Сара Уинман

Самый одинокий человек

Sarah Winman

TIN MAN

Copyright © 2017 Sarah Winman

The right of Sarah Winman to be identified as the Author of the Work has been asserted by her in accordance with the Copyright, Designs and Patents Act 1988.

All rights reserved

First published in 2017 by Tinder Press, an imprint of Headline Publishing Group.

Серия «Азбука-бестселлер»

© Т. Боровикова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Роберту Каски и Пэтси

Я уже замечаю, что пребывание на юге помогло мне зорче видеть север.

Винсент Ван Гог в письме к брату Тео, май 1890 г.

Пролог

О том вечере, за три недели до Рождества 1950 года, Дора Джадд никому не рассказывала – самое большее, говорила, что выиграла картину в лотерею.

Она запомнила, как стояла в садике позади дома, в свете прожекторов автомобильного завода Каули под темнеющим небом, докуривала последнюю сигарету и думала: ведь должно же быть в жизни что-то еще?

Она вернулась в дом, и муж сказал: «Шевелись, корова», а она ответила: «Хватит, Лен» – и еще на лестнице в спальню начала расстегивать пуговицы домашнего платья. В спальне она стала боком к зеркалу и посмотрела на себя, ощупывая растущий живот, новую жизнь, про которую точно знала, что это сын.

Она присела у туалетного столика и оперлась подбородком на руки. Ей показалось, что у нее очень сухая кожа на лице, а глаза усталые. Она накрасила губы яркой помадой, и этот цвет сразу оживил лицо. Настроение, впрочем, не улучшилось.

Переступив порог дома культуры, она уже поняла, что пришла сюда зря. В зале было накурено, и желающие отметить праздник толкались у бара. Она пробиралась через толпу вслед за мужем, и на нее накатывали волны запахов – то духов, то бриолина, то потных тел и пива.

Ей давно уже расхотелось бывать на людях с мужем: очень уж мерзко он вел себя в обществе дружков, подчеркнуто пялясь на каждую симпатичную девушку, причем обязательно так, чтобы жена видела. Она отошла в сторонку со стаканом тепловатого апельсинового сока, от которого ее уже начинало тошнить. Слава богу, на нее спикировала миссис Поуис с пачкой лотерейных билетов.

– Главный приз, конечно, это бутылка виски, – сказала миссис Поуис, подводя Дору к столу с разложенными призами. – Есть еще радиоприемник, купон на стрижку и укладку в салоне Одри, коробка конфет «Куолити-стрит», оловянная плоская фляжка для спиртного и, наконец, – она придвинулась, будто сообщая секрет, – картина маслом, среднего размера, не имеющая никакой ценности. Впрочем, неплохая копия известной работы европейского художника. – Она подмигнула.

Дора видела оригинал в Пимлико, в филиале Национальной галереи, еще школьницей, когда их класс возили на экскурсию в Лондон. Ей было пятнадцать лет, и ее раздирали противоречия, как свойственно этому возрасту. Но стоило ей войти в зал галереи, и ставни, закрывающие сердце, распахнулись, и она в единый миг поняла, что это и есть столь чаемая ею жизнь. Свобода. Открытые пути. Прекрасное.

Она запомнила и другие картины из того же зала: стул Ван Гога и «Купание в Аньере» Сёра, – но именно эта словно околдовала ее. И то, что приковало ее тогда, навеки втянув внутрь картины, взывало к ней и сейчас.

– Миссис Джадд? – окликнула ее миссис Поуис. – Миссис Джадд? Так что, уговорила я вас купить билетик?

– Что? Лотерейный? Ах да. Конечно.

Свет в зале моргнул и снова загорелся, и какой-то мужчина постучал ложкой по стакану. Воцарилась тишина, и миссис Поуис картинным жестом запустила руку в картонную коробку и вытащила первый выигрышный билет. «Номер семнадцать!» – провозгласила она.

Но Дора не слышала, борясь с подступившей тошнотой, и лишь когда стоящая рядом женщина подтолкнула ее локтем и сказала: «Это вы!» – Дора поняла, что выиграла. Она подняла свой билет и крикнула: «Семнадцатый у меня!»

– Миссис Джадд! – объявила миссис Поуис. – Наша первая победительница – миссис Джадд!

Она подвела Дору к столу выбрать приз.

Леонард крикнул жене, чтобы взяла виски.

– Миссис Джадд? – тихо окликнула ее миссис Поуис.

– Виски бери! – снова заорал Леонард. – Бери виски!

И мужские голоса начали скандировать в унисон:

– Ви-ски! Ви-ски! Ви-ски!

– Миссис Джадд? Ну что, берете виски? – спросила миссис Поуис.

Дора повернулась, взглянула прямо в лицо мужу и сказала:

– Нет, я не люблю виски. Я возьму картину.

Это был ее первый акт неповиновения. Все равно что ухо отрезать. Да еще на людях.

Они с Леном ушли почти сразу. В автобусе они сели порознь: она на втором этаже, он на первом. Они сошли на своей остановке, и муж в гневе зашагал вперед, а Дора снова впустила в себя тишину этой ночи, в которой звезды выстроились по-особенному.

Когда она дошла до дома, передняя дверь была открыта, внутри темно и со второго этажа не доносилось ни звука. Она тихо прошла в заднюю комнату и включила свет. Комната была унылая, обставленная на одну зарплату (его). У камина стояли два кресла; большой обеденный стол, за которым почти в полном безмолвии проходили семейные трапезы, перекрывал вход на кухню. На бурых стенах не было ничего, кроме зеркала. Дора знала, что картину по-хорошему надо повесить в углу за шкафом, чтобы не попадалась мужу на глаза, но ничего не могла с собой поделать в эту ночь. И еще она знала, что если сейчас не решится, то не решится уже никогда. Она пошла на кухню и открыла мужнин ящик с инструментами. Взяла молоток и гвоздь и вернулась в комнату. Несколько легких ударов, и гвоздь плавно вошел на место.

Она отступила от стены. Картина бросалась в глаза, словно только что пробитое в стене окно, окно в иную жизнь, полную цвета и фантазии, далекую от серых заводских рассветов, предельно непохожую на бурые занавески и бурый ковер (то и другое выбрано мужем за немаркость).

Словно само солнце будет вставать каждый день на этой стене, обдавая их молчаливые трапезы переливчатой радостью света.

Дверь будто взорвалась, чуть не слетев с петель. Леонард Джадд ринулся к картине, и Дора Джадд невиданным стремительным броском закрыла картину собой, подняла молоток и сказала:

– Только посмей, и я тебя убью. Если не сейчас, то когда ты заснешь. Эта картина – я. Ты ее не тронешь. Ты будешь ее уважать. Сегодня я лягу в свободной спальне. А завтра ты купишь себе другой молоток.

И все это – из-за картины с подсолнухами.

Эллис

1996 год

В передней спальне стоит цветная фотография, прислоненная к книгам. На ней трое – женщина и двое мужчин. Стиснутые рамкой, они обнимают друг друга, а остальной мир не в фокусе, словно они не пускают его в свой круг. У них счастливый вид. Подлинно счастливый. Не только потому, что они улыбаются, но и потому, что в глазах – роднящая всех троих легкость, радость. Фотография сделана весной или летом, судя по одежде (футболки, яркие тона, все такое) и, конечно, по освещению.

Один из мужчин с фотографии – тот, что в середине, с растрепанными темными волосами и добрыми глазами – сейчас спит в этой комнате. Его зовут Эллис. Эллис Джадд. Фотография затерялась среди книг и едва заметна, если не знать, где она, и не искать специально. А поскольку Эллис утратил интерес к книгам, у него уже нет причин подходить туда, где стоит фотография, брать ее в руки и вспоминать тот день, летний или весенний.

Будильник зазвенел, как обычно, в пять часов пополудни. Эллис открыл глаза и машинально взглянул на соседнюю подушку. В окно вползали сумерки. Февраль – самый короткий месяц, но тянется бесконечно. Эллис встал и выключил будильник. Вышел из комнаты, пересек лестничную площадку и оказался в ванной. Встал над унитазом и принялся мочиться, опершись рукой о стену. Это было бессознательное движение человека, когда-то нуждавшегося в опоре, – ведь он давно уже крепко стоял на ногах. Он включил душ и подождал, пока от воды пойдет пар.

Он помылся, оделся, спустился вниз и посмотрел на часы. Они спешили на час: он забыл перевести их в октябре прошлого года. Но он знал, что через месяц время переведут обратно и проблема решится сама собой. Зазвонил телефон, как звонил ежедневно в один и тот же назначенный час. Эллис взял трубку и сказал: «Привет, Кэрол. Да, я в порядке. Хорошо. И тебе тоже».

Он зажег конфорку, поставил на нее кастрюльку с двумя яйцами и дождался, пока вода закипит. Он любил яйца. Его отец тоже. Яйца были их нейтральной полосой, почвой для примирения.

Он выкатил велосипед в морозную ночь и поехал по Дивинити-роуд. На углу Каули-роуд он остановился и стал ждать разрыва в плотной череде машин, едущих на восток. Он проделывал этот путь уже тысячи раз, так что мог полностью отключить мозги и двигаться, сливаясь воедино с черной волной. Он свернул в сторону моря огней – автомобильного завода – и подъехал к покрасочному цеху. Ему было сорок пять лет, и каждый вечер он думал о том, куда улетели эти годы.

Он шел вдоль конвейера, и от запаха уайт-спирита перехватывало горло. Он кивал коллегам, с которыми когда-то вместе веселился. Придя в отделение жестянщиков, он открыл свой шкафчик и достал сумку с инструментами. Инструменты Гарви. Все до единого сделаны самим Гарви – так, чтобы сподручней было забраться под вмятину и выправить ее. Как говорили на заводе, он мог выгладить ямочку на подбородке, да так, что человек ничего не заметит. Это Гарви всему научил Эллиса. В первый день он взял брусовку, треснул по снятой ненужной автомобильной двери и велел Эллису выправить вмятину.

Держи ладонь плоско, говорил Гарви. Вот так. Научись чувствовать вмятину. Смотри руками, а не глазами. Двигайся поперек, осторожно. Чувствуй ее. Гладь ее. Ласково. Найди бугорок. И отошел назад, наблюдая.

Эллис взял блок для правки, подложил под вмятину и начал обстукивать лопаткой. Он был создан для этой работы.

«Слушай звук! – покрикивал Гарви. – Привыкни к нему. Если звенит – значит ты нашел то самое место». Закончив, Эллис отступил назад, довольный собой, дверь была гладкая, словно только что с пресса. «Думаешь, готово?» – спросил Гарви. «Ну да», – ответил Эллис. Гарви закрыл глаза, провел руками по шву и сказал: «Нет, не готово».

Потом они стали за работой включать музыку, но не сразу, а лишь когда Эллис научился слышать голос металла. Гарви любил «Аббу». Эллис знал, что ему больше всех нравится блондинка, Агнета как-то там, но никому не сказал. Со временем Эллис начал понимать: Гарви до того одинок и так изголодался по общению, что, выправляя вмятину, гладил ее руками, словно женское тело.

Позже в заводской столовой другие становились у него за спиной, оттопыривали губы и обрисовывали руками в воздухе воображаемые очертания грудей и талии, шепча: «Закрой глаза, Эллис. Чувствуешь этот маленький бугорок? Чувствуешь, Эллис? Чувствуешь?»

Гарви, дурак этакий, послал его к малярам за краской в горошек, но только однажды. Уходя на пенсию, Гарви сказал: «Прими от меня две вещи, Эллис. Во-первых, совет: работай изо всех сил, и тогда останешься тут надолго. И во-вторых, эти инструменты».

Эллис взял инструменты.

Гарви умер через год после выхода на пенсию. Заводские решили, что он задохнулся, оттого что ему стало нечего делать.

– Эллис! – окликнул Билли.

– Чего?

– Я сказал, приятная ночка. – Билли захлопнул дверцу шкафчика.

Эллис взял брусовку и треснул по снятому крылу машины.

– Вот, Билли, – сказал он. – Выправи.

Час ночи. В столовой было людно, пахло жареной картошкой, «пастушьим пирогом» и переваренной зеленью. С кухни доносились звуки радио: Oasis пели «Wonderwall», и подавальщицы подпевали. Подошла очередь Эллиса. Свет резал глаза, Эллис потер их, и Дженис обеспокоенно посмотрела на него. Но он сказал:

– Дженис, пастуший пирог и жареную картошку, пожалуйста.

– Ваши пирог и картошка, – отозвалась она. – Порция для джентльмена.

– Спасибо.

– Пожалуйста, миленький.

Он прошел к столику в дальнем углу и отодвинул себе стул.

– Глинн, можно?

Глинн поднял взгляд:

– Пожалуйста. Как жизнь?

– Ничего. – И он принялся сворачивать самокрутку. – Что читаешь?

– Гарольда Роббинса. Я обложку завернул, потому что сам знаешь, какой тут народ, обязательно начнут нести всякую похабень.

– Хорошая книга?

– Гениальная, – сказал Глинн. – Совершенно непредсказуемые повороты сюжета. Кровавые разборки. Шикарные машины и шикарные женщины. Смотри, вот фото автора. Посмотри на него. Посмотри, какой он стильный. Вот это мужик в моем вкусе.

– Что это за мужик в твоем вкусе? Ты, часом, не голубой? – Это Билли подсел к ним.

– В данном случае это значит, что с таким мужиком я был бы не прочь поотвисать.

– А мы для тебя нехороши?

– Я себе лучше руку отрежу. Ничего личного, Эллис, не обижайся.

– Я не обиделся.

– В семидесятые я был чем-то похож на него, в смысле стиля. Эллис, ты помнишь?

– Типа «Лихорадки субботнего вечера»[1], да? – сказал Билли.

– Я тебя не слушаю.

– Белый костюм, золотые цепуры?

– Я тебя не слушаю.

– Ну хорошо, хорошо, мир, – сказал Билли.

Глинн потянулся за кетчупом.

– Но все же, – сказал Билли.

– Что – все же? – спросил Глинн.

– Конечно, я вижу по твоей походке, что ты по бабам мастак и пацанчик четкий[2].

– Чего это он? – спросил Глинн.

– Без понятия, – тихо ответил Эллис и отодвинул тарелку.

Они вышли в ночь, и он закурил. На улице похолодало. Он посмотрел в небо и решил, что может пойти снег.

– Не стоит так подначивать Глинна, – сказал он Билли.

– Он сам напрашивается, – ответил Билли.

– Ничего подобного. И хватит обзывать его голубым.

– Смотри, Большая Медведица. Видишь?

– Ты слышал, что я сказал?

– Да, слышал.

Они пошли обратно в малярный цех.

– Но ты видел, видел?

– Господи боже мой, – сказал Эллис.

Прогудела сирена, лента конвейера остановилась, и началась суета – люди передавали смену и уходили. Было семь утра, темно, и Эллис попытался вспомнить, когда он последний раз видел солнце. После смены у него было неспокойно на душе. Обычно, когда он так себя чувствовал, то не шел прямо домой, потому что знал – одиночество его достанет. В такие дни он иногда ехал на велосипеде в Шотовер-Вудс или в Уотерперри, просто заполняя часы, накручивая педали, – икры жгло от бесконечных миль. Он смотрел, как утро золотит верхушки деревьев, и слушал птичий хор, теша ухо после заводского лязга. Он старался не слишком задумываться о том, что происходит в природе, – иногда у него получалось, иногда нет. Когда не получалось, по дороге домой он думал о том, что жизнь сложилась совсем не так, как он когда-то ожидал.

На Каули-роуд оранжевые фонари были раскиданы по смоляной темноте и в тумане памяти брезжили призраки давно не существующих лавок. «Беттс», велосипедная мастерская Ломаса, салон Эстеллы, зеленная лавка Мейбл. Если бы Эллису-мальчику сказали, что лавки Мейбл уже не будет тут, когда он вырастет, он бы ни за что не поверил. Ее место занял магазинчик под названием «Второй заход», торгующий всяким хламом. Как правило, он был закрыт.

Эллис проехал мимо старого кинотеатра «Регал», где тридцать лет назад Билли Грэм, проповедник, озарял улыбкой с экрана полторы тысячи своих духовных детей. Торговцы и прохожие собирались у кинотеатра посмотреть, как хлынет из дверей огромная толпа. Пьяницы у паба «Сити-армз» смотрели пристыженно и неловко переминались с ноги на ногу. Компромисс между излишествами и трезвостью. Но ведь и сама Каули-роуд всегда была напряженным швом на стыке востока и запада. Два полюса – имущие и неимущие, о чем бы ни шла речь – вера, деньги, терпимость.

Он проехал по мосту Магдалины и попал в другую страну, где в воздухе висел запах книг. Притормозил, пропуская двух студентов, устало бредущих через дорогу, – рано встали или, наоборот, засиделись? Трудно сказать. Он купил кофе и газету в лавочке у рынка. Доехал, держа руль одной рукой, до тупика в конце Брейзноуз-лейн, прислонил велосипед к стене и выпил кофе. Он смотрел на красноглазых туристов, пытающихся проработать город по максимуму после бессонной ночи в самолете. Прекрасный город у вас тут, сказал один из туристов. Да, ответил он и продолжал пить кофе.

Назавтра снятый с конвейера «Ровер-600» уже ждал его в отсеке. Эллис проверил запись в передаточном журнале и заметки рабочих ночной смены. Опять левое переднее крыло. Эллис достал из кармана белые нитяные перчатки, надел их и расправил пальцы. Кончиками пальцев он провел по линии повреждения и почувствовал неровность – такую незаметную, что даже свет по обе ее стороны падал почти одинаково. Эллис выпрямился и потянулся, расправляя спину.

– Билли, давай ты попробуй, – сказал он.

Билли потянулся к машине. Белые перчатки двинулись в путь, повторяя очертания кузова. Замирая, возвращаясь по своему следу. Вот оно!

– Вот тут, – сказал Билли.

– Точно. – Эллис взял блок для правки и лопатку. Стукнуть пару раз, и хватит. Быстро, легко. Вот так.

Он проверил краску. Идеальный серебристый изгиб. Билли спросил: «Ты всегда хотел этим заниматься?» И Эллис ответил: «Нет», и сам удивился. «А чем тогда?» И он сказал: «Я хотел рисовать».

Заныл гудок, и они вместе вышли на кусачий морозный воздух. Эллис натянул шапку на уши и потуже завязал шарф. Вытащил из кармана перчатки – вместе с ними выпал комок бумажного носового платка, и пришлось за ним гоняться. Билли засмеялся, но не обидно – у него был легкий смех.

– У меня свидание в пятницу, – сказал Билли.

– Куда пойдете?

– В паб, наверно. В городе. Встречаемся возле Мучеников.

– Правда? – сказал Эллис. – Кстати, а где твой велосипед?

– Вон, рядом с твоим. Не знаю, почему я назначил там, просто ничего другого в голову не пришло. И вдруг вот, гляди. – Билли ткнул пальцем в собственный нос. – Прыщ.

– Да его и не видно. Девушка-то хорошая?

– Мне нравится, по правде нравится. Слишком хороша для меня. – И после паузы: – Эллис, а у тебя-то кто-нибудь есть?

И он ответил:

– Нет.

И тогда Билли сказал то, о чем все остальные молчали:

– Терри говорил, у тебя жена умерла.

Он сказал это бережно, прямо, но без стеснения, словно смерть любимого человека – что-то обычное.

– Да, – ответил Эллис.

– А как? – спросил Билли.

– Терри тебе не сказал?

– Сказал, чтобы я не лез не в свое дело. Я могу заткнуться, если хочешь.

– Автомобильная авария. Уже пять лет прошло.

– О черт, – сказал Билли.

Пожалуй, «о черт» – единственные уместные слова, подумал Эллис. Никаких «мои соболезнования» или «это ужасно». Просто «о черт». Билли умело направлял разговор – Эллису давно не случалось так хорошо с кем-нибудь говорить. Билли сказал:

– Я знаю, это ты тогда начал в ночь работать, да? Я никогда не думал, что ты это ради денег. Я знаю, ты не мог спать, да? Я бы на твоем месте, наверно, вообще никогда не смог больше заснуть.

Билли в свои девятнадцать его понимал. Они остановились у ворот, пропуская машины.

– Я иду в Лейс, пива выпить. Хочешь, пойдем вместе?

– Нет.

– Только ты и я. Мне нравится с тобой разговаривать. Ты не такой, как другие.

– Другие тоже люди.

– Элл, ты вообще когда-нибудь ходишь в паб?

– Нет.

– Тогда я буду тебя уговаривать, не отстану. Это будет мой проект.

– Иди, иди уже.

– До завтра, Элл!

Билли скрылся в толпе, направляющейся в микрорайон Блэкберд-Лейс. Эллис забрался на велосипед и медленно поехал домой, на запад. Он и не заметил, как этот мальчишка начал называть его Эллом.

Было восемь утра, и небо над Южным парком уже светлело. Слой изморози лежал на лобовых стеклах машин и птичьих гнездах, и мостовые сверкали. Эллис отпер парадную дверь и вкатил велосипед в прихожую. В доме было холодно и пахло дровяным дымом. Эллис прошел в заднюю комнату и приложил руки к батарее. Отопление было включено, но едва тянуло. Эллис не стал снимать куртку, а сразу пошел к камину, сложил растопку и принялся разводить огонь. Он умел складывать растопку и дрова так, чтобы горело споро. Он разводил огонь, Энни открывала вино, и годы катились мимо. Тринадцать лет, если совсем точно. Тринадцать лет тепла и сока лозы.

Он взял в буфете виски и вернулся к очагу. В тишине грохот завода отступал, оставались только треск огня и стук автомобильных дверок на улице – люди садились в машины и захлопывали за собой дверь, знаменуя наступление нового дня. Это всегда было самое тяжелое время – от безмолвной пустоты внутри он начинал задыхаться, хватая ртом воздух. Вот она, здесь – его жена, тень в дверном проеме на краю поля зрения, отражение в окне. Он запрещал себе искать ее глазами. Виски помогало – помогало пройти мимо нее, не глядя, когда огонь в камине потухал. Но порой она увязывалась за ним наверх, в спальню, и он стал брать бутылку с собой – жена стояла в углу их общей спальни и смотрела, как он раздевается, и когда он уже проваливался в сон, она склонялась над ним и спрашивала что-нибудь вроде: «А ты помнишь, как мы познакомились?»

– Конечно помню, – отвечал он. – Я доставил тебе рождественскую елку.

«И?..»

– И позвонил в дверь, а вокруг меня пахло хвоей и немножко морозом. И я увидел через окно, как приближается твоя тень, и дверь открылась, и там стояла ты – в клетчатой рубашке, джинсах и толстых носках, которые ты носила вместо домашних тапочек. Щеки у тебя были румяные, глаза зеленые, волосы разметались по плечам и в наступающих сумерках казались светлыми, но потом я разглядел в них рыжие оттенки. Ты ела оладью, и в прихожей пахло оладьями, и ты извинилась и облизала пальцы, и я застеснялся своей меховой шапки, так что снял ее, протянул тебе елку и сказал: «Это ваше, я полагаю? Мисс Энн Кливер?» И ты сказала: «Вы правильно полагаете. А теперь разуйтесь и идите за мной». И я послушно снял ботинки и пошел за тобой, и с тех пор ни разу не оглянулся.

Я внес елку в гостиную, где гво́здики гвозди́ки пронзали апельсиновую шкурку. Видно было, что именно здесь ты сидела минуту назад. Ложбинка на тахте была еще теплая, рядом лежали раскрытая книга и отброшенный кардиган, на столике стояла пустая тарелка, в камине медленно догорал огонь.

Я укрепил елку на подставке и помог тебе обмотать основание золотой бумагой. После бумаги настал черед гирлянды, потом – елочных шаров, а после шаров я залез на стул и надел на макушку елки звезду. Слез со стула и вдруг оказался вплотную к тебе. И решил, что это самое лучшее место.

«Тебе что, некуда пойти?» – спросила ты.

«Нет. Только обратно в лавку».

«Больше не нужно разносить елки?»

«Нет, твоя была последняя».

«А что там в лавке?»

«Майкл. Мейбл. И скотч».

«А, я знаю, это такая детская книжка!»[3]

Я засмеялся.

«У тебя приятный смех», – сказала ты.

После этого мы замолчали. Ты помнишь? Помнишь, как пристально ты на меня воззрилась? Как я растерялся? Я спросил, что это ты на меня так смотришь.

И ты сказала:

«Думаю, не рискнуть ли с тобой»[4].

И я сказал:

«Да».

На такое только и можно ответить: «Да».

Сумерки переходили во тьму, а мы бежали по Саутфилд-роуд, держась за руки, – один раз остановились в тени, и я почувствовал вкус оладий у тебя на губах и языке. Мы остановились на переходе у Каули-роуд. Витрина лавки Мейбл была вся убрана, а из распахнутой двери гремела музыка: «People Get Ready»[5] группы The Impressions. Ты сжала мне руку и сказала, что это твоя любимая песня. Майкл был один в лавке – он танцевал и подпевал, а в дверях стояла сестра Тереза и смотрела на него. Мы перешли дорогу и встали рядом. Песня кончилась, мы захлопали, и Майкл поклонился. «Майкл, ты придешь в церковь на Рождество? – спросила монахиня. – Нам нужны такие голоса».

Он ответил: «Увы, нет, сестра. Церковь – это не для меня». И спросил: «У вас-то все готово к большому дню?» И она ответила: «Да». И он сказал: «Погодите», и ушел в подсобку. «Вот».

«Омела, – засмеялась монахиня. – Давненько я не стаивала под этой штукой». Она пожелала нам всем счастливого Рождества и ушла.

«А это еще кто?» – спросил Майкл, глядя на тебя. И я сказал: «Это Энн». – «Энни, вообще-то», – поправила ты. И он сказал: «Мисс Энни Вообще-то. Она мне нравится».

То был 1976 год. Тебе было тридцать лет. Мне – двадцать шесть. Никогда бы не подумал, что запомню такие подробности.

Мы втроем уселись в садике за лавкой. Было холодно, но бок о бок со мной сидела ты, и я не мерз. Мейбл вышла поздороваться, и ты встала и сказала: «Мейбл, садитесь тут». А она ответила: «Нет, не сегодня. Я иду в кровать слушать музыку». – «Какую музыку?» – спросила ты. А она ответила: «Тсс» – и ушла в дом.

Мы развели костер на кирпичной вымостке и стали пить пиво и есть печеную картошку. Мы кутались в одеяла, дыхание выходило изо рта облачком, а на небе проступали звезды – хрупкие, как ледяные кристаллы. Наш разговор прервали звуки трубы, и мы втроем вскочили с мест, подпрыгнули у задней стены и повисли на пальцах, выглядывая через верх на пустошь и заросший церковный двор. Мы увидели темный силуэт трубача, облокотившегося о дерево. «Кто это?» – спросила ты. «Декстер Шолендс», – ответил Майкл. «А он кто?» – «Давний воздыхатель Мейбл. Приходит сюда раз в год сыграть ей». – «Это любовь», – сказала ты.

Назавтра будильник зазвенел, как всегда, в пять часов. Эллис резко сел на кровати. Горло сжалось, сердце колотилось. Вся уверенность в себе, какая у него была, испарилась за ночь. Эллис знал, что у него бывает и такое состояние – самое противное, поскольку непредсказуемое. Он поскорей скатился с кровати, пока не обездвижел совсем. Выключил будильник – это, считай, первая победа за день. Следующей будет – почистить зубы. В комнате было холодно. Он посмотрел в окно. Фонари и мрак. Зазвонил телефон, и Эллис не подошел.

Первый порыв снега налетел, когда Эллис уже колесил по Дивинити-роуд. Тело налилось весом – он однажды попытался описать это врачу, но так и не нашел слов. Это было всего лишь чувство, всеобъемлющее ощущение, которое начиналось в груди и тянуло вниз веки. Тело словно отключалось, захлопывалось, руки слабели, и было трудно дышать. Оказавшись внутри заводских ворот, Эллис не смог вспомнить, как доехал.

Со стороны казалось, что он ушел с головой в работу и неразговорчив. Те, кто знал его историю, предупреждали других – подмигивали, указывали на него кивком, словно говоря: «Держитесь подальше, ребята». Даже Билли к нему не приставал. В перерыве он сел у своего шкафчика, вытащил табак и начал сворачивать самокрутку. Билли его остановил: «Элл, ты что делаешь?» Эллис уставился на него. Билли опустил руку ему на плечо: «Гудок был. Обед. Пойдем подзаправимся».

Сидя в столовой, Эллис чувствовал, как у него дергается нога. Во рту пересохло, кругом было слишком шумно, шум окружал его со всех сторон, проникал под кожу, сердце колотилось. Кухонный чад пронизывал все, а перед Эллисом стояла тарелка, полная еды, потому что все уже знали, и Дженис пожалела его и положила ему с верхом, так что рабочие, стоявшие рядом в очереди, начали возмущаться, но она заткнула им рот одним взглядом, она умела так смотреть. А теперь Билли и Глинн зудели не переставая. «Ты читал „Жеребца“?»[6] – «Кто его не читал? Его надо бы в школьную программу включить». – «А ты когда-нибудь делал это на качелях, а, Глинн?» – «Ну, вообще-то, да, болван ты необразованный». – «Да неужели? И где, на детской площадке?»

Шум, проклятый шум. Эллис вскочил из-за стола. Он пришел в себя на улице, падал снег, было слышно, как падает. Смотри в небо, смотри в небо – он посмотрел. Открыл рот, и снежинки стали падать ему на язык. И он успокоился – на улице, один, наедине со снегом. Шум улегся, только далекий уличный гул улетал в небо.

Вышел Билли и увидел, как Эллис смотрит в небо – слезы застыли на лице, не успев упасть. Он хотел сказать Билли: «Я просто пытаюсь удержаться и не развалиться на куски, понимаешь?»

Он хотел это сказать, потому что никогда не мог этого выговорить, ни одному человеку, а Билли как раз был подходящим собеседником. Но не смог. Так что прошел мимо, не глядя, прошел, сделав вид, что его нет, – точно так, как поступил бы отец.

Эллис не вернулся к конвейеру. Сел на велосипед и поехал. Заднее колесо иногда скользило, но главные дороги посыпали песком, и скоро Эллис уже несся прочь, не думая, – тело напрягалось, пытаясь убежать от чего-то никак не выразимого словами. Доехав до Каули-роуд, он увидел, что из витрины прежней лавки Мейбл падает свет, отвлекся и заметил ту машину слишком поздно. Она вылетела с Саутфилд, и все случилось очень быстро, ужас невесомости, Эллис вытянул руку, чтобы смягчить падение, тротуар рванулся навстречу, в запястье что-то треснуло, и из тела вышибло дух тяжелым ударом. Эллис видел удаляющиеся огни машины, слышал ритмичный шорох вертящихся колес велосипеда. Он опустил голову щекой на холодный тротуар и почувствовал, как спадает тяжелый груз. Снова можно дышать.

Из темноты выбежал человек и сказал:

– Я вызвал «скорую».

Он присел на корточки рядом с Эллисом:

– Как ты?

– Замечательно, – ответил Эллис.

– Не садись, лежи, – предупредил мужчина.

Но Эллис все равно сел и оглядел заснеженную улицу.

– Как тебя зовут? Где ты живешь?

Вдалеке послышалась сирена. Звук приближался. Эллис подумал: «Столько шума из-за ерунды. У меня голова ясная как никогда».

В детстве Эллис любил смотреть, как отец бреется. Он садился на унитаз, болтая ногами, и смотрел на отца – снизу вверх, потому что отец был очень большой. В ванной стоял пар, с зеркала капал конденсат, и ни отец, ни Эллис не произносили ни слова. Отец был в майке – солнечные лучи из окна падали ему на плечи и грудь, и кожу пестрили французские королевские лилии, рельеф на стекле. Все вместе выглядело так, словно отца вырезали из лучшего мрамора.

Эллис помнил, как наблюдал за отцом, – тот натягивал кожу на лице так и этак, сбривая щетину в намыленных складках. Звук выходил, как от наждачной бумаги. Иногда отец насвистывал очередной модный шлягер. Тап-тап-тап, пена падала в исходящую паром горячую воду, черные точки прибивались к белому фаянсу раковины и оставались там, как приливной след, когда вода уходила. Эллис помнит, как думал тогда, что отец всемогущ и ничего не боится. Эти большие руки, любящие спарринг, умели двигаться красиво – например, когда отец плескал на щеки и шею сладкий мускусный запах, довершавший его образ.

Однажды, купаясь в этой сладкой завершенности, Эллис потянулся к отцу и обнял его. Он успел ощутить, что отец – его, прежде чем тот словно тисками зажал руки сына, содрал с себя и хлопнул дверью. «Тап-тап-тап» – звуки, что для Эллиса означали любовь, замолкли. Эллису запомнилось, что за миг до этого он был готов отдать все, лишь бы быть похожим на отца, – абсолютно все. Как раз перед тем, как боль запечатлелась в памяти, навеки запретив ему тянуться к отцу.

Эллис не знал, почему вспомнил об этом сейчас, в кровати, с рукой, загипсованной от локтя до запястья. Разве потому, что в больнице медсестра спросила, не известить ли кого-нибудь из его родных.

«Нет, – ответил он. – Мой отец уехал отдыхать в Борнмут со своей женщиной, с Кэрол. У нее очень резкие духи. Поэтому я всегда знаю, когда она побывала в доме. Они думают, я не знаю, а я знаю. Из-за духов, понимаете?»

Он болтал чепуху после наркоза.

