоты монастырь. Весь он так и сверкал золотом куполов, слепил белизной стен. Русские крестились на эти купола, а Шоске только глядел, затаив дыхание, как мимо проплывает это чудо.

— А вы не глядите, — посоветовал Исаев, усмешливо наблюдавший за ним. — Наша Россия, конечно, храмами да монастырями славится, но мы ведь с вами по каким краям путешествуем — узнаете, удивитесь. Тут ведь гнездо раскола, скиты по обоим берегам реки. А что тут в разинщину было!

И до самого Макарьева слушал Шоске истории про знаменитых керженских пустынников, укрывавшихся здесь от великой людской неправды, про легендарных атаманов Шмеля да Усище, зарывших в здешних местах, по озерам да по курганам, несметные сокровища. Про раскольничьи книги, расходившиеся отсюда по Великой и Малой и Белой Руси и до самой реки Печоры далекой и в пределы иркутские, вплоть до самой Камчатки, где кончается русская земля. Истории эти сыпались одна за другой, потому что Исаев ожил и хотел рассказывать — и удивленно смотрел Шоске на этого человека, который мог так молчать и так говорить и знать так много удивительных и совершенно непостижимых вещей.

Публика на пароходе подобралась самая респектабельная — два пожилых важных генерала, несколько крупных чиновников с супругами, отправившихся в речной вояж, много степенных бородатых купцов. Было здесь и несколько немецких колонистов, следовавших домой в Баронск — столицу приволжских немецких колоний. Ближе к Чебоксарам все в каютах первого класса уже знали друг друга по именам. Мало кто следовал в Астрахань — большая часть пассажиров парохода сходила в Казани и Самаре.

Погода стояла прекрасная, было даже жарковато, солнце блистало из-за редких облачков. Еда в ресторане была отменная: именно на борту «Царицы» Шоске привелось впервые попробовать превосходную уху из волжской рыбы стерляди.

После Симбирска к нему подошел стеснительный Страхович. Он был взволнован:

— Смотрите, Герман Иванович, Жигулевские горы начинаются!

И действительно, по обоим берегам реки возникли покрытые лесом уступы, террасы, бугры, обрывы, известняковые утесы — обширная и дикая местность, тянувшаяся на многие сотни верст.

— А ведь и тут разбойнички погуляли, — пояснял Страхович, почему-то вздыхая. — Сколько здесь пещер — одному Господу Богу ведомо. Самое место, чтобы скрываться. А видите тот курган? Молодецким зовется. Да, гуляли здесь молодцы, гуляли.

От него же Шоске узнал, что на всем протяжении Волги правый ее берег зовется горным, а левый — луговым. И в верности этих названий он имел возможность убеждаться каждодневно, глядя на холмы и возвышенности правого берега и на низкий левый берег, уходящий в необозримые степные дали.

При остановке в Самаре Шоске изъявил желание попробовать сброженное кобылье молоко — кумыс, весьма популярное в этих степных местах. Напиток, доставленный из самого знаменитого самарского кумысного заведения Постникова, Шоске понравился — холодный, пузыристый, терпко-кисловатый и освежающий.

Исаев и Страхович тоже с удовольствием пили кумыс.

— Илья Ильич считает кумыс одним из самых полезных напитков, — говорил Исаев. — Даже лучше простокваши. Настоящий убийца гнилостных бактерий — кумыс! Вот что в Нескучном надо продавать — да разве наш народ к этому приучишь?

— Им бы все водку жрать, — неожиданно грубо выразился Страхович и сам застеснялся.

Исаев просто боготворил Мечникова, у которого стажировался несколько лет назад.

— Вот бы Илья Ильич подивился, — приговаривал он, когда видел то, чему удивился бы не только Илья Ильич, — невообразимо грязную и тесную пристань в Самаре или огромные кожаные бурдюки с кумысом, которые таскали с телег на суда узкоглазые калмыки. — А ну уронит! — кричал Исаев, показывая на них пальцем. — Это ж взрыв!

Ближе к Баронску Шоске свел знакомство с самым старшим из немецких колонистов, Генрихом Юстусом, седым благообразным человеком, почти всю свою жизнь прожившим на берегах Волги и зарабатывавшим собственными табачными плантациями, на которых до сих пор трудилась вся его многочисленная семья — жена и семеро детей. Его рассказы про цветущие приволжские колонии — Сузанненталь, Унтервальден, Цуг, Золотурн, Шафгаузен, про жизнь в приволжских степях, про набеги степных кочевников Шоске в деталях записал. Говоря о торговых делах, Юстус заметно приободрился:

— Превосходно идет торговля, должен вам сказать. Табак скупают буквально на корню. Вот возвращаюсь из Нижнего Новгорода, только что заключил два новых договора. И сейчас следую в Саратов на встречу с герром Штафом — знаете его? О, у него своя табачная фабрика, весьма большая.

— А чума? — осторожно спросил Шоске. Ему хотелось знать, что скажет этот основательный немногословный человек о страшных волжских эпидемиях.

— Чума! — значительно повторил Юстус, поджав губы. — О, это проблема. Не для нас — мы в Екатериненштадте и наши земляки в других поселениях ее не боимся, ибо мы поддерживаем чистоту и порядок в наших жилищах. Но русские! О, чума — это большая проблема для них.

Шоске глядел, как Генрих Юстус хмыкает, вздыхает и покачивает головой.

— Она повторится, — веско произнес колонист, глядя на проплывающие мимо меловые холмы, покрытые выжженной солнцем растительностью. — Ветлянка была только началом. Но мы не боимся, — повторил он и весело взглянул на Шоске. — Дела идут хорошо. В следующем году открываем на паях еще одну табачную фабрику. Среди нас есть врачи — о, некоторые учились в самом Петербурге! Но русские! Они живут грязно и скученно, и я сильно сомневаюсь, что их можно убедить жить по-другому. Поэтому чума повторится, доктор Шоске. Она обязательно придет сюда еще раз.

Попрощавшись, Генрих Юстус сошел в Саратове, а Шоске сразу засел записывать их разговор. В это время пароход плыл мимо россыпи живописнейших дач и хуторов на правом берегу Волги, которые тонули в густой зелени фруктовых садов. Солнце палило уже нещадно, и Шоске пришлось укрыться под тентом, где сидели за чаем Исаев и Страхович.

— Хотите арбуза, Герман Иванович? — обратился к нему Страхович.

Шоске поблагодарил и взял кусочек ледяного ярко-красного арбуза, оказавшегося очень сладким.

— Камышинский, — со знанием дела заметил Исаев. — Камышин своими арбузами на всю Россию славен. А мы тут все о местной истории толкуем. Иоаким-то наш Владимирович, оказывается, знаток почище меня. Расскажите-ка Герману Ивановичу эту историю про Стеньку Разина, Иоаким Владимирович.

Страхович, по-видимому, питал особую любовь к преданиям о казацкой вольнице.

— Здесь вокруг разинские места, — сказал он, отхлебнув чаю. — Тут Стенька, еще мальчишкой, поступил кашеваром в шайку разбойника Урака. Тут же, говорят, он Урака и убил — выстрелом из незаряженного пистолета, и с тех пор страшный этот Урак из своей могилы в глубине горы, которую зовут его именем, кликает, пугает проходящие суда. Но есть еще одна примечательная легенда о Стеньке. Шел однажды местный мужик по болоту и видит — кругом змеи извиваются, сидят по кочкам огромные серые лягушки, а в трясине кишат такие гады, каким в людском языке и прозвания нет. Кинулся бедняк куда глаза глядят, видит — избушка. Ввалился в нее — внутри мужик встречает.

«Спаси, православный, помоги из проклятого леса выйти!»

«Помогу, да не сейчас. Оставайся тут, ночуй. Утром выведу. А сейчас ложись да спи, меня не жди. Ко мне еще гости ночью придут».

«Что за гости-то?»

«Известно, что за гости. О Стеньке Разине слыхал? Ну, так я он самый и есть».

В полночь распахнулись двери, и начало в избу ползти все, что в том болоте было, — и змеи, и лягушки, и всякая болотная гадина. Облепили хозяина и давай сосать. Так до самых петухов ело Стеньку Разина болото, а с петухами обратно вся нечисть уползла. Наутро еле добудился его мужик, был тот как мертвый.

«Эк как тебя, сердешного!»

«Это ничего, допрежь еще не то было».

Вывел он мужика на свет и говорит:

«Иди теперь отсюда и назад не возвращайся. Да передай всем мой наказ — коль не по правде жить будут, опять приду, нежданно-негаданно. И все болото с собой приведу!»

Закончив, Страхович опять отчего-то вздохнул и с тоской взглянул на проплывающие мимо желтоватые холмы.

— Интересные у нас тут легенды, правда, Герман Иванович? — засмеялся Исаев.

Шоске серьезно взглянул на него.

— Интересные, — ответил он. — И фауна описана довольно точно.

— Да? — заинтересовался Исаев. — Вы знакомы с местной фауной?

— Фауна всюду одинакова. По крайней мере в пределах европейского материка. В Азии она немного другая.

На что Исаев принялся рассказывать о том, каких диковинных животных довелось ему повидать, когда он плавал на крейсере «Адмирал Нахимов». Шоске вежливо дождался конца рассказа.

— Кстати, заметьте, господа, — произнес он, — Степан Разин собирается привести все болото с собой. Это очень интересно!

Его собеседники недоуменно переглянулись. Не замечая этих взглядов, Шоске вскочил с места и вышел из прохладной тени на пустую раскаленную палубу. Мимо проплывал берег — гряды невысоких, голых, выжженных солнцем холмов. Не видя ничего вокруг, Шоске стоял, держась за поручни и вперившись взглядом в мутную бурую воду за бортом. Рассказ Страховича пробудил какие-то догадки, некая смутная гипотеза начала брезжить в мозгу. Можно было бы каталогизировать духов, фигурирующих в легенде, определить, какую болезнь они вызывают, но он чувствовал, что сейчас это не столь важно. Он представил ворочающееся в болоте огромное волосатое мужское тело, усеянное змеями, пиявками, лягушками, жадно пьющими кровь, и содрогнулся. Новыми глазами посмотрел он на желгые пыльные холмы окрест. Кто говорил, что они называются Девичьими? Он не помнил, но решил при ближайшей возможности получше разузнать о том, откуда пошло это название.

После опрятной, утопающей в садах Сарепты по обеим сторонам реки потянулась на многие десятки верст безжизненная однообразная степь. Тут начиналась Астраханская губерния — бесконечные степи, пески, курганы, солончаки, мутные озерца, заросли колючих кустарников. Редко-редко калмыцкие кибитки оживляли унылые степные виды или одинокий всадник на косматой лошадке торчал на берегу и из-под ладони рассматривал плывущее судно.

За Енотаевском степь сделалась еще тоскливее. Солнце теперь жгло с раннего утра, так что немногие оставшиеся на судне пассажиры, едущие до Астрахани, оставались в своих каютах или дремали под тентами. Ниже Енотаевска, на левом берегу Волги, вдруг показались сотни калмыцких кибиток с каменной пагодой посередине — становище князя Тюменева, владетеля Хошоутовского улуса. Обессиленный жарой Шоске вяло наблюдал, как среди кибиток играют в пыли дети и мужчины в странных нарядах спешиваются с длинногривых кургузых лошадок и скрываются в шатрах. Шоске погружался в тягучую дрему и, просыпаясь, видел вокруг ту же безотрадную желтую степь — и казалось, что «Царица» совсем не движется, навсегда завязла в сыпучих песках. Мокрый от пота, тяжело дыша, он спускался в каюту и вытягивался на койке. Здесь было прохладнее, в иллюминатор шел свежий запах забортной воды, и дышать становилось легче.

На следующий день, ближе к обеду, прибыли в Астрахань. Несмотря на степной зной, все пассажиры высыпали на палубу, чтобы поглядеть на приближающийся город, накрытый белесоватой дымкой, из которой посверкивали главы исполинского собора, огненные в утреннем солнце. Когда пароход приблизился к пристани, Шоске понял, что вовсе не дымка над городом, а тучи пыли, поднимаемые сильным ветром. Это был горячий горький ветер, оставляющий соленый вкус на губах.

— Пыль! — поморщился Исаев. — На всю Россию известна Астрахань своей пылью. Соленая пыль из степи. Никакого сладу с ней нет, вот увидите. И ветра здесь ого-го какие!

Сойдя с парохода, они очутились в многоязычной толпе торговцев, грузчиков, зевак, зазывал, говорящих и кричащих на дюжине незнакомых языков, среди которых Шоске немедленно и безошибочно распознал персидскую речь. Азиатская сущность города становилась ясна с первых же шагов по астраханскому порту. В толпе мелькали армянские, киргизские, индийские, бухарские, персидские лица, проплывали самые странные и диковинные головные уборы — чалмы, тюбетейки, остроконечные колпаки, малахаи.

