Леонид Строев

В ПОГОНЕ ЗА «СТАРЫМ СОБОЛЕМ»

РОМАН

Художник В. В. Бунь

Симферополь Издательство «Таврия» 1984

СТАРЫЙ ОРУЖЕЙНИК

— Дедушка Федот, а дедушка Федот,— тряхнув туго заплетенными косичками, сказала Аленка.— А к тебе с завода прислали.

— С завода, говоришь,— старик с густой, взлохмаченной бородой свесил с печи голову.— Зови, внученька, зови, голубка.

Скрипнув сапогами, в горницу вошел рослый мальчик. На вид чуть постарше десятилетней Аленки. Снял картуз, одернул сатиновую рубаху, подпоясанную узким ремешком, и поклонился старику в пояс.

— Ты чей такой, молодец, будешь? — одобрительно хмыкнул Федот.

— Маркела Изотова, кузнеца, старший сын Иван,— ответил мальчик ломким, чуть хрипловатым голосом.

— Знаю твоего родителя. Он когда-то у меня в подручных ходил. А ты, небось, дома озоруешь?

— Я, однако, ученик заточника,— буркнул Иван Изотов.

— Ишь ты,— улыбнулся в бороду Федот.— Ну, выкладывай, с чем заявился?

— Тятенька вам низко кланяются и велели сказать: на завод немец приехал тощий, как Архип-трактирщик. Привез он диковинные клинки. И когда им испытание учинили, они наши русские клинки посекли и не затупились.

— Замолчи! — замахал руками старик.— Виданное ли дело, чтобы русский клинок супротив немецкого не выстоял.

— Истинную правду говорю,— нахмурился младший Изотов.— А только мне недосуг больше оставаться. Мастер хватится, накостыляет. Прощевайте.

Натянув картуз, Иван Изотов ушел.

— Аленушка,— заохал старик.— Куда подевала мою одежку?

— Дедушка, миленький, тебе же нельзя вставать. Ты ж помереть от хворости можешь,— взмолилась Аленка.

— Цыц, несмышленая,— буркнул дед, сползая с печи.— Давай, неси портки. Картуз давай, сапоги.

Кряхтя, Федот оделся и попросил внучку зажечь свечу.

— В погреб пойдем. Подсобишь мне, посветишь.

В погребе старик, копнув несколько раз заступом, добрался до тайника и вытащил длинный, узкий сверток. Он взял за руку Аленку, и они отправились на завод.

Дедушка и внучка миновали Оружейную слободку и взобрались на пригорок. Оттуда хорошо была видна закопченная труба, заводские строения и железные ворота с литым гербом Российской империи.

Федот снял картуз. Слезы медленно катились по его щекам, прятались в бороде.

— Глянь-ка, Аленка, вот он во всей красе кормилец-батюшка, Златоустовский оружейный завод.

Старик размашисто перекрестился и, пригладив топорщившуюся седую бороду, сказал:

— Слушай, Аленка, что я тебе поведаю… Дед мой Данила-кузнец отковал саблю. Сабля эта особенная. Данила редким умельцем слыл. Сказывали, мастерство его от лукавого было, но не верю я злым наветам,— вздохнул дедушка Федот.— Сам не ведаю, как заставил он петь закаленную сталь.

— Петь,— недоверчиво прошептала Аленка.

— Петь,— подтвердил старик.— И еще дедушка Данила говорил, что, ежели саблю золотом украсить или каменьями-самоцветами оправить, потеряет она всю силу свою. А силушка в ней немалая. Данила отковал ее на праведное, святое дело, за мужицкую волю постоять. Она потом мужицким крепка. И когда малец, Ивашка, передал весточку о диковинных немецких клинках, вдруг почудился мне голос дедушки Данилы. Повелел он мне взять из схорона его саблю и показать немцу, чья сталь крепче. Так-то, Аленушка. Идем, внученька.

ПОЮЩИЙ БУЛАТ

Пять клинков, рукоять к рукояти лежали на столе. Солнечный луч, проникнув сквозь мутное окно, заплясал на отшлифованных до зеркального блеска лезвиях.

И на каждом из клинков, у самой рукояти была отчеканена маленькая печатка. Ее ставили на холодном оружии мастера из немецкого города Золингена. Около стола находились оружейник Людвиг Штифке и его помощник Франц.

Попыхивая трубкой, Штифке почтительно склонился перед генералом, который приехал из самого Петербурга инспектировать уральские заводы.

Рядом с генералом стояли щеголеватый адъютант, заводские инженеры и чиновники.

Генерал из Петербурга был очень близорук. Кончик его вздернутого носа оседлало пенсне в золоченой оправе. Из-за своей близорукости он часто вытягивал голову вперед и чем-то походил на рассерженного индюка.

— Я восхищен работой знаменитого немецкого мастера,— дребезжащим голосом произнес генерал.— Ваши клинки, уважаемый Людвиг Карлович, достойны украсить Государственную оружейную палату. Прочность стали прямо-таки удивительная.

— Да, да,— подхватил обрадованный Штифке.

Он говорил по-русски, хотя и коверкал слова.

— Немецкий сталь самый прочный в мире.

— Врешь, немец,— раздался чей-то взволнованный голос.

В дверях стоял Федот. Одной рукой он обнял за плечи притихшую Аленку, в другой держал саблю.

— А русской булатной сабельки твои хваленые клинки не нюхали,— с вызовом произнес старый оружейник.

— Кто этот старик? И почему он посмел сюда явиться? — недовольно поморщился генерал.

— Ваше превосходительство,— наклонился к генералу адъютант,— у старика в руке сабля. Кажется, он всерьез хочет испытать на прочность клинки уважаемого Штифке. Зрелище обещает быть увлекательным.

— Что ж, я не против. Это даже интересно. Если Людвига Карловича не испугает испытание, то извольте начинать.

— Я согласен,— кивнул Штифке.

Федотова сабля была на два вершка короче клинков Штифке и не отличалась таким ослепительным блеском. На ее сероватой поверхности отчетливо были видны какие-то темные узоры.

Франц повернул колесо зажимного станка.

— Ставь, старик, саблю в станок,— сказал Штифке.

— Нет, ты ставь,— заупрямился дедушка Федот.

Штифке кивнул помощнику. Франц зажал в станке рукоять вертикально торчащего клинка.

— Ваше превосходительство,— поклонился Федот.— Я стар и немощен телом! Прикажите, пусть кузнеца Маркела Изотова позовут. Ему сподручней саблей махать.

— Я распоряжусь,— вытянул вперед голову генерал.— Но смотри, старик, если твоя сабля разлетится вдребезги после нескольких ударов, я прикажу, чтобы тебя с позором вытолкали вон, ну, а если она только затупится, но выдержит испытание, ты будешь вознагражден.

Старый оружейник усмехнулся и ничего не ответил.

Появился Маркел Изотов. Из-за его спины выглядывал сын Иван.

— Постарайся, Маркелушка,— дрогнувшим голосом произнес старик, протягивая кузнецу саблю,— не посрами земляков-уральцев.

Плавным движением вытянутой руки Маркел описал круг над головой, и тотчас послышались тонкие переливы серебряных колокольчиков, словно где-то близко-близко промчалась лихая тройка с бубенцами.

Все увидели, как серая поверхность сабли постепенно светлела, становилась голубоватой.

Маркел шагнул к станку, взмахнул саблей и, с присвистом выдыхая воздух, рубанул по немецкому клинку. С пронзительным скрежетом сталь ударилась о сталь. Раздался противный хруст, и кусок золингеновского клинка, звякнув, шлепнулся на пол перед лакированными сапогами генерала из Петербурга.

Пенсне подпрыгнуло у него на носу и опять плотно уселось на старое место.

— О, майн гот,— простонал Штифке.

Он пополз на коленях, поднял упавший кусок клинка и отошел к станку.

— Как хворостинку разрубил,— звонко засмеялся Иван Изотов.— Ай да тятенька!

Один из инженеров подскочил к Маркелу, вынул из жилета лупу и стал рассматривать саблю.

— Ваше превосходительство, ни малейшей царапины,— запинаясь, проговорил он.— Несомненно — это «старый соболь», редкая булатная сталь.

Маркел опустил саблю острием вниз, и она тонко, радостно зазвенела, точь-в-точь как звенит вырвавшийся из-под коряги лесной ручеек.

— Дедушка, слышишь, поет,— сказала Аленка.

— Слышу, внученька,— улыбнулся старик.

— Все это очень и очень непонятно, — недовольно буркнул генерал.

— Скажи, старик, сколько ты хочешь за свою саблю? — спросил кто-то из генеральской свиты.

— Она не продажная,— сказал дедушка Федот и взял у Маркела саблю.— В дар ее хочу передать заводу.

— В дар? — удивленно переспросил генерал,— Ну, что ж, это весьма похвально. Я подумаю, как тебя вознаградить,

— Прими, ваше превосходительство, при свидетелях отдаю,— низко поклонился старик и протянул саблю генералу.

Тот осторожно взял ее и передал стоявшему рядом инженеру.

— Будь по-твоему,— генерал, повернувшись, направился к выходу.

— А когда помру, то из могилы все равно услышу, как она, родимая, крушит чужеземную сталь,— крикнул вдогонку генералу старый оружейник, и глаза его задорно блеснули.

В ЧУЖИХ РУКАХ

Как приказал генерал из Петербурга, так заводское начальство и постаралось. Отвели для Федотова подарка комнату, где в железном ящике с хитроумным замком и спрятали саблю. На дубовой двери приладили пудовые запоры.

Однажды пришел дедушка Федот на завод, на саблю поглядеть, а ему сторожа говорят:

— Не велено тебя пускать. Указание такое, мол, вышло.

Покрутился дед у ворот и поплелся домой… От обиды с лица почернел, а только кому пожалуешься. Отблагодарил его генерал прямо-таки по-царски.

Вскоре Федоту совсем худо стало. Родная сестра, бабка Анфиса, да единственная внучка сирота Аленка его досматривали. А больше из родни никого у старого оружейника и не было.

Однажды в субботу, когда бабка Анфиса с Аленкой в бане парились, а хворый дед лежал в горнице на сундуке, укрытый овечьим тулупом, в дом заглянул немец Штифке. Уселся на скамейке, рядышком с сундуком, и трубку раскурил.

— Тот, кто отковал саблю «старый соболь», знал секреты великих мастеров,— произнес Людвиг Карлович,— может быть, он обучался у оружейников Дамаска или Индии. Там родина булата.

— Рассудительный ты человек, Людвиг Карлович, а в толк взять не можешь, что наш булат уральский, исконно русский,— усмехнулся дедушка Федот,— чужие премудрости русские умельцы не подсматривали. Сами с усами. А про Дамасские клинки наслышаны. Только, сдается мне, наши булатные клинки им не уступят.

Дедушка Федот натужно закашлялся…

— Старик, у нас такой мастер в Германии, как ты, уважаемый человек, свое дело имеет.

— Да мастер-то я обыкновенный, деда Данилу за пояс не заткну. А деньги мне уже и ни к чему, помирать собрался. Ступай, немец.

— Постой, старик, не умирай,— вскочил Штифке,— я оплачу врача, лекарства.

Прошептал что-то дедушка Федот, улыбнулся и затих.

Попятился немец, стукнулся затылком о низкую притолоку, ругнулся по-своему и ушел восвояси.

Прошел месяц. Услышал о дедушкином подарке генерал-губернатор и по пути из Уфы в Петербург решил завернуть в Златоуст, посмотреть на поющую саблю.

Отворили сторожа дверь. Прошел генерал-губернатор к сейфу, а в нем пусто. Сабля исчезла.

Рассердился генерал-губернатор. Приказал саблю разыскать, а вора наказать.

Тут слушок кто-то пустил, будто Маркел Изотов к пропаже руку приложил.

Прямо с завода отправили Маркела под конвоем на допрос. Дома полицейские все вверх дном перевернули.

Маркел следователю нагрубил и угодил на три месяца в арестантскую. Когда домой вернулся, еле ноги переставлял. Скинул рубашку, а спина нагайками в елочку расписана, рубец к рубцу.

Жена Наталья и младший сын Кирюшка в слезы, а Иван лишь зубами скрипнул.

— Крепко били, тятенька? — всхлипывая, спросил Кирюшка.

— Поначалу крепко, аж внутрях пекло. Все допытывались, куда саблю дедушки Федота подевал. Потом бить надоело, стали на работу в рудник гонять.

— Тятенька, а что ж с саблей дедушкиной станется? — воскликнул Иван.

— Кабы знать, сынка, в какие руки она попала,— задумчиво произнес Маркел Антонович.

ФРОЛ УГРЮМОВ

Румяный толстяк в синем атласном халате, расшитом золотистыми фазанами, по-утиному переваливаясь, неторопливо прохаживался вокруг круглого полированного стола.

— Марфа! С голоду помираю,— заорал толстяк.— Солнце выше крыши поднялось, а я еще не емши.

— Везу, Фрол Кузьмич, везу…

Худенькая старушка подкатила к столу тележку, уставленную судками, тарелками, графинами.

— С гулянки-то припозднились, нет поспать подольше. И куда торопиться чуть свет,— бормотала старушка, выкладывая на стол жареное, вареное, заливное и разные напитки.

Толстяк снял с одного судка крышку и шумно потянул носом воздух:

— Стерлядка паровая! Запах-то, запах в нос шибает.

Фрол Кузьмич вздохнул и принялся за еду.

Марфа терпеливо ожидала, пока хозяин насытится.

Отбросив в сторону салфетку, Фрол Кузьмич устало качнул головой:

— На здоровье, батюшка,— засуетилась старушка, собирая пустую посуду.

— На обед кулебяку желаю с грибами, осетринкой, телятинкой и щец попостней. От жирных я что-то сонливым делаюсь,— сказал Фрол Кузьмич, вылезая из-за стола.

Марфа, согнувшись, покатила тележку. «Люди кругом с голоду пухнут, а он с дружками обжирается,— шептала старушка.— Чтоб у тебя печенка треснула, кровопийца».

Кровопийца… Так называли рабочие гвоздильного и винокуренного заводов, лесопильщики своего хозяина, купца-заводчика Фрола Кузьмича Угрюмова.

Позавтракав, Фрол Кузьмич вышел на балкон жирок протрусить и на людишек сверху посмотреть.

— Хозяин, к нам мастеровой ломится,— окликнул Угрюмова сторож Тихон.

— Мастеровой? — удивился Фрол Кузьмич.— Гони его, варнака, взашей.

— Хозяин, он божится, что вещицу занятную приволок.

— Эй, Тихон, тогда веди его в малую светелку,— распорядился Фрол Угрюмов.

Малой светелкой Угрюмов называл комнату, где ему иногда приходилось встречаться с людьми простыми и небогатыми. Для богатеев и знатных особ радушный хозяин предоставлял украшенный картинами и скульптурами расписной зал.

Мастеровой оказался кряжистым детиной с курчавой бородой. Он держал свернутое и перевязанное бечевкой суконное одеяло.

— Хозяйской вашей милости нижайшее почтение,— низко поклонился он Фролу Кузьмичу.

— Будет гнусавить да поклоны бить,— поморщился Угрюмов.— Кто таков будешь и чего принес?

— Оружейного завода мы по слесарной части,— воровато оглянулся по сторонам бородач и, распустив бечевку, развернул на столе одеяло.

Перед Угрюмовым лежала сабля.

— Ну и что в ней занятного? — хмыкнул Фрол Кузьмич.— Рукоять не золоченая, каменьями драгоценными не украшена. Уж больно, того, не затейлива вещица. Ты, часом, не у городового ее уволок?

— Фрол Кузьмич, не обижай понапрасну,— вскричал бородач.— За эту саблю мне Людвиг Карлович, даром что скуп, а тыщи две отвалит и глазом не моргнет. Ее ж под семью мудреными замками прятали.

— А почто немцу не продал? — спросил Угрюмов и, прищурившись, посмотрел на бородача.

— Что я нехристь, сабля-то русская. Говорят, чудодейственную силу имеет и звенит навроде свирели. Особливо звенеть начинает в самую полночь. По-разному звенит: жалостливо и весело. Уж лучше своему она достанется, чем нехрещенному.

— Слыхал я про эту саблю, да что-то больно сумлеваюсь, а вдруг не зазвенит?

— Не сумлевайся! Вот тебе крест,— дернул бородач рубаху и показал Угрюмову крестик, едва заметный на волосатой груди.

— Зарос, чисто медведь,— ухмыльнулся Угрюмов.

Он вытащил из кармана халата связку ключей, подошел к шкафу и, открыв его, достал несколько ассигнаций.

— Бери триста рубликов и катись отсюда с глаз долой! А только дурак ты, братец, что немцу саблю не сторговал.

Бородач нагнулся забрать саблю, но Угрюмов его опередил.

— Сейчас Тихона да городовых кликну, и тебя, вора, в железо забьют и в рудник. Ступай, покуда цел!

— Эх, паук-кровососина. Обхитрил-таки,— со злобой сказал бородач, подобрал деньги и, опустив голову, вышел.

С ГЛАЗ ДОЛОЙ

На втором этаже просторного особняка Угрюмова находилась комната, которую он называл спаленкой. Никто, кроме Фрола Кузьмича, туда ни разу не заглядывал

Странно было видеть, как средь белого дня Фрол Кузьмич достал подсвечник и, зажав под мышкой саблю, резво поспешил в спаленку.

Открыв массивную дверь, он вошел внутрь и закрылся на широкий засов.

В спаленке не было окон, и сюда не поступал дневной свет.

Угрюмов огляделся, и лицо его в отблесках пламени свечи расплылось в довольной улыбке.

Все три стены спаленки покрывали бухарские ковры, на которых висели старинные сабли, кинжалы, пистолеты с золотой насечкой, украшенные серебром и драгоценными камнями.

Угрюмов отбирал для своей коллекции только дорогое оружие.

«Чисто султан какой,— тихо засмеялся Фрол Кузьмич, поставив на пол бронзовый подсвечник. Он внимательно осмотрел саблю, даже зачем-то ее понюхал.— Куда же мне тебя определить,— рассуждал Фрол Кузьмич.— К примеру, повесить возле этой дамасской сабли. Ан нет, никакой возможности. Дамасская… Экая щеголиха-купчиха. В рукоять изумруд цельный вделан. Бережет от дурного глаза. А насечка-то золотая. Играет, переливается, как душу-то греет. А ты, голубица, уж больно с виду простовата. Сразу видать, русская работа. Давай-ка я тебя прилажу рядком с дагестанским кинжалом. Вот так рядышком и отдыхайте»,— сказал Угрюмов, вешая саблю на ковер.

За несколько минут до полуночи Фрол Кузьмич явился послушать мелодичное звучание Златоустовской сабельки.

Когда несколько свечей осветили спаленку, Угрюмов уселся в кожаное кресло и вытащил из жилетки золотой хронометр. Стрелки на циферблате обе замерли на цифре двенадцать. «Ну, голубушка, побренчи, да чего-нибудь жалостливое, потешь хозяина-то»,— сказал Угрюмов.

Вскоре одна стрелка стала отдаляться от другой, но сабля не звенела.

Лицо Угрюмова побагровело, пальцы вцепились в обшивку кресла. «Объегорил, цыганское отродье»,— прошептал Фрол Кузьмич и, подскочив к стене, сорвал саблю, бросил ее с размаху на пол. «Курицу за жар-птицу принял,— простонал Угрюмов,— а где они, золотые перья, где блеск? Надо же так обмишулиться».

Со злобой он стал топтать саблю ногами.

Потом Фрол Кузьмич так и не вспомнил, то ли он поскользнулся и напоролся на лезвие, то ли сабля вдруг перекрутилась под ним.

Окровавленный Угрюмов добрался до двери, сумел открыть засов и выполз из спаленки.

Поправившись, Фрол Кузьмич решил судить саблю по всей строгости. «Тихон,— приказал он своему верному слуге,— зажми ее подлую в тиски и руби зубилом».

Но зубило отскакивало от сабли, как горох от стенки. Через полчаса Тихон, виновато улыбаясь, пробормотал:

— Не берет ее зубило, хозяин. А зубильце-то закаленное.

— А ну дай-ка я разок по ней тяпну,— засучил рукава халата Угрюмов и, приложив к сабле зубило, что есть силы ударил кувалдой.

Сноп горячих искр брызнул ему в лицо. Зубило, вырвавшись из рук, расплющенным концом угодило в лоб.

— Хозяин, ты часом не помер,— склонился над лежащим Угрюмовым Тихон.

Фрол Кузьмич закряхтел и, опираясь на Тихона, привстал. На лбу у него разрасталась, отливая синевой, шишка величиной с пятак.

— А ежели ее, тово, утопить или зарыть поглубже в саду? — предложил Тихон.

— Сунь ее поначалу в бочку с водой и закопай. Пусть ее ржа задушит,— просипел Угрюмов, потирая рукой шишку.— А место приметь.

Через полгода Фрол Кузьмич случайно вспомнил о сабле, доставившей ему столько неприятностей.

— Тащи ее,— сказал Фрол Кузьмич Тихону,— хочу поглядеть, что там осталось?

Тихон принес хозяину саблю. На лезвии не было ни единого пятнышка ржавчины.

— Без нечистого тут не обошлось,— охнул Тихон.— Хозяин, не дается она в руки.

— Экая незадача,— обескуражено промолвил Угрюмов.— Не дается мне, и другому не достанется. Хватит терпение мое испытывать. Замуруй-ка ее в стену над лестницей. А надумаю чего еще учинить, тогда достанем и уже ей не пофартит.

ОТЕЦ И СЫН

До начала первой мировой войны оставались считанные месяцы, а немецкие подводные лодки уже держали под прицелом просторы Атлантики.

Бурлил расплавленный металл в домнах Рура. Плотная дымовая завеса, как траурное полотнище, расстилалась над главной кузницей оружия для армии кайзера Вильгельма.

Германия старательно готовилась к войне.

— Скоро, очень скоро мы наконец-то приступим от плац-парадов и маневров к настоящему делу. Поверь чутью старого кавалериста. Война, любезный Конрад, или кратчайший путь к карьере, или повестка к господу богу,— говорил своему молодому другу, лейтенанту Конраду Штифке, командир эскадрона, ротмистр фон Больц, потягивая коньяк и покуривая гаванскую сигару.

В ресторане много военных, и это радовало ротмистра. Он добродушно улыбался лейтенанту, на деньги которого кутил. А деньги, присланные Людвигом Штифке сыну в день окончания Ганноверского кавалерийского училища, улетучивались с той же быстротой, что и ароматный дым дорогой сигары. «Попросить у отца небольшую ссуду до получения первого жалования в полку? Старик замучает дурацкими поучениями о вредной для молодого человека расточительности,— размышлял Штифке младший, слушая разглагольствования ротмистра.— А не угостить этого любителя повеселиться за чужой счет тоже нельзя, начнет придираться по службе, тогда из лейтенантов никогда не выберешься».

— Ты мне нравишься, Конрад, клянусь мечом Зигфрида, ты настоящий тевтонец,— бормочет упившийся ротмистр.— Дойдешь до генерала, если, конечно, будешь и дальше уважать старших по званию.

Штифке криво улыбнулся. Такая любовь ему дорого обходится.

В эту ночь Конраду не удалось уснуть. Вестовой принес телеграмму из Золингена: «Отец тяжело болен. Срочно приезжай. Нотариус Вагнер».

«Почему нотариус? — недоумевает Штифке.— Ах, да, речь, вероятно, идет о завещании. Надо срочно опередить сестер. Глупо будет, если продолжатель рода останется ни с чем».

Шестнадцать лет прошло с тех пор, как Людвиг Штифке впервые увидел Златоустовскую поющую саблю. И все это время помнил о ней. Пока есть такая сабля, его клинки, которые ценятся по всей Европе, не могут считаться самыми лучшими. Поющая сабля должна быть в Германии.

Не договорившись со старым оружейником Федотом, раздосадованный Штифке уехал из Златоуста.

Через некоторое время, изменив внешность (он отпустил усы и бороду), Штифке вновь наведался в Златоуст и, никому не открываясь, стал искать человека, который мог бы раздобыть саблю.

В одном из трактиров он познакомился с мастеровым оружейного завода и представился коллекционером холодного оружия Нойманом. Но смуглый, звероватый на вид мастеровой опознал его. Людвиг Карлович обещал за саблю две тысячи рублей.

Выпили, ударили по рукам. Штифке понадеялся напрасно, мастеровой куда-то запропастился и не давал о себе знать.

Внезапно арестовали Маркела Изотова. Штифке, не колеблясь, решил, что кузнец причастен к похищению сабли и, вполне вероятно, мог оказаться дружком бородатого мастерового. Людвиг Карлович понял: надо выжидать.

Дела призвали Штифке в Петербург, где ему предложили несколько выгодных заказов. Однако связь со Златоустом он не терял и вскоре узнал, что кузнеца выпустили на свободу. Штифке пришел к выводу: Маркел так надежно спрятал поющую саблю, что полиции не удалось ни вернуть похищенную ценность, ни добиться признания у обвиняемого. Людвиг Карлович стал собираться на Урал, чтобы наконец-то выкупить у кузнеца булатную саблю.

Но и тут подстерегала неожиданность. Штифке был вынужден срочно покинуть пределы Российской империи: в Золингене умер один из владельцев небольшого оружейного завода, и Штифке приобрел его, выгодно вложив капитал. Клинки с клеймом золингеновского оружейника экспонировались на выставке в Париже, он получил большой заказ на кавалерийские палаши. Счет в банке сразу же удвоился.

— Готовимся к войне,— решил Людвиг Карлович,— иначе зачем нам столько оружия?

Война. С кем — с Россией или с ближними соседями? Впрочем, война Россию не минет. А может, это и есть удобный случай, которого он дожидается шестнадцать лет? Долго ли еще? Возраст не ждет! А вдруг война затянется? Что ж, за него потрудится Конрад. Мальчик честолюбив и упрям. Упрямство — фамильная черта всех Штифке.

— Ты, вероятно, ожидал увидеть меня в гробу и уже подсчитывал свою долю наследства? — усмехнулся в лицо оторопевшему сыну Штифке-старший.

— Я рад, безмерно рад, что ты жив и здоров,— лепетал Конрад, втихомолку злясь на отца за его догадливость.

— Насчет завещания, Кони, можешь быть спокоен, ты получишь больше, чем сестры. Прости за шутку с телеграммой. Маленькая военная хитрость.— Штифке улыбнулся и продолжил: — Кони, ты уехал со мной из России, когда тебе было десять лет. Скажи, ты еще не забыл русский язык?

— Зачем ты об этом спрашиваешь, отец?

— Садись рядом и слушай,— сказал Людвиг Карлович.

— Это более чем странно,— рассмеялся Конрад, выслушав отца,— неужели мы, лучшие в мире инженеры и химики, не можем создать саблю, которая была бы достойна той, которую ты мне описал?! В конечном счете не сабли определяют исход войны. Тебе из каприза нужна эта поющая сабля. Но не проще ли нанять певичку, и пусть она услаждает твой слух с утра до вечера,— пошутил Конрад.

— Молокосос! — отрывисто произнес Людвиг Карлович.

Конрад испуганно вскочил и по привычке, вколоченной в него в училище, вытянулся перед отцом по стойке смирно.

— Не сабля меня интересует,— медленно произнес Штифке-старший,— хотя и не скрываю, что мои клинки, бессильны перед ней. Я думаю прежде всего о тебе и о твоих товарищах по оружию. Сталь, Кони, основа любой войны. Чем крепче сталь, тем сильней характер нации. И тот из противников, у кого сталь окажется тверже, способен одержать победу. К сожалению, какой-то особый секрет сплава и закалки стали для нас пока неизвестен. Можем ли мы быть уверенными в себе, пока этим секретом владеют русские мастера? Заполучи саблю, мой мальчик, и давний спор, чья сталь крепче, решится в нашу пользу. Попади «старый соболь» в руки инженеров, ученых, они сразу докопаются до сути. Надеюсь, теперь ты меня понял, Кони?

«Это у него старческое»,— подумал снисходительно Конрад. Но, чтобы не огорчать вспыльчивого, как порох, отца, сказал другое:

— Прости, отец, я судил несколько поверхностно о том, что для тебя представляется серьезным.

— Для всех нас,— поправил сына Людвиг Карлович.

Конрад погостил неделю. Перед самым отъездом в полк отец отдал сыну записную книжку.

Запомни, старшего сына кузнеца Маркела зовут Иван, младшего, черт бы побрал эти азиатские имена, не то Кирейша, не то Кирюша. Иван старше тебя на несколько лет. Уверен, сабля хранится у него.

АВГУСТ 1914 ГОДА

День за днем звон колоколов плыл над городом. Попы с амвона торжественно предрекали скорую победу православному воинству. Грозной октавой в ушах прихожан отдавался дьяконовский бас. Задрав вверх бороду, дьякон слал проклятья германскому и австрийскому государям, осмелившимся объявить войну Российскому государю помазаннику божьему Николаю II.

В городе на видных местах расклеены царские манифесты и приказы уездного и губернского воинского присутствия о мобилизации.

На вокзале толчея. Мобилизованные прощались с семьями, родственниками, друзьями. Два духовых оркестра — один военный, другой местной пожарной команды — заглушили разговоры, смех, плач, выкрики. Покраснев от натуги, музыканты бойко играли державный гимн «Боже, царя храни ».

Молодой офицер-кавалерист, сдвинув на затылок фуражку, наклонился к гимназистке.

— К рождеству с немчиками управимся и тогда, не обессудьте, заверну в ваши края. Будьте любезны, барышня, черкните адресок.

Гимназистка, краснея от смущения, протянула ему листок из миниатюрной лакированной книжицы и шепчет со слезами на глазах:

— Возвращайтесь с победой!

— Непременно с победой, барышня, слово драгуна! — громко воскликнул офицер.

— Государю-императору слава, офицерству российскому виват! — выкрикнул подвыпивший пожилой чиновник в поношенном вицмундире. Он всхлипнул и в порыве патриотических чувств полез к офицеру целоваться.

— Отстань, шпак,— офицер толкнул пьяного чиновника, и тот, размахивая руками, грузно осел под дружный хохот гимназистов старших классов, с завистью посматривавших на офицера.

Призванные в действующую армию братья Иван и Кирилл Изотовы прощаются с близкими. Аленка, жена Ивана, заглядывает ему в глаза, изо всех сил держится, чтоб не заплакать. Тут же бабушка Наталья. Четырехлетняя внучка Оленька держит бабушку за руку и с любопытством оглядывается по сторонам. Столько людей она видит впервые. Подбежал запыхавшийся Кирилл.

— Братка, кажись, разузнал. Я служивому полштофа поднес, он все выложил, как на духу. В Казань нас повезут и определят в драгуны.

В двух шагах от них молодая женщина, повиснув на муже, истошно завыла. Аленка и бабушка Наталья вздрогнули и тоже заплакали.

— Детишек бы пожалели,— просит Иван,— панихиду устроили.

Два сытых рысака вынесли к теплушкам угрюмовскую пролетку. Тихон натянул поводья.

— Ребятушки-солдатушки,— заорал Фрол Угрюмов,— дайте немчуре лупоглазому по сопатке. Жертвую, братья-уральцы, на божий храм за победу православного воинства полтыши рублев.

— Вот бы кого в окопы,— раздался чей-то насмешливый голос,— его снарядом не прошибешь и ни одна вошь не угрызет.

— Мамочка, еще один солдатик приехал? — спросила Оленька.

Аленка улыбнулась сквозь слезы. Разбитная молодая бабенка подскочила к пролетке.

— А хошь, боров, я тебя наместо мужика мово, в солдаты забритого, к себе кормильцем определю?!

— Поди с глаз долой, дурища,— недовольно проворчал Угрюмов, а то вдарю.

— Я тебе вдарю,— угрожающе пророкотал здоровенный мобилизованный,— я тебе так, хозяин, вдарю, что и вовсе не очухаешься.

— Гони,— пнул Тихона ногой Угрюмов, и рысаки, обожженные кнутом, сорвались с места, как шальные.

Раздались военные команды, забегали вдоль состава суетливые унтеры.

— Эй, бабы с детишками, осади назад! — зычно гаркнул дюжий седой вахмистр.— Которые мобилизованные, грузитесь, да поживее.

Братья торопливо обняли мать. Старший оттолкнул припавшую к нему Аленку. «Сыночки, кровиночки мои»,— запричитала бабушка Наталья.

Пронзительно свистнул паровоз. Заплакал проснувшийся Федотка. «Ванечка, родненький, возвращайся»,— метнулась к теплушке Алена.

Оркестры грянули «Прощание славянки».

Иван оказался в одной теплушке с мобилизованным, который обещал ударить Угрюмова.

— Куропятов я, Гришка, может, слыхал? В кулачки со мной не берись. Нараз уложу,— добродушно улыбнулся Куропятов, копаясь в сидоре, и с торжествующим кряком достал штоф водки,— моя баба сподобилась мужу угодить. Почнем, братцы, на дорожку. Садись, служба. Прими толику для сугреву.

Вахмистр задумчиво провел по усам:

— Оно, конечно, по уставу не положено, но по махонькой не повредит…

Выставлены кружки, домашние пироги, копчености, маринованные грибки.

— Чего пригорюнился, землячок? — окликнул Ивана Куропятов.— Выпей, браток, сыми тяжесть с души. Где наша не пропадала.

Выпили по одной, по второй, по третьей. Вскоре вахмистр, положив голову на широченное, как ошкуренное бревно, плечо Куропятова, затянул густым баритоном, песню.

Через несколько часов теплушка спала богатырским сном. И только Кирилл, выпивший меньше остальных, тяжело ворочался на прелой соломе. «Всего-то год, как с действительной службы пришел и, на тебе, опять забрали,— с тоской думал он, — хоть бы война не затянулась. Может, верно грамотные господа говорят, что германец супротив нас не устоит».

Но откуда ему было знать, что война продлится три долгих мучительных года, раскидает его с братом в разные стороны протянувшегося на многие сотни верст русско-германского фронта, и что он будет свидетелем того, как рухнет самодержавие, развалится царская армия.

25 ОКТЯБРЯ 1917 ГОДА

I

Он словно заново ступал по тропинкам своего детства. Вот голенастый петух с ободранным хвостом, его злейший и хитрющий враг, промчался по двору, тревожно покрикивая курам. Он побежал за ним с хворостиной, ветер раздул рубашонку, портки сползли, а петух удрал. Слезы обиды застыли в глазах.

Но сильные, пропахшие машинным маслом, серой и керосином руки подняли его, замирающего от страха и восторга, и посадили на широкие плечи.

Он шепчет: «Тятенька, родненький»,— и тычется облупленным носом в мягкие завитки отцовских волос.

Отец выносит его на берег реки Ай. Внизу в долине лежит город, дымятся трубы заводов. А над головой синее небо, стоит протянуть ладошку, и она тоже станет синей.

— Приволье-то кругом, господи, и взглядом не окинешь. Гляди, Ванюха, где ишо такую красу встретишь?

Вечер. У костра вьется сонная мошкара; где-то у берега балует окунь, звучно бьет хвостом.

Отец прутиком переворачивает в золе почерневшую от жары картошку, перекатывает ее с ладони на ладонь, как будто лепит снежок. Очищенную протягивает ему.

— Да ты не давись,— смеется отец,— что зажмурился? Язык попалил?

— Вкусно,— бормочет он, набивая полный рот.

— Вкусней ничего не бывает,— подтверждает отец, разматывая прихваченную из дому тряпицу, и сыплет на картошку сероватую крупную, похожую на дробь, соль.

— Есть хочу, картошечки печеной,— простонал раненый.

— Видать, парень, на поправку пошло,— склонился над Иваном Изотовым круглолицый бородатый человек в нательном белье,— сдюжил ты смертоньку.

Изотов попытался приподняться, но бородач легонько придавил его к подушке.

— Скор ты больно на поправку. На-ка выпей киселя, полегшает…

После нескольких ложечек мутного киселя Иван заснул.

— Есть да спать, да силы набирать,— задумчиво проговорил бородач и, ковыляя на костылях, направился сообщить дежурной сестре, что ефрейтора Изотова в мертвецкую палату перевозить не надо.

Только через месяц ему разрешили передвигаться на костылях. Вскоре Изотов познакомился с матросом Антоном Задирко с эскадренного миноносца «Гром». Тот оказался большевиком. «Скоро гидру Керенского к ногтю приберем,— объяснил Задирко Ивану политическую ситуацию последних дней,— А ты, браток, держи курс на Смольный».

II

Утром 25 октября легкораненые и выздоравливающие офицеры стали покидать госпиталь.

А через несколько часов ефрейтор Изотов, добившись досрочной выписки, прихрамывая на раненую ногу и с восхищением озираясь по сторонам, шел по набережной Невы.

Солдатский патруль с красными повязками показал ему дорогу в Смольный.

Охрана штаба революции была в надежных руках. У входа в здание стояли солдаты и матросы. За одной из колонн Иван увидел пулемет, изготовленный к бою.

В длинном коридоре не продохнуть от дыма забористой махры. Солдаты разных родов войск, матросы-балтийцы, рабочие с красными повязками на рукавах расположились одним большим отрядом.

— Срочно с донесением к товарищу Подвойскому… к товарищу Свердлову… к товарищу Бубнову…— летели из одного конца коридора в другой выкрики связных.

Высоченный матрос с маузером, колотившимся при ходьбе о колени, бесцеремонно отодвинул Ивана в сторону:

— Сойди с курса, братишка, тороплюсь,— рявкнул матрос и, разрезая воздух широченными клешами, исчез в одной из бесчисленных комнат Смольного.

И тут Иван увидел унтер-офицера Шурыгина, бывшего председателя комитета солдатских депутатов пятой кавалерийской дивизии. Будучи выбранным в полковой комитет, Иван не раз встречался с большевиком Шурыгиным и уважал того за прямоту суждений и непоказную правдивость. В июле семнадцатого агенты контрразведки Временного правительства арестовали Шурыгина за большевистскую пропаганду. Ему грозил военно-полевой трибунал, а в те дни это означало одно: расстрел.

Изотов не верил своим глазам: невредимый Шурыгин стоял у окна и что-то объяснял юноше в черной куртке.

— Степан Егорович! — воскликнул Иван и, расталкивая столпившихся у стен солдат, рванулся к Шурыгину.

— Жив здоров! И слава богу,— радостно повторял он.

Степан Егорович засмеялся, обнял Изотова.

— Да, натерпелся страха, мне, Ванюша, трибунал постановил расстрел. Товарищи из гаубичного дивизиона разоружили охрану. А ты-то как попал в Питер? Дивизия ведь еще под Ригой стоит.

Иван рассказал Шурыгину о ранении, и про офицеров, покинувших окружной госпиталь.

— Спасибо, Ванюша. Я товарищу Подвойскому доложу, а ты побудь с товарищем Семеном.

И Шурыгин подтолкнул Ивана к юноше в черной куртке.

— Давно на фронте? — поинтересовался Семен.

— С августа четырнадцатого.

Разговорились и незаметно перешли на «ты». Семен рассказал, что в Питере не хватает хлеба, рабочий люд голодает. Поделился с Изотовым пайком хлеба, раздобыл две кружки с кипятком, и они устроились поужинать на подоконнике.

Подошел Степан Егорович.

— Подружились. Вот и ладно. Определяю я тебя, Иван, в наш отряд. Пойдем Зимний брать.

— Выступаем,— вскочил Семен,— с завода Эриксона отряд ушел, путиловцы двинулись.

Шурыгин положил ему руку на плечо.

— Погоди, горячка, жди сигнала.

В десять часов вечера отряд Шурыгина, состоящий из рабочих завода Лесснера и двух рот солдат Литовского полка, получил приказ выступить.

III

Отряд шел по ночному Петрограду, и холодный осенний ветер с Невы набрасывался на людей, хлестал по лицам, забивал дыхание.

Вся площадь перед Зимним заполнена восставшими. Колонны надвигались на дворец, ощетинившийся и тревожно помаргивающий редкими огнями фонарей.

С баррикады застучал пулемет.

— Нервничают,— засмеялся Семен и толкнул Ивана в бок.— Зябнешь, небось?

— Нет, мы уральские, привычные,— ответил Иван, поправляя ремень винтовки, выданной ему Шурыгиным.

Долго ждали сигнала. По очереди бегали греться к кострам.

Наконец со стороны Невы раскатисто ухнула трехдюймовка крейсера «Аврора». Светлый луч прожектора заплясал по баррикаде, ослепив юнкеров, ударниц, офицеров, и резанул по темной громаде дворца.

— Вперед, на штурм! — крикнул Шурыгин, потрясая винтовкой.

Многотысячное, протяжное «ура!» наступающих заглушило пулеметные очереди и редкие винтовочные залпы защитников баррикады.

Словно увлекаемый лавиной, Иван Изотов карабкался на баррикаду и, несмотря на боль в правой ноге, поднимался по широким ступенькам лестницы.

Из-за колонны прицельно стреляли юнкера. По ним с колена палили матросы, солдаты-волынцы. Откуда-то сверху зачастил и захлебнулся взорванный гранатой пулемет.

Растекаясь по комнатам и коридорам, штурмующие заполнили дворец. Шум боя постепенно стихал.

Семен нашел Ивана в Малахитовом зале.

Опираясь на винтовку, тот стоял завороженный рисунком уральского камня.

— Я с ног сбился, а ты вон где спрятался.

— Гляди, Сема, малахит узорчатый… Дивный самоцвет. Это наши казюки комнату сработали.

— Казюки? Кто такие? — спросил Семен.

— Казенным уральский рабочий,— ответил Иван.— Мастеров, поди, и в помине не осталось, а красота живет.

ЗАКОННЫЙ НАСЛЕДНИК

Отречение государя-императора очень раздосадовало Фрола Угрюмова.

«Вот учудил! Отринул скипетр, державу, корону. Не в себе он в сей час решительно пребывал, не в себе. Эдак, если каждый хозяин от своего добра откажется, светопреставление начнется. Верно торговые люди поговаривали, что государь-то наш умишком слабоват». Но с детских лет приученный к раболепной преданности монарху, он устыдился дерзкой мысли, перекрестился и сплюнул через левое плечо: «Изыди, лукавый! Мы верноподданные до гроба».

Временное правительство он не сразу, но все же признал: «Что не толкуй, а свой брат купец, заводчик, торговец, в министрах. Эти своего не упустят и крепкого хозяина до разору не доведут».

На радостях, что жизнь налаживается, он напился до почечных колик и с месяц провалялся в постели.

Известие об Октябрьской революции в Петрограде и аресте министров Временного правительства Угрюмов встретил с недоверием. «Неужто эти миллионщики такое над собой позволят? Врут, поди, люди?»

Лесопромышленник Трюханов, неизменный участник угрюмовских пирушек и забав, раскрыл Фролу Кузьмичу суть случившегося.

— Дождались милости господней. Посадил он на нашу голову большевиков-голодранцев. Эти отымут все: рудники, заводы, дома. Так-то, разлюбезный Фролушка!

— Без возмещения капитала отымут? — просипел Угрюмов.— А нас, торговых людей, куда определят?

— А кто на что горазд. Купеческое сословие-то отменили. Ты в пастухи наймешься, а я к тебе в подпаски устроюсь. Авось, с голоду не помрем… Эх, Фролушка, погляди, что делается. Была городская управа, теперь ревком. Комитетчики Ванька с Манькой указы издают. Где градоначальник, полицмейстер, околоточные? Нет законной власти, нет порядка. Погибель идет на нас, Фролушка. Не сдюжим, не оборонимся от нее, тогда заказывай поминальную. Я в тайге на заимке у кержака Антипа Ухтырина схоронюсь,— сказал Трюханов.— Капитал прихвачу с собой. Так-то будет надежней. Хочешь, милости прошу со мной. Дня на сборы тебе хватит?

После ухода Трюханова Угрюмов велел Тихону готовить мешки и промасленную бумагу. Решил закопать в саду коллекцию оружия.

Тихону помогал сын Филька, приземистый прыщавый малый.

— В тайгу со мной поедешь,— сказал Угрюмов Тихону.— А Филька за домом приглядит.

— Ему без присмотра никак нельзя,— недовольно буркнул Тихон,— он на выпивку падкий, а ежели гулена побойчее подвернется, совсем пропадет парень.

— Ничего, окромя пользы, твоему шалапуту не будет,— ухмыльнулся хозяин.— Грузи мешки на телегу и соломой присыпь. Одежку собери победнее. Не на гулянку едем.

Пока Тихон грузил мешки на подводу, Фрол Кузьмич закрылся в спаленке, достал из тайника шкатулку, отсыпал из нее несколько пригоршней золотых монет в кожаный мешочек и привязал его к поясу, надетому на голое тело. Шкатулку водворил на старое место, под аккуратно пригнанный квадрат паркетного пола.

«Случится, окочурюсь, осиротеет мое золотишко»,— подумал Угрюмов.

Он впервые остро осознал, что жизнь его круто изменила курс. Куда-то в сторону отошли друзья, веселые собутыльники хлебосольных купеческих застолий. Рядом оказались лишь два спутника — старость и одиночество. Детей у него не было. И только племянник Дмитрий, единственный сын рано умершего старшего брата Павла, мог претендовать на наследство. Но его Угрюмов не любил за непочтительность и ядовитый характер.

Стесняясь своего купеческого происхождения и деда кабатчика, Дмитрий едко высмеивал нравы родни и женился на девушке из бедной, хотя и весьма родовитой дворянской семьи.

— Не достанется золотишко этому прохвосту,— со злостью прошептал Угрюмов.

Он с грустью посмотрел на пустые стены спаленки и вспомнил о булатной сабле.

Кликнув Тихона, он приказал принести ему ковшик, браги и достать замурованную в стене над лестницей саблю. Пока Тихон заделывал отверстие в стене, Фрол Кузьмич попивал выдержанную в погребе брагу. На коленях у него лежала сабля.

— Ножны ей подберем завалященькие,— вслух рассуждал Угрюмов.— Эх, Тихон, перевесь картину, прикрой рубец.

В тишине слышалось прерывистое дыхание Тихона.

И вдруг показалось Фролу Кузьмичу, что камнем придавило затылок. Пустой ковшик выпал из рук, и он, захрипев, грузно повалился со стула на пол.

— Хозяин, неужто от бражки сомлел: — улыбнулся Тихон, но, приглядевшись, замахал руками.

— Кормилец, не балуй. Ты чево удумал?

Тихон в растерянности забегал по комнате, попытался, приподнять тело хозяина, но силенок не хватило. Тогда позвал сына, и они вдвоем уложили Фрола Кузьмича на диван.

— За дохтуром бы послать,— вздохнул Тихон.

— Не к чему это, батя,— усмехнулся Филька, обшаривая проворными руками тело хозяина.

Нащупал кожаный мешочек и, не обращая внимания на негодующие возгласы отца, зубами развязал узел и высыпал: на ладонь зазвеневшие червонцы.

— Дождались свово часу,— прошептал Филька, пробуя на зуб монету.

— Золото червонное. Погуляем, пображничаем досыта.

Подобрал лежавшую на полу саблю, покрутил ее в руках.

— Та самая, заговоренная, что ни ржа ее не берет, ни зубильце закаленное, из-за нее кузнеца Маркела Изотова в каталажке держали,— объяснил сыну Тихон.

— Хозяин ее берег, значит, вещица стоящая. Мне сгодится.

Тихон, с опаской поглядывая на мертвого хозяина, укоризненно покачал головой.

— Положь от греха подальше. Чужое, оно впрок не пойдет. Пойду-ка я, Филя, насчет покойника заявить.

Тихон ушел, а Филька побросал в яму мешки с оружием и поверх свеженасыпанной земли раскидал опавшие с деревьев листья.

На кладбище покойника провожали Тихон с сыном и две старухи, увязавшиеся за ним ради любопытства. А Трюханов, так и не дождавшись Угрюмова, отправился на заимку один.

Через неделю после похорон, где-то около полуночи, в калитку сильно и нетерпеливо постучали.

— Кого нелегкая принесла? — удивился Тихон, вылезая из-под одеяла и натягивая хозяйский байковый халат.

Зевая и крестясь, он зажег свечу и с порога дома крикнул:

— Чего надобно? Смотри, кобеля спущу. На куски порвет.

— Отставить кобелей,— раздался властный голос подполковника Дмитрия Угрюмова.— Открывай, дурень, а то живо схлопочешь у меня.

Тихон суетливо загремел засовами.

— Батюшка, Дмитрий Павлович. Слава тебе, господи, живой,— захлебываясь от усердия, бормотал он.

Племянник хозяина и с ним еще двое вошли в дом.