А теперь он лежал в кровати у себя дома, глядя в потолок, и думал обо всем, что мог бы сделать раньше – но не сделал, – чтобы сейчас ему было удобнее. Он решил, что первым пунктом в списке идет автоматическая чаеварка. Совершенно безобразное приспособление. Но полезное. Ему очень хотелось выпить чаю. Или кофе. Чего-нибудь горячего, сладкого, но возможно, что это просто последствия шока. Эллис ужасно замерз и натянул футболку, которая лежала у него под подушкой. Он подумал, что комната очень убого выглядит. Все эти дела по благоустройству, которые он начал, но не закончил. Все те, которые он и не начал. Гараж набит дубовыми половыми досками – они там уже пять лет лежат.

В комнату просачивалась музыка от соседей. Марвин Гэй, старомодный соблазнитель. За стенкой жили студенты. Эллис ничего не имел против – своего рода компания. Он сел и потянулся за стаканом воды. Раньше он дружил с соседями, но теперь разучился. Когда-то он постоянно заходил к ним в гости, но то было раньше. Теперь у него в соседях были студенты, а на следующий год их сменят другие студенты, с которыми он опять не познакомится. Он посмотрел на часы. Потянулся к прикроватной тумбочке, вытащил вольтарол и ко-кодамол и принял с остатком воды. Попытался размять пальцы, но они распухли и не гнулись. Рядом с кроватью стояла бутылка виски, но он не помнил, как она сюда попала. Видно, опять домовые шалят.

Звуки музыки за стеной сменились звуками секса. Эллис удивился: ему казалось, что на долю соседей-студентов секс выпадает нечасто. Они изучали статистику, так что, говоря статистически, у них не было шансов по сравнению с теми, кто изучает философию, политику и экономику. Или даже по сравнению с будущими литературоведами и искусствоведами. Во всяком случае, Эллис так думал. Ничего не попишешь, некоторые науки сексуальней других. Кровать соседей колотилась о стену – они наяривали вовсю. Эллис опять лег и начал уплывать в сон под вопли кончающей за стеной девушки.

Когда он снова проснулся, на часах было семь. Возможно, утра, хотя скорее всего – вечера. В мире царила тишина. За Эллисом никто не присматривал. Он скатился с кровати и нетвердо встал на ноги. Тело болело от ушибов – по бедру расползалась лиловая тень синяка. Он поплелся в ванную.

Вернувшись, он налил себе чуточку виски в стакан из-под воды. Подошел к окну и раздвинул занавески. Южный парк был припорошен белым, улицы пусты. Он пил виски, прислонясь к книжному шкафу. На глаза попалась фотография их троих – Майкла, его и Энни. Энни обожала книги. На шестую годовщину свадьбы он сделал ей сюрприз. Завязал ей глаза и повел с работы, она работала в библиотеке, в ее новую собственную книжную лавку в Сент-Клементс. Там снял с нее повязку и вручил ей два медных ключа. В лавке, конечно, уже ждал Майкл с шампанским. «Как мне назвать магазин?» – спросила она, когда пробка вылетела и поскакала по полу. «Энни и Компания», – предложили они, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало чересчур отрепетированно.

Эллис отодвинул засовы и широко распахнул окно. Вздрогнул, не готовый к наступившему холоду. Он встал на колени и выставил руку наружу. Сжал пальцы в кулак, разжал. Сжал, разжал. Прилежно выполнил все, что велела медсестра. Потом вдруг почувствовал усталость, но кровать была очень далеко. Он дотянулся до стеганого одеяла, подтащил его к себе, завернулся и отключился прямо на полу.

Проснулся он оттого, что в комнате было жарко. Он провертелся всю ночь, обуреваемый дурными мыслями, и в конце концов забылся сном, прижавшись к батарее. Он понятия не имел, какой сегодня день, но вдруг вспомнил телефонный разговор с Кэрол и обещание сегодня же проверить трубы в их доме. Он сел и понюхал подмышки. Футболка пахла неприятно, и он встал, дошел до ванны и пустил воду. Боль в руке пульсировала уже не так сильно. Повинуясь указаниям медсестры, он замотал гипс полиэтиленовым пакетом.

Он вышел в сад и вдохнул приятный, хрусткий морозный воздух. Синева неба вытеснила вчерашнюю серость, и слабые лучи зимнего солнца на миг поманили обещанием новой весны, уже начиная превращать снег в подтаявшую кашу. Эллис прислонился спиной к стене кухни и подставил лицо лучам.

– Эллис, ты живой?

Он открыл глаза. Странно, что юноша, стоящий по ту сторону забора, знает его имя.

– Да вроде.

– Что случилось?

– Упал с велосипеда, – улыбнулся Эллис.

– Черт, – сказал студент. – Погоди.

Он скрылся в доме и вышел с исходящей паром кружкой в руке.

– Вот, держи, – произнес он. – Кофе.

И протянул кружку через забор.

Эллис не знал, что сказать. В голове слегка мутилось из-за таблеток и сна, но дело было не в том – его сбил с толку сам поступок, доброта, от которой у него слова застряли в горле. В конце концов он выдавил:

– Спасибо. Я забыл, как тебя…

– Джейми.

– Да, точно. Джейми. Конечно. Извини.

– В общем, пей на здоровье. Я пошел в дом. Если тебе что-нибудь нужно будет, скажи нам.

И он исчез. Эллис сел на скамейку. Кофе был хороший, не растворимый. Настоящий, крепкий, от него даже голод прошел. Надо бы сходить в магазин. Эллис не помнил, когда в последний раз ел что-нибудь посолидней тоста. Он пил кофе и оглядывал сад. Когда-то здесь был настоящий рай. Энни все продумала до мелочей и превратила сад в палитру ярких красок, сменяющихся круглый год. Приносила домой книги по садоводству и сидела над ними за полночь. Рисовала эскизы. Она располовинила газон и посадила такие цветы и кусты, что Эллис даже названий не мог выговорить. Высокие травы струились на ветру, как вода, а вокруг скамьи каждое лето плескалась радость настурций. Настурции – неубиваемые цветы, сказала она, но Эллису и их удалось убить. Все хрупкие, блестящие идеи засохли и рассыпались пылью в тени его пренебрежения. Лишь самые упорные остались цвести среди перепутанных колючих плетей. Жимолость, камелии, все они где-то там – из зарослей виднелись алые купы цветов, как фонари. Сорняки обступили Эллиса, выстроились на бордюрах вдоль дорожки, у задней двери и стены кухни. Он наклонился и дернул – корни вышли из почвы удивительно легко.

Из носа потекло теплое – уж не простуда ли у него начинается? Он поискал в карманах платок, но пришлось обойтись подолом рубашки. Поглядев на пятно, он увидел, что оно красное. Он подставил ладонь ковшиком под подбородок, кое-как ловя текущую кровь. Вернулся на кухню, оторвал бумажных полотенец и крепко прижал комок к носу. Сел на холодные плитки пола и прислонился спиной к холодильнику. Потянувшись за следующей порцией полотенец, он представил себе, что эта рука не его, а жены. Он закрыл глаза. Ощутил ее руку в своей, мягкость ее губ, за которыми тянется по его коже мерцающий след.

«Ты как-то отдалился в последнее время».

– Я идиот.

«Это точно. – Она засмеялась. – Какая муха тебя укусила?»

– Я застрял.

«До сих пор? Ты столько всего собирался сделать».

– Я тоскую по тебе.

«Да ладно. Это не мешает тебе заняться своими планами. Дело не во мне. Ты же это знаешь, правда, Эллис? Элл? Куда ты делся?»

– Я здесь, – сказал он.

«Ты все время куда-то пропадаешь. С тобой стало тяжело общаться в последнее время».

– Извини.

«Я сказала, что дело не во мне».

– Я знаю.

«Так иди и найди его».

– Энни?

Она исчезла, и он еще долго не открывал глаза. Он ощущал холод вокруг, холодные плиты пола. Он слышал пение дроздов и упорное жужжание холодильника. Открыл глаза и отнял от носа компресс. Кровь уже перестала течь. Он встал, шатаясь, и ощутил вокруг себя такое огромное пространство, что чуть не задохнулся.

После обеда снег почти сошел, но Эллис все равно держался главных улиц, потому что их посыпали песком. У Каули-роуд он дождался просвета между машинами и перешел дорогу. Он оглядывался в поисках своего велосипеда, но нигде его не видел. Неужели кто-то его присвоил, барахло такое? Эллис заплатил за этот велосипед пятьдесят фунтов десять лет назад, и даже тогда все говорили, что это грабеж. Давно пора было его поменять, подумал Эллис. Боль в руке поддержала эту внезапную решимость.

Он вспомнил про свет в бывшей лавке Мейбл в ночь несчастного случая и повернул назад, подергать дверь, вдруг там открыто. Дверь, конечно, была заперта, и никаких признаков жизни. Сквозь мутные разводы на стекле он вгляделся во тьму обшарпанной лавки, забитой хламом. Ему не верилось, что это – та самая лавка Мейбл, которую он помнил с детства. Раньше блеклая зеленая занавеска отделяла торговое пространство от жилого. Справа от занавески стоял стол. На столе – кассовый аппарат, проигрыватель и две стопки пластинок. Витрину украшали мешки овощей и ящики фруктов. Посреди лавки, напротив двери – кресло, которое, когда в него садились, пахло мандаринами. Как им троим удавалось перемещаться тут с легкостью, не задевая друг друга?

Мейбл пригласила его составить компанию, когда ее внук Майкл приехал в Оксфорд после смерти отца. Чтобы у Майкла был товарищ-ровесник. Эллис помнил, как стоял на том же месте, что и сейчас. Он и Мейбл – группа встречающих. Оба нервничали и молчали. На улицах лежала снежная тишина.

Мейбл потом много лет говорила, что Майкл приехал со снегом – по-другому она не могла запомнить тот год, когда внук поселился у нее. Январь шестьдесят третьего, подумал Эллис. Нам было по двенадцать лет.

Они смотрели, как мини-такси мистера Хана остановилось перед лавкой. Мистер Хан вылез из машины, воздел обе руки к небу и сказал:

– О миссис Райт! Какое чудо – снег!

А Мейбл ответила:

– Мистер Хан, вы простудитесь и заболеете. Вы не привыкли к снегу. А теперь скажите, не забыли ли вы про моего внука?

– Конечно нет! – Он обежал вокруг машины, открыл пассажирскую дверь. – Один обретенный внук и два полных чемодана книг!

– Входите, входите! – воскликнула Мейбл, и они втроем сгрудились у маленького электрического обогревателя, проигрывающего битву с ночным морозом. Мистер Хан с двумя чемоданами прошел лавку насквозь и исчез в задней части – его шаги тяжело отдавались на ступенях и лестничной площадке над головой. Мейбл познакомила мальчиков, они официально пожали друг другу руки и поздоровались, после чего их сковала неловкость. Эллис заметил вихор в темных волосах Майкла и шрам над верхней губой – как он позже узнал, результат падения на угол стола; при неудачном свете шрам мог превратить улыбку Майкла в неуместную ухмылку – с годами эта странная черта становилась все ярче.

Эллис подошел к окну. За спиной тихо тикали часы, желтый прямоугольник света из итальянского кафе падал на белую мостовую. Он услышал голос Мейбл: «Ты, наверно, голодный», и ответ Майкла: «Нет, вовсе нет». Майкл подошел и встал рядом с Эллисом. Они поглядели друг на друга в отражении, в стекле: снег падал у них за глазами. Они стали смотреть, как медленно и осторожно идет через улицу монахиня к соседней церкви Иоанна и Марии. Вернулся мистер Хан. Он показал пальцем:

– Смотрите, пингвин!

И они засмеялись.

Позже, в комнате Майкла, Эллис спросил:

– А что, они правда оба полны книг?

– Нет, только один, – ответил Майкл, открывая чемодан.

– Я не читаю книг, – сказал Эллис.

– А это тогда что такое? – Майкл показал на черную книжку в руках у Эллиса.

– Мой альбом для зарисовок. Я его всюду с собой ношу.

– Можно посмотреть?

– Конечно. – Эллис протянул ему альбом.

Майкл перелистал страницы, подытоживая кивком каждый рисунок. Вдруг он остановился.

– А это кто? – Он открыл страницу с портретом женщины.

– Мама.

– Она правда так выглядит?

– Да.

– Она очень красивая.

– Правда?

– А разве ты сам не видишь?

– Это же мама.

– А моя ушла.

– Почему?

Он пожал плечами:

– Просто взяла и ушла.

– Ты думаешь, она вернется?

– Скорее всего, она уже просто не знает, где я. – Он вернул Эллису альбом. – Можешь нарисовать меня, если хочешь.

– Хорошо. Прямо сейчас?

– Нет. Через пару дней. Нарисуешь меня так, чтобы я выглядел интересно. Чтоб был похож на поэта.

Эллис отошел от лавки. По улице медленно приближался автобус. Эллис перешел дорогу и поднял руку. Он сел в одиночестве в задней части автобуса и закрыл глаза. У него вдруг закружилась голова от воспоминаний и лекарств.

Он редко заходил в дом отца, когда там никого не было. Правду сказать, он редко заходил и когда отец был дома. Эллис делал все, чтобы избежать безмолвного взаимопонимания, от которого обоим делалось неловко. Он вылез из автобуса раньше своей остановки и остаток пути прошел пешком под небом, снова затянутым тучами. Что такое в этих улицах каждый раз повергает его в состояние детского страха?

День почти померк к тому времени, как Эллис дошел до отцовской двери. Его охватило зловещее предчувствие. Он вставил ключ в замок. Когда он оказался в доме, уличный шум стал тише, серый свет потемнел – как будто на дворе уже вечер. Эллису было не по себе – он робел, словно оказавшись наедине с прошедшими годами.

В доме было тепло – собственно, это все, что хотела знать Кэрол: оставили ли они отопление включенным, чтобы дом не выстыл в надвигающихся морозах. Можно уходить. Но он не ушел. Прошлое взяло его в плен и против воли втянуло в заднюю комнату, которая почти не изменилась со дней его юности.

В комнате все еще пахло ужином. Ростбиф. Они всегда едят ростбиф в ночь перед отъездом – мало ли как будут кормить в гостинице. Типичная для отца нить рассуждений. Эллис огляделся. Стол, комод – мрачная темная дубовая громада, – зеркало. Почти все как раньше. Разве что кресла обили заново; но содрать новую бордово-синюю обивку – и прежний унылый узор откроется снова. Эллис раздвинул занавески и выглянул в сад. Среди камней рокария кое-где лежали белые пятна снега. Задумчивые фиолетовые крокусы. Вдали в ложных сумерках виден автомобильный завод. Эллис заметил, что ковер в комнате новый, но общая цветовая гамма – оттенки бурого – не изменилась. Может быть, Кэрол настояла. Сказала: «Либо старый ковер, либо я». Может, она такая женщина, что готова настаивать на своем, не боясь репрессий. Он остановился у стены напротив двери. Здесь когда-то висели «Подсолнухи», картина его матери.

Бывало, она вдруг останавливалась у картины, внезапно прерывая речь или жест в присутствии этого желтого цвета. Картина была ее утешением. Источником вдохновения. Исповедальней.

Однажды, вскоре после того, как Майкл переехал в Оксфорд, Эллис привел его домой – то была первая встреча Майкла и Доры, матери Эллиса. Он помнил, как заворожены они были друг другом, как почти сразу погрузились в разговор, как ловко Майкл вдвинул ее на пустующее место своей собственной матери.

Он помнил, как Майкл остановился перед «Подсолнухами», разинув рот, и спросил:

– Миссис Джадд, это оригинал?

– Нет! – воскликнула мать. – Боже милостивый, конечно нет. И очень жаль! Нет. Я выиграла эту картину в лотерею.

– Я просто хотел сказать, что, будь это оригинал, он, возможно, стоил бы значительную сумму.

Мать уставилась на Майкла:

– Какой ты смешной.

Она принесла сэндвичи из кухни, поставила блюдо перед ними и спросила:

– А ты знаешь, кто нарисовал эту картину?

– Ван Гог, – ответил Майкл.

Дора посмотрела на сына и засмеялась:

– Это ты ему сказал.

– Я не говорил! – запротестовал он.

– Он не говорил, – подтвердил Майкл. – Я много знаю.

– Ешьте, – сказала она, и мальчики потянулись к сэндвичам.

– Он отрезал себе ухо, – сказал Майкл.

– Верно, – подтвердила Дора.

– Бритвой, – сказал Майкл.

– Зачем он это сделал? – спросил Эллис.

– Кто знает, – ответила его мать.

– Сумасшедший был, – сказал Майкл.

– Не может быть! – отозвался Эллис.

– Я бы себе отрезал что-нибудь такое, что не на виду, – сказал Майкл. – Палец на ноге, например.

– Ладно, ладно, – вмешалась Дора. – Хватит уже. Майкл, а ты знаешь, где жил Ван Гог?

– Да, в Голландии. Как Вермеер.

– Видишь, он и правда много знает, – сказал Эллис.

– Правильно. В Голландии. И цвета, которые он там видел, – земляные, темные, ну знаешь, серый и коричневый. И свет там был, как тут, – плоский, невдохновляющий. И Ван Гог написал своему брату Тео, что хочет поехать на юг, во Францию, в Прованс, чтобы увидеть нечто иное, найти иной способ писать картины. Стать лучше как художник. Я люблю представлять себе, каково ему было сойти с поезда на вокзале в Арле и сразу погрузиться в этот интенсивный желтый свет. Это его изменило. Разве могло быть иначе? Разве этот свет может не изменить человека?

– Миссис Джадд, а вы хотели бы поехать на юг? – спросил Майкл.

И мать Эллиса засмеялась и ответила:

– Я бы куда угодно согласилась уехать!

– А где это – Арль? – спросил Эллис.

– Давайте посмотрим. – Мать подошла к комоду и вытащила оттуда атлас.

Тяжелые страницы раскрылись на Северной Америке, и в воздух поднялось облако пыли. Эллис подался вперед, глядя, как мелькают океаны, страны и континенты. Мать притормозила у Европы и остановилась на Париже.

– Вот он, – сказала она. – Возле Авиньона. Сен-Реми и Арль. Там он писал. Он искал свет и солнце и нашел то и другое. И пошел по намеченному пути. Писал основными цветами и их дополнительными.

– Что такое дополнительный цвет?

– Дополнительные цвета – это те, которые помогают основному цвету выступать ярче. Как синий и оранжевый, – произнесла мать, словно цитируя по книге.

– Как мы с Эллисом, – сказал Майкл.

– Да, – улыбнулась она. – Как вы двое. А что такое основные цвета?

– Это желтый, синий и красный, – сказал Эллис.

– Верно, – ответила Дора.

– А составные – оранжевый, зеленый и фиолетовый, – добавил Майкл.

– В точку! – воскликнула Дора. – Кто хочет пирога?

– Мы еще не дошли до «Подсолнухов», – сказал Майкл.

– Нет, не дошли. Ты прав. Ну вот, значит, Винсент Ван Гог надеялся устроить художественную мастерскую там, на юге, потому что ему хотелось иметь друзей и окружить себя единомышленниками.

– Наверно, ему было одиноко, – сказал Майкл. – С его ухом и всей этой темнотой.

– Я тоже так думаю, – согласилась Дора. – Был тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год, и Ван Гог ждал приезда другого художника, Поля Гогена. Говорят, весьма возможно, что Ван Гог написал «Подсолнухи», чтобы украсить ими комнату Гогена. Он создал много вариаций, не только эту. Но он молодец, что придумал такое, верно? Кое-кто говорит, что это неправда, но мне хочется думать, что правда. Что он нарисовал эти цветы в знак дружбы и гостеприимства. Мужчины и мальчики должны уметь создавать прекрасное. Всегда помните об этом.

И она скрылась на кухне.

Они слушали, как она перекладывает пирог на тарелку, открывает ящик с приборами, изливая свое счастье в песне.

– А посмотрите, как он писал! – воскликнула Дора, выброшенная из кухни в комнату новой мыслью. – Посмотрите на мазки. Их видно. Густые, мощные. Тот, кто сделал эту копию, скопировал и его стиль, потому что Ван Гог любил писать быстро, словно в припадке. И когда все сходится воедино – свет, цвет, страсть, – то…

В замке повернулся ключ, и она умолкла. Отец Эллиса прошествовал мимо них на кухню. Он ничего не говорил, только лязгал. Трах – поставил чайник на плиту. Брякали чашки, открывались и с грохотом закрывались ящики.

– Я ухожу на вечер, – сказал отец.

– Хорошо, – ответила Дора и проследила взглядом, как он вышел из комнаты с чашкой чаю в руке.

– И когда все сходится воедино, то… что? – спросил Эллис.

– Возникает жизнь, – ответила мать.

В следующее воскресенье снег шел сильный и задержался надолго, и мать повезла их в Брилл кататься на санках. Это первое из многих воспоминаний Эллиса о том, как Майкл искал внимания Доры в самом начале знакомства, как впитывал каждое ее слово, будто слова – зацепки на отвесном утесе. Он сказал, что в машине ему обязательно надо сидеть впереди, потому что его укачивает, и всю дорогу хвалил манеру вождения Доры, ее стиль, возвращал разговор к «Подсолнухам» и югу, цвету и свету. Эллис точно знал, что умей Майкл переключать передачи, он бы и это делал для Доры.

Мать вылезла из машины и застегнула пальто.

– Когда будете на вершине, не забудьте осмотреться. Смотрите так внимательно, словно вы художники и собираетесь все это изобразить. Может быть, вы никогда в жизни больше не увидите такого снега. Постарайтесь заметить, как он изменяет пейзаж. Постарайтесь заметить, как он изменяет вас.

– Обязательно, – сказал Майкл и целеустремленно двинулся вперед. Эллис посмотрел на мать и улыбнулся.

По сугробам, крутым склонам, пологим откосам они дотащили санки до мельницы. Оттуда открывался вид на окружающие холмы и фермы, прикрытые мехом горностая. Вдали мальчики увидели Дору. В красном пальто, укутанная теплым шарфом, она стояла, прислонившись к капоту машины – для тепла. Изо рта вылетало облачко. Майкл поднял руку.

– Кажется, она меня не видит, – сказал он.

– Видит, – ответил Эллис, пристраивая санки на самом краю склона.

Майкл снова помахал. Наконец Дора махнула рукой в ответ.

– Ну давай, поехали, – сказал Эллис.

– Сейчас, я только последний раз осмотрюсь.

Эллис сел впереди и крепко схватился за веревку. Ноги он поставил на полозья. Он почувствовал, как Майкл взгромоздился на санки у него за спиной. Почувствовал его руки у себя на талии.

– Готов?

– Готов, – сказал Майкл.

И они стали отталкиваться ногами, пододвигая санки вперед, пока сила тяжести не утянула их вниз, наращивая скорость и швыряя на неожиданных ухабах. Майкл крепко обхватил Эллиса за талию и визжал ему в ухо, они неслись вниз по склону, деревья слились в расплывчатую полосу, они пролетали навстречу людям, карабкающимся в гору, и вдруг полозья перестали касаться земли, остался лишь воздух и полет, и они двое, и их оторвало друг от друга, от веревки и деревяшек, и они грохнулись на землю, ошарашенные и оглушенные, в суматохе снега, неба и смеха, и притормозили только тогда, когда земля стала плоской, снова сдвинула их вместе и остановила.

Вскоре после своего четырнадцатого дня рождения Эллис пришел домой из школы и увидел, что мать тихо сидит перед своей картиной. Словно в церкви, когда люди стоят на коленях перед иконами, надеясь, что их молитвы будут услышаны. Он помнил, что не окликнул мать, испугавшись ее позы, устремленности в одну точку. Он пошел к себе наверх и всячески постарался выкинуть увиденное из головы.

Однако после этого он не мог не наблюдать за ней. Возвращаясь домой с покупками, она застывала, переводя дух, на крутых улицах, по которым раньше мчалась вихрем. Раньше она ужинала с аппетитом, а теперь лишь ковыряла еду вилкой, затем отправляла в холодильник, а позже – в мусорное ведро. Однажды в субботу, когда отец был на заседании книжного клуба, а Эллис делал уроки у себя в комнате, он услышал грохот посуды и побежал вниз, на кухню. Мать неподвижно лежала на полу, но, когда он бросился к ней, даже не подобрав сначала осколков, она схватила его за руку и сказала что-то странное:

– Ты ведь останешься в школе до восемнадцати лет, правда? И не перестанешь рисовать? Эллис? Посмотри на меня. Ты ведь…

– Да, да, – сказал он. – Да.

В ту ночь он попытался понять, что не так, по своим рисункам – старым и новым. Он сравнил портреты матери, сделанные год назад, с недавними, и разница бросилась ему в глаза – ведь он так хорошо знал ее лицо. Глаза на новых рисунках провалились, и свет, исходящий из них, был закатным, а не рассветным. Она похудела, виски запали, нос обозначился четче. Но сильней всего это проявлялось в ее прикосновениях и взгляде, потому что когда она видела или трогала его, то никак не хотела отпускать.

Назавтра он встал рано и отправился прямиком к Мейбл. Она мыла витрину и удивилась, что он пришел так рано:

– Майкл еще не выходил.

– Кажется, моя мама заболела, – сказал он.

Мейбл бросила витрину недомытой и отвезла его домой. Дверь открыла Дора, и Мейбл сказала ей:

– Он знает.

Отец пропадал из дома вечерами, и это никого не удивляло. Он сбегал от тяжелых ночей жены, бросая ее на попечение сына. Мейбл научила Эллиса азам готовки и уборки и составила для него меню с учетом остатков, которые шли в ирландское рагу. После школы Майкл шел вместе с Эллисом к нему домой, и они разводили в камине огонь, чтобы Дора не мерзла, и развлекали ее рассказами.

– Послушайте, – говорил Майкл, – вчера в лавку ворвалась миссис Копси и сказала (тут он начинал изображать миссис Копси): «Господи, миссис Райт, что это у вас такое лежит рядом с цветной капустой?» Мейбл ответила: «Это окра. Миссис Хан просила добавить ее к ассортименту». Миссис Копси: «Но у них есть своя лавка рядом с „Коопом“». Мейбл: «Но миссис Хан предпочитает покупать у меня». Миссис Копси: «Может, и так. Но знаете что, миссис Райт, если будете продавать мусор, на него слетятся мухи».

– Да не может быть! – воскликнула мать Эллиса.

– Еще как может. А потом она сказала: «Эти люди просто не умеют жить в Англии». А Мейбл ответила: «Так они же не англичане. И потом, двадцать лет назад вы ровно то же самое говорили про валлийцев. Доброго вам дня, миссис Копси, берегитесь мух!»

Майкл взял Дору за руку, и они принялись хохотать. Эллис запомнил, как благодарен был Майклу: он умел позаботиться о Доре естественно и ненавязчиво, как у самого Эллиса никогда не получалось. Он все время был начеку – не окажется ли прощание последним.

Болезнь быстро прогрессировала, и Эллис и Майкл всегда были готовы в краткие минуты ясности между пилюлями с морфином отвлечь мать какой-нибудь идеей…

– Я вот думал про цвет и свет, – говорил Майкл. – И подумал: может быть, это все, что в нас есть. Цвет и свет.

– Смотри, Дора. Эллис меня нарисовал. – Он показывал ей альбом. Дора тянулась к сыну, брала его за руку и говорила, какой он молодец, что так хорошо рисует.

– Не бросай, ладно? Обещай мне.

– Обещаю.

– Майкл, заставь его пообещать.

– Заставлю.

Через два месяца после того, как у Эллиса появились подозрения, мать забрали в больницу. Покидая дом, она сказала:

– Эллис, до свидания. Пожалуйста, не забывай мыться. И не забывай есть.

Больше он ее не видел.

Пустота в доме действовала на нервы. Ему никак не удавалось стряхнуть внезапный ужас, который охватывал его, когда занавески были задернуты. Иногда он чуял запах духов, которые не принадлежали матери, и от этого запаха его тошнило. В конце концов он собрал вещи и перебрался к Мейбл. Он так и не понял, заметил ли отец его исчезновение.

Работа в лавке по выходным отвлекала Эллиса и помогла восстановить аппетит. Но главным чудом было то, что о нем снова заботились. Он перестал сутулиться. Это было видно со стороны.

Они с Майклом были в лавке в тот день, когда Мейбл вернулась из больницы и сказала, что Дора умерла. Майкл убежал к себе, наверх, и Эллис хотел пойти за ним, но ноги не двигались – его на миг парализовало, и это был конец детства.

– Эллис? – окликнула Мейбл.

Он не мог говорить, не мог плакать. Он стоял, уставившись в пол, и пытался вспомнить, какого цвета были у матери глаза – искал опору хоть в чем-то. Но не мог. Лишь позже Майкл сказал ему, что глаза у нее были зеленые.

В день похорон они молча стояли у обеденного стола, готовя сэндвичи. Эллис мазал хлеб маслом, Мейбл клала начинку, Майкл резал. Единственный звук в комнате исходил от отца, который чистил свои рабочие ботинки. Гневный скрежет щетины по коже. Шорох тряпочки, которой отец наводил блеск, на фоне тиканья часов. Шум подъезжающего к дому катафалка.

В часовне Роуз-Хилл Эллис сидел на первом ряду, возле отца. Орган звучал слишком громко, а гроб матери казался чересчур маленьким. Эллис уловил тот самый запах духов, который иногда обнаруживал дома. Он повернулся – прямо позади него сидела женщина, крашеная блондинка с доброй улыбкой, она склонилась к нему и шепнула: «Не забывай, Эллис, ты нужен папе». Это заявление потрясло его не меньше, чем смерть матери. Он встал – так бессознательно, что сам удивился. Много лет спустя он решил, что в тот день, выбираясь из церкви под чужими взглядами и шепотками, израсходовал запас смелости, отпущенный ему на всю жизнь.

Он тормознул машину – водитель согласился подвезти его до реки, а потом сказал: «Гляди веселей, парень, ты будто с похорон едешь». Эллис ответил, что в самом деле едет с похорон и что хоронили его мать. «Господи Исусе», – воскликнул шофер и больше ничего не говорил. Довез его до шлюза в Иффли и сунул пятерку. Эллис спросил, зачем это, и водитель ответил: «Не знаю, бери и все».

Эллис перешел реку и пошел по бечевой тропе к купальням Лонг-Бриджес – их с Майклом любимому месту. Деревья уже сбросили осенний наряд, и должно было похолодать, но теплый не по сезону ветерок следовал за Эллисом до самого моста Доннингтон, собирая гусей и сбивая их в стаю для отлета.

У купален не было ни души. Эллис сел у ступенек, ведущих в воду. Крики уток, гудки поезда, плеск весел по воде: жизнь продолжалась. Эллис стал думать о том, когда опять станет жарко. Через час Майкл окликнул его с моста и помчался к нему. Когда Майкл приблизился, Эллис спросил:

– Как мы теперь будем жить – без нее?

– Мы будем держаться и не сдадимся, – ответил Майкл. Он встал на колени рядом с Эллисом и поцеловал его. Это был их первый поцелуй. Что-то хорошее среди ужасного дня.

Они сидели молча, не говоря ни о смерти, ни о поцелуе, ни о том, как теперь изменится их жизнь. Они глядели на быстролетные оттенки солнечного света, и густые тени подслушивали их скорбь, а живая птичья песня постепенно затихала, превращаясь в невообразимую тишину.

Эллис сам не знал, что подтолкнуло его посмотреть наверх, но он поднял взгляд и увидел отца, который следил за ними с моста. Эллис понятия не имел, как давно отец там стоял, но в животе завязался узел страха. Конечно, отец не видел их поцелуя, но они сидели недвусмысленно близко друг к другу. Колено к колену, рука к руке, пальцы сплетены – невидимо для зрителей, во всяком случае, так казалось Эллису. Отец, не двигаясь с места, крикнул:

– Давай, пошли!

Когда мальчики приблизились, он, не глядя, повернулся и зашагал прочь.

Отец вел машину плохо – проскакивал передачи, резко тормозил. Удивительно, что он никого не сбил по дороге. Он высадил Майкла у лавки, но, когда Эллис тоже хотел вылезти, отец сказал:

– Нет, сегодня ты туда не пойдешь. Сиди.

Они ехали домой в мрачной тишине. У Эллиса все сильнее болел живот. Ему казалось, что, оставшись на попечении этого человека, он брошен на произвол судьбы. Человека, который его вообще не знает. Человека, у которого только что заглох мотор прямо на перекрестке, ему со всех сторон гудели, а он сгорбился над рулем и только повторял: «Сука, сука, сука…» Эллис открыл дверь машины и вышел.

Он бесцельно бродил до темноты. Купил себе жареной картошки и съел ее на улице, привалившись спиной к стене, – мама была бы в ужасе. Домой он вернулся лишь тогда, когда, по его расчетам, отец наверняка уже вырубился – на кровати или на полу.

Когда Эллис вошел, света в прихожей не было. Он тихо поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы, и тут загремел голос, заставив отпрянуть в темноту передней комнаты.

– Сюда, – сказал отец, включая лампу.

Он встал с дивана, и пластиковый чехол затрещал искрами. В руке у отца был один из Эллисовых альбомов.

– Ты совсем в тряпку превратился, – сказал отец, перелистывая страницы. – Смотри, какой ты тряпкой стал.

Он швырнул альбом через комнату. Страницы раскрылись на портрете Майкла.

Отец сказал:

– Слушай меня. То, что ты хочешь делать, и то, что ты сделаешь, – разные вещи. Доучишься следующий год и уйдешь из школы.

– Нет, – сказал Эллис.

– Я записал тебя подмастерьем на автомобильный завод.

– Но мама говорила…

– Ее тут нет.

– Дай мне доучиться до восемнадцати. Пожалуйста.

– Встань в защитную стойку.

– До восемнадцати. После этого я сделаю все, что ты скажешь.

– Встань. В. Защитную. Стойку. Как. Я. Тебя. Учил.

Эллис неохотно поднял перед собой сжатые кулаки. Он смотрел, как отец подбирает рабочие ботинки и надевает их на руки. Тяжелые кожаные подошвы смотрели вперед, на Эллиса.