Взяв возницу-татарина, они поехали в гостиницу на набережную Кутума. По дороге дивились на однообразные, казарменного вида дома, грязные немощеные улицы, запряженные ослами арбы. Всепроникающая пыль, казалось, покрывала здесь ровным серым слоем как дома, так и их обитателей. Справиться с этой вездесущей субстанцией могли бы деревья, но степной город Астрахань был почти начисто их лишен — не считать же за растительность чахлые запыленные деревца у некоторых домов. Поминутно чихая и прижимая с непривычки к лицам платки, доехали до гостиницы, оказавшейся довольно опрятной, хотя и дорогой.

На следующий день нанесли визит его превосходительству генерал-губернатору.

Астраханский губернатор, он же наказной атаман Астраханского казачьего войска и главный попечитель калмыцкого народа, генерал-лейтенант Михаил Александрович Газенкампф был уже извещен об их приезде телеграммой из Санкт-Петербурга, поэтому принял их сразу же. Это был высокий седой человек с окладистой раздвоенной бородой, очень доброжелательный и ровный в обращении, без малейшего намека на резкость, что для военного в столь высоком чине и занимающего такое положение было удивительно. Однако они уже осознали, что в здешнем климате могут произрастать характеры самые неординарные.

Внимательно и подробно губернатор расспросил их о цели посещения и со знанием дела рассказал о недавних вспышках чумы и холеры. Его осведомленность в этих делах была бы поразительна, если бы они уже не знали от Исаева о неустанных трудах Газенкампфа по созданию карантинных постов и улучшению санитарного состояния Астрахани и других населенных пунктов подведомственной ему губернии. Тут же, в их присутствии, губернатор распорядился о выделении лошадей и проводников, а также всего необходимого для экспедиции и заверил, что сделает все от него зависящее, чтобы их во всех смыслах полезная миссия увенчалась успехом.

— Чума, — говорил Газенкампф, — есть бич этого края. Не проходит и года, чтобы из степи не пришли известия о новой вспышке этой страшной болезни. Но болеют не только кочевники — как вы, несомненно, знаете, болеют и жители приволжских городов. Посему еще в прошлом году распорядился я об устройстве карантинов на пристанях и рыбных ловлях. Вы видели наш порт — число приходящих к нам судов весьма значительно. Мы стараемся проверять каждое судно, но сил наших не хватает. Чума поселяется в густонаселенных кварталах и даже заносится в степь, где дикий быт и неопрятность кочевников способствуют ее распространению. Со времен ветлянской эпидемии больших вспышек не было, но кто знает, что ждет нас? Мы должны быть готовы к встрече чумы. Я каждый день самолично проверяю самые крупные карантины в порту и на некоторых ловлях, и бывает, что некоторые суда мы заворачиваем по причинам слишком очевидным. Куда вы намерены отправиться первым делом?

— В Ханскую Ставку, — за всех ответил Исаев.

— Хорошо, — одобрительно произнес Газенкампф. — Чума частенько случается в тамошних окрестностях. Место это по степным меркам достаточно населенное, оно хорошо подходит для ваших опытов.

За ужином Исаев и Страхович оживленно обсуждали детали экспедиции. Лекарства и оборудование — геодезические приборы и переносная лаборатория — были уже погружены на телеги и ждали отправления. Шоске не вмешивался в разговор. Он прекрасно понимал, что экспедиция, по сути, преследует две противоречащих друг другу цели. Задачей Исаева и Страховича было обнаружить чумные очаги и определить поблизости от них местоположения будущих противочумных станций. Он же, Шоске, должен был подобрать для этих станций такое место, где будут напрочь отсутствовать не только чумные демоны, а духи любых болезней. Задача это была непосильная, но его это не тревожило. Он сможет объяснить Ольденбургскому всю невозможность поставленного перед ним задания. Главное, эта экспедиция отвечала его собственным запросам, предоставляла редкую возможность обследовать области, недавно подвергшиеся нашествию чумы, и выявить присутствие моровых дев, возможно затаившихся где-то в необозримой степи.

Сопровождать экспедицию были приставлены переводчик Кужумбетов, добродушный круглолицый киргиз, и охранник Игнат Маторин, пожилой казак станицы Городофорпостинской, который был женат на калмычке, а потому свободно говорил и по-калмыцки, и по-киргизски. На Маторина возложены были также обязанности походного повара, и на следующее утро он выехал вместе с телегами пораньше, чтобы успеть сделать в степи привал и приготовить обед.

Остальные члены экспедиции отправились верхом.

Не успела еще Астрахань скрыться из виду, оглянувшись, можно было увидеть последние домишки пригородов, а вокруг уже расстилалась степь. Ни пути, ни дороги не было перед ними, а спереди, сзади, справа и слева лежали непостижимые и необъятные пространства, ужасающие своим однообразием. Здесь не было ни ложбины, ни возвышенности, ни камней, ни растительности — одна ровная, песчанистая поверхность, уходящая за горизонт. Редко-редко встречались островки колючек и сцепившихся между собой клубков перекати-поле, сквозь которые проглядывала все та же твердая, выжженная свирепым солнцем светло-серая солончаковая почва.

Они ехали полдня, а пейзаж вокруг не менялся — только возникал то справа, то слева очередной пучок мертвой травы, и скоро Шоске начало казаться, что это один и тот же пучок, едва оказавшись у них за спиной, спешно перебегает вперед, чтобы встретить их еще и еще раз, потому что давно не видел всадников на лошадях, а видел на протяжении долгих-долгих лет лишь черные точки орлов, застывшие в блеклой вышине, сусликов, змей и прочих малоинтересных типов. Как всякий европеец, Шоске был поражен открывшимися перед ним невообразимыми просторами. Его прагматичный ум не мог привыкнуть к мысли, что сотни тысяч верст окрест являются одним сплошным пустым пространством, никем не освоенным и никому не нужным. Расстилающаяся вокруг пустота словно служила доказательством — но чему? Уж точно не тому, что природа не терпит пустоты. А может, необъятные русские степи лежат на другой чаше гигантских весов мироздания, чтобы не перевешивала первая чаша, на которую водружена груда трещащих по швам тюков — перенаселенных городов Европы и Азии?

При том что за многие часы пути им так и не встретился ни один человек, степь не была вовсе лишена населения. Напротив, его здесь было в избытке, только видел это один Шоске. Чем дальше углублялась в степь маленькая экспедиция, тем больше становилось вокруг духов. Они появились, когда еще Астрахань не вполне скрылась из виду, — большие клубы не то пыли, не то грязи, не то неразличимого простому глазу сгустившегося тумана, который, налетая, пахнул странно и резко, так что ноздри начинали гореть, а в горле першило. Клубы вихрились и катались вокруг, словно колеса, и Шоске чувствовал, что на них из этих клубов смотрят неподвижные злые глаза, рассматривают, оценивают. Он понял, что знает этот запах, — да, в этой чуждой всему живому степи пахло ромом, и это был запах мора, запах чумы.

Они вступили в ее пределы.

Когда экспедиция нагнала устроившего привал Игната Маторина, который успел уже распрячь и напоить быков и пустить их пастись на скудную траву, разжечь огонь и сварить похлебку из прихваченных с собою припасов, клубы внезапно исчезли. Однако для спутников Шоске их и не существовало.

Деревянное седло было жестким и неудобным, солнце палило нещадно, на унылую степь не хотелось глядеть, но Шоске не позволял себе задремать ни на минуту. Едва они снова пустились в путь, стали появляться новые духи. Толпы мертвых белых сусликов приходили из степи и вставали по обе стороны дороги. Когда они поворачивались, Шоске видел, что у них нет спины. Все новые и новые суслики выскакивали из-под земли и застывали, сжав лапки на груди, точь-в-точь как их живые собратья. Но если те пересвистывались, то эти каркали хриплыми вороньими голосами. Видеть их неисчислимые толпы и слушать это карканье было жутко.

Всего этого не замечали Исаев и Страхович. Когда они не дремали в своих седлах, то обсуждали теории проникновения чумы в эти края. Имя

Заболотного мелькало в их разговорах поминутно. Вернувшись недавно из монгольских степей, где он изучал «тарбаганью болезнь» — странное заболевание монгольских сурков-тарбаганов, по своим симптомам весьма похожее на чуму, — Заболотный принялся доказывать, что это-де и есть чума, а тарбаганы являются ее переносчиками и способны передать болезнь людям, которые употребляют мясо тарбаганов в пищу.

Исаев и Страхович являлись убежденными противниками этой теории. Грызуны чуму распространять не могут. Никто в глаза не видал больного тарбагана, в том числе Заболотный, проведший в местах распространения тарбаганьей болезни многие месяцы и произведший вскрытие многих сотен зверьков в поисках чумных бактерий. Нет, переносчиками могут быть только люди, и где-то в степи наверняка скрыт чумной очаг, оставшийся после ветлянской эпидемии. Исаев настаивал на том, что нужно попытаться посетить как можно больше киргизских аилов, где наверняка найдутся распространители болезни. Огромность степи, ее неизученность только играет на руку чуме — ни власти, ни исследователи просто не знают, где ее искать.

— Какие тарбаганы? — горячился Исаев. — Нет тут никаких тарбаганов, одни суслики. А суслики чумой не болеют.

Шоске не встревал в эти разговоры. Он лишь с тревогой озирался, видя, как множатся вокруг духи, как появляются все новые формы. Кроме сусликов здесь теперь были черные рогатые ящерицы, круглые как мяч жуки, какие-то прыгающие палки, покрытые колючками. Ни в одном из известных ему каталогов он не видел описания этих сущностей. Все они плотной толпой сопровождали их небольшой караван, останавливаясь вместе с ними на привалы и ночевки. Они ничего не делали, просто смотрели, но с каждым днем их становилось все больше.

Через два дня пути показался первый аил — скопище жалких дырявых кибиток. Вокруг этого временного поселения духи так и кишели, но чумы здесь не было — Кужумбетов первым делом расспросил об этом старейшин. Зато была трахома — чуть ли не половина Тургайской степи болела этой страшной болезнью, грозившей вечной слепотой. Исаев и Страхович облачились в белые халаты и принялись пользовать больных, которые выстроились в длинную очередь.

Подобное же зрелище ужасающей нищеты и отчаяния предстало им и на следующий день, когда они встретили в степи второй аил. Потом аилы стали попадаться чаще — они приближались к Ханской Ставке. Однако нигде — ни в этих аилах, ни поблизости — не было признаков чумы. Старики с уверенностью говорили, что прошлым летом чума была там-то и там-то, но в этом году небеса были милостивы.

В сумерках среди духов появились четыре костяные рогатые лисицы и уселись по четырем углам лагеря.

— Что вы там рассматриваете, Герман Иванович? — поинтересовался подошедший сзади Страхович.

Шоске нравился этот тихий смешливый человек в очках, дотошный и скрупулезный исследователь. Численность населения каждого аила, его расположение и окрестности, количество больных, даже поголовье лошадей и баранов — все это в мельчайших подробностях фиксировал Страхович в своем блокноте, который распухал с каждым днем. Впрочем, и Исаев отличался дотошностью и вниманием к особенностям киргизского быта, не ограничиваясь сугубо профессиональными интересами.

— Да так, ничего, — ответил Шоске. При всех своих симпатиях к Иоакиму Владимировичу он никогда не стал бы рассказывать о том, что видит на самом деле.

Страхович сбоку бросил на него испытующий взгляд.

— Вид у вас встревоженный. Впрочем, не хотите — не говорите. Пойдемте ужинать, Маторин настрелял каких-то птиц и сварил изумительный суп.

Маторин был угрюм — ему запретили охотиться на сусликов, которые уже начали нагуливать жир перед спячкой.

— Сызвеку едим, — ворчал он. — Это ж самое милое дело — суслик. Зверь божий, корешки ест, мясо чистое. А так чем питаться будем?

— Не беда, Игнат Иваныч, — весело отвечал Исаев. — Народ в степи гостеприимный, авось накормит.

Киргизы и впрямь были поразительно гостеприимны. Не успевал небольшой караван приблизиться к очередному аилу, как к ним выбегало несколько молодых парней, следовал быстрый обмен приветствиями, и вот уже молодежь посылали разжигать огонь, а сам глава семейства отправлялся резать барана. Шоске узнал, что это безоговорочное гостеприимство — один из основных местных обычаев, позволяющих путешествовать по степи без съестных припасов даже в суровое зимнее время. То-то перед началом экспедиции Кужумбетов так удивлялся:

— Зачем столько еды берете? Все пропадет совсем! Берите муку, крупу, сухари — остальное в степи есть.