Тихон засветил лампу-керосинку, поставил на стол два бронзовых канделябра с церковными свечами.

Из хозяйской спальни показался заспанный, недовольный Филька в атласном стеганом ночном халате и расшитых бисером туфлях.

— Свечей нынче не достать,— жаловался Тихон, с любопытством разглядывая Дмитрия Павловича.

Неужто этот уставший, заросший щетиной человек, в потрепанной солдатской шинели, в порыжелых разбитых сапогах, его высокоблагородие подполковник Угрюмов? Те, что пришли с ним, выглядели не лучше.

— Воистину, кто был ничем, тот стал всем! — усмехнулся подполковник, обращаясь к своим попутчикам.— Недурственно устроились лакеи на барских харчах.

— Помер хозяин, благодетель наш,— всхлипнул Тихон.

— Дядюшка приказал долго жить?! — воскликнул Дмитрий Павлович.— Я его законный наследник. А ну, отвечайте без утайки, где хозяйское золото?

— Этого нам неведомо,— буркнул Филька,— хозяин нас не больно-то жаловал.

Тихон, стараясь не выдать волнение, поник головой.

— Понятно. Обчистили дядюшку,— засмеялся подполковник и выхватил наган.

Филька метнулся к двери спальни. Прогремел выстрел. Пуля просвистела у него над головой. Филька охнул и присел на корточки. Ствол нагана уперся ему в лоб.

— Не губи сына, не бери греха на душу! — завыл Тихон, падая на колени.— Золотишко вернем, нам оно без надобности.

Тугой кожаный мешочек вызвал у подполковника прилив хорошего настроения.

— Ладно. На первый раз всех прощаю. Сооруди, Тихон, гостям баньку. Подбери мне и господам офицерам штатское тряпье. И запомните, о том, что я здесь,— никому ни слова.

ЧЕКИСТЫ

I

В доме Изотовых шумно: собрались родственники, соседи. Явился с домочадцами и однополчанин Григорий Куропятов. «Ванюша, жив, уральская косточка»,— восклицал он, утирая пятерней слезы.

Выпили за возвращение. Помянули добрым словом дедушку Федота, Маркела Изотова. «Где сейчас Кирюшка, ни слуху ни духу,— задумчиво произнес Иван.— Мать глаза выплакала. Неужто голову сложил?..»

В марте восемнадцатого Ивана Изотова приняли в ряды Российской Коммунистической партии большевиков. А вскоре по рекомендации ревкома он был направлен в городскую Чрезвычайную комиссию. Стал чекистом и Григорий Куропятов.

В Петроградском окружном госпитале кость срослась криво, и с тех пор Изотов прихрамывал на правую ногу.

Спекулянты, лабазники прозвали его меж собой «хромоногий комиссар».

Однажды на улице Изотова остановил старик Авдонин. В молодости он славился искусством гравировки на холодном оружии, знал дедушку Федота и Маркела Антоновича.

— Хлеб, паря, вы зазря едите,— сердито покусывая сивый ус, пробормотал старик.

От удивления и обиды у Ивана задрожали губы.

— Это хорошо, что упрек к сердцу принял,— смягчился Авдонин и, притянув к себе Ивана, прошептал:

— Погляди за домом Фролки-кровососа. Жильцы там объявились веселые.

II

С размахом подготавливал офицерский заговор подполковник Дмитрий Угрюмов. Привлекал оставшихся в городе офицеров, завел знакомства с лабазниками, уголовниками. Искал полезных людей. На дядюшкины золотые червонцы достал десятки винтовок, ящики патронов, ручные пулеметы и гранаты.

Вскоре и особняке с плотно закрытыми ставнями поселилось двенадцать офицеров. Они уничтожили все съестные и спиртные запасы хозяйских кладовок, и, чтобы прокормить эту прожорливую ораву, Тихону приходилось дважды в день доставать продукты. И тут выручало купеческое золото.

Иногда Дмитрий Павлович уезжал на несколько дней в Уфу или Екатеринбург, где установил контакты с группами контрреволюционеров, готовивших вооруженное восстание. На время его отсутствия старшим оставался штабс-капитан Рочев. Высокий, худощавый, неразговорчивый, он держался замкнуто и ни с кем из офицеров не поддерживал дружеских отношений.

И один из таких отъездов Угрюмова, когда господа офицеры, одурев от карточной игры и выпитого самогона, разбрелись по комнатам, Рочев вышел в сад. И тут на свою беду Султан выскочил из будки. Он привык к постояльцам и даже позволял некоторым из них себя гладить. Но при виде Рочева короткая шерсть волкодава топорщилась, он угрожающе рычал и нетерпеливо царапал землю когтистыми лапами.

Штабс-капитан уставился на Султана. Тот рванулся, натягивая цепь. Рочев выхватил наган и выстрелил псу в оскаленную пасть. Султан судорожно дернулся и затих.

Обомлевший от страха и ужаса Тихон заметил, что штабс-капитан, возвращаясь в дом, напевал вполголоса.

Когда Дмитрий Павлович вернулся из Уфы, Тихон ему рассказал о случившемся.

— Зачем пса уложил? — строго спросил Рочева подполковник.

— Он меня на своем собачьем языке оскорбил,— улыбнулся штабс-капитан,— я людям не прощаю, а собаке и подавно.

Обескураженный таким ответом, Дмитрий Павлович хмыкнул. Больше они к этому разговору не возвращались.

Подполковника занимали другие заботы.

«Хороши царевы слуги! Их благородия,— шептал в закутке под лестницей Тихон, заливая обиду тошнючим самогоном.— Им что животину порешить, что человека. Злодеи, картежники, пьяницы>>.

И в сознании старого, раздавленного чужой волей человека зародилась мысль: страшная и липкая, как смола,— убить их благородие штабс-капитана Рочева. Появилась и другая мысль, как жить дальше? Раньше Тихону все было просто и ясно. За него решал хозяин. За ослушание наказывал, за преданность награждал. В последние годы Фрол Кузьмич характером помягчал, и для Тихона наступили привольные денечки.

А что он без хозяина? Лист, сбитый ветром. Ремеслу не обучен. С малолетства попал в угрюмовский дом. Хозяйскому сыну Фролке ранец таскал в реальное училище, следил, чтобы мальчишки его не обижали. Будто вчера это было. А теперь приходится прислуживать бандитам с большой дороги.

Тихон догадывался, что просто так офицеры оружием не запасаются.

На следующий вечер после приезда подполковника пожаловали гости.

Они подходили к дому крадучись, по одному. Мясник Подворов, бывший чиновник городской управы Крутин, еще кто-то неизвестный Тихону чинно рассаживались на стульях в парадном зале, где присутствовали господа-офицеры, во главе с Дмитрием Павловичем. Дверь была неплотно прикрыта, и Тихон из своего закутка все слышал.

— Господа! Время наших унижений и обид истекает. Скоро начнем рассчитываться. А мы люди порядочные и в должниках ходить не привыкли,— говорил подполковник,— Наши друзья уведомили меня, что одновременно начнутся восстания в губернском городе и в ряде других мест Урала и Сибири. Центр подпольных групп заручился поддержкой генерала Войцеховского из чехословацкого корпуса.

— Как поступим с пленными большевистскими главарями? спросил Крутин.— Я предлагаю назначить судей из представителей тех сословий, кого советская власть лишила исконных привилегий.

— Бросьте свои дурацкие якобинские штучки,— вспылил Рочев.— Кто будет возиться с этой сволочью. На месте убивать.

— Точно-с так, господин офицер, истинная святая правда, — вмешался Подворов.— На куски их полосовать. Особливо «хромоногого комиссара» Ваньку Изотова и Гришку Куропятова своими руками причащать буду. И детишек их вывести в расход, чтобы зараза эта больше не плодилась на земле.

«Детишек невинных почто губить»,— чуть было не выкрикнул Тихон.

Он покинул закуток и столкнулся с Филькой.

— Батя, глянь, его высокоблагородие ливольверт дали,— радостно объявил Филька, размахивая вороненым наганом перед носом отца.

Дмитрий Павлович назначил Фильку своим ординарцем, и тот чистил ему сапоги и выполнял различные поручения.

— Я из него ворону завалил,— хвастался Филька.

— Сегодня ворону жизни лишил, а завтра в людей начнешь пулять, сукин сын,— рассердился Тихон.

— Ежели Дмитрий Павлович прикажет, и пульну,— с вызовом ответил Филька.— Так то же большевики. Чего их жалеть. Дмитрий Павлович поклялся их извести. А меня за старание они обещались на офицера выучить. Да, батя, я заговоренную спрятал за картину.

— Тебе-то она, дурню, на кой ляд сдалась,— возмутился Тихон,— в казаков-разбойников играть поди уж вырос?

— Дмитрий Павлович о ней ничего не знает,— хитро зажмурился Филька.— А я не промах. За просто так своего не уступлю.

Тихон вздохнул и поплелся в свою комнату.

Ночью он думал о жене, с которой прожил всего полтора года. Она умерла при родах, оставив ему сына.

Вырос Филька непутевым, нечистым на руку. А все ж родной.

Промаявшись без сна до рассвета, Тихон решился.

Утром, предупредив хозяина, что пойдет прикупить свечей, Тихон отправился к дому Куропятова.

А через некоторое время сын Григория, семилетний Колька, во весь дух летел к отцу в ЧК.

Обратно домой, к великой радости Кольки, его привезли на хрипатом драндулете, который шофер, веселый дядька в кожаной фуражке, назвал «фордиком».

— О дедушке, что нас с дядей Ваней дожидается, помалкивай, — шепнул сыну Григорий Куропятов.

— Ладно,— согласился Колька, неохотно вылез из «фордика» и гордо прошелся перед соседскими мальчишками, собравшимися около машины.

Чекисты проследовали в дом.

— Здравствуй, Тихон Никифорович,— шагнул Иван к старику, протянув ему руку.

Тихон растерялся.

«Должно, комиссар навроде его высокоблагородия считается»,— мучительно соображал он.

Иван улыбнулся и подвел старика к столу.

— Сейчас кваском угощу,— подмигнул Куропятов, расставляя кружки.— Знатный квас, с урюком.

Впервые в жизни Тихона величали по имени-отчеству и не гнушались сидеть с ним рядом за одним столом. Такого и Фрол Кузьмич, и Дмитрий Павлович себе не позволяли.

III

Внимательно слушали чекисты старика. За особняком Угрюмова давно уже было установлено наблюдение, но то, что сообщил Тихон, представляло несомненный интерес.

— Сына жалко! Видать, не поздоровится ему.

— Рассусоливать бы не стали,— нахмурился Иван.— Помог ты Советской власти, и она это учтет. К стенке твоего шалапута не поставят.

— Из рук офицеров мы его вырвем, а ежели он завтра к бандюгам переметнется?

— Цацки Фрола Кузьмича, в саду схороненные, отыщите. Пусть они убивцам не достанутся,— со злой решимостью в голосе проговорил Тихон.

IV

Офицеров захватили без единого выстрела. Тихон указал потайной лаз. Его когда-то проделал в стене дед Фрола Кузьмича, скупавший краденое у разбойничьих шаек.

Не обошлось без курьезов. Застрял Куропятов. Широченные плечи не пускали. Еле вытащили его за ноги. Через подвал чекисты проникли в сад. Бесшумно скрутили дремавшего на посту юнкера и отворили калитку.

Извод красногвардейцев ворвался в дом. Ошеломленные неожиданным нападением господа офицеры подняли руки.

Изотов пригласил понятых и распорядился начать обыск.

Вскоре на стол, с которого Изотов смахнул на пол колоду игральных карт, легла шкатулка с золотыми червонцами.

Вошел Куропятов с мешком, распорол его по шву и достал блистающую золотой насечкой дамасскую саблю.

Где-то в отдалении протяжно грохнуло и зазвенело, как будто разлетелся на куски огромный стеклянный сосуд. Вздрогнули под ногами доски пола.

— Похоже по звуку на шрапнель,— промолвил Изотов.

В комнату заскочил перепуганный Тихон с саблей в руках.

— Светопреставление, господи помилуй,— заорал он,— картина свалилась, едва не зашибла насмерть. Это заговоренная колобродит.

— Дедушкина певунья, заветная,— прошептал Иван.— Откуда она у тебя, Никифорович?

— Давненько эту диковину хозяину принесли. Фрол Кузьмич не мог совладать с ней. Помаялись мы тогда. Точно заговоренная. Забери ее от греха подальше.

Иван бережно коснулся ладонью рукоятки сабли.

Угрюмов не сводил глаз с булатного узора. Он, прослуживший немало лет в кавалерии, понимал толк в холодном оружии.

— Уж не сабля ли старика Федота? — поинтересовался у Изотова один из понятых — пожилой рабочий оружейного завода.

— Она,— радостно произнес Иван, взмахнув тонко зазвеневшей саблей.

— Ты гляди, где отыскалась,— хмыкнул рабочий.

Под конвоем арестованных, ценности и оружие отправили в ЧК.

В калитку вбежал красногвардеец из охраны ревкома:

— Товарищ Изотов, вас срочно кличут.

В коридоре ревкома Иван столкнулся с председателем городской Чрезвычайной комиссии.

— Я за тобой посылал, Иван Маркелович. Получена депеша из губернского комитета партии. Объявлена массовая мобилизация коммунистов.

— На фронт?

— Да, представь себе, чехи поднялись. Захвачена станция Ново-Сергеевская. Оренбург осажден. Рабочим отрядам и коммунистическим дружинам против регулярных войск не устоять. Товарищи из губернского комитета партии предлагают направить тебя комиссаром в полк «Уральский пролетарий».

— Прикажете сдать конфискованную саблю под охрану? — спросил Иван.

— Чудак-человек. Она тебе в бою пригодится,— улыбнулся председатель.— Предупреди своих. Лучше, если они покинут город. Видно, нам его не удержать. Большая заваривается каша, Иван Маркелович.

В один полк с Иваном попал Куропятов.

V

Командир кавалерийского полка Кирилл Изотов, сопровождаемый ординарцем, объезжал посты. Вечерело. Над болотной поймой, сбиваясь в кружащиеся тучи, надсадно звенела мошкара. Она заползала в рукава и под воротники гимнастерок, в уши коней, заставляла их недовольно фыркать и трясти головой. Командир пустил коня в галоп, направляя его к редколесью, за которым поблескивала река. Над поймой пронесся хохот филина.

«У, контра болотная»,— пробормотал ординарец, испуганно озираясь по сторонам.

В штабе Изотову передали депешу: «К вам направляется член РВС армии т. Шурыгин. Приказываю обеспечить встречу и выслать боевое охранение по пути дальнейшего следования члена РВС в полки бригады. Комбриг Грязнов».

К полуночи член РВС армии прибыл в расположение полка. Кирилл представился ему.

— Занимайся, командир, своим делом,— сказал Шурыгин.— Утром проверим готовность личного состава к боевым действиям.

Адъютант и порученец члена РВС, промаявшись несколько десятков верст в седлах, заснули мгновенно.

А Степан Егорович, отпустив командира полка и накинув солдатскую шинель, отправился побеседовать с кавалеристами.

У покосившейся деревянной развалюхи с заколоченными ставнями на завалинке из бревен расположились несколько красноармейцев.

Шурыгин присел с краю, поздоровался и, достав кисет, свернул цигарку.

— Я извиняюсь душевно, мил-человек, табачишком не поделимся? Курить охота…— обратился к нему смуглый парень с резко сошедшимися на переносице бровями и густыми смоляными усами.

Степан Егорович протянул туго набитый кисет, и смуглый парень, переполовинив его с непостижимой быстротой, вернул обратно.

— Что, махоркой не снабжают? — спросил Шурыгин.

— Нет, перепадает, но, извиняюсь душевно, чужой, он завсегда приятней. А вы, товарищ, видать, из пополнения, что-то мне личность ваша неприметна?

— Точно, оттуда,— кивнул Шурыгин.

— И куда определили, извиняюсь, в первый или во второй эскадрон?

— Я больше по хозчасти, нестроевая команда,— закашлялся Шурыгин.

— Понятно, кто с грыжей или животом мается, тех в нестроевую списывают,— улыбнулся Степану Егоровичу новый знакомый.— А, к примеру, белые нападут, чем отбиваться будешь?

— Обмотками,— весело отозвался кто-то из красноармейцев,— а лучше всего голенищем от сапога.

— Человек в глаза шашку не видывал, а ты его, Михрюта, в пот вгоняешь.

— Не робей,— обнадеживающе хлопнул Шурыгина по плечу Михрюта,— мы беляков сами порубаем, а ты гляди по своей кухонной команде, чтобы был порядок по части жратвы и курева.

— А белякам самогон выдают. Пей от пуза,— вздохнул, зевая, круглолицый кавалерист.

— Самогоном страха не залить,— заметил Шурыгин.

— Это точно,— кивнул Михрюта.— Скорей бы в наступление,— вздохнул он.— Прокиснем тут в болотах сидючи, тиной болотной провоняемся.

— Теперь уж скоро,— сказал Шурыгин.— Видали, силища прет на подмогу. Полк за полком. Нам дальше отступать нельзя. Без сибирского хлеба и уральского металла Республика не выстоит.

— А ведь вы, товарищ, не из хозвзвода будете. Тут повыше надо брать,— усмехнулся Михрюта.

Утром Шурыгин ознакомился с полком, дотошно интересовался подготовкой к предстоящим боям, поступлением провианта и обмундированием, проверил в трех взводах оружие. Осмотром остался доволен.

— В партии состоишь с какого года? — спросил Шурыгин командира полка.

— С марта девятнадцатого,— ответил Кирилл.

Шурыгин одобрительно кивнул.

— Добро. Пойдем с бойцами попрощаемся.

Прозвучал сигнал «большой сбор».

— Товарищи! — громко произнес Шурыгин.— Генералы Колчака торжествуют близкую победу. Они издают приказы по Сибирской и Западной армиям и не сомневаются в том, что их войска окажутся у стен Москвы. Но они жестоко просчитаются. Мы сильнее противника правотой своего дела, рабоче-крестьянским нерушимым союзом, преданностью большевистской партии и Советской власти. Красные богатыри! Владимир Ильич Ленин через Реввоенсовет фронта просил передать свой наказ: до зимы этого года разбить Колчака и освободить Урал. И мы выполним наказ Ильича. Клянемся!

— Клянемся! — загремели эскадроны, и в едином порыве ввысь взметнулись восемьсот клинков.

ОТТО ФОН ВАРНШТОРФ И ЛЮДВИГ ШТИФКЕ

I

Сын адмирала и племянник банкира, граф Отто, был знатен, богат, недурен собой и мог считаться баловнем судьбы. Он с отличием окончил юридический факультет Берлинского университета и не менее блестящие способности проявил при обучении в военно-морском училище. По линии отца Варншторфы поставляли Германии военных моряков, по материнской линии: финансистов, чиновников, государственных советников.

Право выбора карьеры и жизненного пути оставалось за молодым графом. Граф Отто стал профессионалом-разведчиком. Может, на это решение повлияла его встреча с шефом военной разведки — полковником Николаи, распознавшем в молодом человеке качества, присущие разведчику. И тот, и другой произвели друг на друга неизгладимое впечатление.

А может, страсть к коллекционированию определила выбор графа? Хороший разведчик чем-то похож на коллекционера и должен обладать закаленным терпением, умением быть неутомимым, изобретательным и неотступным. Отто с детства коллекционировал марки. И всегда болезненно переживал, если у его сверстников оказывалась более редкая марка.

После окончания училища Отто охладел к маркам. Два года он провел в России, изучал нравы, обычаи, уклад жизни. Накануне первой мировой войны, когда русские контрразведчики стали проявлять повышенное внимание к молодому негоцианту под фамилией Отто Глюк, Варншторфу пришлось покинуть Петроград, где он успел завести полезные знакомства в среде офицеров… По спортивному сложенный, блондин, с веселой улыбкой и светскими манерами, он никогда не жалел денег для своих друзей, умел нравиться и производил впечатление человека обаятельного и доброго.

Войну он встретил в Германии в чине обер-лейтенанта. Он не познал ужаса и грязи передовой. Не обливался липким потом страха в рукопашных схватках с неприятелем, не стоял на капитанском мостике под обстрелом пулеметов и орудий. В тиши прифронтовой линии он готовил агентуру.

В конце войны в просторах Атлантики погиб отец Отто адмирал фон Варшнторф. К молодому графу, единственному наследнику отцовского состояния, перешла коллекция оружия. Это была родовая сокровищница, переходившая из поколения в поколение. Наряду с морскими кортиками и палашами моряков в ней хранились сабли, шпаги, мечи далеких предков Варншторфов, служивших верой и правдой королям, кронпринцам, эрцгерцогам Германии. Особое место занимал изъеденный ржавчиной двуручный меч, по преданию принадлежавший первому из Варншторфов, получившему титул маркграфа еще при императоре Генрихе VII.

Граф Отто неустанно пополнял сокровищницу оружия с присущей ему с детства страстью иметь все самое лучшее. Холодный блеск закаленной стали ласкал взгляд. Граф часы мог проводить наедине с оружием, любуясь плавностью линий и ощущая остроту закаленных лезвий.

Из разведки граф Отто ушел в отставку в чине майора. Германия проиграла войну. Многие тысячи кайзеровских офицеров оказались не у дел, без средств к существованию. Но фон Варншторфа эта участь не постигла. Он сменил револьвер разведчика на изящную авторучку юрисконсульта Стального треста. Протекция дяди банкира Вилли Раусбаха сыграла немаловажную роль. А недостаток юридического опыта граф Отто с лихвой восполнял другими данными, приобретенными за годы работы в разведке.

II

В это теплое осеннее утро двадцатого года граф проснулся, как всегда, рано. Его с детских лет приучали вести счет минутам и не залеживаться в постели. Граф Отто разбудил сына, и они всласть набегались по дорожкам парка, пофехтовали с часик на рапирах и, приняв душ, отправились завтракать.

Если старший Варншторф мог себе позволить почитать за завтраком свежую газету или деловое письмо, младший, занимавший свое место на противоположном краю стола, должен был есть молча, не задавая отцу вопросов, и внимательно следить, чтобы ни одна крошка не упала на скатерть. Отто не терпел расхлябанных и неаккуратных людей и держал сына в строгости.

Едва граф покончил с остывшим кофе и отложил в сторону воскресную газету как горничная сообщила о том, что явился профессор Герлах.

Герлах был старше Отто лет на семь. Плотный, с мощными руками молотобойца и грубоватым лицом он мало походил на человека из высшего общества. В нем чувствовалась крестьянская закваска его предков. Герлах занимался созданием жаропрочных, кислотоупорных стальных сплавов, проблемой износоустойчивости стволов морских орудий. С графом Отто у профессора сложились теплые приятельские отношения. Мнением Герлаха, специалиста, большого знатока холодного оружия, граф Отто дорожил.

Одетый по-дорожному, в плащ с капюшоном, профессор ожидал графа в кабинете.

— Рад тебя видеть, Герман. Что-нибудь случилось? — спросил Отто.

— Зашел проститься. Еду в Париж. Меня пригласили на симпозиум ученые-металлурги заводов Шнейдер-Крезо.

— Я краем уха слышал о твоей поездке. Счастливчик, увидишь Париж.

Герлах расплылся в улыбке:

— О, Париж, он незабываем, как первая любовь. Покажи мне свои новые приобретения,— попросил профессор.

— За последние три месяца ничем похвастаться не могу,— улыбнулся Отто,— но в начале этого года мне предложили два клинка Людвига Штифке. Тебе что-нибудь говорит эта фамилия?

— Кое-что, Отто, кое-что.

— Обрати внимание на гравировку лезвия: охота на вепря,— объяснил Отто, подойдя к стене, где были развешаны клинки.— Один из них, тот, что справа, экспонировался на международной выставке 1896 года в Париже. Говорят, у этого Штифке клинки изумительной прочности?

— Как знать,— усмехнулся Герлах.— Сработаны они с немецкой старательностью и неплохо смотрятся. Пожалуй, это единственное их достоинство.

— Что ты имеешь в виду, Герман? Только без загадок.

— А если я тебе скажу, Отто, что есть сабля, против которой этот клинок с международной выставки — кусок водопроводной трубы?

— Я потребую доказательств, Герман.

— Получи доказательства, Отто.

Профессор открыл саквояж, вытащил сверток и развернул его на столе. Перед графом лежали две половинки разрубленного клинка. У самой рукояти Отто увидел золингеновское клеймо и едва приметные буквы готического шрифта, обозначавшие имя мастера-оружейника.

— Сабля старика Штифке,— произнес Герлах.

— Ее сломали? — поинтересовался граф, дотрагиваясь до обломков сабли.— Или перепилили особой сверхпрочной пилой?

— Нет. Сабля рассечена саблей.

— Невероятно,— прошептал граф.— Сталь крушит сталь. Герман, я хочу знать подробности.

— Ранним утром меня навестил старик Штифке,— сказал Герлах.— Ты хорошо знаешь, Отто, я не провожу исследования на квартире, но старика пришлось принять и выслушать. Он был совсем плох, и думаю, что часы его жизни сочтены. Он поведал мне занимательную историю. Двадцать восемь лет тому назад на одном из русских оружейных заводов проводили испытания клинков на прочность. Сабля нашего уважаемого мастера Штифке была рассечена русской саблей. Штифке утверждает, что это булатная сталь, и попросил меня сделать химический анализ среза, приблизительно выявить структуру металла, состав сплава русской сабли. В том, что мы имеем дело с литым булатом, я нисколько не сомневаюсь. Скажу тебе больше, Отто, я интуитивно чувствую, что сплав содержит молибден. Он-то и придает сабле удивительную прочность. О, молибден — металл будущего. В Германии его практически нет. А в России, богатой рудами и полезными ископаемыми, он имеется в избытке.

— И где же теперь эта русская булатная сабля? — спросил граф.

— В России, конечно.

— И Штифке знает, где она там находится?

— Возможно, но я не успел его спросить об этом. У него начался сердечный приступ, а я торопился, чтобы не опоздать на берлинский экспресс…

— Ты пока оставишь у меня эти обломки?

— Зачем же мне тащить их в Париж,— рассмеялся Герлах.— Вернусь, и подробно все обсудим. Сплав стали русской сабли — отгадка многих тайн. И ты можешь быть уверен, что в твоей коллекции оружия ей нет подобных. Есть над чем поразмыслить, Отто.

Герлах пожал руку задумавшемуся графу, подхватил саквояж и шагнул к двери.

III

Людвиг Штифке лежал укрытый плотным шерстяным одеялом, обложенный грелками с горячей водой. Но ни одеяло, ни грелки уже не могли вдохнуть тепло в его стынущее старческое тело. Поездка в Берлин утомила его.

Он с удивлением чувствовал, что тяжесть и боли в сердце, терзавшие его последние несколько дней, прошли, и тело стало непривычно пустым. Ему казалось, если откинуть одеяло, он взлетит ввысь, как пушинка.

— Конрад, сынок,— тихо позвал он, испугавшись этой жуткой невесомости. Он понял, что смерть, поселившаяся у него в доме, уже стоит у изголовья.

— Конрад, где ты,— заплакал старик от бессильной жалости к самому себе.

Сын, скорее догадавшись, чем услышав зов отца, заглянул в спальню и присел на стул рядом с кроватью умирающего.

— Не уходи, мой мальчик,— попросил Людвиг,— я хочу с тобой проститься.

— Позвать врача, папа?

— Бесполезно, Кони. Врач не господь бог и ничем мне уже не поможет. Дай лучше твою руку. У тебя горячая кровь, Кони. Будешь жить долго, мой мальчик. Странно, ты уже целый год как вернулся с войны, а я все не могу привыкнуть к тому ужасному розовому шраму на щеке.

— Не следовало ехать в Берлин, папа, но ты упрям.

— Я должен был сделать это раньше, но кто мог знать, что мне станет так худо. Теперь о главном, сынок, пока я еще в сознании: дом и завод я завещаю тебе. Завод стоит без дела. Сегодня наша продукция никому не нужна, но без войны люди обойтись не могут. Надо сохранить производство для лучших дней. Найди выгодный заказ, иначе земельная рента и страховка сожрут всю твою наличность.

— Трудно мне будет без тебя, папа.

— Ничего. Получится. Я начинал свою жизнь с нуля, не имея лишнего пфеннига в кармане. Ты не потерял, Кони, адрес и фамилии этих русских из Златоуста?

— Нет, папа, но в такую минуту…

— Кони, обещай мне, что выполнишь отцовский наказ, доставишь булатную саблю в Германию. Профессор из Берлина, Герлах, хорошенько запомни это имя, отдает за эту саблю 50 тысяч марок. Ты получишь деньги, а он секрет сплава стали, который нужен Германии для будущих войн. Без прочной стали нам не обойтись. Ты обещаешь, Кони?

— Да, папа, я сделаю все, как ты сказал.

Людвиг вздохнул и закрыл глаза. Конрад наклонился над отцом, тот, приоткрыв губы, дышал с присвистом. Он спал, утомленный беседой с сыном.

«Окончательно помешался на этой русской сабле»,— в сердцах подумал Конрад и тихонько вышел, стараясь не разбудить отца.

IV

Только через неделю Отто фон Варншторф смог выехать в Золинген и в магистрате узнал, что старик Штифке скончался и похоронен на городском кладбище. Отто вернулся домой крайне раздосадованный неудачей. Оставалась последняя надежда на приезд Герлаха, который, как предполагал граф, должен знать адрес, где хранится загадочная и желанная русская сабля, но до поры этот адрес скрывает.

Желание раздобыть булатную саблю не давало Отто ни минуты покоя. Коллекция без нее казалась ему уже не столь значительной. Отто ждал приезда профессора, который должен был прибыть в Берлин со дня на день.

Субботним утром, раскрыв свежий номер «Форвертса», Варншторф прочел окаймленную черной траурной линией заметку под заголовком: «Катастрофа с Берлинским экспрессом». В заметке говорилось о том, что экспресс Париж — Берлин сошел с рельсов в 350 километрах от столицы Франции. Имеются человеческие жертвы.

Ему в глаза бросились несколько строчек текста, извещавших о том, что среди погибших известный немецкий ученый, профессор Герлах.

ИСТОКИ

I

Угрюмов мчался сквозным переулком, хватая широко раскрытым ртом воздух и зажав ладонью рану в правом боку.

Каждое движение причиняло нестерпимую боль, словно кто-то раскаленным гвоздем царапал внутренности. «К реке не добегу»,— озирался Дмитрий Павлович по сторонам.

Неожиданно он заметил отодвинутую в сторону доску забора. С неимоверным трудом втиснулся в узкую щель и, задвинув доску, упал в траву и замер. Чекисты пробежали мимо забора, и он слышал их шумное дыхание и отрывистые голоса.

Ему, единственному из офицеров, арестованных в эту майскую ночь, удалось скрыться. Когда их под конвоем вывели на улицу, чтобы доставить в ЧК, Дмитрий Павлович решил, что он должен во что бы то ни стало бежать. Он хорошо сознавал, что ему, как руководителю контрреволюционного подполья, расстрел обеспечен.

Один из красногвардейцев зазевался на миг, опустив винтовку дулом вниз, и Угрюмов коротким броском выбил из его рук оружие. Молниеносно ударом приклада сшиб красногвардейца и рванулся вперед.

— Не стрелять, брать живьем,— раздался за спиной Угрюмова окрик старшего из чекистов.

Это спасло Дмитрию Павловичу жизнь. За ним вдогонку бросились двое чекистов. Почувствовав, что офицер может уйти, один из них выстрелил ему вслед несколько раз из нагана.

«Истеку кровью, погибну»,— подумал Угрюмов и, отталкиваясь локтями, пополз к крыльцу смутно видневшегося в темноте сруба избы.

С писком шарахнулась в сторону перебегавшая в траве крыса, где-то лениво тявкнула собака, и тотчас все смолкло.

Он добрался к ступенькам и, толкнув дверь, захрипел пересохшими губами: «Помогите, христа ради».

Внутри сруба кто-то закашлялся, и Дмитрий Павлович почувствовал запах высекаемых кресалом искр. В дверном проеме показался сгорбленный старик с горевшим фитилем в руках.

— Чего тебе надобно, паря? — хрипло спросил он.

— Я ранен, истекаю кровью… Помогите…— силы оставили Дмитрия Павловича, и он ткнулся лицом в ноги старика.

Очнулся Угрюмов на полу. Он лежал на старом, сшитом из лоскутов одеяле.

— Тяжел ты, однако, паря. Еле заволок в избу,— сказал старик и, подняв над головой фитиль, одернул на раненом рубаху.— Эка, тебя садануло,— хмыкнул он.— Погоди, зажгу свечу и перевяжу рану.

— У меня кость задета, или пуля в ребрах сидит, вздохнуть больно,— пожаловался Угрюмов.

Старик, шаркая валенками по доскам пола, покопался в углу, за божницей, и приладил на табурете огрызок тускло горевшей свечи.

Осторожно коснулся краев раны и, нащупав пальцами пулю, чуть нажал. Угрюмов застонал и прикусил губу.

— Вот она, где скрывается, подлая,— пробормотал старик.— Вынуть надобно, а то закиснет, помрешь от горючей лихоманки. У меня от покойницы-жены спица вязальная осталась. Дай-кось я ей пулю поддену.

Старик достал спицу и, прокалив ее в пламени свечи, склонился над раненым.

Нестерпимая жгучая боль молнией полыхнула в глазах Дмитрия Павловича, и он потерял сознание.

Пришел он в себя от кисловатого запаха самогона, бьющего в нос.

— Глотни разок, полегшает,— шепнул старик, подсунув к его губам стакан с мутной жидкостью.

Угрюмов глотнул и, судорожно икая, затряс головой. Самогон был теплым и крепким.

— Погляди на свою смерть.

Старик показал ему окровавленный острый кусочек.

— Как зовут тебя, дедушка,— с теплотой в голосе спросил Угрюмов.

— Тимохой в детстве кликали,— усмехнулся старик.— А ты видать, паря, из благородного сословия, из офицерьев.

Угрюмов кивнул и, сняв наручные часы, протянул их старику:

— Возьми, дедушка, это хорошие швейцарские часы. Больше у меня ничего нет.

— На что они мне сдались? Побудку мне петух соседский прокукарекает.

Тимоха, кряхтя и охая, взбирался на лежанку, бормоча:

— Ревматизм замучил. Ох, проклятущий. Уж который год кости ломит.

Дмитрий Павлович, ослабевший от потери крови, проснулся поздно. Часы показывали полдень. Тимохи в избе не было.

«Дождусь ночи, уйду»,— подумал Угрюмов.

От голода кружилась голова и подташнивало.

Через некоторое время, опираясь на суковатую палку, пришел Тимоха.

— На, выпей молочка от соседской буренки,— протянул он Угрюмову резной деревянный ковшик.

Припав иссушенными губами к краю ковшика, Дмитрий Павлович с удовольствием пил густое, пахнущее травой и медом молоко. Пил долго, пока в изнеможении не откинулся на одеяло.

— Что слышно в городе?

— А слышно то, что говорят,— откликнулся Тимоха,— будто бы в доме у Фролки-Кровососа вооруженные люди скрывались, что против нынешних властей зло замышляли, но чекисты и красноотрядники их изловили. А один, сказывают, убег. Его ищут, да видать без толку.

— Это меня ищут,— дрогнувшим голосом промолвил Угрюмов.— Что же ты не известил кого надо?

— Ты ко мне с бедой приполз,— вздохнул Тимоха,— оклемаешься, ну и ступай с богом за порог.

Он уселся на табурет и, кряхтя, стал растирать ладонями икры ног.

— А еще, сказывают, что сабля, краденная уж почитай как четверть века назад, сыскалась и нынче у Ваньши Изотова, сына покойного кузнеца Маркела, на сохранении. Так-то.

Угрюмов вспомнил, как при обыске Тихон принес главному из чекистов саблю, и тот бережно ее принял.

— И что это за сабля такая особенная? — спросил он у Тимохи.

— Сразу видать, паря, не из нашенских ты краев. История эта давняя. Помнится, немец приезжал на оружейный завод. Стал он клинками своими выхваляться. И посекла русская булатная сабля немецкий клинок. Порешило начальство саблю хранить под семью замками. Однако один бедовый мастеровой замки открыл и саблю увел. Да только счастья она ему не принесла. Мастеровой запил, загулеванил. Встретился ему в кабаке тот самый немец. Слово за слово. Просит немец мастерового саблю раздобыть. И цену красную назвал — две тысячи рублей.

— Что ж он не продал. Две тысячи — деньги немалые?

— Сабля-то русская. Зачем же такую диковинку в чужие руки отпускать? И порешил он продать саблю Фролу Кузьмичу Угрюмову. Тот собирал редкостные штуковины.

— И что дальше вышло?

— Обдурил кровосос. Дал триста рубликов и прогнал взашей.

— Весьма похоже на дядюшку,— прошептал Угрюмое.

— Помер, однако, Фролка. Жил в холе и неге, а поди ж ты, прибрал его господь. А я болезнью скрученный все еще скриплю. В грехах, как в шелках.

— Уж не ты ли, дедушка, тем парнем бедовым был, кто саблю уволок?

— Может, я, а может, кто другой,— ответил Тимоха.— И с расспросами ты ко мне не приставай, не люблю этого…

Несколько суток скрывался Дмитрий Павлович у Тимохи, а когда в город ворвались белочехи, Угрюмов, не медля, примкнул к ним и принял под свое начало казачий полк.

II

— Дмитрий Павлович! Проснитесь! Да что вы, ей богу, размякли, как сопливый юнкер.

Угрюмов разлепил глаза и опустил ноги на пол.

— Простите, господин полковник, за столь непривлекательный вид,— бормотал Дмитрий Павлович, натягивая сапоги.

— Бросьте, голубчик, эти церемонии. Приглашаю вас на товарищеский ужин и за шахматами часок-другой скоротать. С моими штабными играть скукотища. Одни понятия не имеют об этой благороднейшей игре. Другие, играя, поддаются из-за боязни навлечь на себя командирский гнев. Отвратительная черта многих подчиненных— угодничество, благосклонно поощряемое сверху донизу.

«Однако его высокоблагородие успел назюзюкаться еще до товарищеского ужина»,— подумал Угрюмов.

И штабе Западной армии о командире егерской дивизии полковнике Бекетове отзывались нелестно. Офицеры из окружения командарма Ханжина прозвали строптивого полковника «тихим пьяницей».

После напряженных боев изрядно поредевший полк Угрюмова занял позиции за Бугурусланом, рядом с егерями Бекетова.

Жил Бекетов в пятистенном доме, принадлежавшем вдовой попадье, женщине болезненной и до исступления набожной, редко выходившей из своей спальни, тесно увешанной иконами.

Стол был накрыт на две персоны. Бекетов разлил водку по стаканчикам.

— Выпьем, господин полковник, за русскую армию…

Бекетов одним махом опрокинул стаканчик, сосредоточенно жевал, уставившись на огонек свечи.

— А положение Красной Армии неважнецкое,— нарушил затянувшееся молчание Угрюмов.— Дни Востфронта сочтены.

— Вы очень уверены в нашей близкой победе? — спросил Бекетов, вплотную наклонясь к Дмитрию Павловичу.

Угрюмов, как завороженный, следил за судорожным биением голубоватой жилки у правого века полковника. Мелькнула мысль: свихнулся или испытывает меня.

— Уверен,— с вызовом произнес он.— И если желаете откровенного разговора, то удивлен и раздосадован самой постановкой вашего вопроса.

— Спасибо за откровенность, голубчик, нам так ее не хватает. Но уверенность хороша в том случае, если она имеет под собой твердую почву.

— Господин полковник, моя уверенность в победе над большевизмом свята и незыблема. Вы что, не верите или не хотите встретить этот желанный день для каждого русскою сердца?

— По ту сторону наших позиций русские сердца тоже желают приблизить час победы. И, безусловно, они считают, что их победа тоже свята и незыблема.

— Тогда что же вам мешает порадоваться вместе с ними, черт возьми? — выпалил Угрюмов.

Бекетов пожал плечами.

— Я, Дмитрий Павлович, солдат. Окопников по мордасам не хлестал, на провианте рук не грел и в штабных блиндажах с тройным накатом задницу не прятал. Меня в семнадцатом сами же солдаты предложили избрать в полковой комитет. Не воспринял я тогда большевизм, да и сейчас считаю, что для русского человека все эти социальные философии марксизма, анархизма, социализма обременительны, он от них душой устает, головой мается и колобродит, как с хмельной перекисшей браги. Поклонился я своим солдатам за службу и за хлеб-соль, что вместе делили, и убрался на все четыре стороны. По чужой правде жить не приучен. А такой, чтобы всем по вкусу пришлась, не встречал, да и сомневаюсь, что встречу. Я свою Россию люблю без личной корысти, не на манер этих христопродавцев-наполеончиков, готовых за генеральские чины, побрякушки и жирный кусок сладкого пирога душу вынуть да заложить заморским барышникам.

— Вы уже и до союзников добрались,— усмехнулся Угрюмов.— Ну кройте их за то, что дворянское сословие помогают спасать от взбунтовавшихся плебеев-разрушителей. Вот она, русская благодарность. Нет, не зря нас азиатами считают — сколько гостеприимства, столько и коварства. Вы о правде заговорили… Есть такая… Правда ненависти. Господин полковник, но вам не хватает обычной ненависти. Вас «товарищи» к стенке не ставили, а я эту ненависть к красной сволочи до страшного суда пронесу.

Угрюмов плеснул в стаканчик водки, выпил залпом и ошалело затряс головой. В состоянии крайнего возбуждения, озлобленной взвинченности он редко пьянел, и теперь вкус водки и теплота, разливающаяся по телу, вызвали у него неприятные ощущения.

— Вы обо мне невесть что подумали,— вздохнул Бекетов.

— По пьяной лавочке чего не наговоришь,— сказал Угрюмов, стараясь сгладить напряженную обстановку.

— Я не пьян, господин подполковник,— твердо сказал Бекетов,— хотя, признаюсь, частенько оглушаю себя спиртным, потому как сердцем и душой окружающее постигнуть не могу.

Бекетов прошелся несколько раз по домотканой дорожке, пересекавшей комнату от стенки к стенке, и заговорил:

— Дмитрий Павлович, я окончил Академию Генерального штаба и кое-что смыслю в ведении операций на больших площадях с широко растянутым фронтом. Эта война особенная. Здесь ситуация меняется мгновенно и непостижимо даже для нынешних корифеев русского генерального штаба. У нашего командования сложилось твердое представление, что противник окончательно деморализован. Это неверно и губительно. Я с тревогой ожидаю наступления красных.

— И кто нанесет главный удар? — поинтересовался Угрюмов, почувствовав глубокую убежденность в словах Бекетова.

— Несомненно, пятая армия с ее новым командармом Тухачевским. Он не то бывший поручик, не то штабс-капитан. Не исключено, что это может быть отвлекающий удар, а главный удар нанесут правофланговые армии.

— Виктор Андреевич, вы, право, преувеличиваете опасность,— облегченно рассмеялся Угрюмов.— Мы пятую армию так славно потрепали под Уфой и гнали к Волге столько верст, что вряд ли ей хватит сил контратаковать.

— Тухачевский сохранил костяк армии, и не сомневаюсь, что в кратчайшие сроки он подготовит ее к боям. У красных он очень скоро станет звездой первой величины. Редкое дарование. Наши «отцы-командиры» грезят сейчас Москвой и не замечают, что у них под боком делается. Самоуверенность в оценке противника должна быть исключена. И еще один довод в мою пользу. На правом фланге пятой армии появилась двадцать пятая дивизия небезызвестного вам Чапаева.

— Он, кажется, казачий урядник? — сказал Угрюмов.

— Вахмистр или урядник особой роли сейчас не играет. Главное в другом, он активен, сметлив и хорошо приспособился к условиям маневренной войны. Сколько у вас из полка дезертировало за последний месяц? — спросил Бекетов.

— Человек тридцать.

— А у меня в дивизии двести двадцать семь солдат числится в бегах. Шутка ли, половина батальона! А сколько мечтают об удобном случае удрать в тайгу или перейти к красным? С кем мы останемся завтра, господин подполковник? С кучкой офицеров, с чиновниками из правительства Верховного, обкрадывающих армию на поставках провианта и обмундирования?

Угрюмов молчал. О разложении в тылу ему было доподлинно известно. Но, как тысячи колчаковских офицеров, он верил, что последний натиск решит успех кампании, и осознавал, что затянувшаяся война погубит армию.

— Давайте, Дмитрий Павлович, допьем до победного и сыграем партию в шахматы на сон грядущий.

— Осмелюсь возразить,— встал из-за стола Угрюмов.— Я что-то сегодня не расположен играть. Если то, о чем вы мне так смело и искренне сообщили, исполнится хотя бы на половину, остается пустить себе пулю в лоб. Другого выхода для себя я не вижу.

— Это никогда не поздно сделать, господин подполковник, а пока послушайте мой совет: разбросанные по хуторам эскадроны сосредоточьте в одном месте и приведите полк в состояние боевой готовности. Подобное распоряжение я завтра же отдам своему штабу.

III

Разбитые белогвардейские дивизии отступали за реку Белую. За месяц, боев от полка Угрюмова остался полуэскадрон.

Дмитрий Павлович отъехал на обочину, пропуская вперед своих кавалеристов. В конце походной колонны трусил на заметно прихрамывающем кауром жеребце вахмистр Бурсак. Каурый потянулся мордой к угрюмовской кобыле — трехлетке Грозе — и протяжно заржал.

— Ишь, жалится, сердешный,— вздохнул Бурсак,— коней запалим, ваше благородие, вторые сутки без отдыха.

— Уйдем за реку, там отдохнем.

Некоторое время они молча ехали рядом.

— К зиме, должно, вся эта кутерьма закончится,— задумчиво произнес Бурсак.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Угрюмов, с неприязнью посматривая на заросшее щетиной и покрытое капельками пота широкоскулое лицо вахмистра.

— Не осилить нам их, истинный крест. Они всю Рассею-матушку подняли.

— Ты брось паниковать, Бурсак,— взорвался Угрюмов.— Стыдись, братец, или тебе под советами захотелось остаться? Вспомни, как мы их гнали к Волге. Ничего, соберемся с силами и поднажмем. Мы еще в Самаре с тобой погуляем.

— Дай-то бог, ваше благородие,— глухо отозвался Бурсак,— только мне гулеванить уже не в охотку.

Угрюмов, с трудом подавив желание огреть Бурсака нагайкой, пришпорил Грозу. Что связывало его с этими измученными непонятными ему людьми? Он вспомнил последний разговор с Бекетовым, и ему острее, чем когда-либо, захотелось увидеть командира дивизии, услышать его негромкий рассудительный голос.

Угрюмов знал, что в боях на подступах к Белебею полковник был тяжело ранен в грудь и теперь тащится на телеге где-то в обозе. Он разыскал его в полевом лазарете, когда войска окопались на рубеже Белой. Полковник, укрытый шинелью, лежал у окна. При виде Угрюмова его бескровные, плотно стиснутые зубы разжались в улыбке.

— Дмитрий Павлович! Рад тебя видеть, голубчик.

У Дмитрия Павловича болезненно защемило сердце. Прерывистое с хрипами дыхание полковника и желтизна, разлившаяся по лицу, говорили о многом.

— Кампания проиграна, и с этим приходится считаться,— произнес Бекетов.— Парад в Москве и коронация Александра Колчака отменяются.

— Еще не все потеряно,— со злостью сказал Угрюмов.— Они захлебнутся, форсируя Белую.

— Знаешь, Дмитрий Павлович, я мальчонкой в имении отца наблюдал ледоход на реке. Страшная сила вспучивала, крошила лед и тащила его к дамбе. В считанные минуты мост был срезан, дамба разворочена и стихия выплеснулась наружу. Стихию остановить невозможно. Мы тоже, как куски развороченной дамбы, выброшены в сторону стихией. Но Россия осталась… Я знаю, вам будет неприятно мое признание, но, честно говоря, я боялся нашей победы, боялся разгула ненависти, которая бы залила страну кровью. Верховный отдал бы Россию на откуп своим дружкам англичанам и французам. Швырнул бы ее им в руки, как последнюю девку, на потеху и растерзание. Но в России появилась армия, способная драться до последнего солдата и победить по-суворовски, не числом, а умением. Пусть она называется Красной, большевистской, советской. Но ведь это русская армия. И я глубоко убежден, что по нашей земле не будут ступать башмаки чужеземных солдат-завоевателей.

В уголках губ Бекетова запузырилась розоватая пена. Он закашлялся, устало улыбнулся.