– А теперь бей, – сказал отец.

– Что?

– Бей мои руки.

– Нет.

– Я сказал, сука, бей мои руки. Бей. Я сказал, сука, бей!

И Эллис ударил.

Он едва мог держать телефонную трубку, с чудовищным трудом набрал номер. Но через полчаса у дверей стояла Мейбл – из-под пальто выбивался подол ночной рубашки. Эллис запомнил, как она вошла в дом и велела Леонарду Джадду отойти от нее и не говорить с ней, пока она не остыла. Она поднялась наверх вместе с Эллисом и сложила в сумку его учебники и кое-какую одежду. Посадила его в фургон и поехала обратно к лавке.

Остановившись на светофоре, она сказала:

– Эллис, ты не торопись.

– Мама хотела, чтобы я стал художником.

– Для этого не обязательно рисовать на холсте. Я знала одного кузовщика, жестянщика, так он работал с машинами – словно скульптор по мрамору. Примирись с этим, мальчик. Примирись.

Они остановились у лавки. Слабый свет с кухни проникал через занавеску.

– Пока я здесь, у тебя всегда будет дом, – сказала Мейбл. – Ты ведь это знаешь, правда? Вот твой ключ. Я оставлю его на крючке в кухне. Возьмешь, когда будешь готов.

– Спасибо, Мейбл.

Часы на кухне показывали семнадцать минут третьего. Мейбл достала из холодильника формочку со льдом и завернула кубики в тряпку.

– Приложи это к рукам, – сказала она.

Эллис взял компресс и пошел за Мейбл наверх.

Он пожелал ей спокойной ночи у двери ее спальни и полез дальше, на верхний этаж. Он открыл дверь спальни – там было темно и пахло Майклом. Эллис видел темный силуэт, сидящий на кровати. Он подошел и лег рядом.

– Он хочет, чтобы я бросил школу. Я должен идти на фабрику. Совсем как он. Совсем как раньше…

– Тсс, – сказал Майкл, взял лед и приложил к его рукам. – Он передумает. Мы его заставим. Мейбл заставит.

– Ты думаешь? – спросил Эллис.

– Уверен, – ответил Майкл.

И когда все в доме затихло, они легли вместе. Они поцеловались, сняли майки. Эллису не верилось, что человеку может быть так хорошо, когда час назад он был в отчаянии.

Ему понадобилось три месяца, чтобы вернуться к отцу. А когда он вернулся, там все переменилось. В дом въехала та крашеная блондинка, она пахла уже знакомыми крепкими духами, и у нее было имя – оказалось, что ее зовут Кэрол. Она сидела в мамином кресле, а картина со стены исчезла. «Добро пожаловать домой, сынок», – сказал отец.

Навязчивое тиканье часов вернуло Эллиса в явь. Он уставился на пустую стену. Разрозненные кусочки головоломки – вот все, что осталось от прошлого. Он оставил записку на столе – выразил надежду, что папа и Кэрол хорошо отдохнули. Внизу приписал: «P. S. Никто, случайно, не знает, куда делась мамина картина?»

Он закрыл парадную дверь, и лицо обдал мелкий дождь. Фонари словно парили в мокром мраке. Эллис мимоходом задался вопросом, когда переводят часы. Он знал, что у него станет светлей на душе, когда посветлеет небо.

Эллис вышел из клиники, где ему сменили гипс и дали освобождение от работы еще на шесть недель. От подаренной свободы он воспрял духом и обрел цель, давно от него ускользавшую. Он решил не возвращаться сразу домой, но пройтись в Хедингтон за покупками, которые давно пора было сделать. Он купил мясо, рыбу, овощи, сказав себе, что постарается приготовить их с фантазией, бутылку вина (с закручивающейся жестяной пробкой) и упаковку хлеба (уже нарезанного). В последний момент он схватил букет цветов, и еще – крепкий эспрессо в новом кафе через дорогу. Кофе он взял навынос, с куском бананового кекса, еще теплого.

День был все такой же пасмурный, но дождь не грозил, так что Эллис пошел дальше пешком. Пока он добрел до ограды церкви Святой Троицы, сумка с покупками сильно потяжелела и ушибленная нога дала о себе знать. Он сел на скамью, откуда было видно кладбище. Он думал, что могилы, с которых только что стаял снег, имеют мрачный вид, но на дворе стоял март, и желтые нарциссы уже сияли во всей красе. Отсюда уже была видна могила Энни, но Эллис первым делом выпил кофе и съел кекс, который неожиданно отдавал корицей.

Энни любила сидеть и читать здесь, у церкви. Идти было далековато, но в летние дни она садилась на велосипед, зная, что оно того стоит. Воздух, дымный от пыльцы, музыка – репетирует органист в церкви, по временам крик фазана с соседнего поля. Поэтому они с Эллисом решили и венчаться здесь.

Свадьба – не идеальная, а настоящая. Так описывал ее Майкл, и был прав. Энни была в необычном платье – белом хлопковом, до колена, с темно-синей вышивкой. Винтажное, французское. За этим платьем Майкл возил ее в Лондон. С макияжем тоже помогал он. На скулах – цвета, которые подчеркивают счастье. Энни хотела, чтобы к алтарю ее вел Майкл, но Эллис уже застолбил его на роль шафера. «Я могу быть и тем и другим», – с энтузиазмом сказал Майкл, вдруг ставший самым главным человеком на свадьбе.

В конце концов невесту к алтарю повела Мейбл – милая поправка к традициям. «Смотри, не обижай ее», – шепнула она Эллису, церемонно передавая ему невесту.

Уже супругами они прошествовали от алтаря под пение Марии Каллас, «O mio babbino caro» – тоже предмет для оживленных пересудов. Ее голос проводил их из церкви наружу, в пятнистый солнечный свет и в объятия немногочисленных друзей и родных. Это было прекрасно: чрезвычайно эффектно выстроенная сцена. Идея принадлежала Майклу и Энни. Все, что осталось в памяти, изобрели они, подумал Эллис. В безветренном воздухе конфетти падало там, куда его бросали, и на свадебных фотографиях плечи и головы собравшихся присыпаны розовым.

Он допил кофе и стал наблюдать за группой американских туристов, ищущих могилу Клайва Стейплза Льюиса. Вот сейчас они увидят указатель. Эллис встал, подобрал сумку и пошел, виляя меж могил, к буйству цветов по ту сторону дерева.

Смесь белых и желтых нарциссов была явно делом рук отца. Могилу покрывал густой ковер незабудок, еще не цветущих. Этот человек все понимает удивительно буквально. Эллис разозлился, хотя и знал, что зря – ведь отец совершил добрый поступок. Отец любил Энни. «Дочь, которой у меня никогда не было» – так он про нее говорил. Всегда наготове подходящий штамп. Эллис никогда не понимал, как цветы и забота сочетаются с припадками страшного гнева. Однажды, когда Эллис был помоложе, Кэрол начала объяснять, что отец – человек со сложным характером. Эллис послал ее в жопу – в первый и единственный раз. «Я это заслужила», – сказала она и больше не пыталась.

Он чувствовал себя виноватым. Потому и злился. Он не мог припомнить, когда последний раз навещал могилу. Он сел прямо на землю, хотя было сыро. Поставил розовые розы в центральную вазу – у них был вымученный вид, словно их выгоняли силой, раньше положенного времени. Маленькие, туго скрученные бутоны. Они будто до сих пор в шоке, подумал он, – ехали из самой Голландии в трейлере-холодильнике и еще не оправились. Имя на камне по-прежнему вызывало неверие и печаль.

Раньше он утешался, сажая цветы, которые она любила. Он вспомнил, что даже выбирал определенную тему – например, только красные цветы или что-нибудь в этом роде, пока до него не дошло, что олени-мунтжаки любят жрать яркие лепестки. Но он все-таки пришел сюда, и это главное. Сумел взглянуть в лицо голым надгробьям, то есть реальности. Он стал подслушивать разговор туристов у могилы К. С. Льюиса – они говорили о том, что он умер в тот же день, когда убили президента Кеннеди. Это правда. Но смерть Льюиса прошла незамеченной для мира, потому что мир оплакивал Кеннеди. Когда смотришь издалека, то картина меняется. Каждый месяц или чаще здесь появлялись новые могилы, украшенные яркими венками, и Эллис признавал чужую скорбь. Напоминание, что он и другие скорбящие – не одни.

Но потом воспоминания начали уплывать от него, и он запаниковал. Он стал звонить людям среди ночи.

– Что приготовила Энни, когда вы приходили к нам на ужин? – спрашивал он.

– Эллис! Ты знаешь, сколько времени?

– Что она приготовила?

Друг бросал трубку. И в конце концов растворялся вдали. Только Кэрол оставалась на связи.

– Элл?

Он слышал, как скрипят пружины, – она выбирается из постели.

– Элл, что такое?

– Энни. Она любила напевать, когда готовила, а я не знаю, что она пела. Кэрол, я не знаю, что она пела, мне нужно знать…

– Это Фрэнк Синатра, Элл. «Fly Me to the Moon»[7].

– «Fly Me to the Moon»!

– И в середине всегда фальшивила.

– Фальшивила?

– Ну да, она вообще ужасно пела, я надеюсь, ты не обижаешься…

– О да.

– А помнишь, как мы вшестером ужинали в итальянском ресторане напротив лавки Мейбл?

– Смутно.

– Твой отец пил пиво, потому что не мог выговорить названия ни одного из тамошних вин.

Он засмеялся.

– Я зря над этим шучу. Кажется, это был ужин по случаю вашей помолвки…

– Да, кажется, именно так.

– Ты сидел посередине длинной стороны стола. А…

– Кто сидел рядом со мной?

– Майкл и Мейбл. А мы с твоим отцом и Энни сидели вдоль другой стороны. В ресторане играли попурри из песен Синатры. Все его лучшие вещи: «You Make Me Feel So Young»[8]. «Under my Skin»[9]. «New York, New York»[10] – как раз тогда вы объявили, что поедете туда на медовый месяц. А потом заиграли…

– «Fly Me to the Moon», – сказал Эллис. – И Энни встала, она была пьяна и держала пустую бутылку как микрофон. И Майкл стал петь вместе с ней, верно?

– Ох, Элл, они были такие счастливые. Такие глупые и такие счастливые.

Эллис поднялся и отряхнул брюки. Взял свою сумку с продуктами и уже собирался пойти прочь, но вдруг остановился. Вытащил из вазы одну розу, подошел к могиле Льюиса и положил цветок на плиту. «От моей жены», – сказал он и двинулся к воротам кладбища.

Он сошел с автобуса на Джипси-лейн под низко нависшими тучами, грозящими внезапным дождем. Пакет растянулся от покупок – чего доброго, лопнет по дороге, подумал Эллис. В Южном парке было тихо, и можно было бы устроить себе приятную прогулку в сумерках, если бы не пакет. Эллис взял его в охапку и ускорил шаг.

Сначала Эллис не понял, что это у него в палисаднике, полускрытое кустом. Но, дойдя до калитки, воскликнул: «Привет, велосипед!» – и оглянулся – есть ли кого поблагодарить. Он прошел чуть дальше по Дивинити-роуд, до Хиллтоп-роуд, но никого не увидел. Кто-то совершил добрый поступок. Эллис опустился на колени, проверяя цепь и звездочку. Край шины был слегка ободран – и это все. Эллис крутанул переднее колесо, и оно провернулось с идеальной плавностью. Он открыл переднюю дверь и сгрузил покупки на стол. Ввез велосипед в прихожую и оставил у подножия лестницы. В тот же вечер он прикатил велосипед в гостиную и поставил у камина.

Дни проходили за расчисткой сада. Эллис работал одной рукой, и работа шла медленно, успокаивая и прочищая мозги. Проснувшись, он сразу вспоминал, что у него есть цель. Он завтракал снаружи, планируя военные действия на сегодня. Запах утреннего дождя и мокрой земли странно приподнимал настроение.

Секатор нашелся в гараже. Там же лежали доски для пола, сложенные штабелем у стены сбоку от машины. Они еще пахли дубом – резко и благоуханно. Эллис вытянул доску из штабеля и повернул в профиль посмотреть, насколько она прямая. Он склонился к самой доске, чтобы насладиться запахом дерева. Этот аромат неизменно приводил его в восторг. Эллис подумал, что еще может перестелить пол в гостиной. Может вернуться к работе с деревом. Он хороший столяр, умелый, они оба это говорили. Я все еще гожусь кое на что, подумал он.

Он вынес радиоприемник в сад и прикрутил громкость. Он срезал колючие плети, продвигаясь дюйм за дюймом, и складывал срезанное в старый мешок для компоста. Джейми перегнулся через забор и спросил, не надо ли помочь. Эллис поблагодарил и отказался, но чуть позже Джейми вынес ему кружку крепкого чая и тарелку с печеньем, пролез под забором, уселся рядом с Эллисом на скамью, и они стали говорить о регби.

Эллис не мог работать целый день – не давала больная рука, так что после обеда он гулял по, как он это называл, туристской тропе – через круговую развязку, мост Магдалины и Роуз-лейн он выходил в луга и там курил, прислонясь к поваленному бурей дереву. Мимо бегали трусцой студенты, проходили восторженные туристы. Когда Эллис подошел к Темзе, ему вдруг захотелось на другой берег.

Он перешел мост Фолли, и университетские лодочные станции засияли золотом в последних предзакатных лучах. Гудок лондонского поезда в отдалении, крик гусей, плеск весел на воде. Вечные, знакомые звуки.

Его неодолимо тянуло в темную тень – густую поросль на месте бывших купален Лонг-Бриджес. Это было их место, его и Майкла. И это ощущение собственника не исчезло, когда они повзрослели. Купальни закрылись несколько лет назад, и сейчас Эллис удивился тому, как быстро природа берет свое. Из бетонного берега еще торчали железные ступеньки, ведущие в воду, но крыша общественного туалета уже провалилась, кабинки заполнились каким-то мусором. Трудно представить себе, что когда-то они с Майклом называли это место «Пляж».

В то первое лето их дружбы, когда на улице потеплело до 70 градусов[11], они приезжали сюда на велосипедах и выискивали местечко среди тел на пляже. Они ложились – руки за голову – и загорали, а потом охлаждались в нежащих струях Темзы. Эллису вспомнилось, как Майкл хвалился своим умением плавать, а потом оказалось, что он соврал. Он объяснил, что прочитал все, что только можно прочитать про плавание: похоже, он твердо верил, что по словам, как по камушкам, сможет перебраться на берег умения. Впрочем, на воде он держался. Он плавал лицом вниз, широко раскинув руки и ноги, и смех отдыхающих переходил в панику, когда они замечали, что Майкл не двигается. Он называл это «плавучий мертвец» – в такой позе можно выжить после долгого, изнуряющего заплыва.

А когда тени удлинялись, мальчики, все еще мокрые и одурманенные солнцем, вскакивали на велосипеды. Просыхали по дороге в лавку Мейбл – подолы рубашек хлопали за спиной. К концу лета Эллис и Майкл стали поджарыми и загорелыми и начали занимать чуть больше места в пространстве. К концу лета они стали неразлучны.

Эллис поднял голову. Гуси снялись с воды и полетели в сторону Иффли. Он провожал стаю взглядом, пока она не скрылась за деревьями. Быстро смеркалось, вода почернела, солнце спускалось все ниже, и потянуло холодком. Эллис застегнул куртку и зашагал по мокрой траве обратно к мосту и бечевой тропе. Лужицы в темной траве переливались, словно затягиваясь ледком. Из труб лодок на канале шел густой дым. Перед Эллисом был лодочный сарай – из окна верхнего этажа грохотала музыка. Одинокий юноша греб на тренажере в такт аккордам. Он был без рубашки, мускулы отчетливо видны в искусственном свете. Эллис остановился. Ему показалось, что Майкл рядом, как будто даже запахло им – таковы причуды тоски. Эллису хотелось обсудить с Майклом все, что произошло за годы их жизни врозь, – они не успели поговорить за те несколько месяцев, что выпали им после возвращения Майкла. И о том, как они, молодые, неслись домой, в пустую комнату, и робко исследовали тела друг друга в безмолвном согласии, потом ощущая невыразимый стыд и невыразимое счастье. И о девяти судьбоносных днях во Франции. Они строили планы, но потом Эллис молча отказался от этих планов, словно их никогда и не было или они не имели значения. Он сам не знал почему. Однажды он пытался поговорить с Энни. Она спросила, на что он так злится. Она расспрашивала его, как обычно женщина мужчину, – о том, о чем он не мог говорить, и он не знал, как объяснить ей. Почему он теряется, почему не хочет обсуждать это. Он помнил ее глаза – мягкие, распахнутые перед ним. Эти глаза говорили: «Ты можешь сказать мне все, что угодно». Да, он мог ей рассказать – он знал это даже тогда. Но не рассказал. И вот теперь он стоит, пялясь на красавчика, гребущего в темноте, и прохожие – студенты и гуляющие с собаками – думают, что это похоть. «Все это было важно, – хотел выговорить он. – Ты была для меня важна».

Они и взрослыми приходили сюда, чаще без нее. Энни говорила, что им нужно время друг для друга, она вечно старалась дать им побыть вдвоем – особенно после свадьбы. Это она почувствовала, что все изменилось, это она поняла, что у Майкла появились тайны от них. «Когда ты его последний раз видел?» – спрашивала она. И Эллис отвечал: «Недели три назад». – «Господи, Элл, нельзя так забрасывать друзей».

Он помнил, как однажды они с Майклом прошли по бечевой тропе к прудам, а придя, согласились, что все стало по-другому. Был еще только март, но над купальнями висела атмосфера запустения. Теперь сюда приходили эксгибиционисты в надежде наткнуться на зрителей. Так сказал Майкл, и лицо осветила улыбка-ухмылка. Эллису, однако, запомнилось, что их настроение было скорее созвучно здешней унылости.

В тот день Майкл и сказал, что уезжает из Оксфорда. Эллис спросил когда, и Майкл ответил: «Скоро». – «А куда?» – «Недалеко, в Лондон». – «Но ты же вернешься?» – «Конечно, я буду возвращаться. Каждые выходные. Как же иначе?»

И он действительно приезжал. Каждые выходные. Но потом умерла Мейбл, и он перестал приезжать. Он растворился среди миллионов других людей на лондонских улицах, и Эллис так и не узнал почему. Сначала у них с Энни был его адрес – где-то в Сохо. Но сколько они ни слали писем, голубь возвращался с пустым клювом.

«Хватит этого безобразия, – сказала Энни как-то вечером. – Поезжай и найди его». А Эллис ответил: «Нет. Ну его к черту».

Тем дело и кончилось. Шесть пустых, потерянных лет.

Отсутствие Майкла выбило их из колеи совершенно неожиданным образом. Без его энергии, без его взгляда на мир они превратились в уютную парочку обывателей, какими оба всегда боялись стать. Им мало что нужно было друг от друга, и разговоры уступили место тишине – впрочем, удобной и уютной для обоих. Эллис замкнулся в себе. Он знал об этом. Его боль превратилась в гнев – в этом гневе он просыпался и в нем же засыпал. Когда Майкл ушел из их жизни, с ним ушла радость. Ушло буйство красок. Ушла сама жизнь. Найди они тогда способ сказать Майклу об этом – возможно, он вернулся бы.

Пять лет они существовали в таком подвешенном положении, в антракте, пока Эллиса не подтолкнули обратно к жизни, как ни странно, подростки. Он сидел в кафе и наблюдал за группой у соседнего столика. Они громко разговаривали, беззастенчиво висли друг на друге, и Эллис умилился их неуклюжим потугам на крутизну, их очаровательному дурачеству. Но больше всего ему запомнилось их любопытство, внимательность, ничем не стесненное бурление восторга. Он стал записывать на клочке бумаги свои наблюдения – свойства подростков, их игривость, все, что, как ему казалось, пропало из его отношений с женой. Он был так благодарен этим молодым людям, что, выходя, задержался у стойки и втихомолку оплатил им всем по кофе с пирожным.

Уже на улице, проходя мимо витрины кафе, он увидел, как растерялись, а потом засмеялись подростки, когда перед ними поставили нагруженные подносы.

Он отправился прямиком в туристическое бюро, вытащил свой клочок бумаги и попросил рекомендаций. В пределах трех часов лету от Лондона. Обязательно – он зачитал вслух – «Восторг. Удивление. Любопытство. Культура. Романтика. Чувственность».

«Легко», – сказала сотрудница турбюро.

Через месяц Эллис и Энни были в Венеции.

Они импульсивно сплетали руки над столиком в кафе. Они прыгали с пристани на уже отчалившие вапоретто. Они окопались в маленьком отеле, впитывая древнее дыхание лагуны. И вот в тихом уголке остерии или распростершись поперек кровати, с еще не утихшими отзвуками оргазма в горле, они нашли друг друга снова.

Как-то утром их разбудила паводковая сирена – зловещий звук в утренней тишине. Они оделись и вышли. Над лагуной висели клубки тумана и вставало яростное, алое, прекрасное солнце. Они походили немного, ошарашенные, по уже разложенным настилам, а потом позавтракали на рынке Риальто – всего лишь булочкой, но подзадорили друг друга и взяли по бокалу вина вместо эспрессо, и это было несказанно хорошо. Потом они пошли гулять. Они собирали сведения по капельке от проходящих мимо экскурсий, отдыхали на мостах под палящим солнцем, отогреваясь после утреннего холодка. Волны мягко бились об опоры моста, как музыкальный пульс города.

На обед они взяли спагетти с морскими гадами – любимое блюдо обоих, и еще вина, и Эллис стал зачитывать отрывки из потрепанного путеводителя «Венеция для удовольствия». «Пойдем обратно в отель», – улыбаясь, сказала Энни. «Скоро. Сначала нам надо еще кое-куда зайти», – ответил Эллис, расплатился по счету, взял ее за руку, и они медленно побрели к Скуола Сан-Рокко – туда, где бьется сердце Тинторетто.

В Скуоле они благоговейно стояли, и над ними и вокруг разворачивалось Святое Писание. Красота и муки человечества потрясли их и лишили дара речи. На верхнем этаже Энни села на стул и заплакала.

– Чего ты? – спросил Эллис.

– Все это, – ответила она. – Это, и вино на завтрак, и ты, и я, и вообще все. Мы. То, что у нас все хорошо и мы еще умеем дурачиться. Ведь это он научил нас дурачиться, правда?

– Правда, – улыбнулся Эллис.

– И то, что я люблю тебя и нам незачем довольствоваться меньшим. Правда?

– Правда.

– И ты знаешь, я до сих пор о нем думаю, потому что мне просто хочется знать, что мы для него все еще важны. Я знаю, я эгоистка.

– Я тоже думаю о нем, – сказал Эллис.

Она поцеловала его и сказала:

– Я знаю. Дело в том, что мы его любим. Правда?

Они вернулись в отель и уснули в венецианских сумерках. Проснулись они в тех же позах под звяканье бокалов в баре на первом этаже. Они спустились туда и сели за столик у окна. Холод крался по узким переулкам, и гондольеры пели для туристов. В очаге рядом с их столиком развели огонь, и они держались за руки через стол и без умолку говорили о разной ерунде, о совершенно неважных вещах, от души смеялись вместе и ушли из бара последними. Они разделись, но не стали мыться. Выключили свет и уснули обнявшись. Так они попрощались с городом, отраженным в миллионах складок на гофрированной воде.

Через три недели Майкл и впрямь вернулся к ним, словно услышав их призыв через море. Он вошел в их жизнь точно так же, как раньше вышел, – практически без объяснений, с дурацкой ухмылкой на лице. И на какое-то время они снова стали собой.

Соседи врубили музыку рано. Он заглянул через забор к ним в сад и увидел три мусорных контейнера, наполненных льдом. Похоже, собираются гудеть всю ночь. Он занервничал. Он что, с ума сошел, в самом деле? Джейми его пригласил чуть раньше, сначала извинился, а потом заодно пригласил. Слушай, Эллис, у нас сегодня вечеринка, заранее извиняюсь за шум. Хочешь, тоже приходи.

Он уставился на свой небогатый гардероб. Энни сказала бы одеться попроще. Джинсы, старые конверсы, голубая рубашка. Носки нужны или нет? Он посмотрел на свои лодыжки и решил, что нужны. Он отступил от зеркала и взъерошил пальцами волосы. И понадеялся, что танцев не будет – ведь тогда ему придется уйти.

Бутылка шампанского лежала в холодильнике уже год или два. Он купил ее, повинуясь минутному порыву, надеясь, что от шампанского у него поднимется настроение, но так и не рискнул, потому что никогда еще не пил шампанского в одиночку. Так она и лежала в глубине холодильника рядом с темной банкой маринованного лука, которую он боялся открывать. Он схватил бутылку и вышел через заднюю дверь. Протиснулся через дырку между нижними перекладинами забора, сам не зная зачем, – ведь вполне можно было подойти к передней двери и позвонить, как нормальные люди. Он одичал и стал нелюдим.

Он нашел Джейми в кухне, и тот при виде его радостно воскликнул что-то вроде: «Смотрите, кто пришел! Народ, это Эллис», – и в ответ раздался хор голосов: «Привет, Эллис! Приятно познакомиться!» и все такое. Музыка играла очень громко, и Эллис с трудом разбирал, что ему говорят. Он все время улыбался. Он открыл шампанское и вышел в сад с новыми друзьями. Спросил у Джейми, что это за музыка играет, и услышал в ответ, что это Radiohead, а песня называется «High and Dry»[12]. Эллис в последнее время редко слушал музыку, но эта ему понравилась. Такой альбом он мог бы и купить. «Как-как группа называется?» – переспросил он.

От шампанского он нелепо расхрабрился (то есть быстро опьянел) и, не успев сообразить, что делает, вызвался рассказать анекдот. Все внимание молодежи устремилось на него. Он подумал минутку.

– Как напоить бильярдный стол?

Молчание.

– Залить ему шары!

Воцарилась краткая пауза, и Эллис уже решил убраться домой смотреть телевизор и все такое, но тут раздался хохот, слушатели повторяли «шары, залить ему шары», и Эллис был спасен от необходимости рано ложиться спать. В руку ему сунули косяк, в другую – бокал с добавкой пузыриков, а Джейми сказал ему на ухо, что очень рад его приходу. Эллис ответил, что он тоже очень рад. На это Джейми сказал, что выиграл пари – двадцать фунтов. «Какое пари?» – спросил Эллис. «Никто не верил, что ты придешь, – ответил Джейми. – Ты у нас загадочная личность».

Дурман медленно расползался, захватывая мозг. Эллис покинул толпу в саду и вернулся в дом в поисках тихого уголка – он хотел покурить в одиночестве, боясь того, что может вылезти из него на свет.

В передней комнате было темно и безлюдно – ее освещал только экран телевизора, по которому показывали какой-то бескрайний синий океан. Эллис взял подушку с дивана, бросил на пол перед телевизором и лег. Он поднял взгляд. У него над головой резвились дельфины. Он улыбнулся и набрал полные легкие густого сладкого дыма.

Тут в комнату вошла она. Дверь открылась, и она нарисовалась в проеме – темный силуэт, освещенный сзади желтым светом из коридора. Она закрыла дверь, запечатав их двоих внутри. Наедине. Он смотрел, как она приближается, – лица не видно, слишком темно, но оно обозначилось, когда она склонилась над ним и спросила, можно ли присоединиться. Он уловил запах от ее кожи – то ли мыло, то ли увлажняющий крем, но аромат был райский. Он решил, что она хорошенькая. И запредельно молода для него. Она положила подушку рядом с ним и затянулась. Они представились друг другу, и он от нервов тут же забыл ее имя. Он рассказал ей все, что знал о дельфинах и их способности к состраданию, и она говорила «угу, угу», а потом склонилась над ним и выдохнула дым ему в рот. Ее волосы рассыпались по его лицу – они пахли сосной. Он ощущал ее жизненную силу и безжалостную откровенность ее желания.

– У тебя испуганный вид, – сказала она и засмеялась.

Теперь у него в глазах плавали каланы.

Она расстегнула ему рубашку и поиграла пальчиками по голой коже груди. Ноготком проследила линию волос до живота. Это был экстаз и в то же время мука, и он остановил ее: «Не надо. Хватит».

Он поцеловал ей руку:

– Не надо больше.

– Ладно, – сказала она и застегнула ему рубашку. – Но можно, я положу руку сюда? Ничего?

– Ничего, – ответил он и так и уснул: на груди – ее ладонь, а из уголков глаз катятся слезы.

Когда он пришел в себя, было утро. Она исчезла. Он лежал один на полу в чужой комнате, под телевизором, и в теле еще звучала меланхолия от нежных касаний молодой женщины. В доме было тихо. Он перешагивал через тела. В коридоре слышались слабые звуки чужого секса и храп, и кто-то тихо разговаривал по телефону, прикрывая рот рукой. Темные комнаты освещал лишь экран компьютера или портативный телевизор с выключенным звуком. Контейнеры в саду были полны воды и пустых бутылок. Он снова пролез между нижними перекладинами забора, словно кот-гуляка, возвращающийся домой. Он пошел прямо в ванную комнату, вымыл лицо и руки – синие радужки глаз резко выделялись на фоне налитых кровью белков. Снова спустился вниз и сварил себе эспрессо в итальянском кофейнике, который он и Энни тогда купили в Венеции. Пачку кофейных зерен, невскрытую, он нашел в нижнем кухонном шкафчике. Электрическую кофемолку пришлось искать – она, как и очень многое другое, оказалась задвинутой куда подальше.

Он пил кофе в саду, наблюдая за его пробуждением. Вдруг до него дошло, что сегодня перевели часы, и что уже официально наступила весна, и что птицы так орут, потому что знают об этом. Он расстегнул пуговицы, и по коже побежали мурашки. Он машинально потер руку – прямо сквозь гипс, на котором был черным фломастером крупно написан телефонный номер. И слова: «Позвони мне. Ты замечательный. Целую, Бекки».

Через три дня был день рождения отца, и Эллис решил постараться. Он купил ему новую кепку, хорошую, темно-синюю, в магазине Шепперда и Вудварда на Хай-стрит.

Он вручил отцу подарок еще до того, как на стол поставили торт, и отец поблагодарил и тут же надел кепку, и Эллис понял, что она ему понравилась. Отец поправил кепку на голове, поворачивая ее за козырек так и сяк, пока она не села на уши. Он высился во главе стола – кепка, уши да зубы, – и Кэрол сказала:

– Лен, тебе идет. А теперь покажи мне открытку.

Он показал открытку – снаружи был нарисован дятел, долбящий дерево, и надпись: «Сколько-сколько тебе стукнуло?»

– Смешно, – сказала она. – А внутри?

Он толкнул открытку по столу к ней.

– «Папа, поздравляю с днем рождения! Эллис», – прочитала она вслух. Посмотрела через стол на Эллиса и одними губами произнесла: «Спасибо».

Они спели отцу деньрожденную песенку (под конец он стал подпевать), и он задул свечи на торте, не снимая кепки. На торте было семь свечей – отцу исполнилось семьдесят шесть лет. Кэрол не стала объяснять, почему их семь, – возможно, ровно столько завалялось у нее в ящике. Лен разрезал торт, и Кэрол сказала, чтобы он загадал желание. Он загадал, а Эллис подумал: «Как я мог бояться этого человека?»

Поедая торт, они молчали – слышался только скрежет вилок по тарелкам, тосты и звон стаканов с пивом. В комнате стало жарко, Эллис снял свитер, и Кэрол захлопала ресницами, глядя на его гипс.

Эллис бессознательно потер руку:

– Кэрол, это просто шутка. Дружки написали ради шутки. Никакой Бекки нету.

– Ах, Элл, а я-то подумала… – Вид у нее действительно был разочарованный.

– Я знаю, – тихо сказал он.

– Я вправду подумала, что ты собираешься сообщить нам новость.

– Вообще-то, да.

– Ну давай, – сказала она.

– Я решил уйти с работы. Навсегда, в смысле. Когда гипс снимут.

Молчание.

Тиканье проклятых часов. Шуршание – это отец снял кепку.

Ну вот, сейчас начнется, подумал Эллис. «Тесновата. И лучше бы ты взял коричневую. О чем ты вообще думал? У тебя хоть чек остался?»

– Что, вот так просто? – сказал отец.

– Нет, не просто. Я все хорошо обдумал. – Эллис улыбнулся.

– С кем ты разговаривал?

– С Биллом Маколиффом из отдела кадров.

– Значит, это уже официально?

– Да.

Отец допил пиво.

– Ты же знаешь, это была работа на всю жизнь.

– Я справлюсь, – ответил Эллис.

– А чем ты собираешься заниматься?

– Пока что садом. Одной рукой, конечно. – И он подмигнул Кэрол.

– Садом? – повторил отец.

– Да, меня это успокаивает.

Отец фыркнул и уставился в пустой пивной стакан.

– А в смысле денег?

– У меня еще остались деньги Майкла, – ответил Эллис.

– Леонард, прекрати немедленно, – нарушила тишину Кэрол. – Он сказал, что справится, – значит справится. А ты должен за него порадоваться. Порадоваться, я сказала. Надень кепку обратно, будь опять красавчиком.

Эллис стоял в саду за домом и курил. Огни автомобильного завода подсвечивали темнеющее небо. Он услышал, как открылась и закрылась задняя дверь дома. Это, конечно, Кэрол. Он учуял ее раньше, чем увидел. Он так и не спросил ее, когда они с отцом начали встречаться, но всегда предполагал, что их любовная связь шла, невидимая, параллельно браку его родителей. У матери была живопись, у отца – Кэрол. Перемирие.

– Я рада, что ты туда не вернешься, – сказала она. – Кто-то создан для этой работы, а кто-то нет. Я всегда знала, что ты – нет. Ты долго там проработал.

Он кивнул.