До Ханской Ставки были еще сутки пути. Ночью Шоске не мог уснуть и выбрался из палатки. Светили яркие неспокойные звезды. В середине небосклона переливалась мертвенным перламутром большая луна, словно воронка в иную реальность. Вокруг лагеря застыло несметное войско духов — в страшном неземном свете луны были отчетливо видны рога, хрящеватые горбы, костяные панцири, зубчатые крючья. Лунный свет налил эти фантомные формы колдовским молоком, сделав их почти реальными. Среди общей неподвижности то и дело шевелилась шипастая клешня или покачивался длинный суставчатый ус.

Когда экспедиция поутру тронулась в путь, все это войско разом шевельнулось и последовало за ними.

Через два или три часа пути впереди замаячил купол большой мечети, на котором скоро можно было разглядеть и полумесяц, и еще через полчаса въехали в Ханскую Ставку. Она производила не такое удручающее впечатление, как степные аилы, — поселение состояло по большей части из деревянных и глинобитных домов, на вид вполне основательных. На засыпанной мелким песком площади стояли мечеть, желтые административные здания и церковь. Кужумбетов хвалил Ханскую Ставку:

— Хорошая ярмарка тут! Немного денег дал — стадо баранов купил. Еще немного дал — коня купил. Приезжай осенью, Василий Исаевич, — богатый человек станешь, вся степь уважать будет.

Исаев и Страхович, переглядываясь, улыбались, кивали.

Врач в Ханской Ставке был один — Иосиф Андреевич Петрулис, лысый, сутулый и уставший от бесконечных разъездов по степи.

— Чума! — вздыхал он, когда они сидели за чаем в его доме рядом с площадью. — Побудьте тут пару месяцев, господа, этак в летнее время, и вы ее увидите своими глазами. Местные мрут от нее, как мухи. Да и неместные тоже. В прошлом годе двух казаков схоронили, они тут службу несли. Легочная форма — в три дни сгорели.

— Чем больных пользуете? — живо поинтересовался Исаев.

Петрулис дико взглянул на него и только махнул рукой.

— Ну вот что, Иосиф Андреевич, — произнес Исаев, сморщившись. — Ханская Ставка — единственное постоянное поселение в северной части Киргизской орды, поселение крупное и имеющее представительную администрацию. На нас возложена обязанность определить место для будущей противочумной станции. Так вот, лучше Ханской Ставки места не найти. Мы непременно станем хлопотать о скорейшем открытии станции перед его высочеством принцем Ольденбургским, чьим повелением мы и находимся здесь. Ваш опыт и знание местности.

— Только одобряю! — с жаром перебил его Петрулис, который слушал Исаева затаив дыхание. — Это. вы себе не представляете. я даже губернатору писал, чтобы приняли скорейшие меры. остановили.

— Очень хорошо, — оборвал его Исаев. — Значит, поможете нам. Мы собираемся объехать окрестности Ставки, осмотреть аилы. Где в прошлом году была чума?

И до поздней ночи не смолкали в доме доктора Петрулиса разговоры о планах экспедиции на ближайшие недели.

В какой-то момент из накуренного помещения на улицу подышать воздухом вышел Страхович. Дом врача стоял на городской площади. Тускло горел одинокий фонарь перед зданием совета по управлению ордой, но прочие здания тонули в темноте. После освещенной комнаты Страхович на миг ослеп и натолкнулся на кого-то. Это был Шоске, он стоял на крыльце, неподвижно уставившись взглядом во тьму.

— Герман Иванович! — в удивлении воскликнул Страхович. — А мы уже вас хватились. Что вы тут делаете?

— Смотрю, — донесся до него из темноты спокойный голос немца.

Страхович в удивлении оглянулся.

— Но что тут можно увидеть?

После паузы невидимый Шоске ответил, и в голосе его Страхович уловил какие-то странные нотки:

— Идите спать, Иоаким Владимирович. Я еще тут постою.

Удивленный Страхович ушел обратно в дом, а Шоске остался на крыльце. Он знал, что голос выдал его, но ему было все равно, что Страхович подумает.

Ему было страшно. Насколько хватало взгляда, везде были духи. За последний день их прибавилось, и теперь в Ханской Ставке просто не было свободного места — каждую пядь улицы или площади занимал какой-нибудь страшный призрак. Здесь не было безмозглых жадных насекомых — дом доктора Петрулиса был окружен живым, пульсирующим, злобным разумом. Духи не переговаривались, не обменивались жестами — они двигались и мыслили в унисон, дружно и без предуведомлений. И теперь они неподвижно стояли возле дома. Должно быть, в Ханской Ставке их собрались многие тьмы, и Шоске чувствовал, что город просто не смог вместить их и легионы фантомов остались в степи окрест Ханской Ставки, окружив город призрачным кольцом.

«Чего они ждут?» — в тревоге думал Шоске, оглядывая исполненные лунным светом жуткие силуэты. Может, они ждут его вопроса? Сцена из Гамлета всплыла в его уме. Что, если подойти и заговорить первым?

Он шагнул с крыльца и оказался рядом с ближайшим духом — мерцающим бесформенным облаком, увенчанным подобием вихрящейся безобразной головы.

— Что вам надо? Что вы тут делаете? — спросил его Шоске по-немецки.

Дух не ответил, и тогда Шоске задал те же вопросы по-персидски.

— Малика, — пришел ему беззвучный ответ из середины облака — словно кто-то вложил это слово в голову Шоске.

Царица.

Шоске был так поражен, как будто заранее не знал, каков будет ответ. Вот кто послал их сюда. Но зачем?

И страшась ответа, уже зная, что ему будет сказано, Шоске вопросил другого духа — рогатую тень чернее стены мрака, окружающего их:

— Зачем вы пришли?

И мгновенный отклик достиг его:

— Жизнь.

Шоске не понял, на каком языке ответил дух. Да он, скорее всего, и не произносил никаких слов, а просто передал мысль напрямую, поэтому смысл страшного ответа моментально открылся Шоске.

Жизнь болезнетворного духа — это угасание живого организма. Это смерть.

Шоске более не сомневался, что их ждет. Какая-то веселая отчаянная отвага завладела им.

— Ты не будешь жить, — сказал он черной рогатой тени доверительно. — Ты станешь большой круглой ромовой бабой. Это такая сладкая штуковина, которую люди едят по праздникам. Только тебя не съедят даже.

Тебя нельзя будет есть. Зверь и птица будут обходить тебя стороной. Ты будешь валяться в степи, покуда не исчезнешь. Ты станешь ничем, дух.

Тот не ответил, но Шоске и не ожидал никакого ответа. Царского приказа невозможно ослушаться даже в мире духов.

Все последующие дни под палящим солнцем они, увязая в песчаных барханах, объезжали окрестности Ханской Ставки. Из расспросов киргизов постепенно выяснялась география распространения чумы среди родов, кочевавших вблизи великих Рын-Песков. Чума приходила каждый год и, словно степной пожар, охватывала кочевья, постепенно сходя на нет с наступлением осенних холодов. Исаев и Страхович почернели от жаркого солнца и к концу дня буквально валились с ног после долгих конных переездов. Шоске же, который ездил вместе с ними, к вечеру оставался бодрым и долго не мог заснуть после того, как его товарищи проваливались в глубокий сон. Он был странно спокоен и сохранял запас душевных и физических сил. После того, как он узнал истинную цель преследовавших их духов, поездки по степи только забавляли его.

Он готовился к настоящей битве.

Его невозмутимость не осталась незамеченной. Шоске видел, что за ним неотступно наблюдает Маторин, и знал, что однажды казак не выдержит и заговорит с ним. Очень скоро это произошло — они прибыли в очередной аил, Исаев и Страхович отправились говорить со старейшинами, а Шоске собирался войти в одну из кибиток, где для них уже приготовили чай. В этот момент рядом оказался Маторин.

— Припекает солнышко-то, — заметил он как бы между делом, щурясь от ослепительных солнечных лучей.

Шоске его не понял, и Маторину пришлось повторить.

— О да, — закивал Шоске. — Весьма жарко.

— Вот и я говорю, — сквозь зубы произнес Маторин, внимательно его оглядывая. — А ты словно заговоренный, Герман Иваныч. Солнца не замечаешь, сил не теряешь. Вроде как и не белый человек совсем, а киргиз какой-нибудь.

— О да, — заулыбался Шоске. — Привык.

— Привык, — вполголоса протянул Маторин. — Вон оно как. Ты бы не придуривался, а, Герман Иваныч? Дураков тут нетути. Дураки, они в Астрахани остались. Я ж вижу, как ты смотришь. Ты этак внима-ательно смотришь, будто другое что-то видишь. Приглядываешься так-то и в лице меняешься. А я вот на тебя смотрю и понима-аю.

Маторин прищурился и погрозил пальцем.

Шоске почувствовал неожиданное доверие к этому человеку.

— Слушай, Игнат, — произнес он. — Будь рядом со мной. Мне помощь понадобится. Скоро. Слушаешь?

Маторин кивнул, лицо его преобразилось, стало сосредоточенным.

— О чем знаешь-то? — хрипло спросил он. — Киргизы нападут? Уж я знаю их, дьяволовых детей.

— Не они. Настоящие дьяволовы дети.

Маторин нахмурился.

— Это кто ж такие?

Шоске внезапно разозлился его недоверчивости.

— Увидишь, — произнес он.

Вечером Исаев и Страхович опять обсуждали будущее местоположение станции. Про Шоске они забыли, да он и не вмешивался. Он тихо сидел в углу с чашкой чая в руках и слушал разговор двух врачей. То, что собирались сделать эти люди, одновременно забавляло и восхищало его. Их стараниями в Богом позабытой Ханской Ставке обещал вырасти форпост для борьбы с чумой. Чего не знали Исаев со Страховичем, так это того, что не только эти планы, но и самые жизни их сейчас под угрозой. Шоске пил горький черный чай и думал. Он скажет Ольденбургскому, что многодневные наблюдения показали малую численность духов вблизи Ханской

Ставки, поэтому там можно смело размещать противочумную станцию. Но что сказать самому себе? Можно ли уже с уверенностью говорить, что он не найдет здесь моровой девы?

Шоске допил чай и поднялся. Нет, еще рано.

Тут только его заметил Исаев.

— Герман Иванович, — обратился он к Шоске, — готовьтесь отъезжать.

— Отъезжать?

— Послезавтра, Герман Иванович, послезавтра закончатся ваши мучения и блуждания под солнцем. Впрочем, в Астрахани отнюдь не прохладно. Хотя уже цивилизация.

На следующий день, рано утром, до наступления дневного зноя, Исаев приказал обить стол жестью, вытащил стерилизатор, микроскоп, разложил инструменты и отправил Маторина в степь ловить сусликов.

— Отдам-ка я дань Даниле Кирилловичу, — весело сказал он Страховичу. — А вдруг найдется зараженный суслик? Тогда я нашего Данилу первый поздравлю!

Маторин вернулся через час с мешком, полным подбитых сусликов, и до самого обеда, когда солнце уже палило вовсю, Исаев со Страховичем без устали препарировали тушки и делали анализы. Но среди девяти сусликов не оказалось ни единого зараженного чумными микробами.

— Зато совесть очистили, Василий Исаевич, — произнес Страхович, когда они закончили.

— Это верно, — ответил Исаев. — Совесть, Иоаким Владимирович, такая штука — требует регулярной очистки. Особенно у врачей.

Вечером пришел Петрулис.

— Повезло вам, — заметил он. — В этом году, похоже, миновала нас чума. Хотя рано еще говорить, чует мое сердце.

— Не повезло, Иосиф Андреевич, — вздохнул Страхович. — Кабы чуму встретили, вот тогда повезло бы. Вон и Герман Иванович наш тихонько страдает — хотел на чуму взглянуть. А теперь что же.

— Может, еще повезет, — сказал Шоске, и все головы повернулись к нему.

— Надеетесь? — подмигнул Исаев.

— О, надежда есть всегда, так древние говорили.

— Вот уедете, и надежды будет меньше, — сказал Петрулис тоскливо. — Дыра, как есть дыра.

— Не унывайте, Иосиф Андреевич, — произнес Исаев и ласково потрепал его по руке. — Успокаивайтесь тем, что вы тут на самой передовой. Вы — наш авангард. Никогда не уставайте творить добро.

В ночь перед отъездом Страхович опять вышел на крыльцо. В темноте маячил силуэт Шоске.

— Вы все на звезды смотрите, Герман Иванович.

— Да нет, я тут просто. как это по-русски. стерегу.

Возвратившись в накуренную комнату, Страхович сообщил:

— Похоже, наш немец совсем свихнулся от жары. Он нас, оказывается, стережет.

— Это он вам сказал? — спросил Исаев, который записывал в журнал результаты вскрытий.

— Да. Я уже который раз застаю его вечером на крыльце. Стоит, как часовой.

— А Маторин где же?

— Ведать не ведаю. Где-то в городе.

— Странная у нас с вами экспедиция получается, — произнес Исаев, отложив свои записи. — Я ведь до сих пор не знаю, зачем он к нам приставлен. Ольденбургский говорил, он специалист по чуме. Но он ведь даже не врач, не бактериолог. Знаете, Иоаким Владимирович, тут тайными обществами пахнет. Говорят, Ольденбургский весьма этим увлекается.