— Дмитрий Павлович! Исполни мое последнее желание. Как боевого товарища прошу.— Бекетов с усилием приподнялся.— В Иркутске по Соборной, 16, проживает моя дочь Ирина. Передай ей отцовское благословение. Пусть ищет добрых людей. Прости, голубчик, но мне что-то совсем худо. И тебя смутно различаю. Иди, брат, храни тебя господь.

Пожав отекшую руку полковника, Угрюмов с заблестевшими от слез глазами вышел на свежий воздух. Июньский вечер плыл над землей, разгоняя удушливую жару дня. На западном берегу речки ярко горели костры, разожженные передовыми частями Красной Армии.

ВСТРЕЧА

I

По кромке траншеи, отплевываясь кровью, полз казачий вахмистр. Он добрался до замолкнувшего пулемета и распластался на боку, уставившись на Изотова зрачками застывших глаз.

От раскаленного ствола «Максима» едко пахло обгоревшей краской. Иван вытащил отстрелянную пулеметную ленту и пересчитал оставшихся в живых красноармейцев. Одна неполная рота: вот все, что осталось от полка. Убиты комполка, начштаба, командиры батальонов. Прошлой ночью Изотов послал Куропятова на единственно уцелевшей лошади прорваться сквозь казачьи заслоны к своим.

В траншею спрыгнул фельдшер полкового лазарета.

— Товарищ комиссар! Иван Маркелович! Надо раненых спасать. Кончились бинты, йода ни капли. Люди погибают, товарищ комиссар.

Воротник гимнастерки туго сдавил Изотову горло. Он дернул его — пуговицы с треском отлетели.

— Рвите рубахи на бинты. Потерпите, помощь придет,— сказал и отвернулся.— Хоть бы Куропятову удалось пробраться к своим,— прошептал комиссар пересохшими губами.

— А если помощь не придет? Значит, суждено им всем тут погибнуть…

Фельдшер все понял и отправился к раненым, которые укрывались за подводами.

II

Белые наступали густыми шеренгами. По команде четко ложились и, поднявшись, бежали к траншеям.

— Гранатометчикам приготовиться,— приказал Изотов, сжимая в ладони рубчатый корпус гранаты. Он взметнулся на бруствер, откидывая назад руку.

— Бросай по команде,— и метнул свою гранату в набегавшую цепь.

Вдруг что-то горячее и острое ударило в левое плечо, отбросило вниз.

— Товарищ комиссар,— зазвенел над ним взволнованный голос ординарца. Он тыкался лицом в гимнастерку, прижимался щекой, хотел услышать, бьется ли сердце.

— Жив я, жив,— простонал Иван, дотронувшись до простреленного плеча.— Кость, видать, задета. Помоги встать.

III

Кавалерийский полк расположился на кратковременный отдых в небольшой деревушке.

Взводный Михрюта устроился на выскобленных до желтизны ступеньках крыльца и, снисходительно посмеиваясь, слушал ветеринарного фельдшера. Тот, привирая на каждом слове, рассказывал об охоте на медведя-шатуна. Фельдшер, обычно бледневший при звуках выстрелов или лязге шашек и торопливо втягивающий голову в округлые, по-бабьи вислые плечи, в глазах Михрюты выглядел человеком трусоватым, а потому и никчемным.

Но после долгой изнурительной тряски в седле, от которой в глазах вспыхивают огненные букашки, ноги чугунеют, и усталость колотит тебя, как баба белье валиком, приятно было наслаждаться тишиной, и сиплый голос нудоты-фельдшера звучал даже приятно.

В последнее время в жизни отчаянного конника Викентия Михрюты произошли значительные изменения. Он принял комендантский взвод. И, зная свой бесшабашный характер, втайне удивлялся решению Изотова. Комендантский взвод состоял из испытанных рубак и постоянно находился при командире полка. Нередко Изотов во главе взвода, который он берег, как последний резерв, мчался в атаку, и тогда Михрюта неотступно следовал за командиром, прикрывая его с, фланга. Подражая Изотову, он стал регулярно бриться и приобрел бравую выправку.

— И тут я его, лешего лохматого, как саданул ножом под ребро, — заорал, распаляясь, фельдшер.

— Ты бы потише, паря, байки привирал,— загудел недовольно подошедший комендант штаба, указывая на неплотно прикрытую дверь:— Неровен час, командир встрепенется.

— Его и пушкой нынче от стола не оторвешь,— ухмыльнулся фельдшер,— в книжки закопался. Большое предрасположение имеет к чтению. При его молодых годах одно утомление глаз и трата времени.

— Эх, ты, лошадиный лекарь, куда загнул,— покосился на фельдшера комендант штаба, похлопывая по голенищу сапога наборной уздечкой.— Кирилл Маркелович понятие об жизни, об ее, значит, сути, поболе тебя имеет. Шутка ли, столько книг перечитать.

— Он их в двух тяжеленных мешках возит,— вставил Михрюта.

— Любовные, должно быть, романы про всякие разлюли-малины, что промеж собой господа учиняют.

— Тю, дура,— оборвал фельдшера комендант.— Он этим не балуется. Мужик самостоятельный, без буржуйских фиглей-миглей. Он стихи уважает. Читает громко, нараспев, вроде как кержаки свои псалмы. Погоди, дай-ка памяти. Ага, вот эти.

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

— Пушкин, должно, написал,— высказался Михрюта, слушавший однажды в детстве под открытым окном гимназии стихи великого русского поэта. Покоренный их нежным и сильным звучанием, он, чумазый оборвыш, влез в окно и получил от преподавателя русской словесности удар линейкой по лбу.

— Я тоже думал Пушкин. Уж кто, окромя него, такое сотворит. А командир говорит, что Блок их сочинил,— пояснил комендант.— Думаю, Блок этот старого закалу, из гусаров или драгун.

— И в конях, видать, толк знает,— поддержал его Михрюта.

Кирилл перелистал томик Блока и, вздохнув, отложил его в сторону. Придвинул к себе стопку книг: «Прикладная тактика», «Стратегия» генерала Драгомирова.

В дверь осторожно заглянула простоволосая румяная дочь крестьянина, в доме которого остановился Изотов. Она поставила на стол деревянный ковшик с топленым молоком и, скрестив на груди руки, засмотрелась на пригожего красного командира. Он же, не отрываясь от книги, сосредоточенно что-то шептал. Девушка, зардевшись, охнула и выбежала на ступеньки, встретив восхищенный взгляд Михрюты.

Михрюта, одернув гимнастерку и отбросив пятерней закрученную кольцом черную прядь волос, упавшую на бровь, молодцевато шагнул к погребу, куда забежала девушка.

К крыльцу подлетел всадник и, свесившись с седла, протяжно выкрикнул: «Пакет из штаба бригады — аллюр три креста…».

Через несколько минут эскадроны, поднятые по тревоге, под звуки сигнальной трубы стекаясь в походную колонну, мчались через деревню.

В пакете находилось предписание: полку форсированным маршем следовать к окрестностям города Копейска, где сражался и погибал окруженный белыми полк «Уральский пролетарий» из соседней пятой армии.

IV

Иван сосредоточенно смотрел вдаль. Боль от раненого предплечья растекалась по руке, острыми иголочками покалывала вспухшие пальцы. Широкая полоса заката рдеющим кумачом стелилась у горизонта, высвечивая на верхушке близлежащего холма лысоватые поляны. «Гриша, Гриша, отчаянная твоя головушка,— шептал Изотов,— где ты… Отзовись».

И предвечерней тишине раздался дробный перестук копыт.

Не менее эскадрона казаков, разворачиваясь в лаву, устремились на окопы. Несколько десятков человек, сгрудившись вокруг раненого комиссара, готовились принять последний бой.

Сейчас все кончится. Три гранаты и винтовочный залп не удержат лаву.

Из-за холма наперерез казакам вынеслись всадники. Окунулись в полосу заката и тотчас окрасились в кумачовый цвет. Двумя потоками они полукругом охватывали лаву. «Наши!— воскликнул ординарец.— Товарищ комиссар, наши».

Кумачовые всадники неукротимо приближались. Казачья лава рассыпалась. Почти у самых окопов казаки поворачивали коней, стремясь уйти от бокового удара.

Иван успел заметить, как рослый всадник догнал казака в развевающейся бурке и, привстав на стременах, наотмашь рубанул шашкой. Казаки и красные всадники слились в одну колыхающуюся массу, и багровое половодье закатного неба обрушилось на них.

Схватка была короткой. Часть казачьего эскадрона вырубили, остальные, нещадно погоняя коней, уходили.

Красноармейцы вынесли комиссара из окопов, положили на расстеленную шинель.

Упругим шагом, придерживая на поводу коня, подошел высокий кавалерист.

— Командир кавполка Изотов,— представился он и осекся…

Кирилл не верил своим глазам. Перед ним на шинели лежал Иван. Бледный, заросший бородой.

Он присел рядом с братом, осторожно отвел ладонью прядь волос. Раненый открыл глаза.

— Кирюшка, братик, уж не чаял тебя встретить. Ты как здесь оказался?

— В июне прошлого года прибыл на Востфронт. Иван, очень больно?

— Ничего страшного. Пуля задела плечо.

— Дома-то как, расскажи,— попросил Кирилл.— Мать жива?

— Жива, Глазами мается. Тебя не дождется увидеть.

Заметив, что у Кирилла перевязана ладонь, Иван спросил:

— И ты ранен?

— Пустяки, царапина. Шашка сломалась у самой рукоятки.

— Подожди, Кирюша, я сейчас.

Иван приподнялся на локте. Здоровой рукой протянул брату саблю:

— Нашлась дедушкина певунья. Бери ее, Кирилл. Она тебя никогда не подведет.

Раненый откинулся на спину и закрыл глаза, вздрагивая от вечерней прохлады.

Кирилл обернулся, увидел ординарца:

— Мою бурку, быстро.

Раненого комиссара укрыли буркой.

Коноводы Кирилла Изотова и красноармейцы запрягали расседланных казачьих коней в подводы. Проводив обозы с ранеными, кавалерийский полк двинулся на соединение с основными силами.

Положив на луку седла подарок брата, Кирилл рассматривал саблю, затем занес ее над головой и резко опустил руку.

В темноте ослепительно вспыхнула голубоватая полоска стали, и протяжный звон серебристых колокольчиков тихо поплыл над головами конников.

САБЛЯ КОМАНДИРА

I

Ветер с Ледовитого океана пронесся над потемневшим Ишимом, высоко взметнул волны, изукрасил изморозью берега и умчался вдаль. Трое суток седой Ишим боролся со стужей, в ярости сбрасывая и кроша на мелкие кусочки ледяную кольчугу.

Но мороз крепчал, набирая силу, его обжигающее дыхание застудило реку.

В жарко натопленной избе несколько офицеров играли в покер. На столе в ворохе смятых бумажных денег лежали американские доллары, свернутые в трубочку английские фунты стерлингов, дензнаки Верховного правителя России адмирала Колчака и неизвестно как попавшая к одному из игроков итальянская лира.

Сдавал карты адъютант командира дивизии князь Чернецкий.

Сверкающий гранями крупный рубин на золотом массивном перстне князя привлекал внимание игроков. Дважды этот фамильный перстень князей Чернецких побывал в закладе и дважды ротмистр его отыгрывал.

— Передергивает князенька,— шепнул Угрюмову поручик Чекмарев. Дмитрий Павлович не ответил и пристально посмотрел князю в глаза.

Тот выдержал его взгляд и, широко улыбаясь, эффектно перетасовал колоду карт.

— Должен заметить, господа, что почти у каждого из драгоценных камней есть своя увлекательная и не менее жуткая история,— задумчиво произнес штабс-капитан Рендич, худощавый блондин с усиками а ля Вильгельм.— Возьмите историю крупного рубина, некогда подаренного иранским шахом государю-императору Николаю I в знак примирения между ними после ужасной резни русского посольства в Тегеране.

— Тогда, кажется, погиб Грибоедов,— напомнил Чекмарев.

Рендич кивнул:

— Рубин — убийца. Кочевал из рук в руки. Многим знакомство с ним дорого обошлось.

И по манере держаться, и по мундиру из тонкого английского сукна, сшитому в Омске у модного портного, обслуживающего штаб Верховного, нетрудно было определить, что штабс-капитан мало знаком с передовой и относится к той категории лиц, кого офицеры-строевики несколько пренебрежительно называют: штабисты.

Однако Рендич не имел никакого отношения к штабной работе. Он сотрудничал в газете, выпускаемой правительством Верховного. Его очерки с фронта отличались легкостью стиля, но не затрагивали глубоких проблем, волновавших армию. Поговаривали, что Рендича следует опасаться, ибо он свой человек в контрразведке и бывает там гораздо чаще, чем в редакции газеты.

— Кровь, загубленные судьбы,— повторил штабс-капитан,— чертовски загадочно.

— Не менее загадочно, уважаемый Рендич, чем ваша личность,— ухмыльнулся Чернецкий, подмигивая Угрюмову.— Ей-богу! Толком не могу понять, кто вы? Газетчик или контрразведчик?

— Оставьте, князь, ну что вы привязались к штабс-капитану,— вмешался Чекмарев.— Дались вам контрразведчики. Кто-то же должен заниматься этим делом. Одному делу служим, господа.

— Скажите, Рендич, вы лучше нас информированы, что слышно на Южфронте: прорвался ли корпус генерала Кутепова к Москве? — спросил Угрюмов.

— По некоторым данным, бои идут в районе Орла, господа.

— От Орла до Москвы три конных перехода,— мечтательно произнес Чекмарев.— Помогай бог его высокопревосходительству генералу Деникину. Интересно, господа, чей полк первым войдет в Москву. Учрежден специальный приз миллион рублей. Неужто поровну будут делить между офицерами и нижними чинами?

Князь оглушительно захохотал, и язычки свечей, укрепленных в снарядных гильзах, отбросили на лица собравшихся уродливые тени.

— Как же, Сереженька-голубчик, поделят. По три метра земли на брата независимо от чина.

— Мрачно смотрите на жизнь, князь,— сказал Рендич,— красные должны выдохнуться. Право, они не железные.

— А я устал ждать,— взорвался Чернецкий, зло поблескивая выпуклыми в красных прожилках глазами.— Я соскучился по теплу, перине, хорошему коньяку, меня мутит от запаха самогона из отжимок и прочей гадости.

Доигрывали молча. Рендич проиграл и виновато развел руками.

— Денег, господа, нет. Но если не возражаете, ставлю на кон свою саблю. Попробую отыграться.

Он вытащил из ножен саблю:

— Немецкая. Видите клеймо, золингеновская сталь. Лучшая в мире сталь, господа.

Угрюмову повезло, и весь выигрыш достался ему.

— О, вы теперь богаты, как Крез, и вооружены, как бог войны Марс,— шутливо заметил Рендич, подвигая к Угрюмову кучу бумажных денег и саблю.

Дмитрий Павлович улыбнулся и, отстегнув свою шашку, протянул ее газетчику.

— Возьмите, штабс-капитан, на память от бывшего конногвардейца.

Чернецкий зевнул.

— Пора на боковую, господа, а вы, Рендич, отправляйтесь со мной. Генерал приказал поместить вас в штабе дивизии. Будете иметь честь спать рядом с последним из отпрысков князей Чернецких. Надеюсь, вы не храпите, как пьяный сапожник?

II

По льду Ишима кавполк Изотова переправлялся на рассвете. Кони, испуганно приседая, скользили на потрескивающем льду. На вражеском берегу кавалеристов ожидали разведчики.

Под прикрытием снежной завесы эскадроны устремились вперед.

С Изотовым остался комендантский взвод.

Рассвело. Утих ветер, прекратилась снежная круговерть. Далеко правее раздалась пулеметно-ружейная стрельба.

— Пехота пошла в атаку,— заметил вполголоса Михрюта.— Посекут их с круч, товарищ командир.— Он с нетерпением посматривал на Изотова.— Смотрите, товарищ командир, беляки,— выкрикнул Михрюта,— уходят из станицы.

Изотов пришпорил коня и выхватил из ножен саблю. Вслед за ним комендантский взвод летел навстречу группе всадников.

III

Угрюмова разбудила стрельба и чей-то пронзительный, резко оборвавшийся вопль. Толкнув похрапывающего Чекмарева, он набросил полушубок, вскочил на подоконник и, закрыв лицо папахой, высадил раму. Дмитрий Павлович вывел коня и, не чувствуя обжигающего холода, проверил подпругу седла…

— Торопись,— крикнул он, не оборачиваясь, Чекмареву, тащившему за уздечку своего норовистого, упирающегося коня. На крыльцо выскочил в одном исподнем хозяин избы:

— Это что деется, люди православные.— И от нахлынувшей ненависти к господам в офицерских мундирах он, распалясь, выкрикнул: — Вот ужо пустят вам, стервецам поганым, красные юшку кровавую и поделом. Дай-то бог им благословенье.

Щупленький со всклокоченной пегой бородой и в длинной до колен домотканой рубахе он выглядел смешно и нелепо, но в его словах слышалось такое торжество, такая неуемная радость, что Угрюмову показалось, будто его ожгли арапником по спине.

— Сережа, ворота,— продохнул он и, задав коню шенкеля, подскочил к крыльцу: ухватив станичника за ворот рубахи, он с коротким присвистом трахнул кулаком по плешивой макушке. Охнув, тот повалился с крыльца, зарывшись лицом в снег. Вслед за поручиком Угрюмо в выехал со двора и свернул в ближний проулок, направляясь к штабу дивизии.

Проскочив переулок, правя к церкви, налетели на троих красноармейцев.

Высокий, в остроконечном шлеме и шинели с алыми поперечными планками вскинул винтовку. Конь Чекмарева вынесся вперед, и поручик на миг заслонил Угрюмова. В тот же миг Дмитрий Павлович поразил клинком высокого в лоб. Его конь сшиб грудью замешкавшегося второго красноармейца. Третий в длинной до пят шинели отскочил к забору, успел клацнуть затвором винтовки, но выстрела не последовало.

Тоненький с плотно сжатыми губами на покрытом капельками мальчишеском лице, он напряженно следил за действиями всадника. Угрюмову почему-то болезненно сдавило грудь от сознания, что он единым взмахом сабли обрубит эту юную жизнь. Но, чуть скосив глаза, он увидел лежавшее на утоптанном снегу тело поручика Чекмарева и, уже не колеблясь, сделал ложный выпад и секущим ударом, которым всегда славились петроградские кавалергарды, развалил красноармейца от плеча до пояса.

«Прощай, Сережа»,— прошептал Дмитрий Павлович, погоняя коня.

Возле штаба метались егеря.

Командир дивизии, генерал в развевающейся бурке, что-то отрывисто выкрикнул стоявшему на ступеньках ротмистру Чернецкому и пришпорил коня. Следом помчались ординарцы и около взвода казаков. Угрюмов пристроился в хвост кавалькады.

На полном скаку комендантский взвод и конвой генерала встретились на окраине станицы. Топот коней, лязг стали и единый выдох нескольких десятков людей слились в одном звуке. Командир красных конников и генерал скрестили клинки. Отбиваясь саблей налево и направо, Угрюмов пробился к центру схватки. В этот момент генерал вылетел из седла, зацепившись шпорой за стремя.

Конь Угрюмова ударил коня противника грудью и злобно захрипел. Золингеновская сабля полоснула по Златоустовской. Несколько молниеносных выпадов, но они мгновенно отбиты. Всадники напряженно всматривались друг в друга. Дмитрий Павлович успел рассмотреть шинель с малиновыми «разговорами» и лицо своего противника: круто изломанные линии бровей, волевой подбородок, голубые, стального оттенка глаза.

Так два беркута медленно кружат в поединке и, сблизившись, разят друг друга. Сабли схлестнулись в отчаянном усилии. Раздался надсадный хруст, и тонко зазвенела Златоустовская сабля, рассекая золингеновский клинок. Ослепленный голубоватой полоской стали, сверкнувшей у него перед глазами, Угрюмов успел уклониться, заваливаясь на круп коня. Это и спасло его.

Не оглядываясь, чувствуя, как теплая, липкая кровь струится по руке, гнал он коня на восток, где в нескольких верстах от станицы проходила линия обороны; стояли резервные части корпуса.

Покончив с казаками, конники Изотова пронеслись через станицу.

— Гляди, Викентий, дорога к Иртышу на Омск — столицу Колчака,— Кирилл саблей показал Михрюте на укатанный санями тракт.

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

I

Немало лет прошло с тех пор, когда мальчуган из Оружейной слободки Кирюшка Изотов задал трепку Фильке Гаврину. Тот обозвал нищего старика, просившего милостыню, «каторжным отродьем». Кирилл давно уже забыл об этом случае, а мстительный и злобный Филька помнил.

Но на вокзале в Чите, когда Кирилл с женой появились в вагоне, Филька бросился к земляку с радостной улыбкой:

— Кирилл Маркелович. Вот так встреча! А меня не помните? Филя я, Тихона Никифорыча сынок. Проводником на железке работаю. Рады будем услужить.

— Смотрю я, Филипп Тихонович, вы с годами не меняетесь,— усмехнулся Изотов.— Те же замашки.

Кирилл отвел руку Фильки, потянувшуюся к чемоданам и сверткам.

— Благодарю, сам донесу.

— К братцу Ивану Маркеловичу не заедете? — продолжал Филька, не замечая иронической улыбки Кирилла.— Он, говорят, в Челябинск перебрался жить.

— Иван действительно живет в Челябинске.

— Премного мы Ивану Маркеловичу благодарны,— дрогнувшим голосом произнес Филька.— По его ходатайству меня отпустили из Чека. По недомыслию своему я тогда с контриками связался. Ты, Кирилл Маркелович, не сомневайся, я за Советскую власть всей душой. А вы, стало быть, в Москву собрались?

Кирилл кивнул и вошел в свое купе.

II

Поезд с Дальнего Востока шел в Москву. Проводник купейного вагона Филипп Тихонович наполнил стаканы дымящимся чаем и расставил на поднос блюдца с печеньем, сахаром, баранками. Придерживая на вытянутой руке поднос, вышел в коридор.

Разные люди собрались под крышей вагона. Купе рядом со служебной проводника занимали два нэпмана. Судя по манерам — оба из бывшего купеческого сословия. Везли два огромных чемодана со всякой снедью и коротали время, насыщаясь и беседуя.

— Чаек горяченький, баранки московские, печенье,— осклабился Филипп Тихонович, торопливо протягивая поднос.

Нэпман постарше взял четыре стакана.

— Баранки, поди, несвежие? — поинтересовался он, отсыпая на поднос мелочь из бумажника.

— Скажете такое. Из нашего дорресторана — прямо с пылу-жару.

— Вот раньше была сдоба,— ткнул нэпман указательным пальцем проводника в грудь,— или возьми ситный с изюмом, сухарики, московские, крем-бруле, да разве все упомнишь.

— Ничего, когда наш брат коммерсант возьмется за дело — это будет товар: пальчики оближешь,— поддержал его попутчик, с шумом отхлебнув из стакана…

— Точно так,— с умилением произнес Филипп Тихонович,— торговый человек, он крепко жизнь за загривок держит.

— Коньячку шустовского довоенного дернешь махонькую? — предложил нэпман.

— Не откажусь.

Оглянувшись на дверь, проводник быстро опрокинул стопочку коньяка и протянул руку к столу, где были разложены закуски. Нэпман звучно хлопнул его по растопыренным пальцам куском колбасы.

— Мануфактуркой закуси.

— Ничего, мы привычные,— хмыкнул проводник и, медленно втягивая носом воздух, понюхал засаленный рукав своей форменной тужурки.

— Поспешай, милок, а то чай твой простынет.

«Живут ведь, паразиты, и в ус не дуют»,— с завистью подумал Филька, двигаясь по коридору.

В следующем купе разместился Филькин земляк Кирилл Изотов с женой. Дотошный проводник успел выяснить, что жену Кирилла зовут Ирина Александровна.

— Чаек горяченький со свежей сдобой к ужину,— провозгласил Филька и поперхнулся…

Он увидел в руках у Кирилла саблю, похожую как две капли воды на ту, что Тихон передал Ивану Маркелову во время обыска.

— Знатная сабелька,— произнес Филька.

Кирилл улыбнулся и вложил саблю в ножны.

— Садитесь с нами ужинать,— сказала Ирина Александровна,— варенье попробуйте.

— Благодарствую за доброту вашу. Не положено нам с пассажирами чаи гонять.

— Что-то вы бледный, Филипп Тихонович. Уж не больны ли?

— Замотался я, Ирина Александровна. Одному работать несподручно. А напарник захворал.

С трудом удерживая поднос и пятясь задом, Филька вышел в коридор.

— Точно, она самая,— прошептал он.— Другой такой и в помине нет. Значит, ему от старшего братца досталась.

«Везет же людям,— рассуждал он, направляясь в купе, которые занимали шумные юноши и девушки из Приморского края.— Чины, ордена имеет, лицом пригож и отхватил жену-красавицу. А кто был? Парнишка в застиранной, штопаной-перештопаной рубашонке. Вот уж кому Советская власть — мать, а кому — мачеха!»

Он разнес по остальным купе чай, подмел коридор.

Поезд, торопливо замедляя ход, подкатывал к небольшой станции, освещенной тусклыми фонарями. Заправившись углом и водой, паровоз засвистел и тронулся с места. Из-за ближнего пакгауза метнулся рослый человек в шинели. Вскочил на подножку. Тяжело дыша, он медленно оттеснил Филиппа Тихоновича в глубь тамбура.

— Ты чего прешь, борода,— взвизгнул проводник,— гони билет, живо!

— Нет у меня билета,— устало вздохнул бородач в обтертой шинели.— Мне в Питер надобно.

— Эх, темнота таежная,— ухмыльнулся проводник.— Был Питер, а нынче переименовали в Ленинград. То-то. А ну давай билет, а то дежурного по составу крикну.

Бородач достал часы, портсигар.

— Возьми, больше у меня ничего нет.

— Небось, пустяшная вещица, а риску из-за тебя не оберешься,— сказал Филипп Тихонович.

Но жадность взяла верх, и он дернул бородача за рукав.

— Пойдем, спрячу тебя в служебке. Сойдешь за дальнего родственника.

В служебке проводник включил свет.

— Филька,— радостно воскликнул бородач,— что, не признал?

Проводник прищурился, пристально вглядываясь в лицо бородача и, охнув, прошептал:

— Дмитрий Павлович! Ваше благородие! Откуда!

— С того света,— хрипло засмеялся Угрюмов.— Двое суток маковой росинки во рту не держал. Сообрази чего-нибудь пожрать.

— Это мы мигом,— засуетился Филька, нарезая ломтиками сало, хлеб и доставая початую бутылку самогона.

Филька с опаской поглядывал на Дмитрия Павловича.

Угрюмов ел быстро, судорожно глотал, уставившись, не мигая, в одну точку.

«Чисто волк в человечьем обличье,— подумал Филька.— Черта с два от него избавишься. Псих. Ударит, и еще пальнет сдуру, ему-то терять нечего. Довезу нахлебника до Москвы, а там пусть убирается на все четыре стороны. А может, намекнуть его благородию, что с ним в одном вагоне едет брат того комиссара, который арестовывал нас в восемнадцатом году. Дмитрий Павлович не преминет Кирилла укокошить. Нет, не годится такая раскладка. Меня по судам затаскают. Не откроюсь я его благородию. Пусть он о сабле ничего не знает, не ведает. Дам ему денег на билет до Ленинграда. Лишь бы убрался восвояси. А все одно, ежели подфартит, саблю эту выкраду».

— Ты не вздумай обо мне тут распространяться, а не то, сам понимаешь,— Дмитрий Павлович выразительно щелкнул пальцами.

— Это вы зря, ваше благородие, ведь не чужие мы друг другу.

Угрюмов кивнул.

— Что, отец жив-здоров? — спросил он.

— Помер в двадцатом от испанки.

Дмитрий Павлович медленно наполнил стакан мутноватым самогоном.

— За упокой души раба божьего Тихона. Такого преданного человека вовек не сыскать.

— Будет вам, Дмитрий Павлович,— сплюнул на пол Филька.— Окаянная он душа, хоть и родной отец. Ежели бы он тогда чекистов на след не навел и не показал им склад в саду, я бы теперь торговлей занялся. Нэпманы нынче жируют. Снищил меня отец.

У Дмитрия Павловича дрогнули руки, и он, расплескивая самогон, отодвинул стакан в сторону.

— Врешь! Не мог он такое сделать.

— Истинная правда. Он перед смертью мне открылся.

— Как же тебе удалось спастись от расстрела? — прищурился Угрюмов.

— Изотов Иван Маркелович, комиссар тот самый, что нас всех арестовывал, за меня поручился и под честное слово отпустил. Ой, Дмитрий Павлович, да вы никак дремлете.

Угрюмов не спал. Потрясенный услышанным, он отвернулся к стенке вагона. Вслушиваясь в ритмичный стук колес, Дмитрий Павлович живо представил себе тот майский вечер когда чекисты ворвались в дом. Да, покрутила его за эти годы жизнь. Хватит на десять человеческих судеб. После полного развала колчаковского воинства он подался в Забайкалье, к атаману Семенову, а затем, поверив посулам барона Унгерна, вступил в его конноазиатскую дивизию. Барон, сволочь, садист. Липовый генерал. Белобрысый «потрясатель вселенной» на кривых, хилых ножках. Обещал создать империю Чингисхана, искоренить большевизм. Жгли, резали китайцев в Урге, бурятов грабили и насиловали без опаски. Не поход, а сплошная мясорубка. А чем все кончилось? Дивизию барона расколошматили вдребезги. Унгерна красным конникам выдали конвойные чахары, на которых этот кровавый пес надеялся больше, чем на забайкальских казаков.

Оторвавшись от разъездов кавбригады красных, Дмитрий Павлович с группой казачьих офицеров ушел в Маньчжурию. Те из унгерновцев, кто успел награбить в первом и во втором походах барона, устроились в Маньчжурии сравнительно неплохо. А он прибыл туда нищим. Грабить самолюбие не позволяло. Чтобы не умереть с голоду, устроился поденщиком, перегонял гурты скота.

Когда генерал Иванов организовывал белые отряды для засылки через реку Аргунь на территорию Советского Забайкалья, Дмитрий Павлович записался в числе первых. Он был твердо убежден, что бандитскими наскоками Советскую власть не развалишь, а возможность вернуться на родную землю показалась заманчивой.

Подвернулся случай, и в составе отряда в двести пятьдесят сабель он перешел ночью реку Аргунь.

Будучи в дозоре, бросил отряд и двинулся к железнодорожной линии.

Без денег, документов, скрываясь от транспортной милиции, успел заскочить на отходивший поезд.

Но хватит испытывать судьбу, мыкаться по чужбине. Хоть остался без средств к существованию, без документов, зато выжил в этой кутерьме событий. В Питере жена, сын. Это все, что осталось от прошлого. Это станет его настоящим и будущим. Мальчику уже двенадцать лет. А если Лиза вышла замуж? Нет! Лиза его любит. Главное найти их, остальное приложится. Он еще крепок. Сможет прокормить семью. Филька раздобудет одежонку. Однако вовремя он подвернулся, хоть в святцы его записывай.

Нащупав за пазухой прохладную рукоять нагана, Угрюмов заснул.

III

Утром Дмитрий Павлович сбрил бороду и подровнял усы. Филькины рубахи оказались ему малы в плечах, но одна из путейских тужурок с петлицами пришлась впору. Разбитые сапоги Филька, скрепя сердце, заменил ему на новенькие ботинки, добротно подбитые медными гвоздями, и Дмитрий Павлович выглянул в коридор размяться.

У окна курил высокий военный. Дмитрий Павлович инстинктивно сунул руку за пазуху и тут же резко ее отдернул. Странно и несколько непривычно чувствовал он себя в эту минуту, разглядывая красного командира, судя по двум орденам на френче, человека заслуженного.

Угрюмов невольно отметил выправку и атлетическую фигуру орденоносца. Мелькнула мысль, а ведь он, Угрюмов, мог перейти в свое время к красным и, наверное, тоже чувствовал бы себя уверенно и спокойно, как этот приятный на вид военный.

Дмитрий Павлович шагнул ближе и вдруг каждой клеточкой тела, каждым позвонком ощутил неприятный холодок тревоги. Он узнал это молодое мужественное лицо с высоким лбом, крутым подбородком и орлиным разлетом бровей.

И не та ли рука, в которой дымится папироса, нанесла ему страшный удар в станице Чугуринской? Он до смерти не забудет противный хруст разрубленной сабли, сверкнувшую перед глазами голубоватую молнию и горячий укус острия клинка.

Командир, почувствовав на себе пристальный взгляд, шагнул к Угрюмову и чуть нахмурился. Угрюмов натужно улыбнулся и, пробормотав: «Простите, ради бога, обознался», быстро направился в Филькину служебку.

IV

Задумавшись, Кирилл вошел в свое купе и сел рядом с женой. Она отложила в сторону томик Чехова и посмотрела ему в глаза:

— Что-то случилось? Ты озабочен?

— Я встретил человека, который меня когда-то видел и определенно узнал.

— Ну так что из этого?

— Понимаешь, Ириша, у него на лице отразились отчаяние, удивление. Весьма странно.

Кирилл наморщил лоб, вздохнул и развел руками:

— Нет, не могу вспомнить.

— А помнишь, как мы познакомились в двадцать первом, улыбнулась Ирина Александровна.— Тебя привезли в госпиталь всего израненного. Несколько суток ты был без сознания, метался, стонал, а когда открыл глаза, сказал мне: «Алена».

— Ты удивительно похожа на жену брата. Знаешь, Ириша, если бы не Викентий Михрюта, меня бы затоптали кони. Михрюта вырвал меня из-под копыт, доставил в госпиталь. Он и саблю мою сохранил.

— Значит, тот смуглый симпатичный военный, который, тебя сопровождал, и был Михрюта?

— Конечно, он. А когда я выписался из госпиталя, мы расстались. Викентий получил назначение помощником командира полка на Тамбовщину, где вспыхнул кулацкий мятеж, я попал на Дальний Восток.

Она ласково провела пальцами по круто изломанным бровям мужа.

V

— Граждане пассажиры, поезд подходит к столице. Скоро Москва,— сообщал Филька, заглядывая в купе.

— Москва белокаменная,— возвестил он Кириллу и Ирине Александровне. — Может, что помочь надо, упаковать, так я с дорогой душой.

— Нет, нет, спасибо. У нас все готово,— ответила Ирина Александровна.

Филька стрельнул глазами по упакованным чемоданам. К одному из них двумя ремнями был пристегнут длинный узкий предмет, завернутый в плотную ткань.

Филька заскочил в свою служебку:

— Ну, Дмитрий Павлович, будем прощаться. Возьми деньги на билет до Ленинграда. Ты постарайся уйти раньше пассажиров. Мало кто приметит.

— Спасибо тебе, Филя, за все,— растроганно промолвил Угрюмов.— Будь здоров.

— Храни вас господь, Дмитрий Павлович,— вздохнул Филя, тыкаясь щекой в плечо Угрюмова.

Договорившись заранее с дежурным по составу, что он на время покинет вагон, Филька вышел на перрон, не выпуская из виду чемодан темно-коричневой кожи и вложенный за ремни длинный сверток. Кирилл с женой медленно направлялись к выходу в город. Возле переполненного людьми зала ожидания они остановились. Ирина Александровна присела на один из чемоданов, а Кирилл направился к площади.

— Сейчас извозчика подрядит и — прощай сабля,— бормотал Филька.

Люди толкали его, кто-то больно наступал на ноги, но Филька, застыв в оцепенении, пожирал взглядом чемодан.

— Дяденька, угости папироской,— дернул его за рукав форменной тужурки щуплый беспризорник в живописных лохмотьях и мятом, видавшем виды картузе.

— Проваливай,— процедил Филька, замахнувшись.

Беспризорник отскочил в сторону и показал Фильке язык,

— Подавись своими папиросами, жадюга.

— Стой, дело есть,— встрепенулся Филька,— не бойся, не трону. Куревом угощу и денег дам.

— Врешь, обманешь,— наморщил веснушчатый вздернутый нос беспризорник и критически оглядел Фильку с ног до головы.

Филька, достав пачку папирос, протянул ее мальчишке.

— Бери, бери всю.

Тот, медленно протягивая руку, подошел поближе.

— Видишь чемодан, на нем женщина сидит,— спросил Филька, указывая на Ирину Александровну.— Да не туда смотри, оборванец, а влево, где фонарь в землю врыт.

— Вижу, дяденька, вижу,— кивнул головой беспризорник.

— Дерни из-за чемодана сверток и принеси его мне.

— Людей много, дяденька, поймают, зашибут.

— На задаток,— Филька достал рубль.— Притащишь, получишь червонец.

— Червонец?— недоверчиво протянул мальчишка.— Ладно, годится. Стибрю я этот сверток, а ты, дяденька, становись за пивной ларек, а то нас обоих зацапают.

Беспризорник пронзительно свистнул. К нему подбежало еще несколько таких же чумазых, суетливых оборвышей, и он им стал что-то объяснять, жестикулируя и вытирая нос ладонью.

Филька с нетерпением выглядывал из-за пивного ларька. Он увидел, как двое беспризорников, высокий и маленький, подошли к Ирине Александровне. Маленький, жалобно всхлипывая, размазывал пятерней слезы по чумазым щекам. Ирина Александровна вскочила, раскрыла сумочку и, достав бумажную купюру, протянула ее маленькому.

В это мгновение беспризорник в картузе, незаметно подобравшись, схватил сверток. Чемодан упал. Ирина Александровна обернулась:

— Отдай, мальчик. Куда же ты! Держите вора!

Беспризорники бросились врассыпную. Филька, заметив Кирилла, направлявшегося к жене быстрым шагом, спрятался за пустые пивные бочки.

— Стой. Хватай вора! — доносились чьи-то мужские и женские голоса.

— Сорвалось,— со злостью сплюнул Филька, собираясь улизнуть с перрона.

— Дяденька, ты здесь? — запыхавшийся беспризорник в картузе прижимал к груди сверток.— Вылезай, дяденька, не бойся, они за Хрипатым и Тюхой погнались.

КОНРАД ШТИФКЕ

I

В Берлин его провожала жена. Трудно было узнать в этом неулыбчивом, преждевременно постаревшем человеке» на котором мешковато сидел костюм из недорогой ткани, некогда жизнерадостного подтянутого ротмистра Конрада Штифке, лучшего фехтовальщика уланской дивизии, прозванного «мастер — быстрый палаш».

Эльза всхлипнула и прижалась к нему.

— Спокойно, Эльзхен, ты хочешь искупать меня в соленом дожде?

«Она сильно сдала за последние три года»,— думал Конрад, дотрагиваясь до острых лопаток жены. Проклятое невезение. Оно измотало их до предела.

Со смертью отца у Конрада началась полоса неудач. Следовало срочно перестроить производство, найти выгодный заказ. Увы, но дельца из него не получилось! Отец дал ему образование, но не смог воспитать практической сметки и деловитости. А без этих качеств прожить безбедно в послевоенной Германии оказалось весьма трудно.

Очень скоро Конрад оказался банкротом. Завод прибрало к рукам акционерное общество, впоследствии проглоченное синдикатом «Рейнметалл». Но, впрочем, от этого Конраду Штифке легче не стало. Курс марки падал, жизнь дорожала с каждым днем.

В двадцать первом году Конрад женился на дочери пастора, давнего приятеля покойного Людвига Штифке. За пять лет супружеской жизни Эльза родила ему двух девочек-близнецов и мальчика. Хоть в этом он смог повторить своего отца.

Половину дома Конрад сдал в аренду. Это приносило небольшой, но устойчивый доход. Он уже разуверился в том, что когда-нибудь сможет вернуться в армию, если бы не встретил в Дюссельдорфе своего бывшего командира, полковника фон Больца. Штифке гостил у сестры, а полковник приехал в Дюссельдорф по делам своей супруги, вдовы известного миллионера Гирдорфа.

Обрадованный встречей, полковник обещал ему тогда помочь и оставил визитную карточку.

— Эльзхен, милая моя девочка,— стараясь быть ласковым с женой, произнес Конрад.— В ящике письменного стола возьмешь деньги. Пришлось продать золотые часы — подарок отца. Не волнуйся. Не получится в Берлине, я вернусь домой.

Конрад легонько оттолкнул жену и, подхватив портфель, направился к вагону.

Перед самым отправлением на перрон вылетел бежевый мерседес-бенц, и два рослых парня в полувоенной коричневой форме, перетянутые ремнями, помогли выбраться из машины толстяку с багровым лицом, по цвету напоминавшим хорошо прокопченный баварский окорок. Они внесли в купе громоздкий чемодан и баул.

— Счастливого пути, герр доктор,— рявкнул один из них, окинув Штифке нагловатым взглядом. Гулко протопав сапогами по вагону, они ушли.

— Мне предложили свободное купе, но я отказался,— поведал толстяк,— предпочитаю общество. Судя по вашему лицу, украшенному таким великолепным шрамом, вы чистокровный немец. С кем имею честь?

— Конрад Штифке! Бывший ротмистр уланского полка.

Толстяк наморщил лоб,

— Уланы неплохо поработали зимой девятнадцатого, разгоняя красную сволочь на улицах Берлина, и надолго отбили у них интерес к революции. Ротмистр, вы не из тех улан?

— Да, это моя дивизия вошла тогда в Берлин. Кавалеристы остались верны присяге.

— Похвально, ротмистр. Можете звать меня герр доктор, или просто Генрих. Я всегда на «ты» с теми, кто мне симпатичен. Скажи, дружище Конрад, ты сам родом из Золингена?

Штифке утвердительно кивнул.

— Город немецких мастеров-оружейников. Он прославил Германию,— сказал Генрих.— А я из Мюнхена. Мы, баварцы, первыми проснулись от летаргического сна, в котором пребывает Германия. Я надеюсь, ты слышал о деятельности национал-социалистической немецкой партии и ее вожде Адольфе Гитлере?

— В правительственных газетах часто публикуют сообщения о нацистах,— ответил Штифке,— но, откровенно говоря, я этим не интересуюсь. Мне, бывшему офицеру, не нравятся слова: рабочая партия и социализм.

— Браво, ротмистр, чувствуется старая прусская школа. Хотите добрый совет. Не читайте правительственных газет. Вот что необходимо читать каждому патриотично мыслящему немцу.— Генрих открыл чемодан и вытащил газету «Фелькишер беобахтер» и журнал с претенциозным названием «Чисто по-немецки».

— Итак, мой бравый кавалерист, где же выход из создавшегося положения, когда миллионы немцев голодают, от дистрофии умирают дети, в стране безработица? Версальский договор скрутил нацию по рукам и ногам. Мы бессильны даже защитить свою страну от посягательства извечных врагов. Где же выход? Что молчишь, Конрад? Ах, да, ты солдат, а не политик! Чушь! Сегодня каждый немец обязан стать политиком. И, представь себе, Конрад, нашлись немцы, у которых послевоенные унижения побежденной Германии вызвали страстное желание сделать страну великой, а ее народ сытым, а значит, и счастливым. Тебе, Конрад, не понравилось название — «рабочая партия»? Но в партии нацистов состоят не только патриотично мыслящие рабочие, в нее открыт доступ крестьянам, студентам, бывшим офицерам и солдатам кайзеровской армии, всем, в чьих жилах течет немецкая кровь.

Генрих, покопавшись в своем необъятном чемодане, отыскал довольно-таки потрепанную брошюру.

— Программа партии национал-социалистов,— торжественно провозгласил он.— Все двадцать пять пунктов. Да, мы, немцы, испокон веку были националистами,— стукнул Генрих кулаком по столу.— А германская раса, как носительница лучших моральных качеств, всегда стояла выше других наций и народностей. Читай внимательно, Конрад, и, я уверен, ты найдешь тот пункт, который тебе придется по Душе.

— Насколько я понял, эта программа рассчитана почти на все слои населения,— сказал Штифке.— Рабочим вы обещаете постоянную работу, участие в прибылях, крестьянам — земельную реформу, мелким собственникам — свободное предпринимательство, молодежи — работу и возможность выдвинуться. А что же остается таким, как я?

Генрих звучно расхохотался:

— Ты проглядел главное, Конрад, первые три пункта программы прямо относятся к тебе: наша цель — реванш! А для этого необходимо возродить миллионную армию. Такие ребята, как ты, без дела не останутся. Уже сегодня в партии много бывших военных. Ближайшим другом фюрера стал воздушный ас Геринг. Даже генерал Людендорф поддерживает нас. В самом рейхсвере есть много сочувствующих нашему движению офицеров. Они мечтают создать самую современную армию.

Генрих устало вздохнул, покопался в чемодане и, отломив здоровенный кусок колбасы, запихнул его в рот.

— Люблю нашу баварскую с чесноком,— пробурчал он, пережевывая.— По мне она лучше всех колбас в мире. Ты, как хочешь, Конрад, а я немного вздремну.

Толстяк захрапел, ворочаясь и почесываясь во сне, а Конрад еще долго читал оставленные им газеты, затем аккуратно сложил их и спрятал в портфель.

II

Берлинский вокзал встретил Конрада обычным оживлением.

Встречая Генриха, к вагону спешили берлинские штурмовики, лязгая по асфальту подковками сапог.

Генрих выдернул листок из записной книжки и что-то в нем записал.

— По этому адресу ты меня разыщешь в Берлине. Издательство «Кампфферлаг». Если хочешь, я отвезу тебя в город.

— Нет, благодарю, я хочу пройтись, освежить воспоминания юности: я служил здесь еще фенрихом[1].

— Тогда до встречи! Но помни! Не опоздай к праздничному пирогу. У нас опоздавшим не доверяют.

Конрад направился к платформе штадтбана — городской наземной железной дороги. После ряда остановок он вышел на самую нарядную улицу Берлина — Унтер-ден-Линден.

Цветущие липы и каштаны, посаженные шпалерами вдоль этой широкой и прямой, как стрела, улицы, придавали ей особую неповторимость. Отели, дорогие магазины, правительственные здания и учреждения выстроились в ряд, сверкая вымытыми до блеска стеклами окон и парадностью подъездов.

Из двери одного магазина вышел молодой офицер-артиллерист. Упругим шагом пересек улицу и направился к отелю «Адлон». Штифке с завистью смотрел ему в след. Пробиться в ряды кадрового офицерства без высокого покровительства практически невозможно. Все штатные должности небольшой по численности армии заполнили потомки прусской военной элиты.

Он прошел шикарную Унтер-ден-Линден, миновал Дворцовую площадь и мост через канал Берлин — Шпандау и оказался в Веддинге — районе берлинского пролетариата, где не было дорогих магазинов, роскошных архитектурных сооружений и цветущих каштанов. Здесь возвышались серые однообразные дома и попадались редкие, чахлые деревья. Около серых домов играли худенькие дети с серьезными лицами и грустными глазами.

Вслед за Веддингом начинались загородные аристократические виллы.

Изрядно устав, Штифке остановился возле одной из белоснежных вилл с башенками, выполненными в готическом стиле. Эта вилла принадлежала вдове миллионера Гирдорфа. У ворот выстроились в ряд несколько автомобилей.

Пожилой привратник с надменным лицом провел Конрада в просторный холл.

— Подождите! Я сообщу господину барону.

Приятно было, утопая в кожаном глубоком кресле, чувствовать под ногами пушистый ворс ковра.

— Кони! Малыш! Ты меня разыскал!

По лестнице спускался полковник фон Больц в замшевой куртке, украшенной золотистыми шнурами-бранденбурами.

Судя по румянцу, полыхавшему на щеках барона, к оживленно блестевшим глазам, Конрад догадался, что однополчанин успел хватить шнапса, до которого он всегда был большой охотник.

— Подожди, Кони. Супруга занята нацистским проповедником. Когда он окончательно ее утомит и уберется к чертям, я тебя представлю. У нее родственные связи с верхушкой рейхсвера, так что постарайся ей понравиться.

— Баронесса сотрудничает с нацистами?

— Это ее новое увлечение,— усмехнулся фон Больц.— Раньше ее волновали индийские брамины. Я глубоко несчастен, малыш. Под заклад баронского титула и свободы передвижения я получил упрямую, немолодую и весьма капризную женщину. Но есть и достоинство. Она чертовски богата. Сейчас у баронессы в гостях пожилой господин, ее давний обожатель и друг покойного Гирдорфа. Баснословно богат. А рядом его племянник Отто фон Варншторф. Этот отирается в стальном тресте и кормится щедротами дядюшки.