– Слишком долго, наверно. Я всегда говорила: «Когда он перестанет быть как все, тогда можно будет за него больше не беспокоиться». Тяжело родиться здесь, дышать этим воздухом. Он становится частью тебя, хочешь ты того или нет. Эти огни становятся для тебя рассветом и закатом.

– Мама так говорила.

– Правда? Мы с ней когда-то дружили.

– Я не знал.

– Давно, в молодости. Но потом она как-то отдалилась. Почти перестала выходить на люди с твоим отцом. Может, это потому, что ты появился. Наверно, ей тебя хватало. Мы ее называли «везучая Дора».

Эллис обнял ее за плечи.

– Я, по правде, пыталась его уговорить насчет твоей школы. Тогда, много лет назад.

– Я знаю. И я всегда был тебе благодарен.

– Нам не так уж легко было, верно? Узнать друг друга поближе.

– Но теперь-то мы друг друга знаем, – сказал Эллис.

– Да.

– И еще ты знаешь, что он тебя не стоит.

– Знаю, – ответила Кэрол, и оба засмеялись.

– Думаешь, он неплохой человек? – Эллис оглянулся на дом.

– Конечно, неплохой. Он просто привык быть сволочью. Он из тех мужчин, которые на склоне лет вдруг обнаруживают, что у них есть сердце. Он от этого стал лучше танцевать.

– Он танцует?

– Когда мы с ним на отдыхе, в отъезде. Здесь – нет: он не хочет, чтобы его видели. Говорит, что ему надо поддерживать репутацию. Какую репутацию, говорю я каждый раз. Из тех, кто тебя знал, никого уже нет. Он неплохо танцует. И серьезно к этому относится. Мне кажется, когда он кружится по залу, то представляет себя героем фильма. Элл, ты счастлив?

– Счастлив?

– Боже, ты это так произнес, как будто иностранное слово.

– Я… питаю надежды.

– Питать надежды – это очень хорошо сказано. Элл, ты приятно смеешься.

– Энни тоже так говорила.

– Жизнь иногда все делает не так, правда?

– Кстати, вы нашли мамину картину?

– Господи, конечно. Мы ее не выбрасывали…

– Нет-нет, конечно, я ничего такого не имел в виду…

– Я пойду спрошу твоего папу, у нас он занимается этими вещами.

Она повернулась и ушла туда, где светилось окно кухни.

Через несколько минут задняя дверь открылась снова и появился отец. Эллис смотрел, как отец бредет по газону, и подумал, что он похож на мальчика – в новой кепке и плохо сидящей куртке. И еще – что отцу так не по себе в современном мире не из-за возраста или закоснелости, а просто потому, что все переменилось очень уж неожиданно.

– Ты как тут? – спросил отец.

– Хорошо. Тебе не холодно?

– Нет, конечно. Я в новой кепке. Она шерстяная, верно?

– Верно, – ответил Эллис.

– Так ты, значит, все еще куришь?

– Да.

– Когда ты начал? Я как-то не собрался тебя об этом спросить.

– В девятнадцать, двадцать? Я знаю, надо бы бросить.

– А я закурил еще мальчишкой. Для меня табак был все равно что для других конфеты.

– Понятно.

– Я просил Кэрол выйти за меня замуж.

– Что, прямо сейчас?

– Нет. – Отец рассмеялся, редкий случай. – Я ее уже двадцать лет прошу. Но раньше она всегда отказывала.

– Правда?

– Она говорила, не хочет, чтобы ей указывали, что делать с ее деньгами.

– А я думал, она просто современная женщина. – Эллис улыбнулся.

– Ну да, это тоже. Но она сказала, что я сначала должен попросить разрешения у тебя.

– У меня?

– Да, и вот я спрашиваю у тебя разрешения.

– Считай, что ты его получил.

– Ты можешь подумать…

– Нечего тут думать.

– А если потом ты передумаешь?

– Не передумаю. Женись на ней, папа. Пожалуйста, женись на ней.

Отец снял кепку и пригладил волосы. Снова надел кепку.

– Картина на чердаке, – сказал он.

Эллис поднялся на верхнюю лестничную площадку, стянул вниз висячую лестницу и залез по ней на чердак. Там царил идеальный порядок, что Эллиса ничуть не удивило. На балках были в шахматном порядке уложены доски для удобства хождения. Коробки аккуратно сложены и подписаны сбоку: «Ридерс дайджест». «Обувь». «Банковские выписки». Снизу донесся голос отца:

– Я ее оставил внутри прямо у люка. И захочешь – не проглядишь.

– Да не проглядел я ее, блин! – сквозь зубы пробормотал Эллис. А вслух сказал: – Она здесь, я ее нашел!

Картина была завернута в одно из платьев матери. Он стянул ткань с угла, и головка подсолнуха замерцала в полумраке.

– Я ее передам тебе вниз, – сказал он. – Вот, держи.

И отец потянулся вверх и принял у него картину.

– Не забудь ящик, – сказал он.

– Какой ящик?

– Ты увидишь, он сразу у люка, слева.

Эллис повернулся и увидел ящик. Картонный, среднего размера. На боку написано: «Майкл».

Кэрол притормозила у дома. Она помогла Эллису внести внутрь картину и ящик. Эллис включил свет в задней комнате и спросил, не хочет ли Кэрол кофе или чего-нибудь покрепче.

– Нет, я поеду. – И она повернулась, чтобы уйти.

– Кэрол?

– Что, миленький?

– Ящик, вещи Майкла. Почему они были у вас?

Она помолчала.

– Ты пришел к нам после того, как очистил его квартиру. Ты не помнишь?

– Нет.

– Ты вернулся из Лондона и несколько недель жил у нас. В основном спал. Так что мы все это оставили у себя.

– Ясно.

– Нам было нелегко, Эллис. Нелегкие времена. Твой папа решил, что лучше всего сохранить статус-кво. Как же он это назвал? Ящик Пандоры, вот как. Отец беспокоился, что тебя что-нибудь снова столкнет с катушек. Так что мы больше никогда не говорили об этих вещах. Просто хранили. Мы неправильно сделали?

– Нет, конечно нет…

– Если что-то не так, прости нас…

– Нет-нет, все правильно.

– Но теперь нам больше не надо беспокоиться, верно?

– Нет, больше не надо.

Кэрол застегнула пальто и сказала:

– Очень странно, что завтра уже не нужно звонить тебе, проверять, что ты в порядке. Я не буду знать, куда себя приткнуть.

Эллис проводил ее по коридору до двери.

– Навещай нас, – сказала она. – Не пропадай.

– Буду.

Он склонился и поцеловал ее.

Дверь за ней закрылась. Стало тихо. В воздухе повис запах ее духов и потерянные, неправильно понятые годы.

Он развернул картину и прислонил к стене. Картина была крупнее, чем ему помнилось. Хорошая копия, она заслуживала большего, чем стать призом в дурацкой новогодней лотерее. Единственная подпись – «Винсент», синей краской. Впрочем, на обороте нашлось имя художника-копииста: Джон Чедвик. Но кто такой этот Джон Чедвик, никто никогда не узнает.

Пятнадцать подсолнухов – одни в цвету, другие уже подвяли. Цвет – желтый на желтом, местами темнеющий до охры. Желтая керамическая ваза с пояском дополнительного цвета, голубого.

Эту картину писал самый одинокий человек на Земле. Но писал он ее в приливе оптимизма, благодарности и надежды. Празднуя непреходящую мощь желтого цвета.

Девять лет назад, в 1987 году, оригинал этой картины продали почти за 25 миллионов фунтов на аукционе Кристи. «Я же говорила», – сказала бы мама.

Сад обретал форму под взглядом апреля. Освобожденные от сорняков клумбы вдоль забора и стен дома превратились в идеальные прямоугольники вскопанной бурой земли. Ветхую заднюю стену дома теперь поддерживали вьющиеся розы и плющ, а рододендроны просто делали свое дело, яростно пылая красным и розовым. Эллис наткнулся на семейство первоцветов, притулившихся под каким-то неприметным кустом, и пересадил их поближе к скамейке, где обычно сидел. Он полюбил первоцветы.

Он сделал перерыв на обед и поел в саду. Тарелка ветчины, которую не надо резать – достаточно подцепить вилкой и отправить в рот. Он вспомнил, что когда-то не любил сидеть в этом саду. Словно бы тайно карал его за то, что здесь они в последний раз были втроем. Эллис решил сегодня больше об этом не думать и начал чистить вареное яйцо. На подлокотник скамьи спорхнул дрозд, составить ему компанию. Этот дрозд перепархивал за Эллисом по саду все утро, наводя его на мысль, что можно бы завести какую-нибудь зверушку.

К концу дня он принял душ и решил прогуляться до Южного парка. Свежескошенная трава сладко пахла, слева по курсу сверкали высокие шпили. Солнце уже пошло на закат, но было еще тепло, и Эллис подумал, что такой свет прекрасен. Он остановился на том месте, куда они всегда приходили втроем полюбоваться ноябрьскими фейерверками. Они передавали друг другу фляжку с виски, а над головой играли огоньки, мерцая и падая дождем на их замерзшие восторженные лица. А потом они шли по росистой траве, и Майкл жаловался на промокшую обувь, и они приходили в «Медведь», пахнущие костром и землей. Дыхание вырывалось изо рта облачком, а они пытались идти в ногу. Левой, правой, левой, правой. Элл, ты сбиваешь нам темп!

Куда бы он ни пошел, он знал – они втроем бывали там и раньше.

Он остановился. До него дошло, что он случайно застал врасплох влюбленную пару. Впереди, прислонившись к дереву, стоял юноша, а из кроны протянулись две руки, обнимая его за шею. Эллис не хотел мешать парочке и решил пройти мимо, но не смотреть. Он ускорил шаг.

И все же повернул голову – инстинктивно. Потому что силуэт человека на фоне дерева был очень знаком. И что-то дернуло его произнести:

– Билли?

Билли замер. На лице отразился стыд разоблаченного. Он тихо произнес:

– Привет, Эллис.

Эллис не хотел такого для Билли. Для Билли в его девятнадцать лет. Он улыбнулся, подошел поближе и сказал:

– Так это, значит, мемориал мучеников?

– Да. – Билли понурил голову.

И Эллис повернулся ко второму юноше и протянул руку:

– Приятно познакомиться. Меня зовут Эллис. Мы с Билли раньше работали вместе.

– А я Дэн.

– Билли, как жизнь вообще?

– Ничего.

– А работа?

– Теперь все стало по-другому. Я все еще в ночной смене, и у меня от этого крыша едет. Не знаю, как у тебя получалось там работать.

– Это да.

– Ты ведь не вернешься?

– Нет.

– Черт бы тебя побрал. Ты меня подвел. Ты должен был мне сказать, а не этот козел Глинн. Нельзя так обращаться с друзьями.

– Я постараюсь исправиться.

– С тобой тяжело дружить. Господи.

И добавил:

– И еще, как хочешь, я оставляю себе твои инструменты.

Эллис улыбнулся:

– Конечно. Гарви передал их мне. Я передаю тебе. Преемственность, правильно?

– Что ты теперь будешь делать?

– Еще не знаю, – сказал Эллис.

– Тебе надо бы уехать.

– Ты думаешь?

– Ну да. Взять годичный отпуск.

– Ладно, – засмеялся Эллис.

– Билли, – тихо сказал Дэн.

– Да-да. Нам надо идти.

– Идите, идите.

Билли вытащил ручку и нацарапал что-то на клочке бумаги:

– Вот мой телефон. Позвони как-нибудь.

– Обязательно, – сказал Эллис.

Они разошлись в разные стороны. Эллис был уже у выхода из парка, когда Билли прокричал его имя. Он повернулся. Билли стоял, высоко подняв руку:

– Элл! Иди в Изумрудный город и никуда не сворачивай!

«Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной», – распевали Энни и Майкл, шагая под руку по Хиллтоп-роуд. Был июнь 1978 года. Две недели до свадьбы. Майкл организовал мальчишник и девичник, объединив их. Оденьтесь попроще, сказал он. Шорты, сандалии, типа того. Эллис, приотстав, смотрел им вслед. Двери фургона Мейбл были открыты. Майкл развернул большую карту, и ветерок трепал ее края.

– Майки, так куда мы едем? – спросила Энни.

– Не скажу, – ответил Майкл, снова сложил карту и бросил под сиденье. – Все на борт! Кто последний, тот слабак.

Эллис впрыгнул в заднюю дверь – последним.

– Слабак, – дуэтом завопили они.

– Штурман, врубите, пожалуйста, музыку, – произнес Майкл.

Энни пошарила у себя в ногах, нашла кассетник и положила на колени. Майкл вручил ей кассету. На этикетке было написано: «Сборная в дорогу». Энни сунула кассету в магнитофон и нажала на пуск. Дэвид Боуи запел «Heroes»[13]. Все трое завопили. Они открыли все окна и громко пели в летних сумерках, летя по знакомым дорогам Хедингтона. Майкл выехал на А40 и ускорился, и старый фургон задрожал от натуги и тяжести.

Через Эйншем, Бэрфорд, Нортлич.

Слушая Blondie, Erasure, Донну Саммер.

Через Бэртон-он-зе-Уотер и Стоу-он-зе-Уолд.

Слушая «Аббу».

Посреди песни «Dancing Queen»[14] фургон вдруг изменил направление, но Эллис ничего не сказал. Он подался вперед и положил руки на плечи Майклу. А когда зазвучала «Take a Chance on Me», он вдруг сделал нечто необычное – запел соло, когда его пела Агнета как-то там. Когда песня кончилась, он сказал:

– Это Гарви меня научил.

И они закричали: «Гарви! Гарви! Гарви!» – и старый фургон затрясся, словно от смеха.

Небо уже теряло свет, и Эллис заметил, что Майкл украдкой взглянул на часы. Скоро на горизонте нарисовался узнаваемый силуэт родного города.

– Майки? – вопросительно произнесла Энни.

Он посмотрел на нее и ухмыльнулся.

Они возвращались через Саммертаун, через Сент-Джайлс. «Молчите, ни слова», – приказал Майкл, и они повиновались. Они смотрели на здания университета, освещенные, величественные, на пабы с толпами студентов у входа.

Майкл остановил машину у книжной лавки на Модлин-роуд. Они последовали за ним через всю лавку. На кухне было темно и тихо. Майкл открыл заднюю дверь. Они вышли в сад, освещенный десятками свеч, маскирующихся под звезды. Посреди этого созвездия стояли рядом две палатки, а за ними – большой надувной бассейн, в котором плавала одинокая лодочка с чайной свечой. Предельно просто, нелепо, прекрасно. Типичный Майкл.

– Позвольте проводить вас в ваши апартаменты. – Он провел их в палатку побольше. Внутри были два спальных мешка, соединенные молниями вместе. – Не желаете ли завтра утром совершить заплыв в озере? Если погода позволит, разумеется.

Они сразу переоделись в шлепанцы и джинсы с отрезанными штанинами. Вечер был прохладный, так что поверх футболок пришлось надеть свитера, и Эллис развел огонь в кругу из кирпичей. Тут открылась задняя дверь дома, и все повернули головы.

– А! – воскликнул Майкл. – Это цыганка с древних болот, зажигательница огней.

– Что-что? – переспросила Мейбл с бутылкой шампанского в руках.

– Глухая цыганка с древних болот, – повторил Майкл.

– Не болтай ерунды, – сказала Мейбл и открыла шампанское. У нее получилось не сразу.

Эллис раздал кружки, покрытые темным чайным налетом. Шампанское разлили по кружкам и произнесли три тоста.

– За вас двоих! – сказал Майкл.

– За нас! – сказала Энни.

– За то, чтобы ничего не изменилось, – сказал Эллис.

В тот вечер Майкл сбегал в итальянский ресторан через дорогу и принес спагетти с морскими гадами, которых никто раньше не пробовал. И с бутылкой красного вина в корзинке – «кьянти руффино».

– Вот это шик, – сказала Мейбл.

Наутро Энни и Эллис проснулись под шум дождя. Они снова задремали, обнявшись, чтобы защититься от промозглой сырости. Послышался звук открываемой задней двери, и по траве зашуршали шлепанцы.

– Тук-тук! – сказал Майкл. – Кофе!

Он расстегнул молнию на двери, и его сияющее лицо заполнило собой всю палатку.

– Смотри, какой он красивый, – сказала Энни.

– Невыносимо, – сказал Эллис.

– Ну-ка подвиньтесь, – сказал Майкл. По его лбу текла вода. – Один капучино и два эспрессо.

В кармане у него оказались итальянские плюшки, которые чудом не намокли.

Все утро они играли в «Скрэббл». За неприличные слова присуждалось двойное количество очков. Выиграл Эллис. На обед цыганка с древних болот принесла им сэндвичи с колбасой, а потом облака рассеялись, солнце протянуло к земле дымчатые лучи, и от палаток пошел пар. Энни помогла Мейбл разуться, и они вдвоем полезли пошлепать в бассейне. Мейбл сказала:

– Мы роскошно проводим время, как будто и не в Оксфорде.

– Вечером я опять зажгу свечи, – сказал Эллис.

– Обязательно, – отозвался Майкл.

Когда спустились сумерки, снова замерцали созвездия, Эллис сидел в бассейне, и деревянная лодочка качалась у его ног. Когда в воду влезли и Энни с Майклом, лодочка перевернулась.

– Я не желаю довольствоваться меньшим, – сказал Эллис, переводя взгляд с Энни на Майкла и обратно.

– Я тебе и не позволю, – сказала Энни.

– И я не позволю. – И Майкл протянул ему кружку с шампанским.

Эллис выпил шампанское.

– Напомните мне, где мы. – Он огляделся вокруг.

– В Греции, – сказала Энни. – Остров Скирос.

– Вон возвращаются с ловли рыбацкие лодки, – сказал Майкл. – Смотри. Видны их фонари – вон они, приближаются к берегу.

– Так какие у нас планы на завтра? – спросил Эллис.

– Те же самые, – ответила Энни. – Будем отвисать на пляже. Потом, может быть, круиз вокруг острова. Мы никуда не торопимся, верно? У нас куча времени.

Был Майский день[15], и студентки вплели в волосы цветы. Эллис, уже без гипса, поехал на велосипеде через весь город по Сент-Олдейтс к реке. Впервые за весь день выглянуло солнце, и на бечевой тропе было людно.

Он свернул к Лонг-Бриджес, где река текла плавно и лишь иногда ветерок покрывал рябью гладкое зеркало за спиной у Эллиса. Он отъехал от моста – поближе к бетонированному берегу, уже скрытому густой колючей порослью, – и там разделся. Сначала ему было не по себе. Он сел на берег, свесив ноги в воду и сложив руки на коленях. Из-за деревьев донесся крик капитана гребной восьмерки, плеск весел – весенние звуки Оксфорда. Слева промелькнули по тропе отблески велосипедов. Эллис соскользнул в холодную воду, и ее прикосновение к нагому телу было как удар тока. Меж пальцев ног продавливалась грязь, и Эллис ожидал знакомого щекотания мелких рыбешек вокруг лодыжек, как когда-то давно. Он поплыл в фарватере у какой-то утки и вспомнил наслаждение от лучей солнца, бьющих прямо в мокрую руку. Он плыл, и к нему пришло воспоминание. Наверно, это было в последнее лето, проведенное с матерью. Он видел ее как наяву: она лежала среди толп загорающих на том берегу и смеялась. Она только что спросила Майкла, что он читает, и он показал ей обложку и сказал, что это «Листья травы» Уолта Уитмена. Они проходили гражданскую войну в Америке, и каждый должен был выступить в классе с чем-нибудь на эту тему. Майкл решил прочитать стихотворение о смерти Линкольна. Он сказал, что это непросто. И еще – что эту книгу когда-то запрещали из-за сексуальной тематики.

Тогда мать и расхохоталась.

– Сексуальной тематики? – повторила она. – Это кто сказал? Миссис Гордон из библиотеки?

– Она сторонница либеральных идей в образовании, – сказал Майкл.

– Правда? Либерал в Каули? После дождичка в четверг, не иначе.

– Это стихи о скорби, – сказал он.

– О скорби, – повторила она. А потом: – Майкл, скажи, они к тебе готовы?

– К тому, что я буду читать стихи?

– Нет. К тебе. Готов ли мир к твоему появлению?

Он улыбнулся:

– Не знаю. – И начал читать ей вслух, делая особое ударение на последнем слове каждой строки, чтобы она услышала рифму.

О капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершен,

все бури выдержал корабль, увенчан славой он.

Уж близок порт, я слышу звон, народ глядит, ликуя,

как неуклонно наш корабль взрезает килем струи![16]

Эллис помнит, как подумал тогда, что в жизни не встретит больше никого, подобного Майклу. Он знал, что в этой формулировке – любовь. Он видел, как его мать впитывает слова Майкла, как они ее заворожили. А когда он замолчал, она склонилась, поцеловала его в лоб и сказала: «Спасибо». Ибо все, во что она верила, все, что держало ее на плаву, сошлось вместе в этот неожиданный миг. Простая вера в то, что мальчики и мужчины способны творить прекрасное.

Мать встала, и все взоры обратились на нее. Она подошла к берегу и влезла в воду по пояс. Майкл подбежал к ней:

– Дора! Притворись, что я тону, а ты меня спасаешь.

Он прыгнул в воду и выплыл на середину реки, отчаянно дрыгая руками и ногами. И там дожидался ее, не обращая внимания на смех, летящий с берега. И мать не подвела. Она подплыла к нему, и смех сразу утих. Она успокоила его, велела не паниковать, взяла под мышки и оттащила к берегу, через рябь на воде, через пестрые пятна света и тени. И все это время Майкл продолжал декламировать:

О капитан! Мой капитан! Встань и прими парад,

тебе салютом вьется флаг и трубачи гремят…

Эллис вылез из воды и сел на бетонную вымостку. Он прикрыл пах футболкой на случай, если вдруг появятся какие-нибудь дети, и высох под солнцем. Он закрыл глаза, и тело расслабилось. Он опять задумался о том, почему не поехал с ними на ту лекцию, давным-давно. Но не задвинул эту мысль подальше, как обычно. Остался с ней, выслушал ее, потому что она больше не могла причинить ему боль. Здесь – не могла.

Это была всего лишь литературная лекция. О чем? Он так и не смог вспомнить. Они даже не досидели до конца, ушли, поэтому их нашли возле Бинси. Энни любила ездить туда на машине, потому он догадался, что это Энни придумала, а не Майкл. Ох, Энни. Зря ты это придумала. Зря.

Он вспоминал, что в тот день ему как раз привезли половые доски, и он сел в саду с пивом, глядя на небо, отмечая про себя его неподвижность, думая, как прекрасно было бы сейчас лететь по этому небу в самолете – снова втроем, к каким-нибудь новым горизонтам. Он помнил, какая в тот вечер играла музыка – Чет Бейкер, труба, а не вокал, – и еще помнил, как сказал себе, что его любовь к этим двум людям – большое счастье. Когда-то от самого факта, что у него могла мелькнуть такая мысль, он просыпался в холодном поту.

Таков был мир вокруг него в промежутке, когда это уже случилось, а он еще не знал. Краткий интервал, когда жизнь еще не разлетелась вдребезги, когда музыка еще трогала душу, когда пиво еще радовало вкусом, когда самолет, летящий по идеально чистому летнему небу, еще помогал мечтать.

Позвонили в дверь. Сперва он подумал, что это они, но это не могли быть они, ведь у обоих есть ключи. Он открыл, и там стояли полицейские – слишком молодые, чтобы принести дурную весть, но это им не помешало. Его провели в переднюю комнату, и там время остановилось. Он подумал, что потерял сознание, но это было не так. Это прежняя жизнь постепенно отключалась и отмирала.

Его отвезли в больницу. Без сирены, без мигалки – торопиться уже было некуда, все кончено. Энни лежала такая умиротворенная. Синяк на виске. Как глупо, что этого хватило. Он сказал медсестре, что теперь готов увидеть Майкла, но она ответила, что сейчас подойдет доктор. Эллис сел в коридоре в компании полицейских и стал ждать. Ему дали стакан чаю и шоколадный батончик.

Врач повел его в пустой кабинет и там сказал, что Майкла сразу отправили в морг.

– Почему? – спросил Эллис. – Разве это обычная процедура?

– При данных обстоятельствах – да, – сказал врач.

– При каких обстоятельствах?

– Мы нашли у него на боку опухоли. Саркома Капоши. Это…

– Я знаю, что это.

– У Майкла был СПИД.

– Не может быть. – Эллис потянулся за сигаретой, но чертов доктор сообщил, что здесь курить нельзя. – Он бы мне сказал.

Он вышел в ночь и хотел поговорить с кем-нибудь, но никого не осталось. У ворот больницы ждали отец и Кэрол. «Поговори со мной, – повторяла Кэрол. – Поговори со мной». Но он так и не поговорил с ней.

Он развеял пепел Майкла над рекой, на его любимом месте, согласно завещанию. Он был один. По лугу хлестал резкий ветер. Лето кончилось.

Смеркалось. Эллис сидел в саду под синим небом, подернутым золотыми и сиреневыми полосами. У соседей играл джаз. Они взяли у Эллиса взаймы его коллекцию Билла Эванса и сейчас что-то готовили под музыку. Через открытую дверь кухни доносился лязг кастрюль, звук открываемых пивных бутылок и бормотание: кто-то зачитывал рецепт. Эллису нравилось слушать звуки жизни за стеной, он привык к ним.

Он еще не согрелся после купания. И душ не принял. Он пошел в дом взять свитер. Тот оказался на кресле у камина, и Эллис тут же надел его. Он встал перед картиной матери и задумался, как задумывался часто о том, чего же она искала. На него картина действовала умиротворяюще. Возможно, все было так просто – она искала душевного мира. Нет, вряд ли. Иногда по утрам, когда на картину падал свет, этот желтый цвет творил что-то с головой Эллиса. Пробуждал, все чувства становились ярче. Мама, может быть, дело в этом? А? Он пошел прочь от картины и споткнулся о ящик, что забрал на днях у отца. Он опустился на колени. «Когда? – спросил он сам себя. – Если не сейчас, то когда?»

Он содрал скотч, и от беглого взгляда на рубашку, что лежала на самом верху, у него перехватило дыхание. Он взял ящик и понес в сад, на скамью. Вернулся, схватил недопитую бутылку вина и бокал, живущий на сушилке у раковины. Уселся в саду и стал ждать, когда нервы успокоятся.

Он понятия не имел, что сохранил, а что выбросил тогда, несколько лет назад. Чего он не забыл, так это своего потрясения от того, как мало вещей было у Майкла. Одно кресло. Радиоприемник. Несколько книг. Обстановка в квартире была то ли очень скудная, то ли гениально продуманная. Предельный минимализм. Место для созерцания, а не рассеяния. Место для размышлений.

Он вытащил одежду из коробки и положил себе на колени. Бледно-голубая футболка, что он и Энни тогда привезли Майклу из Нью-Йорка. Горловина обтерхалась: Майкл носил эту футболку не снимая. Эллис прижал ее к носу, сам не зная, что ожидает учуять. Но футболка пахла только чердаком и немного – средством для стирки. Белая рубашка, темно-синий кашемировый свитер, чудом не тронутый молью. Полосатая бретонская майка – в нее завернуты «Листья травы» Уитмена. Внутри обложки значится «Собственность городской библиотеки Каули», зачеркнуто, рядом написано имя – Майкл Райт.

У соседей врубили «My Foolish Heart»[17] – уже второй раз за вечер. Эллис налил себе вина и выпил.

Он вытащил большой конверт и вывернул содержимое на скамью. Похоже, это разные мелочи из ящика стола. Вырванные страницы из журналов, мятая черно-белая фотография его самого и Майкла, их тогда щелкнули без предупреждения в баре во Франции – загорелых, девятнадцатилетних, по праву уверенных, что мир лежит у их ног. Еще одна фотография – он и Энни в день свадьбы смотрят на облака конфетти, словно это – цвет вишни. Приглашение на открытие картинной галереи в Саффолке. «Пейзажи Джеррарда Дугласа». Цветная фотография Мейбл и миссис Хан перед лавкой, сделанная в тот день, когда миссис Хан пришла туда работать. Свидетельство редкой дружбы длиной в тридцать лет. Обе женщины в коричневых фартуках. Стоят, обнимая друг друга, глядят в объектив и улыбаются. Седые волосы Мейбл завиты – она всегда накручивала их на бигуди, – щеки раскраснелись от простой радости жизни. Она не собиралась уходить на пенсию. «Зачем?» – всегда говорила она. Дальше пошли открытки – Генри Мур, Фрэнсис Бэкон, Барбара Хепуорт. Сложенная газета – «Оксфорд таймс» 1969 года. Эллис уже собирался отложить ее на выброс, когда понял, что это – первая публикация Майкла. Статья о Джуди Гарленд.

Он вспомнил, что в день ее смерти Майкл поставил запись ее концерта в Карнеги-холле. Он оставил дверь лавки открытой и вывернул громкость на максимум. Так он отдавал дань памяти артистке. Люди заходили в лавку послушать, и Мейбл наливала им хересу как лекарство от огорчения, а постоянным покупателям – и чего покрепче. Потом Майкл выпросил в редакции «Таймс» разрешение написать про Гарленд. До сих пор ему доставалось только заваривать чай и делать ксерокопии. Наконец он надоел сотрудникам редакции, и они разрешили ему написать статью при условии, что он как-то свяжет тему с Оксфордом. И Майкл откопал в Саммертауне человека, что ходил на тот самый концерт в шестьдесят первом году. И построил на этом всю статью – местный житель всю жизнь следил за творчеством Гарленд, а теперь будет следить за творческой карьерой ее дочери. Это что-то, а? Наша лавка – центр вселенной, говаривал Майкл. О да, так оно и было. Так оно и было.

Еще одна фотография – на сей раз незнакомого мужчины, стоящего рядом с мольбертом. В шортах, грудь запачкана красками. Он улыбается. На мольберте – портрет Майкла. На обороте фотографии написано «Дж.».

Открытка с «Подсолнухами» Ван Гога. В память матери Эллиса или в память кого-то еще? На обороте нацарапан телефонный номер. Использованные билеты в кино – «Кинотеатр „Парадизо“», «Останься со мной», «Девушка в розовом», – на концерт Майкла Кларка, на вручение премии Тейт-Тернер 1989 года.

В самом низу коробки лежали какие-то книги – Эллис вытащил их и сразу узнал. Это его альбомы для набросков, из детства. Ему не верилось, что они снова у него в руках – ведь он так часто выбрасывал альбом, когда тот заполнялся, когда очередной рисунок не выходил (во всяком случае, по его тогдашнему мнению). Только один человек считал, что рисунки хороши, и, черт побери, сохранил их. Майкл их сохранил. Он ходил к мусорным ящикам, вытаскивал оттуда альбомы и хранил их все эти годы.

Вот мама. Простой абрис профиля, без штриховки, одна линия – волосы, нос, шея. Много страниц он заполнил этим упражнением, пока наконец у него не начало получаться. Потом ее руки, много страниц рук. И акварельный рисунок ее лица – она притворяется, что спит, алая верхняя губа изогнута улыбкой.

Эллис взял другой альбом. Майкл. Сколько ему тут лет? Четырнадцать? Может быть, пятнадцать. Без рубашки. Низко сидящие джинсы. Босой. Большие пальцы засунуты в шлевки на поясе. Задумчивый, серьезный. «Нарисуешь меня так, чтобы я выглядел интересно, – сказал он тогда. – Чтоб был похож на поэта».

Господи Исусе. Эллис откинулся назад и закрыл глаза. С соседской кухни доносился разговор: обсуждали оливковое масло.

Он выпил вино и налил себе еще. Собравшись с духом, он открыл следующую книгу. Но внутри оказались слова, а не рисунки. Он увидел почерк Майкла и вздрогнул. Это был не дневник, а что-то более хаотичное – идеи, размышления, рассеянные каракули. Записи начинались с ноября 1989 года – времени, когда они жили порознь.

Он начал читать. Страница вспорхнула – то ли от ветерка, то ли от дрожания руки. Из-за забора окликнули:

– Эллис? Элл?

Но Эллис ничего не слышал. «Ноябрь 1989 года, – читал он. – Какой день, не знаю. Дни уже ничего не значат».

Майкл

Ноябрь 1989 года

Какой день, не знаю. Дни уже ничего не значат. У Дж. отказывает зрение, и я стал его глазами. Когда он воет по ночам, я сжимаю его в объятиях и не отпускаю. Вирус уже проник в мозг. Вчера он мочился на дверь спальни и хохотал при этом.

Доктор посоветовал мне писать – чтобы осмыслить окружающий мир. В мире нет смысла, резко ответил я.

Он продолжал:

– Вы наблюдаете чужие мучения, чужое отчаяние. По вашему мнению, какие последствия это имеет для вас?

Я подумал, прежде чем ответить на этот нелепый вопрос.

Наконец я сказал:

– Наверно, со мной уже не так весело, как раньше.

Доктор был не настоящий доктор, а психиатр, который работает с умирающими. Надо сказать, что я не умираю. Во всяком случае, пока. У меня есть мотивационная кассета, на которой записан американский голос, сообщающий мне, что мое тело наполняют свэт и лубофф. И я ему верю. Во мне напихано столько света и любви, что брюки уже не застегиваются. Вокруг пояса завелся жирок, которого не было еще несколько недель назад. И мышцы брюшного пресса раньше были тверже, четче определены. Если бы я описывал себя, то сказал бы, что мое тело видывало лучшие дни.

Мне тридцать девять лет, скоро сорок. Беспокоит ли меня это? Когда меня спрашивают о возрасте, я отвечаю скороговоркой, так что, наверно, беспокоит. Я больше не курю и не употребляю наркотиков. (Несколько таблеток ко-кодамола, заначенные с тех пор, когда Дж. еще не посадили на капельницу, не считаются.) Когда-то я был красив – я не хвастаюсь, мне действительно часто говорили об этом, – но моя красота, скорее всего, уже в прошлом. Меня все еще замечают, мне достаются редкие предложения (иногда, можно сказать, очень редкие, просто удивительные), так что, может быть, я еще не совсем списан в утиль. Мужчины любили меня трахать и любили, когда я трахал их. У меня были свои стандарты. Как правило, я их придерживался, хотя по временам шел на компромисс. Я предпочитал краткие интрижки или одиночество. У меня были хорошие любовники – изобретательные, волнующие, – но сам я таким любовником никогда не был. Я тянул максимум на семь из десяти. Я был той фантазией, что манит, но не сбывается. Тень печали в глазах мужчины, застегивающего брюки. Думаю, я был немного эгоистом. Или лентяем. Максимум семерка. Это про меня.

У моего пениса унылый вид – но, может быть, это из-за освещения. Вообще, я уверен, что он уменьшился. Но раньше я был худой, а у худых члены всегда кажутся крупнее. Все дело в пропорциях – я достаточно перевидал, чтобы в этом разбираться. В общем, когда-то он был больше. Это потому, что я нахожусь на грани импотенции. Та жажда, биение пульса, назовите как хотите, меня больше не тревожит. И я доволен. Теперь мне нравится рефлексология: она помогает мне заснуть.

На сегодня хватит. Зазвонил таймер, по которому я даю Дж. лекарства. Надо пойти посмотреть, как он там. Я зову его Дж., потому что он никогда не любил свое настоящее имя. Он больше не мой бойфренд. Ему двадцать шесть лет, и он одинок.

Уже поздно. Я сварил овощной бульон. Дж. спит, температура у него 37,5. Он горячий, но не вспотел. Я не паникую, потому что мы все это уже проходили. От него остались кожа да кости, Т-лимфоциты на нуле. Как он еще жив, одному Богу известно. Возможно, его поддерживает память о жизни. Каждая наша победа над инфекцией, каждое торжество сменялось волной отчаяния, когда через неделю или около того столбик термометра поднимался опять. Я знаю, что, если его заберут в больницу, он оттуда уже не выйдет. Мы с ним давно попрощались. Морфин капает из капельницы, и я шепчу Дж. на ухо ласковую чепуху. Я смотрю, как мигают цифры на дисплее цифровых часов. 21:47. Все спокойно.

В окно стучится осень. Я раскрываю скользящие створки и впускаю ее в дом. Через дорогу мерцают огни мясного рынка, и автомобильные фары пронзают тьму. Над головой жужжит самолетный двигатель, и крылья заслоняют звезды. В квартире тихо. Это одиночество.

Когда-то я зарабатывал себе на жизнь писаниной. Может, поэтому мне сейчас противно писать. Я был журналистом. Начинал в местной газете, потом фрилансил. Потом ушел в издательское дело, стал редактором. Занимался в основном художественной литературой. Мне подходила эта работа, потому что я умел повернуть сюжет как надо. Во всяком случае, однажды кто-то так сказал. Теперь я уже не уверен, что это комплимент.

Я больше не работаю ради денег. У меня есть деньги. Я не богат, но мне хватает. Я получаю пособие по уходу за инвалидом и покупаю себе маленькие радости – качественное мясо, цветы и тому подобное. Я слежу за тем, чтобы мы хорошо питались; точнее, следил до того, как Дж. опять посадили на жидкое питание с дурацким названием «Эншур». Я смешиваю его с мороженым. Раньше я покупал хорошее мороженое, органическое, с натуральной ванилью. Больше не беру такое, потому что Дж. все равно все выташнивает.

Я не могу работать над проектами, следить за дедлайнами, когда все умирают. Я даже так и написал сначала в заявлении об уходе. Вот же помпезный дурак. Мне казалось, что эти слова хорошо отражают настрой дня – смесь политического и личного с отчаянием. В конце концов я отставил бокал с вином и переделал письмо. Остановился на чем-то простом, типа того, что мне пора двигаться дальше и, может быть, написать что-то свое. В издательстве меня поняли и не стали задавать вопросов. Я отработал сколько положено и ушел, прихватив по экземпляру книг, которые я помог довести до печати. Впрочем, ни одна из них не была про меня.

Когда я познакомился с Дж., он был художником. Пять лет назад, вскоре после того, как умерла Мейбл. Я укрывался от дождя в Национальной галерее и заметил его среди посетителей. Меня поразило его сходство с Эллисом – добрые глаза, волосы точно как у Эллиса, борода едва начала пробиваться. Я таскался за ним по галерее два часа по довольно разношерстному маршруту: Тициан, Вермеер и Сезанн. В конце концов мы оказались перед картиной, которая сыграла важнейшую роль в моем детстве. Я встал у него за спиной и самым звучным голосом, на какой был способен, произнес:

– Он написал эту картину в Арле в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в знак благодарности, дружбы и надежды.

Дж. засмеялся. «Ты маньяк», – сказал он и пошел дальше. Он был прав. Ходок из меня никакой. Мне это тыщу раз говорили.

Я пошел за ним дальше – в книжный магазин при галерее – и листал книги, которые мне были совершенно неинтересны, разглядывал открытки, которые не собирался покупать. Пойдем, – сказал он, проходя мимо меня к двери, и мы пошли в кафе возле Сент-Мартинс-лейн, и после двух двойных эспрессо и порции шоколадного торта постыдная разница в возрасте между нами сократилась и стала казаться мне почти респектабельной. Он спросил, где я живу, и я сказал, что в Сохо, недалеко. «Пойдем», – сказал он. «Правда»? – «Но я не собираюсь с тобой спать», – сказал он. «Ты не первый, кто это говорит», – ответил я. «У меня ужасный джет-лаг», – сказал он. «Тогда просто выпьем чаю», – сказал я.

Мы не занимались любовью, но выпили чаю. Он уснул, а я сидел и смотрел на него. Потом заснул я, а когда проснулся, его уже не было. На подушке лежала открытка с «Подсолнухами» Ван Гога – на обороте нацарапан телефонный номер. Я позвонил ему в тот же вечер, оставил сообщение на автоответчике, назвался Винсентом и нес какую-то чепуху про отрезанное ухо. Через четыре дня я сел в поезд.

Он жил в сарае где-то в глуши Саффолка, снимал его у парочки «королев», которые большую часть года проводили во Франции. В пятницу вечером он ехал на станцию Вудбридж, катя рядом второй велосипед. Он встречал меня, и мы ехали вдвоем к его сараю (там было недалеко), и я распаковывал рюкзак и выкладывал на грубый дубовый пол наши припасы на выходные – вино, еду, иногда видеокассету и рукопись, над которой я в это время работал.

Его тело было пейзажем выступов и долин. От пупка шла линия темных волос и взрывалась порослью в паху. Грудь и ягодицы покрывал легкий темный пушок. С Дж. я снова становился тем, кем был много лет назад с Эллисом. Впрочем, кого я пытаюсь обмануть? Он напоминал мне Эллиса, и не только внешностью – тихой сосредоточенностью, скрытностью, и я снова становился прежним собой, мальчиком, проживая в фантазии давно ушедшую юность.

Я мог часами наблюдать, как он растирает куски сухого пигмента и смешивает с маслом, а потом выкладывает в тюбики, открытые с одного конца. Он меня успокаивал. Он называл мне имена красок, и я говорил ему, что Сиена Жженая и Роза Марена – это псевдонимы, которые мы с ним возьмем, если судьба заставит нас податься в дрэг-квины.

Любил ли я его? Да, хотя неохотно использовал это слово, потому что со временем оно приобрело какой-то отцовский оттенок. Позже я начал уговаривать его встречаться с другими мужчинами. Думаю, он был мне благодарен. Во всяком случае, его богемное «я» было мне благодарно. Но мною двигала не щедрость и не широта взглядов. Просто мне тогда нужен был друг – и больше ничего. В конце концов мы стали двумя точками, соединенными телефонной линией. Созванивались раз в неделю, в одно и то же время. «Да, – говорил я. – Что теперь? Ну расскажи мне подробности своих очередных грязных похождений».

Полтора года назад я поднял трубку и сказал, как обычно:

– Да?

Но в трубке молчали.

– Дж.?

Он продолжал молчать и вдруг расплакался.

– Ну расскажи.

Пауза.

– У меня положительный.

Я понял. Эти слова понимали мы все.

Я сказал, что никогда не покину его.

Он проснулся и кричит. Сейчас три часа ночи. Дж., что с нами случилось? Я больше не справляюсь.

Я звоню в больницу Святого Варфоломея. Там обещают приготовить ему койку. Я сажаю его в кресло, привязываю ремнями, накрываю одеялом. Через две минуты после выхода из квартиры он гадит под себя. В лифте воняет, и я знаю, что нам опять сунут под дверь анонимную записку. На улице воздух свеж, дождя нет. Я спешу по Лонг-лейн сквозь гудение трейлеров-рефрижераторов, сквозь болтовню и сигаретный дым грузчиков, таскающих мясо. Я кладу руку на плечо Дж., чтобы подбодрить его. Теперь он тих и спокоен. Я вижу наше отражение в витрине ресторана. Мы – натюрморт. Я и мой старик. Черт.

В отделении работают добрые люди. Нас там уже знают. Все сотрудники зовут нас по имени, и мы их тоже. Это, с одной стороны, хорошо, но с другой – плохо, ведь получается, что мы тут уже практически постоянные гости.

Комнаты здесь на одного, с собственным санузлом, слава богу. Ни масок, ни перчаток, ни правил, ни ограниченных часов посещения, потому что это – отделение паллиативного ухода. Здесь неукоснительно измеряют температуру пациентов – каждые два-четыре часа, чтобы следить, как наступает инфекция. Дни размерены однообразным расписанием приема лекарств. Многие пациенты, желая покончить с собой, отказываются от еды. Их не кормят насильно, позволяя медленно уплыть в желанную даль. Наших мертвых суют в мешки – как поступают с умершими от любой болезни, передающейся через кровь, – и быстренько увозят в морг, где о них искренне заботится директор похоронного бюро. В отделении много медбратьев, и многие из них геи. Они сами вызвались тут работать. Не могу себе представить, о чем они думали – особенно молодые.

Прежде я размышлял, не оставить ли мне Дж. здесь – уйти и не возвращаться. Больше не перестилать загаженную постель, не промывать вживленный порт катетера, просто бросить Дж. тут и уйти. Покончить со всем этим раз и навсегда. Но я не смогу так поступить, разве можно? Когда-то в приступе страсти я поклялся сделать для него все, что угодно. Значит, вот это и есть мое «что угодно». Как робки наши тела теперь, Дж. Как мы жалки. Он любит, когда я расчесываю ему волосы – он помнит, что когда-то был красив. Я расчесываю. И говорю ему, что он по-прежнему красив.

Я выключаю свет у него в палате и прощаюсь с ним до завтра. Оставляю сотрудникам телефонный номер его родителей, пускай больница с ними разбирается. Мне так и не удалось до них достучаться. В переносном смысле, конечно.

Два дня назад, идя по коридору от Дж., я познакомился с молодым человеком. Он услышал мои шаги у своей палаты и окликнул меня. Я застыл у двери, на миг растерявшись. Желтый осенний свет падал на кровать. Болезнь у этого парня зашла уже далеко – сбоку на носу саркома, волосы лезут из-за химии. Он улыбнулся мне.

Он сказал, что его зовут Крис, ему 21 год и его родители до сих пор думают, что он путешествует с рюкзаком где-то в Азии. Возникла пауза, я пододвинул стул и сел у его кровати. Я спросил, где его друзья, молодые мужчина и женщина, которых я видел пару дней назад, – они переминались в нерешительности у двери этой палаты.

Он сказал, что они вернулись в Бристоль. Ты сам оттуда? Да, – ответил он. Я сказал, что мне нравится Бристоль, а он сказал, что предпочел бы встретить меня там. Я рассмеялся и спросил, уж не заигрывает ли он со мной. Глаза у него засияли. Я так понимаю, что да, – сказал я.

Он спросил меня, что я делаю в больнице, и я рассказал ему про Дж. Сокращенный вариант, конечно, – все здешние истории одинаковы.

Он сказал, что доктор настоятельно советует ему написать письмо родителям. Он показал правую руку – она была красная и распухшая, и он попросил, чтобы я помог ему писать. Я согласился и спросил, хочет ли он начать прямо сейчас. Он сказал, что нет, лучше завтра.

Назавтра мы застряли на «Дорогие мама и папа».

Сегодня, однако, мы начали продвигаться вперед. Когда печаль охватывает его, я кладу ручку и начинаю растирать ему ступни.

– Рефлексология – это новый секс, – говорю я. Он смотрит недоверчиво. – Потерпи, сам увидишь.

Ноги у него холодные. Когда я касаюсь его, он улыбается.

– Это значит, что мы теперь в отношениях? – спрашивает он, и я отвечаю:

– О да, ты весь мой.

Улыбается он совсем по-мальчишески, да он и по возрасту недалеко ушел от детства, и эта улыбка меня обезоруживает.

– Дай мой бумажник, – просит он, и я выполняю просьбу. – Открой. Там паспортная фотография. Не очень хорошая.

– Паспортные фотографии всегда ужасные, – говорю я.

– Это два года назад. Мне было девятнадцать.

Я уже видел, как болезнь меняет людей, и умею скрывать ужас. Чистая кожа, густые светлые волосы, пушок на подбородке. Очки.

– Ты прекрасен, – говорю я.

– Да ну. Но волосы отрастут обратно, и…

– Давай я принесу нам чаю, – предлагаю я. Мне нужно немедленно выйти из этой палаты.

– Я вовсе не спал с кем попало, – заявляет он.

Я останавливаюсь. Меня застает врасплох его тихая попытка противостоять болезни, ханжам, прессе, церкви.

– Мне кажется, я знаю, кто меня заразил, – говорит он.

– Знаешь?

– Да, понял задним числом. Ты в это веришь?

– Верь не верь, но такого не заслуживает никто, – резко отвечаю я. – Это я знаю точно. Ты прекрасен.

Я выхожу. Я вымещаю свою ярость на чайнике и столовых приборах. Персонал больницы слышит, как я завариваю чай. Весь гребаный Лондон слышит, как я завариваю чай. Я вываливаю на тарелку кучу печенья, которого мне даже не хочется, и возвращаюсь в палату.

– Как у тебя с аппетитом? – спрашиваю я.

– Сейчас не очень.

– Тогда это мне. – Я сажусь и ставлю тарелку с шоколадным печеньем себе на колени.

– Растолстеешь, – говорит он.

Я уже растолстел. Я задираю джемпер.

– Вот этого вчера не было, – говорю я. – Само приползло. Без приглашения.

Он смеется.

– Ты когда-нибудь был влюблен? – спрашивает он.

Я закатываю глаза и тут же об этом жалею.

– А я нет, – говорит он. – И мне жаль.

– Любовь сильно переоценена, – говорю я, набивая рот. Я ем в тишине, запихиваю печенье в рот и ем, потому что знаю: я что-то сделал не так.

– Не смей, – говорит он.

– Чего не сметь?

– Не притворяйся, что все это ничего не стоит. Все то, чего мне не суждено испытать. Ты все портишь. Жаль, что, по-твоему, любовь переоценена. Я, блин, был бы счастлив, если бы успел кого-нибудь полюбить.

Я встаю. Мне стыдно и хочется оказаться подальше отсюда. Жалкое создание в джемпере, усыпанном крошками от печенья.

– Можешь идти. – Он отворачивается к стене. – И закрой за собой дверь.

Я повинуюсь. Возвращаюсь в палату к Дж. Я хочу, чтобы он меня утешил, но он спит. Он умирает. Я все порчу. Я ухожу.

Я дома. Открываю окна, и холодный лондонский воздух врывается в квартиру, неся с собой неизменный вой сирен и шум машин. Я привык к этим звукам и полюбил их. На всех поверхностях горят свечи, и меня окружает аромат тубероз. Иногда этот благоуханный туман помогает забыть про больницы. Очень редко, когда я с бокалом в руке прохожу мимо огонька, его красота лечит мою душу. Я не хочу, чтобы все это определяло, кто я. Когда-то мы были неизмеримо больше всего этого.

Я наливаю себе вина. И думаю про Криса и про то, как я себя вел с ним. Я слишком стараюсь, чтобы меня любили. Всегда старался. Стараюсь уменьшить чужую боль. Очень стараюсь, потому что я не в силах взглянуть в лицо собственной боли.

Я сижу на балконе, завернувшись в одеяло. Мне холодно, но холод – это хорошо, потому что в больнице всегда натоплено. На коленях у меня фотография. Мы с Эллисом в баре в Сан-Рафаэле в 1969 году, пьем пастис. Нам по девятнадцать лет. Я помню, как фотограф по ночам обходил бары и раздавал свои визитные карточки. Назавтра можно было прийти к нему в студию и посмотреть на фото, и я пошел. Эллис решил, что это какое-то мошенничество, так что я пошел один. Я увидел это фото, едва войдя в студию, – взгляд сам притянулся к тому месту, где оно было пришпилено среди десятков других. Смотреть на него – мучение: так мы были прекрасны.

Загорелые лица и бретонские полосатые майки. Мы уже пробыли во Франции пять дней и чувствовали себя как дома. По вечерам мы ходили в один и тот же бар на пляже. Ветхая хижина, в которой днем торговали сэндвичами, а по ночам – мечтами. Во всяком случае, я так говорил. Эллиса передергивало, но я знал, что на самом деле эти слова ему нравятся. Про мечты. Любому понравились бы.

В момент, запечатленный на фотографии, мы говорим: «Salut! Salut!»[18] – и чокаемся, и разносится запах аниса, сладкий, манящий. «Эй!» – кричит кто-то, и мы поворачиваемся на звук. Вспышка! На миг мы слепнем, пятимся к стойке бара. Щуримся. Мне в руку пихают визитную карточку. «Demain, oui?»[19] – говорит фотограф. «Merci»[20], – улыбаюсь я. «Это мошенничество!» – шипит мне на ухо Эллис. «Сам ты мошенничество», – говорю я.

Запах осьминога, жаренного на гриле, выманил нас на террасу, где пол был покрыт рогожными циновками, за которыми начинался песок. Мы стояли, глядя на неподвижное черное море – оно сливалось с ночью так, что границы не разглядеть. Грациозно кивали фонари на мачтах рыбацких лодок, и пела Франсуаза Арди: «Tous Les Garçons et Les Filles»[21]. Я закурил и почувствовал себя героем фильма. Воздух словно искрил.

Помню, однажды я рассказал об этом Энни, а Эллис вообще ничего не смог вспомнить. По временам он меня ужасно разочаровывает. Он не вспомнил ни рыбацких лодок, ни Франсуазу Арди, ни какой теплый был вечер, ни как искрил воздух…

«Искрил?» – переспросил он.

«Да», – сказал я. Искрил от предвкушения, от возбуждения. Я сказал Эллису, что, даже если он не помнит, это никак не отменяет прошлого. Все драгоценные моменты жизни где-то существуют.

«Я думаю, его смущает слово „драгоценные“», – сказала Энни.

«Возможно», – сказал я, глядя на Эллиса.

Я подливаю себе вина и встаю. Смотрю на силуэт города и думаю, что Лондон удивительно прекрасен. По улице едет машина с открытыми окнами, из которых несется музыка – Дэвид Боуи, «Starman»[22]. Машина уезжает, и ночь затихает, погружаясь в молчание.

Я опять в больнице, в палате у Дж. Я держу его за руку и шепчу: «Кадмий желто-оранжевый, лазурь железная сухая, кобальтовая синь». Он шевелится. Я глажу его по голове. «Окись хрома, неаполитанский желтый». Колыбельная цвета. Я чувствую, что в дверях кто-то стоит, и поворачиваю голову.

– Ты встал, – говорю я. – Рад тебя видеть.

– Это Дж.? – спрашивает Крис.

– Боюсь, он сегодня не в лучшей форме.

– А что это ты ему такое говорил?

– Названия красок. Он был художником.

– Какой ты милый.

– А ты хорошо выглядишь.

– У меня есть лимфоцит, – заявляет он.

– Тихо, – говорю я, – а то все остальные тоже захотят.

Он смеется.

– Врачи считают, что мне лучше.

– Да это прямо видно.

– Я на тебя тогда обиделся.

– Я знаю.

– Но мне не хватает наших разговоров.

– Я – ходячая дилемма, – говорю я.

– Друзья прислали мне торт. Сегодня у меня есть аппетит.

– Это что, приглашение?

– Оливковая ветвь, – говорит он.

Торт хороший. Шоколадный, не слишком сладкий. Влажный (ужасное слово). Мы съедаем половину – в основном я. Меня как будто распирает изнутри. Я откидываюсь в кресле и кладу ноги на кровать Криса. Я стесняюсь своих носков. Они зеленые, махровые. Я обычно надеваю эту пару, когда мою пол в туалете. Сам не знаю, как они оказались в ящике с хорошими носками.

– Вот, – говорю я, надеясь отвлечь Криса от моих носков. Я протягиваю ему фотографию, на которую смотрел три дня назад.

– Это я. Здесь мне девятнадцать лет. Это шестьдесят девятый год.

Он надевает очки и подносит фотографию поближе к глазам.

– Ты выглядишь ужасно молодо, – говорит он.

– Пасиб, – отвечаю я.

– А это кто?

– Эллис.

– Вы были вместе?

– Наверно. Тогда – да.

– А где это снято?

– Во Франции. На юге.

– У вас очень стильный вид.

– Ага, точно.

– Это он – твоя первая любовь?

– Да. И наверно, единственная.

– А он умер?

– Господи, нет, конечно. – (Не всем же обязательно умирать, хочется сказать мне.)

– А где он сейчас?

– В Оксфорде. У него есть жена, Энни.

– Вы еще видитесь?

– Нет, – отвечаю я.

Он поднимает взгляд на меня:

– Почему?

– Потому что… – Я понимаю, что не знаю ответа. – Мы как-то потеряли друг друга из виду. Я его потерял.

– Но ты же можешь его опять найти.

– Да, могу.

– Разве ты не хочешь знать, как он живет? Ты стесняешься?

– Нет, нет! Дело не в этом. Просто все сложно.

– Да нет же, ничего не сложно. Жизнь становится простой, ты сам сказал. Из-за всего этого жизнь становится очень простой.

– Все сложно, – опять говорю я.

В голосе звучит надлом, и Крис слышит и отстает от меня. Вместо этого он дергает за ниточку, торчащую из моего носка.

– Да, я знаю, они ужасные, – говорю я. – Давай-ка займемся твоим письмом.

– Сегодня мне не хочется его писать. Расскажи мне еще про вас. – Он взмахивает у меня перед лицом фотографией.

– Черт возьми. – Я вздыхаю, снимаю ноги с кровати и расправляю спину.

– Ты как будто собираешься что-то тяжелое поднимать, – говорит он.

– Ха! Это уж точно, – киваю я.

Когда я впервые в жизни увидел Эллиса, мне сразу захотелось его поцеловать. Таков мой хорошо отработанный и любимый зачин рассказа о нем. Когда-то я задавался вопросом: не родилось ли мое влечение к Эллису из моей оторванности от всего остального. Из потребности с кем-то слиться, готовности полюбить. Из скорби – не важно, что отец, которого я потерял, был далек от меня, как южное небо.

В памяти сохранилась сцена: мы с Эллисом в Оксфорде, стоим у окна в моей спальне. Ночь. Летний воздух – жаркий и липкий, мы оба голые по пояс, из всей одежды на нас только пижамные штаны. Сколько нам лет? Наверно, пятнадцать. Окно открыто, и мы смотрим на заросшее кладбище при церкви. Тогда у темноты был свой собственный запах – плодородный, навозный, травяной, возбуждающий. Мы подслушиваем страстные крики пьяниц, которые любят найти местечко среди крестов, чтобы предаться нежностям.

Я робею и не могу посмотреть на Эллиса. Залезаю к нему в штаны и обхватываю его ладонью. Я в ужасе – боюсь, что он меня оттолкнет, но этого не происходит. Он отводит меня от окна и позволяет сделать ему хорошо. Потом он стеснительно благодарит меня и спрашивает, в порядке ли я. Лучше не бывает, отвечаю я, и мы хохочем.

Так родился мир, в котором были только мы двое. Вселенная, в которой мы не обсуждали, кто и что мы. Мы лишь исследовали тела друг друга, и многие годы нам этого хватало.

Иногда я задавался вопросом: может быть, Эллиса тянет ко мне, потому что никого другого под боком нет и я для него своего рода отдушина. Но когда нам было восемнадцать, он предложил сходить на двойное свидание. Мы сводили девушек в кино, пообжимались с ними и посадили их на автобус. А потом вернулись ко мне в комнату и разделись – как будто это был само собой разумеющийся финал. Как кофе или мятный леденец после обеда. Знал ли я, что я гей? К тому времени уже знал. Но ярлыки не имели значения. Мы были друг у друга, и ни один из нас не желал большего.

Во Францию мы попали в 1969 году, по чистой случайности. Журналист, мой коллега по «Оксфорд таймс», ежегодно отдыхал там на вилле, но в этот раз за два месяца до намеченной даты выяснилось, что он поехать не сможет. Он едва успел рассказать мне об этом, как я закричал: «Я поеду! Я возьму твою бронь!» – и мой энтузиазм его так позабавил, что он в тот же день позвонил во Францию и подтвердил бронирование. Он подробно рассказал мне, как купить билет на поезд.

Я помчался на автозавод и встретил Эллиса, когда он выходил со смены. «Что случилось?» – спросил он. «Мы едем во Францию!» – «Что?» – «Во Францию! Во Францию, во Францию!» Я принялся тыкать его пальцем под ребро, а он ужасно засмущался и стал меня осаживать: «Перестань! Не здесь же! Люди смотрят!»

Время до лета ползло невыносимо медленно. Недели ожидания как-то изменили то, что было между нами. Смягчили, что ли. Мы оба знали, что впереди у нас – возможность побыть другими.

Помню, как стоял на палубе парома, глядя на удаляющийся Дувр. Мы держались за поручни, и наши мизинцы соприкасались. У меня крутило живот от восторга, что мы путешествуем, и мне хотелось поцеловать Эллиса, но, конечно, нельзя было. Вдруг он мизинцем провел по моей руке. Меня пронзил такой электрический разряд, что, пожалуй, хватило бы осветить весь этот несчастный паром.

В Кале мы сели на скорый поезд. Было без нескольких минут восемь. Я помню, сам факт, что мы на другой стороне Ла-Манша, ощущался как нечто фантастическое. Никто из нас еще не уезжал из дома так далеко и так надолго. Мы вышли из купе и встали курить рядом с другими пассажирами в тесном коридоре, глядя, как меняется пейзаж. Мы вывешивались в открытые окна, и восхитительный стремительный воздух обвевал лицо. Когда стемнело, мы устроились в маленьком купе. Эллис рисовал, я читал. Я слышал, как его карандаш шуршит по бумаге, и меня переполняла радость – за себя, за нас. Время от времени мы передавали друг другу длинный батон с сыром и стакан красного вина и чувствовали себя ужасно утонченными. Честное слово. В Дижоне в наше купе подсел грубый коммивояжер и выключил свет, не спросив разрешения. Так кончилась наша первая блаженная ночь.

Помню, как дремал под ритм поезда, слушая ночные звуки железной дороги, – мы неслись, пронзая Лион, Авиньон, Тулон, и наконец ворвались в утреннее солнце Сан-Рафаэля, где уже ждало такси, чтобы отвезти нас в Агай, на виллу Рош-Роз, наш девятидневный приют. В машине мы озирались по сторонам, лишившись дара речи. Жгучий цвет неба заткнул нам рты.

Комната была белая и просторная, с двумя одиночными кроватями у окон, закрытых бледно-голубыми ставнями. Пахло свежевымытым терракотовым полом, и еще соснами. Я раскрыл ставни, и полоса солнца упала на пол. На заднем плане высилась красная громада горного массива Эстерель, на переднем – приоконные ящики с туберозами. Наверно, мы в жизни не видели ничего прекрасней. Я вспомнил Дору и заговорил: «Твоя мама…»

«Я знаю», – ответил он, как всегда. Отработанным движением захлопывая дверь, открывать которую – слишком больно.

Хозяйка виллы мадам Курнье одарила нас нарисованными от руки картами окрестностей, и мы тут же покатили на велосипедах в Сан-Рафаэль, чтобы занять скромные места на битком набитом пляже. Наши серые застиранные полотенца словно ежились от стыда среди разнообразия и многоцветия других. Мы занимали одни и те же места много дней подряд, и кожа под пленкой кокосового масла шипела и поджаривалась, а потом мы бросались в слабенький средиземноморский прибой, чтобы остыть и исцелиться.

Помню ощущение: как будто до этих дней ничего не было. Словно цвета и запахи новой страны стерли память, словно каждый день мы откатывались обратно к Первому Дню, дарящему возможность испытать все заново. Я был собой, как никогда раньше. Я был созвучен своему истинному «я» и своим способностям. Момент подлинности, когда судьба и чертеж сливаются в одно и все оказывается не просто возможно, а доступно – лишь протяни руку. И я влюбился. Безумная, опьяняющая любовь. Думаю, он тоже. Ненадолго. Но я так и не узнал доподлинно.

Мы сидели в излюбленном баре на пляже, опьяненные коктейлем из пастиса и Франсуазы Арди, время было уже позднее, и мы слышали, как у нас за спиной собирают со столов стаканы.

«Пойдем», – сказал он, и мы вышли с террасы и ощутили ступнями прохладу песка. Мы пошли дальше вдоль пляжа, прочь от своих велосипедов, и перелезли через камни на дальнем конце бухты, в том месте, где дорога поворачивала к пляжу Фрежюс. Здесь было укромное место, скрытое от глаз людей, чьи голоса доносились сверху, с променада. Мы выбрали местечко у скалы, равноудаленной от дороги и моря. Эллис огляделся и начал быстро раздеваться. Это было так на него непохоже, что я расхохотался. Он сбросил трусы и голый побежал в воду, сверкая белыми ягодицами. Отплыл от берега, перевернулся на спину и лег на воду. Я торопливо разделся и последовал за ним. Подплыл к нему, поднырнул, утянул его в воду и поцеловал. Он не сопротивлялся. Мы со смехом вынырнули, повернулись друг к другу, и он прижался грудью к моей груди. Его ноги обвились вокруг моих. В тот миг, далеко от дома, я видел это у него в глазах. Здесь все было по-другому.

Мы вдруг поспешили к берегу, спотыкаясь на мелководье, и свалились друг на друга на мокром песке. Мы были пьяны от алкоголя, от наготы, от того, что нас могут увидеть. Какое-то время мы лежали не двигаясь – не зная, что делать дальше.

Мы заползли обратно в тень нависшей скалы. Каждый сжимал рукой член другого и жадно пожирал чужой рот, пока наконец соседство дороги не напомнило о себе и не напугало нас. Когда машины сворачивали налево, на песок ложились полосы света от фар, освещая наши сплетенные руки и ноги. Мы все время замирали, слушая, не идет ли полиция, – здешние пляжи патрулировались по ночам. В конце концов страх одолел нас, и мы торопливо оделись и побежали по променаду обратно к своим велосипедам.

Мы не остановились у булочной купить теплую бриошь – обычное завершение наших вечеров. Мы поехали дальше, держась за руки на пустынных дорогах, – иногда опасно близко к краю берегового обрыва. А иногда на дороге возникали машины и резко виляли, возвращаясь в свою полосу, – водитель не ожидал, что кто-то может ехать навстречу.

На вилле мы бросили велосипеды у боковой калитки. Эллис достал ключ, и мы прокрались в коридор. Аккуратно переступив скрипучую среднюю ступеньку, мы ворвались в комнату. Ставни были закрыты, воздух неподвижен. Мы были одни и держались как незнакомцы. Я так нервничал, что горло сжал спазм. Мы были вдвоем и не знали, что делать, – приходилось полагаться на инстинкт.

«Я хочу», – сказал я.

«Я тоже», – сказал он.

Он запер дверь. Надежно прикрыл замочную скважину, повесив на ручку двери полотенце. Каждый из нас разделся самостоятельно – мы вдруг ужасно застеснялись. «Я не знаю, что делать», – сказал он. «Я тоже», – сказал я. Я лег и раздвинул ноги. Притянул его к себе, так что он оказался на мне, и велел ему не торопиться.

Снизу донеслись звуки завтрака.

«Le café est prêt!»[23] – завопила мадам Курнье.

Я проснулся голодным. Выскользнул из-под простыни и подошел к окну. Открыл ставни, и теплый бриз обнял мое тело. Я оглянулся на спящего Эллиса. Мне хотелось разбудить его. Мне хотелось его снова и снова.

Я отошел от окна и натянул плавки. Встал на колени у кровати и подумал: «Он скоро проснется и начнет думать о том, что случилось вчера ночью. Будет задаваться вопросом: что это значит, кто он теперь. И устыдится, и тень отца незримо встанет над ним. Я знаю это, потому что знаю его. Но я этого не допущу».

Он зашевелился. Открыл глаза. Сел, еще не понимая, где он, и почесал слипшиеся от соли волосы. И внезапно вот оно – покраснел, смутился, отпрянул. Но я успел вмешаться. «Эта ночь была прекрасна», – сказал я. Прекрасна, прекрасна, прекрасна. И я стал прокладывать дорожку из поцелуев – прекрасна, – пока мой рот не наполнился, и мы вбирали друг друга ртами, пока у нас не перехватило дыхание.

Тем утром мы снова оказались на береговой дороге, за Булури, где красноглиняные утесы поросли бугенвиллеями. Он притормозил и отстал. Слез с велосипеда и бросил его на обочине. Дошел до конца мыса, вдающегося в залив. Я вернулся назад, оставил свой велосипед рядом с его. Рыбацкие лодки вышли на лов, море было неподвижно, солнце палило белыми лучами. Мы сели на скальный выступ.

«Что такое?» – спросил я.

«А что, если нам не возвращаться домой?»

«Ты серьезно?»

«Что, если остаться здесь. Мы сможем работать?»

«Конечно. Собирать виноград. Работать в отеле или в кафе. Люди так живут, почему нам нельзя?»

«А как же Мейбл?» – спросил он.

«Она поймет».

Я обнял его за талию, и он не оттолкнул мою руку.

«Ты сможешь рисовать, а я – писать», – сказал я.

Он взглянул на меня.

«Будет невероятно, замечательно, правда ведь? А, Элл?»

И оставшиеся нам четыре дня – девяносто шесть часов – мы рисовали наше будущее: вдали от всего, что мы знали раньше. Когда стены нашей карты рушились, мы подбадривали друг друга, придавая друг другу мужества, чтобы отстроить их заново. Домом своим мы воображали старый каменный сарай, полный древнего хлама, вина и картин, а вокруг – цветущие луга и жужжание пчел.

Помню наш последний день на вилле. Мы должны были уехать вечером ночным поездом обратно в Англию. Я был на взводе – испуг и радостное предвкушение. Я все время поглядывал, не начнет ли Эллис собираться, но он не начинал. Его туалетные принадлежности все так же лежали на полке в ванной, одежда валялась там и сям на полу. Мы поехали на пляж, как обычно, и там лежали на своем постоянном месте. Было очень жарко, и мы говорили мало и совсем не упоминали о своих планах – переехать в Прованс, к зарослям лаванды и к свету. К полям подсолнухов.

Я посмотрел на часы. Вот оно, почти. Я все твердил себе: «Сбудется, сбудется, он решится». Он прилег поспать, я оставил его и пошел купить воды и персиков. Я шел по улицам, ощущая себя местным жителем. Босой, свободный, такой уверенный в себе. Я говорил «бонжур» всем встречным. И представлял себе, как чуть позже мы выйдем поужинать и отпразднуем событие в нашем баре. И я позвоню Мейбл, и она скажет: «Я понимаю».

Я помчался назад, на виллу, взбежал по лестнице и умер.

Наши рюкзаки стояли открытые на кровати, ботинки – рядом. Я застыл в дверях, глядя на Эллиса. Он молчал, глаза были красные. Он тщательно складывал одежду, грязное – в отдельную сумку. Мне хотелось завыть. Мне хотелось обнять его и удерживать, пока наш поезд не уедет.

«Я купил воды и персиков нам в дорогу», – сказал я.

«Спасибо, – ответил он. – Ты всегда обо всем позаботишься».

«Это потому, что я тебя люблю».

Он не взглянул на меня. Он слишком быстро менялся.

«За нами приедет такси?» Мой голос был слаб и срывался.

«Мадам Курнье нас отвезет».

Я отошел к открытому окну, в крепкий запах тубероз. Закурил и стал смотреть на небо. Пролетел самолет, оставляя резкий оранжевый след на лиловой сини. Помню, я думал, как это жестоко, что мы бросили свои планы и они теперь где-то там. Другая версия нашего будущего – где-то в пустоте, обреченная вечно кружиться по орбите.

«Что делать с бутылкой пастиса?» – спросил он.

Я улыбнулся ему. «Давай ты ее возьмешь».

Мы лежали на своих местах, и ночной поезд дребезжал, пробираясь на север – совершая то же путешествие, что мы проделали девять дней назад, в обратном направлении. Темнота – лишь изредка под дверью просачивалась полоска света из коридора. Было жарко, душно, пахло потом. В темноте Эллис опустил руку вниз, ко мне, и стал ждать. Я ничего не мог с собой поделать – потянулся навстречу и взял протянутую руку. Я заметил, что кончики пальцев у меня онемели. Помню, я думал, что все устроится. Кто бы мы ни были теперь, у нас все будет хорошо.

По возвращении в Оксфорд мы некоторое время не виделись. Оба страдали – я знал, что страдаем мы оба, но по-разному. Иногда, в очередной серый день, я сидел за рабочим столом и вспоминал ту летнюю жару. Вспоминал запах тубероз, приносимый ветром, и запах осьминога, жарящегося на вонючей решетке. Вспоминал наш смех и выкрики торговца пончиками, красные холщовые туфли, потерянные мной в море, вкус пастиса и вкус кожи Эллиса, и небо, такое синее, что любой другой синеве теперь не стоит и стараться. Вспоминал свою любовь, которая на миг сделала возможным всё.

Помню, то был выходной день ближе к концу сентября. Звякнул колокольчик над дверью лавки, и появился Эллис. Я вышел из подсобки. В животе появилось все то же, прежнее ощущение.

«Я поеду, если ты хочешь, чтобы я поехал», – сказал он.

Я улыбнулся. Я был чертовски рад его видеть.

«Ты и сюда-то только что доехал, болван ты этакий, – сказал я. – Ну-ка лучше помоги мне». Он взялся за другой конец длинного складного стола и помог мне переставить его к стене. «Паб?» – предложил я.

Он ухмыльнулся. И, не успел я сказать больше ни слова, как он обнял меня. И все, чего он не мог высказать в нашей комнате во Франции, было высказано в этот миг. «Я знаю, – сказал я. – Я знаю».

Я уже понял, что не я – ключик к его замку, и смирился с этим. Она появится, дай только время.

Я не скоро признался себе во всех последствиях тех дней. В том, что онемение из кончиков пальцев неведомо для меня перешло в сердце.

Я влюблялся. У меня были любовники. У меня были оргазмы. Трилогия желания, как я это называл. Но великой любви после Эллиса у меня не было. Если по-честному. Между любовью и сексом пролегла широкая река, и паромщик ни за что не соглашался ехать на тот берег. Психиатру понравилась моя аналогия. Я смотрел, как он ее записывает. «Хи-хи, хи-хи», – скрипело перо по бумаге.

– Вот и все, – говорю я Крису, добравшись до конца рассказа. – Девять дней, которые меня до сих пор не отпустили.

– И вы больше никогда не были вместе?

– Нет. Это – все время, которое выпало на нашу долю. Остались друзьями.

Вид у него задумчивый. И печальный.

– Может, тебе надо поспать? – спрашиваю я.

– Может.

– Тогда я пойду. – Я встаю.

– Можно я ее оставлю у себя до завтра? – Он держит в руке фотографию.

Меня удивляет его просьба.

– Ну если хочешь.

– Я ее верну завтра. Мы ведь увидимся завтра?

Я начинаю обуваться:

– Да, но завтра мы будем писать письмо.

Я дохожу до двери, и он меня окликает. Я оборачиваюсь.

– А я бы не стал паковаться, – говорит он. – Не поехал бы на этот несчастный поезд.

Я киваю.

Назавтра выглядывает зимнее солнце, и все смелеют. Крис уговорил меня вывезти его наружу в кресле на колесиках, и я обмотал его огромным количеством казенных одеял и напялил ему на голову толстую шерстяную шапку.

– Не задерживайтесь, – шепотом говорит мне молодая медсестра Хлоя.

– Не буду, – отвечаю я одними губами.

Мы сидим у фонтана, и белые блики солнечного света пляшут на рябящей воде, и Крис, закрыв глаза, впитывает мимолетное тепло и диктует мне финальные строки своего письма. Это прекрасное письмо, и родители Криса получат его завтра, и их мир разлетится вдребезги. Крис молчалив, потому что знает об этом.

– Мы могли бы быть где угодно, – говорит он.

– Да.

– В Италии. В Риме. Как называется тамошний фонтан?

– Треви?

– А ты его видел?

– Да.

– Ну и как?

– Переоценен.

Крис смотрит на меня.

– Очень уж сильная толкучка там.

– Ты опять!

– Нет, честное слово. Просто у меня такое впечатление. Там не то что здесь.

– Идиот, – говорит он.

Я ухмыляюсь.

– Как ты думаешь, если в этот фонтан бросить монетку, это тоже будет на счастье?

– А как же. Верь мне, я специалист по фонтанам. – Выуживаю монетку и вручаю ему.

Я подкатываю его поближе к фонтану. Он моргает – водяная пыль попала на лицо. Миниатюрные радуги мечутся, как мошкара. Монетка тонет. Губы Криса движутся – безмолвное заклинание надежды.

– Забери меня отсюда, – говорит он.

– Из кресла?

– Нет. Из ворот. Из этого места.

Я смотрю на часы. Потом смотрю на него. Подкатываю кресло к воротам и торможу на границе.

– Ну что, рискнем? – подначиваю я. – Рискнем?

Я пододвигаю кресло вперед на миллиметр – через границу.

– Рискнем! – говорит он, и я выкатываю его в спешащий город.

– Вон туда, – говорит он, и я подкатываю его к скамейке у ворот.

Сажусь рядом. Солнечный свет греет нам лица.

– Мы могли бы быть где угодно, – снова говорит он; бледная рука высвобождается из-под груды одеял, тянется ко мне, берет мою руку. Он закрывает глаза. – В Риме.

Сейчас три часа ночи. Я не сплю. Кажется, я заболеваю. В мозгах круговерть, пульс скачет как ненормальный. Иногда сердце пропускает удар, и я лежу в безвоздушном преддверии ада. Мне страшно. Я не хочу через все это проходить, не хочу, чтобы мое тело отказало. Я признаюсь себе в этом лишь наедине с собой. Берусь за телефон. Может, позвонить им? Но я не знаю, что сказать. Будем надеяться, что трубку возьмет Энни, тогда все проще.

«Энни, это я», – скажу я (слегка жалким шепотом).

«Майки?!» – скажет она.

«Прости, что я так поздно», – скажу я (надо вежливо, уважительно).

«Где ты?»

«В Лондоне», – скажу я.

«С тобой все в порядке?» – спросит она.

«Да, все отлично», – скажу я (и совру).

«Мы по тебе скучаем», – скажет она.

Я тихо кладу трубку на место и пялюсь в потолок. Начинаю планировать разговор снова.

«Энни, это я», – скажу я.

«У тебя ужасный голос, – скажет она. – У тебя что-то случилось?»

«Да».

И я начинаю плакать.

Из-за мерзкой простуды я четыре дня не появлялся в больнице. Я чихаю, из носа течет, глаза болят от света. Через четыре дня симптомы исчезают, и я объявляю себя здоровым. Я никогда так не радовался обычной простуде.

Я решаю отправиться в больницу после обеда, а утром вместо этого пойти в Вест-Энд посмотреть фильм, о котором все говорят. Я сижу в первом ряду в почти пустом кинотеатре, и семьдесят два цветных кадра в секунду мерцают у меня на лице. В финале юноша, стоящий на палубе, кричит, обуреваемый любовью: «О капитан, мой капитан!»

И вдруг мне снова тринадцать лет, и я в купальнях Лонг-Бриджес декламирую стихи – казалось, давно забытые. Одно слово за другим, и все стихотворение Уитмена вылетает на волю над бликующей водой Темзы.

– Это стихи о скорби, – говорю я Доре.

О капитан! Мой капитан! Встань и прими парад,

тебе салютом вьется флаг и трубачи гремят;

тебе букеты и венки, к тебе народ теснится,

к тебе везде обращены восторженные лица.

Дора склоняется и целует меня в лоб. Она идет к воде, и я бегу за ней. «Притворись, что я тону, а ты меня спасаешь», – говорю я, прыгаю в воду и плыву к середине реки, беспорядочно дрыгая руками и ногами. Дора плывет ко мне и шепчет, чтобы я откинулся на спину и перестал бороться. Все будет хорошо, говорит она, буксируя меня по теплым недвижным водам. И всю дорогу я продолжаю декламировать: «О капитан, мой капитан!»

Я несусь в больницу – мне не терпится рассказать Крису о фильме. Я несколько раз проигрываю в голове эту сцену: что именно я собираюсь ему сказать, войдя в палату. Я собираюсь встать в дверях и продекламировать все стихотворение от начала до конца. Совсем как в театре. Дверь – сцена, Крис – аудитория, и, может быть, кто-нибудь из медсестер тоже заглянет послушать. Я уже знаю, как все будет. Немножко хорошего посреди трудного дня.

Я подхожу к палате Криса, и у меня подгибаются ноги. С кровати содрано белье, палата пуста. Хлоя видит меня и подбегает со словами:

– Все хорошо, Майкл, все хорошо. Его родители приехали. Забрали его домой.

Я в палате Дж. – смотрю новости. Репортаж Би-би-си из Германии. Берлинская стена разрушена, ворота открыты. Машины гудят, друзья и родственники воссоединяются, все пьют шампанское. Приходит Хлоя, приносит мне чай. Она обнимает меня за плечи и говорит, кивая на телевизор:

– Десять лет назад никто бы и не подумал, что такое возможно. А теперь гляди. Жизнь меняется так, что мы этого и не ожидаем. Стены рушатся. Люди выходят на свободу. Нужно только подождать.

Я понимаю, что она пытается сказать: есть надежда.

Дж. умер 1 декабря 1989 года. Я не плакал. Но порой мне кажется, что у меня подтекает кровь из вен, словно мое тело надорвалось и теперь я тону внутри самого себя.

Я слег на диван. Не знаю, какое сегодня число, и мне все равно. Тело такое тяжелое, что я едва двигаюсь. Питаюсь овощным бульоном в больших количествах. Иногда ощущаю, как воняет в квартире.

Вставая, каждый раз поправляю подушки на диване, чтобы по возвращении лечь на готовое. Мелочи важны. Я лежу лицом к балкону и по вечерам теряюсь в игре огней. Иногда я открываю скользящую дверь и слышу, как приближается Рождество. Прохожие болтают о том, кто куда пойдет и кто что собирается купить. Я слушаю, как клерки, надравшись на рождественском корпоративе, орут песни. Иногда я выползаю наружу и смотрю, как парочки беззаконно обжимаются в темных уголках. И задумываюсь о том, что такое эта краденая нежность – начало чего-то или, наоборот, конец.

Мигают электронные часы. В 18:03 ко мне в дверь стучат. Смотрю в глазок. Женское лицо – доброе и вроде бы знакомое, но не из числа моих друзей. Открываю.

– Майкл? – спрашивает она.

Я удивлен, что она знает мое имя.

– Меня зовут Ли. Наверно, вы меня не помните. Я живу через четыре двери от вас, в ту сторону. – Она показывает. – Я вас не видела несколько дней и вот подумала, что вам не помешают кое-какие припасы. Я стучалась к вам вчера, но…

Она вручает мне большую сумку с продуктами.

– Там еще бутылка вина, так что ставьте осторожнее.

Я смотрю на нее, выдавливаю спасибо и начинаю разваливаться на куски. Она кладет руку мне на плечо:

– Я хотела сказать, если вам что-то понадобится на Рождество, мы никуда не уезжаем и…

Я выпроваживаю ее, пока эта доброта не уничтожила меня окончательно. Снова благодарю и желаю ей хорошо провести праздники.

Я выкладываю содержимое сумки на кухонный стол. Картошка, вино, окорок, пирог со свининой, салат – целое пиршество. И шоколад. И открытка. Снаружи – заснеженный викторианский Лондон. Внутри – «С наилучшими пожеланиями, Ли и Алан».

Я ставлю открытку на стол, и она все меняет – и в комнате, и особенно в моем настроении. Она рождественская. Я зажигаю свечу и открываю скользящие двери. Шум уличного движения, холодный воздух. Ли и Алан. Кто бы мог подумать?

Рождество 1976 года. Внезапные полосы света на Каули-роуд. Запах каштанов, которые Мейбл жарит на кухне и продает в лавке. Запах апельсинов, утыканных гво́здиками гвозди́ки. Лавка украшена остролистом и омелой, которые мы с Эллисом нарезали в Нунхэм-Кортни.

– Последняя елка, и все, – говорю я Эллису.

– Куда ее? – спрашивает он.

– Дивинити-роуд. В верхней части, у Хиллтоп. Вот накладная. – Я сую ему лист бумаги.

Он смотрит на бумагу и читает имя:

– Энн Кливер.

– Потом увидимся…

– Конечно, – говорит он.

– Поужинаем тут?

– Отлично. – Он улыбается. И выходит из лавки – на плече елка, на голове меховая шапка; я смотрю, как он переходит дорогу.

Сажусь в кресло Мейбл. Тикают часы, в лавку заходят покупатели добавить что-нибудь к заказу. Но большую часть времени я читаю. Трумена Капоте: «Завтрак у Тиффани», «Воспоминания об одном Рождестве». Потом выхожу из лавки в заднюю часть дома, в кухню, и завариваю себе чаю. Гляжу на часы, пытаясь понять, куда девался Эллис.

За семь лет наша поездка во Францию сильно изменилась. Теперь это – каникулы с двумя раздельными кроватями, история о двух отдельных юношах, о походах на пляж и французских красотках. Теперь у нас есть тайны друг от друга – мы скрываем то, что относится к сексу. Кто чем занимался. Это тайны, потому что мы не знаем, что делать с собой – с теми, кем мы были. И вот мы держимся от этого подальше и не трогаем – вдруг оно жжется. Молчание – как подорожник, помогающий от ожога крапивой.

Эллиса нет уже целую вечность. Я проголодался. Мейбл еще не вернулась от подруги, а мне нужна компания. Холод ползет по полу и находит мои ноги. Я встаю. Прыгаю по лавке. Подхожу к проигрывателю и ставлю свою любимую пластинку. Начинается вступление, и мое сердце пляшет в такт. The Impressions. «People Get Ready». Я открываю дверь лавки и даю волю ногам.

Я пою, закрыв глаза. Потом открываю их. В дверях стоит сестра Тереза и смеется. «С наступающим», – говорю я. Протягиваю ей руку, приглашая на танец. К моему изумлению, она соглашается. Мы медленно вальсируем на пристойном расстоянии друг от друга, и между нами висит слабый запах мыла и ладана. Я знаю сестру Терезу много лет. В тринадцать я пел ей серенады – бурлящие гормоны и туман в голове. Наконец мы расцепляемся, и она отходит обратно к двери. Я, залихватски щелкая пальцами в такт музыке, шествую к занавеске, поворачиваюсь и сбиваюсь с ритма. В дверях стоит Эллис, рядом – молодая женщина; рыжеватые светлые волосы резко выделяются на фоне Эллисова темно-синего пальто. Они стоят, как близкие люди – вплотную друг к другу. Я вижу, что они уже успели поцеловаться. Она улыбается мне, а в глазах у нее вопрос, и я знаю, что в один прекрасный день эти глаза принесут мне беду. Мне хочется, чтобы музыка длилась. Тогда я смогу петь и танцевать, пока подыскиваю слова, – ведь я знаю, что это Она, та самая, и мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

Меня встряхивает, и я просыпаюсь. Словно я ехал в машине и пересек электрическую ограду для скота. Началось новое десятилетие. Мы вступили в девяностые! Невероятно. Я переворачиваюсь на другой бок и остаюсь в постели еще на несколько дней.

Часы перевели вперед, по утрам уже светло. Я иду в Сохо в поисках какого-нибудь приятного занятия, потому что ощущаю себя до боли нормально. Я пережил самое плохое, я выкарабкался, я точно знаю. Мне нужно было только время.

Я сижу за столиком у бара «Италия» под синим небом. Пытаюсь читать газету, но никак не могу заинтересоваться тем, что там написано. Вижу знакомых, мы улыбаемся и киваем друг другу. Я заказываю макиато. Потом отсылаю его обратно – кофе сварен не так, как мне нравится, но в этом заведении меня знают и знают мои вкусы. Я сюда хожу уже много лет. В баре поет Синатра: «Fly me to the Moon». Энни обожала эту песню. И пела ее ужасно, просто чудовищно.

«Каждый раз, как Энни поет, где-то ангел дуба дает» – такая у меня была присказка.

«Не вредничай, Майки», – говорила Энни в ответ, гладя меня по лицу.

Я иду по Чаринг-Кросс-роуд. В глаза бросаются черные пятна от растоптанной жвачки на тротуаре. Кем надо быть, чтобы такое делать? Почему людям наплевать? Выпитый кофе ощущается нарастающим давлением в спине и груди.

Я поднимаюсь по ступеням ко входу в Национальную галерею. У меня кружится голова. Я присаживаюсь у книжного магазина и думаю о Дж. Он так далеко. Я ничего не чувствую. Его больше нет. Я иду по залам, злясь, что в них есть еще кто-то, кроме меня.

Я встаю перед картиной с пятнадцатью подсолнухами и начинаю думать обо всем сразу. Приходит боль – очень сильная. Что ты видела, Дора? Скажи мне, что ты видела.

Я резко поворачиваюсь: стоящий рядом посетитель просит меня подвинуться.

Делаю вид, что не слышал. Чувствую, как он меня толкает. Смотрю на него. Говорю:

– Что? Фото? Сейчас.

Он все толкает, толкает, толкает.

– Не смей меня толкать, мля! – кричит кто-то. – Я имею право тут стоять! Понял? Я, мля, имею право тут стоять, мля! Имею право, мля!

Я цепенею: оказывается, это я кричу, и теперь я не знаю, что делать, потому что все на меня смотрят, вот уже идет охранник, и нужно успокоить людей, чтобы они меня не боялись, потому что я на самом деле безобидный. Я поднимаю ладонь и говорю:

– Уже ухожу, ухожу, все нормально. Ухожу, не волнуйтесь.

Я пячусь задом, все пялятся на меня, я извиняюсь. У меня кружится голова, но падать нельзя, нужно добраться до двери. Я бормочу не переставая: «Простите, простите». Не останавливайся. «Простите, простите». Не останавливайся.

Июнь 1990 года. Франция

Дора, я здесь. Я на юге. Каменные домики, поля лаванды, рощи олив. Вангоговские темные кипарисы пронзают небо. Дора Джадд, я приехал сюда за тебя. Помнишь, когда мне было двенадцать лет, ты однажды сказала мне: «Зови меня просто Дора». Помнишь? А я ответил: «Дора? Какое у вас красивое имя, миссис Джадд». А ты засмеялась и сказала: «Майкл, ты иногда как маленький старичок». А я спросил: «Как вы думаете, вас назвали в честь Доры Маар?» А Эллис спросил: «Кто такая Дора Маар?» – и ты ответила: «Это муза Пикассо». И Эллис спросил: «Что такое муза?» – а ты ответила: «Редкая сила, персонифицируемая в виде женщины, которая вдохновляет на художественное творчество». Прямо так и сказала. Как будто выучила наизусть. Я запомнил слово в слово. Ты выпалила не задумываясь. Персонифицируемая в виде женщины. Так ты сказала.

Не знаю, почему вспоминаю все это сейчас. Зачем эти каракули, адресованные тебе, мой милый, давно покойный друг Дора. Может быть, затем, чтобы сказать: ты моя муза, Дора. Я здесь благодаря тебе. Благодаря тому вечеру, когда ты выиграла картину в лотерею.

Неровная земля заросла кустами, среди которых там и сям попадается сирень. Вдали поднимаются к небу голубые, как мел, горы – Альпийи. Я страшно устал, ведь я шел без отдыха несколько дней. От влажности воздуха мысли путаются. Одежда вся мокрая – я так потею, что это даже пугает. Внезапный позыв заставляет сойти с тропы. Я едва успеваю спрятаться за кустом, кое-как процарапать ямку в земле и присесть – и взрываюсь.

Облака – низкие, серые, они укутывают землю, как одеяло, поэтому кругом неподвижность и духота. Низкий раскат грома сотрясает небо над Альпийями. Но дождя не будет, избавление не придет. О, простые радости жизни: у меня в кармане есть бумажка. Пустячок, а приятно. Натягиваю штаны и закапываю ямку. Снова грохочет гром. Дождя нет, но вокруг начинают суетиться армии муравьев. Я наконец чувствую себя опустошенным, но не понимаю, почему мне от этого хорошо.

Я пью воду. Она теплая и не утоляет жажды. Я могу сойти с тропы в любой момент. Мне попадаются указатели на городки и отели, и ничто не мешает мне свернуть туда в поисках комфорта, но я не поддаюсь. Я с силой вдавливаю себя в одиночество и продолжаю переставлять ноги. В движении – в необходимости двигаться – есть нечто целительное. Помогает при травме. Об этом написаны горы научных работ – я их читал. О том, как животные встряхиваются, чтобы изгнать страх из мускулов. Я тоже так делаю. Под солнцем среди кустов я трясусь, ору, визжу. И остаюсь на тропе, привязанный к ней движением, – я верю в него, верю в невидимое лекарство, которое поможет мне снова ощутить себя человеком.

Слышу блеяние. Поднимаю взгляд и вижу впереди небольшой заброшенный монастырь. Во всяком случае, кажется, что он заброшен – часть его явно разрушилась, и в тени развалин прячется от солнца небольшое стадо белых коз. Но, подойдя ближе, я понимаю, что эти руины – своего рода жилище. Я бросаю рюкзак на землю и присаживаюсь на ступеньки, уже впитавшие дневной жар. Расшнуровываю ботинки, стягиваю носки и сразу понимаю, что сегодня уже никуда не пойду. Я поделю убежище и тень с козами и засну под музыку их беседы.

Задремываю. Просыпаюсь: не знаю, сколько времени прошло. Жар нисколько не спал. Но я чувствую – рядом кто-то есть, и сперва решаю, что это любопытная коза пришла познакомиться. Но, открыв глаза, вижу священника. Может быть, он чуть старше меня – трудно сказать. У него доброе лицо, благодушие в глазах и смуглая кожа южанина. Он держит в руках большую терракотовую миску воды, в которой плавают соцветия лаванды, испуская тонкий аромат. Священник ставит миску рядом со мной и уходит в дом. Я погружаю ноги в воду и чувствую себя в раю. Священник снова появился – на губах у него дрожит улыбка. До меня вдруг доходит, что в этой воде я должен был умыть лицо и руки.

Меня вводят в комнату, там темно и тихо. Припахивает сыростью и ладаном. Отодвигаю ставню и смотрю на рядки фиолетовой лаванды. Пчелы и цикады обеспечивают саундтрек к этой сцене. И козы со своими колокольчиками. Я оборачиваюсь, но священник уже ушел. Он положил мой рюкзак возле узкой кровати на железной раме. Над кроватью висит распятие. Рядом – письменный стол, на нем алтарная свеча. Я снимаю распятие со стены, кладу на стол и прикрываю собственной рубашкой. По лестнице поднимаются шаги. Я приоткрываю дверь и мельком вижу спины двух туристов, направляющихся в комнату над моей. Я не успел разглядеть, мужчины это или женщины. Очень уж большие у них рюкзаки.

Спускается ночь, и меня накрывает тревога. Я смотрю, как меняется свет за окном, как зажигаются оранжевые огни на дальних фермах. Когда синева неба сгущается до черноты, появляются звезды – в основном белые, но порой попадаются розовые. Этажом выше тело звучно шмякается в кровать. У меня под дверью появляется полоска света. Ее пересекает тень, слышится тихий раскат грома. Стучат в дверь, и я вскакиваю.

В комнату вливается поток света. У священника в руках поднос – хлеб, фрукты, сыр, открытая бутылка вина. Он ставит поднос на стол, зажигает свечу и собирается уходить.

Я тянусь к нему, касаюсь его руки. Поешьте со мной. Пожалуйста. Здесь хватит на двоих.

Священник остается. Мы едим. Мы храним молчание, но пьем из одного стакана. От долгой ходьбы ко мне вернулся аппетит – рот оживает, вкушая кислый хлебный мякиш, шибающую в нос склизость сыра, сочную сладость абрикосов. Спасибо, говорю я. Merci. Слегка покачиваю головой – в знак благодарности и неверия в происходящее.

Раздвоенные молнии озаряют окоем, но дождя все нет. Летучие мыши отвоевали небо у ласточек, воздух напоен сладостью почвы и лаванды. Я стою у окна. От свечи, горящей на столе, по временам доносится запах меда.

За спиной – прерывистый звук движения. Не дыхание ли? Чужое тело – совсем близко. Я неподвижен – мне больше нечего и некому предложить. Слышно, как расстегиваются пуговицы, ткани соскальзывают с тела.

Поворачиваюсь. Священник даже не думал ко мне приближаться. Мне стыдно своей ошибочной похоти. Падают первые капли дождя, и в комнате резко холодает. Священник приближается ко мне, берет меня за плечи. Глаза у него добрые, и в них таится обида. Он как будто знает. Я держу его за руки и низко опускаю голову. Я сломлен своей потребностью в других людях. Эротическим танцем памяти, атакующей, когда настигает одиночество.

Просыпаюсь рано утром под звон колокольчика. Подхожу к окну и смотрю на пейзаж. Туристы с рюкзаками шествуют дальше своим путем, козы безмятежно пасутся в кустах. Я хромаю к столу, где еще лежат остатки ужина, и завтракаю хлебом с сыром. Выливаю себе остатки вина и иду принимать душ.

Оставляю деньги на столе, вешаю распятие на место. Никаких прощаний – только дверь, открытая в солнечный свет. Ночной дождь выпустил на свободу запах благодатной земли. Я благодарен за гостеприимство священнику и его Богу.

Цепь гор Альпийи, задевающая с юга Сен-Реми, вытянулась синим силуэтом, исходя туманом в раннем утреннем свете. Я продолжаю свой поход. Дороги, кустарник, поля. Вдоль дорог там и сям растут оливы, их серо-зеленые листья жадно ловят каждый соблазнительный вздох июня.

Я сижу на камне, лицом к восходу солнца, и наслаждаюсь светом Юга. Цикады громко вопят свою неумолчную песнь.

Помню, я рассказал Дж. историю цикад – но его, как обычно, не впечатлили мои познания. Древние греки так любили песню цикад, объяснил я, что держали их в клетках, чтобы восхищаться своими питомцами и постоянно слушать их пение. Дж. сказал, что греки, кажется, то же самое проделывали с юношами. Ты где-то прав, ответил я. Но…

И я продолжил свой рассказ.

«Большую часть жизни цикады проводят под землей в виде личинок, питаясь соком корней. Через три года они поднимаются наверх – в самую жару, в середине лета, – залезают на ближайшее растение и сбрасывают шкурку. Тут и начинается преображение. И лишь в последние три недели жизни цикада живет на земле и самцы поют во всеуслышание. Иногда их песня – призыв к спариванию, иногда – протест. Так что ты думаешь?»

«Думаю о чем?» – переспросил он.

«О том, что я рассказал. Тебе это ничего не напоминает?»

«О боже. Ты хочешь сказать, что видишь аналогию с жизнью геев?»

«А ты подумай, – сказал я. – Мы все вылезли из темноты, чтобы пропеть свою песню».

К полудню жара становится невыносимой, а дорога превращается в полоску белой пыли, покрывающей мои ботинки и щиколотки. Цветут иудины деревья, и шумно трудятся крупные черные пчелы – их тела тяжелы от пыльцы.

Я вижу перед собой мас[24], в котором сдаются комнаты. Он мне нравится. Он отстоит достаточно далеко от города, но не чрезмерно далеко, на случай, если мне вдруг туда понадобится. Знак «Сдаются комнаты» так мало заметен, словно его вешали между делом, особо не интересуясь результатами.

Мне показывают тихую комнату на втором этаже – окна смотрят на задний двор дома. В ванной резко пахнет шпатлевкой: очевидно, ремонт делали недавно. Я выкладываю свои скудные туалетные принадлежности на полочку над раковиной. Распаковываю рюкзак и вешаю одежду перед окном, надеясь, что летний ветерок изгонит из нее запах сырости – она провоняла от пары туфель на резиновой подошве, которые давным-давно следовало выбросить.

День клонится к вечеру, но солнце еще палит. Я раздеваюсь, бросаю брюки и футболку у раковины – чуть позже постираю их шампунем.

Теперь мне страшно. Я стою голый перед зеркалом и разглядываю каждый дюйм своего тела: ищу предательские багровые пятна, с которых все начинается. Но не нахожу. Вижу только укусы комаров на щиколотках и сзади под коленками. Сажусь на кровать. Страх постепенно отступает, его вытесняют желтое тепло и окружающее меня удобство. Я делаю глубокий медленный вдох и пропускаю этот момент мимо себя.

Надеваю плавки, спускаюсь по лестнице и иду через сад туда, где мерцает на солнце бассейн с водой цвета абсента.

Я рад, что у бассейна никого нет. Постояльцы спят после обеда или уехали на машинах исследовать винодельни Бо-де-Прованса. Я расстилаю полотенце на шезлонге, прикрытом от ветра тенью олеандра. Из-за изгороди долетают сладостные обрывки музыки – кто-то включил радио, приглушив звук, чтобы не беспокоить других, и забыл о нем. Когда налетает ветерок, меня осыпают лепестки – розовые, белые, малиновые, – и я фантазирую, что лежу, увенчанный гирляндами цветов, на погребальном костре под палящим солнцем.

Энни однажды спросила, о чем мы разговариваем с Эллисом. Я сказал: «Да ни о чем, вообще-то», и не соврал, но Энни это явно не убедило. Она засмеялась, как обычно, когда не верила. «Ах, Майки, – сказала она, схватила меня за щеки и поцеловала в лоб, – ты очаровательный пройдоха».

Был 1977 год, мы только что подружились. Сидели и пили в ресторанчике в Сохо – итальянском, еще из «старой гвардии», на Дин-стрит. Мы только что купили Энни свадебное платье в комиссионном магазине в Ковент-Гарден – заманило нас туда оформление витрины: штаны капри, полосатые бретонские майки и шляпы трильби. Все настолько точно подобрано, что дух захватывает.

Когда Энни вышла из примерочной в невестином платье, я громко свистнул. Энни нахмурилась и сказала: «Это на тебя непохоже». А я ответил: «Просто случая не было».

Я заплатил, пока она переодевалась обратно в свои любимые джинсы.

Я взял со стола бутылку, подлил в бокалы вина и продолжил разговор. Я сказал, что мы с Эллисом обычно говорим о мимолетных вещах. Что мы просто существуем в присутствии друг друга (я именно так это и воспринимал). Часто в молчании. Это хорошее молчание, ведь слова могут обманывать, а молчание никогда не обманет. Наша дружба – безопасное пространство для обоих. Помню, я выразился так: «Мы удачно пришлись друг к другу».

Энни замолчала и задумалась. Она сказала, что однажды спросила Эллиса, целовались ли мы с ним когда-нибудь. Эллис тогда взглянул на нее, пытаясь понять, какой ответ она хочет услышать. Немного времени спустя он сказал: «Может, и поцеловались один раз, но мы тогда были совсем молодые».

Энни сказала мне, что этот ответ показался ей пошлым. Она всегда знала, что между нами – нечто большее, не просто юношеская дурь. «В первой любви что-то есть, ведь правда? Она недосягаема для тех, кто был вне ее. Но по ней меряют все, что будет в жизни дальше».

Я опустил голову, не в силах взглянуть ей в глаза.

Она встала и ушла в туалет. Я расплатился по счету, и официанты убрали со стола. Я был уже готов к возвращению в наш задрипанный «бед-энд-брекфаст» в Блумсбери, когда вернулась Энни. Она раскраснелась, и глаза ее блестели.

«Давай пойдем развлечемся, – сказала она. – Я хочу побывать там, куда ходишь ты».

Был вечер понедельника. Энни схватила меня за руку, и мы пошли к Чаринг-Кросс-роуд, к «Астории». Мы постояли на улице у двери, пока я прикуривал сигарету себе и Энни, разглядывая входящих в заведение мужчин. Я чувствовал, что Энни наблюдает за мной. Как лопата сдирает наросшие за много лет защитные слои. Я улыбнулся. Выдохнул дым. Отшвырнул щелчком сигарету в сточную канаву и сказал: «Пойдем».

Голос Тельмы Хьюстон пульсировал у нас в руках, пока мы платили за вход, а потом нас унесло в облако пота и лосьона после бритья, в кучку гологрудых клонов, поющих «Don’t Leave Me This Way»[25]. «Господи боже мой! – прокричала Энни. – Смотри!» На сцене извивались тела. Затянутые в кожу «королевы» состязались в танце с панками, и среди них тусовались подростки из пригородов, проживая запретную фантазию.

Я протянул Энни пиво. Разговаривать мы не могли из-за громкой музыки, так что быстро выпили, и новая песня катапультировала нас назад на танцпол. «Dance, Little Lady»[26]. И мы затанцевали, да еще как! В свете прожекторов блестели атласные шорты и потные плечи, и я почувствовал, что слишком плотно одет, и стянул футболку под смех Энни. «Я тебя не слышу!» – заорал я. Она прижала руку к сердцу. «Здесь! Классно!» На большом экране у нее за спиной крутились, повторяясь, танцевальные номера Басби Беркли.

Воздух был густ от брызг пота, разило попперсами, и мальчики в кожаном танцевали напропалую. Цветомузыка подначивала сама себя, и вспышки выхватывали из темноты восторженное лицо Энни – волосы прилипли к потному лбу. Рядом с нами танцевал усатый мужчина в белом жилете и перчатках. Он сунул Энни под нос какой-то флакон, и она ахнула. «Ты в порядке?» – старательно артикулировал я. Она ошарашенно кивнула. «Черт», – выговорила она. И улыбнулась.

Танцплощадку залил черный свет, и зубы Энни ослепительно забелели. Лифчик тоже: он был виден в V-образном вырезе футболки. Я показал пальцем. Руки в перчатках вздымались над толпой, пальцы мелькали, как перья. «Энни, смотри! Голуби летают!» – прокричал я. И ахнул. Рука залезла ко мне в джинсы сзади и нашла расщелину. Волна попперсов ударила в нос, и сердце завибрировало в такт басовым нотам желания.

В тишине и темноте задрипанный «бед-энд-брекфаст» казался сносным. Было два часа ночи, и у нас звенело в ушах. У меня побаливала голова, и я знал, что у Энни – тоже. Простите меня, бедные мои нос и мозг. Я вертелся с боку на бок, мне было жарко. Я встал, выпил воняющей хлоркой водопроводной воды из пластикового стаканчика и чуть не подавился собственной жаждой.

«Тебе не обязательно спать на диванчике», – сказала Энни с двуспальной кровати, которая нам досталась вместо заказанных двух одиночных. «Ничего, мне удобно, честно», – ответил я.

Она села. Я видел силуэт ее тела, подсвеченный сзади уличными фонарями.

«Майки, – сказала она. – Если ты кого-нибудь встретишь…»

«Я знаю».

Я не хотел говорить на эту тему и потому сразу прервал Энни. Сама мысль была ни с чем не сообразна. Я не смог бы привести в наш круг из трех человек кого-то постороннего. У меня в сердце больше не было места для любви.

Далеко за пределами угодий, прилегающих к масу, землю покрывает облако пыли. Вечерний свет падает на стены и окрашивает их в розоватый оттенок, и темные тени жмутся к ним. На дороге почти все время тихо, и эта тишина подчеркивает мое одиночество. Время от времени меня обгоняет машина и сворачивает на дорогу, посыпанную гравием. Над головой слышен резкий писк ласточек – сначала он раздражает, потом даже подбадривает. Они как темные наконечники стрел, танцующие последний танец с заходящим солнцем. Я дохожу до оливковых рощ, но не до города. Мне и хочется, и не хочется чужого общества. Поворачиваю назад. Знаю – я слишком возбужден, чтобы уснуть.

Свечи на обеденных столах погашены, внешние ворота закрыты, тихие перешептывания оборваны сном. Я поднимаюсь к себе в комнату и переодеваюсь. Натираюсь средством от комаров, надеваю плавки и футболку. Спускаюсь вниз, иду по траве, потом по каменной тропе к лазурной воде бассейна.

Шезлонги на ночь переставили, подушки с них убрали до утра. Стягиваю футболку. Сажусь на корточки и пробую воду. После дневной жары она кажется холодной. Я не ныряю, просто прыгаю в воду. Подгибаю ноги, и пятки упираются в дно бассейна. Я выныриваю и плыву. Ладони режут воду. Раз, два, три. Я поворачиваю налево и дышу. У стены, на глубоком месте, я кувыркаюсь в воде и плыву обратно. На миг теряю ориентацию в пространстве, воду заполняют пузыри, мимолетное желание отпустить – и будь что будет, но оно тут же проходит, ноги отталкиваются от бетонной стены бассейна, руки режут воду, и я дышу, и гнев подгоняет меня, и я плаваю вдоль бассейна, пока легкие не начинают гореть, голову словно сжимает в тисках, и все мысли исчезают – остается лишь тело в движении. И с каждой дистанцией я смываю слой больничных визитов, запахов, безнадеги, лекарств, стремительно стареющих молодых людей. Я плыву, плыву, плыву.

Останавливаюсь посреди бассейна. Зависаю в воде лицом вниз, не дыша, пока все тело не начинает пульсировать. Переворачиваюсь и набираю полные легкие теплого воздуха. Смотрю в звездное, звездное небо. Шум воды набегает и пропадает, и за пределами моей телесной оболочки ночь напоена звуком цикад.

Мне снится мать. Просто образ, и все, причем недолго. Она поблекла с годами, как обрезки от кроя, брошенные на пол мастерской. В моем сне она ничего не говорила, молча выступила из теней – напоминание о том, что мы с ней одно, я и она, две детали, выкроенные из одной и той же травмированной ткани. Я понимаю, как она в один прекрасный день взяла и ушла, как инстинктивно доверилась порыву – бежать. Как она была права. Мы с ней в этом похожи, я и она.

Она ушла, когда мне было восемь лет. И не вернулась. Помню, как меня забрала из школы наша соседка, миссис Дикин. По дороге домой она купила мне конфет и позволила играть с собакой, сколько я хотел. Когда мы пришли домой, отец сидел за столом и пил. В руке он держал голубой лист бумаги, исписанный черными словами. «Твоя мать ушла, – сказал он. – Она просит прощения».

Целый исписанный лист, и в нем только два слова – для меня. Разве такое возможно?

Все, что от нее осталось, почти сразу сложили в мешки и отнесли в свободную спальню. Не аккуратно сложили, а скомкали и засунули как попало – одежда, кисти, все вперемешку. Из церкви должны были зайти и забрать это. Мать взяла с собой только то, что смогла унести.

Однажды, в дождливый день, когда отец пошел к соседям чинить трубу, я вывалил содержимое мешков на пол. В каждой блузке, юбке, кофте мне виделась мать. Я любил смотреть, как она одевается, и она мне позволяла. Иногда спрашивала, идет ли ей этот цвет, или какая блузка лучше – та или эта. И потом следовала моему совету и говорила, как я прав.

Я снял с себя все и надел сначала юбку, потом блузку и кофту – и стал уменьшенной копией матери. Хорошую обувь она забрала с собой. Я сунул ноги в туфли на среднем каблуке и нацепил на сгиб локтя сумочку. Я стоял перед зеркалом и видел бесконечные возможности для игры. Я гордо вышагивал, надувал губы, и атласная подкладка юбки скользила по коже, электризуя волоски на ногах.

«Какого хера?! Что это ты вытворяешь?!» – сказал отец.

Я и не слышал, как он вошел.

Он повторил свой вопрос.

«Я играю», – ответил я.

«Немедленно сними эту дрянь и ступай к себе в комнату».

Я начал раздеваться, пылая от стыда и унижения.

«Юбку тоже», – скомандовал отец.

Юбка скользнула на пол, открывая мою наготу. Отец брезгливо отвернулся.

«Я хочу оставить себе вот это». – Я держал в руках сумочку.

«Нет».

«Просто карандаши в ней держать».

«Если ты хоть раз вынесешь ее из дому, с-сука…»

Я ждал, но он так и не закончил угрозу. Он спустился по лестнице и вышел из дому, оставив меня – голого, растерянного, осиротевшего прежде времени.

Я был слишком молод и слишком испуган и оттого не понимал в полной мере, что произошло. Но то, что отец был столь краток, меня ранило. С его точки зрения, тут нечего было обсуждать, потому что обсуждаемое становится фактом. Таким же фактом, как бегство моей матери. Вместо этого меня замели под ковер, чтобы забыть, – то же случилось с матерью.

Я вижу, как принимаются решения в такие моменты – решения, меняющие траекторию всей жизни. Значит, он не будет любить футбол, так ведь? Не будет любить спортивные игры. Будет бояться грязи. Не будет любить ничего из того, что положено любить мальчикам.

Поэтому, уходя на футбол, отец оставлял меня с миссис Дикин – там я проводил время за чтением или помогал ей печь кексы для церковной распродажи. Мне хотелось закричать: «Я тоже люблю футбол! И я хочу пойти с тобой! Я хочу быть там, где мужчины, смеяться с ними, делать так, как они!» Но за четыре года меня ни разу не позвали. И я все больше стушевывался, пока не стал совсем незаметен на фоне обоев и занавесок. И наконец исчез совсем, стертый представлением о том, каков должен быть мальчик с дамской сумочкой.

Я никогда не использовал эту сумочку для карандашей – она была слишком драгоценна. Я складывал туда свои сокровища. Стеклянные шарики. Французские монетки. Список всех прочитанных мною книг. Перочинный ножик с перламутровой рукояткой. И однажды, когда я все вынимал из сумочки, за перочинный нож зацепилась нитка другого цвета – не такого, как подкладка. Я потянул за нитку, и она тянулась и тянулась, пока не отошел целый кусок подкладки. А за ней оказалась маленькая черно-белая фотография идущей женщины. Она была хорошенькой и улыбалась, приближаясь к фотоаппарату и протягивая руки в объектив – надо полагать, к моей матери. Женщина была незнакомая, но снимок сделан на Трафальгарской площади – я узнал львов и здание галереи на заднем плане.

Повзрослев, я начал понимать, что эта женщина была для моей матери свободой. Мы ведь не выбираем, кого любить, правда? Надеюсь, что она ее любила.

Сегодня облачный день – редкий случай – и я иду к римскому мавзолею, в монастырь Святого Павла, где в приюте для душевнобольных провел последний год своей жизни Ван Гог. Воздух над дорогой напоен ароматом жимолости, перебравшейся через стену. Во всяком случае, я думаю, что это жимолость. У нее сладкий запах, но я не разбираюсь в цветах – это специальность Энни. Я сворачиваю с дороги и иду через рощу олив – там полевые цветы еще не выжжены солнцем. Недели через две вся трава выцветет и погибнет от жары.

Вдоль улицы растут сосны, с них капает от недавнего дождя. Дневной свет – плоский, робкий, а воздух плодороден, не удушлив. Низкие облака нависают, как одеяло. Во всем разлит покой. В часовне стоит запах распада, от которого у меня дерет в носу, и я быстро выхожу из этих напоенных смертью камней, пускай сами себе рассказывают свою жалобную повесть. Снаружи мир полон жизни. Я успокаиваюсь, зайдя в охряно-желтый дом напротив, где в высоте под крышей воркуют голуби.

Впереди меня останавливаются два экскурсионных автобуса и изрыгают несколько десятков человек. Я злюсь. Я еще не готов к людям. Живя в масе, я держался обособленно. Завтракал и ужинал в тени деревьев, загорал в одиноком шезлонге на дальнем конце бассейна. Я просто не готов.

Небо взрывается дождем, низкий рокот раскатывается по темным, низко нависшим тучам. Я укрываюсь под сосной и наблюдаю, как туристы с визгом несутся в убежище. А потом тучи вдруг рассеиваются и появляется солнце – вот так просто – и воздух кишит, листья исходят паром, туристы сдирают полиэтиленовые плащи и снова достают фотоаппараты. Я совсем не так планировал провести день. Но я не возвращаюсь в мас, а иду через поля, карабкаюсь вверх по склону, все выше и выше меж гарриг[27] и розмарина. Смотрю вниз, как римский призрак, на развалины Гланума. Шаги прошлого отдаются шорохом в тысячелетиях. Вдалеке виднеется Сен-Реми и извилистый силуэт Авиньона. Я вижу Альпы. Забредаю поглубже в пейзаж. Будь этот пейзаж человеком, он был бы мужественным, обветренным, заботливым и неухоженным. Будь этот пейзаж человеком, думаю, он был бы Эллисом.

Элл, сегодня день твоей свадьбы. Ты ночевал в лавке, потому что жених не должен раньше времени видеть платье невесты – это плохая примета. Ты стоишь у меня в спальне, у окна, выходящего на церковь и кладбище. Я поднимаюсь по лестнице, ты оборачиваешься, и я с удивлением вижу, что ты до сих пор не одет. Ты принял душ и кое-как вытерся. Волосы влажные, спина блестит от воды, и резинка трусов намокла. «Ты помнишь?» – спрашиваешь ты.

И начинаешь говорить про ту ночь, когда ты оказался здесь, – когда умерла Дора, когда отец заставил тебя собственноручно выбить из своей жизни все хорошее. В ту ночь, когда ты поднялся сюда по лестнице, у тебя распухли руки и заплыли глаза, и я прижимал к твоим рукам ледяной компресс и говорил тебе, что жизнь наладится. И я понимаю, что ты говоришь не о Доре, не о своем отце, не о скорби. Ты говоришь о нас.

«Помнишь?» – спрашиваешь ты в конце.

«Да. Давай же, Элл».

Ты покидаешь свой пост у окна и идешь ко мне. Я протягиваю тебе часы. У тебя дрожат руки. Я держу рубашку, еще теплую от утюга, и ты просовываешь руки в рукава. Пытаешься застегнуться, но пальцы толсты и неповоротливы.

«Не знаю, что со мной такое», – бормочешь ты.

«Нервы», – говорю я и сам застегиваю тебе рубашку. Вручаю брюки, и ты их надеваешь. «Кажется, у меня трусы мокрые», – говоришь ты. Я молчу. Я замечаю, что у тебя носки наизнанку, но молчу и об этом. Поднимаю воротничок твоей рубашки, окружаю его узким галстуком, завязываю. Опускаю тебе воротничок, поправляю его. У тебя изо рта пахнет зубной пастой. Осторожно отлепляю клочок туалетной бумаги, прилепленный к твоему подбородку. «Уже не кровит», – говорю я. Вдеваю простые серебряные запонки тебе в манжеты. Ты заправляешь рубашку в брюки и застегиваешь их.

«Туфли?» – спрашиваю я.

Потертые броги. Ты садишься на кровать и надеваешь их. Единственное, что я попросил тебя сделать самостоятельно.

Ты встаешь. Я держу пиджак от твоего костюма. Ты его надеваешь.

«Волосы», – говорю я. Ты расправляешь волосы пятерней. Они почти высохли.

«Так», – говорю я. Отступаю на шаг. Этому костюму лет десять. Тонкая темно-синяя шерсть, узкие лацканы, узкие штанины, доходящие до верха туфель. Белая рубашка. Узкий бордовый галстук с двумя темно-синими полосками. Я обтряхиваю твои плечи ладонью.

«Ну что, сойдет?» – спрашиваешь ты.

«Ты неотразим», – небрежно говорю я. Слова огибают ком в горле.

«Кольцо у тебя?»

Вынимаю из кармана кольцо. «Можешь поставить галочку».

«Машина приехала!» – кричит снизу Мейбл.

Я предлагаю тебе руку.

Ты смотришь на меня. Ты говоришь: «Спасибо…»

«Ладно, ладно, пойдем уже».

Меня исцеляют ночи. Шаги по саду вокруг спящего маса. Ритуал раздевания в черноте ночи, ощущение воды, когда прыгаешь в нее, когда начинаешь всплывать, когда голова выныривает на воздух. Сила рук и ног, продвигающих меня вперед. Раз, два, три, вдох. Кувыркаюсь в воде, разворачиваясь. Мысли немеют от монотонности, размеренное повторение укрощает гнев. И я медленно обретаю себя вновь в фосфоресцирующей синеве бассейна.

После ужина я подолгу сижу в брызгах света от свеч, благословляемый, словно ладаном, курящимися спиралями от комаров. Пью местное розовое вино, как воду. Прислушиваюсь к чужим разговорам – мой французский сильно улучшился. Пожилая пара, приехавшая раньше меня, проходит мимо и говорит: «Bonsoir, Monsieur»[28]. Я приподнимаю бокал и отвечаю: «Bonsoir».

Я стою на краю бассейна, закрываю глаза. Ни ветерка. Кроме моего дыхания. А я дышу громко – с открытым ртом, выдыхая откуда-то из глубин желудка, потому что сегодня у меня крутит живот, неизвестно почему. Я соскальзываю в воду и плыву. Темп, как обычно, бешеный, но вскоре дыхание сбивается, я судорожно втягиваю воздух и вдруг начинаю задыхаться. Я уже не плыву, а кое-как барахтаюсь на одном месте, никуда не продвигаясь, и плачу. Ярость, которая раньше придавала мне сил, ушла. Меня пожирает всеобъемлющая печаль, и я застрял без руля и без ветрил посреди бассейна. И вот тут я уже реву навзрыд. Я оплакиваю всех – Криса, Дж., свою мать и отца, Мейбл, безымянные лица, стираемые ходом времени. Плача, я кое-как гребу и с трудом добираюсь до бортика.

Там я дожидаюсь, пока слезы не утихнут и дыхание не восстановится. Передохнув, вылезаю из бассейна и сажусь у края, накинув на плечи полотенце. Интересно, как звучит сердце, когда разбивается. Возможно, никак – не привлекающий внимания зрителей, совершенно не драматичный звук. Как ласточка, выбившись из сил, тихо падает на землю.

Третья неделя июня – мне пора уезжать из маса. В мою комнату должны вселиться новые отдыхающие, надо ее освободить. Когда я расплачиваюсь, управляющий, мсье Крийон, говорит мне по-английски: «Возвращайтесь к нам поскорей».

Иду один по каменистой тропе. Рядки лаванды состязаются с олеандрами, у кого больше оттенков зелени. В конце дороги, на перекрестке, я останавливаюсь и пытаюсь сообразить, что делаю. Я не готов уехать. Я не хочу уезжать. И я не машу рукой, тормозя автобус. Вместо этого я возвращаюсь туда, откуда пришел.

«Вот это скоро», – улыбается мсье Крийон.

«Мне нужна работа», – говорю я по-французски.

Управляющий говорит, что у них нет работы для мужчин. Единственная вакансия – горничной, освободилась сегодня утром. «Не мужская это работа – убираться в комнатах. – Он качает головой. – Не мужская».

Я говорю, что вполне могу делать эту работу, что мне приходилось ее делать. «Дайте мне неделю испытательного срока».

Он смотрит на меня. Обдумывает. Пожимает плечами. Дает мне неделю испытательного срока.

Я меняю постельное белье, стираю его, мою унитазы и душевые кабины, подметаю каменные плитки пола. Приношу и оставляю мелочи для уюта: баночки с лавандой, ветивером, розмарином. Тщательно раскладываю туалетные принадлежности на каменной полочке. Все для того, чтобы гости улыбнулись, войдя в номер. И эти мелочи помогают мне получить работу и, что еще важнее, выиграть драгоценное время.

С задней стороны маса, на краю возделываемой земли, стоят четыре сарая из белого камня – дома для персонала, не живущего в городке. За это жилье у нас вычитают из жалованья, но я ничего не имею против. В пятом сарае, выкрашенном ярко-голубой краской, находятся душ и туалет.

Сарай, в котором живу я, называется «Мистраль» и стоит на краю поля подсолнухов. В маленькой комнатке есть все, что мне нужно, – кровать, стол, зеркало, лампа. Скоро я узнаю, что эту комнату делят со мной любопытная ящерица и полудикий кот, истребляющий грызунов. Я все еще начеку: вдруг начну кашлять (а не просто покашливать, прочищая горло), или во рту появится язва, которой раньше не было, или в глазах начнет все расплываться. Но пока ничего нет. С глазами все в порядке, если не считать раздражения от хлорированной воды бассейна. А язвочка во рту – это оттого, что я слишком увлекался персиковым соком. Она исчезнет, стоит мне перейти на воду.

Поэтому я обрел спокойствие. Я поднимаюсь рано, с рассветом, открываю ставни, опираюсь локтями на подоконник и впитываю глазами мерцающее желтое поле. Потом сижу снаружи, варю себе кофе на маленькой газовой печке, наблюдаю, как подсолнухи поднимают головки, и учусь понимать их шепот.

Прошел месяц. По ночам, измученный долгими часами физической работы, я кутаюсь в кокон жары и темноты, баррикадируясь от комаров, прожорливых и безжалостных. Вернувшись из душа, я лежу, голый и мокрый, на тонкой белой простыне и слушаю, как в ночи играет гитара. Кот примащивается на моей руке. Я полюбил этого кота, он составляет мне компанию. Я окрестил его Эриком. Порой, когда отдыхающие спят, я прокрадываюсь в сад, перелезаю через забор и плаваю взад-вперед в бассейне, но без фанатизма.

Я заметил, что в иные дни забываю осмотреть себя в зеркале, забываю проверить, не осталось ли на простыне влажных очертаний моего тела. Я верю, что потею лишь от жары. Руки и ноги у меня загорели, кожа стала мягче, я оброс бородой. Я впитываю всем телом ранний утренний свет и, довольный жизнью, стираю и глажу хрусткие белые простыни.

Мне дали два дня выходных, и я решаю отправиться на автобусе в Арль, на фестиваль «Фотографические встречи» – в сентябре он кончается. Я выхожу из автобуса на площади Ламартин: справа от меня – река Рона, слева – место, где когда-то стоял «Желтый дом» Ван Гога. Теперь тут скучная парковка и круговая развязка, забитая машинами отдыхающих.

Я прошел через ворота в старую, римскую часть города, где бары и кафе готовились к нашествию туристов. На извилистых улочках пели птицы в клетках на подоконниках, в тени цветов. Я увидел указатель с названием своей гостиницы и ускорил шаг, чтобы побыстрее отдохнуть.

Я лежу на кровати, ставни распахнуты. С улицы доносятся звуки, которые меня успокаивают, – зудение мопеда, слабо слышная болтовня прохожих, писк ласточек. Я вытащил из мини-бара пиво, прижал холодную банку ко лбу и подержал так, потом открыл.

Проснулся я в сумерках, голодный и со страшной жаждой. Я закрыл окна и зажег спираль от комаров. Включил вентилятор на потолке – он тихо зажужжал. Я вытащил из холодильника бутылочку воды «Эвиан» и вылил себе на грудь. Воздух овевал кожу, бодрил и выгонял из головы туман послеобеденного сна.

Я двинулся на шум толпы – он становился все громче, улицы – оживленней, и вот я вошел на площадь Форума и обнаружил, что здесь собрался весь мир. Рестораны и бары были забиты, я не понимал, куда идти, и вдруг мне захотелось покурить. Французских сигарет, конечно. Я развернулся, дошел до табачной лавки и купил пачку «Житан». Я стоял и курил. От никотина я почти опьянел, горло горело, и все же я был рад, что у меня есть такой стильный атрибут.

Со своей наблюдательной точки я видел террасу кафе, которую как-то вечером нарисовал Ван Гог. Сквозь вульгарный налет наглой торговли я прозревал живое доказательство, что этот человек когда-то ходил по этим камням и сидел среди этих столиков, ища вдохновения или просто общения. Я пошел по его стопам и на другой стороне площади обнаружил небольшой бар – в нем работал телевизор с выключенным звуком, а на стене висела бычья голова. Я сел у столика один. Мне было неловко и одиноко, но от этого у меня не было лекарства. Я заказал pichet[29] розового вина и тарелку говяжьего рагу. Я курил и писал. Это не лекарство, но все же помогает.

Назавтра я проснулся рано. Снаружи терракотовые крыши уже накалялись под пронзительно-синим небом, и жар шел по переулкам, как по трубам, чего я совершенно не ожидал. Я постоянно искал облегчения в прохладных недрах церквей и в скрытых от постороннего взгляда внутренних двориках, где натыкался на работы незнакомых мне фотографов. (Я запомнил на будущее имя Раймона Депардона.)

К обеду толпы начали утомлять, но у меня не было душевных сил на борьбу за ресторанный столик, так что я купил сэндвич и бутылку воды и направился по главной дороге в римский некрополь Аликамп.

К кассе очереди не было, а у ворот некрополя стояли четверо пилигримов с рюкзаками на спине и ракушками на шее. Я узнал, что отсюда до собора Святого Иакова в Компостеле – 1560 километров. Путешествие паломников начнется с первого шага от ворот. Это был очень важный момент, поэтому я, конечно же, смотрел им вслед, когда они тронулись в путь.

Я съел свой сэндвич в тени пиний, и пока добрался до церкви Святого Гонората, бешеное солнце совсем спалило мне шею. В церкви никого не было. На окнах под высокими сводами сидели голуби, их воркование отдавалось эхом в полумраке. Вдруг один голубь вспорхнул, и я вздрогнул. Он спугнул другого, тот третьего, как костяшки домино, и хлопанье крыльев отдавалось под каменными сводами шуршаньем оперенных теней. Порой птица вырывалась в неиссякаемый солнечный свет. Потом воцарилась тишина. Воздух осел на место. Снаружи доносился шум далекого поезда, танец сирокко в ветвях, песнь цикад и история преображения.

Вдруг я понял, что все это надо записать. Полез в рюкзак, но блокнота там не оказалось. Я запаниковал. Блокнот стал моим лучшим другом. Моим дворцом воображения. Посохом, на который я опирался. И я заплакал. Записи в блокноте были мне внешней опорой, распорядком, утешением. Какой вы умный, доктор. Теперь я понимаю, на что вы намекали тогда, много месяцев назад.

Я не остался в Арле до вечера. Не смог. Меня оглушила внезапная потеря. Возможно, в этом ключ к моей душевной хрупкости. Я поспешил на автовокзал и уехал первым же автобусом назад, в Сен-Реми. Дорога была долгая, скучная, в автобусе невыносимо жарко. Я полез в рюкзак за бутылкой воды и наткнулся на блокнот – он спрятался на самом дне в складке ткани. Что тут сказать? Я не думаю, что дело было в блокноте.

В тот вечер, вернувшись в мас, я встал посреди поля подсолнухов, обратив лицо к солнцу, как они. Не знаю, сколько я так простоял, но, открыв глаза, я увидел молодую женщину – она наблюдала за мной с края поля. Я ее узнал. Она и ее спутник недели две назад начали работать в здешнем ресторане. Мы пошли навстречу друг другу.

«Здравствуйте», – сказала она по-английски с типично французской завитушкой в конце. Она представилась. Марион. А вон там – это Гийом. Мой бойфренд.

«Ага, – сказал я. – Это он играет на гитаре».

«Вот. Я была на рынке». Ко мне протянулась загорелая рука, в которой был зажат персик.

«Спасибо», – сказал я.

«Вас тут все называют Monsieur Triste. Господин Печальный. Вы знали?»

Я улыбнулся. «Нет. Я думал, меня называют просто L’Anglais»[30].

«Это тоже», – сказала она, и мы медленно пошли назад к белым сараям.

«У вас был такой умиротворенный вид», – сказала она.

«Я и чувствовал умиротворение».

«А что вы там делали?»

«Думал об одной женщине, которая была мне другом. У нее на стене висела картина с подсолнухами, и иногда эта женщина, идя мимо картины, вдруг останавливалась. Вот так. И начинала смотреть на картину. Как будто что-то искала. Ответ. Вообще что-то».

«А как вы думаете, что она искала?»

«Не знаю», – ответил я, и мы пошли дальше.

«Приятия», – сказал я.

«А откуда вы знаете?»

«Просто знаю».

«Monsieur Triste, приходите сегодня вечером посидеть с нами, – сказала она. – Можете писать. Не обязательно говорить. Но вам все равно нужно есть когда-нибудь. Сардины будут в восемь».

Они готовили на улице, на маленькой походной печке. Без пяти восемь запах поджаренной на гриле рыбы постучался ко мне в дверь. Я открыл для них вино, вымыл фрукты и помидоры под краном на улице. Я сидел с ними, но не писал. Мне было приятней наблюдать за переплетением их доброты, простыми, ничем не осложненными взглядами, которыми они обменивались. Я слушал, как они поют и играют на гитаре. И ощущал благодарность, как бывает благодарен бродячий пес, которого взяли в семью.

Когда я уходил, она дала мне кисть сирени – украсить комнату. Запах очень сильный.

Лето близится к концу. Часть комнат пустует, ресторан сократил меню и работает только три дня в неделю. Отдыхающие уезжают, работы для меня все меньше. Я хочу кое-что сделать, точнее – испытать до отъезда. Все говорят, что это обязательно.

Я беру такси и еду через Мозан, Альпийи, виноградники Бо-де-Прованса в Параду, в бистро. Я сижу на улице в гаснущем свете дня, пью пастис, курю «Житан» и наблюдаю за людьми, как обычно.

Незадолго до восьми вечера вхожу в бистро, чтобы поужинать. Занимаю место за столом на шестерых. Перед нами ставят улиток – густой аромат чеснока стоит пеленой, как туман с озера. Лишь чуть погодя мы поднимаем взоры от тарелок, признавая, что каждый из нас тут не один. Вино помогает. Я наливаю соседям в бокалы кот-дю-рон. Мы улыбаемся друг другу. Мы комментируем еду – по-французски, по-английски, по-испански, потому что за столом – люди из разных стран.

Вот несут курицу. Соленая хрустящая кожица и тальятелле с соусом из сморчков. Десерт мне не нравится, но нравится сыр. Мне подносят целое колесо сыра, источающее всевозможные оттенки вони. «Вы надолго приехали?» – спрашивают меня. «Ненадолго, – отвечаю я и сам удивляюсь своему ответу. – Я скоро еду домой».

В такси на пути обратно в мас я чувствую, что сыт и пьян. Гляжу на сильно пересеченную местность в темноте, слева переливается золотой ковер Бо-де-Прованса. Я прошу водителя остановиться, и такси тормозит у обочины. Я опускаю окно и вдыхаю аромат гарриг. Думаю о доме. Но больше всего думаю о них. И с этой мыслью засыпаю.

Я уезжаю с последним теплым дуновением природы, когда свет октября начинает, крадучись, сплющивать дни. Марион и Гийом, стоя у сараев, машут мне на прощание. Идя прочь, я чувствую спиной их взгляды. У ворот оборачиваюсь и машу в последний раз. Облака раздвигаются, и солнце тоже дарит мне прощальный взгляд.

Я в поезде. Дремлю, просыпаюсь, снова задремываю и в уме пишу провансальский пейзаж – для Доры. В самый последний раз. Зелень, так подходящая к густой синеве неба, воздух, искрящий от энергии. Белые каменные сараи прерывают плавное движение пейзажа, а за сараями – клочок пронзительно вопящего желтого цвета. И на переднем плане спокойный силуэт – влюбленная пара. Всегда пара. Ее очертания впечатываются в память.

Я покупаю в вагоне-ресторане французский багет с сыром и кофе. Расплачиваюсь остатками мелочи из кармана. Считать мелочь – долго, и стоящие за мной в очереди ропщут. Они думают, что я не понимаю, но зря. Потом я благодарю их по-французски за отсутствие терпения и вежливости.

От кофе я просыпаюсь. С этой минуты я не отвожу глаз от окна. В отражении я вижу группу молодых людей, распростертых на сиденьях. Особенно внимательно гляжу на двух юношей, сидящих друг против друга. Их ноги вытянуты и иногда соприкасаются. Иногда один задевает ступней бедро другого. Это мальчики – в телах мужчин, но все равно мальчики, еще неловкие, неуверенные в себе. Я ловлю в них отзвуки своей юности, а пейзаж за окном тем временем меняется – от тепла к холоду, от дикости к ухоженности, и серые облака низко нависают над вершинами гор.

Я смотрю на этих молодых людей и испытываю не зависть, но ощущение чуда. Им еще все предстоит – открытие красоты, бесконечный развертывающийся лунный пейзаж жизни.

Ноябрь 1990 года

Лондон – серый.

Я долго не писал, был занят.

Я много дней расчищал свою квартиру, пока не остались только кресло, радиоприемник, тумбочка у кровати. Больше мне ничего не нужно. Сегодня я иду к врачу, а по дороге зайду в агентство недвижимости и договорюсь, чтобы мою квартиру выставили для продажи или сдачи. Я предельно упрощаю свою жизнь. Я мыслю так же – ясно и просто.

Каждый день я бегаю – после обеда, чтобы не попасть ни в обеденный перерыв, ни в час пик, когда на улицу выходит весь город, перегораживая тротуары. Я предпочитаю бегать вдоль реки, по кругу от моста Саутворк до Хангерфорда, оттуда до Святого Павла, с натугой – вверх по Ладгейт-Хилл, оттуда срезаю до Олд-Бейли и больницы Святого Варфоломея. У больницы я делаю остановку. Сажусь на скамью у ворот и думаю о Дж. Иногда ко мне подсаживаются шоферы такси, попивая кофе, взятый в кафе напротив. Они спрашивают, откуда я прибежал, и я отвечаю. Они говорят, что раньше следили за собой, но в последнее время перестали. Никогда не поздно начать снова, говорю я. Иногда мне в ответ рассказывают про родственника, умершего здесь в больнице. Если у этого шофера доброе лицо, я рассказываю ему о Дж.

Я поговорил с родителями Дж. – в первый раз. Я хотел узнать, получили ли они посланный мною ящик с его вещами. Они вежливы. Благодарят меня, но мне не благодарность нужна. Я просто подвязываю последние болтающиеся нити. Родители Дж. говорят, что хотят продать его холсты и кисти. Я говорю, что они должны действовать, как считают наилучшим. Они говорят, что хотят помнить его таким, каким он был раньше. Я говорю, что это хорошо. Они спрашивают, как я поживаю. Я отвечаю, что поживаю прекрасно. Разговор совсем короткий, но означает перемирие.

В три часа ночи я вдруг просыпаюсь. Мне тринадцать лет, и я стою у двери спальни Мейбл. Я помню, это было в первую ночь после моего приезда в Оксфорд – в темноте самообладание покинуло меня и сменилось страхом.

«Как мне вас называть?» – спрашиваю я.

«Что-что?»

«Как мне вас…»

«Майкл, тебя это беспокоит?»

«Ну просто я ведь с вами не знаком по-настоящему…»

«Мейбл. Ты же знаешь, что меня зовут Мейбл. Ты можешь меня так звать, если не хочешь называть по-другому».

Еще она сказала: «Мы с тобой как две собаки. Нам нужно обнюхивать друг друга, пока мы друг в друге не уверимся. Но я тебя люблю. И это уже хорошо для начала. И еще я очень рада, что ты здесь».

Я подошел к окну и отдернул занавеску. Посмотрел на церковь и кладбище.

«Ты что-нибудь видишь?» – спросила Мейбл.

«Нет, ничего не разглядеть. Темно. Только деревья и снег».

«Призраки сегодня не гуляют?»

«А что, тут бывают призраки?»

«Это было бы очень утешительно, правда?»

«Думаю, что да», – ответил я. И уже собирался уйти, когда она сказала: «Можешь лечь тут, со мной, если хочешь. Если тебе холодно. И если это не слишком глупо звучит для двенадцатилетнего мальчика».

И она откинула одеяло и сказала:

«Ты ляжешь вот тут, с этой стороны кровати, а я буду с этой. И мы не будем друг до друга дотрагиваться. Просто будем рядом. В любом возрасте хорошо знать, что рядом кто-то есть».

Оксфорд

Я снял комнату недалеко от моста Фолли. Приличных размеров, с персональными удобствами. Комната роскошней, чем я ожидал, а домовладелица, миссис Грин, не слишком любопытна и не пытается выпихнуть меня из дому на целый день. Она любит кроссворды и зачитывает мне определения слов. Ей нравится, когда я дома.

В иные дни я почти не выглядываю наружу. Я сижу и смотрю в окно – мне мирно, спокойно. За окном идет жизнь знакомого города. У меня простуда, от которой я никак не могу избавиться. Но меня это не беспокоит. Когда навалится усталость, я буду отдохнувший.

Я еще не видел ни Энни, ни Эллиса. Судьба не вмешивалась, но я подозреваю, что она ждет моего хода. Мне стыдно за годы молчания, но я не могу представить себе следующую главу своей жизни и не знаю, как ее начать. Я еще немножко подожду. Мне надо набраться сил, чтобы взглянуть им в лицо.

Сегодня река вздулась от дождей, и бечевая тропа вся раскисла. На другом берегу гребная команда возвращается к лодочной станции. Ветер неумолим и холоден, и тени облаков хлещут по Темзе. Я не готов к такой погоде. Моя беспечность меня самого иногда поражает.

Впереди – купальни Лонг-Бриджес. Меня инстинктивно влечет туда биение сердца. Я уже много лет тут не был, и из-за ужасного запустения мне трудно увидеть это место, каким оно было когда-то: золотая память о смехе, солнечном свете и летней беспечности. Бетонные бортики еще видны, лесенки, ведущие в воду, – тоже, но их уже закрывает бурлящий мутный поток. Вышки для ныряния убрали, но кабинки для переодевания стоят где были, заколоченные, чтобы туда не лезли хулиганы. Я почти вспомнил себя мальчиком.

Когда мне было уже за двадцать, я ходил в другое место, где мужчины купались нагишом. На реке Черуэлл. Я предпочитал ходить туда один.

Все долгие зимние месяцы я хранил целомудрие. Я сосредотачивался на работе, засиживался допоздна, а отдушину находил в грязненьких журнальчиках, которые получал по почте. Но стоило прийти весне, и я начинал с нетерпением ждать первых теплых дней, когда пляж заполонят тела – старые и молодые.

Я раздевался у расстеленного полотенца – медленно, конечно. Меня окружали студенты и седеющие профессора, и я дразнил их всех. Я выплывал на середину реки, поворачивался на спину и дрейфовал, зная, что все взгляды устремлены на меня. Лишь после этого я возвращался на берег и ложился сохнуть на солнышке.

Я был там загадкой. Впрочем, через четыре года, стоило этим людям собраться и потолковать обо мне, и от загадки ничего не осталось бы. Меня передавали из рук в руки и изучали тщательно, как полированный кусок агата. Если я ощущал на себе чей-то взгляд, то смотрел в ответ, не скрываясь, – грубая, бесстыдная самоуверенность. Я с ними играл, будто подначивал их. Словно говорил: «Теперь твой ход». И если кто-то из них одевался, глядя на меня, я выжидал несколько минут, прежде чем последовать за ним. Я побывал во внутренних двориках разных колледжей – Линкольна, Тела Христова, Брейзноуза, притворяясь, что беру книги в библиотеке, притворяясь, что я здесь учусь. Я выглядел молодо, и моя молодость была дерзкой. Я ложился в крохотных пыльных комнатушках и позволял летним сумеркам расстегнуть на мне пуговицы.

Однажды мне попался родсовский стипендиат. Рубашка «Брукс Бразерс» и отглаженные слаксы цвета хаки, преждевременный животик и толстый обрезанный член. Его комната ничем не отличалась от других комнат, в которых я побывал. Пахло затхлостью – сном, спермой, книгами. Не успевали мы войти, как он подносил мне стакан хереса, надеясь, видимо, придать нашей встрече оттенок элегантности. Он ставил что-нибудь из классики – полосами, сегодня Шостаковича, завтра Бетховена, но всегда громко. После хереса он посылал меня принять душ, и, возвращаясь, я всегда испытывал облегчение, видя его на кровати, лицом вниз, – я не хотел даже подпускать к себе зверя, что жил у него между ног. И мы трахались под звуки струнных и ударных, под фотографией его блондинки-невесты, ни о чем не подозревающей.

Он предпочитал, чтобы трахали его, – как ни нежен я был, ему всегда было больно, но он ни разу не попросил меня остановиться. В конце концов я понял, что боль для него обязательна. Она предотвращала любовь. Она означала, что он не изменяет.

К концу лета у меня выработались пристрастие к крепленому вину и ненависть к классической музыке. Лондон означал Донну Саммер и водку. Возвращение было невозможно.

Впрочем, я очень люблю таких мужчин, как он. Они стали для меня наставниками. Они показали мне, как делить жизнь на отсеки, пропускать мимо себя. И хотя они по временам сводились к ключевой фразе моего анекдота или жалким сплетням на подушке, все равно я им благодарен. В этом мире мною еще владели робость и страх, и разделенные с кем-то минуты становились для меня всем: мое одиночество маскировалось под похоть. Но на поиски меня сподвигало то, что я был человеком. Вот и все. Это нас всех сподвигает на поиски. Простая потребность – принадлежать к чему-то.

Я иду дальше. Ветер стихает. Сажусь на скамью и смотрю, как тренируются гребцы. Ребенок сует мне кусок хлеба, чтобы я покормил уток, и я с радостью повинуюсь. Мать ребенка спрашивает, не болен ли я. Меня одолевает хриплый кашель. Я отвечаю, что уже выздоравливаю, и благодарю ее за леденец от кашля. Завязываю потуже шарф и иду дальше.

Помню, как легко приходили и уходили друзья в те дни, когда мне было двадцать с чем-то, а потом – тридцать с небольшим. Я был слишком придирчив – малейшее разногласие по поводу кинофильма или политики, и я уверенно рвал отношения. Никто не мог сравниться с Эллисом и Энни, и вот я убедил себя, что, кроме них, мне никто не нужен. Я был шлюпкой, которая несется по воле ветра, огибая буи, прежде чем укрыться в ничем не осложненной тишине безопасной гавани.

Впереди – паб, где мы тогда праздновали свадьбу. Мы приехали сюда на такси от церкви Святой Троицы и медленно, торжественно пошли по бечевой тропе. Я захватил сумку с купальными принадлежностями и полотенцами, и когда мы добрались до Лонг-Бриджес, я спросил: «Кто хочет окунуться?» – «Ты шутишь, правда же?» – сказала Энни. «Нет», – ответил я и расстегнул сумку, и Энни взвизгнула и помчалась переодеваться из белого платья в оранжевый купальник. «Как это на тебя похоже – ты всегда обо всем подумаешь», – сказал Эллис.

И мы купались втроем – мистер и миссис Джадд и я.

С еще мокрыми волосами, кое-как одевшись, мы пили шампанское в саду при пабе, ели рыбу с жареной картошкой, а потом жених и невеста разрезали торт – простой кекс, испеченный Мейбл накануне. Все было не идеальное, а настоящее. И именно потому оно было совершенным. Я сказал об этом в своей речи. Никаких шуток – только воспоминания, довольно-таки сентиментальные, должен заметить, – о том, как мы познакомились за неделю до Рождества. Ёлочная Энни. О том, как без любви не бывает свободы.

И в мягком вечернем свете, когда небольшая группа гостей стала еще меньше, Эллис пришел и нашел меня здесь, у реки. Я вижу его как сейчас – он был такой красивый в костюме. Слегка взъерошенная красота, потертые броги, красная роза в петлице. Мы стояли бок о бок, глядя, как отражается свет от воды, как проходят мимо гребные лодки. Мы курили одну сигарету на двоих, и нас разделял выжженный зноем ландшафт, усеянный скелетами забытых планов, о которых знали только мы двое. Нас окликнули с тропы. Мы оглянулись. К нам бежала Энни, босиком. «Правда, она прекрасна? Я ее обожаю», – сказал я. Он ухмыльнулся: «Я тоже». – «А она любит тебя. Вот это катавасия». Мы наконец рассмеялись, и это было большое облегчение. Энни забрала у меня изо рта сигарету, докурила и сказала: «Майки, поедем с нами в Нью-Йорк. Ты ведь всегда хотел там побывать. Ну поедем! Время еще есть. Догонишь нас через день, через два. Приезжай…»

Мне хотелось закричать: «ДА, я хочу по-прежнему быть частью вас! ДА, я хочу, чтобы ничего не менялось!» Но вслух я сказал: «Не могу. Ты же знаешь, что нельзя. Это ваш медовый месяц. А теперь идите. Начинайте его».

Мы махали им вслед, стоя у паба. Удачи, удачи, желаю хорошо провести время! Снова полетело конфетти. Крепкая рука Мейбл подхватила меня под спину, не давая упасть. «Холодает, – сказала Мейбл. – Пойдем-ка домой, согреем тебя». От этого я чуть не сломался. Мы молча уселись на заднее сиденье такси – мы не обсуждали, какой был замечательный день, или кто как был одет, или кто что сказал. Я видел, что Мейбл на меня смотрит. Она просунула свою ладонь в мою, ожидая, что я сломаюсь. Тогда я понял, что она знает. Всегда знала. Словно она тоже видела наше другое будущее, кружащее по орбите вокруг нас. Оно кружит, пока не упадет на землю – это случится в настоящий, идеальный день.

Это Мейбл велела мне искать работу в Лондоне. «Будешь навещать меня по выходным», – сказала она, и я неукоснительно приезжал каждые выходные. Каждую пятницу, вечером, Мейбл стояла и ждала меня на тротуаре перед лавкой, держа в руке список вещей, о которых хотела со мной поговорить. Она заранее покупала бутылку кьянти-руффино в ресторане напротив и открывала. Чтобы подышало, говорила она, словно это был какой-то маленький зверек. Иногда за столом с нами оказывались Элл и Энни, совсем как в былые времена, смех и слезы, но с небольшой разницей. Они стали пользоваться местоимением «мы» вместо имен, а у меня в сердце поселилась маленькая новая боль.

Кто же были мы – Эллис, я и Энни? Я много раз пытался объяснить это, но у меня ни разу не получилось. Мы были всем, а потом разделились. Но это я нас разделил. Теперь я знаю. После смерти Мейбл я ушел и не вернулся.

Смеркается. На бечевой тропе слишком много велосипедистов – приходится все время быть начеку. Я замерз и хочу вернуться к миссис Грин, в свою комнату. Огни моста Фолли вдруг кажутся прекрасными, манят меня.

Я хорошо выспался и встал, преисполненный мужества, готовый ко всему. Надо пойти и встретиться с ними сейчас – я знаю, что надо. Миссис Грин рада, что я впервые доел до конца ее обширный английский завтрак. Мой кашель отступил – лишь иногда я слегка прочищаю горло. Я звоню с телефона, стоящего в прихожей, – проверяю свои сообщения на автоответчике дома. От агентства недвижимости ничего нет – Лондон решил меня не дергать. Миссис Грин с радостью оставит за мной комнату еще на несколько дней. «Сколько хотите, Майкл, – говорит она. – Вы такой удобный жилец, с вами никаких хлопот». И многозначительно смотрит на одного из регулярных постояльцев, коммивояжера, только что приехавшего из Бирмингема. И, прежде чем я успеваю выйти, сует мне стакан апельсинового сока. «Свежевыжатый», – сообщает она, гордая этим фактом.

Я выхожу на осеннее солнце. Через луг колледжа Церкви Христовой – на Хай-стрит, оттуда медленным шагом к мосту Магдалины, к круговой развязке. Я приближаюсь к району Сент-Клементс и ни о чем другом не могу думать, кроме как о том, что сейчас увижу ее, мисс Вообще-то Энни, и меня одолевает тревога, я пытаюсь в мыслях совладать с тем, что произойдет, представить себе, что будет, что я скажу, как она ответит, может быть, улыбнется, мы упадем друг другу в объятия и я попрошу прощения… не знаю… по дороге к книжной лавке я успеваю перебрать несколько сценариев. Я подхожу сбоку и осторожно заглядываю мимо разложенных на витрине книг в глубину лавки. Никого не видно. Я открываю дверь. Звенит колокольчик. У Мейбл в лавке тоже был колокольчик над дверью.

«Минуту!» – кричит она из задней части лавки. О, этот голос.

На прилавке рядом с биографией Альбера Камю (1913–1960) исходит паром чашка с капучино. Отпиваю. Крепкий и сладкий, ничего не изменилось. Отпиваю еще и оглядываюсь. Вот «Художественная литература R – Z» в прекрасном высоком дубовом шкафу. Вот кресло в алькове, чуть в стороне. Она ставит музыку. Чет Бейкер. Хороший выбор, Энни.

«Иду!» – кричит она. О, этот голос.

И вот она идет. Выходит из-за книжного шкафа – светлые волосы сзади собраны в хвостик, спереди падают на щеки, на ней комбинезон с лямками поверх джемпера. Она останавливается. Прижимает ладонь ко лбу.

Я распахиваю объятия и говорю: «О капитан, мой капитан!»

Она молчит. Я ставлю ее кофе на прилавок. Чет Бейкер изо всех сил создает романтическую атмосферу.

«Ты сволочь проклятая», – говорит она.

«Я идиот», – подтверждаю я.

На это она улыбается. И вот теперь падает ко мне в объятия.

«От тебя пахнет тобой», – говорит она.

«Это как?»

Я присматриваю за лавкой. Энни побежала в соседнюю кофейню за двойным макиато для меня. Я успеваю продать один экземпляр «Года в Провансе»[31] и, когда Энни приходит, с гордостью сообщаю ей об этом.

«Вот, это твоя комиссия». – Она вручает мне кофе и целует в лоб.

«Дора так все время делала», – говорю я.

«Значит, это правда, что мужчины женятся на копиях своих матерей».

Я открываю рот, но она говорит: «Молчи, я хочу просто на тебя смотреть. Тем более я все равно не поверю ни одному твоему слову». Она показывает на мою бороду. «Вот это мне нравится».

Мы пьем кофе. Мы впитываем друг друга. Она вздыхает. Опирается подбородком на руки. Взгляд устремлен на мою бороду. На мое тело. В глаза.

«Ты вернулся. Ты ведь вернулся, правда же? Навсегда?»

«Да. Я вернулся».

«Ты знаешь, у меня сегодня на ужин спагетти с морскими гадами».

«Я обожаю спагетти с морскими гадами».

«Я сделаю так, чтобы хватило на троих. У нас есть вино…»

«Я могу принести еще».

«…и шпинат на гарнир».

«Мое любимое блюдо».

«Правда ведь?»

«Ты как будто знала».

Открывается дверь лавки, звенит колокольчик.

«Извините, – говорит женщина лет сорока. – Я не помешала?»

«Конечно нет, Роза. Входи. Тебе что-то определенное нужно?»

«У меня составлен список».

«Расскажи».

«„Среди женщин“. „Будда из пригорода“[32]. И та книжка Ингрид Сьюард про Диану»[33].

«Хороший список», – говорит Энни.

«Так что мне покупать в первую очередь?» – спрашивает Роза.

«Позвольте мне спросить консультанта. Майки?»

«Именно в этом порядке», – отвечаю я.

«Согласна», – кивает Энни.

«Тогда „Среди женщин“», – говорит Роза.

Энни закрывает лавку раньше времени. Мы выходим на улицу, и я спрашиваю: «Он меня возненавидел?»

«Нет, – отвечает она. – Он на такое неспособен».

Мы идем, держась за руки, по Каули-роуд. Я говорю, что эти места переменились, и Энни спрашивает, как именно. Не знаю, говорю я, но знаю, что тут все стало другим. Может, это ты переменился, говорит она. Может, и так, соглашаюсь я. Наверняка так. Может, ты слишком много чего повидал на свете. Может, родные места тебе теперь кажутся тесными, мелкими.

Нет. Они не мелкие. Они замечательные.

Мы останавливаемся у лавки Мейбл.

Январь шестьдесят третьего. Идет густой снег. Я на заднем сиденье мини-такси мистера Хана. Машина ползет по этой улице. Дворники трудятся изо всех сил. Мистер Хан никогда в жизни не видел снега, поэтому едет медленно; в больших глазах – отражение чуда. Впереди нас плетется лошадь, запряженная в тележку старьевщика. Она приостанавливается и роняет конские яблоки, и мистер Хан вылезает из машины и подбирает их совочком в полиэтиленовый пакет.

«Зачем это?» – спрашиваю я.

«Для миссис Хан. Она это под ревень кладет».

«Правда? А мы свой поливаем заварным кремом».

«Ха-ха-ха, как смешно, незнакомый мальчик», – говорит мистер Хан и тормозит у овощной лавки. Сейчас начнется моя новая жизнь. У лавки стоит Мейбл. Она старая (хотя сейчас, из моего теперешнего возраста, не кажется такой уж старой). Мне одиноко и страшно, но я перестаю бояться, когда вижу у нее за спиной Эллиса. Запасные войска. Помню, я тогда подумал: «Ты будешь моим другом. Моим самым лучшим другом».

Помню, как открылась дверь машины и мистер Хан воскликнул: «Один обретенный внук и два полных чемодана книг!» И я вышел наружу, в снег. Потом Эллис спросил меня: «А что, они правда оба полны книг?»

«Еще бы он не спросил об этом, – смеется Энни. – И что ты ответил?»

«Я сказал, что книги только в одном».

Именно в ту ночь я впервые, мельком, увидел Дору. Она пришла забрать Эллиса, а я смотрел из окна своей спальни и поймал момент, когда они выходили из лавки. Я постучал в стекло. Дора остановилась у машины и подняла взгляд. Ярко-красная помада в белизне снежной ночи. Дора улыбнулась и помахала мне обеими руками.

Мы дожидаемся просвета в плотной полосе машин и бежим через дорогу.

«Ты готов?» – спрашивает Энни.

«Нет, если честно», – отвечаю я.

«Идем же», – говорит она, и мы идем рука об руку по Саутфилд-роуд.

На улице удивительно тепло, и я в кои-то веки счастлив. Просто вне себя от счастья. Мы останавливаемся на углу Хиллтоп-роуд, и Энни выпускает мою руку и идет прочь.

«Ты куда это?»

«Хочу дать вам обоим время подготовиться».

«Энни?»

Она идет, не оборачиваясь. Взмахивает рукой и уходит. Я остаюсь один. Наедине с годами. Взгляд притягивает фигура человека, работающего снаружи у гаража.

Как мало он переменился, думаю я. Рукава закатаны. Те же взъерошенные волосы, тот же лоб, нахмуренный в мучительных раздумьях – о том, как сделать полку в кухне, или о любви. Радиоприемник скрашивает одиночество. Он кладет доску на верстак. Вынимает заложенный за ухо карандаш, что-то отмеривает – раз, другой, – потом начинает резать. Визжит пила. В воздухе – взвесь опилок. Потом тишина.

Я трогаюсь с места и иду по дороге, слышно топая ногами. Он поднимает голову. Щурится. Заслоняется ладонью от солнца. Осенние лучи блестят на лобовых стеклах машин. Он ухмыляется. Кладет доску и медленно идет мне навстречу. Мы встречаемся на полпути.

«Я скучал по тебе», – говорит он.

В груди у меня раздается звук – словно ласточка, выбившись из сил, тихо падает на землю.

Эллис

Июнь 1996 года. Франция

Он стоит, делая набросок, у окна тихой комнаты на втором этаже. Руки и ноги покрыты ровным загаром, на лице – свежая борода. Глубокие морщины на лбу смягчились, волосы отросли длиннее обычного. Он уже пробыл тут шесть дней и каждый день недоумевает, почему не приехал раньше. На нем шлепанцы, поношенные шорты цвета хаки и бледно-голубая футболка с обтерханной горловиной, когда-то привезенная из Нью-Йорка.

Окно открыто, и доносятся песня цикад, визг ласточек и изредка шаги по тропе под окном. На том конце сада, в задней части за масом, воздух коробится от жары. Цвет неба пробуждает воспоминания, которые уже не причиняют боли.

Он смотрит на часы. Пора. Он откладывает альбом для набросков и выходит из комнаты.

Во внутреннем дворике никого нет. Со столов убрали после завтрака, и вода из фонтанчика шумно рушится в гранитную колоду. Он садится в тени оливы и ждет.

Шорох шин по гравию. Хлопает дверца. Невысокий седой мужчина – лет шестидесяти? – идет к нему, улыбается, протягивает руку.

– Мсье Джадд! – говорит он. – Простите, я опоздал…

Эллис встает и жмет ему руку:

– Мсье Крийон? Спасибо, что согласились со мной встретиться.

– Нет-нет, это ничего. Мне так жаль вашего друга. Конечно, я помню Monsieur Triste. Я тогда только первый год здесь работал. Идем.

Эллис идет за ним в прохладу конторы. Мсье Крийон открывает ящик стола и говорит:

– В сараях теперь уже не живут, но вы знаете, а?

– Да, конечно, я понимаю, – отвечает Эллис.

Мсье Крийон поднимает взгляд от стола.

– Вот, – говорит он. – Ключи. Этот – от главных ворот. Второй вам придется подбирать.

Эллис идет по саду к темным монолитам кипарисов. Ключ легко поворачивается в замке деревянных ворот, и Эллис шагает через некошеную траву, как когда-то Майкл, к пяти каменным сараям, за которыми – поле подсолнухов. Он думает об одиночестве Майкла и о своем собственном одиночестве. И еще думает, что его одиночество стало чуть более терпимым.

На сарае слева едва различимая надпись: «Мистраль». Он пробует все ключи подряд, и третий подходит к замку. Эллис сильно толкает дверь. Косые лучи солнца пронизывают мрачную полутьму. Ящерица стремглав бросается прочь.

«Ты добрался. Я знал, что ты придешь».

Девятнадцатилетний. В своей любимой полосатой бретонской майке, в руках вода и персики. Смотри, Элл.

Эллис подходит к окну, закрытому ставнями. Раздвигает ставни, и рама окна заполняется подсолнухами. Желтый мир красоты, простирающийся сколько хватает глаз. Эллис закуривает и облокачивается на подоконник. Ласточки парят, опираясь крыльями на жару.

«Знал ли ты, что болен? – думает он. – Когда ты узнал?»

Неутомимая песнь цикад – она никуда не девается.

«Я бы от тебя не отошел».

Он выходит на середину золотого поля, смотрит на солнце и думает: «У нас с тобой было время. Другим и того не досталось».

И он чувствует, что все хорошо. И знает, что у него тоже будет все хорошо. И этого довольно.

В передней спальне стоит цветная фотография, прислоненная к книгам. На ней трое – женщина и двое мужчин. Стиснутые рамкой, они обнимают друг друга, а остальной мир не в фокусе, словно они не пускают его в свой круг. У них счастливый вид. Подлинно счастливый. Не только потому, что они улыбаются, но и потому, что в глазах – роднящая всех троих легкость, радость. Фотография сделана весной или летом, судя по одежде (футболки, яркие тона, все такое) и, конечно, по освещению.

Фотографию сняли не где-нибудь на гламурном курорте или во время чудесной поездки, какая выпадает раз в жизни. Ее сделали на заднем дворе дома Эллиса и Энни. И снимал не профессиональный фотограф, а торговец пиломатериалами. Он только что привез дубовые половые доски, которыми Эллис собирался перестилать пол в дальней комнате – но так и не собрался. Торговец вышел на задний двор – там играла музыка, и все трое разлеглись на одеяле, на траве. У женщины, Энни, был фотоаппарат, и она попросила торговца их щелкнуть. И он взял у нее фотоаппарат и снимал не торопясь: хотел, чтобы получилось хорошо. Он подумал тогда, что у них очень счастливый вид. Он решил, что они родня, и хотел, чтобы это было понятно по фото. Кроме них, ничто ничего не значило в тот жаркий вечер в июне 1991 года. И в краткий миг встречи с этими людьми торговец пиломатериалами понял, что их держит вместе не женщина, Энни, а мужчина со взъерошенными темными волосами. Это было понятно по тому, как другие двое на него смотрели, и по тому, что он оказался в середине фото, крепко обнимая двух других. Так крепко, словно никогда в жизни не собирался их отпускать.

Щелкнул затвор. Торговец пиломатериалами знал, что уловил все нужное. Он даже не стал делать второй снимок – так был уверен. Иногда одного кадра достаточно.

«Ну пока, – сказал тот мужчина двум другим. – Еще раз напомните мне, куда вы едете».

«На лекцию про Уолта Уитмена, – ответила Энни. – Ты еще можешь к нам присоединиться».

«Не-а, – сказал он. – Это не мое».

«Ну тогда пока, целуем», – сказали они.

Торговец пиломатериалами вернулся в свой фургон очень довольный собой. Он никому потом не рассказывал об этих людях и о сделанном снимке – с какой стати? То был краткий миг в жизни, вот и все. Миг, разделенный с незнакомцами.

Благодарности

Хочу поблагодарить всех сотрудников издательства «Тиндер-пресс» за самоотверженную работу над этой книгой, а особенно – моего редактора Ли Вудберн, Вики Палмер, Барбару Ронан, Кейти Браун, Эми Перкинс и Йети Ламбрегтс.

Спасибо Кристоферу Риопелю и Национальной галерее. Автомобильному заводу Каули за щедрую помощь. Британской библиотеке. Спасибо Пэм Хиббс за то, что поделилась со мной историями из больницы Святого Варфоломея восьмидесятых годов.

Спасибо вам, мои друзья, что не устаете меня смешить.

Спасибо, мама, Сай и Ша.

Спасибо моему литературному агенту Роберту Каски за то, что десять лет назад он поверил в эту книгу, и за тот невероятный путь, который мы прошли потом.

И моя непрестанная благодарность – Патриции Нивен.

Примечания

1

«Лихорадка субботнего вечера» (Saturday Night Fever, 1977) – знаменитый музыкальный фильм, этапный для эпохи диско, главную роль исполнил Джон Траволта; саундтрек группы Bee Gees стал в США 15-кратно платиновым, семь месяцев подряд возглавлял чарт «Биллборда» и получил премию «Грэмми» в категории «Альбом года».

2

«I bet you could tell by the way you used your walk / that you were a woman’s man with no time to talk» – видоизмененная цитата из песни Bee Gees «Stayin’Alive» («Оставаться в живых»).

3

Вероятно, имеется в виду детская книга Мейбл Хаббард Фейсон «Скотч-терьер по кличке Проказник» (1940).

4

Видоизмененное название песни «Таке а Chance on Me» («Рискни со мной») группы ABBA.

5

«Люди, готовьтесь» (англ.) – песня Кертиса Мейфилда об уходящем на небеса поезде, билетом на который служит вера. Выпущенный в 1965 г. сингл поднялся на 3-е место в ритм-энд-блюз-чарте «Биллборда» и на 14-е место в поп-чарте.

6

Роман Джеки Коллинз (1969), бестселлер, впоследствии экранизированный.

7

«Возьми меня в полет на Луну» (англ.).

8

«С тобой я чувствую себя таким молодым» (англ.).

9

«У меня под кожей» (англ.).

10

«Нью-Йорк, Нью-Йорк» (англ.).

11

По Фаренгейту; соответствует 21 градусу по Цельсию.

12

«На произвол судьбы» (англ.) – песня с альбома «The Bends» (1995).

13

«Герои» (англ.) – песня с одноименного альбома Боуи, выпущенного в 1977 г.

14

«Танцующая королева» (англ.).

15

Традиционный британский праздник весны и плодородия.

16

Здесь и далее цитируется по переводу М. Зенкевича.

17

«Мое глупое сердце» (англ.) – песня Виктора Янга на стихи Неда Вашингтона, джазовый стандарт; впервые спета Мартой Миэрс в одноименном фильме 1949 г.

18

«Твое здоровье! Твое здоровье!» (фр.)

19

«Завтра, да?» (фр.)

20

«Спасибо» (фр.).

21

«Все парни и девушки» (фр.) – песня с одноименного дебютного альбома Франсуазы Арди, выпущенного в 1962 г.

22

«Звездный человек» (англ.) – песня с альбома «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars» (1972).

23

«Кофе готов!» (фр.)

24

Мас – традиционный фермерский дом на юге Франции и в Каталонии (Испания), двухэтажный, включающий в себя, кроме жилых помещений, складские и служебные.

25

«Не оставляй меня так» (англ.) – диско-песня Кеннета Гэмбла, Леона Хаффа и Кэри Гилберта, впервые исполненная в 1975 г. группой Harold Melvin & the Blue Notes (вокал Тедди Пендерграсса) и ставшая хитом в 1977 г. в исполнении Тельмы Хьюстон. С 1980-х гг. стала своего рода неофициальным гимном на гей-мероприятиях, посвященных эпидемии СПИДа.

26

«Танцуй, малышка» (англ.) – песня Тины Чарльз с одноименного альбома 1976 г.

27

Гаррига – типичные для Средиземноморья заросли низкорослых вечнозеленых кустарников, пряных трав и других растений.

28

«Добрый вечер, мсье» (фр.).

29

Кувшинчик (фр.).

30

Англичанин (фр.).

31

«Год в Провансе» (A Year in Provence, 1989) – мемуары-бестселлер Питера Мейла (1939–2018) о переезде в Прованс, о природе, кухне, сельском хозяйстве и обычаях этой местности; по книге поставлен мини-телесериал.

32

«Среди женщин» (Amongst Women, 1990) – роман ирландского писателя Джона Макгаэрна (1934–2006), вошедший в шорт-лист Букеровской премии. «Будда из пригорода» (Buddha of Suburbia, 1990) – дебютный роман англо-пакистанского писателя Ханифа Курейши (р. 1954), получивший Уитбредовскую премию.

33

Ингрид Сьюард (р. 1948) – редактор посвященного британской королевской семье журнала Majesty. Биографий принцессы Дианы выпускала несколько, здесь речь о первой из них – «Диана» (Diana, 1989).

Content

Сара Уинман
Самый одинокий человек

Пролог

Эллис

1996 год

Майкл

Ноябрь 1989 года

Июнь 1990 года. Франция

Ноябрь 1990 года

Оксфорд

Эллис

Июнь 1996 года. Франция

Благодарности

Примечания