— От этакой жары любой свихнется, Василий Исаевич, — резонно заметил Страхович.

Духов не было. Куда ни кинуть взгляд, всюду было пусто, только тусклый фонарь горел на площади. Бесчисленные легионы рассеялись в воздухе, и это тревожило Шоске еще больше. «Возможно, они просто отступили за город и ждут там», — размышлял он, оглядываясь.

Но на следующее утро, когда они выехали за пределы Ханской Ставки, Шоске увидел только желтую степь. Призрачное войско, преследовавшее их с самой Астрахани, исчезло. Он беспомощно оглянулся — и встретил испытующий взгляд Маторина. Он ободряюще улыбнулся ему, но сомнения не покидали его. Что это — уловка? обходной маневр? Он потянул носом, и сомнения рассеялись. Запах рома плыл по степи, он был еще сильнее, чем когда они выезжали из Астрахани. Шоске обернулся и кивнул Маторину, но тот лишь смотрел недоверчиво.

На ночлег остановились в неглубокой ложбине, у древнего колодца. Неподалеку, на взгорке, стояло киргизское кладбище — россыпь каменных стел и изваяний, изукрашенных узорами, изображениями сабель и секир и арабскими надписями.

Длительный переезд донельзя утомил Исаева и Страховича. Даже Кужумбетов видимо устал и начал клевать носом еще за ужином. Через силу разбили палатки, и вскоре все, кроме Шоске и Маторина, уже спали крепким сном.

Костер догорал.

— Игнат, — негромко сказал Шоске, — поди поищи дров. Неси все, что горит. Сложим это вокруг лагеря.

— Много тут не найдешь, — ответил Маторин, оглядевшись. — Степь все-таки. Пойду погляжу.

В течение часа он натаскал в лагерь довольно большую кучу кустарника и старых сломанных палок и решеток для кибиток, которых, как оказалось, вокруг валялось достаточно — колодец издревле был излюбленным местом для становищ во время кочевок. Хворост разложили по четырем углам лагеря — так приказал Шоске. В костер подкинули несколько больших палок, и он разгорелся. В эту ночь огонь не должен был потухать ни на минуту.

Закончив работу, Шоске и Маторин уселись у огня. Говорить не хотелось. Оба ждали. Время застыло. Не было ни звезд, ни луны.

Неожиданно Маторин потянул носом воздухом.

— Нешто пахнет чем? — спросил он вполголоса. — Выпивкой вроде?

Шоске удивленно посмотрел на него, но на вопросы времени у него уже не оставалось.

Подул ветер — но то был не ветер. Послышался шум, но ни один звук не прорезал ночной воздух.

Никого не было, кроме трех спящих и двух бодрствующих людей, — и в следующую секунду войско духов выросло вокруг лагеря.

— Зажигай костры, Игнат, — приказал Шоске. — И будь наготове.

Маторин без расспросов, молча вскочил на ноги, выхватил из костра горящую ветку, направился к ближайшей куче хвороста.

Несколько минут спустя по четырем углам лагеря выросло гудящее пламя.

Призрачное полчище не двинулось. Казалось, оно вовсе не заметило пламени. Оно ждало.

«Они ждут вопроса», — догадался Шоске. И следом мелькнула трусоватая мысль: «А вдруг удастся заговорить? Вдруг просто пугают?»

— Зачем вы пришли? — задал он вопрос в темноту.

Ответ на замедлил себя ждать. Слова приходили отовсюду и наполняли голову, ложась ровными грядами:

«Пятеро. Явились. Дерзость. Угроза. Царица. Приказ».

— Она не ваша царица, — ответил им Шоске. — Она не отсюда. Она чужестранка.

И в ответ посыпался песок их слов:

«Сильная. Объединила. Знает».

— Она лжет вам! Она бежала в страхе!

«Бесстрашная. Царица. Преклонились. Присяга. Вечность. Верность».

Он понял, что предстоит схватка не на жизнь, а на смерть.

— Вы погибнете ни за что, — сказал он им безнадежно. — Я превращу вас в тесто, сладкое, но не годящееся в пищу. Здесь вырастет курган из ваших круглых сладких тел.

«Приказ, — ответили они. — Пятеро. Убийцы. Жизнь».

«А ведь мы для них и вправду убийцы», — успел подумать он, когда они пошли на приступ.

Кажется, Маторин что-то прокричал, но Шоске было не до него. Стена духов выросла сразу со всех сторон. Впереди, не замечая гудящего пламени, шли гады — змеи, рогатые ящерицы, всякая черная безымянная подбарханная тварь. Кожа дыбом поднялась у Шоске от омерзения, страх окостенил тело. Весь он стал источник страха и омерзения, омерзения и страха, и волны двух этих чувств начали расходиться от него во все стороны, как круги. Самый воздух стал прошит, словно ткань, и на ткани этой повис чей-то крик. Дрожа и раскачиваясь, стоял Шоске, а к ногам его катились какие-то черные шары, и рос перед ним и вокруг лагеря черный пахучий вал.

Гады откатились от лагеря, и в атаку пошли суслики — жуткая и жалкая пехота призрачного войска. Цепи бледных мертвых полых грызунов, прижав лапки к груди, бросались на штурм лагеря — и обращались в гугельхупфы размером с кулак. Может, час, а может, и больше отбивался Шоске от этих несметных полчищ, ибо духи со всей степи пришли той ночью к старому колодцу на дне ложбины.

Когда же волна сусликов спала, наступило затишье. Мертвая и тихая лежала степь. Костры потухли, только посредине лагеря горел один. Вокруг лагеря вырос целый бруствер из гугельхупфов, он шевелился и раскачивался, потому что кексы начали пропадать поодиночке и слоями. Тут только Шоске оглянулся. В палатке было тихо, там спали крепким сном. У костра чернела неподвижная фигура Маторина, было непонятно, спит он или бодрствует.

Шоске хотел было приободрить его, но опять словно бы гул прокатился по степи, и он повернулся лицом к врагу.

Там, в темноте, маячили какие-то силуэты, которые были чернее этой тьмы. Живой мрак, морок, мор. Огромные, бесформенные, они шевелились и раскачивались — точно какие-то страшные горбатые корабли надвигались на лагерь. Они приближались, придвигались, и только когда они вдвинулись в круг света, отбрасываемого костром, Шоске разглядел, кто это, и содрогнулся.

Огромные черные косматые верблюды шли на лагерь со всех сторон.

Казак у костра закурил трубку и негромко затянул песню. Что он, не видит? Шоске хотел окрикнуть его, но не смог.

Шоске чувствовал, что пульсирует, как огонь. Дотянувшись до ближайшего верблюда, он притронулся к нему и почувствовал омерзительный холод, ощутил скользкий страх — и в тот же миг верблюд с хлопком превратился в большой гугельхупф, хлюпко шмякнувшись оземь.

Второй верблюд, третий, четвертый.

Их оказалось не так уж много, но немного оставалось и сил у Шоске. Он даже не заметил, как верблюды перестали идти и вновь воцарилась в степи нехорошая тишина.

У костра клевал носом Маторин.

— Игнат! — с трудом произнес Шоске. — Дай воды!

Маторин неторопливо поднялся, поднес флягу, участливо произнес:

— Это ништо, сейчас отпустит.

Шоске непонимающе воззрился на него.

— В степи с непривычки тяжко, — продолжал казак. — Особливо по ночам. Во все концы черно, как в могиле. Тошнота одна.

Шоске попил, и ему стало легче. Но схватка еще не была завершена.

Вокруг лагеря во мраке ходили тени. Они были видны отчетливо, так как серебрились и мерцали по краям. Шоске чувствовал себя в фокусе множества острых взглядов, прокалывавших его, стремившихся нащупать слабые его места. Из последних сил он выпрямился им навстречу.

— О, Гартмут! — произнес нежный голос в его голове. — Как ты защищаешь их, спящих! Как самозабвенно охраняешь их от бед! Но они проснутся и станут смеяться тебе в лицо, и не поверят тебе.

В любую секунду ожидая нападения, Шоске отрывисто спросил:

— Как твое имя?

— О, ты знаешь, что спрашивать, Гартмут, — со смешком ответил голос. — Легион имя мне, потому что много нас, собравшихся посмотреть на тебя.

— Уходите прочь, — произнес Шоске, стараясь, чтобы голос его не дрожал от усталости. — Я буду стоять здесь до тех пор, пока последний из вашего легиона не превратится в кусок черного теста.

В ответ раздался смех.

— Похвальное рвение, Гартмут. Только мы не станем нападать на тебя. Мы пришли просто посмотреть. В степи так мало есть на что посмотреть. А ты нам интересен. Ты так стараешься расставить все по своим местам. Нам интересны такие пристанища. Они чисты и выметены, они так удобны.

Шоске содрогнулся. Они говорили о нем как о жилище.

— Уходите! — с трудом повторил он.

— Ты пришел в нашу страну, пришел сам. Мы тебе интересны. И ты нам интересен. Может, это разовьется в какое-нибудь глубокое чувство. В любовь. Мы верим в любовь, Гартмут.

— Я пришел не за вами. Вы просто слуги, челядь.

— Ты ошибаешься. Она не наша повелительница. Она уничтожает хорошие пристанища. Мы недовольны. Мы любим хорошие пристанища. Найди ее, Гартмут. Преврати ее в тесто.

На востоке небо начало сереть.

— Мы пойдем, Гартмут, — нежно пропели они. — Но мы уйдем недалеко. До скорой встречи, Гартмут. Жди нас. Просим тебя — содержи себя в чистоте и порядке.

Шоске выругался по-немецки.

Они засмеялись — и пропали. Он огляделся и увидел, что на многие версты окрест степь была пуста.

Силы оставили его, и он повалился наземь.

Когда Исаев проснулся, Страхович и Кужумбетов еще спали. Он вышел из палатки. Солнце уже взошло. Возле одной из телег суетился Маторин. Страхович подошел ближе и увидел, что на телеге спит немец. Маторин заботливо укрывал его легкой тканью — от солнца.

— Ого! — удивился Исаев. — Ишь, разоспался наш Герман Иванович. Да и мы чего-то. Что же ты не разбудил нас, Игнат? Солнце уже вон как высоко.

— Да я тут с ним. — Маторин кивком показал на спящего Шоске. — Всю ночь промаялся, бедолага.

— Животом страдал, что ли?

— А я знаю? Всю ночь трёсси, аж голова моталась. Не будите вы его, Василий Исаич. Пущай отоспится.

Вскоре проснулись Страхович и Кужумбетов. Наскоро поев, тронулись в путь. Всю дорогу казак ехал рядом с телегой, на которой спал Шоске, поправлял ткань, отгонял мух и слепней. Исаев пробовал подтрунить над заботливой нянькой, но получил в ответ такой угрюмый взгляд, что почел за лучшее оставить свое занятие.

К вечеру на горизонте показалась пыль. Через какое-то время сквозь пыльное облако проступили очертания всадника. Это был нарочный от губернатора.

В Колобовке объявилась чума.

ГЛАВА VII

Шоске проспал трое суток.

Он проснулся в комнате с низким потолком, на скрипучей деревянной кровати. Окон не было, в комнате царил полумрак. В углу можно было различить какой-то сундук. Больше мебели в помещении не было. Шоске не понимал, где он и как тут оказался. Подушка пахла чужими волосами, и Шоске в отвращении вскочил и сел на кровати. В соседней комнате слышались чьи-то голоса, но при резком движении Шоске кровать издала такой скрип, что голоса сразу замолкли. Послышались шаги, дверь распахнулась, и на Шоске упало пятно света от лампы. Он зажмурился, но успел заметить, что лампа стоит на заваленном бумагами столе.

Человек, открывший дверь, громко и удивленно произнес:

— Проснулся!

Ослепленный ярким светом, Шоске вглядывался в него. В проеме двери появился второй силуэт, повыше первого, и второй голос с тем же удивлением произнес:

— Ого! Ну и поспали же вы! Как себя чувствуете?

— Кто вы? — с трудом, прокашлявшись, спросил Шоске. — Где Исаев?

— Давно уехал.

— Но где я?

— Вы в Колобовке. Вас привезли сюда из степи.

— Зачем?

Оба врача, словно предугадав этот вопрос, ответили хором:

— Здесь чума.

Пораженный этим известием, Шоске спустил ноги на пол, поднялся и, прихрамывая от долгого лежания, вышел в освещенную комнату. Только тут он разглядел своих собеседников. Первый, пониже, был черен, плотен, широкоплеч. Это был доктор Арустамов, врачебный инспектор из Астрахани, присланный губернатором в Колобовку для исследования причин эпидемии. С ним вместе прибыл доктор Язвинский, врач для командировок по военно-медицинскому ведомству, молодой человек с цепким взглядом ревизора. Оба пробыли в Колобовке уже два дня и успели осмотреть всех больных и провести микроскопические и бактериологические исследования. Ни тот, ни другой не сомневались, что болезнь, посетившая Колобовку, была именно чума, а не какое-то «острозаразное заболевание с высокой смертностью», как продолжало уклончиво называть колобовскую болезнь начальство в Астрахани.