— Скажи, Эрих, что может объединять нацистов и промышленников? — спросил Конрад.— Ведь нацисты в своей программе пишут, что, придя к власти, они уничтожат монополии?

— Их программа рассчитана на дураков. Наци быстро нашли общий язык с крупными предпринимателями. Учти, наци очень модны в аристократических салонах Берлина. При всей своей наглости, они довольно-таки дельные ребята, но слишком утомительно рассуждают о расовой чистоте и расовой гигиене. Прими, малыш, бравый вид. Идем к моей супруге.

Они поднялись наверх…

— Господа! Разрешите представить вам моего боевого друга и сослуживца ротмистра Конрада Штифке, виртуозного фехтовальщика и блестящего наездника.

Штифке на негнущихся ногах прошел через всю комнату и, склонившись перед баронессой, поцеловал ей руку.

Промышленник с выдвинутой вперед в форме подковы челюстью что-то буркнул под нос невразумительное. Его племянник улыбнулся и дружески кивнул Конраду.

— Мне муж рассказывал о вас,— сказала баронесса, откровенно разглядывая вытянувшегося в струнку ротмистра.— Этот шрам вы получили на войне?

— Так точно, в Прибалтике, от руки русского драгуна.

— Он вас совсем не безобразит. Что вы думаете о будущем Германии, господин…?

— Штифке, моя дорогая, Конрад Штифке,— поддакнул полковник.

— Будущее Германии — это национал-социализм.

— О, вы оказывается не прокисли в своем Дортмунде.

— В Золингене, моя прелесть, в Золингене,— вмешался полковник.

— Я это имела в виду. А ты, Эрих, крайне невыдержан.

— Вы член НСДАП [2], господин Штифке?

— Пока нет, но думаю принести движению больше пользы в рядах армии.

— Ах, вы хитрец, но, надо признаться, симпатичный хитрец,— засмеялась баронесса и подошла к письменному столу.

— Я напишу сейчас рекомендательное письмо к генералу Гаммарштейну из министерства рейхсвера. Думаю, что он не откажет в моей просьбе.

— С твоей способностью нравиться, Кони, ты достигнешь многого,— шепнул барон, подмигивая Штифке,— я спокоен за тебя.

Через несколько минут баронесса протянула Конраду запечатанный конверт.

— Буду рада вас видеть, господин ротмистр.

Поцеловав баронессе руку и откланявшись, Штифке покинул виллу.

III

Генерал Гаммарштейн, ознакомившись с письмом, обошелся с ротмистром весьма учтиво, угостил бразильской сигарой и поручил Конрада заботам полковника из управления кадров рейхсвера. Заполнив необходимые документы и пройдя медицинское освидетельствование, Штифке получил назначение в инспекцию автомобильных войск в отдел, которым руководил майор Гудериан.

— Вам повезло, ротмистр, что вы попали к Гейнцу Гудериану,— поделился с Конрадом общительный кадровик.— В управлении сухопутных войск он считается теоретиком. Правда, не все разделяют его взгляды, но большинство молодых офицеров просто обожает Гейнца.

Штифке предоставили несколько дней, чтобы уладить свои семейные дела. В самом отличном расположении духа он направлялся в сторону вокзала.

«Если на баронессу так подействовало мое признание, что будущее Германии — это нацизм, то почему бы ближе не сойтись с этими довольно-таки энергичными людьми,— рассуждал он.— Хитрые бестии эти нацисты: проповедуют одно, а на самом деле выходит другое. Только глупец может надеяться, что они ликвидируют монополии и устроят всеобщий дележ прибылей. Денежные тузы — самая непробиваемая броня в мире. Разве не так? Один росчерк баронессы, и моя судьба решилась».

Рядом просигналил «даймлер» шоколадного цвета.

— Ротмистр, прошу! — Отто фон Варншторф, приоткрыв дверцу автомобиля, приветливо махнул рукой.— Садитесь, я подвезу. Вас можно поздравить? — улыбнулся Отто, выруливая к центру Дворцовой площади.

Сознание, что рядом с ним один из тех, кто обладает деловыми связями, состоянием, положением в обществе, придало Конраду уверенность.

— Я не представлял себе жизни без армии,— признался он.— Пожалуй, только офицер мог бы сейчас меня понять.

Отто кивнул, занятый своими мыслями. Некоторое время они ехали молча.

— Эрих упомянул, что вы из Золингена,— нарушил первым молчание фон Варншторф.— Людвиг Штифке не приходился вам родственником? Я имею в виду известного оружейника. Он, кажется, умер в двадцатом году.

— Тот, о ком вы говорите, был моим отцом,— вполголоса произнес Штифке.

— Вот как! Примите мое искреннее соболезнование. Я имел честь познакомиться с ним незадолго до его смерти и сожалею, что не знал его раньше. Знаете, ротмистр, на Тедеманштрассе есть отличный бар. Может, посидим там немного?

Заметив смущенное лицо Штифке, у которого денег хватало лишь на билет до Золингена, Отто добавил:

— Не беспокойтесь, я угощаю. Решено, едем в бар.

— Вы не припомните, отец никогда не рассказывал о русской сабле из сверхпрочного сплава? — спросил фон Варншторф, отпив глоток темного, прохладного пива.

Конрад неопределенно пожал плечами, задумался.

— Ах, да, вспомнил,— засмеялся он.— Незадолго до объявления войны с Россией я гостил у него и впервые услышал об этой сабле. Все это чушь. Навязчивая идея.

— Вы считаете, что такого клинка, о котором вам когда то рассказывал отец, не существует?

— Безусловно. Но почему вы спрашиваете?

Фон Варншторф отодвинул в сторону недопитый бокал:

— Профессор Герлах был моим другом. А точнее, самым близким другом. Он погиб в железнодорожной катастрофе в двадцатом году. Герлах встречался с Людвигом Штифке. Перед своим роковым отъездом в Париж профессор навестил меня и просил помочь ему раздобыть ту самую саблю, о которой идет речь. Я готов выполнить последнюю просьбу покойного. Но, увы, я не успел выяснить у Герлаха местонахождение русской сабли.

— Припоминаю, что где-то в моей записной книжке есть адрес владельца этого клинка,— задумчиво произнес Штифке.— Я сообщу вам.

— Буду крайне признателен.

Отто достал визитную карточку и протянул ее ротмистру:

— И пусть этот разговор останется достоянием только нас двоих.

«Еще один свихнулся в надежде найти русскую саблю»,— подумал Штифке, когда они расстались.

«Кажется, я ухватился за ниточку,— рассуждал граф.— Этот безмозглый ротмистр — подарок судьбы. Я был с ним откровенен до предела. Но он по-солдафонски прямолинеен и глуп от рождения… Зачем же мне признаваться ему в своих намерениях?»

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Ленинград встретил Угрюмова шквальным, пронизывающим ветром и дождем. Полузатопленные здания и снесенные решетки ограждения набережной свежо напоминали о недавней яростной стихии Невы, выплеснувшейся на площади и улицы города.

Стараясь унять волнение, Угрюмов подходил к знакомому дому. Он взбежал по лестнице и, остановившись у двери с темной потрескавшейся полировкой, нажал пуговку звонка.

Отворила миловидная женщина в клетчатом переднике с малышом на руках:

— Простите. Мне нужна Елизавета Андреевна Угрюмова.

Женщина поправила выбившийся из-под косынки тугой каштановый завиток.

— Когда мы вселились в эту квартиру в двадцатом году, здесь никто не жил.

Она показала в глубь коридора.

— Тут еще бабушка живет, может, она что знает. Да вы не волнуйтесь, господи, на вас же лица нет!

Он чуть не вырвал ручку двери, колотил в филенку кулаками, пока не послышался долгожданный щелчок открываемого замка.

Бабушка оказалась глуховатой. Дмитрию Павловичу пришлось несколько раз громко кричать ей, что он ищет Елизавету Угрюмову с сыном Александром, поселившуюся в этом доме в марте семнадцатого года, он довел себя до изнеможения, пока старуха не уразумела наконец сути дела.

— Ну как же, проживала такая худенькая шатеночка. Болезненная. А муж, сказывали, у нее к Юденичу убег. Померла она зимой. А вот не помню, то ли в восемнадцатом, то ли в девятнадцатом. Тогда много людей умирало.

— А сын Александр, Саша, что с ним? — прохрипел Угрюмов, схватив старуху за плечи.

— Ой, да ты совсем ополоумел! — охнула старуха и юркнула за дверь.

Угрюмов, шатаясь, дошел до лестничной клетки и присел на ступеньку.

— Мужчина. Пожалуйста, посмотрите! — Он повернулся. Женщина в переднике протягивала ему овальную фотографию, наклеенную на плотный картон.— Она висела в прихожей. Это все, что осталось. Честное слово!

Он взял пожелтевшую от времени фотографию. Молодой Дмитрий Угрюмов в мундире корнета галантно придерживал за локоть изящную девушку с длинными косами и в шляпке. Это они сфотографировались за год до свадьбы.

Дмитрий Павлович, прижимая к груди фотографию, медленно спускался по ступенькам.

«Дворник должен знать,— мелькнула мысль.— Как же это раньше в голову не пришло».

В дворницкой ему объяснили, что в ноябре девятнадцатого мальчика и еще двух девочек-сироток из этого дома увезли чекисты. «Должно быть, в детдом пристроили, а может, и вывезли из Питера,— рассудил дворник.— Тогда Юденич здорово напирал».

Он брел, не разбирая улиц, содрогаясь от резких порывов ветра. Брел неизвестно куда. Неожиданно выскочившая из-за переулка пролетка круто осадила, ездовой успел удержать лошадь, но удара полированного крыла пролетки в бок было достаточно, чтобы Угрюмов отлетел к бордюру тротуара.

— Ой, товарищ, куда же тебя черти несут,— загремел рокочущий басок ездового. Помогая Угрюмову встать, проворчал: — Руки, ноги, голова целы, на рупь и топай отсюда.

Пролетка скрылась, а Дмитрий Павлович с зажатым в кулаке рублем стоял на тротуаре, привлекая внимание столпившихся зевак.

— Митя, ты ли это? — Угрюмов вздрогнул и попятился. В светло-сером заграничном плаще, в велюровой шляпе, улыбающийся, отлично выбритый и надушенный тонким одеколоном, перед ним стоял Рендич.— Уйдем отсюда, не будем дразнить гусей,— прошептал Рендич и, взяв Дмитрия Павловича под руку, настойчиво увлек его вперед.

— Вот уж кого не ожидал встретить, так это тебя,— улыбался он, внимательно оглядывая Угрюмова с головы до ног,— что привело тебя в наши пенаты? Судя по молоточкам на петлицах тужурки, ты работаешь на железной дороге! Кем?

— Рендич, помоги мне, я остался без денег и документов. Ищу своего сына.

— Тихо, Митя. Запомни, меня зовут Виталий Аристархович Туровский.

Рендич остановил парный экипаж и отвез Дмитрия Павловича к себе на квартиру в старый, несколько мрачноватый дом на Мойке.

Он жил в двух небольших, но со вкусом обставленных комнатах.

— Сейчас, дорогой, я все устрою.

Рендич нарезал тонкими ломтиками сыр, колбасу, открыл банку сардин и плеснул на донышко двух хрустальных рюмок коньяк.

— За встречу, Митя, налегай на еду.

— Ты, видимо, по коммерческой части. Нэпман? — спросил Угрюмов, выпив и основательно закусив.

— Ну что ты?! Надо так хорошо изучить большевиков, как я, чтобы верить в перспективу частного предпринимательства в Совдепии. Это их очередной тактический и довольно-таки неглупый ход. Но нэп себя скоро изживет. Только идиоты могут лелеять мысль о том, что капитализм может возродиться. Где угодно, но не в этой стране! Я, Митя, совслужащий, член профсоюза. Но не обо мне речь. Расскажи лучше о своих одиссеях?

Выслушав Угрюмова, Рендич закурил, подвинул Дмитрию Павловичу деревянную лакированную шкатулку с ароматными сигаретами.

— Да, Митя, без документов ты мигом загремишь в домзак. А дознаются гэпэушники, что ты бывший унгерновец — пиши пропало.

— Мне нужны деньги, хотя бы немного на первый случай,— попросил Рендича Угрюмов.— Устроюсь на работу, начну искать сына. Помоги мне.

— Митя, ты мой гость,— кивнул Рендич.— Постараюсь достать тебе документы и навести справки о сыне. Я вернусь через пару дней. Никуда без меня не отлучайся.

— Я этого не забуду,— взволнованный Угрюмов крепко пожал руку Рендичу.— Я твой должник до гроба.

Рендич, записав все данные о сыне подполковника, обещал приложить максимум усилий.

Он вернулся на третий день и, устало плюхнувшись в кресло, вздохнул.

— Ну? — сдавленно прошептал истомившийся ожиданием Угрюмов.

— Плохо, Митя! Заплатив кому надо, я доподлинно выяснил, что твоего сына эвакуировали из города. Детям офицеров поменяли фамилии, дабы ничего не напоминало им об отцах — врагах Советской власти. Практически, мальчика не найти!

— Так, понятно,— сжав до боли кулаки, Угрюмов поднялся.— Спасибо за хлеб-соль.

— Куда это ты направился? — удивился Рендич.

— У меня в нагане полный барабан. Одного патрона мне хватит — остальные этим сволочам.

— Не дури, Митя! — накинулся Рендич.— Дай наган. Ну, быстро!

Он произнес это с такой твердостью в голосе, что Угрюмов без ропота протянул ему оружие.

Рендич умело прокрутил барабан и высыпал патроны в ладонь. Наган же спрятал в ящик стола.

— Я рад, Митя, что нашел сегодня не только фронтового товарища, но и единомышленника. Ты хочешь отомстить, я тебя очень понимаю, и месть твоя свята и оправданна. Действовать согласен, но не такими методами. Мы не психопаты-эсеры, мастера одиночных убийств.

— Кто это мы? — спросил Дмитрий Павлович.

— Организация серьезных и преданных делу людей.

— Что мне надо делать?

— Беспрекословно выполнять приказы старших. В данном случае мои приказы. И быть непоколебимым до конца.

Рендич достал стопку документов.

— Ознакомься с ними. Красноармейская книжка Сидоркина Георгия Варфоломеевича. Выписки из армейского госпиталя, где подтверждаются его ранения. Обрати внимание на письменную благодарность взводному Сидоркину от начальника и военкома двадцать первой дивизии второй армии. Хозяин не объявится, ты не волнуйся. Он уже давно почил в бозе. Когда в ноябре девятнадцатого вы проспали наступление красных по льду Ишима, меня эти документы спасли. А это тебе на обзаведение тысяча рублей. Но трать разумно. Учти: ты теперь бывший красноармеец, проливший кровь в борьбе с белогвардейщиной. Жить пока будешь на квартире, а со временем устроим тебе и жилье. Если кто-нибудь передаст тебе привет от «Викинга», выполняй все указания этого человека беспрекословно.

ФИЛИПП ГАВРИН

— Побегай, Кирюшка, побегай, а сабля-то тю-тю,— со злорадством шептал Филька, прибавляя шаг и не замечая, что за ним неотступно следует беспризорник в картузе.

«Батя говорил, что Фрол Кузьмич отдал за саблю большие деньги. Продам-ка я ее и на железку не вернусь. Торговлей займусь. Торгуй — деньги наживай»,— рисовал себе Филька радужные картины.

Около магазина с вывеской «Скобяные товары — Апельбаум и сын» он остановился и заглянул в витринное стекло.

В магазине несколько человек выбирали косы-литовки. Продавец в жилете и темных нарукавниках что-то объяснял бородачу в серой поддевке.

— А кто тут главный есть? — спросил Филька, войдя в магазин.

— Если вы к хозяину, к Лазарю Моисеевичу, пройдите, пожалуйста, в эту дверь. Он у себя в конторке,— вежливо ответил продавец, с любопытством посматривая на посетителя.

Филька толкнул дверь и замер, с почтением посматривая на хозяина. Сухонькие пальцы Лазаря Моисеевича с непостижимой быстротой пробегали по костяшкам счетов. Губы тихо шевелились, а лицо с курчавой, похожей на хорошо выделанный каракуль, бородкой даже не повернулось в сторону вошедшего.

«Словно на гармошке наяривает»,— с уважением подумал Филька, наблюдая за манипуляциями Апельбаума.

Окончив считать, Лазарь Моисеевич звучно зевнул:

— И что вы имеете мне сказать, уважаемый? — спросил он, придерживая пальцами дужки очков.

— Продаю. Редкая штуковина,— засуетился Филька и, развернув ткань, показал хозяину магазина саблю.— Булатная. Ржа ее не берет.

Очки упали на стол, и Лазарь Моисеевич часто захлопал ресницами.

— Ей-богу, молодой человек, вы мне глубоко симпатичны, но Лазарь Апельбаум не торгует таким товаром. Я специалист по скобянке. Спрячьте ее подальше, прошу вас. Мне еще не хватало иметь неприятности с фининспектором или с этими ребятами из угрозыска.

При упоминании об угрозыске Филька моментально завернул саблю в ткань и пулей вылетел из магазина.

«Вот незадача,— ругнулся он с досады.— Есть что продать, а попробуй продай. Куда теперь эту окаянную дену? Обратно домой везти? А как же деньги и свое дело?».

Он сам не понял, каким ветром его занесло на барахолку. Такое столпотворение людей Филька видел впервые. Кто-то настойчиво дергал его за рукав тужурки и вкрадчиво предлагал приобрести совсем новый бостоновый костюмчик.

— Ворованный, небось,— хмыкнул Филька, штопором врезаясь в горланившую толпу. Ему наперебой предлагали фиксатуар для волос, средство от облысения, вечные лезвия для бритья, примусные иголки и даже отливающий золотым шитьем жандармский мундир.

Он медленно двигался меж торгующими, пытаясь найти нужного человека, с кем можно было бы обстоятельно поговорить о предмете купли-продажи, который Филька таскал с собой уже битый час.

Наконец Филька остановился возле седого, но крепкого на вид мужчины. Тот разложил на стареньком рядне фолианты, медный кувшин с узким горлышком, эфес от шпаги с высеченными на нем непонятными письменами и перочинный ножик, отделанный пластинками малахита и притягивавший к блестящему лезвию солнечные лучи.

— Хорош ножичек,— осклабился Филька, стараясь завязать разговор.

— От папеньки по наследству достался,— вздохнул седой,— он им любил ногти подрезать. Антикварная вещь. Работа уральских мастеров. Недорого отдаю, за четвертной билет.

— Я тоже продаю,— доверительно сообщил Филька.— Саблю уральскую. Острая, как бритва, и крепкая, зараза. Ничего ее не берет.

— Дай взглянуть. Может сторгуемся. Страсть антикварные вещицы люблю.

Седой вытащил саблю из ножен. Мальчишка-беспризорник, наблюдавший за ними, от удивления охнул и присел на корточки, стараясь не попадаться Фильке на глаза.

— И что ты за нее просишь,— прищурился седой.

— Тысячу рублей,— выдохнул Филька.

— Да ты в своем ли уме! — воскликнул седой.— Железная ведь, не золотая.

— Булатная, это тебе не фунт изюму,— выкрикнул Филька и, выхватив у седого саблю, подскочил к забору.— Погляди, гвоздь торчит. Сейчас чиркну, гвоздя — как не бывало.

Он полоснул саблей и срезал гвоздь.

— Ни царапинки,— торжествующе произнес Филька.

— Тысяча рублей, ну ты и загнул,— покачал головой седой.— Вот чудак-человек, кому нынче эта сабля нужна?

— На ножи сапожные сгодится,— буркнул сосед седого, торгующий тапочками, сшитыми из солдатской шинели.

— Второй такой в помине нет,— упрямо настаивал на своем Филька.— Уступлю сотню, но ни рубля больше.

— Ты, кулик залетный,— хрипло выкрикнул подошедший вертлявый парень с прилипшей к щеточке темных усов папиросой.— Народ баламутишь, гнида.

— Дай ему, Валет, в рожу, дай,— радостно завопил продавец суконных тапочек,— это переодетый легаш. Фраером прикидывается.

Коротким боковым ударом Валет опрокинул Фильку. Сабля отлетела в сторону. Филька с руганью бросился на Валета. Сцепившись, они рвали друг на друге одежду. В то же мгновение беспризорник в картузе, опередив седого, подскочил к сабле, кинул ее через забор и, подпрыгнув, перемахнул следом.

— Убег, шкет, убег,— громко захохотал кто-то из зевак, окруживших драчунов.

Филька, лягнув ногой Валета, подбежал к забору, подпрыгнул, но потные пальцы скользнули по доскам, и он шлепнулся оземь под дружный смех торгующей публики. Лишь после второго раза он преодолел забор и, увидев улепетывающего беспризорника, побежал вдогонку.

— Уйдет, гад,— причитал Филька, на ходу вытирая рукавом куртки потный лоб.

Перебегая через булыжную мостовую, беспризорник оступился и упал. Сабля звякнула, отскочив при падении. Беспризорник приподнялся, пытался скакнуть на одной ноге, по не смог и, присев, закрыл руками голову.

— Ага, попался змееныш,— со злорадством пробормотал Филька и, подбежав к мальчишке, стал колотить его руками и ногами.

Кто-то резко дернул Фильку за рукав. Он обернулся и увидел прямо перед собой командира в темно-зеленом френче. На какой-то момент опешившему Фильке показалось, что это Кирилл. Но, приглядевшись, он понял, что ошибся.

— Прочь отсюда,— тихо произнес командир, и его смуглое молодое лицо внезапно исказила такая судорога ярости, что Филька отступил на шаг и, заметив, как рука командира скользнула к ремню, нащупала кобуру револьвера, охнул и побежал без оглядки.

ВИКЕНТИЙ МИХРЮТА

I

— За что он тебя? — спросил командир.

Беспризорник вытер ребром ладони кровь из разбитого носа и, смахнув слезинки, кивнул в сторону сабли.

Командир поднял ее:

— Батюшки-светы, где довелось встретиться,— с удивлением произнес он.— Ну-ка, дружок, рассказывай, откуда она у тебя. Только, чур, без вранья.

— А бить, гражданин начальник, не будешь?

Командир нахмурился и положил руку на плечо мальчишке:

— Зря ты меня так величаешь. Зови по имени-отчеству: Викентий Матвеевич. А тебя как зовут?

— Чинарик,— бойко выпалил беспризорник.

— Это вроде окурок,— усмехнулся командир.— Нехорошо звучит. Ты лучше настоящее имя вспомни.

— Колька меня зовут,— улыбнулся беспризорник и, подумав, добавил: — Николай Иванович.

Выслушав нехитрый рассказ Кольки, Викентий Матвеевич спросил:

— Скажи, Коля, а военного на вокзале возле этой женщины ты не приметил?

— Нет, дяденька Викентий, не было там никакого военного.

— Ты, Коля, не взыщи, а саблю эту я заберу. Встречу своего друга и командира Кирилла Изотова и отдам ему. Не годится боевому оружию из рук в руки переходить. А вот что ж мне с тобой делать?

Беспризорник вскочил и, тотчас охнув, сел на тротуар.

— Болит? — с участием спросил Михрюта.

— Страсть, как болит,— вздохнул мальчишка.— В пятке ломит.

— Дай-ка взгляну. Упрись крепче руками.

Викентий, ощупав ступню, убедился, что у мальчишки просто вывих.

— Сейчас мы тебе пятку на место поставим,— пробормотал он, вправляя ступню.

Викентий смотрел на замурзанное лицо мальчишки с припухлым носом и лиловым синяком под глазом. Сколько еще таких обездоленных, осиротевших подростков слоняется по городам и дорогам.

Он вспомнил свое сиротское детство, холодный и голодный приют, ругань, подзатыльники дядек-надзирателей из бывших унтер-офицеров.

— А может, я в детдом тебя определю? — спросил Викентий.

— Чего я там забыл,— вызывающе сплюнул на тротуар Колька.— Каторга. Ни сядь, ни встань, в карты не играй, не кури. С тоски удавишься.

— А разве по улицам в отрепье болтаться лучше? Вырастешь, кем станешь?

— Уркой,— с гордостью выпалил мальчишка.— Урки фартовые. Денег у них полно. Девочки их любят.— Отбивая чечетку, Колька, кривляясь, пропел:

С Одесского Кичмана.

Бежали два уркана…

— Кем твой отец был? — негромко спросил Михрюта.

— Машинистом на железной дороге. Его белые убили. А что?

— А дед твой?

— Тоже машинистом. Мы все путейские.

— Видишь, а ты в урки решил податься. Что белые, что бандюги, одного поля ягода, и ты туда же метишь.

— Чего ты ко мне привязался, дяденька? — буркнул Колька.— У меня свои кореша, у тебя свои. Покедова, бывайте.

Свистнув, Колька направился вдоль тротуара.

Михрюта вдруг почувствовал острую жалость к этому маленькому оборвышу с упрямым характером.

— Коля, погоди,— крикнул он, подбегая к беспризорнику, и торопливо выпалил: — Давай махнем со мной. Я получил назначение в Среднюю Азию. Родни у меня никого нет. Хочешь ездить верхом, стрелять и фехтовать? Вырастешь, выучишься на командира?

— Взаправду говоришь, дяденька? — дрогнувшим голосом произнес беспризорник.

— Честное командирское! Поезд отходит вечером, и мы успеем. Ну что, едешь?

— Меня из поезда вытурят,— засмеялся Колька.

— Ясное дело. Такого чумазого никто не пустит.

Михрюта, заметив пролетку, махнул рукой, подзывая кучера.

— В магазин, а оттуда в баню.

Подстриженный и умытый Колька с удивлением разглядывал себя в зеркале. Короткая темно-каштановая челка открывала чистый лоб и карие глаза. Викентий пригладил непокорные топорщившиеся волосы мальчишки, поправил выбившуюся из-за ремня рубашку и довольно хмыкнул:

— Теперь обедать и айда на вокзал.

В купе Михрюта и Колька расположились на двух верхних полках. Две нижние занимала пожилая супружеская пара из Ташкента. Он профессор-ботаник, посвятивший жизнь изучению растительного мира Средней Азии, она — учительница.

Седой профессор был непоседлив, как мальчишка, и увлекательно рассказывал смешные истории, которые происходили с ним и его коллегами-учеными. Супруга профессора потчевала Кольку коржиками и пирожками с яблочным повидлом.

Среди ночи Михрюта проснулся от пронзительного Колькиного крика:

— Атанда, легавые, тикайте!

В свете ночника Викентий увидел, как Колька прыгнул с верхней полки и, дернув несколько раз запертые двери, присел на пол, протирая пальцами заспанные глаза.

— Господи, да у мальчика жар? — всплеснула руками профессорша.

— Извините, пожалуйста, это он со сна,— пробормотал Викентий и наклонился над Колькой.

— Ты что дуришь? — строго спросил он.

По лицу мальчика катились крупные слезы. Он дрожал, испуганно глядя на Викентия.

— Почудилось, будто облава началась,— всхлипнул Колька,— они по ночам облавы устраивают, чтобы в детдом отвезти. А вы меня не прогоните, дяденька Викентий? Я с вами хочу остаться, не прогоните?

— Ну будет, будет,— взволнованно прошептал Михрюта и, подняв Кольку на руки, посадил его на полку.— Спи. Не чуди.

Утром профессор вызвал Михрюту в коридор и, настороженно поблескивая стеклами пенсне, попросил разъяснить ему причину столь странного ночного происшествия. Викентий выложил все, как есть. После этого разговора Михрюта заметил, что супружеская чета стала относиться к мальчику с ненавязчивой и деликатной предупредительностью.

II

В Ташкенте долго не задерживались. Простились с профессором и его женой и, получив у военного коменданта два места в вагоне, отправились в Бухару.

Бухара ошеломила их крытым базаром. Михрюте и Кольке показалось, что они попали в сказочную страну. Над янтарными гроздьями винограда деловито кружились сердито гудевшие пчелы. Разрезанные ломтиками дыни источали душистый запах меда и трав, горки оранжевого урюка, темно-лилового сморщенного изюма, орехов притягивали взгляд.

— Вот где жратвы! Лафа! — с восхищением выпалил Колька, озираясь по сторонам.

Перекусив на базаре, они отправились в штаб дивизии. Пока Колька, разомлевший от жары и впечатлений, дремал на широкой скамье в беседке под старой чинарой, чьи ветви отбрасывали тень на горячий булыжник двора, Викентий доложил начальнику штаба о прибытии.

— Добре,— ухмыльнулся в буденновские усы начштаба, с удовлетворением оглядывая молодцеватого конника.— Примешь двадцать пятый кавполк.

Он пригласил Михрюту к карте, висевшей на стене:

— Вот здесь проходит государственная граница, а в тридцати верстах, в крепости, дислоцируется полк. Пока в этом районе тихо. Но имеются сведения, что на границе замечены разъезды Атабека. Это один из основных главарей басмаческих шаек. В прошлом году он с крупной бандой пересек границу и двинулся вглубь. Мы его потрепали как следует, но он удрал за кордон. Твоя задача, командир,— повысил голос начштаба,— обеспечить безопасность района. Учти, тут обычаи у населения сложные, их надо уважать. Семью привез?

— Никак нет. Я холост. С мальчишкой прибыл, он круглый сирота. Думаю воспитанником в полк определить.

— Ну, гляди в оба. Места у нас тревожные. Живем, как на войне.

III

Весна — лучшая пора года в Средней Азии. Благоухают облитые теплым воздухом яблоневые и абрикосовые сады. Свежая влажная зелень травы еще не сожжена жаром летнего солнца. Весенняя прохлада ночи наполняет все кругом ароматом цветов.

В одну из таких ночей в расположение полка прибыл первый секретарь райкома партии Садыков и начальник районного ОГПУ. С Садыковым у Михрюты сложились дружеские отношения. Секретарь райкома часто навещал кавалеристов, интересовался боевой подготовкой, помогал в хозяйственных вопросах.

— Беда, Викентий, подымай полк,— взволнованно проговорил Садыков.— Атабек с бандой вплотную подошел к границе.

— В банде не менее полутора тысяч сабель, много ручных пулеметов. Дружки-англичане снабдили его всем необходимым для разбоя,— доложил начальник ОГПУ.— Мы организовали отряды Чона, комсомольцев, сознательных дехкан, но без ваших конников, Викентий Матвеевич, нам Атабека не осилить.

— Ишаны и муллы провозгласили Атабека чуть ли не святым, зеленым знаменем ислама, карающей саблей пророка. В банде наряду с сынками баев и беков есть и простые одураченные исламистской пропагандой дехкане, хотя между первыми и вторыми огромная пропасть,— с горечью добавил Садыков.— О самом Атабеке и его сабле они распространяют разные небылицы.

— Когда-то за ревностную службу эмир бухарский подарил сотнику Атабеку саблю, сработанную лучшими оружейниками Востока,— пояснил Садыков, заметив вопрошающий взгляд Михрюты.— Верховный Имам ниспослал Атабеку удачу, и муллы торжественно объявили, что сабле курбаши Атабека нет равных в подлунном мире и она поразит всех противников ислама.

— Развеяв миф о непобедимости священной особы Атабека, мы во многом укрепим авторитет Советской власти среди местного населения,— подхватил Михрюта и, сняв со стены висевшую на портупее саблю, перебросил ее через плечо.— Давайте объединим наши усилия.

По сигналу боевой тревоги кавалеристы выводили коней из конюшен, строились в походную колонну.

На крыльце штаба Викентий столкнулся с Колькой. Лицо мальчишки дышало негодованием.

— Почему помполка дал мне отбой? — с возмущением спросил он.

— Это я распорядился,— сказал Михрюта.— Останешься в крепости.

— Я с хозвзводом не останусь,— выпалил с дрожью в голосе подросток.— Что я, хуже других умею стрелять и рубиться на шашках?

— Красноармеец Павловский. Слушай приказ: кругом, шагом марш в казарму.

Колька четко по-строевому развернулся и отправился в казарму.

Через несколько суток в крепость примчался весь покрытый серой пылью, как мельник мукой, старшина полка Громотенко. Колька метнулся к нему с расспросами, но старшина отмахнулся:

— Некогда толковать. Баню надо готовить. Хлопцы вернутся с похода, пылищу смоют.

Он хлестал березовым веником распаренное и скользкое тело старшины, и тот блаженно всхлипывал и шептал:

— Жарь, Коленька, жарь милый, не жалей.

Напарившись, старшина помягчал и доверительно сообщил, что банды курбаши Атабека больше нет.

— Атабек — бугай увесистый — саблей махал, визжал нам всякие ругательства. Схлестнулись они с командиром на саблях. Сколько в кавалерии служу, а такой рубки еще не приходилось видеть. Ты слыхал, Коля, про Атабекову саблю? Люди разное про нее толковали.

Колька кивнул.

— Командир рубанул своей саблей так, веришь, глазам больно стало смотреть. Сверкнула, как зарница. Не устоял Атабек. Сабля хрустнула, а сам он вылетел из седла. Подскочил к своей сабле и давай ее ногами топтать. Потом сел рядом, голову руками обхватил. Басмачи видят такое дело, завыли, сабли побросали и давай дружно сдаваться.

В открытое окно послышались отдаленный топот коней и строевая песня.

— Наши, кажись, едут,— сказал старшина, поднимаясь.

Колька толкнул набухшую от пара дверь и выскочил навстречу возвращавшимся кавалеристам.

В один из дней после больших маневров тридцать пятого года в окрестностях Переяславля, где располагался штаб отдельной кавалерийской дивизии, появился молодой, подтянутый военный с чемоданом в руке. Он отметился у дежурного и подождал в приемной комдива.

Заметив, что из кабинета комдива вышло несколько человек, адъютант кивнул военному:

— Входите. Комдив вас примет.— И покровительственно сказал: — Да не робейте. Держитесь бодрее.

Военный не ответил и, рывком распахнув дверь, вошел в кабинет. Комдив писал, склонив к плечу голову. Завиток некогда смоляного чуба, густо покрытый изморозью времени, свесился на бровь. Он посмотрел на вошедшего, медленно встал из за стола и направился навстречу.

— Товарищ комдив. Помкомполка Павловский прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Морщинки-лучики разбежались по лицу комдива, и он широко разведя руки, прошептал:

— Коленька, сынок. Как же ты вырос.

ТАНКИ ВПЕРЕД

I

Гудериан писал, наклонив голову и постукивая пальцами левой руки по столу. Конрад Штифке, сидевший напротив, почтительно разглядывал сухое бесстрастное лицо своего начальника, короткие ежиком темные волосы, прямые, аккуратно подбритые виски и хрящеватые, чуть оттопыренные уши.

Окончив писать, Гудериан закрыл папку:

— Я знакомился с вашими документами, господин ротмистр. Вы некоторое время жили в России. Говорите, читаете по-русски?

— Так точно, господин подполковник. Десять лет я жил и учился в России. Потом мы переехали в Германию. Говорю по-русски почти свободно. Читаю слабее. Отсутствует практика. Прошу прощения, это имеет отношение к моим служебным обязанностям?

— Самое прямое. С вашей помощью отдел сумеет в короткий срок познакомиться с новинками передовой военной мысли.

Гудериан выдвинул ящик стола и протянул Конраду две книги. «Характер операций современных армий»,— прочитал вслух Конрад и запнулся на фамилии автора.

— Триандофилов,— подсказал Гудериан.— «Вопросы современной стратегии». Тухачевский,— произнес он, протягивая ротмистру обе книги.— Прочитайте их внимательно и переведите на немецкий язык. Необходимые для работы словари вы получите. Что это у вас так вытянулось лицо, ротмистр? — насмешливо спросил Гудериан.

— Но меня учили, что германская армия имеет богатейший опыт ведения войн. И чему мы, немцы, подарившие миру таких военных мыслителей, как Клаузевиц, Штиффен, Мольтке, Фридрих Великий, можем учиться у русских?

— И тем не менее, тот же военный мыслитель, граф Мольтке, писал, что лучшие уроки на будущее мы извлекаем из собственного опыта. Но так как он всегда ограничен, мы должны использовать и опыт армий других стран. Может, вы и графу Мольтке хотите возразить?

— Никак нет, я полностью разделяю его точку зрения,— пробормотал обескураженный Штифке.

— Водить мотоцикл, машину умеете?

— Нет, господин подполковник.

— Занимайтесь переводами русских книг. Я закреплю за вами опытного инструктора автодела. При желании, ротмистр, станете квалифицированным автомобилистом, что в нашем роде войск ценится превыше всего.

Гудериан обладал отменной работоспособностью и требовал того же от своих подчиненных. Он терпеть не мог безынициативных ленивых исполнителей. Постепенно, приглядываясь к своему начальнику, изучая его сильные и слабые стороны, Конрад пришел к выводу, что подполковник человек незаурядной воли, точен и строг, но весьма честолюбив, хотя тщательно это скрывает.

Свободного времени у ротмистра почти не оставалось. Переводы русских военных теоретиков, обучение автоделу, разработка учебных программ для автомобильных батальонов рейхсвера пополняли все дни. А еще необходимо было знакомиться с новинками военной мысли, многочисленными статьями немецких и зарубежных авторов.

Вскоре Конрад на отлично сдал вождение автомобиля и приступил к изучению устройства дизельных моторов и вождению тракторов, находившихся в Цоссене, на полигоне автомобильной школы.

Постепенно он стал по-новому осмысливать всю ту грандиозную работу, которую проделывал Гейнц Гудериан.

И учебе, спорах, тренировках прошел год. Гудериан дал команду приспособить на шасси автомобилей макеты танков и на полигоне в Цоссене под Берлином устраивал показательные танковые бои.

Получив отпуск, Штифке перевез семью в Берлин. Он снял недорогую, удобную квартиру в одном из оживленных кварталов. Жалования и арендной платы за дом в Золингене ему вполне хватало на жизнь.

В один из воскресных дней Гудериан пригласил Конрада покататься верхом в Тиргартенском парке.

В седле господин подполковник держался уверенно, и, когда Штифке восхищенно отметил это, тот рассмеялся:

— Я ведь в прошлом кавалерист. И когда-то обожал кавалерию.— Он вдруг посуровел и с горечью вымолвил: — Пока ключевые посты в армии занимает аристократическая элита, нам, людям незнатного рода, выбиться наверх очень сложно. Что толку в моих идеях, если я не могу их претворить в жизнь, не занимая влиятельного поста. Конрад, я доверяю тебе и надеюсь, ты меня правильно поймешь. Скоро совещание, и я выступлю со своей «теорией молниеносной войны». Если нашу деятельность положительно оценят, будут выделены средства на организацию первых танковых рот и мы сможем рассчитывать на дальнейшее выдвижение по службе. Ты поможешь мне составить необходимые схемы и карты. Я верю, что мои идеи заставят призадуматься этих твердолобых генералов.

Гудериан основательно подготовился к совещанию. Он продемонстрировал собравшимся чинам рейхсвера, среди которых были представители почти всех родов войск, огромную карту с нанесенными на ней мощными оборонительными линиями. Коротко обрисовав преимущества обороны, Гудериан перешел к освещению своей теории молниеносной войны, в которой главной ударной силой сухопутных войск являлись танки.

Он говорил о стремительном и внезапном танковом наступлении, о взаимодействии танков с авиацией, о том, как танки, двигаясь в глубь обороны, окружают и уничтожают противника, о различных способах применения танков.

Штифке смотрел на восторженные, серьезные, удивленные лица генералов и офицеров и понимал, что доклад Гудериана получился убедительным. Но то, о чем говорил господин подполковник и что для слушателей являлось открытием, содержалось в русских книгах, которые переводил он, Штифке. Только в книге Триандофилова весь перечисленный Гудерианом наступательный комплекс назывался теорией глубокой операции.

И потом у русских совсем не было упоминания о внезапном нападении на противника с тем, чтобы выиграть начальный период войны, и скрытном сосредоточении сил на пограничной территории вблизи потенциального противника.

«Если Гудериан поднимется на вершину, я буду карабкаться следом за ним»,— подумал Штифке, не сводя преданного взгляда с бледного, потного лица.

Гейнц Гудериан очень часто любил повторять: «В любом деле все зависит от человека…»

И потому Конрад не удивился, когда его начальнику присвоили звание полковника и он был назначен начальником штаба инспекции автомобильных войск.

Взойдя на несколько ступенек выше, Гудериан не забыл преданного Штифке. Ротмистр стал майором и возглавил один из отделов инспекции.

II

30 января 1934 года после смерти президента Гинденбурга Адольф Гитлер, главарь нацистской партии, захватившей с помощью крупных промышленников и банкиров бразды правления в стране, был назначен фюрером и рейхс-канцлером, сосредоточив в своих руках всю государственную и политическую власть.

В армии зачитывали текст приказа, и каждый солдат давал клятву перед богом и своими начальниками посвятить жизнь честному служению фюреру германского рейха и народа Адольфу Гитлеру.

Наконец наступил день, который с нетерпением ожидали в министерстве рейхсвера. Фюрер заявил: Германия создаст вооруженные силы на основе всеобщей воинской повинности. А это значит — долой Версальский договор, запрещающий немцам иметь более ста тысяч солдат. Долой ограничения на производство самых современных видов оружия.

Газеты пестрели крупными заголовками: «Закон о строительстве вермахта и обороне рейха».

А разве миллионная армия может обойтись без Генерального штаба? И опять запестрели сообщениями правительственные газеты: фюрер решил возродить Генеральный штаб.

Захлебываясь от усердия, дикторы берлинского радио цитировали выступления Гитлера из Нюрнберга: «Фюрер сказал: нынешняя форма правления определена на тысячелетия…».

Теперь полковник Гудериан и майор Штифке могут, представляясь, открыто сообщать: офицер Генерального штаба.

— Тысячелетия для нас, пожалуй, многовато,— весело шутит Гейнц, за которым Штифке раньше не замечал такой способности.— А то, что в ближайшие несколько лет нам, наконец-то, предстоит настоящая работа, радует и окрыляет.

Настоящая работа не заставляет себя долго ждать. По приказу управления бронетанковых сил, начальником штаба, которого назначен все тот же полковник Гудериан, в районах Берлина, Веймара и Вюрцбурга формируются три бронетанковые дивизии.

Командование второй танковой берлинской дивизии возглавил Гудериан. Штифке принял полк. Долой фанерные намозолившие глаза макеты на старых автомобильных шасси.

Загромыхали на полигоне в Цоссене гусеницы боевых танков.

Гудериан недоволен. Легкий танк, вооруженный двумя пулеметами, не годится для глубоких прорывов вражеской обороны. Он убеждает командование бронетанковых сил, торопит конструкторов, спорит, доказывает.

Срочно нужны танки с мощной броней и сильным двигателем, вооруженные орудиями.

На полигон в Цоссен прибывают новые образцы танков. Теперь к лязгу гусениц, реву моторов присоединяется грохот артиллерийских выстрелов.

Светового дня не хватает. Но Гудериан не может ждать. Ярко вспыхивают в ночном небе прожекторы, и содрогается земля от многотонных стальных машин.

Охрипли командиры танковых рот и батальонов, осваивая новенькую модель рации. Охрипли командиры полков. Охрип и неутомимый командир дивизии. А вот ему голос терять нельзя…

На полигон в сопровождении большой свиты генералов, и партийных чиновников прибыл рейхсфюрер и верховный главнокомандующий вермахтом Адольф Гитлер. Он уже слышал о деятельности Гудериана и теперь желает посмотреть новый род войск.

Нервно покусывая заусеницы и ногти, возбужденно подергивая головой, фюрер наблюдает за движением бронированных машин. Сотни танков перестраиваются на ходу в колонны, разворачиваются, стреляют, наползают клином.

Под ногами судорожно вздрагивает полигон, немного кружится голова, и в лицо преемнику Фридриха Вильгельма Великого летит густая пыль и вонючие выхлопные газы.

Один из генералов высказал вслух опасение, что воздух полигона едок и тяжел для дыхания обожаемого фюрера.

Гитлер пренебрежительно отмахнулся: «Ерунда. Это воздух войны, а я — солдат. Он бодрит меня».

Сконфуженный генерал поспешил ретироваться на задний план.

Грохотали танки. Услужливый хозяин полигона, командир танковой дивизии полковник Гудериан комментировал, объяснял, показывал, а Гитлер благосклонно его слушал.

Гитлер улыбался Гудериану. Гудериан улыбался Гитлеру. И оба прекрасно поняли друг друга. Они были нужны друг другу.

III

Отто Варншторфа пригласил на беседу полковник Остин, один из ближайших сотрудников руководителя военной разведки и контрразведки вермахта адмирала Канариса.

Без пространного предисловия он от имени своего шефа предложил господину майору, уволившемуся в восемнадцатом году в запас, вновь вернуться в строй.

В принципе Отто был не против. Предложение Канариса льстило его самолюбию. И, честно признаться, он давно уже истосковался по серьезному делу. Но как посмотрит на это генеральный директор стального треста? Да и с дядюшкой надо посоветоваться.

Учитывая патриотическую обстановку в стране и тонкую специфику работы абвера, генеральный директор согласился, чтобы юрисконсульт фон Варншторф стал сотрудником адмирала.

И дядюшка одобрил решение:

— Будь всегда в курсе дел этих шарлатанов-нацистов. Их начинания мне нравятся. Но кто знает, чем все это кончится? А свой человек в их среде никогда не помешает…

Господин майор, как тонкий знаток России, возглавил службу, занимавшуюся сбором и обработкой разведданных по объектам оборонной промышленности СССР. В круг его интересов входило производство в СССР танков, самолетов, подводных лодок, артиллерийских и минометных систем.

В одном из многочисленных ящиков своего стола Отто разместил аккуратно завернутые в бумагу обломки сабли Людвига Штифке. Получив от Конрада Штифке адрес, по которому можно было бы разыскать Златоустовский клинок, он решил поручить это дело надежному толковому исполнителю из числа резидентов абвера.

Работы оказалось непочатый край. За долгие годы германская резидентура в СССР претерпела значительные изменения. Одни группы самоустранились, другие были выявлены и обезврежены работниками советских органов госбезопасности, некоторые так законсервировались, что отыскать их и наладить связь представлялось весьма сложным.

Терпению и тонкому искусству плести узелки и удалять обрывы в сложной цепи германской резидентуры на Востоке господину майору могла бы позавидовать опытнейшая кружевница.

А вскоре Отто фон Варншторф вышел на группу «Викинга». Отдав должное проницательности и организаторским способностям резидента, завербованного немецкой разведкой еще в 1913 году в Москве, он внимательно ознакомился с послужным списком Рендича, у которого мать была немка, урожденная Эмерих, а отец обрусевший серб, выводами и заключениями тех, кто сотрудничал с «Викингом» ранее.

Однако он не успел получить результаты работы группы «Викинга». В августе 1936 года Отто фон Варншторфу присвоили звание подполковника и направили в Испанию, где вспыхнул фашистский мятеж.

ИЗ МАДРИДА В РОДНЫЕ КРАЯ

I

На рейде Кадиса серо-зелеными исполинами застыли неподвижные громады линкоров «Дойчланд» и «Адмирал Шеер». Ласковый ветер Средиземноморья небрежно колыхал вымпелы на флагштоках.

Чуть прищурившись, шеф германской военной разведки Канарис, похожий в своем строгом темного цвета костюме на добряка-пастора, стоял на краю пирса, где лениво вздыхала мутно-лиловая пена, и следил за полетом чаек.

На лице адмирала застыла безмятежная улыбка. Захваченный красотой набегавших волн, над которыми носились, пикируя на воду, резвые чайки, он как будто не замечал стоявшего рядом Отто фон Варншторфа.

— Я договорился с руководством военной миссии о том, чтобы вам, граф, были предоставлены самые широкие полномочия,— медленно проговорил он, пытливо всматриваясь в лицо Варншторфа своими блестящими быстрыми глазами.— Необходимо до предела нашпиговать прифронтовую полосу нашей агентурой. Смелее привлекайте к работе беженцев из республиканских областей. Они превосходно знают местность, ненавидят красных и окажутся весьма ценны. Обратите внимание, граф,— мягко улыбнулся Канарис, указывая рукой на акваторию порта,— как удачно сочетаются очертания кораблей с живописной линией побережья. Творения человеческих рук и разума рядом с обнаженной природой.

Сверкающий лаком и никелем «мерседес», упруго приседая на протекторах, мчался по набережной. В нескольких метрах от адмирала он остановился. Выскочил адъютант и, придерживая переднюю дверь, замер.

— Я надеюсь на вас, любезный Отто,— Канарис протянул подполковнику руку.— Больше личной инициативы, учтите мои пожелания.

II

Советский пароход «Андрей Жданов» держал курс к берегам Испании. Золотистые потоки солнца заливали белоснежные надстройки парохода, пронизывали густую бирюзу Средиземного моря.

Николай Павловский с улыбкой смотрел на задремавшего Викентия Матвеевича. Тот полулежал в глубоком шезлонге. В штатском костюме и галстуке Михрюта выглядел как-то непривычно. И Николай, привыкший к военному обмундированию, чувствовал себя неловко в штатской одежде.

Рядом с ними в шезлонгах сидели несколько рослых парней в одинаковых костюмах. Николай по выправке угадывал в них добровольцев. Он вспомнил, с какой болью и тревогой перечитывались в газетах заметки и статьи о событиях в Испании, о помощи, оказываемой Гитлером и Муссолини испанским фашистам. После сообщения ТАСС о зверской бомбардировке гитлеровской авиацией испанского города Герники желание сражаться с фашистами окрепло и не давало Николаю покоя. Он написал несколько рапортов с просьбой послать его добровольцем в Испанию.

И только получив разрешение и оформляя в штабе округа документы на выезд. Николай узнал, что комдив Михрюта тоже едет в Испанию.

Сборы были по-военному недолги. Михрюта посмотрел на упакованные чемоданы и решительным жестом снял со стены саблю.

— Пожалуй, она там пригодится. Как ты считаешь, Коля?

— А что, пусть послужит. Хватит ей на стене пылиться,— улыбнулся Николай.

III

В Мадриде Николая и Викентия Матвеевича принял главный советник при Центральном фронте.

— Положение сложное,— сообщил он.— Фашисты взяли Малагу. Окружают Мадрид. У них перевес в танках, авиации, кавалерии. Поедете в тридцать девятую дивизию. Желаю удачи.

Командир дивизии Рамиро был молод. Слесарь толедской типографии, коммунист, он яростно ненавидел фашизм, кровавого каудильо Франко, лживых монахов. Смело бросался и гущу боя, не кланяясь пулям, но опыта и военных знаний не имел.

Михрюта получил назначение на должность советника при командире дивизии, а Николай стал инструктором. Переводчиком при них определили латыша по имени Янис.

— У нас такое было в восемнадцатом году,— делился Михрюта впечатлениями с Николаем.— Военное искусство на своей шкуре постигали. Ничего, сдюжили. А, знаешь, этот Рамиро толковый мужик, даром что молод и горяч.

Смуглый от природы и загоревший под испанским солнцем Михрюта внешне очень походил на испанца, и бойцы дивизии уважительно называли его «камарада Висенте». А Николая прозвали Николасом.

Дивизия прикрывала дорогу на Мадрид. Особенно досаждали республиканцам наскоки марокканской конницы.

Михрюта предложил сформировать при дивизии кавалерийский отряд. Рамиро горячо поддержал его идею. В штабе Центрального фронта обещали прислать коней. Без устали готовили первые три эскадрона кавалерии Михрюта и Николай.

Штурм начался утром. Закончилась артподготовка, и на окопы дивизии Рамиро двинулись фалангисты в синих форменных рубахах. Ударили пулеметы «виккерс», и дружные залпы охладили наступательный порыв фашистов.

Фалангистов сменили итальянские стрелки в плоских, похожих на тарелки шлемах. Винтовочные залпы отогнали итальянцев. Но другая опасность угрожала республиканцам. Марокканская конница, сверкая саблями, мчалась на траншеи.

— Попробуем ударить во фланг! Прикажите трубить боевой сбор,— отрывисто бросил он Рамиро и, подбежав к адъютанту, выхватил у него повод своего коня.

Марокканцев было в несколько раз больше, но неожиданный удар республиканской конницы во фланг ошеломил их. Зазвенела сталь. Дико всхрапнули кони. Рубя налево и направо, Михрюта носился меж цветных бурнусов, уклоняясь от ударов. «Ну, милая, не подведи»,— шептал он, до боли стиснув эфес сабли.

Сбоку вынесся на него рослый всадник в зеленом бурнусе с круто загнутым клинком. На секунду Михрюта увидел его потное лицо, ощерившийся в усмешке рот с тонкой ниткой усов…

IV

Генерал, командовавший войсками на эстремадурском направлении, был взбешен до предела. Он топал сапогами, плевался и сердито посматривал на Отто фон Варншторфа.

— Почему я самым последним узнаю, что у этих красных собак появились русские волонтеры? Откуда у сопляка Рамиро взялась кавалерия, задуши вас лихорадка вместе с этим наглым немцем. Клянусь пречистой девой, вы безмозглые мулы. Плевал я на таких советников и помощников. Каррамба.

Переводчик Варншторфа благоразумно пропускал ругательства генерала мимо ушей.

В открытую форточку доносился шум, слова команд, топот… Прозвенели подковами марокканские всадники. Чье-то протяжное завывание резануло слух генерала.

— Эй, Пабло,— рявкнул генерал своему адъютанту.— Ступай! Разберись, что эти дикари не поделили между собой.

Через несколько минут тот докладывал генералу:

— Ваше превосходительство, капрал марокканских войск оплакивает своего погибшего брата и разрубленную в бою саблю.

Услышав от переводчика о случившемся, Варншторф вышел из штаба, провожаемый злобным взглядом генерала, Следом за подполковником проследовал переводчик.

У входа в казарму, где остановилась на постой бригада марокканской конницы, сидел на корточках молодой капрал в разорванном бурнусе. Вокруг него столпились смуглые высокого роста кавалеристы. Они сочувственно вздыхали, тихо переговариваясь меж собой. В руках у капрала Варншторф увидел обломок сабли и обратил внимание на эфес, изукрашенный золотой насечкой и пластинами из черного дерева. Капрал жалобно причитал, и крупные редкие слезы катились по искаженному плачем и подергивающемуся лицу.

Подполковник, не отрываясь, смотрел на скол стального обломка.

— Узнайте, что за беда у него приключилась,— приказал он переводчику.

— У него в бою зарубили старшего брата. Эти марокканцы — сущие дети. Устроили панихиду по сабле брата, разрубленной республиканским всадником. Утверждают, что злой дух Иблис вселился в клинок республиканца и что тут без колдовства не обошлось. Эти туземцы отчаянные головы, злы, бесстрашны, но при упоминании о злых духах, бледнеют и теряют самообладание.

Марокканец завыл на одной высокой ноте, что-то резко выкрикнул и, прижимая к груди обломок, поплелся в казарму.

— Пригласите его вечером ко мне,— кивнул Варншторф, сдерживая нараставшее волнение, и, стараясь придать голосу безразличный оттенок, добавил: — Да, пусть не забудет захватить с собой обломок клинка. Довольно-таки забавная история, не правда ли?

Он не мог осознать, почему его так взволновал стальной обломок. Может быть, он напомнил тот, что некогда принес ему профессор Герлах? Чушь, откуда здесь взяться русской булатной сабле?

Вечером переводчик доставил капрала, и Варншторф более внимательно рассмотрел обломок клинка. По уцелевшей части надписи из корана, выгравированной на обломке, по излому среза, цвету металла лезвия он определил, что саблю отковали искусные мастера. А когда Варншторф узнал, что дед капрала некогда привез ее из Сирии — страны, где знают толк в холодном оружии, интерес к этой истории усилился. Оставалось узнать, кто из республиканцев владеет клинком, поразившим брата капрала и сирийскую саблю.

Варншторф подключил к этому делу начальника управлении разведки. В прифронтовой полосе и в самом Мадриде у фашистов была хорошо отлаженная агентурная сеть. Граф Отто узнал, что советник командира дивизии прибыл из Советской России. Зовут его Висенте. Впрочем, это только псевдоним.

Оказывается, в тот злополучный для брата марокканского капрала день Висенте повел в атаку республиканских конников. Поначалу подполковник отверг версию о том, что у этого Висенте могла быть булатная сабля. Где Златоуст, а где Мадрид? А если предположить, что под именем Висенте скрывается один из братьев Изотовых, у которого, по словам Штифке старшего, должна храниться сабля? Возможно ли такое совпадение?

Отбывая в Испанию, Варншторф дал задание своему агенту Рендичу собрать сведения о братьях Изотовых и добыть булатную саблю. Надо надеяться, что Рендич, получив шифровку, уже проделал определенную работу. Нет, тешить себя иллюзиями, что в нескольких километрах от него находится пока не доступная, но такая желанная булатная сабля, смешно и глупо. Но, чтобы отбросить сомнения, следует выйти на этого Висенте. А предлог весьма заманчив для фалангистских контрразведчиков. Они поверят, что этот русский военный специалист имеет доступ к секретным документам главного штаба республиканской армии. Брать его необходимо живым.

Варншторф изложил свой план похищения начальнику управления разведки, но тот недовольно развел руками и возразил, что из-за одного республиканца он может потерять несколько своих лучших агентов. И вообще, нужно ли идти на такие жертвы, если не сегодня-завтра Мадрид падет. Но Варншторф убедительно доказал этому упрямому ослу, что в случае успеха операции начальнику будет обеспечен немецкий железный крест и продвижение по службе.

— Клянусь мадонной, я очень уважаю своих боевых соратников — немецких фашистов. Завтра, герр подполковник, группа Анхельмо приступит к заданию. О, Анхельмо мой лучший агент. Он столько доставил неприятностей этим красным свиньям. Жаль, если они его ухлопают.— Начальник икнул и, посмотрев на свое изображение в зеркале, втянул выпирающий из-под ремня живот.— Получить железный крест моя давняя мечта, герр подполковник.

— Вы достойны этой высокой награды более чем другие,— дружески улыбнулся ему Варншторф.

Однако железный крест остался недосягаемым. Анхельмо, вернувшись из-за линии фронта, принес неутешительную весть: Висенте погиб при бомбежке Мадрида. Анхельмо клялся всеми святыми, что он сам видел гранитную плиту, которая была установлена на могиле покойного.

Впервые за полтора года тесного сотрудничества начальник разведки увидел обычно спокойного немца взбешенным до крайности.

— Разве я виноват, что его прибило нашей бомбой? — бормотал обескураженный агент.

Расставшись с хмурыми, обиженными испанцами, Варншторф обругал себя идиотом за то, что дал выход нервному напряжению.

«Удивительное дело,— подумал он,— стоит подумать о булатной сабле и начать ее поиск, как вдруг она отдаляется от меня, ускользает из рук. Погиб Герлах, умер Людвиг Штифке, мертв этот русский. Что это, фатальная неизбежность или цепь случайных совпадений?».

Но, будучи человеком образованным и далеко не суеверным, подполковник отбросил первое предположение. Он успокоил себя мыслью, что булатную саблю надо искать в России и что еще не все потеряно.

V

Михрюта погиб в Мадриде. Николай до мельчайших подробностей помнил этот день. Прямо с позиций их вызвали в штаб фронта на совещание. Фашисты усилили нажим на город Гвадалахару. Дивизию Рамиро решено было перебросить на этот участок фронта.

После совещания Михрюту окликнул один из советских военных советников, полный седоватый мужчина.

— Викентий, ты ли это? — радостно воскликнул он, обнимая Михрюту.— Смотрю, что-то у этого испанца уж больно физиономия знакомая.

— Здравствуй, Миша. Прости, я тебя сразу не приметил.

Они отошли в сторону и оживленно заговорили.

— Встретимся в Гвадалахаре,— сказал на прощание Михрюте друг его боевой юности.

— Представляешь, Коля, оказывается Кирилл Маркелович тоже в Испании. Он командует танковой бригадой. Миша виделся с ним. Когда-то мы вместе воевали на Восточном фронте, громили Колчака, потом пути-дороги раскидали нас в разные края. Вот и представился случай отдать саблю ее законному хозяину,— произнес Викентий.

У них еще оставалось несколько свободных часов. Рамиро предложил зайти посидеть в таверну. Остановились на Центральной площади Мадрида— Пуэрто-дель-Соль. Вышли из автомобиля. Рамиро широко раскинул руки, как будто обнимал площадь, любуясь ее красотой и великолепием.

— Красавица,— по слогам выговорил он по-русски.

Михрюта засмеялся и, притянув к себе Рамиро, поцеловал его.

Они не попали в таверну. На город налетели фашистские самолеты, и, спасая испанских детей, комдив Михрюта был смертельно ранен осколком снаряда.

Ночью дивизию Рамиро перебросили в район Гвадалахары.

VI

Утомительная духота долгого дня сменилась вечерней прохладой. Звенели цикады. Где-то в стороне от расположения танковой бригады пела о чем-то грустном гитара.

Кирилл Изотов налил из пузатого кувшинчика вина в стаканы, нарезал сыр, подвинул Николаю блюдце с крупными, блестящими маслинами.

— Помянем Викентия. Спи спокойно, наш боевой товарищ.

Вино было густое, терпкое и резковатое на вкус. Кирилл закурил, отвернувшись к окну. «Чем-то они схожи с Викентием Матвеевичем, а чем именно, трудно уловить,— рассуждал про себя Николай.— Улыбкой, жестами».

Только сегодня он по-настоящему осознал, что Викентия Матвеевича нет и что уже никогда не услышит его голос, не почувствует тепло рукопожатия этого сильного и доброго человека. Он заново вспомнил все, что было связано с его старшим другом, и от нахлынувшей тоски беззвучно заплакал. А когда встретился глазами с Кириллом, увидел, что у того по щекам ползут слезы.

Саблю Николай отдал Кириллу Изотову в тот же день, когда прибыл в Гвадалахару.

— Если со мной что случится, обещай, что доставишь ее брату моему, Ивану. Он живет в Москве, работает в Наркомате вооружения,— нарушил молчание Изотов.

— Обещаю,— кивнул Николай.

— Еще в гражданскую войну я не переставал удивляться прочности этой булатной сабли,— сказал Кирилл, вынимая клинок из ножен.— А сегодня нашим танкам нужна не менее прочная броня. Т-26 горит, как хорошо просмоленное бревно. В условиях современного боя он изжил себя. Представь себе, Коля, танк, от брони которого отскакивают снаряды. Такой танк с мощной пушкой крушит укрепления врага уничтожает артиллерию, огневые точки и надежно прикрывает пехоту. Это будущее танковых войск.

Кирилл погладил лезвие и вложил саблю в ножны.

Проговорили всю ночь, а на рассвете фалангисты при поддержке немецких танков перешли в наступление, стремясь овладеть Гвадалахарой.

Республика задыхалась, сдавленная железным кольцом фашистской блокады. В сложной международной обстановке Советский Союз мог оказать трудящимся Испании только посильную помощь.

В создавшихся условиях Советское правительство отозвало своих военных специалистов на Родину.

Пароход «Феликс Дзержинский» стоял под парами. По трапам, взявшись за руки, поднимались дети, чьи родители погибли в гражданской войне. Отныне их вторым домом становился Советский Союз.

— Мне стыдно смотреть этим мальчикам и девочкам в глаза, — сказал Изотову Николай.

— Ты не нрав, Коля,— положил руку на плечо Павловскому Кирилл Изотов.— Наша совесть чиста. Мы сделали все, что могли. Придет время, фашизм ответит за слезы и кровь, пролитые на этой земле, за наших погибших товарищей. Выше голову, друг. Но пассаран! — вскинул руку с твердо сжатым кулаком Изотов.

И тотчас проходившие по палубе теплохода маленькие испанцы в едином решительном порыве вскинули руки и звонко выкрикнули: «Но пассаран!».

— Прощай, Испания, прощай Викентий Матвеевич,— вглядываясь в таявшую полоску берега, прошептал Николай.

СЕМЕН АЛЯБЬЕВ

I

Семен Алябьев принадлежал к тому замечательному поколению, которое, вступив в борьбу с самодержавием совсем еще юным, отдало революции без остатка и жар сердец, и чистоту помыслов.

В семнадцатом Семен штурмовал Зимний, отбивал атаки полков Юденича под Гатчиной и Царским Селом. После ранения был направлен в органы ВЧК, где и проработал двадцать лет.

Учитывая опыт и заслуги Алябьева, ему предложили и работу поспокойней, и должность повыше. Но он не прельстился ни тем, ни другим. Ребята у него в отделе подобрались молодые, почти все они прибыли в органы по комсомольскому призыву. Многие из них выросли под его началом.

В эти дни отдел по борьбе со шпионажем и диверсиями, или, как любил его называть старший оперуполномоченный Костя Локтев, отдел «беспокойной жизни», лихорадило.

А Костя Локтев ходил с опущенной головой, стараясь не попадаться Алябьеву на глаза. По его вине был упущен резидент германской разведки «Викинг».

На «Викинга» вышли неожиданно.

В середине января взволнованный голос сообщил по телефону дежурному по управлению, что в городе разгуливает бывший колчаковский офицер и сотрудник контрразведки некий Рендич.

Звонил из гостиницы командированный из Омска, назвал себя, извинился, что не может прийти сам, плохо стало с сердцем.

Костя долго беседовал с ним. Узнал, что тот когда-то состоял в городском подполье и с группой товарищей был выдан контрразведке адмирала Колчака провокатором.

Рендич принимал участие в допросах и отличался крайней садистской изощренностью.

Много товарищей тогда погибло, но полки Красной Армии, преодолев Иртыш, ворвались в Омск и спасли от неминуемой смерти узников колчаковских застенков.

Кости узнал, что личностью Рендича интересовались товарищи из особого отдела пятой армии. Но из Омска он исчез.

И вдруг в Манеже его снова увидели. Остановись Рендич в то мгновение и загляни в глаза остолбеневшему от изумления и ужаса пожилому человеку, он моментально бы сориентировался. Но он спешил и прошел мимо, не предполагая, что само возмездие, задыхаясь от сердечных спазм, упрямо бредет за ним по заснеженным улицам Ленинграда.

— Я еще с того времени запомнил его походку. Он идет, как порхает, и уж очень, простите, задом виляет, даже неприлично со стороны смотреть.— Потом он вошел в здание конторы банка, а я у швейцара осторожно выяснил его нынешнюю фамилию — Туровский.

За Туровским установили наблюдение и послали запросы в соответствующие инстанции. Вскоре пришел ответ из Омска, подтверждающий личность Рендича и его причастность к контрразведке адмирала Колчака.

Но арестовывать Туровского-Рендича пока не торопились. Решили досконально все проверить. Установить связи, знакомых.

Туровский-Рендич оказался очень деятельным человеком. В поле зрения чекистов попал некий Альфред Ронкс, родственники которого находились в Германии, и Станислав Адамович Чеплянский, проходивший когда-то по делу о левых эсерах.

В конце января, в самый разгар боев с белофиннами на Карельском перешейке, в Гатчине несколько раз выходил в эфир коротковолновый передатчик. Некто «Викинг» передавал привет «дяде Отто».

И лишь когда Ронкс был убит при попытке перейти границу, стало известно, что «Викинг» — это позывной резидента абвера Рендича.

Почувствовав за собой слежку, через проходной двор исчез и канул в неизвестность Чеплянский.

Но главная неудача постигла чекистов, когда скрылся Рендич, которого не брали до последней минуты, надеясь, что он выведет на передатчик в Гатчине.

На глазах наблюдавших за ним чекистов Рендич с чемоданчиком в руках спокойно вошел в подъезд своего дома. Через несколько минут обеспокоенный Костя с двумя сотрудниками взломал дверь и ворвался в квартиру Рендича, но его там не обнаружили.

Оказывается, он проник на крышу, прошел по чердаку и, воспользовавшись пожарной лестницей, оказался на другой стороне дома.

II

Чеплянского в управление НКВД привезли пограничники. Обессиленный скитаниями, он забрел на глухой полустанок и заснул, зарывшись в стог прогнившей соломы.

— Давненько мы с вами, Станислав Адамович, не виделись,— сказал Алябьев.— Помнится, в двадцатом, когда вас отпустили под честное слово, вы клятвенно заверяли посвятить себя служению науке.

Чеплянский неопределенно пожал плечами:

— Увы, куда только не заводит мыслящего человека дух борьбы и противоречий.

— Бросьте, Станислав Адамович, изображать из себя идейного мученика. Вам что, печальная известность Бориса Савинкова спокойно жить не давала?

Стороннему наблюдателю могло показаться, что встретились после долгой разлуки два немолодых уже человека и есть им о чем поговорить, и есть что вспомнить.

— Где Туровский? Кстати, Станислав Адамович, вы его подлинную фамилию знаете?

Чеплянский отрицательно мотнул головой.

— Клянусь, не знаю ни его подлинной фамилии, ни где он теперь.

— Расскажите подробно, когда вы начали с ним сотрудничать.

— Мы познакомились в тридцать пятом году. Я тогда находился в стесненном материальном положении. Наступил кризис духа. Мое исследование, плод, можно сказать, всей жизни, признали лженаучным. Туровский покорил меня обаятельностью, врожденной интеллигентностью. Он попросил оказать ему незначительную услугу. И, так как это не противоречило моим принципам, я согласился.

— Туровский оплачивал эту услугу?

— Безусловно, я же ушел с работы, где меня окружали завистники и карьеристы. Это был протест. Крик, так сказать, истерзанной души!..

— Станислав Адамович, ближе к делу.

— Да, да, понимаю. Он попросил меня съездить в Златоуст и навести справки о братьях Изотовых. В частности, его интересовало, у кого из них хранится сабля.

— А вы не спрашивали Туровского, для чего ему это понадобилось?

— Конечно, я задал ему такой вопрос. И он ответил, что сабля — семейная реликвия и когда-то принадлежала его родственникам, но при загадочных обстоятельствах была похищена. Мне удалось установить, что братья Изотовы — уроженцы Златоуста, но давно уже там не проживают. Старший — Иван Изотов — долгое время был в Челябинске на партийной работе. Младший — Кирилл — закончил бронетанковую академию и служит где-то в Московском военном округе.

— Теперь расскажите о других поручениях «Викинга».

— Мне тяжело и больно говорить об этом. Поймете ли вы меня правильно?

— Я слушаю, Станислав Адамович!

— Туровского интересовали заводы. Их режим работы. Продукция. Пропускная способность железнодорожного транспорта, сырье, специалисты.

— Конкретно, отрасль промышленности?

— Тракторостроение. А точнее, производство танков. Как правило, такое производство могло иметь место на крупных тракторных гигантах. Простите, можно глоток воды? — Чеплянский, всхлипывая и сморкаясь, взял протянутый Алябьевым стакан воды. Пил мелкими, торопливыми глотками. Чуть успокоившись, он продолжал: — Его также интересовала перспектива развития танкового производства на базе промышленных объектов за Уралом и в районах Сибири. Приходилось часто выезжать, делать на месте прикидку объекта, выявлять его технические возможности. Он мне подготовил документы сотрудника научно-исследовательского института. На предприятие, работающее для фронта, попасть было невозможно. Но в принципе, если живешь некоторое время в городе, где находится значительный промышленный объект и жизнь города замыкается на этом объекте, можно чисто эмпирическим путем, без точных выкладок, определить объем производства. Интересовали его и металлургические заводы, поставщики литья и броневого листа.

— И, узнав род занятий Туровского, вы согласились сотрудничать с ним и оказывать ему посильную помощь?

— Нет, я возмутился и наотрез отказался, но он пригрозил, что расправится со мной. Как выяснилось, он ужасный человек. Ничего святого. Я испугался. Да, представьте, испугался, но вредил ему, как мог. Я неподтвержденные статистические сведения представлял, а он, знаете ли, верил и отправлял их в Центр.

— Каким образом он это делал?

— На военном кладбище в одном из памятников «Викинг» устроил тайник. Там хранились донесения. А связной должен был их забирать в начале месяца. Если две белые и одна красная гвоздики лежат на постаменте — значит материалы на месте, в нише. Две красные, одна белая гвоздика — материалов нет. Три красные гвоздики — опасность. «Викинг» пользовался рацией?

— Этого я не знаю. Он мне полностью не доверял. Но однажды, будучи в приличном подпитии, он мне сказал: «Есть, мол, один человек, который никогда не подведет и всегда под рукой, как заряженный револьвер. Ему я доверяю».

— А другими более точными данными об этом законспирированном сотруднике «Викинга» вы не располагаете?

— Нет. Но мне кажется, что я видел его в квартире Туровского. Я как-то нагрянул без вызова. Появилось желание пообщаться. В комнате я увидел мужчину средних лет. Туровский ему шепнул: «Митя, подожди в спальне». Я понял, что мое присутствие нежелательно, и, разозлившись, ушел.

— Обрисуйте, как выглядит этот Митя?

— Мужественное лицо, темные с грустинкой глаза. Высокий, крупный мужчина.

— Вы считаете, Митя находился в курсе всех дел «Викинга»?

— Не знаю, право, так ли это, но то, что они давно знакомы, абсолютно уверен. Когда я находился в Златоусте, Филипп Тихонович Гаврин, который взялся помогать за деньги, а его мне рекомендовал Туровский, часто вспоминал некоего Дмитрия Павловича, удравшего в Ленинград, и называл его не иначе, как ваше благородие.

— Филипп Тихонович — человек Туровского?

— Ну что вы. Это совершенно ничтожнейшая личность. Я остановился у него на квартире, и он ночью пытался меня обворовать.

— Значит, сопоставляя конкретного Митю и упомянутого Дмитрия Павловича, вы пришли к выводу, что это одна и та же личность?

— Чисто интуитивно. Впрочем, могу и ошибаться, как всякий смертный.

III

Начальник управления, ознакомившись с показаниями Чеплянского, заметил Алябьеву:

— Безобразие. Выйти на след шпионской группы и упустить резидента! Этот растяпа Локтев сколько лет работает в органах?

— Шесть лет, товарищ комиссар.

— Крайняя безответственность. Мальчишка. Да и вы хороши. Нашли кого послать,— сердито произнес начальник управления.

— Своей вины не снимаю,— спокойно ответил Семен Максимович.— Костя Локтев оперативник что надо, но тут дал маху. Так ведь и Рендич штучка, знаете ли, с секретом. Этот случай послужит Локтеву уроком на всю жизнь.

— Вас послушать, так он награды достоин. Мы о достоинствах оперуполномоченного Локтева поговорим как-нибудь в другой раз. С товарищами из Челябинского управления связывались?

— Так точно. На допросе Филипп Гаврин сообщил, что знавал одного Митю и что, якобы, этот человек — бывший подполковник царской армии Дмитрий Павлович Угрюмов. Товарищи из Челябинского управления установили, что в прошлом Угрюмов был одним из организаторов контрреволюционного подполья в Зауралье, воевал в армии Колчака.

— Матерый, видать, волк,— задумчиво произнес комиссар.— И что вы намерены предпринять, Семен Максимович?

— Есть у нас одна задумка. Незадолго до побега Рендич пытался ликвидировать Чеплянского, как опасного свидетеля. Он, по всей видимости, еще не знает, что тот арестован. Мы подготовили версию, будто Чеплянский погиб при переходе границы. Все оформили соответствующим образом. Надо дать возможность Рендичу успокоиться и всплыть.

— За тайником установлено наблюдение? — спросил комиссар.

— Круглосуточно дежурим.

— Связника пока не трогать, но из виду не терять!

— На этом и строим весь расчет, товарищ комиссар. Взять связника — значит дать резиденту понять, что Чеплянский у нас.

— Логично — кивнул комиссар.

Он еще раз пробежал по листкам показаний Чеплянского.

— Чеплянский утверждает, что он выезжал в Златоуст и Челябинск. Понятно, если речь идет о промышленных объектах, а причем тут сабля? И почему этой саблей так интересовался Рендич? Сомнительно, что только из-за желания вернуть себе фамильную реликвию?

— Совершенно верно, товарищ комиссар, скорей всего сабля, о которой говорил Чеплянскому Рендич, интересовала Берлин.

— Как исторический экспонат? — улыбнулся комиссар.

— Не исключено, что так. Сабля не является фамильной реликвией Рендича. Более того, он и в глаза ее никогда не видывал. По словам Гаврина, а это подтверждается, сабля, за которой охотится Рендич, представляет собой несомненную ценность. Она изготовлена из булатной стали. Нашим уральским товарищам удалось выяснить, что сабля незадолго до первой мировой войны была похищена из коллекции оружейного завода.

— В показаниях Чеплянского фигурируют братья Изотовы. Из каких источников Рендичу вдруг стало известно, что у братьев Изотовых хранится сабля. Что они из себя представляют. Вы узнавали? — спросил комиссар.

— Анкетные данные положительные. Оба уроженца Златоуста, участники гражданской войны. Старший, Иван Маркелович, находился на партийно-хозяйственной работе. Сейчас проживает в Москве, работает в Наркомате вооружения. Возможно, он бы прояснил обстановку, но Иван Маркелович выехал в служебную командировку, Младший брат Кирилл Маркелович за разгром Колчака и Унгерна награжден двумя орденами Красного Знамени. Сражался в Испании. В декабре 1938 года вернулся на Родину. Служит в Генеральном штабе в Управлении механизации и моторизации. Награжден орденом Ленина. В настоящее время находится на Карельском перешейке в районе боевых действий.

— И тот, и другой вполне могут стать объектом внимания германской военной разведки. Не исключен вариант, что сабля это только прикрытие. Поиски сабли не должны увести следствие в сторону. Главное, обезвредить Рендича, его помощников, выйти на тех, кто за ними стоит. Форсируйте операцию. Люди в помощь нужны?

— Спасибо, товарищ комиссар, сами справимся.

IV

Вскоре Алябьев докладывал комиссару:

— К памятнику, где находится тайник Рендича, подходил молодой мужчина. Постоял и ушел. Установлено, что он работает в локомотивном депо машинистом. Фамилия Крутиков. Возраст тридцать два года. В этот день у него был отгул.

— А может, он пришел на военное кладбище поклониться праху своего родственника или знакомого? Вы это в расчет берете?

— Трудно предположить, что Крутиков мог быть в родственных отношениях с командиром полка Гордовым, похороненным в 1921 году. Но мы проверили. Гордов был круглый сирота. Погиб, очищая Кронштадт от мятежников.

— Значит — связник. Ваше мнение, Семен Максимович?

— Точно связник. Будем ждать, когда появится человек с донесением.

— Оно так,— вздохнул комиссар.— Только время пока на Рендича работает.

ИЗОТОВЫ

В Москву Иван Маркелович прибыл ночью. Пушистый снег неторопливо кружил, медленно покрывал тротуары, ветви деревьев, крыши домов легким искристым покрывалом. «Сыпет, проклятущий»,— ругнулся за спиной Изотова простуженным басом дворник, ворочая деревянной лопатой скребком.

Дежурная машина Наркомата вооружения стояла у входа на вокзал.

Стараясь не бренчать ключами, Изотов открыл входную дверь, разделся в прихожей и, мягко ступая вязаными носками, прошел к себе в кабинет. «Ей и без меня достается,— подумал он о жене,— внуки, кухня. Будить не стану».

Он включил лампу, разложил на столе тетрадки с записями для докладной записки наркому.

Дверь отворилась, и Алена Дмитриевна внесла поднос с дымящимся чаем и бутербродами.

— Что это ты крадучись стал домой из командировки приезжать? — строго спросила Алена, разглядывая мужа.

— Думал тебя не тревожить.

— Я не спала. А твои шаги издалека слышу.

— От Федота и Оленьки писем не было?

— Федот написал коротенькое, на большее, видно, духу по хватило. Переводят его с Дальнего Востока в Белоруссию. Обещал, как устроится на новом месте, забрать детей.

— Ничего, пусть не спешит. Дети пока поживут у нас. Я ему напишу.

— У Оленьки старшенькая болела воспалением легких. Сейчас как будто идет на поправку. Трудно ей… Муж постоянно в море.

— Разве только ей одной трудно. Время нынче суровое. На Карельском перешейке сегодня-завтра бои закончатся. Я сводку читал. Наши войска перешли в наступление.

— Ты хоть бы про Челябинск рассказал.

— Вырос он, Аленушка. На том месте, где был котлован, огромные корпуса. Завод-гигант. Весной Гриша Куропятов обещал приехать. Его в Ленинград посылают на учебу, и он у нас побудет день-другой.

— Постарел он, небось,— вздохнула Алена Дмитриевна.

— Годы только тебя, Алена, красят, а меня с Григорием так отделали, что в зеркало страшно заглядывать. Да, сынок его, Колька, стал доктором наук. Я виделся с ним.

— Сопливый, вечно замурзанный Колька?

— Представь себе. Гордость отечественной металлургии. Он, на Магнитке такие дела заворачивает, что диву даешься. Обещал приехать в Москву.

Иван Маркелович мысленно возвращался к годам, проведенным в Челябинске. Начинали на голом месте, не хватало техники, специалистов, простейших материалов: гвоздей, краски, оконного стекла. До чего же мы были бедные! И гордые. Такую махину отгрохали.

Пять лет пробыл Изотов на партийной работе в Челябинске. Ни одно совещание тогда, ни одна планерка не начинались без подведения итогов по графику строительства тракторного завода.

Есть решение правительства разместить в цехах ЧТЗ производство тяжелых танков «Клим Ворошилов».

Победила самая правильная точка зрения: тяжелое военное снаряжение готовить в кузницах Урала и Сибири. Может быть, Урал со своей мощью и близостью к Магнитке, Кузбассу станет центром танкостроения. Кирилл и его товарищи-танкисты правильную высказывают мысль. Без развитого танкостроения армия не получит современных мощных машин.

А чего греха таить, танковый парк армии устарел. Даже Т-28, который недавно запустили в серию, из-за слабой брони не оправдал тех надежд, что на него возлагали. Он оказался весьма уязвимым.

Известно, что немцы успешно осваивают противотанковые орудия. Действительно, за последние несколько лет в танкостроении взяты очень высокие рубежи. Нарком прав: прозеваем месяц — потеряем год.

И ведь замечательны образцы танков: средний — Т-34, тяжелый — КВ. Средний танк Т-34 показал отличные результаты. Двигаясь по пересеченной местности, он преодолел несколько сот километров и прибыл своим ходом на полигон.

Изотов засмеялся, услышав, как был удивлен и растроган Климент Ефремович Ворошилов, когда ему доложили, что ведущие конструкторы Кировского завода — создатели КВ, молодые инженеры комсомольского возраста.

Изотов знал, что, успешно пройдя государственные испытания, танк КВ решением правительства признан лучшим образцом отечественного противоснарядного бронирования с мощным дизельным мотором. Сейчас несколько танков КВ находятся в районе боевых действий, и Кирилл выехал туда же.

Дайте нам два года, и мы перевооружим армию. Два мирных года.

Он вспомнил, как проездом в Челябинск заехал в Магнитогорск к Николаю Куропятову. Тот ростом и статью — вылитый отец, такой же кряжистый и могучий. «Булат. Наш российский булат,— восторгался саблей профессор.— История отечественной металлургии. И, что удивительно, дядя Ваня, ведь мастер-оружейник, творец этой изумительной стали, понятия о химических процессах не имел. Может, даже и грамоте был не обучен. Скорей всего, что неграмотный. Но какой талант, природная наблюдательность, научная интуиция, если хотите. Посмотрите на рисунок булата, на закалку. Это же гимн уральским волшебникам стали. Разве этой сабле место на ковре в четырех стенах квартиры! Не обижайтесь, дядя Ваня, но я считаю, что сабля, сработанная нашим земляком, достойна украсить Оружейную палату».

Может, и прав Николай. А если так, пусть привезет саблю в Москву и отнесет в Оружейную палату. И Кирилл одобрит такое решение. «Слышишь, Кирилл»,— тихо позвал он брата и долго смотрел в тронутое морозом окно.

РЕНДИЧ

I

В приемнике барахлила настройка, и он, чертыхаясь, гонял по шкале из стороны в сторону светящуюся тоненькую стрелку. Лондон передавал вечерние сообщения. Голос диктора был несколько взволнованным. На волне Москвы звучала опера «Евгений Онегин». Ленского пел Козловский. И Рендич, блаженно зажмурясь, откинулся в кресле.

— Божественная музыка, над тобой не властно время,— прошептал он.— Пройдя через такую мясорубку, через кровь, грязь, стоит подставить всего себя под теплые, тугие струи музыки, забыться, тихо нежиться и медленно плыть куда-то в манящую неизвестность.

Он вспомнил, как слушал эту оперу еще до войны, до того страшного семнадцатого года. Кажется, в тринадцатом году. Он тогда учился на третьем курсе университета. Родной брат матери Густав Эмерих взял два билета в ложу, и они отправились в театр.

Сверкали хрустальные люстры, отливали мерцающим светом бриллианты на кутающихся в меха женщинах.

— Сказочно богатая страна,— шептал дядя Густав, разглядывая в бинокль партер и ложи-бенуар.— Какие дивные камни, а эти роскошные меха? Такое не увидишь в Берлине. Но, увы, эта страна без будущего.

— Почему, дядя Густав?

— Русские ленивы, добродушны, склонны к пьянству,— и, наклонившись к уху племянника, доверительно сообщил: — Царь Николай — запойный пьяница. Только при Екатерине II Россия могла достичь мирового величия. И то потому, что Екатерина была немкой и любила порядок. Будем надеяться, Виктор, что кайзер поможет навести порядок в этом большом и запущенном доме, в Российской империи. Нет, не зря мой отец, а твой дед, открыл магазин в Москве! У него была светлая голова.

— Дядя, не забывай, что в моих жилах течет славянская кровь и Россия — моя родина.

— Глупости, Виктор, ты Эмерих, ты рожден немецкой женщиной. Забудь фамилию Рендич. Тебя воспитала немецкая семья.

Это была правда. Отец Виктора умер от чахотки, когда мальчику шел четвертый год.

Подняли тяжелый, отливающий пурпуром бархатный занавес. Виктор отдался музыке, а дядя Густав еще долго водил биноклем по сторонам, любуясь золотыми и бриллиантовыми украшениями.

А потом, кажется, это было в Татьянин день, дядя Густав познакомил его с Вольфом Редингом, обаятельным, насмешливым, на редкость разносторонне образованным человеком. Вольф служил инженером на одном из русских военных заводов. И лишь спустя несколько месяцев Виктор узнал, что его новый друг кадровый военный разведчик. Виктор был завербован без всяких усилий. Вольф посоветовал ему оставить фамилию Рендич, именно Вольф открыл в нем задатки журналиста и посоветовал после окончания университета получить военное образование. И тот же Вольф окрестил его «Викингом», справедливо полагая, что эта шпионская кличка будет льстить самолюбию изнеженного, хрупкого юноши.

А мысли возвращались к тому дню, когда он буквально чудом спасся, избежав ареста. Нет, сомнений быть не может. Его преследовали чекисты. Почему же он попал на мушку к энкэвэдэшникам? Может, в группе оказался провокатор? Кто? Связник, который забирал из тайника донесения в Центр, знал в лицо только Рендича. Если чекисты взяли связника, что не исключено, то, значит, Митя и Чеплянский вне подозрения. Так как они не знали друг друга, Митя отпадает. Ему верить можно. В нем еще крепко сидит вколоченное в юнкерском училище понятие о чести. Возможно, взяли этого идиота Ронкса? Он на свой страх и риск собирался перейти границу и канул как в воду. Или наследил Чеплянский. Пока все это лишь предположения. Вернется из Ленинграда Ольга, многое станет известным. Только бы ее не засветили. А что если плюнуть на все и удрать отсюда куда-нибудь к морю, затеряться в маленьком южном городке, послать весточку в Центр, попросить разрешения вернуться в Германию. Нервы проклятые расшатались. Пусть чекисты ищут его в Ленинграде, он пока отсидится в Москве. Разведчик всегда должен иметь запасную нору. Об этой квартире ни Ронкс, ни Чеплянский, ни даже Митя ничего не знали. И Рендич похвалил себя за осторожность и предусмотрительность.

Тогда в двадцать нервом году он сумел разыскать в голодной Москве Ольгу — дочь своего приятеля, офицера контрразведки. Неприспособленная к новой жизни, она тихо угасала с голоду в холодной квартире. Рендич, имея на руках документы участника гражданской войны и целую кучу справок о ранениях, сумел устроиться на продскладе. Он явился к ней, как волшебник из сказки. Обогрел, накормил, помог устроиться на работу. Он ничего от нее не требовал взамен, не приставал с ухаживаниями, хотя, если честно признаться, синеглазая, русоволосая Ольга волновала его. Он знал, что достаточно было одного его слова и она станет ему женой. Сам не захотел этого. Жениться, завести детей, означало для него смириться. Признать, что Советская власть — несокрушима. А он не мог смириться с победой тех, кого он сам расстреливал и пытал в подвалах контрразведки.

Он уехал из Москвы, устроился в Ленинграде. В этом был свой резон. В Москве прошла его юность, кто-нибудь из друзей или знакомых тех лет мог опознать его. Иногда он наезжал в Москву, останавливался у Ольги. Это был островок желанного прошлого, где он мог спокойно высказаться, не таиться, не скрываться под осточертевшей личиной совслужащего, которого в учреждении знают как политически зрелого, морально устойчивого.

Рендич был уверен, что Ольга догадывается о его тайной деятельности, но никогда за столько лет знакомства ни о чем не расспрашивала. Иногда он поручал ей небольшие задания: навести справку о нужном человеке, узнать номер телефона предприятия, достать бланк документа. К серьезной работе не привлекал. Теперь и для нее наступила пора ответственных экзаменов, где малейшая ошибка может быть роковой.

Оформив на работе отпуск, Ольга выехала в город Пушкин, где проживала сестра Чеплянского, и осторожно, не привлекая к себе внимания, должна была узнать что-нибудь о судьбе уважаемого Станислава Адамовича. В Ленинграде Ольге предстояло проведать Митю, но в разговор с ним не вступать. И попутно зайти в локомотивное депо, проверить, работает ли на своем месте машинист Крутиков.

Рендич со дня на день мучительно, с замиранием сердца ждал ее телефонного звонка.

Он покрутил рычажок настройки, и стрелка заплясала на слове «Берлин». Всплески военных маршей захлестнули комнату.

Выключив приемник, Рендич прилег на диване отдохнуть.

II

Резкая трель телефонного аппарата подбросила его с дивана. В трубке едва слышался голос Ольги. Она сообщала, что звонит с вокзала. Рендич повесил трубку и посмотрел на часы. Ровно полночь. Он погасил люстру и, включив ночник, направился в кухню. Опрокинув стопку коньяка и закусив кусочком лимона, поправив револьвер за поясом, Рендич надел шубу и вышел на улицу.

Тротуары были пустынны, и он, перейдя улицу, спрятался за газетным киоском. Он страховал себя на случай, если за Ольгой увяжется хвост. Ветер, глухо подвывая, прошелся через переулок, сметая с тротуаров снег.

Наконец на углу остановилось такси. Ольга направилась к дому. Убедившись, что все в порядке, Рендич шагнул за ней следом и через небольшой промежуток времени оказался в квартире.

Ольга повернула к нему покрасневшее от мороза лицо и, медленно снимая с головы платок, сказала:

— Чеплянский погиб.

— Да? Слава богу,— не скрывая чувства, выкрикнул он.— Ты можешь подробно рассказать, что за идиотская привычка тянуть.

— Ты мог бы быть поделикатней,— усмехнулась Ольга.— Я озябла, устала и хочу спать.

— Прости, Оленька, нервы.

Он поцеловал кончики ее пальцев.

— Я все сделала, как ты велел, приехала в Пушкин, разыскала его сестру.

— Ты представилась ей как научный сотрудник из города Пскова.

— Да, только ты не перебивай меня.

— Так, так, продолжай.

— Она оказалась милой такой старушонкой. Мы славно поужинали. Странно, но она даже не интересовалась, кто рекомендовал мне к ней обратиться. Призналась, что пишет книгу о музеях Ленинграда. Спросила меня, замужем ли я. Когда узнала, что я одинокая,— Ольга вздохнула и поправила сбившийся локон,— то заплакала и призналась, что у нее недавно погиб брат. Заблудился в лесу, в нескольких километрах от границы и утонул в болоте. Пограничникам удалось достать его рюкзак с вещами.

— Ты не спросила у нее, обнаружили ли тело?

Ольга кивнула.

— К Надежде Адамовне приезжал офицер-пограничник и следователь из прокуратуры, принесли ей акт судебно-медицинской экспертизы. Да, чуть не забыла, Надежде Адамовне вернули перстень брата.

— Массивный, из старинного серебра с черным камушком, воскликнул он.

— Он самый. Симпатичный такой. Мне его показала Надежда Адамовна. Она собирается весной съездить к брату на могилу. Его похоронили на заставе.

— Ты уточнила, где именно?

— Нет. Я ей тогда сразу бы дала понять, что приехала с, единственной целью выяснить местонахождение ее брата.

— Так,— хрустнул костяшками пальцев Рендич, Крутиков на месте?

— Я заходила в локомотивное депо и на доске приказов прочитала, что машинисту Крутикову объявлена благодарность за хорошее содержание паровоза. Приказ был датирован 14 марта, а сегодня 15.

— Ну и последнее: Митю видела?

— Я заглянула в тир. Митя произвел на меня сильное впечатление. В глазах что-то звероватое и тоскливое. Приятная наружность.

Рендич рассмеялся:

— Смотри, не влюбись.

— Было бы в кого, так влюбилась бы без оглядки. Эх, жизнь постылая,— прошептала Ольга.

— Судьбы свершился приговор,— засмеялся Рендич.

«Итак,— подумал он,— уважаемого Станислава Адамовича нет. И поделом ему, дураку. Ишь ты, бежать вздумал. За границу. Чекисты до ядра организации не добрались. Митя и Крутиков на месте. Вполне возможно, что на меня чекистов навел Чеплянский. Он часто приходил ко мне домой, чего греха таить, я ведь выпивал с ним. В Берлине беспокоятся, почему он замолчал. Это могут расценить как провал, а тогда конец надеждам на безмятежную, сытую старость где-нибудь в чистеньком немецком городке на берегу Рейна. Нет. Он не явится на родину с пустыми руками. Он закончит здесь все свои дела. Теперь есть возможность вплотную заняться саблей, о которой сообщалось в шифровке. Первый визит надо нанести старшему брату… Непонятно, зачем в Берлине нужна эта сабля? Как будто им своих сабель не хватает».

III

Рендич, прежде чем отправиться к Изотову, тщательно проверил легенду. На лацкан пиджака он прикрепил орден Боевого Красного Знамени, который собственноручно снял в 1920 году с попавшего в плен краскома, замученного в контрразведке. Он коротко подстриг отросшие усы и, подумав, надел очки. С годами у него обострилась близорукость, но очки носить постоянно он почему-то не решался, боясь, что это может послужить отличительной приметой.

По новым документам он числился Александром Евгеньевичем Арефьевым, старшим научным сотрудником областного краеведческого музея.

В кладовке он обнаружил палочку из орехового дерева с фигурной ручкой и решил, что сострадание — лучший способ вызвать человека на откровенность, прихватил палочку с собой.

Рендич, уточнив адрес и зная расположение улиц, без особого труда отыскал дом, в котором проживал Изотов. Дверь ему открыл высокий седеющий мужчина в домашней байковой куртке.

— Если не ошибаюсь, Иван Маркелович Изотов,— вежливо осведомился Рендич.

— Да, это я, входите, пожалуйста,— радушно пригласил Изотов.

Рендич вошел. Сняв запотевшие очки и подслеповато щурясь, он быстро и цепко рассмотрел характерные особенности лица Изотова: волевой подбородок, внимательный взгляд.

— Уж не обессудьте, что потревожил. У меня к вам дело.

От Рендича не ускользнуло, что взгляд Изотова чуть задержался на ордене. Изотов предложил Рендичу пройти в кабинет.

Тяжело опираясь на палку, тот проковылял вслед за хозяином.

— Давайте познакомимся,— улыбнулся Рендич.— Я о вас наслышан, вы меня в первый раз видите. Так ведь? Пожалуй, что так,— улыбнулся Изотов.

— Арефьев Александр Евгеньевич, научный сотрудник музея, — представился он и достал документы.— Вот, прошу, ознакомьтесь.

— Ну что вы, товарищ Арефьев,— растерянно произнес Изотов. — А я почему-то сразу решил, что вы или ученый, или писатель. Садитесь, где вам удобно.

— Не удивительно, в наши годы интуиция редко подводит,— сказал Рендич и, усаживаясь в кресло, со стоном вытянул ноги.

— Раненая? — участливо спросил Иван Маркелович. Она,— кивнул Рендич.— К непогоде крутит, хоть на луну вой.

— И где же вас ранило?

— На Востфронте. Под станицей Чугуринской в двадцатом году.

— Я тоже на Востфронте воевал,— сказал Изотов.— В пятой армии.

Вошла темноволосая женщина средних лет, приветливо улыбнулась Рендичу, поставила на стол поднос со стаканами чая, блюдца с бутербродами, печеньем, вареньем.

— Премного благодарю,— поклонился Рендич.

— Моя супруга — Алена Дмитриевна.

Рендич, прихрамывая, подошел к хозяйке и поцеловал ей руку.

— Пейте-ешьте на здоровье,— улыбнулась хозяйка, направляясь к двери.— А то, может, пельмешками по-уральски вас угостить?

— Нет, нет,— воскликнул Рендич,— от пельменей увольте, а чаек с превеликим удовольствием.

«Кажется, цыпленок проклюнулся»,— подумал Рендич, прихлебывая чай и восторгаясь домашним вареньем.

— Я, Иван Маркелович, в Москве проездом. Сам родом из Пскова. Сейчас работаю над книгой о русских оружейниках. Приходится по городам ездить, в музеях, архивах бывать. И вот, находясь в командировке в городе Свердловске, познакомился с одним обаятельным человеком. Разговорились случайно. Он сам из Челябинска. Партийный работник. Когда он узнал, чем я занимаюсь, то посоветовал обратиться к вам. Сказал, что одно время работал с вами в Челябинске. Вы ведь родом из Златоуста, верно?

— Да, коренной златоустовец,— кивнул Изотов.— Простите, Александр Евгеньевич, любопытно, кто же этот человек?

Рендич хлопнул себя по коленкам:

— Вот ведь какая петрушка! — воскликнул он.— Я как услышал про булатную саблю и узнал, что ее хозяин проживает в Москве, даже телефон служебный этого товарища не попросил. Он мне имя, отчество свое назвал, но, знаете, от волнения запамятовал. Высокий, серьезное лицо, улыбка добрая.

— Сережа Востриков,— спросил Изотов,— он инструктором обкома работал, курносый такой?

— С моей близорукостью только к носам приглядываться,— уклонился от прямого ответа Рендич.

— Впрочем, это роли не играет,— согласился Изотов.— Так вас интересует булатная сабля?

— Целый раздел моей книги будет посвящен холодному оружию, в частности, русскому булату. Мне кажется, что проблемы, которых я касаюсь, могут заинтересовать и военных.

— Я считаю, Александр Евгеньевич, работа ваша заслуживает одобрения. Можете рассчитывать на мою помощь. Я понимаю, вам хочется посмотреть саблю. Если время терпит, то через несколько дней она будет в Москве. Привезет ее из Магнитогорска профессор Куропятов — видный специалист отечественной металлургии. Он сын моего фронтового друга.

— А скоро ли профессора надо ждать в Москве? — откликнулся Рендич.

Изотов развернул лежавшую на столе у чернильного прибора телеграмму и прочитал: «Выезжаю 30 марта свердловским поездом».

— С этой саблей у меня, Александр Евгеньевич, очень многое связано в жизни.

Изотов смущенно улыбнулся:

— Решил кое-что записать, пока в памяти хранится. Внуки подрастают, пусть знают всю правду о нас.

IV

Они стояли друг против друга — четырехлетний темноволосый мальчик в синем костюмчике с большим белым галстуком-бабочкой и высокий офицер в полевой гимнастерке защитного цвета с портупеей, двумя георгиевскими крестами и нашивкой за ранение на груди.

— Ты идешь на войну? — серьезно спрашивал мальчик.

— Да, сынок, ты не скучай без меня, слушай маму.

— Когда тебе надоест воевать и ты опять придешь домой, не забудь принести мне саблю, только не такую большую и тяжелую, как твоя, а маленькую, и лошадку маленькую. Хорошо, не забудешь?

— Не забуду, Сашенька.— Он шагнул, чтобы подхватить сына на руки, прижаться к его нежной розовой щечке, но мальчик юркнул в сторону и убежал. Он бросился за ним по темному коридору, повторяя: «Сыночек, Сашеньки, погоди. Ты же упадешь. Не беги на улицу». Звеня шпорами и поддерживая на бегу саблю, он дернул дверь и остановился…

На пороге стоял зарубленный им в двадцатом году в станице Чугуринской подросток-красноармеец в длинной шинели.

— Кто звал меня? Я — Саша.

— Нет, нет, ты мертвый, уйди, уйди, прошу тебя.

Он толкнул красноармейца и полетел в кромешную темноту…

Угрюмов проснулся от собственного крика и, смахнув на пол одеяло, долго шарил по столу, отыскивая папиросы.

Закуривая и чувствуя ноющую боль под левой лопаткой, он подошел к окну и рванул форточку, подставляя разгоряченное сном лицо холодному ветру и редким колючим снежинкам.

В дверь постучали. Он, метнувшись к подушке, выхватил наган и, подойдя к двери, заглянул в щелку замка. Толстая немолодая женщина с сумкой через плечо топталась у дверей. Дмитрий Павлович видел ее несколько раз в своем подъезде. Она разносила телеграммы. Но он никогда их не получал.

— Сейчас оденусь и открою,— крикнул Угрюмов, набрасывая одежду и пряча наган.

— Спят все, как сурки,— сказала, позевывая, женщина, вручая ему телеграмму-молнию.— Вот здесь распишитесь,— буркнула она, подставляя потертую тетрадку и карандаш.

— А руки как дрожат, ой, что с собой мужики делают.

Дмитрий Павлович захлопнул дверь и, включив ночник, прочитал телеграмму. «Поздравляю двадцатилетием победы Красной Армии над Колчаком. Желаю счастья, здоровья! Виктор».

Виктор — подлинное имя Рендича. Угрюмов, пожалуй, единственный из группы «Викинга», кто был осведомлен об этом. Подписывая телеграмму своим именем, Рендич дал ему понять, что он перешел на нелегальное положение и назначал встречу.

Расшифровав телеграмму, Угрюмов прочитал инструкцию «Викинга». Запомнил номер телефона и место встречи. Телеграмму сжег.

«Он меня до самой смерти на привязи будет держать, благодетель», — с горечью думал Угрюмов. А если прикинуть, так он Рендичу многим обязан. Шестнадцать лет связаны одной веревочкой.

До 1935 года они виделись редко. Но где-то в конце года Рендич назначил ему встречу в Летнем саду: «Ну, Митя, пришел наш звездный час,— возбужденно произнес он.— Фатерланд вспомнил о своем сыне и его друзьях. Ты хоть знаешь, что в мире творится? Газеты не читаешь, старый дуралей,— и, светясь радостью, как что-то очень важное сообщил: — Германия поднимается. Единственная в мире сила, которая в состоянии покончить с большевизмом, и я в это верю».

В комнате стало прохладно, и Угрюмов закрыл форточку. «Плохой из меня помощник, Виктор,— прошептал он.— Была когда-то ненависть, были силы, осталась одна усталость».

Дмитрий Павлович порылся в столе, достал старую фотографию и долго всматривался в лицо Лизы и Сашеньки. Так просидел он над дорогой его сердцу реликвией до рассвета.

V

Приехав в Москву, Угрюмов потолкался немного на вокзале. Убедившись, что хвоста нет, позвонил по телефону.

Ответил приятный женский голос.

Угрюмов назвал себя и попросил Ольгу Васильевну.

Женщина назначила ему встречу в Сокольниках, в условленном месте. Несколько часов он прождал, коченея от холода. Март на исходе, и трескучие морозы лютовали вовсю. Отчаявшись уже кого-либо встретить, он побрел, направляясь к выходу из парка, когда его окликнула женщина средних лет в шубке, укутанная в теплый пуховый платок, из-под которого на Дмитрия Павловича пристально смотрели по-молодому ослепительно яркие голубые глаза.

— Озябли, Митенька,— чуть проглатывая окончания слов, произнесла она и тихо добавила: — Я от Виктора, идемте.

Шли долго, и Угрюмов заметил, что Ольга Васильевна чутко посматривает по сторонам, определяя, нет ли слежки. Потом ехали в метро. Угрюмов понял, что его специально водят, чтобы он не запомнил маршрут.

Он усмехнулся. Как это похоже на Виктора, который никому полностью не доверяет.

Наконец они попали в маленький сквозной переулок, и Ольга Васильевна, торопливо проводя его деревянной скрипучей лестницей, открыла дверь.

Угрюмов едва успел раздеться в прихожей, как из-за портьеры выскочил Рендич, схватил его за руку и буквально втащил в комнату.

— Митенька, голубчик, я так истосковался по тебе!

Вид у Виктора был неважный, лицо отсвечивало нездоровой желтизной. Он как-то весь слинял и, кажется, стал чуть меньше ростом.

— Ну, слава богу, ты жив и невредим, слава богу, — повторял Рендич.

И Дмитрию Павловичу почему-то стало жаль его, а может, глядя на постаревшего Рендича, он пожалел заодно и себя.

— Ты прости за то, что заставил тебя ждать на морозе. Оленька проверяла, нет ли за тобой хвоста. Она у нас умничка. Моя давняя и, наверное, последняя любовь. Оленька, золотце, сообрази нам что-нибудь гастрономическое.

Ужимки Виктора и его несколько манерная речь раздражали Угрюмова. «Может, он рехнулся в своей запасной норе»,— подумал Угрюмов, остро ощущая тяжелый запах давно не проветриваемого помещения.

Выпили по стопке коньяка, закусили. Ольга отнесла на кухню грязную посуду.

— Когда Чеплянский позвонил мне, что заметил за собой слежку, я поначалу решил — обычная мания преследования. Ему энкэвэдэшники по ночам снились. А потом увидел: точно, взяли они след. Успел тебя предупредить и чудом ушел. Но рука провидения настигла Чеплянского,— рассмеялся Рендич.— Представляешь, утонул в болоте при попытке перейти границу. Бежать вздумал.

Рендич пристально, не отрываясь, посмотрел в глаза Угрюмову и с грустью произнес:

— Постарели мы, Митя. Тебя по ночам кошмары не мучают?

— Не мучают,— глухо ответил Угрюмов.

— А я, знаешь, хандрю, предчувствую, что ли? Эх, вы кони, мои кони, кони резвые,— Рендич снял со стены гитару и, перебирая струны, тихо запел:

Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви заветная,

Ты для меня одна приветная,

Другой не будет никогда!

Любимый романс Александра Колчака, адмирала и Верховного правителя России.

Рендич усмехнулся.

— Знаешь, от безделья всякая чушь в голову лезет. Ну, будет, пора о деле.

1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА

I

В наушниках пискнуло, и голос диктора объявил: «Итак, говорит фюрер. Мир затаил дыхание». Эфир заполнили крики: «Хох, хайль Гитлер», рукоплескания.

Шум и выкрики смолкли, и скрипучий голос отчетливо раздался в наушниках. Адольф Гитлер говорил о том, что поляки издавна чинили немцам обиды, попытки установить с ними добрососедские отношения оказались безуспешными и что он, фюрер и рейхсканцлер, который несет ответственность перед богом за судьбу германской нации, вынужден принять решительные меры, чтобы наказать Польшу и оградить Германию.

Истерично взвизгивая, Гитлер орал в микрофон, что для блага родины он готов идти воевать простым солдатом, и, трагически понизив голос, сообщил, что если вдруг он погибнет, то пусть Геринг его заменит.

Крики и ругань в адрес поляков и рев «Хайль Гитлер» сотрясали наушники.

Штифке выключил радиостанцию и, открыв дверь бронетранспортера, спрыгнул на траву.

Вот и наступил момент, о котором говорил Гейнц Гудериан:

«Один месяц войны вполне может заменить годы учений и тренировок». Гейнц, как всегда, прав. Солдат, не понюхавший пороха и крови на войне — остается в душе резервистом. Теперь генерал-лейтенант Гудериан уже не сетует, что его идеи не находят применения. Он — командир танкового корпуса, обласкан вниманием фюрера… Удобная танкистская куртка не стесняла движений, и Штифке погладил плечо мундира, прикрытое курткой. Погоны полковника! — мог ли он об этом мечтать десять лет назад?

Конрад шел меж выстроенных рядами танков и бронетранспортеров своей бригады, и танкисты, завидев командира, вскакивали по стойке смирно.

На исходе последние сутки до начала вторжения в пределы Польши, утром в штабе корпуса генерал-лейтенант Гудериан на совещании командиров танковых и механизированных бригад назвал день и час: 1 сентября 4 часа 45 минут.

Бригада Штифке, выдвинутая на направление главного удара, по замыслу командира корпуса должна была стремительным броском, двигаясь через оборону противника в Тухельской пустоши, перейти Вислу и обойти Варшаву с востока. Проходит еще несколько томительных часов ожидания

В расположение бригады прибыли офицеры связи из авиационной группы прикрытия и пехотной дивизии.

Экипажи танков заняли свои места.

— А поляки не пронюхали, что мы торчим у них под боком? — спросил водитель командирского бронетранспортера фельдфебель Нуш.

— Помолчи, Герман,— поморщился занятый своими мыслями Штифке.

Нуш призван в армию из Саксонии. Вынужденное безделье угнетало его крестьянскую натуру. Он вздохнул и доверительно сообщил:

— Завтра у моей Хильды день рождения. Дома набьют фаршем колбасы, наварят пива. Вы любите домашнюю колбасу, господин полковник?

— Закрой фонтан, Герман,— рявкнул полковник.

Фельдфебель обиженно засопел и показал кукиш ухмыляющемуся радисту-ефрейтору Штуммелю.

Надсадный рев авиационных моторов волнами прокатился над застывшими в темноте ночи боевыми машинами. Сотни «мессершмиттов», «юнкерсов», «дорнье» спешили, чтобы успеть нанести сокрушительный бомбовый удар по территории Польши.

— Внимание, танки. Готовность номер один! — скомандовал Штифке.

4 часа 45 минут.

Солнечные лучи пробегали по броне танков. Теплое сентябрьское утро.

В наушниках радиосвязи прозвучал напряженный, чуть сиплый от волнения голос генерал-лейтенанта Гудериана: «Танки, вперед!»

II

Триста танков бригады полковника Штифке с ходу вступили в бой. Полетел в сторону сбитый шлагбаум и пограничный столб с прибитой табличкой «Польша».

Одиночный польский пулемет захлебнулся, подавленный огнем немецких танков.

Танки вырывались на оперативный простор. Справа шел бой. Это сражались окруженные польские пограничники.

Танкистам Штифке некогда с ними возиться. Пограничников уничтожат соседи из механизированной бригады.

Пыль и пот застилают глаза фельдфебелю Нушу, и он тихонько ругается, стараясь не пропустить ухабы.

Возле одного из поселков, прячась за заборами домов, польские пехотинцы обстреливают бронетранспортер, оторвавшийся от боевых порядков бригады.

Ранен ефрейтор Штуммель. Пулей оцарапало щеку, и он, зажимая ладонью кровь, испуганно улыбается.

Адъютант полковника перевязывает радиста. Штифке кричит в радиотелефон: «Носорог-5. Носорог-5. Я — Носорог-1, Квадрат — 20. Огонь!»

«Носорог-5» — позывной обер-лейтенанта Кинцеля. Его танковый батальон замедляет ход и, развернув башни, стреляет по заборам и домам.

Через несколько минут на месте поселка остается дымящаяся груда развалин.

Танкисты Штифке идут вперед. Полковник разглядывает полевую карту, пока все идет нормально. Направление главного удара выбрано блестяще. Темп марша достаточно высокий. Указательный палец Штифке ползет к кружочку «Варшава» и замирает на некотором удалении от кружочка.

В трубке радиотелефона слышны звуки разрывов, команд, ругань, и голос командира боевого охранения сообщает, что на подступах к мосту обнаружена артиллерийская батарея и подбит танк фельдфебеля Мунца.

Первый серьезный очаг сопротивления.

Танковые батальоны, двигаясь широким клином, стараются взять польскую батарею в клещи.

Офицеры связи вызывают авиацию, и два «Мессершмитта 109» кружат над батареей, поливая ее огнем из пушек и пулеметов.

Замолкает одно орудие, второе. Батальон обер-лейтенанта Кинцеля устремился к мосту.

Нуш подогнал бронетранспортер к разбитому немецкому танку. Рядом лежали трупы танкистов в обгорелых комбинезонах.

Штифке осторожно коснулся обожженной взрывом башни. На пальцах остается черный, жирный нагар.

И десяти метрах от него плещется Висла. Мост в руках немцев. И до подхода главных сил его надо удержать.

Автоматчики из роты сопровождения подвели к полковнику пленного польского поручика. Мундир поручика изорван, губы разбиты в кровь, простреленная правая рука безжизненно повисла. Поляк красив. Гордо вскинутая голова, белокурые вьющиеся волосы, темно-серые большие глаза. И удивительно похож на обер-лейтенанта. Если одеть пленного поручика в мундир немецкого танкиста, получится вылитый Кинцель.

А вот и сам обер-лейтенант. Подошел, козырнул полковнику, уставился на пленного и оторопел, пораженный таким сходством. Некоторое время обер-лейтенант переминался с ноги на ногу и, ничего не придумав, решил исправить ошибку природы и восстановить приоритет арийско-нордической расы. Он подскочил к пленному и ударом кулака сбил его с ног. Поляк нашел в себе силы встать, опираясь о землю здоровой рукой.

Но обер-лейтенант с остервенением пинал поручика ботинком, не позволяя ему подняться. Автоматчики улыбались, наблюдая, как резвится их командир батальона. Штифке хотел прекратить эту дурацкую, по его мнению, игру, затеянную Кинцелем.

Но поляк опередил полковника: с нескрываемой гримасой презрения на залитом кровью и слезами лице, он звонко выкрикнул:

— Швабы — свиньи, свиньи, свиньи…

Штифке отвернулся и направился встречать командира корпуса. За спиной коротко пророкотали автоматы.

И вновь бригада Штифке неудержимо движется вперед. Скоро Варшава.

— Поесть бы супу с клецками, горяченького,— бурчит Нуш.— От сухого пайка у меня рези в желудке.

— Кончится кампания, и ты так отощаешь, что толстуха Хильда тебя не пустит домой,— пошутил ефрейтор Штуммель.

— Заткнись, заморыш,— прошипел Нуш, сдув струйки пота, скользившие по губам.

В нескольких километрах от Варшавы полк гусар в парадной форме атаковал в конном строю батальон Кинцеля.

Потрясенный беспримерной дерзостью и бесполезностью этой атаки, Штифке, затаив дыхание, наблюдал в бинокль, как гибнут под пулеметным огнем и гусеницами танков отчаянные всадники.

В наушниках, захлебываясь от смеха, обер-лейтенант открытым текстом докладывал ему: «Господин полковник! Потеха. Пшеки свихнулись и пытаются меня перерубить вместе с танком». «Дави их, Ганс, дави»,— в возбуждении кричал он своему механику-водителю.

Штифке опустил бинокль и выключил радиотелефон.

А к Варшаве, участь которой была решена, со всех сторон двигались бронированные колонны вермахта.

ХОД КОНЕМ

I

— Пора, други мои, на боковую,— зевая и потягиваясь, сказал Рендич. — Денек завтра предстоит веселенький. Митенька, я постелила вам на диване. Спокойной ночи.

— Да, да благодарю, спокойной ночи,— кивнул Угрюмов.

Не отрываясь, он читал рукопись Изотова, крутил пальмами потухшую папиросу, не замечая, что рассыпает по столу крошки табака.

Ольга улыбнулась, ожидая, что он обернется в ее сторону. Но он не обернулся, и Ольга, вздохнув, направилась в спальную.

— Неплохо и дальше поиграть в кошки-мышки с Иваном Маркеловичем, ближе познакомиться с его братцем комдивом РККА, но неожиданно изменилась ситуация,— рассуждал Рендич, ворочаясь на раскладушке и поправляя сползавшее на пол одеяло.— О, ситуация — капризная дама. Она не любит медлительных и мстит им жестоко… Из Оружейной палаты, куда Изотов хочет поместить булатную саблю, нам ее, Митя, ни за какие коврижки не добыть. Ты, полуночник, спать думаешь? — недовольным голосом буркнул он.

Угрюмов встал, выключил свет.

— Спи. Я на кухне посижу.

За окном робкие проблески рассвета вспугнули ночь. В приоткрытую дверь доносилось похрапывание Рендича. Дмитрий Павлович курил, думал, вспоминал. Его судьба и судьбы других людей перехлестнулись, как стальные нити жесткого троса. Он окунулся в прошлое, словно в холодный омут, и, выскочив на берег, мчался, содрогаясь от озноба, подальше от этого страшного места.

Все довелось ему испытать в том прошлом: радость побед и стыд поражений, страх погони, ужас смерти. Он убивал, и его пытались убить. С такими, как Изотов, он встречался в бою, лицом к лицу. Сегодня ему предстояло действовать в иной роли, придуманной и подготовленной Рендичем.

Бывший кавалергард русской армии должен был на время стать квартирным вором.

II

Угрюмов, спрятавшись за деревом, наблюдал за окном квартиры Изотова, откуда Виктор должен был ему подать условный сигнал: выбросить в форточку пустую папиросную коробку. В нескольких метрах от дома стоял автомобиль. Возле него Ольга.

Вечерело. В окнах домов зажигался свет.

Смятая папиросная коробка приземлилась недалеко от Угрюмова. Он поглубже надвинул форменную фуражку техника Мосэлектро, поправил брезентовую сумку с инструментами и шагнул в темноту подъезда.

Дверь ему открыла женщина в переднике.

— Проверка электросчетчика,— провозгласил Угрюмов и вытащил из сумки отвертку.

— А у нас уже в прошлом месяце проверяли показания счетчика.

— То эксплуатационники, а мы ремонтная служба, — возразил он. — Табуретка или стул в этом доме есть?

— Пожалуйста, сейчас принесу.

Угрюмов, прислушиваясь к голосам, доносившимся в прихожую из открытой двери гостиной, встал на табурет и выкрутил электропробку.

— Ой, свет погас,— воскликнула женщина.

— Алена, что случилось,— послышался недовольный мужской голос.

— Обрежем свет, будете тогда сидеть в темноте,— громко сказал Угрюмов.— Ведь не велено самодельные пробки ставить, так нет же, ухитряются некоторые несознательные элементы.

— Товарищ дорогой, виноват, штраф заплачу, а пробку вставьте на место. Гости у меня,— оправдывался Изотов.

К голосу хозяина квартиры присоединились еще несколько мужских голосов с просьбой вкрутить пробку. Только сейчас Дмитрий Павлович до конца понял дьявольский замысел Рендича. Пока хозяин и гости вышли в прихожую, чтобы выяснить, почему погас свет, Виктор, оставшись в кабинете, выбросит саблю в форточку. Ольга подберет ее и отнесет в машину.

— Ладно, чтоб в первый и последний раз самоделки ставили,— бормотал Угрюмов, ввинчивая в патрон счетчика пробку.

Вспыхнула лампочка в прихожей.

— Спасибо, товарищ,— улыбнулся Изотов.

Из-за его спины выглядывал военный с ромбами комдива и высоченный мужчина в темно-синем костюме.

«Узнают или нет» — с опаской подумал Угрюмов и, стараясь не встречаться взглядом с Изотовым-старшим, медленно пятился к дверям.

В прихожей появился Рендич. Иван Маркелович помог ему надеть шубу.

— Приезжай в Москву, Александр Евгеньевич. Будем рады.

— Непременно приеду. До свидания.

Рендич обменялся рукопожатиями с хозяином, комдивом и незнакомым Угрюмову мужчиной в темно-синем костюме. Угрюмов пропустил Рендича вперед и захлопнул за собой дверь.

— Быстро в машину,— выдохнул Рендич и бросился вниз по лестнице.

Они выскочили из подъезда, а следом уже бежали по ступенькам Кирилл и Николай Куропятов.

— Подождите, Александр Евгеньевич,— послышалось за спиной.

— О, черт, — ругнулся Рендич, поскользнувшись и выронив палку.

Угрюмов поддержал его, и они подскочили к машине.

Взревев двигателем, «эмка» рванулась с места.

— Где сабля? — отрывисто спросил у Ольги Рендич, выруливая на проезжую часть улицы.

— У Мити под ногами.

Угрюмов, сидевший на заднем сиденье, нащупал рукой холодные скользкие ножны.

— Ах, зачем эта ночь так была коротка…— высвистывал Рендич, нажимая на педаль газа.

Машину остановили за несколько кварталов от дома.

Войдя в квартиру, он хлопнул себя по бокам:

— Ольга, принеси широкий кусок ткани. Желательно темного цвета,— попросил Рендич. Он достал из кладовки запыленную коробку, вынул оттуда плоскую, величиной с портсигар фотокамеру.

Вынув саблю из ножен, Рендич положил ее на кусок черного сатина, расстеленного на столе, и несколько раз нажал на спусковой механизм фотокамеры.

— Отправляйся в Питер,— приказал он Угрюмову.— Спрячешь саблю в нашем старом тайнике. Когда понадобится, привезешь ее мне. Навестишь радиста, передашь ему шифровку в Центр, предупредишь связника об опасности.

Он помолчал и добавил:

— Береги себя, Митя. Помни, нам надо в любом случае выиграть время и выжить.

III

На запрос Алябьева пришел ответ из Омска. По данным допросов бывших офицеров контрразведки при штабе адмирала Колчака выяснилось, что штабс-капитан Рендич родом из Москвы. В 1914 году закончил юридический факультет Московского университета.

— Немедленно поезжай в Москву,— сказал Алябьев Косте Локтеву.— Обратишься к нашим товарищам. Они помогут установить, кто из выпускников четырнадцатого года в настоящее время находится в городе. Встретишься с Изотовым. Запиши его адрес. Узнай, у него ли в настоящее время хранится булатная сабля, или у его брата комдива. Тот, кстати, тоже проживает, в Москве. Проинструктируешь их, как надо действовать, если Рендич в поисках сабли начнет завязывать знакомство. Обрисуешь его внешность.

— В семнадцатом познакомился я, Костя, с одним фронтовиком. Звали его Иван и родом он был из Златоуста,— задумчиво продолжил Алябьев.— Вместе Зимний штурмовали. Кто знает, может, Иван Маркелович Изотов и есть тот самый Ваня? Помнится, чуть прихрамывал фронтовик на правую ногу, а над переносицей шрам приметный.

На квартире у Изотова Костя застал сотрудников МУРа. Рендич исчез, обронив у подъезда единственную, но весомую улику — палку с фигурной ручкой, на которой сохранились отпечатки его пальцев.

ДМИТРИЙ УГРЮМОВ

I

Поезд «Красная стрела» прибыл в Ленинград рано утром. Дмитрий Павлович с узким свертком в руках, не заходя домой, отправился в тир,

Парк в этот час был почти безлюдным. Он поздоровался с дворничихой тетей Машей, сметавшей остатки рыхлого подтаявшего снега с асфальтовых дорожек.

— Весной пахнет, благодать,— улыбнулась она Угрюмову.

— Не спится, поди, что в такую рань на работу пришел.

— Не спится,— уклончиво ответил Угрюмов и отправился к павильону, над которым висела вывеска с крупными буквами: «Стрелковый тир».

Весну принес ветер с Балтики. От его влажного, теплого дыхания чуть покалывало в груди и хотелось, ни о чем не думая, идти по мокрым дорожкам парка, наблюдая, как тянется в рост молодая трава и наливаются соком ветви деревьев, от которых приятно пахло мочеными яблоками и терпкой корой.

В павильоне он заперся, развернул сверток и достал саблю.

— Здравствуй, землячка. Вот и встретились,— тихо рассмеялся Угрюмов и, сжав мертвой хваткой рукоять, резко взмахнул клинком над головой. Тонкий, мелодичный перезвон всколыхнул тишину.

Он остановился, как вкопанный, то ли почудилось, то ли наяву послышался голос старика Тимохи, спасшего ему жизнь в восемнадцатом году: «Сабля-то русская, зачем же такую диковинку в чужие руки отдавать». Он зло усмехнулся, представив лицо Рендича, когда тот узнает, что сабля для него и для его хозяев бесследно исчезла.

Угрюмов еще не знал, что будет дальше делать с этой саблей, но чувствовал, от своего решения не отступит.

«Все, Виктор, я отстрелялся,— подумал он.— Шифровку я передам и связника предупрежу. Раз обещал, значит, выполню, и баста. Жди сам своих немцев. А только зря надеешься, что они русских осилят. Пусть я останусь здесь чужим, меченым, но к твоим хозяевам на поклон не пойду. Плохо ты о нас думаешь, Виктор. Потому что со своей колокольни на мир смотришь, а она у тебя не такая уж высокая. Так-то, Виктор».

Отодрав доску пола, Угрюмов разрыхлил землю, уложил в нишу саблю, присыпал ее опилками и поставил доску на место.

II

— Звонили из Москвы. Высокое начальство торопит с розыском Рендича. К нам в помощь направляют оперативную группу,— сообщил Алябьеву комиссар.

— Не думаю, что это ускорит розыск.

— Что, профессиональная гордость задета? — усмехнулся комиссар.

— Почему. Задача-то у нас у всех одна, и в принципе неважно, кто его обезвредит — москвичи или ленинградцы.

— Я придерживаюсь того же мнения, Семен Максимович. Давай уточним обстановку. Где сейчас может находиться Рендич?

— Скорее всего, в Москве. Там у него надежная конспиративная квартира.

— Почему же он не продолжал знакомство с Изотовым, а пошел на кражу и, тем самым, в какой-то степени рассекретил себя?

— Это был вынужденный ход. Изотов решил отдать саблю в Оружейную палату. Естественно, что похитить ее оттуда для Рендича не представлялось» возможным.

— Что же Рендич предпримет? Заляжет на дно, будет искать каналы, чтобы отправить саблю по назначению, или попытается уйти за кордон? — спросил комиссар.

— Но он еще должен предупредить связника. Крутиков уже в третий раз посещает кладбище. Кроме того, последний радиоперехват шифровки «Викинга» позволяет судить о том, что его группа активизировалась. Он поверил в гибель Чеплянского. Я беседовал с Надеждой Адамовной. Она долгое время проработала в Эрмитаже. Недавно ее посетила одна особа, которая представилась сотрудницей музея из Пскова, но, как выяснилось позже, в краеведческом музее Пскова такая не значится.

— Чем порадуют дешифровальщики?

— Пока безрезультатно, товарищ комиссар. Почерк радиста тот же, но шифр очень сложный.

III

В один из апрельских дней к ленинградскому военному кладбищу подошел высокий темноволосый мужчина средних лет с чемоданчиком. Он неторопливо проследовал меж рядов красных пирамидок, отчетливо выделявшихся на фоне густо-зеленой травы. Мужчина остановился возле гранитного памятника в самом углу кладбища, раскрыл чемоданчик, положил три алые гвоздики на мраморную плиту и направился к выходу.

Угрюмова арестовали на вокзале. Заметив, что за тиром установлено наблюдение, он решил покинуть город. Дмитрий Павлович скрылся через запасную дверь тира, заскочил к себе на квартиру. Взял деньги, наган и фотографию. Справедливо полагая, что за саблей он может явиться позже, Угрюмов отправился на вокзал. Он не знал куда ему ехать. «Может, просто показалось,— успокаивал он себя,— а если действительно следят, значит это судьба. Видно, на роду мне написано от рук чекистов помереть».

Алябьев внимательно рассматривал обнаруженные при задержании предметы: наган, овальную пожелтевшую фотографию, наклеенную на плотный картон. Перелистал документы.

— Что же вы, Сидоркин, не имеете разрешения на хранение огнестрельного оружия, а таскаете с собой наган?

— Остался с гражданской войны,— чуть осипшим от волнения голосом произнес задержанный.

— Давайте начнем наше знакомство с того, что вы назовете свою подлинную фамилию,— произнес Алябьев.— Думаю, что для подтверждения личности Лжесидоркина приглашать уроженцев из села, где родился и проживал настоящий хозяин документов, мы не будем?

— Ваша взяла,— усмехнулся задержанный.— Я — Чекмарев Сергей Иванович. Бывший поручик,

— Мы сняты на этой фотографии?

— Так точно.

— Документы Сидоркина, надо полагать, вы позаимствовали у красноармейца, убитого в бою?

— Все равно не поверите!

— Смотря чему. Но предупреждаю — я привык верить правде! А вы ее упорно избегаете. Боитесь как будто.

— Ничего я не боюсь,— вспылил Угрюмов,— ну был поручиком, воевал, заблуждался, решил покончить с прошлым и начать новую жизнь.

— Я чувствую, Сидоркин-Чекмарев, мы с вами до рассвета засидимся, выявляя истину. А Гаврин Филлип Тихонович, давнишний ваш знакомый, убеждал нас, что вы человек решительный и прямой.

— И до Фильки добрались. Сноровисто работаете, ничего не скажешь. Да. Я — Угрюмов Дмитрий Павлович, подполковник. Воевал против Советов, в чем признаюсь и не раскаиваюсь. Все. Точка.

— Точку еще рано ставить, Дмитрий Павлович. Где Рендич?

— Не знаю, кто такой, и знать не желаю.

— Предположим. И с Туровским вы не знакомы?

— Нет, впервые слышу эту фамилию.

— Задержанный нами Чеплянский утверждает, что видел вас вместе. Я сейчас приглашу Чеплянского?

Заметив удивленное лицо Угрюмова, Алябьев улыбнулся:

— Рендич вас неточно информировал. Станислав Адамович находится у нас. Хотите убедиться?

— Не стоит. Я действительно знаю Рендича-Туровского. Более того, он мой фронтовой товарищ. Больше я ничего не скажу, хоть изжарьте на сковородке.

— Объясните, что вы делали на военном кладбище?

— Скорбел о покойниках.

— Но это не помешало вам предупредить связника об опасности.

Угрюмов отвернулся, чувствуя острое покалывание под левой лопаткой и стараясь не показать нахлынувшей слабости, прикусил губы до крови.

— Зря вы со мной возитесь,— прошептал он.— Шлепните, и делу конец.

— Скажите, Угрюмов, на фотографии рядом с вами жена и сын?

Дмитрий Павлович кивнул.

— Где они теперь?

— Жена умерла, а сын, в лучшем случае, попал в детдом.

— И вы не пытались его разыскать?

— Бесполезно. Сами знаете почему.

— Не понял! — удивился Алябьев.

— А что тут понимать. Разве в девятнадцатом, когда Юденич напирал, чекисты детей-сирот по городу не собирали?

— Было такое,— согласился Алябьев.— Советское государство взяло на себя заботу о детях-сиротах, отцы которых погибли или сражались на фронтах гражданской войны, а матери умерли.

— А детей офицеров, врагов Советской власти,— в сильном возбуждении выкрикнул Угрюмов,— их тоже Советское государство приголубило?

— Конечно. Дети — есть дети. Но к чему вы клоните?

— А к тому, что детям офицеров поменяли фамилии, чтобы их ничего не связывало больше с белогвардейцами.

— Что за чушь? Вы отдаете себе отчет в том, что говорите,— с возмущением сказал Алябьев.— Я был в это время в Питере и знаю, мы делали все возможное, чтобы дети не погибли от голода и холода. Большевики с детьми врагов не воюют. Пора бы это запомнить. Имя, год рождения вашего сына,— отрывисто спросил Алябьев.

— Александр Угрюмов, 1912 года рождения.

— Вот недобиток белогвардейский,— произнес Костя Локтев, когда Угрюмова отвели в камеру-одиночку.— С форсом держится.

— А ты хотел, чтоб он, как Чеплянский, вымаливал прощение? Этот другой породы. Сдается мне, с ним кто-то зло обошелся. Попробуем найти его сына.

Трое суток чекисты искали сына Угрюмова, опрашивали десятки людей, знакомились с документами из архива, учреждений и детских домов. Трое бессонных суток длился этот розыск, на который в иной обстановке ушло бы не менее чем три месяца.

IV

Разговор со следователем взволновал Угрюмова и заставил усомниться в том, что для него годами было абсолютной истиной: в достоверности сообщения Рендича, выяснявшего местонахождение Саши.

А может, тогда, в двадцать четвертом году, Рендич что-то напутал. Надо было самому все проверить и ни на кого не надеяться.

Прошло несколько дней, долгих как месяцы. В камере-одиночке было тоскливо и тихо, как в склепе.

Звякнули ключи, громыхнул засов.

— Угрюмов, на выход,— раздался голос надзирателя.

Молоденький красноармеец с петлицами войск НКВД на длинной не по росту шинели повел Дмитрия Павловича узкими коридорами. Он доставил заключенного в кабинет к Алябьеву.

— Давайте вместе восстановим ход событий,— начал Алябьев.— Итак, вы прибыли в Ленинград осенью двадцать четвертого года?

— Слушайте,— устало махнул рукой Угрюмов.— Что вы, ей-богу, воду в ступе толчете. Нам не о чем и не о ком говорить.

— Ошибаетесь! Нам есть о ком говорить. Например, об Александре Дмитриевиче Угрюмове. У меня на столе собраны материалы и документы. Они помогут проследить жизненный путь вашего сына. Начнем по порядку. В девятнадцатом после смерти матери семилетний Саша попал в детдом, на Выборгской стороне, о чем имеется запись в книге регистрации. Нам удалось установить, что в 1921 году Сашу из детдома забрал известный музыкант и педагог Фанштейн Илья Борисович, в семье которого мальчик воспитывался до поступления в Московскую консерваторию. У Саши оказались незаурядные музыкальные способности. Обратите внимание на фотографии из семейного альбома Ильи Борисовича. Александр Угрюмов — студент консерватории. Он же за концертным роялем. Вот вырезки, из газет, афиши концертов пианиста Александра Угрюмова. В этой газете интервью с пианистом Угрюмовым, артистом Московской филармонии. Отвечая на вопросы журналиста, он указывает, что его отец погиб в гражданскую войну.

— Я могу прочитать это интервью и посмотреть фотографии, сдавленным голосом произнес Угрюмов.

— Да, конечно.

Сомнения начисто отпали. На всех фотографиях было одно и то же лицо. Оно взрослело. В нем просматривались знакомые и незнакомые черточки. Но это было лицо его сына.

— Улыбка Лизина, а глаза мои, подбородок тоже мой,— бормотал едва слышно Дмитрий Павлович.

— Вернемся к осени двадцать четвертого,— сказал Алябьев.— Вы приехали в Ленинград, чтобы повидать семью, не так ли?

Угрюмов неохотно отложил фотографии в сторону и утвердительно кивнул.

— Убедившись, что жена умерла, а сын исчез, вы обратились к человеку, которого знали и, более того, которому доверяли. Он же обманул вас, утверждая, что Саша исчез бесследно. Этот человек, впрочем, не будем называть его человеком, назовем «некто знакомый», он понимал, что, встретив сына, вы бы начали новую жизнь. А «некоему знакомому» нужен был помощник, он нуждался в безотказном исполнителе. И тогда он без сожаления перечеркнул вашу судьбу.

«Виктор, зачем ты это сделал? Ведь твоя жизнь в моих руках…»

Угрюмов воочию увидел издерганное бессонницей лицо Рендича, услышал его вкрадчивый голос: «Вспомни, Митя, это очень важно… Полковник Бекетов, командир одиннадцатой егерской дивизии, с которым ты был дружен, имел дочь?

— Да.

— Ее звали Ирина, и проживала она в Иркутске у тетки?

— Почему тебя интересуют дела давно минувших дней. Дочь Бекетова. Не понимаю.

— Видишь ли, Митя, в анкете она указала, что ее отец погиб на русско-германском фронте.

— Ну, она могла не знать, что он воевал в армии Колчака. Да в чем дело, ты окончательно меня запутал?

— В Москве я время зря не тратил и кое-что выяснил. Оказывается, один из видных красных командиров женат на дочери покойного Бекетова. Мы выйдем на дочь полковника и передадим ей весточку от отца (убедим, что он жив-здоров). А чуть позже представим ее мужу неоспоримые факты, что его жена активно сотрудничает со своим отцом — резидентом германской разведки.

— Виктор, как ты можешь марать имя полковника? Пойми, он же был мой фронтовой друг.

— Не бойся, не стану я губить судьбу дочери твоего друга. Ее муж в доверительной беседе ответит на ряд вопросов. Мертвый Бекетов поможет нам живым».

«Все, Виктор, это — конец! Не воскресить тебе полковника Бекетова. Поздно».

— Арестуйте Рендича,— нарушил затянувшееся молчание Угрюмов.— Я знаю, где его явка.

Он читал цветную афишу. Алябьев разрешил ему взять ее в камеру.

Концертная программа пианиста Александра Угрюмова:

«Увертюра к опере Моцарта «Волшебная флейта».

Шопен: 12 этюдов. Гендель, Брамс, Вивальди, Чайковский».

Пока он воевал против Советской власти и долгие годы пакостил ей, совершенно незнакомые, чужие люди спасали Сашу от холода и голода, воспитывали, растили его, Боже праведный!

Угрюмов застонал. Почему так раскалывается и гудит голова, как будто по ней стучат колотушками. Он закрыл лицо руками, покачивая головой из стороны в сторону. Вдруг ему показалось, что он не один в камере. Дмитрий Павлович медленно повернулся и, вздрагивая, забился в угол. В двух шагах от него стоял зарубленный им красноармеец. «Ты пришел за мной,— захрипел Угрюмов.— Погоди, уйдем вместе».

Он кинулся к двери, но резкая, сверлящая боль под левой лопаткой отбросила его на середину камеры, и, жадно хватив воздух широко раскрытым ртом, Угрюмов повалился на пол.

ТАНКИ ВО ФРАНЦИИ

I

Полковник Штифке догнал свою дивизию на марше. Танки двигались в ночи, как стадо слонов, неторопливо и уверенно. Точно так же, как в польской кампании, танковые и моторизованные соединения первыми наносили внезапный удар.

Конрад представил, как в этот ночной час сладко нежатся в своих комфортабельных казематах защитники линии Мажино — этого железобетонного чуда, призванного надежно оградить Францию от немецкого вторжения.

Он усмехнулся, подумав, что пробуждение французских солдат и офицеров будет паническим.

10 мая 1940 года. 5 часов 35 минут. С высоты птичьего полета пять танковых корпусов, подтянувшихся к границам Бельгии и Голландии, напоминали пять гигантских серо-зеленых удавов.

Вторжение началось стремительной атакой передовых эшелонов. Пассивная оборона англо-французской и союзных голландской и бельгийской армий столкнулась с активным немецким наступательным прорывом.

Для союзного командования такие привычные военные понятия, термины, как тыл или передняя линия фронта, смешались и перестали существовать. В тылу на всех важных дорогах неожиданно оказывались немецкие танки. Они рассекали коммуникации французских войск, вызывали панику. Они заполнили железным лязгом, ревом моторов, грохотом орудий всю территорию Франции. И не было спасения от этих взбесившихся стальных зверей, топтавших виноградники и оставивших на залитой солнцем земле Франции глубокие рваные борозды от гусениц. Через пятнадцать дней французская армия, парализованная страхом, не имевшая волевых военных руководителей, капитулировала.

II

Париж запрудили толпы немецких солдат. Они исцарапали подковками сапог набережную Сены. Горланя и задевая цветочниц, бравые вояки рейха шатались по Елисейским полям, бросали окурки сигарет в Сену и фотографировались в одиночку и группами у подножия Эйфелевой башни. В эти майские дни в Париже преобладал серо-зеленый, мышино-лягушиного оттенка цвет немецких мундиров.

Солнце искрилось на свинцовых водостоках собора Парижской богоматери, лукавыми зайчиками играло на лицах химер на фронтоне здания, отражалось в фужерах с французским шампанским, которое смаковали победители.

— Парадоксы времени,— улыбнулся Гудериан, отпив глоток шампанского.— Двадцать два года ждали, а за полтора месяца поставили Францию на колени.

— Да, но победа оказалась неполной,— сказал Штифке.— Под Дюнкерком англичанам дали возможность ретироваться.

— Эту мысль подбросил фюреру генерал-лейтенант Йодль, его личный военный советник. Тут пахнет большой политикой. Фюрер, дав англичанам возможность уйти запасным путем, хочет их склонить к сотрудничеству с нами. 0н, оказывается, суеверный, наш обожаемый фюрер, и не хочет повторить ошибок сумасбродного похода Наполеона в Россию, когда у того за спиной оставалась враждебная Англия. Надеюсь, ты уловил, Кони, нить моих рассуждений?

— Но у нас с русскими договор о ненападении?

— Значит, мы найдем вескую причину, чтобы его нарушить, засмеялся Гудериан. — Россия остается врагом номер один, и об этом не следует забывать. Кончатся празднества по случаю нашей победы, и займемся основательной подготовкой.

Поддерживая неплохие отношения с офицерами оперативного управления генштаба, Гудериан был в курсе стратегических замыслов фюрера.

Вскоре под предлогом рассредоточения армейских частей ряд штабов группы армий и корпусов стали дислоцироваться в Познани. Из Франции многие дивизии скрытно отправлялись к государственной границе СССР.

В Берлине с большой торжественностью прошли празднества по случаю победы над Францией.

Большая группа командующих армиями из рук фюрера получила фельдмаршальские жезлы. Никогда за всю историю германских вооруженных сил не было такого массового производства в фельдмаршалы, как в дни третьего рейха. Многим старшим войсковым и штаб-офицерам присвоили генеральский чин. Генералов повысили в звании и осыпали наградами.

Гудериан стал генерал-полковником и получил рыцарский крест с мечами.

Командира танковой дивизии полковника Штифке за бои в Голландии, Бельгии и на территории Франции удостоили рыцарского креста и звания генерал-майора.

Он отдыхал две недели. Съездил в Золинген, навестил сестер в Дюссельдорфе. Нанес визит овдовевшей баронессе фон Больц.

Эрих умер от цирроза печени за день до капитуляции Франции.

Несмотря на преклонный возраст, баронесса напропалую кокетничала с Конрадом, называла его «мой храбрый генерал» и взяла с Конрада обещание не забывать ее, даже находясь на службе фюреру и рейху.

Вскоре генерал-майор Штифке получил предписание отбыть в Берлин, где формировались новые танковые и моторизованные дивизии. В том, что началась серьезная подготовка к войне с Россией, уже можно было не сомневаться.

ПО СЛЕДУ «СТАРОГО СОБОЛЯ»

I

В начале мая Отто вернулся в Берлин. Герои битвы в Испании были обласканы фюрером. Варншторф получил рыцарский крест и очередное повышение по службе. Серебристые плетеные погоны украсили его китель.

Полковник Отто фон Варншторф придерживался в работе старой испытанной истины: лучше потерять несколько стоящих агентов, чем проглотить крючок с дезинформацией. И хотя после некоторого молчания заработал радиопередатчик, и почерк радиста остался без изменения, это настораживало.

Но потерять такого надежного специалиста, как «Викинг», было весьма и весьма нежелательно…

Варншторф внимательно читал шифровку. Рендич сообщал, что перешел на нелегальное положение и просил о встрече с представителем Центра. Он указывал место и время встречи и, как запасной вариант, предлагал оставить на главпочтамте письмо до востребования на фамилию Арефьев. Отто смело мог предположить, что Рендич арестован и, работая на чекистов, выводит их на связников абвера, или чекисты через того же Рендича пытаются подсунуть липу с донесением. В таких случаях следовало послать надежного, толкового сотрудника, который тщательнейшим образом проверит работу группы. В случае малейшего подозрения «Викинга» пришлось бы ликвидировать. Но в конце донесения стоял номер шифровки прошлых лет, помеченный грифом «выполнено», и это в корне меняло ход рассуждении полковника. В шифровке с таким номером Рендичу было приказано добыть булатную саблю. Рендич, с большим опозданием, но все-таки выполнил задание. Но, с другой стороны, только на месте можно было разобраться и с «Викингом» и выяснить, соответствует ли его донесение действительности. Варншторф прекрасно понимал, что подвергнет себя немалому риску, если лично отправится на встречу с резидентом. На карту ставилась его репутация и многое другое. Но сама мысль поручить это дело кому-нибудь из своих сотрудников показалась ему нелепой. Пришлось бы раскрыть тайну сабли, а это было не в его интересах. Значит, тогда в Испании он был прав, считая, что русская булатная сабля не могла оказаться в Гвадалахаре. Теперь представился случай, которого он ждал многие годы. Трудно сказать, когда у него появится возможность выехать в Россию. Он немало удивил свое начальство, выразив желание отправиться в Москву.

Варншторф убедительно доказал, что на его стороне знание обычаев и психологии русских.

С документами на имя Курта Штайнера, советника управления по печати при ведомстве доктора Йозефа Геббельса, он выехал в Москву.

II

Рендич ожидал связного Центра на условленном месте, в Сокольниках. Но связной не появлялся. И Рендич, прождав без толку, отправился на главпочтамт. Перспектива появляться в городе его мало устраивала, но пока иного выхода он не видел.

В окошке, где выдавали корреспонденцию до востребования, письма не оказалось.

«Или связной еще не прибыл,— рассуждал он,— или находится где-то рядом, изучая обстановку и выжидая удобный момент».

Мелькнула и другая мысль, от которой холодом стиснуло тело: а вдруг при встрече связной ликвидирует его. Резидент, рассекреченный вражеской контрразведкой,— фигура ненадежная и опасная для Центра. Но Рендич успокаивался тем, что, пока он является хранителем сабли, можно будет выправить положение. Главное, чтобы связник, которому поручено решить судьбу резидента, не торопился с выводами.

Варншторф явился на первую встречу. Он наблюдал за действиями Рендича со стороны, стараясь не вызывать подозрения, отправился следом за резидентом на главпочтамт. При выходе из главпочтамта Рендич взял такси и скрылся. Согласно шифровке Рендича вторая встреча назначалась через сутки, и так должно было повторяться несколько раз.

На вторую встречу Варншторф прибыл в Сокольники за два часа до указанного срока. Он тщательно обследовал местность, полагая, что если Рендич перевербован, то люди из госбезопасности должны находиться поблизости. Однако наметанный глаз полковника ничего подозрительного не обнаружил.

Появился Рендич. Он расположился на скамейке, раскрыл газету. Варншторф подошел, прочитал название: «Красная звезда». Сел рядом и развернул свою газету, чувствуя беспокойный взгляд Рендича.

На фотографии, которая хранилась в секретной картотеке абвера, Рендич выглядел юным, с задорно закрученными усами. А в полуметре от Варншторфа сидел пожилой человек с посеревшим лицом, и опущенные книзу стрелки усов имели далеко не победный вид.

— Вам привет от дяди Отто,— сказал полковник.

— Благодарю. Надеюсь, он в полном здравии,— свистящим шепотом произнес Рендич.— Я был вчера.

Варншторф утвердительно кивнул.

— Вы хотели видеть связного Центра? Зачем? Чтобы сообщить о провале группы? Хотите выйти из игры или поменяли хозяев? Хочу предупредить, господин Рендич, даже маленькая, невинная ложь обернется для вас крупной неприятностью.

— Я знаю правила игры, и моя безупречная репутация не дает повода к столь абсурдному подозрению,— собрав всю свою волю, спокойно ответил Рендич.— Но для того, чтобы говорить обстоятельно, подтвердите, что вы связной из Центра, а не обычный резидент, кому могли поручить проверку.

— Смелое заявление,— усмехнулся Варншторф, успевая наблюдать за окрестными деревьями, кустами и скамейками.

— Те сведения, которыми я располагаю, обязывают меня к подобному решению,— ответил Рендич.

— Вольф Реддинг, 20 мая 1913 года. Магазин готового платья семьи Эмерих.— Варншторф назвал день, месяц и год, но забыл указать и место, где Рендич письменно подтвердил желание сотрудничать с германской военной разведкой. Достаточно убедительно?

— Вполне,— сдавленно произнес Рендич. Он вытащил фотографию размером со спичечный коробок и протянул ее связному.

У Варншторфа перехватило дыхание. На темном фоне отчетливо выделялась светлая изогнутая полоска клинка.

— Вы уверены, что это булатная Златоустовская сабля? А где оригинал?

— В надежном месте у надежного человека,— сказал Рендич, с удивлением отмечая, с каким жадным любопытством связной разглядывает фотографию.

Интуитивно резидент почувствовал, что рядом один из тех, кто занимает в сложной иерархии абвера далеко не последнюю ступеньку. И что дальнейшая судьба теперь во многом будет зависеть от этого человека с выхоленным лицом аристократа и беспощадно-пронзительными глазами.

Рендич коротко доложил о проделанной работе, о том, как чекисты вышли на него, о гибели Чеплянского.

— Первое: подготовьте и зашифруйте письменный материал,— приказал Варншторф.— Второе: когда я смогу взглянуть на саблю?

— Она в Ленинграде, у Стрелка.

— Вы абсолютно уверены, что это не он навел сотрудников НКВД на след,— поморщился полковник.

— Я головой ручаюсь за Стрелка. В противном случае наша встреча не состоялась бы.

— Он знает адрес московской явки? — спросил Варншторф.

— Нет,— соврал Рендич,— мы встречаемся с ним в условленном месте. Он бывший офицер царской армии, служил у Колчака, воевал в Забайкалье под началом барона Унгерна, люто ненавидит коммунистов, предан интересам великой Германии.

По унылому лицу Рендича Варншторф определил, что резидента совсем не прельщает поездка в Ленинград.

— Появляться в городе, где вас знают, не совсем безопасно,— заметил Варншторф.

— Да, риск немалый,— согласился Рендич,— но ради дела я готов пожертвовать собой.

— Оставьте,— буркнул Варншторф,— живая собака лучше дохлого льва. Как разыскать в Ленинграде Стрелка?

— По документам он Сидоркин. Работает в парке культуры и отдыха. Заведует стрелковым тиром. Высокий, темноволосый, хорошо сложен. Ему достаточно сказать, что прибыли от «Викинга», и он выполнит любое ваше приказание. Впрочем, есть и запасной вариант,— оживился Рендич.— Я отправлю ему шифровку, а через сутки сабля будет у вас.

— Это самый приемлемый вариант,— согласился Варншторф.

Они договорились встретиться через два дня у газетного киоска недалеко от конспиративной квартиры резидента.

III

Рендича трясло. Через несколько минут связной Центра будет ждать его у газетного киоска, а Мити и в помине нет. Неизвестно, что с ним произошло и получил ли он шифровку?

В дверь постучали.

— Митя! — с облегчением воскликнул Рендич.

— Кто там! — спросила Ольга, выйдя в прихожую.

За дверью что-то ответили. Она повернулась к Рендичу:

— Это из домоуправления. Открыть?

— Отойди от двери, идиотка,— прошипел Рендич, чувствуя неприятную горечь во рту. Он перевел предохранитель пистолета. Близко перед собой увидел бледное лицо Ольги, перекошенные страхом губы.

— Скажи, что оденешься и откроешь,— сказал Рендич, подталкивая ее пистолетом.

— Сейчас оденусь. Сейчас,— бормотала она, задыхаясь от страха.

Рендич, не отрывая взгляда от ямочки на затылке, где сквозь золотистые завитки волос просвечивала розовая кожа, бесшумно приблизился и ударил Ольгу ручкой пистолета. Она охнула и осела. Рендич метнулся в кухню. Сбивая в кровь пальцы, рвал шпингалеты.

А в прихожей от сильных ударов трещала филенка дверей.

Рендич рывком распахнул оконную раму, вскочил на подоконник и содрогнулся от ужаса. Прыгать надо было с высоты в четыре метра.

В этот миг дверь рухнула, и пронзительно заскрипели половицы.

— Стой! Брось оружие! — влетел в кухню худощавый парень, размахивая пистолетом.

Рендич выстрелил и прыгнул вниз. При падении его качнуло вперед, и он прикусил язык. От удара свело ступни. Рендич оттолкнулся руками от земли и бросился к выходу на улицу.

Распухший язык царапал небо. Густая, липкая кровь забивала дыхание, но он в считанные секунды пересек двор, оказался на углу дома и увидел связного.

Тот стоял в нескольких метрах от газетного киоска, рядом с легковым автомобилем.

Заметив на противоположной стороне улицы резидента, Варншторф улыбнулся и кивнул. Но тотчас улыбка исчезла. К Рендичу с двух сторон спешили чекисты, отрезая ему все пути к спасению. Варншторф моментально оценил ситуацию и шагнул к машине.

Рендич, озираясь в отчаянии, кинулся к нему. В эту минуту ему хотелось только одного: прыгнуть в машину и затаиться в узком промежутке между сиденьями.

— Помогите, умоляю,— беззвучно шептал он.

— Ганс, скорость! — приказал Варншторф водителю, выхватив парабеллум.

«Хорьх» взревел, заглушив звук выстрела, и рванулся с места.

Рендич, скорчившись, остался лежать на середине дороги.

IV

Алябьев находился у комиссара, когда тому позвонили из Москвы и сообщили, что погиб Рендич.

— Вернемся к Угрюмову,— сказал комиссар.— Ты по-прежнему, Семен Максимович, настаиваешь на эксперименте с ним. Что же он, по-твоему, за неделю пребывания в тюрьме переродился? Надеюсь, ты слышал пословицу: черного кобеля не отмоешь добела…

— Слышал, товарищ комиссар.

— Ну то-то. Не верю я в то, что матерые враги, вроде этого Угрюмова, могут начисто от своего прошлого отказаться. Врет Угрюмов, изворачивается. И припадки его искусно инсценированы.

— Но у меня на руках заключение врачей,— возразил Алябьев. Психиатр и невропатолог — опытные специалисты. Они пришли к единому выводу. После сильного нервного потрясения наблюдается ослабление памяти. Такое явление называется в медицине частичной потерей памяти. Угрюмов не отрицает, что доставил саблю в Ленинград. Он не помнит, где ее спрятал.

— Задал ты мне задачу, Семен Максимович.

— Я советовался с психиатром,— продолжал Алябьев,— он может вспомнить, если окажется в той обстановке, в которой находился до ареста.

— А иными словами, отпустить его на свободу под честное слово. Сбежит, как миленький. Согласен со мной?

— Нет, товарищ комиссар.

— Ты что провидец, Алябьев? Откуда такая уверенность?

— Просто бежать ему некуда и не от кого. Он придавлен грузом своего прошлого. И есть одно немаловажное обстоятельство. Сын. Единственный близкий и в то же время далекий ему человек.

— Но, с другой стороны, Угрюмов, оставаясь на свободе, мог бы принести немало пользы,— прищурился комиссар,— он доверенное лицо резидента. Важно, захочет ли он помочь нам в игре со связным абвера.

— Это рискованный вариант, товарищ комиссар. Мы еще не знаем, прибыл ли связной из Центра, согласно той шифровке, что отправлял радист по указанию Угрюмова. Если связной прибыл и успел встретиться с Рендичем, он, несомненно, должен выйти на Угрюмова. После гибели резидента у связного вдруг да возникнет сомнение, что он имеет дело с перевербованным агентом?

— В таком случае повремени с Угрюмовым. Через некоторое время прибудет Артынов. С ним согласуем ход операции.

V

Варншторф не сомневался в том, что попал в поле зрения чекистов. Им не составит особого труда установить, кто из сотрудников германского посольства находился в автомобиле марки «хорьх» в то злополучное утро.

Определив, что стреляли в резидента из автомашины, чекисты постараются выяснить истинное лицо советника имперского управления по печати Курта Штайнера.

Мертвый «Викинг» уже ничем не поможет ему. Кто же разоблачил резидента? Если Стрелок не знал адрес явки Рендича, он вне подозрения. Допустим, он прибыл на условленное место, но не встретил резидента и вновь вернулся в Ленинград. А если Стрелок успел передать саблю резиденту незадолго до того, как к тому на квартиру нагрянули чекисты? Тогда сабля попала к тем, кто охотился за Рендичем. Но в любом случае только Стрелок может утвердительно ответить на вопрос: где находится сабля? А чтобы встретиться с ним, надо осторожно, не привлекая к себе внимания, появиться в Ленинграде. Пока чекисты будут раскручивать обстоятельства гибели резидента и накапливать факты, имевшие непосредственное отношение к советнику Курту Штайнеру, полковник Отто фон Варншторф постарается спокойно отбыть из России.

Это, пожалуй, одна из лучших особенностей стиля работы сотрудников абвера: исчезать незаметно.

Он усмехнулся, вспомнив изречение одного из своих учителей, что профессионал-разведчик должен обладать терпением удава, месяцами выслеживающего свою жертву, быстротой гепарда, сметливостью обезьяны и поистине лисьим умением запутывать следы и уходить от погони.

Варншторф, добившись у секретаря посольства официального разрешения на поездку в Ленинград, не торопился. Он измучил Ганса, заставив его помотаться по улицам Москвы, пока лично не убедился, что за ними следят.

Обогнув Садовое кольцо, Ганс пытался оторваться от черной эмки, но она упорно следовала за «хорьхом», не теряя его из виду.

Чтобы отвлечь внимание преследователей, полковник приказал Гансу заехать в Лаврушинский переулок посетить Третьяковскую галерею. Долго бродил Отто по залам, вглядываясь в темные и светлые холсты, чувствуя дыхание ушедших в небытие столетий.

Когда выехали из Лаврушинского переулка, Ганс заметил, что эмка, вынырнув откуда-то справа, держится на почтительном расстоянии.

— Плотно сели на хвост,— мрачно заметил он Варншторфу.

Полковник кивнул.

С Гансом можно было держаться свободно. Пожалуй, только один военный атташе знал, что Ганс — сотрудник абвера.

— Попробуем завтра оторваться от предследователя на «мерседесе», а «хорьх» передашь подменному водителю. Нужен толковый парень. Пусть покружит по городу, но нигде не останавливается, — сказал Варншторф Гансу.

VI

Алябьеву позвонил комиссар:

— Семен Максимович, жду тебя со всеми материалами по делу Рендича.

В кабинете начальника управления Алябьев увидел военного с четырьмя шпалами на петлицах.

— Полковник Артынов,— представился военный, шагнув навстречу Алябьеву.

Со слов комиссара Семен Максимович знал, что Артынов долгое время служил в Средней Азии и на Дальнем Востоке, в совершенстве владеет несколькими иностранными языками.

— С вашего позволения начнем, товарищ комиссар,— сказал Артынов.

— Прошу, Юрий Михайлович,— кивнул начальник управления.

— В Москву прибыл некий Курт Штайнер, советник управления по печати,— Артынов достал несколько фотографий и протянул их комиссару и Алябьеву.

— Умное, волевое и жестокое лицо,— резюмировал комиссар.

— В момент ареста германского шпиона Рендича советник Штайнер оказался вблизи конспиративной квартиры резидента. Более того, в машине советника Рендич хотел спастись, однако был застрелен. Как установлено, стреляли из машины Штайнера.

Артынов закурил и продолжил:

— Мы пока не знаем, кто скрывается под личиной советника Штайнера. Обычный ли это связной абвера или птица высокого полета. Надеемся с вашей помощью ответить на многие вопросы.

Алябьев заметил по лицу комиссара, что тот доволен.

— Да, кое-что нами сделано,— скромно ответил комиссар.— Семен Максимович, доложите обстановку и познакомьте Юрия Михайловича с материалами следствия.

Артынов внимательно слушал, изредка уточняя некоторые детали следствия.

Прочитав расшифрованную телеграмму Рендича, в которой тот приказал Угрюмову доставить саблю в Москву, полковник в недоумении пожал плечами:

— Далась им эта сабля! Какое отношение она имеет к тем задачам, что абвер ставил перед Рендичем. Насколько известно, резидента интересовала оборонная промышленность, в частности, танкостроение.

— Сабля имеет непосредственное отношение к деятельности Рендича и к приезду Штайнера,— сказал Алябьев.— Теперь мы знаем, почему Рендич украл ее у Изотова. В Берлине пытаются разгадать секрет прочности булатной стали. Им немаловажно заполучить эту саблю для проведения исследований. Из самой прочной стали прокатывают Броневые листы для танков.

Артынов задумчиво перелистал папку с материалами следствия, прочитал показания Угрюмова.

— Операция «старый соболь»,— произнес он вслух,— интересное название.

— Так называется редкий сплав стали, из которого выкована сабля,— пояснил Алябьев, вспоминая, как восторженно пересказывал ему историю сабли побывавший в гостях у Изотова Костя Локтев.

— Соболь — очень чуткий и умный зверек,— задумчиво произнес Артынов.— Не каждому охотнику посчастливится добыть его в тайге. Кажется, теперь проясняется миссия советника Штайнера.

VII

— Как самочувствие, Дмитрий Павлович? Курите?

— Спасибо. В больнице и тюрьме без табака совсем худо»— виновато улыбнулся Угрюмов, осторожно доставая папиросу из протянутой пачки.

Он закурил и, несколько раз глубоко затянувшись, зажмурился:

— С непривычки в голову стреляет.

— Сейчас я выпишу пропуск,— сказал Алябьев.

— Меня в другую тюрьму переводят?

— Нет, вы сейчас отправитесь домой. А завтра выйдете на работу. Вот пропуск, а это больничный лист. Дирекция парка знает, что вы находились в городской больнице.

Алябьев протянул ему пропуск и больничный лист.

— Очень прошу, вспомните, куда вы спрятали саблю. Хочу вас предупредить, что тот, кому была адресована шифровка, прибыл, и не исключено, что он нанесет вам визит.

Алябьев нажал пуговку звонка, и в кабинет вошел рослый парень в светлой тенниске.

— Познакомьтесь. Это наш сотрудник Анатолий. Не удивляйтесь, Дмитрий Павлович, но он будет повсюду следовать за вами, как тень.

— Боитесь, что сбегу,— усмехнулся Угрюмов.

— Нет. Задача Анатолия оградить вас от связного абвера. Вы единственный, кому доверял Рендич. Связной знает, что резидент провален. При аресте Рендич погиб. Связной может прийти к выводу, что вы повинны в провале резидента. В таком случае он постарается вас убрать. Может возникнуть и другая ситуация, и связной предложит вам стать резидентом. Мы должны быть в курсе всех тайных дел германской разведки. Я думаю, вам небезразлична судьба вашего народа, сына, внука. Предупреждаю, ваша задача очень ответственна, не скрываю, это опасно для жизни. Вы вправе отказаться.

— Значит, вы считаете, я могу быть полезным? — запинаясь, произнес Угрюмов.

— Хочу верить, что наступит время, когда вы сможете протянуть руку сыну, и он не осудит вас.

Алябьев открыл ящик стола и достал овальную фотографию, которую нашли у Дмитрия Павловича при аресте.

— Возьмите. Пусть она будет с вами.

VIII

В будний день людей в тире немного. Чаще всего забегают мальчишки. Зажав в кулаке медяки, подолгу разглядывают мишени, обмениваясь между собой шумными восклицаниями.

Угрюмов пытался вспомнить, куда он дел саблю, когда вернулся из Москвы от Рендича.

— Вышел на железнодорожном вокзале, это точно помню, шептал Дмитрий Павлович.— Был понедельник. Я отправился на работу. Кажется, с кем-то встретился? С кем? Не помню… Стоп! Как будто прояснилось. Я прибыл рано утром, и в парке, кроме дворников, вряд ли бы застал кого нибудь другого. Точно! Меня остановила тетя Маша. Она подметала дорожки. О чем же мы говорили? Так, о всяких пустяках. А дальше? Зашел к себе в тир. Где же я спрятал саблю? Вроде, все обыскал. Нет сабли. Словно в воду канула.

— Что, молиться вздумал? — окликнул его завхоз Степанович,— я уже минут пять как подошел, а ты на стенку уставился и бормочешь, как старый дед.

— Прости, Степанович, задумался,— улыбнулся Угрюмов.

— Я, собственно так, заглянул предупредить,— сказал завхоз,— через недельку-другую ремонт начнем. Стойку поправим. Вишь, как скрипит, опоры заменим. Да и полы новые пора настилать, доски-то прогнили. Щели кругом… Да ты, часом, не ошалел,— засмеялся завхоз,— чего так на меня глядишь, как будто впервой увидел. Чудной ты, Сидоркин, человек.

Степанович повернулся и, поскрипывая протезом, ушел.

Угрюмов хлопнул себя ладонью по лбу: как же он сразу не мог вспомнить! Сабля находится под третьей от стены доской пола. Ай да Степанович! Надоумил.

Угрюмов, дождавшись, когда мальчишки уйдут, захлопнул наружную дверь на засов, отыскал под стойкой напильник без ручки. Поддел доску пола, руками отбросил опилки, комья земли и достал узкий, длинный сверток. Затем аккуратно поставил доску на место.

Он открыл дверь и выглянул в парк. Анатолий, расположившись на скамейке у входа в тир, перелистывал газету. Угрюмов оглянулся по сторонам и тихо позвал его.

— Гражданин следователь просил ее отыскать,— пояснил Угрюмов, протягивая Анатолию сверток.

— Я мигом обратно вернусь,— сказал Анатолий.

До закрытия тира оставалось полчаса. Угрюмов ждал Анатолия с нетерпением, поглядывая на часы.

У стойки белобрысый мальчуган, сосредоточенно посапывая, целился из винтовки по сложной мишени.

В тир вошли двое мужчин. Один из них, в светлом спортивного покроя костюме небрежно швырнул на стойку горсть мелочи.

Угрюмов протянул ему винтовку и несколько пуль.

Мужчина быстро зарядил винтовку. Вскинул и, почти не целясь, выстрелил в бегущего оленя. Перекрутившись, олень повернулся рогами к полу. Двумя выстрелами мужчина поразил еще две мишени.

— Здорово,— с восхищением протянул мальчишка.

Мужчина кивнул своему напарнику. Тот молча повернул мальчишку за плечи и бесцеремонно толкнул в спину, выпроваживая его из тира.

— Что же ты, белогвардейская сволочь, унгерновец, нас обманывать вздумал,— медленно, чуть ли не по слогам произнес мужчина в сером костюме, в упор уставившись на Дмитрия Павловича чуть прищуренными светлыми глазами.

— Чекистов не проведешь,— угрожающе произнес светлоглазый и, выхватив револьвер, наставил его на Угрюмова.— Таких, как ты, без суда ликвидируют.

— Ты мне шпалер под нос не тычь,— процедил со злостью Угрюмов.— Все вы, гады, на один манер. Только добренькими любите прикидываться. Одни на свободу отпускают, другие пришли суд-расправу вершить.

Угрюмов с вызовом, не отводя взгляда, посмотрел в лицо светлоглазому и вдруг понял, что совершил непростительную глупость. На губах светлоглазого змеилась торжествующая улыбка.

«Нет, это не чекисты,— мгновенно пронеслось в голове Угрюмова.— Те чекисты, с которыми я встречался, не разговаривали в подобном тоне. Не размахивали оружием. Кто эти двое? Откуда они знают мое прошлое? Как же я дал маху, раскрылся, подвел Семена Максимовича! Эти двое — чужие, дружки Рендича. И повадки у них чужие, и говорит этот светлоглазый по-русски неуверенно, словно спускается по ледяным ступенькам».

«Немцы», — обожгла догадка.

— Где булатная сабля, Сидоркин? Скажешь — будешь жить. Где, говори,— ткнул Угрюмову в подбородок дуло револьвера светлоглазый.

Жгучая ненависть колыхнула Угрюмова. С большим трудом сдержал он себя. Решение пришло неожиданно.

— Если саблю отдам, отвяжетесь от меня? — торговался Угрюмов.

— Не бойся, не обманем,— усмехнулся светлоглазый.— Где саблю прячешь?

— В тайнике она, далеко отсюда, на десятом километре.

Угрюмов знал, что в старом тайнике Рендича хранятся два нагана, несколько икон, припасенные Виктором по случаю, и пишущая машинка. Знал он также, что в одном из наганов полный барабан.

И мысль самому взять этих немцев показалась ему заманчивой и выполнимой.

«Только бы не нагрянул Анатолий,— думал Угрюмов,— эти звери прикончат его на месте. Ничего, голубчики, сейчас я вам выставлю угощенье».

— Быстро в машину, Сидоркин,— показал наганом в сторону выхода светлоглазый.

IX

Угрюмов расположился рядом с водителем, объяснил тому, как проехать к Московскому шоссе.

Он чувствовал на затылке напряженный, тяжелый взгляд светлоглазого.

Варншторфу не терпелось выяснить, знает ли Сидоркин о радисте в Гатчине. Если от резидента Сидоркину стало известно о тщательно законспирированной рации, значит чекисты взяли под контроль и этот канал информации.

На десятом километре «эмка», съехав на обочину, приняла вправо, лавируя между деревьями.

— Показывай. И без глупостей,— ткнул Угрюмова револьвером в спину светлоглазый.

По известным ему приметам Угрюмов быстро отыскал тайник под развесистой ольхой.

Он встал на колени, отбросил кусок дерна и нащупал завернутый в промасленную тряпицу сверток.

— Глубоко спрятал,— как бы оправдываясь, бормотал Дмитрий Павлович, стараясь выиграть время, чтобы достать наган.

— Ты долго еще будешь возиться,— недовольно произнес светлоглазый.

Угрюмов приподнялся, взвел курок, но выстрела не последовало. В тот же миг от удара Варншторфа он отлетел, стукнувшись головой о ствол ольхи.

Напарник светлоглазого ловко перехватил наган и пнул Угрюмова ногой в бок.

— Ганс, не спускай с него глаз,— процедил Варншторф, роясь в тайнике. Он выбросил в траву иконы, пишущую машинку, второй наган. Полковник выхоленными руками, царапая ногти, торопливо ковырялся в комьях земли.

Он взглянул на Угрюмова и приступ ярости до неузнаваемости исказил его красивое лицо.

Пружиня в траве подошвами полуботинок, полковник медленно приближался к помощнику резидента.

Дмитрий Павлович прикусил губу, чтобы не вскрикнуть. Острая боль коловоротом ввинчивалась под левую лопатку. Эта боль скручивала его изнутри, парализуя каждое резкое движение, и он понял, что защищаться нет сил и что сейчас его будут бить и наверняка убьют.

И, чтобы достойно встретить смерть, и не казаться беспомощным в глазах врагов, он поднялся, опираясь спиной о ствол, и спокойно смотрел на приближавшегося светлоглазого.

— Швайн, сволочь!

От волнения Варншторф говорил с очень заметным акцентом.

— Сам сволочь,— с вызовом произнес Угрюмов,— я — боевой русский офицер, и таких, как ты, в Галиции в шестнадцатом году шашкой рубал. Что, сабли русской захотелось, немчура поганая,— захохотал Дмитрий Павлович и сунул под нос Варншторфу кукиш.— Накось, выкуси, приятель!

От ударов Варншторфа Угрюмов, изнемогая, сполз вниз, царапая лицо о шершавую кору.

— Ты выдал Рендича,— бормотал запыхавшийся светлоглазый, отходя назад и вскидывая руку с револьвером.— Скажи, где булатная сабля, и я подарю тебе жизнь. На размышления — минута.

— Близок локоть, да не укусишь,— усмехнулся Дмитрий Павлович.

— Радиста ты тоже выдал? — вкрадчиво спросил светлоглазый.

Угрюмов пожал плечами.

— Знал бы, где он таится, непременно бы выдал,— утвердительно произнес он, откровенно радуясь, что на этот раз не попал на крючок к хитрому немцу.

Ганс с раздражением что-то сказал светлоглазому по-немецки.

Варншторф посмотрел на разбросанные в траве иконы, собрал их в одну стопку и, приказав ликвидировать Сидоркина, направился к машине.

Ганс выстрелил и побежал следом за полковником.

Горячая молния полыхнула в груди Угрюмова. Он повалился в траву, разметав руки.

Ослепительно голубой свет разливался вокруг, и сквозь ого густоту зыбко проступали очертания знакомого лица… Полковник Бекетов, живой и невредимый, склонился над ним. Он внимательно смотрел на Дмитрия Павловича и улыбался. Угрюмов протянул к нему руку, но голубой свет рассеялся, расползаясь, как туман, на куски. Плотная темнота обрушилась сверху и поглотила все.

НАКАНУНЕ

I

«Эмка» мчалась в Москву. Ганс торопился. Нарушал правила обгона, и недалеко от Москвы они чуть не оказались в кювете, но Ганс успел вывернуть руль.

В посольстве помощник военного атташе доверительно сообщил Варншторфу, что танковые корпуса вермахта успешно продвигаются в глубь Франции, буквально разрывая на части оборону противника.

— У нас всех такое приподнятое настроение, герр Штайнер,— захлебываясь от радости, щебетал помощник.

— Вы еще погостите у нас,— спросил он,— или вернетесь в рейх?

— Я как раз хотел по этому поводу переговорить с господином послом,— оживился Варншторф.— Мне необходимо в Берлин.

Приняв ванну, полковник долго пытался уснуть, но уязвленное самолюбие давало себя знать.

Сабля ускользнула из рук как раз в тот момент, когда он мог ею завладеть.

II

Только через двое суток стали известны некоторые подробности гибели Угрюмова.

Его обнаружил дорожный мастер, обходя свой участок шоссе.

На лице Дмитрия Павловича запеклись кровоподтеки и синяки. В траве нашли два нагана. На одном сохранились отпечатки пальцев Угрюмова.

По рисунку следов, оставленных протекторами легкового автомобиля, эксперты управления определили марку: «эмка».

Инспекторы дорожной милиции подтвердили, что по шоссе к сторону Москвы направлялась «эмка» бежевого цвета.

Семен Максимович выехал на место происшествия.

«Непонятно, почему Дмитрий Павлович изменил ход операции, рассчитанной на встречу со связным,— размышлял Алябьев.— По легенде, которую они отработали с Угрюмовым на случай, если связной потребует саблю, следовало назначить ему встречу на определенный день и час. Такой вариант обеспечивал прикрытие со стороны чекистов и не вынуждал бы связного принимать скоропалительное решение».

Что же произошло при встрече со связным? Возможно, Штайнер разгадал истинную роль ближайшего сотрудника резидента. Или Угрюмов принял решение сознательно. Может, он чувствовал, что ему полностью не доверяют. Он точно знал, что в тайнике хранится оружие, и рассчитывал им воспользоваться. Но заклинило барабан.

Угрюмова нельзя было посылать на операцию. Он еще не отошел от нервного потрясения, узнав, что сын жив и носит его фамилию. Но он с радостью ухватился за предложение чекистов помочь им в игре со связным, надеясь, что рано или поздно встретится с сыном.

«В том, что Угрюмов погиб, есть и моя доля вины,— подумал Алябьев.— Дмитрий Павлович искренне хотел помочь нам, но где-то в разговоре со мной почувствовал отчуждение и недоверие. И это не замедлило сказаться… Из всей группы Рендича остается радист в Гатчине. В доме, где он поселился, круглосуточно дежурят чекисты. Эффекта внезапности, на который так любит рассчитывать связной Центра, в этот раз не будет».

Созвонившись с полковником Артыновым, Алябьев через несколько дней отвез саблю в Москву.

III

— Теперь окончательно стало ясно, почему Центр заставил Рендича заниматься поисками сабли,— сказал Артынов.— Пытаются решить все мировые проблемы силой оружия. Сабля на многое открывает глаза. Если проанализировать маршруты командировок Чеплянского, Центр интересовали металлургическая и оборонная зоны Урала. Готовятся они к войне с нами с размахом.

Юрий Михайлович прищурился:

— Я в последнее время основательно занялся историей отечественного булата. Многие ученые пытались раскрыть тайну прочности булата. И лишь русскому инженеру Аносову это удалось сделать. Долго бытовало мнение, что Аносов унес секрет булата в могилу. Царское правительство предало забвению его труды. А вчера, встретившись с ведущими специалистами из главка Спецстали, узнал потрясающую новость: наши ученые открыли тайну прочности булата. Исследуя старинные сплавы, они создали свои и не менее уникальные. Мы на сегодняшний день можем создавать специальные сорта стали для любых отраслей промышленности, в том числе и оборонной. Так что между Златоустовской саблей, созданием спецстали для оборонной промышленности, деятельностью группы Рендича прослеживается определенная связь.

— Немцы с завидным упорством охотятся за этим клинком,— усмехнувшись, заметил Алябьев.— И господин Штайнер был бы крайне раздосадован, пронюхав о том, что тайны булата более не существует.

— Безусловно, такое известие не доставило ему и тем, кто санкционировал его поездку, большой радости. Но не забывайте, что сабля, кроме всего прочего, имеет большую историческую ценность.

Артынов достал из ящика стола лупу и сосредоточенно что-то разглядывал у основания клинка. Лицо полковника просветлело.

— Семен Максимович! — прошептал он, протягивая тому луну. — Видишь, махонькая черточка. Соболь в прыжке. С минуты на минуту должен прийти Иван Маркелович Изотов. Он нам объяснит.

Ивана Алябьев узнал сразу.

Четверть века прошло с той незабываемой ночи штурма Зимнего. Но как постарел и поседел бравый солдат-фронтовик.

— Иван Маркелович, мы пригласили вас на опознание. Взгляните. Эта сабля была украдена у вас агентом германской разведки по фамилии Арефьев?

— Да, это она,— дрогнувшим голосом промолвил Изотоп.— Мы с братом решили передать ее в Оружейную палату. Она этого заслуживает.

— Нисколько не сомневаюсь,— кивнул Артынов.— Скажите, Иван Маркелович, у основания клинка едва заметно клеймо: фигурка соболя в прыжке. Это и есть «старый соболь»?

— Думаю, что ему не менее двух столетий,— взволнованно произнес Изотов.— Старинное уральское клеймо. Его ставили на первых отливках металла, который шел в Англию с, демидовских заводов. Соболь прославил русские меха. Металл с его клеймом принес России не меньшую славу. Клеймо прижилось, стало традиционным.

— А мастер, отковавший саблю, остался безымянным? — спросил Алябьев.

— Единственное, что мы знаем: его звали Данила-кузнец. Мой земляк, коренной златоустовец. Редкий умелец, можно сказать, самородок.

— Казюк,— выдохнул Алябьев, вспомнив, как некогда после штурма Зимнего разыскал Ивана в Малахитовом зале.

— Да,— кивнул Изотов, чуть отступая и пристальна разглядывая Семена Максимовича.— Простите, но у меня такое ощущение, что мы уже где-то виделись? Впрочем, я мог ошибиться.

— Нет, Иван Маркелович, вы не ошиблись,— ответил Алябьев.— Но, если не возражаете, я вечером подъеду к вам.

Изотов черкнул на листке бумаги адрес и протянул его Семену Максимовичу.

— Непременно приезжайте. Буду ждать.

IV

Переговорив с Артыновым, Семен Максимович направился к Ивану Изотову. Дверь ему открыла женщина, средних лет, с туго заплетенными в корону седеющими косами и застенчивой, немного детской улыбкой.

— Скажите, пожалуйста, я могу видеть Ивана Маркеловича Изотова? — спросил Алябьев.

— Можете,— засмеялась женщина.— Это как раз редкий случай, когда он не в командировке.

— Ну, значит, мне повезло,— признался Алябьев, протянув ей цветы.

— Алена Дмитриевна, ты уж постарайся, чтобы наш гость не скучал,— обратился Иван к жене.— Гриша, ты ближе сидишь, обеспечь товарища всем необходимым.

— С превеликой радостью,— пробасил оказавшийся рядом с Алябьевым широкоплечий мужчина, судя по ухваткам, силы необыкновенной.

Семен Максимович выпил первую стопку за хозяев дома и пожелал им всего наилучшего.

— Он один из тех, кто обезвредил Арефьева и отыскал саблю,— шепнул Кириллу Иван Маркелович.

— А я вам так скажу, дорогие товарищи,— вернулся к прерванному разговору сосед Алябьева за столом, Гриша,— хоть фашистский фюрер перед нашим правительством лисой вьется, он волк, и веры ему не будет ни на столечко. Так что пакт — пактом, а запоры на границе надо держать из самой прочной стали.

— Разрешите мне сказать,— попросил Алябьев.

Ему приветливо улыбнулись: «Просим. Просим».

— Давайте помянем добрым словом наших верных боевых товарищей, погибших на фронтах гражданской войны, негромко промолвил Семен Максимович.— Прошло два десятилетия. Построили новые города, выросло новое поколение, сыны и дочери наших погибших товарищей сегодня с нами в одном строю. Но до последнего своего смертного часа мы будем помнить о тех, кто не дожил, не дошел, не долюбил,— как мы с вами, кто верил в нашу мечту и кто погиб за нее.

Голос у Семена Максимовича дрогнул, и он пристально посмотрел в глаза поднявшемуся из-за стола Ивану. Семен Максимович шагнул ему навстречу и торопливо, сбиваясь, заговорил:

— И за него, за незабвенного друга Степана Егоровича Шурыгина.

— Семен, это ты? — воскликнул Иван…

V

Он смотрел на проплывающие в окне вагона подмосковные дачные поселки. Как будто все успел. Друга повидал. С Артыновым многие вопросы решил. Штайнер не вышел на радиста. Ожегшись на Угрюмове, он или постарается затаиться, или покинет СССР. Интересно, что они предпримут с рацией в Гатчине?

В купе было душно. Алябьев повесил пиджак и вдруг вспомнил, что во внутреннем кармане письмо от Алеши Шурыгина. Дома он прочитал его в спешке, а сейчас решил обстоятельно, не торопясь, еще раз прочесть.

Алеша писал, что на работе у него все нормально. До защиты кандидатской диссертации остался месяц, и приехать летом этого года он вряд ли сможет, потому что еще одним Шурыгиным на земле стало больше. Сынок родился. Здоровенький. Четыре кило. Все время спит, а когда хочет есть — кричит. Назвали его Степаном, в честь деда. И через год, числа этак двадцатого или двадцать второго, Шурыгины всей семьей нагрянут в Ленинград.

— Ну что ж, так и пометим — 22 июня 1941 года,— с удовлетворением произнес Алябьев.

VI

Полковник Варншторф вернулся в Берлин. Его коллеги по абверу уже начали вести формирование и подготовку диверсионных групп, которые должны были по сигналу начать операции на дорогах, в тылах, проникать в штабы, уничтожать видных советских военачальников, партийных и государственных деятелей, заниматься пропагандой, распространять панические слухи. У каждого отдела были свои широкие и узкие задачи по работе с агентурой на территории СССР, но в целом многие руководители отделов и служб высказывали мнение, что вермахт не завязнет в просторах России, и потому отпадет необходимость готовить огромный контингент обученных диверсантов и шпионов.

И эти легковесные рассуждения, и уверенность, что военный и экономический потенциал будущего противника Германии — СССР — не представляет собой значительной угрозы, очень не нравились фон Варншторфу, воспитанному в лучших традициях разведчиков времен полковника Николаи. Учителя Отто, старые маститые шпионы, выдвинувшие германскую разведку на одно из ведущих мест в мире, учили его не спешить с выводами, тщательно анализировать проблему, используя различные источники информации, и никогда не быть уверенным в том, что ты абсолютно прав.

Он скрупулезно отбирал и просеивал сведения о советском военно-промышленном потенциале. Это был его фронт, где не было легких побед.

Отто порой смешило и забавляло, как в газетах воспевались подвиги некоего генерала Шмидта, проявившего истинно германскую стойкость и обратившего в паническое бегство люксембуржцев, голландцев, французов. Попробовал бы этот бравый вояка выцарапать хоть ничтожные сведения о каком-нибудь из оборонных объектов у русских с их дьявольской подозрительностью, бдительностью и азиатским умением хранить государственные и военные тайны.

Проверяя и накапливая те или иные сведения, Отто постепенно приходил к выводу, что в оценке военно-промышленного потенциала СССР допущены серьезные просчеты. Маленький кружок на карте СССР с надписью Челябинск Отто обвел густой черной линией. Близость тракторного гиганта ЧТЗ к Магнитке и Кузбассу позволяла надеяться, что именно здесь создадут русские центр танкостроения.

Свои наблюдения и выводы полковник скромно облек в форму докладной записки и через голову своего прямого начальства передал в военно-промышленный штаб генералу Томасу, полагая, что его добросовестная работа не вызовет осложнений по службе за нарушение субординации.

Через неделю его вызвал к себе шеф абвера адмирал Канарис.

Фон Варншторф увидел у него на столе свою папку, на которой небрежным почерком было написано несколько предложений.

Адмирал дружески улыбнулся ему, поглаживая смуглой надушенной ладонью папку с докладной запиской.

— Мне кажется, любезный Отто,— придавая своему выразительному лицу грустное выражение, заговорил Канарис,— ты должен был посоветоваться со мной, прежде чем апробировать свои тезисы.

— Я полагал, что моя докладная записка в штабе генерала Томаса получит необходимый резонанс.

— Отто, ты вправе не доверять мне, твоему прямому начальнику. Мы, разведчики, знаем цену истинному доверию. Но согласовывать свои действия со мной ты обязан.

Он молчал…

— Я очень сожалею, но докладная записка не возымела того действия, на которое ты рассчитывал. Более того, ее автор признан паникером. В рейхсканцелярии фюрера, мой дорогой коллега, предпочтение отдают той информации, которую хотели бы слышать, а не той, что разочаровывает. Ты выразил сомнение, что наш доблестный вермахт может закончить кампанию на Востоке в установленный срок, и предполагаешь, что война может быть затяжной для Германии. А фюрер, к твоему сведению, терпеть не может и тени намека на позиционную затянувшуюся войну, которая когда-то привела Германию к катастрофе.

— Кто-то из великих стратегов сказал: «Не до конца изученный противник — наполовину проигранное сражение»,— глухо произнес Отто фон Варншторф.— Мы все оказались в сладком сне. Хмель легких побед над слабым противником сыграл с нами дьявольскую шутку.

— Гений фюрера и мощь вермахта выше прогнивших догм,— усмехнулся Канарис,— но если учесть, что ты прав, а в полезности твоей работы и достоверности фактов я могу не сомневаться, примем соломоново решение. Сохраним папку на случай, если возникнет та ситуация, которую ты предсказываешь, и мы всегда сможем доказать всем и каждому, что абвер способен прогнозировать обстановку на все случаи жизни.

22 ИЮНЯ 1941 ГОДА

I

— Все готово, господин генерал,— доложил начальник штаба дивизии.

Конрад Штифке мог с уверенностью сказать, что его танкисты были готовы вчера и месяц тому назад. Наконец это мучительное ожидание перестанет нервировать людей. Он подумал, что лишь последние несколько минут перед броском вперед дают ощущение приятной возбужденности, остроты неизвестного, опьяняющего чувства натиска и полной слитности с теми, кто отдает и выполняет команды на твоем родном языке.

Этой минуты с нетерпением ждут солдаты его дивизии и второй танковой группы генерал-полковника Гудериана, изготовившейся к выходу на автостраду Минск— Москва.

Свет от подфарников легкового автомобиля узким пучком нырнул в темноту ночи. Прохладно. Гудериан накинул плащ. Тень от него поползла по траве.

— Волнуюсь, как мальчишка-лейтенант перед боевым крещением,— произнес Гудериан.— Через сорок пять минут по берлинскому времени мы вступим в пределы России.

Конрад не ответил. Он вспомнил себя молоденьким лейтенантом-уланом в ярко блестевшей на солнце каске.

— Когда мы вступили в Польшу, я был спокоен за исход дела,— задумчиво промолвил Гудериан.— Франция сама себя обрекла на гибель. Армия, не способная защищаться, теряет право на оружие. Впереди Россия. Загадочная страна. Не изученная до конца армия. Уверяю тебя, Конрад, никто из наших самых блестящих стратегов не возьмется судить о скрытых возможностях Красной Армии. Русский опыт строительства бронетанковых сил! Разве он не сослужил нам службу в прошлых кампаниях? Я согласен. Мы обогнали их. Превзошли качественно. Имеем большой опыт управления бронетанковыми соединениями. Что ж, это будет достойная схватка, Кони. Русским всегда не хватало европейской утонченности, а нам их просторов. У меня такое впечатление, что эта война будет короткой, но самой ожесточенной из всех войн, что повидало человечество.

— Мой отец назвал бы ее: испытание сталью,— сказал Штифке.

— Да, да. Он же был у тебя оружейником. Разрубить стальной клинок доступно только стальному клинку. У древних германцев бытовал обычай — испытание огнем. У их потомков — испытание сталью.

II

Прозвучали мощные аккорды артподготовки, и танковые дивизии стремительно начали вторжение.

Еще отчаянно сопротивлялся гарнизон окруженного Бреста, погибали в неравном жестоком бою советские пограничники, а танкисты генерал-полковника Гудериана устремились в глубину обороны, захватывая мосты, дороги, населенные пункты.

Танковая дивизия генерал-майора Штифке двигалась во втором эшелоне. В командирской машине было душно, и Конрад пересел в бронетранспортер.

Непрерывный темп утомил танкистов. У механиков-водителей от напряжения сводило коленки, дрожали руки, но Гудериан нервничал и по рации непрерывно подгонял командиров дивизий:

— Вперед, только вперед, не дать противнику ни минуты передышки.

Подобно гигантским стальным клещам танковые группы Гудериана и Гота стискивали пытавшиеся пробиться сквозь плотное кольцо окружения советские войска в районе Белостока.

На седьмой день наступления передовые отряды 2-й танковой группы вышли на южные окраины Минска и соединились с танковыми соединениями генерал-полковника Гота, ворвавшимися в город с севера. Минск пал.

Вскоре дивизию Штифке перевели в первый эшелон, и она двинулась вдоль автострады Минск— Орша в направлении Смоленска.

Войска вермахта шли на восток. А в сторону западной границы, из районов окружения подгоняемые эсэсовцами, нестройными колоннами потянулись советские пленные.

Рядом с бронетранспортером Штифке пронзительно заскрипел и остановился на середине автострады покрытый маскировочной сеткой фургон с надписью вдоль борта: «Военная кинохроника».

Юркие операторы, стрекоча кинокамерами, направляли их на колонну пленных.

Взвизгнул тормозами генеральский бронетранспортер. Остановились танки, грузовики с мотопехотой.

— Эй, рус, танцуй! — орали пленным из одного грузовика. Мордатый фельдфебель, корча уморительные рожи, свесился через борт и заиграл на губной гармонике. Шутка фельдфебеля понравилась танкистам. Они вылезли из люков и дружно скандировали:

— Рус, танцуй!

А кинооператоры старались вовсю. Камеры в их руках трещали непрерывно. Они так торопились, как будто это были последние пленные, с которыми им еще пришлось бы встретиться.

Один из них, старший по званию, что-то сказал эсэсовцу, и тот вытолкнул на середину дороги маленького, щуплого пехотинца, без ремня, со сбитыми в кровь распухшими ступнями ног.

— Рус-медведь! Танцуй! — выкрикнул кинооператор и, отойдя на несколько шагов, запечатлел пленного на фоне бравых немецких солдат и боевой техники.

Взрыв гомерического смеха потряс немцев, они улюлюкали, свистели, показывали на пленного пальцами. А он, втянув голову в плечи, растерянно озирался по сторонам, нервно кусая губы, с ненавистью смотрел чуть раскосыми, калмыцкими глазами на завоевателей.

Девятка «мессершмиттов» воздушного прикрытия пронеслась в воздухе. То ли летчики-истребители разминулись с русским штурмовиком, то ли прозевали зенитчики, двигавшиеся в боевых порядках мотопехоты и танков, но только самолет с мощным фюзеляжем и двумя большими красными звездами на крыльях беспрепятственно промчался над колонной!

Пулеметные очереди хлестнули по солдатам и технике. Со звоном шлепнулась об асфальт губная гармошка, выскочившая из простреленных рук мордатого фельдфебеля, а сам он, вывалившись через борт грузовика, ничком лежал в пыли.

Крики ужаса и боли, протяжные стоны, предсмертные всхлипывания…

Инстинкт самосохранения швырнул генерал-майора Штифке в кювет, и он, прижимаясь к земле, с тошнотворным липким страхом ощущал на своем затылке горячее дыхание русского самолета.

Штурмовик, набирая высоту, изготовился к новой атаке.

И тогда русский пленный, над которым несколько минут назад так бурно потешались, взмахнул руками и пустился в присядку. Он что-то радостно выкрикивал, дрожал от нервного возбуждения, отбивая чечетку окровавленными ступнями на горячем от солнца и сером от пыли асфальте.

В это мгновение штурмовик вновь пронесся на бреющем, подорвал танк, грузовик и вдребезги разнес будку кинохроники.

Через несколько минут нагрянули «мессершмитты», но русский штурмовик успел уйти в сторону Смоленска. Войска двинулись дальше. По приказу Штифке танкисты задраили люки.

— Вы заметили, господин генерал, как этот русский штурмовик чертовски напоминает своими очертаниями танк,— заметил водитель бронетранспортера Нуш.— Если у них наберется несколько сотен таких летающих штуковин, они переколотят наши танки, как куропаток.

— Ерунда, приятно пощекотал нервы,— бодро выпалил Дитль, адъютант генерала,— откуда у русских могут остаться самолеты, если наша авиация разбомбила их в первый же день войны…

III

Генерал-майор Штифке не получил приказ от командования корпуса задержать отступающего к Дорогобужу противника.

Разведбатальон дивизии на высоких скоростях мчался за густым облаком ныли, поднятым русской пехотой.

Впереди вырвалась мотоциклетная рота. Она разворачивалась веером.

С холма в артиллерийский бинокль Конраду Штифке было видно, как мотоциклисты догоняют хвост колонны. Сейчас они прошьют ее из пулеметов, установленных на колясках. А следом за мотоциклами спешат бронеавтомобили, легкие танки.

Неожиданно и прицельно из-за редких кустарников открыла огонь русская батарея. Взрывом разметало несколько мотоциклов. Столкнувшись на большой скорости, два из них взорвались, и куски яркого пламени заплясали на дороге.

— Передайте майору Гролю, пусть отзовет мотоциклистов,— приказал радисту Штифке.— Окружить батарею танками и уничтожить. А стреляют они отменно,— с досадой произнес он вслух, заметив, как закрутился и съехал на обочину подбитый бронетранспортер.

— Приказ из штаба группы,— подъехал к наблюдательному пункту командира дивизии офицер связи.

Штифке распечатал жесткий, пропахший бензином пакет: дивизия выводилась на двое суток в резерв. Следовало за этот срок отремонтировать неисправную технику и заменить вышедшие из строя двигатели танков.

Возможность отдохнуть после непрерывных маршей и боев обрадовала Штифке.

— Преследование отменяется. Возвращаемся в деревню Клинцы,— сообщил он начальнику штаба дивизии.

В деревне расположился взвод фуражиров из соседней четвертой армии. Командир взвода любезно предоставил господину генералу самый просторный дом.

Несколько солдат из штабной роты натаскали из колодца воды и установили в саду разборную ванну.

Приняв ванну, Конрад сытно отобедал и собрался подремать часок-другой, когда вошел командир разведбатальона майор Гроль и доложил, что батарея уничтожена, захвачен в плен русский подполковник. Он вел огонь из орудия, пока не кончились снаряды.

— Наши потери? — спросил Штифке.

— Шесть мотоциклистов убито, четверо ранено. Подбит бронетранспортер и легкий танк. Русского следует повесить, господин генерал.

— Он храбро воевал, и он наш пленник.

Генерал пребывал в благодушном состоянии.

— С пленными иногда полезно общаться, Гроль. Приведите его.

— Слушаюсь, господин генерал.

Русский офицер с нашивками подполковника вошел в комнату, покачиваясь от усталости. Лоб, туго перевязанный засохшим окровавленным бинтом, покрыт густым слоем порохового нагара. Светло-голубые глаза офицера смотрели настороженно.

— Это вы стреляли по моим солдатам? — спросил генерал.

Подполковник вздрогнул, с удивлением уставившись на немецкого генерала, говорившего на русском языке.

— Да,— кивнул он. Усмехнулся и спросил: — Вы разве не довольны результатами стрельбы?

— Напротив. Мой командир разведбатальона в восторге и считает, что вас надо повесить.

На лице пленного не дрогнул ни один мускул.

— Вы храбрый человек, а мы, немцы, умеем ценить храбрость даже у врагов. Родись вы в Германии, отличный бы получился командир артиллерийского полка. Ваша должность в Красной Армии? — спросил Штифке.

— Командир отдельного пушечно-гаубичного полка.

— Что, в Красной Армии острая нехватка рядовых артиллеристов, если командир полка сам становится к орудию? Где ваши солдаты?

— Мои солдаты почти все до одного полегли в боях за Смоленск и в полутора километрах от этого хутора,— с достоинством ответил подполковник.— Но в Красной Армии хватает и орудий, и артиллеристов, и вы это скоро почувствуете.

— Непонятно, зачем вы спасали отступающих пехотинцев, если не сегодня-завтра мы их все равно пленим или уничтожим. Лишние жертвы ни с нашей стороны, ни с вашей уже не изменят ход событий,— развивал свою мысль Штифке.— Озлобив немецкую армию, такие, как вы, навлекут большие неприятности на мирное население,— патетически закончил свою тираду генерал.

В этот момент ему было искренне жаль этого русского офицера, который импонировал ему своим мужеством, умением держаться и открытой привлекательной внешностью.

Подполковник засмеялся.

Штифке решил, что это результат нервного потрясения. Но подполковник заразительно захохотал, и это был здоровый мужской смех, даже отдаленно не напоминавший истерику неврастеника.

— Посмеялся всласть, как душ принял,— признался русский и, прищурив потемневшие глаза, быстро заговорил: — Дулась, дулась лягушка, да враз лопнула, только смрад кругом пошел. Рано хороните Красную Армию. Захлебнетесь нашими просторами. Били мы вас испокон веков и ныне побьем, детям и внукам своим до седьмого колена про то закажете.

— Господин генерал, у меня создается впечатление, что этот недочеловек дерзит вам,— сказал Гроль.

— Он забавен, Гроль. Не переживай, я скоро отдам его тебе,— по-немецки ответил Штифке и заметил в руках у майора офицерское удостоверение пленного.

Генерал подошел к столу, где сидел майор, и, взяв у того удостоверение, раскрыл его.

— Подполковник Изотов Федот Иванович. Год, месяц, число и место рождения: 20 ноября 1913 года, город Златоуст. Город Златоуст,— повторил генерал.— Дитль,— выкрикнул он, сжимая в кулаке книжку.

— Да, господин генерал,— влетел в комнату жующий на ходу обер-лейтенант.

— Мой планшет с письмами, бумагами, но не командирский, а другой, из темной кожи. Скорей!

— Слушаюсь, господин генерал!

Через несколько минут Дитль притащил планшет. Генерал открыл его и достал маленькую записную книжку. На одной из страниц почерком Людвига Штифке было выведено: «Иван Изотов, сын кузнеца Маркела из Златоуста».

— Вашего отца зовут Иван Маркелович? Отвечайте,— повысил голос Штифке.

— Да,— кивнул пленный, в недоумении пожимая плечами.

— Что ж, видно так угодно провидению,— вздохнул генерал, поудобнее усаживаясь на стуле и закидывая ногу за ногу.

— Сорок девять лет тому назад, на Урале, в Златоусте некий кузнец Маркел разрубил булатной саблей клинок моего отца, известного немецкого оружейника Людвига Штифке,— неторопливо начал генерал.— На языке военных это означало, что отец потерпел полный разгром. Тогда целью своей жизни он поставил добыть эту саблю. Я трижды обещал выполнить отцовский завет. Первый раз в четырнадцатом году. Второй раз у постели умирающего отца и третий раз я дал слово на его могиле в Золингене. Теперь я вижу, что близок к осуществлению этой клятвы. Дух отца должен найти успокоение, и поможете мне вы. Только не вздумайте убеждать в том, что никогда не слышали об этой сабле. У вас ограниченный выбор: или я отдам вас в руки жаждущих мести мотоциклистов, или сохраню жизнь. Решайте?

— Я бы хотел переговорить с глазу на глаз,— заколебался пленный.

«От его бравады ничего не осталось,— усмехнулся про себя генерал,— Жизнь любят все».

— Я знал, что вы примете благоразумное решение,— произнес довольный генерал и приказал по-немецки: — Гроль, Дитль. Вы свободны.

От майора не ускользнул мимолетный взгляд пленного на кобуру с револьвером, небрежно брошенную генералом на кровать, рядом с подушкой. Гроль пропустил вперед адъютанта и, неплотно захлопнув за собой дверь, приник к щелке, достав заряженный «вальтер».

— Можете смело говорить,— разрешил генерал пленному.— Вас никто не услышит. Хотя уверяю, что они по-русски все равно ничего не поняли.

— Вас интересует, где сейчас находится сабля, которую неоднократно пытались похитить ваши соотечественники.

— Да, да, смелее. Я жду,— с раздражением произнес Штифке.

— Возьмите ее в Москве, в Оружейной палате Кремля,— усмехнулся пленный и шагнул к генералу.

— Москва падет в ближайший месяц,— с уверенностью изрек Штифке,— но я выполню свое обещание. Вас отправят в ближайший лагерь для военнопленных. Когда закончится война, вы мне понадобитесь. Необходимо будет подтвердить подлинность булатной сабли, которую я намерен взять в Оружейной палате.

В тот же момент пленный русский боковым ударом справа сшиб генерала на пол. Схватив стул за ножку, он оглушил Штифке и, подбежав к кровати, рванул пистолет из кобуры.

Однако Гроль был начеку. Распахнув дверь, он успел выстрелить первым.

— Господин генерал! Вы живы,— испуганно лепетал Дитль, помогая своему командиру встать на ноги.

— Эй, Карл, Нуш. Скорей врача,— закричал он,— у господина генерала разбита в кровь голова.

Солдаты из охраны штаба, топая каблуками, подбитыми медными гвоздиками, вошли в комнату, чтобы вынести труп русского,

— Господин генерал, разрешите, я сфотографирую этого азиата,— попросил Гроль, который никогда не расставался со своей «лейкой».

Штифке махнул рукой и посмотрел в сторону пленного.

— Я всегда лояльно относился к пленным,— задумчиво произнес Штифке, морщась от прикосновения ватки, смоченной в йоде, которой дивизионный хирург обрабатывал ему глубокую ссадину.— Но к этим красным дикарям нельзя применять европейское обхождение. Впредь, Гроль, поступайте с пленными, как вам заблагорассудится.

ПРОТИВОБОРСТВО

I

Военно-транспортный самолет держал курс на Урал. Позади оставалась тревожная, ощетинившаяся противотанковыми надолбами и ежами Москва.

Сидевшие впереди двое военных вполголоса говорили меж собой. Изотов уловил «Смоленск» и, поморщившись как от зубной боли, закрыл глаза, стараясь отогнать от себя всяческие предчувствия. От Федота по-прежнему нет вестей. К началу войны его артиллерийский полк находился в районе Белостока. Что с сыном? Погиб, попал в плен или пробивается из окружения к своим? Под Смоленском сейчас тяжелые бои. А сводки Информбюро одна страшней другой. Враг наступает, захватывает города, области, шагает семимильными шагами, грабит, насилует. Ожесточенные бои под Ленинградом. Что там у Оленьки? Ее муж — командир бригады подводных лодок. Писем от них нет. Ничего не слышно о судьбе Кирилла. На фронте ли он? Или по заданию Генштаба выехал в секретную командировку. Перед отъездом он позвонил брату в Наркомат, сказал в трубку: «Наша все равно возьмет»,— и больше Иван Маркелович его не видывал.

Нет, сейчас нельзя ни о чем другом думать, кроме одного: выполнение государственного задания.

Он дотронулся до кармана гимнастерки, где лежало удостоверение, в котором было сказано, что товарищ Изотов назначен уполномоченным Государственного Комитета Обороны по производству танков.

В Челябинске Изотов встретился с руководителями Кировского завода, эвакуированного из Ленинграда. Они тепло отозвались о своих коллегах из ЧТЗ. Те радушно приняли ленинградцев, помогли с жильем, вместе решили налаживать выпуск боевых машин. Но только выполнение государственной программы оказалось под вопросом. Уралмашзавод распоряжением из Москвы обязан дать в августе корпуса и башни для танков. На исходе июль, а товарищи из Свердловска разводят руками. Во-первых, не хватает станков, рассчитанных на конфигурацию такой сложной детали танка, как башня, а во-вторых, нет броневого листа. Танковое производство Кировского завода бронелистом снабжал Ижорский завод. Теперь бронелист должен поставлять Магнитогорский металлургический комбинат, а он не имеет своего броневого стана.

— Со станками мы вопрос уладим,— доложил Изотову директор Кировского завода.— А вот с бронелистом заковыка сложная. Магнитогорцы с этим вопросом сталкиваются впервые.

В Магнитогорск следовало выехать самым быстрым видом транспорта, чтобы не терять ни часа времени.

Иван Маркелович отправился за содействием в областной комитет партии. Секретарь обкома обещал помочь.

— Полетите с Петром Егоровичем Бочарниковым. Он один из старейших специалистов по качественной стали. Коренной златоустовец. Может, слышали о нем?

— И не только слышал,— улыбнулся Изотов.— Я ведь сам родом из Златоуста.

II

Старик Бочарников, несмотря на преклонный возраст, сохранил ясный, живой ум и память.

— Ну как же, помню тебя, Ваньша. Однако ты, брат, седеть начал. Вон голову мучицей обсыпало,— чуть щуря еще зоркие глаза, приговаривал Петр Егорович, разглядывая Изотова.— Говоришь, уполномоченным назначили к нам на Урал. Понятно. Я, паря, тоже, навроде тебя, уполномоченный. Сам нарком черной металлургии, товарищ Тевосян, по телефону со мной говорил. Так прямо и сказал, если здоровье позволяет, поезжай, мол, Петр Егорович, на комбинат, чтобы они сгоряча там глупостей не наделали.

— Это кого же он имел в виду? — спросил Изотов.

— Да есть там такие чудаки, вроде сына твоего дружка.

— Профессора Куропятова Николая Григорьевича?

— Его самого. Профессор. А может, и академиком скоро станет. Он, брат, на все горазд. Нет, ты послушай, Иван Маркелович, что эти умники хотят учудить,— заговорил, горячась, старик Бочарников.— Варить броневую сталь штука далеко не простая, потому как сплав этот сложного состава и качество его зависит от однородности. Канительное дело, чего там греха таить. И всю жизнь такие сплавы варили в небольших печах, да еще и не в одной, а в разных. Я так думаю, что был бы жив Павел Петрович Аносов, он бы ничего нового не придумал.

— Во времена Аносова сталь варили в тиглях,— сказал Изотов,— и плавка была весом десять-двенадцать килограммов. А тут речь о тоннах идет. Нам тысячи танков в броню одеть надо.

— Так-то оно, так,— согласился старик,— но варить броневую сталь в больших печах — это одна трата времени и металла. Ты посуди: печь — сто восемьдесят пять тонн. Не будет сплав однородный.

— Ладно. Прилетим в Магнитогорск, на месте разберемся,— успокоил старика Изотов.

В Магнитогорске были через три часа. Самолет стал заходить на посадку, открылась взгляду гора Магнитная, трубы мартенов, корпуса прокатных станов, контуры домен. Густое облако рудной пыли повисло над комбинатом.

В приемной директора металлургического комбината Изотову сообщили, что тот отправился к печи № 3, где идет плавка качественной стали.

— Вот не терпится им,— заохал Бочарников.— Варят в большой печи.

В мартеновский цех Изотов и Бочарников торопились, как на отходивший поезд.

Иван Маркелович еще издали увидел Николая Куропятова. Тот наблюдал за ходом плавки в синее стеклышко. Крупные капли пота медленно скользили по окаменевшему от напряжения лицу профессора. Рядом с ним стояли директор комбината, парторг и представители из наркомата черной металлургии. Директор оглянулся, заметил Изотова и шагнул к нему навстречу.

— Мне звонили о вас из Челябинска.

— Это броневую сталь варят в печи? — спросил Изотов.

— Да, мы решили пойти на такой риск. Другого выхода пока не видим. Печь переделана. Пока процесс плавки идет нормально. У меня через пятнадцать минут разговор с наркомом Тевосяном. Жду вас у себя в кабинете.

Когда закончилась плавка, Изотов нетерпеливо дернул профессора за рукав. Тот обернулся, и усталое лицо его расплылось в улыбке:

— Дядя Ваня! Ты здесь. Это просто здорово.

— Как плавка? Говори же, не томи,— нетерпеливо спросил Изотов.

— Николай Григорьевич, родненький вы мой,— подбежал сияющий начальник цеха,— анализы показали: сталь получилась годная.

Куропятов кивнул.

— Понимаешь, дядя Ваня,— произнес он, внимательно всматриваясь в глаза Изотову.— Против нас практика металлургии, весь мировой опыт, вся наука. Никто не верит, что можно в 185-тонных печах сварить качественную сталь, а мы кое-что придумали, переделали печи, изменили технологию. Мы ищем новые пути.

Куропятов замолчал, заметив устремленный на него взгляд Бочарникова.

— Здравствуйте, Петр Егорович,— почтительно поклонился он,— с приездом.

— Коля, подойди ко мне,— тихо попросил старик.— Я бы сам к тебе подошел, да ноги замлели, устал, дорога к вам, чай, не близкая.

Куропятов подошел к старику.

— Нагнись,— повелительно приказал тот.

И, обхватив руками лицо профессора, поцеловал его в потный лоб.

— Самородок ты наш уральский,— шептал растроганный Бочарников.— Был бы жив Павел Петрович Аносов, порадовался бы со мной за сынов и внуков наших. Ну ловок ты, чертушка, поучил, однако, старика уму-разуму.

— Пока радоваться рано,— усмехнулся Куропятов.— Надо прокатать слитки и полученные броневые листы испытать. А вот на чем катать?

— А разве броневой стан не строится? — удивился Изотов.— Я слышал, строители делают все возможное.

— Строители сдадут его в невиданно короткий срок, в шестьдесят дней,— подтвердил Куропятов.— А разве фронт может ждать два месяца?

— Так где же выход? Я, собственно, за этим сюда и прилетел,— объявил Изотов.— Для танков КВ нужен броневой лист. Сегодня. Сейчас.

— Есть один вариант. Его предложил заместитель главного механика комбината Рыженко,— рассказывал Николай Григорьевич,— Катать слитки броневой стали на блюминге.

— На блюминге? — переспросил удивленный до крайности Изотов.— Восьмитонные слитки прочнейшей стали пустить на рольганги блюминга?

— Ты знаешь, дядя Ваня, что сказал по этому поводу начальник блюминга: «Немыслимо подняться в воздух на паровозе». Он категорически против, считает, нажимные винты не выдержат. Пойдем к директору. Последнее слово остается за ним.

— Вы хотите катать слитки броневой стали на блюминге? — еще в дверях кабинета произнес Изотов.

Директор комбината кивнул:

— Я поддерживаю точку зрения Рыженко. Мы должны пойти на эксперимент.

— Комбинат через несколько дней должен дать танковым заводам первую партию броневого листа.

— Только что по этому поводу я докладывал наркому черной металлургии. Он считает, надо попробовать.

— Блюминг — единственный в своем роде стан в стране,— заикаясь от волнения, пробормотал Изотов.— На чем строятся ваши расчеты, не понимаю?

— Габариты блюминга разрешают прокатывать листы необходимого размера. Мощности вполне достаточно. Товарищ Рыженко продумал приспособления, чтобы кантовать, переворачивать заготовку и убирать лист. Расчеты и чертежи подтверждают правильность идеи. Через три дня начинаем первые испытания.

III

Наступил день испытаний. На мостике управления огромного стана собралось несколько человек. Отсюда хорошо был виден блюминг, похожий на исполинский корабль-лесовоз.

Про звучала команда. Кран поднял раскаленную болванку и опустил ее на рольганги. Оператор взялся за рукоятки. Закрутились валки, захватывая болванку. Она поехала вперед, затем назад. Резкий треск. Стан, задрожав, остановился.

Изотов взглянул на побледневшего директора комбината. Тот спокойно выдержал его взгляд, повернулся к Рыженко и начальнику блюминга.

— Выясните, что случилось и когда можно продолжить испытание?

Через несколько минут на мостик управления сообщили: авария мотора.

— Григорий Иванович,— волнуясь, произнес Изотов, обращаясь к директору комбината,— а может, остановим. Ведь рискуем запороть блюминг?

— Нет, отступать поздно. Отремонтируют мотор, проверят еще раз электрическую часть, и продолжим.

Рядом тяжело дышал, вцепившись в поручни мостика, профессор Куропятов.

Отремонтировали мотор, и вновь начались испытания. Оператор включил стан. Раскаленный слиток броневой стали двинулся вперед. Один пропуск через валки — миллиметр обжатия, третий, десятый, сорок пятый. Слиток превращался в лист. А за первым слитком пошел второй, третий, десятый. Блюминг работал ритмично, на полную мощность.

Изотов заметил, как дрожали у Рыженко вымазанные в машинном масле пальцы. Автор блестящей и дерзкой идеи с посеревшим от бессонницы и волнения лицом плакал, горошины слез катились по небритым щекам.

— Товарищи! Дорогие мои! — сказал Изотов и замолчал, не в силах совладать с чувствами.

Но его поняли без слов. Иван Маркелович острее, чем когда-либо, вдруг ощутил свою близость ко всем этим людям с блестевшими от усталости глазами, с тем ослепительным светом вдохновения в лицах, который роднит их всех.

На артиллерийском полигоне прокатанные листы испытали на прочность. Военпреды единодушно признали: бронелист приемке подлежит.

Перед отъездом Изотов зашел проститься к директору Магнитогорского металлургического комбината.

— Ни в сводках Информбюро, ни в прессе сообщения ожидать не приходится,— сказал Иван Маркелович.— А если разобраться, то комбинат выиграл крупное военное сражение. Разве не так, Григорий Иванович?

Директор улыбнулся:

— Настоящие крупные сражения у нас впереди.— Он нахмурился и добавил: — Теперь на магнитогорцев и металлургов Кузнецкого комбината ляжет основная нагрузка по выплавке стали. Мы лишились почти всей своей южной металлургии. Так что воевать придется с численно превосходящим нас противником. У них развитая промышленность Европы. А это, примерно, около сорока миллионов тонн стали в год. Пока наши мощности намного уступают. Но мы намерены ставить новые домны и мартены. Руды хватит. Мы еще с ними потягаемся. Будете в Москве, Иван Маркелович, поклонитесь от нас белокаменной, Кремлю, Мавзолею. Уральцы не подведут.— И торжественно, как клятву, произнес: — Комбинат готов давать столько броневой стали, сколько смогут переработать наши танковые заводы…

К самолету Изотова провожал профессор Куропятов.

— Скажи, Коля, я еще тогда в мартеновском цехе хотел спросить: помогла тебе хоть в чем-то дедушкина сабля?

— Можешь быть уверен, дядя Ваня. Ее звон в броне каждого уральского танка слышен будет. До встречи и до победы!

— До победы!

Генштабисты вермахта любили придумывать своим военным операциям благозвучные, выразительные названия.

План осеннего наступления группы армий «Центр» на Москву назвали операция «Тайфун». Она развивалась стремительно, в полной мере оправдывая свое название. На какое-то время Гитлер даже забыл об осажденном Ленинграде, уничтожить который он мечтал еще с первых дней войны. Теперь все его помыслы занимало наступление войск группы армий «Центр». Сводки радовали и обнадеживали фюрера. Выиграно сражение под Вязьмой, захвачены города: Мценск, Калуга, Калинин, Брянск. Танковая группа Гудериана ворвалась в Орел.

9 октября, через семь дней после начала наступления, в фашистской прессе было опубликовано заявление начальника имперского управления информации о том, что исход войны уже решен и с Россией уже покончено.

К середине октября германские войска прошли две трети своего пути до Москвы.

Поздняя осень принесла с собой холодные затяжные дожди со снегом. Размыло дороги. Обляпанные грязью фашистские танки, буксуя, упрямо ползли к русской столице.

А из Борисова, где располагался штаб группы армий «Центр», в ставку фюрера сообщали:

Достигнуты Алексин, Можайск и Волоколамск. Гудериан вплотную подошел к Туле.

По правилам военного искусства Москва, зажатая в клещи, должна была капитулировать со дня на день.

Из ставки Гитлера в штаб группы армий передавали одну за другой секретные директивы. Окружить большевистскую столицу так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель — будь то мужчина, женщина или ребенок — не мог ее покинуть. Всякую попытку выхода подавлять силой.

Однако закончился октябрь, на исходе был ноябрь. А Москва все еще сопротивлялась.

Гитлер выехал в Борисов, чтобы на месте обсудить с командованием группы армий почему не выполняются сроки операции «Тайфун».

Командующие армиями жаловались ему на ужасные погодные условия. Снег и туман свели на нет деятельность авиации. Русские постоянно пополняют свои войска, умело маневрируют резервами, в то время как измотанные непрерывными боями армии группы «Центр» не получили обещанного пополнения в живой силе и технике. Генералы жаловались и на русский мороз, от которого жестоко страдали войска и намного снизился боевой дух даже закаленных ветеранов.

Особенно Гитлера обеспокоило поведение его любимца Гудериана, предлагавшего отвести из-под Тулы свои войска и сократить линию фронта.

Фюрер решил поговорить с прославленным танковым командиром с глазу на глаз и по возможности зарядить его уверенностью и решительностью.

«Его словно подменили»,— с тревогой думал Гитлер, вглядываясь в лицо командующего 2-й танковой группой.

Хмурый, постаревший Гудериан совсем не походил на прежнего жизнерадостного упрямца.

— Гудериан,— вкрадчиво начал фюрер, вплотную приблизившись к замершему по стойке смирно генерал-полковнику,— я отдаю должное мужеству твоих танкистов. Осталось сделать последнее усилие. Тула — ключ к Москве. Добудьте его для меня.

— Мой фюрер,— произнес Гудериан.— Русские сопротивляются отчаянно. Нашим войскам нужен отдых. Они его заслужили.

Гитлер в бешенстве затопал ногами:

— Возьмите Тулу немедленно, сегодня, сейчас,— орал он, багровея от натуги, в лицо окаменевшему Гудериану.

IV

С наблюдательного пункта Конраду Штифке открывалась картина боя. Два неполных танковых батальона двинулись к русским укреплениям. В стереотрубу просматривались отдельные строения на окраине Тулы, противотанковые ежи и ряды колючей проволоки перед первой и второй траншеями. Танки вязли узкими гусеницами в рыхлом снегу, медленно скользили, перестраиваясь клином для атаки.

Русская артиллерия открыла огонь. Взметнулись густые фонтаны снега и вывороченной взрывами темной смерзшейся земли.

Два Т-IV горели, а третий уползал назад.

— Заставьте их артиллерию захлебнуться,— со злостью обронил Штифке.

— Слушаюсь, господин генерал!

Артиллерист бешено закрутил ручку полевого телефона, соединяясь с командиром дивизиона тяжелых орудий.

Через несколько минут дивизион огнем поддержал наступление танков.

Подбитые русской артиллерией еще два танка застыли на снегу черными, обгорелыми грудами, но остальные прорвались через траншею, давя все на своем пути.

— Господин генерал! Подполковник Кинцель взял первую траншею,— воскликнул начальник штаба дивизии.

— Шесть танков вперед,— приказал Штифке.— Прикройте Кинцеля и мотопехоту.

Это был последний резерв дивизии. Мотострелки, прячась за танками, устремились к траншее.

— Смирно! — выкрикнул начальник штаба, успев доложить командиру, что прибыл генерал-полковник Гудериан.

Отмахнувшись от рапорта командира дивизии, Гудериан прильнул к стереотрубе.

— Захватили первую траншею,— произнес командующий.— Отлично! Начинайте штурмовать вторую.

— Без поддержки авиации мы потеряем последние танки,— сказал Штифке.— За всю неделю ни одного вылета.

Гудериан вздохнул и указал пальцем на темнеющее у горизонта небо:

— Даже погода против нас. Поспешите, генерал. Скоро начнется метель.

Штифке по радиосвязи приказал подполковнику Кинцелю атаковать вторую траншею и закрепиться на окраине города.

Гудериан и Штифке переглянулись. Связь с танком командира полка прервалась.

Через несколько минут заработал радиопередатчик, и обер-лейтенант Лоренц сообщил, что командир полка погиб, их атакуют русские тяжелые танки КВ. Лоренц жаловался, что началась метель, и видимость ухудшилась. Оптические приборы запотели и покрылись снегом.

Один за одним уцелевшие танки выходили из боя. Танкисты выбирались наружу и, стараясь не встречаться взглядами с командующим группой, отворачивали в сторону хмурые, усталые лица.

Под прикрытием метели русские пехотинцы ворвались в траншеи и короткими штыковыми ударами выбили оттуда мотострелков.

V

Гудериан, изрядно продрогший на морозном ветру, в сопровождении Штифке отправился в штаб дивизии.

Генерал-полковник, устроившись на колченогом стуле, расстегнул реглан и, отхлебнув дымящийся напиток из колпачка термоса, поморщился:

— Гадость! Этот наш эрзац-кофе!

— Был французский, натуральный, давно уже выпили,— вздохнул с сожалением Штифке, протягивая руку к электрообогревателю, работавшему от переносного портативного движка.

— Жаль Кинцеля, прекрасный был танкист,— задумчиво произнес командующий. Кстати, на завтра синоптики обещают тридцать шесть градусов ниже нуля.

— О, боже,— простонал Штифке,— это выше человеческих сил.

Гудериан усмехнулся:

— Красная Армия для нас по-прежнему загадка. Пока она демонстрирует нам свою способность к жесткой обороне. Интересно, как она поведет себя в наступлении. Я боюсь за свой левый фланг. Он крайне растянут и ослаблен. Не уверен, что у нас хватит сил и резервов отразить русское контрнаступление.

— Русские тоже выдыхаются,— высказал свою точку зрения Штифке.— Тревожить они нас будут, но на массированное наступление у них не хватит сил.

Гудериан встал, застегнул реглан:

— Сейчас главное — спасти костяк армии, ее боевые подразделения. Нет отчаянных положений, есть отчаявшиеся люди. Наперекор всем сомнениям успеха добьется лишь тот, кто способен действовать в любых условиях.

ИСПЫТАНИЕ СТАЛЬЮ

I

Кирилл Изотов не мог, не имел права рассказать брату, о каким заданием его направил Генштаб и Государственный Комитет Обороны в глубокий тыл. Там, вдали от вражеской воздушной разведки, готовились танковые бригады резерва Главного Командования. В конце октября, получив новую боевую технику — танки Т-34 и КВ, бригады одна за другой перебрасывались к линии фронта. И лишь те, кто руководил обороной Москвы, знали район дислокации танковых резервов.

Резервы накапливались с большим оперативным искусством и настолько скрытно, что даже многоопытный враг ничего не заподозрил.

В Москву генерал-майор Изотов прилетел глубокой ночью. В Генеральном штабе он доложил о проделанной работе и получил назначение заместителем командующего в одну из армий Западного фронта, прикрывавшую столицу с южного направления.

О том, чтобы завернуть на пару часов домой, не могло быть и речи. А заскочить на несколько минут по пути — одна нервотрепка. И Кирилл решил позвонить жене по телефону.

— Кирюша,— тихо всхлипывала в трубку жена,— ты ведь где-то рядом. Я же чувствую. Когда я тебя увижу?

— Ириша. Все в порядке,— беспрестанно повторял он одно и то же предложение, пока в трубке не пискнуло, и не прервалась связь.

II

Командующий рассказал Кириллу, что в полосе армий наступило временное затишье. Перейдем в наступление, как только подойдет еще одна танковая бригада и отдельная кавалерийская дивизия.

— Мы тут с начальником штаба,— добавил он,— решили создать ударную группу из подвижных войск: танкистов, кавалеристов.

— Поручи мне эту группу, Степан Васильевич,— горячо попросил Изотов.— Я по настоящему делу истосковался. Не забывай, я ведь танкист.

— Быть по сему,— усмехнулся в усы командующий.

Побывав в танковых бригадах, Изотов вечером выехал в расположение кавалерийской дивизии, прибывшей из Средней Азии.

В прошлом кавалерист, он с любопытством смотрел на ухоженных сильных коней, отмечая опытным глазом, что в полках дивизии порядок.

В штабе Изотов представился и спросил, где командир.

— Полковник Павловский отправился на станцию,— объяснил Кириллу моложавый начальник штаба.— Через полчаса будет на месте.

И действительно через двадцать пять минут во двор штаба влетело несколько всадников. Один из них остановил коня на полном скаку и, бросив ординарцу поводья, ловко спрыгнул на снег. Лицо и осанка показались Кириллу знакомыми

— Командир,— с оттенком гордости в голосе произнес подошедший к окну начальник штаба.

А вскоре командир дивизии, легко взбежав по ступенькам и позвякивая шпорами, вошел внутрь.

— Коля! — радостно воскликнул Изотов.

— Кирилл Маркелович! Вот так встреча! — засмеялся тот.

Ознакомив командование дивизии с боевой задачей, Изотов вернулся в штаб армии.

Автомобиль с трудом пробирался по заснеженной дороге. На морозе в снегу вспыхивали перламутровые искорки. Изотов вспомнил слова командира дивизии Павловского:

— Мы ждать истомились, Кирилл Маркелович. Целый месяц в резерве Главного Командования. И люди, и кони застоялись.

— Теперь уже скоро,— негромко сказал Кирилл.

5 декабря сорок первого года в атаку на врага двинулся Калининский фронт, вслед за ним армии Западного фронта под командованием генерала Жукова.

Началось мощное зимнее контрнаступление наших войск под Москвой.

III

К ночи поземка, кружившаяся на околице полуразрушенного села, завершилась бураном. Танки штабной роты и бронетранспортер командира дивизии стояли покрытые густым слоем снега. А ветер, крепчая, бесновался, сотрясая крыши.

Генерал-майору Конраду Штифке нездоровилось. Побаливало простреленное еще в первую мировую войну плечо, знобило от холода. Верный Дитль раздобыл где-то шерстяную женскую кофту, и генерал, надев ее под кожаное пальто, немного согрелся.

Сели аккумуляторы переносной электростанции, и холод растекался по полу, ломил пальцы ног, обутых в легкие сапоги. Фельдфебель Нуш, чертыхаясь, пытался растопить печь, но она упрямо коптила. Штифке, закрыв глаза, мечтал о теплом овчинном тулупе и грубых катаных валенках, в которых не страшен ни снег, ни мороз.

2-я танковая группа таяла на глазах. Потрепанные дивизии, теряя людей, боевую технику, откатывались от линии фронта.

IV

— Ты, отец, карту читать можешь? — спросил Кирилл Изотов у партизанского связного.

— А то как же, маракуем маленько,— надтреснутым старческим голосом сказал связной.

— Тогда присаживайся поближе и показывай, где у них что понатыкано,— улыбнулся Кирилл.

— Вот тут, в Лисовой, значит, на околице танки, машины на гусеничной тяге, пушки. В сельсовете начальство ихнее, а на церквушке эти паршивцы приспособили пулемет.

— Ничего, отец, выбьем немцев. Это сколько же тебе лет исполнилось? — спросил генерал.

— Да, в мясоед восемьдесят первый пойдет,— ухмыльнулся старик.— Ничего, я еще справный мужик.

— Как настроение у неприятеля? — спросил связного командир танковой бригады.

— Известно, настроение хреновое, ежели по соплям им навтыкали,— усмехнулся дед.— Осенью они через нашу деревню шли. Наглые да сытые. Нынче другой коленкор. Ходят злые и вроде как пришибленные. Знать, повыстудила им наша зима нутро. Кутаются кто во что горазд.

Ординарец Изотова протянул старому партизану увесистый пакет.

— Бери, отец, бери. Это сахар, шпик, консервы.

— Ежели от себя отрываете,— нахмурился старик,— то ни к чему. Солдат — он сыт, обут должон, а мы люди немудрящие, привычные, как-нибудь перебьемся.

— Не обижай нас, отец. От чистого ведь сердца. Сахар ребятишкам и раненым раздашь,— уговаривал партизана Изотов.— А может, чайку горяченького выпьешь на дорожку?

— Нет, от чайку в дремоту кидает, а мне путь лежит не близкий. Лучше соточку поднесите. Оно и от ревматизма польза и на душе веселей.

— Добре,— засмеялся Изотов и приказал выдать связному фронтовых сто граммов.

Дед выпил одним махом, крякнул и поклонился командирам.

Бывайте здоровы, товарищи дорогие. На святое дело идете, дай-то вам бог силушку. А мы этим курощупам с тыла поддадим в потылицу. Попомнят матушку-Русь…

V

Ночью радист штабной роты несколько раз выходил на связь с основными силами танковой дивизии, остановившейся в деревне Лисовая. А на рассвете, едва танкисты штабной роты очистили технику от снега, со свистом, шипеньем и протяжным надрывным воем обжигая горизонт, помчались красно-белые длинные стрелы, глухо заговорила тяжелая артиллерия.

— Молнии бога Тора,— испуганно дрожа, прошептал командир штабной роты.

Он прибыл из Франции и никогда не видел в действии русских гвардейских минометов.

Радист вызвал Лисовую. Голос начальника штаба дивизии едва прорывался сквозь треск и шум в наушниках.

— Тяжелые танки с пехотой ворвались в село,— сообщил он Штифке.

— Организуйте круговую оборону, всю противотанковую артиллерию на линию огня,— советовал ему Штифке.

— Проклятье. Их не берут наши пушки,— кричал, надрываясь, начальник штаба.— Казаки, русские казаки в тылу,— раздался истошный вопль начальника штаба.

— Будем пробиваться на юго-восток к фланговым дивизиям соседней четвертой армии,— приказал Штифке, заметив, с какой надеждой смотрят на него танкисты.

Надвинув поглубже на уши фуражку, он шагнул к своему бронетранспортеру. Впервые за все эти годы он почувствовал горечь отступления. Где-то рядом, в нескольких километрах, погибали его солдаты, и он был уже бессилен чем-либо им помочь. Он потерял управление войсками, а если смотреть правде в глаза, и войск больше нет, осталось несколько танковых экипажей и штабная рота. Но разгромленная дивизия — это еще не проигранная кампания.

— Танки,— коротко обронил Нуш.

Вздымая снежную пыль, им наперерез летели два средних танка и вслед за ними тяжелый.

— У нас двойной перевес в силах,— произнес генерал.— Приказываю противника уничтожить.

Немецкие танки выдвинулись вперед, прикрывая командирский бронетранспортер. Обе группы танков, сближаясь, открыли с ходу огонь. Один из русских снарядов срикошетил о башню немецкого Т-IV, попал в бок бронетранспортера. Сильный удар потряс машину. Штифке с размаху ткнулся лбом о металлическую переборку и потерял сознание.

VI

После злополучной докладной, вызвавшей раздражение фюрера, полковник Отто фон Варншторф угодил в опалу.

Даже сослуживцы Отто рангом пониже, некогда приветствовавшие его при встрече первыми, теперь старались избегать полковника.

Подобное отношение не могло не вызвать у щепетильного графа желания оставить службу. Он подал рапорт об отставке, сославшись на ослабленное здоровье, но Канарис не принял его отставку. Дальновидный адмирал не хотел расставаться с одним из наиболее способных офицеров-разведчиков в своем разветвленном сложном аппарате.

Варншторф был потрясен успехами своих соотечественников на Восточном фронте. На какой-то период он даже поверил в гениальность фюрера.

Но вот пролетело победное лето и осень сорок первого. В Берлин стали один за другим прибывать эшелоны с ранеными, обмороженными, искалеченными солдатами и офицерами рейха. В штабе военной разведки офицеры с тревогой комментировали сообщения о контрнаступлении Красной Армии под Москвой, замелькали фамилии знакомых Варншторфу командиров полков, дивизий, корпусов. Одни из них погибли под Москвой, другие попали в плен, третьи угодили под военно-полевой суд за поспешное отступление.

Несколько командующих армиями были попросту изгнаны фюрером из рядов вермахта.

Гудериан, фотографии которого красовались во многих военных журналах и газетах, был выдворен из армии, как провинившийся школьник из класса. Было от чего задуматься…

В начале января сорок второго года полковника Отто фон Варншторфа вызвал к себе Канарис. Без всяких предисловий адмирал достал из сейфа папку с докладной полковника.

— Умение предвидеть — завидное качество,— улыбнулся Канарис.— Согласитесь, любезный Отто, что некоторое время тому назад ваши глубокие исследования были несколько преждевременны. Сейчас наступил ваш звездный час. Займитесь вплотную вопросом танкостроения в Красной Армии. Вы оказались удивительно прозорливы. Красные полностью перешли на новые образцы танков и в кратчайший срок перевооружили свою армию.

— Свяжитесь с подполковником Геленом,— продолжил Канарис.— Это вдумчивый, очень способный аналитик. Его консультации будут вам полезны. Берите тех людей, кто вам более подходит по своим деловым качествам. Уши и глаза абвера должны незримо присутствовать на важнейших военно-промышленных объектах России, где создаются новые танки, так напугавшие наших доблестных генералов.

СНЕГА

Конрад Штифке очнулся от теплого прикосновения. Густые капли крови скатывались по щеке с разбитого лба и падали на ладонь.

Высокая тулья и козырек фуражки ослабили удар о стальную перегородку. Он смахнул фуражку в сторону и, зажимая рукой кровоточащий лоб, открыл жалюзи.

Морозный воздух с шумом ворвался в бронетранспортер.

Несколько секунд Штифке смотрел на водителя Нуша. Взрывной волной фельдфебеля швырнуло лицом на панель.

Захватив планшет с картой и документами, Штифке выбрался наружу. Удушливый запах обгорелого железа, паленой резины, разлитого бензина щекотал ноздри. Штифке осмотрелся. В нескольких метрах от него дымился Т-IV. Невдалеке застыла русская тридцатьчетверка с опущенным вниз стволом орудия. Она подбила два немецких танка Т-IIIМ и пала в неравной схватке.

Внимание Штифке привлекла громада русского тяжелого танка. Строгими четкими контурами массивной башни и корпуса он напоминал ему тот танк, о котором предупреждал командиров корпусов и дивизий подполковник Кальден на совещании у командующего группой. Вне всякого сомнения, это был КВ. Он вступил в поединок с тремя немецкими средними танками. Неподвижный, но все еще внушительный и грозный, он выделялся на ослепительно белом снегу, как монумент. Штифке поразило, что русский танк не имел значительных пробоин, а, между тем, немецкие танки выглядели так, словно оказались под прессом.

Генерал направился к русскому танку. На башне он заметил круглые вмятины от попадания снарядов. Но ни один из них не пробил башню. Снаряды разбили два катка, разорвали звенья гусеницы. И только в одном месте корпуса, где броня была потоньше, зияла пробоина.

Штифке, сняв перчатку, коснулся башни. От холодного металла заныли пальцы.

«Отчего же такая прочная броня? — с удивлением думал он.— Неужели немецкая сталь уступает русской?»

И вдруг с ясной отчетливостью вспомнил отца, его чуть глуховатый старческий голос:

— Сталь, Кони, основа любой войны. Чем крепче сталь, тем сильнее характер нации. И тот из противников, у кого сталь окажется тверже, способен одержать победу. К сожалению, какой-то особый секрет сплава и закалки стали для нас пока неизвестен.

— Но это было так давно,— прошептал Штифке.— Отец говорил мне об этом в четырнадцатом году, за месяц до начала войны с Россией, сейчас сорок первый год. Выходит, он еще тогда был прав, а я принимал его наставления за старческое психическое расстройство? И секрет прочности стали надо было искать в русской булатной сабле, о которой трижды упоминал отец?

Штифке медленно натянул перчатку и, проваливаясь по колено в снегу, побрел к темневшему редколесью.

Он прикинул расстояние по карте. Не исключено, что он оказался в русском тылу. До ближайших подразделений соседней с танковой группой немецкой четвертой армии километров тридцать пять — сорок.

Раздавшийся за спиной гул двигателей заставил его свернуть с дороги и углубиться в лес. Гул усилился, и Штифке по звуку определил, что движется колонна танков. Спрятавшись за деревом, он осторожно выглянул. Отбрасывая буруны снега, легко неслись обтекаемые тридцатьчетверки.

Танки растворились в снежной пелене, а он долго еще стоял, прижавшись небритой щекой к стволу русской березы. От гладкой, похожей на тонкую выделанную замшу коры остро пахло яблоками и клевером.

Потом он долго брел, потеряв счет времени, и отдыхал, обхватив руками стволы деревьев. Поскользнувшись, он больно ударился о корягу и упал, зарывшись лицом в колючий, холодный снег. Лежать на снегу было мягко и приятно.

Он отдыхал и непрестанно бормотал: «Сейчас встану, сейчас полежу немного и встану».

Шуршанье и легкое повизгивание раздалось у него за спиной. Собравшись с силами, Штифке подобрался и поднял голову. В нескольких шагах от него застыл худой волк с круто выпирающими ребрами, оскаленной пастью, из которой вывалился длинный язык, по цвету напоминавший кусок свежеразделанного мяса.

Волк переминался на трех лапах — четвертая, исковерканная, повисла плетью. Страх и голод боролись в нем, и, не сводя диких глаз с лежащего в снегу человека, он тихо скулил от страха. Но спазмы голода раздирали внутренности, толкали его вперед, и он тихонько крался к человеку.

Ужас и отвращение подхлестнули Штифке. Он расстегнул непослушными пальцами кожаный реглан, достал парабеллум и, ухватившись за рукоятку револьвера двумя руками, уперся локтями и прицелился.

Волк лег на снег и, склонив набок морду, осторожно шевелил кончиками ушей. Наконец ему надоело это занятие, и он, крадучись, пополз на брюхе к человеку, разинув пасть и судорожно сглатывая слюну. Штифке несколько раз выстрелил. С ветвей, опушенных снегом, посыпалась густая снежная пудра.

Рядом хрипел издыхающий волк, хватая широко раскрытой пастью снег. «Я убил его,— пробормотал обветренными потрескавшимися от мороза губами генерал.— Убил»,— мстительно воскликнул он.

Но этот порыв ослабил его, и Штифке отдыхал несколько минут, прижавшись лицом к теплому стволу парабеллума. Он проглотил оставшиеся две части шоколада и, лизнув снег, поднялся на дрожащих ногах.

Начало смеркаться. Неясные, быстрые тени мелькали меж деревьями. От белизны снега рябило в глазах. Он прищурился и остановился. Показалось, что там, в чаще, зажглись костры. Они вспыхивали и гасли, и Штифке даже послышался горьковатый запах смолистых сучьев.

Он шагнул к этим кострам. Но стоило ему почти вплотную добраться к ровным языкам устремленного ввысь пламени, как костры исчезли. Штифке остановился и простонал от досады.

Кругом слышались чьи-то тихие голоса, словно за каждым деревом прятались люди. «Партизаны»,— прохрипел Штифке, озираясь по сторонам.

Страх охватил его, и он рванулся из последних сил куда-то вправо, на ходу больно ударясь плечом о дерево. Вскоре он уже не мог бежать и, упав на четвереньки, пополз по-собачьи. Тьма настигала его, и он путался в этой плотной темноте, как муха в паутине. Выбившись из сил, Штифке поднял голову и, тяжело дыша, облизал соленые губы.

Над ним простиралось черное небо, на котором тусклыми угольками вспыхивали звезды, а прямо перед собой он увидел изогнутый клинок месяца.

И этот сверкающий желтый клинок, спускаясь, плыл к нему навстречу. «Булатная сабля»,— прохрипел потерявший рассудок генерал. «Возьми ее, Копи, она теперь твоя»,— послышался голос отца.

Этот голос подталкивал его, и Штифке пополз, протянув руки, чтобы схватить саблю. Ему казалось, что стоит сделать еще несколько усилий, и он дотянется до обнаженного клинка.

«Она золотая,— шептал Конрад, чувствуя, как стучит и бурлит в висках кровь.— Ты мне не говорил раньше, что она золотая»,— с укоризной вопрошал он отца.

Где-то в лесной чаще ухнул филин. Его жуткий смех вспугнул прикорнувшего под веткой ели зайца. Тот жалобно пискнул и, высоко вскидывая лапы, помчался, прыгая из стороны в сторону, петляя, запутывая следы. Русский лес, под сенью которого замерзал немецкий генерал, жил своей спокойной, размеренной жизнью…

Примечания

1

Фенрих — первый офицерский чин в немецкой и австрийской армиях.

2

НСДАП — Немецкая национал-социалистическая рабочая партия.

Content

Леонид Строев
В ПОГОНЕ ЗА «СТАРЫМ СОБОЛЕМ»
РОМАН
Художник В. В. Бунь
Симферополь Издательство «Таврия» 1984

СТАРЫЙ ОРУЖЕЙНИК

ПОЮЩИЙ БУЛАТ

В ЧУЖИХ РУКАХ

ФРОЛ УГРЮМОВ

С ГЛАЗ ДОЛОЙ

ОТЕЦ И СЫН

АВГУСТ 1914 ГОДА

25 ОКТЯБРЯ 1917 ГОДА

ЗАКОННЫЙ НАСЛЕДНИК

ЧЕКИСТЫ

ОТТО ФОН ВАРНШТОРФ И ЛЮДВИГ ШТИФКЕ

ИСТОКИ

ВСТРЕЧА

САБЛЯ КОМАНДИРА

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

КОНРАД ШТИФКЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ФИЛИПП ГАВРИН

ВИКЕНТИЙ МИХРЮТА

ТАНКИ ВПЕРЕД

ИЗ МАДРИДА В РОДНЫЕ КРАЯ

СЕМЕН АЛЯБЬЕВ

ИЗОТОВЫ

РЕНДИЧ

1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА

ХОД КОНЕМ

ДМИТРИЙ УГРЮМОВ

ТАНКИ ВО ФРАНЦИИ

ПО СЛЕДУ «СТАРОГО СОБОЛЯ»

НАКАНУНЕ

22 ИЮНЯ 1941 ГОДА

ПРОТИВОБОРСТВО

ИСПЫТАНИЕ СТАЛЬЮ

СНЕГА

Примечания