Арустамов поведал о самоотверженной работе троих врачей из Царева, которые прибыли на место первыми и первыми же провели осмотры больных и вскрытия тел умерших. Мигом опустевшее село было оцеплено жителями из более благополучных степных хуторов, которых зараза не затронула, и прибывшими астраханскими казаками.

— Когда мы прибыли, село было совсем пустое, — рассказывал Арустамов. Говорил он с сильным кавказским акцентом, высоко поднимая черные брови словно бы в удивлении. — Все, кто мог ходить, ушли в степь, на хутора, в самом начале эпидемии, остались одни старики да больные.

— Они тут, в Колобовке, арбузами промышляют, — добавил Язвинский. — На сотни верст окрест одни бахчи — на степных хуторах. С одного из них и пришла первая больная — Марья Симакина. Как она там, на хуторе, заразилась — уму непостижимо. Сейчас-то она уже померла, но ее и при жизни не удалось бы спросить — глухонемая была.

Шоске сидел за заваленным бумагами столом и слушал их, не веря своим ушам. Ему представилось, будто он путешественник, который долго брел к белевшей на горизонте снежной вершине, которая, стоило ему только ненадолго отвернуться, внезапно выросла и нависла над ним острыми скалами и зияющими пещерами, грозя побить лавинами камней. Он чувствовал себя слабым и незрелым — ребенком, перед которым суровые взрослые поставили задачу, непосильную для его возраста. За стенами дома бушевало черное море чумы, уже поглотившее несколько человеческих жизней, и ему, Гартмуту Шоске, предстояло найти истинную разносчицу заразы. Но где искать ее? Он вспомнил бесконечные желтые пыльные пространства, простиравшиеся вокруг на многие тысячи километров, и вздрогнул.

Тогда, ночью, у костра, он чувствовал себя более уверенным. Он был настроен на борьбу, сила плескалась в нем и требовала выхода. Он не боялся и тратил свою силу не думая и не жалея. Сейчас, после трех суток беспробудного сна, он чувствовал, что растратил не только силу, но и уверенность в том, что сила вообще у него есть. Страшная нерешительность овладела им. А за окном бушевало чумное море, и казалось, жуткие мертвые лица жадно глядят снаружи в окно.

— Сколько всего больных? — с трудом спросил Шоске.

— Всего заболело девятнадцать человек, — быстро ответил Язвинский. — Большинство уже умерли. Состояние остальных очень тяжелое.

— Да, — сказал Шоске, думая о другом. — Вы уже говорили.

Двое врачей действительно успели рассказать о многом. За то короткое время, что они пробыли в Колобовке, они сумели разузнать о селе и его окрестностях столько, сколько не знали и губернские власти, и теперь, встретив сотрудника КОМОЧУМа и приняв его за специалиста, посланного из самой столицы на помощь местным докторам, взялись по очереди вываливать на голову Шоске самые разнообразные факты. Шоске узнал не только о сезонных особенностях разливов Ахтубы, но и о том, в каком родстве заболевшие состояли между собой. Для кого-то эта информация, возможно, и представляла какую-то ценность, но определенно не для Шоске — в этих невообразимых деверях, кумовьях, свояках и братанихах могли хорошо разбираться только сами русские, любой другой человек немедленно путался и замирал в этом первобытном сплетении родства и свойства.

Относительно того, как чума попала в Колобовку, Арустамов имел четкое мнение:

— Я говорил с местным священником. Брат Марии Симакиной служит на Дальнем Востоке. Незадолго до болезни Мария Симакина получила от него посылку. Что было в той посылке, батюшка не знает, но заразилась она явно от тех вещей, что ей прислал брат.

Где именно на Дальнем Востоке? — хотел было спросить Шоске, но так и не задал своего вопроса. Он здесь не для того, чтобы искать прорехи в логике местных эскулапов. Он-то знает, кто на самом деле принес чуму в Колобовку. И сейчас необходимо поговорить с крестьянами, чтобы выяснить, не видели ли они чего подозрительного или странного незадолго до того, как больная Мария Симакина прибрела со своей бахчи в село и слегла в доме Дарьи Чулановой, которая вскоре также заболела, положив начало колобовской эпидемии.

Занялось жаркое утро. Волны зноя стали приплывать из степи, едва только рассвело. В сопровождении двух казаков из оцепления Шоске шел по безлюдным улицам, мимо пустого здания школы, мимо притихшей церкви. Как и предупреждал Арустамов, те жители села, которые еще не сбежали, сидели по своим домам и на улицу не высовывались. Только у здания волости, рядом с церковью, гудела небольшая толпа — то были казаки, пришедшие за жалованьем.

— Смотри-ка, Мелентий, — лениво произнес один из казаков, сопровождавших Шоске, — сколь наших набежало. С утра небось не столько было.

— С утра не столько, — равнодушно согласился другой. — Эти-то, вишь, сменились да сразу и сюда. А куда идем-то, ваше благородие? — обратился он к Шоске.

— Я хотел бы поговорить с крестьянами, — ответил тот.

— С крестьянами? — протянул второй казак. — Крестьяне-от по домам сидят, дрожат.

— Нельзя ли постучать хотя бы в этот дом?

— Отчего же не постучать, — лениво произнес первый. — Постучим.

И казак, подойдя к дому, несколько раз громко стукнул в окно.

— Эй, хозяева! — крикнул он. — Есть хто дома?

В окне показалось испуганное женское лицо.

— Кто там? Чего стучишь?

Шоске подошел к окну.

— Простите, я хотел узнать. — начал он.

Женщина что-то прокричала и скрылась в доме. Шоске растерянно повернулся к казакам.

— Что она сказала?

Казаки с ухмылкой переглянулись.

— Так прямо не передашь, вашебродь, — произнес первый казак. — И то ведь — народ у нас темный, беда одна.

— Не понимаю.

— Она, ваше благородие, сказала — приходи вчера! — вступил в разговор Мелентий. — Это они, ваше благородие, завсегда так говорят, крестьяне-то, когда видят чужого. Думают, что вы, ваше благородие, этот. как его. чумной человек. Чуму, значит, разносите.

Казаки снова переглянулись и смущенно засмеялись.

Шоске уже слышал об этом странном суеверии.

— Ведите меня к другому дому, — приказал он сердито. — Черт знает что такое!

— Вот я и об том же, вашебродь, — сказал первый казак. — Беда прямо, какой темный народ пошел. Оне ведь и врачей не жалують, — добавил он неодобрительно.

Хозяин следующего дома, Иван Злобин, высокий белый старик, согласился говорить с Шоске. Но говорить получалось плохо — старик давно и навсегда осип и мог только шептать. Шоске едва различал слова.

— Наказание Божие, — шептал старик. — За грехи наши, значить. Машку-т Симакину первую покарал Господь. даром что глухонемая, а путалась с каждым встречным-поперечным.

— Ты это, дед, — подал голос первый казак, — языком-то не трепли. Ты по делу.

— По делу, — прошептал старик и закрыл глаза. — Можно и по делу.

— Видели ли вы что-нибудь подозрительное перед тем, как Мария Симакина заболела? — спросил его Шоске. — Или кого-нибудь? Посторонние были в селе?

Старик открыл глаза. Они были белесоватыми, видели плохо. Он заморгал, вглядываясь в лицо Шоске.

— Чужие? — зашептал он. — Да откуда тут чужому взяться? Не было никого.

— Тогда откуда в селе чума? — напрямик спросил его Шоске.

— Чума, — едва слышно повторил старик и замолк. Глаза его опять закрылись.

— Ты на вопрос-то ответь, дед, — понукнул его Мелентий.

— Кара Божья, — еле слышно прошептал Иван Злобин, не открывая глаз.

Казаки переглянулись.

— От этого мы толку не добьемся, ваше благородие, — сказал Мелентий. — К другим надо иттить.

— Чужих тута не было, — раздался громкий шепот старика. — Это все за грехи наши, за то, что не по правде живем.

— Что ж тогда чума в столицу не пришла? — насмешливо осведомился первый казак. — В столице небось почище нашего. эт самое. балуют.

— И столицу накажуть, — прошептал старик, закрывая глаза, словно устав от спора. — Дай только время, паря.

Потом Шоске с казаками заходил и в другие дома, но и там хозяева только крестились, поминали Божью кару и клялись, что чужих на селе вовек не бывало.

Шоске был разочарован. Он ожидал столкнуться с самым дремучим суеверием, самыми дикими историями, самыми невероятными домыслами. Однако крестьяне были поразительно рациональны. Они за версту обходили зараженные дома и с вниманием выслушали лекцию доктора Арустамова о пользе противочумной прививки, которую вот-вот должны были привезти из Петербурга. Было похоже, что они согласны на вакцинирование, чему удивился даже повидавший виды уездный врач Федоров, бывший в числе тех царевских докторов, которые первыми прибыли в Колобовку на борьбу с эпидемией.

— Русский крестьянин чрезвычайно недоверчив, — говорил он. — Ум его обуреваем множеством всяческих предрассудков, и та добровольная готовность, с какою колобовские крестьяне подставляют себя под врачебные иглы, есть неоспоримое доказательство научного прогресса, который добирается даже до таких медвежьих углов.

Врачи работали в Колобовке с совершенной самоотверженностью. Все шестеро проводили сутки напролет, занимаясь больными и проводя десятки бактериологических анализов. Под эти цели им выделен был отдельный дом. Пока Шоске ходил с казаками по домам, в Колобовку для руководства оцеплением прибыл полковник князь Георгий Орбелиани, боевой офицер, доверенное лицо Ольденбургского, обладатель замечательно зычного и хрипатого голоса. В тот же день казаки перестали расхаживать вальяжно по улицам села и больше не останавливались в теньке покурить да погутарить. Всюду их преследовал страшный голос полковника князя Орбелиани, пристальный взгляд его черных глаз.

Вместе с полковником в село приехал известный гигиенист профессор Капустин, который согласился с диагнозом, впервые поставленным Федоровым и подтвержденным Арустамовым, — в Колобовку пришла именно чума.

Со дня на день ожидался приезд его высочества принца Александра Петровича Ольденбургского с членами противочумной комиссии и медицинским персоналом.

В последующие дни Шоске оставался в стороне от врачебных забот и встречался с докторами только по вечерам, в отведенном для них всех общем доме на краю села. Но и там с ним почти не разговаривали — врачи приходили туда только для того, чтобы наскоро поесть и урвать часок сна. Шоске часто сидел в одиночестве за большим столом и глядел в окно. Есть ему не хотелось, ум блуждал где-то в степных пространствах. Он обратил внимание на странную вещь — в селе отсутствовали духи. Шоске привык видеть в местах, где есть больные и умирающие, огромное количество разных болезнетворных фантомов, однако за три дня пребывания в Колобовке он не встретил ни одного. Это его еще больше обезоружило — он хотел использовать свой тегеранский опыт и заставить духов показать дорогу к их царице. Однако, сколько он ни ходил по селу, он так и не увидел ни одного духа. Даже на берегу реки, которая сейчас пересохла — только извилистая лента мутной воды виднелась посередине бывшего русла.

— Сколько сейчас больных? — спросил он Арустамова вечером второго дня.

Арустамов поднял на Шоске покрасневшие от бессонницы глаза.

— Семеро. Только вчера поступили четверо новых.

Безумная мысль родилась в голове Шоске.

— Можно ли мне увидеть их, Маркар Иванович? — спросил он, подавшись вперед.

— Да, конечно, можно, — просто ответил Арустамов. — Но вам необходимо соблюдать все меры предосторожности. Легочная форма чумы чрезвычайно заразна.

Он тяжело поднялся, чтобы пойти спать, но вдруг обернулся и спросил:

— Зачем вам это нужно? Они умирают, доктор Шоске. Это тяжелое зрелище.

— И вы не сможете их спасти? — спросил Шоске почти с надеждой.

Арустамов покачал головой.

— Они умирают, — повторил он. — Сюда везут лимфу, но когда-то довезут.

— Мне нужно их спросить кое о чем, — произнес Шоске. — Они в сознании?

— У них высокая температура — 39–40. Не думаю, что они смогут дать вам внятный ответ. Многие бредят.

— Я попробую, — сказал Шоске.

На следующее утро в сопровождении Арустамова он отправился в больницу. На улице он увидел группу крестьян, которых вели куда-то казаки. Это Орбелиани начал переводить здоровых в особый карантинный дом, где им предстояло находиться, пока эпидемия не будет побеждена. Крестьяне шли налегке, многие были босы. Все были веселы. Они добровольно оставили все имущество в своих домах, которые теперь казаки спешно заколачивали, а лестницы засыпали негашеной известью.

— Они рады уйти, — пояснил Арустамов. — Они ведь уже впали в уныние. Сейчас мы их вымоем, переоденем и будем наблюдать. А вот с заболевшими хуже. Надежды почти нет.

В его словах Шоске имел возможность убедиться всего через несколько минут. В большой комнате, переделанной в больничную палату, стояли узкие солдатские койки, на которых лежали больные. Их было семеро, как и говорил Арустамов. Ближе ко входу лежал пожилой мужчина. Он тяжело дышал, глаза его были закрыты. У окна лежал мальчик лет пятнадцати. Неподвижный, горячечный его взгляд был устремлен в потолок. Казалось, он даже не заметил вошедших. Дальше лежала женщина, потом двое мужчин. Шоске не стал всматриваться, кто лежит на остальных койках.

— Кто самый тяжелый? — быстро спросил он Арустамова.

— Вон тот, Злобин Сергей, — кивнул Арустамова на мальчика у окна. — Но он вас не услышит. У него 40 второй день подряд, он никого не узнает.

Шоске огляделся и подошел к койке, на которой лежала женщина. Ей было лет сорок пять. Она лежала и безучастно смотрела на него ввалившимися глазами. Ее дыхание было тяжкое, с хрипом. В уголке рта запеклась кровь.

— Как ее зовут? — спросил Шоске через плечо.

— Анна. Сазыкина фамилия, — подсказал Арустамов.

— Анна! — обратился к больной Шоске. — Вы меня слышите?

— Слышу, — едва заметно отозвалась больная.

Шоске попросил Арустамова отойти и снова заговорил:

— Анна, у меня есть к вам вопрос. Сосредоточьтесь, пожалуйста. Видели ли вы за последнюю неделю или две в селе незнакомую женщину?

Больная бессмысленно взглянула на него.

— Никого я не видала, — прошептала она.

— Анна, напрягитесь, пожалуйста.

— Болит, — громко произнесла больная. — Болит — моченьки нету!

Она закашлялась, в груди у нее заклокотало, она стала шарить по постели руками.

Шоске отошел от нее и стал оглядываться, ища, к кому бы подойти.

— Сожалею, но вы ничего здесь не добьетесь, доктор Шоске, — сказал за его спиной Арустамов. — Я говорил вам — у них бредовое состояние, они не могут мыслить связно.

— Вы так думаете? — рассеянно бросил Шоске.

— Совершенно в этом уверен.

В полном расстройстве чувств Шоске вернулся в докторский дом и там обнаружил нового врача — доктора Шмидта, который только что приехал в Колобовку. Это был юркий и востроглазый старичок, еще покрытый дорожной пылью, но ничуть не утомившийся долгой дорогой и чрезвычайно любезный. Завидев Шоске, он бросился к нему и принялся трясти руку.

— Премного наслышан! — вскрикивал он, заглядывая Шоске в глаза. — Его высочество принц Александр Петрович чрезвычайно высоко о вас отзывался. Он будет здесь со дня на день. С ним целый двор, но все врачи, врачи. Я обогнал его высочество всего на одни сутки — несся сюда как скаженный! Весьма, весьма рад знакомству!

— Очень рад, — натянуто произнес Шоске.

— Скажите, — Шмидт понизил голос, — здесь правда чума? Я, конечно, буду иметь возможность удостовериться, но хотел бы услышать из первых уст.

— Чума, — сказал Шоске.

Шмидт отпрянул от него.

— Какой ужас, какой ужас! И ведь опять занесли. Я всегда считал, что в смысле чумы Астраханская губерния является передаточной ступенью между Азией и европейской Россией. Да-да, именно передаточной ступенью!

Он стоял и качал головой.

— Вам нужно поговорить с профессором Капустиным, — сказал Шоске. — Или доктором Арустамовым.

— Профессор Капустин здесь! — оживился Шмидт. — Пойду немедленно с ним повидаюсь.

Шоске посмотрел ему вслед и вошел в дом.

Внутри было пусто. Пусто было в доме, и пусто было в душе Гартмута Шоске. Он не знал, что делать дальше, и чувствовал себя таким домом — покинутым, пускай на время, но покинутым. Оставила его сила — вся сила, какая была в нем. Сила физическая, которой двигалось его донельзя усталое человеческое тело, и сила моральная, которая питала его волю, поддерживала в нем уверенность. И он не знал, что больше устало в нем — тело или дух. Он видел себя как бы со стороны — он был темный дом на краю села и только в одном его окошке теплилась крохотная свечка.

С шумом рухнул Шоске на лавку и застыл.

Таким его вечером и нашли пришедшие врачи. Он сидел неподвижно на лавке и не мигая смотрел в пустоту. Насилу сумели его растолкать. Шоске очнулся, но был словно после глубокого обморока — шатался и, похоже, не сознавал, где находится.

— Зачем я повел его к больным! — сокрушался Арустамов. — У него шок!

— Не убивайтесь вы так, Маркар Иванович, — добродушно произнес Капустин. — Это у него с непривычки. Не доводилось еще видеть чуму так близко, а, Герман Иванович? Вам нужно пойти поспать. Идите-идите, не смейте возражать.

Спать Шоске не хотелось. У него слишком звенело в ушах. Оглушительный звон мешал ему сосредоточиться. Он лег на скрипучую кровать и стал смотреть в окно. Снаружи прямо ему в лицо смотрела луна — яркая и холодная, как ледяная монета с чьим-то странным профилем. Шоске лежал, прижав ладони к ушам, и глядел на луну. Ему вспомнилось, что по древним поверьям она навевает безумие. Может, это сейчас с ним и происходит? Сквозь прижатые к ушам пальцы доносились голоса из соседней комнаты — врачи ужинали, обсуждали прошедший день. Как же, должно быть, они устали. Как они все устали. Голоса вскоре затихли — врачи отправились отдыхать.

Шоске неподвижно лежал.

Вдруг какая-то тень в окне заслонила луну. Кто-то заглянул снаружи в комнату. Шоске различил чью-то руку — она медленно манила его.

Он поднялся и приблизился к окну.

Снаружи стояла женщина. Он не мог различить ее лица, хотя в лунном свете отчетлива видна была ее фигура. Одета она была в просторную белую рубаху, из-под которой виднелись пальцы босых ног. Она снова подняла руку и поманила его. Смутное чувство узнавания шевельнулось в нем. Женщина стояла и манила его. И вдруг он узнал ее — это была Анна Сазыкина, он видел ее давеча в палате. Но как ей удалось выйти?

Кивнув ей несколько раз, он вышел из своей комнаты, прошел через темный дом и оказался на крыльце. Женщина уже была здесь — стояла перед дверью. Это действительно была Анна Сазыкина. В лунном свете лицо ее было отчетливо различимо — она улыбалась.

— Пойдем со мной, — позвала она.

— Куда? — спросил Шоске, не двигаясь с места.

— Тебя матушка зовет. Услыхала тебя, значит, и согласилась повидаться. А что, говорит, человек-то хороший, пущай приходит.

— Какая матушка? — не понял Шоске.

— Сударыня-матушка, — строго сказала Анна Сазыкина. — Какую ты ищешь.

Шоске было шагнул к ней, но вдруг осознание шевельнулось в нем. Он беспомощно оглянулся. Можно было еще отказаться, возвратиться.

— Ты. умерла, что ли, Анна? — спросил он негромко, сам не веря тому, что говорит.

Женщина покачала головой.

— Нет, родилася я. Родилася заново. Матушка вызволила. Ну, пойдем, что ли?

И они пошли в степь.

Странная стояла вокруг ночь. У земли было черно, а на небесах разливался серебристый свет от луны. Свет этот отчего-то не достигал земли, бледными волнами расходясь по небу, словно дым.

А у земли было темно. Шоске едва видел, куда ступает. Под ногами шуршал песок, хрустели ломкие сухие травинки. Впереди едва чернел силуэт Анны, время от времени ее голос звал:

— Иди, иди за мной, милый! След в след ступай.

Шоске не понимал, как это сделать, — ведь даже самой земли не было видно. Но он послушно продвигался в темноте за зовущим голосом. Звон в ушах прекратился, но сменился другим звуком — глухим ровным гулом, идущим как будто из-под земли.

— Что это? — спросил он в темноту, останавливаясь. — Что это за звук?

— Стонют, родимые, — отозвалась она. — Стонют, болезные. Умерли, а никак успокоиться не могут. Очумели, бедные.

Он содрогнулся.

— Пойдем же, милый! — позвала она опять. — Не надо стоять, не надо бояться. Матушка не тронет, матушка добрая.

Через несколько шагов впереди послышался негромкий разговор. Приблизившись, Шоске расслышал:

— К матушке веду. Поговорить хочет. побеседовать.

И глухой мужской голос что-то ей ответил.

Шоске различил в темноте высокую мужскую фигуру в белой рубахе до колен, почувствовал на себе пристальный взгляд.

— Идите уж, — произнес глухой голос.

Они отправились дальше.

— Анна! Кто это? — спросил Шоске.

— А это Симакин Николай. Матушка забрала его еще до меня. Туточки поставлен сторожить, чужих не пущать. А своих-то он привечает, мужик хороший. А вот и Федя! Пусти нас, Феденька, к матушке идем!

В темноте маячила еще одна фигура.

— Идите уж, — произнес молодой голос.

— А и спасибочки, а и пойдем, — приговаривала Анна, увлекая Шоске за собой.

Потом им встретились по пути еще несколько сторожевых, и всех Анна просила их с Шоске пропустить, и все пропускали их после секундного раздумья. И Шоске, проходя мимо очередной молчаливой черной фигуры, чувствовал, как холодок пробегает по спине от осознания, кто это стоит тут на часах в темноте.

Внезапно позади послышалось шипение и треск, будто тлела огромная головня. Он обернулся и успел заметить за секунды до того, как на мгновение ослеп, что восходит громадное солнце. И сразу свет и жар обрушились на него со всех сторон. Разлепив влажные веки, он оглянулся в удивлении.

Вокруг лежала красная степь. Островки черной обугленной травы виднелись повсюду. Невероятный зной облекал тело, ноздри жгло. Шоске показалось, что его разом погрузили в кипяток.

Анна исчезла. Он искал ее глазами, но ее не было.

Перед ним вздымался узкий черный терем. Зданий такой конструкции ему еще не приходилось видеть. Он был без окон, вход был похож на черную щель. Терем был построен из какого-то неведомого материала, от него исходил холод. Шоске приблизился и потрогал стену рукой.

Терем был сложен из черного льда.

Поколебавшись, он вступил внутрь, и ему разом стало холодно.

Пронизывающий холод царил в тереме. При каждом выдохе изо рта вырывался густой пар, но Шоске удивительным образом не мерз — только чувствовал мороз лицом. Пройдя через обширные пустые сени, он оказался в темной сводчатой палате. По стенам бездымно горели неярким пламенем угловатые светильники.

Он взглянул наверх. Своды были расписаны черными лемурами, пауками, жабами, — весь отвратительный паноптикум, так хорошо ему знакомый, присутствовал здесь.

Она ждала его, сидя на черном стуле с подлокотниками и высокой прямой спинкой — подобии трона. Стул стоял в противоположном конце палаты, до него нужно было идти — как оказалось, долго, ибо палата была велика размерами. Шоске шел и шел, и страшные черные силуэты проплывали над его головой.

Наконец он встал перед престолом.

Она молча рассматривала его. Смотрел и Шоске. Она была похожа на монашку — в черном головном платке, туго обтягивавшем маленькую голову, и лицо — худое, с тонкими скорбными чертами. Черные глаза печально смотрели на него. Руки с долгими, почти прозрачными пальцами неподвижно покоились на подлокотниках. Из-под длинного черного одеяния выглядывали красные башмачки с загнутыми носами — персидская обувь резко контрастировала с остальной одеждой.

— Рабыня сказала, ты ищешь меня, — произнесла она по-персидски. У нее был низкий грудной голос, который совсем не вязался с ее внешностью. — Чего ты хочешь?

Он лишь молча рассматривал ее. Она была не похожа на свои изображения из китайских трактатов. В ней не было ничего от той страшной, хищной, прожорливой красоты. Но и сомнений у него не было — это была она, царица.

И он спросил ее по-персидски — скорее чтобы удостовериться:

— Это ты — царица?

Она засмеялась и смеялась долго, запрокинув голову в платке.

— Какая же я царица? — произнесла она, насмеявшись. — Я всего лишь княжна.

Она замолкла и с интересом стала ждать, что он скажет.

Стараясь не показать вида, что растерялся, Шоске произнес:

— Значит, я пришел не к той. Мне нужна твоя госпожа — та, что насылает мор на землю. Та, что владычит над духами болезней. Мне нужна повелительница чумы.

— Духи! — произнесла она с неподдельной печалью. — Повелевает ли ветер песчинками? Он лишь переносит их с места на место.

— Повелевает, — твердо сказал Шоске, — ибо приказывает, где им быть.

Она покачала головой.

— Этого недостаточно. Духи — не песчинки. Их мало перенести на другое место — им нужно сказать. Кто скажет им?

Она с улыбкой смотрела на него, словно ожидая, что он отгадает загадку. Шоске совсем растерялся.

— Сказать? — переспросил он.

— Духи не войдут в человека просто так, — лукаво произнесла она, точно подсказывая. — И в животное духи не войдут по своему желанию. Им надо сказать. Кто скажет им?

Шоске решил рассердиться.

— Мне не нужны твои рассуждения. Отведи меня к царице!

Она снова засмеялась. Разговор доставлял ей удовольствие.

— Какой ты недогадливый. Ладно, я подскажу тебе. Нет никакой царицы. Есть царь. Он речет, и все падают ниц от одного его слова. Он повелевает, и входят в людей. Он приказывает своей княжне, — она стыдливо опустила глаза, — и она берет людей в полон. Ну, что же ты опять растерялся? Ты ведь знаешь, о ком я говорю. Тебе уже говорили о нем.

Шоске и вправду вконец растерялся. Ее речи были темны для него, он не понимал, о ком она говорит.

— Есть только один царь, — продолжала она. — Но он скрыт до времени. Он ждет своего часа.

Шоске внезапно пробрало холодом, он задрожал. Он чувствовал себя маленьким и слабым. Если бы она сейчас кинулась на него, он не смог бы ответить.

Но она не бросалась. Вместо этого с усмешкой продекламировала:

— Как от смерти спастись? Что от смерти поможет?

Двери смерти закрыть самый мудрый не сможет.

Лишь смертельный нагрянет на смертного жар,

Вмиг оставит врачей их целительный дар.

Он понял, что она ждет, когда он попросит.

— Покажи мне его, — с трудом проговорил Шоске, лязгая зубами. — Приведи меня к нему.

— Он тоже хочет тебя видеть, Гартмут, — сказала моровая дева и поднялась.

Она оказалась выше его ростом на целых две головы. Длинная, тонкая, черная, она смотрела на него сверху вниз.

— Пойдем, — произнесла она ласково, и он словно услышал, как она говорит это тем людям, которых приходить забирать. Черная, она нависла над ним. Он невольно съежился и почувствовал обжигающее прикосновение — ее рука, жаркая и влажная, взяла его за локоть.

В ответ на это прикосновение по его телу пробежала дрожь ужаса и отвращения.

Шоске стоял на краю необозримого болота. Позади высилась черная стена леса. Впереди, куда ни кинь взгляд, простиралась бурая трясина, над которой плыл белесоватый туман. Ему надо было идти вперед, но он колебался. Любая кочка, обманчиво твердая, поросшая мягкой травкой, могла провалиться под ногой и увлечь в бездонную муть. Он не понимал, как он сюда попал, кто привел его. Просто ему нужно перебраться через болото, а он не знал, как это сделать.

— Аль заблудился?

Шоске обернулся. Позади стоял незнакомый мужик. Коротко постриженная русая борода, смеющиеся глаза. В руках его была длинная гладкая палка. Шоске догадался — палка нужна, чтобы ходить по болоту, нащупывать дно.

— Извините, пожалуйста, — обратился он к мужику возможно вежливо, — мне необходимо перебраться через это болото.

— «Извините, пожалуйста!» — весело передразнил его мужик. — Ты откуда такой? Али немчин?

— О да, я из Германии, — закивал Шоске.

— Ишь ты! — удивился мужик. — А чего ты тут, на этом болоте? Ваш брат тут не ходит.

— Я не знаю, — начал оправдываться Шоске. — Мне нужно выбраться из леса. Мне нужно.

Он замолчал, потому что забыл, куда ему нужно.

Мужик перестал улыбаться и кинул на него испытующий взгляд.

— Пойдем-ка со мной, мил человек. По энтим местам без проводника не ходют.

— О, спасибо! — начал благодарить Шоске, бросаясь за ним.

В лесу стояла избушка. Мужик толкнул скрипучую дверь, кинул через плечо:

— Заходь — гостем будешь.

Шоске зашел и остановился на пороге. Внутри избушки не было ничего, кроме лежанки в углу. Даже печи не было. Зато весь пол покрывала какая-то отвратительная на вид, уже подсохшая слизь, в ней же были все стены. И дух в избе стоял непереносимый.

— Чего воротишься? — с усмешкой спросил мужик. — Али не догадался еще, кто я?

Шоске покачал головой. Ему хотелось побыстрее выйти наружу.

— И что же, ночевать не останешься? — спросил мужик, словно читая его мысли.

— Помогите выбраться из болота, — взмолился Шоске.

— Ты погодь, погодь. Совсем ты все позабыл. Я эдак и обидеться могу.

— Что позабыл?

— А кто привел тебя пред очи мои светлые? Кто услыхал твои молитвы?

Шоске не мог вспомнить.

— Любушка моя ненаглядная, — сказал мужик с неожиданной нежностью. — Княжна моя прекрасная. Покажись ему! — молила меня. А я чего, я мужик отзывчивый. Даром что царь. Покажусь, сказал я ей, коли он гостей моих не испужается.

Моментальное осознание пришло к Шоске.

— Степан Разин! — еле сумел вымолвить он.

— Он самый, — кивнул мужик. — А ты далеко забрел, немчин. Никто так далеко не заходил. В самую глубь моего болота забрался. Ну, говори, что хочешь знать?

— Я не вас хотел видеть, — проговорил Шоске. — Ее.

— Ишь ты! Ее! Убить небось хотел?

Шоске долго молчал, потом ответил:

— Избавить землю от чумы.

Он думал, что Разин разгневается, но тот лишь удивился:

— А баба-то тут при чем? Немчин ты и есть немчин! В другую сторону думаешь. Ну, сейчас-то она тебе небось растолковала, что к чему. У баб, у их язык хорошо подвешен. А ты ишь какой, не побоялся ее.

— Она сказала, что она всего лишь княжна, — произнес Шоске. — Что это вы. на самом деле.

— Правильно сказала, — весело кивнул Разин. — Это я туточки распоряжаюсь. Потому как я царь истинный, доподлинный. Что, скажешь, какой я царь, коль на болоте сижу? — Он нехорошо усмехнулся, уставившись на Шоске исподлобья. — А потому я на болоте сижу, что не настало еще мое время. Хоронюсь я тут, немчин, да землю слушаю — чем она там полнится. Стон народный слушаю. Ох, страшен он, вопль народный. Нету волюшки. Много неправды на белом свете, ох как много. А я, значит, не даю о ней забыть, шлю слуг моих верных, чтобы они телеса-то бередили, о правде думать заставляли. А ты, значит, землю от чумы избавить хочешь.

— Хочу избавить, да, — подтвердил Шоске.

— Вон оно как, значит. Только опять не туда смотришь. Ты унутрь человека загляни, в самые черева. Вот то, что там хоронится, слуг моих и привлекает. Шибко они это дело жалуют — скверну душевную. Идут на нее, ровно зверь на запах. Да. Первый бич — чума. Слово мудрое да увещевания — ничего этого человек не слышит. А тряхнет его чума, почнет огнем-то жечь — вот тут он закричит-заверещит, о грехах вспомнит. О неправде содеянной. Только без толку это все, немчин, — вдруг оборвал он сам себя. — Что, думаешь, не знаю того? Неправду таким порядком не выжгешь, так, попалишь немного. Простой народ не спасешь. Заливает Россию неправда, как половодье весеннее. Скоро все уже утонут. Но и я медлить не стану, нет. Коплю силушку, кормлю лягушек своих да букашек кусачих. Это я ведь их только понемножку на свет выпускаю. Слабые они еще, мало крови бунташной попили.

Он замолк и о чем-то задумался. Страшно было глядеть, как он думает, — желваки ходили под короткой рыжеватой бородой, глаза остекленели и налились кровью.

— Но ничего, — вдруг усмехнулся он и ударил кулаком по колену. — Ужо мы вместе наберемся силушки-то. Близок час — встанем-поднимемся, пойдем гилью, почнем шарить Русь широкую, черева бодить! Великая власть мне дадена, немчин, — буду лживого царя с боярами ссаживать да на правеж тащить. А на псов на его верных натравлю моих — с рогами да усами да когтями звериными. И любушку свою ненаглядную из черного терема призову — пойдет, милая, по Руси тихой поступью. А кому улыбнется — тот кровью изойдет. А кого поманит — тот скончается. А кого по голове погладит — тот рассыплется.

И он перевел жуткие глаза на Шоске, выговорил искривленным ртом:

— А тебя я покамест не трону, царев посланник. Иди, передай ему — конец скоро роду его. Скажи — красное грядет. Возьмут его и кончат, и жену его, и детей его, и весь род его изгонят. И бояр-дворян, каких я не умучил, умучают. И было полно, а станет пусто на Руси, и другое зачнется. А что другое — это тебе любушка моя ненаглядная скажет, ужо она об этом позаботится.

— И. жену, ты сказал? — спросил Шоске со страхом.

— И жену, — медленно кивнул Разин. — Непременно жену, ведьму эту. Вижу, любишь ее. Это она тебя приворожила, спать тебе не дает. Не сумеешь отвести гнева моего от нее, не силься. Сгинет так, что косточек не сыщут. А на могиле ее двенадцать дев будет плясать — дщери Иродовы. Они тут где-то ходют, поблизости. Они всегда рядом. Хошь, кликну их?

Это было отчего-то так страшно, что Шоске вскрикнул, заслонился рукой. А голос Разина уже звал, выкликал непонятные имена. И Шоске почувствовал, услышал, что на эти имена отзывается, близится нечто страшное. Толкнув дверь, он выскочил из избушки и прямиком через лес, не замечая боли от царапин, которые оставляли на его лице и руках острые сучья, бросился прочь.

Но краем глаза он успел заметить, как невдалеке поднимаются из болота двенадцать белых фигур с распущенными волосами, как бредут прямо через бездонную трясину к избушке Разина, откуда несется его громовой голос:

— Подруженьки любезные, девы-трясавицы, огневицы ласковые, проводите-ка немчина до выхода! Проводите сердешного, будет, погостевал у нас! Да уж не целуйтеся с ним и не милуйтеся — там его уж другие дожидаются, встренят как положено.

Шоске бежал, продирался сквозь чащобу, которая становилась все гуще, все дичее, и, мельком оглядываясь, видел, как мелькают среди веток безмолвные белые фигуры, следующие за ним по пятам. Все лицо его было исхлестано в кровь острыми ветками, волосы намокли, и струйки крови заливались в глаза. А в замершем от нечеловеческого ужаса сознании полыхали никогда не виданные образы — плоты с виселицами, медленно плывущие по реке, исклеванные вороньем трупы, целые поля, покрытые трупами, — белые мерзлые поля где-то в арктических просторах, усеянные какими-то вышками, колючей проволокой, покрытые скорченными мерзлыми телами. И Шоске изо всех сил рвался из этой стенящей, стылой, страшной страны, которая была внутри него, и, продираясь сквозь чащу, чувствовал, как все больше слабеет, как покидают его силы. И когда он, окончательно обессилев, свалился в колючие кусты, глаза его закрылись — и он проснулся.

Он проснулся в комнате с низким потолком, на скрипучей деревянной кровати. Окон не было, в комнате царил полумрак. В углу можно было различить какой-то сундук. Больше мебели в помещении не было. Шоске не понимал, где он и как тут оказался. В соседней комнате слышались громкие голоса, но при резком движении Шоске кровать издала такой скрип, что голоса сразу замолкли. Послышались шаги, дверь распахнулась, и Шоске зажмурился от света.

— Ого! Ну и сильны же вы спать, Гартмут Иванович! — удивленно проговорил чей-то голос. — Господа! Доктор Шоске проснулся!

В ответ послышался целый хор голосов:

— Чудесно!

— Давно ждем!

— Скорее к столу, доктор!

Шоске вспомнил — он в Колобовке, селе, пораженном чумой. Он спустил ноги на пол, поднялся и, прихрамывая, вышел в освещенную комнату. Посередине ее увидел он большой накрытый стол, уставленный блюдами и графинами. Вокруг стола собралось много людей, показавшихся ему незнакомыми, но во главе стола узрел он принца Ольденбургского. Это было так неожиданно, что Шоске застыл как вкопанный. Он помнил, что сказал ему доктор Шмидт — вот он, кстати, сидит подле принца и ласково кивает Шоске, — приезд Ольденбургского ожидался со дня на день, но не мог же он прибыть так скоро! Неужели на него опять напал сон? Или он так и не просыпался?

— Проходите к столу, доктор, — раздался густой голос принца. — Мы уже стали бояться, но вас осматривал чуть ли не каждый здесь присутствующий, пока вы спали, и не нашел никаких подозрительных признаков.

— Как долго я спал? — выговорил Шоске.

Этот вопрос вызвал оживленные разговоры — все присутствующие стали спрашивать друг друга, но никто так и не смог вспомнить, сколько проспал Шоске. Наконец Ольденбургский произнес благодушно:

— Уж трое суток, Гартмут Иванович, а может, все четверо. да вы не беспокойтесь, за вами был организован надлежащий уход. Вот и доктор Тартаковский подтвердит.

Низенький лысый Тартаковский с улыбкой кивнул и быстро произнес:

— По высшему разряду!

Все засмеялись.

— Ну-с, господа, подниму первый тост за вас, — произнес принц, поднимая бокал. — За героизм врачей и ученых, грудью вставших на пути заразы. Вашими трудами эта территория очищена от чумы.

— Как? — вырвалось у Шоске.

— Да-да, — произнес принц среди общих улыбок. — Последние больные идут на поправку. Это огромная победа науки. Итак, господа, пью за вас!

И принц торжественно поднялся, а за ним, грохоча стульями, встали и все присутствующие. Поднялся и бледный, ничего не понимающий Шоске. Все выпили, а он лишь прикоснулся губами к жидкости в бокале и содрогнулся — она пахла болотом.

За столом тем временем воцарилась оживленная суета — кто-то передавал соседу блюдо с закусками, кто-то тянулся за прибором. Шоске, обмякнув, сидел и рассматривал присутствующих. Кого-то он знал — вон Арустамов, там — Язвинский, рядом с ним — профессор Капустин. По правую руку от принца — Шмидт. Но были и незнакомые — этот Тартаковский, которого назвал принц, или вон, в конце стола, молчаливый худой человек с длинным острым носом — Джерговский, химик, Шоске услыхал его имя от своего соседа справа, представившегося доктором Левиным. Но кто же этот чернобородый, белозубый, сидящий по левую сторону от принца?

Ольденбургский обращался к нему с нескрываемым почтением, внимательно выслушивал ответы, торопливо кивал. Шоске не мог понять, кто этот человек. Его присутствие волновало.

Себя Шоске чувствовал так, будто пережил некое потрясение. Ему что-то снилось. Что ему снилось? Он не помнил, только смутные и страшные образы возникали в мозгу. Виселицы? Ему, кажется, снились виселицы. И кто-то разговаривал с ним. Борода. кто-то с бородой. Он обратил взгляд на чернобородого человека рядом с принцем и увидел, что тот внимательно его разглядывает. Шоске попытался улыбнуться и кивнуть, и человек медленно наклонил голову.

— Что же вы ничего не едите? — спросил его кто-то через стол, и Шоске даже не стал отвечать. Он словно окаменел и, похоже, окончательно уверился, что происходящее вокруг — страшный сон, что необходимо проснуться. Ему надо было спросить что-то у того человека с бородой. рыжей бородой. но что именно спросить и что это за человек, он так и не помнил.

Он мучительно старался вспомнить, но тут вокруг произошла какая-то перемена. Шоске растерянно оглянулся и уставился на стол. Он и не заметил, как со стола исчезли закуски, в середине появился и запел самовар и уже расставили чашки и стаканы.

— А у нас и десерт есть! — вскричал чей-то веселый голос.

И растерянный Шоске увидел — несут блюдо с чем-то черным. Знакомый аромат распространился по комнате, аромат, от которого горький комок подкатил к горлу Шоске.

На блюде была ромовая баба — черная, ноздреватая, увенчанная шапкой желтого крема. Шоске в ужасе не мог оторвать от нее глаз.

— Превосходно! — послышался довольный голос Ольденбургского.

Кто-то в восторге зааплодировал.

И тогда Шоске вскричал:

— Откуда у вас ромовая баба?

Стол дружно грохнул смехом.

— Однако вы все заспали, Гартмут Иванович! — сказал Ольденбургский. — Это же вы испекли эту бабу. Пришлось вот ждать, когда вы проснетесь, без вас мы не решились ее есть.

Ужас залепил глотку Шоске, он не мог говорить, только судорожно сглатывал.

А между тем чернобородый медленно взял нож и принялся под одобрительные возгласы разрезать кекс. Нож с каким-то свистом входил в бабу, от нее отваливались жирные крошки и просыпались на блюдо.

— Умеет наш Илья Ильич резать, — гудел голос принца. — Он и скальпелем так же.

Илья Ильич! Где он слышал это имя?

Чернобородый положил ломтик ромовой бабы на блюдце и подвинул к Шоске. Тот замотал головой, в ужасе отодвинул блюдце. Но никто не обратил на это внимания — Ольденбургский опять собирался говорить.

— Господа, — с удовольствием произнес он, — признаться, не ожидал. Запах. ммм. дивный. Гартмут Иванович, вы, оказывается, искусный кондитер. Право слово, я даже при дворе. а вы в степных условиях. такое!

И он, прижмурив глаза, поднес ложечку с кусочком кекса к носу, вдыхая аромат. После чего свой ломтик ромовой бабы отправил в рот Илья Ильич. И, глядя на его жующие губы, на шевелящуюся черную бороду, Шоске вспомнил его фамилию.

— Мечников! — пролепетал он.

Тот поднял на него глаза, снова медленно кивнул.

Прошла минута, другая. За столом стучали ложечками, тянулись за добавкой. Пел самовар.

Наконец Мечников вытер губы салфеткой, произнес глубоким голосом:

— Хороша баба!

Слова эти оглушили Гартмута, потому что при их звуке он обнаружил, что позади него, в затылке, имеется дверца. Незапертая дверца, и он никогда не знал о ней, иначе бы запер на ключ. И теперь, после слов Мечникова, он почувствовал, что эта дверца отворилась и кто-то вошел внутрь него. Вошел тихо, но по-хозяйски, не снимая обуви. Гартмут ощущал, как уверенный взгляд обводит его изнутри, как новый жилец с удовольствием оглядывает чистое, выметенное жилище.

Прошло несколько мгновений, и раздался грохот упавшего тела.

Немец боком свалился со стула, лишившись чувств.

ЭПИЛОГ

В мае 1945 года Ганновер представлял собой печальное зрелище. Центр города с его средневековыми уличками, церквями, башнями, фахверковыми домами был стерт с лица земли союзнической авиацией. Город наполнился тысячами страждущих, бездомных, изувеченных.

На этом фоне семья Лоренц выглядела так, как будто ее совершенно не коснулось общее несчастье. Герберт и Марта Лоренц не лишились своей квартиры — их дом на Брандштрассе чудом уцелел во время бомбежек, даже стекла в окнах не потрескались. Никого из семьи не убило, не покалечило, не поранило осколком — только сам Герберт получил во Франции пулю в ногу, но она прошла навылет, и рана быстро зажила. Вернувшись домой, Герберт открыл пекарню, которая во время бомбежек также уцелела. Марта стала шить на дому и учила шитью семилетнюю дочку Грету. Будучи людьми сердобольными и добропорядочными прихожанами, Лоренцы по мере сил помогали тем, кто попал в беду.

Среди этих обездоленных был один примечательный старичок.

Как и Герберт, он был пекарем, но более знаменитым — до войны его пекарня пользовалась у горожан заслуженной популярностью. Нигде больше нельзя было сыскать таких пышных кренделей, такого хлеба. Но больше всего старичок прославился благодаря своим гугельхупфам. Эта сдоба стала его визитной карточкой, и, как другие пекари вывешивали над входом в свои заведения традиционные крендели, этот вывесил большой жестяной гугельхупф.

Никто не помнил, как этот человек появился в городе. И имени его никто не знал — старичок был хоть и радушный, но на разговоры не падкий. Поэтому так его и прозвали — герр Гугельхупф. Пекарня его превратилась в груду щебня вместе с другими зданиями старого центра, а сам старичок выжил и теперь бродил, понурый, по бывшим улицам, что-то бормоча. Никто с ним не заговаривал, никто не подходил, даже те, кто когда-то уплетали его гугельхупфы, потому что старичок и до войны был малость с придурью, а сейчас, кажется, совсем потерял рассудок. Только Лоренцы жалели его, кормили и навещали его в каморке под крышей одного из домов на окраине города.

Вообще-то старичок, когда нападал на него приступ говорливости, казался вполне разумным. Это девочка Грета поняла давно. Ведь именно ее папа и мама Лоренцы посылали отнести старичку еду, спросить, не надо ли ему чего еще. Девочка очень быстро привязалась к странному человеку и часами просиживала в его каморке с белеными стенами, которая всегда полнилась голубиным курлыканьем и хлопаньем крыльев. Старичок внезапно начинал рассказывать о довоенном житье-бытье, о пекарне, которую держал его отец в каком-то далеком городе, о дружбе с баронами и герцогами. Все это девочка Грета слушала зачарованно, потому что в ее семье были совсем другие разговоры, о вещах ей непонятных — все о каких-то союзниках, которые распоряжались в городе как у себя дома. И о русских. Родители много говорили о русских, и Грета не могла понять, то ли родители ненавидят их, то ли восхищаются.

Однажды Грета упомянула о русских в разговоре со старичком, просто спросила, кто они такие, и герр Гугельхупф вздрогнул. С ним на глазах произошла перемена — он рассердился и вдруг принялся визгливо кричать на нее. Что она не понимает, о чем говорит. Что ничего не знает о русских. Что никто ничего о них не знает, потому что это большой секрет, его нельзя выдавать. Но скоро о нем узнают все. Ибо красное пришло. Оно уже здесь, в наших городах, на наших улицах. Красное море или мор — Грета толком не расслышала — захлестнуло страну. Немцы так любят чистоту, что привлекли к себе внимание тех, кто тоже любит чистоту, поэтому те, другие, войдут в чистые немецкие дома и там поселятся. И тогда красное воцарится в умах, и разъест сердца, и поглотит души, и заразит полмира.

Ничего не понимая, Грета сидела и только хлопала глазами. А он, обессилев, упал на кровать и затих. Тогда девочка Грета и поняла, почему родители называют его помешанным. Разве нормальный человек будет так кричать? Дома она рассказала о странных речах старичка, и родители только головами покачали — совсем бедняга рассудка решился. Тут отцу пришла в голову одна мысль.

— Грета, — вкрадчиво произнес он, — ты лучше попроси его рассказать, как у него получались такие замечательные гугельхупфы. Или попроси рецепт. Знаешь, что такое рецепт?

Грета не знала, и отец рассказал ей. И заодно рассказал, как будет здорово, если он сможет выпекать настоящий традиционный гугельхупф по возрожденному старинному рецепту. Старичку-то эти рецепты уже ни к чему, у него и пекарни нету. А так у него будет чем отблагодарить Герберта и Марту за добро.

На следующий день Грета пришла к старичку и нашла его совсем больным. Старичок тихо лежал на своей койке и только дышал, закрыв глаза. Она принесла ему еды, и он, разлепив губы, едва слышно поблагодарил ее. Увидев, в каком он состоянии, Грета бросилась домой и рассказала все родителям. Те посовещались и наказали Грете отправляться обратно к герру Гугельхупфу — ухаживать за ним до прихода врача, которого Марта надеялась разыскать и привести.

Старичок к приходу Греты был совсем тихий. Только веки едва заметно трепетали. Увидев, что его губы шевелятся, Грета наклонилась к нему. Он просил попить. Она сбегала и принесла воду в чашке. Пить он не мог, вода проливалась. Тогда она подняла на удивление тяжелую голову и напоила его. Маленькую чашку воды он пил долго, как птичка. Тогда Грета поняла, что он умирает. Она была уже взрослая и видела много смертей, даже видела однажды, как выносят тела из разбомбленного дома. Вспомнив слова отца, она спросила старичка о рецепте.

Тот открыл глаза и кинул на нее взгляд — и столько боли было в этом взгляде, что она устыдилась. Но он продолжал смотреть, и боль в его глазах сменилась нежностью. Так смотрела на нее бабушка, которая умерла два года назад.

Вдруг его лицо перекосилось от отвращения, в глазах мелькнул страх. Он потянулся к ней, вздрогнул всем телом, и сразу в комнате запахло чем-то вкусным.

Грета в удивлении повела вокруг глазами и увидела рядом с собой гугельхупф. Он был большой, горячий и пахнул так, что рот ее наполнился слюной. Она потянулась к лакомству, и тут старичок странно всхлипнул. Грета посмотрела на него и сразу поняла, что он умер, потому что он лежал такой маленький, такой неподвижный и не дышал. Тогда она заплакала, потому что ей было жалко старичка. Прошло какое-то время, может, пять минут, а может, целых десять, прежде чем она вспомнила о гугельхупфе.

Но он уже куда-то пропал.

Content

ФЕДОР ГРОТ
РОМОВАЯ БАБА
Роман

ПРОЛОГ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII