Джастин Кронин

Двенадцать

Justin Cronin

The Twelve

© М. Новыш, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Лесли, шаг за шагом

В конце моих страданий

Дверь была.

Послушай же меня:

Я помню то,

Что смертью вы зовете.

Шорох, шум ветвей вверху,

Потом – ничто. И тусклый солнца свет,

Мерцающий над твердью.

Ужас – жить,

Когда сознание твое

Погребено в земле сырой.

Луиза Глюк, «Дикий ирис»

Пролог

Из Записей Первого Летописца («Книга Двенадцати»)

Представлено на Третьей Всемирной Конференции по периоду Североамериканского Карантина

Центр культурологии и конфликтологии

Университет Нового Южного Уэльса, Индо-Австралийская Республика

16–21 апреля 1003 г. П. З. (После Заражения)

[начало цитаты]

Глава первая

1. И пришли времена, когда возросло в мире зло, и наполнились сердца людские враждою, и совершали люди великие непотребства ко всему живому, превращая землю в обитель смерти.

2. Со скорбью великой взирал Бог на творение свое, ибо не пребывал более с родом людским дух Его.

3. И сказал Господь: «Яко во дни Ноевы, настанет потоп великий, очищая землю, и станет он потопом крови. Сущие в сердцах людских чудища обретут плоть и станут пожирать все на пути своем. И нарекут их Зараженными».

4. Первый из них появится средь вас в облике человека достойного, скрыв внутри зло свое; но придет время, и болезнь одолеет его, отчего обретет он облик демона ужасающего. И станет он отцом всеобщей погибели, и нарекут его Зиро.

5. И скажут иные: «Не суть ли существо это – сильнейший из воинов? Неужели войско врагов наших не бросит оружие свое, дабы закрыть глаза свои от одного вида его?»

16. И с самого верха придет приказ, выбрать двенадцать преступников, дабы разделили они с Зиро кровь его, также обратившись в демонов; и имена их сольются воедино, став одним, Бэбкок-Моррисон-Чавез-Баффлз-Тьюрелл-Уинстон-Соуза-Эколз-Лэмбрайт-Мартинес-Райнхардт-Картер, суть Двенадцать.

17. Но выберу Я среди вас одного, чистого сердцем и душой, ребенка, кто восстанет против них; и пошлю Я знамение, дабы все могли узнать его, и знамением этим будет великое волнение среди зверей разных.

18. И была тем ребенком Эми, имя которой – Любовь, Эми – Повелитель Душ, Девочка Из Ниоткуда.

19. И свершилось знамение в месте с названием Мемфис, когда завыли, закричали и затрубили звери всякие, но узрела то лишь Лэйси, Сестра из служащих Господу. И сказал Господь Лэйси:

10. «Ты тоже избрана, дабы стать Эми опорой и указать ей путь. Куда она, туда и ты; и будет твой путь полон испытаний, и продлится многие поколения.

11. Станешь ты матерью чаду, которое послал Я, дабы исцелить этот мир оскверненный; ибо внутри ее восставлю я ковчег спасения душ праведных».

12. И с той поры исполняла Лэйси заповеданное ей Богом до последнего дня своего.

Глава вторая

11. Пришло время, когда оказалась Эми в месте с названием Колорадо, узницей людей, исполненных зла; ибо в месте том пребывали Зиро и Двенадцать, заключенные в цепи, и желали пленившие Эми сделать ее единой с Двенадцатью, телом и духом.

12. И дана была ей кровь Зиро, и погрузилась она в забытье, будто умерев; но не умерла она и не обратилась в чудовище. Ибо не было в замысле Божием, чтобы случилось такое.

13. Днями пребывала Эми в забытьи том, пока не случилась беда столь великая, что поделено было вовеки время на До Нее и После Нее, ибо освободились из заточения Двенадцать и Зиро и понесли с собой смерть по всей земле.

14. Но один человек подружился с Эми, сжалившись, и умыкнул ее из места того. Звали его Уолгаст, был он мужем праведным и непорочным в роде своем, возлюбленным Богом.

15. И отправились в путь Эми и Уолгаст, и оказались в месте с названием Орегон, среди гор; и пребывали там во времена, позже названные Годом Зиро.

16. Ибо во времена те ужасный голод Двенадцати одолевал земли человеческие. Пожирали они всякую тварь живую на пути своем, а кого не пожирали – призывали к себе, объединяя в уме своем. Так умножились Двенадцать миллионократно, породив Двенадцать Колен Зараженных, в каждом – Легионы скитающихся без имени и памяти, истребляющих все живое на пути своем.

17. Так лето сменило весну, и осень – лето, и стал Уолгаст отцом Эми, тот, у кого не было детей своих; и возлюбил он ее как родную, и она его.

18. И понял он, что не такова Эми, как он сам, иная, чем любой другой живущий в землях человеческих. Ибо не взрослела она, боли не испытывала, как и потребности в еде и отдыхе. Страшился он лишь того, кем станет она, когда сам он покинет мир сей.

19. И было так, что пришел к ним человек из места, Сиэттлом называемого; и умертвил его Уолгаст, избегая, дабы не превратился тот в демона, рядом с ними обретаясь, ибо стал мир обителью чудовищ, не осталось в нем иных живущих.

10. Так они и жили, как отец с дочерью, ухаживая друг за другом, до ночи той, когда небо озарил свет ослепительный, нестерпимый глазу; утром же воздух наполнился смрадом, и осыпал все пепел.

11. Тот свет был сиянием смерти, и от него Уолгаст заболел болезнью смертельной. И не стало Уолгаста, и скиталась Эми в одиночестве по земле опустошенной, и одни лишь Зараженные стали собратьями ее.

12. И прошло время немалое, девять десятков лет и два года.

Глава третья

1. И было так, что на девяносто восьмой год жизни ее в земле с названием Калифорния Эми пришла в город; и была то Первая Колония, где девять десятков человек пребывали в стенах, а были они потомками детей, пришедших сюда во Времена Прежние из места, называвшегося Филадельфией.

2. И испугались люди, узрев Эми, ибо не ведали они ничего о мире, и многое было сказано против нее, и была она заточена. Случилось же великое смятение, после чего вынуждена она была бежать вместе с другими.

3. Были же вместе с ней Питер, Алиша, Сара, Майкл, Холлис, Тео, Масами и Сапог, всего восемь; сердце каждого из них было исполнено добродетели, и желали они узреть мир за пределами стен, в которых пребывали прежде.

4. И первым среди них был Питер, вторая – Алиша, третья – Сара, а четвертый – Майкл; и благословенны они все были в глазах Божиих.

5. Вместе покинули они то место под покровом тьмы, дабы узнать тайну мира гибнущего, что скрыта была в месте с названием Колорадо, и половину года провели они в скитаниях, претерпев многие мытарства, величайшим из которых стало Пристанище.

6. Ибо в месте с названием Лас-Вегас были они пленены и оказались лицом к лицу с Бэбкоком, Первым из Двенадцати; обитатели же города того были суть рабы Бэбкока и Легиона его, каждую луну жертвуя одного из числа своего, дабы остальные живыми оставались.

7. И бросили Эми и остальных на место жертвоприношения, и бились они с Бэбкоком, на вид ужасающим; и погибли многие. Но сбежали они из места того, иначе не избежать было им гибели.

8. И погиб один из них, мальчишка, по прозванию Сапог; похоронили его Эми и остальные, сделав могилу его местом поминовения.

9. Печаль глубокая охватила их, ибо более других любили они Сапога, но не могли они мешкать, ибо Бэбкок и Легион его преследовали их.

10. И время минуло, и нашли Эми и друзья ее дом, над которым не властно время, ибо благословил его Бог, сделав его землей священной. Позднее нарекли дом тот Фермой. Там пребывали они в безопасности, целых семь дней.

11. И двое из них решили остаться в месте том, ибо женщина ждала ребенка. Ребенком же тем был Калеб, возлюбленный Богом.

12. Так двое остались, другие же двинулись в путь.

Глава четвертая

11. Шло время, днями и ночами шли в Колорадо Эми и товарищи ее, и встретили они солдат, всего десять десятков. Именовалось же то войско Экспедиционным Отрядом, из места с названием Техас.

12. Ибо в те времена Техас стал убежищем человеческим; солдаты же странствовали за пределы его, сражаясь с Зараженными, и каждый из них хранил клятву умереть за товарищей своих.

13. И один из пришедших решил встать в ряды солдат тех, стать воином Экспедиционного Отряда; и была то Алиша, прозванием которой стало Алиша Клинок. Взамен же присоединился к идущим один из воинов, Луций Праведный.

14. Могли бы они задержаться там, но зима близилась; хотя четверо из них и избрали путь иной, отправившись вместе с солдатами в Техас, Эми и Питер вдвоем продолжили путь уготованный.

15. И было так, что пришли они в место, где свершилось превращение Эми, и на высочайшей из вершин узрели они Ангела Господня. И сказал Ангел Эми:

16. Не убоишься же, ибо я – та самая Лэйси, кою помнишь ты. Долгие годы ждала я тебя здесь, дабы указать тебе путь, и Питеру тоже; ибо он Муж Избранный, что будет опорой тебе.

17. Ибо, как во времена Ноевы, создал Бог промыслом своим ковчег великий, во избавление от вод гибельных, и Эми была ковчегом тем. Питеру же суждено было привести товарищей своих к суше спасительной.

18. Так Господь вознамерился воссоединить разрушенное и дать утешение душам праведным. И станет известно это под именем Перехода.

19. И призвала ангел Лэйси Бэбкока, Первого из Двенадцати, изо тьмы; и была битва великая. И умертвила Лэйси Бэбкока вспышкой света, и отошла душа ее к Господу.

10. И освободился от Бэбкока Легион его; и вспомнили они себя людьми, какими были во Времена Прежние: мужчинами и женщинами, мужьями и женами, родителями и детьми.

11. И ходила средь них Эми, благословляя каждого, ибо таков был промысел Божий, что станет она ковчегом, что избавит души их от долгой ночи беспамятства. Покинули души их землю, и так они умерли.

12. Так узнали Эми и товарищи ее, что суждено им; но труден был путь, им предстоящий, и то было лишь начало его.

I. Призрак

Не забывай меня, когда уйду

В далекий тихий край разлуки.

Кристина Росетти

«Не забывай»

Лето 97-го года П. З.

Пять лет после разрушения Первой Колонии

1

Кервилл, Техас, приют Сестер

Позже, после ужина, вечерней молитвы и помывки (если был банный день), когда миновали все хлопоты, завершающие день («Сестра, можно нам еще немножечко спать не ложиться, пожалуйста!»), когда дети наконец-то засыпали и становилось совсем тихо, Эми смотрела на них. Это не было под запретом; остальные сестры уже привыкли к тому, что она не спит по ночам. Тихо, как привидение, она переходила из одной безмолвной спальни в другую, скользя мимо рядов кроватей, в которых лежали дети с безмятежными лицами и отдохновением в теле. Самым старшим было тринадцать, они уже были на пороге взрослой жизни, самые маленькие были практически младенцами. У каждого из них была своя история, и всегда невеселая. Многие были третьими детьми в семье, за которых родители не смогли выплачивать налог, другие стали жертвами более суровых обстоятельств: матери, умершие родами, или незамужние, которые не смогли снести позор; отцы, исчезнувшие среди хитросплетений тайной жизни города; или найденные за пределами стен. Разные по происхождению, все они в будущем делили одну судьбу. Девочки вступали в Орден, посвящая свою жизнь молитве и созерцанию, а еще заботе о детях, таких же, какими были они сами. Мальчики становились солдатами, вступая в Экспедиционный Отряд и принимая иные, но ничуть не менее строгие обеты.

Но в глубине души они оставались детьми, подумала Эми. Собственное детство стало для нее столь отдаленным воспоминанием, что превратилось практически в абстракцию, но сейчас, глядя на спящих детей, на то, как подергиваются их веки, она вдруг ощутила себя ближе к этой памяти. К тем временам, когда она была крохотным существом в огромном мире, не ведая того, что ждет ее впереди. Долгая дорога, слишком долгая жизнь. Она ощущала это время внутри себя, будто огромную пустоту. Слишком много лет, чтобы отличить один год от другого. Вот, наверное, зачем она ходит и смотрит на детей. Чтобы помнить.

К кровати Калеба она всегда подходила в последнюю очередь, зная, что он будет ждать ее. Малыш Калеб. Да не малыш уже, мальчишка пятилетний, брызжущий энергией, как и все дети, непредсказуемый, веселый и пугающий одновременно. От матери ему достались высокие изящные скулы и смуглая кожа ее соплеменников; от отца – непреклонный взгляд, мрачные раздумья и густые жесткие черные волосы, которые обычно стригли очень коротко. В Колонии такие волосы называли «джексоновскими». Смешение черт, будто головоломка, которую собрали из кусочков его предков. Эми видела их, глядя на него. Он был Масами, он был Тео, но он оставался всего лишь собой.

– Расскажи мне о них.

Всегда, каждый вечер, один и тот же ритуал. Так, будто мальчишка уснуть не мог, не услышав рассказ о прошлом, том, памяти о котором у него не могло быть. Эми, как обычно, присела на край его кровати. Маленькое детское тело едва угадывалось под одеялом. Рядом спали еще два десятка детей, дружно тихо посапывая.

– Ну… – тихо заговорила она. – Давай. Твоя мать была очень красивая.

– Воин.

– Да, – с улыбкой ответила Эми. – Прекрасная воительница. С длинными черными волосами, заплетенными в косу, как полагается воину.

– Чтобы не мешали из лука стрелять.

– Точно. А еще она была очень своевольной. Знаешь, что это значит, быть своевольным? Я тебе уже говорила.

– Упрямой?

– Да, но в хорошем смысле этого слова. Если я скажу тебе вымыть руки перед едой, а ты откажешься, это не слишком хорошо. Это плохое упрямство. Я же хочу сказать, что твоя мать всегда делала то, что считала правильным.

– И поэтому решила, что должен появиться я, – сосредоточенно ответил Калеб. – Потому что… что было правильным принести в мир свет.

– Хорошо. Ты запомнил это. Всегда помни, Калеб, что ты – яркий луч света.

Лицо мальчика растаяло от радости.

– А теперь расскажи мне про Тео. Про моего отца.

– Твоего отца?

– Пожа-а-алста!

Эми рассмеялась.

– Ладно, хорошо. В первую очередь он был очень храбрый. Очень храбрый мужчина, и он очень любил твою маму.

– Но грустил.

– Это так, он печалился. Но, знаешь, именно это и делало его таким храбрым. Он совершил самый смелый из поступков. Знаешь, какой?

– Он стал надеяться.

– Да. Он стал надеяться, когда вокруг никто уже не надеялся. И это ты тоже всегда помни.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб, теплый и влажный.

– Ладно, уже поздно. Пора спать. Утро вечера мудренее.

– Они… любили меня?

Эми была ошеломлена. Не самим вопросом – он множество раз задавал его, всякий раз желая убедиться, – а неуверенностью в его голосе.

– Конечно, Калеб. Я же тебе много раз говорила. Они очень любили тебя. И до сих пор тебя любят.

– Потому что сейчас они на небесах.

– Правильно.

– Где все мы будем вместе, когда-нибудь. Куда отправляются все души.

Он глянул в сторону.

– Они говорят, что ты очень старая, – вдруг сказал он.

– Кто говорит, Калеб?

– Я не знаю.

Скрытый в коконе одеяла, он пожал крохотными плечами.

– Все. Другие Сестры. Я слышал, как они говорили.

Раньше об этом речь не заходила. Насколько было известно Эми, об этом знала только Сестра Пег.

– Что ж, – начала она, собравшись с духом. – Я старше тебя, это я точно могу сказать. Достаточно стара, чтобы сказать тебе, что пора спать.

– Я иногда вижу их.

Эти слова застали ее врасплох.

– Калеб? Как ты можешь их видеть?

Но мальчик не смотрел на нее, его взгляд будто обратился внутрь.

– Ночью. Когда я сплю.

– Видишь сны, ты хотел сказать.

На это мальчику нечего было ответить. Она коснулась его руки, скрытой одеялом.

– Все нормально, Калеб. Расскажешь мне, когда будешь готов.

– Это не одно и то же. Это не то же самое, что сон.

Он поглядел на ее лицо.

– И тебя я вижу, Эми.

– Меня?

– Но ты другая. Не такая, как сейчас.

Она подождала, но продолжения не было. В каком смысле другая?

– Я скучаю по ним, – сказал мальчик.

Эми кивнула, терпеливо, стараясь не заострять его внимание.

– Я знаю. Ты еще увидишься с ними. А сейчас у тебя есть я. У тебя есть дядя Питер. Он скоро вернется домой, ты знаешь.

– С… Экспи… дицией.

Мальчик просиял, выговорив трудное слово.

– Когда я вырасту, то хочу быть солдатом, как дядя Питер.

Эми снова поцеловала его в лоб и встала, собираясь уходить.

– Если ты хочешь им стать, то станешь обязательно. А теперь спи.

– Эми?

– Да, Калеб.

– А тебя кто-нибудь так любил?

Она стояла у детской кровати, и воспоминания захлестнули ее. Весенний вечер, кружащаяся карусель, вкус сахарной пудры, запах озера, запах избушки в лесу, ощущение того, как большая рука держит ее руку. Слезы застряли у нее в горле.

– Наверное, любили. Надеюсь, что любили.

– Дядя Питер?

Она нахмурилась, ошеломленная.

– А почему ты спросил, Калеб?

– Не знаю.

Он снова пожал плечами, немного смущенно.

– Он так на тебя смотрит. Всегда улыбается.

– Что ж.

Она изо всех сил постаралась не подать виду. Получилось ли?

– Думаю, он улыбается потому, что рад видеть тебя. А теперь спи. Обещаешь?

Калеб умоляюще посмотрел на нее.

– Обещаю.

За стенами горел яркий свет. Не такой невыносимо яркий, как в Колонии, Кервилл слишком большой, чтобы устроить здесь такое же освещение, но было светло, как вечером на закате, когда уже видны первые звезды. Эми выбралась со двора приюта, держась в тени. Увидела лестницу у основания стены. Не стала даже пытаться скрываться, подымаясь по ней. Наверху ее встретил часовой, крепкий мужчина средних лет, с винтовкой поперек груди.

– Что это ты такое делаешь?

Больше не прозвучало никаких слов. Часовой уснул на месте, и Эми, подхватив его, аккуратно опустила на помост. Привалила спиной к стене и положила винтовку ему на колени. Когда он проснется, у него останутся лишь обрывочные воспоминания, будто от галлюцинации. Девушка? Одна из Сестер, в тунике Ордена, из грубой серой ткани? Может, он и не сам проснется, может, его обнаружит один из его товарищей и выбранит за то, что уснул на посту. Пара дней гауптвахты, и все. В любом случае никто ему не поверит.

Она пошла по помосту к пустующей платформе наблюдательного поста. Патрули ходят каждые десять минут, это все, что у нее есть. Свет струился на землю внизу, будто сияющая жидкость. Закрыв глаза, Эми очистила сознание и направила свои мысли вовне, над просторами за пределами стен.

– Иди ко мне.

– Иди ко мне иди ко мне иди ко мне.

Они пришли, скользя во мраке. Один, еще один, и еще, и еще, выстраиваясь сверкающей фалангой на границе тьмы и света. Она услышала в голове голоса, как всегда, как всегда – один вопрос.

Кто я?

Она ждала.

Кто я кто я кто я?

Как же Эми тосковала по нему. Уолгаст, тот, кто любил ее. Где ты, подумала она, и ее сердце сжалось от одиночества. Так случалось каждый раз, каждую ночь с тех пор, как она ощутила это, нечто новое, происходящее внутри ее. Она так остро ощущала его отсутствие. Почему ты оставил меня? Но Уолгаста нигде не было – ни в ветре, ни в небе, ни в звуках земли, медленно продолжающей свое вращение. Того человека, каким он был, больше не было.

Кто я кто я кто я кто я кто я кто я кто я кто я кто я?

Она ждала до последнего. Шли минуты. Послышались приближающиеся шаги на помосте. Часовой.

– Вы есть я, – ответила она им. – Вы есть я. А теперь идите.

И они растворились в темноте.

2

В 76 милях к югу от Розуэлла, Нью-Мексико

Теплым сентябрьским вечером, за много миль и недель пути домой, лейтенант Алиша Донадио – Алиша Клинок, Новая Жизнь, дочь великого Найлза Коффи снайпер-разведчик Второго Экспедиционного Отряда армии Техасской Республики, нареченная и принесшая клятву – проснулась, ощутив в воздухе запах крови.

Ей было двадцать семь лет, рост – метр семьдесят, с крепкими плечами и бедрами, рыжие волосы были коротко стрижены, почти наголо. Глаза, когда-то голубые, теперь светились оранжевым, будто два уголька. Она путешествовала налегке, ничего лишнего. На ногах сандалии из брезента и полос жесткой резины, джинсовые штаны, протертые на коленях и сзади, джинсовая куртка с обрезанными рукавами, чтобы быстрее двигаться.

На груди – две кожаные перевязи накрест, в которых шесть коротких стальных клинков – ее фирменное оружие, а на спине – арбалет на крепком пеньковом шнуре. В кобуре на бедре – самозарядный «браунинг» 45-го калибра с девятью патронами, оружие на самый крайний случай.

Восемь и один, как говорится. Восемь – для Зараженных, девятый – для себя. Восемь и один, и готово.

Этот городок когда-то называли Карлсбадом. Годы не пощадили его, пройдясь по нему, будто гигантской метлой. Но некоторые строения остались – пустые остовы домов, ржавые сараи и навесы, безмолвное свидетельство хода времени. Весь день Алиша отдыхала в тени заправочной станции, чей металлический навес каким-то образом все еще не упал. Когда стало смеркаться, она проснулась, чтобы выйти на охоту. Сняла зайца из арбалета, одним выстрелом в горло, освежевала его и стала жарить на костре из веток мескита, отрывая с ляжек полоски мяса, пока потрескивал огонь.

Спешить ей было некуда.

Она была человеком правил и ритуалов. Она не убивала Зараженных спящими. Не пользовалась пистолетом, если не было необходимости. Все эти стрелялки слишком шумные, неуклюжие и недостойные того, чем она занимается. Она поражала врага клинком, быстро, или из арбалета, мгновенно и без сожаления, но всегда – с состраданием в сердце. «Отправляю вас домой, братья и сестры мои, освобождаю вас из заточения вашего существования», – всегда говорила она. Когда дело было сделано, извлекая клинок из смертельной раны, она касалась его рукоятью лба, а потом груди, у сердца, освящая избавление созданий надеждой на то, что, когда придет день, отвага не оставит ее, и ей тоже будет даровано избавление.

Дождавшись, пока стемнеет, она потушила огонь костра и отправилась в путь.

День за днем она шла по низинным равнинам, заросшим кустарником. На юге и западе возвышались туманные силуэты гор, будто стряхнувшие с себя землю долин. Если бы Алиша когда-нибудь видела море, то, наверное, сравнила бы эти места с ним. Равнины, как дно моря, посреди суши, и горы, замершие в вечности, изрытые дырами пещер, остатки гигантского хребта, с тех времен, когда земли и воды населяли невероятные чудовища.

Где же вы сейчас, подумала она, где вы прячетесь, мои братья и сестры по крови?

Она прожила три жизни – две были в прошлом, третья длилась сейчас. В первой она была просто маленькой девочкой. Мир вокруг был наполнен бегающими фигурами и сверкающими огнями, он пронесся сквозь нее, будто ветер, разметавший волосы, ничего ей не оставив. В ту ночь, когда Полковник забрал ее за пределы стен Колонии и оставил безо всего, даже без ножа, ей было восемь. Она всю ночь сидела под деревом и плакала, но когда утреннее солнце осветило ее, она стала другой. Прежней девочки не стало. «Теперь понимаешь, – спросил ее Полковник, сев на корточки рядом с ней, в пыли. Не обнял, чтобы утешить, а пристально смотрел на нее, как офицер на солдата. – Теперь понимаешь?»

Да, она поняла. Ее жизнь, мелкая случайность того, что она существует, не значит ничего. Она оставила ее и в тот же день дала клятву.

Но это было очень давно. Она была ребенком, потом стала женщиной, а потом… чем? Третья Алиша, Новая Жизнь, не Зараженная, но и не человек, и то и другое одновременно. Смешение, сплав, смесь несовместимого. Она ходила меж Зараженных, будто незримый дух, отчасти – одна из них, отчасти – нет, призрак в их сумеречном мире. В ее крови жил вирус, но его уравновешивал второй, взятый у Эми, Девочки Из Ниоткуда. Из одной из двенадцати пробирок из лаборатории в Колорадо. Остальные уничтожила сама Эми, бросила в огонь. Кровь Эми спасла Алише жизнь, но в каком-то смысле и не спасла. Лейтенант Алиша Донадио, снайпер-разведчик Экспедиционного Отряда, стала единственной в своем роде, во всем мире.

Алиша не могла даже самой себе точно объяснить, что же она такое.

Она подошла к сараю, дырявому и облупленному, наполовину погрузившемуся в песок, с покатой железной крышей.

Она что-то… ощутила.

И это было странно, такого раньше никогда не случалось. Вирус не дал ей такой способности, какая была у Эми. Алиша была Инь, дополняющим Ян у Эми, наделенная физической силой и быстротой Зараженных, но отделенная от той невидимой паутины мысли, которая связывала воедино остальных.

Однако разве не так? Неужели она что-то ощутила? Ощутила их? Будто слабое покалывание в основании черепа, будто тихий шорох в ее сознании, едва различимые слова.

Кто я? Кто я кто я кто я кто я?

Их там трое. Все трое – женщины, вдруг поняла Алиша. Более того – Алиша ощутила – как такое возможно? – что в каждой из них одно и то же ядро, одна основа памяти. Рука, закрывающая окно, шум дождя. Поющая птица с яркими перьями в клетке. Вид полутемной комнаты, от двери, двое маленьких детей, мальчик и девочка, спят в кроватках. Алиша будто видела это собственными глазами, слышала собственными ушами, вдыхала запахи, ощущала чувства. Смесь всего, составляющая ощущение реальности, светящаяся в ее мозгу, будто три крохотных огонька. На мгновение это заворожило ее, она в немом благоговении пребывала перед лицом этих воспоминаний об ушедшем мире. Мире в Прежние Времена.

И что-то еще. Каждый огонек этих воспоминаний покрывала тьма, необъятная и безжалостная. Такая, от которой Алиша задрожала всем телом. Что же это, подумала она, и поняла. Воспоминания одного из них, того, кого звали Мартинесом. Хулио Мартинес из Эль-Пасо, штат Техас, Десятый из Двенадцати, приговоренный к смерти за убийство блюстителя порядка. Тот, за которым шла Алиша.

В этом сне Мартинес вечно насиловал женщину по имени Луиза. Ее имя было вышито витиеватыми буквами на кармане ее блузки. Насиловал, одновременно душа ее электрическим проводом.

Дверь сарая косо висела на ржавых петлях. Тесно. Алиша предпочла бы, чтобы места было побольше, особенно когда надо разобраться с троими. Быстро поразмыслив, она тихо положила клинок на землю. И, крадучись, двинулась вперед, выставив вперед арбалет.

Двое Зараженных висели вниз головой, уцепившись ногами за стропила, третья, скрючившись в углу сарая, с чавканьем грызла кусок мяса. Они только что сожрали антилопу, разодранные останки которой были разбросаны по полу. Куски шкуры, кости, шерсть. Осоловев от еды, Зараженные не заметили, как Алиша вошла.

– Вечер добрый, леди.

Первую из висевших на стропилах она сняла из арбалета. Глухой удар, резко оборвавшийся визг, грохот тела, упавшего на пол. Две другие очнулись. Та, что висела на стропилах, отпустила хват и, поджав колени к груди, перевернулась в воздухе и приземлилась на когтистые лапы спиной к Алише. Алиша бросила арбалет и одним слитным движением выхватила клинок и метнула в третью Зараженную, которая вскочила, чтобы кинуться на нее.

Две готовы, одна осталась.

Все должно было быть просто. Как бы не так. Алиша выхватила второй клинок, но Зараженная взмахнула рукой, ударив по руке Алиши с такой силой и скоростью, что нож улетел в темноту. Прежде чем создание успело ударить еще раз, Алиша прыжком ушла в кувырок, откатываясь в сторону. На выходе из кувырка у нее в руке уже был следующий нож. Но Зараженная исчезла.

Блин.

Схватив с пола арбалет, Алиша зарядила его и ринулась наружу. Где же она, черт подери? Два шага, прыжок, и Алиша с лязгом приземлилась на крышу сарая. Мгновенно огляделась. Никого, нигде.

В этот момент Зараженная вскочила позади нее. Ловушка, поняла Алиша. Пряталась, прижавшись к дальнему краю крыши. В следующее мгновение случились две вещи одновременно. Алиша резко развернулась, вскинув арбалет, раздался треск дерева и скрежет металла, и крыша под ней провалилась.

Она грохнулась на пол лицом вверх, а Зараженная свалилась на нее. Арбалета в руке не было. Алише надо было бы выхватить еще один клинок, но обе ее руки были заняты тем, что удерживали Зараженную. Одновременно ей приходилось уворачиваться от зубов. Тварь то и дело делала выпады вперед, влево, вправо, снова влево, пытаясь дотянуться до горла Алиши и щелкая зубами. Неостановимая сила против несдвигаемого объекта. И сколько так может продолжаться?

Дети в кроватках, поняла Алиша. Перед ней та самая женщина, что смотрела от двери на спящих детей. «Подумай о детях», – послала мысль Алиша. А потом сказала это вслух.

– Подумай о детях.

Зараженная замерла. На ее лице появилась тоска. На кратчайший миг, не более чем на половину секунды, их взгляды встретились в темноте.

Мэри, подумала Алиша. Тебя звали Мэри. Ее рука достала клинок.

«Я отправляю тебя домой, Мэри, сестра моя, – подумала Алиша. – Я освобождаю тебя из заточения существования твоего».

И резким восходящим ударом вонзила клинок в уязвимое место, по самую рукоять.

Алиша отбросила труп в сторону. Двое других лежали там же, где и умерли. Алиша выдернула кинжал и арбалетный болт из первых двух, насухо вытерла, а затем присела у тела последней противницы. Обычно по окончании схватки она ощущала лишь еле заметную пустоту внутри, но сейчас с удивлением поняла, что у нее дрожат руки. Как она узнала это? Ведь она знала, совершенно точно знала, что имя этой женщины – Мэри.

Выдернув клинок из раны, она коснулась лезвием груди и лба.

Спасибо тебе, Мэри, что ты не убила меня прежде, чем я сделала свое дело. Надеюсь, ты теперь вместе с твоими малышами.

Глаза Мэри были открыты и смотрели в никуда. Алиша кончиками пальцев опустила ей веки. Нельзя ее так оставлять. Подхватив тело на руки, Алиша вышла наружу. Над горизонтом поднимался диск луны, заливая все бледным светом и оттеняя мрак ночи. Нет, уж теперь Мэри лунный свет не нужен, подумала Алиша, хватит с нее сотни лет под ночным небом. Она положила мертвую женщину на рыхлую землю. Утром солнце осветит ее, и прах ее развеется по ветру.

Алиша лезла вверх.

Миновали ночь и день. Она оказалась в горах и теперь поднималась по высохшему руслу ручья в узком ущелье. Ощущение близости Зараженных становилось все сильнее. Она приближалась к чему-то. Мэри, подумала она, что же ты пыталась сказать мне?

Когда она достигла вершины хребта, начинало светать. Горизонт внезапно ушел вдаль. Внизу, в продуваемой всеми ветрами черноте, раскинулась долина, вверху, в такой же черноте, были рассыпаны звезды. Алиша знала, что при желании можно было соединить их в рисунки, фигуры людей и животных, пусть они и расположились в небе будто бы в случайном порядке, но сама она так и не научилась делать это. Для нее звезды всегда оставались хаотичной россыпью, так, будто каждую ночь рассыпались по небу заново.

И тут она увидела. Черная пасть мрака внутри чашеобразной впадины. От низа до верха проема футов сто, не меньше. Высеченные в скале изогнутые ступени, будто скамьи древнего амфитеатра. В воздухе мелькали летучие мыши.

Это были врата ада.

«Ты же там, так ведь, – подумала Алиша и улыбнулась. – Нашла я тебя, сукин ты сын».

II. Фамильяр

«Теперь пора ночного колдовства.

Скрипят гроба, и дышит ад заразой».

Шекспир

«Гамлет», акт III, сцена II

Июнь

Год Зиро

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ СУХОПУТНЫХ ВОЙСК

ЦЕНТРАЛЬНОЕ КОМАНДОВАНИЕ ВС США

7115 БУЛЬВАР САУТ БАУНДЭРИ

БАЗА ВВС МАК-ДИЛЛ, ФЛОРИДА 33261–5101

5.00 01.06.16

БОЕВОЙ ПРИКАЗ ПО ЦЕНТРАЛЬНОМУ КОМАНДОВАНИЮ ВС США – ОПЕРАЦИЯ «НЕПОРОЧНЫЕ»

ПРИЛАГАЕТСЯ: ПРИКАЗ ПРЕЗИДЕНТА 929621, БП 18–26 по 1-й РВБ, Карта лист 108

СТРУКТУРА ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ: Объединенная Тактическая Группа (ОТГ) «ПЛАМЯ», в составе подразделений 338-го истребительного авиакрыла (338 ИАК), 23-й истребительной авиагруппы (23 ИАГ), 62-й группы ПВО (62 ГПВО), сухопутных войск Национальной Гвардии Колорадо (СВ НГКол), сухопутных войск Национальной Гвардии Канзаса (СВ НГКан), сухопутных войск Национальной Гвардии Небраски (СВ НГНб) и сухопутных войск Национальной Гвардии Айовы (СВ НГАй)

1. ОПЕРАТИВНАЯ СИТУАЦИЯ

a. Силы противника: неизвестны, 800К +/-

b. Ландшафт – возвышенности, выгоны, городская местность.

c. Погодные условия: различные, видимость в дневное время средняя, видимость в ночное время низкая, в отсутствие лунного света – очень низкая.

d. Дислокация противника: на момент 5.00 01.06.16 763 группы («стаи») инфицированных людей наблюдались в Назначенных Районах 1–26. Перемещение противника ожидается сразу после захода солнца (21.00).

2. БОЕВАЯ ЗАДАЧА

ОТГ «ПЛАМЯ» проводит боевую операцию с 21.00 01.06.16 по 24.00 05.06.16 в означенной Карантинной Зоне с целью уничтожения всех зараженных.

3. ЗАДАЧИ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ

Суть задачи: ОТГ проводит комбинированную наземно-воздушную операцию в Карантинной Зоне. Первоочередной задачей СОГ «ПЛАМЯ» является уничтожение всех зараженных в Карантинной Зоне. Все люди, в том числе гражданские лица, находящиеся в Карантинной Зоне, по умолчанию считаются зараженными и подлежат уничтожению в соответствии с Приказом Президента 929621. Операция завершается с уничтожением всех зараженных в Карантинной Зоне.

Порядок проведения операции: операция состоит из двух этапов:

ЭТАП 1: ОТГ задействует подразделения тактической авиации 338 ИАК, 23 ИАГ и 62 ГПВО не позднее 21.00 01.06.16 для массированной бомбардировки Назначенных Районов 1–26. ЭТАП 1 завершается по выполнении бомбардировки 100 % площади Карантинной Зоны. По завершении ЭТАПа 1 немедленно выполняется ЭТАП 2.

ЭТАП 2: ОТГ задействует шесть мотопехотных дивизий, организованных из пехотных подразделений СВ НГКол, СВ НГКан, СВ НГНб и СВ НГАй с целью огневого уничтожения оставшихся сил противника в Назначенных Районах 1–26. ЭТАП 2 завершается по уничтожению 100 % зараженных в пределах Карантинной Зоны.

4. МАТЕРИАЛЬНО-ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ

a. Вводные МТО. Все подразделения выступают в бой в полном снаряжении, в соответствии с тактическим приказом ОТГ.

b. Пополнение припасов. Возлагается на 62 ГПВО в соответствии с тактической инструкцией ОТГ.

c. Эвакуация раненых и госпитализация. Эвакуация осуществляется вертолетами 62 ГПВО в соответствии с тактическим приказом ОТГ. Подразделения, находившиеся в непосредственном контакте с зараженными, подлежат немедленному помещению в карантин до дальнейших распоряжений вышестоящего командования.

5. СУБОРДИНАЦИЯ И СВЯЗЬ

a. Субординация. В соответствии с тактическим приказом ОТГ.

b. Связь. В соответствии с тактическим приказом ОТГ.

УТВЕРЖДЕНО:

УИЛФРИД Т. ОРВИС

ГЕНЕРАЛ

Командующий Центрального Командования ВС США

3

Бернард Китридж, ставший известным миру под именем «Стоящий Насмерть в Денвере», понял, что пора уходить, когда с утра отключилось электричество.

Интересно, почему этого не случилось намного раньше, подумал он. Городская электросеть не будет работать без людей, ее обслуживающих, а насколько Китридж мог увидеть с 19-го этажа – в городе Денвер не осталось ни души. Человеческой.

Не в том смысле, что в городе никого не было, кроме него.

Он провел ранние утренние часы – безоблачное утро первой недели июня, теплое, но не жаркое, – загорая на балконе пентхауса, который он занимал начиная со второй недели всего этого кризиса. Внизу, возможно, среди теней еще таились чудовища, пьющие кровь. Огромный пентхаус, будто дворец, взлетевший в воздух, одна кухня размером со всю квартиру Китриджа. Владелец пентхауса явно любил строгий стиль – изящные кожаные кресла, на которые приятно смотреть, но на которых неудобно сидеть, сверкающие полы, покрытые искрящимся травертином, небольшие ворсистые коврики, стеклянные столы, будто парящие в воздухе. Вломиться сюда оказалось на удивление просто. К тому времени, когда Китридж принял решение, полгорода погибло, сбежало или пропало. Полицейских уже давно не было. Сначала он хотел забаррикадироваться в одном из роскошных домов на Черри Крик, но, судя по тому, что он успел увидеть, лучше было выбрать местечко повыше. Он был немного знаком с владельцем пентхауса – тот был постоянным клиентом магазина, где работал Китридж. Его звали Уоррен Фило. По сущему везению, он пришел в магазин за день до того, как все началось, закупиться перед охотой на Аляске. Молодой парень, слишком молодой, чтобы иметь столько денег. Наверное, с Уолл-стрит денежки или с какого-нибудь бизнеса по хайтеку. В тот день все в мире, как обычно, радостно шумело, а Китридж помог Уоррену донести покупки до машины. «Феррари», конечно же. Стоя рядом с машиной, Китридж задумался. Почему бы просто не прицепить себе вместо номера табличку, «МЕШОК ДЕРЬМА № 1»? Наверное, этот вопрос был написан у него на лице, поскольку сразу же, как эта мысль пришла ему в голову, Уоррен покраснел от возмущения. Он был не в костюме, как обычно, просто в джинсах и футболке с надписью «Бизнес-школа Слоуна». Он ведь хотел, чтобы Китридж засмотрелся на машину, это же очевидно, но теперь, когда это произошло, вдруг понял, насколько это глупо, хвастаться такой машиной перед рядовым менеджером из «Аутдор Уорлд», у которого годовой доход вряд ли перевалит за пятьдесят штук. (Сорок шесть на самом деле.) Китридж позволил себе усмехнуться, про себя. Из того, чего этот мальчишка в жизни еще не видел, можно книгу составить. И снова промолчал, подчеркнуто. «Понимаю, понимаю, – затараторил Уоррен. – Наверное, это слишком. Сам себе всегда говорил, что никогда не стану одним из тех придурков, что ездят на «Феррари». Но, если честно, ты бы знал, как она едет».

Китридж нашел адрес Уоррена на счете. К тому времени, когда он решил перебраться, Уоррен, вероятно, был в целости и сохранности на Аляске, довольный собой. Надо было лишь найти нужный ключ в кабинете администратора, вставить в слот у лифта и доехать на девятнадцатый этаж, прямо в пентхаус.

Он начал выгружать снаряжение. Набитый чемодан с одеждой, три ящика оружия, походный фонарь с радиоприемником, очки ночного видения, фальшфейеры, аптечка первой помощи, бутылки с хлоркой, небольшой сварочный аппарат, чтобы заварить двери лифта, а еще верный старенький ноутбук с небольшой антенной-тарелкой для выхода в Интернет через спутник. Коробка с книгами и еда с водой на месяц.

С балкона, выходящего на западную сторону здания, открывался обзор на 180 градусов, от стадиона «Майл Хай» до Федеральной трассы 25. Он установил камеры с датчиками движения по краям балкона, одну в сторону улицы, другую – с обзором на стену дома на противоположной стороне. Так, наверное, много хороших кадров получится, подумал он, но в нынешней ситуации самые хорошие кадры – кадры уничтожения. Для этой цели он выбрал «Ремингтон 700Р» калибра 318 – идеальный баланс между точностью и поражающим воздействием, дальность прямого выстрела 300 метров. На винтовку он поставил оптический прицел с видеокамерой и прибором ночного видения. Цели он будет искать с помощью бинокля, а установленная на сошке на краю балкона винтовка сделает остальное.

В первую ночь, безветренную и темную, с луной в последней четверти, Китридж подстрелил семерых – пятерых на улице, шестого на крыше дома напротив, а седьмого – через окно отделения банка на первом этаже. Именно последний выстрел сделал его знаменитым. Создание – вампир, или кем там еще оно являлось – официально их именовали «Зараженными Людьми» – смотрело прямо в объектив прицела, когда Китридж всадил ему пулю в уязвимое место. Загрузил видео на YouTube, и оно в считанные часы разошлось по всему миру. К утру его перепостили во всех сетях. Кто же сделал это, спрашивали все. Что это за бесстрашный безумец, самоубийца, забаррикадировавшийся на верхнем этаже дома в Денвере, чтобы стоять насмерть?

Так он и получил свое прозвище. «Стоящий Насмерть в Денвере».

Он с самого начала был готов к тому, что его прикроют, это лишь вопрос времени. ЦРУ, АНБ или Министерство Внутренней Безопасности. Слишком много шуму он поднял. Однако в его пользу работало то, что этим людям придется прийти в Денвер, чтобы «отключить» его. IP-адрес Китриджа было практически невозможно отследить, поскольку он подключался через длинную цепочку серверов, каждую ночь меняя порядок подключения. Большая часть серверов находилась за границей – в России, Китае, Индонезии, Израиле, Судане. Тех местах, куда ни одно федеральное агентство не доберется. Его видеоблог, который набрал два миллиона просмотров в первый же день, был дублирован на трех сотнях «зеркал», и Китридж постоянно увеличивал их число. Не прошло и недели, как он стал подлинной мировой знаменитостью. Он и пальцем не пошевелил, а его съемки уже разошлись в «Твиттере», «Фэйсбуке», Headshot и Sphere. У одного из его фан-сайтов уже было больше четырех миллионов подписчиков, а на eBay, как горячие пирожки, разлетались футболки с надписью «Я Стоящий Насмерть в Денвере».

Самое главное в жизни, сынок, – внести свой вклад, говорил ему отец. Кто бы подумал, что вкладом Китриджа в жизнь этого мира станет видеорепортаж из эпицентра апокалипсиса?

Но в мире все шло своим чередом. Солнце вставало и садилось. Безразличные горы на западе ничуть не обеспокоились исчезновением человека. Какое-то время было очень много дыма – целые кварталы выгорели дотла, – но теперь дым рассеялся, и картина разрушений предстала перед ним во всей зловещей отчетливости. В ночи город пятнами погружался в кромешную темноту, но были и места, где свет еще не погас. Мигали уличные фонари, горело освещение на заправках и в круглосуточных магазинах, светились лампы у входов в дома, будто ожидая возвращения хозяев. Китридж нес свою вахту на балконе, а внизу, в девятнадцати этажах от него, размеренно переключался светофор. Зеленый, желтый, красный, снова зеленый.

Он не чувствовал одиночества. Одиночество уже давно его покинуло. Ему тридцать четыре. Весу чуть больше, чем хотелось бы, но с его ногой сбросить вес было трудновато. Сил еще достаточно. Когда-то он был женат, но недолго. Воспоминания сохранили для него 18 месяцев супружеского счастья, обильно сдобренного сексом, и еще столько же месяцев ругани, криков, взаимных обвинений, до тех пор пока тот брак не пошел камнем ко дну. В конечном счете хорошо хоть, что от этого союза детей не появилось. С Денвером его ничто не связывало – ни родственное, ни романтическое. После того как он решил вопросы с Министерством по делам ветеранов, он приехал сюда, да так и остался. Все говорят, что ветерану с боевыми наградами несложно найти работу. Может, и так. Но Китридж никуда не торопился. Большую часть первого года после увольнения из армии он просто читал. Сначала всякую дрянь, потом детективы и триллеры, а потом принялся и за более серьезные книги. «Когда я умирала», «По ком звонит колокол», «Приключения Гекльберри Финна», «Великий Гэтсби». Целый месяц потратил, продираясь сквозь «Моби Дика» Мелвилла. Книги, которые, по его ощущению, он был просто обязан прочесть, но почему-то пропустил, когда учился в школе. По большей части они ему очень нравились. Сидя в тишине в своей квартире-студии, он уносился умом в другие времена, переживал чужие жизни так, будто выпил чего-то крепкого после многих лет жажды. Даже записался на пару курсов в ближайшем колледже и, весь день работая в «Аутдор Уорлд», читал задания и писал в обеденный перерыв и по ночам. Во всех этих страницах было нечто, что давало ему силы легче переносить жизнь. Будто спасательный плот, за который он держался руками, прежде чем темные волны воспоминаний снова смоют его в пучину. Временами ему даже казалось, что у него получается. Мелочи жизни, терпеть можно.

А потом, конечно же, настал конец света.

В то утро, когда вырубилось электричество, Китридж как раз закончил загружать в Интернет съемки прошедшей ночи и сидел в патио, читая «Повесть о двух городах» Диккенса. Тот эпизод, когда англичанин-адвокат Сидни Картон признается в вечной любви Люси Манетт, невесте злополучного Шарля Дэрнэ. И тут Китриджу пришла в голову мысль, что для полноты счастья ему не хватает мороженого. На огромной кухне Уоррена, где при желании можно было бы устроить пятизвездочный ресторан, почему-то совершенно не было еды, а заплесневевшие остатки готовой еды в коробках Китридж уже давно выбросил. Больше в холодильнике ничего не было. Однако у парня явно была слабость на тему шоколадного мороженого «Бен и Джерри», «Чоколад Фудж Брауни», и вот его-то в холодильнике было полно. Не «Чанки Манки» или «Шерри Гарсия», или «Фиш Фуд», даже не старая добрая «Ванилла». Только «Чоколад Фудж Брауни». Китридж не отказался бы от толики разнообразия, учитывая, что, кроме мороженого, есть практически нечего. Был только готовый суп в банках и крекеры, так что жаловаться не приходилось.

Аккуратно пристроив книгу на подлокотник кресла, он встал и вошел внутрь пентхауса, открывая стеклянные раздвижные двери.

К тому времени как он дошел до кухни, он уже почувствовал, что что-то не так, хотя пока не мог понять, что именно. Понял лишь тогда, когда открыл картонную коробку и ткнул ложкой в расплывшееся месиво, в которое превратился «Чоколад Фудж Брауни».

Ткнул выключатель. Ничего. Прошел по комнатам, пытаясь включать лампы в разных местах. Одно и то же.

Остановился посреди гостиной и сделал глубокий вдох. О’кей, подумал он. О’кей. Этого следовало ожидать. Причем уже давно. Он поглядел на наручные часы. 9:32. Солнце зайдет в начале девятого. Значит, у него десять с половиной часов, чтобы смотать отсюда.

Он быстро собрал рюкзак. Протеиновые батончики, бутылки с водой, чистое белье и носки, аптечка первой помощи, теплая куртка, флакон «Зиртека» (всю весну его мучили разнообразные аллергии), зубная щетка и бритва. Подумал, не взять ли с собой «Повесть о двух городах», но счел это непрактичным, и с сожалением отложил книгу. Пошел в спальню, надел викинговскую спортивную футболку с длинным рукавом и штаны-карго, жилет-разгрузку и легкие походные ботинки. Пару минут раздумывал, какое взять оружие. В результате выбрал нож-боуи, пару пистолетов «глок 19» и старомодного вида польский АК со складным прикладом. Для дальней стрельбы бесполезен, но в ближнем бою, который его скорее всего ожидает, подойдет отлично, а еще он очень надежный. В нагрудных кобурах на перекрещенных ремнях «глоки» смотрелись просто понтово. Китридж набил карманы жилета обоймами и магазинами, пристегнул АК на плечевой ремень, надел рюкзак и вернулся в патио.

И тут краем глаза заметил светофор. Зеленый, желтый, красный. Зеленый, желтый, красный. Может, ему повезло, но он в этом почему-то сомневался.

Они его нашли.

Трос он привязал к сливному желобу крыши. Влез в обвязку, застегнулся и перекинул через перила балкона здоровую ногу. А потом больную. Высоты он не боялся, но все равно не стал смотреть вниз. Стоя на краю балкона, лицом к окнам пентхауса, он услышал вдалеке стрекот приближающегося вертолета.

Стоящий Насмерть в Денвере, конец связи.

Он оттолкнулся от балкона и заскользил вниз, раскачиваясь. Один этаж, второй, третий. Канат плавно скользил в его ладонях. Он приземлился на балконе квартиры четырьмя этажами ниже. Левое колено пронзила хорошо знакомая боль, и он скрипнул зубами. Вертолет приближался, хруст лопастей несущего винта, рассекающих воздух, эхом отражался от стен домов и пустых улиц. Китридж вылез из обвязки, вынул из кобуры «глок» и одним выстрелом разбил стекло балконной двери.

Воздух внутри был затхлый, будто в домике, простоявшем закрытым всю зиму. Массивная мебель, зеркала в позолоченных рамах, над камином – картина маслом, с изображением коня. Откуда-то несло запахом разложения. Китридж двинулся сквозь безмолвие, даже не глядя по сторонам. У двери остановился и прицепил к планке на АК фонарь. Вышел в коридор и пошел к лестнице.

У него в кармане были ключи от «Феррари», припаркованной в подземном гараже, восемнадцатью этажами ниже. Китридж плечом открыл дверь на лестницу и мгновенно крутанул стволом АК, освещая пространство перед собой фонарем. Чисто. Он достал из кармана жилета фальшфейер и зубами открутил пластиковую крышку, прикрывающую запальную головку, а затем чиркнул. Фальшфейер с хлопком загорелся, разбрасывая искры. Китридж выставил руку в пролет лестницы, примерился и отпустил его. Если внизу кто-то есть, он очень скоро это узнает.

Он смотрел вслед падающему фальшфейеру, за которым тянулся дымный хвост. Вскоре фальшфейер задел за перила и отскочил в сторону. Китридж досчитал до десяти. Ничего, никакого движения.

Он начал спускаться. На то, чтобы дойти до низа, у него ушло еще три фальшфейера. В гараж вела массивная железная дверь с аварийным замком и небольшим окошком из армированного стекла. На полу было полно мусора – банок от газировки, оберток от батончиков, банок из-под готовой еды. В углу валялся скомканный матрас и груда заплесневевшей одежды. Когда-то тут кто-то спал. Прятался, как и он сам.

Китридж осмотрел подземный гараж в тот же день, когда пришел сюда. «Феррари» припаркована у юго-западного угла, примерно в шестидесяти метрах от этой двери. Наверное, лучше было бы заранее переставить ее поближе, но у него ушло три дня на то, чтобы найти ключи. Кому могло прийти в голову прятать ключи от машины в шкафчике в ванной? К этому времени Китридж уже окончательно забаррикадировался в пентхаусе.

На брелке было три кнопки – замок, сигнализация и, как надеялся Китридж, дистанционный запуск мотора. Ее-то он и нажал.

Из глубины гаража донесся отрывистый резкий сигнал, а потом басовито зарокотал мотор «Феррари». Еще одна ошибка. Машина стоит передом к стене. Надо было подумать об этом. Это не только замедлит его, еще он не сможет сразу осмотреться в гараже, включив фары. Сквозь небольшое окошко он мог разглядеть лишь пятно света вдали и тихий, будто кошачье урчание в темноте, звук мотора. Большая часть гаража была погружена во мрак. Зараженные любят висеть на чем-нибудь вниз головой – на потолочных балках, трубах, чем угодно, за что можно ухватиться когтями. Малейших неровностей им достаточно. И нападают они сверху.

Настал решающий момент. Кинуть еще один фальшфейер и посмотреть, что будет? Попытаться скрытно пробраться в темноте, от укрытия к укрытию? Или просто распахнуть дверь и рвануть со всех ног?

И тут Китридж услышал скрип двери, где-то наверху. Затаил дыхание, прислушиваясь к каждому звуку. Их там двое. Понимая, что, может, и не стоит этого делать, он отошел от двери и задрал голову, глядя вверх. Десятью этажами выше на стенах танцевали два красных огонька.

Он распахнул дверь и со всех ног бросился вперед.

Пробежал половину пути до «Феррари», когда позади него спрыгнул на пол первый Зараженный. Времени оборачиваться и стрелять не было, и Китридж бежал дальше. Боль в колене жгла, будто огнем, прокалывала, словно вонзившийся в середину кости нож для колки льда. Периферийное зрение и остальные чувства сказали ему о том, что проснулись остальные твари. Гараж ожил.

Он распахнул дверь «Феррари», бросил на пассажирское сиденье АК и рюкзак, запрыгнул внутрь и захлопнул дверь. Машина оказалась настолько приземистой, что у него было ощущение, что он сидит прямо на асфальте. Приборная панель с кучей загадочных циферблатов и переключателей светилась, как пульт управления космическим кораблем. Чего-то не хватает. Где же рычаг переключения передач?

Глухой гул металла, и в следующее мгновение Китридж увидел перед собой Зараженного, который запрыгнул на капот и припал к нему, низко, будто рептилия. У Китриджа замерло сердце. Мгновение создание холодно смотрело на него, хищник, оценивающий добычу. На нем ничего не было, только часы на запястье, сверкающий, будто кубик льда, «Ролекс».

Уоррен?

Именно такие часы были у парня на руке, когда он подвел Китриджа к машине.

Уоррен, дружище, неужели это ты? Если так, я бы не отказался от совета, как воткнуть скорость у этой штуковины.

И тут он нащупал кончиками пальцев две клавиши, слева и справа на нижней стороне руля. Подрулевые лепестки. Об этом тоже надо было заранее подумать. Правый на ускорение, левый – на торможение, как на мотоцикле. А кнопка заднего хода должна быть где-то на панели.

Та, что с буквой R, придурок. Вот эта.

Он нажал кнопку и вдавил педаль газа. Слишком резко. Раздался визг, запахло горелой резиной, и «Феррари» резко рванула назад, тут же ударившись в бетонный столб. Китриджа вжало в кресло, а потом бросило вперед, и он ударился лбом в толстое лобовое стекло с громким стуком. Мозги зазвенели, словно камертон, перед глазами мелькали серебристые звездочки. Было в них что-то завлекательное, завлекательное и прекрасное, но внутренний голос сказал, что наслаждаться этим хотя бы мгновение – значит умереть. Зараженный, слетев с капота от рывка, уже поднимался на ноги, чтобы снова прыгнуть. Конечно, попытается достать его прямо через лобовое стекло.

На груди Зараженного появились две красные точки.

Резким, будто птичьим движением, Зараженный перевел взгляд, уже не смотря на Китриджа, и ринулся на солдат, которые вышли из двери, ведущей на лестницу. Китридж резко крутанул руль, нажимая на правую клавишу, и снова нажал на газ. Снова рывок, и Китриджа вжало в кресло. Он услышал позади грохот автоматных очередей. Уже думал, что окончательно потерял управление, как вдруг машина выровнялась и понеслась прямо. Стены гаража расплылись в его глазах. Солдаты дали ему лишь момент времени, Китридж понял это, мельком глянув в зеркало заднего вида и узрев в свете задних габаритов разлетающееся в клочья человеческое тело, будто взорвавшееся. Второго уже нигде не было видно, но, если бы Китриджу предложили угадать, то он сказал бы, что тот уже мертв и разодран в кровавые клочья.

И он не стал смотреть назад.

Выезд на улицу был двумя этажами выше, в дальнем конце гаража, выстроенного, словно лабиринт, и проехать по прямой возможности не было. Китридж сбросил скорость перед первым поворотом, выкручивая руль. Ревел мотор, визжали покрышки, и тут перед ним с потолка свалились еще двое Зараженных. Один попал под колеса и исчез с влажным хрустом, но второй подпрыгнул вверх над несущейся вперед «Феррари» и оседлал ее, точно барьерист. Китридж ощутил смесь удивления и восхищения. Еще в школе им рассказали, что нельзя просто так муху рукой поймать, поскольку время в мозгу мухи идет с другой скоростью, не как у человека. Секунда для мухи – будто час для человека, час – будто год. Вот так и с Зараженными. Они словно из иного времени.

Они уже были повсюду, выскакивая изо всех укрытий. Бросались на машину, как самоубийцы, движимые безумным голодом. Китридж продирался сквозь них, сквозь летящие тела, чудовищные перекошенные лица, ударяющиеся в лобовое стекло за мгновение до того, как улететь прочь. Еще два поворота, и он на свободе, но один повис на крыше. Китридж резко затормозил на повороте, машина завиляла на влажном бетоне, и сила торможения сбросила Зараженного на капот. Женщина. Ради всего святого, на ней свадебное платье. И она встала на четвереньки, уцепившись когтистыми пальцами за выемку под лобовым стеклом. Ее рот, точно медвежий капкан, широко открытый, с окровавленными зубами внутри. Крохотный золотой крестик на горле.

Жаль, что твоя свадьба закончилась так, подумал Китридж, доставая пистолет и стреляя сквозь лобовое стекло.

Он пролетел последний поворот. Впереди, будто золотой столб, спускался сверху дневной свет. Китридж вылетел на выездной пандус на скорости больше сотни, продолжая разгоняться. Решетчатые ворота были закрыты, но в нынешних обстоятельствах это казалось сущей мелочью. Прицелившись в середину, Китридж вдавил педаль газа и пригнулся.

Раздался ужасающий грохот, и две секунды, тянувшиеся, словно целая вечность, «Феррари» летела в воздухе. Ракетой вылетела на залитую солнечным светом улицу и приземлилась на асфальт с жестким ударом, пронзившим тело Китриджа. Из-под машины летели искры. Свобода наконец-то, но теперь у него другая проблема – как остановиться. Если он не остановится, то влетит прямиком в вестибюль банка на противоположной стороне улицы. Колеса громыхнули на разделительной полосе, и Китридж вдавил педаль тормоза, выкручивая руль влево и приготовившись к удару. Но это оказалось лишним. Раздался визг колес, которые снова задымились, и в следующее мгновение Китридж уже летел по дороге в свете утреннего солнца.

Да, признаться, Уоррен был прав. Как он там сказал? Ты бы знал, как она едет.

Чистая правда. Никогда в жизни Китридж так не ездил.

4

Долгое время, время, которое и не было временем вовсе, человек, которого знали под именем Лоуренс Грей, бывший заключенный мужской ИТК в Бивилле, отсидевший за преступления сексуального характера, поднадзорный Департамента общественной безопасности штата Техас, вольнонаемный сотрудник в Проекте «НОЙ» Отдела Специальных Вооружений, Грей-Источник, Освободивший Ночь, Фамильяр Того, кого Зовут Зиро – был нигде. Был ничем, в никаком месте, уничтоженное существо, не имеющее ни памяти, ни истории, с сознанием, размытым в безбрежном море, лишенном измерений. Огромном темном море голосов, повторяющих его имя. Грей, Грей. Они были там и не были, внутри его и вне его, призывая его. Он же скользил в одиночестве в этом море, наедине с тьмой, в океане вечности, над которым лишь звезды.

Не только звезды. И пришел свет – мягкий золотой свет над его лицом. Клинки мрака рассекали его, вращаясь, будто спицы колеса, и вместе со светом явился звук – будто пульс в аорте, будто биение сердца, будто равномерный стук вращающегося колеса. Грей глядел на этот чудесный водоворот света, и в его сознании зародилась мысль о том, что он узрел Бога. Свет был Богом в небесах Его, летающим над водами, касающимся лика мира, словно край колышущейся завесы, благословляющим творение Его. Это понимание сладостно расцвело внутри его. Какое счастье! Какое понимание и прощение! Свет есть Бог, и Бог есть любовь, Грею надо лишь вступить в него, вступить во свет, чтобы вечно чувствовать эту любовь. И сказал голос:

Пришло время, Грей.

Иди ко мне.

Он почувствовал, что возносится, парит. Грей возносился, и небо распростерло свои крылья, принимая его, неся его во свет, почти невыносимый, а потом свет ослепил его и стер его, и раздался крик, его крик.

Грей, вознесшийся. Грей, переродившийся.

Открой глаза, Грей.

Он повиновался. Открыл глаза. Зрение сфокусировалось. Наверху что-то неприятно вертелось.

Потолочный вентилятор.

Он сморгнул слизь в глазах. Во рту ощущался горький вкус, будто мокрый пепел. Комната, в которой лежал Грей, была безошибочно идентифицирована как дешевый мотель. И по виду, и по ощущениям. Дешевое кусачее одеяло. Дешевая поролоновая подушка, продавленный матрас, бугристый потолок, затхлый воздух, который гоняет по кругу кондиционер. Как он мог оказаться в таком месте – непонятно. В голове было пусто, будто в дырявом ведре, тело – бесформенная масса, будто желатин. Просто повернуть голову казалось чем-то запредельным.

Сквозь занавески в комнату проникал липкий желтоватый дневной свет, а вентилятор над головой все вертелся и вертелся, раскачиваясь на крепежном узле и ритмично поскрипывая изношенным подшипником. Ощущение было отвратительное и резкое, будто от нюхательной соли, но Грей не мог отвести взгляд. Что там с этим пульсирующим звуком во сне? Ослепительный свет, возносящий его? Он уже не мог вспомнить.

– Хорошо, ты очнулся.

На краю соседней кровати сидел человек, опустив взгляд. Невысокий, пухлый, выпирающий из комбинезона, будто колбаса в вязанке. Еще один из вольнонаемных в Проекте «НОЙ». Такие, как Грей, их называли уборщиками. Их работой было убирать дерьмо, сохранять информацию с дисков и часами пялиться в телевизор, постепенно свихиваясь. Все до одного – осужденные за сексуальные преступления, презираемые, всеми забытые, лишенные истории, накачанные гормонами, которые кастрировали их телесно, умственно и духовно, как стерилизуют домашних собачек.

– Я подумал, что вентилятор сработает. По правде говоря, даже смотреть на него не могу.

Грей попытался ответить, но не смог. Язык будто зажарили в тостере, словно он миллиард сигарет выкурил. В глазах снова поплыло, а чертова голова раскалывалась. Прошло уже много лет с тех пор, как он выпивал больше пары банок пива за раз – с этими лекарствами ты становишься слишком сонным и безразличным ко всему. Но сейчас Грей вспомнил, что такое похмелье. Вот оно как. Точно самое худшее похмелье, какое только может быть в этом мире.

– В чем дело, Грей? Кошка язык отъела?

Он усмехнулся собственной шутке, понятной ему одному.

– Смешно, знаешь. Учитывая обстоятельства. Я бы не отказался сейчас от соуса из кошки.

Он повернулся к Грею и выгнул брови.

– Не смотри так изумленно. Скоро поймешь, о чем я. Пару дней пройдет, но когда проймет, то проймет не по-детски.

Грей вспомнил имя этого человека. Игнасио. Правда, тот Игнасио, которого помнил Грей, был старше и потрепаннее, с морщинистым лбом и порами в коже, в которые машину поставить можно. И щеками, обвисшими, как у бассет-хаунда. Тот Игнасио, что был перед ним сейчас, был кровь с молоком – буквально, с розовыми, налитыми кровью щеками, гладкой, как у младенца, кожей и блестящими, как цирконы, глазами. Даже волосы стали выглядеть как у молодого. Но спутать его с кем-то было невозможно, увидев татуировку – выцветшую тюремную татуировку в виде кобры, в просвете открытого ворота комбинезона.

– Где я?

– Я с тебя угораю, как всегда. Мы в «Ред Руф».

– Где?

Игнасио тихо фыркнул.

– В долбаном «Ред Руф», Грей. Ты что, думал, они нас в «Ритц» отправят?

Они? Что за «они», подумал Грей. Что имел в виду Игнасио, говоря «отправят»? Отправят для чего? И в этот момент Грей увидел в руке Игнасио какой-то предмет. Пистолет?

– Игги? А для чего тебе эта штука?

Игнасио неторопливо поднял пистолет, вернее, длинноствольный револьвер калибра 45, хмурясь, будто не понимая, что это такое.

– Ни для чего на самом деле.

Он повернул голову к двери.

– Другие ребята тоже здесь были некоторое время. Но теперь их здесь больше нет.

– Какие ребята?

– Ладно тебе, Грей. Ты ребят знаешь.

Игнасио пожал плечами.

– Худой, Джордж. Эдди, как там его. Джад, с волосами в хвост.

Он поглядел в сторону Грея, на занавески.

– Если по правде, он мне всегда не нравился. Слышал кое-что о том, что он натворил, пусть и не мне о таком говорить, но он совершенно мерзок.

Игнасио говорил о других уборщиках. Что они все делали тут? Что он тут делает? Пистолет – значит, дело плохо, но Грей не мог вспомнить ничего о том, как получилось, что он здесь оказался. Последнее, что он помнил, – как ужинал в столовой в центре. Говядина по-бургундски с обильной подливкой, картофельным гратеном и зеленой фасолью да вишневая «Кока-кола», чтобы запить. Его любимое блюдо, он всегда ждал ужина, чтобы его съесть, однако сейчас, лишь подумав о ее жирном вкусе, он ощутил тошноту. В горло ударила струйка желчи. Мгновение он даже дышать не мог.

Игнасио лениво махнул стволом револьвера в сторону двери.

– Посмотри сам, если хочешь. Но я совершенно уверен, что они ушли.

Грей сглотнул.

– Ушли куда?

– Как получится. Туда, куда предполагалось, что уйдут.

Грей окончательно перестал что-либо понимать. Уже даже не понимал, что и спрашивать. Уверен был лишь в том, что ответы ему не понравятся. Может, лучше всего просто лежать молча. Он надеялся лишь, что не натворил чего-нибудь ужасного, как в прежние времена. Во времена Прежнего Грея.

– Ну, – начал Игнасио, прокашлявшись, – раз уж ты очнулся, наверное, мне лучше идти дальше. У меня впереди долгая дорога.

Он встал и вытянул руку с револьвером.

– Вот.

Грей замешкался.

– И зачем мне пушка?

– На случай, если застрелиться захочешь, типа того.

Грей не нашелся, что ответить. Последнее, что ему сейчас нужно, – это пушка. Если кто-нибудь поймает его с пушкой, то его точно в тюрягу упекут. Он не шелохнулся, и тогда Игнасио положил револьвер на прикроватный столик.

– Ладно, по-любому подумай. Не тяни резину, как это делал я. Чем дольше тянешь, тем тяжелее будет. Погляди только, как я поправился.

Игнасио пошел к двери и остановился, чтобы в последний раз оглядеть комнату.

– Мы правда сделали это. Если ты вдруг еще не понял.

Он мрачно вздохнул, надувая щеки, и искоса глянул на потолок.

– Смешно, но я на самом деле не понимаю, как заслужил такое. Не настолько плох я был, если честно. Половину того, что я натворил, я делать-то не собирался. Просто я так был устроен.

Он снова поглядел на Грея. Его глаза влажно блестели.

– Мозгоправ всегда мне так говорил. Игнасио, ты просто так устроен.

Грей понятия не имел, что ответить. Иногда ответить нечего, и он решил, что сейчас как раз такой случай. Лицо Игнасио напомнило ему лица других заключенных, тех, кого он знавал в Бивилле, людей, которые столько лет провели взаперти, что стали похожи на зомби из старых фильмов. Люди, у которых не осталось ничего, кроме прошлого, и которых ждало впереди бесконечное ничто.

– Ладно, на хрен, – сказал Игнасио и шмыгнул носом, потирая его тыльной стороной ладони. – Теперь без толку жаловаться, как я понимаю. Что посеешь, то и пожнешь. Подумай насчет того, что я сказал, о’кей? Увидимся, Грей.

В открывшуюся дверь хлынул солнечный свет, и он ушел.

И как все это понимать? Долгое время Грей лежал не шевелясь, а мысли в его голове буксовали, как лысая резина на льду. Отчасти он не был уверен в том, проснулся ли или все это ему снится. Попытался вспомнить факты, чтобы на чем-то сосредоточиться. Он лежал на кровати. Кровать в мотеле «Ред Руф». Мотель где-то в Колорадо, по всей вероятности, если предположить, что он не мог далеко уйти. Судя по свету за окном, сейчас утро, весна или начало лета. Видимых травм нет. Он вырубился где-то в течение последних двадцати четырех часов, плюс-минус. Не больше суток наверняка.

Не слишком много, но хоть что-то. С этого можно начать.

Он оперся на локти и приподнялся. В комнате пахло табачным дымом и потом. Комбинезон в грязных пятнах и драный на коленях, ноги босые. Он пошевелил пальцами ног, и суставы защелкали. Похоже, все работает.

Если задуматься, вроде он себя чувствует получше, да? Не просто лучше – намного лучше. Головная боль и тошнота прошли. В глазах прояснилось. Руки и ноги стали сильными и крепкими, будто пружины, наполнившись новой энергией. Только вот этот мерзкий вкус во рту. Первым делом найти зубную щетку или жевательную резинку. Помимо этого, Грей чувствовал себя совершенно здоровым.

Он спустил ноги на пол. Комната была маленькая, места едва хватило, чтобы поставить здесь две кровати, покрытые коричнево-оранжевыми покрывалами, и небольшой столик с телевизором. Он взял в руку пульт, но по всем каналам показывали лишь синий экран да шум, похожий на гудок в телефонной трубке. Он переключал каналы – местные, федеральные, кабельные, CNN, WarChannel, GOVTV. Ничего. Ну, это еще ничего не значит. Надо будет администратору сказать. Правда, он не припоминал, чтобы платил за номер, а бумажник у него отобрали несколько месяцев назад, когда он только прибыл на базу.

База, подумал Грей. Слово рухнуло в низ живота, будто камень. Как бы то ни было, у него куча проблем. Нельзя просто встать и уйти. Он вспомнил Джека и Сэма, двух уборщиков, которые удрали в самоволку, и как тогда Ричардс разозлился. А это не тот человек, которого стоит злить, мягко говоря. От одного его взгляда у Грея живот сводило.

Может, поэтому уборщики и сбегали. Может, просто Ричардса боялись.

И вдруг он ощутил жажду. Безумную жажду, такую, будто он не пил несколько дней. Дошел до туалета и сунул голову под кран, жадно глотая воду и поливая себе лицо. «Тише, Грей, – подумал он, – если так пить будешь, тебя стошнит».

Но было поздно. Вода обрушилась в его желудок разрушительной волной, и в следующее мгновение он уже стоял на коленях, ухватившись обеими руками за унитаз, а вода хлестала из него обратно.

Ну, протупил. Некого винить, только себя. Он стоял на коленях, ожидая, когда закончатся спазмы, и вдыхая запах собственной рвоты. Вода по большей части, но еще сгусток слизи, будто яичный желток. Непереваренные остатки мяса по-бургундски, конечно. Наверное, перенапрягся еще. В ушах начало звенеть, это был тихий, на грани различимого, писк, будто в глубине его головы заработал крохотный моторчик.

Он с трудом встал и смыл рвоту. Увидел на полке над раковиной небольшую бутылочку с ополаскивателем для рта, рядом – мыло, шампунь и лосьоны, нетронутые. Набрав полный рот, он хорошенько прополоскал горло и сплюнул в раковину. А потом поглядел на свое лицо в зеркале.

Сначала он подумал, что над ним кто-то подшутил – грубо, совершенно не смешно, заменив зеркало на окно. Окно, за которым стоял мужчина, куда моложе его, отлично выглядящий. Грей не удержался и коснулся рукой зеркала. Человек в зеркале в точности повторил его движение. Какого хрена, подумал Грей.

– Какого хрена? – повторил он вслух. Перед ним было гладкое привлекательное лицо с чистой кожей. Волосы спадали поверх ушей, будто роскошная грива, ярко-каштановые. Глаза яркие и чистые, прямо искрятся. Грей никогда в жизни так хорошо не выглядел.

Потом его взгляд привлекло нечто иное. Какая-то отметина на шее. Он наклонился поближе к зеркалу и запрокинул голову. Два ряда симметричных вмятин, каждая размером с горошину, почти по кругу, от ключицы и почти до нижней челюсти. Розоватые ранки, будто недавно зажившие. Как, черт подери, это произошло? Он прекрасно знал, как выглядят раны от зубов, в детстве его один раз собака укусила. Ворчливый старый пес, которого взяли из приюта. Но Грей все равно любил его, это было единственное, что у него было. До того дня, как он укусил Грея за руку – просто так, Грей всего лишь хотел дать ему печенье. Отец вытащил пса на двор. Два выстрела, которые Грей запомнил на всю жизнь. Захлебывающийся визг после первого, и полная тишина после второго. Пса звали Бастер. Грей уже много лет о нем не вспоминал.

Эта хрень на шее. Откуда она взялась? Что-то знакомое, какое-то дежавю, так, будто память об этом просто убрали не на ту полку в голове.

Грей, разве ты не знаешь?

Тихий, будто шуршание сухих листьев, голос. Грей резко обернулся.

– Игги?

Молчание.

Он вернулся в спальню. Открыл шкаф, потом стал на колени и поглядел под кроватями. Никого.

Грей. Грей.

– Игги, ты где? Хватит прикалываться, на хрен.

Ты не помнишь, Грей?

Что-то с ним не так, капитально. Это не голос Игги. Этот голос у него в голове.

Его охватил ужас. Все вокруг, казалось, начало пульсировать, будто живое. Он протер глаза, но стало лишь хуже. Ощущение было такое, будто он не только видит все вокруг, но одновременно касается, чувствует запах и вкус, точно у него в голове что-то перемкнуло.

Ты не помнишь, как… умер?

И в этот момент Грей вспомнил, мгновенно. Воспоминания пронзили его, будто вонзившаяся в грудь стрела. Синее освещение в разделительной камере, медленно открывающаяся дверь. Объект Зиро, стоящий над ним, огромный и кошмарный, Грей, вопящий от ужаса, вновь и вновь, ощущение, когда челюсти Зиро смыкаются на его шее, зубы пронзают кожу, ряд за рядом. Зиро уходит, оставив его, орет сирена, грохочут выстрелы, вопят умирающие. Он, шатаясь, выходит в коридор и видит перед собой сущий ад. Кровь покрывает пол и стены, валяются окровавленные останки, как на бойне, руки, ноги, туловища, из которых вывалились внутренности. Липкая кровь брызжет из-под его ладони, которой он прикрыл шею, артериальное кровотечение. Воздух с шумом выходит из его легких, он оседает на пол, медленно, его окутывает тьма, в глазах плывет, все.

О боже.

Иди ко мне, Грей. Иди ко мне.

Он выскочил из номера. В глаза ударил яркий солнечный свет. Это безумие. Он безумен.

Он побежал через стоянку, будто громадное обезумевшее животное, ничего не видя перед собой, не зная, куда бежит, прижимая руки к ушам. На стоянке было совсем немного машин, они стояли как-то косо, будто их оставили в спешке, с открытыми дверьми. Но Грей был настолько не в себе, что не видел этого, как и не видел других, более тревожных знаков происшедшего. Разбитые окна в передней стене мотеля, шоссе, на котором нет ни одной машины, пустая заправка напротив, окна залиты красным, а рядом с колонкой тело человека, будто раньше времени задремавшего в сиесту. Затихший «Макдоналдс», с опрокинутыми стульями и столами, пакетиками кетчупа и наборами «Хэппи Мил», клиентами всех возрастов и цветов кожи, которых выбросили сквозь окна. Едкий химический запах дыма от разбитого автотягача, все еще горящего вдали, в паре миль. Птицы. Огромные стаи больших черных птиц, ворон, воронов и грифов, стервятники, неторопливо кружащие в небесах. Будто поле ужасающей битвы, купающееся в безжалостном свете летнего солнца.

Ты видишь, Грей?

– Прекрати! Заткнись!

Он споткнулся обо что-то мягкое. Мокрое и мягкое, органическое. Упал на карачки, скользя по мокрому асфальту.

Смотри на мир, который мы создали.

Он зажмурился, ему очень хотелось проснуться. Тяжело дышал. Незачем было даже смотреть. Мокрое и мягкое под ним – тело. Пожалуйста, подумал он, даже не зная, к кому или к чему он обращается. К себе. К голосу в голове. К Богу, в которого он никогда не верил, но в которого ему очень хотелось верить сейчас. Мне очень жаль, что я это сделал. Мне жаль, жаль, жаль.

Надежда окончательно оставила его, и он открыл глаза. Тело женщины. Кожа настолько туго обтянула ее череп, что сложно было угадать, сколько ей лет. В спортивных штанах и футболке с низким вырезом с тоненькой полоской розовых кружев. Наверное, лежала в постели, услышала шум и вышла, чтобы посмотреть, что происходит. Сейчас она лежала на тротуаре, ее тело скрутилось – плечи в одну сторону, бедра – в другую. Вокруг уже жужжали мухи, садясь ей на губы и глаза. Одна рука откинулась в сторону и лежала ладонью вверх, другая была согнута на груди, а пальцы касались раны на горле. Не разрез, не ссадина, куда там. Ее горло просто выгрызли, до самого позвоночника.

И она была здесь не одна. Поле зрения Грея начало расширяться так, будто подняли камеру над сценой, чтобы дать общий план. Слева, метрах в шести, стоял пикап-полутонник, «Шевроле». Дверь с водительской стороны была открыта. Дюжего мужчину в брюках с подтяжками выдернули из кресла, и теперь он повис, наполовину в машине, наполовину снаружи, лицом вниз, к подножке автомобиля. Вот только лица не было, поскольку не было головы. Голова была где-то в другом месте.

У входа в мотель лежали тела других людей. Строго говоря, не отдельные тела, а просто куча из частей человеческих тел. Женщине-полицейскому выпустили внутренности сразу же, как она вышла из патрульной машины. Она сидела на асфальте, привалившись спиной к бамперу и все еще сжимая в руке пистолет. А ее грудная клетка была вскрыта, словно распахнувшиеся полы пальто. Мужчина в блестящем лиловом спортивном костюме, на шее золота столько, что хватило бы на пиратский сундук. Его подкинули вверх, и верхняя часть тела застряла в ветвях клена. А нижняя лежала на капоте «Мерседеса» цвета «черный алмаз». Ноги были скрещены – нижняя половина тела сидела, будто не зная, что лишилась верхней.

Грей почувствовал, что погружается в транс. Невозможно смотреть на такое и позволять себе чувствовать хоть что-то.

Но добило его не то, что было вокруг, а то, чего не было. Две машины, «Хонда Аккорд» и «Крайслер Кантрисайд», столкнувшиеся лоб в лоб на выезде, передние части сложились в гармошку. Водителя седана выбросило через лобовое стекло. В остальном машина была цела, а вот минивэн будто выпотрошили. Сдвижную дверь оторвали и кинули через всю стоянку, будто фрисби. На асфальте рядом с проемом раскидана куча вещей – чемоданы, игрушки, пакеты с подгузниками, а среди них лежало тело женщины с вытянутой рукой. У самой руки опрокинутое пустое детское кресло. Что же случилось с ребенком, подумал Грей.

Ох.

Грей выбрал себе пикап. Он был бы не против проехаться на «Мерседесе», но, судя по тому, что он уже увидел, пикап будет более разумным выбором. Когда-то, в прошлой жизни, которая теперь, похоже, не имела никакого значения, у него был полутонник «Шевроле». Хоть что-то знакомое, за что можно уцепиться. Он вытащил из машины обезглавленного водителя и положил на асфальт. Неприятно, что у парня головы нет, и неизвестно, где она. Как-то неправильно оставлять его так, без головы. Но Грей не смог найти ее, да и он уже насмотрелся достаточно. Огляделся, пытаясь найти себе обувь подходящего размера – 13 ЕЕЕ. Что бы там Зиро с ним ни сделал, ноги от этого меньше не стали. Наконец он остановился на мокасинах, тех, что были на ногах мужчины из «Мерседеса». Итальянские, из кожи ягненка, мягчайшие, вот только немного узкие в носах. Ладно, такая кожа быстро растянется. Он залез в пикап и завел мотор. Бак был почти полный, больше трех четвертей. Грей прикинул, что этого должно хватить на половину пути до Денвера.

Он уже собирался уезжать, когда в голову пришла еще одна мысль. Поставив машину на ручник, он вернулся в номер. Взял револьвер и, держа его чуть в стороне от себя, вернулся к пикапу и положил оружие в бардачок. В компании револьвера он и двинулся в путь.

5

Мама была в спальне. Мама была в спальне и не шевелилась. Мама в спальне, туда нельзя. Если точнее, мама была мертва.

Когда меня не станет, не забывай кушать, ты иногда забываешь. Мойся через день. Молоко в холодильнике, «Лаки Чармс» в буфете, гамбургеры с запеканкой, которые разогревают, в морозилке. На сто восемьдесят градусов на час, и не забывай выключать плиту, когда разогреешь. Будь большим мальчиком, Дэнни. Я всегда любила тебя. Просто больше уже не могу бояться. С любовью, мама.

Она сунула эту записку между солонкой и перечницей, на кухонном столе. Соль Дэнни нравилась, перец – нет, он от него чихал. Прошло десять дней. Дэнни знал это, каждое утро делая отметки в календаре. Записка была все там же. Он не знал, что с ней делать. Пахло ужасно, как пахнет енот или опоссум, если их машиной переехали несколько раз, несколько дней назад.

Молоко тоже нехорошее. Электричество отключили, и молоко стало теплым и кислым. Потом липким и неприятным. Он попытался есть «Лаки Чармз», залив их водой из-под крана, но это не то, совсем не то. Все стало по-другому, потому что мама в спальне. По ночам он сидел в своей комнате, закрыв дверь, в темноте. Он знал, где у мамы хранятся свечи, в буфете над раковиной, там же, где бутылка алкоголя, на те случаи, когда у нее нервы сдавали, но спички не для него. Они были в списке. На самом деле никакого списка не было, просто были вещи, которые он не должен был делать и которые не должен был трогать. Тостер, поскольку он снова и снова нажимал кнопку, и тосты сгорали. Пистолет в тумбочке у кровати мамы, так как это не игрушка – можно самого себя застрелить. Девочки в его автобусе, потому что им это не понравится, и тогда ему больше не разрешат водить двенадцатый номер, а это плохо. Для Дэнни Чейса это будет хуже всего на свете.

Нет электричества, значит, нет телевизора, и он больше не мог смотреть «Томаса»[1]. Дэнни знал, что мультфильмы про Томаса для маленьких детей, мама миллион раз ему это говорила, но врач, доктор Фрэнсис, сказал, что это нормально – смотреть, если Дэнни будет делать и другие вещи.

Больше всего ему нравился Джеймс. Дэнни нравился красный цвет, и тендер[2] в тон, и голос, как его изображал диктор, такой успокаивающий, что в горле щипало. С лицами у Дэнни были проблемы, но выражения лиц паровозиков в «Томасе» были совершенно понятны, их легко было изобразить, и его веселило то, что они делали друг с другом, розыгрыши, которые они устраивали. Перевести стрелки, чтобы Перси врезался в углепогрузчик, облить шоколадом Гордона, который возит экспресс, просто потому, что он слишком заносчивый паровозик. Дети в автобусе иногда смеялись над Дэнни, называя его Топхэм Хэтом[3] и распевая песенку, в которой меняли нормальные слова на плохие, но Дэнни по большей части не обращал внимания. Был, правда, один ребенок. Его звали Билли Найс, но хорошим он вовсе не был. В шестом классе. Но Дэнни решил, что его, наверное, пару раз на второй год оставили, учитывая, что ростом он был со взрослого мужчину. Он каждое утро садился в автобус с единственной книгой в руках, глядя на Дэнни с презрительной ухмылкой, пока поднимался по ступеням, потом лениво шел по проходу, здороваясь с другими мальчишками, а за ним шлейфом тянулся запах сигарет.

Эй, Топхэм Хэт, как дела на острове Содор? Правда, что Леди Хэт нравится давать в зад?

Ха-ха-ха, смеялся Билли. Ха-ха-ха. Дэнни никогда не отвечал, знал, что только хуже будет. Никогда ничего не жаловался мистеру Первису, поскольку знал, что тот скажет. «Проклятье, Дэнни, чо ты позволяешь этому дерьмецу так с тобой обходиться? Господь свидетель, ты гадкий утенок, но ты должен научиться, как за себя постоять. На этом корабле ты капитан. Только позволь бунтовать, и все полетит к чертям».

Дэнни нравился мистер Первис, их диспетчер. Мистер Первис всегда дружил с Дэнни, и с мамой тоже. Мама работала официанткой в столовой, там они и познакомились. Мистер Первис частенько заходил к ним, что-нибудь чинил – дробилку, расшатавшуюся доску на крыльце, хотя у него и жена была, миссис Первис. Рослый лысый мужчина, он любил посвистывать сквозь зубы и постоянно подтягивал штаны. Иногда даже приходил поздно вечером, когда Дэнни уже ложился спать. Дэнни слышал, как болтает телевизор в гостиной, как они разговаривают и смеются.

Такие вечера нравились Дэнни. От них было хорошее чувство, будто щелкнули выключателем радости. Если маму кто-то спрашивал, она всегда отвечала, что отца Дэнни «нет в их картине». Совершенно верно. Дома были картины с мамой, картины с Дэнни, картины их обоих вместе. Но он не видел ни одной картины с отцом. Дэнни даже не знал его имени.

Идею насчет автобуса подал мистер Первис. Научил Дэнни водить, на стоянке в автобусном парке, натаскал его на экзамен на категорию «Б», помог ему заполнить заявление. Мама сначала сомневалась, думая, что лучше бы Дэнни помогал ей по дому, был ее хорошим паровозиком здесь, да и деньги от государства по программе социального страхования не лишние. Но Дэнни знал настоящую причину. Дело в том, что он другой, особенный. С работой такое дело, объясняла мама осторожно, там человек должен «адаптироваться». Случаются разные вещи. Вот, например, в столовой. Иногда они подают хот-доги, иногда – лазанью, иногда – куриные котлеты. В меню написано одно, но вдруг придется подать другое, заранее не знаешь. Не вызовет ли это у него беспокойство?

Но автобус – не столовая. Автобус – это автобус, он едет по четкому расписанию. Когда Дэнни садился за руль, то чувствовал, как щелкает выключатель радости, намного сильнее, чем когда-либо в его жизни. Водить автобус! Большой желтый автобус, с сиденьями, стоящими ровными рядами, с коробкой передач, шесть вперед и одна назад, все в идеальном порядке, прямо под рукой. Конечно, не поезд, но близко к тому. Каждое утро, выезжая из парка, он представлял себя Гордоном, Генри или Перси. Или даже самим Томасом.

Он никогда не выбивался из графика. Сорок две минуты от парка до конечной, 8,2 мили, девятнадцать остановок, двадцать семь пассажиров, все точно. Роберт-Шелли-Бриттани-Мэйбет-Джоуи-Дерла/Дениз (близняшки) – Педро-Дэмьен-Джордан-Чарли-Оливер (Оу-Мэн) – Саша-Билли-Молли-Лайл-Дик (Дикхэд) – Ричард-Лайза-Маккенна-Анна-Лили-Мэтью-Чарли-Эмили-ДжонДжон-Кейла-Шон-Тимоти. Иногда они стояли на углу вместе с родителями, мама в домашнем платье или отец в куртке и при галстуке, с кружкой кофе. «Как дела нынче, Дэнни?» – говорили они, улыбаясь и желая ему доброго утра. «Сам знаешь, по тебе часы проверять можно».

«Будь моим хорошим паровозиком», – всегда говорила ему мама, и Дэнни всегда таким и был.

Но теперь детей не стало. Не только детей. Никого. Мамы, мистера Первиса, быть может, всех людей в этом мире. Ночами было темно и тихо, свет не горел нигде. Некоторое время было очень шумно – люди вопили, завывали сирены, по улицам ездили армейские грузовики. Он слышал, как хлопают выстрелы. Хлоп! Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп! Во что они стреляют, хотел узнать Дэнни, но мама не сказала. Сказала, что надо оставаться дома, строгим голосом, не смотреть телевизор и не подходить к окнам.

«Как же автобус?» – спросил Дэнни.

«Проклятье, Дэнни, теперь не до автобуса, – ответила мама. – В школе сегодня не учатся».

«А завтра?» – спросил Дэнни.

«И завтра тоже не будут», – ответила мама.

Без автобуса он и не знал, чем заняться. В голове все дергалось и прыгало, как попкорн на сковородке. Хорошо бы мистер Первис пришел, посмотрел телевизор с мамой, ей всегда от этого становилось лучше. Но он так и не пришел. И в мире стало тихо, точно так, как сейчас. Снаружи чудовища. Дэнни сам это понял. Например, вон та женщина из дома напротив, миссис Ким. Миссис Ким учила игре на скрипке, дети приходили заниматься к ней домой летними днями, когда открывали окна. Дэнни слышал, как они играют, «Мерцай, звездочка», «У Мэри был ягненок», другие песенки, названий которых он не знал. А теперь скрипки не слышно, а миссис Ким повисла на перилах крыльца, и никто не пришел, чтобы помочь ей.

Однажды ночью Дэнни услышал, как мама плачет в спальне. Иногда она так плакала, в одиночестве, нормально и естественно, Дэнни не о чем беспокоиться, но сейчас она плакала иначе. Дэнни долго лежал в постели, прислушиваясь и раздумывая, как это, что надо чувствовать, настолько печальное, чтобы так плакать, но никак не мог понять. Будто пытался достать вещь со шкафа, но она лежала слишком высоко. Позже он проснулся во тьме от ощущения, что кто-то коснулся его волос. Открыл глаза и увидел ее, сидящую на краю кровати.

Дэнни не любил, когда к нему прикасаются, у него всегда было мерзкое ощущение чего-то ужасного, но когда это делала мама, он так не дергался. По большей части потому что привык.

«Что такое, мама? – спросил Дэнни. – Что случилось?»

«Тише, тише, Дэнни, – ответила она тихим голосом. У нее что-то лежало на коленях, завернутое в полотенце. – Я люблю тебя, Дэнни. Знаешь ли ты, как я тебя люблю?»

«Я тоже тебя люблю, мама», – сказал он, поскольку это было правильным ответом на то, когда кто-то говорит «я-люблю-тебя». Она гладила его по волосам, и он уснул. А утром дверь в ее спальню оказалась закрыта и так и не открылась. И Дэнни понял. Ему даже не надо было заглядывать.

Наконец он все-таки решил поехать на автобусе.

Потому, что вдруг он не единственный, оставшийся в живых. Потому, что от этого у него щелкнет выключатель счастья, когда он поведет автобус. Потому, что он не знал, что еще ему делать, когда мама в спальне, молоко прокисло, а дни все идут.

Он выложил свою одежду с вечера, как мама всегда делала. Брюки цвета хаки, белую рубашку с воротничком, коричневые ботинки со шнурками. Собрал ланч. Еды практически не осталось, только арахисовое масло и крекеры, да пакет несвежих зефирок. Еще он приберег бутылку «Маунтин Дью». Он сложил все это в рюкзак, положил карманный нож и счастливую монетку, а потом пошел к шкафу, чтобы взять кепку, синюю полосатую кепку инженера, которую мама купила ему в «Трэйнтауне». Трэйнтауном назывался парк, где дети катались на поездах, как в «Томасе». Дэнни ходил туда с тех пор, как еще маленьким был, это было его любимое место в мире, но затем детские поезда стали слишком тесными для Дэнни, когда его руки и ноги стали длинными. Он просто смотрел и смотрел, как поезда ездят, попыхивая дымом. Мама разрешала ему надевать кепку только тогда, когда они шли в «Трэйнтаун», говорила, что иначе люди будут над ним смеяться. Дэнни решил, что сейчас ее можно надеть.

Он вышел из дома на рассвете. Ключи от автобуса лежали у него в кармане, прижатые к бедру. До парка 3,2 мили, в точности по Мэнхейм-авеню. Он не прошел и квартала, когда увидел первые тела. Некоторые в машинах, другие – на газоне, на мусорных контейнерах, некоторые даже висели на деревьях. Их кожа стала серо-синего цвета, такая же, как у миссис Ким, а одежда натянулась, поскольку тела раздулись от летней жары. Будто сосиски «Джимми Дин», зажаренные прямо в шкурке. Смотреть было неприятно. Неприятно, странно, но даже интересно. Будь у него побольше времени, Дэнни остановился бы и присмотрелся получше. Куча мусора, клочки бумаги, пластиковые чашки, магазинные пакеты. Это Дэнни не нравилось. Людям не следует мусорить.

К тому времени как он дошел до парка, солнце уже грело ему плечи. Большая часть автобусов на месте, но не все. Ровные ряды со свободными местами, будто рот, в котором не хватает зубов. Однако автобус Дэнни, номер двенадцать, ждал его на своем обычном месте.

В мире есть множество разных автобусов, маршрутные автобусы, городские автобусы, заказные автобусы, междугородные автобусы – Дэнни знал о них все. Ему это нравилось. Нравилось знать все о чем-то одном. Его автобус, «Редберд 450», модель «Форсайт». Сделанный по последнему слову инженерной мысли, постоянный полный привод, газлифт капота «Изи Худ», информационный дисплей, отображающий все данные о работе систем автобуса, полезный и водителю, и техникам. Специально разработанный кузов «Редберд Комфортрайд» с полным обзором делал модель 450 наилучшей в плане безопасности, качества и ресурса среди всех современных автобусов.

Дэнни забрался внутрь, воткнул ключ в замок зажигания, и громадный дизель зарычал, пробуждаясь ото сна. Дэнни ощутил, как его живот наполнило ощущение тепла, и сомнения покинули его. Он посмотрел на часы. 6:52. Когда длинная стрелка дошла до двенадцати, он включил скорость и тронулся.

Сначала было как-то странно, ехать по пустым улицам, когда вокруг никого нет, но к тому времени, когда Дэнни подъехал к первой остановке – Мэйфилды, Роберт и Шелли, – то уже вошел в свой привычный утренний ритм. Было легко представить себе, что сегодня совершенно обычный день. Он остановил автобус. Ну, Роберт и Шелли иногда опаздывали. Он обычно сигналил, и они выходили, мама вслед говорила им, чтобы вели себя хорошо, и махала рукой. Дом – обычное бунгало, ненамного больше, чем у Дэнни и мамы, но красивее, выкрашенный в цвет тыквы, с широким крыльцом и качелями. По весне на перилах крыльца всегда висели корзины с цветами. Корзины все еще висели, но все цветы уже завяли. И газон уже стричь пора. Дэнни вытянул шею и поглядел через лобовое стекло. У окна на втором этаже такой вид, будто его выдрали из рамы. На том месте, где раньше было стекло, висела вывалившаяся наружу, будто язык, штора. Дэнни снова посигналил и подождал с минуту. Но никто так и не вышел.

7:08. У него впереди еще остановки и люди. Дэнни поехал дальше. Выехав из-за угла, объехал лежащий на боку «Приус». По дороге встретилось много всего. Перевернутая полицейская машина, раздавленная в лепешку. Машина «Скорой помощи». Мертвая кошка. У многих домов на дверях были нарисованы большие кресты, краской из баллона. В углах крестов – буквы и цифры. К тому времени как ему удалось доехать до следующей остановки, квартала таунхаусов, называвшегося «Касл Оукс», он уже опаздывал на двенадцать минут. Бриттани-Мэйбет-Джоуи-Дерла-Дениза. Дэнни дал протяжный сигнал, потом еще один. В этом не было смысла. Он сделал это чисто механически. «Касл Оукс» превратился в дымящиеся развалины, сгорел дотла, весь.

Следующие остановки. Везде одно и то же. Он вел автобус в западном направлении, по Вестерн, в сторону Черри Крик. Здесь стояли дома побольше, от дороги их отделяли широкие газоны и высокие деревья с густой листвой, отбрасывающие на дорогу тень, будто занавес. Здесь было тихо и более спокойно. Дома выглядели как обычно, и тел Дэнни не видел. Но и детей тоже не было.

Обычно к этому моменту у него в автобусе сидело двадцать пять детей. Тишина выводила его из себя. Обычно в автобусе становилось шумно, все более шумно, с каждой новой остановкой шум усиливался, с каждым ребенком, заходящим внутрь. Точно музыка в фильме, которая становится все громче перед финалом. Финалом был «лежачий полицейский». «Лежачий полицейский» на Линдлер-авеню. «Сделай этого полицейского, Дэнни! – кричали дети хором. – Сделай его!»

Хотя такого делать и не полагалось, Дэнни всегда немного прибавлял газу, и автобус подпрыгивал, а вместе с ним и дети. В этот краткий миг он чувствовал себя заодно с ними. Он никогда не был таким же ребенком, как они, простым ребенком, который ходит в школу. Но, когда автобус подпрыгивал, на мгновение им становился.

Дэнни раздумывал обо всем этом. О том, что ему скучно без детей, даже без Билли Найса с его тупыми шутками и смехом. И тут он увидел впереди мальчика. Тимоти Риз. Он стоял у края подъездной дороги вместе со своей старшей сестрой. Дэнни узнал его издалека, по вихрастым волосам на темени, торчащим вверх, будто усики жука. Тимоти – один из самых младших, во втором, может, в третьем классе, невысокий. Иногда его провожала экономка, пухлая темнокожая женщина в рабочей блузе, но чаще – старшая сестра, судя по всему, старшеклассница. Забавная на вид девочка, не забавно смешная, а забавно странная, с волосами, выкрашенными в розовый цвет, как у микстуры «Пепто», которую ему мама давала, чтобы живот успокоился, если он слишком быстро поел. С густой черной подводкой глаз, от которой она выглядела, будто зловещая картина в страшном фильме. Такая, у которой глаза двигаются. Наверное, по десятку сережек и гвоздиков в каждом ухе, а еще она часто надевала собачий ошейник. Собачий ошейник! Будто она собака!

Как ни странно, Дэнни думал, что она хорошенькая в своем роде, если бы не все эти странные штуки. Он не общался с девочками ее возраста. Не общался с девочками любого возраста, если по правде, так что ему просто нравилось смотреть, как она ждет автобус, держа брата за руку. Сразу же отпускает, как только увидит автобус, чтобы другие дети не увидели. Она ни разу слова не сказала Дэнни. Он даже не знал, как ее зовут.

Дэнни затормозил у подъездной дороги и двинул рычажок, открывая дверь.

– Эй, – сказал он. Это все, что пришло ему в голову. – Эй, доброе утро.

Похоже, была их очередь что-нибудь сказать, но они не сказали ничего. Дэнни позволил себе мельком оглядеть их лица, но не понял, что за выражение на них. У паровозиков в «Томасе» таких никогда не было. Паровозики в «Томасе» были радостными или грустными, или сердитыми, а у них что-то другое. Будто пустой экран телевизора, когда антенна не работает. У девушки были опухшие и красные глаза, а волосы примялись. У Тимоти текло из носа, и он все время тер его тыльной стороной ладони. Одежда вся мятая и в пятнах.

– Мы слышали, как ты сигналил, – сказала девушка. У нее был хриплый дрожащий голос, будто она давно ничего не говорила. – Мы прятались в подвале. Еда кончилась два дня назад.

Дэнни пожал плечами.

– У меня есть «Лаки Чармз». Но только с водой. Невкусные.

– Кто-нибудь еще остался? – спросила девушка.

– Остался где?

– Остался в живых.

Дэнни не знал, что на это ответить. Слишком сложный вопрос. Может, нет, он видел очень много тел. Но он не хотел этого говорить, когда здесь Тимоти.

Он поглядел на мальчика, который так ничего и не сказал, только продолжал тереть нос запястьем.

– Эй, Тимбо. У тебя аллергия? У меня тоже иногда бывает.

– Наши родители в Теллерайд, – заговорил мальчик. Он смотрел вниз, на кроссовки. – С нами была Консуэла. Но она ушла.

Дэнни не знал, кто такая Консуэла. Сложно, когда люди не отвечают на твой вопрос, а отвечают на какой-то другой, о котором ты даже и не думал.

– О’кей, – сказал Дэнни.

– Она на заднем дворе.

– Как она может быть на заднем дворе, если она ушла?

У мальчика расширились глаза.

– Потому что она умерла.

Пару секунд все молчали. Дэнни удивился, почему они до сих пор не сели в автобус. Может, их попросить надо.

– Все должны были отправиться на Майл Хай, – сказала девушка. – Мы по радио слышали.

– А что на Майл Хай?

– Армия. Они сказали, там будет безопасно.

Судя по тому, что видел Дэнни, армия тоже умерла. Но Майл Хай – хоть какое-то место, куда они могут поехать. До сих пор он об этом и не думал. Куда он вообще едет?

– Меня зовут Эйприл, – сказала девушка.

Она действительно выглядела, будто апрель. Смешно, когда некоторые имена так подходят людям. Просто подходят.

– А меня Дэнни, – ответил он.

– Я знаю, – сказала Эйприл. – Можно тебя попросить, Дэнни? Увези нас на хрен отсюда, быстрее.

6

Неправильный цвет, подумала Лайла. Нет, совсем неправильный.

Этот оттенок назывался «сливочным». На образце на витрине он так и выглядел, мягкий, желтоватый, будто старая белая ткань. Но теперь, когда Лайла поглядела на сделанную работу, держа в руке ролик, с которого капала краска, – честно, она так напачкала, почему Дэвид сам этого не сделал? – он выглядел как-то иначе. Как? Лимонный. Как наэлектризованный лимон. Может, для кухни и подошел бы, для светлой кухни с большими окнами, выходящими в сад. Но не для детской. Боже мой, подумала она, с таким цветом стен младенец глаз не сомкнет.

Как грустно. Весь ее тяжкий труд насмарку. Тащила стремянку из подвала, по лестнице, тряпками все закрывала, на карачки становилась, чтобы заклеить плинтуса, а теперь придется идти в магазин, а потом начинать все сначала. Она хотела закончить дела в комнате к ланчу, чтобы осталось время краске высохнуть, потом наклеить обойный бордюр с узором в виде рисунков из книг Беатрис Поттер. Дэвид считал, что бордюр – глупости. «Сентиментальный» – так он сказал. Лайле было все равно. Ей нравились рассказы про Кролика Питера, когда она еще ребенком была, когда у отца на коленях сидела или устраивалась в кровати, чтобы в сотый раз слушать про то, как Питер сбежал из сада Мистера Мак-Грегора. Вокруг сада их дома в Уэллесли была живая изгородь из кустов, и долгие годы, когда Лайла уже перестала верить в сказки, она раз за разом смотрела на кусты в ожидании того, что оттуда появится кролик в синей курточке.

Кролику Питеру придется подождать. Ее вдруг захлестнула усталость, ноги не держали. Да и голова кружилась от запаха краски. Может, с кондиционером что-то не так, хотя с того момента, как она носит ребенка, ей все время было как-то жарковато. Она надеялась, что Дэвид скоро вернется домой. В больнице какая-то суматоха. Он позвонил и сказал, что задержится, но с тех пор не звонил больше.

Она медленно спустилась по лестнице на кухню. Полнейший беспорядок. Горы тарелок в раковине, столы в пятнах, пол под ее босыми ногами какой-то липкий. Лайла в недоумении остановилась в дверях. Она до сих пор не осознавала, насколько она все запустила. Кстати, а что с Иоландой? Как давно ее уже здесь не было? Домработница приходила по вторникам и пятницам. А сегодня какой день? Если посмотреть на эту кухню, подумала Лайла, то скажешь, что Иоланды уже не одну неделю не было. Ладно, по-английски она не слишком хорошо говорила, а иногда делала странные вещи. Например, путала чайные ложки со столовыми. Дэвид все ворчал по этому поводу. Могла выкинуть в мусор неоплаченные счета из почтового ящика. По мелочи, но раздражало. Однако Иоланда никогда не прогуливала работу. Как-то зимой она пришла с таким ужасным кашлем, что Лайла со второго этажа услышала. Ей буквально пришлось отнять у Иоланды швабру. «Прошу тебя, Иоланда, позволь тебе помочь, я же врач. Медик», – сказала тогда Лайла на смеси английского и испанского.

Лайла тогда прослушала ей грудь прямо на кухне. Бронхит, конечно же. Выписала Иоланде рецепт на амоксициллин, прекрасно понимая, что у той точно врача личного нет, не говоря уже о медицинской страховке. Ладно, иногда Иоланда могла выкинуть почту, перепутать столовые приборы, положить носки в ящик с нижним бельем, но она работала старательно, без устали, всегда доброжелательная и пунктуальная. На нее всегда можно было положиться с их-то безумным режимом жизни. А сейчас даже не позвонила.

Да, еще и это. Похоже, телефон не работает, и почту не носят, и газеты. Дэвид сказал ей не выходить из дома ни в коем случае, так что Лайла и не проверяла. Может, газеты уже на асфальте валяются.

Она достала из шкафа стакан и повернулась к раковине. Открыла кран. Гул, шуршание воздуха и… ничего. Еще и вода! А затем она вспомнила, что воды уже некоторое время нет. Теперь еще и слесаря придется вызывать в довершение ко всему. Вернее, пришлось бы, если бы телефон работал. Вот почему Дэвида нет, когда все летит к чертям собачьим? Одно из любимых выражений ее отца – «к чертям собачьим». Странная фраза, задумалась Лайла. Почему именно собачьим? Чем собачьи черти отличаются ото всех остальных? Есть множество таких фраз, и даже слов, которые внезапно кажутся странными, как будто ты их впервые услышал. Подгузник. Одураченный. Сантехник. Замужняя.

Она правда об этом думала, выйти замуж за Дэвида? Она не могла вспомнить у себя мысли: «Я выйду замуж за Дэвида». А такая мысль должна прийти в голову человеку, наверное, прежде чем они возьмут и поженятся. Как странно, в один момент жизнь выглядит так, в следующий – иначе, а ты не можешь вспомнить, что же ты такое сделала, что все это случилось. Она не говорила, что любит Дэвида. Он ей нравился. Она им восхищалась (как же не восхищаться Дэвидом Сентром? Заведующим отделением кардиологии в Центральной больнице Денвера, основателем Института Электрофизиологии штата Колорадо, человеком, бегающим марафонские дистанции и заседающим в высоких комиссиях, с бесплатными абонементами на игры «Наггетс» и в оперу, тем, кто каждый день вытаскивает пациентов едва не с того света? Но могут ли все эти чувства породить любовь? А если нет, должна ли ты выходить замуж за мужчину только потому, что носишь его ребенка – незапланированного, это просто получилось само собой. А Дэвид, проявив характерное для него благородство, заявил, что «поступит правильно». Что значит «поступить правильно»? Что такое «правильно»? И почему Дэвид иногда не похож на самого себя, а выглядит человеком, лишь напоминающим Дэвида, основанным на Дэвиде, предметом размером с человека, Дэвидообразным? Когда Лайла сообщила своему отцу об их помолвке, она увидела это на его лице. Он знал. В тот раз он сидел за столом у себя в кабинете, окруженный любимыми книгами, и мазал клеем бушприт, чтобы приклеить его на модель корабля. Он сказал ей всю правду еле заметным движением густых бровей.

– Что ж.

Он прокашлялся и умолк, завинчивая колпачок на маленьком тюбике с клеем.

– Как я понимаю, учитывая обстоятельства, тебе этого хотелось. Он хороший человек. Делай как знаешь.

Так он сказал. Так они и сделали. Полетели в Бостон, в метель, накануне весны, спешно все устроив и расставив по местам, пригласив с собой немногих родственников и друзей, тех, у кого получилось сорваться с места в последний момент. Они стояли в гостиной, неловко переминаясь, пока звучали слова клятвы (все заняло меньше двух минут). А потом попрощались, достаточно быстро. Даже ресторатор ушел быстро. Неловкость была даже не в том, что Лайла беременна. Она это знала. Кое-кого не хватало.

Кое-кого будет не хватать всегда.

Ладно, плевать. Плевать на Дэвида, на ужасную свадьбу (если честно, она была больше похожа на поминки), с кучей оставшейся нарезки красной рыбы, с этим снегом и всем остальным. Самое важное – ребенок и она сама. Пусть весь мир катится к чертям собачьим, если ему так хочется. Главное – ребенок. Будет девочка. Лайла видела ее на УЗИ. Малышка. С крохотными ручками и ножками, крохотным сердцем и легкими, плавающая в теплой жидкости у нее в животе. Малышка любила икать. Ик! – делала крохотная девочка. Ик! Ик! Тоже смешное слово. Малышка вдыхала и выдыхала околоплодную жидкость, сокращалась диафрагма, и закрывался надгортанник. Синхронное сокращение диафрагмы, сингултус, от латинского «сингулт», «процесс задержки дыхания во время плача». Когда Лайла учила это в медицинском колледже, то подумала: «Вау». Просто «Вау». И тут же начала икать, конечно же. Половина студентов начала. Лайла слышала, что в Австралии был человек, который икал семнадцать лет подряд, не переставая. Видела его по каналу «Сегодня».

Сегодня. А какой день сегодня? Она пошла в гостиную, постепенно осознавая все вокруг, будто ее сознание привстало на цыпочки, чтобы выглянуть за окно, над подоконником, будто она отодвинула занавеску, чтобы посмотреть наружу. Ничего, никаких газет. Ни «Денвер пост», ни «Нью-Йорк таймс», ни этой дурацкой местной газетенки, которая обычно сразу отправлялась в мусорку. Через стекло она услышала высокий звон летних насекомых вокруг плодовых деревьев. Обычно видишь в окне проезжающие машины, идущего по кварталу почтальона, который что-нибудь насвистывает сквозь зубы, няню с коляской, но не сегодня.

«Я вернусь, когда буду знать больше. Закрой дверь и не выходи из дома. Ни при каких обстоятельствах».

Лайла помнила, как Дэвид ей сказал эти слова. Помнила, как стояла у окна, дожидаясь, пока увидит, как его машина, одна из этих новомодных «Тойот» на водороде, медленно проедет по дорожке к дому. Боже правый, у него даже машина, и та праведная. Говорят, папа римский на такой же ездит.

Вон там, это не собака? Лайла прижалась лицом к стеклу. Посреди улицы ковылял пес Джонсонов. Джонсоны через два дома живут, одни, дочь замуж вышла и уехала, сын в колледже. В Массачусетском Технологическом вроде? Или в Калифорнийском? В каком-то из них. Миссис Джонсон («Зови меня Сэнди!») первой пришла к ним знакомиться, когда они переехали. С пирогом и приветствиями. С тех пор Лайла видела ее каждый вечер, если не была на вызове, иногда вместе с ее мужем, Джеффом, который выгуливал Роско, большого и довольного жизнью золотистого ретривера, такого услужливого, что он ложился на асфальт пузом вверх, если к ним кто-то подходил. «Извините, что у меня такой эльф долбаный вместо собаки», – обычно говорил Джефф. Да, это Роско, но тут что-то не так. Он выглядел как-то иначе. Ребра торчат, будто пластины ксилофона (на мгновение Лайла с нежностью вспомнила, как играла на глокеншпиле в школе «Братца Якоба»). И идет он как-то бесцельно, что-то держа в зубах. Что-то… болтающееся. Джонсоны знают, что он потерялся? Может, им позвонить? Телефоны не работают. И она обещала Дэвиду из дома не выходить. Должен же кто-нибудь еще его заметить и сказать, эй, это же Роско, он убежал, наверное.

Проклятый Дэвид, подумала она. Так зациклился на себе, с другими не считается, занимается бог знает чем, бог знает где, пока она тут одна, без воды, без телефона, без электричества, да еще этот ужасный цвет в детской! И близко не такой, как надо! У нее всего лишь двадцать четвертая неделя, но она чувствовала, как бежит время. Кажется, тебе еще не один месяц остался, и вдруг ты уже протискиваешься через дверь посреди ночи с небольшим чемоданчиком и сломя голову едешь в больницу. Вот ты уже лежишь на спине под ярким светом ламп, пыхтя и тужась, по тебе волнами прокатываются схватки, овладевая тобой, и больше ничего, пока ребенка не родишь. А потом сквозь туман боли чувствуешь руку в своей руке, открываешь глаза и видишь рядом Брэда, у него такое лицо, ты даже не можешь сказать какое – прекрасное, испуганное и беспомощное. Слышишь его голос. «Тужься, Лайла, уже почти получилось, еще разок, и все получится». Да, точно. Ты погружаешься внутрь себя и находишь силы для последнего рывка и выталкиваешь ребенка. В наступившей тишине и покое он протягивает тебе замотанный в пеленку волшебный подарок, твоего ребенка, слезы счастья рекой текут по его щекам, а ты чувствуешь правильность и глубокий, вечный смысл твоей жизни, понимая, что выбрала этого мужчину среди остальных просто потому, что так должно было быть, что твой ребенок, Ева, теплое маленькое создание вас двоих, была именно этим – сделала вас двоих одним.

Брэд? Почему она думает о Брэде? Дэвид. Ее мужа зовут Дэвид, а не Брэд. Папа Дэвид и его Папомобиль. Был ли в истории папа римский по имени Давид? Быть может. Лайла сама из методистов, откуда ей знать.

Ну, подумала она, когда Роско скрылся из виду, хватит. Ей надоело сидеть взаперти, как в ловушке, в грязном доме. Пусть Дэвид поступает, как ему вздумается, а она не видит причины сидеть дома в этот прекрасный июньский день, когда ей совершенно нечего делать. На дорожке ее ждал старый надежный «Вольво». Где ее сумочка? Ее бумажник? Ее ключи? Вот оно все, на небольшом столике у входной двери. Там, где она их оставила.

Пошла наверх, в ванную. Боже мой, туалет в таком состоянии, она даже думать не хотела в каком. Она поглядела в зеркало на свое лицо. Ну, не слишком хорошо. Будто выжившая в кораблекрушении – волосы, как воронье гнездо, глаза запали и поблекли. Кожа бледная, будто она не одну неделю солнца не видела. Она была не из тех женщин, которым нужен час, прежде чем из дома выйти, но все же. Хорошо бы душ принять, но это, конечно же, невозможно. Она взялась мыть лицо водой из одного из флаконов, что стояли на раковине, натерла лицо махровой салфеткой, так, что оно стало розовым. Расчесала волосы щеткой, убрала назад в хвост и стянула резинкой. Подкрасила щеки румянами, слегка подвела ресницы тушью, обвела губы помадой. Из-за жары она была одета в футболку и спортивные штаны, поэтому пошла в спальню, где стояли догоревшие свечи и валялись кучи грязного белья. Взяла из шкафа одну из длинных рубашек Дэвида. Вот с тем, что снизу надеть – проблема. Мало что подойдет. Она нашла свободные джинсы, в них она втиснется, если верхнюю пуговицу не застегивать, и сандалии.

Снова к зеркалу. «Неплохо, – подумала Лайла. – Определенно лучше, чем было». В конце концов, она же не в какое-то особенное место идет. Хотя было бы неплохо зайти куда-нибудь на ланч, когда дела сделает. Она это определенно заслужила, после того как так долго дома сидела. Зайти в какое-нибудь хорошее заведение и поесть. Нет ничего лучше, чем бокал вина и салат на веранде летним днем. Кафе «Де Ами» – то, что нужно. У них отличный патио, украшенный вьющимися растениями с ароматными цветами, и просто прекрасный повар – он однажды подходил к их столику. Учился в «Кордон Блю». Пьер? Франсуа? Он просто чудеса творит со всеми этими соусами, придавая изысканный вкус самым простым блюдам. Курица в вине – умереть, не встать. Хотя больше всего «Де Ами» прославились своими десертами, особенно шоколадными муссами. Лайла в жизни не пробовала такого, просто чудесно. Они с Брэдом всегда брали себе десерт после ужина, один на двоих, и кормили друг друга с ложечки, как подростки, настолько опьяненные чувством, что для них не существовало ничего в этом мире, кроме них двоих. Какие благословенные времена – ухаживания, жизнь, открывающаяся перед ними, словно страницы книги, многообещающая. Как они смеялись, когда она едва не проглотила кольцо на помолвку, которое он спрятал во взбитых сливках с какао, а потом, когда Лайла отправила Брэда на улицу, под проливной дождь, чтобы он купил ей что угодно – «Кит-Кат», «Алмонд Джой», да хоть старый добрый «Херши». Проснулась через час и увидела его на пороге спальни, промокшего до нитки, но с уморительной улыбкой на лице и гигантским таппервэровским контейнером шоколадного мусса, сделанного Франсуа – или Пьером? Столько, что взвод можно накормить было. Вот такой он был, Брэд. Пришел в кафе, которое уже было закрыто, постучал в заднюю дверь, увидев, что внутри еще горит свет, и дождался, пока к нему вышли. Протянул мокрую купюру в пятьдесят долларов. Так здорово это было. «Боже мой, Лайла, – сказал он, когда она набила полный рот мусса, – такими темпами наш ребенок наполовину из шоколада будет, когда родится».

Ну вот, опять. Дэвид. Теперь ее муж – Дэвид Сентр. Лайле определенно надо с этим разобраться. Она и Дэвид не только ни разу не ели шоколадный мусс в «Де Ами» – они вообще никогда не делали хоть что-то подобное. У этого человека ни капли романтики в крови. И как только она позволила такому мужчине уговорить ее стать его женой? Так, будто она была всего лишь одним из пунктов в его списке важных дел. Стать знаменитым врачом – сделано. Сделать Лайлу Кайл беременной – сделано. Поступить как полагается – сделано. На самом деле он ее толком-то и не знает.

И она пошла вниз по лестнице. Снаружи все было залито светом летнего солнца, воздух будто наполнился золотистым газом. К тому времени как Лайла дошла до двери, ее охватило совершенное возбуждение. Сладость свободы! Так долго сидеть взаперти – и наконец-то выбраться наружу! Можно только представить, что скажет Дэвид, когда узнает. «Бога ради, Лайла, я же тебе говорил, что это опасно. Ты должна думать о ребенке». Но она думала именно о ребенке. Ребенок этому причиной. Этого Дэвид не понимал. Дэвид, слишком занятый тем, что спасает мир, чтобы помочь ей с детской. У которого машина ездит то ли на аспарагусе, то ли на ведьмином порошке, то ли на благих помыслах. Который оставил ее здесь одну. Одну! А самое худшее, худшее из всего – Кролик Питер ему даже не нравится! Как она могла решиться завести ребенка от мужчины, которому не нравится Кролик Питер? Что это о нем говорит? Что за отцом он станет? Нет, это не его дело, что она решила, пришла к выводу Лайла. Взяла со столика сумочку, ключи и открыла дверь. Какое его дело, что она решила выйти, что она покрасит детскую в фисташковый, пунцовый или красно-коричневый? Пусть хоть сам себя трахнет. Уж это у Дэвида получится.

А краску Лайла Кайл сама купит.

7

В этот день заместителю министра было скверно. Сегодня 31 мая. День Поминовения – пусть это уже и не имело значения – стал днем конца света, что-то вроде.

Колорадо нет, совсем. Колорадо капут. Денвер, Спрингс, Форт-Коллинз. Болдер, Грэнд Джанкшн, Дуранго, тысяча небольших городов вокруг. Последние кадры аэрофотосъемки выглядели как хроника военных действий. Разбитые машины на шоссе, горящие дома, лежащие повсюду тела. В дневные часы никакого движения, только птицы огромными стаями, будто пришел приказ из Главного Штаба Стервятников.

Никто не спросит у них, чья идея была уничтожить весь штат Колорадо?

Вирус распространялся. Распространялся во все стороны, будто рука, из которой росли двенадцать пальцев. К тому времени, когда Министерство Внутренней Безопасности перекрыло все главные шоссе между штатами – эти перепуганные уроды из горящего дома сами бы не выбрались, – лошадь уже выскочила из конюшни. Этим утром ЦКЗ подтвердил случаи в Кирни, штат Небраска, Фармингтоне, штат Нью-Мексико, Стерджисе, штат Южная Дакота, и Ларами, штат Вайоминг. И это лишь те, о которых они уже узнали. В Юте и Канзасе пока ничего, но это лишь вопрос времени. Счет идет на часы. В северной Вирджинии 5:30, три часа до захода солнца, на западе – пять.

Они всегда перемещались ночью.

Совещание в Комитете Начальников Штабов прошло скверно, хотя другого он и не ожидал. Для начала всю проблему создал Отдел Специальных Вооружений. Высоким военным чинам всегда не нравилось, чем в ОСВ занимаются, да и они не всегда знали это. Почему этот отдел вообще находится вне субординации военного министерства, получая деньги, – ради всего святого – от Министерства Сельского Хозяйства. (Ответ: потому что всем по фигу, чем там занимается Министерство Сельского Хозяйства.) Военные привыкли к иерархии и субординации, к тому, что кто выше, тому и плевать на тех, кто ниже. ОСВ ни перед кем не отчитывались, в их составе были сотрудники дюжины разных министерств и частные подрядчики. Более всего они напоминали наперсточников, усевшихся на тротуаре, никогда не угадаешь, где на самом деле шарик. Что до проектов ОСВ, Гилдер слышал прозвища, которые им давали. «Отвлечение от Серьезной Войны». «Отдел Слабоумных Воображал». «Особо Сильно Вумные». И его любимое, «Обувной Склад на Выброс». Он даже начал называть их про себя «Склад».

Так что именно заместителю председателя Хоросу Гилдеру (если где-то еще остались какие-то председатели) пришлось сидеть перед военными Комитета Начальников Штабов (столько звезд и полос, что хватило бы на отряд герл-скаутов) и излагать им официальную оценку ситуации в Колорадо. (Извините, мы тут вампиров случайно сделали, поначалу это казалось хорошей идеей.) По окончании его доклада миновало тридцать секунд гробовой тишины. Все ждали, кто же заговорит первым.

– Позвольте мне убедиться, что я вас правильно понял, – проговорил председатель КНШ и, сложив руки, вытянул их вперед.

Гилдер почувствовал, как из-под мышки скатилась капелька пота.

– Вы решили воссоздать древний вирус, с помощью которого превратили дюжину заключенных в чудовищ, питающихся кровью, которых невозможно уничтожить, и никому об этом не сказали?

Ну, не то чтобы он решил. Гилдер не был в курсе этого проекта ОСВ с самого начала. Он попал на свой пост, когда сменилась администрация и когда в это дерьмо уже вбухали слишком много денег и сил, так что он не смог бы его затормозить, даже если бы попытался. Проект НОЙ был доступен для столь узкого круга, что даже Гилдер не знал, где это придумали. Возможно, в АНБ, но у него было ощущение, что ниточки могут идти еще выше, даже в Белый дом. Сейчас, когда он сидит перед офицерами КНШ, это не имеет значения. Гилдер три десятка лет проработал в ведомствах с такой секретностью, где, по сути, никто ни за что не отвечал. Казалось, идеи возникают сами по себе. «Что, мы сделали? Нет, мы этого не делали». И все в шредер[4]. Скорее всего с ОСВ так и случится. А может, и с самим Гилдером.

Сейчас же была вина, которую кто-то должен на себя взять. Совещание быстро превратилось в соревнование по громкости крика, и Гилдера били словесно раз за разом. Он почувствовал облегчение, когда ему сказали выйти, понимая, что ситуация уже вне его компетенции. Следовательно, военные будут разбираться с проблемой так, как привыкли разбираться со всем – стреляя во все, что увидят.

Оглядываясь назад, Гилдер понял, что мог бы изложить все несколько дипломатичнее. Однако снимки ЦКЗ говорили сами за себя. Три недели, в лучшем случае – четыре, и вирус накроет Чикаго, Сент-Луис и Солт-Лейк-Сити. Шесть недель – и распространится от побережья до побережья.

Христа ради, вампиры. О чем он думал?

О чем все думали?

Не было сомнения лишь в том, что Лир чего-то добился. Великий Джонас Лир, которого боялся даже сам Гилдер, биохимик из Гарварда с IQ в миллиард, человек, основавший новую науку, палеовирусологию. Разыскивающий и оживлявший древние организмы, чтобы найти им применение в современном мире. Его коллеги не сомневались, что когда-нибудь Лир обязательно получит Нобелевскую. О’кей, может, идея использовать приговоренных к смерти была не самой лучшей. Тут они лишнего хватили. Совершенно точно, что на последнем этапе Лир был уже немного не в себе. Но надо признать, что сама идея давала определенные возможности. Например, не умирать. Никогда. Вопрос, в котором у Гилдера в последнее время появилась некоторая личная заинтересованность.

Его единственная надежда – девочка.

Эми НЛС. Тринадцатый испытуемый, украденная из монастыря в Мемфисе, штат Теннесси, оттуда, где ее бросила ее мать. Гилдеру было неприятно подписывать приказ об этом. Ребенок, помилуй Бог. Кто-то должен был заметить это рано или поздно. К тому времени как Уолгаст привез ее, девочку искали по всему округу дорожная полиция Оклахомы, федеральные маршалы. А Ричардс, этот безумец, оставил за собой след из трупов в милю шириной. Монахини в монастыре, которых застрелили спящими. Пара полицейских в городах по пути. Шесть человек в кафе, которым не повезло прийти туда позавтракать как раз в тот момент, когда там оказался Уолгаст с девочкой.

Но запрос по поводу девочки шел от самого Лира, и у Гилдера не было возможности отказать. Каждого из заключенных заражали слегка измененным штаммом вируса, но эффект был одинаков. Болезненное состояние, кома, превращение, и вот уже он висит на потолке, потроша кролика. С Эми сделали иначе. Вирус был взят не от Фэннинга, того самого биохимика из Колумбийского университета, который заразился во время злополучной экспедиции в Боливию, организованной Лиром. Этот штамм взяли от группы туристов, с которых все и началось – больные раком в терминальной стадии, развлекавшиеся в джунглях в рамках экотура под названием «Последнее Желание». Все они умерли в течение месяца – инсульт, сердечный приступ, аневризма. Их тела просто разрывало. Но в процессе у них наблюдалось потрясающее выздоровление от основного заболевания. У одного мужчины даже волосы заново выросли на голове. И все они умерли, перед этим избавившись от рака. Пытаться понять, о чем думал Лир, – дохлый номер, но он решил, что этот вариант может дать нужный ответ. Вся задача в том, чтобы этот подопытный остался в живых. И для этого он выбрал Эми, юную здоровую девочку.

И это сработало. Гилдер знал, что сработало. Поскольку Эми еще жива.

Кабинет Гилдера находился на третьем этаже неприметного малоэтажного здания правительственного агентства в округе Фэйрфакс. ОСВ делил это здание с другими конторами – с Бюро Технологического Анализа, Отделом Энергетической Безопасности Министерства Внутренней Безопасности, Национальным Управлением Океанических и Атмосферных Исследований. И центром ухода за детьми. Дом стоял на Шоссе 66. Понедельник, День поминовения, однако на дороге практически не было машин. Многие уже уехали из города. Гилдер представил себе, как выписывали пропуска. К теще в Нью-Йорк. К другу, у которого домик в горах. Все воздушное сообщение было прекращено, так что далеко не уедешь. В конечном счете это ничего не даст. Нельзя вечно прятаться от сил природы. По крайней мере так сказали Хоросу Гилдеру.

Каким-то образом девочке уже удалось выбраться из Колорадо. Они поймали ее сигнал на юге Вайоминга в самые первые часы. Это означало, что она на машине, и не одна – машину кто-то должен был вести. А потом она исчезла. Передатчик в ее чипе биомонитора имеет небольшой радиус действия, сигнал слишком слабый, чтобы отслеживать его со спутника, только с вышки сотовой связи, за пару-тройку километров, да и то не со всякой. Нужна вышка, имеющая прямую связь с федеральной системой слежения, а не простенькая в сельской местности. А в южном Вайоминге несложно избегать слежки, если не выезжать на основные автотрассы. Сейчас она может быть где угодно. Кто бы там ни был вместе с ней – он умен.

Его мысли прервал стук в дверь. Гилдер развернулся в кресле от окна и увидел Нельсона, главного технического специалиста отдела, который стоял в дверях. Боже, что еще?

– У меня две новости, хорошая и плохая, – объявил Нельсон.

Нельсон, как обычно, был в черной футболке и джинсах, а на его грязных ногах были шлепанцы. Тараторящий, как из пулемета, отучившийся в Оксфорде по стипендии Родса, с двумя учеными степенями Массачусетского Технологического по информационным системам и биохимии. Самый умный парень на милю в округе, и, что неприятно, он сам прекрасно это знает. У него все еще осталось юношеское отношение к окружающему миру как к сплошному набору мелких раздражающих проблем, которые создают люди, менее умные и крутые, чем он сам. Хотя у Гилдера и сложились достаточно теплые отношения с Нельсоном, тот все равно общался с начальником, как со слабоумным папочкой, которого следует уважать, но чье мнение уже не имеет никакого значения. Достаточно неприятно терпеть такое от молодого парня, который волосы расчесывает не чаще пары раз в неделю, хотя и, как признавался себе Гилдер, не лишено основания. В свои пятьдесят семь Гилдер слишком часто ощущал себя безнадежно старым, слушая все то, что объясняет ему двадцативосьмилетний Нельсон.

– Ее где-нибудь обнаружили?

– Не-а, – ответил Нельсон и почесал неряшливую бороду. – Вообще никаких признаков.

Гилдер потер глаза, которые уже резало от бессонных ночей. Надо бы сходить домой, принять душ, переодеться. Он два дня провел на работе, вздремнуть на диванчике удалось совсем немного, а есть приходилось всякую дрянь из торговых автоматов. И с пальцами проблема. Покалывание, онемение.

– Ты вроде сказал, что и хорошие новости есть?

– Это как посмотреть. С общепринятой точки зрения, может, и не самые лучшие, но, судя по всему, кто-то все-таки прикрыл того безумца в Денвере. Я бы предположил, что АНБ, либо кто-нибудь из зверюшек Лира все-таки до него добрался. В любом случае чувак ушел в офлайн окончательно.

Стоящий Насмерть в Денвере. Гилдер видел эти видео. Как и все. Надо отдать должное этому парню – у него стальные яйца. Было много рассуждений насчет того, кто он такой, но в целом все сходились на том, что бывший военный. Спецназ или «морские котики».

– А что плохого тогда?

– Из ЦКЗ новые данные пришли. Похоже, изначальный алгоритм неправильно рассчитывал, сколько этим тварям жрать надо. О чем я бы им сразу сказал, ежели б меня кто спросил. Либо так, либо какой-нибудь практикант запятую в числе переставил, грезя о том, как в последний раз свою подружку поимел.

Иногда разговаривать с Нельсоном было тяжелее, чем угомонить пятилетнего ребенка. Гениального пятилетнего ребенка.

– Давай, говори уже.

Нельсон пожал плечами.

– Судя по всему, исходя из самых последних данных, сроки у нас стали еще более сжатыми. Что-то порядка тридцати девяти дней.

– До того момента, как они выйдут на побережье, ты хочешь сказать?

– Ну, не совсем.

– А что же?

– Распространятся по всему североамериканскому континенту.

Глаза Гилдера закрыла серая пелена, и ему пришлось сесть.

– В центральном командовании уже разрабатывают ответные меры, – продолжил Нельсон. – Полагаю, они попытаются просто все спалить. Сначала самые крупные населенные пункты, а потом все остальное, что останется.

– Боже всемилостивый.

Нельсон холодно нахмурился.

– Не слишком большая цена в целом. Я прекрасно знаю, что бы я сам сделал, будь я, скажем, русским президентом. Все, чтобы не дать этой заразе перейти океан.

Он прав, и Гилдер понимал это. Вдруг почувствовал, как дрожит его правая рука. Схватил ее левой, пытаясь унять судороги и в то же время придать этому движению вид естественного.

– Вы в порядке, босс?

Его правая нога тоже задрожала. Он почувствовал неудержимое желание рассмеяться. Может, это стресс? Гилдер с трудом сглотнул, чувствуя во рту привкус желчи.

– Найди эту девочку.

Когда Нельсон ушел, Гилдер сидел в кабинете еще пару минут, пытаясь собраться. Дрожь прошла, но желание смеяться – симптом, обычно завуалированно называемый «недержанием эмоций», – нет. И он наконец сдался, позволив себе короткий приступ хохота для разрядки. Иисусе, со стороны это выглядело, будто он одержимый. Можно только надеяться, что никто не услышал.

Он вышел из здания, дошел до гаража и сел в свою машину, бежевую «Тойоту Камри». И сразу поехал домой, в таунхаус в Арлингтоне. Хотел вымыться, но внезапно ощутил, что даже это ему тяжело. Включил телевизор и налил себе скотча. По всем каналам, даже по погодному, уже вовсю говорили о чрезвычайной ситуации броскими словами («Нация в опасности» и тому подобное). У всех ведущих был измученный и невыспавшийся вид, особенно у тех, кто вел репортажи с обочин шоссе, с кукурузными полями на заднем плане и бесконечными колоннами едва ползущих машин на переднем. Сигналили все без перебоя. Вся округа ревела, как испорченная коробка передач. Гилдер посмотрел на часы. 8:05. Меньше чем через час во всей округе стемнеет.

Он с трудом оторвал от дивана непослушное тело и пошел вверх по лестнице. Лестница – проблема в будущем. Что он будет делать, когда не сможет подниматься по лестнице? Войдя в ванную, он включил душ и разделся до трусов. Поглядел на себя, пока согревалась вода. Смешно, но он не выглядит особо больным. Может, чуть похудел. Были времена, когда он считал себя человеком спортивного телосложения – даже бегал кроссы в Боудине. Те времена давно прошли. Его работа подразумевала строгий режим секретности, такой, что он даже жениться не мог, но, пока Гилдеру не минуло сорок, он не то чтобы женщин с ума сводил, но и один не оставался. Недолгие увлечения, о которых никто не знал. Гилдер гордился собой за умение все тщательно спланировать, но настало время, когда все это прекратилось. Он смотрел, но на него не смотрели в ответ. Беседы, которые прежде служили лишь прелюдией к чему-то более серьезному, теперь не заканчивались ничем. Это неизбежно, понимал Гилдер без особой радости.

Снова оценивающе поглядел на свое отражение в зеркале. Лицо с массивной челюстью, которое когда-то выглядело мужественным, но давно перестало быть таким – с этими обвисшими щеками. Зачесанные назад редеющие волосы, уже не способные скрыть блестящую лысину. Мешки под глазами, кожистый бурдючок на животе, костлявые худые ноги. Не слишком приятное зрелище, но не настолько, чтобы он не мог принять это как неизбежное следствие предпенсионного возраста.

И не поймешь, глядя на него, что он умирает.

Приняв душ, он оделся в свежий костюм. У него в шкафу практически больше ничего и не было, кроме элегантных костюмов с пиджаками – на две пуговицы темно-синих или серых в еле заметную полоску. Цвета хаки в рубчик для лета. Сорочки – бледно-голубые или ослепительно белые, галстуки, нейтральнее самой Швейцарии. Они настолько ассоциировались у него с самим собой, что без галстука он ощущал себя буквально голым.

Стараясь следить за равновесием, он спустился по лестнице в гостиную, где телевизор продолжал послушно изрыгать потоки плохих новостей. Аппетита не было, но он все равно достал замороженную лазанью и разогрел в микроволновке, стоя рядом, пока таймер отсчитывал секунды. Сев за стол, он попытался заставить себя поесть, но от диазепама еда приобрела металлический привкус, а ощущение сжатого горла не прошло, будто он надел рубашку с воротничком на два размера меньше нужного. Врач советовал ему молочные коктейли, что-нибудь мягкое типа макарон, но Гилдер не смог заставить себя перейти на детскую еду. Все равно все псу под хвост.

Выбросив недоеденную лазанью, он снова посмотрел на часы. Начало десятого. Что ж, что бы там ни происходило сейчас в центре страны, этого не миновать. Если он понадобится, Нельсон позвонит.

Выйдя из дома, он поехал в Маклин. Ему предстояло исполнить эту мрачную обязанность, больше некому. Заведение располагалось в стороне от проезжей части, отделенное от нее широким зеленым газоном. У начала подъездной дороги стоял простенький знак «Реабилитационный центр Шедоудэйл». Гилдер показал дежурной медсестре водительские права, чтобы его зарегистрировали и пропустили внутрь, и пошел по коридору, заполненному больничными запахами и развешанными по стенам картинками с зеленеющими полями и летними закатами. Вокруг было слишком тихо даже для этого часа, обычно в это время по коридору еще ходили санитары, а в комнате отдыха сидели пациенты, те, кто еще был в состоянии оценить компанию других людей. Сегодня там было пусто, как в гробнице.

Он подошел к двери палаты своего отца, тихо постучал и открыл дверь, не дожидаясь ответа.

– Пап, это я.

Отец сидел в кресле-каталке, у окна. У него был открыт рот, а мышцы на лице превратились в желе, будто тесто для блинов. С губы на бумажный нагрудник свисала ниточка слюны. Кто-то надел на него грязный спортивный костюм и ортопедические ботинки на липучках. Когда Гилдер вошел в палату, тот не проявил никаких признаков, что осознает это.

– Как дела, пап?

Воздух вокруг отца был наполнен едким запахом мочи. Болезнь Альцгеймера уже вошла в ту стадию, когда его отец перестал кого-либо узнавать, но телесные потребности остались. Как ужасно, подумал Гилдер, это полное безмолвие ума. Молчание его отца, ощущение полнейшего отсутствия, не было для него чем-то новым. В жизни – как и теперь в смерти – его отец был человеком практически змеиного хладнокровия. Умом Гилдер понимал, что таким его воспитали – сына фермеров из небольшого городка, который три раза в неделю ходил в церковь и сам резал свиней, – но никак не мог заставить себя забыть свое собственное детство, проведенное в вечной надежде привлечь внимание человека, на это попросту не способного. Он хотел от своего отца сущей малости, чего-то совершенно естественного. Раз уж я родился, относись ко мне как к сыну. Поиграй в салочки вечером, похвали, стоя у края спортивной площадки, хоть как-то прояви интерес к моей жизни. Гилдер все в жизни делал правильно. Хорошие оценки в школе, определенные успехи в учебе и на спортивной площадке, полная стипендия в колледже, быстрое продвижение по службе, когда он вошел во взрослую жизнь. Однако его отец практически ничего не говорил ему. Гилдер и припомнить не мог, чтобы отец хоть раз сказал ему, что любит его, чтобы коснулся его рукой, проявляя хоть какие-то чувства. Ему просто было все равно.

Тяжелее всего от этого было матери Гилдера, общительной от природы женщине, которую одиночество в семейной жизни довело до алкоголизма, который ее и свел в могилу. Позже Гилдер стал задумываться о том, что его мать могла искать утешения на стороне, что у нее были интрижки, возможно, и не одна. После того как он перевез отца в Шедоудэйл, Гилдер принялся убираться в доме в Олбени. Полнейший беспорядок, все ящики и шкафы битком набиты всякой ерундой, но именно тогда он нашел в ящичке туалетного столика матери бархатную коробочку от Тиффани. Заглянув внутрь, он увидел там браслет – браслет с алмазами. Стоит такой, наверное, столько, сколько его отец, инженер-строитель, за год зарабатывал. Он никогда бы не смог позволить себе такого. А учитывая, где лежала коробочка, у задней стенки ящика, под кучей заплесневелых перчаток и шарфов, мать ее явно прятала. Видимо, подарок от любовника, решил Гилдер. Кто бы это мог быть? Его мать работала секретарем в юридической фирме. Один из юристов? Или кто-то, с кем она познакомилась еще раньше? Роман молодости, возобновившийся в зрелые годы? Гилдера порадовало, что мать нашла хоть какое-то утешение в своем одиночестве, и в то же время это открытие заставило его погрузиться в депрессию, которая не проходила несколько недель. Мать была единственным лучом света во всех его детских воспоминаниях. Однако ее жизнь, ее настоящая жизнь оказалась тайной.

Эти воспоминания охватывали его всякий раз, как он приезжал к отцу. К тому времени как он отправлялся домой, он обычно либо снова погружался в депрессию, либо его переполняла безмолвная ярость, такая, что он едва мог соображать. Пятьдесят семь лет, а он все еще жаждет хоть капельки признания от родного отца.

Гилдер взял единственный в комнате стул и сел напротив отца. Голова старика, безволосая, как у младенца, упала набок, к плечу, как-то неестественно. Гилдер взял с прикроватного столика тряпку и стер слюну с его подбородка. На подносе у кресла-каталки стояла открытая коробочка с ванильным пудингом. Рядом с ней лежала тонюсенькая металлическая ложка.

– Так как ты себя чувствуешь, папа? Они с тобой хорошо обращаются?

Молчание. Но Гилдер будто услышал у себя в голове голос отца, заполняющий паузы.

Шутишь, что ли? Бога ради, погляди на меня. Я даже посрать нормально не могу. Все со мной говорят, как с младенцем. Сынок, как думаешь, каково мне?

– Я так вижу, ты десерт не съел. Хочешь пудинга? Что скажешь?

Долбаный пудинг! Больше всего меня здесь достало. Пудинг на завтрак, пудинг в ланч, пудинг на ужин. Сопли хреновы.

Гилдер зачерпнул ложку пудинга и сунул отцу меж зубов. Рефлексы еще остались, старик облизнул губы и проглотил.

Погляди на меня. Думаешь, мне здорово? Слюни пускать на себя, сидя в собственном дерьме?

– Не знаю, слышал ли ты последние новости, – сказал Гилдер, засовывая отцу в рот вторую ложку пудинга. – Думаю, тебе бы стоило об этом знать.

Ну? Что еще? Говори и оставь меня в покое.

А что сказать, задумался Гилдер. Я умираю? Все умирают, просто еще не все об этом знают? И зачем нужна такая информация?

И тут он замер. Что станет с его отцом, когда больше никого не будет? Когда сбегут все – врачи, медсестры, санитары? Учитывая все то, что случилось за последнюю пару недель, Гилдер был слишком занят, чтобы задуматься о таком. Город пустеет, и скоро, через считанные недели или даже дни, все побегут отсюда со всех ног. Гилдер помнил, что случилось в Новом Орлеане после ураганов, сначала «Катрины», а потом «Ванессы», о том, как больные старики валялись в собственном дерьме, медленно умирая от голода и обезвоживания.

Сынок, ты меня слушаешь? Не сиди тут с этим тупым лицом. Что такого важного стряслось, что ты пришел?

Гилдер тряхнул головой.

– Ничего, папа. Ничего особенного.

Он выскреб ложкой остатки пудинга, скормил отцу и вытер ему губы тряпкой.

– Отдохни немного, хорошо? – сказал он. – Приеду к тебе через пару дней.

Твоя мать была шлюхой, ты знаешь. Шлюхой шлюхой шлюхой…

Гилдер вышел из палаты. Остановился в пустом коридоре, чтобы перевести дыхание. Это его собственный голос в голове, понятное дело. Но все равно иногда в нем ощущалось нечто большее, будто сознание отца, отделившееся от его тела, существовало у него в голове.

Он вернулся на пост дежурной. Медсестра, молоденькая латиноамериканка, чиркала карандашом в кроссворде.

– Моему отцу надо подгузник поменять.

Она даже взгляда не подняла.

– Им всем надо подгузники поменять.

Гилдер не стронулся с места, и ее глаза мельком посмотрели на него. Очень темные, с густой подводкой.

– Скажу кому-нибудь.

– Будьте добры.

У входной двери он остановился. Медсестра уже погрузилась обратно в кроссворд.

– Так скажите кому-нибудь. Черт побери!

– Я сказала, что прослежу.

Гилдер почувствовал, как его наполняет гнев. Ему хотелось воткнуть этот клятый карандаш ей в глотку.

– Возьмите чертову трубку, если сами не собираетесь этого делать.

С тяжким вздохом медсестра взяла трубку и набрала номер.

– Это Мона, из приемной. Гилдеру в 126-й поменять надо. Да, его сын здесь. О’кей, я ему скажу.

Она повесила трубку.

– Довольны?

Вопрос был настолько абсурден, что он даже не знал, с чего начать.

Гилдеру не было суждено умирать так, как его отцу. Совсем наоборот. БАС, боковой амиотрофический склероз, больше известный под названием болезни Лу-Герига. В первую очередь отказывают основные моторные функции, мышцы сводит судорогой, и начинается их деградация, а затем идет потеря речи и глотательного рефлекса. Неожиданные приступы смеха или плача были загадкой для врачей, никто в точности не знал, почему это происходит. В любом случае он будет умирать под аппаратом искусственного дыхания, с совершенно неподвижным телом, не в состоянии ни пошевелиться, ни говорить. Хуже всего то, что способности мыслить и рассуждать никак не пострадают. В отличие от отца, у которого первым стал отказывать мозг, Гилдеру придется прожить все этапы этой деградации в полном сознании. Живой мертвец в компании какой-нибудь мрачной медсестры.

Он отчетливо понимал, что, услышав диагноз, испытал глубочайший и длительный шок. Это было единственное объяснение перед самим собой за ту глупость, которую он затеял с Шоной. Хотя наверняка это и имя-то не настоящее. Уже два года Гилдер встречался с ней, каждый второй вторник месяца, всегда в квартире, предоставленной ее работодателями. Темнокожая и худощавая, с раскосыми азиатскими глазами, молодая, в дочери ему годится. Однако она привлекла его не этим. Он бы предпочел женщину постарше. Сначала он нашел ее через телефон службы, но после определенного испытательного срока ему разрешили звонить ей напрямую. В первый раз он разнервничался, будто мальчишка-студент. Он уже достаточно долго не общался с женщинами и даже боялся, что не сможет достойно проявить себя. Глупый страх, как оказалось. Девушке быстро удалось добиться того, чтобы он расслабился, взяв инициативу в свои руки. Ритуал был одинаков, каждый раз. Гилдер звонил в дверь, раздавалось пищание замка, он подымался наверх, где она уже ждала его у открытой двери, натянув радостную улыбку на лицо и черное вечернее платье на тело. Под платьем было настоящее сокровище эротики, из кружев и шелка. Несколько приятных фраз, какие могли бы сказать друг другу любовники во время ежедневного свидания, конверт с наличными, украдкой ложащийся на полку, и сразу к делу. Гилдер всегда раздевался первым, потом смотрел, как раздевается она, позволяя вечернему платью упасть на пол, будто занавесу, а затем царственно ступая вперед. Она занималась с ним любовью с энтузиазмом, который не выглядел ни искусственным, ни профессиональным, и в эти короткие минуты Гилдер обретал безмятежность ума, сравниться с которой не могло ничто в его жизни. В момент его оргазма Шона произносила его имя, снова и снова, будто теряя голос от убедительно изображаемого женского удовлетворения. Гилдер, казалось, купался в этих звуках и ощущениях, катался, будто серфер, оседлавший волну на пустынном побережье.

«Почему я не могу видеться с тобой чаще, – все время спрашивала она его после. – Тебе нравится, как я все делаю? Может, чего-то еще хочешь? Мне хочется быть твоей единственной, Гилдер».

«Мне очень нравится, – отвечал он, поглаживая ее шелковистые волосы. – Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой».

Он о ней вообще ничего не знал. По крайней мере реальных фактов. Однако в те недели, после того как он узнал свой диагноз, единственным утешением для его ума была абсурдная мысль о том, что он влюблен в нее. Воспоминания об этих моментах заставляли его стыдиться, да и психологический подтекст был вполне очевиден. Он не хотел умереть в одиночестве. Однако в моменты их свиданий он был абсолютно уверен в этой влюбленности. Он был безумно, безнадежно влюблен. Возможно ли, что Шона разделяет его чувства? Правду ли она говорила, что хочет, чтобы он был у нее единственным? Ведь то, что они делали и говорили друг другу, не может быть ложью. Они возносились туда, куда могут попасть лишь те, кто действительно связан друг с другом.

Так, раз за разом, пока он не довел себя до такого состояния, что не мог думать ни о чем, кроме Шоны. Решил, что надо ей что-то подарить – знак его любви. Что-нибудь дорогое, соразмерное его чувствам. Драгоценность. Это должна быть драгоценность. Не какая-нибудь новая штучка из магазина, нет, нечто личное. Браслет его матери, с алмазами. Воодушевленный своим решением, он завернул коробочку от Тиффани в серебристую бумагу и поехал к дому Шоны. Не вторник, но это не имеет значения. То, что он чувствовал, никому не под силу планировать. Он позвонил и стал ждать. Шли минуты, и это было странно. Шона всегда очень быстро отзывалась на звонок. Он позвонил снова. На этот раз в динамике послышался шум, а затем он услышал ее голос.

– Привет?

– Это Хорос.

Пауза.

– У меня тебя нет в списке. Точно? Может, я ошиблась. Ты звонил?

– У меня кое-что для тебя.

Ни звука в динамике.

– Погоди немного, – послышалось после паузы.

Прошла еще пара минут. Гилдер услышал шаги на лестнице. Может, замок не работает. Шона решила спуститься и открыть сама. Однако на улицу вышла не Шона. Мужчина. Лет шестидесяти, лысый, крепкого сложения, с заплывшим лицом русского гангстера, в мятом костюме в полоску и распущенным галстуком. Ситуация была очевидна, но в тогдашнем возбужденном состоянии рассудок Гилдера не осознал ее. Мужчина вышел, едва глянув на Гилдера по пути.

– Везет тебе, – сказал он, подмигивая.

Гилдер быстро пошел вверх по лестнице. Постучал три раза, ждал, с нарастающей тревогой. Наконец дверь распахнулась. На Шоне было не платье, только шелковый халат, стянутый поясом. Волосы всклокочены, макияж смазан. Наверное, он застал ее, когда она прилегла вздремнуть.

– Хорос, что ты здесь делаешь?

– Извини, – ответил он, и у него внезапно перехватило дыхание. – Я знаю, что должен был позвонить.

– Если по правде, то ты совершенно не лучшее время выбрал.

– Я только на минуту. Пожалуйста, можно я войду?

Она скептически оглядела его, но затем ее взгляд смягчился.

– Ладно, хорошо. Только недолго.

Она отошла в сторону, пропуская его. В квартире все выглядело как-то иначе, но Гилдер не мог понять, что именно. Казалось, что здесь грязно, и воздух какой-то спертый.

– И что же это у нас? – спросила она, глядя на коробочку в серебристой обертке. – Хорос, тебе не следовало этого делать.

Гилдер протянул коробочку ей.

– Это тебе.

Ее глаза потеплели, и она развернула обертку. Вынула браслет.

– Как трогательно. Чудесная вещь.

– Это наследственное. Он принадлежал моей матери.

– Это делает его еще более особенным.

Она быстро поцеловала его в щеку.

– Погоди минуту, малыш, я немного приберусь и приду к тебе.

Его захлестнула громадная волна любви. Потребовалось все самообладание, чтобы не обхватить ее руками и не поцеловать в губы.

– Я хочу любить тебя. По-настоящему любить.

Она поглядела на часы.

– Ну, хорошо. Если это то, чего ты хочешь. Но у меня нет целого часа.

Гилдер начал раздеваться, лихорадочно расстегивая ремень и сдергивая подтяжки. Что-то не так. Он чувствовал, что она в задумчивости.

– Ты ничего не забыл? – спросила она.

Деньги. Вот о чем она спрашивает. Как она может думать о деньгах в такой момент? Ему хотелось сказать, что то, что они пережили вместе, невозможно оценить в долларах и центах, и все в этом духе.

– У меня сейчас с собой нет, – только и смог ответить он.

Она нахмурилась.

– Милый, так дело не пойдет. Ты это знаешь.

Однако к этому моменту Гилдер был в таком возбуждении, что едва мог осознать ее слова. Уже стоял перед ней в одних трусах и майке.

– Ты в порядке? Не очень хорошо выглядишь.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она легкомысленно улыбнулась.

– Чудесно.

– Я сказал, я люблю тебя.

– О’кей, все в порядке. Никаких проблем. Кладешь деньги на комод, и я скажу все, что ты захочешь.

– У меня нет этих чертовых денег. Я тебе браслет дал.

Внезапно в ее глазах не осталось ни теплоты, ни даже дружеского расположения.

– Хорос, в этом бизнесе платят наличными, ты знаешь. Мне не нравится то, что ты говоришь.

– Прошу, позволь мне заняться любовью с тобой.

У Гилдера стучал пульс в ушах.

– Ты можешь продать браслет, если захочешь. Он стоит кучу денег.

– Я так не думаю, малыш, – ответила она с нескрываемым презрением. – Жаль говорить тебе, но это стекло. Я не знаю, кто тебе его продал, но ты должен получить деньги обратно. А теперь давай, будь умницей. Ты знаешь правила.

Ему хотелось сказать ей, что он чувствует. В отчаянии он протянул к ней руки, но его ноги стояли, запутанные в упавших брюках. Шона резко вскрикнула, и в следующий момент Гилдер понял, что уже растянулся на полу. Подняв взгляд, он увидел направленный в его голову пистолет.

– Проваливай на хрен.

– Прошу, – застонал он, хрипло, сквозь слезы. – Ты говорила, что хочешь быть единственной.

– Я много чего говорю. А теперь убирайся отсюда вместе со своим дерьмовым браслетом.

Он с трудом поднялся на ноги. Никогда в жизни он не испытывал такого унижения. И тем не менее все еще чувствовал любовь. Безнадежную, отчаянную любовь, которая пожирала его целиком.

– Я умираю.

– Все мы умираем, малыш, – ответила она, махнув пистолетом в сторону двери. – Делай, как я сказала, пока я тебе яйца не отстрелила.

Он понимал, что больше никогда не сможет встретиться с ней. Как он мог быть таким глупцом? Доехав до дома, он поставил машину в гараж, заглушил мотор и закрыл ворота с пульта. Сидел в машине целых тридцать минут, не в состоянии собраться с силами и пошевелиться. Он умирает. Он выставил себя идиотом. Он больше никогда не встретится с Шоной, поскольку ничего для нее не значит.

И тогда он понял, почему он до сих пор сидит в «Камри». Всего-то просто надо снова завести мотор. Все равно что уснешь. Тогда он уже никогда не будет думать ни о Шоне, ни о Проекте НОЙ, ни о жизни в тюрьме умирающего тела, ни о необходимости ходить к отцу в Центр Реабилитации. Ни о чем. Все заботы окончатся, вот и все. Повинуясь необъяснимому импульсу, он снял часы и вынул бумажник из заднего кармана. Положил на приборную панель. Так, будто собирался лечь спать. Наверное, обычно в таких случаях пишут записку, но что ему писать? И для кого?

Он трижды пытался заставить себя повернуть ключ. И трижды решимость оставляла его. Он вдруг почувствовал, насколько это глупо – сидеть в машине вот так. Еще одно унижение. Ничего не оставалось, лишь надеть часы, убрать бумажник в карман и идти в дом.

Гилдер ехал домой из Маклина, и тут зазвучал сигнал смартфона. Нельсон.

– Они двинулись.

– Где?

– Везде. Юта, Вайоминг, Небраска. Большая группа собирается на севере Канзаса.

Пауза.

– Но я не поэтому звоню.

Гилдер поехал прямиком на работу. Нельсон встретил его в коридоре.

– Мы зафиксировали сигнал незадолго до заката. С вышки к западу от Денвера, в городке под названием Сильвер Плюм. Пришлось повозиться, но я смог попросить об одолжении в Министерстве Внутренней Безопасности, чтобы они немного изменили полетное задание одному из беспилотников и попробовали получить картинку.

Когда они дошли до монитора, Нельсон показал Гилдеру фотографию черно-белую плохого качества. Но не девочки. Мужчины. Стоящего рядом с пикапом на обочине шоссе. Похоже, вылез, чтобы отлить.

– Кто это, черт подери? Один из врачей?

– Один из ребят Ричардса.

Гилдер посмотрел на него в недоумении.

– О чем ты говоришь?

На мгновение у Нельсона сделался смущенный вид.

– Извини, я думал, ты в курсе. Эти ребята под наблюдением за сексуальные преступления. Одна из идей Ричардса. В целях безопасности весь гражданский персонал для шестого уровня набирался через национальную базу данных.

– Ты мне мозги паришь.

– Ни разу не парю.

Нельсон постучал по изображению пальцем.

– Вот этот – единственный выживший из всего Проекта НОЙ – он педофил долбаный.

8

Пикап накрылся утром, на второй день с того момента, как Грей выехал.

Еще не было и полудня, солнце стояло высоко в небе. После бессонной ночи в «Мотел Сикс», рядом с Лидвиллем, Грей выехал на семидесятую, рядом с Вэйлом, и поехал в сторону Денвера. До самого Голдена шоссе было практически чистым, но когда он добрался до пригородов, с их огромными гипермаркетами и просторными микрорайонами, ситуация начала меняться. Местами шоссе было забито брошенными машинами, и ему пришлось съехать на служебную дорогу. Огромные стоянки вдоль шоссе представляли собой картины застывшего хаоса. Витрины магазинов разбиты, товары разбросаны по тротуарам. И неподвижность здесь стала иной – не просто отсутствие звуков, но нечто более глубокое и зловещее. Множество тел, без голов, как тот мужчина, повисший на дереве у «Ред Руф». Может, Зиро и остальным больше нравились головы, подумал Грей.

Он изо всех сил старался смотреть только на дорогу, так, чтобы видеть картины бойни и разрушений лишь краем глаза. Странная, кипящая внутри энергия, которую он ощутил еще в «Ред Руф», не иссякала. Его мозг гудел, будто струна. Он не спал полтора дня, но не устал. И не проголодался, что было вовсе на него не похоже. Грей привык закидывать в себя еду, но почему-то теперь мысль о пище ничуть не казалась ему привлекательной. В Лидвилле он взял «Бэби Рут» из торгового автомата в вестибюле «Мотел Сикс», решив, что надо попытаться что-то закинуть себе в желудок, но не смог даже поднести батончик ко рту. От одного запаха внутренности скрутило. Он буквально носом чуял все консерванты, мерзкий химический запах, будто промышленное средство для мытья полов.

К тому времени, когда вдали показались высокие здания центра города, Грей понял, что с шоссе придется съехать. Объехать другие машины было уже просто невозможно, и чем дальше, тем хуже. Свернув на стоянку «Сэвен-Илэвэн», он посмотрел на карту. Лучше всего объехать по кругу с юга, решил он. Чистая догадка. Он совершенно не ориентировался в Денвере.

Он свернул на юг, потом снова на восток, пробираясь через ближние пригороды. Везде одно и то же, ни единой живой души. Хорошо бы, хоть радио бормотало, не так одиноко было бы, но он прокрутил весь диапазон и не услышал ничего, кроме треска помех, который он уже полтора дня слушал. Некоторое время он сигналил, подумав, что так, может, привлечет внимание кого-нибудь, оставшегося в живых, но вскоре бросил это дело. Здесь никого не осталось, чтобы услышать его сигналы. Денвер превратился в один большой склеп.

К тому моменту как заглох мотор, Грей уже погрузился в состояние полнейшего отчаяния, такого, что прошло несколько секунд прежде, чем он это заметил. Тишина вокруг была столь тревожной, что он уже подумывал, что больше не увидит ни единой живой души – что весь мир, а не только Денвер полностью лишился человеческих обитателей. И тут вдруг понял, что произошло. Мотор заглох, но пикап еще несколько секунд катился по инерции. Руль тоже заклинило, и Грею оставалось лишь сидеть и ждать, пока машина остановится сама.

«Боже, – подумал он, – только этого мне не хватало».

Он сунул револьвер Игги в карман комбинезона, вылез наружу и поднял капот. У Грея побывало достаточно подержанных машин, и он сразу увидел порвавшийся ремень вентилятора. Логично было бы бросить пикап и просто найти другую машину, у которой есть ключи в замке. Он оказался на широком бульваре, по сторонам которого возвышались огромные прямоугольные здания торговых центров. «Бест Бай», «Таргет», «Хоум Депо». Нещадно палило солнце. На стоянке у каждого здания было много машин, даже несколько пикапов. Но у Грея не хватало смелости заглядывать внутрь, зная, что он там увидит. В конце концов, он не раз сам менял ремень вентилятора. Ему нужны ремень и простейший инструмент, отвертка и пара ключей, чтобы отрегулировать натяжение. Может, в «Хоум Депо» есть отдел автозапчастей. Стоит посмотреть.

Он перешел дорогу и направился к открытой двери. Решетчатый контейнер с баллонами с пропаном у входа был взломан, и в нем не было ни одного баллона, в остальном повреждений никаких. Шеренга газонокосилок, состегнутых между собой цепью, как и выставленная мебель для патио, уже присыпанная желтой пыльцой. Вроде все остальное на месте, только на большом дощатом щите на стене написано краской из баллончика: «Генераторов не осталось».

Достав из кармана револьвер, Грей вошел внутрь. Электричества нет, но, судя по тому, что видно от входа, некоторое подобие порядка сохранилось. Многие полки очистили от товаров, но мусора на полу почти нет.

Выставив револьвер перед собой, он осторожно пошел дальше, вдоль витрин, поглядывая на знаки над проходами в поисках указателя «Автозапчасти».

Он прошел почти половину рядов, когда вдруг что-то услышал. И стал как вкопанный. Мгновение было тихо, а потом снова какой-то звук, впереди слева. Тихий шорох и еле слышное бормотание. Сделав два шага вперед, Грей выглянул за угол.

Там была женщина. Она стояла перед витриной с образцами краски. На ней были джинсы и мужская сорочка. Ее волосы, светло-каштановые с более светлыми прядями, были зачесаны за уши, их удерживали дужки темных очков, которые женщина сдвинула на макушку. А еще она была беременна – не так, что ребенок-может-родиться-в-любую-минуту, но достаточно беременная. Грей смотрел, как она вытащила маленький квадратик с образцом цвета краски. Еще несколько квадратиков она держала в руке. Покрутила его так и эдак, задумчиво хмурясь. А потом поставила обратно.

Это зрелище было для него настолько неожиданным, что некоторое время Грей мог лишь в немом изумлении смотреть на нее. Что она здесь делает? Прошло секунд тридцать, не меньше, а женщина так и не осознала его присутствия, полностью погруженная в свое загадочное занятие. Не желая напугать ее, Грей аккуратно положил револьвер на полку открытого шкафа и осторожно шагнул вперед. И что ему ей сказать? Он никогда не был хорош по части того, чтобы начинать разговор. Вообще не особо с людьми говорил, если честно. И для начала просто прокашлялся.

Женщина бросила на него быстрый взгляд через плечо.

– О, как раз вовремя, – сказала она. – Я уже тут двадцать минут стою.

– Леди, что вы здесь делаете?

Она повернулась к нему, перестав смотреть на витрину.

– Это отдел красок или нет?

Она держала в руках квадратики образцов веером, как игральные карты.

– Я уж думала, может, оттенок «Садовая калитка» подойдет, но не могу понять, слишком темно.

Грей стоял в полнейшем ошеломлении. Она хочет, чтобы он помог ей выбрать краску?

– Наверное, никто вас об этом не спрашивает, понимаю, – добавила она поспешно. Слишком поспешно, подумал Грей.

– Просто «налейте банку и возьмите у меня деньги». Уверена, все так говорят. Но я ценю мнение того, кто разбирается в своем деле. Итак, что вы думаете? С профессиональной точки зрения.

Грей уже стоял меньше, чем в метре от нее. Изящное бледное лицо, еле заметные морщинки в уголках глаз.

– Я думаю, вы ошиблись. Я здесь не работаю.

Она прищурилась, глядя на его лицо.

– Не работаете?

– Леди, здесь никто не работает.

На ее лице появилось недоумение. Но мгновенно исчезло, и ее тонкие черты сложились в гримасу раздражения.

– Ох, могла бы и сама догадаться, – сказала она, отмахиваясь. – Пытаться найти здесь хоть кого-то, кто поможет, – все равно что зубы драть. Ладно. Как я уже сказала, мне нужно понять, какой из этих цветов лучше всего подойдет для детской.

Она застенчиво улыбнулась.

– Полагаю, очевидно, что я в положении.

Грею доводилось раньше встречаться с безумцами, но эта женщина их переплюнула.

– Леди, я не думаю, что вам стоит здесь находиться. Это небезопасно.

Снова короткий отрезок времени, прежде чем она ответила так, будто она сначала воспринимала его слова, а в следующее мгновение меняла их в уме, придавая им иное значение.

– Если честно, вы говорите совсем, как Дэвид. По правде говоря, с меня уже достаточно таких разговоров.

Она тяжело вздохнула.

– Ладно, значит, «Садовая калитка». Мне нужно два галлона полуматовой, будьте добры. Прошу прощения, но я немного спешу.

Грей был окончательно сбит с толку.

– Вы хотите, чтобы я продал вам краску?

– Ну, менеджер вы или нет?

Менеджер? Когда все это случилось? Грей вдруг начал понимать, что женщина не прикидывается.

– Леди, вы знаете, что происходит вокруг?

Она сняла с полки две банки и протянула ему.

– Я скажу вам, что тут происходит. Я покупаю краску, и вы вмешаете мне в нее колер, мистер… кажется, я не знаю вашего имени.

Грей сглотнул. Что-то в этой женщине сделало его абсолютно беспомощным, так, будто его тащила на веревке взбесившаяся лошадь.

– Грей, – ответил он. – Лоуренс Грей.

Она выставила руки вперед и заставила его взять банки. Боже, еще немного, и она заставит его заполнить заявление о поступлении на работу. Если это продлится чуть дольше, он никогда не найдет ремень вентилятора.

– Итак, мистер Грей. Мне нужно два галлона оттенка «Садовая калитка», будьте добры.

– Э, я не знаю как.

– Конечно же, знаете.

Она махнула рукой в сторону прилавка.

– Просто засуньте их в эту-как-ее-там.

– Леди, я не могу.

– Что значит, не можете?

– Ну, для начала нет электричества.

Эти слова, похоже, возымели некий эффект. Женщина задрала голову и посмотрела на потолок.

– Ну, наверное, да, – небрежно ответила она. – Тут действительно несколько темно.

– Это я и пытался вам сказать.

– Ну а почему сразу не сказали? – фыркнула она. – Значит, не «Садовую калитку». Никакого колера, судя по вашим словам. Должна сказать, это меня разочаровывает. Я ведь правда хотела сегодня закончить с детской.

– Леди, я не думаю…

– По правде говоря, этим должен был бы заниматься Дэвид, но нет, он, как обычно, должен был куда-то отправиться спасать мир, а меня оставить торчать дома, как в тюрьме. И, черт подери, где Иоланда? Прошу прощения. Сами понимаете, после всего, что я для нее сделала, я ожидала в ответ некоторого уважения. Хотя бы позвонила.

Дэвид. Иоланда. Кто все эти люди? Полнейшая путаница и странная, но одно очевидно. Эта несчастная женщина, кто бы она ни была, совершенно одна. Если Грей не найдет способ вытащить ее отсюда, она долго не протянет.

– Может, вам просто белым покрасить, – предложил он. – Уверен, у них достаточно белой краски.

Она скептически поглядела на него.

– И с чего бы мне хотеть покрасить белым?

– Ну, говорят же, что белое со всем сочетается.

Боже милосердный, что он несет, будто один из этих педиков с телевидения. Но это было единственное, что пришло ему в голову.

– С белым можно сделать все, что угодно. Может, поставить в комнате что-то другого цвета. Занавески повесить, все такое.

Она на мгновение задумалась.

– Я не знаю. Белый выглядит слишком простым. С другой стороны, я хочу закончить с покраской сегодня.

– Именно, – сказал Грей. Изо всех сил постарался улыбнуться. – Именно это я и хотел сказать. Вы можете покрасить белым, а потом придумать все остальное, когда увидите, как это выглядит. Я бы порекомендовал сделать так.

– А белый сочетается с чем угодно. Насчет этого вы правы.

– Вы же сказали, что это детская, так? Может, позднее решите добавить бордюр, чтобы слегка разнообразить. Сами понимаете, с кроликами, чем-то таким.

– Вы сказали, с кроликами?

Грей сглотнул. Откуда это пришло ему в голову? Кролики были любимой едой «светлячков». Он видел, как Зиро пожирал их, пачками.

– Точно, – с трудом сказал он. – Кролики всем нравятся.

Он увидел, что эта мысль заняла ее. Что ставит следующий вопрос. Предположим, женщина согласится уехать, что тогда? Он не может оставить ее одну. Вопрос еще в том, какой у нее срок. Пять месяцев? Шесть? В этих делах он не разбирался.

– Ну, на самом деле, думаю, у вас здесь есть что-нибудь такое, – сказала женщина, кивая изящным подбородком. – Похоже, у нас схожие вкусы, мистер Грей.

– Просто Лоуренс, – ответил он.

Она улыбнулась и протянула руку.

– Зовите меня Лайла.

Только тогда, когда он уже уселся в «Вольво», принадлежащий Лайле – которая действительно оставила купюры на одной из касс, написав записку, что еще вернется, – Грей понял, что где-то в промежутке времени между тем, как он нес банки к машине и они положили их в багажник, она успешно уговорила его покрасить ей детскую. Он не мог вспомнить, чтобы он выразил согласие словами, это просто случилось, и в следующий момент они уже ехали, женщина вела машину по улицам пустого города, мимо брошенных легковушек и раздувшихся тел, перевернутых армейских грузовиков и еще дымящихся развалин жилых комплексов.

– Действительно, – сказала она, объезжая на «Вольво» обгорелый остов пикапа службы «ФедЭкс» и едва глянув на него. – Можно подумать, у людей ума не хватает вызвать аварийную службу, а не бросать машину посреди дороги.

А еще она продолжала безостановочно трещать насчет детской. Его слова насчет кроликов упали на благодатную почву. Перемежая свои слова едкими замечаниями насчет Дэвида, который, как понял Грей, приходился ей мужем. Судя по всему, он куда-то уехал, оставив ее дома одну. Если судить по тому, что он видел вокруг, скорее всего он погиб. Быть может, женщина была безумна и прежде, но Грей в этом сомневался. Что-то плохое с ней случилось, очень плохое. Как-то это называется. Пост-травматическое-что-то-там. Женщина знала это, но не осознавала. Ее сознание, охваченное ужасом, защищало ее от страшной правды – правды, которую Грею рано или поздно придется ей рассказать.

Они приехали к ней домой, к большому кирпичному особняку в тюдоровском стиле, будто парящему над землей. Грей уже понял, что женщина не из бедных, судя по тому, как она с ним разговаривала, но тут есть что-то еще. Грей достал вещи из багажника «Вольво» – в дополнение к краске она взяла упаковку валиков, лоток для краски и набор кистей – и пошел вверх по ступеням. Лайла уже возилась с ключами.

– Сейчас, она всегда немного заедает.

Она толкнула дверь плечом, и изнутри хлынула волна затхлого воздуха. Грей вошел в прихожую следом за ней. Он ожидал, что внутри дома будет обстановка наподобие замка, с плотными шторами, вычурной мебелью и канделябрами, однако, напротив, обстановка была больше похожа на офис, чем на место, где живут. Большая арка слева вела в столовую, которую занимал большой стеклянный стол и несколько неудобного вида стульев, справа оказалась гостиная, большое пустое пространство, чей простор нарушали лишь диван с низкими подлокотниками и черное пианино. На мгновение Грей остановился, тупо держа в руках банки с краской и пытаясь собраться с мыслями. Он ощущал запахи. Едкий запах застарелого мусора, идущий из глубины дома.

Молчание затягивалось, и Грей судорожно пытался придумать, что же ему сказать.

– Вы играете? – спросил он.

Лайла положила сумочку и ключи на небольшой столик у двери.

– Играю что?

Грей показал на пианино. Она повернула голову, глянув на музыкальный инструмент с легким испугом.

– Нет, – ответила она, хмурясь. – Это была идея Дэвида. Несколько претенциозно, на мой взгляд.

Она повела его вверх по лестнице. Воздух здесь был еще более спертый и жаркий. Потом Грей пошел следом за ней по застеленному ковром коридору.

– Вот мы и пришли, – провозгласила она.

Комната выглядела непропорционально скромной, учитывая размеры дома. В углу стояла стремянка, пол был застелен пластиковой пленкой, приклеенной к доскам. В лотке с краской, которая уже засохла от жары, лежал валик. Грей прошел чуть дальше. Видимо, изначально комната была выкрашена в нейтральный кремовый цвет, но кто-то – видимо, Лайла – прокатал по стене беспорядочные широкие полосы желтого цвета. Чтобы закрасить это, придется три слоя положить.

Лайла стала в дверях, уперев руки в бедра.

– Вероятно, все и так видно, – сказала она, подмигивая. – Из меня плохой маляр. Уж точно не профессионал, такой как вы.

Опять это, подумал Грей. Раз уж он решил играть по правилам, то нет смысла убеждать ее в том, что он не умеет делать это.

– Вам что-то еще надо, прежде чем вы начнете?

– Думаю, нет, – с трудом сказал Грей.

Она зевнула, прикрывая рот ладонью. Казалось, на нее нахлынула внезапная усталость, так, будто она на глазах медленно сдувалась, как воздушный шар.

– Тогда, полагаю, не стоит вам мешать. Я собираюсь прилечь ненадолго.

И с этими словами она его оставила. Грей услышал щелчок двери в коридоре. Что ж, черт побери, подумал он. В последнюю очередь он мог бы себе представить, что станет красить детскую в доме какой-то богатой леди, когда очнулся в «Ред Руф». Он прислушался, но больше ничего не услышал. Наверное, самым смешным было то, что Грею было плевать на самом деле. Женщина свихнулась, а еще изрядно командовать любит. Но по сути, он не обманул ее насчет того, кто он такой. Она просто и не спрашивала. Хорошо, когда тебе кто-то доверяет, даже если ты этого не заслуживаешь.

Он принес все из прихожей и принялся за дело. Не то чтобы раньше ему много приходилось красить, но это не ракеты в космос запускать. Он быстро вошел в ритм, а сознание очистилось от мыслей. Он уже почти забыл, как очнулся в «Ред Руф», забыл Зиро и Ричардса, забыл Шале и все остальное. Миновал час, потом другой, он уже прокрашивал углы у потолка, когда в дверях появилась Лайла, с подносом, на котором был бутерброд и стакан воды. Она переоделась в хлопковое платье для беременных, с высокой талией, которое, несмотря на свободный крой, придавало ей еще более беременный вид.

– Надеюсь, тунец вам нравится.

Он спустился со стремянки, чтобы взять поднос. Хлеб был покрыт пушистой зеленой плесенью, от бутерброда исходил запах протухшего майонеза. Желудок Грея дернуло.

– Может, попозже, – выпалил он. – Хочу сначала второй слой положить.

Лайла ничего не ответила, сделав шаг назад, и огляделась.

– Должна сказать, это действительно выглядит лучше. Намного лучше. Даже не знаю, почему я раньше насчет белого не подумала.

Она снова поглядела на Грея.

– Надеюсь, Лоуренс, вы не сочтете меня слишком настойчивой и не подумайте лишнего, но вам есть где остановиться на ночь?

Этот вопрос застал Грея врасплох. Так далеко он в мыслях не заходил. Вообще ни о чем наперед не думал, так, будто безумие этой женщины оказалось заразным. Конечно же, она хочет, чтобы он остался. После стольких дней в одиночестве она вряд ли его так просто отпустит. Постарается удержать рядом. Кроме того, а куда ему еще деваться?

– Хорошо. Значит, договорились, – сказала она и нервно усмехнулась. – Должна сказать, что испытываю облегчение. Я чувствовала себя такой виноватой, втравив вас во все это и даже не спросив, есть ли вам куда еще пойти. А вы мне так помогли.

– Все о’кей, – ответил Грей. – В смысле буду рад остаться.

– Не стоит благодарности.

Похоже, разговор был окончен, и Лайла пошла к двери, но остановилась в дверях и сморщила нос с отвращением.

– Простите за бутерброд. Думаю, он не слишком аппетитный. Я все собираюсь выбраться на рынок. Но обязательно приготовлю вам чудесный ужин.

Грей проработал весь день, закончив третий слой, когда солнце уже клонилось к закату и светило в окна. Надо сказать, получилось неплохо. Сложив валики и кисти в лоток, он спустился по лестнице и пошел по коридору на кухню. Как и в остальных комнатах дома, здесь все выглядело современно и утилитарно – белые шкафчики, черные гранитные столешницы, сверкающая хромом кухонная техника. Эффект портили лишь мусорные мешки, лежащие грудами и воняющие испортившейся едой. Лайла стояла у плиты – газовая, похоже, еще работает – мешая что-то в кастрюле при свете свечи. На столе стояла фарфоровая посуда, лежали салфетки и столовые приборы. Стол даже был накрыт скатертью.

– Надеюсь, вам нравятся помидоры, – сказала она, улыбаясь ему.

Лайла отвела его в небольшую комнату, смежную с кухней, где была мойка. Воды, чтобы вымыть кисти, не было, и Грей просто оставил их в раковине. Мысль о томатном супе показалась ему отталкивающей, но придется заставить себя и сделать вид, что ешь. Этого просто невозможно избежать. К тому времени, когда он вернулся на кухню, Лайла уже разливала в две чашки суп, от которого шел пар. Потом отнесла чашки на стол и выложила на тарелку крекеры «Ритц».

– Приятного аппетита.

От первой ложки его едва не стошнило. Это даже не было похоже на еду. Преодолевая все свои инстинкты, он заставил себя проглотить. Сидящая напротив Лайла, похоже, даже не заметила его проблем, разламывая крекеры. Насыпала их в суп и принялась есть. Усилием воли Грей заставил себя съесть вторую ложку. Потом третью. Он ощутил, как суп улегся внизу его желудка, будто некая инертная масса. Когда он попытался съесть четвертую ложку, живот сдавило, будто тисками.

– Прошу прощения.

Стараясь не бежать, он вышел в подсобку и добрался до раковины как раз вовремя. Обычно его тошнило громко, но не в этот раз. Суп вылетел из него совершенно беспрепятственно. Боже, что же такое с ним? Он ополоснул рот, немного постоял, чтобы прийти в себя, и вернулся за стол. Лайла смотрела на него с тревогой.

– С супом все нормально? – опасливо спросила она.

Он на него даже смотреть не мог. Интересно, в состоянии ли она почувствовать запах рвоты.

– Все в порядке, – с трудом сказал он. – Я просто… не очень голоден, наверное.

Похоже, этот ответ ее удовлетворил. Она долго смотрела на него, прежде чем снова заговорить.

– Надеюсь, что вы не обидитесь, Лоуренс. Вы, случайно, не ищете работу?

– В смысле еще что-то покрасить?

– Ну, наверное, и это. Но есть и другие дела. У меня такое впечатление, простите, если я поспешна в выводах, что вы немного… не у дел. Ничего страшного. Не поймите меня неправильно. С людьми всякое случается.

Она прищурилась, глядя на него.

– Но вы ведь действительно не работаете в «Хоум Депо», не так ли?

Грей покачал головой.

– Я так и думала! Правда, вы нашли меня, когда я там уже некоторое время ходила. В любом случае вы прекрасно выполнили работу. Прекрасно. И это лишь подтверждает мои слова. Если понимаете, о чем я. Потому что я хотела бы помочь вам снова стать на ноги. Вы очень мне помогли, и я хочу отплатить вам за это. Господь свидетель, тут очень много нужно сделать, поскольку Дэвида нет, где бы он там ни был. Наклеить бордюр, еще, конечно же, проблемы с электричеством, а еще газон, ну, вы видели газон…

Если он не остановит ее прямо сейчас, понял Грей, то он отсюда никогда не выберется.

– Леди…

– Прошу.

Она подняла руку и тепло улыбнулась ему.

– Лайла.

– О’кей, Лайла.

Грей сделал глубокий вдох.

– Вы не заметили ничего… странного?

Она удивленно нахмурилась.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

Потихонечку, главное потихонечку, подумал Грей.

– Типа, например, электричества.

– А, это, – ответила она и небрежно махнула рукой. – Вы уже упоминали об этом в магазине.

– Вам не кажется странным, что оно до сих пор не включилось? Вы не думали, что все уже должны были починить?

На ее лице появилось еле заметное беспокойство.

– Ни малейшего понятия. Если честно, я не понимаю, к чему вы клоните.

– И Дэвид, вы говорили, что он не звонил. Как долго?

– Ну, он человек занятой. Очень занятой человек.

– Я не думаю, что это причина того, что он не звонил.

– Не думаете, – абсолютно ровным голосом сказала она.

– Нет.

Лайла прищурилась и поглядела на него с подозрением.

– Лоуренс, вы знаете что-то, но не говорите? Поскольку, если вы друг Дэвида, надеюсь, что вы проявите себя достойно и скажете мне.

С тем же успехом Грей мог попытаться муху на лету поймать.

– Нет, он не мой друг. Я просто хочу сказать…

Ничего не поделаешь, придется сказать все как есть.

– Вы заметили, что вокруг нет людей?

Лайла напряженно смотрела на него, скрестив руки поверх выпуклого живота. В ее глазах горела едва сдерживаемая ярость. Потом она резко встала, схватила пустую чашку со стола и понесла к раковине.

– Лайла…

Она резко дернула головой, даже не поглядев на него.

– Я не желаю, чтобы вы так говорили.

– Нам надо выбираться отсюда.

Она с грохотом кинула чашку в раковину и повернула рычаг. Принялась резко дергать его вверх-вниз, без особого эффекта.

– Проклятье, воды нет. Почему долбаной воды нет?

Грей встал. Она резко развернулась к нему, сжав кулаки в гневе.

– Как вы не понимаете! Я не могу снова ее потерять! Не могу!

В ее словах не было смысла. Она имеет в виду ребенка? Что она имеет в виду, говоря «снова»?

– Мы не можем остаться.

Он сделал шаг вперед осторожно, так, будто подходил к испуганному животному.

– Здесь небезопасно.

По ее щекам потекли слезы ярости.

– Почему вы сделали это? Почему?

Она принялась молотить его кулаками. И Грей притянул ее к себе, как боксер, входящий в клинч, обхватил ее руками. Это было рефлекторное движение, он просто не знал, что еще сделать.

– Не говорите так, – повторяла она снова и снова, извиваясь в его объятиях. – Не говорите так.

И тут дыхание будто оставило ее, и она повисла на нем.

Они стояли так не одну минуту, неловко обнявшись. Как давно Грей не прикасался к другому человеку? Он и вспомнить не мог. Грей чувствовал ребенка между ними, в ее животе, настойчиво пытающегося привлечь внимание. Ребенок, подумал он. У этой бедной женщины будет ребенок.

Наконец Грей разжал руки и сделал шаг назад. Навязчивой женщины, говорящей отрывисто и снисходительно, той, которую он встретил в «Хоум Депо», больше не было. Вместо нее перед ним стояло хрупкое ранимое создание, едва не ребенок.

– Могу я тебя кое о чем попросить, Лоуренс? – еле слышно спросила она.

Грей кивнул.

– Чем ты раньше занимался?

У него ушла секунда, чтобы понять, что речь идет о работе.

– Убирался, – сказал он, как на исповеди. – Я был уборщиком.

Лайла на мгновение задумалась, глядя на грязный пол.

– Ну, полагаю, в этом ты меня превзошел, – сказала она и вытерла слезы с глаз. – Если по правде, думаю, что я вообще была никем.

В комнате снова воцарилась тишина. Интересно, подумал Грей, что еще она скажет. Никогда в жизни он еще так ужасно не переживал за кого-либо.

– Я уже один раз потеряла ребенка, понимаешь, – сказала Лайла. – Девочку.

Грей ждал.

– В этом не было ничьей вины. Просто так иногда случается.

Как странно. Стоя здесь, в тишине, Грей чувствовал, будто он уже знает все это о ней. Если не в конкретных деталях, то в общем. Все будто разом сложилось, будто в одной из тех картин, которые выглядят бессмысленными вблизи, а потом отходишь назад и все видишь.

– Что ж, – наконец сказала Лайла и протяжно выдохнула. – Полагаю, лучше мне сказать все сразу. Я так понимаю, что ты предлагаешь уезжать завтра же, с утра пораньше. Если я тебя правильно поняла.

– Думаю, так будет лучше всего.

Лайла с тоской поглядела по сторонам.

– Очень плохо на самом деле. Я хотела закончить детскую.

Она снова посмотрела на него.

– Только одно условие. Ты не заставляешь меня думать об этом.

Грей кивнул.

– Мы просто… просто едем на природу. Это понятно?

– О’кей.

Грей ждал, что она скажет что-то еще, но не дождался. Она оставила эту тему так же быстро, как и затронула.

И тут совершенно внезапно ее настроение снова стало хорошим. Ее глаза резко расширились, она едва не смеялась.

– О боже мой, что за сцену я устроила! Поверить не могу!

Ее руки дернулись, касаясь лица и волос.

– Я, должно быть, ужасно выгляжу. Я ужасно выгляжу?

– Думаю, ты хорошо выглядишь, – выпалил Грей.

– Вот приехали, у меня гость дома, а я слезами заливаюсь. Брэда это всегда с ума сводит. Он всегда говорит, Лайла, ради бога, не надо все время столько эмоций выплескивать.

«Снова это имя», – подумал Грей.

– А кто такой Брэд?

Лайла недоуменно нахмурилась.

– Конечно же, мой муж.

– Я думал, твой муж Дэвид.

– Ну да. В смысле Дэвид.

– Но ты сказала…

– Я много чего говорю, Лоуренс. К этому тебе придется привыкнуть. Возможно, ты думаешь, что я просто безумная.

– Я вовсе так не думаю, – солгал Грей.

Она иронически улыбнулась.

– Мы оба знаем, что ты говоришь это только из вежливости. Но я это ценю.

Она снова огляделась и тяжело вздохнула.

– Тяжелый день был, не думаешь? Боюсь, у нас нет подходящей комнаты для гостей, но я тебе на диване постелю. Если не возражаешь, то посуду до утра оставлю и пожелаю тебе доброй ночи.

Грей понятия не имел, что и думать. Будто она на мгновение вышла из транса, а потом рухнула обратно. В дверях она обернулась и снова посмотрела на него.

– Ева, – сказала она.

Грей поглядел на нее.

– Моя дочь, которая умерла, – объяснила Лайла. – Ее звали Ева.

И она ушла. Грей слышал, как она медленно топает по коридору, а потом по лестнице. Убрал со стола тарелки. Хотелось бы их вымыть, чтобы утром она пришла на прибранную кухню, но тут ничего не поделаешь, просто придется сложить в мойку, к остальным.

Взяв со стола свечу, он пошел в гостиную. Но лишь он лег на диван, как понял, что спать он не будет. Мозг пребывал в полной готовности, а еще он до сих пор чувствовал тошноту от супа. Он снова вспомнил то, что произошло на кухне, тот момент, когда он обнял ее. Не обнял по-настоящему на самом деле. Тогда Грей просто хотел, чтобы Лайла не могла дальше колотить его. Но через какое-то время это стало похоже на объятия. Это было хорошо. Больше, чем просто хорошо, на самом деле. В этом ощущении не было ничего сексуального, по крайней мере в том смысле, как Грей это помнил. Прошли многие годы с тех пор, как Грей ловил себя на мыслях, хоть отдаленно напоминающих сексуальные. Антиандрогены об этом позаботились. Ко всему женщина еще и беременная, ради всего святого. Что, если задуматься, было, наверное, самым лучшим во всем этом. Беременные женщины не обнимаются направо и налево без причины. Обнимая Лайлу, Грей ощутил, что вступил в некий круг, и внутри этого круга не двое, а трое – ребенок, который тоже был с ними. Может, Лайла безумна, может, и нет. Уж не ему о таком судить. Но он не считал, что это что-то меняет. Она выбрала его, чтобы он ей помог, и он делал именно это.

Грей едва не начал говорить сам с собой, размышляя об этом, и уже почти уснул, когда тишину прорезал звериный визг. Он резко сел на диване, приходя в себя. Звук снаружи. Он быстро подошел к окну.

И только тогда вспомнил про револьвер Игги. Так отвлекся, что оставил его в «Хоум Депо». Как он мог так ступить?

Он прижался лицом к стеклу. Посреди улицы лежал темный комок, размером с лабрадора. И похоже, не шевелился. Грей подождал, затаив дыхание. По верхушкам деревьев скакал какой-то серый силуэт, который вскоре пропал.

Грей понимал, что теперь он всю ночь глаз не сомкнет. Хотя какая разница. Это ощущение будто обдало его холодным душем. Наверху спит Лайла, ей снится мир, которого больше нет, а за стенами дома притаилось чудовищное зло. Зло, частью которого является сам Грей. Перед его глазами снова встала сцена на кухне, Лайла, стоящая у раковины, со слезами отчаяния, льющимися по ее щекам, со сжатыми в гневе кулаками. Я не могу снова потерять ее, я не могу.

Он будет сторожить всю ночь, стоя у окна, до утра, а потом, с рассветом, увезет их отсюда к чертям.

Лайла Кайл пребывала в раздумьях в темноте.

Она слышала визг снаружи. Собака, поняла она. Что-то случилось с собакой. Какой-нибудь безмозглый водитель, мчащийся по улице? Наверняка именно это и произошло. Людям нужно получше следить за своими любимцами.

Не думай, сказала она себе. Не думай не думай не думай.

И Лайла задумалась. Как это, быть собакой. Наверное, в этом есть некоторые преимущества. Существование, полностью лишенное мыслей, в голове ничего, вот тебя еще раз погладили, вот ты погулял по кварталу, вот у тебя еда в животе. Наверное, Роско (потому что это точно Роско, его она слышала, бедный Роско) даже не понял, что с ним произошло. Может, совсем чуть-чуть, в самом конце. Только что он шел по улице, все обнюхивая, разыскивая, что съесть – Лайла вспомнила, как видела его сегодня утром, когда у него во рту что-то болталось, но тут же выбросила из головы этот неприятный образ – а потом… ну, потом просто не было. Роско отправился в небытие.

А теперь этот мужчина. Этот Лоуренс Грей. О котором, вдруг поняла Лайла, она вообще ничего не знает. Он был уборщиком. Убирался. Что он убирал? Наверное, у Дэвида бы истерика случилась, если бы он узнал, что она пустила в дом совершенно незнакомого человека. Она бы с удовольствием поглядела на лицо Дэвида. Лайла предполагала, что вполне могла и ошибиться в этом человеке, этом Лоуренсе Грее, но ей так не казалось. Она всегда хорошо разбиралась в людях. Конечно, Лоуренс говорил некоторые странные вещи – очень тревожные. Насчет выключенного света, пропавших людей, все прочее. (Мертвы, мертвы, все мертвы). Он определенно вывел ее из себя. Но если честно, он прекрасно поработал в детской, а еще, глядя на него, она поняла, что у него сердце не камень. Еще одно любимое выражение ее отца. Что оно может означать? Разве может сердце быть камнем?

«Папа, я же медик, – однажды сказала она ему со смехом. – Говорю тебе, сердце не может быть камнем, не может быть не на месте».

Как тяжело, оказывается, просто думать по-нормальному. А именно это и необходимо. Смотреть на вещи именно так, а не иначе, что бы ни случилось, не отводить взгляд. Иначе мир обрушится, утопит тебя, как волна, и где ты окажешься? Сам по себе дом – не то, о чем она станет тосковать. Она втайне ненавидела его, с того самого момента, как переступила его порог. Показушный размер, слишком много комнат, желтоватое, как от газового фонаря, освещение. Совсем не такой, в каком она и Брэд жили на Мэрибел-стрит – тесном, но очень родном, заполненном всем, что они любили, – как такое может быть? Было дело в доме или в том, кто в нем живет? А здесь чудовищная помпезность, музей небытия. Конечно, это Дэвид придумал. Дом Давидов. Случайно, не из Библии? В Библии много про дома, дом того, дом этого, дом такого, дом сякого. Лайла вспомнила, как маленькой девочкой лежала клубочком на диване и смотрела «Рождество Чарли Брауна». Она любила Снупи не меньше, чем Кролика Питера. Тот момент, когда Линус, умник, тот, что был взрослым, лишь прикидывающимся ребенком, со своим одеялом рассказал Чарли Брауну, по поводу чего вообще Рождество празднуют. В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего. Вдруг предстал им Ангел Господень, и слава Господня осияла их; и убоялись страхом великим. И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь.

Город Давидов, Дом Давидов. Дэвид, Дэвид, Дэвид.

Ребенок, подумала Лайла. Ее мысли должны быть только с ребенком. Не с домом, не со звуками снаружи (там чудовища), не с Дэвидом, который не вернулся домой (мертвый Дэвид), ни с чем иным. Все источники четко свидетельствуют о том неоспоримо, что негативные эмоции влияют на плод. Он думает о том, о чем думаешь ты, он чувствует то, что чувствуешь ты, если ты все время боишься, что тогда? Эти тревожные слова, которые Лоуренс говорил на кухне. Он хотел, как лучше, он просто пытался сделать то, что будет, как он думал, лучше для нее и Евы (Евы?), но должно ли все это быть правдой лишь потому, что он это сказал? Это теории. Это его воззрения. Не то чтобы она не была согласна. Вероятно, действительно пора уходить. Вокруг стало ужасающе тихо (бедный Роско). Будь здесь Брэд, он бы сказал ей то же самое. Лайла, пора уходить.

Потому что она все время ощущала, что ребенок, которого она носит, – не новый человек в этом мире. С того самого дня, когда она сидела в туалете, зажав меж бедер полоску теста, эта мысль поглощала ее все сильнее. Этот ребенок – не новая Ева, не другая Ева, не замена Еве, она и есть Ева, их маленькая девочка, вернувшаяся домой. Будто мир решил исправить свою ошибку, ужасающую, вселенскую ошибку в виде смерти Евы.

Ей хотелось рассказать об этом Брэду. Больше, чем хотелось. Даже просто произнеся его имя, она ощущала тоску, такую сильную, что на глазах выступали слезы. Она же не собиралась замуж за Дэвида! Зачем Лайла вышла замуж за Дэвида – лицемерного, властного, вечного доброхота Дэвида, – когда она уже замужем за Брэдом? Да еще теперь, когда Ева скоро родится и они снова станут семьей?

Потому что Лайла все еще любила его, вот что. Это самая грустная и печальная загадка во всем этом. Она никогда не переставала любить Брэда, как и он ее, ни на секунду, даже тогда, когда их любовь превратилась в боль, непереносимую для них обоих, когда их маленькой девочки не стало. Они расстались, чтобы забыть это, будучи не в состоянии сделать это, пока они вместе. Скорбная, но неизбежная разлука, как континенты, в незапамятные времена разделившиеся из одного. Они сопротивлялись до самого конца. Лайла вспомнила тот вечер, перед тем как ушел Брэд. Чемоданы в коридоре дома на Мэрибел-стрит, все улажено с юристами, столько слез пролито, что они уже не понимали толком, по ком плачут. Общее состояние, будто ненастье. Мир непрекращающихся слез. Тогда он пришел к ней в спальню, куда уже давно не приходил, залез под одеяло, и еще на один час они снова стали парой, молча двигаясь в темноте, их тела, которые все еще желали того, что уже не могли вынести их сердца. Они не сказали друг другу ни слова. Наутро Лайла проснулась одна.

Но теперь все изменилось. Ева родится! Ева уже почти тут! (Мертвы, мертвы, все мертвы.) Ей надо написать Брэду письмо, вот, она точно это сделает. Конечно, он же должен прийти и увидеть ее, уж такой он человек. На Брэда всегда можно положиться, когда весь мир летит к чертям собачьим. Что, если он придет, а ее здесь нет? Воодушевленная своим решением, Лайла подползла к небольшому столику, не вставая, чтобы ее не было видно в окно. Не сразу нашла в ящике карандаш и пачку листов бумаги для блокнота. Ну, как же это написать? «Я уезжаю. Я точно не знаю куда. Жди меня, мой дорогой. Я люблю тебя. Скоро здесь будет Ева». Коротко и ясно, изящно и по сути дела. Удовлетворенная, она сложила листок втрое, сунула в конверт, написала снаружи «Брэд» и положила на стол, чтобы не забыть про него утром.

Снова легла. Письмо словно смотрело на нее из другого конца комнаты, светящийся в темноте белый прямоугольник. Закрыв глаза, Лайла провела руками вниз по круто вздымающемуся животу. Ощущение полноты, а потом изнутри еле ощутимый толчок, потом еще один, и еще. Ребенок икал. Ик! Крохотный малыш. Не открывая глаз, Лайла позволила этому ощущению поглотить ее. Внутри ее, ниже ее сердца ожидала своего рождения крохотная жизнь, но, более того: она, Ева, возвращалась домой. Этот день приближается, Лайла понимала это. Ее сознание скользило по волнам сна, будто серфер по волнам океана. В любой момент волна может захлестнуть ее, и она окажется под водой. От прикосновения пальцев к животу Ева успокоилась. «Я люблю тебя, Ева», – подумала Лайла Кайл. И с этой мыслью она уснула.

9

Было уже почти десять утра, когда они добрались до Майл Хай. Проезжая по центру города, Дэнни пришлось лавировать между баррикадами, как в лабиринте. «Хамви», пулеметные точки, обложенные мешками с песком, даже пара танков. Ему много раз приходилось сдавать назад и искать пути объезда, и каждый раз он снова видел, что проезд перекрыт. Наконец, когда утренний туман уже окончательно рассеялся под лучами солнца, он нашел проезд, под развязкой, и выехал к стадиону.

На стоянке, под лучами утреннего солнца выстроились ряды палаток цвета хаки. Стояла зловещая тишина. Палатки окружало кольцо из машин, легковых, «Скорой помощи» и полицейских. Многие выглядели как после аварии – с разбитыми стеклами, оторванными бамперами, сорванными с петель дверьми. Дэнни остановил автобус.

Они вышли и сразу же погрузились в смрад разложения, такой сильный, что Дэнни едва не стошнило. Хуже, чем у мамы, хуже, чем все эти тела, которые он увидел за это утро, пока шел на автостанцию. Этот запах будто сам проникал внутрь, оседая во рту и в носу, чтобы остаться там не на один день.

– Привет! – крикнула Эйприл. Ее голос эхом отдался над стоянкой. – Есть здесь кто-нибудь? Эгей!

У Дэнни скрутило живот от нехорошего предчувствия. От запаха, но и от чего-то еще. Очень хреновое предчувствие.

– Эгей! – снова крикнула Эйприл, сложив руки рупором. – Кто-нибудь меня слышит?

– Может, нам стоит уйти, – предложил Дэнни.

– Здесь должны были быть военные.

– Возможно, они уже ушли.

Эйприл сняла рюкзачок, расстегнула молнию и достала молоток. Взмахнула, будто оценивая его вес.

– Тим, держись рядом со мной. Понял? Никуда не отходи.

Мальчик так и стоял у ступенек автобуса, продолжая тереть нос.

– Но пахнет отвратно, – в нос сказал он.

Эйприл надела рюкзачок на плечи.

– Во всем городе пахнет отвратно. Просто смирись с этим. А теперь пошли.

Дэнни тоже никуда не хотелось идти, но девушка была настроена решительно. И он пошел следом за ними, пробираясь между машин. Шаг за шагом, Дэнни начинал осознавать, что он видит перед собой. Машины расставили вокруг палаток в качестве линии обороны. Как во времена пионеров, когда поселенцы ставили в круг фургоны, чтобы обороняться от индейцев. Но Дэнни знал, что тут не было никаких индейцев. И похоже, то, что здесь случилось, уже закончилось давным-давно. Где-то здесь трупы – запах становился все сильнее, по мере того как они шли дальше, но пока они ни одного не увидели. Так, будто все попросту исчезли.

Они дошли до первого ряда палаток. Эйприл откинула клапан, вскинув молоток, готовая ударить. Внутри была мешанина из опрокинутых носилок, стоек для капельниц и мусора – бинтов, шприцев и медицинских лотков. Но ни одного тела.

Они заглянули в другую палатку, потом в еще одну. Все то же самое.

– Так, куда, черт подери, все подевались? – спросила Эйприл.

Оставалось лишь осмотреть сам стадион. Дэнни не хотел идти туда, но для Эйприл ответа «нет» не существовало. Если военные сказали, чтобы все шли сюда, настаивала она, значит, этому была причина. Они начали подниматься по наклонной дороге, ко входу. Впереди шла Эйприл, одной рукой притянув к себе Тима, а в другой сжимая молоток. И тут Дэнни заметил птиц. Огромное черное облако, кружащее над стадионом, пронзительные крики, которые нарушили тишину и в то же время сделали ее еще более отчетливой.

И тут они услышали позади мужской голос.

– На вашем месте я бы туда не ходил.

«Феррари» заглох в тот самый момент, когда Китридж уже подъезжал к стоянке. Машина ехала рывками, будто захромавшая лошадь, из-под капота и по бокам вырывались струи маслянисто-черного дыма. Можно и не гадать, что произошло. Когда Китридж взлетел на выезде из подземного гаража, будто на ракете, взлетел и с грохотом обрушился на асфальт, треснул поддон двигателя. Постепенно масло вытекло, мотор стал перегреваться, а потом поршни просто расширились настолько, что их заклинило в цилиндрах.

Прости за машину, Уоррен. Она была так хороша, пока держалась.

Китриджу потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя после увиденного на стадионе. Боже, какой кошмар. Не то чтобы он такого не ожидал, но увидеть это воочию было слишком. Это потрясло его до глубины души. У него дрожали руки, как от лихорадки. За свою жизнь Китридж всякое повидал, такие ужасы, какие мало кому доводится видеть. Тела в ямах, сложенные штабелями, будто доски на складе. Целые деревни погибших от ядовитого газа, семьями, лежащими прямо там, где застала их смерть; протянутые руки в тщетной попытке в последний миг коснуться своих родных. Обезображенные до неузнаваемости останки мужчин, женщин и детей, которых разорвала на куски взорванная на рынке бомба, та, что принес на своем теле безумец. Но бойни такого масштаба он не видел никогда.

Он сидел на капоте «Феррари», пытаясь решить, что делать дальше. Очевидно, для начала найти машину с ключами в замке. И тут он услышал вдали звук мотора. Нервы Китриджа сразу же вытянулись по стойке смирно. Большой мотор, дизель. БТР? И тут, будто в сюрреалистическом видении, на рампу медленно въехал большой желтый школьный автобус.

«Ну как тебе, а? – подумал Китридж. – Бога душу мать. Долбаный школьный автобус. Экскурсия на тему “Конец света”».

Китридж смотрел на автобус. Машина остановилась, и из нее вышли люди. Девушка с выкрашенными в розовый прядями волос на голове, голенастый мальчишка в шортах и футболке и мужчина в смешной кепке, судя по всему, водитель. «Эгей! – крикнула девушка. – Эгей, есть здесь кто-нибудь?» Немного переговорив, они пошли вперед, в гущу стоящих машин. Девушка шла первой.

Наверное, пора бы что-то сказать, подумал Китридж. Но если он обнаружит свое присутствие, это породит целую кучу обязанностей, а он с самого начала поклялся себе избегать этого. Другие люди не входили в его план. План один – суметь выбраться. Идти налегке, остаться в живых, сколько получится, забрать с собой столько Зараженных, сколько получится, до того момента, когда придет время умирать, а оно наверняка придет. Стоящий Насмерть в Денвере падает в бездну, быстро и ярко, как метеор.

Но потом Китридж понял, что сейчас произойдет. Эти трое шли прямиком на стадион. Конечно, именно туда. Китридж только что сделал то же самое. Но это дети, бога ради. План, не план, нельзя позволить им увидеть то, что увидел он.

Схватив автомат, Китридж спешно пошел наперерез.

Услышав его голос, водитель среагировал настолько бурно, что Китридж замер на месте. У мужчины вырвался крик, и он рванулся вперед, спотыкаясь и одновременно прикрывая глаза согнутой в локте рукой. Двое других отскочили в сторону, девушка дернула мальчишку за руку и прижала к себе инстинктивно и взмахнула молотком, резко разворачиваясь к Китриджу.

– Эй, потише там, – сказал Китридж. Развернул автомат дулом вверх и поднял руки. – Я из хороших парней.

Сейчас Китридж разглядел, что девушка постарше, чем ему сначала показалось. Лет семнадцать, около того, чудные волосы, выкрашенные в розовый цвет, столько сережек и гвоздиков в ушах, что они, казалось, прибиты к ее голове. Однако она смотрела на него холодно, без единого намека на страх, и Китридж понял, что она не так проста, как кажется на первый взгляд. Несомненно, она ударит его молотком, хотя бы попытается, сделай он еще хоть шаг. Одета она была в облегающую черную футболку и протертые на коленях джинсы, на ногах кеды «Чак Тейлор», на руках браслеты до самых локтей, кожаные и серебряные. Рюкзачок, желтый, как лента, которой огораживают место преступления. Мальчишка, очевидно, ее брат, – это понятно не только по схожим чертам лиц – маленькому носу, слегка вздернутому, высоким резким скулам, глазам одинакового темно-голубого цвета – но и по тому, как она среагировала, мгновенно прикрывая его, будто мать.

А вот третьего, водителя, оценить было трудно. Что-то с этим парнем не так, это точно. Брюки цвета хаки с белой сорочкой, застегнутой на все пуговицы, светло-рыжие волосы копной, выбивающиеся из-под дурацкой кепки, неровно стриженные, будто ножницами для стрижки овец. Но не это было главным. То, как он держал себя.

Первым заговорил мальчишка. Хохолок у него умора, Китридж в жизни таких не видел.

– Это настоящий АК? – спросил он, показывая на автомат.

– Тихо, Тим, – сказала девушка, еще крепче прижимая к себе брата и вскидывая молоток, готовая ударить. – Кто ты, черт побери?

Китридж все так же стоял с поднятыми руками и делал вид, что воспринимает молоток как реальную угрозу.

– Меня зовут Китридж. Да, это настоящий АК. Только не думай, юноша, что я дам тебе его подержать.

– Это круто, – сказал мальчишка и просиял.

Китридж дернул подбородком в сторону водителя, который напряженно смотрел в землю.

– Он в порядке?

– Не любит, когда к нему прикасаются, а так, да, – ответила девушка, продолжая настороженно оглядывать Китриджа. – Сказали, что сюда должны были военные прибыть. Мы по радио слышали.

– Полагаю, так они и сделали. Но похоже, уже смылись. Не расслышал, как вас зовут.

Девушка замешкалась.

– Я Эйприл. Это Тим, мой брат. А второй – Дэнни.

– Рад познакомиться, Эйприл, – ответил Китридж, постаравшись убедительно улыбнуться. – Ты не возражаешь, если я руки опущу? Раз уж мы все друг другу представились.

– Откуда у тебя это оружие?

– «Оутдор Уорлд». Я там продавцом работал.

– Ты оружие продавал?

– Туристическое и рыболовное снаряжение, – ответил Китридж. – Но у них хорошая скидка была. Так что скажешь? Мы теперь в одной команде, Эйприл.

– Что за команда?

– Я бы сказал, команда людей, – ответил Китридж, пожимая плечами.

Девушка снова внимательно оглядела его. Осторожная эта Эйприл. Китридж напомнил себе, что она не просто девушка. Она та, что выжила. Как бы то ни было, она заслужила, чтобы ее воспринимали всерьез. Прошла пара секунд, и она опустила молоток.

– Что на стадионе? – спросил Тим.

– Поверь мне, это не то, на что тебе стоит смотреть, – ответил Китридж и снова посмотрел на девушку. Да, действительно, апрель, воплощенная весна. Смешно, когда людям так подходят их имена. – Как вам удалось уцелеть?

– Прятались в винном погребе.

– А с остальными вашими что?

– Мы не знаем. Они были в Теллерайде.

Боже, подумал Китридж. Теллерайд был эпицентром, местом, откуда все и началось.

– Что ж, правильно сделали. Умно.

Он снова кивнул в сторону Дэнни. Тот стоял метрах в трех, сунув руки в карманы и глядя в землю.

– А что ваш друг?

– Дэнни нас нашел. Мы услышали, как он сигналит.

– Ну, хорошо, что ты это сделал, Дэнни. Я бы сказал, что ты у нас нынче герой.

Парень посмотрел на Китриджа мельком, искоса. Его лицо не выражало ничего, абсолютно.

– О’кей.

– Почему мне нельзя посмотреть на стадион? – снова встрял Тим.

Эйприл и Китридж переглянулись. Плохая мысль.

– Забудь про стадион, – сказала Эйприл и снова посмотрела на Китриджа. – Кого-нибудь еще видел?

– Нет, уже некоторое время. Это не значит, что никого нет.

– Но ты так не думаешь.

– Вероятно, безопаснее всего считать, что мы одни.

Китридж понимал, к чему все идет. Еще час назад он мчался мимо домов, спасая свою жизнь. А теперь перед ним перспектива присматривать за двумя детьми и парнем, который ему даже в глаза посмотреть не может. Ситуация такова, какова она есть.

– Это твой автобус, Дэнни? – спросил он.

Парень кивнул.

– Я езжу по синему маршруту. Номер двенадцать.

Было бы лучше иметь средство передвижения поменьше, но у Китриджа возникло ощущение, что парень никуда без него не двинется.

– Может, сможешь увезти нас отсюда?

Лицо девушки стало жестким.

– С чего ты взял, что ты с нами едешь?

Китридж опешил. Ему и в голову не могло прийти, что эти трое не захотят, чтобы он им помог.

– На самом деле, нет, просто твои слова так понял. Мне показалось, ты мне это предложила.

– Почему мне нельзя посмотреть? – заныл Тимми.

Эйприл закатила глаза.

– Блин, Тим, заткнись насчет стадиона наконец, а?

– Ты слово нехорошее сказала! Я расскажу!

– И кому ты собираешься рассказать?

Мальчишка едва не расплакался.

– Не говори так!

– Слушайте, – перебил их Китридж. – Время неподходящее. По моим прикидкам, у нас осталось десять часов светлого времени суток. Я не думаю, что нам стоит быть где-то здесь, когда стемнеет.

И тут мальчишка, выбрав момент, резко развернулся и рванул ко входу на стадион.

– Черт, – буркнул Китридж. – Вы оба, стойте тут.

Он побежал, прихрамывая, но был не в состоянии догнать мальчишку сразу. К тому времени, когда Китридж нагнал его, тот остановился в проеме одного из входов на стадион, тупо глядя на поле. Всего пару секунд, но этого хватило. Китридж обхватил его сзади и прижал к груди. Мальчишка не сопротивлялся, он просто повис у него на руках, не издав ни звука. Боже, подумал Китридж. Как он мог позволить мальчишке застать его врасплох?

К тому моменту, когда они вернулись к краю рампы, Тим начал издавать звуки, смесь икоты и рыданий. Китридж поставил его на землю, перед Эйприл.

– Что ж ты такое творишь? – спросила она хриплым от слез голосом.

– Я… прости, – запинаясь, ответил Тим.

– Ты не будешь так убегать, не будешь.

Она схватила его за руки и тряхнула, и тут же обняла, и прижала к себе.

– Тысячу раз тебе говорила, будь рядом со мной.

Китридж отошел в сторону, к Дэнни, который так и стоял, сунув руки в карманы.

– У них действительно никого не осталось? – тихо спросил он.

– С ними была Консуэла, – ответил Дэнни. – Но она ушла.

– Что за Консуэла?

Дэнни пожал плечами, и его руки безвольно дернулись.

– Она иногда ждет автобус вместе с Тимом.

Больше и спросить-то нечего. Ладно, пусть Дэнни и слегка не от мира сего, по крайней мере он спас двоих беспомощных детей, чьи родители наверняка погибли. Китридж пока что и такого не сделал.

– Так как, друг мой? – спросил он. – Типа завести этот твой автобус и рвануть?

– Куда мы едем?

– Я думал насчет Небраски.

10

Они выехали через час после рассвета. Грей взял с кухни все, что выглядело съедобным – несколько оставшихся банок супа, несвежие крекеры и коробку «Уитиз» – и загрузил в «Вольво». У самого него даже зубной щетки не было. И тут он увидел, как Лайла выкатила в прихожую два чемодана на колесиках.

– Взяла на себя смелость собрать тебе одежду.

Сама Лайла была одета так, будто отправлялась в отпуск, в темных легинсах и длинной накрахмаленной рубашке, а на плечи она накинула яркий шелковый шарф. Умылась, причесалась и даже надела серьги и слегка накрасилась. Поглядев на нее, Грей вдруг понял, какой он грязный. Не мылся не один день, наверное, пахнет не слишком хорошо, и пальцы до сих пор клейкие от краски.

– Мне, может, тоже стоит немного себя в порядок привести.

Лайла напряженно смотрела на него, видимо, ожидая чего-то еще.

– Поскольку нам, сама понимаешь, на природу ехать.

Ее лицо расслабилось.

– Безусловно.

Лайла отвела его в ванную, наверху у лестницы, где, как оказалось, она уже приготовила ему смену одежды, аккуратно сложив ее на крышку унитаза. А на столике под зеркалом лежала зубная щетка, новенькая, в упаковке, и тюбик «Колгейта». Рядом стоял кувшин с водой. Скинув комбинезон, Грей ополоснул лицо и подмышки и принялся чистить зубы, глядя в широкое зеркало. Своего отражения он не видел с самой «Ред Руф» и снова поразился. Он выглядел молодо, с чистой и упругой кожей, на макушке кудрявились густые волосы, глаза поблескивали, как самоцветы. Похоже, он и вес изрядно сбросил – неудивительно, он уже дня два не ел, не меньше, но масштаб его все равно поражал. Он не просто похудел, такое впечатление, что тело само себя перестраивало. Грей повернулся, не отрывая взгляда от зеркала, и провел рукой по животу. Всю жизнь он был пухленьким, а теперь вдруг увидел, что на его теле начали прорисовываться мышцы. Еще немного, и примется руки сгибать, как ребенок, любуясь собой. Вы только поглядите, подумал он. Настоящие бицепсы. Будь я проклят.

Он надел одежду, которую оставила ему Лайла – белые трусы, джинсы и спортивного стиля рубашку в клетку. Снова удивился, увидев, что одежда на нем неплохо сидит. Еще раз одобрительно поглядев на себя в зеркало, спустился по лестнице в гостиную. Увидел, что Лайла сидит на диване, листая журнал «Пипл».

– А, вот и ты, – сказала она, оглядывая его с ног до головы. – Выглядишь прекрасно.

Грей покатил чемоданы к «Вольво». Утренний воздух был наполнен туманом, в ветвях деревьев пели птицы. Поездка на природу, подумал Грей, качая головой. Романтические ухаживания. Пусть он и стоял здесь, в одежде другого мужчины, это почти похоже на правду. Такое впечатление, будто он начал новую жизнь – возможно, жизнь того самого другого мужчины, чьи джинсы и рубашка теперь украшали его новое, подтянутое и мускулистое тело. Грей сделал глубокий вдох, разворачивая плечи. Свежий чистый воздух наполнил его легкие. Воздух, наполненный запахами. Запахами травы, зеленых листьев и влажной земли. Казалось, в нем не оставалось ни следа ужасов минувшей ночи, так, будто дневной свет очистил весь мир.

Закрыв заднюю дверь машины, он посмотрел на Лайлу, которая стояла у входной двери дома. Закрыв дверь на замок, она что-то достала из сумочки. Конверт. Потом достала рулон малярного скотча и приклеила конверт к двери. Отошла назад и посмотрела на него. Письмо? И кому бы это? Дэвиду? Брэду? Наверное, одному из них, но Грей понятия не имел, кто из них кто. Казалось, они с легкостью сменяли друг друга в сознании Лайлы.

– Вот, – провозгласила она. – Теперь все.

Подойдя к «Вольво», она отдала ему ключи.

– Ты не против, если ты поведешь машину?

Это Грею тоже понравилось.

Грей решил, что лучше всего будет держаться в стороне от главных магистралей, по крайней мере пока они не выберутся из города. Хотя они это и не обговаривали, видимо, частью их соглашения стало то, что он постарается избегать всего того, что может вывести Лайлу из равновесия. Как оказалось, в этом не было особой надобности. Женщина едва отрывала взгляд от журнала. Грей проехал через пригороды, и ближе к полудню они уже ехали меж пустых полей цвета подгорелого тоста и холмов, в восточном направлении, по узкой асфальтовой дороге местного значения. Город исчез позади, как и Скалистые Горы, голубеющие в утренней дымке. Все вокруг выглядело каким-то пустынным и заброшенным – еле заметные полоски облаков в голубом небе, высохшие поля, шоссе, по которому катились колеса «Вольво». Через некоторое время Лайле надоело читать, и она уснула.

Бесспорно, ситуация странная, но с каждой новой милей и часом в дороге Грей чувствовал, как его сердце наполняется ощущением правильности. Он никогда в жизни ни для кого ничего не значил, если по правде. Попытался вспомнить хоть что-то, что-то, что можно было бы сравнить с нынешним чувством. На ум пришла только история бегства Марии и Иосифа в Египет – детское воспоминание, Грей уже много лет в церковь не ходил. Иосиф всегда казался ему странным чуваком, почему-то заботящимся о женщине, которая носит чужого ребенка. Но теперь Грей увидел в этом свой смысл. В том, как человек может привязаться к другому только потому, что другой этого желает.

А еще штука в том, что Грею нравились женщины, всегда нравились. С мальчиками – совсем другое дело, не то. Не то, чтобы они ему нравились или не нравились, ему просто это было нужно, в силу его собственного прошлого, всего того, что случилось с ним самим. Так это объяснял Уайлдер, тюремный мозгоправ. Мальчики – навязчивое желание, говорил ему Уайлдер, для Грея – способ вернуться в тот момент, когда над ним самим надругались, заново проиграть его, пытаясь это понять. Для Грея желание трогать мальчиков не было осознанным решением, не более чем желание почесать там, где чешется. Многое из того, что говорил Уайлдер, казалось Грею полной фигней, но не это, и Грей тогда чувствовал себя несколько лучше, зная, что в происходящем не только он виноват. Не то чтобы это помогло ему соскочить с крючка, Грей и до этого немало ругал себя сам. И на самом деле даже рад был, когда его посадили. Прежний Грей – тот, который часто вдруг осознавал, что опять толчется у детской площадки, или медленно расхаживает у школы в три часа дня, или ноги сами несут его летним днем в раздевалку общественного бассейна – тот Грей был человеком, которого Грею нынешнему хотелось больше не видеть никогда в жизни.

Его мысли снова вернулись к тому моменту, к объятиям на кухне. Это не то, что у мальчиков-девочек, Грей понимал это, но и не что-то другое. Грей почему-то вспомнил Нору Чан, девушку, с которой он встречался в старших классах школы. На самом деле она не была ему подружкой, между ними вообще ничего не было. Просто какое-то время они играли в группе – когда Грею очень ненадолго взбрело в голову играть на трубе. Иногда, после репетиций, Грей провожал ее домой. Они даже не прикасались друг к другу, но было что-то в тех прогулках, что-то, что впервые в жизни дало ему ощущение, что он не один на этом свете. Ему хотелось ее поцеловать, конечно, но у него не хватило смелости ни разу, а потом, со временем, они разошлись. «Любопытно, – подумал Грей, – почему я вспомнил это именно сейчас. Даже ее имя мне в голову лет двадцать не приходило».

После полудня они подъехали к границе с Канзасом. Лайла все еще спала. Грей и сам погрузился в полусонное состояние, едва глядя на дорогу. Пока что ему удавалось избегать мало-мальски крупных городов, но это ненадолго. Скоро им понадобится бензин. Поглядев вперед, он увидел торчащую над полем водонапорную башню.

Городок назывался Кингвуд. С одной-единственной запыленной улицей. Половина витрин заклеены бумагой, по паре кварталов унылых домишек по каждой стороне. Никого, значит, безопасно. Единственное свидетельство того, что здесь хоть что-то происходило, – брошенная перед воротами пожарной части машина «Скорой помощи». Задние двери распахнуты. Однако Грей почувствовал нечто, какое-то покалывание в руках и ногах, будто из темных углов за ними следят. Проехав весь город, он наконец-то нашел заправку, на восточной оконечности городка. Рядом с ним стояла забегаловка с непритязательным названием «У Фрэнки».

Грей заглушил мотор, и Лайла проснулась.

– Где мы?

– В Канзасе.

Она зевнула и, прищурившись, оглядела пустынный город через стекло.

– А зачем мы остановились?

– Бензин нужен. Я быстро.

Грей попытался ткнуть кнопку насоса. Без вариантов. Электричества нет. Придется подсосать через шланг, но для этого нужен шланг и ведро, или канистра. Он зашел внутрь. Мятый металлический стол со стопками бумаг у переднего окна, рядом старое офисное кресло, откинутое назад на шарнирах, обманчивое впечатление, будто в нем только что кто-то сидел. Грей пошел дальше, открыл дверь, ведущую в мастерские, прохладные и полутемные, пахнущие бензином и маслом. На одном из подъемников висел «Кадиллак Севилль», винтажный, 90-х годов, на втором оказался полноприводный «Шевроле» последней модели с задранной подвеской и массивными колесами, покрытыми грязью. На полу стояла канистра на пять галлонов, а на одном из верстаков Грей увидел кусок шланга. Отрезав метра два, он сунул один конец в горловину бака «Шевроле», приложил другой конец к губам, подсосал топлива и сразу же сплюнул. Опустил шланг в канистру, и бензин потек в нее.

Канистра уже почти наполнилась, когда он услышал какой-то шорох над головой. Каждый нерв его тела будто пронизало огнем, и он замер на месте.

А потом запрокинул голову.

Создание свисало с одной из потолочных балок, головой вниз, согнув колени, будто ребенок на шведской стенке. Меньше, чем Зиро, и больше похожее на человека. Грею пришла в голову безумная мысль насчет того, что это и есть Фрэнки. Их взгляды встретились, и у Грея замерло сердце. Откуда-то изнутри твари раздался высокий, переливчатый звук, как птичья трель.

Тебе не надо бояться, Грей.

Какого хрена?

Грей рванулся назад, но запутался в собственных ногах и рухнул на бетон. Схватил канистру с бензином и ринулся прочь из мастерской, в кабинет, а потом на улицу. Бензин из шланга все тек. Снаружи стояла Лайла, опершись спиной на машину.

– Залезай, – еле слышно сказал он.

– Ты не видел, у них внутри нет торгового автомата? Мне бы хотелось шоколадный батончик или что-то такое.

– Проклятье, Лайла, садись в машину.

Грей распахнул заднюю дверь «Вольво», кинул в багажное отделение канистру и захлопнул дверь.

– Нам надо ехать сейчас же.

Женщина вздохнула.

– Ладно, как скажешь. Только не понимаю, зачем надо было так резко говорить.

Они стремительно поехали прочь от города. Проехали больше мили, когда у Грея хоть немного успокоился пульс. Он медленно съехал на обочину, остановил «Вольво», распахнул дверь и, спотыкаясь, вышел наружу. Стоял на обочине, опершись ладонями о колени и тяжело дыша, хватая ртом воздух большими глотками. Боже, эта тварь будто говорила с ним. Будто эти щелчки и трели – иностранный язык, который он понимает. Она даже знала его имя. Откуда ей знать его имя?

Он почувствовал, как его плеча коснулась рука Лайлы.

– Лоуренс, у тебя кровь идет.

Он поглядел на локоть. Лоскут кожи болтается, видимо, содрал, когда упал на бетон. Но почему-то ничего не почувствовал.

– Дай посмотреть.

С выражением полнейшей сосредоточенности на лице Лайла аккуратно потрогала края раны кончиками пальцев.

– Как это произошло?

– Наверное, споткнулся.

– Надо было сказать. Шевелить рукой можешь?

– Думаю, да, ага.

– Стой здесь, – скомандовала Лайла. – И не прикасайся к ране.

Она открыла заднюю дверь «Вольво» и принялась рыться в своем чемодане. Достала металлическую коробку и бутылку воды, а затем резко опустила дверь вниз.

– Давай-ка ты сядешь.

Грей забрался на багажник и сел, свесив ноги. Лайла открыла металлический ящик. Набор медика. Достав тампон «Пьюрелла», потерла его меж ладоней, потом достала латексные перчатки и ловко надела их. Снова взяла его за руку.

– У тебя не было случаев чрезмерного кровотечения?

– По-моему, нет.

– Гепатит, ВИЧ, что-нибудь в этом роде?

Грей покачал головой.

– Когда последний раз прививку от столбняка делал? Не помнишь?

Такое впечатление, подумал Грей, что она в совершенно другого человека превратилась.

– С детства не делал.

Лайла снова осмотрела его руку, потом отпустила.

– Что ж, ссадина скверная. Я собираюсь швы наложить.

– В смысле… это, зашивать?

Влажные от пота пряди волос прилипли к ее лбу.

– Доверься мне, я миллион раз это делала.

Она протерла рану спиртом и вынула из ящика одноразовый шприц. Набрала жидкости из крохотного флакона и стукнула по игле указательным пальцем.

– Немного, чтобы обезболить. Обещаю, ничего не почувствуешь.

Укол иглы, и спустя пару секунд Грей уже не чувствовал никакой боли. Лайла расстелила на багажнике салфетку и выложила на нее пинцет, катушку с темной ниткой и крохотные ножницы.

– Можешь смотреть, если хочешь, но большинство предпочитает отвернуться.

Еле заметное тянущее ощущение, и все.

– Вот, все готово, – сказала Лайла.

Вместо краснеющей раны и лоскута кожи у него на локте теперь был плотный ряд черных стежков. Лайла нанесла мазь и сделала повязку.

– Шовный материал сам рассосется за пару дней, – сказала она, с резким щелчком стянув перчатки. – Может немного чесаться, но чесать нельзя. Просто не трогай.

– Откуда ты знаешь, как все это делать? – спросил Грей. – Ты медсестра или что-то вроде этого?

Казалось, вопрос застал ее врасплох. У нее переменилось лицо – на нем появилась сильнейшая неуверенность. Она открыла рот, будто собираясь что-то сказать, и снова закрыла.

– Лайла? Ты в порядке?

Она уже собирала инструменты. Потом убрала ящик в багажник «Вольво» и закрыла его.

– Нам лучше дальше ехать, как думаешь?

Вот так вот. Женщина, которая мгновенно зашила ему рану, как появилась, так и исчезла, как только закончилась ситуация, потребовавшая этого. Грей хотел расспросить ее обо всем, но понимал, чем это чревато. Уговор ясен – можно говорить лишь некоторые вещи.

– Хочешь, чтобы я за руль села? – спросила Лайла. – На самом деле уже моя очередь.

Этот вопрос не был вопросом по сути, и Грей понял это. Совершенно естественно, ее дело предложить, мое дело – отказаться.

– Нет, я сам вполне смогу.

Они снова сели в «Вольво». Грей нажал на газ, а Лайла подняла с пола журнал.

– Если ты не против, я немного почитаю.

Они проехали сто восемьдесят километров на северо-восток по федеральной трассе 76. Китридж тоже начал задумываться насчет топлива. Когда они выехали, у автобуса был полный бак, а теперь осталась лишь четверть.

Им пришлось объезжать заторы всего два раза, в остальном у них получалось ехать по трассе, до самого Форт-Моргана. Убаюканные мерным покачиванием автобуса Эйприл и ее брат уснули. Насчет Дэнни Китридж оказался прав. Вести автобус для парня было счастьем. Он что-то насвистывал сквозь зубы, мелодию, которую Китридж не смог узнать, и играючи двигал рулевым колесом, нажимая на газ или тормоз. Сдвинул кепку на лоб, с лицом и позой капитана в море, ведущего судно навстречу шторму.

Господи, помилуй, подумал Китридж. Как, черт подери, такой человек оказался водителем школьного автобуса?

– О-оу, – сказал Дэнни.

Китридж мгновенно выпрямился. Впереди на их пути выстроилась до самого горизонта вереница брошенных машин. Не просто брошенных, но разбитых. Некоторые лежали на боку или вверх колесами. Повсюду лежали тела.

Дэнни остановил автобус. Эйприл и Тим проснулись и уже глядели вперед, через лобовое стекло.

– Эйприл, убери его отсюда, – приказал Китридж. – Давайте назад оба, быстро.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Дэнни.

– Жди здесь.

Китридж вышел из автобуса. Вокруг с жужжанием клубились черные облака мух, стоял невыносимый запах разлагающейся плоти. Воздух был совершенно неподвижен, так, будто у него просто не хватало смелости куда-то двигаться. Единственным проявлением жизни были кружащие над головой птицы, стервятники и вороны. Дыша ртом, Китридж пошел вдоль машин. Это сделали Зараженные, несомненно, и здесь их были сотни, а может, и тысячи. Что же это значит? И почему все эти машины так стоят, будто их вынудили здесь остановиться?

Внезапно рядом с ним оказался Дэнни.

– Кажется, я сказал тебе оставаться с другими.

Парень прищурился, глядя против солнца.

– Погоди.

Он выставил руку.

– Я что-то слышу.

Китридж прислушался. Ничего, только стрекот кузнечиков и сверчков в опустевшем поле. Но потом все-таки услышал. Приглушенный грохот, кулаки по металлу.

Дэнни показал пальцем.

– Это оттуда.

С каждым их шагом звук становился все отчетливее. Потом они различили отдельные его тона, грохот и сдавленные человеческие голоса. Выпустите нас! Есть здесь кто-нибудь? Прошу!

– Эгей! – окликнул Китридж. – Вы меня слышите?

– Кто здесь? Помогите, прошу! Быстрее, мы насмерть изжаримся!

Голоса доносились из небольшого полуприцепа с ярко-желтой эмблемой Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям по бортам. Люди лихорадочно барабанили изнутри, а их голоса слились в визгливый неразборчивый хор.

– Держитесь! – заорал Китридж.

Дверь трейлера была перекошена от удара, по диагонали. Китридж огляделся в поисках какого-нибудь рычага и нашел монтировку. Воткнул ее в щель под дверью.

– Дэнни, помоги мне.

Сначала дверь не поддавалась, а потом начала еле заметно сдвигаться. Когда щель стала шире, из нее сразу же высунулись пальцы. Люди внутри пытались приподнять дверь вверх.

– Все вместе, на «раз-два-три». – скомандовал Китридж.

Заскрежетал металл, и дверь поднялась.

Они из Форт-Коллинза. Семейная пара, обоим где-то около тридцати, Джо и Линда Робинсон, с маленьким ребенком, которого они называли Младший, оба в офисной одежде. Дюжий чернокожий мужчина в форме охранника, по фамилии Вуд, и его подруга по имени Делорес, медсестра из детской больницы, говорившая с сильным вест-индским акцентом. Пожилая женщина, миссис Беллами. Китридж так и не узнал ее имени. С подкрашенными в голубой цвет пушистыми волосами и огромной белой сумочкой, которую она держала, крепко прижав к себе. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, по имени Джамал, с коротко стриженными волосами и яркими цветными татуировками от запястий до плеч. Последним оказался мужчина лет пятидесяти с жесткими седыми волосами и мощным торсом постаревшего спортсмена. Он представился Пастором Доном. Не пастор на самом деле, объяснил он, по профессии он сертифицированный аудитор, а прозвище осталось с тех пор, как он работал тренером в футбольной ассоциации Папы Уорнера.

– Всегда говорил им молиться, чтобы нам задницу не надрали, – сказал он Китриджу.

Сначала Китридж думал, что все они путешествовали вместе, но потом оказалось, что их свел случай. Все рассказывали одно и то же, на разные лады. Сбежали из города, а на границе с Небраской наткнулись на затор. По цепочке пошел слух, что впереди армейский блок-пост и никого не пропускают. Военные ждали приказа, чтобы пропустить людей. Они торчали тут целый день. Когда стало смеркаться, люди запаниковали. Все только и говорили, что Зараженные идут следом, что их оставили тут на погибель.

Так или иначе, так оно и случилось.

Первые появились сразу после заката, сказал Пастор Дон. Где-то позади. Раздались крики, стрельба и скрежет металла. Мимо них побежали люди. Но бежать было некуда. В считанные секунды Зараженные были уже тут, сотнями, несущиеся через поле и врезающиеся в толпу.

– Я бежал со всех ног, как и все, – сказал Пастор Дон.

Он отошел в сторонку с Китриджем, чтобы поговорить наедине. Остальные сидели на земле, рядом с автобусом. Эйприл носила бутылку с водой, от одного к другому. Пастор Дон достал пачку красных «Мальборо» из кармана рубашки и вытряхнул две сигареты. Китридж бросил курить, когда ему было двадцать с небольшим, но теперь какая разница? Пастор дал ему прикурить, и Китридж осторожно затянулся. Никотин мгновенно дал по мозгам.

– Даже описать это не могу, – сказал Дон, выпустив клуб дыма. – Эти проклятые твари были повсюду. Увидел прицеп и решил, что это лучше, чем ничего. Остальные уже внутри были.

– Почему же военные вас не пропустили?

Дон философски пожал плечами.

– Ты же знаешь, как там у них все устроено. Наверное, кто-то забыл правильно заполнить бланк приказа.

Он поглядел на Китриджа сквозь дым.

– Служил?

– Немного, было дело.

– Я сам резервист, давно это было. По большей части документацию в каптерке заполнял.

Мгновение он молчал.

– У тебя есть кто-нибудь?

В том смысле, есть ли у Китриджа семья. Кто-то, кого он потерял или кого он ищет. И Китридж покачал головой.

– У меня сын в Сиэттле, пластический хирург. Полный комплект. Женился на своей подружке из колледжа, двое детей, мальчик и девочка. Большой дом у моря. Только что кухню отремонтировали.

Он печально покачал головой.

– Последнее, о чем мы с ним говорили. О долбаной кухне.

У Пастора Дона была винтовка калибра 30 и три патрона, у Вуда – пистолет калибра 38 без патронов, а у Джо Робинсона – пистолет калибра 22 с четырьмя патронами. Может, по белкам стрелять и хорошо, но не более.

Дон поглядел на автобус.

– А водитель? У него как все сложилось?

– Немного не в себе он, как-то так. Лучше к нему не прикасаться, а то у него может и припадок случиться. В остальном он в порядке. Ведет автобус так, будто это лайнер «Королева Мэри».

– А двое других?

– Прятались в подвале в доме родителей. Я на них наткнулся, когда они шатались по стоянке у Майл Хай.

Дон последний раз жадно затянулся и раздавил окурок ботинком.

– Майл Хай, – повторил он. – Подозреваю, что там ничего хорошего не увидишь.

С разбитыми машинами ничего нельзя было сделать, и им надо было возвращаться и искать другую дорогу. Они подобрали вокруг все, что могли – бутылки воды, пару работающих фонарей, газовый кемпинговый светильник, набор инструментов, моток веревки, в которой пока не было очевидной надобности, но которая могла пригодиться позже, и сели в автобус.

Когда Китридж встал на нижнюю ступеньку, Пастор Дон коснулся его локтя.

– Может, тебе стоит сказать что-нибудь.

Китридж поглядел на него.

– Кто-то должен быть главным. И это твой автобус.

– Формально это автобус Дэнни.

Дон посмотрел Китриджу прямо в глаза.

– Я не это имел в виду. Эти люди испуганы и вымотаны. Им нужен такой человек, как ты.

– Вы меня толком не знаете.

– Я уже тебя понял куда лучше, чем ты думаешь. Ты подмечаешь малейшие знаки. Я бы сказал, что ты в спецназе служил. Не рейнджером?

Китридж ничего не ответил.

– Ладно, дело твое. Но ты, очевидно, чертовски хорошо знаешь, что делаешь, куда лучше, чем любой из нас, и все это видят. Это твое шоу, друг мой, нравится тебе это или нет.

Китридж понимал, что это чистая правда. Стал в проходе, оглядывая сидящих. Робинсоны сели впереди, Линда посадила Младшего на колени. Прямо позади них сел Джамал, один. Потом Вуд и Делорес. Дон сел через проход от них. Миссис Беллами села сзади, сжимая большую белую сумочку обеими руками, будто игрок, сорвавший банк в казино. Эйприл с братом сели со стороны водителя, позади Дэнни. Когда их взгляды встретились, глаза Эйприл расширились. «Что теперь?» – читалось в них.

Китридж прокашлялся.

– О’кей, слушайте все. Я понимаю, что вы испуганы. Я тоже испуган. Но мы постараемся вытащить вас отсюда. Я пока не знаю, куда именно мы едем, но если будем ехать на восток, то рано или поздно найдем безопасное место.

– А что военные? – спросил Джамал. – Эти уроды нас здесь бросили.

– Мы точно не знаем, что случилось. Но чтобы снизить риск, нам надо избегать основных дорог.

– У меня мама в Кирни живет, – сказала Линда Робинсон. – Мы туда ехали.

– Кирни? – фыркнул Джамал. – В Кирни то же самое, что в Форт-Коллинзе. Я по радио слышал.

В любом стаде найдется паршивая овца, подумал Китридж. Только этого не хватало.

Джо, муж Линды, резко повернулся.

– Закрой свой рот сейчас же, понял?

– Жаль тебе сердце разбивать, но ее мать сейчас скорее всего свисает с потолка и гложет собаку.

Внезапно заговорили все разом. Два дня в фургоне, подумал Китридж. Конечно, они уже друг друга до смерти достали.

– Прошу вас…

– А тебя кто главным ставил? – спросил Джамал, тыча пальцем в Китриджа. – Что, только потому, что ты тут весь при снаряге, и вся хрень?

– Согласен, – сказал Вуд. Китридж в первый раз услышал его голос. – Думаю, нам надо проголосовать.

– Проголосовать насчет чего? – спросил Джамал.

Вуд жестко поглядел на него.

– Для начала не следует ли нам просто выкинуть тебя из этого автобуса.

– Пошел ты на хрен, полицейский в аренду.

Мгновение, и Вуд уже был на ногах. Китридж не успел даже среагировать, а мужчина уже взял Джамала в зажим за шею. Мелькнули руки и ноги, и они покатились по скамейке. Все принялись кричать. В возню встрял Джо Робинсон, пытаясь схватить Джамала за ноги.

Раздался выстрел, и все замерли. Мгновенно обернувшись назад, увидели миссис Беллами, которая держала в руках огромный револьвер стволом в потолок.

– Боже, леди, – бросил Джамал. – Какого хрена.

– Юноша, думаю, выражу общее мнение, если скажу, что мы устали от ерунды, которую ты несешь. Ты так же перепуган, как и все мы. Ты должен извиниться перед людьми.

Полнейший сюрреализм, подумал Китридж. Одна его часть пребывала в ужасе, другой же хотелось хохотать.

– О’кей, о’кей, – прошипел Джамал. – Только уберите эту пушку.

– Я думаю, ты не совсем понял.

– Я прошу прощения, о’кей? Не надо размахивать этой штукой.

Женщина на мгновение задумалась, а затем опустила револьвер.

– Я полагаю, что этого достаточно. Кстати, идея насчет голосования мне понравилась. Вот этот чудесный молодой человек впереди – простите, слух уже не тот, что раньше – как ты сказал, тебя зовут?

– Китридж.

– Мистер Китридж. Мне он кажется вполне надежным. Я за то, чтобы он всем руководил, давайте проголосуем.

Руки подняли все, кроме Джамала.

– Было бы хорошо, если бы решение было единогласным, юноша.

Лицо Джамала запылало от унижения.

– Боже, ты, старая перечница. Что еще ты от меня хочешь?

– За сорок лет работы в муниципальной школе, поверь мне, я пообщалась с такими мальчишками, как ты, куда больше, чем хотелось бы. Ладно, давай. Вот увидишь, насколько легче тебе станет.

Совершенно расстроенный, Джамал поднял руку.

– Так-то лучше.

Она снова посмотрела на Китриджа.

– Мы можем отправляться, мистер Китридж.

Китридж поглядел на Пастора Дона, который едва удержался от смеха.

– О’кей, Дэнни, – сказал он. – Давай разворачивать эту штуку и искать дорогу отсюда.

11

Они его потеряли. Иисусе Христе, как они могли потерять его?

Последнее, что им было известно, – что Грей ехал в Денвер. Там он пропал, конечно же, сеть в Денвере была в полном беспорядке. Спустя день им удалось поймать его сигнал с веризоновской вышки в Авроре. Гилдер снова попросил, чтобы в район отправили беспилотник, но лишнего не нашлось. Если Грей будет избегать федеральных трасс, а так, судя по всему, и случилось, и будет и дальше ехать через малонаселенные районы в восточной части штата, то он проедет многие мили, не оставив ни следа.

И никаких следов девочки. Несмотря на все их старания и надежды, континент будто поглотил ее.

Гилдеру было нечего делать, только ждать, пока Нельсон принесет новости, так что у него оказалась куча времени, чтобы покопаться в досье Грея, в том числе в папке психиатров из техасского Управления Исполнения Наказаний. Интересно, о чем Ричардс думал, нанимая таких людей. Отбросы человечества. Хотя, подумал Гилдер, наверное, в этом и был смысл. Как и двенадцать подопытных, Бэбкок, Соуза, Моррисон и все остальные гаденыши, уборщики были такими людьми, которых никто не хватится, если они исчезнут.

Имя: Лоуренс Олден Грей, 1970 г. рождения, Мак-Аллен, штат Техас. Мать – домохозяйка, отец – механик, оба покойные. Отец трижды был во Вьетнаме в качестве военного медика, почетная отставка, «Бронзовая Звезда» и «Пурпурное Сердце» за ранение, но парень сломался. Застрелился, сидя в кабине своего грузовика, а Грей, которому тогда едва шесть минуло, его нашел. Отчимы, один за другим, гражданский брак, один пьяница за другим, судя по внешности, издевательства, и так далее. К тому времени, когда Грею было восемнадцать, он уже жил отдельно, работал чернорабочим на добыче нефти рядом с Одессой, а потом на скважинах в Заливе. Ни разу не был женат. Ничего удивительного, учитывая его психиатрический анамнез, куча проблем, от синдрома навязчивых состояний и депрессии вплоть до травматического расщепления сознания. С точки зрения тюремного мозгоправа, изначально парень был гетеросексуалом, но, учитывая такую кучу заскоков, это не имело значения. Приключения с мальчиками были для Грея способом проиграть заново сцены издевательств, которые он вытерпел в детстве и которые его сознание вытеснило. Его дважды арестовывали, в первый раз за эксгибиционизм, когда ему удалось уйти от уголовного наказания, а второй раз – за сексуальное преступление при отягчающих обстоятельствах. Обычно он просто трогал детей – ничего хорошего, но и не уголовное преступление. Однако, учитывая первую судимость, во второй раз судья вкатал ему по максимуму, от восемнадцати до двадцати четырех лет. Полный срок по таким статьям в последнее время не высиживал никто, и его выпустили под наблюдение после девяноста семи месяцев.

Дальше особо и рассказывать нечего. Он вернулся в Даллас, понемногу работал, то там, то сям, каждые две недели отмечался у инспектора, писал в банку и клялся всеми святыми, что на сотню ярдов не подойдет к детским площадкам и школам. Стандартные антиандрогены по судебному предписанию, осмотр у психиатра каждые полгода. С любой точки зрения Лоуренс Грей стал образцовым гражданином, по крайней мере среди прочих химически кастрированных растлителей малолетних.

Это ничего не говорило Гилдеру о том, как же все-таки Грею удалось выжить. Он каким-то образом сбежал из Шале. Каким-то образом не дал себя убить с того самого момента. Совершенно непонятно.

Новый план Нельсона состоял в том, чтобы переключить трафик данных и звонков в Канзасе и Небраске, на два часа отключить оба штата полностью и попытаться выделить сигнал, идущий от вшитого Грею чипа. В нормальной ситуации для этого потребовался бы ордер из федерального суда, куча бумаг высотой в десяток миль и месяц времени, но Нельсон использовал свои связи в Министерстве Внутренней Безопасности, где согласились издать особый приказ согласно статье 67 Акта об Усилении Внутренней Безопасности, который в разведывательном сообществе чаще называли «Валяй Все Чо в Голову Взбрело». В чипе в шее Грея стоял маломощный передатчик, работающий на частоте 1432 МГц. Как только вырубится все остальное, а Грей вдруг окажется ближе трех километров от вышки, они смогут вычислить его местоположение методом триангуляции и навести туда спутник, чтобы получить снимки.

Отключение запланировали на восемь утра. Гилдер пришел в шесть и увидел, что Нельсон уже сидит за терминалом и что-то набивает. Из наушников-затычек в его ушах доносился тихий писк музыки.

– Не мешай Моцарту работать, – сказал он, отмахиваясь от Гилдера.

Гилдер держался на кофе и адреналине. Спустился вниз, в комнату отдыха, чтобы поесть еще хоть что-то. В буфете никого не было, остались только торговые автоматы. Он уже заплатил было три доллара за «Сникерс» и тут понял, что глотать для него сейчас будет непосильной задачей. Кинул «Сникерс» в мусорку и взял «Риз», но даже этот батончик, с его липким арахисовым маслом, с трудом лез в глотку. Включил телевизор на CNN. ООН эвакуируют из штаб-квартиры в Нью-Йорке в Гаагу. Объявлено военное положение, войска отзывают из-за океана. Вот это фиаско. По сравнению с ним ящик Пандоры – корзинка для пикника.

В дверях появился Нельсон.

– Позвольте откланяться, – с ухмылкой заявил он. – Хьюстон, у нас растлитель.

Нельсон уже навел спутник в нужную зону. Когда они дошли до терминала, на экране уже начало прорисовываться изображение.

– Где это, черт побери?

Нельсон уже барабанил по клавиатуре, настраивая резкость.

– Запад Канзаса.

На экране появились полосы кукурузных полей, а в центре виднелось вытянутое невысокое здание с несколькими стоянками перед фасадом. На стоянке одна-единственная машина, на взгляд Гилдера – небольшой джип. Из здания вышла человеческая фигура с чемоданом.

– Это тот самый? – спросил Нельсон.

– Я не уверен. Приблизь.

Изображение потемнело, потом снова прояснилось, дав картинку, как с высоты метров в тридцать. Теперь Гилдер убедился в том, что перед ним Лоуренс Грей. В другой одежде, но это он. Грей вернулся в здание, а спустя минуту вышел со вторым чемоданом в руке, который положил в багажник машины. Мгновение стоял, будто в раздумьях. Потом из здания вышел другой человек. Женщина. Немножко полноватая, темноволосая, в легинсах и светлой блузке.

Какого черта?

У них осталось меньше тридцати секунд. Картинка начинала терять резкость. Грей открыл дверь с пассажирской стороны, и женщина аккуратно села в машину. Грей еще раз оглядел стоянку. Будто чувствовал, что за ним следят, подумал Гилдер. А затем сел в авто, и они уехали, за мгновение до того, как изображение исчезло, сменившись полосами помех.

Нельсон оторвал взгляд от экрана.

– Похоже, наш объект нашел себе подругу. Учитывая, что я читал его психологический профиль, я несколько удивлен.

– Выведи последний кадр, где видна женщина. Посмотри, нельзя ли его увеличить.

Нельсон попытался, но результаты оказались весьма скромными.

– Можно выяснить, что это за здание?

Нельсон перекатился в кресле к соседнему терминалу.

– Канзас, Лидо, Мэйн-стрит, 3812. Называется «Энджи Рисорт».

Кто она? Зачем Лоуренсу Грею женщина? Она из «Шале»?

– Куда он поехал?

– Похоже, что четко на восток. В самую гущу. Если хочешь поймать его, нам надо поторапливаться.

– Погляди наш ближайший объект. За пределами линии карантина.

Снова стук по клавиатуре.

– Ближайший – старая биохимическая лаборатория в Форт-Пауэлл. Военные закрыли ее три года назад, перевезли все в Уайт-Сэндз, но задействовать ее будет несложно.

– Что там еще рядом есть?

– Ничего, только в Мидвест-Стейт, на три мили восточнее. Обычный колледж. Еще арсенал национальной гвардии, какой-то мясокомбинат, да еще фабрика. Еще небольшая гидроэлектростанция, но ее закрыли, когда построили другую, побольше и ниже по течению. Так что наиболее подходящее место – в колледже.

Гилдер призадумался. Про Грея только они знают, по крайней мере пока. Возможно, пора оповестить ЦКЗ и МНИИИЗ.

Но замешкался. Отчасти из-за скверного привкуса во рту после брифинга с КНШ. И что скажут в Центральном Командовании, когда узнают, что чудовищные творения Лира были под надзором у выпущенных под наблюдение насильников? И представить себе трудно.

Но настоящая причина была не в этом.

Исцеление от всех болезней. Разве не так Лир сказал? Разве не с этого начинался весь этот злополучный план? Если Грей инфицирован, но почему-то не перекинулся, возможно ли, что вирус в его крови каким-то образом изменился, дав тот самый результат, на который надеялся Лир? И в этом случае он настолько же ценен, как и девочка? И еще, разве факт состоит не в том, что смерть, являющаяся проблемой для каждого, особенно сейчас, в случае Гилдера была личным и неотложным вопросом – даже более, поскольку ожидающая его участь не оставила ему ни единого шанса? Неужели он не заслужил право сделать все, что в его силах, чтобы выжить? Разве другой поступил бы на его месте иначе?

Мы все умираем, малыш. Коротко и ясно. Но некоторые в большей степени, чем остальные.

Может, Грей – ответ на его вопрос, может, нет. Может, он просто везучий паршивец, который ухитрился выкарабкаться из горящего дома и улизнуть от «светлячков», а потом добраться аж до Канзаса. Однако чем больше Гилдер думал об этом, тем больше сомневался. Слишком уж призрачны шансы. А если он отдаст его военным, вряд ли он еще хоть что-то услышит и о Грее, и об этой загадочной женщине.

Этого не должно случиться. Хорос Гилдер, заместитель директора Отдела Специальных Вооружений, прибережет Лоуренса Грея для себя.

– Ну? И что ты хочешь, чтобы я сделал?

Нельсон уставился на него. Гилдер прикидывал порядок действий. Кто еще ему нужен? Нельсона он не назвал бы своим сообщником, но пока этот человек руководствуется своим личным любопытством, он справится с делом лучше всего. Единственный биохимик в его распоряжении. Рано или поздно он поймет, что затеял Гилдер, и тогда придется принимать решение, но это придется решать в надлежащее время. Что же до захвата, то для таких задач всегда найдется тот, кто действует за пределами инструкций. Один звонок по телефону, и все заработает.

– Пакуй шмотки, – сказал Гилдер. – Отправляемся в Айову.

12

Восход солнца на второй день. Они уже где-то посреди Небраски. Дэнни, ссутулившийся над рулевым колесом, с покрасневшими от бессонницы глазами, вел автобус всю ночь. Заснули все, кроме Китриджа, даже этот несносный Джамал.

Хорошо, что у него снова люди в автобусе. Хорошо чувствовать себя полезным, полезным паровозиком.

Они нашли еще солярки, в небольшом аэропорте в Мак-Куке. Те немногие города, которые они миновали, оказались пустыми и покинутыми, будто в фильме про Дикий Запад. О’кей, может, они и заблудились, вроде того. Но Китридж и другой мужчина, Пастор Дон, сказали, что это не имеет значения, пока они едут на восток. Это все, что надо сделать, сказал Китридж. Дальше ехать на восток.

Он задумался о том, что увидел на шоссе. Это что-то. За последнюю пару дней он видел много тел, но не настолько. Китридж ему нравился, он чем-то напоминал ему мистера Первиса. Не то чтобы он выглядел как мистер Первис, вовсе нет. То, как он разговаривал с Дэнни. Как со взрослым.

Пока он вел автобус, то не раз думал о маме, мистере Первисе, Томасе, Перси, Джеймсе, о том, каким полезным он оказался. Как гордились бы им сейчас мама и мистер Первис.

Солнце вставало из-за горизонта, и Дэнни пришлось прищуриться. Остальные еще долго не проснутся. Китридж наклонился к нему, стоя сбоку.

– Как у нас дела с горючкой?

Дэнни посмотрел на шкалу. Всего четверть бака.

– Давай остановимся и дольем из канистр, – сказал Китридж. – А народ пусть ноги разомнет немного.

Они свернули с дороги в лесопарк. Китридж и Пастор Дон проверили кабинки туалетов и дали «добро» остальным.

– Внимание всем, тридцать минут, – объявил Китридж.

Теперь у них уже было побольше припасов – коробки с крекерами, арахисовое масло, яблоки, энергетические батончики, газировка в бутылках, а еще детский фруктовый сок, питание и подгузники для Младшего. Китридж нашел даже коробку «Лаки Чармз» для Дэнни, вот только все молоко в выключенном холодильнике в магазине, конечно же, уже прокисло. Придется ему всухомятку их есть. Дэнни, Китридж и Пастор Дон выгрузили с задней площадки автобуса канистры с соляркой и принялись доливать в бак. По словам Дэнни, объем бака пятьдесят галлонов в точности, а полного бака стандартно хватает примерно на 300 миль пути.

– Ты, парень, очень любишь точность, – сказал Китридж.

Когда они закончили переливать топливо, Дэнни взял пачку «Лаки Чармз», банку теплого «Доктора Пеппера» и сел под деревом. Остальные расселись вокруг стола для пикников, в том числе Джамал. Он особо ничего не говорил, но у Дэнни было ощущение, что остальные решили не ворошить былое. Линда Робинсон меняла подгузник Младшему, тихо воркуя, малыш радостно сучил ручками и ножками. Дэнни раньше никогда не приходилось долго быть рядом с младенцами. Он усвоил, что они всегда много кричат и плачут, но Младший пока что вел себя тихо, как мышка. Бывают младенцы хорошие, бывают плохие, говорила мама, видимо, Младший – из хороших. Дэнни попытался вспомнить, как он сам был маленьким, хотя бы попробовать, получится ли у него это, но его сознание отказывалось уходить столь далеко в прошлое, четко и упорядоченно. Как странно, что есть целая часть твоей жизни, которую ты не можешь вспомнить, за исключением немногих образов. Солнце, сияющее сквозь оконное стекло. Мертвая раздавленная лягушка на подъездной дороге, кусок яблока на тарелке. Интересно, был ли он хорошим младенцем, таким, как Младший?

Дэнни продолжал смотреть на остальных, горстями заталкивая в рот «Лаки Чармз» и запивая «Доктором Пеппером», и тут Тим встал из-за стола и подошел к нему.

– Привет, Тимми. Как дела?

Волосы на голове мальчишки перепачкались и стояли дыбом, от постоянного сна в автобусе.

– Наверное, о’кей.

Он уныло пожал плечами.

– Не против, если я с тобой посижу?

Дэнни слегка подвинулся в сторону.

– Мне жаль, что другие дети иногда над тобой подшучивали, – сказал Тим после долгого молчания.

– Все о’кей, – ответил Дэнни. – Я не обижался.

– Билли Найз реальный придурок.

– Он к тебе тоже цепляется?

– Иногда.

Мальчишка едва заметно кивнул.

– Он ко всем цепляется.

– Просто не обращай внимания, – сказал Дэнни. – Я так всегда делаю.

Прошла еще минута.

– Тебе действительно «Томас» нравится? – спросил Тим.

– Очень.

– Я смотрел. У меня в подвале типа куча игрушек по «Томасу и друзьям». Углепогрузчик, мойка для локомотивов, все такое.

– Хотел бы я все это увидеть, – сказал Дэнни. – Уверен, это здорово.

Снова повисло молчание. Лучи солнца грели Дэнни лицо.

– Рассказать, что я увидел на стадионе?

– Если хочешь.

– Типа тысячу миллионов мертвых людей. Их бульдозерами в кучи сгребли.

Дэнни не знал, что на это ответить. Он понимал, что Тиму надо кому-то рассказать об этом, это не такая штука, которую стоит держать внутри себя.

– Там еще один бульдозер оставался. В его ковше тоже были тела. Просто свисали оттуда. Будто большие куклы.

– Очень жаль, – сказал Дэнни, именно так всегда говорила мама, когда слышала что-то печальное. – Ты говорил Эйприл?

Тим помотал головой.

– Хочешь хранить в тайне?

– А это правильно?

– Конечно, – сказал Дэнни. – Я умею хранить тайны.

Тим снял небольшой комок земли с корня дерева и растер в пальцах, глядя, как пыль сыплется вниз.

– Ты не слишком-то пугаешься, так, Дэнни?

– Иногда пугаюсь.

– Но не теперь, – заявил мальчишка.

Дэнни задумался. Наверное, ему следовало испугаться, но он просто не испугался. То, что он чувствовал, можно было назвать скорее интересом. Что случится дальше? Куда все они попадут? Его удивило, насколько легко он, оказывается, приспособился. Доктор Фрэнсис мог бы им гордиться.

– Нет, наверное, нет.

Все принялись собираться в дорогу. Дэнни очень хотелось что-нибудь сказать мальчику, чтобы ему стало легче, чтобы образ того, что он увидел на стадионе, стерся из его памяти. Они уже шли к автобусу, когда ему в голову пришла мысль.

– Эй, у меня кое-что есть для тебя.

Он сунул руку в сумку и достал свою счастливую монетку.

– Держи ее при себе, и, обещаю тебе, с тобой ничего плохого не случится.

Тим поглядел на монетку.

– А отчего она счастливая?

– Я не знаю. Просто она у меня всегда была.

– Ты уверен, что хочешь ее мне отдать?

– Уверен, что уверен. Давай, теперь она твоя.

Малость, но хоть что-то, подумал Дэнни. Хоть на секунду, но на лице у стоящего у автобуса мальчишки появилась улыбка.

– Спасибо, – сказал Тим.

Омаха горела.

Сначала они увидели колеблющееся свечение над горизонтом. Уже смеркалось. Они приближались к городу с юго-запада, по Шоссе 80. На дороге не было ни одной машины, а окна во всех домах были темны. Еще более сильное ощущение заброшенности, сильнее, чем они чувствовали до сих пор. В городе, где живут – вернее, жили – почти полмиллиона человек. Через систему вентиляции стал просачиваться сильный запах дыма. Китридж сказал Дэнни остановить автобус.

– Нам придется как-то перебираться через реку, – сказал Пастор Дон. – Ехать на юг или на север и искать переправу.

Китридж оторвал взгляд от карты.

– Дэнни, как у нас дела с горючим?

У них оставалась всего одна восьмая бака. И канистры пустые. Еще миль пятьдесят в лучшем случае. Ведь они надеялись найти топливо в Омахе.

– Одно точно, – продолжил Китридж. – Здесь нам оставаться нельзя.

Они свернули на север. Следующая переправа должна была быть у города Адэр. Но моста не было, он оказался взорван, с такой силой, что от него ничего не осталось. Перед ними лишь неумолимо текла широкая темная река. Следующая переправа у Декатура, еще тридцать миль на север.

– Мы милю назад школу проезжали, – сказал Пастор Дон. – Это лучше, чем ничего. А горючее можем поискать утром.

В автобусе воцарилась тишина, все ждали, что ответит Китридж.

– О’кей, так и сделаем.

Они вернулись назад, в самый центр небольшого городка. Свет не горел нигде, улицы были пусты. Они подъехали к школе, современного вида зданию в стороне от дороги, у края полей. На огромном плакате у въезда на стоянку было написано жирным шрифтом: «Вперед, Львы! Хорошего всем лета!»

– Все ждите здесь, – сказал Китридж.

Он вошел внутрь. Прошла пара минут, и он вышел. Переглянулся с Пастором Доном, и они кивнули.

– Мы останемся здесь на ночь, – провозгласил Китридж. – Держимся вместе, никто никуда не уходит. Электричества нет, но есть вода и еда в столовой. Если нужно отойти по нужде, идите парами.

В вестибюле их встретили типичные для начальной школы запахи пота, грязных носков, красок и линолеума. У двери, ведущей, по всей видимости, в кабинет, виднелась витрина с призами, на крашеных стенах из шлакоблока висел коллаж с изображениями людей и животных, вырезанных из газет и журналов. Под каждой картинкой была табличка с возрастом и номером класса ученика, его сделавшего. Венди Мюллер, второй класс. Гевин Джексон, пятый класс. Флоренс Рэтклифф, четвертый подготовительный.

– Эйприл, идите вместе с Вудом и Доном, найдите маты, чтобы лечь спать. В подготовительных классах точно должны быть.

В кладовой за стеной столовой они нашли консервированные бобы и фруктовые коктейли, а еще хлеб и джем, так что можно было сделать бутерброды. Газа, чтобы что-то готовить, не было, так что пришлось есть бобы холодными, расставив банки по подносам. Снаружи уже стемнело. Китридж раздал фонари. Говорили шепотом, все согласились, что Зараженные могут их услышать.

К девяти часам почти все улеглись. Китридж поручил Дону дежурить на первом этаже, а сам пошел вверх по лестнице с кемпинговым светильником в руке. Большинство дверей были закрыты, но не все. Он выбрал кабинет химии, просторный, с множеством столов и стеклянных шкафов, на которых стояли флаконы и колбы. Слегка пахло бутаном. На белой доске виднелась надпись: «Повторение пройденного, главы 8–12. Лабораторные по средам».

Китридж стянул с себя футболку, ополоснулся до пояса, стоя у мойки в углу, а затем сел на стул и снял ботинки. Протез, прикрепленный к левой ноге сразу ниже колена, был сделан из титанового сплава и покрыт силиконом. Внутри был гидроцилиндр с микропроцессорным управлением, работающим от крохотного водородного элемента, который пятьдесят раз в секунду опрашивал датчик угловой скорости в коленном суставе, чтобы имитировать естественную походку. Последнее слово в протезировании. Китридж не сомневался, что армии он обошелся в кругленькую сумму. Закатав штанину, он снял фиксирующий носок, а потом вымыл культю с жидким мылом, которое было в диспенсере в мойке. Хотя кожа в месте контакта с протезом и сильно загрубела, она все равно болезненно реагировала на прикосновение, после двух суток без должного ухода. Тщательно протерев культю, он дал коже еще пару минут побыть на свежем воздухе, а потом снова прикрепил протез на место и опустил штанину.

И дернулся, услышав какой-то звук за спиной. Обернулся и увидел Эйприл, стоящую в дверях.

– Прости, я не хотела…

Он поспешно натянул футболку и встал. И что она успела увидеть? В кабинете царил полумрак, да и один из столов его частично загораживал.

– Ничего страшного. Просто немного себя в порядок привел.

– Я спать не могу.

– Это нормально, – ответил он. – Заходи, если хочешь.

Она неуверенно вошла в кабинет. Китридж пошел к окну, с АК в руке. Мгновенно оглядел пространство снаружи.

– Как там снаружи? – спросила Эйприл, уже стоя рядом с ним.

– Пока что тихо. Как у Тима дела?

– Вырубился, будто выключили. Он крепче, чем кажется. И крепче меня, кстати.

Это признание удивило Китриджа.

– Сомневаюсь.

Эйприл нахмурилась.

– А зря. Если по правде, я так перепугана, что уже вообще ничего не чувствую.

Вдоль окон по всей длине кабинета шел широкий подоконник, и Эйприл забралась на него, прижимаясь спиной к оконной раме и подтянув колени к груди. Китридж сделал то же самое. Они сидели лицом к лицу. Между ними воцарилось молчание, выжидательное, но не неловкое. Она еще юная, но Китридж чувствовал в ней внутренний стержень. Такая штука, которая в тебе либо есть, либо нет.

– У тебя есть приятель?

– Это допрос?

Китридж рассмеялся и покраснел.

– Просто для поддержания разговора, наверное. Ты себя так со всеми ведешь?

– Только с теми, кто мне нравится.

Шли секунды.

– А почему тебя назвали Эйприл? Из-за дня рождения?

Это все, что пришло ему в голову.

Эйприл мотнула головой.

– Нет, это из «Бесплодной земли».

Китридж не сказал ничего, и она удивленно приподняла брови.

– Поэма. Т. С. Эллиот.

Китридж знал имя, но ничего более.

– Слышал, но ничего не могу сказать. И как так случилось?

Она медленно отвела взгляд в сторону. Когда она заговорила, в ее голосе было какое-то сильное чувство, такое, что Китридж и названия ему не мог подобрать.

Апрель – жесточайший месяц, гонит

Фиалки из мертвой земли, тянет

Память к желанью, женит

Дряблые корни с весенним дождем.

Зима нас греет, хоронит

Землю под снегом забвенья – не вянет

Жизнь в сморщенном клубне.

Лето ворвалось внезапно – буянит

Над Штарнбергер-Зее

Ливнем; мы постояли на колоннаде,

Прогулялись по солнцу до кафе,

Выпили кофе, поболтали часок.

Bin gar keine Russian, stamm’ aus Litauen, echt deutsch[5].

Мы были детьми, когда гостили у кузена,

Эрцгерцога – он взял меня кататься на санках.

Я так боялась! Он сказал: Мари,

Мари, держись! И мы покатились… У-ух!

Ах горы! Такая свобода внутри!

По ночам я читаю, зимой отправляюсь на юг.

– Вау, – сказал Китридж. – Вот это да.

Эйприл пожала плечами.

– Вот оттуда оно. Автор был депрессивным типом в общем-то.

Она дергала за нитку на драной коленке джинсов.

– Это моей матери в голову идея пришла. До того как встретиться с моим отчимом, она была профессором языка и литературы. А потом мы стали богатыми, и все такое типа того.

– Твои родители развелись?

– Мой отец умер, когда мне было шесть.

– Извини, мне не стоило…

– Ладно. Он тоже был не из тех, кого чудесными людьми называют. Последствия тех времен, когда моя мама плохими мальчиками увлекалась. Хорошо набрался и врезался на машине в опору моста. И все тут, сказал Пух.

Она произнесла эти слова безо всяких эмоций, таким голосом, каким могла бы сказать про погоду. Снаружи землю окутывала чернотой летняя ночь. Очевидно, Китридж неправильно оценил ее, но он знал, что так очень часто бывает. Сказка ложь, да в ней намек, и ты всякий раз удивляешься, сколько всего может вынести человек.

– Я тебя видела, ну, ты понимаешь, – сказала Эйприл. – Твоя нога. Шрамы на спине. Ты ведь на войне был, так?

– Почему ты так подумала?

Она недоуменно поглядела на него.

– Я не знаю, но все одно к одному, так? Ты ведь единственный, кто знает, что делать, так? Ты суперпрофессионален со всем этим оружием и прочей хренью, так?

– Я же тебе говорил, я продавец. Туристического снаряжения.

– Ни на секунду не поверю.

Ее прямота была настолько обезоруживающей, что он на мгновение умолк.

– Ты точно хочешь это услышать? В этом нет ничего хорошего.

– Если ты согласишься мне рассказать.

Он посмотрел в окно.

– Ладно, ты права, я служил. Сразу после школы пошел. Не в армии, в морской пехоте. Вскоре после 11 сентября, когда полстраны было готово пойти служить. Дослужился до штаб-сержанта, в военной полиции. Ты знаешь, что это такое?

– Ты копом был?

– Типа того. В основном мы обеспечивали безопасность американских объектов – авиабаз, важной инфраструктуры, в этом роде. Нас гоняли с места на место. Иран, Ирак, Саудовская Аравия. Последнее задание было на авиабазе в Баграме в Афганистане. Обычная работа по распорядку, проверять путевые листы по оборудованию и иностранных рабочих на входе и выходе. Но иногда что-то происходило. Переворот еще не случился, территория контролировалась нами, но по всей стране уже действовал «Талибан», а еще «Аль-Каида» и десятка два местных полевых командиров.

Он помолчал, снова глядя в окно.

– Так что однажды мы увидели машину – обычный ржавый хлам, – когда она ехала по дороге. Блок-посты были хорошо обозначены, все знали, что надо останавливаться, но тот парень не остановился. Он мчался прямо на нас. Мы увидели в машине двоих, мужчину и женщину. Все начали стрелять. Машину понесло в сторону, она пару раз перевернулась и снова стала на колеса. Мы думали, что она уж точно взорвется, но нет. Я был старшим из сержантского состава, так что идти и смотреть должен был я. Женщина погибла, но мужчина еще был жив. Лежал грудью на руле, залитый кровью. А на заднем сиденье оказался ребенок, мальчик. Наверное, не старше четырех лет. Они привязали его к сиденью, вместе с кучей взрывчатки. Я увидел провода, тянущиеся вперед, детонатор был в руке его отца. Тот бормотал себе под нос. «Анта аль-масул», говорил он. «Анта аль-масул». Ребенок плакал и тянул ко мне руки. Маленькие ручки. Я их никогда не забуду. Ему было всего четыре, но, казалось, он знал, что сейчас случится.

– Боже, – сказала Эйприл. На ее лице был ужас. – И что ты сделал?

– Единственное, что пришло в голову. Побежал со всех ног оттуда. Взрыва я не помню. Очнулся в госпитале в Саудовской Аравии. Двое из моего подразделения погибли, еще один получил осколком в позвоночник.

Эйприл уставилась на него.

– Я же говорил тебе, что в этом нет ничего хорошего.

– Он взорвал собственного ребенка?

– Примерно так, ага.

– Но что же за люди способны на такое?

– Тут я пас. Я так и не смог этого понять.

Китридж подумал, не сказал ли он ей лишнего. Если и сказал, то она не подала виду.

– И что случилось потом? – спросила Эйприл.

– Ничего. Все кончилось.

– Не знаю, как ты, но меня бы такое с ума свело.

Китридж пожал плечами.

– Ну, я не свихнулся. По крайней мере мне так не казалось. Полгода провел в госпитале для ветеранов, заново учился ходить, одеваться и есть самостоятельно, а потом мне дали пинка. Война окончена, друг мой, по крайней мере, для тебя. Не настолько плохо, как бывало со многими другими ребятами. Я не ныряю под кровать, когда машина глушителем стрельнет, ничего такого. Что сделано, то сделано, решил я. Примерно через шесть месяцев после увольнения я поехал домой, в Вайоминг. Родители умерли, сестра вышла замуж и уехала с мужем в Британскую Колумбию, от нее вестей не было, но там остались несколько человек, которых я знал, – мальчишки, с которыми я в школу ходил. Уже не мальчишки, конечно. Один из них решил закатить крутую вечеринку в честь моего приезда, возвращения домой, все такое. У них всех уже были семьи, жены, дети, работа, но в конечном счете все они любили хорошенько выпить. Хороший повод зажечь, вот и все, но я решил, что в этом нет ничего плохого. Ладно, сказал я, давай напьемся. Он так и сделал. Там было полсотни человек, не меньше, половина тех, кто учился в моем выпуске. Над крыльцом повесили большую растяжку с моим именем, даже группу играть позвали. Вот тогда меня и прошибло. Стою во дворе, слушаю музыку. Ладно тебе, говорит мне приятель, есть женщины, которые хотят с тобой познакомиться. Не стой тут, как дурак последний. Он завел меня в дом, там их было трое, вполне хорошенькие. Одну я даже знал немного, с прежних дней. Они о чем-то болтали, обсуждали телешоу, сплетничали, как обычно. Нормальные, повседневные дела. Я попивал пиво, слушая их, и вдруг понял, что я понятия не имею, о чем они говорят. Не в смысле, слова. А их значение. Так, будто эти слова не были связаны друг с другом, будто существовали два мира, – мир снаружи и мир внутри, не имеющие друг к другу никакого отношения. Уверен, мозгоправ нашел бы нужный термин. А потом я очнулся на полу, а вокруг меня все стоят. Мне пришлось на четыре месяца в лес уйти, чтобы быть снова в состоянии находиться среди людей.

Китридж снова замолк, сам себе удивляясь.

– Если честно, это я уже никому не рассказывал. Ты первая будешь.

– Похоже на обычный день в старших классах школы.

– В яблочко, – сказал Китридж и рассмеялся.

Их взгляды снова встретились. Как странно, подумал он. Минуту назад ты был один, наедине со своими мыслями, и тут вдруг появляется кто-то, кто, похоже, понимает тебя до глубины души, тот, кто может читать тебя, будто книгу. Сложно сказать, как долго они смотрели друг на друга. Это длилось и длилось, в этом не было ни усилия воли, ни отваги, ни даже желания. Сколько же ей? Семнадцать? Она не выглядит на семнадцать. У нее будто вовсе нет возраста. Стара душой. Китридж где-то слышал эти слова, но никогда не понимал их значения. Вот что особенного в этой Эйприл. Она стара душой.

В знак доверияа между ними Китридж достал из нагрудной кобуры один из «глоков» и протянул ей.

– Знаешь, как им пользоваться?

Эйприл неуверенно посмотрела на него.

– Позволь угадать. Совсем не так, как в кино.

Китридж отщелкнул обойму и передернул затвор, чтобы выбросить патрон из патронника. Потом вложил пистолет ей в руку и обхватил ее пальцы своими.

– Не жми на крючок суставом, пуля уйдет ниже. Подушечкой пальца, вот так.

Отпустил ее руку и постучал себя пальцем в середину грудины.

– Один выстрел, сюда. Этого достаточно, но промахнуться нельзя. Не спеши, прицелься и стреляй.

Он кивнул в сторону пистолета.

– Можешь оставить себе. И патрон должен быть в патроннике, как я показал.

Она криво улыбнулась.

– Ого, спасибо. А у меня для тебя ничего нет.

– Может, в другой раз.

Шли секунды. Эйприл крутила оружие в руке так и сяк, разглядывая его, будто какой-то непостижимый для нее артефакт.

– Что там отец сказал, «Анта-что-то там»?

– Анта аль-масул.

– Ты узнал, что это означает?

Китридж кивнул.

– «Ты это сделал».

Снова молчание. Эйприл смотрела на пистолет.

– Ты поступил правильно, ты знаешь это, – сказала она. – Ты тоже мог погибнуть.

– Всегда есть выбор, – ответил Китридж.

– Что же ты мог сделать?

Вопрос риторический, она не ждала ответа. Что же еще ты мог сделать? Но Китридж знал ответ. Знал его с тех самых пор.

– Я мог взять его за руку.

Он был на страже у окна всю ночь. Для него не было проблемой не спать, он умел отдыхать быстро, вздремнув совсем недолго. Эйприл лежала на полу, свернувшись калачиком. Китридж снял куртку и укрыл ее. Света не было нигде. Из окна мир казался умиротворенным, в небе сияли россыпи звезд. Когда горизонт начал светлеть, он позволил себе закрыть глаза.

И мгновенно проснулся от шума моторов. По дороге ехала армейская колонна, два десятка машин. Китридж мгновенно достал второй пистолет и отдал Эйприл, которая тоже проснулась, сидела и терла глаза руками.

– Держи.

Сам Китридж быстро спустился вниз по лестнице. Когда он выскочил наружу, колонне оставалось всего на несколько десятков метров до съезда. Китридж побежал вперед, размахивая руками.

– Стой!

Головной «Хамви» резко остановился в паре метров от него. Сидящий на крыше повел в его сторону стволом пулемета пятидесятого калибра. Нижняя половина его лица была закрыта белой медицинской повязкой.

– Стоять на месте.

Китридж поднял руки.

– Я безоружен.

Солдат передернул затвор.

– Я сказал, не подходи.

В напряжении прошли пять секунд, казалось, он готов стрелять. Затем открылась дверь машины с пассажирской стороны. Вышла крепко сложенная женщина и пошла навстречу Китриджу. Ее лицо было обветренным и морщинистым и было покрыто пылью. Офицер, но не из тех, что по кабинетам сидят.

– Майор Порчеки, девятый батальон обеспечения, национальная гвардия Айовы. А ты кто, черт побери?

У него был единственный козырь.

– Штаб-сержант Бернард Китридж. Первый батальон военной полиции Корпуса Морской Пехоты, рота «Чарли».

Ее глаза прищурились.

– Ты морпех?

– Уволен по состоянию здоровья, мэм.

Женщина поглядела мимо него, на школу. Китриджу не надо было глядеть по сторонам, чтобы понять, что остальные смотрят на них из окон.

– Сколько у тебя внутри гражданских?

– Одиннадцать. У автобуса горючее почти кончилось.

– Больные, раненые?

– Все устали и перепуганы, не более того.

Она оглядела его с ничего не выражающим лицом.

– Кодуэлл! Вальдез!

Подбежали два капрала, тоже в медицинских масках. Такие маски были у всех, кроме майора Порчеки.

– Подгоните заправщик, посмотрим, сможем ли заправить этот автобус.

– Мы берем с собой гражданских? Можем ли мы делать такое сейчас?

– Я спрашивала вашего мнения, капрал? И санитара позовите.

– Да, мэм. Виноват, мэм.

Они убежали выполнять приказ.

– Благодарю, майор. Идти отсюда пешком далековато было бы.

Порчеки сняла с ремня фляжку и хлебнула воды.

– Вам очень повезло, что вы нам попались. С топливом проблемы. Мы едем обратно в арсенал Национальной Гвардии в Форт-Пауэлл, туда сможете доехать с нами. ФАЧС там устроило центр для беженцев. Оттуда вас, вероятно, эвакуируют в Чикаго или Сент-Луис.

– Если позволите, нельзя узнать, какие новости?

– Позволю, но не знаю, что тебе и сказать. Эти проклятые твари в какой-то момент могут быть повсюду, а в следующий их никто найти не может. Они предпочитают деревья, но пользуются любым укрытием. В Центральном Командовании говорят, что на границе Канзаса и Небраски собирается большая стая.

– Что значит, «стая»?

Она снова отпила из фляжки.

– Так они называют группы Зараженных, стаями.

Подошел санитар. Беглецы начали выходить из здания школы. Китридж объяснил, что происходит, а солдаты уже организовали охранение. Санитар осмотрел всех, меряя температуру и заглядывая в рот. Когда все были готовы, Порчеки встретила Китриджа у двери автобуса.

– Еще одна вещь. Лучше держите при себе, что вы из Денвера. Лучше говорите, что вы из Айовы, если кто-нибудь спросит.

Китридж вспомнил выстроившиеся на дороге машины.

– Передам всем.

Китридж забрался в автобус и сел позади Дэнни, поставив автомат между ног.

– Черт возьми, – сказал Джамал, ухмыляясь от уха до уха. – Армейская колонна. Китридж, беру все свои слова назад.

Он ткнул большим пальцем назад, в сторону миссис Беллами, которая протирала лоб платком, достав его из рукава.

– Черт, даже не жалко, что эта старая кошелка в меня едва не пальнула.

– Слово не обух, юноша. Слово не обух.

Он обернулся и поглядел на нее через проход.

– Очень хотел спросить. Почему все пожилые леди сопливчики в рукаве носят? Вам это не кажется негигиеничным?

– Это я слышу от юноши, у которого в руках столько чернил, что хватит копировальный аппарат заправить.

– Копировальный аппарат. Вы из какого века?

– Когда на тебя смотрю, на ум одно слово приходит. Слово «желтуха».

– Боже, хватит, вы оба, – застонал Вуд. – Вас и правда отдельно закрыть надо.

Колонна тронулась.

13

План заработал. Команда готова, на рассвете за ними прилетит самолет. Гилдер связался со своим человеком в «Блэкберд», все было согласовано. Информацию с сервера и жестких дисков на складе стерли. «Отправляйтесь по домам, – сказал он сотрудникам. – Будьте дома, со своими родными».

Уже было за полночь, когда он подъехал к своему дому по тихой, умытой дождем улице. По радио непрекращающийся поток плохих новостей. Хаос на дорогах, военные перегруппировывают войска, за границей шумят. Из Белого дома заверяют, что все под контролем, что лучшие умы работают над решением проблемы, но это никого не обманет. Считанные часы, и по всей стране будет объявлено военное положение. CNN сообщило, что корабли НАТО полным ходом идут к берегам Америки. Дверь на североамериканский континент будет захлопнута. Мир имеет право презирать нас, подумал Гилдер, но что они будут делать, когда нас не станет?

По дороге он все время внимательно смотрел в зеркало заднего вида. Он не был склонен к паранойе, просто так обстояли дела. Раздастся визг колес, перед его машиной остановится грузовик, выйдут люди в темных костюмах. «Хорос Гилдер? Поедете с нами». Поразительно, подумал он, что этого до сих пор не случилось.

Он заехал в гараж и закрыл ворота. Поднялся в спальню и собрал небольшой чемодан. Одежду на пару дней, предметы гигиены, лекарства. Спустился вниз. Забрал из кабинета ноутбук, положил в микроволновку и включил. Полетели искры, и внутренности компьютера поджарились. От наладонника он уже избавился, выбросив его из окна своей «Камри».

Потушил свет в гостиной и открыл шторы. Сосед напротив грузил чемоданы в открытый багажник внедорожника. Его жена стояла у двери дома, прижимая к груди спящего малыша. Как их зовут? Гилдер то ли забыл, то ли не знал вовсе. Женщину он время от времени видел, когда она катала маленькую девочку в яркой пластиковой детской машине. Сейчас, глядя на них троих, Гилдер вдруг вспомнил Шону – не ту их последнюю встречу, ужасную, а прежние, когда они лежали после близости, ее тихий, шепчущий голос, щекочущий ему грудь. «Тебе нравится, как я делаю? Я хочу быть твоей единственной». Слова, не более чем игра, дешевый театр в завершение рабочего часа. Каким же глупым он был.

Мужчина взял ребенка у женщины и осторожно положил на заднее сиденье. Они сели в машину. Гилдер представил себе, о чем они могли говорить сейчас. «С нами все будет в порядке. Мы просто неделю-другую побудем у твоей матери, пока все не кончится».

Гилдер услышал, как завелся мотор, а затем машина поехала. Он проводил их взглядом, пока габаритные огни машины не исчезли в конце квартала. Удачи вам, подумал он.

Подождал еще пять минут. На улице стояла тишина, все окна темные. Убедившись, что за ним не следят, он понес чемодан в «Камри».

В начале третьего он добрался до Шедоудэйла. Стоянка была пуста, свет горел только у входа. Гилдер вошел внутрь и увидел, что на дежурном посту никого нет. У стола стояло кресло-каталка, второе стояло в коридоре. Тишина, ни звука. Возможно, камеры наблюдения еще работают и снимают, но кто теперь станет записи просматривать?

Его отец лежал на койке, в темноте. В палате пахло просто ужасно, здесь уже многие часы никого не было, а может, и целый день. На подносе у койки отца кто-то оставил с десяток банок герберовского детского питания и графин с водой. Судя по опрокинутой чашке, отец пытался попить, но к еде не прикоснулся. Баночки он не смог бы открыть, даже если бы постарался.

Времени у Гилдера было не слишком много, но и спешка не подходила ситуации. Глаза отца были закрыты, а его голос – укоризненный голос – умолк. Лучше так, подумал Гилдер. Время разговоров прошло. Он попытался вспомнить хоть что-то хорошее об отце. И не вспомнил ничего лучшего, чем тот случай, когда отец повел его в парк, когда Гилдер еще маленький был. Обрывочные воспоминания, образы. Может, этого вообще никогда не было, но это лучшее, что у него есть сейчас. Зимний день, пар изо рта перед лицом, деревья без листьев, поднимающиеся и опускающиеся, отец подталкивает его в спину, качая на качелях, большой ладонью. Больше Гилдер ничего не смог вспомнить. Ему, наверное, лет пять было.

Он вытащил подушку из-под головы отца, и у того задрожали веки, но глаз он не открыл. Вот он, край пропасти, смертельное мгновение, подумал Гилдер. Деяние, которое не повернуть вспять. Он вспомнил слово «отцеубийство». Себя убить ему смелости не хватило, но теперь, когда он положил подушку на лицо отца, он не ощутил колебаний. Ухватив подушку за края, он прижал ее сильнее, так, чтобы воздух не мог достичь носа и рта отца. Миновала минута, Гилдер отсчитывал секунды про себя. Лежащая поверх одеяла рука отца дернулась. Сколько времени на это потребуется? Как ему понять, что все кончено? А если подушка не поможет, что тогда? Он снова поглядел на руку отца, но она больше не шевелилась. И постепенно до него дошло, что неподвижность тела под его руками означает лишь одно. Что его отец больше не дышит.

Он убрал подушку. Лицо отца осталось почти таким же, как будто переход из жизни в смерть был для него едва заметным изменением в состоянии. Осторожно сунув руку под голову отцу, Гилдер положил подушку обратно. Он не пытался скрыть свое преступление – просто хотел, чтобы у отца под головой была подушка, особенно теперь, когда, судя по всему, ему предстоит еще очень долго так лежать. Гилдер думал, что нахлынут эмоции, боль и сожаление, так долго сдерживаемые. За его ужасное детство. За одиночество его матери. За все его существование, без любви и участия, за утешение, полученное лишь у продажной женщины. Но ощутил лишь облегчение. Это было самое серьезное испытание в его жизни, и он его выдержал.

В коридоре было все так же тихо, ничего не изменилось. Неизвестно, что творится за закрытыми дверьми палат, скольким еще семьям придется делать такой же жестокий выбор. Гилдер посмотрел на часы. С того момента как он вошел в здание, прошло десять минут. Всего десять минут, и как все изменилось. Изменился он сам, изменился мир. В нем более не было отца. И на его глазах выступили слезы.

Он быстро пошел по коридору, мимо пустующей комнаты отдыха, мимо сестринского поста, на котором никого не было, и дальше, навстречу начинающемуся утру.

14

К концу второго дня, когда они подъезжали к границе Миссури, Грей заметил впереди препятствие. Они находились в сущей глухомани, в милях от ближайшего населенного пункта. И он остановил машину.

Лайла оторвала взгляд от журнала, который читала. На этот раз – «Счастливые родители». Грей нашел ей целую стопку журналов в мини-маркете в Лидо – «Семейная жизнь», «Младенец и ребенок», «Карапуз». За сегодняшний день ее отношение к нему изменилось. Наверное, в силу всех его попыток поддерживать иллюзию того, что они отправились в совершенно обычную поездку. Она разговаривала с ним все более нетерпеливо, так, будто он – несговорчивый супруг.

– Только посмотри на это, – сказала она, бросив журнал на колени. На обложке была розовощекая девочка в малиновом комбинезоне. Заголовок, «Если назначенная встреча пошла не так».

– Что это?

– По-моему, танк.

– Что он здесь делает?

– Может, потеряли, что-то типа того.

– Я не думаю, что они берут и теряют танки, Лоуренс. Типа, извините, вы не видели, мы тут танк потеряли? Он где-то здесь должен был быть.

Она тяжело вздохнула.

– Кому вообще в голову пришло танк на дороге вот так поставить? Они должны его убрать.

– Ты хочешь сказать, что я должен их попросить, – уточнил Грей.

– Да, Лоуренс. Именно это я хочу сказать.

Ему не хотелось, но отказать было невозможно. Уже смеркалось. Он остановил машину.

– Привет? – крикнул он. – Привет?

Поглядел на Лайлу, которая смотрела на него, высунув голову в открытое окно.

– Мне кажется, там нет никого.

– Может, они просто тебя не слышат.

– Давай развернемся. Можем найти другую дорогу.

– Это дело принципа. Они не могут вот так просто перекрывать дорогу. Проверь люк. Я уверена, внутри кто-то должен быть.

Грей в этом сомневался. Танк, похоже, бросили. Но и спорить не хотелось. Он забрался по наружным ступенькам и залез на башню. Наклонился к люку, но внутри было темно и ничего не видно. Лайла уже стояла у борта танка с фонариком в руке.

– Не уверен, что это хорошая мысль, – сказал Грей.

– Это всего лишь танк, Лоуренс. Честно. Иногда вы, мужчины, ведете себя совершенно одинаково, знаешь?

Она дала ему фонарик. Ничего не поделаешь, придется заглянуть внутрь. Грей включил фонарь и посветил внутрь.

Срань господня.

– Ну? Что там?

Грею показалось, что их там было двое. Разглядывать подробнее совсем не хотелось. Выглядело так, будто внутрь танка бросили гранату, и она разорвала солдат на части. Но это наверняка была не граната.

Ты видишь, Грей?

Он дернулся, как от удара током. Голос. Не такой, как в гараже. Этот голос был внутри его головы. Голос Зиро. Лайла смотрела на него, стоя у борта танка. Грей попытался хоть что-то сказать, но из его рта не вырвалось ни звука.

Ты… голоден, Грей?

Да, он голоден. Не просто голоден – умирает от голода. Это ощущение охватило его целиком, каждую его клетку, каждую молекулу его тела, будто все крохотные атомы его тела зажужжали. Никогда в жизни он не ощущал такого сильного голода.

Это мой дар тебе. Дар крови.

– Лоуренс, в чем дело?

Он сглотнул.

– Я… я сейчас.

Он нырнул в люк. Выронил фонарь, но это не имело значения. Внутреннее пространство танка будто осветилось в его глазах, все поверхности сверкали, покрытые великолепной, прекрасной кровью. Чудовищная жажда захлестнула его, и он прижался лицом к холодному металлу, слизывая кровь.

– Лоуренс! Что ты там делаешь?

Он стоял на карачках, вылизывая пол, зарываясь лицом в липкие останки. Как чудесно! Будто он не ел год, десять лет, столетие и лишь теперь попал на лучший в мировой истории пир! Все радости плоти слились в одно чистейшее удовольствие!

Но очарование разрушил громкий удар. Его пальцы были во рту, его лицо было покрыто кровью. Что он делает, черт подери? И что это за звук, будто гром?

– Лоуренс! Иди быстрее!

Снова грохот, еще сильнее. Он бегом вскарабкался по лестнице. С небом что-то не то, все будто озарил яркий свет. Лайла стояла у борта танка.

Глянула на его лицо и закричала.

Над их головами пронеслись два самолета, низко, с грохотом рассекая воздух. Небо снова залил яркий белый свет, а потом Грея ударила волна горячего воздуха, сбросившая его с башни. Он упал ничком, и у него вышибло дыхание. Над головой пролетели другие самолеты, а небо на востоке сверкало вспышками света.

Лайла пятилась от него, закрывая лицо руками.

– Убирайся прочь от меня!

Времени объяснять не было, да и что бы он сказал? Теперь понятно, что происходит. Они оказались в гуще войны. Грей схватил ее за руку и потащил к машине. Она брыкалась, орала и билась, пытаясь вырваться. Ему кое-как удалось открыть дверь и засунуть ее внутрь, но он тут же понял, что просчитался. Оказавшись внутри, Лайла мгновенно нажала кнопку блокировки дверей.

Он принялся молотить по стеклу.

– Лайла, впусти меня!

– Убирайся, убирайся!

Надо найти что-то тяжелое. Грей огляделся, но ничего не увидел. Еще мгновение, и Лайла догадается, что делать дальше. Сядет за руль и уедет.

Нельзя это допустить.

Став у двери с водительской стороны, Грей замахнулся, сжимая кулак, и ударил в окно. Ждал, что руку пронзит боль, что сломаются все кости, но этого не случилось. Его рука прошла сквозь стекло так, будто его не было, и во все стороны полетели мелкие сверкающие осколки. Прежде чем Лайла успела что-то сделать, он открыл дверь и плюхнулся на сиденье. Включив заднюю, развернул машину и вдавил педаль газа. Но время было упущено. Они оказались в самой гуще событий. Над головами проносились все новые самолеты, и перед ними взметнулась стена огня. Грей резко свернул вправо, и они поехали через кукурузное поле. Колеса буксовали в мягкой земле, стебли и толстые зеленые листья хлестали по стеклам. Они уже выезжали с поля, когда Грей увидел кювет, но слишком поздно. «Вольво» рухнул вниз, потом подлетел вверх, оторвавшись от земли, и с грохотом рухнул на колеса. Лайла вопила-вопила-вопила, и тут Грей увидел дорогу. Резко дернул руль и снова вдавил педаль в пол. Они поехали параллельно кювету. Солнце садилось за горизонт, поля погружались в чернильную темноту, а небо все взрывалось вспышками огня.

И не просто огня. Внезапно машину озарил ярчайший свет.

– Остановите машину.

Сквозь лобовое стекло он увидел огромный темный силуэт, будто летящую на них громадную черную птицу. Грей резко нажал на тормоз, и они дернулись вперед. Вертолет садился на дорогу, и Грей услышал звон разбивающегося стекла. Что-то упало ему на колени. Баллон, размером с жестянку для супа, издающий шипение.

– Лайла, беги!

Он распахнул дверь, но нервно-паралитический газ уже был в его легких, пронизывая голову, сердце и легкие. Он пробежал метра три и не выдержал. Земля будто волной поднялась перед ним и ударила его в лицо. Казалось, время остановилось, все вокруг расплылось и уходило вдаль. В лицо дул мощный ветер. Краем глаза он увидел, что к нему неуклюже идут люди в скафандрах, похожих на космические. Двое других тащили Лайлу к вертолету. Она висела в их руках, обмякшая, лицом вниз, ее ноги волочились по земле.

– Не делайте ей больно! – сказал Грей. – Не навредите ребенку!

Но его слова ничего не решали. Фигуры в скафандрах уже стояли, склонившись над ним, лица были едва видны сквозь стекла, они будто плавали в воздухе, лишенные тел, будто призраки. Звезды перед глазами Грея стали гаснуть.

Призраки, подумал Грей. На этот раз я действительно умер. И он почувствовал их руки, которые схватили его.

15

Они ехали весь день, и колонна остановилась лишь к вечеру. Из головного «Хамви» вышла Порчеки и быстро пошла к автобусу.

– Здесь мы вас оставим. Часовые на воротах скажут вам, что делать.

Они очутились на сборном пункте, что-то вроде этого. Грузовики с припасами, бронетранспортеры, заправщики и даже артиллерия. Китридж прикинул, что здесь не меньше пары батальонов. Рядом раскинулся огромный палаточный лагерь, огороженный колючей проволокой.

– А вы теперь куда? – спросил Китридж. Интересно, где сейчас идут бои.

Порчеки пожала плечами. Куда пошлют, туда и отправимся, было написано на ее лице.

– Удачи вам, сержант. Только не забудь, что я тебе сказала.

Колонна поехала дальше.

– Давай вперед, Дэнни, – сказал Китридж. – Потихоньку.

У ворот лагеря стояли двое солдат с М-16 в руках и медицинскими масками на лицах. На колючей проволоке была закреплена большая табличка. «ЦЕНТР ПРИЕМА БЕЖЕНЦЕВ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМ СИТУАЦИЯМ. ВЫХОД ЗАПРЕЩЕН. ПРОНОС ОРУЖИЯ ЗАПРЕЩЕН».

За пять метров до ворот солдаты приказали им остановиться. Один из них подошел к окну с водительской стороны. Мальчишка, лет двадцать, не больше, с обильной россыпью прыщей по коже.

– Сколько?

– Двенадцать, – ответил Китридж.

– Из какого города?

Номера они уже давно с автобуса сняли.

– Де-Мойн.

Солдат сделал шаг назад и что-то заговорил в рацию, пристегнутую к ремню на его плече. Второй так и стоял у закрытых ворот, с винтовкой стволом вверх.

– О’кей, глушите мотор и оставайтесь по местам.

Спустя несколько секунд солдат вернулся с брезентовым вещмешком и поднял его к окну.

– Все оружие и мобильные сюда, потом передадите вперед.

Запрет на оружие Китридж понимал, но вот мобильные? За прошедшие дни им ни разу не удалось поймать сеть.

– Народу очень много, местная сеть упадет, если все попытаются ими пользоваться. Извини, таковы правила.

Объяснение показалось Китриджу натянутым, но делать нечего. Взяв вещмешок, он прошел по проходу. Когда дошел до миссис Беллами, та резко прижала сумочку к животу.

– Юноша, я без него даже в салон красоты не хожу.

Китридж попытался улыбнуться.

– Вы совершенно правы. Но здесь мы в безопасности. Даю вам слово.

С явной неохотой она вытащила из сумочки огромный револьвер и положила к остальным вещам. Китридж отнес вещмешок вперед и положил на нижнюю ступеньку. Солдат тут же протянул руку и схватил его. Затем им приказали выйти с вещами и отойти от автобуса. Санитар в медицинской маске осмотрел каждого из них, а солдат тем временем обыскал багаж. Китридж увидел за воротами огромный навес, под которым собралось множество людей. Вдоль заграждения ходили солдаты с оружием.

– О’кей, – сказал часовой, когда досмотр был окончен. – Можете заходить. Подойдете к центру регистрации, они вас запишут.

– А что с автобусом? – спросил Китридж.

– Все средства передвижения и топливо реквизируются на нужды армии США. Обратной дороги нет.

Китридж увидел на лице Дэнни беспокойство. Один из солдат забрался внутрь, чтобы отогнать автобус.

– Что с ним? – спросил часовой.

Китридж повернулся к Дэнни.

– Все нормально, они о нем позаботятся.

Увидел в глазах парня напряжение, но потом Дэнни кивнул.

– О’кей, – сказал он.

Под навесом было множество людей, они стояли, выстроившись в очереди к длинному столу. Семьи с детьми, старики, семейные пары, слепой с собакой-поводырем. Вдоль очередей ходила туда-сюда девушка в футболке Красного Креста с темно-рыжими волосами, убранными назад, с наладонником в руке.

– Дети без сопровождающих есть? – спросила она. Как и Порчеки, она ходила без медицинской маски. У нее были покрасневшие от бессонных ночей глаза.

Посмотрела на Эйприл и Тима.

– А эти двое?

– Он мой брат, – ответила Эйприл. – Мне восемнадцать.

Девушка с сомнением поглядела на нее, но ничего не сказала.

– Нам хотелось бы остаться вместе, – сказал Китридж.

Девушка уже что-то набирала у себя в наладоннике.

– Я не уполномочена это делать.

– Как вас зовут? – спросил Китридж. Всегда хорошо хотя бы имя знать.

– Вера.

– Патруль, который нас подобрал, сказал, что нас эвакуируют в Чикаго или Сент-Луис.

Из щели в корпусе наладонника полезла лента. Вера оторвала ее и отдала Китриджу.

– Мы все еще ожидаем автобусы. Уже недолго осталось. Покажете это сотруднику за столом.

Им отвели палатку и выдали пластиковые жетоны на получение еды. Они пошли через лагерь, наполненный шумом и разнообразными запахами – дым, биотуалеты, запах множества человеческих тел. Под ногами было грязно, валялось много мусора, люди готовили еду на кострах, сушили белье на растяжках палаток, стояли у колонок, ожидая своей очереди налить ведро воды, сидели на складных стульях, будто на пикнике, с ошеломленными и усталыми лицами. Контейнеры для мусора были переполнены, над ними кружились тучи мух. Припекало летнее солнце. Китридж не увидел никаких машин, только армейские грузовики. Похоже, что беженцы шли сюда пешком, бросив машины, когда кончился бензин.

В их палатке уже были двое, пожилая пара, Фред и Рита Уилкс. Родом из Калифорнии, были в гостях у родных в Айове, на свадьбу приехали, когда эпидемия началась. Они провели в лагере уже шесть дней.

– Насчет автобусов ничего не слышали? Что люди говорят? – спросил Китридж. Джо Робинсон пошел узнать насчет пайков, Вуд и Делорес отправились за водой. Эйприл позволила брату играть с другими детьми у соседней палатки, сказала, чтобы далеко не уходил. Вместе с ним пошел и Дэнни.

– Завтраками кормят, как всегда, – ответил Фред Уилкс, подтянутый мужчина лет семидесяти, голубоглазый. На жаре он снял рубашку, обнажив заросшую густыми седыми волосами грудь. Насколько он был худощав, настолько его жена была фигуристой – Джек Спрат с женушкой. Они играли в джин-рамми, сидя друг напротив друга на койках и используя в качестве стола пустую картонную коробку.

– Еще немного, и люди терпение потеряют. И что тогда?

Китридж вышел наружу. Они под охраной солдат, в безопасности, пока что. Все будто замерло, все будто ждали, что еще случится. Часовые у колючки, с интервалом в сто метров. Все в медицинских масках. Войти или выйти можно только через ворота. К северу от лагеря он увидел невысокое длинное здание без окон, безо всяких опознавательных знаков, перед входом которого виднелись бетонные барьеры. На глазах у Китриджа с востока подлетели два черных вертолета. Сделали круг и сели на крышу здания. Из первого вертолета вышли четыре человека, в темных очках, бейсболках и кевларовых бронежилетах, с автоматическими винтовками в руках. Не военные, подумал Китридж. ЧВК, «Блэкберд» или «Риверстоун». Вышедшие мгновенно заняли позиции по углам крыши.

Открылись двери второго вертолета. Китридж прикрыл глаза рукой от солнца, чтобы разглядеть все получше. В первый момент ничего не произошло, но затем появился силуэт человека в оранжевом комбинезоне биологической защиты. Потом еще пятеро, такие же. Винты вертолетов продолжали крутиться. После недолгих переговоров люди в комбинезонах вытащили из грузового отсека вертолета два длинных железных ящика, размером с гроб, у которых оказались откидные колеса, как у носилок «Скорой помощи». Затем они покатили ящики к небольшому сооружению в середине крыши, похожему на небольшой домик. Грузовой лифт, догадался Китридж. Прошла пара минут, и все шестеро снова вышли на крышу. Сели во второй вертолет, а затем оба вертолета с грохотом несущих винтов поднялись в воздух и улетели.

Подошла Эйприл.

– Я тоже заметила, – сказала она. – Есть мысли, что это?

– Мелочи, наверное, – ответил Китридж, опуская руку. – Где Тим?

– Уже друзей себе нашел. Играет с ребятами в футбол.

Они проводили взглядами улетающие вертолеты. Что бы там ни было, это вряд ли мелочи, подумал Китридж.

– Думаешь, с нами здесь будет все в порядке? – спросила Эйприл.

– А почему бы и нет?

– Не знаю.

Судя по ее лицу, она знала и думала о том же, о чем и он.

– Этой ночью, в лаборатории… в смысле иногда со мной такое бывает. Я не хотела быть навязчивой.

– Я бы тебе не рассказал, если бы не хотел.

Она смотрела и в сторону, и на него странным образом. В такие моменты она почему-то выглядела старше своих лет. Не выглядела, такой и была, подумал Китридж.

– Тебе правда восемнадцать?

Она удивленно посмотрела на него.

– А что? Не похоже?

Китридж пожал плечами, чтобы скрыть смущение. Вопрос сам собой вырвался.

– Нет. В смысле, да, похоже. Я просто… не знаю.

Эйприл это явно обрадовало.

– Девушкам полагается скрывать возраст. Но чтобы тебя успокоить, да, мне восемнадцать. Восемнадцать лет, два месяца и семнадцать дней. Сам понимаешь, до нынешнего момента считать в голову не приходило.

Они смотрели друг на друга, и им явно хотелось этого, обоим. Что же такого в этой девушке, в этой Эйприл, подумал Китридж.

– Я перед тобой в долгу за пистолет, пусть они его и забрали. На самом деле, мне кажется, это лучший подарок из всех, какие мне когда-либо дарили.

– Мне стихи понравились. Так что мы в расчете. Еще раз, как автора звали?

– Т. С. Эллиот.

– Он еще что-нибудь написал?

– Не слишком много того, что стоило бы прочесть. Можно сказать, автор одного хита.

У них ни оружия, ни единой возможности послать какую-то весточку за пределы лагеря. Уже не в первый раз Китридж пожалел, что они просто не поехали дальше.

– Что ж, когда отсюда выберемся, надо будет поискать.

16

Грей.

Белизна, все плывет. Потом Грей осознал, что он в машине. Странно, поскольку машина в то же время была и комнатой мотеля, с постелями, шкафами и телевизором. Когда это такие машины делать стали? Он сидел на одной из кроватей и вел комнату мотеля. Рулевая колонка торчала прямо из пола, рядом на кровати сидела Лайла, телевизор был лобовым стеклом, в руках у Лайлы был розовый сверток, который она прижимала к груди. «Мы еще не приехали, Лоуренс? – спросила его Лайла. – Ребенку надо сменить подгузник».

Ребенку? Когда это произошло? Разве ей еще не несколько месяцев до родов?

– Она так прекрасна, – заворковала Лайла. – У нас такой прекрасный ребенок. Как плохо, что нам придется ее пристрелить.

– Почему мы должны ее пристрелить? – спросил Грей.

– Не говори глупостей, – ответила Лайла. – Мы теперь всех детей стреляем. Чтобы их не съели.

Лоуренс Грей.

Сон сменил свой ход. Часть Грея осознавала, что это ему снится, другая же – нет. Грей оказался в танке. Что-то идет к нему, чтобы забрать его, но он не мог заставить себя пошевелиться. Он стоял на карачках, лакая кровь. Он должен был пить, пить ее, выпить ее всю, но это было невозможно. Кровь полилась внутрь из люка, заполняя танк. Океан крови. Она заливала его, поднимаясь все выше, до подбородка, до рта, до носа, он начал захлебываться, тонуть…

Лоуренс Грей. Просыпайся.

Он открыл глаза. Яркий свет. Что-то застряло в горле, он начал кашлять. Что там было, захлебнулся? Но сон уже разлетелся вдребезги, образы распадались на атомы, оставляя после себя лишь привкус страха.

Где он?

Что-то вроде больницы. На нем больничная рубашка, и все. Нагое тело под ней озябло. Запястья и лодыжки крепко притянуты ремнями к раме койки, он не может пошевелиться, будто мумия в саркофаге. Из-под рубашки тянутся провода к приборам. В правой руке торчит игла капельницы.

В комнате кто-то есть.

На самом деле два человека. В изножье кровати, в громоздких костюмах биологической защиты, с лицами, закрытыми прозрачными пластиковыми масками. Позади них виднелась массивная железная дверь, а из верхнего угла комнаты за происходящим следило немигающее око камеры наблюдения.

– Мистер Грей. Меня зовут Хорос Гилдер, – сказал тот, что слева. Почему-то у него был очень радостный голос, это удивило Грея. – А это мой коллега, доктор Нельсон. Как вы себя чувствуете?

Грей изо всех сил постарался сфокусировать взгляд на их лицах. Незнакомые. Тот, что говорил, на вид среднего возраста, с большой головой и массивной челюстью, кожа бледная. Второй заметно моложе, с небольшими темными глазами и короткой неряшливой бородкой. Не похож ни на одного врача, каких Грею доводилось видеть.

Он облизнул губы и сглотнул.

– Что это за место? Почему я связан?

Назвавшийся Гилдером заговорил успокоительным тоном.

– Это для вашей собственной безопасности, мистер Грей. Пока мы не выясним, что с вами не так. Что же до того, где вы, боюсь, пока не могу вам ответить. Достаточно будет сказать, что вы среди друзей.

Грей понял, что ему, видимо, ввели какое-то успокоительное. Он не мог пошевелиться, и дело было не в веревках. Руки и ноги будто чугунные, мысли плавают в голове лениво и бесцельно, будто гуппи в аквариуме. Гилдер поднес к его губам чашку с водой.

– Давайте, попейте.

У Грея скрутило живот. Даже запах отвратительный, будто из бассейна, в который слишком много хлорки добавили. Вернулись мысли, мрачные мысли. Кровь в танке, его лицо, погруженное в нее, с жадностью пьющее. Это на самом деле с ним случилось? Или ему это приснилось? Но следом за этими мыслями его голову наполнил будто рев, в нем будто пробудился страшный голод, настолько всепоглощающий, что все его тело скрючилось, натягивая ремни.

– Ладно-ладно, – сказал Гилдер, тут же отходя назад. – Спокойнее.

Новые образы, будто проявившиеся из тумана. Танк на дороге, мертвые солдаты, взрывы вокруг, ощущение, когда его рука пробила стекло «Вольво», вспышки огня, захлестывающие поля, несущаяся через кукурузное поле машина, яркий свет, вертолет, люди в космических скафандрах, утаскивающие Лайлу.

– Где она? Что вы с ней сделали?

Гилдер глянул на Нельсона. Интересно, читалось в его взгляде.

– Вам нет нужды беспокоиться, мистер Грей, мы о ней заботимся. На самом деле она в палате напротив.

– Не смейте причинять ей вред.

Кулаки сжались сами собой, ремни снова натянулись.

– Если тронете ее, я…

– И что вы сделаете, мистер Грей?

Ничего. Ремни очень крепкие. Что бы они там ему ни дали, оно лишило его силы.

– Постарайтесь не нервничать, мистер Грей. С вашей подругой все отлично. И с ребенком тоже. Нам только немного непонятно, каким образом вы оказались вместе. Я надеялся, что вы поможете нам это прояснить.

– Зачем вам это знать?

На лице Гилдера под маской в изумлении приподнялась одна бровь.

– Для начала, похоже, что вы двое – последние, кому удалось живыми выбраться из Колорадо. Поверьте, этот вопрос нас несколько интересует. Была ли она в Шале? Вы ее там встретили?

От одного этого слова мозг Грея сжал страх.

– Шале?

– Да, мистер Грей. Шале.

Он мотнул головой.

– Нет.

– А тогда где?

Грей сглотнул.

– В «Хоум Депо».

Мгновение Гилдер молчал.

– Где именно?

Грей попытался собраться с мыслями, но у него в голове стоял туман.

– Где-то в Денвере. Я точно не знаю. Она хотела, чтобы я покрасил ей детскую.

Гилдер мгновенно повернулся ко второму, но тот лишь пожал плечами.

– Возможно, это от фентанила, – сказал Нельсон. – Ему может потребоваться некоторое время, чтобы все вспомнить.

Но Гилдер был непреклонен. В его взгляде появилась какая-то жесткость. Казалось, он пытается пронзить Грея этим взглядом.

– Нам нужно знать, что произошло в Шале. Как вам удалось сбежать?

– Я не помню.

– Там была девочка? Вы ее видели?

Была ли там девочка? О чем они?

– Я никого не видел. Я просто… просто не знаю. Все было так внезапно. Я очнулся в «Ред Руф».

– «Ред Руф»? Что это такое?

– Мотель у шоссе.

Озадаченный взгляд.

– А когда?

Грей попытался сосчитать.

– Три дня назад? Нет, четыре.

Он кивнул, не поднимая головы с подушки.

– Четыре дня назад.

Двое стоящих переглянулись.

– Бессмыслица, – сказал Нельсон. – Шале было уничтожено двадцать два дня назад. Он же не Рип Ван Винкль.

– Где вы были все эти три недели? – настойчиво спросил Гилдер.

Вопрос показался Грею бессмысленным. Три недели?

– Я не знаю, – ответил он.

– Снова вас спрашиваю, мистер Грей. Была ли Лайла в Шале? Вы ее там встретили?

– Говорю же, она в «Хоум Депо» была, – умоляюще ответил Грей.

Мысли кружились, как вода в сливном отверстии ванны. Что бы они там ему ни дали, оно его конкретно скрючило. И Грей ощутил будто удар в живот. Вот зачем они его связали. Они будут его изучать. Как «светлячков». Как Зиро. А когда закончат, Ричардс, или кто-то еще, такой же, как он, включит красный, и ему конец.

– Прошу вас, это же я вам нужен. Простите, что я сбежал. Только не причиняйте вреда Лайле.

Мгновение оба стоящих молчали, просто глядя на него сквозь стекла масок. А затем Гилдер повернулся к Нельсону и кивнул.

– Давай его обратно.

Нельсон взял с тележки шприц и флакон с прозрачной жидкостью. Грей беспомощно смотрел, как он вставляет иглу в трубку капельницы и нажимает на поршень.

– Я ни при чем, – жалобно сказал Грей. – Я всего лишь уборщик.

– О, думаю, мистер Грей, теперь вы куда больше, чем просто уборщик.

Это были последние слова, которые услышал Грей прежде, чем потерял сознание.

Гилдер и Нельсон прошли через воздушный шлюз, в камеру обеззараживания. Один раз в душ в костюмах биологической защиты, потом снять, потом вымыться с головы до ног шершавым мылом с химическим запахом. Они прокашлялись, сплюнули в раковину и с минуту полоскали горло сильным дезинфектантом. Процедура долгая, но пока они не поймут, в каком состоянии Грей, лучше перебдеть.

В здании было совсем немного сотрудников, врачи-лаборанты, которых Гилдер мысленно называл Винкин, Блинкин и Нод, да четверо охранников из «Блэкберд». Все это построили в восьмидесятых, для лечения солдат, подвергшихся воздействию радиации, а также химического и биологического оружия. Оборудование чертовски старое, вентиляция и кондиционеры, стоящие наверху, на грани, как и система видеонаблюдения. Общее гнетущее ощущение заброшенности. Но это последнее место, где кто-то решит их искать.

Гилдер и Нельсон вернулись в лабораторию, большой зал со столами и разным оборудованием – мощными микроскопами, центрифугами для анализов крови, термостатами, в которых они собирались выращивать выделенный вирус. Пока Грей и Лайла были без сознания, они сделали им компьютерную томографию и взяли кровь. Анализы странные, но томограмма Грея выявила изрядно увеличенный тимус, обычное дело для Зараженных. Однако пока что они не видели проявлений остальных симптомов. Грей выглядел идеально здоровым. Более того, таким здоровым, что, казалось, ему хоть марафон бежать можно.

– Позволь тебе кое-что показать, – сказал Нельсон.

Он подвел Гилдера к терминалу в смежном с лабораторией кабинете, где поставил свой компьютер. Открыл графический файл. На экране появилась фотография Лоуренса Грея. Вернее, человека, похожего на Грея. Лицо на фотографии выглядело значительно старше. Обвисшая кожа, редкие волосы, запавшие глаза, глядящие в объектив тусклым, почти коровьим взглядом.

– Когда это снято? – спросил Гилдер.

– Семнадцать месяцев назад. Это из файлов Ричардса.

Будь я проклят, подумал Гилдер. То самое, о чем говорил Лир.

– Если он подхватил вирус, вопрос в том, почему в его теле он повел себя иначе. Возможно, это штамм, которого мы еще не видели, активирующий тимус, как и другие, а затем засыпающий. Или что-то еще, характерное лишь для него одного.

Гилдер нахмурился.

– Например?

– Я знаю не больше тебя. Возможно, некий природный иммунитет, но это не определишь. Возможно, это связано с антиандрогенами, которые он принимал. Все уборщики сидели на изрядной дозе. Депо-провера, спироналактон, преднизон.

– Думаешь, дело может быть в стероидах?

Нельсон еле заметно пожал плечами.

– Это может быть одним из факторов. Мы знаем, что вирус взаимодействует с эндокринной системой и антиандрогены – тоже.

Он закрыл файл и развернулся в кресле.

– Но есть кое-что еще. Я немного покопался насчет женщины. Не слишком много, но весьма интересно. Распечатал для тебя.

Нельсон протянул ему толстую стопку листов. Гилдер посмотрел на первую страницу.

– Она медик?

– Хирург-ортопед. Читай дальше.

Гилдер взялся читать. Лайла Беатрис Кайл, 29.09.1982, Бостон, штат Массачусетс. Родители – ученые: отец – преподаватель английского в Бостонском университете, мать – историк, в Университете Симмонса. Окончила колледж в Уэллесли, четыре года в ординатуре в Дартмут Хитчкок. Проживала в Денвере, аспирантура в центральной больнице Денвера. Впечатляюще, но ничего не говорит. Гилдер открыл следующую страницу. Что это? Бланк формы 1040 актов гражданского состояния, четырехлетней давности.

Лайла Кайл была замужем за Брэдом Уолгастом.

– Ты шутишь.

Нельсон мерзко ухмыльнулся.

– Я же говорил, что тебе понравится. Агент Уолгаст. У них была дочь, она умерла. Какой-то врожденный порок сердца. Спустя три года развелись. Через четыре месяца она снова вышла замуж, за врача, который работал в ее больнице. Какой-то крутой кардиолог. Есть пара страниц информации о нем, но это ничего не значит на самом деле.

– О’кей, значит, она врач. Есть какие-то бумаги насчет нее в Шале? Есть вероятность того, что она там работала?

Нельсон мотнул головой.

– Никакой. Я сильно сомневаюсь, что Ричардс упустил бы что-то подобное. Насколько я понимаю, нет причин не верить, что Грей наткнулся на нее именно так, как он сказал.

– Она должна была быть в том пикапе с первого снимка, который мы сделали. Но мы ее там не видели.

– Точно. Но я не думаю, что Грей лжет насчет того, где он ее встретил. Слишком безумная история, чтобы быть выдуманной. Я проверил ее место жительства в Денвере, в паре кварталов от «Хоум Депо». Если Грей ехал дальше в том же направлении, что и в тот момент, когда мы его сняли, то он должен был попасть именно туда. Ты же с ней говорил. Похоже, она думает, что Грей – мастер из магазина. Не думаю, что она осознает, что происходит. Она соображает не больше клопа.

– Это официальный диагноз?

Нельсон пожал плечами.

– Нет, дилетантский. Если выражаться технически, то это травматическое расщепление сознания. Нет данных насчет психических расстройств, но следует учесть ее положение. Она беременна, прячется, спасается бегством. Вокруг людей на клочки рвут. Ей каким-то образом удалось остаться в живых, но это не прошло бесследно. А ты как думал? Мозг – очень сложный орган. Сейчас он перерисовывает все окружающее в ее сознании. И у него это отлично получается. Если учесть то, что мы видим в документах по Грею, у нее с ним куча общего на самом деле.

Гилдер немного поразмыслил и положил бумаги на стол.

– Ну, мне это не нравится. Каков шанс того, что эти двое просто натолкнулись друг на друга? Изрядное совпадение.

– Возможно, – ответил Нельсон. – В любом случае это нам ничего не дает. Женщина вполне может оказаться инфицированной. Возможно, беременность каким-то образом это маскирует.

– Какой у нее срок?

– Я не специалист, но судя по размеру плода, недель тридцать, не меньше. Можешь спросить у Суреша.

Суреш был одним из медиков, которых Гилдер собрал из МНИИИЗ. Специалист по заразным болезням, которого прикомандировали к отделу Специальных Вооружений всего полгода назад. Гилдер рассказал ему не слишком много, только то, что Грей и женщина «представляют интерес».

– Сколько нам надо, чтобы вырастить надлежащий посев?

– Как получится. Если даже предположить, что мы сможем выделить вирус, на это уйдет от сорока восьми до семидесяти двух часов. Если хочешь знать мое мнение, то лучше всего было бы отправить его в Атланту. У них самое лучшее оборудование, чтобы с этим разобраться. Если выяснится, что у Грея иммунитет, думаю, что они просто пустят все на самотек. Учитывая, как много поставлено на карту.

Гилдер покачал головой.

– Давай подождем, пока у нас не будет чего-то более определенного.

– Я бы не стал. Учитывая, как разворачиваются события.

– Я тоже. Но ты слышал, что он говорил. Он думает, что до сих пор спит в мотеле. Сомневаюсь, что кто-то воспримет всерьез то, что мы выяснили. Нас обоих посадят под замок и ключ выбросят, если нам повезет.

Нельсон нахмурился.

– Я тебя понял.

– Я не говорю, что мы не должны им рассказать. Но давай действовать осторожно. Семьдесят два часа, хорошо? А потом я сообщу. Даю тебе слово.

Поверил ли он?

Нельсон кивнул.

– Давай разбираться дальше, – сказал Гилдер, хлопнув его по плечу. – Скажем Сурешу, чтобы он постоянно держал их обоих под седативными. Я не хочу испытывать судьбу. Вдруг кто-то из них перекинется.

– Думаешь, ремни помогут?

Вопрос был риторическим. Оба знали ответ.

Гилдер и Нельсон ушли из лаборатории и поднялись на крышу на лифте. Левая нога снова волочится, подумал Гилдер, хромота, будто икота. Наверху их встретил дежурный офицер из «Блэкберд», Мастерсон. Просто коротко кивнул, ничего не говоря. Из старых «Блэкбердов» парень крепкий, как грузовик, с руками толщиной в пожарный гидрант и каменным лицом студента-переростка. В своих обтекаемых солнцезащитных очках, кепке-бейсболке и бронежилете Мастерсон напоминал не человека, а пластиковую фигурку супергероя. Откуда они таких берут? На ферме выращивают? Или из пробирки? Убийцы, простые и незамысловатые, Гилдеру всегда не нравилось иметь с ними дело. Ричардс был типичным экземпляром такого. Однако их повиновение, почти как у роботов, идеально подходило для определенной работы. Если бы их не было, их надо было бы выдумать.

Он подошел к краю крыши. Недавно миновал полдень, воздух был неподвижен, в безжалостных лучах солнца земля была безлика, как бильярдный стол. Идеально ровный горизонт нарушали лишь сверкающие здания с куполами, наверное, какой-то колледж, да еще чашеобразное сооружение к югу, видимо, футбольный стадион. Одна из таких школ, подумал Гилдер, спортивный зал, замаскированный под колледж, где преступники типа учатся и получают липовые дипломы, пополняя казну учебного заведения и избивая соперников в матчах по осени.

Он поглядел на лагерь ФАЧС. Наличие беженцев поначалу его беспокоило, как непредвиденное обстоятельство. Но, осмыслив ситуацию, он понял, что это не играет роли. Военные сообщали, что через день-два их всех здесь уже не будет. А пока что мальчишки играли в футбол у колючей проволоки, пиная еле надутый мяч. Гилдер глядел на них пару минут. Мир может рассыпаться на части, но дети есть дети, они могут на мгновение оставить все свои заботы и отдаться игре. Возможно, именно это Гилдер нашел в Шоне. Те немногие минуты, когда он мог почувствовать себя мальчишкой, тем, кем никогда не был. Может, это все, чего он желал – чего желал бы любой.

Но не Лоуренс Грей. Что-то не давало ему покоя, не только эта невероятная история, не только немыслимое совпадение, в том, что он повстречал бывшую жену агента Уолгаста. То, как Грей говорил о ней. «Прошу, не причиняйте ей вреда. Вам только я нужен. Просто не делайте плохо Лайле». Гилдеру было немыслимо представить, чтобы Грей о ком-то так заботился, в особенности – о женщине. Если смотреть на сведения о нем, можно представить, в лучшем случае одиночку, в худшем – социопата. Но Грей умолял пощадить Лайлу от чистого сердца. Между ними что-то случилось, образовалась некая связь.

Гилдер обвел взглядом весь лагерь. Всех этих людей. Они в ловушке, и дело не в колючей проволоке, которая их окружает. Физические барьеры – ничто по сравнению с барьерами сознания. На самом деле их порабощают их окружающие. Мужья и жены, родители и дети, друзья и товарищи. То, что, как они думают, дает им силы, на самом деле имеет совершенно противоположный эффект. Гилдер вспомнил семейную пару, тех, что жили напротив, которые положили в машину свою спящую дочь. Сколь тяжела ноша, что оказалась в их руках. Когда настанет конец для всех них, они покинут мир в страдании, их мучения будут в миллион раз сильнее оттого, что они теряют ее. Придется ли им узреть ее гибель? Или они исчезнут раньше, осознавая, что станет с ней, когда не станет их? Что будет лучшим? Ничто, вот ответ. Их рок в любви. Вот что делает любовь. Отец очень хорошо показал это Гилдеру.

Он умирает. Это неоспоримо, это естественно. А еще факт в том, что Лоуренс Грей, ничтожество никчемное, чертов уборщик, человек, который не принес миру ничего, кроме скорбей, за всю свою жалкую жизнь, – не умирает. В теле Лоуренса Грея содержится нечто, являющееся ключом к абсолютной свободе. Хорос Гилдер найдет этот ключ и овладеет им.

17

Тянулись дни. Об автобусах не было слышно ни звука.

Все нервничали. Снаружи, за проволокой, военные приходили и уходили, их становилось все меньше. Каждое утро Китридж шел к навесу, чтобы узнать текущую ситуацию, и каждый раз ответ был одинаков. Сохраняйте терпение, автобусы в пути.

Целый день шел дождь, и лагерь превратился в одно большое озеро грязи. Потом выглянуло солнце, и грязь высохла, превратившись в корку. Каждый день привозили армейские сухпайки, которые выгружали из военных пятитонок, но никаких новостей не было. Биотуалеты омерзительно воняли, мусорные баки были переполнены. Китридж часами смотрел на ворота. Беженцев больше не становилось. С каждым днем в нем нарастало ощущение жизни на острове посреди бурного моря.

Он подружился с Верой, волонтером Красного Креста, той, что встретила их в первый день. Она оказалась моложе, чем Китридж подумал поначалу. Студентка-фельдшер из Мидвеста. Как и остальные гражданские, она была совершенно вымотана, это было написано на ее лице. Она тоже надеялась, что приедут автобусы, и тоже была в заточении, как и все остальные. Сначала говорили, что автобусы идут из Чикаго, потом из Канзаса, потом из Джолье. В ФАЧС кто-то облажался. Сначала предполагалось, что им предоставят спутниковые телефоны, чтобы люди позвонили родственникам, сказали, что с ними все в порядке. Почему этого не сделали, Вера не знала. Местная мобильная сеть тоже отрубилась.

Китридж начал узнавать людей в лицо. Изящная женщина с кошкой на поводке, несколько молодых чернокожих парней в белых рубашках и черных галстуках – Свидетели Иеговы, девушка в костюме чирлидера. Лагерь охватила вялость, постоянное ожидание отъезда погрузило всех в апатию. Пошли слухи, что вода заражена, что в палатке у медиков куча народу с кишечными расстройствами, мышечными болями, лихорадкой и судорогами. У многих были радиоприемники, которые все еще работали, но все, что они в них слышали, – тревожный сигнал и дежурное оповещение по чрезвычайной ситуации. «Не выходите из домов. Найдите убежище. Подчиняйтесь всем приказам военной администрации и органов правопорядка». Снова сигнал, и снова те же слова.

Китридж начал задумываться, удастся ли им отсюда выбраться. И каждую ночь глядел на ограждение.

Четвертый день, ближе к вечеру. Китридж поиграл в карты с Эйприл, Пастором Доном и миссис Беллами. Сначала они играли в бридж, потом в покер на пять карт, ставя воображаемые суммы, невероятные. Эйприл сказала, что раньше никогда не играла в карты, но обыграла Китриджа уже на пять тысяч долларов. Уилксы куда-то подевались, их со среды никто не видел. Куда бы они ни делись, но вещи с собой забрали.

– Боже, какая жара, – сказал Джо Робинсон. Он почти весь день с койки не вставал.

– Держись в тени, – предложил Китридж. – Так и переждешь понемногу.

– Иисусе, – простонал парень. По его лицу катился пот. – Я едва шевелюсь.

Китридж закрылся, у него была всего пара шестерок. Эйприл с совершенно непроницаемым лицом сделала новую ставку.

– Мне скучно, – заявил Тим.

Эйприл сложила в стопку кучу бумажек, которые они использовали в качестве жетонов.

– Можешь поиграть со мной. Я скажу, когда лучше ставку делать.

– Я хочу поиграть в «восьмерку».

– Поверь, это намного лучше, – сказала она брату.

Пастор Дон снова сдал карты, и тут у входа в палатку появилась Вера. Посмотрела на Китриджа.

– Мы можем поговорить снаружи?

Китридж встал с койки и вышел наружу, на жару.

– Что-то началось, – сказала Вера. – ФАЧС получило сообщение, что перевозка гражданских к югу от Миссисипи временно прекращена.

– Ты уверена?

– Я услышала их разговор у палатки главного. Половина их персонала уже смылась.

– Кто еще об этом знает?

– Шутишь? Считай, что я тебе не говорила.

Вот оно. Их бросили.

– Кто теперь главный?

– Какой-то майор. Порчеки ее зовут вроде бы.

Хоть так повезло.

– Где она сейчас?

– Должно быть, где навес. Там был еще полковник, но он ушел. Многие ушли.

– Я с ней поговорю.

Вера нахмурилась.

– И что ты можешь сделать?

– Может, ничего. Но лучше попытаться.

Она спешно ушла, и Китридж вернулся в палатку.

– Где Делорес?

Вуд оторвал взгляд от карт.

– Думаю, она в одной из санитарных палаток. Красный Крест волонтеров искал.

– Идите кто-нибудь, найдите ее.

Когда все собрались, Китридж изложил ситуацию. Если предположить, что Порчеки обеспечит топливо для автобуса – если, – то им придется дождаться утра, не раньше, чтобы уехать.

– Ты правда думаешь, что она нам поможет? – спросил Пастор Дон.

– Честно, не очень.

– Я бы сказал, что нам надо угнать автобус и убираться на хрен отсюда, – сказал Джамал. – Ждать нечего.

– Может, и придется, я согласен, за исключением двух моментов. Во-первых, мы имеем дело с армией. Если попытаемся угонять автобус, нас могут подстрелить. Во-вторых, у нас не больше двух часов светлого времени суток. До Чикаго далеко, и мне бы не хотелось ехать ночью. Логично?

Джамал кивнул.

– Необходимо молчать и держаться вместе. Когда все начнется, будет большой шум. Все должны быть у палатки. И ты тоже, Тим. Никуда не уходи.

Китридж вышел из палатки, и следом вышла Делорес.

– Эта лихорадка меня тревожит, – быстро проговорила она. – В медицинских палатках уже места нет. Припасы кончились, ни антибиотиков, ничего. Все выходит из-под контроля.

– Сама что думаешь?

– Наиболее очевидный вывод – тиф. После урагана «Ванесса» в Новом Орлеане было то же самое. Слишком много людей в одном месте, это просто вопрос времени. Если хочешь мое мнение, то чем быстрее мы уедем, тем лучше.

Еще проблема, подумал Китридж и прибавил шагу, идя к навесу мимо переполненных контейнеров для мусора, в которых копались вороны. Птицы появились вчера вечером, несомненно, привлеченные запахом скопившегося мусора. Теперь их было так много, что они были готовы буквально есть с руки. Плохая примета, подумал он, если вороны слетелись.

Дойдя до палатки начальства, Китридж решил действовать напрямик и просто вошел, не спрашиваясь. Порчеки сидела за столом и говорила по спутниковому телефону. Внутри были еще трое младших офицеров, помимо кучи оборудования. Один из солдат сдернул наушники и вскочил.

– Что вы здесь делаете? Сюда нельзя гражданским.

Военный сделал шаг вперед, но Порчеки остановила его.

– Все в порядке, капрал.

С усталым выражением лица она положила телефон.

– Сержант Китридж. Чем могу помочь?

– Вы сворачиваетесь, не так ли?

Слова сами вылетели из его рта, прежде мысли о них.

Порчеки оглядела его. Повернулась к солдатам.

– Будьте добры, позвольте нам поговорить.

– Майор…

– Я сказала, капрал.

С явной неохотой солдаты вышли.

– Итак, – сказала Порчеки. – Да, нам приказали отходить к границе Иллинойса. Завтра с 18.00 весь штат на карантине.

– Вы не можете оставить тут этих людей. Они беззащитны, абсолютно.

– Я знаю.

Она пристально поглядела на него. Казалось, она хотела что-то сказать.

– Ты же в Баграме был, так?

– Мэм?

– Мне кажется, я тебя узнала. Я тоже там была, в семьдесят второй медицинской группе. Да, наверное, ты меня не помнишь.

Она посмотрела вниз.

– Как нога?

Китридж был слишком ошеломлен, чтобы ответить.

– Да вроде ничего.

Еле заметный наклон головы, нечто, что походило на улыбку.

– Я рада, сержант, что ты выдержал. Знаю о том, что случилось. Ужасное дело, с тем мальчишкой.

Снова казенное выражение лица.

– Что касается остальных, двадцать четыре машины едут из арсенала в Рок-Айленде, и пара заправщиков. Еще твой автобус, всего двадцать пять. Мало, понятно, но это все, что я смогла найти. Сам понимаешь, это не для разглашения. Нам еще паники не хватало. Не буду тебе врать, так что не скажу, что у нас еще резервы есть. Все понял?

Китридж кивнул.

– Когда приедут автобусы, будьте готовы. Знаешь, как все обычно бывает. Пытаешься все контролировать, но рано или поздно все летит к чертям. Люди хорошо считать умеют, и никому не захочется, чтобы его бросили здесь. Надо было оставить время на четыре рейса, прежде чем границу закроют. У тебя водитель есть?

Китридж снова кивнул.

– Дэнни.

– Тот, в шляпе? Прости, сержант, без обид. Но мне надо знать, что он справится.

– Лучше его никто не справится. Даю слово.

Она задумалась.

– Пусть явится в 3.00, первый рейс отправится в 4.30. Не забывай, что я сказала. Если хочешь спасти своих, то они должны сесть в автобус.

А потом Китридж удивился еще сильнее. Порчеки наклонилась, открыла нижний ящик стола и достала два пистолета. «Глоки», те, что были у него в кобурах.

– Припрячь их. Доложись капралу Дэйнсу, он отведет тебя в оружейную. Возьми патроны, сколько нужно.

Китридж пристегнул пистолеты к ремням. Хорошо понятно, что она имеет в виду. Они уже за линией фронта.

– Они близко? – спросил Китридж.

Порчеки помрачнела.

– Уже здесь, по факту.

Никогда еще Лоуренс Грей не ощущал такого голода.

Как долго он здесь? Три дня? Четыре? Время потеряло смысл, часы можно было отсчитывать лишь по приходу людей в скафандрах. Они приходили неожиданно, будто привидения в наркотическом сне. Шипение шлюза, и вот они, укол иглы, пластиковый пакет, медленно наполняющийся драгоценным содержимым. В его крови есть нечто, что им надо. Но они не выглядели удовлетворенными. Они были готовы доить его, как корову.

«Что вам надо, – умолял он. – Почему вы это со мной делаете? Где Лайла?»

Его мучил голод. Казалось, он состоит из него, дыра в пространстве, размером с человека, которая желает, чтобы ее заполнили. От такого с ума сойдет любой человек. Если допустить, что он еще человек. Зиро изменил его, изменил самую его суть. Он оказался в его стае. В его сознании звучали голоса, будто шум толпы вдали. С каждым часом они становились все громче, приближаясь. Он бился, связанный, будто рыба в сети. С каждым пакетом крови, украденным у него, он становился слабее. Чувствовал, будто стареет, будто медленно угасает изнутри. Вселенная покидала его. Скоро он исчезнет, растворится в пустоте.

Они следили за ним, тот, по имени Гилдер, и второй, по имени Нельсон. Грей ощущал их присутствие во взгляде камеры, их настойчивые взгляды. Он им нужен. Они его боятся. Он будто тайник, из которого, если откроешь, могут вырваться змеи. Он ничего не мог им ответить, а они устали спрашивать. Молчание – вот все, что у него осталось.

Он подумал о Лайле. С ней то же самое? С ребенком все в порядке? Ему хотелось лишь защитить ее, сделать единственное доброе дело во всей своей убогой жизни. Можно назвать это любовью. Как с Норой Чан, только в тысячу раз сильнее, та сила, которая ничего не желает взамен, ничего не просит, желает лишь отдать себя. Это чистая правда. Она появилась в его жизни, принеся ей смысл. Дав ему последний шанс. А он подвел ее.

Он услышал шипение воздушного шлюза. Внутрь вошел человек. В костюме биозащиты он был похож на огромного оранжевого снеговика.

– Мистер Грей, я доктор Суреш.

Грей закрыл глаза в ожидании укола иглой. Давай уже, подумал он, забирай ее всю. Но этого не произошло. Грей открыл глаза и увидел, что доктор вытаскивает иглу из порта капельницы. Затем он аккуратно надел на иглу колпачок и положил в кювету для мусора. Игла тихо брякнула. И Грей сразу же почувствовал, как исчез туман, застилающий его сознание.

– Теперь мы можем поговорить. Как вы себя чувствуете?

«А ты как думаешь?» – хотелось сказать Грею. Или еще проще: «Да пошел ты…»

– Где Лайла?

Врач достал из наружного кармана комбинезона маленький фонарик и наклонился к лицу Грея. Грей разглядел его лицо сквозь стекло. Густые брови, темная, с желтоватым отливом кожа, мелкие белые зубы. Он провел фонариком у глаз Грея.

– Беспокоит? Свет, я имею в виду.

Грей мотнул головой. И услышал новый звук – ритмичную пульсацию. Он слышал пульс этого человека, слышал шум крови в его сосудах. Рот заполнила слюна.

– У вас кишечник не опорожняется, так?

Грей сглотнул и снова мотнул головой. Врач отошел к изножью кровати и достал небольшой серебристый зонд. Быстро царапнул им босые подошвы ступней Грея.

– Очень хорошо.

Осмотр продолжился. Сердце, легкие, пульс на запястье. Данные по каждому пункту он заносил в наладонник. Потом Суреш задрал больничную рубашку Грея и ощупал его яички.

– Кашляните, пожалуйста.

Грей с трудом кашлянул. Лицо доктора за стеклянной маской ничего не выразило. А пульсация заполняла весь мозг Грея, уничтожая все прочие мысли.

– Я хочу прощупать ваши гланды.

Врач протянул руки в перчатках к шее Грея. Как только кончики пальцев коснулись его кожи, Грей мгновенно поднял голову. Совершенно автоматически, он не смог бы сдержаться, даже если бы захотел. Его челюсти сомкнулись на ладони Суреша, будто тиски, зубы впились в мягкую плоть. Омерзительный химический запах латекса, а потом его рот заполнился сладостным потоком. Суреш визжал, пытаясь вырваться, упирался свободной рукой в лоб Грея, а потом замахнулся и ударил Грея кулаком в лицо. Совершенно не больно, но от неожиданности Грей разжал зубы. Суреш отшатнулся, держа за запястье свою окровавленную руку, сжимая большим и указательным пальцами вместо жгута. Грей ждал, что начнется большой шум, что зазвучит сигнал тревоги, что вбегут люди, но этого не произошло. Все будто замерло в тишине. Почему-то никто не заметил случившееся. Суреш пятился к двери шлюза, глядя на Грея расширившимися от ужаса глазами. Сорвал окровавленную перчатку и бросился к раковине. Принялся ожесточенно мыть руку, тихо бормоча себе под нос.

– О боже, о боже, о боже.

А потом ушел. Мгновение Грей лежал неподвижно. Когда они боролись, игла капельницы выскочила из его руки. На его лице и губах была кровь. Грей вылизал ее, медленно, с наслаждением. Лишь вкус попробовал, но этого было достаточно. Его наполнила сила, будто хлынувшая на берег волна. Грей напряг руки и ноги, почувствовал, как подались пистоны в ремнях. Шлюз – еще одна проблема, но рано или поздно кто-нибудь его откроет. А Грей уже будет наготове. Он обрушится на них. Снизойдет, словно ангел смерти.

Лайла, я иду.

18

3 часа 30 минут утра. Все собрались в палатке, упаковав вещи, и ждали рассвета. Китридж сказал им, что лучше было бы поспать, набраться сил перед предстоящим путешествием. Вскоре после полуночи у заграждения появились обещанные автобусы, выстроившись в длинную серую колонну. Военные никак не оповестили об этом, но появление автобусов не осталось незамеченным. В лагере только и говорили, что об отъезде. Кого вывезут первыми? Приедут ли еще автобусы? Что насчет больных? Не станут ли их эвакуировать в первую очередь?

Китридж пошел вместе с Дэнни в штабную палатку, где должна была провести брифинг Порчеки. Оставшийся гражданский персонал из ФАЧС и Красного Креста будет непосредственно руководить посадкой в автобусы, а оставшиеся военные, три взвода под командованием Порчеки, будут обеспечивать порядок. Колонна поедет под охраной из десятка «Хамви» и двух бронетранспортеров. Дорога до Рок-Айленд должна занять чуть меньше двух часов. Если все пойдет по плану, то последний из четырех рейсов прибудет в Рок-Айленд в 17.30, это крайний срок.

Когда брифинг закончился, Китридж отвел Дэнни в сторону.

– Если что-то случится, не медли. Забирайте все, что сможете, и уезжайте. Держитесь в стороне от основных дорог. Если мост в Рок-Айленде окажется перекрыт, езжай севернее, точно так же, как мы сделали в прошлый раз. Вдоль реки, пока не найдешь мост, который будет открыт. Все понял?

– Я не должен ждать. Держаться в стороне от основных дорог. Ехать на север.

– Точно.

Другие водители уже направились к автобусам. У Китриджа оставалось совсем немного времени, чтобы сказать остальное.

– Дэнни, помни, что бы ни случилось дальше, мы бы никогда сюда не попали, если бы не ты. Уверен, ты и сам это понимаешь, но я должен был это сказать.

Парень коротко кивнул, отводя взгляд.

– О’кей.

– Я бы хотел скрепить наш уговор рукопожатием. Ты не против?

Дэнни нахмурился, на его лице появилось выражение муки. Китридж уже подумал было, что переусердствовал, но Дэнни вдруг быстро, будто украдкой, протянул руку, и их ладони встретились. Рукопожатие Дэнни было неловким и робким, но в нем чувствовалась сила. На секунду он даже встретился с Китриджем взглядом. А потом все кончилось.

– Удачи, – сказал Китридж.

Он вернулся в палатку. Оставалось лишь ждать. Он сел на землю, привалившись спиной к деревянному ящику. Так прошла пара минут, а потом клапан палатки сдвинулся в сторону. Подошла Эйприл и села рядом с ним, прижимая колени к груди.

– Не возражаешь?

Китридж мотнул головой. Они смотрели на ворота лагеря, метрах в ста от них. В ярком свете прожекторов все это походило на сцену.

– Просто хотела тебя поблагодарить, – сказала Эйприл. – За все, что ты сделал.

– Любой бы так поступил.

– Нет, не поступил бы. Просто тебе так нравится думать. Но, нет.

«Может, это и правда», – подумал Китридж. Наверное, уже не имеет значения. Судьба свела их вместе, вот и все. А потом он вспомнил про пистолеты.

– У меня кое-что есть для тебя.

Он сунул руку под куртку и достал один из «глоков». Передернул затвор, досылая патрон в патронник, крутанул пистолет в руке и протянул Эйприл, рукояткой вперед.

– Помни, что я тебе говорил. Один выстрел в середину груди. Если правильно попадаешь, они падают, как карточный домик.

– Как тебе удалось их вернуть?

Китридж улыбнулся.

– Выиграл в покер.

Он сунул пистолет ей в руку.

– Давай бери.

Для него почему-то было важно, чтобы пистолет оказался у нее. Эйприл взяла оружие, наклонилась вперед и сунула пистолет стволом вниз, под пояс джинсов сзади.

– Спасибо, – сказала она с улыбкой. – Обязуюсь использовать его во здравие.

Они молчали целую минуту.

– Совершенно очевидно, чем это все закончится, так ведь? – сказала Эйприл. – Рано или поздно.

Китридж повернулся к ней. Девушка смотрела в сторону, и свет прожекторов подчеркивал черты ее лица.

– Всегда есть шанс.

– Приятно, что ты это сказал. Но это ничего не изменит. Быть может, остальным и хочется такое слышать, но мне нет надобности.

Было прохладно, и Эйприл привалилась к нему. Совершенно инстинктивно, но это имело и иное значение. Китридж обнял ее за плечи, согревая.

– Ты все думаешь об этом, да? – спросила она, положив ему голову на грудь. – О мальчике в машине.

– Да.

– Говори.

Китридж сделал глубокий вдох.

– Я о нем все время думаю.

В лагере повисла тишина, будто в комнатах дома, когда все спать легли.

– Хочу попросить, – сказала Эйприл.

– Давай.

Китридж ощутил, как напряглось ее тело.

– Я не говорила, что я девственница?

– Ну, кажется, что-то припоминаю.

– Можно сказать, мужчин в моей жизни было не много.

Китридж ничего не ответил, и она заговорила снова.

– Я не лгала насчет того, что мне восемнадцать. Не то чтобы это имело значение. Не думаю, что в нынешнем мире такие вещи важны, особенно теперь.

– Возможно, и так.

– Я что хочу сказать, это не должно иметь такого значения.

– Однако всегда имело.

Эйприл сплела пальцы с его пальцами и стала медленно гладить большим пальцем костяшки его пальцев.

– Как смешно. Я поняла, кто ты такой раньше, чем увидела твои шрамы. Не просто военный, это всем очевидно было. То, что с тобой что-то случилось на войне.

Она помолчала.

– Кажется, я даже твоего имени не знаю, только фамилию.

– Бернард.

Она запрокинула голову и поглядела на него. Ее глаза влажно блестели.

– Прошу тебя, Бернард. Можно тебя попросить?

Это была не та просьба, в которой можно отказать, да и он не хотел отказывать. Они ушли в другую палатку, пустую. Кто знает, куда подевались ее обитатели? Китридж уже давно этим не занимался, но изо всех сил старался быть нежным и не спешить, внимательно глядя на лицо Эйприл в полумраке. Она почти не издавала звуков, а когда все закончилось, то поцеловала его, долго и с нежностью. Положила голову ему на грудь и быстро уснула.

Китридж лежал в темноте, прислушиваясь к ее дыханию, ощущая теплое прикосновение ее тела. Это могло бы показаться странным, но в этом не было ничего странного. Похоже, это было естественной частью всего того, что с ними случилось. Мысли сменяли друг друга. Воспоминания. Хорошие воспоминания, воспоминания о любви. У него таких было не слишком много. Теперь еще одно будет. Каким же дураком он был, хотел с жизнью расстаться.

Он уже закрыл глаза, когда из-за ворот донесся рев моторов. Мелькнул свет фар. Эйприл начала просыпаться. Китридж быстро оделся и откинул клапан палатки. Услышал раскат грома, с запада. Надо думать, уезжать им придется в грозу.

– Они здесь? – спросил Пастор Дон, выходя из палатки и протирая глаза. Следом вышел Вуд.

Китридж кивнул.

– Собирайте вещи. Пора.

Где Суреш, черт его дери?

Его уже несколько часов никто не видел. Пошел провести осмотр Грея вроде бы и исчез, будто в воздухе растворился. Гилдер отправил Мастерсона и его людей на поиски. Спустя двадцать минут они вернулись ни с чем. В здании Суреша нигде нет, сказал Мастерсон.

Первый дезертир, подумал Гилдер. Трещина, которая со временем станет еще шире. И куда этот человек думает убежать? Они посреди кукурузного поля, близится ночь. Они потратили не один день, и без толку. Так и не смогли выделить вирус из клеток. В том, что Грей инфицирован, сомнений нет. Аномально увеличенный тимус сам за себя говорит. Но сам вирус, судя по всему, прячется. Прячется! Именно так Нельсон сказал. Как вирус может прятаться? Просто, на хрен, найдите его, сказал Гилдер. У нас время на исходе.

Большую часть времени Гилдер проводил на крыше, его влекло ощущение открытого пространства. Снова миновала полночь, и снова он здесь. Уже забыл, что такое сон. Засыпает и сразу же просыпается, рывком, когда горло сдавливает. Прошел установленный срок в семьдесят два часа. Нельсон лишь брови приподнял. «Ну?» Горло у Гилдера уже сузилось настолько, что он едва мог глотать. Левая рука дрожала, будто пойманная птица. Он волочил левую сторону тела, так, будто ему привязали к ноге десятифунтовую гантель. Скрывать все от Нельсона больше не получится. Да он, наверное, уже и сам догадался.

Стоя на крыше, Гилдер видел, как день ото дня редеют ряды военных. Как далеко продвинулись Зараженные? Сколько еще времени у них осталось?

Зажужжал пристегнутый к поясу наладонник. Нельсон.

– Тебе лучше самому увидеть.

Нельсон встретил его у дверей лифта. На нем был грязный лабораторный халат, волосы взъерошены. Он протянул Гилдеру лист бумаги.

– И что это такое?

Нельсон мрачно посмотрел на него.

– Просто прочти.

Мгновение спустя Гилдер поднял взгляд.

– Иисусе.

– Я тебе говорил. Рано или поздно это должно было произойти.

– Откуда ты это взял? Ты уверен?

Приказы Центрального Командования. Нельсон заполучил их точно так же, как получал все остальное. Несколько ударов пальцами по клавиатуре, и все готово.

– До рассвета меньше двух часов. Возможно, эту ночь мы переживем, но не думаю, что нам стоит ждать.

Вот и все, стрелка подошла к нулю. После всего, что он сделал, признать поражение, теперь!

– Что мне прикажешь делать? – спросил Нельсон.

Гилдер глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться.

– Эвакуируй лаборантов на машинах, но Мастерсон и его люди пусть останутся. Сами упакуем Грея и женщину, а потом запросим эвакуацию.

– Следует ли сообщить в Атланту? Сам понимаешь, чтобы они хотя бы были в курсе ситуации.

Молодец Нельсон, не добавил «я-же-тебе-говорил».

– Нет, я сам это сделаю.

В кабинете начальника станции был телефон секретной связи, проводной. Гилдер поднялся наверх и пошел по пустому коридору, подволакивая левую ногу. В кабинете ничего не было, остались только кресла, дешевый металлический стол и телефон. Опустившись в кресло, Гилдер некоторое время сидел, глядя на телефон. А потом вдруг понял, что у него мокрые щеки. Он тихо плакал. Странный плач, безо всяких эмоций, будто предвестник его судьбы. Непрошеное признание тела в том, что его жалкая жизнь рушится. Будто тело само говорило ему: «Подожди немного. Подожди, и еще увидишь, что я тебе припасло. Живой мертвец, так-то, сынок».

Но этого никогда не случится. В тот момент, когда он возьмет в руку трубку, все будет кончено. Небольшое утешение – знать, что он не проживет достаточно, чтобы испытать все тяготы этой болезни. То, что он не смог сделать сам тогда, в гараже, сделают за него.

Мистер Гилдер? Пройдемте с нами.

Рука на плече. Коридор.

Нет.

19

К тому времени, когда они подошли к автобусам, солдаты уже установили охранение. В предрассветных сумерках собиралась толпа. Автобус Дэнни стоял третьим по счету, Китридж увидел парня сквозь стекло, сидящего за рулем. Кепка натянута, руки сжимают рулевое колесо. У ступенек стояла Вера, с планшетом и листом бумаги.

«Храни тебя Господь, Дэнни, – подумал Китридж. – Это будет самая важная дорога в твоей жизни».

– Прошу, сохраняйте спокойствие! – повторяла в мегафон Порчеки, ходя вдоль автобусов позади солдат. – Постройтесь рядами и садитесь в задние двери! Если вам не нашлось места, вас увезут следующим рейсом!

Солдаты установили барьеры с проходами между ними, в качестве ворот. Толпа напирала, через ворота лагеря выходили все новые люди. Куда нас везут, спрашивали они. В Чикаго или куда-то еще? Впереди в очереди стояла семейная пара с двумя детьми, мальчиком и девочкой в грязных пижамах. Грязные ноги, слипшиеся волосы, лет пять, не старше. Девочка прижимала к груди раздетую Барби. На западе снова громыхнул гром, над горизонтом засверкали вспышки. Китридж и Эйприл держали за обе руки Тима, боясь, что он потеряется в толпе.

Оказавшись у прохода, их группа быстро двинулась к автобусу Дэнни. Первыми сели Робинсоны и Младший, потом Вуд и Делорес, Джамал, миссис Беллами. Пастор Дон шел последним, позади Китриджа, Тима и Эйприл.

Воздух пронзила молния, призрачно-белый свет озарил их, как вспышка фотоаппарата, отпечатывая увиденное в голове Китриджа. Спустя полсекунды прокатился раскат грома. Китридж ощутил удар, ступнями.

Это не гром. Это снаряд.

Над их головами пролетела тройка самолетов. Потом еще два. И внезапно все завопили – это был пронзительный голос ничем не сдерживаемой паники, который распространялся от задних рядов, заливая толпу, будто волна. Китридж посмотрел на запад.

Он еще никогда прежде не видел такой большой группы Зараженных. Иногда видел с балкона, как они движутся, по трое, не больше и не меньше. Потом тех, в подземном гараже, их там было десятка два. Никакого сравнения с тем, что он увидел теперь. Будто огромная стая нелетающих птиц, сотни, несущиеся на колючую проволоку. Стая, вспомнил Китридж. Так они их теперь называют, стаи. На мгновение он восхитился ими, этим потрясающим чудом, во всем его величии.

Они неслись к автобусам, будто цунами.

«Хамви» рванули к западной стороне заграждения, выбрасывая колесами тучи пыли. Автобусы оказались без охраны, и толпа ринулась вперед. Китридж почувствовал, как ее напор несет его. Услышал крик Эйприл.

– Тим!

Ринулся в толпу, на голос, пробиваясь, будто пловец, выгребающий против течения, отбрасывая людей в стороны. Куча народу пыталась набиться в автобус Дэнни, расталкивая друг друга. Китридж увидел мужчину, того, что стоял впереди них в очереди. Он поднял над головой свою дочь.

– Прошу, заберите ее, кто-нибудь! – вопил он. – Кто-нибудь, заберите мою дочь!

А потом он увидел Эйприл, сжатую со всех сторон людьми. Махнул ей рукой.

– Садись в автобус!

– Не могу его найти! Не могу найти Тима!

Китридж услышал рокот моторов. Автобусы начали уезжать. В ярости он ринулся к ней, схватил поперек спины и потащил к двери. Она отбивалась, пытаясь высвободиться.

– Я не могу без него уехать! Отпусти!

Он увидел Пастора Дона, впереди, у самых ступенек. И снова потащил Эйприл вперед.

– Дон, помоги мне! Забери ее в автобус!

– Я не могу, не могу!

– Я найду его, Эйприл! Дон, забирай ее!

Последний рывок через толпу, и Дон протянул руки, хватая Эйприл и таща к двери. А потом она исчезла. Автобус наполнился лишь наполовину, но времени не было. Китридж увидел Эйприл, прижавшуюся лицом к стеклу и повторяющую его имя.

– Дэнни, увози их быстрее!

Закрылись двери, и автобус тронулся.

Лайла Кайл провела последние четыре дня в наркотическом полусне, в палате в подвале здания, принадлежащего центру ОМП. Окружающая реальность была для нее чем-то вроде нескольких экранов с фильмами, которые она смотрела одновременно. Она спала, и ей снились сны, простые и хорошие. Как ее везут в машине в больницу, ночью, чтобы она родила там ребенка. Кто вел машину, Лайла не видела. Края поля зрения были покрыты чернотой.

«Брэд? Ты здесь», – сказала она. Чернота ушла, будто подняли занавес сцены, и Лайла увидела, что это действительно Брэд. Сверкающее золотом счастье, невесомое, будто солнечный свет в июне, пронизало все ее существо.

«Мы скоро приедем, дорогая, – сказал Брэд. – Еще секунду. Не все полетело к чертям собачьим. Ты только держись. Ребенок уже пошел. Ребенок уже почти родился».

Лайла повторяла эти слова сама себе – ребенок скоро родится, ребенок скоро родится, – когда ее палата содрогнулась от мощного взрыва. Попадали вещи, полетели осколки стекла, пол под ней закачался, будто лодка на морских волнах. И она завопила.

20

Стая Зараженных, атаковавшая лагерь беженцев на востоке Айовы ранним утром 9 июня, была частью еще большей, движущейся из Небраски. Позднее в ОТГ «Пламя» по-разному оценивали их количество. Некоторые считали, что их было пятьдесят тысяч, другие – что еще больше. В последующие дни стая слилась с другой, еще большей, двигавшейся на север из Миссури, и с третьей, еще более многочисленной, двигавшейся на юг из Миннесоты. Их число, как обычно, росло. К тому времени, когда они достигли Чикаго, их стало полмиллиона, и они прорвали оборону города 17 июля, захватив его в течение суток.

Первые Зараженные, прорвавшиеся через ограждение лагеря беженцев, попали на его территорию в 4.58 утра в день эвакуации. К этому времени над центральной и восточной частями штата уже в течение восьми часов продолжалась масштабная авиационная операция, были разрушены все мосты через Миссисипи, кроме одного, в Дабаке. Командование тактической группы намеренно сообщило неверные сроки карантина. В целом на основании информации от военного командования и разведки офицеры пришли к выводу, что присутствие большого количества беженцев послужит приманкой для Зараженных, в результате чего они сосредоточатся на небольшой площади, и их будет проще уничтожить бомбардировкой с воздуха. Как соляная приманка для оленя, по словам одного из офицеров. Люди в лагере – просто необходимая жертва в этой беспрецедентной войне. В любом случае они бы погибли.

Майор национальной гвардии штата Айова Верлинда Порчеки в мирной жизни была региональным управляющим фирмы по производству женской спортивной одежды и снаряжения. Она не знала о планах ОТГ «Пламя», но вполне была способна догадаться. Заслуженный офицер, награжденный за участие в трех военных конфликтах, она была ревностной католичкой, нашедшей в вере не только утешение, но и смысл жизни. Ее решение не бросать беженцев, вверенных ей, несмотря на приказ, проистекало из глубокой убежденности в собственной правоте. Она сделала выбор – биться до последнего, вместе с теми солдатами, что остались у нее в подчинении – сто шестьдесят пять мужчин и женщин, которые все, как один, заняли боевые позиции у западного края ограждения, чтобы дать возможность уехать автобусам с беженцами. Оставшиеся в лагере беженцы бежали следом за автобусами, умоляя остановиться, но уже ничего нельзя было изменить. Что ж, вот и все, подумала Порчеки. Если бы я могла, то спасла бы больше людей. На западе все светилось бледно-зеленым светом, будто светящаяся живая изгородь. Над головой проносились реактивные самолеты, сбрасывая свой смертоносный груз в самую гущу стаи. Сверкали огненные шлейфы ракет, очереди трассирующих снарядов, вспышки пламени. Стоял непрерывный грохот. Но стая шла вперед, несмотря на потери.

Порчеки выскочила из «Хамви» прежде, чем машина остановилась, выкрикивая приказы.

– Не стрелять! Дождитесь, когда они добегут до колючки!

В других приказах уже не было нужды. Заняв позицию для стрельбы, бок о бок со своими солдатами, она начала молиться.

Течение времени будто лишилось всякого порядка. Судьбы людей пересекались в этом хаосе самым причудливым образом. В подвале центра по ОМП разворачивалась своя драма. В тот самый момент, когда вертолет подразделения «Блэкберд» садился на крышу, Хорос Гилдер, спрятавшийся от Нельсона в кабинете с момента начала бомбардировки, принял решение не звонить в ЦКЗ, сняв с себя одну ношу лишь затем, чтобы заменить ее на другую. Он понятия не имел, что делать дальше. С трудом спустившись в подвал, он увидел, что Нельсон и Мастерсон лихорадочно запихивают образцы крови в холодильник с сухим льдом.

– Где ты был, черт подери?!

– Нам надо убираться отсюда!

– Скоро все это рухнет нам на голову!

Правильные слова, по сути, но теперь они совершенно не волновали Гилдера. Единственное, что сейчас имеет значение, – Лоуренс Грей. И Гилдеру вдруг пришла в голову мысль, резкая, как удар по голове. Он понял, что надо сделать.

Есть только один способ. Как же он раньше не догадался?

Его тело сотрясали судороги, он едва мог дышать, настолько сузился просвет в горле. Он собрал в кулак волю – волю умирающего человека – и протянул руку, выдергивая пистолет из кобуры у Мастерсона.

И к своему немалому удивлению, смог застрелить его.

Китриджа едва не затоптали.

Когда автобусы поехали, толпа шарахнулась, и его сбили с ног. Он пытался встать, но тут кто-то заехал ему ногой в лицо, спотыкнулся и упал сам, крякнув. Еще ноги, еще тела. Оставалось лишь уйти в глухую защиту, свернувшись в клубок и закрыв голову руками.

– Тим! Ты где?

И тут он его увидел. Толпа отхлынула в сторону, и оказалось, что мальчик сидит на земле меньше, чем в десятке метров от него. Китридж встал и, хромая, пошел к нему, поскальзываясь в грязи.

– Ты в порядке? Бежать сможешь?

Тим сидел, прижав руку к голове, с отсутствующим взглядом. И плакал взахлеб, а из носа текло.

Китридж поднял его на ноги.

– Давай же.

У него не было никакого плана. Надо бежать. Автобусы уехали, оставив после себя пыль и клубы выхлопа дизелей. Китридж взял Тима поперек пояса и закинул на спину, сказал, чтобы тот держался. Три шага, и колено пронзила боль. Китридж споткнулся, чудом удержал равновесие. Ясно одно. С мальчишкой за спиной и его ногой он далеко не уйдет. Над головой летали самолеты, вокруг было светло от взрывов и огня.

Потом он вспомнил про оружейную. Вспомнил, что видел там «Хамви» с открытым кузовом. Когда он его последний раз видел, капот машины был открыт, и в моторе копался солдат. На месте ли машина? Починили ли ее?

Солдаты у западного края заграждения начали стрелять. Китридж стиснул зубы и побежал.

Когда он добежал до оружейной, нога болела так, что он едва не падал. Непонятно, как ему вообще удалось пробежать эти двести метров. Однако ему повезло. Машина стояла там же, где он ее видел в прошлый раз, рядом с пустыми стеллажами. Капот опущен, хороший знак, но исправна ли машина? Он усадил Тима на место пассажира, сел за руль и нажал кнопку стартера.

Ничего. Китридж сделал вдох и выдох, чтобы успокоиться. Думай, Китридж, думай. Под приборной доской свисали провода. Вытянув их, он выбрал два и замкнул. Снова ничего. Он понятия не имел, что делает. С чего бы ей заработать? Наугад выбрал еще два провода, красный и зеленый.

Сверкнула искра, и мотор завелся. Китридж рывком воткнул скорость и развернул «Хамви» к воротам, а затем вдавил педаль в пол.

Они понеслись вперед. Новая проблема, как проехать. Через ворота пытались выйти еще несколько тысяч человек, людское море, пытающееся просочиться через узкую щель. Не убирая ноги с педали газа, Китридж засигналил, но слишком поздно понял, что это плохая мысль. Этим людям уже нечего терять.

Люди обернулись. Увидели его. И рванулись навстречу.

Китридж резко крутанул руль и затормозил, но поздно. Толпа поглотила «Хамви», будто океанская волна. Распахнулись двери, его схватили руки, пытаясь вытащить, оторвать от рулевого колеса. Китридж услышал крик Тима. Люди повисли на «Хамви» гроздьями, пытаясь втиснуться внутрь.

– Отпустите меня! – заорал Китридж, пытаясь отбиваться, но без толку. Их было слишком много, люди бросались на капот, залезали под колеса. «Хамви» наклонился, и Китридж прижал к себе Тима, готовясь к удару. На этом все и закончилось.

Тем временем автобусы, уже отъехавшие на три мили, в которых было две тысячи сорок три беженца, тридцать шесть сотрудников Красного Креста и ФАЧС и двадцать семь военных, неслись на восток. Многие плакали, некоторые молились. Родители прижимали к себе детей. Некоторые продолжали вопить, несмотря на отчаянные просьбы окружающих заткнуться на хрен. Некоторые уже погрузились в мучительные самообвинения – то, что на языке психологии именуется чувством вины выжившего, – но подавляющее большинство этим не страдало. Им повезло, всем тем, кому удалось сбежать.

Сидя за рулем «Редберда», Дэнни Чейс впервые в жизни испытал чувство, которое можно было бы описать лишь как потрясающее ощущение своей целостности. Так, будто все предыдущие двадцать шесть лет он пребывал в искусственно зауженном восприятии самого себя, а теперь у него будто пелена с глаз упала. Дэнни несся вперед, точно так же, как автобус, за рулем которого он сидел, несся в новое состояние себя, внутри его боролись противоречивые чувства, совершенно отчетливые, одновременно существуя в его сознании. Он был перепуган, совершенно, до глубины души, но страх этот не парализовал его, а стал источником силы, источником отваги, которая нарастала внутри, наполняя его. «Ты капитан этого корабля», – говорил мистер Первис. Именно им Дэнни и стал теперь. За левым плечом сидели Пастор Дон и Вера, они о чем-то торопливо говорили, а позади, на скамьях, парами сидели люди. Робинсоны с их малышом, который издавал какие-то мяукающие звуки, Тим[6] и Эйприл, прижавшиеся друг к другу, Вуд и Делорес, сложившие ладони в молитве, Джамал и миссис Беллами, обнявшиеся. Их спасение стало главным смыслом жизни Дэнни, центральной точкой его внутреннего космоса, вокруг которой вращалось все остальное, однако переполняющее его возбуждение и осознание того поразительного факта, что он жив, делало все остальное абстракцией. Сидящий за рулем «Редберд 450» Дэнни Чейс был в гармонии с собой и со всей Вселенной. Когда он увидел, как и остальные водители автобусов, вторую стаю Зараженных, еще большую, которая двигалась в предрассветном сумраке с юга, а потом третью, надвигающуюся с севера, то мгновенно осознал, включив пространственное воображение, что очень скоро эти две стаи объединятся, всей своей массой окружат автобусы и накинутся на них, будто шершни, вылетевшие из гнезда. И сразу четко понял, что надо делать. Крутанул руль влево, вырываясь из колонны, и вдавил в пол педаль газа, обгоняя другие автобусы. Семьдесят миль в час, семьдесят пять, восемьдесят. Всем своим существом он желал лишь одного – чтобы автобус ехал быстрее.

– Что ты делаешь, – заорал Пастор Дон. – Ради бога, Дэнни, что ты делаешь?

Дэнни четко знал, что он делает. Его цель – не убежать, это невозможно. Его цель – быть первым. Ударить в стаю с такой силой, что автобус проложит себе коридор сквозь нее, разбрасывая Зараженных в стороны. Люди за спиной начали кричать, впереди сливались воедино две стаи, будто светящиеся в темноте легионы. Костяшки пальцев Дэнни, сжимающих рулевое колесо, побелели.

– Ложитесь, все! – заорал он. – Ложитесь!

– Какого хрена!

Нельсон попятился, инстинктивно подняв руки перед лицом. Гилдер понял, что тот наверняка ожидает, что он и его пристрелит. Не то чтобы его коробило сделать это, но сейчас у него есть более неотложные дела.

– Иди за женщиной, – сказал он, махнув рукой с пистолетом.

– Времени нет! Боже, ты не должен был убивать его!

Сверху снова донеслись удары. Воздух наполнился пылью.

– Мне виднее. Давай.

Позднее у Гилдера была возможность задуматься, как ему пришло в голову сначала пойти за женщиной. Это было одним из самых роковых его решений. Можно было ее оставить, и тогда исход был бы совершенно иным. Может, интуиция? Сентиментальные чувства по отношению к той связи между этими двоими, которую он уловил? Связи, которой ему удавалось избегать всю его жизнь. Подталкивая Нельсона пистолетом, он двинулся к двери палаты Лайлы.

– Открывай.

Лайла Кайл, обезумев от взрывов, нечленораздельно вопила от ужаса, не осознавая, ни где она находится, ни что происходит. Она была привязана к кровати. Кровать стояла в комнате. Комната и все в ней двигалось. Будто она очнулась ото сна лишь затем, чтобы оказаться в другом сне, и оба эти сна были одинаково нереальны. Она едва осознала факт того, что Нельсон и Гилдер вошли в палату. Двое мужчин спорили. Она услышала слово «вертолет». Услышала слово «бежать». Тот из них, что поменьше, воткнул в ее руку иглу. Лайла была не в состоянии сопротивляться, но как только игла пронзила ее кожу, в ее сердце будто ударило током, будто ее коснулись проводами от огромной батареи.

«Адреналин, – подумала она. – Я была под седативным, а теперь они мне адреналин вкололи, чтобы разбудить».

Меньший из мужчин рывком поднял ее на ноги. По обнаженной коже под больничной рубашкой пошли мурашки. Сможет ли она стоять? Сможет ли идти?

«Просто тащи ее отсюда», – сказал второй.

С настойчивостью, которую она не была в состоянии с ним разделить, мужчина наполовину потащил, наполовину понес ее вперед. Они оказались в большой комнате, похожей на лабораторию. Свет не горел, только аварийное освещение по углам. Вдали раздалась серия взрывов, после каждого из которых пол трясся, как при землетрясении. Со звоном лопались и разлетались стекла. Они подошли к массивной двери с металлическим штурвалом на ней, как на подводной лодке. Меньший из мужчин распахнул дверь и вошел внутрь. Теперь ее держал тот, что побольше, с пистолетом в руке. Держал сзади, обхватив рукой выше живота, а пистолет упер ей в ребра. В голове начало проясняться. Сердце отсчитывало удары, как метроном. Что может появиться из-за двери? Она ощущала гнилостный запах изо рта мужчины. Ощущала по его хватке, что ему страшно. Он дрожал всем телом.

– Я беременна, – сказала Лайла. Или только собиралась сказать, подумав, что это может что-то изменить. Но не успела. Из комнаты донесся визг, высокий, будто женский.

Воздушные операции в западной и центральной Айове в ночь на 9 июня несли в себе определенный риск. И главным в нем было то, что пилоты могут отказаться выполнять приказ. На самом деле так оно и произошло. Семь пилотов отказались сбрасывать боевую нагрузку на гражданские цели, а еще три заявили о серьезных неисправностях, помешавших им сделать это. Шесть процентов в масштабе всей операции. (Все десять предстали перед военно-полевым судом, трое были расстреляны, пятерым был объявлен выговор, и они вернулись к несению службы, а еще двое залегли на дно и исчезли, и больше их никто не видел.) В последующие недели, когда ОТГ «Пламя» развернула операции в крупных населенных пунктах в центральной части страны и предгорьях на западе, служащие вспоминали эту первую статистику с ностальгией, как старые добрые времена. К началу августа многие летчики либо сидели на гауптвахте, как узники совести, либо исчезли вместе со своими самолетами в небе над гибнущим континентом. Организовать удары с воздуха становилось все сложнее, и встал вопрос о том, выполнима ли вообще задача, поставленная перед ОТГ «Пламя». В довершение ко всему подняли голову сецессионисты в Калифорнии и Техасе, объявив о суверенитете штатов и реквизиции всех федеральных военных средств в пределах своих границ, лишая тем самым Вашингтон возможности решить вопрос силой. Это был весьма ловкий гамбит и в военном, и в политическом смысле, поскольку к тому моменту ситуация уже напоминала падение в пропасть. С обеих сторон посыпались угрозы, конечным результатом которых стали Битва при Уичита Фоллз и Битва при Фресно, в которых огромное количество американских военных на земле и в воздухе выкинули «белое полотенце», сложили оружие и попросили об убежище. Таким образом, к середине октября того же года, получившего у последующих поколений название Год Зиро, государство под названием Соединенные Штаты Америки фактически перестало существовать.

Но тогда, ранним утром 9 июня, в безлунном небе над Айовой ОТГ «Пламя» еще представляла собой боевую силу, пользующуюся полной или почти полной поддержкой. В подтверждение ожиданий командования Тактической Группы большие количества Зараженных Людей собрались в четырех районах штата – Мэйсон Сити, Де-Мойн, Маршалтаун и у лагеря ФАЧС в Форт-Пауэлл. К двум часам ночи с первыми тремя было покончено, и главным призом стал Форт-Пауэлл. Начали атаку штурмовики А-10 «Бородавочник» и истребители-бомбардировщики Ф-16 с авиабазы Эдвардс, и вскоре из Пенсаколы вылетел С-130. В него загрузили взрывное устройство GBU/43-BMOAB, прозванное «Мать Всех Бомб». Снаряженная 8,4 тоннами взрывчатого вещества Н-6, МОАВ была самой большой и мощной неядерной бомбой в арсенале США. От ее взрыва образовывалась воронка в сто пятьдесят метров диаметром, взрывная волна была способна уничтожить девять городских кварталов, оставив после себя горящие не один день пожары.

В 4.55 С-130 подлетел к цели. Пилот, капитан авиации ВМС Лео Мерриуэзер, женатый мужчина, отец троих крепких мальчишек, вспоминал о том, как последний раз занимался любовью с женой Белиндой. Их любовь выдержала испытания рождением и воспитанием детей и частыми переездами с места на место, обычными в жизни военного. Интимная жизнь у них тоже была в полном порядке и в физическом, и в эмоциональном плане. Казалось, каждый раз, ложась в постель с Белиндой, капитан Мерриуэзер любил ее день ото дня больше, если такое вообще возможно. А по окончании первым его желанием всегда было рассмеяться – так громко, что он не раз будил младшего сына, который вскоре прибегал в комнату, протирая глаза крохотными ручками и прижимая к груди мягкую игрушку, тигра, совершенно уморительно. Однако в последний раз им было не до смеха. В последний раз, три дня назад, все протекало медленно и тихо, почти печально. Капитану Мерриуэзеру еще только предстояло узнать, что придется ему сделать в небесах Айовы, так что причина была не в этом. Мир, их мир, рассыпался на куски, развеивался по ветру, и любое выражение человеческой привязанности в эти дни не только в бунгало Мерриуэзеров во Флориде, но в спальнях, номерах отелей, на мучительно тесных задних сиденьях машин по всей стране проходило под знаком окончательности. Заниматься любовью с дорогим тебе человеком было все равно что прощаться с ним. Когда они разомкнули объятия, капитан Мерриуэзер понял, что не смеется, а плачет. И некоторое время он тихо плакал, а его жена, понимая причину этих слез, стирала их с его лица поцелуями.

Теперь, сидя в кабине С-130, наполненный этими печальными и сладостными воспоминаниями, капитан Лео Мерриуэзер вдруг понял, что больше никогда не сможет заниматься любовью с Белиндой. После того, что ему приказали сделать. Там внизу люди, мужчины, женщины и дети, чья любовь друг к другу столь же велика, как его любовь к Белинде и мальчишкам, а ему предстоит испепелить их, стереть с лица земли. Он не сомневался, что выполнит приказ, – его чувство долга, как офицера, было не менее сильным, чем его привязанность к родным. Но он больше не посмеет посмотреть в глаза Белинде. Сбросит бомбу, вернется на базу, достанет свой табельный пистолет и застрелится.

Нельсон наклонился, чтобы развязать ремни на Грее – ремни, уже ни к чему не прикрепленные, – и Грей бросился вперед, схватив мужчину за бицепсы и вцепившись зубами ему в горло. Стиснул челюсти и почувствовал, как ломается дыхательное горло Нельсона. Они скатились с койки, и Грей начал трясти Нельсона, как волк кролика. В рот Грею хлынул поток горячей крови. Они лежали на полу, Нельсон – лицом вверх, Грей – поверх него. Руки и ноги Нельсона в последний раз дернулись в судороге. Грей впивался все глубже в мягкое мясо.

И пил.

Интересно, подумал Грей, было ли это так же легко и приятно для Зиро? Его наполняла жизненная сила, невероятное наслаждение. В последний раз от души глотнув крови, Грей поднял лицо. Позволил себе пару секунд смотреть на труп, лежащий на полу. Плоть на лице Нельсона будто стянулась, облегая кости, его глаза, как глаза той девушки на стоянке у «Ред Руф», были выпучены, как у рептилии, глядя в сердце вечности. Грей попытался найти в себе приличествующие моменту эмоции – чувство вины, может, жалость или даже отвращение. Он убийца, тот, кто убил человека. Отнял чужую жизнь. Но он ничего такого не ощущал. Он сделал то, что должен был сделать.

Дверь в палату была открыта.

«Лайла, – подумал Грей, – я иду, чтобы спасти тебя, все случившееся предопределено».

Он двинулся вперед.

Вышедшее из-за двери существо было человеком. Свет падал на него сзади, спереди же его окутывал мрак. Он приблизился, и на его лицо упали лучи аварийных фонарей. Его больничная рубашка была залита кровью.

– Лоуренс?

– Нет, – сказал человек с пистолетом, оттаскивая Лайлу назад и еще сильнее вдавливая дуло ей в ребра. Его шаги были неуверенными и отрывистыми, все его тело дрожало, будто лист на ветру. Казалось, он в любую секунду может упасть. – Не подходи.

Грей жалобно протянул вперед окровавленные руки.

– Лайла, это я.

Ужас, омерзение, ступор, как защитная реакция мозга на головокружительную череду событий – все это смешалось в сознании Лайлы, ее охватил безотчетный ужас, такой, что она едва чувствовала связь между сознанием и телом. Будто сквозь туман она осознала, что означал крик в палате. Если судить по его больничной рубашке, Лоуренс не только убил мужчину, того, что поменьше, он его на клочки порвал. В своем роде логично, Лайла могла бы догадаться, что это произойдет. Она вспомнила танк. Вспомнила лицо Лоуренса, покрытое кровью и слизью, будто маска на Хэллоуин, вспомнила, как оно появилось из люка, вспомнила, как он разбил стекло «Вольво». Лоуренс стал чудовищем. Стал одним из этих… созданий. (Бедный Роско.) Но тем не менее было в его глазах нечто, что не давало ей отвести взгляд, то, что убеждало ее не бояться. Его глаза будто видели ее насквозь, и они сияли почти что священным светом.

– Ты понимаешь, что происходит? – сказал мужчина. – Нам надо убираться отсюда.

– Отпусти ее.

Снова взрыв наверху, снова волна сотрясения по полу. Падало стекло, все начало рушиться. Дуло пистолета, впившееся ей в ребра, будто ледяной палец, указывающий на ее сердце. Мужчина дернул головой в сторону.

– Поднимайся по лестнице. Там вертолет ждет.

– Опусти пистолет, тогда пойду с тобой.

– Будь оно все проклято, на это времени нет!

С ней что-то происходит. Будто она пробуждается, и дело не только в пистолете. Будто она приходит в сознание после многих лет сна. Какая же она была глупая! Детскую покрасить, ради всего святого! Делать вид, что они просто едут на природу, будто это что-то может изменить! Дэвид мертв, и Ева мертва, и Брэд, которому она разбила сердце. Она убедила себя в том, что это не конец света, потому что на самом деле он уже случился. Вот этот мужчина, этот Лоуренс Грей, тот, кто явился к ней, как избавитель, как ангел, который приведет ее к спасению, будто ребенок, которого она носит – его собственный. Она поняла, что она должна сказать.

– Лоуренс, прошу. Сделай то, что он говорит. Подумай о нашем ребенке.

Повисло неловкое молчание, будто мгновение, выпавшее из потока времени. Лайла увидела на лице Лоуренса раздумья. Сможет ли он добраться до пистолета прежде, чем этот мужчина выстрелит? А если сможет, что тогда?

– О’кей, – сказал он. – Выводи нас отсюда.

К тому времени, когда они выбрались на крышу, лопасти винта вертолета уже крутились, вихрем обдувая крышу. Небо светилось зловещим изумрудно-зеленым светом, живым, будто огромный парник. Казалось, что сейчас вертолет улетит без них, последняя гримаса судьбы, но Лайла увидела, как пилот в кабине машет им руками. Они забрались внутрь, и Гилдер захлопнул дверь.

Вверх.

Китридж понял, что лежит ничком в грязи. Ощутил во рту вкус крови. Попытался подняться на ноги, но понял, что у него осталась только одна нога. Протез слетел с культи. Приподняв голову, увидел «Хамви», лежащий на боку метрах в ста от него, будто выброшенное на берег морское животное. Лобовое стекло разбито, из-под капота идет пар. Толпа набросилась на машину, будто стая зверей, некоторые пытались раскачивать ее, пытаясь поставить обратно на колеса, но усилия были беспорядочными. Другие стояли на машине, отталкивая конкурентов руками и ногами, защищая свое место, будто одно это обеспечит им какую-то защиту.

Китридж пополз к Тиму. Мальчишка дышал, но потерял сознание. Последняя милость. Его тело было изогнуто под неестественным углом, а на волосах была кровь. Кровь шла у него изо рта и носа. Китридж вдруг понял, что стрельба прекратилась. Мимо побежали солдаты, но бежать было некуда. На колючей проволоке висели груды Зараженных, сраженных пулями, но, приглядевшись, Китридж понял, что первая атака была пробной, что это был авангард, который должен был истощить силы обороняющихся. Собиралась новая стая, еще больше, намного больше. Она ринулась на них, заливая пространство вокруг лагеря, будто море зеленого света. Последняя атака шла со всех направлений.

Китридж приподнял Тима с земли и прижал к груди. Они оказались посреди хаоса, люди бегали, орали, падали бомбы, а они лежали в грязи, будто маленький очаг безмолвия отгородил их, защитил от уничтожения. Китридж поглядел на восток. На мгновение ему показалось, что он видит автобус Дэнни, устремившийся в темноту, но это иллюзия, понял он. Они уже уехали так далеко, что вряд ли он бы их увидел. Бог в помощь, Дэнни Чейс. Его охватило оцепенение, а вместе с ним – память о прошлом, будто дежавю. Он был здесь, и в то же время не здесь, он был мальчиком, играющим в игры, мужчиной на войне и кем-то третьим, кем он стал теперь. Перед мысленным взором проходили образы. Зараженная в свадебном платье, вцепившаяся в капот «Феррари». Вода, искрящаяся в лучах солнца, на реке, куда он не один год ходил рыбачить. Эйприл, в ту ночь, когда они сидели на подоконнике в школе, глядя в окно на звезды. Умиротворение на ее лице, после того, как они занимались любовью. Мальчик в машине, его глаза, наполненные ужасом осознания, его рука – маленькая рука ребенка – отчаянно тянущаяся, а потом исчезающая. Все это и многое другое. Он вспомнил мать, поющую ему колыбельную. Тепло ее дыхания, которое он ощущал кожей лица, ощущение себя, совсем маленького, нового обитателя этого мира. «Этот мир мне не дом, – пела она нежным голосом. – Я лишь странник в нем, а сокровища там, в голубых небесах. И зовут меня ангелы в эти врата, не смогу больше жить на земле никогда».

Тим начал кашлять, его веки задрожали, он попытался открыть глаза и замер. Зараженные, завершив окружение лагеря, ринулись на ограждение. Китридж вдруг понял, что стало тихо. Битва окончена, самолеты улетели. И тут услышал гул моторов тяжелого самолета, высоко в небе. Повернул голову. С-130, грузовой, летит с юга. Когда самолет пролетал над ними, из его чрева что-то вывалилось, и мгновенно замедлило падение, когда раскрылся парашют. Самолет улетал, набирая высоту.

Китридж закрыл глаза. Все, это конец. Все произойдет мгновенно, смерть будет безболезненной, быстрее мысли. Он в последний раз осознал ощущения своего тела – вкус воздуха, шум крови в ушах, барабанные удары сердца. Бомба падала на них.

– Я нашел тебя, – сказал он, яростно сжимая Тима в объятиях, снова и снова, будто мальчик мог услышать его слова. – Нашел тебя, нашел тебя, нашел тебя.

Ударная волна от МОАВ так тряхнула вертолет, что Грей и Лайла едва не полетели через кабину. Ослепительная вспышка, за которой последовала оглушительная волна грохота и жара. Вертолет дернулся, опустив нос под сорок пять градусов к земле, его подбросило, а потом закружило, будто фигуриста на льду. Кружило и кружило, а пилот упал на бок, свернув себе шею от удара о лобовое стекло. Зазвучал резкий сигнал тревоги, их кружило все сильнее, прижимая к бортам центробежной силой, и они были не в состоянии осознать происходящее. Та сила, что удерживала их в воздухе, исчезла, и уже больше ничего не случится, пока они не достигнут земли.

Лоуренс Грей ощутил удар, как разрыв в течении времени. Одно мгновение он ощущал, как его прижимает к стенке вертолета, летящего к земле в своей смертельной спирали, а в следующее мгновение он уже лежал среди обломков. Он ощутил момент удара, не осознавая его, осталось лишь звенящее ощущение в теле, будто в колокол ударили. Чувствовал запах разлившегося топлива, горячей изоляции, слышал треск разрядов. На нем лежало что-то тяжелое и неподвижное. Это был Гилдер. Дышит, но без сознания. Вертолет, то, что от него осталось, лежал на боку, дверь оказалась сверху.

– Лоуренс, помоги мне!

Голос раздался сзади. Сбросив с себя тело Гилдера, Грей пополз в заднюю часть вертолета на ощупь, будто огромное слепое животное. Одна из скамей слетела с креплений и придавила Лайлу, лежа поперек ее живота. Обнаженные ноги, тонкая ткань больничной рубашки – все блестело, покрытое темной кровью.

– Помоги мне, – прохрипела она. Ее глаза были закрыты, а из уголков струились слезы. – Боже, помилуй меня. Кровь идет, кровь идет.

Он попытался потянуть ее за ноги, но Лайла вскрикнула от боли. Другого выхода нет, надо попытаться убрать скамейку. Схватившись за ее каркас, Грей начал поворачивать ее в сторону. Раздался скрежет, удар, и скамейка окончательно слетела с креплений.

Лайла плакала и стонала от боли. Грей понимал, что ее сейчас нельзя шевелить, но выбора не было. Поставив скамейку прямо под открытой дверью, он взвалил ее на плечо и поднял наверх. Потом вылез сам, на другую сторону борта. Сполз по корпусу вертолета на землю, обошел его кругом и протянул руки, осторожно стаскивая ее вниз.

– О боже. Умоляю, не дай мне потерять ее. Не дай мне потерять мою малышку.

Грей осторожно опустил Лайлу на землю, усыпанную обломками уничтоженной лаборатории. Искореженные балки, мелкие осколки бетона и стекла. Он тоже плакал. Поздно, понял он. Ребенка не стало. Между ног Лайлы струилась кровь с черными сгустками, безостановочно. В любое мгновение она может уйти во тьму, следом за своим ребенком. Грей вдруг понял, что повторяет молитву, которую выучил в детстве.

– Дева Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, ныне и в час наш смертный, аминь. Дева Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, ныне и в час наш смертный, аминь…

Спаси ее, Грей.

Ты знаешь, что надо сделать.

Да. Он знал. Он всегда знал ответ. Со времен «Ред Руф», Игнасио, «Хоум Депо», Проекта НОЙ и задолго до этого.

Ты понимаешь, Грей?

Он поднял взгляд, чтобы узреть их. Зараженные. Они были повсюду, они появлялись из тьмы и пламени, плоть от плоти его, нечестивые, привлеченные кровью, окружающие его, демонический хор, наполняющий его уши. Он стал перед ними на колени, с мокрым от слез лицом. Не чувствовал страха, лишь ошеломление.

Они твои, Грей. Они те, кого я даю тебе.

– Да. Они мои.

Спаси ее. Сделай это.

Нужно что-то острое. Он слепо ощупал землю вокруг, нашел кусок металла, осколок от разбитого ныне на мелкие части мира. Восемь дюймов длиной, края зазубренные, как пила. Приложив его к предплечью вдоль, он закрыл глаза и сделал глубокий разрез. Хлынула кровь, темным ручьем наполняя его ладонь. Кровь Грея, Освободившего Ночь, Фамильяра Того, кого называли Зиро. Лайла стонала, умирая. Любой ее вздох может стать последним. Мгновение раздумья – последний огонек человеческого света, гаснущий внутри его – и Грей приложил ладонь к ее губам, нежно, будто мать, дающая грудь новорожденному.

– Пей, – сказал он.

У Грея не было никакого шанса увидеть это. Огромный кусок бетона, двадцать килограмм крепкого камня, который из последних сил поднял над головой Гилдер и обрушил на его голову.

21

Они добрались до Чикаго, когда солнце уже садилось, наполняя небеса золотым светом. Сначала внешнее кольцо пригородов, пустое и неподвижное, потом очертания города, вставшие перед ними, будто последняя надежда. Единственные выжившие, связанные мистической связью того, что остались в живых. Они ехали молча, сновидцы в забытой всеми земле, и единственным звуком, говорящим, что они еще движутся, были рокот мотора автобуса и гипнотизирующий шелест колес по асфальту. Меж них сидели призраки, те, кого они потеряли.

Когда впереди показался город, Пастор Дон, сидевший позади Дэнни, наклонился вперед. Над городом кружили вертолеты, меж небоскребов, будто пчелы вокруг ульев. Высоко в небе, будто ленты кишок, протянулись полосы следов от самолетов, яркие, на фоне темнеющего голубого неба. Зона безопасности, похоже, но это ненадолго. В глубине души они понимали, что безопасно теперь не будет нигде.

– Давай-ка на минуту остановимся.

Дэнни свернул к обочине. Пастор Дон встал, чтобы обратиться ко всем сидящим. Решать нам, сказал он. Остановиться или ехать дальше? У них есть автобус, вода, еда, топливо. Никто не знает, что ждет их впереди. Давайте решим, сказал Пастор Дон.

Люди начали переговариваться, соглашаясь с ним. Потом все подняли руки. Решение было принято единогласно.

– О’кей, Дэнни.

Они объехали город с юга и поехали дальше, по сельской асфальтовой дороге. На мир опустилась ночь, мгновенно накрыв его темным куполом. К рассвету они ехали уже где-то в Огайо. Совершенно безликий ландшафт, не поймешь, где они. Время томительно тянулось. Поля, деревья, дома, почтовые ящики – все проносилось мимо, а впереди виднелся все так же недостижимый горизонт. В небольших городках еще сохранилось подобие жизни, люди понятия не имели, что им делать и куда им бежать. На шоссе заторы, говорят. Когда они остановились у мини-маркета, чтобы купить еды, кассирша посмотрела в окно на автобус и спросила, нельзя ли ей уехать с ними. На экране телевизора позади нее был объятый пламенем город. Она говорила шепотом, так, чтобы никто не подслушал. Даже не спросила, куда они едут. Они просто ехали прочь. Короткий телефонный звонок, и спустя несколько минут пришли ее муж и двое сыновей-подростков с чемоданами.

К ним присоединялись другие. Мужчина в комбинезоне, с винтовкой на плече, который в одиночестве шел вдоль шоссе. Пожилая пара, одетые торжественно, как для визита в церковь, у которых сломалась машина. Она стояла на обочине, с поднятым капотом, из треснувшего радиатора шел пар. Двое велосипедистов, французы, которые катались в сельской местности, когда все началось. В автобус втискивались целыми семьями. Совершенно сломленные, плачущие от счастья, что их взяли. Будто рыбы, прибившиеся к косяку, они становились частью остальных. Они проезжали большие города один за другим. Коламбус, Экрон, Янгстаун, Питтсбург. Сами названия уже ощущались, как нечто из прошлого, будто города исчезнувшей империи. Гиза, Карфаген, Помпеи. Стали вырабатываться обычаи, будто в некоем городе на колесах. Одни вопросы было можно задавать, другие – нельзя. Что слышно насчет Солт-Лейк-Сити, Талсы, Сент-Луиса? Не знает ли кто, что вообще творится, нашли ли решение проблемы? Спасение было лишь в движении, любая остановка воспринималась, как повод для беспокойства. Иногда они пели, хором. «Муравьи маршируют», «Спагетти», «Сотня бутылок пива».

Они миновали холмы и долины, среди зелени. Пенсильвания, Бескрайние Горы. Жилье здесь встречалось редко, это были остатки давно ушедшей эпохи. Рушащиеся города у угольных шахт, всеми забытые деревушки с единственным заводом, уже многие годы закрытым, дымоходы красного кирпича, одиноко возвышающиеся там и сям в летнее небо. Сильно пахло хвоей. Их уже было больше семидесяти, люди сидели в проходах, детей держали на коленях, а они смотрели в окна, прижимаясь лицами к стеклу. Постоянной проблемой было горючее, однако они постоянно находили новую порцию вовремя, будто их путь охраняла незримая рука провидения.

На третий день, после полудня, они подъехали к Филадельфии. Проехали почти половину континента. Впереди было восточное побережье, множество больших городов, огромное множество людей, тесно живущих у моря. Подъехали к городу у реки Скулкилл, темной, непрозрачной, будто гранит. В небольших городках все дома были закрыты и заколочены, машин на дороге не было. Датчик топлива показывал, что бак почти пуст. В этом месте река широко разливалась, а в долине росли могучие деревья, их ветви, освещенные солнцем, закрывали дорогу с обеих сторон, будто занавес. Они увидели знак. ПУНКТ КОНТРОЛЯ 2 МИЛИ. После недолгого обсуждения все согласились, что это конечный пункт. Здесь они обретут свою судьбу.

Солдаты сказали им, куда ехать. До комендантского часа было еще два часа, но на улицах уже царила тишина, никто не ездил, только военные, да пара машин полиции. Узкие, высушенные солнцем улицы, старые каменные дома, темные подворотни, где когда-то собиралась агрессивная молодежь. И вдруг парк, будто оазис зелени в самом центре города.

Они проезжали блок-посты, соответственно знакам, солдаты махали им руками, давая знак двигаться дальше. В парке было много народу, как перед концертом. Палатки, фургоны, люди, лежащие прямо на траве рядом со своими чемоданами, будто их сюда волной вынесло. Когда народу стало слишком много, им пришлось оставить автобус на обочине и идти дальше пешком. Финальное, трагическое решение, будто они бросили на произвол судьбы любимого пса, который уже сам ходить не может. Они держались вместе, не в состоянии оставить друг друга, смешаться с безликой толпой. Выстроились в длинную колонну. Воздух был тяжелый и влажный, в темнеющих кронах деревьев жужжали тучи насекомых.

– Я этого делать не буду, – сказал Пастор Дон, резко остановившись. На его лице вдруг появился ужас.

Вуд тоже остановился. Впереди, метрах в двадцати, были несколько огороженных проходов, освещенных резким светом прожекторов. Людей обыскивали и записывали их имена.

– Понимаю тебя.

– Бог мой. Будто мы никуда и не уезжали.

Толпа мерно двигалась вперед. Двое французов прошли мимо, едва глянув на них, держа под мышками свое скудное имущество. Все чувствовали это. Что-то было утеряно. И они отошли в сторону.

– Как думаешь, топливо сможем найти? – спросил Джамал.

– Не знаю. Только знаю, что туда я не пойду, – ответил Пастор Дон.

Они вернулись к автобусу. Туда уже залез какой-то мужчина и пытался завести мотор без ключа. Худощавый, с покрытым грязью лицом и блуждающими глазами, будто под наркотиками. Вуд схватил его за ворот и выкинул наружу.

– Убирайся на хрен отсюда, – сказал он.

Они сели а автобус. Дэнни повернул ключ, и мотор зарокотал. Они медленно сдали назад, толпа расступилась, будто волны морские перед кораблем. Угасали последние остатки солнечного света. Они развернулись, заехав на газон, и поехали прочь.

– Куда теперь? – спросил Дэнни.

Никто не знал этого.

– Думаю, без разницы, – ответил Пастор Дон.

Действительно, без разницы. Они переночевали в парке Вэлли Фордж, спали прямо на земле, рядом с автобусом, а потом поехали на юг, держась в стороне от крупных дорог. Мэриленд, Вирджиния, Северная Каролина. Они ехали дальше и дальше. Их дорога стала смыслом, сама по себе, куда бы они ни направлялись. Главное было – ехать, не останавливаться. Единственное что важно – что они вместе. Автобус ехал вперед, покачиваясь на изношенных шинах. Один за другим города исчезали, все угасало. Мир распадался, забирая с собой свою историю. Скоро он окончательно исчезнет.

Ее звали Эйприл Донадио[7]. Ребенок, зачатый ею, мальчик, получит имя Бернард. Эйприл даст ему свою фамилию, Донадио, чтобы в нем была частичка от них обоих. Долгие годы она будет рассказывать мальчику о его отце, о том, что за мужчина он был – отважный, добрый и немного печальный, как недолго они были вместе, и как он поделился с ней величайшим даром, силой и мужеством жить дальше.

«Это и есть любовь, – говорила она мальчику, – именно это любовь делает с людьми. Надеюсь, что когда-нибудь ты тоже полюбишь кого-то так же, как я любила его».

Но это случилось позже. Автобус, выжившие, десять из двенадцати. Они будут вечно продолжать этот путь. Так оно и случилось в каком-то смысле. Лето, зеленеющие поля, брошенные, замершие города, тенистые леса, автобус, бесконечно едущий все дальше. Они стали будто видением, будто погрузились в вечность, туда, где отсутствовало время. Здесь, и в то же время не здесь, присутствие невидимое, но ощущаемое, будто звезды посреди дневного неба.

III. Поле

Тот, кто сегодня кровь со мной прольет,

Мне станет братом.

Шекспир

«Генрих V»

Северный сельскохозяйственный комплекс

Оранжевая Зона, За Стеной

Кервилл, Техас

Июль 79-го года П. З.

***ВНИМАНИЕ***

Вы на границе Оранжевой Зоны.

Следите за часами.

Не забывайте, где ближайшее убежище.

Не заходите в нерасчищенные зоны.

Если опоздали на последнюю машину, не ждите, что вас станут спасать.

Найдите убежище.

Выполняйте все распоряжения Внутренней Службы.

Нарушители будут подвергнуты штрафу

и/или аресту

Согласно Пункту 12 Статьи 694

Измененного Свода Законов Военного Положения Республики Техас.

Если в чем-то сомневаетесь, бегите.

22

Именно Ди Ворхис сказала, что хочет взять с собой детей.

Хотя она была не единственной. В плане участвовали все женщины, как вскоре узнал Ворхис. Кузина Ди, Салли, Мэйс Фрэнсис, Шэр Уизерс, Сиси Коули и Эли Додд. Даже Мэтти Райт – вечно нервная и говорливая Мэтти Райт. Все сказали мужьям одно и то же. Самая настоящая засада. Женщины окружили мужей и стали настаивать по-женски, так, что и не откажешь. Пара часов на солнце, говорили они, лежа в постели, моя посуду или собирая детей к школе. А что плохого? Пусть дети отдохнут.

Будто они никогда раньше детей за Стену не брали, напомнила ему Ди, когда они наконец сели на кухне, в тишине, после того, как девочек уложили спать.

– И в тот раз, – сказала она, – на день рождения Нитьи – когда они отправились на Зеленое Поле. Сири еще совсем карапузом была, и Нитья все таскала с собой всюду грязное одеяло. Так хорошо было у водовода, а бабочки, помнишь? Как они будто плавали над рукотворной рекой, поднятой над землей, трепеща яркими крылышками, а одна даже, ко всеобщему удивлению, Нитье на нос села. Неужели ты не чувствуешь присутствия Божия во всем этом, – сказала Ди. – В этой сладостной свободе, смеющихся девчушках, когда не воют сирены.

До этого еще не один час. Голубое небо, будто Небеса Господни над их головами, все они вместе, за Стеной, все четверо. Зеленая Зона, да, спорить нечего, но оттуда они видели охранный периметр, дозорные башни, часовых, заграждения из спиралей колючей проволоки, кто вообще все это придумал? Кто решил, где заканчивается одна зона и начинается другая? Почему выход в Северную Зону другой, более опасный, в самом деле? Там будут Крак и Тифти (имя само вырвалось, но она уже не могла остановиться, что будешь делать?). Там есть убежища на случай, если что случится, но почему оно должно случиться? Средь бела дня летом? В ловушки уже не один месяц никто не попадался, ни одного нарика в округе не видели. Все так говорят. Всего пара часов на солнце, подальше от грязи и серости города. Летний пикник в поле. Она ничего больше и не просит.

Может он хоть раз ее послушать? Ради их девочек? Просто ответь. Сделает он это ради нее, его жены, которая его любит?

Вот так, спустя два дня, жарким июльским утром, жара уже была за тридцать и приближалась к сорока, Кертис Ворхис, тридцати двух лет от роду, бригадир Северного Сельхозкомплекса, сунул за пояс старый отцовский револьвер калибра 38 с тремя патронами в барабане (три других в свое время использовал еще отец) и оказался на грузовике с кучей других семей. Не просто семей, а семей с детьми. Нитья с Сири и их кузеном Карсоном, которому только двенадцать стукнуло, еще не вырос, ноги до пола со скамейки не достают на три дюйма, Бэб и Данк Уизерсы, близнецы, девчонки Фрэнсисов, Рина и Жюли, севшие подальше назад, чтобы не обращать внимания на мальчишек, маленькая Дженни Апгар, на коленях у старшего брата Гуннара, Дин и Амели Райт, достаточно взрослые, чтобы делать вид, как им скучно, Мерри Додд и ее малыш-брат Сатч, маленький Луис Коли, еще в корзине, Риз Куомо и Дэш Мартинес, Синди-Сью Бодин. Всего восемнадцать, куча детей, шумных и активных, будто пчелиный рой, если спросили бы Ворхиса. Обычное дело, когда жены с мужьями в поле отправляются сажать, а особенно когда приходит пора урожай убирать, и каждая пара рук пригодится. Но сегодня было что-то новое. Даже когда автобус выехал за ворота, рыча и чихая стареньким дизелем, раскачиваясь на изношенных амортизаторах, Кертис Ворхис ощущал это. Не просто нудная работа на жаре, а будто выходной день, который мог бы стать новой доброй традицией. Почему им раньше это в голову не приходило, просто взять с собой детей, чтобы день стал особенным?

Мимо плотины, мимо топливохранилища, мимо ограждения, часовые, машущие руками, пропуская их дальше, вниз в долину, в золотое сияние июльского утра. Женщины с корзинами и едой в задней части автобуса шушукаются, смеются. Дети после бесплодной попытки одной из мам – конечно же, Эли Додд – уговорить их спеть Гимн Техаса, единственную песню, которую все знают («Техас, наш Техас! Да здравствует могучий штат! Техас, наш Техас! Чудесней всех стократ!») – разделились на враждебные стаи. Девочки постарше шепчутся и хихикают, демонстративно игнорируя мальчиков, мальчики намеренно делают вид, что им плевать, малыши прыгают на скамейках и носятся по проходу. Мужчины впереди, как обычно, настороженно молчащие, лишь переглядываются или делают кислую мину. Во что нас всех втравили? Они привыкли работать в поле, их руки огрубели от работы, под ногтями грязь, волосы коротко острижены, никто не носит бороды. Ворхис достал из кармана старые отцовские часы. 7:05. Одиннадцать часов до сирены, двенадцать до последней машины, тринадцать до темноты. Следи за временем. Знай, где ближайшее убежище. Если в чем-то сомневаешься, беги. Эти слова были вбиты в его сознание не хуже колыбельной матери, не хуже молитвы, из тех, что читают Сестры. Ворхис повернулся и поглядел на Ди. Она сидела с Сири на коленках, девчушка уткнулась носом в стекло, глядя на разворачивающийся за окном мир. Ди устало улыбнулась ему. Спасибо, читалось в ее взгляде. Сири начала подпрыгивать, суча ножками от радости. Пухленьким пальчиком показала в окно с довольным визгом. Спасибо тебе за это.

Они оглянуться не успели, как доехали. Сквозь лобовое стекло увидели поля Северного Сельхозкомплекса, огромное лоскутное одеяло, пестрое, как ткань-шотландка. Кукуруза, пшеница, хлопок, фасоль, рис и ячмень, овес. Пятнадцать тысяч акров, меж которых проложены грунтовые дороги, ветрозащитные полосы по краям, тополя и дубы. Дозорные башни, насосные, с бассейнами для дождевой воды и переплетениями труб. И через равные промежутки убежища, обозначенные оранжевыми флагами на высоких флагштоках, повисшими в неподвижном воздухе. Ворхис наизусть знал каждое, но когда кукуруза высоко вырастет, без флага быстро не найдешь.

Он встал и прошел вперед, туда, где стоял рядом с водителем Натан, брат Ди, которого все звали Круком. Ворхис бригадир, но именно Крук, как старший офицер ВС, здесь главный на самом деле.

– Похоже, мы неплохой день выбрали, – сказал Ворхис.

Крук пожал плечами, ничего не ответив. Как и полевые рабочие, он был одет по-простому – джинсы в заплатках, обтрепанная на рукавах и воротнике рубашка цвета хаки. Поверх нее на нем был ярко-оранжевый жилет с надписью «ТРАНСПОРТНАЯ СЛУЖБА ТЕХАСА» на спине. В руках у него была винтовка, длинноствольная, калибра 306, с оптическим прицелом. В кобуре – отремонтированный пистолет калибра 45. Винтовка штатная, а вот пистолет – штука особенная. Военный, или полицейский, старых времен, маслянисто-черный, с полированной деревянной рукоятью. Он даже имя ему дал, «Эбигейл». Надо хорошие знакомства иметь, подумал Ворхис, чтобы такое оружие заполучить, но не стал раздумывать, с кем именно. Все хорошо знали, какими делами Тифти заправляет. По сравнению с этим пистолетом ворхисовский револьвер с тремя патронами выглядел убого, но такое оружие он не мог себе позволить.

– Всегда можешь сказать, что это Ди придумала.

– Так ты не думаешь, что это хорошая идея?

Деверь едва усмехнулся. В такие моменты сходство Крука с его сестрой было особенно заметно, не внешне даже, просто некое ощущение. Возможно, это было очевидно лишь для Ворхиса. Большинство людей, напротив, замечали лишь, насколько сильно они отличаются.

– Какая разница, что я думаю. Сам знаешь не хуже меня. Если Ди уперлась, хоть в лепешку расшибись, она своего добьется.

Автобус резко дернулся, и Ворхис с трудом удержался на ногах. Дети завизжали от радости.

– Эй, Дэр, – сказал Крук. – Как думаешь, ничего не отвалилось у тебя?

Пожилая женщина за рулем смачно прокашлялась. Советовать Дэр что-то насчет ее автобуса значило нарываться на большие неприятности. Водителями в транспортном отделе были сплошь пожилые женщины, обычно вдовы. Не то чтобы существовало какое-то правило, просто так складывалось. Со своим лицом, окаменевшим в вечном угрюмом оскале, Дэр славилась вздорным характером и невиданной строгостью. Засекала время по секундомеру, который висел у нее на шее, и была готова оставить тебя стоять в клубах пыли, если ты хоть на минуту опоздал на последний автобус. Не одному из полевых рабочих из-за ее строгости пришлось заночевать в убежище, помирая от страха и считая минуты до рассвета.

– Куча детишек, Господи прости. Я от этого шума уже ничего не соображаю, – ответила Дэр, бросив взгляд в покрытое оспинами зеркало заднего вида на лобовом стекле. – Ради всего святого, потише там сзади! Дункан Уизерс, слезь сейчас же со скамейки! Жюли Фрэнсис, и не думай, что я не вижу! Вот так-то.

Она снова поглядела в зеркало ледяным взглядом.

– Я к тебе обращаюсь, юная леди. И убери со своего личика эту довольную ухмылку, сейчас же.

Внезапно замолчали все, даже жены. Но как только Дэр снова перевела взгляд на дорогу, Ворхис вдруг понял, что весь ее гнев был наигранным. Она изо всех сил старалась, чтобы не расхохотаться.

Крук похлопал его по плечу огромной ладонью.

– Расслабься, Вор. Пусть все повеселятся хоть раз.

– А я говорил, что беспокоюсь?

Он помрачнел.

– Слушай, я знаю, что ты предпочел бы, чтобы Тифти тут не было. О’кей, понимаю. Но он лучший стрелок из тех, что у меня есть. Говори что хочешь, но этот парень с трехсот ярдов в яблочко попадает.

Ворхис и не думал, что все это время по поводу Тифти грузится. Но теперь, раз уж Крук речь завел, задумался.

– Значит, думаешь, он нам понадобиться может.

– Я этого не говорил. Обычно в такие летние дни проблем не бывает. Я просто настороже, вот и все. Они и мои девчонки, сам понимаешь.

Крук ухмыльнулся, стараясь поднять настроение.

– Главное, чтобы у Ди это в привычку не вошло. Мне полсотни человек уговаривать пришлось, чтобы все это разрешили, можешь так ей и сказать.

Автобус вырулил на пассажирскую площадку. С кукурузного поля выходили последние из разведчиков, в массивных бронежилетах, толстых перчатках и шлемах с решетками вместо стекол, закрывающими лица. Оружие у них было самое разное – ружья, винтовки, пистолеты, даже мачете. Крук приказал детям оставаться на местах. Выходить из автобуса только после сигнала, что все чисто. Взрослые принялись собирать припасы, а Тифти спустился с площадки на крыше автобуса. Встав с Круком в задней части машины, они посовещались со старшим разведотряда, мужчиной по имени Диллон. Остальные разведчики, восемь мужчин и четыре женщины, отправились к насосной, чтобы набрать воды из лотка.

Крук вернулся, туда, где его ждал Ворхис и остальные. Солнце уже припекало вовсю, высушив остатки утренней влаги в воздухе.

– Чисто, как стеклышко, и в ветрозащитке тоже, – сказал он, подмигнув Ворхису. – С Ди причитается дополнительно.

Крук еще не успел договорить, как дети вскочили с мест и ринулись наружу, освобождая автобус для разведчиков, которые должны были вернуться в город. Глядя на рассыпавшихся в разные стороны детей, сияющих от радостного возбуждения, Ворхис на мгновение забылся. Нахлынули воспоминания. Для многих, особенно для самых маленьких, эта поездка стала первым выходом за пределы городских стен. Это он с самого начала знал. Однако увидеть это воочию – совсем другое дело. То ли воздух здесь другой, то ли солнце на их лицах, то ли земля под ногами? Как он себя чувствовал, в первый раз выйдя из автобуса, много лет назад? Конечно, можно их понять. Выйти За Стену означало оказаться в мире без границ – мире, о существовании которого ты знал, но никогда не верил, что станешь его частью. Он вспомнил свои ощущения, радость во всем теле, будто невесомость, беспокойство, будто ты во сне, где ты можешь летать, но не знаешь, как приземлиться.

Рядом с дозорной башней Форт и Чес уже ставили шесты, чтобы натянуть тент от солнца. Женщины раскладывали столы и стулья, выносили корзины с едой. Эли Додд, со скрытым полями соломенной шляпы лицом, уже пыталась организовать детей на игру в догонялки. Все, как и говорила Ди, когда только завела речь насчет того, чтобы с собой взять детей.

– Это нечто, правда?

Тай, кузен Ворхиса, стоял рядом, прижимая к груди корзину. Ростом выше метра восемьдесят, с вытянутым печальным лицом, он всегда напоминал Ворхису печального пса. Позади Дэр три раза просигналила, и автобус, изрыгнув клуб черного дыма, уехал.

– Никогда тебе не рассказывал, как я первый раз выбрался?

– Вроде нет.

– Не поверишь, целая история была, – сказал Тай, качая головой так, что Ворхис понял, что он не преувеличивает.

Когда все выгрузились, Крук собрал детей под навесом и повторил с ними правила, которые все знали, но каждый раз повторяли.

– Во-первых, – начал Крук, – все ходим парами. Не важно, кто у тебя в паре, брат, сестра, друг, но по одному не ходим никогда.

Это самое важное. Открытое место у дозорной башни безопасно, здесь они могут ходить куда захотят, но на кукурузное поле не заходить ни в коем случае. И под деревья у южной границы тоже.

– Так, флаги все видят? – Крук показал на поле. – Оранжевые, вон те? Кто скажет, что это?

С полдюжины детей подняли руки. Крук обвел детей взглядом и остановил его на Дэше Мартинесе. Семилетний, голенастый, с взъерошенными темными волосами. Уловив взгляд Крука, мальчишка замер. Он сидел между Мерри Додд и Ризом Куомо, которые прикрыли рты руками, стараясь не рассмеяться.

– Убежища, – наугад сказал мальчишка.

– Правильно, – ответил Крук, кивая. – Это убежища. А теперь скажите, – продолжил он, обращаясь ко всем, – если зазвучит сирена, что нужно делать?

– Бежать, – сказал кто-то.

– Бежать, – подхватили остальные.

– Бежать, куда? – спросил Крук.

– Бежать в убежище! – хором ответили дети.

Крук улыбнулся.

– Хорошо. А теперь идите играйте.

Они побежали, все, кроме подростков, которые на мгновение задержались под тентом, стараясь не быть заодно с малышней. Но даже они, понял Ворхис, найдут чем заняться на солнышке. Взрослые достали игральные карты, вязание, и очень скоро женщины погрузились в свои занятия, поглядывая на детей и обмахиваясь веерами. Ворхис собрал мужчин и раздал солевые таблетки. Даже если пить непрерывно, все равно есть возможность опасного обезвоживания. Они подошли к насосу и налили воду в бутылки. Объяснять было нечего, обрывать соцветия – простая и тяжелая работа, которой они уже много раз занимались. Через каждые три ряда на четвертый была посажена кукуруза другого сорта. С него надо было сорвать соцветия, чтобы избежать самоопыления. Когда придет пора собирать урожай, здесь получится гибрид более жизнестойкий, который используют для посева на следующий год. Когда отец много лет назад впервые объяснил Ворхису суть дела, это казалось впечатляющим, даже возбуждающим в своем роде. Они вмешивались в репродуктивный процесс, пусть и всего лишь у кукурузы. Однако физический дискомфорт такой работы, многие часы на палящем солнце, пыльца, постоянно оседающая на лице и руках, кружащие вокруг головы насекомые, заставили его быстро забыть эти мысли. В первую же неделю его работы в поле мужчина рядом потерял сознание от теплового удара. Ворхис не помнил, ни кто это был, ни что с ним стало потом. Его просто отправили в город с ближайшей машиной и снова принялись за работу. Вполне возможно, что он даже умереть мог.

Плотные брезентовые рукавицы, широкополые шляпы и куртки с длинным рукавом, застегнутые на запястьях. Пока они оделись, с них уже пот градом катил. Ворхис бросил взгляд на дозорную башню, где уже расположился Тифти, оглядывая посадку в оптический прицел. Крук был прав. Тифти там на своем месте. Что бы там еще ни говорили про Тифти Лэмонта, его мастерство снайпера неоспоримо. Однако, даже слыша его имя пусть и столько лет спустя, Ворхис начинал злиться. Будто с течением времени это чувство лишь усиливалось, с каждым годом, еще одним годом, который не прожил Боз. Почему Тифти вырос и стал мужчиной, а Боз – нет? В других обстоятельствах Ворхис отбросил бы эти мысли как иррациональные. Пусть Тифти и спровоцировал события той роковой ночи, но любой из них мог бы сказать «нет», и Боз остался бы в живых. Какая разница, что там Ди и Крук говорят или сам Тифти. Который даже теперь, оглядывая в прицел деревья, чтобы охранять детей Ворхиса, не стал для него лучше. Ничто не сможет заставить его перестать думать, что Тифти во всем виноват. Ворхису пришлось признаться самому себе, что это в его характере дело, и держать мысли при себе.

Он разделил рабочих на три группы, каждая должна была работать на четырех рядах. Потом они подошли к тенту, чтобы попрощаться. На открытом поле дети уже в кикбол играли, с дальней стороны дозорной башни слышался звон копыт в яме. Ди сидела в тени, с Салли и Люси Мартинес, играя в червы. Играли они с размахом, иногда по нескольку дней. На столе уже накрыли для ланча. Фарфоровые тарелки с паутиной трещин, глиняные кружки и даже скатерть.

– Похоже, мы собрались.

Она положила карты и поглядела на него.

– Хорошо. Подойди.

Сняв шляпу, он подошел и наклонился к ней. Жена поцеловала его.

– Боже, ты уже воняешь, – рассмеялась она, морща нос. – Боюсь, на сегодня это последний.

Она помолчала.

– Надо ли тебе говорить, чтобы ты был осторожен?

Она всегда так говорила.

– Если пожелаешь, – как обычно, ответил он.

– Ладно. Будь осторожен.

Нит и Сири зашли под тент. В волосах и в ткани вязаных кофт у них застряли травинки. Будто у щенков, которые в грязи извалялись.

– Папу обнимите, девочки.

Ворхис присел и обнял обеих сразу.

– Маму слушайтесь, ладно? Вернусь к ланчу.

– Мы друг другу пара, – заявила Сири.

Он стряхнул траву с их волос, уже пропитавшихся потом. Иногда ему было достаточно просто поглядеть на них, чтобы ощутить всю глубину любви, буквально до слез.

– Конечно. Не забывайте, что дядя Крук говорил. Будьте там, где мама вас видеть будет.

– Карсон говорит, что в поле чудовища, – сказала Сири. – Чудовища, которые кровь пьют.

Ворхис бросил взгляд на Ди, та пожала плечами. Не первый раз об этом речь заходила.

– Ну, он не прав, – сказал он. – Шутит, пытается вас напугать.

– Тогда почему нам нельзя на поле?

– Потому, что такие правила.

– Честно?

Ворхис постарался улыбнуться. Он и Ди давно договорились не рассказывать детям о ситуации, чем дольше, тем лучше. Однако оба они понимали, что не смогут держать их в неведении вечно.

– Честно.

Он снова обнял их, по очереди каждую, потом обеих сразу и пошел следом за остальными рабочими, к краю поля. Зеленая стена, под два метра высотой, ряды выросшей кукурузы, словно длинные коридоры, до самой ветрозащитной посадки. Солнце будто пересекло невидимую границу, отделяющую рассвет от полудня. Ворхис снова посмотрел на часы. Следи за временем. Не забывай, где ближайшее убежище. Если в чем-то сомневаешься, беги.

– Ладно, хорошо, – сказал он, натягивая рукавицы. – За дело.

И с этими словами они вышли в поле.

В каком-то смысле все они стали теми, кем стали, после единственной ночи, той, которая стала последней ночью их детства. Крук, Ворхис, Боз, Ди. Они все время держались вместе, ограниченные лишь стенами города и зоркими глазами Сестер, которые заведовали школой, да людьми из Внутренней Службы, которые заведовали всем остальным. Болтовня, слухи, сплетни, грязь. Грязные лица, грязные руки. В тот раз все четверо торчали в переулке позади дома после школы. Что такое мир? Где этот мир, и когда они его увидят? Куда отправляются их отцы, а иногда и матери, откуда возвращаются, когда от них пахнет работой, о чем они так тревожатся? Снаружи, это да, но что снаружи отличается от того, что внутри города? На вид, на запах, на вкус? Почему время от времени кто-нибудь, чей-нибудь отец или мать, уходит, но не возвращается, будто незримый мир за пределами стен наделен силой поглотить их? Нарики, драки, вампиры, прыгуны. Они знали все эти слова, но не понимали их значения. Драки – худшие из всех, но они – то же самое, что прыгуны или вампиры (этим словом их называли только старые люди). А еще были нарики, вроде похожие, но не совсем. Опасные, но не настолько, ничтожества на уровне скорпионов и змей. Некоторые говорили, что нарики – это драки, которые слишком долго прожили, другие – что это вообще другой вид. Что они вообще не были людьми изначально.

Это ставило следующий вопрос. Если Зараженные раньше были людьми, такими же, как они, почему они стали тем, чем стали?

Однако самой чудесной из историй была история Найлза Коффи. Полковника Коффи, основателя Экспедиционного Отряда, бесстрашных людей, путешествующих по миру, чтобы биться и погибать. О том, откуда происходил Коффи, толком никто не знал, это было окутано легендами, как и все насчет него. Подкидыш, выросший в приюте у Сестер. Потерявший родителей в Пасхальное Вторжение 38-го года, видевший, как погибли его родители. Бродяга, как-то раз появившийся у ворот, мальчик-воин, одетый в шкуры и с головой Зараженного на острие копья. Он в одиночку убил сотню Зараженных, тысячу, десять тысяч, с каждым годом это число росло. Никогда его нога не ступала на землю Города. Он ходил среди них неузнанным, одетый, как простой полевой рабочий. Его вообще никогда не существовало. Говорили, что его люди давали клятву – клятву на крови – не перед Богом, но друг перед другом, и что они брили голову в знак этого обета, обета умереть. Уходили далеко от стен города, даже за пределы Техаса. Оклахома. Уичита в Канзасе. Розуэлл в Нью-Мексико. На стене над койкой у Боза висела карта Старых Соединенных Штатов, прямоугольники выцветшей бумаги, скрепленные между собой как кусочки пазла. Обозначая каждое новое место, он втыкал одну из булавок их матери, а булавки соединял ниткой, обозначая маршруты, по которым прошел Коффи. В школе они спросили Сестру Пег, брат которой работал на Нефтяной Дороге, что она слышала, что она знает? Правда ли, что Экспедиционные находили других выживших, селения и даже города, полные людей? На это Сестра ничего не ответила, но в блеске ее глаз, когда она услышала его имя, они увидели свет надежды. Вот главное, чем был для всех Коффи: откуда бы он ни пришел, ему это удалось. Коффи был причиной тому, чтобы надеяться.

Пришло время, много лет спустя, когда Боза уже не было, как и их матери, когда Ворхис задумался. Почему он и его брат никогда не говорили о таком с родителями? Это было бы совершенно естественно. Но, хорошенько поразмыслив, он не припомнил ни одного случая, как и не вспомнил, чтобы мать или отец хоть слово сказали насчет карты Боза. Почему так случилось? И что стало с картой, которая, как помнил Ворхис, исчезла внезапно, была и сплыла? Как будто все рассказы о Коффи и Экспедиционном Отряде были частью некоего тайного мира – мальчишеского мира, который однажды ушел навсегда. Неделю за неделей эти вопросы снедали его так сильно, что как-то утром за завтраком он наконец набрался смелости и спросил отца. «Шутишь», – рассмеялся отец. Тэд Ворхис еще не был стар, но выглядел старым – половины волос и зубов уже нет, постоянно влажная кожа, руки, будто связки костей, лежащие на кухонном столе. «Ты серьезно? Ладно, ты, – с тобой еще все не так плохо, но Боз – просто умолкнуть не мог. Коффи, Коффи, Коффи, весь день. Не помнишь?» Он закрыл глаза во внезапно нахлынувшей печали. «Дурацкая эта карта. Если по правде, у меня духу не хватало сорвать ее со стены, но ты меня тогда удивил. Никогда в жизни не видел, чтобы ты так плакал. Наверное, ты все-таки понял, что все это чушь. Коффи и все они, остальные. Что это ничего не даст в конечном счете».

Но это не было ерундой. Никогда не было, не могло быть. Как это могло быть ерундой, если они так любили Боза?

Все дело было в Тифти, конечно. Тифти-лжец, Тифти-болтун, Тифти, который так хотел быть нужным хоть кому-нибудь, что готов был ляпнуть любую глупость – так, что клялся, что видел Коффи своими глазами. «Тифти, – смеялись они, – ты охренел, Тифти, ты ни Коффи не видел, ни кого-то еще». Однако пока они смеялись, эта мысль укоренилась в их головах. У мальчишки был талант, заставить тебя поверить ему, одновременно выведав нечто нужное ему самому. Он совершенно незаметно втерся в их компанию, так быстро, что никто и не понял, как это произошло. Вот его еще не было, и вот он уже есть. Совершенно обычный день был – церковь, потом школа, время мучительно тянется до трех часов, звонок, внезапная свобода, двести человек детей бегут по коридору и лестнице, на улицу. Идут по улице, по домам, их все меньше, одноклассники сворачивают каждый к своему дому, и вот их снова четверо.

Не совсем, если быть точным. Они пошли в переулок, заваленный старыми магазинными тележками и промокшими матрасами, сломанными стульями. Люди всегда выбрасывают мусор на задний двор, что бы там квартальный ни говорил. И поняли, что за ними следят. Следом шел мальчишка, тощий, как палка, с узким лицом и шапкой светло-рыжих волос, выглядевших так, будто они ему на голову с большой высоты упали. Хотя на дворе был январь, в воздухе висела сырость, на нем не было пальто, только свитер, джинсы и пластиковые шлепки. Он шел со стороны школы, но они были уверены, что никогда там его не видели. Дистанция, на которой он шел за ними, была достаточно мала, чтобы вызвать их любопытство, но и достаточно велика, чтобы не счесть его поведение вызывающим. Пробная дистанция. Будто он хотел сказать: я могу быть вам интересен. Быть может, вы дадите мне шанс.

– Как думаешь, чего он хочет? – спросил Крук.

Они дошли до конца переулка, где устроили себе небольшое укрытие из обломков досок. Полом служил заплесневевший матрас, из которого торчали пружины. Мальчишка остановился метрах в десяти, переминаясь с ноги на ногу. В том, как он держался, было что-то такое, что создавало впечатление, будто части его тела не совсем крепко соединены друг с другом, будто его собрали из кусков, принадлежащих четырем разным мальчикам.

– Ты за нами следил? – окликнул его Крук.

Мальчишка не ответил. Посмотрел вниз и в сторону, будто пес, старающийся не смотреть в глаза. Они увидели отметину на левой стороне его лица.

– Ты глухой? Я тебе вопрос задал.

– Я за вами не следил.

Крук повернулся к остальным. Старше их на год, он был главным по умолчанию.

– Кто-нибудь знает этого парнишку?

Никто не знал. Крук снова поглядел на него.

– Ты, погоняло какое?

– Тифти.

– Тифти? Что за имя такое, Тифти?

Он уперся взглядом в носки ног.

– Просто имя.

– Тебя так мать зовет? – спросил Крук.

– Нет ее у меня.

– Она умерла или бросила тебя?

Парень начал рыться в кармане.

– И то и другое, похоже. А тебе зачем?

Он посмотрел на них, щурясь.

– У вас типа команда?

– С чего ты взял?

Парень пожал худенькими плечами.

– Просто посмотрел на вас.

Крук оглядел остальных, потом снова посмотрел на мальчишку. И тяжело вздохнул.

– Ладно, нечего тебе стоять как придурку. Иди поближе, хоть разглядим тебя.

Мальчишка двинулся к ним. Ворхис подумал, что есть в нем что-то знакомое, этот затравленный взгляд. Хотя, быть может, просто то, что любой из них мог оказаться одиночкой, таким же, как он. Отметина на щеке оказалась большим лиловым синяком.

– Эй, я этого парня знаю, – сказала Ди. – Ты же в Центре живешь, так? Я тебя видела, как ты оттуда выходил, вместе с нашим папой.

Центр Проживания Хилл-Кантри. Дом с кучей маленьких квартир, ужасная теснота там. Все называли его Центр.

– Это правда? – спросил Крук. – Только что приехал?

Мальчишка кивнул.

– Из Эйчтауна.

– Ты оттуда родом? – спросил Крук. – А отец?

– У меня только тетя, Роуз. По большей части она за мной приглядывает.

– Что у тебя там в кармане? Смотрю, ты все возишься.

Мальчишка вынул руку из кармана. Складной нож с кучей примочек. Крук взял его в руку, и все четверо принялись разглядывать нож. Обычные лезвия, пила, отвертка, ножницы, штопор, даже увеличительное стекло, только линза от времени помутнела.

– Откуда ты это взял? – спросил Крук.

– Мой папа мне дал.

Крук нахмурился.

– Он у тебя в промысле?

Мальчишка мотнул головой.

– Не-а. Он гидротехник. На плотине работает.

Он показал на нож.

– Берите, если хотите.

– С чего бы мне хотеть твой нож?

– Черт, если он ему не нужен, я возьму, – сказал Боз. – Давай сюда.

– Заткнись, Боз, – сказал Крук, медленно оглядев парня. – Что у тебя с лицом стряслось?

– Просто упал, вот и все.

В его тоне не было испуга, таким же тоном он мог сказать, какой сегодня день недели. Однако все мгновенно уловили в его словах ложь.

– Упал на кулак, типа того. Твой отец это сделал или кто еще?

Парень ничего не ответил. Ворхис заметил, как у него дернулся подбородок.

– Крук, оставь его в покое, – сказала Ди.

Но Крук в упор смотрел на мальчишку.

– Я тебе вопрос задал.

– Иногда он. Когда напьется. Роуз говорит, он не со зла. Все из-за моей мамы.

– Из-за того, что она тебя бросила?

– Из-за того, что она умерла, родив меня.

Последние слова, казалось, повисли в воздухе. Правда или не правда, в любом случае теперь они не могли ему отказать.

Крук протянул ему нож.

– Давай бери. Я не заберу нож твоего отца.

Мальчишка убрал нож обратно в карман.

– Я Крук. Ди – моя сестра. Двое других – Боз и Вор.

– Я знаю, кто вы такие.

Он прищурился, неуверенно глядя на них.

– Значит, я теперь в команде?

– Сколько раз тебе говорить, у нас не команда, – ответил Крук.

Тифти стал одним из них, так, будто это было предопределено. Со временем они познакомились и с Брэем Лэмонтом, вспыльчивым, иногда ужасающим человеком, глаза которого постоянно горели от нелегально производимого виски, который все называли бухлом. Его голос, громогласный от выпитого, каждый вечер раздававшийся из окон, будто сирена. «Тифти, будь ты проклят! Тифти, иди домой, пока я тебя сам искать не пошел!» Не раз после таких криков мальчишка появлялся со свежим синяком на лице или на теле, однажды ему даже руку на перевязь подвесили. Во время очередной вспышки гнева отец швырнул его через всю комнату, и Тифти плечо вывихнул. Надо ли рассказать Внутренним? Или родителям? А тетя Роуз, она не поможет? Но Тифти всегда лишь тряс головой. Похоже, он совершенно не злился из-за этих побоев, переносил все стоически, стиснув зубы. Этим можно было лишь восхититься. Тоже сила в своем роде. «Никому не говорите, – сказал он. – Просто он такой. Это уже не изменишь».

Были и другие истории. Прадед Тифти, по крайней мере так он сказал, был одним из подписавших Техасскую Декларацию и руководил расчисткой Нефтяной Дороги. Его дед геройски погиб во время Пасхального Вторжения, когда он, уже получив укус, во время первой атаки, возглавил удар у водовода, а потом покончил с собой прямо на поле боя, на глазах у своих товарищей, заколов себя своим клинком. Кузен, имя которого Тифти отказывался называть (все зовут его просто Кузен), разыскиваемый всеми гангстер, контролирующий крупнейшую в Эйчтауне винокурню. Его мать, красавица, которой девять раз предлагали руку и сердце, когда ей еще шестнадцати не было. Один из сватавшихся позднее стал членом президентского совета. Герои, заслуженные люди, бандиты, пестрая череда знаменитостей того мира, который они знали, и того, что таился во мраке мира промысла. Тифти знал людей, которые знали других людей. Для Тифти Лэмонта открывались все двери. Ну и что, что он сын пьяницы, работающего гидроинженером в Эйчтауне, костлявый мальчишка с вечными синяками на лице и в плохо сидящей одежде, которую он никогда не стирал, за которым приглядывает его бездетная тетя, который живет в Центре, почти как и они. Рассказы Тифти были слишком хороши и интересны, чтобы им не верить.

Но насчет того, что он Коффи видел, – это уже слишком. Такая заява против всех фактов. Коффи не знал никто. Коффи, как и Зараженные, – создание теней. Однако в словах Тифти был привкус правды. Он же ездил со своим отцом в Эйчтаун, ходил по его бандитским улицам, встречался с Кузеном, гангстером. Там, в помещении позади машинного зала, была перегонная машина – колоссальная, будто живой дракон, состоящая из проводов, труб и пыхтящих котлов. Там, среди людей с хищными взглядами и липкими ухмылками, обнажающими почерневшие зубы, с пистолетами за поясом, где переходили из рук в руки деньги, как-то раз выставили кувшин бухла. Эти поездки были обычным делом, Тифти уже много раз их описывал, но на этот раз все было несколько иначе. На этот раз там был человек. Другой, не такой, как остальные, живущие промыслом. Это Тифти сразу понял. Высокий, с военной выправкой. Стоял в стороне, в тени, лица не разглядеть, в темной шинели, подпоясанной ремнем. Тифти разглядел, что у него бритая голова. Судя по всему, этот человек, кто бы он ни был, прибыл по срочному делу. Обычно отец Тифти некоторое время зависал там, выпивая, обмениваясь новостями с остальными людьми Эйчтауна, но не в тот вечер. Кузен, огромный, округлый, возвышающийся над столом, будто яйцо в гнезде птицы, взял у отца банкноты, сразу же, как тот приехал, ничего не говоря, и их сразу же выпроводили за дверь. Лишь когда они достаточно далеко отошли от машинного зала, отец заговорил с ним. «Знаешь, мальчик, кого ты только что видел? А? Не знаешь? А я тебе скажу, кто это. Это был сам Найлз Коффи».

– И еще что скажу.

Все пятеро втиснулись в укрытие, в переулке. Рассказывая, Тифти чертил лезвием складного ножа, в конечном счете оставшегося у него, по земле.

– Мой старик сказал, что у него лагерь ниже по течению от плотины. На открытом месте, так, будто снаружи ничего не происходит. Они заманивают драков и ловят их в ловушки.

– Я знал! – выпалил Боз. Лицо младшего брата едва не светилось от счастья. Он резко развернулся к Ворхису, не вставая с колен. – Что я тебе говорил!

– Хрена с два, – фыркнул Крук. Среди них он играл роль скептика, нес ее, будто почетную обязанность.

– Говорю тебе, это он был. Ты бы это просто почувствовал. Любой бы почувствовал.

– Ну и что же Коффи нужно от банды торгашей? Скажи на милость.

– Откуда мне знать? Может, он бухло покупает для своих людей.

У Тифти изменилось лицо, ему пришла в голову новая мысль.

– Или оружие, – сказал он, наклонившись вперед, тихо.

Крук язвительно усмехнулся.

– Только послушайте этого мальчика.

– Смейся сколько влезет. Я его видел. Настоящее оружие, армейское, прежних времен. М-16, автоматы, даже гранатометы.

– Вау, – сказал Боз.

– И откуда Кузен такие штуки берет? – спросил Ворхис.

Тифти приподнялся и огляделся, будто чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.

– Не знаю, следует ли мне вам это рассказывать, – продолжил он едва не шепотом. – Есть бункер, старая армейская база, рядом с Сан-Антонио. Кузен устраивает туда вылазки.

– Ни на секунду не поверю, – сказал Крук. – Ты ни Коффи не видел, ни кого-то еще.

– Хочешь сказать, ты не веришь, что он существует?

Это было на грани святотатства.

– Этого я не говорил. Просто ты его не видел, вот и все.

– А ты что скажешь, Вор?

Ворхис почувствовал, что его подловили. Половина того, что Тифти рассказывает, – чушь полная. Может, и больше, чем половина. С другой стороны, очень хотелось поверить.

– Я не знаю, – с трудом ответил он. – Наверное… не знаю.

– Ну, а я ему верю, – заявила Ди.

Глаза Тифти расширились.

– Видишь?

Крук отмахнулся.

– Она девчонка. Она всему верит.

– Эй!

– Ну, это же правда.

Тифти пристально посмотрел на старшего.

– Что, если я скажу, что ты сам сможешь увидеть Коффи?

– И как же мне это сделать?

– Легко. Мы можем выбраться через одну из труб водовода. Я там много раз был. В это время года они не сливают воду до самого рассвета. Трубы идут до самого основания плотины, сможем увидеть лагерь оттуда.

Вызов был брошен. Отказаться было невозможно.

– Там нет никакого хренова лагеря, Тифти.

У них ушло три дня на то, чтобы набраться смелости, но даже тогда Крук не разрешил своей сестре идти с ними. Они должны были ускользнуть, пока родители спят, и встретиться возле укрытия. Тифти придумал маршрут до входа в трубы, так, чтобы не попасться на глаза патрульным.

Уже миновала полночь, когда Тифти пришел к ним. Остальные уже ждали его на месте. Тифти появился у входа в переулок и быстро пошел к ним в накинутом на голову капюшоне куртки, сунув руки в карманы. Дойдя до укрытия, достал пластиковую бутылку.

– Жидкость для смелости, – сказал он. Отвернул пробку и протянул Ворхису.

Это оказалось бухло. У родителей Ворхиса и Боза, набожных людей, каждое воскресенье ходивших в церковь к Сестрам, в доме никогда такого не было. Ворхис поднес бутылку к носу. Прозрачная жидкость с резким химическим запахом типа хозяйственного мыла.

– Дай сюда, – скомандовал Крук. Схватил бутылку, отпил и вернул Ворхису.

– Ты никогда еще бухло не пил? – спросил Ворхиса Тифти.

Ворхис сделал оскорбленный вид.

– Конечно, пил. И не раз.

– Это когда это ты успел бухло попробовать? – фыркнул Боз.

– Есть многое, братец, чего ты не знаешь.

Ему очень хотелось зажать нос. Ворхис сделал быстрый глоток, так чтобы не успеть почувствовать вкус. Горло обожгло, по пищеводу заструилась огненная река. Боже, какая гадость! Он закашлялся, на глазах выступили слезы. Все рассмеялись.

Боз выпил следом. К стыду Ворхиса, младший брат ухитрился сделать достойный глоток, даже не вздрогнув. Бутылка прошла по кругу еще три раза. На четвертый раз даже Ворхис приловчился и смог сделать добрый глоток, не закашлявшись. Удивился, почему он ничего не чувствует. Но сразу понял, когда попытался встать. Земля качнулась у него под ногами, и он выставил руку, чтобы не упасть.

– Пойдем, – сказал Тифти.

К тому времени, когда они добрались до плотины, они хихикали, будто умалишенные. Течение времени для них изменилось, казалось, что они добирались сюда очень долго, и в тот же момент казалось, будто время пролетело, как один миг. Ворхис с трудом помнил, как они прятались от патруля под грузовиком, но не помнил ни подробностей, ни того, как им удалось не попасться. Он понимал, что пьян, но его сознание не могло сосредоточиться на этом факте. Они остановились в темноте, пока кто-то – Боз, понял Ворхис, самый пьяный из всех, стоял у кустов. Его стошнило. А Ди, она-то что здесь делает? Неужели следила за ними? Крук рявкнул на нее, чтобы она домой возвращалась, но Ди не была бы собой, если бы послушалась. Если уж она уперлась, проще у пса из зубов кость выдернуть, чем ее остановить. Факт заключался в том, что Ворхис был влюблен в Ди. Всегда любил ее. Это было так неожиданно, эта любовь, будто в груди шар надулся, и Ворхис все пытался набраться смелости, чтобы признаться в своих чувствах. И тут вернулся Тифти, который куда-то ходил, и сказал им идти дальше.

Он подвел их к небольшому бетонному зданию. Вниз уходили металлические ступени. У подножия лестницы была служебная шахта, там было сыро и темно, на стенах висели капли воды. Они оказались внутри плотины, где-то над сливными затворами. Горели лампы, закрытые металлическими решетками, по полу тянулись длинные тени. Прилив адреналина привел Ворхиса в чувство. Он сосредоточился. Они подошли к двери в стене со ржавым железным кольцом на ней. Крук и Тифти стали по обе стороны от него и попытались повернуть, но штурвал не шелохнулся.

– Нам нужен рычаг, – сказал Тифти.

Он снова исчез в тоннеле и вернулся спустя минуту с куском трубы. Продел его в штурвал и навалился. Раздался скрежет, и штурвал начал поворачиваться. Дверь открылась.

Внутри оказались вертикальная шахта и ведущая вниз лестница. Тифти достал фальшфейер, чиркнул головкой по пластинке и бросил его вниз. Полез первым, следом Вор, потом Ди, потом Боз. Последним полез Крук.

Они оказались внутри большой трубы. Сливной канал, один из шести. Через эти каналы раз в день воду сливали из водохранилища по водоводу и на поля. Позади них скопились миллионы галлонов воды, удерживаемые плотиной. Было холодно, пахло мокрым бетоном. По полу тек тоненький ручеек воды к выходу, где виднелся округлый кусок освещенного луной ночного неба. Они крались вперед, прочь от фальшфейера, который зажег Тифти. Сердце в груди Ворхиса колотилось. Мир ночи за пределами стен. И представить себе невозможно. Метрах в трех от выхода Тифти стал на четвереньки. Остальные сделали то же самое. Выход был перекрыт массивной стальной решеткой.

– Я первый пойду, – прошептал Тифти.

Он пополз на карачках к выходу. Остальные не шевелились. Для сознания Ворхиса, искаженного алкоголем, возможность увидеть лагерь Коффи стала второстепенной. Вся эта ночь стала испытанием их смелости, какая разница, с какой целью. Решетка достаточно крепкая, чтобы сдержать Зараженного, но опасность была не в этом. Ворхис уже был почти готов к тому, что сквозь решетку пролезет когтистая лапа, схватит их друга и порвет на куски. Сквозь туман в голове от бухла он вдруг подумал, что Ди наверняка тоже боится, что он должен ее как-то успокоить, но он не знал, что ему ей сказать, и мысль покинула его голову так же быстро, как и пришла в нее.

Тифти добрался до края тоннеля и встал на колени. Схватился за решетку и выглянул наружу.

– Что ты видишь? – прошептал Крук.

– Твою… мать, – после паузы ответил Тифти.

Его тон совсем не понравился Ворхису. Это не было радостное восклицание. В нем был страх.

– Что такое? – прошептал Крук резче. – Коффи там?

– Хочу поглядеть! – воскликнул Боз.

– Тихо! – буркнул Крук. – Тифти, будь ты проклят, что там?

Ворхис ощутил это коленями. Рокот, будто далекий гром, визг и скрежет металла, работающих механизмов. Звук шел сзади.

Тифти вскочил.

– Уносим ноги!

Это была вода. Звук, который услышал Ворхис, был шумом воды, которую спускали из водохранилища. Один затвор, потом другой, потом следующий, по очереди. Это и увидел Тифти.

Их размажет по стенкам.

Ворхис вскочил и схватил за руку Боза, но тот вывернулся.

– Я хочу увидеть его!

– Там ничего нет!

– Есть, есть! – крикнул Боз. Его голос срывался, он плакал.

Боз ринулся к выходу. Тифти и остальные уже бежали назад, к лестнице. Громовые раскаты были все ближе, открыли соседний слив. Сейчас откроют тот, в котором они. Еще несколько секунд, и в них ударит стена воды. Ворхис схватил брата поперек спины у выхода из тоннеля, но тот крепко вцепился в решетку.

– Я его вижу! Это Коффи!

Ворхис дернул изо всех сил, и они оба упали на пол. «Давайте, бегите!», кричали им остальные. Ворхис схватил брата за руку и побежал. Крук махал им, стоя у нижнего края лестницы. Ворхис почувствовал хлопок в ушах, от смены давления. Крук исчез наверху, Ворхис полез следом, а его брат поднимался сразу же за ним.

И тут появилась вода.

Она ударила его, будто кулак, будто сотня кулаков, тысяча. Он услышал, как Боз, чуть ниже его, в ужасе закричал. Ворхис смог удержаться на лестнице, но больше он ничего сделать не смог. Стоит отпустить хоть одну из рук, и его унесет. Он попытался позвать брата, но из его горла не вырвалось ни звука. Вот как все кончилось, подумал Ворхис. Одна ошибка, и все кончено. Все так просто. Почему другие люди не гибнут так же, как они? Гибнут, вдруг понял он, чувствуя, как слабеют его руки, держащиеся за лестницу. Именно так они и гибнут, всегда.

Его вытащил Крук. Крук, который на вечные времена останется его другом, который будет стоять рядом с ним, когда он и Ди поженятся, который будет приглядывать за его детьми в тот день, когда все вывезли детей на летний пикник в поле. Который будет стоять рядом с ним в их последнем бою, много лет спустя, во многих милях отсюда. Ворхис уже почти отпустил лестницу, как вдруг Крук протянул руки вниз и схватил его за запястье. Выдернул вверх. Они лезли все выше, вверх по лестнице, к спасению.

Они, но не Боз. Тело брата смогли достать только утром. Его раздавило о решетку. Может, он увидел Коффи, может, и нет. Тифти им так ничего и не сказал. Со временем Ворхис решил, что это и не имеет значения. Даже если видел, кому от этого стало лучше.

К тому времени, когда Ворхис объявил обеденный перерыв, бригада уже обработала шестнадцать акров. Нещадно палило солнце, в небе ни облачка, и даже дети, все утро игравшие и веселившиеся, спрятались под тент. Подойдя к насосу, Ворхис снял шляпу, налил себе кружку воды и выпил, не отрываясь. Потом налил еще одну и вылил себе на лицо. Снял пропотевшую насквозь рубашку и вытерся ею. Боже всемилостивый, как же жарко.

Женщины и дети уже ели. Рабочие тоже стали собираться у стола, чтобы перекусить. Хлеб с маслом, вареные вкрутую яйца, сушеное мясо, куски сыра, кувшины с водой и лимонадом. Спустился с дозорной башни Крук, чтобы тоже положить себе еды в тарелку. Тифти нигде не видно. Ну и что? Пусть Тифти делает, что ему вздумается. Все жадно ели, не отвлекаясь на разговоры. Поедят и прилягут подремать в тени.

– Отдых час, – сказал Ворхис, вставая из-за стола. – Не разлеживайтесь.

Он поднялся по лестнице на башню. Там уже стоял Крук, разглядывая в бинокль деревья вдали. Винтовка стояла рядом, у ограждения.

– Ничего особенного?

Мгновение Крук молчал, а потом дал Ворхису бинокль.

– На шесть часов, за деревьями. Есть мысли, что это?

Ворхис посмотрел в бинокль. Ничего, только деревья да бурые холмы за ними.

– А тебе показалось, что ты что-то увидел?

– Не знаю. Что-то блестящее.

– Блестящее? Типа металлическое?

– Ага.

Ворхис снова поглядел в бинокль.

– Ну, сейчас не вижу ничего. Может, просто отблеск солнца на линзах. Жарит изрядно.

– Может, и так, – сказал Крук, отхлебнув воды из бутылки. – Как там внизу дела?

– Сейчас уснут все. Дети уже спят, большинство. Думаю, никто не ждал, что так жарко будет.

– Техасский июль, дружище.

– Гуннар спрашивал, не может ли он чем помочь. Добрый парень, но ума ни капли.

Крук взял в руки винтовку.

– И что ты ему сказал?

– Не торопись, сказал. Когда-нибудь поймешь, насколько глупые вопросы ты задавал.

Крук рассмеялся.

– Мы такие же были. Дождаться не могли, когда нас выпустят.

– Говори за себя.

Крук умолк, глядя вдаль. Ворхис чувствовал, что его друга что-то тревожит, и не только эта сверкающая штука за деревьями.

– Слушай, – начал Крук. – Я принял решение и хочу, чтобы ты услышал об этом от меня. Ты знаешь, что пошли слухи о том, что Экспедиционный Отряд снова собирают?

Ворхис тоже слышал эти слухи. Ничего нового, всегда есть какие-нибудь слухи. С тех пор как Коффи и его люди исчезли – сколько лет назад это было? – о них не переставали говорить.

– Люди все время об этом говорят.

– На этот раз это не просто разговоры. Военные набирают добровольцев, из Внутренней Службы, хотят собрать отряд из двухсот человек.

Ворхис внимательно поглядел на друга. О чем он хочет сказать?

– Крук, ты не можешь всерьез говорить о таком. Это все ребячество.

– Может, и было раньше. Я понимаю, что ты чувствуешь, после того, что случилось с Бозом. Посмотри на меня, Вор. Я так и не женился. Семьи нет, чего мне ждать?

Тут Ворхис все понял.

– Иисусе. Ты уже записался, так?

Крук кивнул.

– Вчера подал в отставку из Внутренней Службы. Конечно, еще не в Отряде официально, пока еще клятву не дал.

Ворхис остолбенел.

– Слушай, только Ди не говори, – сказал Крук. – Я сам хочу сказать.

– Тяжело ей будет такое услышать.

– Знаю. Поэтому тебе первому сказал.

Их разговор прервал шум мотора пикапа, едущего по рабочей дороге. Машина подъехала к тенту, остановилась, и из нее вылез Тифти. Обошел ее и откинул задний борт.

– Что там у него?

В кузове лежали дыни. Все столпились вокруг машины, и Тифти принялся нарезать дыни, раздавая детям истекающие соком куски. Дыни! Вот это лакомство в такую жару!

– Христа ради, откуда, черт подери, он их взял? – простонал Ворхис, глядя на происходящее.

– А откуда Тифти все берет? Сам знаешь, он парень не промах. В одиночестве не помрет.

– Разве я такое говорил?

Крук поглядел на него.

– Ты не должен его любить, Вор. Не мне это говорить. Но он старается. Дай ему шанс.

Открылась дверь с лестницы, и появилась Ди с двумя тарелками, на которых лежало по изрядному куску дыни.

– Тифти привез…

– Спасибо. Мы заметили.

На ее лице появилось выражение, хорошо знакомое Ворхису. Оставь. Хоть сегодня, прошу. Это всего лишь дыни.

Крук взял у нее тарелки.

– Спасибо, Ди. Очень кстати. Поблагодари Тифти за меня.

Она глянула на Ворхиса, а потом снова посмотрела на брата.

– Обязательно.

Ворхис понимал, что выглядит злобным дураком, а еще понимал, что надо что-то сказать, чтобы сменить тему, иначе скверное настроение у него весь день будет.

– Как там дети?

Ди пожала плечами.

– Сири вырубилась. Нит пошла с Эли и остальными. Хотят цветов набрать.

Она умолкла, вытирая лоб запястьем.

– Вы действительно еще в поле пойдете? Не понимаю, как вы выдерживаете. Может, стоит подождать, пока солнце немного пониже сядет.

– Еще работы слишком много. За меня можешь не беспокоиться.

Она пристально поглядела на него.

– Ладно, как знаешь. Крук, тебе еще что-нибудь принести?

– Спасибо, не надо.

– Как пожелаешь.

Когда Ди ушла, Крук протянул Ворхису одну из тарелок, но тот мотнул головой.

– Спасибо, не хочется.

Здоровяк пожал плечами. Он уже вцепился зубами в свой кусок, и у него по подбородку ручьями тек сладкий сок. Когда осталась только корка, он показал на вторую тарелку, стоящую на перилах.

– Не возражаешь?

В ответ Ворхис пожал плечами. Крук съел второй кусок дыни, вытер рот рукавом и выкинул корки вниз.

– Тебе придется сказать Ди, – сказал Ворхис.

Три часа дня. Время тянулось, около полудня подул слабый ветерок, но теперь снова стих. Сидя под тентом, Ди лениво играла в карусель с Сиси Коули, а маленький Луис спал в колыбели у их ног. Пухлый, добродушный малыш, с толстенькими ручками и ножками и мягкими губами бантиком. Несмотря на жару, почти не шумел, а сейчас вообще крепко спал.

Ди вспомнила прежние дни, когда ее дети были такими же маленькими. Ощущения, звуки, запахи, сильнейшая физическая привязанность, будто ты и ребенок – одно целое. Многие женщины жаловались на это. «О себе подумать нет времени, дождаться не могу, когда она ходить научится!» У Ди такого не было, ей всего тридцать минуло, и она бы с радостью родила еще одного, может, двоих. Было бы так здорово, подумала она, если бы у них родился сын. Но правила не делали исключений ни для кого. Двое детей, и все. В городском управлении обсуждали возможность огородить стеной дополнительное пространство, тогда, может быть, запрет снимут. Ей тогда, возможно, уже поздно будет, а пока что у города впритык еды, топлива и свободного места.

Что же до Вора… что тут она может поделать? Смерть Боза воздвигла в его сознании непроходимый барьер, с годами правда в его сознании исказилась, заменяясь на домыслы, это стало величайшей и единственной трагедией его жизни. Тифти есть Тифти, он никогда не изменится. Сегодня его на гауптвахту посадили за то, что в драке в баре он мужика головой в стекло ударил, а завтра он опять что-нибудь придумает, волшебное, на черном рынке дынь купит и привезет всем на жаре. Возможно, все это кончится тем, что его надолго за решетку посадят. Но спорить смысла нет. Тифти всегда будет одним из них, особенно для Ди. Иногда Ди, глядя на старшую дочь, не могла сама себе признаться, где тут правда. Может, одно, может, другое. Где-то Нитья была, как вылитый Вор, но иногда она улыбалась особенным образом или прищуривалась и сразу становилась похожа на Тифти Лэмонта.

Всего лишь одна ночь. Даже не ночь, девяносто минут, которые продлилась их встреча. Как можно за девяносто минут измениться на всю оставшуюся жизнь? Потом Ди и Тифти сошлись на том, что это было ужасной ошибкой, возможно, неизбежной, в силу их молодости, но это не должно повториться. Они ведь оба любят Вора, правда? Решили считать все это просто изрядной шуткой, пожали руки, как старые друзья, каковыми они и были, хотя на самом деле все было совсем не так. Ни тогда, ни девять месяцев спустя. Вовсе не шутка даже теперь.

Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое, сказал ей Тифти, не только в ту ночь, но и много раз потом. Ни с тобой, ни с девчонками Вора. Твердо обещаю, клянусь перед Богом, как бы то ни было. Буду целовать землю у ног твоих. Знай, что я всегда буду рядом.

И Ди согласилась. Да, она знала. Если признаться честно, то лишь потому, что Тифти согласился сегодня с ними отправиться, она вообще все это затеяла.

Любила ли она его? А если любила, то что это за любовь такая? Ее чувства к Тифти были совершенно иными, чем те, которые она испытывала к Вору. Вор крепкий и надежный. Человек долга, терпеливый, лучший отец ее дочерям. Крепкий в том, в чем Тифти совершенно непрочен. Тифти – человек, наполовину состоящий из вымысла, а не правды. Нет никакого сомнения в том, что она и Вор принадлежат друг другу, и никогда не было. Наедине, в темноте, он произносил ее имя с такой страстью, на грани боли, будто с трудом мог выдержать всю силу своих чувств к ней. Так сильно Вор любил ее. Он давал ей ощущение… реальности себя, быть может? Что она, Ди Ворхис, жена и мать, дочь отошедших к Господу Сис и Джедедии Крукшенк, гражданка техасского Кервилла, последнего оазиса света и безопасности в этом мире, известного людям – единственного из существующих.

Так почему же она снова думает о Тифти Лэмонте, а?

Жаркий июльский день, дети, которых они вывезли за город, раздумья. Ди настолько забылась, что не осознавала, что там делает Сиси. Победоносно улыбаясь, та таки впарила ей даму. Три круга, и готово дело. С довольной ухмылкой Сиси поставила галочку на листке.

– Еще?

Обычно в таких случаях Ди соглашалась, хотя бы для того, чтобы провести оставшиеся часы, но на такой жаре даже игра в карты казалась трудом.

– Может, Эли поиграть хочет.

Эли, которая как раз пришла под тент за водой, отмахнулась, держа половник у рта.

– Ни за что.

– Ладно тебе, всего пару сдач, – сказала Сиси. – Пока мне везет.

Ди встала из-за стола.

– Лучше пойду посмотрю, что там девочки делают.

Она вышла из-под тента. Поглядела на метелки кукурузы вдали, там, где работали их мужья. Задрала голову, глядя на вершину дозорной башни и прикрывая глаза рукой от солнца. Рядом с палящим солнцем виднелся призрачный круг луны. Странно. Как это она раньше не заметила. Крук и Тифти на посту, оба, Крук с биноклем, Тифти с винтовкой, водит ею из стороны в сторону. Увидев ее, слегка махнул рукой, и она смутилась. Будто он знает, что она только что о нем думала. Она виновато махнула рукой в ответ.

Дети, с дюжину человек, играли в кикбол. Дэш Мартинес стоял на базе, а питчером был Гуннар, который за этот день уже получил неофициальный статус няни.

– Привет, Гуннар.

Мальчишка – уже почти мужчина в свои шестнадцать – посмотрел на нее.

– Привет, Ди. Хочешь поиграть?

– Спасибо, что-то слишком жарко. Не видел, где девочки?

Гуннар огляделся по сторонам.

– Только что здесь были. Пойти посмотреть?

Ди вдруг ощутила внезапную усталость. Куда они могли уйти? Наверное, можно подняться на башню и попросить Крука, чтобы поглядел в бинокль. Но перспектива лезть наверх показалась ей слишком утомительной. Проще самой найти.

– Нет, спасибо. Если они вернутся, скажи им, что я сказала посидеть под тентом некоторое время.

– Гуннар, подавай! – крикнул Дэш.

– Погоди секунду, – сказал Гуннар и поглядел на Ди. – Уверен, они рядом. Типа пару секунд назад еще здесь были.

– Отлично. Тогда сама их найду.

Цветочное поле, подумала она, наверняка они туда пошли. Ощутила скорее раздражение, чем тревогу. Им же говорили не уходить, не сказав взрослым. Наверное, Нит это затеяла. Девочка вечно что-нибудь затевает.

У них оставалось пять минут.

Тифти, стоя на площадке дозорной башни, проводил взглядом Ди.

– Крук, дай-ка бинокль.

Крук отдал ему бинокль. Цветочное поле располагалось на северной стороне, рядом с кукурузным. Судя по всему, она туда пошла. Может, решила просто на пару минут уйти ото всех, подумал Тифти, от детей и других женщин.

Он отдал бинокль Круку. Тот оглядел поле, а потом навел бинокль подальше, на заградительную линию деревьев.

– Снова блестящая штука.

– Где?

– Прямо впереди, на десять градусов вправо.

Тифти повернул винтовку и пригляделся. Прямоугольный предмет, ярко блестящий на солнце, за деревьями.

– Какого черта? – сказал Крук. – Это что, машина?

– Может быть. По той стороне рабочая дорога идет.

– Но там сейчас никого быть не должно.

Крук опустил бинокль. Помолчал.

– Прислушайся.

Тифти выбросил из головы все мысли и стал слушать. Стрекот сверчков, легкий шум ветра в ушах, журчание воды в системах орошения. А потом расслышал.

– Мотор?

– Мне тоже так показалось, – ответил Крук. – Будь настороже.

Он спустился по лестнице. Тифти приложил к глазу оптический прицел винтовки. Вот, теперь совершенно отчетливо. Большой тягач с полуприцепом, прицеп покрыт чем-то, похожим на хромированный металл.

Он взял в руку рацию.

– Крук, это грузовик. За деревьями. Не похож на машину ВС.

Рация щелкнула.

– Понял тебя. Поспешу.

Тифти увидел, как Крук вышел из-под башни и быстро пошел к навесу, на ходу махая рукой Гуннару, чтобы тот уводил детей. Тифти снова оглядел поле в оптический прицел. Мужчины работают, ряды кукурузы, флаги, обозначающие убежища, повисшие в отсутствие ветра. Все так, как и должно быть.

Не совсем. Что-то не так. Может, показалось? Он поднял взгляд. По полю, будто лезвие, двигалась тень.

И тут он услышал сирену.

Повернулся в сторону солнца. И сразу понял. Он уже много лет так не боялся, с тех самых пор, когда они той ночью залезли внутрь плотины. А сейчас Тифти ощутил страх, ничуть не меньший.

Одна минута.

Ворхис первым понял, что освещение изменилось, увидев, что видит все вокруг чуть хуже, будто раньше времени смеркаться начало. Однако темные очки, для защиты глаз от пыльцы и яркого солнца, поначалу помешали ему осознать, что на это надо обратить внимание. Он снял очки лишь тогда, когда услышал крики.

На солнце наползала огромная круглая тень, обрамленная сверкающим ореолом.

Затмение.

Завыли сирены, и он бегом ринулся вдоль ряда. Все остальные уже бежали. «Затмение, затмение! Все в убежища!»

Выскочив с поля, он едва не врезался в Крука и Ди.

– Где девочки?

– Не могу их найти! – в отчаянии ответила Ди.

Тьма расползалась, будто чернильное пятно. Скоро она поглотит все поле.

– Крук, веди людей в убежища. Ди, иди с ним.

– Не могу! Где они?

– Я их найду.

Ворхис вытащил из-за пояса револьвер.

– Крук, забери ее отсюда!

И Ворхис побежал обратно на поле.

От прилива адреналина сердце Тифти колотилось, как бешеное. Он раз за разом оглядывал поле сквозь прицел. Пока никого не видно, но это лишь вопрос времени. Грузовик, где он? Все еще стоит там, с мотором, работающим на холостых. Он попытался связаться с Круком по рации, но ответа не было. В таком хаосе он, наверное, сигнал не слышит. Можно бегом спуститься и сказать ему, но если придется стрелять, а стрелять придется, лучше делать это с башни.

Тифти плотнее прижал приклад к плечу. Откуда они нападут? От деревьев? С соседнего поля? Ребята Диллона все прочесали, сам Тифти за весь день ничего не видел. Это не значит, что Зараженных здесь нет, значит лишь то, что он их пока не видит.

Вот оно. Периферийным зрением он уловил движение, среди стеблей кукурузы, небольшое колыхание, рядом с одним из флагов у края поля. Мгновенно повернул винтовку и прижал глаз к окуляру прицела. Люк убежища был открыт.

Единственное место, которое никто не осмотрел. Они никогда не проверяли убежища.

Все бежали, хватая на ходу детей, через все поле, к флагам. Тифти выскочил из двери башни и рванул вперед.

– Нет!

Крук тащил двоих детей, Преша Мартинеса и Риза Куомо, по одному под мышкой. Следом бежала Ди, в шаге сзади – Сиси и Эли. Сиси прижимала к груди маленького Луиса, Эли тащила за собой Мерри и Сатча.

– Убежища! – орал Крук. – Все в убежища!

– Они в убежищах!

Загрохотали выстрелы. Ди увидела Тифти, который встал на колено и три раза подряд быстро выстрелил. А обернувшись, увидела, как с кукурузного поля выскочил первый Зараженный.

И обрушился прямо на Эли Додд.

Ди почувствовала, как ее тошнит. Ноги вдруг отказались повиноваться. Зараженный, покончив с Эли, вгрызался зубами в шею Сиси. Женщина корчилась и вопила, дергая руками и ногами, как упавшее на спину насекомое. Эта картина застыла в глазах Ди, будто выжженная в них вспышкой огня. Она не могла ничего сделать с собой, лишь смотреть на происходящее в бессильном ужасе.

Крук ринулся вперед, приставил дуло винтовки к голове твари сбоку и выстрелил.

Где Сатч? Мальчишка внезапно исчез. Мерри стояла на месте, визжа. Ди схватила девочку поперек спины и побежала дальше.

Зараженные были уже повсюду. Охваченные слепой паникой, люди побежали обратно, к навесу, но не нашли там спасения. Зараженные набросились на них всей стаей и стали рвать на куски. Воздух наполнили вопли.

– Башня! – заорал Тифти. – Бегите к башне!

Но было поздно. Его уже никто не слышал. Ди подумала о дочерях, мысленно прощаясь с ними. Все вдруг стало безжалостно отчетливым. Как бы ни желал человек жить и вырастить детей, его мечты были разрушены реальностью этого мира. Теперь лишь оставалось пожелать им легкой смерти. Она молилась о том, чтобы они не мучились. Или, что было бы хуже, их не забрали. Это самое худшее, если тебя забрали.

В нее что-то врезалось сзади, с невероятной силой. Ди покатилась по земле, маленькая Мерри вылетела из ее рук. Лежа лицом в грязи, она повернулась и увидела брата, в шести метрах, направляющего на нее винтовку. Пристрели меня, подумала Ди. Что бы ни случилось, я этого не хочу. Вспомнив детскую молитву, она закрыла глаза и быстро пробормотала ее, снова уткнувшись лицом в грязь.

Выстрел. Звериный всхрап, позади нее что-то упало. Она еще не успела осознать происшедшее, когда Крук рывком поднял ее на ноги. Его губы шевелились, он что-то говорил, но она не могла разобрать что. Винтовки у него уже не было, только пистолет в руке. «Эбигейл». Как можно назвать пистолет «Эбигейл»? Зачем ему вообще имя давать?

Наверное, у нее что-то с головой случилось, поняла она, раз она думает об имени пистолета Крука, когда вокруг все гибнут. В голову стали приходить другие мысли, странные, ужасные. Каково это, быть разорванной пополам, как Эли Додд? Ее дочери в поле, что с ними сейчас происходит? Как ужасно, подумала Ди, прожить хоть на секунду дольше, чем твои дети. В мире ужаса это было, наверное, самым ужасным. Крук тащил ее к двери. Наверное, думал, что она этого хочет, но она не хотела. Она дождаться не могла смерти, если по правде. И, рванувшись изо всех сил, Ди высвободилась и побежала на поле, зовя детей.

Ворхис услышал смех своих дочерей на поле. Наверное, они еще слишком маленькие, чтобы испугаться. Улизнули, чтобы сделать именно то, чего им не разрешили, для них это было игрой, и солнечное затмение тоже. Ворхис бежал вдоль рядов, выкрикивая их имена, тяжело дыша, пытаясь понять, откуда доносятся их голоса. Голоса были то сзади, то спереди, то с обеих сторон сразу. Казалось, они доносились отовсюду, даже внутри его головы.

– Нит! Сири! Где вы?

А потом он увидел женщину. Она стояла посередине ряда кукурузы, в темном одеянии, будто вышедшая из сказки обитательница лесов. Ее голову скрывал капюшон, а верхнюю часть ее лица закрывали темные очки. Ворхис настолько поразился, что в первый момент решил, что она ему привиделась.

– Они твои дочери?

Кто она, эта женщина из кукурузы?

– Где они? – еле дыша, спросил он. – Ты знаешь, где они?

Она лениво сняла очки, скрывавшие чувственное гладкое лицо, дышащее юной красотой, а ее глаза горели в глазницах, будто бриллианты. Ворхис ощутил, что его тошнит.

– Ты устал, – сказала она.

Внезапно он ощутил, что действительно устал. Кертис Ворхис никогда в жизни не чувствовал такой усталости. Голова стала тяжелой, будто наковальня, будто она весила тысячу фунтов. Все силы уходили лишь на то, чтобы и дальше стоять на ногах.

– У меня дочь. Такая красивая дочь.

Позади раздались последние выстрелы, беспорядочные. Небо и все поле погрузились в неземную темноту. Ворхису захотелось заплакать, но даже это, казалось, не в его власти. Он рухнул на колени. Еще немного, и упадет совсем.

– Умоляю, – еле слышно прохрипел он.

– Идите ко мне, прекрасные дети. Идите ко мне, во тьму.

Неимоверной силы рывок поднял его на ноги. Тифти. Его лицо было совсем близко. Ворхис едва мог сфокусировать взгляд на нем. Тифти тащил его за руку.

– Вор, давай!

– Женщина…

Язык еле ворочался в его рту.

– О чем ты говоришь?

– Она была…

– Не было тут никого! – заорал Тифти. – Нам надо на башню!

Из последних сил, которых у Ворхиса, казалось, не осталось, он рванулся в сторону.

– Я должен их найти!

И все кончилось, это сделал приклад винтовки Тифти. Один резкий удар по голове, идеально точный. У Ворхиса перед глазами замелькали звездочки. В глазах все перевернулось, это Тифти схватил его поперек спины и взвалил на плечо, а потом бросился бежать. По лицу хлестали толстые листья.

– Нит! Сири! Вернитесь! – кричал Ворхис.

А вот сил сопротивляться у него не было. Его родные мертвы, он понимал это. Тифти не побежал бы за ним, будь они живы. Снова стрельба, предсмертные крики вокруг. Убежища, сказал кто-то. Они прятались в убежищах. Кому удалось выжить? И Ворхис с безграничной скорбью понял, что он снова окажется среди тех, кому повезло.

Они выбежали с поля на открытое место. Тент рухнул, брезент был порван на куски, все валялось на земле. А вокруг лежали тела. Ни одного ребенка, все малыши куда-то исчезли. Идите ко мне, прекрасные дети. Идите ко мне во тьму. Дверь дозорной башни захлопнулась, и он упал на пол, погружаясь в спасительное беспамятство.

«Почему все время Тифти?» – было его последней мыслью.

IV. Пещера

Не свет, но видимая тьма,

Являвшая глазам кромешный мрак.

Мильтон, «Потерянный рай»

Осень, 97 г. П. З.

23

Он вернулся к Эми, наконец-то. Вернулся к ней во снах.

Иногда они оказывались в одном месте, иногда – в другом. Они были историей того, что произошло, были событиями и ощущениями прошлого, проигрываемыми заново, они были путаницей, компиляцией, наложением образов, которые, сменив порядок, казались чем-то совершенно иным. Они были ее жизнью, ее прошлым и настоящим, перемешанными между собой, они настолько овладевали ее сознанием, что, просыпаясь, она пугалась, понимая, что на самом деле существует в обычной реальности, состоящей из твердых объектов и в линейном времени. Будто мир бодрствования и мир снов поменялись местами, и мир снов казался намного более живым и ярким, таким, что воспоминания о нем не угасали, сколько бы она ни шла путями яви. Она могла наливать воду из чайника, читать детям, усевшимся в круг, мести листья во дворе, и вдруг, безо всякого предупреждения, ее сознание погружалось в иные ощущения, будто она соскальзывала, пробивая оболочку видимого мира и опускаясь в течение незримых подземных рек.

Карусель, вращающиеся огни, звон, звенящая, как колокольчики, музыка. Вкус холодного молока и сахарной пудры на губах. Залитая синим светом комната, ее сознание, погруженное в лихорадку, звук голоса – голоса Уолгаста, аккуратно выводящий ее из тьмы.

Вернись ко мне, Эми, вернись.

Самым ярким из всех был сон с комнатой – грязной, затхлой, груды одежды на полу, контейнеры с несвежей едой повсюду, безжалостно орущий в углу телевизор, женщина, которая, как понимала Эми, приходилась ей матерью – это она осознавала с безнадежной тоской, – которая лихорадочно ходит в этой тесноте, собирая вещи с пола и бросая в сумки. Эми, милая, давай просыпайся. Эми, нам надо идти. Они уезжали, ее мать уезжала, покидала ее, мир раскалывался надвое, в одной части – Эми, в другой – ее мать, и момент этой разлуки становился неестественно долгим, как будто она глядела на мать с кормы лодки, уходящей от причала. Она знала, что там происходило, в этой комнате, там, где начиналась когда-то ее жизнь. То, что она видела, было сродни рождению.

Но там были не только они двое. Уолгаст тоже был там. Бессмыслица, Уолгаст появился в ее жизни позже. Однако логика сна была иной, она состояла в том, что его присутствие было постоянным, но совершенно незаметным. Уолгаст был там просто потому, что он был. Поначалу Эми ощущала его присутствие, не как телесное нечто, будто призрачное свечение, ощущение, повисшее надо всем. Чем сильнее она чувствовала, что мать от нее уходит по каким-то срочным, совершенно личным причинам, которых Эми не знала и не понимала – просто случилось нечто ужасное, – тем сильнее становилось ощущение его присутствия. Ее охватывало глубочайшее спокойствие, она смотрела на все с отстраненностью, понимая, что эти события, пусть они и казались живыми и реальными, на самом деле произошли очень давно. Она одновременно ощущала их, будто впервые, и в то же время вспоминала о них, была и действующим лицом, и наблюдателем, и вдруг видела, как Уолгаст сидит на краю ее кровати, а матери нигде нет. Он был в темном костюме и галстуке, но с босыми ногами. Пристально глядел на свои руки, держа их перед собой и сомкнув кончики пальцев. «Вот церковь, вот шпиль, дверь откроешь, людей встретишь», – напевал он, сплетая пальцы, все, кроме указательных. «Привет, Эми».

– Привет, – сказала она.

Прости, что меня не было. Я скучал по тебе.

– Я тоже по тебе скучала.

Пространство между ними изменилось, комната погрузилась во тьму, в которой существовали лишь они двое, будто двое актеров на залитой лучами прожекторов сцене.

Что-то меняется.

– Да, я тоже так думаю.

Тебе понадобится идти к нему, Эми.

– К кому? К кому мне надо идти?

Он отличается от остальных. Я это сразу понял, как только его увидел. Стакан чая со льдом. Он больше ничего не хотел, просто прохлады в жару. Он любил ту женщину всем сердцем. Но ты же это знаешь, так, Эми?

– Да.

Океан времени – вот что я ему сказал. Вот, что я могу тебе дать, Энтони, – океан времени.

Его лицо внезапно наполнилось горечью.

Знаешь, всегда ненавидел Техас.

Он не мог посмотреть на нее. Эми чувствовала, что для этого разговора это не требовалось. Да и не было дозволено.

Я вот про базу отдыха подумал. Мы двое читали, играли в «Монополию». Парк Плейс, Бордуок, Мервин Гарден. Ты меня всегда обыгрывала.

– Думаю, ты поддавался.

Он усмехнулся.

Нет, просто ты всегда выигрывала, по-честному. И Джейкоб Марли. «Рождественская песнь», которая тебе так нравилась. Я думал, ты всю книжку на память помнишь. А ты помнишь?

– Я все помню. Помню день, когда снег пошел. Когда мы «снежных ангелов» делали.

Он закован в цепи, скованные его жизнью.

Уолгаст внезапно нахмурился озадаченно.

Такая печальная история.

Река, подумала Эми. Великая река прошлого, извилистая.

Я так без конца могу говорить.

Уолгаст поднял взгляд в темноту.

Понимаешь, Лайла? Вот чего я хотел. Это все, чего я хотел, ничего больше.

Пауза.

Ты… ты знаешь это место, Эми?

– Не думаю, что оно где-то есть. Думаю, что я просто сплю.

Он едва заметно кивнул.

Что ж. Мне это кажется правдой. Теперь, когда ты это сказала, это обрело смысл.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Странно. Так много всего, что я не могу вспомнить. Ты знаешь, каково это. Будто у тебя осталась лишь малая часть тебя самого, и ты за нее держишься. Но теперь все становится яснее.

– Я скучаю по тебе, папа.

Знаю, что скучаешь. Я тоже по тебе скучаю, больше, чем ты можешь себе представить. Не думаю, что мне когда-нибудь в жизни было так хорошо, как с тобой. Жаль, что я не смог тебя спасти, Эми.

– Но ты сделал это. Ты спас меня.

Ты была просто маленькой девочкой, одна во всем этом мире. Я не должен был позволить им забрать тебя. Я пытался, но недостаточно. Это и было настоящее испытание, знаешь. Узнать себе настоящую цену, как мужчине. Я всегда слишком многого боялся. Надеюсь, ты сможешь простить меня.

Ее захлестнула печаль. Как ей хотелось утешить его, обнять. Но она понимала, что, если попытается сделать это, если сдвинется хоть на шаг, сон рассыплется и она снова окажется одна.

– Я простила. Конечно же, простила. Хотя и прощать было нечего.

Я так много тебе не рассказал.

Он напряженно глядел на свои руки.

Про Лайлу, про Еву. Нашу маленькую девочку. Ты была так на нее похожа.

– И не надо было, папа. Я знала, знала. Я всегда знала.

Ты сделала мое сердце наполненным, Эми. Вот что ты со мной сделала. Наполнила пустоту, где до тебя была Ева. Но я больше не смогу спасти тебя, как не смог спасти ее.

Эти слова будто послужили сигналом. Образ комнаты начал размываться, а пространство между ними стало увеличиваться, словно превращаясь в огромный зал. Ее вдруг охватило отчаяние.

Хорошо было вспомнить все это с тобой, Эми. Если ты не против, я бы задержался здесь на некоторое время.

Он покидал ее, он удалялся, уменьшаясь.

– Папа, умоляю. Не уходи.

Моя отважная девочка. Моя храбрая Эми. Он ждет тебя. Он ждал все это время, на корабле. Все ответы там. Тебе нужно прийти к нему, когда придет время.

– Какой корабль? Я не знаю ни про какой корабль.

Но ее мольбы были тщетны. Сон исчезал, и Уолгаст уже почти исчез. Он был на самом краю обволакивающей их тьмы.

– Папа, умоляю! – вскричала она. – Не оставляй меня. Я не знаю, что мне делать.

В последний момент он повернулся к ней и встретился с ней взглядом. Его глаза, сверкающие, пронзили ей сердце.

Не думаю, что я когда-нибудь покину тебя, Эми.

24

Кэмп-Ворхис, Западный Техас

Западная штаб-квартира Экспедиционного Отряда

Хотя лейтенант Питер Джексон и был заслуженным военным, ветераном трех кампаний и человеком, о котором ходили легенды, иногда у него возникало ощущение, будто его жизнь остановилась.

Он ожидал приказаний, ждал, когда дадут поесть, ждал, когда будет время сходить в сортир. Ждал, что изменится погода, а когда она не изменялась, ждал чего-то еще. Снаряжение, оружие, припасы, новости – всего приходилось ждать. Днями, неделями, а иногда и месяцами, он ждал, будто сама его жизнь превратилась в ожидание, будто он стал машиной ожидания в человеческом теле.

И сейчас он снова ждал.

В штабной палатке происходило нечто важное, в этом у него не было сомнения. Все утро Апгар и остальные там сидят. Питер опасался худшего. Уже не первый месяц до них доходили слухи, будто рокот грома над горами. Если тактическая группа не прибьет главного, то очень скоро охоту прекратят.

Пять лет, с тех пор как он побывал на горе, с Эми. Пять лет охоты за Двенадцатью. Пять лет, и не на что посмотреть.

Хьюстон, откуда родом Двенадцатый, Энтони Картер – самое логичное, откуда бы следовало начать. Если бы только он не превратился в непроходимое болото. Как и Новый Орлеан, откуда Пятый, Тедиус Тьюрелл. Талса, штат Оклахома, родной город Руперта Соузы – не вариант, город в развалинах, и там чертова уйма драков. Они потеряли шестнадцать человек, прежде чем смогли оттуда выбраться.

Есть и другие города. Джефферсон, штат Миссури. Оглала, штат Южная Дакота. Эверетт, штат Вашингтон. Блумингтон, штат Миннесота. Орландо, штат Флорида. Блэк Крик, штат Кентукки. Ниагара Фоллз, штат Нью-Йорк. Далеко, не добраться, много миль и лет до них.

На внутренней стороне дверцы своего шкафчика Питер приклеил карту, на которой каждый из городов был обведен ручкой. Родные города Двенадцати. Если убить одного из Двенадцати, уничтожишь всех его потомков, освободишь их сознание и дашь им путь к смерти. Это продемонстрировала ему Лэйси, взорвав бомбу, которая уничтожила Бэбкока, самого первого. Это продемонстрировала ему Эми, когда вышла на заснеженное поле из избушки Лэйси, туда, где Легион Бэбкока остался, чтобы умереть в лучах солнца.

Ты Смит, ты Тейт, ты Дюпре, ты Эри Рамос Уорд Чоу Сингх Эткинсон Джонсон Монтифаско Коэн Мюррей Нгуен Элберсон Лазаро Торрес…

Сначала их было десять. Теперь осталось шестеро. Брат Питера погиб, и Масами, и Сара тоже. Из тех пяти, что добрались до гарнизона в Розуэлле, выжили только Холлис и Калеб – «Малыш Калеб», хотя теперь он уже совсем не малыш, мальчишка в приюте у Сестер в Кервилле. Когда Зараженные прорвали оборону гарнизона в Розуэлле, Холлис с Калебом убежали в убежище. Тео и Масами уже погибли. Никто не знал, что случилось с Сарой, в горячке боя она куда-то исчезла. Холлис искал ее тело после боя, но не нашел. Единственное, что можно было предположить, что ее забрали.

Годы разбросали остальных. Майкл работал на нефтеперегонном заводе во Фрипорте, стал нефтяником первого класса. Грир присоединившийся к ним в Колорадо, сидит в военной тюрьме, посадили на шесть лет за дезертирство. Где Холлис, не знал никто. Человек, которого они знали и любили, как родного брата, сломался после смерти Сары, и его горе привело его в темное нутро города, в мир воров и торговцев. Питер слышал, что он быстро продвинулся, стал одним из главных помощников Тифти. Из тех, кто изначально составлял их группу, в охоте приняли участие лишь он сам и Алиша.

А еще Эми. Что же с Эми?

Питер часто думал о ней. Она выглядела точно так же, как раньше – как девушка лет четырнадцати, а не человек возрастом в сто три года, столько, сколько ей на самом деле. Однако с момента их первой встречи она сильно изменилась. Девочка Из Ниоткуда, говорящая загадками, в тех редких случаях, когда она вообще говорила, исчезла. Вместо нее появилась другая, более реальная, более человеческая. Она часто говорила о былом, не только о тех годах, когда она одиноко скиталась, но и о Прежних Временах. О своей матери, о Лэйси, о базе отдыха в горах, о мужчине, который ее спас. Брэде Уолгасте. Он не был ей отцом биологически, говорила Эми, она никогда не видела своего настоящего отца, но он стал ей настоящим отцом. Когда бы она о нем ни говорила, в ее глазах была печаль. Питеру не надо было даже спрашивать, он знал, что Уолгаст погиб, защищая ее. Это был долг, которого ей никогда не вернуть, пусть бы она и пыталась всю свою жизнь – бесконечную жизнь – сделать это.

Теперь она с Калебом и с Сестрами, в сером одеянии Ордена. Питер знал, что она не разделяет их веры. Сестры суровы и неприветливы, проповедуют душевное и физическое воздержание, считая, что наступили последние дни в истории человечества. Однако для Эми это было вполне подходящей маскировкой, весьма удобной. Учитывая, что произошло в Колонии, все решили, что следует скрывать истинное происхождение Эми и те силы, которыми она обладает, о них знали лишь немногие из возглавляющих город.

Питер пошел в столовую, где потерял час. Его взвод, двадцать четыре человека, только что вернулся после разведывательного выхода в Лаббок, где они искали любые подходящие вещи прошлой эпохи. Им повезло, они выполнили задание безо всяких происшествий. Самой большой добычей стала свалка старых автомобильных покрышек. Через день-два они снова поедут туда на грузовике, чтобы привезти в Кервилл еще сколько получится.

Старшие офицеры уже не первый час совещались в штабной палатке. О чем они там вообще говорят?

Питер снова вспомнил Колонию. Странно, что он в состоянии не вспоминать о ней неделями и даже месяцами, а потом вдруг воспоминания сами приходят на ум. События, предшествовавшие его уходу, как будто они случились с кем-то другим – не с лейтенантом Экспедиционного Отряда Питером Джексоном, даже не просто с Питером Джексоном, Стражем, но с каким-то мальчиком-мужчиной, совершенно иным. Будто его воспоминания были ограничены неким крохотным участком, в который вместилась вся его жизнь. Сколько сил он вложил, лелея свою неадекватность, которая проявилась в его глупых ссорах с братом Тео? С завистью и гордостью он вспоминал своего отца, Великого Деметриуса Джексона, Главу Семьи, Капитана Дальних Походов, что он сказал бы ему теперь. Ты молодец. Ты дал им бой. Я горжусь тем, что ты мой сын. Однако Питер все отдал бы за то, чтобы еще хоть час побыть вместе с Тео.

Каждый раз, глядя на Калеба, он вспоминал своего брата.

К нему за стол подсел Сатч Додд. Младший офицер, такой же как Питер, почти ребенок, самый младший из выживших, когда все его родные погибли в Бойне На Поле. Насколько было известно Питеру, Сатч никогда об этом не говорил, хотя все прекрасно знали, что там произошло.

– Не знаешь, к чему вообще все идет? – спросил Сатч. У него было округлое мальчишеское лицо, и он всегда выглядел очень серьезным.

Питер покачал головой.

– Хорошо у вас в Лаббоке получилось.

– Всего лишь шины.

Оба они думали о другом, просто тянули время.

– Шины есть шины. Без них нам плохо придется.

Взвод Сатча должен был завтра утром отправиться в разведвыход в сторону Мидленда, на сотню миль. Скверная задача. Весь район представлял собой одно сплошное озеро нефти, вытекающей из старых скважин, которые никто не успел закрыть.

– Вот что я слышал, скажу тебе, – начал Сатч. – Гражданские Власти размышляют над тем, можно ли будет пользоваться этими старыми скважинами, тогда, когда хранилища опустеют. Может статься, что нам очень скоро придется эти скважины охранять.

Питер поразился, ему такое в голову не приходило.

– Я думал, во Фрипорте столько нефти, что нам всегда хватать будет.

– Всегда – понятие растяжимое. В теории, да, там ее еще очень много. Но она кончится рано или поздно.

Сатч посмотрел на него.

– У тебя же друг нефтяник, да? Один из тех, с которыми ты пришел из Калифорнии.

– Майкл.

Сатч восхищенно покачал головой.

– Сюда, из самой Калифорнии. Самая безумная история из всех, что мне доводилось слышать.

Опершись ладонями о стол, он встал.

– Если услышишь что-нибудь от начальства, дай знать. По мне, наверняка они всех нас в Мидленд отправят, по колено в нефти лазать, и очень скоро.

Он ушел, и Питер остался один. Слова Сатча нисколько его не обрадовали, куда уж. В столовую пришли с полдюжины новобранцев, переговариваясь между собой грубо, через слово ругаясь, как обычные мужики, которым не терпится пожрать. Питер был не против побыть в компании, немного развеять свои тревоги, но когда они ушли с раздачи и принялись искать столики, на него никто даже не глянул. Серебряная лычка на воротнике и плохое настроение, которое он прямо-таки излучал, явно их отпугнули.

Так о чем же там говорят старшие командиры?

Прекратить охоту. Питер такое себе и представить не мог. Последние пять лет он о другом почти и не думал. Он вступил в Экспедиционный Отряд после той ночи в Розуэлле. Многие так поступили. У каждого, кто погиб в ту ночь, были друзья, братья, сыновья, те, кто занял их место. Те, кем двигало желание отомстить, очень скоро ушли или погибли. Нужна причина получше, чтобы сражаться по-настоящему. У Питера не было иллюзий по поводу себя самого. Возмездие – один из факторов. Но корни его желаний были глубже. Всю свою жизнь, еще со времен Дальних Походов, он отчаянно хотел стать частью чего-то большего, более важного, чем он сам. Он сразу ощутил это, в тот момент, когда давал клятву, связавшую его с его боевыми товарищами. Его дело, его судьба, его жизнь теперь были связаны с ними. Иногда он задумывался, не потерял ли он в этом часть себя из-за того, что его личность стала частью коллектива, но все случилось с точностью до наоборот. Он не говорил об этом – не с кем, ведь Тео и остальных не стало, – о том, что служба в Экспедиционном Отряде заставила его почувствовать себя живым, так, как он никогда раньше себя не чувствовал. Глядя, как солдаты едят, смеясь, шутя, запихивая в рот бобовую похлебку так, будто едят последний раз в жизни, он с завистью вспомнил те прошедшие дни.

Потому что в какой-то момент это ощущение пропало. Одна кампания сменяла другую, люди гибли, они захватывали и теряли территорию, и вдруг ему стало казаться, что это ничего не решает. В нем осталась привязанность к боевым товарищам, сила, столь же естественная, как сила тяготения, он бы пожертвовал собой ради любого из них, не моргнув глазом, и верил, что они сделают то же самое. Но что-то в нем исчезло. Он даже толком понять не мог что. Понятно, что сказала бы Алиша. «Ты просто устал. Наше дело чертовски тяжелое. Со всеми бывает, наберись терпения». Не то чтобы она была бы не права, но это лишь часть проблемы.

Наконец у Питера кончилось терпение. Он вышел из палатки и быстро пошел через расположение части. Нужно только придумать повод, зачем он пришел. Если повезет, они позволят ему войти, и он получит шанс понять, что они собрались делать.

Он зря беспокоился. Когда он подходил, распахнулась дверь, и вышел майор Хеннеман, адъютант полковника. Подтянутый, с жесткой щеткой светлых волос на голове и слегка кривыми зубами, которые можно было увидеть лишь тогда, когда он улыбается. Чего он никогда не делал.

– Джексон. Я как раз за тобой идти хотел. Заходи.

Питер вошел внутрь палатки, немного задержавшись в дверях, чтобы глаза приспособились. За широким столом сидели все старшие офицеры – майоры Льюис и Купер, капитаны Рич, Перес и Чайлдс и полковник Апгар, командир тактической группы. И еще один.

– Привет, Питер.

Алиша.

– Я нашла два входа, здесь и здесь.

Алиша стояла над картой, разложенной на столе. ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ СЛУЖБА США, ЮГ НЬЮ-МЕКСИКО. Рядом лежала карта поменьше, выцветшая от времени. УПРАВЛЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ ПАРКОВ, ПЕЩЕРЫ КАРЛСБАД.

– Основной вход в пещеру шириной метров триста. Мы никак не сможем завалить его, даже самым крупным из наших ВУ, да и местность вокруг слишком гористая, чтобы туда хлопушку затащить.

– И что ты предлагаешь? – спросил Апгар.

– Мы заблокируем его.

Она снова показала на карту.

– Я проверила другой вход, в четверти мили оттуда. Старая шахта с подъемником. Мартинес должен быть где-то между этими двумя входами. Мы взорвем заряд Н2 у главного входа, внутри тоннеля, ведущего в шахту. Это вынудит его идти к подъемнику, а там на выходе его будет ждать один человек.

– Один человек, – повторил Апгар. – В смысле ты.

Алиша кивнула.

Полковник откинулся на спинку кресла. Все ждали.

– Не пойми меня неправильно, лейтенант. Я знаю, на что ты способна. Все мы знаем. Но если дело пойдет, как в Неваде, то мне кажется, что это дорога в один конец.

– Любой другой просто будет мне мешать.

Апгар скептически нахмурился.

– И ты уверена, что Мартинес там.

– Это логично, командир. У Бэбкока тоже была пещера. А до Эль-Пасо всего сотня миль от Карлсбада. Это его территория.

Апгар задумался.

– Согласен, это укладывается в логику, но почему ты так уверена?

Алиша задумалась.

– Даже не могу сказать, полковник. Просто знаю.

Питер, сидевший с дальнего конца стола, поднял руку.

– Разрешите обратиться, командир.

Апгар устало поглядел на него.

– Хорошо, Джексон, давай, скажи нам то, что мы и так уже знаем.

– Я единственный, кто, помимо нее, их видел. Я верю суждениям лейтенанта Донадио. Если она говорит, что Мартинес там, значит, он там.

– Мы все знаем, лейтенант, что тебе довелось пережить. Но это не отменяет того факта, что мы строим догадки. Я не стану кем-либо рисковать, если мы не будем знать все в точности.

– Возможно, есть другой способ. Поскольку все подопытные были чипированы, так же как Эми. Мы можем попробовать поймать сигнал, чтобы обнаружить его.

– Я уже об этом думал. Еще одна проблема. Радиоволны плоховато проходят сквозь скалы. Как ты хочешь засечь сигнал с глубины в три сотни метров?

– С поверхности не засечем, да. Но можем засечь из пещеры.

Питер показал на диаграмму.

– Делаем так, как предлагает Алиша, ставим заряд Н2 в начале тоннеля в нижней части главного входа. Двенадцать – крупные твари, но в такой тесноте этого хватит, чтобы привлечь внимание Мартинеса. Заряд будет присоединен к кабелю, идущему к главному входу, там будет стоять радиовзрыватель. Мы сможем подорвать его с безопасного расстояния. Назовем это Синим Отрядом.

Апгар кивнул.

– Продолжай.

– О’кей, однако мы не станем посылать вниз одного человека на подъемнике встречать Мартинеса на выходе. Пошлем двоих, с радиопеленгатором. Назовем это Красным Отрядом. Красный Отряд сразу установит второй заряд Н2 в нижней части шахты. С таймером на короткое время, скажем, на пятнадцать секунд. Тот, что пойдет в шахту, с помощью радиопеленгатора обнаружит Мартинеса, а второй останется у подъемника. Вся штука в том, чтобы находиться в прямой видимости, чтобы держать связь с теми, кто на поверхности, вот то, что он обеспечит. Он будет связным. Последовательное подключение. Первый держит связь со вторым, который держит связь с теми, кто наверху, условно, третьим, который держит связь с Синим Отрядом. Так мы сможем держать под контролем всю операцию, не полагаясь на удачу.

– Неплохо, но я уже вижу здесь проблемы, лейтенант. Внизу настоящий лабиринт. Что, если первый и второй потеряют связь? Тогда все накроется.

– Да, это рискованно, но нет причин думать, что это случится, если первый не уйдет дальше вот этих трех развилок.

Питер показал на карту.

– У нас не будет полного покрытия пещеры, но большую ее часть мы сможем проверить.

– Продолжай.

– Итак. Мы установили два заряда, первый ищет Мартинеса, второй ждет сигнала. После этого все – лишь вопрос правильного расчета времени. Как только первый находит Мартинеса, он тут же сообщает второму, который сообщает наверх. Синий Отряд взрывает заряд. Мартинес злится. Первый отступает к шахте, заманивая Мартинеса к подъемнику. Второй запускает таймер. Они поднимаются, второй заряд взрывается, и Мартинес кончается.

Он хлопнул ладонями.

– Все просто.

Апгар снова задумался.

– Допуск на ошибку слишком маленький. Знаю, Донадио быстро все делает, но пятнадцати секунд может не хватить, чтобы уйти прежде взрыва. Не знаю, есть ли у нас хоть кто-нибудь, кто сможет так быстро уйти.

– Нам и не надо. Сама по себе шахта уже даст достаточную защиту. Пятнадцать метров вполне достаточно.

– Чтобы расставить точки, скажи, ты предлагаешь использовать первого в качестве приманки?

– Так точно, командир.

– Ты так говоришь, будто тебе такое уже приходилось делать.

– Не мне. Сестре Лэйси.

– Этой твоей загадочной монашке.

– Лэйси была не просто загадочной монашкой, полковник.

Апгар сложил пальцы и поглядел на карту, а потом на Питера.

– Очевидно, первый номер – Донадио. Или есть другие кандидаты на это самоубийственное задание?

– Да, командир. Я бы пошел.

– И почему я не удивлен?

Апгар посмотрел на остальных.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться? Купер? Льюис?

Оба согласно кивнули.

– Донадио?

Она поглядела на Питера. Ты уверен? И тоже коротко кивнула.

– Я согласна, полковник.

Апгар снова задумался, а потом тяжело вздохнул.

– Хорошо, лейтенанты, вам решать. Хеннеман, как думаешь, два взвода с этим справятся?

– Думаю, да, полковник.

– Сообщи все лейтенанту Додду и обсудите, как снарядить вахтовки. И найдите радиопеленгаторы. Надо начать операцию в течение сорока восьми часов.

Апгар снова поглядел на Питера.

– Лейтенант, у тебя последний шанс передумать.

– Нет, командир.

Апгар позволил себе слегка улыбнуться.

– А я сомневаюсь.

Он оглядел собравшихся.

– Хорошо. Давайте покажем начальству, из какого теста мы сделаны, и взорвем этого ублюдка.

Через два дня, вечером, они уже разбили лагерь у подножия горы. Два грузовика, вахтовки, всего двадцать четыре человека внутри. Они улеглись спать на двухъярусные койки. Встанут на рассвете и начнут подъем. Земля вокруг машин была испещрена следами. Ночные посетители, привлеченные запахом пары дюжин людей, но стальные стенки фургонов не дали им устроить пир. Склоны горы слишком крутые, на машинах не заехать по таким извилистым тропам. Все необходимое придется нести на себе. Рассвело, и всем солдатам изложили суть задачи. Найти Мартинеса и уничтожить его или погибнуть во тьме.

Старшим группы был Хеннеман в нарушение правил. Он редко выходил за пределы стен. Но за годы, проведенные в относительной безопасности, он продвинулся по службе, лишь поступая иначе. Талса, Новый Орлеан, Кирни, Розуэлл – Хеннеман продвигался по служебной лестнице по пути, обагренному кровью. Никто не сомневался в его профессионализме, и само его присутствие имело определенное значение. Питер будет командовать одним отделением, Додд – вторым. Алиша – сама по себе. Разведчик-снайпер, странный солдат, ни во что не вписывающийся и по большому счету никому не подчиняющийся. Все знали, на что она способна, однако ее статус был предметом беспокойства. Питер не слышал, чтобы кто-то что-то говорил, если кто и сомневался, то не при нем, однако их беспокойство было очевидно. Они сторонились ее, осторожно на нее поглядывая, будто не могли посмотреть ей в глаза. Она была связующим звеном между людьми и Зараженными, чем-то средним. Что она выберет в конечном счете?

Они выступили сразу же, как рассвело. Наперегонки со временем. Надо занять позиции и установить заряды прежде заката. На смену холодной ночи пустыни пришло палящее солнце, обжигая их спины, плечи и головы. Отдыхать было некогда, сухпайки ели на ходу, передавая по колонне. Первой шла Алиша, время от времени останавливаясь, чтобы посовещаться с Хеннеманом и остальными. К тому времени, когда они добрались до входа в пещеру, солнце уже клонилось к закату.

– Боже, ты ведь правду сказала, – сказал Хеннеман.

Они стояли у входа в пещеру. Заходящее солнце осветило его, но не весь. Внутри все так же царила тьма. Амфитеатр с высеченными из камня скамьями, между ними сухие листья и мусор, невероятное зрелище. Если когда-то тут бывали зрители, то на что они тут смотрели? Изогнутый проход, ведущий в глубь, был обрамлен металлическими перилами. На все у них оставалось три часа светлого времени суток.

Они в последний раз проговорили план операции. Отряд Додда установит заряды у входа в пещеру. Согласно карте Алиши, спуск тянется на шестьдесят метров, потом узкий тоннель, метров сто, ведущий к первым крупным гротам. Заряды нужно заложить в нем, протянуть кабели к радиовзрывателям, которые будут стоять в прямой видимости от входа. Взрыв создаст ударную волну, которая пойдет по тоннелю, и ее разрушительная сила возрастет в замкнутом пространстве. Теоретически это заставит всех тех, кто внизу, броситься к подъемнику. Как только заряды будут установлены и люди Додда вернутся на поверхность, Питер и Алиша спустятся вниз. Кабина подъемника внизу, в двух сотнях метров под землей, ее удерживают противовесы, которые сейчас наверху. Механическая лебедка спустит Питера и Алишу в самый низ шахты, а потом поднимет, когда им нужно будет уходить.

Додд и его солдаты принялись за дело. Спустя пятнадцать минут он сообщил по радио, что они выходят из тоннеля.

– Чертовски жутко там, – сказал Додд. – Видели бы вы.

Увидят, очень скоро. Отряд Додда прокладывал сто метров кабеля, от взрывчатки до радиовзрывателя. Спустя пять минут снова раздался голос Додда. Взрывчатка и взрыватель установлены, отряд поднимается. Питер и Элиша уже ждали у входа на подъемник, в четверти мили от них, в постройке, в которой когда-то находились служащие парка. Подъемник в порядке. 17:00, время пришло.

– Синий Отряд, готовы, – раздался в рации голос Додда.

Алиша и Питер пристегнули обвязку, и Хеннеман пожелал им удачи. Постояв на краю шахты, они спрыгнули в темноту, будто монеты, брошенные в колодец. Светящиеся накладки на жилетах осветили стены желтоватым светом. Сознание Питера очистилось от лишнего, его чувства обострились. Бывает, когда страх лишь усиливает осознание, заставляет ум сосредоточиться, именно тот случай. Становилось все холоднее, очень быстро, волосы на руках встали дыбом. Сто футов, двести, триста. Они быстро спускались, удерживаемые обвязкой, будто ладонями. Кабели подъемника, толстые витые стальные тросы, и два троса поменьше, в пластиковой оболочке, неслись мимо них. Внутри показался темный силуэт кабины подъемника. Тросы и кабели были присоединены к его крыше. С тихим стуком они приземлились на нее.

– Красный Отряд внизу.

Алиша открыла люк, и они спрыгнули вниз. Двери кабины подъемника были открыты. Их охватило ощущение безграничного пространства, будто они оказались у входа в собор. Холодный влажный воздух, запах земли, немного похожий на запах мочи. Осветив пространство фонарями, установленными на винтовках, они увидели лишь безбрежный мрак. Очень странное все, будто органическое, словно стены состоят из морщинистой плоти.

– Блин, ты только погляди, – сказала Алиша.

Она сняла очки. Теперь она была в своей стихии, среди вечной ночи. В свете накладок она присела и вытащила из рюкзака два предмета. Заряд взрывчатки, восемь шашек НЕР с механическим таймером. Она аккуратно положила его на пол пещеры. Радиопеленгатор, небольшая коробочка с направленной антенной и индикатором, чтобы пеленговать сигнал на частоте 1432 МГц. Включив его, она вышла из кабины подъемника, держа пеленгатор перед собой и водя им по сторонам. Прибор начал пищать, тихо, но равномерно. Стрелка измерителя стронулась с места.

– Оп-ля.

Питер сообщил наверх, что цель обнаружена. У него не было причин сомневаться в словах Алиши, но ситуация вдруг обрела для него новое качество. Где-то здесь, в этих необъятных пещерах, скрывался Хулио Мартинес, Десятый из Двенадцати.

– Скажи Додду, чтобы были наготове и ждали сигнала, – сказал Хеннеману Питер.

– Принято. Глядим в оба, лейтенант.

Момент настал. Алиша и Питер в последний раз многозначительно переглянулись. Они снова вместе, двое, на краю обрыва. Словами это не выразишь, да и все уже сказано. Они не существуют друг без друга, однако и не могут переступить барьер, их отделяющий. Они такие, какие есть, солдаты этой войны. Узы, которые сильнее всего на свете, единственные, которые они могут себе позволить. У Алиши, как всегда, перевязи с кинжалами – ее символ, но на этот раз вместо арбалета она взяла М-4, винтовку с толстой трубой подствольного гранатомета. Мартинесу нечего ждать от нее – ни пощады, ни последнего благословения.

– Скоро увидимся.

И она исчезла во тьме.

У входа в пещеру Сатч Додд и его отряд заняли позицию в нижнем ряду амфитеатра. Небо темнело, обретая все более яркий цвет. Додд держал в руке передатчик радиовзрывателя. Простой радиосигнал, внизу его примет приемник и пошлет электрический импульс по кабелю к бомбе.

Даже здесь грохот будет изрядный.

Он не позволял себе показать это своим солдатам – то, что их путешествие в пещеру потрясло его. Додд никогда в жизни такого не чувствовал, оказавшись в неземном, чуждом мире, с его странными цветами и искаженными пропорциями, пятнами мрака, ведущими в никуда. Будто он в собственную могилу спустился. В приюте Додд много слышал об аде, вечном мраке, в котором пребывают души проклятых, в вечной муке. Хотя поначалу его это и пугало, но потом он понял, что не может до конца в это поверить. Мальчишкой он почему-то думал, что ад – просто образ, который Сестры придумали, чтобы держать детей в повиновении, такой же, как и прочие легенды, которые они рассказывали детям, чтобы научить их морали. Его положение, как младшего выжившего в Бойне На Поле, было несколько выше остальных, будто этот опыт прибавил ему мудрости. Конечно, глупость это. Толком не помня своих родителей, он не мог полностью ощутить тяжесть потери, да и сам тот день практически не помнил. Однако восхищение остальных детей, их представление о том невидимом ореоле скорби, дало Додду ощущение себя, как человека с особым восприятием, особенно тогда, когда Сестры что-нибудь рассказывали с загадочным видом. Ладно Бог. С этим у Додда проблем не было, это логично. Небеса – хорошая мысль, она ему нравилась, поскольку это ему ничего не стоило. Но не более того. Ад – вот полная чушь.

Но теперь, стоя у входа в пещеру с передатчиком в руке, Додд уже начал сомневаться.

Всегда тяжело ждать. Вот когда стрельба началась, все понятно становится. Ты погиб или остался жив, убил или тебя убили, либо так, либо так, ничего кроме. Ты знаешь свое место, и в эти мгновения, когда колотится сердце, Додд ощущал прилив адреналина, который стирал в нем почти все, касающееся его личности. Можно сказать, что в горячке боя человек по имени Сатч Додд уже не существовал даже для него самого, а когда все кончалось и он оставался в живых, он ощущал всю полноту существования так, будто его выстрелили из пушки, жить в этом мире.

А вот в состоянии ожидания человек слишком много о себе думает. Воспоминания, сомнения, сожаления, тревоги, множество возможностей, таящихся в будущем, настоящая каша в голове. Отчасти Додд мог концентрироваться на текущей ситуации – передатчик в руке, его солдаты вокруг, рация на клипсе на плече, по которой Хеннеман отдаст команду взорвать заряд. А вот другая его часть лихорадочно перебирала воспоминания и мысли, будто видя его со стороны. Это ощущение, будто тошнота, охватывающая все его тело, исчезнет лишь тогда, когда Хеннеман отдаст приказ взорвать заряд.

Щелкнула рация.

– Синий Отряд, полная готовность, – зазвучал голос майора. – Донадио вошла.

Внутри его что-то напряглось, будто он вернулся в сознание.

– Вас понял.

Еще не скоро.

В двухстах метрах внизу, в темных пещерах, которые проточили сульфатные воды в известняке древних коралловых рифов, Алиша Донадио шла вперед, ориентируясь по сигналу пеленгатора. Сигнал излучал чип, который зашили в шею Хулио Мартинесу, одному из двенадцати приговоренных к смерти заключенных, которых заразили вирусом, найденным в рамках Проекта НОЙ, на заре нынешней эры. В этом она не сомневалась.

Луиза, подумала она, Луиза.

С того самого момента, как они спустились в пещеру, это имя все время звучало в ее голове. Согласно данным, которые они нашли в бункере Проекта НОЙ, Мартинеса приговорили к смерти за убийство полицейского, а не за изнасилование и убийство женщины. Возможно, ее смерть даже не зарегистрировали или просто не связали с ним. Убийство полицейского, да, в состоянии аффекта, но у каждого из Двенадцати была своя история – история, в которой крылась истинная суть, причина того, что они стали теми, кем стали. И у Мартинеса это была Луиза.

Если верить карте, от подъемника к пещерам ведут два тоннеля. Пещеры, каждая со своим именем, соответственно их масштабу. Королевский Дворец, Зал Титанов. Палата Королевы. И по-простому Большая. Чтобы не упускать из виду Питера, не терять связь, Алише нельзя идти дальше дальнего конца прохода. Если она пойдет дальше, то окажется предоставлена самой себе.

«Королевский Дворец, – повторила она про себя. – Да, на него похоже».

– Иду влево.

Она шла по тоннелю, и вдруг стрелка измерителя на пеленгаторе прыгнула. Писк стал чаще. Правильно угадала. Нависали стены, в которых торчали осколки чего-то яркого, сверкая в луче фонаря на ее винтовке. Здесь Зараженные, орда, будто сокровище, хранимое Мартинесом. Алиша уже ощущала его, совершенно четко, образ становился все ярче с каждым шагом. Луиза, электрический провод, затягивающийся на ее шее, выпученные глаза, в которых стоит ужас. И вдруг что-то изменилось. Алиша будто смотрела на происшедшее сразу с двух точек зрения. Видела Луизу и видела все с ее стороны. Как такое возможно? Когда у нее появилась такая способность воспринимать этот незримый мир? Она увидела Мартинеса глазами Луизы. Ухоженный мужчина, с точеными чертами лица. Седые волосы, убранные назад со лба, элегантный «вдовий пик». Человечное лицо, но не совсем. В его глазах не было ничего человеческого, лишь бездушная пустота. Животное удовольствие. Луиза для него ничего не значила. Теплое тело, созданное ради удовлетворения его желаний, которое можно выбросить. Имя, вышитое на блузке, однако его сознание не соотносило это имя с человеческим существом, которое он душил, насилуя, для него ничто не имело значения, лишь он сам. Она ощутила ужас Луизы, боль, тьму, когда женщина поняла, что ее смерть неминуема, что ее жизнь окончена. Что она умрет, и Вселенная, в которой она существовала, этого даже не заметит, что последнее, что она ощутит, покидая этот мир, – то, что Мартинес ее насилует.

Но Алиша почувствовала и нечто другое, будто шум на заднем плане. Ощущение одиночества и отчаяния, ощущение покинутости. Что это? Она дошла до развилки, места, носившего название Кладбище. В нос ударил сильный запах мочи, он буквально стоял во рту и горле. Дыхание клубилось ледяным облаком пара во влажном воздухе. Писк пеленгатора становился все чаще, почти сливаясь в один звук.

Она знала, что ей надо сделать. С самого начала. План – уловка. Маскировка для того, что она хотела сделать на самом деле.

Она хотела собственноручно убить Мартинеса. Хотела увидеть, как он умирает.

Стоя у подъемника, Питер понял, что что-то не так, через пару секунд после того, как Алиша ушла из прямой видимости. Этому не было логического объяснения, просто это пришло ему в голову в тишине, будто нечто, потрясшее его до основания.

– Лиш, возвращайся.

Ответа не было.

– Лиш, ты меня слышишь?

Шум помех.

– Оставайся на месте.

В ее голосе было что-то тревожное. Будто обреченность, будто она разрезала веревку, на которой висела над бездной. Он не успел ответить.

– Я серьезно, Питер, – послышался ее голос.

И она исчезла.

Он связался с теми, что наверху.

– Что-то не так. Я ее потерял.

– Оставайся на позиции, Джексон.

Она не сказала, что ушла из тоннеля? Да, она ушла.

– Я иду за ней, – сказал он Хеннеману.

– Отставить. Оставайся на…

Однако Питер не услышал последних слов Хеннемана. Он уже шел вперед.

В это же самое время лейтенант Додд ринулся ко входу в пещеру со всех ног. Он не знал, что связь нарушена, не знал, что Питер и, соответственно, Алиша не знают, что бомба у главного входа вышла из строя. Это был первый из череды отказов, последовательность которых командиры так и не смогут установить. Почему-то – разрыв в кабеле или зигзаг судьбы – приемник в пещере потерял связь с поверхностью. Первоклассная лажа, на пять с плюсом, если такие бывают, и Додд ринулся ко вратам ада.

В первый раз спуск занял у него пятнадцать минут, но теперь Додд бежал со всех ног по неровной тропе и очутился внизу меньше, чем за пять. Краем глаза он уловил движение, услышал шорох над головой, и писк, но в спешке не придал этому значения. Если дадут приказ взорвать заряд раньше, чем он выберется, его люди выполнят приказ, пусть он и погибнет. Он думал лишь о том, чтобы добраться до заряда, починить его и попытаться выбраться.

Вот в чем дело. Приемник. Додд положил его на гладкий, будто стол, камень, а теперь он лежал на земле, на боку. Почему он упал? Додд стал на колени, тяжело дыша. По лицу ручьями тек пот. Воздух наполнял ужасающий запах. Он осторожно взял взрыватель в руки. Два выключателя: один, чтобы снять взрыватель с предохранителя, второй, чтобы замкнуть цепь и взорвать заряд. Почему он не работает? И тут он увидел, что оторвалась антенна. Когда эта штука упала. Он достал из рюкзака отвертку.

Потолок пещеры зашевелился.

Алиша увидела кости. Увидела кости и ощутила запах, невыносимый – мерзкий, трупный, будто от свежей могилы. Сделала шаг вперед. Услышала и ощутила хруст костей. Какой-то скелет, маленький. Крохотный череп, смеющийся оскал зубов. Грызун какой-то? Она охватила все вокруг периферийным зрением. Пол был усеян останками по колено, а где-то и по пояс, будто покрыт сугробами.

Где ты, подумала она. Покажись, ублюдок. У меня к тебе послание от Луизы.

Мартинес близко, очень близко. Совсем рядом. Впервые за многие годы Алиша ощутила страх, но сильнее его была ненависть. Могучая сила, пронизавшая ее насквозь. Казалось, всю свою жизнь она ждала этого мига. Мартинес был худшим из зол этого мира. Она искала не славы и даже не справедливости. Это была ее месть, не убийство, но сам факт его. Чтобы сказать – это за Луизу. Чтобы ощутить, как он умирает от ее руки.

Иди ко мне. Иди ко мне.

В темноте она увидела человеческую фигуру. Бледная кожа, в свете фонаря на ее винтовке. Алиша замерла. Какого черта? Она сделала шаг, потом еще один.

Мужчина.

Потрепанный и обвисший, старый, каких не бывает, будто одни кости, кожа, лишенная цвета, почти прозрачная. Нагой, на полу пещеры, скрючившийся. Свет фонаря на ее винтовке попал ему в глаза, но он даже не вздрогнул, его глаза были, будто камни, слепые и безразличные. В его руках беспомощно билась летучая мышь. Большие крылья, мембраны, растянутые на пальцах. Мужчина поднес летучую мышь ко рту и с неожиданной быстротой засунул ее голову себе в рот. Последний приглушенный писк, дрожание крыльев и хруст. Мужчина крутанул тело зверька и выплюнул его голову на пол. Потом прижал тело к губам и принялся пить, раскачиваясь и еле слышно причитая. Его горло дрожало.

Голос Алиши раздался в пещере, будто гром, будто она нечаянно нарушила тишину, десятилетиями царившую тут.

– Кто ты, черт побери?

Мужчина обратил к ней замершее слепое лицо на звук. По его подбородку и губам текла кровь. Алиша увидела на его шее синеватую татуировку, изображение змеи.

– Отвечай.

Еле слышный выдох, скорее, выдох, чем слово.

– Иг… Иг…

– Иг? Так тебя зовут? Иг?

– … насио.

Он сморщил лоб.

– Игнасио?

Позади раздался хруст костей под ногами. Алиша резко развернулась, и ей в лицо ударил свет фонаря винтовки Питера.

– Я же сказала тебе, подожди.

У Питера было ничего не выражающее лицо, он будто был загипнотизирован зрелищем человека, скрючившегося на полу.

Алиша ткнула стволом винтовки в лоб сидящему.

– Где он? Где Мартинес?

Из незрячих глаз потекли слезы.

– Он нас оставил.

Будто болезненный стон.

– Почему он нас оставил?

– Что ты хочешь сказать, что он вас оставил?

Мужчина на ощупь коснулся ствола винтовки, схватил его и приставил к своему лбу.

– Умоляю, – сказал он. – Убей меня.

Летучие мыши. Сотни, тысячи, миллионы. Они сорвались с потолка тоннеля, отовсюду, будто заполняя собой воздух, поглощая собой все чувства Додда, зрение, слух, обоняние. Нахлынули на него, будто волна, утопив его в своем животном безумии. Он пытался отмахиваться, пытался не дать им коснуться лица и глаз, ощущал их укусы, не осознавая этого, того, как они впиваются в его плоть. Будто непрекращающиеся уколы. Они тебя на куски порвут, говорило ему его сознание, этим все и кончится, это твоя ужасная судьба, погибнуть в этой пещере, когда тебя летучие мыши на куски порвут. Додд закричал, и этот крик стал осознанием боли, самим по себе, его сознание и тело стали едины, ощущая ужас смерти, и он нажал на кнопку взрывателя, светящуюся – телом своим ощущая это растянувшееся мгновение, будто удар. А, черт, было его последней мыслью.

Ударная волна от заряда, взорванного раньше времени, прокатилась по тоннелям и пещерам, будто лишившийся тормозов локомотив, и громко ударила в Королевском Дворце. Следом за ней содрогнулись стены и пол, будто лодку подняло мощной волной. Звуковое, термическое и сейсмическое воздействие, потрясшее всю землю до основания.

Их называли висящими, спящие Зараженные, с заторможенным обменом веществ, будто в анабиозе. В таком состоянии они могли пребывать годами, и даже десятилетиями в силу неизвестных причин. Возможно, это было проявлением их биологического родства с летучими мышами, давней памятью их расы – повиснуть на неровной поверхности, сложив руки, в странной неподвижности, будто мумии в саркофагах. Они спали в пещерах Карлсбада (не в Королевском Дворце, где был лишь Игнасио), будто живые сталактиты, будто дремлющая армия светящихся сосулек, которых вернул к сознанию лишь взрыв. Как и любые живые существа, они восприняли это событие как смертельную угрозу. Как Зараженные, они тут же среагировали на запах человеческой крови посреди них.

Питер и Алиша побежали.

Алиша, будь она одна, просто осталась бы на месте. Орда поглотила бы ее, но в ее природе было принимать бой, и невыполнимая задача лишь дала бы ей лишний повод. Роковая битва, достойный способ покинуть этот мир. Но рядом с ней Питер. Это его крови жаждали Зараженные. Твари неслись на них, заполняя тоннели, будто потоки воды. Сто метров до подъемника вдруг превратились в мили. Зараженные надвигались. Алиша и Питер стремглав добежали до подъемника. Нет времени устанавливать заряд, план рухнул. Алиша схватила заряд с пола, потом схватила Питера за руку, выкинула его вверх, в люк, а потом прыгнула следом, с лязгом вставая на потолок кабины.

– Хватай трос! – заорала она.

Питер непонимающе поглядел на нее.

– Хватай и держись!

Понял ли он, что она придумала? Без разницы. Питер повиновался. Алиша бросила заряд на крышу кабины подъемника и навела винтовку на трос. И спустила курок.

Свободный от веса кабины подъемника, трос рванул вверх, увлекаемый противовесом. Резкий рывок, и их понесло вверх. У Питера все слилось в глазах, он сосредоточился лишь на том, чтобы держаться. Чтобы остаться в живых. Едва не выпустил трос, но Алиша, висевшая ниже его, сработала ограничителем, так что он не соскользнул вниз, в бездну. Их крутило и вертело, их руки и ноги переплелись, Питер был не в состоянии осознавать свои ощущения. Он не видел, как Зараженные бросились вверх по шахте следом за ними, перескакивая по стенам, с каждым прыжком сокращая отрыв.

А вот Алиша все видела. В отличие от Питера, наделенного чувствами обычного человека, ее чувства были не хуже, чем у преследователей, ее восприятие пространства и времени давало ей возможность постоянно рассчитывать, не только держась за трос, но и направив вниз винтовку. Она прицелилась в заряд взрывчатки на крыше подъемника и положила палец на спусковой крючок подствольного гранатомета.

И выстрелила.

25

Федеральная военная тюрьма, Кервилл, Техас

Майор Луций Грир, бывший офицер Второго Экспедиционного Отряда, теперь известный как заключенный № 62 Федеральной Военной Тюрьмы Техасской Республики, Луций Праведный, Тот Кто Уверовал, ждал посетителя.

Его камера была площадью в десять метров, койка, туалет, раковина и небольшой стол и стул. Свет проникал в нее лишь из небольшого окна наверху, закрытого армированным стеклом. Здесь Луций провел последние четыре года, девять месяцев и одиннадцать дней своей жизни. Его обвинили в дезертирстве – не слишком честно, с точки зрения Луция. Можно сказать, что он оставил свой пост, чтобы последовать за Эми, в горы, чтобы противостоять Бэбкоку, повинуясь некоему приказу, более важному. Но Луций был солдатом, у него было чувство долга, так что он принял приговор без колебаний.

Он проводил дни в раздумьях, вынужденно, однако Луций понимал, что другие не в состоянии этого выдержать, те, что кричали от одиночества, чьи вопли он слышал по ночам. В тюрьме был небольшой дворик, куда заключенных раз в неделю выводили на прогулку, по одному, и всего лишь на час. Луций провел первые шесть месяцев заключения в уверенности, что сойдет с ума. Невозможно вечно отжиматься, невозможно вечно спать, и едва прошел месяц его заключения, как Луций начал говорить сам с собой. Бессвязные монологи обо всем и ни о чем, о погоде, о еде, мысли и воспоминания, мир за пределами военной тюрьмы, что в нем происходит сейчас. Там лето? Дождь идет? Дадут ли сегодня на ужин печенье? Шли месяцы, и эти монологи все больше концентрировались на тюремщиках, которые, как он был уверен, шпионили за ним. Паранойя становилась все сильнее, он начал думать, что они намерены убить его. Он перестал спать, потом есть, отказался от прогулок, потом вообще отказался выходить из камеры. Ночами сидел, скрючившись, на краю койки, глядя на дверь, врата для его мнимых убийц.

Проведя некоторое время в мучениях, Луций понял, что дальше так нельзя. От его рационального мышления почти ничего не осталось, и такими темпами он скоро окончательно рассудок потеряет. Умереть в безумии, лишенным рассудка, опыта, воспоминаний, самой личности, было невыносимо для него. Покончить с собой в камере непросто, но выполнимо. Стать на стол, прижать голову к груди и намеренно броситься вниз, чтобы сломать себе шею.

Трижды Луций пытался сделать это, и трижды терпел неудачу. Он начал молиться – повторял простую молитву в одну фразу, ища помощи у Бога. «Помоги мне умереть». После нескольких ударов головой о бетонный пол она гудела, а еще зуб сломался. Он снова стал на стол, рассчитал угол падения и снова отдал себя в руки тяготения.

Он очнулся, не зная, сколько времени прошло. Лежал на спине на холодном бетоне. Вселенная снова отказалась исполнить его волю. Дверь смерти – не та, что ему суждено открыть. Его охватило отчаяние, на глаза навернулись слезы.

Луций, почему ты оставил Меня?

Это не были слова, слышимые. Нет, не все так просто, не все так очевидно. Это было будто ощущение голоса – нежное присутствие некоей силы, скрытой под поверхностью мироздания и управляющей всем им.

Неужели ты не знаешь, что лишь Я могу это у тебя забрать? Что смерть лишь в Моей власти?

Его сознание открылось, будто книга, внутри которой жила тайная реальность. Он лежал на полу, его тело занимало определенное положение в пространстве и времени, однако его сознание начало расширяться, становясь единым с чем-то огромным, невыразимо безграничным. Оно было везде и нигде, оно существовало в незримом пространстве, осознаваемом умом, но не видимом глазами, поскольку глаза отвлекали обычные вещи – эта койка, этот туалет, эти стены. Он погрузился в состояние умиротворения, которое струилось сквозь его существо, будто накатывающийся волнами свет.

Дело твоей жизни еще не окончено, Луций.

И на этом его заточению пришел конец. Стены камеры будто стали тончайшей тканью, материальной иллюзией. День за днем его размышления становились все глубже, его сознание сливалось с источником умиротворения, прощения и мудрости, открытым им. Конечно же, это Бог, или это можно называть Богом. Даже это слово было слишком ничтожным, слово, придуманное людьми, чтобы именовать то, что не имело названия. Мир не есть мир, он есть лишь проявление более фундаментальной реальности, как краска на холсте есть выражение замысла художника. С осознанием этого пришло понимание того, что его жизненный путь еще не завершен, что его истинному предназначению еще только предстоит открыться.

И еще одно. Похоже, что Бог – женщина.

Он вырос в приюте у Сестер, он не помнил ни своих родителей, ни жизни вне приюта. В шестнадцать лет записался во Внутреннюю Службу, как делали тогда почти все мальчишки, покидая приют. Когда объявили набор добровольцев во Второй Экспедиционный Отряд, Луций был в первых рядах. Вполне понятно, после события, ставшего известным как Бойня На Поле. Когда одиннадцать семей, выбравшиеся на пикник за пределы стен, попали в засаду. Погибли или были взяты двадцать восемь человек, в том числе двенадцать детей. Многие из выживших в тот день мужчин тоже вступили в Отряд. Однако мотивация Луция была не настолько сильна. Даже мальчишкой он никогда не увлекался историями о великом Полковнике Коффи, чьи героические деяния казались ему чем-то невозможным. Кто в здравом уме возьмется охотиться на драков? Однако Луций был молод и горяч, как и все юноши, и прежние обязанности наскучили ему. Стоять на часах на городских стенах, проверять поля по утрам, ловить детей, нарушающих комендантский час. Конечно, вокруг города всегда шлялись нарики (стрелять в них со стены, пусть это и считалось растратой боеприпасов, обычно дозволялось, если не переусердствовать), иногда приходилось отправляться в Эйчтаун, когда там в баре драка случалась. Но все это, как бы увлекательно оно ни выглядело, не могло пересилить скуку. Если записаться в ряды безумцев, возлюбивших смерть, – единственный выбор для Луция Грира, да будет так.

Однако именно в Экспедиционном Отряде Луций обрел то, в чем нуждался, то, чего у него никогда в жизни не было. Он обрел семью. Первым его заданием была охрана Розуэллской Дороги – охранять конвои солдат и припасов, идущие в гарнизон, в те времена – еще совсем слабый передовой пост. В его подразделении были еще два новых рекрута, Натан Крукшенк и Кертис Ворхис. Крук пришел в Отряд из Внутренней Службы, как и Луций, а вот Ворхис был бригадиром полевых рабочих. Раньше был. Насколько знал Луций, ему в жизни из винтовки стрелять не приходилось. Но в Бойне он потерял жену и двух юных дочерей, и поэтому никто не смог отказать ему. Грузовые машины ехали днем и ночью, и на обратной дороге в Кервилл конвой попал в засаду. На них напали за час до рассвета. Луций ехал в «Хамви» вместе с Круком и Вором, позади первого в колонне заправщика. Когда на них ринулись Зараженные, Луцию пришла в голову лишь одна мысль. Все, нам крышка. Мне отсюда живым не выбраться. Однако сидевший за рулем Крукшенк либо имел другое мнение на этот счет, либо ему плевать было. Он выжал газ, а Ворхис, стоявший у пулемета пятидесятого калибра, начал отстреливать врагов. Они еще не знали, что водитель заправщика уже мертв, что его выдернули прямо через лобовое стекло. Поехали сбоку от машины, и в этот момент заправщик вильнул влево и подрезал «Хамви». По всей видимости, Луций потерял сознание от удара, поскольку следующее, что он осознал, – что Крук тащит его из разбитой машины. Заправщик горел. Остальные машины конвоя исчезли, умчавшись дальше по Розуэллской Дороге.

Их бросили.

Последующий час стал самым коротким и одновременно самым длинным в жизни Луция. Снова и снова нападали Зараженные. Снова и снова трое солдат ухитрялись отбить атаку, не стреляя до последнего, до тех пор пока твари не оказывались в считанных шагах от них. Можно было бы попробовать убежать, однако перевернувшийся «Хамви» был их единственной защитой, а Луций и идти не мог, поскольку у него была сломана лодыжка.

К тому времени, когда их обнаружил патруль, они сидели на перевернутом «Хамви», хохоча до слез. Луций понял, что ближе этих двух людей, вместе с которыми он прошел мрачный коридор той ночи, у него никогда не было и не будет.

Розуэлл, Ларедо, Тексаркана, Лаббок, Шривпорт, Кирни, Колорадо. Луций не видел Кервилл годами, не видел спасительного убежища, окруженного стенами и ярким светом. Его дом всегда был где-то еще. Его домом стал Экспедиционный Отряд.

Пока он не повстречал Эми, Девочку Из Ниоткуда, когда изменилось все.

Ему предстояло принять троих посетителей.

Первый пришел рано утром, в сентябре. Грир уже позавтракал жидкой овсянкой и закончил свой утренний комплекс калистеники – по пятьсот отжиманий и подъемов корпуса, потом такое же количество приседаний и выпадов. Сделал пятьдесят подтягиваний, сериями по десять, на железной трубе, идущей под потолком камеры, как Бог заповедал. Закончив, сел на край койки и принялся успокаивать сознание, дабы возобновить свое незримое путешествие.

Он всегда начинал это с повторения молитвы, которую выучил наизусть еще у Сестер. Главным в ней были не слова, а, скорее, ритм все равно как разминка и растяжка перед упражнениями, подготовка сознания к предстоящему прыжку.

Он еще только начал, но его мысли прервал грохот задвижек. Дверь в камеру распахнулась.

– К тебе посетитель, Шестьдесят Второй.

Луций встал, увидев, что вошла женщина. Худощавого телосложения, темные с проседью волосы, небольшие темные глаза, излучающие силу и власть. Женщина, которой ему придется раскрыть все его тайны, для которой он – будто открытая книга. Под мышкой у нее была небольшая папка.

– Майор Грир.

– Мадам Президент.

Она повернулась к охраннику, крепкого телосложения мужчине лет пятидесяти.

– Благодарю, сержант. Можете оставить нас.

Охранника звали Кулидж. Своих тюремщиков надо знать, он и Луций хорошо знали друг друга, пусть Кулидж, похоже, и понятия не имел, как воспринимать верования Луция. Обычный человек, практического склада, искренний, но недалекий, двое взрослых сыновей, оба во Внутренней Службе служат, как и он сам.

– Вы уверены?

– Да, спасибо, сержант. На этом все.

Мужчина вышел и закрыл за собой дверь. Президент прошла чуть дальше и оглядела тесную камеру.

– Невероятно, – сказала она, глядя на Луция. – Они сказали, что вы никогда не выходите.

– Не вижу причин для этого.

– Но чем же вы тогда весь день занимаетесь?

Луций позволил себе улыбнуться.

– Тем же, чем занимался, когда вы пришли. Размышляю.

– Размышляете, – повторила Президент. – И о чем?

– Просто размышляю. У меня есть мысли.

Президент сдержалась, ничего не сказав, и опустилась на стул. Луций сделал то же самое, присев на край койки, и они оказались друг напротив друга, лицом к лицу.

– Первое. Меня здесь не было. Официально. Неофициально, скажу вам, что пришла затем, чтобы попросить у вас помощи по исключительно важному вопросу. Вы стали предметом обсуждений, и я надеюсь на ваше благоразумие. Никто не должен знать о нашем разговоре. Это понятно?

– Так точно.

Она открыла папку и вытащила пожелтевший лист бумаги. Протянула его Луцию.

– Узнаете это?

Карта, нарисованная углем. Река, примерная линия дороги, пунктирные линии, обозначающие края комплекса. Не просто комплекса – целого города.

– Где вы это нашли? – спросил Луций.

– Это не имеет значения. Вы знаете, что это?

– Определенно.

– Каким образом?

– Потому что это рисовал я.

Его ответ был ожидаемым, Луций понял это по выражению лица женщины.

– Отвечу на ваш вопрос. Это было в личных бумагах генерала Ворхиса, в штабе. Не слишком много усилий потребовалось, чтобы выяснить, кто еще с ним был. Вы, Крукшенк и молодой рекрут по имени Тифти Лэмонт.

Тифти. Сколько же лет Луций не слышал это имя? Конечно, в Кервилле все знают Тифти Лэмонта. Крукшенк. Луций почувствовал печаль, тоску по своему другу, погибшему, когда был уничтожен Розуэллский Гарнизон, пять лет назад.

– Это место на карте, как думаете, сможете ли вы его снова найти?

– Не знаю. Очень давно это было.

– Вы еще кому-нибудь об этом рассказывали?

– Когда мы вернулись в штаб, нам было совершенно определенно приказано никому об этом не рассказывать.

– Вы помните, кто именно отдал приказ?

Луций покачал головой.

– Я и не знаю. Отряд возглавлял Крукшенк, Ворхис был его заместителем. Тифти был снайпером-разведчиком.

– Почему Тифти?

– По моему опыту, лучшего разведчика, чем Тифти Лэмонт, не сыскать.

Президент снова нахмурилась от одного упоминания этого имени. Великий гангстер Тифти Лэмонт, глава подпольных торговцев, самый разыскиваемый из всех преступников.

– Как думаете, сколько там было людей?

– Сложно сказать. Много. Этот город вдвое больше Кервилла. И, насколько мы смогли увидеть, они были хорошо вооружены.

– У них есть электричество?

– Да, но мне не кажется, что они нефть используют. Скорее гидроэлектростанцию и биодизель для машин. Сельскохозяйственный и промышленный комплексы у них просто огромные. Казармы. Три больших сооружения, одно в центре, с куполом, второе южнее, похожее на бывший футбольный стадион. Третье, с западной стороны от реки, мы так и не поняли, что это. Такое впечатление, что его еще строили. Днем и ночью работали.

– И вы не контактировали с ними.

– Нет.

Президент показала на линию периметра.

– Вот это…

– Укрепления. Забор. Достаточно прочный, но не настолько, чтобы сдержать драков.

– Тогда зачем он, как думаете?

– Не могу сказать. Однако у Крукшенка была теория.

– Какая же?

– Чтобы не выпускать тех, кто внутри.

Президент поглядела на карту, а потом снова на Луция.

– И вы никогда об этом не говорили? Никому?

– Да, мэм. До сегодняшнего дня.

Повисло молчание. У Луция было впечатление, что вопросов больше не будет, что Президент узнала все, за чем пришла. Она убрала карту в папку. И встала со стула.

– Если позволите, Мадам Президент, скажите, зачем вы меня теперь об этом спрашиваете? Когда столько лет прошло.

Президент подошла к двери и постучала дважды. Загрохотали задвижки, и тут она повернулась к Луцию.

– Они сказали, вы усердно молитесь.

Луций кивнул.

– Тогда помолитесь о том, чтобы я оказалась не права.

26

Питер провел в лазарете десять дней. Три сломанных ребра, вывихнутое плечо, ожоги ступней и голеней, ссадины на ладонях, едва не до мяса, синяки и порезы по всему телу, столько, что и не счесть. Он потерял сознание, но, судя по всему, несмотря на все свои усилия, не смог расшибить себе голову. Болело все тело, больно было даже дышать.

– Как я слышал, тебе чертовски повезло, что ты вообще жив остался, – сказал врач, мужчина лет шестидесяти, с носом картошкой, покрытым сплошной сеточкой сосудов, проступивших на нем от многолетнего употребления бухла, с хриплым тягучим голосом. С пациентом он говорил в тоне, каким говорят с безнадежно непослушной собакой. – Лежи смирно, лейтенант. Ты в моих руках, пока я сам тебя не выпишу.

Хеннеман принял его доклад в тот же день, когда отряд вернулся в гарнизон. Питер был несколько не в себе, накачанный обезболивающими, и вопросы майора скользили сквозь его сознание, будто неясные силуэты, он воспринимал разговор так, будто это происходит не с ним, будто в соседней комнате разговаривают люди, едва ему знакомые.

– Мужчина, очень старый мужчина с изображением змеи на шее.

– Да, – подтвердил Питер, с трудом отрывая голову от подушки, чтобы кивнуть, что именно это они и видели.

– Сказал ли он, кто он такой?

– Игнасио, – ответил Питер. – Сказал нам, что его зовут Игнасио.

Очевидно, майор не понимал, что и подумать на этот счет. Как и сам Питер. Казалось, Хеннеман снова и снова задает одни и те же вопросы, лишь немного варьируя их. В какой-то момент Питер вырубился. Когда он открыл глаза, то уже был один. Как выяснилось потом, миновали сутки.

Он не видел никого, кроме врача, вплоть до четвертого дня, когда у его кровати появилась Алиша. К этому времени Питер уже мог сесть, левая рука висела на перевязи, чтобы ключица нормально срослась. В тот день его впервые отвели в сортир, знаменательный этап, хотя он и состоял из нескольких неуверенных шагов, которые совершенно лишили его сил. А теперь еще и поесть самому проблема, руки забинтованы, будто в рукавицах.

– Блин, хреново выглядишь, лейтенант.

Свет в палатке был неярким, достаточно, чтобы она смогла снять очки. Питер давно привык к оранжевому оттенку ее глаз, а вот остальным она их редко показывала. Сев на стул рядом с кроватью, она указала на чашку с кукурузной кашей, которую Питер с изрядным трудом пытался запихнуть себе в рот ложкой.

– Не помочь тебе с этим?

– Даже и не думай.

Она ослепительно улыбнулась.

– Что ж, здорово, что в тебе еще гордость осталась. Хеннеман тебя хорошо поджарил?

– Едва помню. Не думаю, что ему понравились мои ответы.

Ложка выскользнула из его пальцев, и комок клейкой жижи размазался по его больничной рубашке.

– Черт.

– Давай помогу.

Он изо всех сил пытался подтолкнуть ложку большим пальцем к краю чашки, чтобы втиснуть ее в щель на ладони.

– Говорю тебе, я справлюсь.

– Да ну? Хватит уже.

Питер уронил ложку на поднос. Алиша зачерпнула каши из чашки и прицелилась, чтобы сунуть ее ему в рот.

– За маму.

– Знаешь, ты мне никогда не казалась исполненной материнского инстинкта.

– В твоем случае я сделаю исключение. Давай ешь.

Ложка за ложкой, и чашка опустела. Закончив кормить его, Алиша взяла салфетку и вытерла ему подбородок.

– Это я сам мог бы сделать, знаешь ли.

– Не-а. В комплекте поставки.

Она откинула голову.

– Вот, прям как новенький.

Отложила салфетку.

– Сегодня утром Сатча отпевали. Очень правильно было. Хеннеман и Апгар речь произнесли, оба.

Хотя сразу было ясно, что Сатч скорее всего погиб при взрыве, Хеннеман повел отряд обратно в горы, на поиски. Символический поступок, но это надо было сделать. В любом случае они ничего не нашли. Никто никогда не узнает, что же случилось там, внизу.

– Я так и думал.

– Сатч был хорошим парнем. Все его любили.

– Мы всегда так говорим.

Алиша пожала плечами.

– От этого оно не перестает быть правдой.

Питер понимал, что они думают об одном и том же. Это был их план, а теперь Сатч мертв.

– Ладно, тебя покормила, идти надо. Апгар посылает меня на юг, на разведку одного из этих нефтяных полей.

– Лиш, откуда ты узнала, что там что-то есть?

Вопрос, похоже, застал ее врасплох.

– Я даже не знаю, что и ответить, Питер. Это было просто… ощущение.

– Ощущение.

Она поглядела мимо него.

– Не знаю, как это выразить словами.

– Я думал, так только Эми может.

Алиша пожала плечами, давая понять, что не хочет продолжать этот разговор. Не настаивай.

– Думаю, я перед тобой в долгу, что ты там ради меня рисковал. Всегда хорошо не одной оказаться в каталажке.

– К этому все и идет? – мрачно сказал он.

– Апгар сделает то, что сделает. Я мысли не читаю.

– Думаешь, он нам поверил?

– А с чего бы ему нам не верить?

– Признайся, что все это было высосано из пальца.

Алиша ничего не ответила, снова отводя взгляд. А потом посмотрела на него с вопросительным выражением лица.

– Питер, помнишь тот фильм, «Дракула»?

Воспоминания пятилетней давности. Питер смотрел его в гарнизоне Колорадо, вместе с солдатами Ворхиса, в ту самую ночь, когда Алиша вернулась с задания, найдя гнездо Зараженных на старом медном руднике. В ту ночь, когда рядовой Манси, заразившийся, отправился в дальний путь от руки Алиши, и Питер осознал, раз и навсегда, что она – солдат Экспедиционного Отряда до мозга костей. Но в ту ночь он еще не понимал, что настанет время, когда он последует за ней, хотя и чувствовал это.

– Не знал, что ты его видела.

– Видела? Черт, я его изучала. Будто руководство пользователя по Зараженным. Если не смотреть на всякую чушь типа капюшонов, замков и прочую дребедень. А вот остальное четко подходит. Человеческое существо, чья жизнь «продлилась неестественно долго». Кол в сердце, чтобы убить. То, как он спал, только на своей родной земле. Вся эта штука с зеркалами…

– Как сковородки в Лас-Вегасе, – перебил ее Питер. – Я тоже подумал.

– Так, будто собственное отражение их, не знаю, пугает, что ли. И так со всем этим фильмом.

– Лиш, к чему ты клонишь?

Она задумалась.

– Меня все время глодало нечто, будто кусок головоломки, который я не могу на место вставить. У Дракулы был помощник, что-то вроде. Тот, который выглядел человеком.

Питер на мгновение задумался.

– Тот чокнутый, который пауков ел.

– Он самый. Ренфилд. Дракула заразил его, но он не обернулся, по крайней мере полностью. Так, будто на ранней стадии заболевание остановилось. И я все время думала, что, если у них есть такие?

Она посмотрела на него очень внимательно.

– Помнишь, что Олсон про Иуду говорил?

Олсон был главой общины, на которую они наткнулись в Неваде. Убежище, целый город людей, которые приносили своих товарищей в жертву Бэбкоку, Первому из Двенадцати. Формально, Олсон возглавлял их, но на самом деле всем заправлял Иуда. У него были какие-то особые отношения с Бэбкоком, но суть их они не поняли.

– Он был… фамильяром, – вспомнил Питер. – Я тогда так и не понял, что имеет в виду Олсон. Выглядело полной чушью. А ты ему пистолет к голове приставила.

– Приставила. Поверь, я не раз потом думала, что надо было просто не останавливаться и спустить курок. Однако я не думаю, что это чушь. Я поискала смысл слова в библиотеке в Кервилле. В словаре оно обозначено как архаизм, и мне пришлось искать значение и этого слова. Обычно так называют нечто старое. Выяснилось, что таким словом называли некоего помощника демона, как у ведьмы черная кошка бывает. Может, именно об этом Олсон и говорил.

Питер позволил себе несколько секунд раздумий.

– Значит, ты хочешь сказать, что этот Игнасио был… фамильяром Мартинеса.

Алиша пожала плечами.

– Ну, это допущение. Я на ходу размышляю, типа того. Однако есть еще одна штука. Сигнал. У Игнасио есть чип, такой же, как у Эми и Двенадцати. Это означает, что он связан с Проектом НОЙ. Он был там в самом начале, на той горе, девяносто семь лет назад.

– Ты хоть что-то из этого Апгару говорила?

Она покачала головой.

– Шутишь? У меня и так проблем хватает.

В этом Питер не сомневался. Как и не сомневался в том, что вина, лежащая на ней за провал операции в пещере, в равной степени лежит и на нем.

Алиша встала.

– В любом случае нам надо получше узнать об этом к тому времени, когда я вернусь из Одессы. Нет смысла нервничать сейчас. Знаю, что ты считаешь себя незаменимым, но пару дней мы без тебя обойдемся.

– Вот уж приободрила.

Она улыбнулась.

– И не думай, лейтенант, что я еще раз приду тебя кормить. Такое только раз бывает.

Она двинулась к двери, и Питер окликнул ее.

– Лиш, погоди-ка.

Она резко развернулась и посмотрела на него.

– Что там сказал Игнасио? «Он нас оставил»?

Алиша смотрела на него.

– Как думаешь, что он имел в виду?

– На это у меня нет ответа. Все, что я знаю – что он должен был там быть.

– Как думаешь, куда он ушел?

Она ответила не сразу. На ее лице мелькнула мрачная тень, будто откуда-то изнутри вырвалась. Питер такое впервые у нее видел. Даже в самых тяжелых обстоятельствах она всегда сохраняла идеальную выдержку. Она была человеком, способным к полнейшей концентрации, всегда сосредоточиваясь на текущей задаче. Сейчас произошло то же самое, но в этом выражении лица таилась иная энергия. Будто исходящая из самой глубины.

– Хотела бы я знать, – ответила она и надела очки. – Поверь мне.

И она вышла, оставив после себя лишь колеблющийся полог палатки. Питер сразу же ощутил горечь, как всегда. Это чистая правда. Они постоянно друг друга бросают.

Больше он ее не увидел. Спустя шесть дней его выписали. Ребра будут долго срастаться, так что пару недель придется осторожность проявлять, но по крайней мере не на койке лежать. Он шел по территории гарнизона, чтобы доложиться начальству, с воодушевлением, едва не вприпрыжку. Это ощущение напомнило ему давние годы, когда он мальчишкой переболел с высокой температурой и как, когда температура спала, способность делать самые простые вещи будто давала ему энергию к жизни.

Но было и нечто иное, Питер ощущал это. Все выглядело обычным – солдаты в карауле, рокот генераторов, четкий армейский распорядок вокруг, – но что-то изменилось. Будто все как-то слабее стало, более вялое.

Он вошел в штабную палатку. Апгар стоял у своего мятого металлического стола, мрачно глядя на груду бумаг.

– Джексон. Я думал, ты еще пару дней не появишься. Как себя чувствуешь?

Вопрос показался Питеру необычно личным.

– Хорошо, командир. Спасибо, что спросили.

– Не присядешь?

Некоторое время Апгар продолжал копаться в бумагах. Не слишком высокого роста, Питер был его на пару ладоней выше, полковник все равно производил впечатление сильного, а его движения были точны, ни одного лишнего. Прошло, наверное, не меньше двух минут прежде, чем он разложил документы в надлежащем порядке и сел на стул, глядя на Питера поверх стола.

– У меня для тебя новое задание. Сегодня утром из Кервилла пакет пришел. Прежде чем ты спросишь, сразу скажу, что это не имеет ни малейшего отношения к тому, что произошло в Карлсбаде. На самом деле я уже некоторое время ждал, что это случится.

Последние надежды Питера утонули в пучине. Шли-шли и ушли.

– Мы прекращаем охоту, не так ли?

– Прекращаем – слишком сильно сказано. Откладываем до рассмотрения. В командовании считают, что следует несколько перераспределить силы. Пока что тебя назначают на Нефтяную Дорогу.

Даже хуже, чем Питер мог бы предположить.

– Это дело Внутренней Службы.

– В целом да. Но такие прецеденты были, а сейчас приказ исходит из администрации президента. По всей видимости, она считает, что безопасность перевозки нефтепродуктов слишком ослабла, и хочет, чтобы армия взяла дело в свои руки. В конце недели машины отправятся в Кервилл, ты поедешь с колонной. Затем поступаешь в распоряжение Внутренней Службы во Фрипорте.

Что бы там ни говорил Апгар, Питер понимал, что это решение самым непосредственным образом связано с Карлсбадом. Апгар мог отправить туда кого угодно. Его понизили – не в звании, но в должности.

– Вы не можете так поступить, командир.

Слегка приподнятые брови, ничего более.

– Возможно, я ослышался, лейтенант. Готов поклясться, что вы только что мне сказали, что мне делать и чего не делать.

Питер почувствовал, как его лицо краснеет.

– Виноват, полковник. Я не это имел в виду.

Апгар мгновение разглядывал Питера.

– Слушай, Джексон, я все понимаю. Вот только ответь мне. Как долго ты здесь уже?

Конечно же, полковник знал ответ на этот вопрос. Всего лишь хотел подчеркнуть свою мысль.

– Шестнадцать месяцев.

– Немалое время, черт знает где. Ты уже давно должен был попасть под ротацию. Единственное, почему не попадал, – потому что все время писал рапорт с просьбой тебя оставить. Я их подписывал, зная, что значит для тебя охота. В своем роде ты и есть причина того, что все мы здесь.

– Я бы не хотел быть где-то еще, командир.

– Ты предельно ясно это обрисовал. Однако ты всего лишь человек, лейтенант. Если честно, тебе необходимо отдохнуть. Когда мы тут все подчистим, я тоже вернусь в Кервилл и при первой возможности напишу рапорт командованию, чтобы тебя снова вернули на службу в поле. Я не имею привычки торговаться, так что тебе просто придется это принять.

Оставалось лишь согласиться.

– Разрешите вопрос, полковник. А что насчет лейтенанта Донадио?

– Она тоже получила новое назначение. Не один ты. Как только она вернется с нефтяного разлива, отправится на север, в Кирни.

Форт Кирни был самым северным аванпостом Экспедиционного Отряда. Поскольку снабжение шло через Абилен, его обычно закрывали с первыми снегопадами.

– А почему туда? До зимы всего пара месяцев.

– Командование мне не все рассказывает, но из того, что я слышал, я понял, что там изрядные сложности. Учитывая ее дарования, полагаю, что они решили, что новый разведчик-снайпер поможет разобраться, прежде чем они начнут эвакуацию.

Натянутые доводы, но Питер понимал, что настаивать не стоит.

– Жалко Сатча, – продолжил Апгар. – Хороший офицер был. Знаю, вы друзьями были.

– Спасибо, командир.

– Свободны, лейтенант.

Остаток недели Питер провел в подвешенном состоянии. Заняться было нечем, и он просто сидел в казарме. Карта на внутренней стороне дверцы шкафчика, которая прежде была для него символом цели, теперь выглядела скверной шуткой. Может, теория Алиши и имеет значение, может, нет. Похоже, они никогда этого не узнают. Он вспоминал времена, когда еще не вступил в Экспедиционный Отряд, раздумывал, не было ли это ошибкой. Тогда это была его личная битва. Теперь она стала частью чего-то большего, системы, в которой были свои правила, уставы и субординация, в рамках которой он практически ничего не решал. Он пожертвовал свободой, чтобы стать еще одним младшим офицером, про которого когда-нибудь просто скажут: «Хорошим он парнем был».

Настало утро отъезда. Питер отвез свой контейнер в зону погрузки, где их уже ожидала машина, грузовик с полуприцепом, нагруженный шинами, теми самыми, которые отряд Питера притащил из Лаббока. Засунув багаж в грузовой отсек машины сопровождения, он забрался на место пассажира.

– Хорошо домой вернуться, сэр?

Питер не ответил, лишь едва кивнул. Что ни скажи, это прозвучит, как брюзжание, а водитель, капрал из отряда Сатча, не заслужил того, чтобы терпеть его дурное настроение.

– Скажу я вам, первое, что я сделаю, когда получу жалованье, отправлюсь в Эйчтаун и половину на бухло потрачу, – с нескрываемым возбуждением сказал капрал. – А вторую половину – на шлюх.

Он внезапно смутился и глянул на Питера, краснея.

– Э, виноват, сэр.

– Все нормально, капрал.

– Лейтенант, вас дома кто-нибудь ждет? Простите, если не в свое дело лезу.

Слишком сложный вопрос, чтобы на него даже попытаться ответить.

– В своем роде.

Капрал понимающе улыбнулся.

– Ну, кто бы она ни была, уверен, она будет рада вас увидеть.

Отдали приказ об отправлении, зарычал дизель, выплевывая клубы дыма, и колонна тронулась. Питер уже погрузился в некое подобие транса, в котором надеялся оставаться последующие три дня, когда сквозь шум моторов послышался крик.

– Остановиться у ворот!

К «Хамви» подбежала Алиша. Питер опустил стекло.

– Час назад вернулась, – сказала она. – Ты что творишь, уезжаешь, даже не попрощавшись?

Ее лицо было покрыто маслянистой грязью, и от нее слегка пахло бензином. Однако внимание Питера привлекло не это. Блеск металла на воротнике, две лычки, капитанские.

– Вы только посмотрите, – сказал он, криво улыбаясь в надежде, что сможет замаскировать зависть. – Мне теперь тебя надо называть «сэр».

– Звучит заманчиво. По мне, так вовремя.

– Апгар меня вывел из операции.

– Я знаю. Нефтяная Дорога.

Дальше объяснять не было необходимости.

– Легкая служба, Питер. Ты это заслужил.

– Так они мне и сказали.

– Передавай привет Штепселю. И Гриру, если увидишь.

Питер кивнул. Сказать он ничего не мог при водителе.

– Когда в Кирни?

– Через два дня.

– Смотри в оба. Апгар сказал, что там тяжело стало.

– Ты тоже.

Она глянула на водителя, который пристально смотрел на рулевое колесо, потом снова на Питера.

– Не волнуйся. То, о чем мы говорили до этого. Оно не закончилось, о’кей?

Он ощутил в ее словах то, что она хотела сказать, но не могла. Машины позади начали нетерпеливо газовать. Все ждали лишь их.

– Сэр, нам правда надо ехать, – сказал водитель.

– О’кей, мы закончили.

Алиша в последний раз поглядела на Питера.

– Я серьезно, Питер. Все будет хорошо. Повидайся с мальчишкой обязательно.

27

Боль настигла ее, будто запоздавший поезд, с грохотом остановившийся у платформы, под ласковым техасским солнцем и голубым небом, в конце сентября. Эми была во дворе, присматривала за детьми, которые играли. Еще пара минут, и прозвонит звонок, чтобы дети вернулись внутрь, на уроки, а Эми вернется на кухню, помогать готовить ужин. Небольшой отдых посреди дня, наполненного непрекращающимися делами, сменяющими друг друга. Кончился ланч, убрали тарелки, детей выпустили во двор, чтобы они поиграли, выплеснули энергию, скопившуюся с утра, и Эми пошла следом за ними, став на краю площадки, достаточно близко, чтобы наслаждаться их жизненной энергией, но и не слишком, чтобы дети не втянули ее в свои игры. Это были ее любимые тридцать минут всего дня, Эми просто стояла, закрыв глаза и запрокинув голову, вбирая лучи осеннего техасского солнца. И тут пришла боль. Грудь сдавило так, что она резко согнулась, пошатнувшись и тихо вскрикнув, однако даже этот тихий вскрик не остался незамеченным, несмотря на окружающую суету.

– Эми? Ты в порядке?

Лицо Сестры Катерины, бледное, вытянутое, светло-голубые, как цветки кукурузы, глаза. Эми сфокусировала взгляд. Струился пот, кисти и ступни похолодели и размякли, как желе. Казалось, все ее тело ниже пояса потеряло прочность, как будто в любой момент она просто стечет на землю, буквально. Отчасти ей хотелось, чтобы ее вырвало, другая ее часть отказывалась это сделать, патовая ситуация в теле, и она совершенно не могла говорить.

– Может, тебе лучше сесть. Ты бледная, как привидение.

Сестра Катерина отвела ее к скамейке у стены приюта. Шесть метров, будто миля. Дойдя до скамейки, Эми чувствовала, что в любой момент может упасть. Встревоженная Сестра оставила ее и скоро вернулась с кружкой воды, которую сунула в руку Эми. Дети на площадке все играли, но Эми чувствовала, что некоторые на нее смотрят. Боль сменилась общим недомоганием и тошнотой, но слабость так и осталась. Она чувствовала жар и озноб одновременно. Вокруг столпились другие Сестры, они говорили тихо, но истово, расспрашивая Сестру Катерину о том, что случилось. Эми не хотела пить воду, опасалась, что вода сразу же вылетит обратно, но все настаивали. И она отпила немного.

– Простите, – с трудом сказала она. – Только что в полном порядке была…

– Сестры, поглядите, – сказала Катерина, показывая на двери приюта. – Быстро пришла.

Толпа расступилась, пропуская Сестру Пег, которая решительно шла вперед. Пожилая женщина внимательно оглядела Эми, сжав губы в смеси тревоги и раздражения. Потом поглядела на остальных.

– Ну? Кто-нибудь мне скажет, что тут случилось, или мне гадать придется?

– Не знаю, – ответила Сестра Катерина. – Она просто… чуть не упала.

На детской площадке все замерли, дети глядели на нее. Эми поискала взглядом Калеба, но обзор загораживала Сестра Пег. Эми уже не могла вспомнить, когда последний раз болела. Умом она понимала, что это такое, но никогда в жизни такого не пережила, по крайней мере до нынешнего момента. Хуже боли были стыд и унижение, то, что ее тело подвело ее. Ей хотелось что-нибудь сказать, хоть что-то, чтобы только все перестали смотреть на нее.

– Эми? Что с тобой случилось?

– Просто тошнота. Живот болит. Даже не знаю, что это такое.

Пожилая женщина приложила ладонь к ее лбу.

– Ну, мне не кажется, что у тебя температура.

– Наверное, что-нибудь съела. Уверена, посижу немного, и все будет в порядке.

– Она плохо выглядит, – подала голос Сестра Катерина, и остальные закивали. – Если честно, Эми, мне казалось, что ты вот-вот в обморок упадешь.

Все зашептались. Нет, она нехорошо выглядит, совсем нехорошо. Может, это грипп? Или что похуже? Если она что-то съела, ведь им всем тоже плохо должно было стать, так? Эми казалось, что она уже может встать, но всеобщая тревога делала такую попытку не просто невозможной, но и какой-то неправильной.

Сестра Пег позволила остальным еще немного поговорить, а затем подняла руку, призывая их к молчанию.

– Я не считаю, что следует испытывать судьбу. Давай-ка, в кровать ложись, Эми.

– Но мне уже намного лучше. Уверена, со мной будет все хорошо.

– Спасибо, но это уже мне решать. Сестра Катерина, поможешь ей дойти до спальни?

Катерина помогла ей встать. Эми немного шатало, она ощущала слабый жар, да и желудок был еще не в порядке. Но худшее миновало. Катерина отвела ее внутрь, потом вверх по лестнице, туда, где спали все Сестры. Все, кроме Сестры Пег, у которой, как у главной, была отдельная комната. Эми разделась и легла.

– Еще чем-то помочь? – спросила Сестра Катерина, задергивая занавески.

– Все нормально, – ответила Эми, постаравшись улыбнуться. – Наверное, просто надо немного отдохнуть.

Стоя в изножье кровати, Катерина посмотрела на нее.

– Ты же знаешь, как это бывает, у девочек в твоем возрасте?

В твоем возрасте. Знала бы Сестра, как на самом деле, подумала Эми. Но она понимала, о чем речь. И эта мысль показалась ей неожиданной.

Сестра Катерина сочувственно улыбнулась.

– Ну, если это то самое, то ты очень скоро это узнаешь. Поверь, мы все через это прошли.

Взяв с Эми обещание, что она обязательно ее позовет, если ей что-то понадобится, Сестра ушла. Эми вытянулась на кровати и закрыла глаза. Прозвенел звонок, дети, должно быть, возвращаются на занятия. Пахнут солнцем и потом, свежим воздухом. Наверное, некоторые из них задумываются, к чему была вся эта суета на площадке. Наверняка Калеб за нее беспокоится. Эми нужно было сказать Сестре Катерине, чтобы она парня успокоила. «Она просто устала. Плохо себя чувствует. Очень скоро с ней все будет в порядке, вот увидишь».

Снова. В твоем возрасте. А такое возможно? Все Сестры жаловались на это «наказание», как они это называли. Шутили, что от жизни в приюте, в такой тесноте, у всех месячные одновременно начинались, и одна неделя из четырех становилась кошмаром, с кровавыми тряпками и перепадами настроения. Эми прожила почти сотню лет в неведении относительно столь естественных вещей и даже сейчас не могла сказать, что полностью понимает суть явления. Но основное она понимала. У тебя идет кровь, не слишком сильно, но идет, это неудобно, и это длится несколько дней. Какое-то время Эми с ужасом ждала этого, но потом это чувство сменилось томлением, яростным, почти животным, и страхом, что с ней такое никогда не случится, что эта часть нормальной человеческой жизни так и останется для нее недоступной, что она вечно будет жить в теле девочки.

Она проверила. Нет, крови нет. Хорошо это или плохо? Если Сестра Катерина была права, то как скоро это начнется? Жаль, что не удалось расспросить ее поподробнее. Сколько будет крови, насколько больно будет, насколько иначе она будет себя чувствовать? Хотя в ее случае, подумала Эми, все наверняка будет иначе. Возможно, хуже, возможно, лучше, возможно, это вообще не случится.

Ей бы хотелось ощутить себя женщиной. Чтобы это другие увидели. Чтобы ее тело познало то, что давно познало ее сердце.

Ее мысли прервало хриплое мяуканье. Конечно же, Мышатник пришел, чтобы посмотреть, что с ней. Старый серый кот подошел к ее кровати. Жалкое зрелище, глаза, затуманенные катарактой, поблекшая шерсть, повисший от старости хвост.

– Ты пришел меня проведать? Правда, мальчик? Ну, иди сюда.

Эми подняла его с пола и снова легла, положив кота себе на грудь. Провела пальцами сквозь его шерсть, и он уткнулся мордой ей в шею. Ты в порядке? Солнце не зашло, а ты уже в кровати, почему?

Он три раза крутанулся на месте, прежде чем умоститься у нее на груди с громким урчанием. Все хорошо. Спи. Я буду с тобой.

Эми закрыла глаза.

На улице была ночь, и Эми была на улице.

Как она сюда попала?

Она была в ночной рубашке, ноги босые, мокрые от росы. Сложно понять, сколько времени, но поздно. Ей это снится? Но если она спит, почему все кажется таким настоящим? Она внимательно огляделась. Рядом с плотиной, выше по течению. Воздух холодный и влажный. Она ощущала какую-то насущную потребность, будто она проснулась ото сна, в котором ее преследовали. Почему она здесь? У нее, что, сомнамбулизм начался?

Что-то коснулось ее ноги, и она дернулась. Поглядела вниз и увидела Мышатника, который смотрел на нее затуманенными глазами. Он начал громко мяукать, а потом побежал вперед, к плотине. Пробежав с метр, остановился и снова поглядел на нее.

Намек был совершенно четким, и Эми пошла следом. Старый кот привел ее к небольшому бетонному сооружению у края плотины, внутрь которого вела массивная закрытая дверь. Старая, ржавая, такое впечатление, что ее не один год не открывали. Там какие-то механизмы? Мышатник стоял у двери и мяукал.

Она открыла дверь и вошла внутрь. Полная темнота, как она тут дорогу найдет? Она на ощупь пошла вдоль стены, ища выключатель. Вот. Замигали лампочки. Посреди небольшого помещения виднелись металлические поручни винтовой лестницы. Мышатник уже стоял на первой ступени. Снова повернулся и посмотрел на нее, снова настойчиво мяукнул и двинулся вниз.

Лестница спиралью уходила в темноту. Она спустилась и снова оказалась во мраке. Снова поискала выключатель и тут поняла, где она. Широкая труба, дорога только одна, вперед. Мышатник уже шел вперед, отбрасывая на стену длинную тень. Его настойчивость была заразительна, и она шла следом по этому подземному миру. Они подошли к следующей двери, с кольцом штурвала. Рядом на полу лежал кусок трубы. Эми вставила его в штурвал и повернула. Дверь открылась, за ней была лестница, снова ведущая вниз. Она посмотрела на Мышатника, который скептически посмотрел в ответ.

Не для меня, боюсь. Дальше ты сама.

Она начала спускаться. Внизу ее что-то ждало, она ощущала некое присутствие нутром. Что-то ужасное, печальное, тоскующее. Она снова оказалась в шахте, более широкой, чем предыдущая. По полу текла струйка воды. В дальнем конце она увидела круг света. Поняла, где она оказалась. Один из сливных каналов. А впереди – лунный свет. Она пошла к этому свечению и увидела, как по нему прошла тень. Не тень – силуэт.

Она поняла.

Эми, Эми, дочь моя возлюбленная.

– Отец.

Эми, я здесь.

Он протянул руки сквозь решетку. Одну руку, худую, с опухшими пальцами, оканчивающимися изогнутыми когтями. Шагнув вперед, она подняла свою руку, и их руки соприкоснулись. Его пальцы сплелись с ее пальцами. У нее в глазах стояли слезы, все плыло.

Эми, я помню. Я помню все.

– Отец, что случилось? Прошу, скажи мне.

Моя отважная Эми. Единственная во всем мире. Ты получишь ответ на все вопросы. Он ждет тебя, на корабле. Я укажу тебе путь, когда придет время.

– Когда? Когда оно придет?

Скоро, сказал Уолгаст. Очень, очень скоро.

V. Нефтяная Дорога

Могу ли видеть я других мученья

и не страдать от этого виденья?

Могу ли видеть горькую тоску

у ближнего и не помочь ему?

Уильям Блейк, «Чужая боль»

28

Нефтеперерабатывающий завод

Фрипорт, штат Техас

Майкл Фишер, нефтяник первого класса, Майкл Искусный, Смыкающий Миры, проснулся от глубокого, без сновидений, сна, с четким ощущением, что его трахают.

Открыл глаза. Лора оседлала его, наклонившись вперед, ее лоб блестел от пота от занятий сексом. Вот блин, подумал он, они же вроде только что этим занимались, да? Почти всю ночь, если по правде. Страстно, с размахом, во всех позах, которые позволяет человеческая физиология, с учетом того, что они делали это на ложе размером с гроб.

– Доброе утро, – с ухмылкой заявила она. – Надеюсь, ты не против, что я начала, тебя не разбудив.

Ладно, да будет так, подумал Майкл. Бывают способы проснуться и похуже. Судя по румянцу на ее щеках, у Луизы все уже на мази, да и он уже близко, особо не отстает. Она принялась качать бедрами, накатываясь на него, будто волны на берег. Накатываясь и отступая.

– Не так быстро, мистер.

– Христа ради, тише уже! – буркнул кто-то наверху.

– Заткнись, Цепс, – ответила Лора. – У меня тут дело.

– У меня стояк уже! Постыдилась бы!

Для Майкла весь этот разговор будто доносился откуда-то издалека. В такой тесноте, с единственным препятствием, обеспечивающим личное пространство в виде тонкой занавески, привыкаешь не обращать внимания. Но ощущение было чем-то большим. Все его чувства обратились к физическим ощущениям, все сильнее, но секс, его гипнотический ритм, погрузил его в некое отстраненное состояние. Будто его сознание повисло над телом, наблюдая за происходящим сквозь завесу тревог и печалей, будто перед ним, словно пузыри газа в котле, проходила череда образов, лишенных всяких эмоций. Старая прокладка, заменить надо. Процедура откачки свежей нефти из хранилища. Воспоминания о Колонии, которые в другие моменты к нему не приходили. Сидя на нем, Лора уверенно продвигалась на своем пути, а Майкл отдался течению мыслей, этой мысленной неверности, тщетно пытаясь заставить себя стать заодно с ней. Более он ничего не мог сделать.

И сделал, в конце концов. Разгорающаяся страсть Лоры победила. Когда они откинули занавеску, Цепса уже не было. На часах на стене было 6:30.

– Черт.

Майкл скинул ноги на пол и впрыгнул в комбинезон. Лора обхватила его сзади.

– Останься. Не пожалеешь.

– Я в первую смену. Если я опять опоздаю, Карлович мне задницу отгрызет.

Он сунул ноги в сапоги и повернулся, чтобы поцеловать ее. Вкус соли, вкус секса, и ее вкус. Майкл не сказал бы, что у них любовь, если честно. Секс – хороший способ провести время, но за прошедшие месяцы их отношения развились в нечто большее, понемногу, но это уже не было просто привычкой.

– Снова думаешь, так?

– Кто, я?

– Не ври.

В ее голосе не было горечи, лишь желание все расставить по местам.

– Сам знаешь, когда-нибудь я вытрахаю из тебя все эти твои тревоги. – Она вздохнула и ослабила объятия. – Ладно, все хорошо. Иди.

Он встал с койки, снял с шеста каску и перчатки.

– Увидимся позже?

Она уже легла обратно в койку.

– Как пожелаешь.

Майкл вышел из казармы. Солнце еще только вставало над заливом, поверхность воды сверкала, будто лист кованого железа. Пусть сейчас и первая неделя октября, но еще жарковато, а с океана дует соленый ветер с серным привкусом горящего бутана. В животе заурчало, но еда подождет. Он быстрым шагом пошел по лагерю, мимо лавки, тренажерок и казармы Внутренней Службы, к домику из гофрированного железа, где уже собрались рабочие утренней смены. Карлович, главный инженер, стоял на крыльце, выдавая наряды на работу. Холодно глянул на Майкла.

– Мы прервали твой драгоценный сон, Фишер? Какая жалость.

– Точно, – ответил Майкл, застегивая молнию. – Сожалею.

– Будешь сожалеть еще больше. Сегодня запалишь Бомбу. Твоим напарником будет Цепс. Постарайся всех не взорвать.

Перегонная Колонна № 1, которую называли Бомбой, была самой старой на заводе, ее ржавый корпус держался на куче заплаток, проволоке и молитвах. Все говорили, что это лишь вопрос времени, когда ее либо спишут, либо она отправит бригаду на Марс, по пути поджарив.

– Спасибо, босс. Так любезно с твоей стороны.

– Разговорчики.

Карлович обвел взглядом собравшихся.

– Ладно. Семь дней до отправки. Народ, заправщики должны быть полны под завязку. Фишер, задержись. Хочу тебе кое-что сказать.

Остальные разошлись к перегонным колоннам. Майкл пошел в домик, следом за Карловичем. Боже, что еще? Он всего на пару минут опоздал, можно было вообще промолчать.

– Слушай, Дэн, извини за нынешнее утро…

Карлович не дал ему договорить.

– Забудь, я с тобой не об этом поговорить хотел.

Подтянув штаны, он грузно опустился в кресло, стоящее у стола. Карлович был тяжел, в прямом смысле этого слова, не толстый, а просто большой, во всех отношениях, весомый и объемный. На полке на стене над его головой стояли десятки папок – рабочие журналы, документация, графики доставки.

– Я бы по любому тебя на Бомбу отправил. Ты и Цепс лучшие у меня для такого дела. Считай, что это похвала, что я вас отправляю возиться с этой дырявой старой сукой. Будь моя воля, я бы ее давно в металлолом отправил.

В этом Майкл не сомневался. С другой стороны, он видел, что такая похвала неспроста.

– Ну и?

– Ну и вот.

Карлович подвинул по столу стопку бумаги. Майкл мгновенно разглядел внизу витиеватую подпись. Виктория Санчес, Президент Техасской Республики. Быстро оглядел три коротких абзаца письма. Ладно, будь, что будет.

– Не знаешь, к чему все это?

– А откуда бы мне знать?

– Ты был главным на последней отправке. Может, что-то узнал, пока там был. Разговоры насчет хранилища, насчет того, почему тут военных стало больше, типа того.

– Ничего такого.

Он пожал плечами.

– Со Старком говорил? Может, он знает.

Старк был начальником службы безопасности нефтеперегонного завода. Болтун изрядный, да и бухлом чересчур увлекается, но в целом его все уважали – и рабочие, и парни из ВС. По крайней мере за умение в покер играть. Его скрытность в игре стоила Майклу немало, хотя их жалованье и терять было не жалко. На заводе его и потратить не на что.

– Пока нет. Но его это, похоже, тоже нервирует.

Он мгновение глядел на Майкла.

– Вы разве не друзья? Калифорния, все дела.

– Ну, да, я с ним знаком.

– Тогда, может, сможешь что-то подмазать. Типа того не знаю, неофициальный связной между Внутренней Службой и военными.

Майкл позволил себе на мгновение замолчать, чтобы прислушаться к себе. Он был рад увидеть человека, знакомого с прежних дней, но одновременно ощущал и некое беспокойство, будто уязвимость. Замкнутый образ жизни нефтяника во многом спасал его от бесконечной тоски по погибшей сестре, занимая внутри его пустоту, оставшуюся после нее. Отчасти он понимал, что это бегство, отчасти ему плевать было.

– Наверное, должно получиться.

– Хорошо, не сочти за труд. Поступай как знаешь.

Карлович мотнул головой в сторону двери.

– А теперь иди отсюда, тебе еще нефть жарить. Не забывай, я серьезно сказал. Не зевай там с этой штуковиной.

Майкл пришел к перегонной колонне и увидел свою бригаду, дюжину работяг, которые стояли с удивленными лицами. Рядом стоял заправщик с грузом свежей нефти, мотор работал на холостых. Цепса нигде не было.

– О’кей, слушаю. Почему вы еще эту штуковину не заправляете?

Из-под нагревателя в основании колонны выполз Цепс. Его руки были по локоть в черной слизи.

– Придется сначала промыть ее. У нас не меньше двух метров отстоя внизу.

Майкл понял, что начинает злиться.

– Твою мать, это все утро займет. Кто был начальник прежней бригады?

– Ее уже не один месяц не запускали. Спроси Карловича.

– И сколько нам тогда сырца сливать?

– Пару сотен баррелей, не меньше.

Восемь тысяч галлонов не до конца очищенной нефти, которая там внутри, бог знает сколько времени. Потребуется один заправщик, чтобы все слить, может, и два. А потом машина с насосом и шланги, паром под давлением всю колонну промывать. Работы часов на двенадцать, не меньше, шестнадцать с учетом того, что надо будет ее заправить и зажечь нагреватель. Двадцать четыре часа до того момента, как бензин пойдет по трубе. Карловича удар хватит.

– Ладно, лучше нам начинать поскорее. Я дам запрос, а вы шланги готовьте.

Майкл покачал головой.

– Найду, кто это сделал, задницу надеру как следует.

Слив отстоя занял у них все утро. Майкл объявил оставшуюся внутри нефть непригодной и отослал заправщик к бассейну для отходов, где ее сожгут. Слить отстой было проще всего. А вот от мысли, что придется чистить колонну изнутри, все были в ужасе. Подаваемая в верхнюю часть колонны горячая вода смывала большую часть отстоя – липких ядовитых остатков процесса перегонки нефти, но не всю. Затем троим рабочим предстояло одеться в защитные костюмы и лезть внутрь, чтобы очистить основание и промыть сливную трубу, через которую удаляли битум. Залезть внутрь можно было лишь через съемную заглушку, отверстие в метр диаметром, куда приходилось забираться на четвереньках. Это называли «забраться в задницу», вполне точное определение, с точки зрения Майкла. Одним из троих будет он сам. Не то чтобы на этот счет существовало какое-то правило, просто он так привык, это был его способ поддержать мораль среди подчиненных. Чтобы выбрать двух других, тянули жребий.

Первым короткую соломинку вытянул Эд Поуп – самый старый в бригаде. Эд был учителем Майкла, тем, кто всему его научил. Три десятка лет на нефтеперегонных колоннах оставили неизгладимый след на нем, его тело было будто журнал аварий. Три пальца оторвало, когда слетело лезвие на арматурном резаке. Голова и шея с одной стороны превратились в розовый безволосый кусок мяса после взрыва пропана, когда девять человек погибло. Глухой на одно ухо, колени такие больные, что Майклу было больно даже смотреть на него. Майкл уже подумал, что надо бы деда отстранить, но знал, что Эд слишком гордый, чтобы принять такое предложение. Проводил его взглядом, наблюдая, как тот отправился в бытовку, чтобы переодеться.

Вторую короткую вытащил Цепс.

– Оставь, ты мне нужен у насосов, – сказал Майкл.

Цепс покачал головой. Все были взвинченными и уставшими.

– Черт с ними. Давай уже за дело.

Они влезли в защитные костюмы, надели кислородные баллоны и собрали снаряжение. Тяжелые щетки на шестах, ведра с растворителем, длинные трубы с наконечниками, которые присоединят шлангами к компрессорам. Майкл натянул маску на лицо и провел перчатками по застежкам. Проверил подачу кислорода. Хотя они и включат в колонне вентиляцию, атмосфера внутри все равно губительная – смесь воздуха с летучими парами нефтепродуктов и сульфидами, которые тебе легкие в кашу превратят. Майкл почувствовал, как в маске повысилось давление, включил фонарь на шлеме и принялся отвинчивать болты заглушки, присев на корточки.

– Поехали, мужики.

Став на четвереньки, он полез внутрь. На дне трубы было на три дюйма липкой грязи. Эд и Цепс полезли следом.

– Какая гадость.

Майкл сунул руку в густую слизь и открыл битумный слив. Затем все трое встали и принялись сгребать отстой щетками в сторону отверстия. Внутри колонны было не меньше сорока градусов, пот катился градом, стекла масок начали запотевать. Как только они уберут основную массу отстоя, то нальют растворителя, откроют краны на трубах и примутся дальше чистить стены и пол.

Снаружи ревели компрессоры, и все трое, одетые в костюмы и маски, не имели никакой возможности переговариваться. Одна лишь мысль, поскорее сделать дело и вылезти. Они провели внутри всего пару минут, когда Майкл почувствовал прикосновение к плечу. Обернулся и увидел, что Цепс показывает на Эда. Тот стоял на месте, глядя на стену, будто изваяние, а труба в его руке была опущена вниз. Майкл увидел, как Эд ее выронил. А вот Цепс этого, похоже, не заметил.

– Ему хреново, похоже! – заорал Цепс сквозь рев компрессоров.

Майкл шагнул вперед и схватил Эда за плечи, разворачивая к себе лицом. Увидел, что старик тупо смотрит вперед, невидящим взглядом.

– Эд, ты как?

Лицо Эда ожило.

– О, блин, Майкл, – ответил он с неестественной радостью. – Привет, привет, привет. Бу-бу.

– Что он там говорит? – окликнул Майкла Цепс.

Майкл ткнул пальцем в горло, давая Цепсу знак, что надо выключить компрессор. Пристально поглядел на Эда.

– Не молчи, приятель.

Тот захихикал, будто девочка. С трудом дыша, он поднял руку к маске.

– Темно. Мои ноги. Мои ноги! – забормотал он по-немецки.

Майкл уже понял, что сейчас произойдет. Эд протянул руку к маске, и Майкл схватил его за руки. Мужик не ребенок, и не слабак. Эд яростно извивался, пытаясь вырваться, его лицо посинело от страха. Не от страха, понял Майкл. Гипоксия. Тело Эда содрогнулось, у него подогнулись колени, и он повис на руках у Майкла.

– Цепс, помоги мне его отсюда вытащить!

Цепс схватил Эда за ноги. Тело Эда обмякло. Они подтащили его к трубе.

– Эй, кто-нибудь, вытаскивайте его! – заорал Майкл.

Снаружи протянулись руки. Майкл и Цепс толкнули Эда вперед. Потом Майкл быстро полез следом, на ходу срывая маску и перчатки и выбираясь на свежий воздух. Эд лежал на спине, на бетонной площадке у колонны. Кто-то уже снял с него маску и баллоны. Майкл рухнул рядом на колени. Зловещая неподвижность. Эд не дышал. Майкл прижал основание правой ладони к его груди, поставил сверху левую руку и резко нажал. Ничего. Он нажимал снова и снова, считая до тридцати, как его учили, а потом подложил руку под шею Эду, запрокидывая тому голову, чтобы дыхательное горло открылось. Зажал ему нос и прижал губы к посиневшему рту Эда. Один выдох, второй, третий. Сознание Майкла было чистым, будто первый лед, все мысли покинули его ради единственной цели. Казалось, уже все кончено, и тут он ощутил резкий рывок диафрагмы. Грудь Эда с шумом наполнилась. Мужчина уронил голову набок, кашляя и хватая ртом воздух.

Майкл перекатился назад, на пятках, шлепнувшись задницей на землю. От прилива адреналина в ушах стучал пульс. Кто-то протянул ему флягу. Цепс.

– Ты в порядке, дружище?

Странный вопрос. Майкл присосался к фляжке, набирая полный рот воды, а потом прополоскал рот и сплюнул.

– Ага.

Кто-то помог Эду подняться на ноги. Майкл и Цепс отвели его в бытовку и усадили на скамейку.

– Как себя чувствуешь? – спросил Майкл.

У Эда уже появился слабый румянец, но кожа все еще была покрыта испариной. Он сокрушенно покачал головой.

– Даже не знаю, что случилось. Клянусь, кислород проверял.

Майкл тоже уже проверил. Баллоны пустые.

– Может, Эд, время пришло.

– Боже, Майкл. Ты что, меня выгонишь?

– Нет. Решать тебе. Я просто хочу сказать, что тут нечего стыдиться.

Эд не ответил, и Майкл встал.

– Просто поразмысли. Я тебя поддержу, что бы ты ни сказал. Отвезти тебя в казарму?

Эд мрачно смотрел перед собой. Майкл прекрасно его понимал. В его жизни больше ничего нет.

– Думаю, просто немного здесь посижу. Соберусь с силами.

Майкл вышел из бытовки и увидел, что все остальные столпились у двери.

– Какого хрена тут встали?

– Смена кончилась, начальник.

Майкл поглядел на часы. И правда.

– Только не для нас. Хватит глазеть. Пошевеливайтесь, дело делать надо.

Уже миновала полночь, когда Лора заговорила с ним.

– Эду повезло.

Они лежали на койке Майкла, прижавшись друг к другу. Несмотря на все усилия Лоры, Майкл так и не мог перестать думать о том, что случилось сегодня. Стоило ему закрыть глаза, как он снова видел лицо Эда, в бытовке, лицо человека, которого вот-вот поведут на виселицу.

– Что значит повезло?

– Что ты там был. Что ты сделал все, как надо.

– Ничего особенного.

– Вот и нет. Мужик помереть мог. Откуда ты знал, что делать?

Прошлое нахлынуло на него, будто волна боли.

– Меня сестра научила, – ответил Майкл. – Фельдшером была.

29

Город Кервилл, штат Техас

Они вернулись домой, когда кончился дождь. Мокрые поля, запах мокрой земли в воздухе, а потом они выехали из долины и увидели стены города, высотой в восьмиэтажный дом, на фоне бурых техасских холмов. У ворот они оказались в длинной очереди ожидающих – грузовые машины, служебные, пикапы Внутренней Службы, на которых сидели люди в массивных бронежилетах. Питер вышел, сказал водителю, чтобы тот оставил его контейнер в казарме, и показал часовому бланк приказа. Тот махнул рукой, и Питер двинулся вперед, по пешеходному тоннелю.

– Добро пожаловать домой, сэр.

После семнадцати месяцев за пределами города Питер ощутил сенсорный шок от заполненного множеством людей города. Он проводил здесь мало времени, слишком мало, чтобы привыкнуть к тесноте, шуму, запахам и множеству лиц. В Колонии никогда больше сотни человек не было, а здесь было больше сорока тысяч.

Питер дошел до хозяйственного отдела, чтобы получить жалованье. К деньгам он так до сих пор и не привык. «Равная доля», основа экономики Колонии, выглядела логичнее. У тебя есть доля, ты используешь ее на свое усмотрение, но она такая же, как у всех остальных, не больше и не меньше. Как могут эти клочки крашеной бумаги – «остины», так они их называют, по фамилии человека с высоким, будто купол, лбом и крючковатым носом, в странной одежде – соотноситься с реальной ценностью человеческого труда?

Администратор, гражданский, отсчитал жалованье из сейфа и со стуком положил банкноты на стол. Просунул через решетку ведомость, даже не глянув ему в глаза.

– Подпишите.

Деньги, толстая пачка банкнот в кармане, создали у Питера странное ощущение. Выйдя обратно под яркий солнечный свет, он стал задумываться, как бы побыстрее от них избавиться. До комендантского часа шесть часов – едва хватит времени, чтобы зайти в приют и на гауптвахту, а потом вернуться в казарму. У него лишь остаток сегодняшнего дня, колонна на нефтеперегонный завод отправляется завтра, в 6:00.

Сначала к Гриру. Чтобы не обидеть Калеба, уходя от него раньше сигнала. Гауптвахту разместили в старом здании тюрьмы на западном краю центра города. Он расписался в журнале посетителей. В Кервилле вечно приходится где-то расписываться, тоже непривычно, да еще ходить без ножа и пистолета. Уже собрался идти внутрь, когда охранник остановил его.

– Вынужден вас обыскать, лейтенант.

Будучи офицером Экспедиционного Отряда, Питер давно привык к тому, что его уважают по умолчанию, тем более это должен был бы сделать младший по званию служащий Внутренней Службы, которому не больше двадцати.

– Это действительно необходимо?

– Извините. Не я правила придумываю, сэр.

Это немного раздражало, но у Питера не было времени спорить.

– Тогда давай, побыстрее.

Охранник провел руками по рукам и ногам Питера, а затем достал из стола большую связку ключей и повел его к камерам, по длинному коридору, по сторонам которого виднелись массивные железные двери с крохотными окошками из армированного стекла. Воздух тяжелый, пахнет мужчинами. Они подошли к двери с номером шестьдесят два.

– Смешно, – сказал охранник, перебирая ключи. – К Гриру уже почти три года никто не приходил, а теперь сразу два посетителя за месяц.

– А кто еще приходил?

– Не моя смена была. Сами его спросите.

Найдя нужный ключ, охранник вставил его в замок и открыл дверь. Заскрипели петли. Грир, необутый, одетый лишь в брезентовые штаны, стянутые на поясе, сидел на краю койки. Его широкая грудь блестела от пота, а руки безмятежно лежали на коленях. Волосы, серебрящиеся сединой, спадали на широкие плечи, а густая борода, борода ветхозаветного пророка, скрывала половину лица. От него исходили глубочайшее спокойствие и ощущение внутреннего достоинства, будто он полностью подчинил ум и тело себе самому. Неловкий момент, когда он не подал виду, что осознает присутствие других, стоящих в дверях, и Питер задумался. Что же сделало с его сознанием это заточение? Но затем Грир поднял взгляд, и его лицо просияло.

– Питер. Вот ты и пришел.

– Майор Грир. Рад тебя видеть.

Грир рассмеялся, хрипло, отвыкнув разговаривать.

– Давно уже меня так не называли. Теперь я просто Луций. Или, если хочешь, Шестьдесят Второй. Большинство так меня называют.

Грир поглядел на охранника.

– Не дашь нам пару минут наедине поговорить, Сандерс?

– Не полагается оставлять заключенного наедине с кем-либо.

– Думаю, я в состоянии о себе позаботиться, – сказал Питер.

Охранник задумался и кивнул.

– Ну, учитывая, сэр, кто вы такой, думаю, и десять минут можно. А потом моя смена кончается. Мне неприятности не нужны.

Питер нахмурился.

– Мы знакомы?

– Я вашу подпись узнал. Все знают, кто вы такой. Человек из Калифорнии. Легенда, типа того.

Официальный тон исчез, охранник вдруг превратился в простого мальчишку, увидевшего звезду, и смотрел на него с восхищением.

– Каково это было? В смысле проделать весь этот путь?

Питер даже не знал, что и ответить.

– Долгая дорога была.

Сандерс восхищенно покачал головой.

– Не понимаю, как вам удалось. Я бы до смерти испугался.

– Поверь мне, без этого не обошлось, – заверил его Питер.

Сандерс оставил их. Питер уселся на единственный стул, напротив Грира.

– Похоже, ты на мальчишку изрядное впечатление произвел. Сложно было сохранить все это в тайне, скажу я тебе.

– Но все равно странно такое слышать, – ответил Питер. – Как у тебя дела?

Грир пожал плечами.

– Ничего, понемногу. А у тебя? Хорошо выглядишь, Питер. Форма тебе идет.

– Лиш привет передает. Ей только что капитана дали.

Грир сдержанно кивнул.

– Чудесная девочка, наша Лиш. Ей многое суждено сделать. Как бои идут? Или лучше не спрашивать?

– Не слишком. Ноль три не в нашу пользу. Вся эта затея с Мартинесом обернулась катастрофой. Похоже, командование в раздумьях.

– Это у них лучше всего получается. Ничего страшного, все еще изменится. Здесь я научился терпению.

– Без тебя все иначе. Все время думаю, как все могло бы быть по-другому, если бы ты был с нами.

– Вот в этом я сомневаюсь. Ты всегда был главным в этом шоу. Я это понял сразу же, как тебя встретил. Когда вы в ловушку попали, помнишь?

Питер рассмеялся, вспоминая.

– Майкла стошнило, прямо на нас всех.

– Точно, припоминаю. Как у него дела? Наверное, уже не тот мальчишка, что тогда. У которого на все ответы были.

– Не думаю, что он сильно изменился. В любом случае завтра узнаю. Они назначили меня в охрану на нефтеперегонном, понизили.

Грир нахмурился.

– Почему туда?

– Какие-то новые мысли по поводу охраны Нефтяной Дороги.

– Внутренней Службе это по душе будет. Да и тебе забот хватит, я скажу.

Он хлопнул ладонями по коленям, решив сменить тему.

– Как там Холлис, ничего о нем не слышал?

– Ничего хорошего. Смерть Сары его подкосила. Говорят, что он промыслом занялся.

Грир призадумался.

– В целом не могу сказать, что виню его. Может, это и прозвучит странно, зная Холлиса, но не один человек свернул на эту дорожку, попав в подобные обстоятельства. Думаю, он объявится, рано или поздно. У него есть голова на плечах.

– А с тобой что? Тебя скоро выпустят. Если хочешь, могу замолвить словечко перед командованием. Может, они согласятся снова взять тебя на службу.

Грир покачал головой.

– Боюсь, для меня нет возврата, Питер. Не забывай, я дезертир. Даже если они согласятся, это черта, перейдя которую нельзя вернуться.

– И что будешь делать?

Грир загадочно улыбнулся.

– Полагаю, к тому времени произойдет нечто. Так всегда случается.

Они еще некоторое время говорили о других, обсуждали новости, вспоминали прошлое. Сидя с Гриром, Питер ощутил приятное удовлетворение, но одновременно и утрату. Майор появился в его жизни в тот самый момент, когда Питер более всего в этом нуждался, именно решимость Грира помогла ему найти в себе силы идти дальше, в те дни, когда его собственная решимость ослабла. Это долг, который Питер не сможет ему вернуть, отвага, которой Грир с ним поделился. Питер чувствовал, что заточение изменило Грира. Тот же самый человек снаружи, но нечто внутри его стало иным, будто его наполнило глубочайшее внутреннее спокойствие. Похоже, он теперь лишь черпал новые силы в своем заточении.

Десять минут подходили к концу, и Питер рассказал майору про пещеру, про этого странного человека, Игнасио, про то, какие мысли на его счет пришли в голову Алише. Рассказывая, снова осознал, насколько натянуты эти предположения, но тем не менее у него было ощущение, что они верны. Его убежденность в важности этой информации день ото дня лишь крепла.

– В этом что-то есть определенно, – согласился Грир. – Как он сказал? «Он нас оставил»?

– Да, это его слова.

Грир на мгновение умолк, почесывая бороду.

– Вопрос, конечно же, в том, куда ушел Мартинес. У Алиши на этот счет никаких мыслей не было?

– По крайней мере она мне не сказала.

– А сам что думаешь?

– Думаю, что найти их будет сложнее, чем мы предполагали.

Он ждал, глядя на Грира. Майор ничего не сказал.

– Мое предложение в силе. Ты нам действительно очень бы пригодился, – сказал Питер.

– Ты меня переоцениваешь, Питер. Я всегда был лишь попутчиком.

– Не для меня. И Алиша то же самое сказала бы. Все мы.

– Я принимаю твою похвалу. Но это ничего не меняет. Что сделано, то сделано.

– Мне кажется неправильным, что ты вообще здесь.

Грир небрежно пожал плечами.

– Может, да, может, нет. Поверь, я немало об этом думал. Экспедиционный Отряд был для меня смыслом жизни. Я его потерял. Однако я поступил так, как считал правильным в тот момент. В конечном счете человек сам творец своей судьбы, вот и все.

Он прищурился, глядя на Питера.

– Но мне не это надо было тебе сказать, так?

Майор был прав, абсолютно.

– Наверное, да.

– Ты хороший солдат, Питер. Ты всегда им был, и я не лукавил, говоря про форму. Она тебе подходит. Вопрос лишь в том, подходишь ли ты ей.

Это не было обвинением, напротив.

– Я и сам иногда задумываюсь, – признался Питер.

– Все иногда задумываются. Военная служба – дело такое. В сортир не сходишь, рапорт в трех экземплярах не заполнив. В твоем случае, я бы сказал, что вопрос серьезнее. Тот человек, которого я тогда вынул из ловушки, не подчинялся ничьим приказам, действовал сам по себе. Думаю, даже не осознавая, каким именно образом. И теперь, пять лет спустя, ты мне рассказываешь, что командование решило прекратить охоту. Скажи мне, они правы?

– Конечно же, нет.

– А как мы можем объяснить им это? Как можем заставить их передумать?

– Я всего лишь младший офицер. Они не станут меня слушать.

Грир кивнул.

– Согласен. Вот такая у нас ситуация.

Повисло молчание.

– Может, тебе пригодится, – начал Грир. – Помнишь, что я тебе тогда ночью сказал, в Юте?

– Там была не одна ночь, Луций. И сказано было немало.

– Но было. В особенности это. Точно не помню, где именно мы тогда были. Через пару дней, как от Фермы ушли, не меньше. Прятались под мостом. Безумной формы скалы повсюду. Я запомнил, как они выглядели на закате, будто их изнутри подсветило. Первым на часах был ты, а я должен был тебя сменить. У нас случился разговор. Та самая ночь, когда я спросил тебя, что ты станешь делать с флаконами, которые отдала тебе Лэйси.

Все мгновенно вернулось к нему. Красные скалы, мертвая тишина, разговор у костра. Будто память об этом все пять лет скрывалась в глубине сознания Питера, не всплывая на поверхность до сегодняшнего дня.

– Я помню.

Грир кивнул.

– Надо думать. Позволь мне сказать, что когда ты вызвался добровольцем, чтобы тебе вкололи вирус, просто выставил руки, это был самый отчаянный поступок из всех, которые я видел, а я видел немало отчаянных поступков. Я бы так никогда не смог. Я и до того тебя уважал, но после этого…

Он помолчал.

– Той ночью в Юте я тебе кое-что сказал. «Все, что случается, есть нечто большее, чем просто случай». Тогда я, по сути, сам себя убеждал, пытаясь облечь в слова то, что не мог понять окончательно, но с тех пор я много об этом думал. Ты нашел Эми, я нашел тебя, Лэйси, Бэбкока, все то, что случилось на той горе. События кажутся случайными, когда ты в их гуще, но потом, оглядываясь назад, ты начинаешь понимать. Цепочка совпадений? Простое везение? Или нечто большее? Я понял одно, Питер. Это путь. Более того, истинный путь. Какова была вероятность того, что все это случится? Что все сложится именно так, как нам необходимо? В этом проявляется сила, друг мой, сила за пределами нашего понимания. Можешь называть ее, как тебе нравится. Она не нуждается в именах, поскольку сама она хорошо знает тебя, друг мой. Ты спрашивал, чем я тут целыми днями занимаюсь. Ответ очень прост. Я просто ожидаю, что произойдет дальше. Верю в промысел Божий.

Он загадочно улыбнулся Питеру. Его лицо, его мускулистый обнаженный торс покрывала пленка пота, придавая воздуху резкий запах.

– Странно от меня слышать такое? Ты, наверное, думаешь: «Бедняга свихнулся в одиночестве, в этой камере». Ты не первый так думаешь.

Питер ответил не сразу.

– На самом деле, нет. Я думаю о том, как ты мне кое-кого напоминаешь.

– И кого же?

– Ее звали Тетушкой.

Теперь пришла очередь Грира вспоминать. Он медленно кивнул.

– Конечно. Та женщина, которую мы похоронили, когда вернулись в Колонию. Ты мне о ней ничего не рассказывал, хотя мне было интересно. Но я не хотел настаивать.

– Имел право. Можно так сказать, что мы были близки, хотя с Тетушкой вообще сложно что-то сказать. Через раз мне казалось, что она меня с кем-то путает. Я постоянно к ней наведывался. Она тоже любила поговорить о Боге.

– Неужели? – с довольным лицом спросил Грир. – И что же она рассказывала?

Как странно, подумал Питер, вспоминать о Тетушке спустя столько лет. Как и рассказ Грира о той ночи в Юте, эти его воспоминания о старой женщине, о том времени, которое они провели вместе, вдруг всплыли в его памяти так, будто это случилось вчера. Жаркая кухня, ужасный на вкус чай, идеальный, почти благоговейный распорядок в ее тесном доме. Мебель, книги и картины, реликвии. Узловатые морщинистые ноги, всегда босые, морщинистый беззубый рот, редкие пушистые седые волосы, казалось, висящие над ее головой ореолом, будто отдельно. Тетушка всегда была какой-то отстраненной, отдельной ото всех, в своей хижине на краю луга, словно она существовала в каком-то совершенно ином мире, на островке человеческой памяти, вне времени. Теперь, вспоминая, Питер начал понимать, что влекло его к ней. В присутствии Тетушки все обыденные заботы казались ему мелочью, всегда.

– Почти одно и то же. Понять ее было не слишком просто.

Питер вдруг отчетливо вспомнил один из разговоров.

– Вот оно что. Это случилось в ту самую ночь, когда у ворот появилась Эми.

– И?

– Она сказала: «Бог, в которого я верую, ничего не оставляет на волю случая».

Грир внимательно глядел на него.

– И она сказала это тебе.

Питер кивнул. Он все еще никак не мог отойти от ощущения яркости этого воспоминания.

– Тогда я подумал, сам понимаешь, Тетушка, что с нее взять.

Грир внезапно улыбнулся.

– Что ж, похоже, что эта женщина кое-что поняла. Жаль, что у меня не было шанса с ней увидеться. Уверен, мы бы хорошо друг друга поняли.

Питер рассмеялся.

– Знаешь, я тоже.

Грир пристально посмотрел на Питера.

– Возможно, тебе пришло время укрепиться в вере, Питер. Это все, что я хочу тебе сказать. Пусть все идет своим чередом. Все придет к тебе в должное время.

– Например, Мартинес.

– Может, да, может, нет. Не узнаешь, пока это не произойдет. Я никогда тебя не спрашивал, Питер, во что ты веришь, и сейчас не стану. Это решение каждый принимает сам. Не пойми меня неправильно. Я солдат, по крайней мере был им. Миру нужны воины, и настанут времена, когда остальное будет значить очень мало. Ты пойдешь в бой, друг мой, в этом я не сомневаюсь. Но помни, что в этом мире куда больше, чем видно на первый взгляд. Я не знаю всего, но это я знаю точно.

– Мне бы твою уверенность.

Майор равнодушно пожал плечами.

– Ладно тебе, ты просто пытаешься понять все подряд, как и все мы. Когда я рос в приюте, Сестры всегда говорили нам, что верующий – тот, кто верит в то, чего доказать не может. Я не спорил, но это лишь половина правды. И не главная, в конечном счете. Сотню лет назад человечество едва не уничтожило само себя. Легко предположить, что Богу мы не слишком нравились. Или что Бога нет, нет никакой причины и источника всего, мы можем бросить все, и дело с концом. Планета Земля, пока, приятно было познакомиться. Но это не для тебя, Питер. Для тебя ответ – охота за Двенадцатью. Но есть вопрос. Есть ли кто-то вовне, кого это беспокоит? Стоим ли мы спасения? Что Бог хочет от меня лично, если вообще есть Бог? Величайшая вера заключается в желании задать вопрос в первую очередь, поскольку все вокруг свидетельствует об обратном. Вера не в Боге, а в нас самих. Тебе сейчас тяжело, и, думаю, будет тяжело и дальше. Но ты на своем месте, и это правильно.

И тогда Питер вдруг понял, чему стал свидетелем. Грир был свободен, он был самым свободным из людей. Стены камеры не имели значения для него, его жизнь, все его существо было в ином месте, не ограничиваемое физическими преградами. Как это удивительно – завидовать человеку, вся жизнь которого протекает в тюремной камере, размером чуть больше приличного сортира.

Раздался скрежет замков. Их время закончилось. Сандерс вошел в камеру, Грир и Питер встали.

– Итак, – сказал Грир, хлопнув в ладоши. – Немного поторчишь во Фрипорте по милости командования. Пахнет там не слишком хорошо, но вот виды красивые. Хорошее место, чтобы немного поразмыслить. Ты этого заслужил определенно.

– Именно это полковник Апгар и сказал.

– Умный парень этот Апгар.

Грир протянул руку.

– Рад был повидаться с тобой, друг мой.

Они пожали друг другу руки.

– Береги себя, хорошо?

Грир ухмыльнулся сквозь бороду.

– Сам знаешь, как они говорят? Три раза жрать, и в койку. Не слишком плохо, когда привыкнешь. А что до остального, я тебя хорошо знаю, Питер. Ты сам все отлично поймешь, когда придет время. На самом деле это ты меня этому научил.

Сандерс проводил его в коридор. И лишь теперь Питер вспомнил, что забыл спросить Грира насчет другого посетителя. И кое-что еще. Майор ни разу не спросил про Эми.

– Послушайте, – сказал Сандерс, когда они прошли через вторую дверь. – Надеюсь, не возражаете, не могли бы вы здесь расписаться?

У него в руке были клочок бумаги и огрызок карандаша.

– Это для жены, – сказал он. – В доказательство того, что я вас видел.

Смутившись, Питер взял клочок бумаги, нацарапал свое имя и отдал обратно. Мгновение Сандерс молча глядел на бумажку.

– Вау.

– Дядя Питер!

Калеб бросил остальных детей и ринулся бегом, через всю площадку. И, разогнавшись с последних трех шагов, буквально полетел в объятия Питера, едва не сбив его с ног.

– Вау, полегче-ка.

Лицо мальчишки сияло от радости.

– Эми сказала, что ты едешь!

Откуда ей знать, подумал Питер. Но тут же себя поправил. Похоже, что Эми частенько что-то просто знает, будто ее сознание воспринимает скрытые пульсации мирового ритма. Держа Калеба в объятиях, Питер наслаждался ощущением – весом, жаром тела, теплым дыханием, похожим на молочный запах волос и кожи, покрытой испариной от буйных игр. К этому запаху примешивался едкий химический запах хозяйственного мыла, которым пользовались Сестры.

Остальные дети во все глаза глядели на них. Питер заметил Сестру Пег, которая холодно оглядела его, стоя у шведской стенки. Неожиданный, без предупреждения, визит нарушил столь дорогой ее сердцу распорядок.

– Дай-ка на тебя посмотреть получше.

Он поставил Калеба на землю. Как всегда, поразился тому, насколько мальчишка похож на его брата. Ощутил сожаление, за все то время, которое было безвозвратно потеряно, в прошлом.

– Такой большой стал. Глазам поверить не могу.

Мальчишка гордо выпятил грудь.

– Ну, где был, что видел?

– Кучу всякого. А был в Нью-Мексико.

– Нью-Мексико!

На лице мальчишки был чистейший восторг. С тем же успехом Питер мог бы сказать ему, что побывал на Луне. Хотя в целом в Кервилле не было принято как можно дольше скрывать от детей правду о Зараженных, как это делали и в Колонии, детскому сознанию Калеба еще только предстояло в полной мере осознать правду жизни. Для Калеба жизнь в Экспедиционном Отряде представлялась одним сплошным приключением, как у пиратов, пересекающих океан, или в легендах о рыцарях старины, которые читали им Сестры.

– На сколько остаться сможешь? – взмолился мальчишка.

– Боюсь, я ненадолго. Но у нас весь остаток дня. И вернусь скоро, через неделю, где-то так. Сейчас ты чего хочешь?

– Пошли на плотину, – мгновенно ответил Калеб.

– А почему туда?

– Там все видно!

Питер понял, что улыбается. В такие мгновения он видел в племяннике нечто, схожее с ним самим, непреодолимую силу любопытства, которая стала движущей силой всей его жизни.

– Значит, на плотину.

Подошла Сестра Пег. Худощавая, будто большая птица, Сестра тем не менее производила угрожающее впечатление. От испытующего взгляда ее темных глаз у тебя, казалось, сжимались все внутренности. Товарищи Питера, выросшие в приюте, – ныне мужчины, закаленные ужасающими невзгодами и непрекращающимися опасностями, – говорили о ней с благоговением, с оттенком ужаса. «Бог мой, – говорили они, – эта женщина нас до чертиков пугала».

– Здравствуйте, Сестра.

Ее лицо, ландшафт из впадин и оврагов, было непоколебимым, будто у выносящего приговор судьи. Она стояла чуть дальше, чем обычно было принято при беседе, небольшая, но значимая разница, создающая еще большее ощущение ее власти. У нее были желтоватые зубы, от курения табака из кукурузных рылец – непостижимая привычка, которой были подвержены многие в городе. Питер воспринимал ее со смесью удивления и отвращения.

– Лейтенант Джексон, не ждала вас.

– Прошу прощения, все очень внезапно произошло. Не возражаете, если я его заберу до конца дня?

– Было бы намного лучше, если бы вы смогли предупредить заранее. Здесь все идет своим чередом.

Калеб едва не подпрыгивал от распирающей его энергии.

– Сестра, ну пожалуйста!

Она бросила на мальчика покровительственный взгляд, раздумывая. Веера морщин в уголках ее рта стали глубже, она втянула щеки.

– Полагаю, учитывая обстоятельства, я согласна. В виде исключения, как понимаете, и не пропустите сигнал, лейтенант. Знаю, что вы в Экспедиционном Отряде часто считаете, что правила не для вас, но я такого не позволю.

Питер проигнорировал колкость. В конце концов, в этом есть и доля правды.

– Приведу его обратно к шести.

Под ее иссушающим взглядом он вдруг почувствовал себя неловко, собираясь задать следующий вопрос, и попытался изобразить небрежность.

– Кстати, где Эми? Мне бы хотелось повидать ее, прежде чем мы уйдем.

– Боюсь, на рынок ушла. Вы с ней немного разминулись.

Она резко выдохнула.

– Полагаю, вы согласитесь с нами поужинать.

– Благодарю, Сестра. Очень любезно с вашей стороны.

Калеб устал ото всех этих формальностей и дернул Питера за руку.

– Дядя Питер, пойдем, прошу тебя.

На кратчайшее мгновение, не более половины секунды, жесткий взгляд женщины пропал. В ее глазах промелькнула нежность, почти материнская. И мгновенно исчезла. Питеру оставалось лишь думать, показалось ему это или нет.

– Следите за временем, лейтенант. Я буду ждать.

Плотина была сердцем и мотором города во многих смыслах. Генераторы города работали на нефти, а плотина, контролирующая реку Гваделупе, обеспечивала орошение полей и защиту с юга и запада – никто не видел, чтобы Зараженные когда-либо пытались плавать. Считалось, что у них либо водобоязнь, либо они просто не могут удержаться на поверхности в силу другой плотности тела. В прежние дни сама по себе река была небольшой, узкой и неглубокой, летом она превращалась в ручей, но после разрушительного наводнения весной 22-го года, ставшего предвестником серьезных климатических изменений, уровень реки постоянно повышался и постепенно вырос метра на три. Потребовалось как-то обуздать ее. Это был грандиозный проект, во всех отношениях, поскольку пришлось на время отвести ее воды в искусственное русло и переместить огромные массы почвы и известняка, вырыв чашеобразный котлован водохранилища. Затем воздвигли саму плотину, что было инженерной задачей такого масштаба, которая у Питера ассоциировалась с Прежними Временами, а не с тем миром, который был ему известен. Первый пуск воды стал знаменательным событием в истории Республики. Более чем что-либо еще в Кервилле, плотина заставляла Питера понимать, насколько шаткой по сравнению с этим городом была Колония. Им неслыханно повезло, что они смогли продержаться так долго.

К верхнему краю плотины вела решетчатая лестница. Несмотря на протестующие крики Питера, Калеб ринулся вперед, бегом. К тому времени, когда Питер вышел к последнему повороту, Калеб уже стоял наверху, глядя поверх воды на вздымающиеся на горизонте холмы. Поверхность водохранилища внизу, в десяти метрах, сияла первозданной чистотой. Питер даже мог разглядеть рыб, лениво скользящих в прозрачной, как стекло, воде.

– Что там? – спросил мальчишка.

– Ну, по большей части Техас. До того перевала, на который ты смотришь, всего две мили.

– А где Нью-Мексико?

Питер показал на запад.

– Но это далеко, очень далеко. Три дня на машинах, и это без остановок.

Мальчишка прикусил нижнюю губу.

– Хочу все это увидеть.

– Может, когда-нибудь и увидишь.

Они пошли по изогнутому гребню плотины к западному сливу. Несколько сливных затворов регулярно выпускали воду вниз, в другое водохранилище, из которого она по системе сифонов шла в каналы для орошения полей. Вдалеке, на равных расстояниях друг от друга, возвышались башни Оранжевой Зоны. Они снова остановились, наслаждаясь видом. Питера в который раз поразил размах всего этого. Будто в этом единственном месте человеческая история не прервалась, не была разделена на До и После сменой эпох, которую принесли в мир Зараженные.

– Ты на него похож.

Он повернулся и увидел, что Калеб задумчиво смотрит на него, прищурившись.

– На кого?

– На Тео. Моего отца.

Эти слова застали его врасплох. Откуда мальчишке знать, как выглядел Тео? Конечно, он не может знать, но дело не в этом. Слова Калеба были выраженным вслух желанием. Попыткой сохранить живую память о своем отце.

– Все так говорят. А я в тебе много от него вижу.

– Ты тоскуешь по нему?

– Каждый день.

Повисло тяжелое молчание.

– Хочу тебе кое-что сказать, – начал Питер. – Пока мы помним человека, он не умер окончательно. Их мысли, их чувства, их воспоминания – они стали частью нас самих. Ты можешь думать, что не помнишь своих родителей, и это так. Но они внутри тебя, точно так же как они внутри меня.

– Но я же совсем младенцем был.

– Тем более младенцем.

Питер вдруг понял.

– Ты слышал про Ферму?

– Там, где я родился?

Питер кивнул.

– Точно. В ней было нечто особенное. Ощущение, будто там ты всегда будешь в безопасности, будто за нами там кто-то приглядывает.

Он мгновение глядел на мальчишку.

– Знаешь, твой отец думал, что это призрак.

Глаза Калеба расширились.

– А ты?

– Не знаю. Я много думал все эти годы. Может, да. По крайней мере нечто, похожее на призрака. У мест тоже есть память.

Он положил руку на плечо мальчика.

– Я только знаю, что этот мир желал, чтобы ты родился, Калеб.

Мальчик молчал. А потом на его лице появилась озорная улыбка, в предвкушении.

– Знаешь, что я сейчас хочу сделать?

– Говори.

– Я хочу поплавать.

Когда они спустились к основанию сливного канала, было начало пятого. Разделись до трусов, стоя на краю водохранилища. Питер стал на камни, обернулся и увидел, что Калеб замер на месте.

– Что такое?

– Я не знаю как.

Вот этого он почему-то не предвидел. Но протянул мальчишке руку.

– Давай, пошли, я тебя научу.

Вода была обжигающе холодной и с отчетливым привкусом известняка. Поначалу Калеб боялся, но через полчаса плесканий у берега стал увереннее. Еще десять минут, и он уже сам плавал, по-собачьи, уверенно держась на поверхности.

– Гляди! Гляди!

Питер никогда не видел, чтобы он так радовался.

– Залезай на меня, – сказал он.

Мальчишка схватился за плечи Питера.

– И что мы будем делать?

– Просто сделай глубокий вдох и держись крепче.

Они спустились поглубже. Питер выдохнул, вытянул вперед руки и сделал гребок ногами. Они заскользили вдоль каменистого дна, мальчишка крепко держался за его плечи, напрягшись, как натянутая струна. Вода была прозрачной, как стекло. Питер вдруг вспомнил, как мальчишкой купался в гроте. Точно так же, со своим отцом.

Еще три гребка ногами, и они всплыли на поверхность, к свету.

– Как тебе? – спросил Питер.

– Я рыб видел!

– Я же тебе говорил.

Они снова и снова ныряли, к нескончаемой радости мальчика. Уже было полшестого, если не больше, тени становились длиннее, и Питер сказал, что на сегодня хватит. Осторожно выбравшись на берег, они оделись.

– Жду, не дождусь, как расскажу Сестре, как мы погуляли снаружи, – сияя, сказал Калеб.

– Возможно, будет лучше, если ты этого не сделаешь. Давай, это останется между нами, о’кей?

– Тайна? – с нескрываемым удовольствием сказал мальчишка. Теперь у них есть своя тайна.

– Точно.

Мальчик взялся маленькой влажной ладонью за руку Питера, и они пошли к воротам гидростанции. Еще несколько минут, и дадут сигнал. Чувства захлестнули Питера, будто поток любви. Вот зачем я здесь.

Он встретил ее на кухне, у огромной плиты, заставленной бурлящими кастрюлями. Было жарко и шумно, звенела посуда, Сестры бегали туда-сюда, а снаружи в столовой шумели дети, возбужденно переговариваясь. Эми стояла спиной к нему. Ее волосы, темные и блестящие, убранные в толстую косу, спускались до пояса. Питер остановился в дверях, глядя на нее. Она казалась совершенно поглощенной работой, помешивая большой деревянной ложкой содержимое ближайшей кастрюли, пробуя его, добавляя соль. Потом ловко шагнула к одной из сложенных из красного кирпича печей и достала оттуда садник, большую деревянную лопату, на которой лежали полдюжины свежеиспеченных караваев хлеба.

– Эми.

Она обернулась. Они ринулись навстречу друг другу и остановились посреди кухни. Секундная заминка от смущения, и они обнялись.

– Сестра мне сказала, что ты здесь.

Он сделал шаг назад. Прикоснувшись, он ощутил, что в ней что-то изменилось. Далеко в прошлом была немая беспризорница с грязными волосами и в драной одежде. Казалось, ее взросление шло рывками, и это касалось даже не физических изменений, а осознания самой себя, как будто она все больше становилась хозяином своей жизни. Парадокс. Человек, стоящий перед ним, пусть она и выглядела как девочка-подросток, на самом деле был одним из старейших человеческих существ на земле. Долгое отсутствие Питера для Калеба было целой эпохой, для Эми же – мгновением.

– Как долго ты сможешь остаться? – спросила она, не сводя с него взгляда.

– Только сегодня. Завтра утром отправляюсь.

– Эми, – окликнула ее одна из Сестер. – Суп готов? Они там уже шумят.

– Секунду, – резко бросила Эми через плечо.

– Похоже, я оказалась неплохой поварихой, – сказала она Питеру. – Припаси для меня местечко.

Она спешно сжала его руку.

– Было очень здорово с тобой повидаться, правда.

Питер пошел в столовую, туда, где дети уже расселись за длинными столами по возрастам. Было шумно, энергия тел и голосов походила на непрерывный звон какой-то громадной машины. Питер сел на краю скамейки, рядом с Калебом, и тут появилась Сестра Пег. Остановившись, она хлопнула в ладоши.

Будто после удара молнии, воцарилась напряженная тишина. Дети за столами склонили головы и сложили ладони. Питер понял, что делает то же самое, замыкая круг. С одной стороны – Калеб, с другой – маленькая девочка с каштановыми волосами, напротив него, через стол.

– Отец Небесный, – начала женщина, прикрыв глаза. – Благодарим Тебя за еду эту, и за единство наше, и за благословение любви и заботы Твоей, которыми Ты не оставляешь нас в Твоей милости. Благодарим Тебя за дары земные и небесные, и за защиту Твою прежде, чем мы обретем жизнь грядущую. А еще благодарим Тебя за то, что волею Твоей у нас сегодня особый гость, один из отважных воинов Твоих, который преодолел полный опасностей путь, чтобы быть сегодня с нами. Молимся, чтобы Ты хранил его и товарищей его в их странствиях. Аминь.

– Аминь, – хором отозвались все.

Значит, в конце концов, Сестра Пег и не слишком недовольна его присутствием. Питер был искренне тронут. Принесли еду – кастрюли с супом, порезанный на толстые ломти хлеб, от которого еще шел пар, кувшины с молоком и водой. Во главе каждого стола одна из Сестер принялась разливать суп по чашкам, передавая детям. По кругу пошли кувшины с молоком и водой. Эми тихонько села на скамейку рядом с Питером.

– Только честно мне скажи насчет супа, – сказала она.

Суп был изумителен, лучшее, что ему доводилось есть за последние месяцы. Хлеб, пышный и теплый, такой, что он едва не застонал. С трудом удержался от того, чтобы попросить добавки, сочтя это невежливым, но как только его чашка опустела, одна из Сестер мгновенно принесла еще одну и поставила перед ним.

– Не так часто у нас гости бывают, – сказала она, краснея от смущения, и спешно ушла.

Они говорили о приюте, о тех обязанностях, которые были тут у Эми. Кухня, еще она учила самых маленьких читать, да и, по ее словам, «делала все, что потребуется». Питер тоже рассказывал свежие новости, правда, отделывался общими фразами. Только когда дети лягут спать, они смогут поговорить начистоту. Сидящий рядом Калеб оживленно болтал с другим мальчишкой. Питер слышал лишь обрывки разговора. Что-то про рыцарей, королев и пешек. Когда приятель Калеба ушел из-за стола, Питер спросил Калеба, о чем речь.

– О шахматах.

– Ша… что?

Калеб закатил глаза.

– Шахматы. Игра такая. Могу тебя научить, если хочешь.

Питер поглядел на Эми. Та рассмеялась.

– Ты проиграешь.

Поев и убрав посуду, все трое пошли в общую гостиную. Калеб нашел доску и рассказал Питеру, как называются фигуры, какие ходы они могут делать. К тому времени, когда он добрался до рыцарей, или коней, у Питера уже голова кругом шла.

– Ты действительно в состоянии все это помнить? И как долго тебе пришлось учиться?

Калеб невинно пожал плечами.

– Недолго. Это же просто.

– Мне это простым не кажется.

Питер поглядел на Эми. Та хитро улыбалась.

– Вот только на меня не смотри. Тут ты сам за себя.

Калеб махнул рукой в сторону доски.

– Можешь ходить первым.

Началось сражение. Питер не придавал ему особого значения, в конце концов, это же детская игра, несомненно, он быстро ее освоит. Но сразу же понял, насколько он недооценил своего юного соперника. Калеб, казалось, предугадывал каждый его ход, отвечая безо всякого промедления. Его ходы были четкими и уверенными. Питер с нарастающим отчаянием начал наступление, взяв конем одного из слонов Калеба.

– Ты уверен, что хочешь это сделать? – спросил мальчик.

– Э, нет?

Калеб смотрел на доску, опершись подбородком на руки. Питер чувствовал, как в его голове роятся сложные мысли. Он вырабатывал стратегию, мысленно представляя последовательность ходов, развернутую во времени. Пятилетний мальчишка, подумал Питер. Потрясающе.

Калеб продвинул ладью на три поля, забрав последнего коня Питера, которого тот неосмотрительно поставил под удар.

– Гляди, – сказал он.

Размен фигур, и король Питера оказался в ловушке.

– Мат, – объявил мальчик.

Питер беспомощно смотрел на доску.

– Как тебе это так быстро удалось?

– Я же тебе говорила, – сказала за его спиной Эми и засмеялась, по-доброму, заразительно.

У Калеба сделался рот до ушей. Питер понял, что произошло. Сначала плавание, теперь это. Его племянник с легкостью уравнял счет, показав ему, на что он способен.

– Надо просто рассчитывать наперед, – сказал Калеб. – Попробуй воспринять это, как рассказ.

– Давай начистоту. И насколько ты хорош в этом деле?

Калеб скромно пожал плечами.

– Раньше пара ребят постарше меня обыгрывали. Теперь – нет.

Питер вдруг ощутил прилив гордости. Никогда в жизни он не проигрывал с таким удовольствием.

– Значит, так? Ладно, давай еще раз, младший. Я хочу реванш.

Когда зазвучал колокольчик, Калеб уже выиграл третью партию подряд, еще более решительно и безжалостно. Надо было отправляться в спальню. Время пролетело совершенно незаметно. Эми пошла в спальню девочек, а Питер пошел вместе с Калебом. Они пришли в большую комнату, заставленную койками. Калеб переоделся в ночную рубашку, опустился на колени на каменный пол рядом с койкой, сложил ладони и произнес вечернюю молитву, состоящую по большей части из «Благослови, Господи». Всех, начиная с «родителей моих на небесах» и заканчивая самим Питером.

– Я всегда тебя напоследок оставляю, – сказал мальчишка, забираясь на койку. – Чтобы с тобой всегда все хорошо было.

– А кто такой Мышатник?

Мышатником оказался живущий в приюте кот. Питер его уже видел. Бедное создание. Кот лежал на подоконнике в общей гостиной тряпочкой. Иссохшая плоть, обвисшая на костях, будто белье на сушильной веревке. Накрыв Калеба одеялом до подбородка, он наклонился, чтобы поцеловать его в лоб. Вдоль коек уже ходили Сестры, укладывая остальных детей. Свет в комнате уже погасили.

– Дядя Питер, когда ты вернешься?

– Не знаю. Надеюсь, что скоро.

– Мы снова пойдем плавать?

Питер ощутил, как его обдало волной тепла.

– Только если пообещаешь, что еще сыграем в шахматы. Мне кажется, я пока еще их не освоил. Так что пара уроков мне пригодится.

– Обещаю, – ответил мальчишка, просияв.

Эми ждала его в пустой общей гостиной, а у ее ног терся кот. В казармы надо прийти к 21.00, так что у них только несколько минут.

– Бедняга, – сказал Питер. – Почему никто его не усыпит? Это просто жестоко.

Эми провела рукой по спине кота. Тот выгнулся, подставляя спину, и еле слышно заурчал.

– Наверное, уже пора бы. Но дети его обожают, а Сестры не поймут. Лишь Богу дано забирать жизнь.

– Они явно не бывали в Нью-Мексико.

Шутка отчасти. Они сидели за небольшим столом, друг напротив друга. Эми озабоченно посмотрела на него.

– Ты выглядишь обеспокоенным, Питер.

– Снаружи дела идут не слишком хорошо. Хочешь, чтобы я тебе рассказал?

Эми обдумывала его вопрос. Какая-то она бледная, подумал Питер. Может, ей нездоровится.

– Может, в другой раз.

Она вгляделась в его лицо.

– Знаешь, он тебя очень любит. Все время о тебе говорит.

– От твоих слов я себя виноватым чувствую. Может, и заслуженно.

Эми взяла Мышатника и положила себе на колени.

– Он понимает. Я всего лишь хотела тебе сказать, насколько ты для него важен.

– А ты как? У тебя тут все в порядке?

Она кивнула.

– Если в целом, меня устраивает. Мне нравится компания людей, дети, Сестры. И конечно же, Калеб. Возможно, впервые в жизни я чувствую… не знаю. Чувствую себя полезной. Иногда так хорошо быть обычным человеком.

Питера поразила откровенность их разговора. Будто исчез какой-то барьер, их разделявший.

– Другие Сестры знают? Кроме Сестры Пег, конечно.

– Немногие, быть может, просто подозревают. Я здесь уже пять лет, и они должны были заметить, что я не взрослею. Думаю, для Сестры Пег я проблема в некотором роде, нечто, что не укладывается в ее взгляд на мир. Но она мне ничего об этом не говорит.

Эми улыбнулась.

– В конце концов, я варю неплохую ячменную похлебку.

Момент расставания настал слишком быстро. Эми проводила Питера до выхода. Остановившись, Питер вытащил из кармана стопку купюр и протянул ей.

– Отдай Сестре Пег, хорошо?

Эми кивнула, ничего не сказав, и убрала деньги в карман юбки. А потом снова обняла его, еще сильнее, чем в первый раз.

– Я действительно очень скучаю по тебе, – тихо сказала она, уткнувшись ему в грудь. – Береги себя, хорошо? Пообещай мне, что сделаешь это.

В ее настойчивости было нечто странное, будто какое-то ощущение окончательности, последнего прощания. Что она ему не сказала? И еще. От ее тела исходил лихорадочный жар. Он буквально ощущал его, сквозь плотную ткань формы.

– Обо мне можешь не беспокоиться. Со мной будет все в порядке.

– Я серьезно, Питер. Если что-то случится, я не…

Она умолкла, будто ее слова унес невидимый ветер.

– Я просто не смогу больше, вот и все.

Теперь он окончательно убедился. Эми ему что-то не говорит. Питер оглядел ее лицо, пытаясь понять что. На ее лбу еле заметно блестел пот.

– Ты нормально себя чувствуешь?

Она взяла его руку и подняла, прижимая ладонь к его ладони. Кончики их пальцев еле-еле касались. Это было жестом единения и расставания одновременно.

– Ты помнишь, как я тебя поцеловала?

Они никогда об этом не говорили. Ее быстрый поцелуй, будто птица зерно клюнула, там, в гипермаркете, когда к ним бежали Зараженные. Много случилось с того времени, но Питер не забыл тот момент. Как он мог бы забыть это?

– Я всегда удивлялся этому, – признался он.

Их руки будто повисли в темном пространстве между ними. Эми поглядела на них. Так, будто пыталась прозреть смысл того, что сама сделала.

– Я так долго была одна. Я это даже описать не могу. И вдруг ты появился откуда ни возьмись. Поверить не могу.

И тут, будто рывком вырвав себя из транса, она отдернула руку и смутилась.

– Все. Лучше тебе идти, а то опоздаешь.

Ему не хотелось уходить. Ощущение прикосновения ее руки, словно поцелуй, будто это простое действие оставило неизгладимый след в его ощущениях, будто оно навеки запечатлелось в его пальцах. Ему хотелось сказать больше, но он не мог найти нужных слов, а время было упущено.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты меня беспокоишь.

На ее лице появилась улыбка.

– Лучше не бывает.

«Она действительно выглядит больной», – подумал Питер.

– Ладно, я должен вернуться через десять дней.

Эми ничего не ответила.

– Тогда увидимся, хорошо?

«Интересно, – подумал он, – зачем я спрашиваю?»

– Конечно, Питер. Куда я отсюда денусь?

После того как Питер ушел, Эми пошла в спальню Сестер, такую же как у детей, только поменьше. Все Сестры уже спали. Те, кто постарше, тихо похрапывали. Стянув тунику, Эми опустилась на койку, ожидая, когда к ней придет умиротворение сна.

И резко проснулась спустя некоторое время. Ее тело покрывал холодный пот, ночная рубашка промокла. А в голове все еще клубились остатки беспокойных сновидений.

Эми, помоги ему.

Она замерла.

Он ждет тебя, Эми. На корабле.

– Отец?

Иди к нему иди к нему иди к нему…

Она встала, внезапно ощутив отчетливую цель. Время пришло.

Осталось лишь одно дело, один последний долг, который должен быть исполнен, в эти последние дни той жизни, которую она уже полюбила, как ни коротки они были. Дни спокойствия и полезности, дни с Калебом и Сестрами, и остальными детьми. Временное погружение в обыденную жизнь, такую, где она ни от кого не отличается.

Она пошла по пустым коридорам в гостиную. И увидела кота там же, где оставила его, лежащим на подоконнике. В его глазах стояло изнеможение. Его лапы обмякли, он едва мог поднять голову.

Прошу тебя, сказали его глаза. Мне больно. Все это длится слишком долго.

Она аккуратно подняла его и прижала к груди. Провела ладонью по его спине и развернула его головой к окну, чтобы он видел звездное ночное небо.

– Видишь этот чудесный мир, Мышатник? – тихо сказала она ему на ухо. – Видишь эти чудесные звезды?

Это… прекрасно.

Его шея сломалась с тихим щелчком, и его тело обмякло в ее руках. Эми стояла несколько минут, ощущая, как его присутствие угасает, и гладила его, целуя его в лоб и морду.

До свидания, Мышатник. Бог в помощь. Дети любили тебя, и ты снова будешь с ними.

Она отнесла его в сарай в саду и принялась искать лопату.

30

– Поглядим, что ветром принесло.

Мужчина в покрытой пятнами масла одежде показал Питеру дорогу к буфету. Зайдя, Питер увидел Майкла и с дюжину мужчин и женщин, которые грязными руками сгребали с тарелок бобы и запихивали себе в рот. Увидев Питера, Майкл вскочил со скамейки и хлопнул его по плечу.

– Питер Джексон, не сойти мне с места!

– Обалдеть, Майкл. Ты просто громадина.

Грудная клетка его друга, казалось, стала вдвое больше размером. Комбинезон на его груди был натянут, как барабан, а на предплечьях прорисовались канаты мышц. Щеки покрывала жесткая светлая щетина.

– Если по правде, тут больше и делать нечего, только нефть перегонять да штангу тягать. И слов у нас тут таких не говорят, не мудрят. Хрен, да ни хрена, и все.

Он махнул рукой в сторону стола.

– Это моя бригада. Познакомьтесь с Питером, мужики.

Все представились. Питер изо всех сил старался запомнить имена, понимая, что через несколько минут все забудет.

– Голоден? – спросил Майкл. – Жрачка неплохая, если через нос не дышать.

– Мне сначала надо доложиться начальнику Внутренней Службы.

– Подождет. Поскольку уже час дня миновал, старина Старк уже наверняка нажрался. На самом деле тебе надо с Карловичем повидаться, но он ушел к хранилищу. Давай-ка я тебе положу.

Обменявшись новостями за едой, они отнесли подносы на кухню и вышли наружу.

– Здесь всегда так скверно пахнет? – поинтересовался Питер.

– О, сегодня еще неплохой денек. Когда ветер поменяется, то глаза слезятся. Несет все это дерьмо с канала. Ладно, пошли, экскурсию тебе устрою.

Сначала они дошли до казармы, невысокого прямоугольного здания из шлакоблоков с ржавой железной крышей. Вдоль стен стояли ряды коек, отгороженные занавесками. За столом сидел огромного размера мужчина с вытянутым лицом, тасуя карты.

– Это Хуан Свитинг, мой заместитель, но все его Цепсом зовут, – сказал Майкл.

Они пожали друг другу руки, и мужчина что-то неразборчиво крякнул.

– А почему тебя Цепсом прозвали? – спросил Питер. – Никогда такого прозвища не слышал.

Вместо ответа мужчина согнул руки, и на них надулись мощные бицепсы, каждый с хороший грейпфрут размером.

– А, понятно, – сказал Питер.

– Не беспокойся, – сказал Майкл. – Пусть он не блещет манерами и шевелит губами, когда читает, но он ведет себя вполне прилично, пока ты его кормить не забываешь.

С одной из коек встала женщина в нижнем белье. Зевнула, прикрывая рот кулаком.

– Боже, Майкл, я вообще-то поспать хотела.

К изумлению Питера, она обвила руками шею Майкла, и на ее лице загорелась жадная улыбка.

– Если, конечно…

– Не вовремя, подруга, – ответил Майкл, вежливо освобождаясь от ее объятий. – Если ты вдруг не заметила, у нас гости. Лора, это Питер. Питер, это Лора.

У нее было крепкое и подтянутое тело и выбеленные солнцем коротко стриженные волосы. Привлекательная, но не в традиционном смысле слова, несколько мужеподобная, и источающая грубую, почти плотоядную чувственность.

– Тот самый?

– Точно.

Она понимающе усмехнулась.

– Тогда удачи тебе, дружище.

– Лора – нефтяник в четвертом поколении, – сказал Майкл. – Можно сказать, с молоком матери впитала.

– Такова жизнь, – ответила Лора и посмотрела на Питера. – Значит, вы, ребята, давненько знакомы. Позвольте девочке узнать ваши тайны. Какой он был раньше?

– Наверное, самый умный парень из всех. Все его звали «Штепсель». Так и пошло.

– Глупое прозвище. Премного благодарен, Питер.

– Штепсель, – повторила Лора, будто пробуя имя на вкус. – Знаешь, может, мне и понравится.

Сидящий за столом Цепс издал высокий стон, похожий на женский.

– «О Штепсель, о Штепсель, дай мне ощутить себя женщиной…»

– Заткнитесь оба, – сказал Майкл, покраснев так густо, что потерял львиную долю своего мужественного образа. Но Питер ощущал, что отчасти Майклу нравится это внимание.

– Вам что, по тринадцать лет? Ладно, Питер, пошли, – сказал Майкл, уводя Питера к двери. – Оставим этих детишек.

– Увидимся, лейтенант, – беззаботно сказала Лора. – Хочу услышать разные истории.

Становилось все жарче. Майкл продолжал показывать Питеру, где что, и они поднялись на одну из колонн. Майкл принялся объяснять суть процесса перегонки.

– Выглядит весьма опасно, – сказал Питер.

– Всякое бывает, точно.

– А где хранилище?

Питер знал, что нефть выкачивали из огромного бака, находящегося глубоко под землей.

– В пяти милях на север отсюда. На самом деле это природный соляной купол, часть Стратегического Нефтяного Запаса прежних времен. Нефть легче воды, поэтому мы просто закачиваем туда морскую воду, и она всплывает.

У друга уже прорезался небольшой техасский акцент, заметил Питер. Говорит не «нефть», а «нэфт».

– И сколько еще ее там осталось?

– Ну, до хрена, если по-простому. По нашим оценкам, достаточно, чтобы еще лет пятьдесят колонны заправлять.

– А когда она кончится?

– Пойдем искать еще, полагаю. Вдоль хьюстонского судоходного канала должно быть много таких хранилищ. Там, конечно, куча ядовитых веществ, и нариков до фига, но этого надолго хватит. Ближайший купол в Порт-Артуре. Нелегко будет возить ее оттуда, но при наличии времени мы справимся.

Майкл меланхолично пожал плечами.

– В любом случае тогда я вряд ли еще буду здесь, чтобы беспокоиться.

А затем Майкл объявил, что у него для Питера сюрприз. Они пошли в оружейную. Майкл взял ружье, а потом они вышли на стоянку и сели в пикап. Закрепив ружье на стойке, привинченной к полу кабины, Майкл сказал Питеру, чтобы тот садился в машину.

– Куда мы едем?

– Увидишь, – с улыбкой ответил Майкл.

Они выехали за пределы завода и свернули на юг. Поехали по потрескавшемуся асфальту, вдоль воды. В открытые окна врывался пахнущий соленой водой ветер, и стало не так жарко. Питер всего пару раз видел Залив, его древнее величие и размер были слишком велики, чтобы воспринять их умом. Просто дух захватывало. А волны словно гипнотизировали – длинные валы, набиравшие силу и увеличивающиеся, а потом накатывающие на берег в вихре коричневой пены. Глаз не оторвать. Питер знал, что может часами сидеть на песке, просто глядя на волны.

Отдельные полосы берега были вымыты волнами начисто, другие же все еще являли собой свидетельство масштаба случившейся катастрофы. Горы ржавеющего металла, искореженного до неузнаваемости, выброшенные на берег корабли всех размеров, с выбеленными солнцем и морской водой корпусами, или раздетые до шпангоутов, будто гигантские скелеты. Горы всевозможного мусора и обломков, вынесенных на берег приливом и прибоем.

– Ты удивишься, узнав, сколько полезного здесь до сих пор находят, – сказал Майкл, показывая в окно. – Миссисипи очень многое течением выносит, а потом здесь волнами на берег выбрасывает. Всяких тяжелых штук уже почти нет, а вот пластик, похоже, хорошо держится.

Майкл свернул с дороги и ехал вдоль самой воды. Питер смотрел в окно.

– Когда-нибудь видел что-то больше этого?

– Иногда бывает. В прошлом году к берегу прибило баржу с контейнерами. Эта клятая штуковина сотню лет дрейфовала. Мы все от нетерпения дрожали.

– И что там в контейнерах было?

– Человеческие скелеты.

Они наткнулись на небольшую бухту и свернули к западу, дальше, вдоль спокойной глади залива. Впереди виднелось небольшое бетонное сооружение, у самой воды. Майкл остановил пикап, и Питер разглядел, что это всего лишь остов, хотя на окне сохранилась вывеска с поблекшими буквами. «Морская Закусочная Арта».

– О’кей, сдаюсь, – сказал Питер. – Так в чем сюрприз?

Его друг озорно улыбнулся.

– Оставь здесь эту пукалку, – сказал он, показывая на «браунинг» в кобуре на бедре у Питера. – Она тебе тут не понадобится.

Раздумывая, что же имел в виду его друг, Питер убрал пистолет в бардачок и пошел следом за Майклом к домику. Небольшой причал, бетонный пирс метров десять длиной, протянулся от берега.

– И что я вижу перед собой?

– Очевидно, лодку.

У конца пирса была пришвартована небольшая лодка с парусом, которая едва покачивалась на волнах.

– Откуда ты ее взял?

Майкл просиял от гордости.

– На самом деле сразу из кучи мест. Корпус мы нашли в гараже, в десяти милях от берега. Остальное подобрали в других местах или сами сделали.

– Мы?

– Лора и я.

Майкл прокашлялся и внезапно покраснел.

– Думаю, совершенно очевидно…

– Ты не должен мне ничего объяснять, Майкл.

– Я просто хотел сказать, что это не совсем то, чем кажется. Ну, может, и то. Но я бы не сказал, что мы вместе, четко. Лора просто… ну, просто она такая.

Питер ощутил некое извращенное удовольствие, видя, как смущен его друг.

– Она достаточно красива. И ты ей определенно нравишься.

– Ага, конечно.

Майкл пожал плечами.

– Красивая – не первое слово, которое пришло бы мне на ум, если понимаешь, о чем я. Если по правде, я едва с ней справляюсь.

Майкл спустился в лодку, и Питер вдруг понял, насколько убого она выглядит.

– В чем проблема? – спросил Майкл.

– Мы действительно выйдем в море на этой штуке?

Майкл уже сматывал канаты и укладывал их на дно лодки.

– А как ты думаешь, зачем я тебя сюда притащил? Хватит нервничать, залезай.

Питер осторожно спустился в лодку у кабины. Ее корпус как-то странно качался под ним, реагируя на вес его тела неровными колебаниями. Он схватился за перила, пытаясь заставить лодку перестать качаться.

– И ты действительно знаешь, как это делается?

Его друг еле слышно усмехнулся.

– Не будь ты таким младенцем. Помоги мне поднять парус.

Майкл быстро разъяснил Питеру основы. Парус, руль, румпель, шкот. Отдал конец и побежал на корму, к румпелю. Что-то сделал, и парус вдруг наполнился воздухом. И они тут же отошли от берега, разгоняясь, удаляясь от причала с потрясающей скоростью.

– Ну, что думаешь?

Питер нервно поглядел на удаляющийся берег.

– Начинаю привыкать.

– Вот что скажу тебе. Впервые в жизни ты в таком месте, где Зараженный тебя убить не может.

Питеру потребовалась секунда, чтобы осознать смысл его слов.

– Об этом я не задумывался.

– Следующую пару часов ты, друг мой, в отпуске.

Они шли через бухту. Вышли ближе к открытому морю, и вода изменила цвет из мшисто-зеленого в сине-черный, искрящийся в лучах солнца. Движимая вперед туго натянутым парусом лодка теперь ощущалась чем-то более надежным, и Питер начал расслабляться, пусть и не окончательно. Похоже, Майкл хорошо знает, что делает, но океан есть океан, от этого никуда не денешься.

– И как далеко ты уходил на этой штуке? – спросил он.

Майкл глядел вперед, прищурившись против солнца.

– Сложно сказать. Миль пять, не меньше.

– Что насчет барьера?

Было принято, как факт, что в первые годы эпидемии остальные государства мира объединились, чтобы установить строгий карантин вокруг североамериканского континента, в том числе, установив мины вдоль всего побережья и расстреливая любые суда, которые пытались отойти от берега.

– Если он там и есть, я пока на него не натыкался, – ответил Майкл, пожимая плечами. – Отчасти мне кажется, что это полная чушь, если хочешь знать мое мнение.

Питер опасливо поглядел на своего друга.

– Но ты же не искал его, так ведь?

Майкл не ответил, но, судя по его лицу, Питер попал в точку.

– Это безумие.

– Точно такое же, как то, что делаешь ты. Даже если барьер существует, как много мин могли до сих пор остаться на плаву? За сто лет в океане что хочешь проржавеет. Не говоря уже о том, что весь этот плавучий хлам давно должен был их подорвать.

– Все равно это беспечность. Тебя может на куски разнести.

– Может. А может взорваться одна из этих перегонных колонн, и меня в космос запустить. Условия для безопасности персонала у нас тут не слишком хорошие.

Майкл пожал плечами.

– Но это к делу не относится. Начать с того, что я вообще не думаю, что эта проклятая штука когда-то там была. Все побережье? Если считать вместе с Мексикой и Канадой, это 250 000 миль. Просто невозможно.

– А что, если ты ошибаешься?

– Тогда однажды, как ты уже сказал, меня может на куски разнести.

Питер оставил этот разговор. Изменилось многое, но Майкл остался Майклом, все так же наполненным ненасытным любопытством. Они вышли из бухты в открытое море, ветер крепчал, вода, блестящая, как драгоценные камни, захлестывала на нос. У него сжало живот. Дело даже не в том, что лодка качалась. Просто слишком много воды вокруг.

– Может, на этот раз ты будешь держаться поближе к берегу?

Майкл отрегулировал парус и покрепче ухватил румпель.

– Говорю тебе, здесь все совершенно иначе, Питер. Даже объяснить не могу. Все равно, что все плохое позади осталось. Ты действительно должен сам это увидеть.

– Я должен возвращаться на самом деле. Давай оставим это на следующий раз.

Майкл посмотрел на него и рассмеялся.

– Конечно. На следующий раз.

31

Алиша двигалась на север по просторным полям. Техасский Выступ, бесконечные равнины, будто огромное море в штиль. Ветер, колеблющий стебли трав прерии, огромное небо над головой, по-осеннему ярко-синее, круглая линия горизонта, лишь иногда прерываемая небольшими рощицами тополей, пеканов или ив, меланхолично опустивших длинные ветви. Днем еще было тепло, но по ночам температура падала, и выпадала обильная роса. Алиша брала топливо в хранилищах по пути. На весь путь уйдет четыре дня.

Она прибыла к форту в Кирни утром 6 ноября. Как и опасались в командовании, когда доставлявший припасы конвой не вернулся в срок, здесь не осталось ни единой живой души, чтобы встретить ее. Форт превратился в отверстую могилу. Казалось, эхо криков гибнущих солдат так и повисло в воздухе, пойманное в этой звенящей тишине. Алиша провела два дня, собирая в кузов грузовика высохшие остатки своих собратьев и отвозя в выбранное ею место – гладкую площадку на берегах Платта. Уложила их в длинный ряд, чтобы в смерти они были вместе, облила горючим и подожгла.

А на следующее утро она увидела коня.

Он стоял у самого барьера на въезде. Вороно-чалый жеребец, почти черный, с несимметричными белыми пятнами, он склонил могучую длинную шею и щипал густую траву на краю плаца – совершенно невероятный, невозможный, будто единственный уцелевший дом среди развалин после торнадо. Восемнадцать ладоней в холке, не меньше. Алиша осторожно подошла к нему, выставив перед собой ладони. Мгновение животное уже было готово испугаться и ускакать, конь навострил уши и раздул ноздри, кося на нее огромным глазом. Что это за странное существо, читалось в его взгляде, чего она хочет? Алиша сделала еще один шаг. Конь не пошевелился. Она ощущала запах страха в его крови, его животную силу, готовую взорваться.

– Хороший мальчик, – ласково сказала она. – Хороший мальчик. И я не такая уж плохая. Давай, мы будем дружить, что скажешь?

Когда их разделяла длина вытянутой руки, она подвела ладонь к его носу. Конь раздвинул губы, обнажив стену желтоватых зубов. Его глаза, глядящие на нее, были точно два гладких шара черного мрамора. Конь напрягся, готовый защищаться, а потом опустил голову и ткнулся в ее ладонь, наполняя ее влажным дыханием.

– Ну, кажется, я себе скакуна нашла.

Конь уткнулся мордой в ее ладонь и начал тереться, болтая головой. В уголках его рта виднелись клочки пены. Алиша погладила его по шее, по блестящей, мокрой от пота шкуре. Тело коня было будто высечено из камня, твердое, чистейшее, но в его глазах светилась недюжинная сила.

– Надо тебе имя дать, – сказала Алиша. – Как же мне тебя называть?

И она назвала его Солдатом. С того момента, как она перекинула ногу через его спину, оседлав его, они принадлежали друг другу. Будто они были старыми друзьями и встретились после долгой разлуки. Друзьями на всю жизнь, такими, которые друг другу что угодно расскажут, а могут и просто помолчать, если так лучше. Алиша провела в опустошенном форте еще два дня, записывая рапорт о ситуации и готовясь к дальнейшему путешествию. Наточила клинки так остро, как только могла. Приказы здесь, в подсумке. Кому: Алише Донадио, капитану Экспедиционного Отряда. Подпись: Виктория Санчес, Президент Техасской Республики.

Утром 12-го ноября они выехали, взяв путь на восток.

На Миссисипи остался в целости один мост в сорока милях севернее Омахи, у города Декатур. Они добрались туда на шестой день. По утрам на траве уже выпадал иней, надвигалась зима. Деревья отбросили застенчивость и стояли голые, без листьев. Когда они приблизились, Алиша уловила в шаге Солдата слабую нерешительность. Река, правда? Они оказались у обрыва. Внизу бурлили воды широкой реки, кружась водоворотами на темной, как камень, поверхности. В четверти мили севернее реку пересекал мост, возведенный на массивных бетонных опорах, будто шагая через реку на громадных ногах. Да, сказала Алиша. Правда.

В отдельные моменты ей казалось, что ее решение было поспешным. Во многих местах бетон провалился, и сквозь дыры была видна бурлящая внизу вода. Алиша спешилась и взяла Солдата за повод. Осторожно, опасаясь, что на очередном их шаге мост может просто обрушиться под ними, они перешли на другой берег. И чья была эта глупая идея, казалось, показывал всем своим видом Солдат. Твоя, конечно.

На противоположном берегу они остановились. Вечер еще только начинался, солнце еще не спустилось за холмы. Алише пришлось перевернуть ритм своей жизни. Путешествуя пешком, она обычно спала днем и шла по ночам. Но верхом так не получится. Алиша развела на берегу реки костер, налила воды в котелок и повесила его над огнем. Достала из седельной сумки последние запасы – горсть сушеных бобов, макароны в жестяной банке, галеты, твердые, как камень. Настроение вполне подходящее, чтобы поохотиться, но ей не хотелось оставлять Солдата одного. Скудно поужинав, она вымыла котелок в реке и легла поверх спального мешка, глядя на небо. Если долго смотреть, знала она, обязательно увидишь падающую звезду. Будто в ответ на ее мысли, небо прочертила яркая полоса, а потом еще две, почти подряд. Майкл ей как-то сказал, что некоторые из этих падающих звезд рукотворные, из Прежних Времен, и называются они спутники. Попытался объяснить, как они работали, – что-то там с погодой связанное – но Алиша это либо забыла, либо вообще не стала слушать, списав на обычную привычку Майкла хвастать своими знаниями перед остальными. Однако в ее голове засело некое абстрактное восприятие этих штук. Единство света и силы, несчетные объекты неизвестного назначения, вращающиеся вокруг Земли, будто камни в праще, удерживаемые на их пути в равновесии энергией движения и тяготением до тех пор, пока они не выдохнутся и не оставят свои пути, упав на землю в сиянии славы. Еще падающие звезды. Алиша начала считать. Чем дольше смотрела, тем больше их видела. Десять, пятнадцать, двадцать. Продолжая считать, она уснула.

Начался день, ясный и погожий. Алиша нацепила очки и потянулась, наслаждаясь восстановленными ночным отдыхом силами, струящимися в ее теле. В утреннем воздухе шум реки казался громче. Галету она оставила себе на завтрак. Съев половину, вторую она отдала Солдату, а затем они поехали дальше.

Теперь они были в Айове. Полпути пройдено. Ландшафт изменился, покатые глинистые холмы чередовались с долинами, с плодородной черной землей. С запада шли низкие облака, закрывая солнечный свет. Ближе к вечеру Алиша заметила какое-то движение на перевале и остановилась. Ветер нес животный запах. Солдат тоже его почуял. Заставив себя замереть, Алиша ждала, когда появится его источник.

Вон там. На перевале появилась оленья семья, всего два десятка голов во главе с крупным самцом. У него были роскошные рога, походящие на небольшое дерево, лишившееся листьев к зиме. Надо бы подобраться к нему с подветренной стороны, вообще чудо, что олени еще их не почуяли. Алиша поставила винтовку в седельную кобуру, взяла арбалет и подсумок с болтами, а затем спешилась. Солдат настороженно поглядел на нее.

– Ладно, нечего на меня так смотреть. Девочке покушать надо.

Она похлопала его по шее.

– Только никуда не уходи, хорошо?

Она обошла перевал с юга. Олени, похоже, пока ее не почуяли. Опустившись на четвереньки, она поползла вперед, вверх по склону. Она быстрая, но они быстрее. Один выстрел из арбалета, максимум – два, это все, что у нее есть. Тянулись минуты, она терпеливо ползла и, наконец, добралась до верха. Олени выстроились клином, по обе стороны перевала. Самец был метрах в пятнадцати от нее. Алиша прижалась к земле и вставила болт в арбалет.

Может, порыв ветра. Может, какое-то животное предчувствие. Олени побежали. Когда Алиша вскочила, они уже мчались прочь вниз по склону.

– Черт.

Бросив арбалет на землю, она достала один из клинков и ринулась следом. Ее сознание было сосредоточено на единственной задаче, ничто не могло отвлечь ее. В пятнадцати метрах ниже перевала был обрыв, и Алиша поняла, что это шанс. Ее сознание с абсолютной точностью вычислило траекторию. Самец бежал внизу, под обрывом. Вскинув клинок, она взлетела в воздух.

Обрушилась на него, будто коршун, взмахивая клинком по широкой дуге, чтобы вонзить его ему в горло, снизу вверх. Фонтан крови, и его передние ноги подогнулись. Инерция бросила Алишу через его голову, и в следующий момент она уже кувырком катилась вниз по склону.

Остановиться смогла только у подножия перевала. Где-то по пути потеряла очки. Быстро перекатилась на живот, закрывая лицо ладонями. Блин! Неужели ей придется здесь лежать до темноты, совершенно беспомощной? Убрав одну руку от лица, принялась шарить по земле рядом. Ничего.

Оставалось только открыть глаза и попробовать посмотреть. Прикрывая глаза сгибом локтя, Алиша стала на колени. Сердце колотилось. Ладно, подумала она, ни пуха.

Сначала она увидела перед собой лишь ослепительную белизну, всепоглощающую, будто она глядела в сердцевину солнца. Ощущение было такое, будто ей в череп иглу загнали. Но потом все стало меняться с неожиданной быстротой. Зрение возвращалось. Силуэты и цвета проступали, будто выходя из тумана. Она смотрела сквозь щелочки, почти зажмурившись, но потом позволила себе приоткрыть глаза чуть больше. Постепенно ослепительная яркость света в ее глазах слабла, и она начала видеть все вокруг.

После долгих пяти лет в тенях Алиша Донадио, капитан Экспедиционного Отряда, узрела мир при свете дня.

И лишь теперь поняла, где очутилась.

Она назвала это Полем Костей. Если быть точным, это было не совсем поле и не совсем кости. Скорее, иссушенные солнцем останки великого множества Зараженных, покрывающие равнину до самого горизонта, будто снежные холмики. Сколько же их тут? Сотня тысяч? Миллион? Больше? Алиша сделала шаг вперед и оказалась среди них. С каждым ее шагом в воздух поднималось облачко праха. Его вкус стоял у нее в носу и горле, обволакивая их, будто тесто. Она заплакала безотчетно. В печали? Или с облегчением? Или просто от изумления, от невероятного события, которое она узрела? Не их вина в том, что они стали тем, чем стали. Это никогда не было их виной. Опустившись на колено, она вытащила из перевязи один из клинков и почтительно приложила его ко лбу и к сердцу. Закрыв глаза, склонила голову и мысленно произнесла молитву. Отправляю вас домой, братья и сестры мои, освобождаю вас из заточения вашего существования. Вы оставили землю, дабы обрести истину, лежащую за пределами этой жизни. Да пребудет со мной ваша сила, дабы выстояла я в грядущие дни. Бог вам в помощь.

Солдат был почти там же, где она его оставила. В его глазах блестело раздражение. Я думал, мы договорились, читалось в них. Где ты была, черт побери? Но когда она приблизилась, в его глазах появилось понимание. Алиша погладила его по гриве и поцеловала в лоб. Конь лизнул ее мощным мускулистым языком, стирая слезы с ее незащищенных глаз.

– Ты мой хороший, – сказала она. – Мой хороший мальчик.

Она бы предпочла продолжить путь, но ее добыча ждать не станет. Натянув между деревьев брезентовый тент, она села на землю и сняла рюкзак. Внутри, завернутый в промасленную бумагу, лежал изрядный ломоть оленьей печени, дрожащий и кровавый. Она поднесла его к носу и глубоко вдохнула, наслаждаясь густым запахом плоти и крови. Сегодня незачем костер разводить, это и так отличная еда.

Что-то менялось. Мир менялся. Алиша чувствовала это нутром. Перемена была сильной, как землетрясение, как смена времени года. Будто Земля покачнулась на своей оси. Но пока у нее нет времени об этом думать, это подождет.

Сегодня вечером она просто поест.

32

Следующие три дня Питер редко видел Майкла. Подходил срок отправки колонны с горючим, и все бригады работали по две смены подряд. Жалованья, чтобы потратить его за карточным столом, у Питера уже не было, поэтому он тратил время на сон, прогулки по территории и толкотню у буфета. С Карловичем он сошелся, но вот Старк – совсем другое дело. Появление Питера пробудило всю ту неприязнь, которую предсказал Грир. Этот мужик вообще с ним почти не разговаривал. «Ну и ладно, – подумал Питер, – пусть себе злится. Я вообще не слишком-то хотел здесь служить».

Самым интересным из всего были разговоры с Лорой. Ее жажда новой информации насчет Колонии, а в особенности – насчет Майкла, была ненасытной, как и все остальное в ней. В промежутках между сменами она непременно находила его у буфета, усаживала за свободный стол, чтобы их никто не подслушивал, и начинала расспрашивать. Что бы там Майкл ни говорил, за ее вульгарным поведением скрывалась истинная привязанность к нему. Она расспрашивала обо всем осторожно, но настойчиво, будто для нее Майкл был сложным замком, который ей пока не удалось открыть. Какой он был тогда, прежде? Умный, да, это понятно всякому, кто его хоть немного знает, но что еще? Что Питер может рассказать о Саре? А их родители, что там случилось? Обо всем путешествии из Калифорнии Лора знала лишь официальную информацию – в Колонии вышел из строя источник энергии, поэтому выжившим пришлось уходить на восток и искать других людей. По немыслимой случайности они наткнулись на гарнизон в Колорадо. Про Эми, как и про то, что случилось на горе в Теллерайде, она вообще ничего не знала, а Питер решил не рассказывать.

Самым удивительным в его разговорах с Лорой оказался ее интерес к Алише. Видимо, Майкл и сам немало ей рассказал. Питер ощутил скрываемую за этими вопросами враждебность и даже ревность. Постепенно понял, что каждый их разговор постоянно сворачивает в эту сторону. И решился даже на то, что сказал Лоре, что ей не о чем беспокоиться. Майкл и Алиша будто вода и масло, сказал он. Вряд ли ты встречала в жизни двух людей, которые меньше бы подходили друг другу. В ответ Лора лишь демонстративно усмехнулась.

– Кто тебе сказал, что меня это беспокоит? Какая-то безумная женщина из Отряда, черт знает, где ходящая? Поверь мне, – сказала она, отмахиваясь, – это последнее, о чем я думала.

Последний день на заводе Питер провел, совещаясь с Карловичем и Старком и подробно обсуждая предстоящую поездку. Десять заправщиков, под крышку залитые топливом, половина – соляркой, половина – бензином. К утру еще два будут готовы. Шесть машин охраны, «Хамви» и внедорожники со станковыми пулеметами калибра 50. Ехать три сотни миль, на север от Фрипорта по Шоссе 36, потом от Сили на запад по Федеральной 10, до пригородов Сан-Антонио, объехать город по дорогам местного значения, вернуться на Федеральную 10 и проехать оставшиеся пятьдесят миль. Вдоль дороги через равные промежутки построены убежища, но обычно старались ехать без остановок. При средней скорости в двадцать миль в час они приедут в Кервилл вскоре после полуночи.

Внимание Питера привлекли три узких места на пути. Мост через реку Бразос, к югу от Брукшира, второй мост у Лаллинга, где они пересекут Сан-Маркос, и третий, к западу от Сегуина, где они пересекут Гваделупу в нижнем течении. Первые два – не слишком большой повод для беспокойства, конвой пересечет их при дневном свете, но в Сегуин им до захода солнца не добраться. Известно, что Зараженные охотятся по берегам реки, а звук дизельных моторов всегда их привлекает. Что хуже, мост в таком состоянии, что по нему может проезжать только один заправщик за раз. Определенную защиту обеспечат осветительные ракеты, но все равно получится, что на некоторое время колонна разорвет строй.

Все собрались у заправщиков в предрассветном сумраке. Было влажно и холодно. Почти для всех такие поездки были привычным делом, почти что скучным. Люди передавали друг другу кружки с заваренным вместо кофе цикорием. Как старший нефтяник, Майкл поедет в головном «Хамви», вместе с Питером. Цепс поведет первый заправщик, Лора – второй. Питер планировал, что в первой машине поедет Старк, в качестве жеста доброй воли, но к его радости тот отказался и решил остаться на заводе с другими служащими Внутренней Службы.

С первыми лучами солнца открыли ворота. Заревела дюжина мощных дизелей, из труб вырвались клубы густого черного дыма. Майкл прошел вдоль колонны, от хвоста к голове, раздавая рации и разговаривая с каждым из водителей, в последний раз перед отправлением. Сел за руль «Хамви» и опросил всех водителей по рации:

– Заправщик Один.

– Готов.

– Заправщик Два.

– Готова.

– Заправщик Три…

И так далее. Отдав Питеру рацию, Майкл нажал на газ.

– Вот увидишь, это дело – скукотища сплошная. Однажды я почти всю дорогу проспал.

Они выехали в свете начинающегося дня.

К полудню колонна уже пересекла Бразос и свернула на запад, на Федеральную 10. Все внутренние шоссе были усеяны ямами, заправщики ехали медленно, но когда они выехали на Федеральную, то смогли прибавить ходу.

В рации раздался голос Цепса:

– Майкл, у меня тут проблема.

Питер повернулся назад. Конвой остановился. Майкл остановил «Хамви» и сдал назад. Цепс вылез из кабины грузовика и уже стоял спереди, поднимая капот.

– Что за проблема? – окликнул его Майкл.

Цепс махнул тряпкой, отмахиваясь от идущего от двигателя пара.

– Думаю, насос охлаждения. Сразу не починю. Часа два, не меньше.

Вариантов два. Ждать, пока починят машину, или оставить заправщик здесь. Для полного счастья, по обе стороны от дороги непроходимый кустарник. Ближайшая развязка в шести милях позади. Придется возвращаться до самого Уоллиса, значит, снова переезжать по мосту через Бразос.

– У него получится? – спросил Питер.

– Запчасти есть. Не вижу причин, чтобы не вышло.

Питер дал свое согласие, и Майкл снова взял рацию.

– О’кей, внимание всем. Заглушить моторы.

– Ты серьезно? – отозвалась Лора. – Скажи Цепсу, чтобы убрал с дороги эту груду хлама.

– Да, серьезно. Глушим моторы, народ.

Питер расставил охранников по обе стороны от конвоя, и люди наставили оружие на непроходимую стену деревьев и кустарника. Посреди дня вряд ли что-то случится, но в таких зарослях вполне могут прятаться Зараженные. Цепс и Лора принялись возиться с мотором. Тянулись минуты, и водители достали карты.

К тому времени, когда Цепс сказал, что починил охлаждение, было уже начало четвертого. Ремонт занял почти четыре часа. До Керрвилла еще двенадцать часов пути. Даже больше, поскольку придется ехать в темноте.

– Еще не поздно вернуться назад, – сказал Майкл. – Мы можем развернуться у Коламбуса, на съезде. Развязка в хорошем состоянии.

– Сам что скажешь?

Они стояли у «Хамви», вдали от остальных.

– Если по мне, то надо ехать дальше. Еще несколько часов в темноте, какая разница? Не то чтобы такого еще никогда не было. Эти старые развалины всю дорогу ломаются. А до самого Сегуина у нас широкая дорога.

Майкл пожал плечами.

– Так что тебе решать на самом деле.

Питер задумался. Это риск, но разве не риск все это дело в любом случае? Доводы Майкла вполне логичны.

Он кивнул.

– Поедем.

– Молодцом. Смотри в оба, брат.

Дорожные указатели, дырявые, ржавые, покосившиеся, будто пьяные. Древняя дорога с поваленным защитным ограждением, тянущимся вдаль. Разваливающиеся придорожные кафе, заправки и мотели, рядом с некоторыми даже сохранились вывески с названиями, которые уже никому ничего не говорили. «Макдоналдс», «Эксон», «Уотабургер», «Холидэй Инн Экспресс». Питер смотрел на проносящиеся мимо пейзажи. Теперь они ехали быстрее, но это долго не продлится. Начинало темнеть.

Стемнело, когда они проезжали Флатонию. Они были в двадцати милях восточнее второго моста, устойчиво держа скорость в двадцать пять миль в час. В рации, которая до этого постоянно щелкала, когда переговаривались люди в машинах, повисла тишина. Они подъезжали к Лаллингу, и в конусах света фар «Хамви» появился указатель, на котором красной краской был нарисован большой крест. Убежище. Следующее будет через полсотни миль, севернее Сан-Антонио. Питер поглядел на Майкла, ожидая, что у того что-нибудь в лице изменится, но ничего не заметил. Они ехали дальше.

Уже подъезжали к мосту, когда Майкл вдруг резко подался вперед и пристально поглядел на дорогу.

– Какого черта?..

Питер уперся руками в приборную доску, поскольку Майкл резко затормозил. Кабину залил свет фар следующего «Хамви», который едва не врезался им в зад. Они резко остановились.

Майкл глядел вперед, сквозь лобовое стекло.

– Мне чудится, что ли?

Щелкнула рация.

– Что такое? – раздался голос Лоры. – Почему остановились?

Питер схватил рацию с приборной панели.

– ВС, третий и четвертый, в голову колонны, живо. Первый и второй, оставаться на местах. Всем оставаться в кабинах.

На дороге стояла неподвижная фигура. Не Зараженного, человеческая. Походящая на женщину в плаще, со склоненной головой.

– Что она делает? – спросил Майкл. – Она там просто стоит.

– Погоди здесь.

Питер вылез из машины. Женщина не пошевелилась и вообще никак не показала, что осознает их существование. Два внедорожника Внутренней Службы подъехали и остановились рядом с «Хамви». Питер осторожно пошел вперед, доставая пистолет.

– Назовите себя.

Женщина стояла у края моста, там, где вздымались вверх, в вечернее небо, его железные дуги. Питер поднял пистолет и подошел ближе. Женщина что-то сжимала в руке.

– Эй, я к вам обращаюсь, – сказал он.

Женщина подняла голову. Ее лицо залил свет фар грузовиков. Питер не мог понять, кого он видит перед собой. Женщину? Девочку? Старуху? Казалось, ее лицо будто дрожало в его сознании, постоянно изменяясь, будто его было видно сквозь быстрый поток воды. Питер ощутил тошноту.

– Мы знаем, где вы.

Голос, бестелесный, будто прозрачная ткань.

– Это лишь вопрос времени.

Питер взвел курок.

– Отвечай.

Ее глаза засияли ярким мерцающим светом. Встретившись с ней взглядом, Питер понял, что видит перед собой прекрасную женщину, возможно, самую прекрасную из всех, каких ему доводилось видеть. Пухлые губы. Изящный нос, чуть вздернутый. Идеальные скулы и лоб, светящаяся кожа щек. Глядеть на нее означало быть унесенным мощным потоком невыносимой чувственности. У него вдруг пересохло во рту.

– Ты устал, – сказала она.

Эта фраза, совершенно обескураживающая, будто вышибла его из ступора. Он, что?

– Я сказала, ты устал, – повторила женщина.

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

На ее лице появилось удивление, будто он разочаровал ее. Она опустила взгляд на предмет, который сжимала в руке. Металлическая коробочка. Свободной рукой она вытянула из нее длинный металлический стержень.

Питер понял, что это.

Прыгнул к ней в тот момент, когда она коснулась пальцем кнопки. Вспышка света и грохот, будто захлопнули гигантскую дверь. Волна обжигающего жара сбила его с ног, опрокинув навзничь. Мост, понял Питер. Кто бы ни была эта женщина, она взорвала мост. Питер, моргая, глядел в небо. Время будто замедлило свой ход. С небес, по широкой дуге на него неторопливо спускалось нечто большое, объятое пламенем.

Горящая шпала упала меньше чем в метре от его головы. Откатившись в сторону, Питер вдруг ощутил, как его схватили чьи-то руки, и внезапно снова оказался в стоячем положении. Майкл тащил его к «Хамви».

– Назад! – орал Майкл в рацию, обхватив Питера за пояс свободной рукой. – Все назад, живо!

Их залило светом со всех сторон. Питер еще не успел осознать происходящее, когда из кустов выехал пикап, переезжая через кювет на огромных колесах. Резко свернул и остановился перед ними. Из кузова, будто привидения, поднялись четыре темные фигуры, одновременно вскидывая на плечо длинные цилиндрические предметы.

– О черт, – сказал Майкл.

Они бросились на землю. Белая вспышка, и из труб вылетели ракеты. Звук стрельбы заглушил грохот взорвавшихся машин Внутренней Службы. Над их головами просвистели горящие обломки.

– Цепс, убирайся оттуда! – рявкнул в рацию Майкл.

Стоящие в кузове перезаряжали гранатометы. Цепс будет следующим. Питер протянул руку за пистолетом, но его не было. Потерял во время первого взрыва. От хвоста колонны донесся оглушительный грохот. Нефтяники выскакивали из кабин машин, крича. Колонну атаковали с двух сторон. Они оказались в ловушке между рекой и тем, что приближалось сзади, скорее всего еще пикапы с людьми, вооруженными РПГ. Топлива они уже лишились, оставалось лишь бежать. Питер и Майкл бросились к первому заправщику, когда из кабины выпрыгнул Цепс, бросая Питеру автоматическую винтовку. Поймав ее на лету, Питер резко развернулся, прицелился в пикап и дал очередь. Силуэты в кузове бросились на пол. Он выиграл немного времени, вот и все. Майкл схватил Лору за руку, как только она выпрыгнула из кабины, и рывком бросил на землю. А потом замахал руками в сторону хвоста колонны.

– Всем из машин!

Похожие на привидения фигуры снова поднялись. Один выстрел в упор в первый заправщик, и все будет кончено. Взорвется весь конвой, как детонирующие одна за другой шашки динамита. Три тысячи галлонов топлива в каждом, всего тридцать шесть тысяч. Питер разглядел, что одна из фигур – женщина в плаще. Вскинул винтовку и спустил курок, но услышал лишь щелчок. Кончились патроны.

Женщина подняла руки и развела их в стороны.

В хвосте колонны появилась совершенно другая машина. Подъехала на большой скорости, с ревом мотора, на ее крыше в ряд стояли натриевые лампы, заливая все ослепительным светом. Трехосный тягач, на прицепе у которого были два грузовых контейнера из блестящего хромированного металла. Впоследствии именно эта странность, будто по шоссе везли два огромных контейнера, сделанные из зеркал, окажется важным фактором, одной из улик в длинной их цепи. Но в тот момент, когда тягач будто прилетел из ниоткуда, никто не обратил на это внимания. Некоторые из бегущих нефтяников, в панике полностью лишившиеся здравого смысла, даже не поняли, что машины поменьше, уничтожившие охранников в хвосте колонны, благоразумно исчезли в зарослях, позволив им самим надеяться на спасение. На них напали. Напали неожиданно, ошеломляюще и безжалостно, будто из ниоткуда. Контейнеры же, крепкие на вид и сверкающие, больше всего напоминали вахтовые фургоны, как у Экспедиционного Отряда.

Каковыми и являлись. Вот только пассажиры в них были совершенно иные.

Одним из тех, кто это увидел, был Хуан Свитинг. Несмотря на свои грубые манеры и угрожающую мужественность, в глубине души Цепс был поэтом. Каждый вечер, наедине с собой в койке он тайком доставал ручку и бумагу, излагая свои самые тайные мысли в стихах необычайной красоты и музыкальности. Несмотря на все жизненные испытания, он непоколебимо верил в то, что мир – прекрасное, благословенное Богом место, достойное человеческих надежд. Много писал о море, чью близость очень ценил. Хотя он никому и не показывал эти стихи, они стали сердцевиной его жизни, будто тайная любовь. Иногда, счищая маслянистую грязь с перегонной колонны или поднимая над головой железную чушку в раме, качая мышцы, Цепс исполнялся столь непреодолимого желания написать стих, что ему требовалась вся его сила воли, чтобы не бросить дела и не убежать в казарму, дабы восславить в стихах величие творения.

Появление тягача со сверкающими контейнерами совпало с моментом, когда у него, как и у Питера, появилось стойкое подозрение, что не все таково, каким кажется. В самом деле это нападение не имело никакого смысла. Зачем человеческим существам друг на друга охотиться, да еще таким способом? Разве у них нет общего врага? Зачем уничтожать источник энергии, который обеспечивает само существование их расы? Пришедшая ему в голову мысль была правильной. То, что напавшие в союзе не со своим родом, а когда первый из сверкающих контейнеров выпустил на свободу свой груз, эти подозрения стали уверенностью. Но было уже поздно. Все всегда случается слишком поздно.

На колонну обрушились Зараженные. Их были сотни. Но в следующий момент Цепс осознал, что Зараженные на самом деле убивали не всех. Одних они рвали на части, быстро и беспощадно, но других забирали невредимыми, кричащих и машущих руками, хватая их в охапку и убегая.

Куда худшая судьба – быть взятым. Захваченным.

Он принял решение мгновенно.

Тягач остановился меньше чем в двадцати метрах от последнего в колонне заправщика. Цепс раньше уже видел, как взрываются заправщики. Мгновенное и полное уничтожение, колоссальная вспышка огня, но за десятую долю секунды до этого произошло нечто интересное. В поисках слабого места в конструкции расширяющееся горючее сорвало переднюю и заднюю стенки цистерны, будто пробку из бутылки вышибло. По сути, взрывающийся заправщик, прежде чем стать бомбой, становился пушкой. Цепс добежал до последнего танкера. Позади него, в двадцати метрах, стоял ослепительно блестящий тягач. Своими огромными руками Цепс открутил крышку сливной трубы и открыл вентиль. Сверкающим потоком хлынул бензин. Цепс стоял в потоке, бензин пропитал его одежду. Потом он набрал бензина в ладони и плеснул себе на волосы. Этот беснующийся мир, подумал он, ощущая запах, будто сокрытый в сосуде огонь. Этот до боли сладостный и горький беснующийся мир. Может, когда-нибудь кто-нибудь найдет стопку листов с его стихами, что спрятаны под его матрасом, прочтет их, увидит в них те истины, что были скрыты в его сердце. Он вспомнил слова любимого стихотворения Эмили Дикинсон. Восьмилетним мальчишкой он нашел книгу ее стихов в Кервиллской Библиотеке, в том отделе, куда никогда никто не заходил. Потому что это никому не было нужно. Цепс проникся сочувствием к этой книге, одинокой, как и он сам. Сунул под куртку и утащил в переулок, сел на мусорный бак и принялся читать. Он будто услышал голос, давным-давно исчезнувший с лица земли, голос самих небес, коснувшийся самых потаенных глубин его личности. Сейчас, стоя у трубы, из которой хлестал бензин, он закрыл глаза, позволяя тем словам, впечатавшимся в его память, в последний раз прозвучать внутри его.

Переполнена земною красотой,

И прошу я милосердие моё:

При моём уходе, хоть теперь,

Взгляд последний бросить на неё…

Он достал из кармана зажигалку, раскрыл и приставил большой палец к колесику у кремня.

В сотне метров отсюда, в кабине третьего заправщика Питер тщетно пытался завести мотор. Метки на головке рычага переключения скоростей давным-давно стерлись. На каждую попытку мотор отвечал лишь скрежетом.

– Двигайся.

Дверь распахнулась, и внутрь забрался Майкл, а следом Лора. Питер подвинулся, пропуская Майкла к рулевому колесу.

– Какой план? – спросил Майкл.

– Никакого.

Майкл глянул в зеркало, и его глаза расширились.

– Теперь есть.

Он переключил на первую скорость, до отказа крутанул рулевое колесо влево и вдавил педаль газа. Задел второй в колонне заправщик. Позади раздался оглушительный взрыв, потом еще один. Вместо того чтобы дать задний ход, Майкл снова нажал на газ. Скрежет металла, и вдруг они высвободились, ринувшись сквозь кустарник снарядом на колесах, весом в двадцать пять тонн.

А позади них взорвался весь мир.

Грузовик рванул вперед, будто ракета, Питера вжало в сиденье. Задняя часть заправщика подскочила, вильнула, но потом каким-то образом снова обрела сцепление с землей. Кабину тряхнуло так, будто весь мир разорвало на части. Майкл переключал скорости, продолжая разгонять машину. По лобовому стеклу хлестали ветки, они неслись вслепую, будто летучие мыши днем. Майкл снова повернул влево, они поехали по полю по широкой дуге. Снова подскочили и оказались на дороге. И понеслись на восток.

Их бегство не осталось незамеченным. Глянув в зеркало, Питер увидел бледно-зеленое свечение позади.

– Мы не сможем далеко уехать от них на этой штуке, – сказал Майкл. – Единственный шанс – убежище.

Питер с грохотом воткнул магазин в винтовку.

– У тебя что? – спросил он Лору.

Та показала пистолет.

– Это не единственная проблема, – сказал Майкл. – У нас порван тормозной шланг.

– Что означает?..

– Я не могу остановить эту штуковину, чтобы она не переломилась. Нам придется прыгать.

Зараженные нагоняли их. Метров двести, прикинул Питер, может, меньше.

– Ты сможешь заехать на эстакаду?

– На такой скорости не смогу. Там на девяносто градусов поворот.

– Как далеко от верхней части эстакады до убежища?

– Сто метров прямо на юг.

Если они выпрыгнут у основания эстакады, им не успеть. Впритирку, даже если предположить, что они не получат травм, когда будут выпрыгивать.

В свете фар показалось убежище. Лора забралась с ногами на сиденье у самой двери, Майкл переключил скорость. Они ехали миль тридцать в час, постепенно смещаясь вправо, в сторону эстакады. Распахнули дверь, и в кабине засвистел ветер.

– Поехали.

Они выехали на верхнюю часть эстакады. Майкл и Лора выпрыгнули из кабины, Питер следом за ними. Приземлился на ноги, сгибая их в коленях, чтобы смягчить удар, перекатился по асфальту. Воздух с шумом вышел из груди. Он остановился как раз вовремя, чтобы увидеть габаритные огни заправщика, когда машина пробила ограждение. На кратчайшее мгновение ему показалось, что машина, все двадцать с лишним тонн ее веса, готова взлететь в воздух. Но затем она исчезла, проваливаясь вниз, и в ночи прозвучал еще один оглушительный взрыв, осветив все вокруг, будто немыслимых размеров факел.

Он услышал голос Лоры, слева.

– Питер, помоги!

Майкл лежал без сознания. Его волосы были липкими от крови, а рука изогнулась неестественным образом. Судя по всему, перелом. Первые из Зараженных были уже у начала эстакады. Питер взвалил Майкла на плечо.

«Боже, – подумал он, когда у него едва не подогнулись колени, – пару-тройку лет назад это было бы куда легче».

На фоне звезд виднелся флаг, обозначающий убежище.

И они побежали.

33

Она появилась в дверях, когда Луций завершал вечернюю молитву. В ее руке была звенящая связка ключей. Простая серая туника и безмятежное выражение лица совершенно не сочетались с положением человека, вломившегося в тюрьму, однако Луций заметил, что ее кожа блестит от пота, несмотря на вечернюю прохладу.

– Майор. Рада вас видеть.

Его сердце наполнилось предвкушением. Предстоящих событий, завершения начатого, судьбоносных решений. Казалось, всю свою жизнь он лишь ждал этого момента.

– Началось нечто, не так ли?

Эми спокойно кивнула.

– Я тоже так думаю.

– Я молился об этом. Молился за тебя.

Эми кивнула.

– Нам надо поторапливаться.

Они вышли из камеры и пошли по темному коридору. Сандерс спал, сидя за столом, снаружи, положив голову на аккуратно сложенные руки. Второй охранник, Кулидж, храпел, лежа на полу.

– Они еще некоторое время не проснутся, – сказала Эми. – А когда проснутся, то ничего не вспомнят. Ты просто исчезнешь.

Луций протянул руку и вытащил пистолет из кобуры Сандерса. Поглядев на Эми, увидел, что она смотрит на него с опаской.

– Не забывай, – предупредила она. – Картер за нас.

Луций передернул затвор, поставил пистолет на предохранитель и заткнул его за пояс.

– Понял.

Выйдя наружу, они пошли к пешеходному тоннелю быстро, но осторожно, держась в тени. У ворот стояли три человека из Внутренней Службы, рядом с горящей жаровней, грея руки.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказала Эми.

Они осели вниз с легким удивлением на лицах. Луций и Эми подхватили их и аккуратно опустили на землю.

На противоположной стороне тоннеля их ждали две оседланные лошади. Луций подставил руки под ногу Эми, а потом вскочил на вторую лошадь, взяв поводья.

– Только одно хочу спросить, – сказал он. – Почему я?

Эми на мгновение задумалась.

– У каждого из нас такой есть, Луций.

– А Картер? Кто есть у него?

Ее взгляд стал непроницаемым, будто мысли унесли ее куда-то вдаль.

– Он отличается от остальных. Его фамильяр внутри его.

– Женщина в воде.

Эми кивнула.

– Он больше жизни ее любил, но не смог ее спасти. Она – его сердце.

– А нарики?

– Это его Легион, его потомки-Зараженные. Они убивают лишь тогда, когда иначе не могут. С ними тяжело. То, о чем думает он, о том и они думают. То, что снится ему, снится им. Им снится она.

Кони выбивали из земли облачка пыли. Едва миновала полночь, и единственным свидетелем их ухода было безлунное небо.

– Как мне снишься ты, – сказал Луций Грир. – Как мне снишься ты.

И они ускакали во тьму.

34

Братья, братья.

И снова во тьму. Хулио Мартинес, лишившийся своего Легиона, который развеяло по ветру. Хулио Мартинес, отвечающий на зов Зиро.

Пришло время. Настал час возрождения. Вы снова пробудите мир. Вы станете истинными властителями Земли, повелевая не только смертью, но и жизнью. Вы станете круговоротом времен года, станете силой, вращающей Землю. Станете кругом внутри круга. Станете самим временем, братья мои по крови.

В прежней жизни он был адвокатом, служителем закона. Стоял перед лицом судей, защищая обвиняемых перед присяжными, их собратьями. Специализировался на смертных приговорах, это был его конек как профессионала. Приобрел определенную славу и известность. Его звали повсюду. Не соблаговолит ли великий Хулио Мартинес, эсквайр, прийти на помощь такому-то? Позволит ли он уговорить себя взяться за дело? Рок-музыкант, вышибивший своей подружке мозги торшером. Сенатор от штата, замаравший руки кровью убитой шлюхи. Мамашка из пригорода, утопившая в ванной новорожденных тройняшек. Мартинес брался за все. Они были безумцами или не были. Они умоляли или не умоляли. Смертельный укол, крохотная камера или помилование. Хулио Мартинеса, эсквайра, не волновал исход дела. Его волновала лишь драма самого процесса. Знать, что кто-то обречен на смерть, но бороться с этой неизбежностью до конца – вот что захватывало его. Однажды, еще мальчишкой, он наткнулся на кролика, попавшего в ловушку. В хороший капкан, зубастый. Железные челюсти впились в лапку животного, пробив плоть до кости. Небольшие черные глаза, будто капельки масла, были полны осознания мудрости смерти. Мальчишка Мартинес был готов часами глядеть в них. Так он и сделал. Когда кролик почему-то никуда не делся к ночи, он отнес его в сарай, вернулся домой, поужинал и лег спать в своей комнате, наполненной игрушками и призами. Дожидаясь утра, когда он снова сможет смотреть на то, как умирает кролик.

Это продолжалось три дня. Три великолепных дня.

Так началась его жизнь и его поиски тьмы. У Мартинеса были причины для этого. Было логическое обоснование этому. И был свой особый метод. Тряпка, пропитанная спиртом, его верный провод и бесконечно полезный сантехнический скотч. Темные, сырые подвалы для дел его. Он выбирал женщин презренных, лишенных культуры и образования, не потому что презирал их или втайне желал их, но лишь потому, что их было легко заполучить. Никакого сравнения с ним, его прекрасными костюмами, прической кинозвезды и изысканным салонным языком общения. Они были телами, без имени и прошлого, без личности, и, когда приближался момент прихода, они не отвлекали его. Главным был расчет времени, точно рассчитанный момент кульминации. Древнее, как мир, единство секса и смерти.

Для этого потребовался некоторый навык. Были и промашки. Конечно, были, он был вынужден это признать. Случайно все это могло превратиться в комедию. Первая умерла как надо, но слишком рано, вторая так брыкалась, что все выглядело фарсом, третья так жалобно рыдала, что он с трудом смог отвлечься. Но потом была Луиза. Луиза в накрахмаленной одежде официантки, хрустящей, в соблазнительных туфлях, в совершенно не соблазнительном фартуке официантки. Сколь прекрасно она рассталась с жизнью! В каком исключительном экстазе он сделал это! Она стала будто дверью, открывшейся в великое и неведомое, вратами в бесконечную тьму небытия. Это переживание будто стерло его, будто развеяло, будто ветры вечности пронизали его, очищая. Все, чего он ждал, и даже больше.

А после этого, честно говоря, он стал просто ненасытен.

Что же до патрульного на шоссе, у Вселенной свое чувство юмора. Она дает, она и забирает. Дано: «Ягуар» с разбитым стоп-сигналом, внутри Мартинес, в багажнике – тело женщины в мешке. Лениво подходящий к нему коп, уверенно положивший руку на рукоять пистолета. Медленно опускающееся боковое стекло. Лицо копа, смесь скуки и праведности, ленивый оскал. Его губы, произносящие обычную фразу. «Сэр, позвольте мне осмотреть…?» Фраза, которая так и не закончилась. Если бы Мартинесу удалось избавиться от тела пораньше, его ночные ритуалы так и остались бы неизвестными, во веки веков, и не изменили бы его судьбу. Но теперь в его судьбе был мертвый полицейский на обочине, и все это было записано камерой видеорегистратора полицейской машины. И величайшему из величайших, защитнику тошнотворных беззащитных Хулио Мартинесу, эсквайру, в конечном счете осталось лишь залпом выпить рюмку тридцатилетнего односолодового виски, когда в окнах его дома карнавальными огнями замигали маячки полицейских машин. И выйти наружу с поднятыми руками.

Что, учитывая, как все вышло, оказалось не самым худшим вариантом на самом деле.

Мартинес не мог сказать, что ему было дело до Других. За исключением Картера, который казался ему совершенно жалким, похоже, даже не понимая, чем он стал и что он сделал. Остальные были для него вульгарными преступниками, совершившими совершенно банальные и случайные деяния. Убийство при управлении транспортным средством. Убийство во время вооруженного ограбления. Драка в баре, после которой на полу осталось мертвое тело. Целое столетие, в течение которого они мариновались в собственном дерьме, составляющем их психику, совершенно их не изменили. Так что в его нынешнем существовании были и досадные моменты. Никогда-не-остаться-одному. Бесконечная жажда, которую всегда надо утолять. Бесконечные голоса-голоса-голоса в голове не только его братьев, но и Зиро. А еще этот Игнасио. Вот уж проблема. Один большой комок самооправданий. «Я и половины этого делать не хотел. Просто я был создан таким». После сотни лет выслушивания всей этой ерунды Мартинес по нему нисколько не скучал.

А вот в Бэбкоке, в его берсеркерском бешенстве, было нечто привлекательное. Надо отдать ему должное. Перерезать родной матери горло кухонным ножом – из него бы поэт получился. Десятилетиями Мартинес будто сам сидел в этой вонючей кухне, миллион раз. Чистая правда. Та женщина не заткнулась бы никогда. В мире бывают такие люди, которым ты нужен, чтобы сделать последний штрих в картине их жизни. Мать Бэбкока была из таких.

И однажды он просто исчез. Его сигнал пропал, будто телеканал выключили. Та часть сознания Мартинеса, в которой Бэбкок без конца резал горло, прекращая ее назойливое зудение, вдруг опустела. Все они знали, что произошло, вся их стая, связанная кровью, испытала это. Один из их братьев пал.

Благослови и храни тебя Бог, Джайлз Бэбкок. Да обретешь ты во смерти умиротворение, которого не имел в жизни и том, что последовало за ней.

Итак, вместо Двенадцати – Одиннадцать. Потеря, брешь в броне, но это абсолютно не самая большая из забот, что предстанут перед ними теперь, на предстоящем жизненно важном этапе. Это было хорошее столетие в целом для Хулио Мартинеса. Он с мучительной сладостью вспоминал первые его дни. Дни крови и хаоса, дни величайшего нашествия рода его по всей земле. Убивать было радостью великой, но еще большей было забирать. Трапеза, еще более роскошная. С каждым взятым Мартинес обретал ароматный кусок души, собирая их и расширяя свои владения над телами и душами. Его Легион был не просто частью его, не просто продолжением его. Они были частью его самого. Как он, Хулио Мартинес, был одним из Двенадцати и частью Зиро, спутником и сосуществующим их всех, единых меж собой и единых с тьмой, в которой они непрестанно пребывали.

Братья, братья, время пришло. Братья, братья, час настал.

Ибо это было неизбежно. Они создали расу, исполненную безраздельного хищничества. Их Легионы, созданные, чтобы защищать их, пожирали мир, как саранча, ничего не оставляя на своем пути. Жатва сменилась голодом, летнее изобилие – зимней скудостью. Им нужен дом, безопасное место, место, где они отдохнут. Где будут видеть свои сны. Сны о Луизе.

Братья мои, новый дом ждет. Они склонятся перед вами, вы будете жить, как цари.

Эта мысль нравилась Мартинесу.

Он избавился от них без колебаний. Его Легион числом в миллионы. Он созвал их отовсюду, где они укрывались. Умрите, приказал он им. Рассвет простер свои багровые длани над горизонтом. И они устремили к нему свои невидящие взгляды. Они не проявили нерешительности, они исполнили все, что он повелел. Солнце надвигалось на них, освещая землю, будто клинок света. Упокойтесь, сыны и дочери мои, упокойтесь пред лицом солнца и умрите.

А затем были крики.

Ночь за ночью он двигался на восток, по изнуренной земле. Его инстинкты не подводили его. Мир был наполнен ощущениями, он ласкал его звуками и запахами. Трава. Ветер. Еле заметное шевеление деревьев. Он пробовал все на вкус. Так долго его здесь не было. Он взывал к своим собратьям, и их голоса пронизывали тьму. Они устремились со всех сторон, устремились к месту их обновления.

– Мы Моррисон-Чавес-Баффс-Тьюрелл-Уинстон-Соуза-Эколз-Лэмбрайт-Мартинес-Рейнхардт-Картер. Одиннадцать из Двенадцати, потерявшие одного брата.

И Зиро отвечал им.

О братья мои, велика боль моя, как и ваша. Но скоро снова станете вы Двенадцатью. Ибо сотворил я другого, того, кто будет хранить вас в месте покоя.

– Кого? – спросили они, каждый из них, а затем вместе. – Кто тот другой, которого создал ты?

И ответил Зиро из тьмы.

Сестру нашу.

VI. Восставший

Все, что рассеет заря, собираешь ты, Геспер, обратно:

Коз собираешь, овец, – а у матери дочь отнимаешь.

Сафо Лесбосская, 612 г. до Р.Х.

Форт-Пауэлл, Айова

Поп. 69, 172

ВНИМАНИЕ

Сообщение от Председателя

Граждане Хоумленда! Среди нас предатели!

Бесчестные методы так называемого сопротивления стали еще более низки. Десятки ваших сограждан, в том числе невинные женщины и дети, были хладнокровно убиты трусливыми заговорщиками, не ведающими пощады.

Мы должны защитить себя!

Поддержите нашего Председателя!

Покончим с разгулом насилия!

Мы призываем всех граждан помочь нам призвать к ответу этих омерзительных предателей. На карту поставлена безопасность нашего Хоумленда.

Каждый должен внести свой вклад!

• Будьте бдительны. Стоящий рядом с вами в этот самый момент может планировать заговор, в результате которого погибнут сотни.

• Сразу же докладывайте обо всех подозрительных действиях сотрудникам Службы Человеческих Ресурсов.

• На рабочем месте и по месту жительства соблюдайте дисциплину.

• Будьте начеку. В любой момент ваша помощь может потребоваться для защиты окружающих.

• Любой, оказывающий содействие бунтовщикам или препятствующий исполнению обязанностей сотрудниками Властей Хоумленда, будет рассматриваться в качестве врага государства.

Смотрите! Слушайте! Будьте настороже!

Вместе мы сумеем восстановить мир и порядок в нашем возлюбленном Хоумленде!

35

Все везде шептались. Еще один взрыв на рынке.

Ноябрьское утро было серым и холодным, чувствовалась надвигающаяся зима. Сара проснулась от громкого звука гудка, за которым последовали хоровой кашель и хруст суставов неохотно пробуждающихся к жизни людей. Глаза и рот пересохли, будто бумага. В помещении пахло немытой кожей и несвежим дыханием, и порошком от вшей. Запахи человеческой деградации, которые Сара уже едва замечала. Отчасти этот запах исходил и от нее самой.

Еще одно беспощадное утро, подумала она. Еще одно утро в качестве гражданина Хоумленда.

Она уже привыкла не разлеживаться на койке. На минуту опоздаешь к раздаче пайка, и весь день проведешь с пустым желудком, волоча ноги. Чашка кукурузной каши за пару мучительных минут в полусне каждый раз. В животе урчало. Откинув тканое одеяло, она развернулась, пригибая голову и ставя на пол ноги в кроссовках. Она всегда спала в кроссовках – старых «Рибоках», которые унаследовала от соседа, который умер. Потому что обувь всегда воровали. «Кто спер мои ботинки!» Вопль, с которым жертва срывалась с места, умоляя, ругаясь, а потом оседая на пол со слезами бессилия. «Я без них помру! Помогите мне, прошу!»

Чистая правда. Без обуви помрешь. Хотя она и работала на фабрике по производству биодизеля, уже разошелся слух о том, что Сара – бывшая медсестра. И она уже много раз видела почерневшие култышки обмороженных пальцев, в которых уже копошились черви. Прижимала ухо к впалой груди человека и слышала булькающие хрипы в легких, пораженных пневмонией. Ощупывала пальцами тугие, как барабан, животы людей с аппендицитом, перешедшим в перитонит, со злокачественными опухолями, просто опухших от голода. Касалась ладонью горящих в лихорадке лбов, перевязывала гноящиеся раны, пожирающие тело. И каждому Сара говорила, не в силах не чувствовать вкус лжи на своем языке: «С тобой все будет хорошо. Не беспокойся. Еще пара дней, и будешь как огурчик, обещаю». Она даровала этим людям не медицинскую помощь, но что-то вроде последнего благословения. Ты умрешь, это будет больно, но ты сделаешь это здесь, среди своих, и последнее прикосновение, которое ты ощутишь, будет добрым, поскольку это будет мое прикосновение.

Потому что тебе не надо, чтобы посы узнали, что ты болен, не говоря уже о красноглазых. Этого никогда не говорили вслух, но люди на плоскоземье не питали никаких иллюзий насчет того, зачем здесь нужна больница. Мужчина, женщина, молодой, старый, без разницы. Ты уходил за эти двери, и тебя больше никто не видел. Уходил на корм.

Койки стояли в четыре этажа, по двадцать в длину, в десять рядов. Восемь сотен человек, набитые, будто груз, в помещение размером с хлев. Люди вставали, нахлобучивали шапки на головы детей, что-то бормотали себе под нос, шевелясь с тяжкой покорностью живого скота, и шли к двери.

Быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что за ней не следят, Сара присела рядом со своей койкой, приподняла одной рукой матрас и просунула под него вторую. Достала из тайника аккуратно свернутый лист бумаги и тут же спрятала в карман туники. И встала.

– Джеки, – тихо сказала Сара. – Вставай.

Старая женщина лежала на койке в позе эмбриона, подтянув одеяло к подбородку. Ее слезящиеся глаза тупо смотрели на серый свет, нисходящий из высоко расположенных окон. Сара всю ночь прислушивалась к ее кашлю.

– Свет, – сказала Джеки. – На зиму похоже.

Сара пощупала ее лоб. Лихорадки нет, скорее, холодный. Сложно сказать, сколько Джеки лет. Она родилась здесь, но ее родители пришли сюда из другого места. Джеки не любила говорить о прошлом, но Сара знала, что она пережила мужа и троих детей. Мужа отправили на корм за преступление. Он вступился за друга, которого пос бил дубинкой.

Помещение быстро пустело.

– Джеки, прошу тебя, – сказала Сара, тряся ее за плечо. – Я понимаю, что тебе тяжело, но нам правда надо идти.

Глаза женщины сфокусировались на лице Сары. Она дернулась и сухо кашлянула.

– Прости, милая, – с трудом сказала она, когда кашель кончился. – Я не хочу выглядеть несговорчивой.

– Я просто не хочу пропустить завтрак. И тебе тоже надо поесть.

– Вот так вот, ты все за мной ухаживаешь, как всегда. Помоги старухе слезть, а?

Сара подставила Джеки плечо и опустила ее на пол. Тело почти невесомое, будто одна кожа да кости. Джеки снова сотряс кашель, звук, будто камешки в мешке перекатываются. Затем она медленно выпрямилась.

– Ну вот.

Джеки сглотнула. Ее лицо покраснело, на лбу выступили капельки пота.

– Все лучше.

Сара сняла одеяло с ее койки и накинула ей на спину.

– День холодный будет. Держись ко мне поближе, о’кей?

Губы Джеки разошлись в беззубой улыбке.

– А где мне еще быть, милая?

Свое пленение Сара едва помнила. Предчувствие неминуемой смерти, того, что все кончено, а потом немыслимая сила, безжалостная и мощная, схватила ее и понесла. Земля, улетевшая вдаль, когда Зараженный подбросил ее в воздух. Почему он просто не убил ее? Снова сильный рывок, когда другой Зараженный поймал ее, потом третий, и еще, с каждым полетом она оказывалась все дальше от стен форта и света, все глубже во тьме. Ее перекидывали, будто мяч в детской игре, игре за пределами ее понимания. Последний рывок и удар, который из нее едва мозги не вышиб, когда ее швырнули в фургон грузовика. Возвращение в сознание, ужасающее, будто она карабкалась по лестнице из ада лишь для того, чтобы попасть в другой ад. Дни без воды и еды. Бесконечные часы в тряске, вопросы без ответа, которые произносили шепотом. Куда их везут? Что с ними происходит? Почти все пленники были женщинами, из гражданских служащих Розуэлла, но были среди них и несколько солдат. Крики покалеченных и перепуганных. Обволакивающая тьма.

Сара так до конца и не пришла в себя, пока они не приехали. Будто на время дороги течение времени изменилось и стало прежним лишь вместе с грохотом открывающейся двери и хлынувшим внутрь дневным светом. Осветившим… что? Больше половины человеческого груза пропало – пара человек умерли в самом начале, другие умерли от ран в дороге, кто-то умер от сочетания голода, жажды и удушающей безнадежности. Сара лежала на полу, как и все, живые и мертвые, недвижимая, с распухшим языком, прижатая спиной к блестящей внутренней стене фургона. Ее глаза с трудом привыкали к дневному свету, будто у младенца, только что покинувшего утробу матери. Казалось, изменились пропорции ее тела, так, будто основной его вес сосредоточился в ее голове. Она много раз видела, как умирают люди, но лежать посреди них ей пришлось впервые. Граница, отделяющая ее от них, была не толще полупрозрачной ткани. Сквозь щелочки едва открытых глаз, которые жалил свет, она увидела с полдюжины людей с ничего не выражающими лицами, одетых в потрепанные комбинезоны цвета хаки и массивные ботинки. Они с грохотом забрались в кузов и принялись небрежно вытаскивать умерших. Сара осознала, что инертная масса мертвого тела была для них чем-то привычным, будто это некие бессмысленные совокупности, заслуживающие не больше внимания, чем любой другой неудобный груз, который надо перетащить. Они выкидывали тело за телом совершенно бесцеремонно. Когда подошли к ней, Сара с трудом подняла руку. Возможно, что-то сказала, типа «прошу» или «подождите», или «вы не можете так поступать». Но ее бесплодные попытки были сразу же прерваны хлесткой пощечиной, за которой последовал удар ботинком, пришедшийся бы ей в ребра, если бы Сара не успела сжаться в комок.

– Заткнись. На хрен.

Она сделала это. Заткнулась на хрен. Ударивший ее человек был пос по прозвищу Сод, как Сара узнала позднее. У всех посов были прозвища, которыми их называли жители плоскоземья. Сода так назвали потому, что он любил насиловать людей. Многие из посов это делали, для них это было забавой, но Сод отличался среди них разнообразием вкусов. Женщины, мужчины, дети, скот. Сод изнасиловал бы и ветер, если бы нашел в нем дырку.

Придет и ее черед, со временем. Быстро, грубо, и все. В данный момент боль от его ударов произвела противоположный эффект, приведя ее в чувство. В голове начали формироваться стратегия и приоритеты. Пока что, похоже, лучше остаться в живых и «заткнуться на хрен» будет лучшим способом в данный момент. Молчи, сказала она себе. Не отсвечивай. Узнай все, что сможешь, но чтобы этого не заметили. Если они хотят тебя убить, то сделают это в любом случае.

Ни слова о ребенке.

Они шли под жарким солнцем, и их принялись подгонять дубинками. Вокруг много зелени. Издевательство, такая роскошная зелень. Грузовик стоял на территории чего-то типа лагеря, невысокие бетонные здания с блестящими металлическими крышами, огороженные колючей проволокой. Поблизости, в нескольких сотнях метров, стояло огромное многоярусное сооружение, ни на что не похожее. Оно выглядело, как огромная ванна. С его изогнутых стен свисали батареи фонарей, в десятках метров от земли. На глазах у Сары блестящий серебристый тягач с полуприцепом, такой же как тот, в котором привезли их, подъехал к основанию здания. Подбежали мужчины с винтовками в руках. На них были массивные защитные костюмы, а их лица закрывали решетчатые маски. Когда грузовик подъехал к сооружению, он будто утонул в земле. Пандус, поняла Сара, уходящий под землю. Открылись ворота, и грузовик исчез.

– Глаза в землю. Молчать. В две колонны, женщины налево, мужчины направо.

Их завели в одно из бетонных зданий и приказали раздеться и сложить одежду в кучу. Они стояли, двадцать три женщины, совершенно нагие, совершенно одинаково рефлекторно прикрывшись руками – одной рукой грудь, другой – пах. Трое мужчин в форме оглядели их, переминаясь с ноги на ногу, отпуская грубые шутки и презрительно смеясь. На полу были сливные отверстия, стоки. Из длинных зарешеченных окон наверху, под самой крышей, падали косые лучи света. Двадцать три обнаженные женщины безмолвно смотрели себе под ноги, многие плакали. Но заговорить означало нарушить неписаное правило и лишиться жизни. Что бы их ни ожидало, очевидно, это произойдет здесь.

А потом были шланги.

Вода хлестала их ледяными струями. Вода в качестве оружия, вода, которая может ударить, как кулак. Все вопили, женщины начали падать и скользить по полу. Тому, что со шлангом, это явно нравилось, он улюлюкал, будто скача верхом на лошади. Выбирал то одну, то другую. Сгонял их в кучу. Болтал шлангом вверх вниз, поливая их лица, груди и животы. Вода ударяла, уходила в сторону и ударяла снова. Бежать было некуда, прятаться некуда, оставалось только терпеть.

А потом это прекратилось.

– Всем встать.

Их вывели наружу, нагих и дрожащих. По их лицам струилась вода, ручьями стекала по их волосам. Кожа покрылась мурашками. Посреди площади стоял единственный деревянный стул. Один из охранников, дюжий, с поросячьим носом, стоял рядом с ним, лениво правя бритву о кожаный ремень. Подошли еще четверо, у каждого в руках была большая пластиковая коробка.

– Одеться.

Им бросили одежду. Свободного покроя штаны с веревкой на поясе, туники с длинным рукавом, свисающие ниже пояса, из колкой грубой шерстяной ткани, от которой исходил резкий химический запах. Потом обувь, самую разную – кроссовки, пластиковые сандалии, ботинки с оторванной подошвой. Саре достались большие, не по размеру, ботинки на шнуровке.

– Эй, ты, вперед.

Мужчина с бритвой в руке показал на Сару. Остальные женщины расступились. Было в этом нечто от предательства, но Сара не могла их винить. Наверняка она и сама бы так поступила. С ощущением тяжести в груди она подошла к стулу и села, оказавшись лицом к другим женщинам. То, что сейчас произойдет, она поняла по их глазам. Мужчина ухватил ее за волосы и резко дернул. Один удар бритвой, и ее волос практически не стало. А затем он начал срезать остатки, небрежно, едва не срезая ей кожу. Его движения были бессистемными, такими же движениями он мог бы рубить кустарник, пробираясь в лесу. Волосы Сары золотыми локонами упали к ее ногам.

– Иди обратно и стой.

Она вернулась. Коснулась пальцами головы, и они стали липкими от крови. Она поглядела на нее, внимательно, шевеля пальцами. Это что-то значит. Это моя кровь, подумала Сара. Раз это моя кровь, значит, я жива.

На стуле уже сидела следующая женщина. Вроде бы ее Каролина зовут, вспомнила Сара. Они встречались в лазарете Розуэллского гарнизона. Медсестра, как и Сара. Рослая, ширококостная женщина, излучавшая здоровье и хорошее настроение, уверенность. Сейчас она плакала, уткнувшись лицом в ладони, пока цирюльник делал свое дело.

Их остригли одну за другой. Как много значат волосы, поняла Сара. Безликие бритые головы лишили их чего-то личного, превратили их в однородную массу, будто в стадо скота. У нее кружилась голова от голода, и она едва держалась на ногах. Есть никому не давали, несомненно, чтобы сделать их более послушными, чтобы они почувствовали некую благодарность к пленившим их, когда те дадут им поесть.

Когда со стрижкой было покончено, их погнали ко второму бетонному зданию для чего-то, что назвали «обработкой». Выстроили в шеренгу перед длинным столом, за которым сидел один из охранников, с выражением лица начальника. Их по очереди вызывали к столу, и каждый раз он цеплял на планшет новый лист бумаги.

– Имя?

– Сара Фишер.

– Возраст?

– Двадцать один.

Он оглядел ее с ног до головы.

– Читать умеешь?

– Умею читать. Да.

– Особые умения?

– Умею ездить.

– Ездить?

– Верхом.

Он слегка закатил глаза.

– А что-нибудь полезное?

– Не знаю.

Сара пыталась выбрать что-нибудь безопасное.

– Шить? – сказала она.

Он зевнул. У него были настолько плохие зубы, что они, казалось, зримо шатались у него во рту. Что-то чиркнув на листе бумаги, он оторвал его нижнюю половину. Достал из корзины под столом потрепанное одеяло, металлическую тарелку, мятую кружку и ложку. Поставил на стол и подвинул к ней, положив сверху бумажку. Сара мельком поглядела на нее. Ее имя, потом пять цифр, потом «Барак 216», а снизу – «Биодизель». Буквы печатные, будто ребенок писал.

– Следующая!

Один из охранников взял ее за руку и повел по коридору, по обе стороны которого были закрытые двери. Завел в крохотную комнату, где стоял стул, такой, каких Сара никогда в жизни не видела. Зловещее приспособление, металлическое, с обивкой из потрескавшейся красной кожи, спинка откинута назад на сорок пять градусов, ремни на уровне груди, а еще для запястий и лодыжек. Над ним, будто лапы гигантского паука, спустившегося с потолка на паутине, висел набор сверкающих металлических инструментов. Охранник толкнул ее к креслу.

– Сидеть.

Он привязал ее к креслу и вышел. Откуда-то снаружи донесся резкий высокий звук, зловещий, приглушенный толстыми стенами. Это вопль? Саре показалось, что она не в себе. Если бы в желудке хоть что-то было, ее бы стошнило. Пали последние рубежи ее защиты. Она будет умолять. Будет просить. У нее нет сил сопротивляться.

Позади нее открылась дверь. Краем глаза она увидела мужчину, одетого в серый костюм. С небольшим округлым брюшком и дымчатыми очками на кончике носа, с кустистыми бровями, приподнятыми по краям. В его лице даже было нечто доброе, как у старого дедушки. Он держал в руке планшет с листом бумаги, как и охранник. Потом поднял взгляд и улыбнулся.

– Сара, так?

Она кивнула, чувствуя вкус желчи во рту.

– Я доктор Верлайн.

Он поглядел на ремни и покачал головой.

– Эти люди идиоты. Обычные убийцы, если по мне. Уверен, ты голодала. Давай посмотрим, не сможем ли мы тебя отсюда вытащить.

Она ощутила проблеск надежды, думая, что он ее отпустит, но вместо этого он пододвинул к креслу табурет и надел латексные перчатки. Значит, нечто другое. Он коснулся рукой ее подбородка и открыл ей рот. Внимательно поглядел внутрь, а потом выставил два пальца перед ее лицом.

– Следи за ними, пожалуйста.

Сара смотрела на пальцы, которые описали восьмерку. Мужчина убрал руку. Пощупал ей пульс, потом достал из кармана костюма стетоскоп и послушал сердце. Выпрямился и снова поглядел на лист бумаги на планшете, щурясь.

– Проблемы со здоровьем? Паразиты, инфекции, ночные приливы, проблемы с мочеиспусканием?

Сара мотнула головой.

– Что с менструациями?

Он ставил галочки по пунктам.

– Есть проблемы? Например, излишнее кровотечение.

– Нет.

– Тут написано, что тебе…

Он перевернул страницу.

– Двадцать один. Это верно?

– Да.

– Была беременна?

Внутри ее все сжалось.

– Это простой вопрос.

– Нет, – ответила она, мотнув головой.

Если он и понял, что она лжет, то не подал вида. И уронил планшет на колени.

– Ладно, похоже, у тебя отличное здоровье. Отличные зубы, позволю себе сказать. Тут уж ничего не поделаешь.

Что ей теперь, спасибо сказать? Над ее головой все так же зловеще висел металлический паук.

– Тогда ладно, посмотрим, сможем ли сделать все по-быстрому и отправить тебя восвояси.

Внезапно что-то изменилось. Сара ощутила это по тому, как его лицо внезапно стало жестким, но не только. Будто сам воздух в комнате еле заметно изменился. Доктор принялся лихорадочно жать на педаль под креслом, раздался жужжащий звук, а затем он протянул руку над ее лицом и опустил одну из паучьих лап. На ее конце, в такт движениям его ноги вращалось небольшое сверло.

– Тебе будет легче, если ты не будешь шевелиться.

Спустя много минут Сара стояла снаружи, под лучами весеннего солнца, прижимая к груди свои скудные пожитки. Когда она начала орать, доктор дал ей в зубы кожаный ремень, чтобы она его закусила. На бледной коже на внутренней стороне ее предплечья, разрезанной, а потом зашитой, виднелась блестящая металлическая пластинка с теми же цифрами, что на листе бумаги. 94801. Теперь это ты, объяснил доктор, убирая ремень с вмятинами от ее зубов. Сдернув перчатки, он пошел к раковине, чтобы вымыть руки. Кем бы ты себя прежде ни считала, это теперь не ты. Ты теперь плоскоземец номер 94801.

Крытый полуприцеп уехал, на его месте стояла пятитонка с открытым кузовом. Сара увидела надпись из букв, идущих по кругу. «Национальная Гвардия Айовы». Первое свидетельство того, где она оказалась. Охранник махнул рукой, приказывая ей садиться внутрь. Второй охранник стоял у переднего края кузова, привалившись спиной к кабине и лениво покручивая в воздухе дубинкой, висящей на его запястье на кожаном ремешке. Внутри уже были некоторые из женщин и мужчин, тех, кто прибыл с ней. Сидели на скамейках, ссутулившись, раздавленные тем, что произошло с ними.

Она села рядом с мужчиной, молодым парнем, лейтенатом Юстасом. Тот самый разведчик, который привел их в Розуэлл. Когда она опустилась на скамейку, он еле заметно наклонил остриженную голову в сторону Сары.

– Что это за место, черт побери? – прошептал он.

Сара даже не успела ответить. Охранник среагировал раньше.

– Ты, – рявкнул он, показывая на Юстаса дубинкой. – Не болтать.

– Люди, вы кто такие вообще? Почему вы нам ничего не говорите?

– Я сказал, молчать.

Сара поняла, что сейчас случится. Это было неизбежно, заранее запланированная кульминация всего нынешнего дня, демонстрация их беспомощности, еще одна.

– Да ну?

Лицо Юстаса запылало от отчаяния, остатки его силы вырвались в слова. Он знал, на что нарывается, и ему было плевать.

– Идите на хрен, все вы.

Охранник сделал длинный шаг и с выражением совершеннейшей скуки на лице с размаху ударил Юстаса дубинкой по коленям. Тот качнулся вперед, стиснув зубы, чтобы не закричать от боли. Никто не пошевелился, все лишь напряженно смотрели в пол.

– Козлина, – с трудом сказал Юстас.

Охранник крутанул дубинку в руке и ударил ее тяжелым концом в нос Юстасу. Влажный хруст, будто насекомое раздавили. Алые брызги крови в воздухе, на лицо Саре. Голова Юстаса запрокинулась, его глаза часто заморгали. Он провел языком по верхней губе изнутри и выплюнул осколок зуба.

– Я сказал… пошел на хер.

Удар за ударом, по лицу, по голове, по суставам рук. Когда Юстас рухнул навзничь, а его глаза закатились, его лицо уже превратилось в кровавую маску, а кровь забрызгала всех вокруг.

– Привыкайте, – сказал охранник, вытирая кровь с дубинки о штанину и обводя взглядом остальных. – У нас все именно так делается.

Когда грузовик поехал, Сара подтащила Юстаса к себе и положила на колени его изуродованную голову. Парень был едва в сознании, у него в горле клокотало. Возможно, он умрет. Скорее всего. Однако в том, что он сделал, была и победа в своем роде. Немного наклонив голову, она прошептала ему на ухо:

– Спасибо тебе.

Так все это и началось, с крови.

– Один Народ! Один Председатель! Один Хоумленд!

Сколько же раз Сара была вынуждена выкрикивать эти слова? После утренней переклички и пения гимна всех развели по машинам. Сара помогла Джеки забраться, а потом забралась сама. И увидела новое лицо, знакомое. Констанс Чоу, жена Старого Чоу. Они поприветствовали друг друга еле заметным кивком головы, и все. О случившемся в Колонии Сара узнавала по частям и крохам, все эти годы. Ничего нового по сравнению с тем, что она слышала от других, и это отличалось от случившегося в Розуэлле лишь одним. Невероятным шоком открытия, что в мире существует столько других островков человеческой жизни. К тому времени, когда Сара попала сюда, выжившие обитатели Колонии уже распределились по плоскоземью. Их было пятьдесят шесть, насколько она слышала. Как же легко оказалось этим пятидесяти шести раствориться в общей массе. В одинаковых туниках и со стрижеными головами они ничем не отличались от остальных. Однако время от времени, то тут, то там Сара замечала знакомое лицо. Как-то увидела женщину, которая показалась ей похожей на Пенни Даррелл, другую, которая, она была готова поклясться, была Белл Рамирес, женой Рея. Однако когда Сара окликнула ее по имени, женщина не отозвалась. Как-то утром ей в чашку налил еды мужчина, которого она видела уже не в первый раз, а тут она узнала в нем Рассела Кертиса, собственного двоюродного брата. Теперь он выглядел намного старше, чем тот, кого помнила Сара. Когда их взгляды встретились, она узнала его не сразу. Выяснилось, что большую часть года она провела в одном бараке с Карен Молино, вдовой Джимми, и ее двумя дочерьми, Элис и Эври. Именно от Карен Сара получила большую часть информации, в том числе и имена тех, кто погиб и умер. Иэн Патал, погиб, защищая электростанцию. Ли, сестра Холлиса, и ее малышка Дора, умершие по дороге в Хоумленд. Другой Сэнди, умерший вскоре после прибытия, причины Карен не знала. Глория и Санджал Паталы. Как ни печальны были эти новости, для Сары неполный год с Карен и ее девочками был короткой передышкой, временем, когда она ощутила связь с прошлым. Однако хозяева постоянно переводили людей из барака в барак, и как-то раз все трое просто исчезли, а на их койках, где они спали весь этот год, уже лежали чужие. С тех пор Сара их не видела.

Дорога к фабрике биодизеля вела вдоль реки, через лабиринт из убогих бараков в промышленную зону на северной оконечности плоскоземья. Погода не оставляла надежд на лучшее, резкий ветер бросал им в лица пригоршни холодных капель дождя. Воздух был наполнен запахами плоскоземья, отходов животного происхождения, наполняющих пруды, грязных человеческих тел, собранных в тесноте бараков, а на заднем плане, будто занавес – запах влажной земли, идущий от реки. Миновали огромный пропускной пункт с проходами, с посами, сидящими с планшетами и ручками, с их странным обожанием бумажной работы и структуры власти, в которой они существовали. На противоположном берегу реки была пойма, голая и бесцветная. Посевы давно убрали, до наступления зимы, а на востоке от реки ступенями поднимались изукрашенные дома из известняка и восстановленные жилые комплексы, которые называли Хиллтоп. Там жили все красноглазые, а венчал эти ступени золоченый Купол Капитолия. Говорили, что это здание, как и те, что рядом с ним, когда-то были университетом, чем-то вроде школы, однако Сара, которая видела в своей жизни лишь Убежище, с трудом понимала это сравнение. Сара никогда не была на холме, не говоря уже о том, чтобы побывать внутри Купола. Туда впускали лишь немногих рабочих – садовников, сантехников и помощников по кухне. И конечно же, горничных, женщин, избранных для того, чтобы служить Председателю и его помощникам-красноглазым. Все считали, что горничным повезло, что они живут в роскоши, имея хорошую еду, горячую воду и мягкие постели, но все это было лишь слухами. Ни одна из горничных ни разу не вернулась на плоскоземье. Однажды попав в Купол, они оставались там на всю жизнь.

– Только поглядите, – пробормотала Джеки.

Сара ушла в свои мысли, не воспринимая окружающее из-за холода. Сейчас они ехали в сторону от реки. На севере, за пределами границ Хоумленда, Сара разглядела торчащие над деревьями краны, будто две огромные тощие птицы. Проект, так это называлось. Десятилетиями там возводили огромное сооружение из бетона и стали неизвестного назначения. Жителей плоскоземья, работавших там, среди которых были практически одни мужчины, каждый день обыскивали на входе и выходе. Рассказывать о том, чем они там занимаются, было запрещено, это приравнивалось к измене, и ты мог попасть на корм, но слухи все равно находили свои пути. Каждая из теорий держалась некоторое время, но затем уступала место другой, а потом и третьей. А потом снова могла возникнуть первая, и все продолжалось по кругу. Даже те, кто там работал, когда их удавалось хоть как-то разговорить, похоже, не понимали, что они строят. Говорили о похожих на лабиринт коридорах, огромных залах, железных дверях толщиной в фут. Некоторые заявляли, что это памятник Председателю, другие – что это завод. Были и те, кто говорил, что это сооружение вообще ничего не значит, что это просто способ занять работой обитателей плоскоземья, придуманный красноглазыми. Четвертая гипотеза, та, что обретала все больше сторонников в последние месяцы, гласила, что Проект – бункер на случай чрезвычайной ситуации. Если мистическая способность Председателя обуздывать Зараженных подведет его, то сооружение послужит убежищем для населения. Что бы это ни было, похоже, что работа приближалась к завершению. С каждым утром туда привозили все меньше и меньше рабочих, и все они были старыми, проработавшими тут уже не один год.

Но Джеки обратила внимание не на краны. Когда пятитонный грузовик подъехал к последнему посту охраны, Сара увидела на наружной стене два слова, намалеванные белой краской, размашисто.

СЕРДЖО ЖИВ!

Рядом с надписью уже стояли двое жителей плоскоземья, с щетками на длинных ручках и ведрами с мыльной водой, собираясь стирать надпись. Рядом с ними стоял пос, с винтовкой в руках поперек груди. Это было необычно. Обычно у посов были только дубинки. Охранник злобно поглядел на проезжающий грузовик, на короткое леденящее мгновение встретившись взглядом с Сарой. Она сразу же отвернулась.

– Фишер, что-то интересное увидела?

Голос принадлежал одному из двоих охранников-посов, сидящих сзади, подтянутому мужчине лет двадцати пяти, которого звали Вэйл.

– Нет, сэр.

Последние пять минут дороги она не отрывала взгляда от пола кузова. Серджо, подумала Сара. Кто же это Серджо? Это имя, которое редко произносили вслух, звучало будто заклинание. Серджо, глава восставших. Тот, кто устраивает взрывы на рынке, у полицейских участков, у пунктов охраны, тот, кто вместе со своими незримыми друзьями будто скользит сквозь Хоумленд, подобно призраку, сея разрушение. Сара понимала, что эти слова – издевка. Мы здесь были, говорили эти слова, мы были там, где вы сейчас находитесь, мы среди вас, повсюду. Действия Серджо отличались невероятной жестокостью. Они находили себе цель везде, где могли собраться посы, убивали и сеяли хаос, но если тебе не повезло оказаться не в том месте и не в то время, то твое присутствие их не останавливало. Мужчина, женщина или даже, как не раз сообщалось, ребенок не старше десяти лет распахивал одежду, под которой оказывались сложенные в ряд динамитные шашки. И тебе конец. И всегда, в самый последний момент, когда их палец ложился на кнопку взрывателя, чтобы отправить их и окружающих в небытие, они выкрикивали эти два слова. «Серджо жив!»

Они подъехали к заводу и вылезли из машины. В воздухе висел дрожжевой запах. Следом подъехали еще четыре грузовика с рабочими. Сару и Джеки отправили на мельницы, как и большинство женщин. Почему так поступали, Сара никак не могла понять, эта работа ничем не легче и не тяжелее остальных, но так здесь было принято. Кукурузное зерно размалывали, а затем засыпали в чаны с водой, в которую были добавлены энзимы и ферменты из грибов. В результате брожения получалось топливо. Запах был настолько силен, что он, казалось, навечно въелся в кожу Сары. Однако, надо признать, что есть работа и куда худшая. Ухаживать за свиньями, или работать на фабрике по переработке отходов, или на хранилище отходов. Они выстроились в ряд перед бригадиром, повязали на лица платки, а потом пошли по подземным переходам на рабочие места. Зерно хранили в больших баках с трубами внизу. В мельницу загружали по одному бушелю зерна за раз, и вращающиеся ножи перемалывали его в грубую кашу. Из зерен выходила влага, и каша превращалась в клейкую пасту. Паста постоянно налипала на внутреннюю поверхность мельницы, и оператор должен был периодически соскребать ее. Это требовало большой ловкости и быстроты, поскольку ножи не переставали вращаться. Дополнительную проблему создавал холод, от которого даже самые простые движения становились неловкими и неточными.

Сара принялась за работу. Грядущий день должен был пройти в состоянии, похожем на транс. За месяцы, а потом и за годы она научилась использовать гипнотический ритм вращения для того, чтобы очистить свое сознание от мыслей. Главной целью было не думать. Свести свое состояние к чисто биологическому и реагировать лишь на непосредственные раздражители – рокот ножей мельницы, вонь от бродящего зерна, холодное онемение в желудке, который давно уже всосал скудную порцию водянистой каши, служившей завтраком. На эти двенадцать часов она становилась жителем плоскоземья номер 94801, ни больше ни меньше. Настоящая Сара, та, которая была способна думать, чувствовать и помнить – Сара Фишер, Главная Медсестра, гражданин Колонии, дочь Джо и Кейт Фишер, сестра Майкла и возлюбленная Холлиса, друг многим и мать одному – была спрятана, скрыта в свернутом клочке бумаги, укрытом в ее кармане, будто талисман.

Она, как могла, старалась приглядывать за Джеки. Женщина ее тревожила. Кашель у нее скверный. В плоскоземье ни у кого не было настоящих друзей по крайней мере в том смысле, в каком Сара понимала дружбу. Были знакомые лица, были люди, которым ты доверяешь больше, чем остальным, не более того. Не рассказываешь о себе, поскольку уже практически стал никем, не говоришь о своих надеждах, поскольку их у тебя нет. Однако в случае с Джеки Сара позволила себе ослабить защиту. Они заключили договор, некое невысказанное обещание приглядывать друг за другом.

Днем им позволили отдохнуть, пятнадцать минут, еле-еле, чтобы добежать до туалета – деревянной платформы с дырками над ямой, да чтобы заглотить еще одну миску каши. Садиться было некуда, есть приходилось стоя или сидя на полу, и хватать кашу пальцами вместо ложки, а потом снова становиться в очередь, чтобы попить воды из половника, одного на всех. И все это время за ними присматривали посы, стоя в стороне и покручивая в руках дубинки. Официально их называли Офицеры по Человеческим Ресурсам, но никто в плоскоземье их так не звал. Пос – сокращенное от «пособник». Почти все – мужчины, но были среди них и женщины, чаще всего – самые жестокие из всех. Одна из них, которую прозвали Свистелка за глубокую щель в нижней губе, врожденное уродство, из-за которого ее голос был свистящим, похоже, находила особое удовольствие в том, чтобы изобретать все новые и утонченные способы унижения. Чаще всего она выделяла для себя одного человека, обычно женщину, будто проводя эксперимент. Если Свистелка на тебя глаз положила, будь готова, что тебя выдернут из уборной, чтобы обыскать, в тот самый момент, когда твоя очередь подошла, или что тебе дадут какое-нибудь невыполнимое и абсолютно бесполезное задание, или переведут в другую бригаду в тот самый момент, когда твоя смена уже закончилась. Оставалось лишь принять это, стиснув зубы и терпя боль в мочевом пузыре, пустой желудок, боль в руках и ногах и понимая, что скоро Свистелка переключится на кого-то еще, что еще хуже. Казалось, что это и есть конечная цель эксперимента, чтобы ты захотела, чтобы страдал кто-то другой, чтобы ты стала частью этой системы, шестеренкой в беспрестанно работающем механизме мучений.

Во время перерыва она поискала взглядом Джеки, но той нигде не было. Сара быстро обошла все мельницы в поисках подруги. В любой момент может прозвучать свисток бригадира, и они снова отправятся работать. Сара уже почти сдалась, когда вдруг, свернув за угол, увидела Джеки, сидящую на полу. У нее было мокрое от пота лицо, она держала у рта скомканный платок.

– Прости, – с трудом сказала Джеки. – Просто никак кашлять не перестану.

Служащая платком тряпка была покрыта пятнами крови. Сара поняла, что происходит, она видела такое не раз. Воздействие пыли на легкие долгие годы. Только что человек был в порядке, и вдруг он начинает захлебываться кровью.

– Надо тебя отсюда вытащить.

Она подняла женщину на ноги, и тут послышался свисток. Обхватив Джеки одной рукой за талию, Сара потащила ее к выходу. Надо выбраться отсюда, пока никто не заметил. Что будет потом, Сара понятия не имела. Сейчас на охране Вэйл. Не лучший вариант, но и не худший. Сара не раз замечала, как он смотрит на нее, будто у него на уме нечто, нечто личное, однако он ни разу не переходил от мыслей к действиям. Возможно, сейчас подходящее время. От этой мысли у Сары к горлу тошнота подкатила, но она знала, что она способна на это. Она сделает то, что должна сделать.

Они уже почти дошли до выхода, как вдруг кто-то преградил им путь.

– Ну и куда это вы собрались?

Не Вэйл. Сод. Он нависал над ними в дверном проеме, тень на фоне дневного света. Внутри Сары все опустилось.

– Ей нужно немного подышать. Пыль…

– Это правда, женщина? Пыль тебя беспокоит?

Он ткнул Джеки в грудь рукояткой дубины, и у той начался сдавленный кашель.

– Вперед за работу.

– Все нормально, Сара, – прохрипела Джеки, высвобождаясь из рук Сары. – Со мной все будет нормально.

– Джеки…

– Я серьезно.

Она пристально поглядела на Сару. «Нет», было написано в ее взгляде.

– Она просто хлопотушка. Думает, лучше меня знает, что лучше.

Глаза Сода оглядели тело Сары.

– Ага, слышал я о тебе такое. Думаешь, ты типа доктор, а?

– Я этого не говорила.

– Еще бы.

Положив свободную руку на пах, Сод покачал бедрами вперед-назад.

– Эй, доктор, у меня вот тут болит. Не посмотрите ли?

Время будто остановилось. Сара вспомнила Юстаса, вспомнила грузовик. Кровь на его лице, изломанные руки и выбитые зубы. Порванные губы в победной улыбке. Здесь, перед Содом, ей хотелось смочь сказать те же слова, проклясть его, дать ему повод наброситься на нее. Это так просто, первая искра. Она мысленно увидела продолжение. Всего два слова, злоба, вспыхивающая в глазах Сода, удар дубинкой. Она живет на этих условиях, тысячу раз на день подвергаясь унижениям. Они забрали у нее все. Принять худшее – нет, устремиться к нему – единственный способ воспротивиться.

– Сара, прошу, – сказала Джеки, умоляюще глядя на нее. Только не это. Только не из-за меня.

Сара сглотнула. Все смотрели на нее.

– О’кей, – сказала она.

Отвернулась и пошла прочь. Повисла странная тишина. Она слышала лишь биение своего сердца.

– Не беспокойся, Фишер, – сказал ей вслед Сод, злорадно смеясь. – Я знаю, где тебя найти. Все будет хорошо, как в прошлый раз, обещаю.

Много позже, когда Сара лежала на своей койке, она позволила себе полностью осознать случившееся. Внутри ее что-то изменилось. Она была на грани, будто стояла над обрывом, готовая прыгнуть. Пять долгих лет. Будто тысяча. Прошлое внутри ее исчезало, его смывало потоком времени, жестоким холодом в ее сердце, одинаковостью проходящих дней. Она слишком надолго ушла внутрь себя. Наступала зима. И зимний свет.

Каким-то образом ей удалось помочь Джеки пережить этот день. И теперь старая женщина спала над ней, а ремни ее койки ерзали от того, что она вертелась. Смерть Джеки, когда она наступит, будет скверной, это будут долгие часы агонии, будто тебя душат изнутри, пока ты не замрешь окончательно. Постигнет ли Сару та же судьба? Слепо ковылять сквозь годы, существо без цели и предназначения, пустая оболочка?

Сара не убрала конверт в потайное место под матрасом. Внезапно остро ощутив одиночество, она достала его, из-под кучи тряпок, служившей ей подушкой. Его дала ей помощница акушерки в родильном отделении – та же самая женщина, что сказала ей, что ребенок, родившийся преждевременно, в потоках крови, не выжил. Это была девочка, сказала ей женщина. Прости. А потом она сунула в руку Саре конверт и ушла. В пелене горя и боли Сара мучительно хотела держать в руках свою дочь, но этого не случилось. Ребенка унесли. Ту женщину она больше не видела.

Сейчас она снова осторожно развернула кончиками пальцев сложенный лист хрупкой бумаги, внутри которой лежал локон волос – волос младенца. Барак был погружен во мрак, но даже сейчас она ярко видела этот светло-золотистый локон. Поднесла его к лицу и глубоко вдохнула, стараясь навсегда запомнить запах. У Сары больше не будет никого. Кейт была единственной. Так она назвала ее, Кейт. Как ей хотелось рассказать Холлису. Хотелось сохранить это для него, выбрать идеальный момент, чтобы предстать перед ним вдвоем. Какой же глупой она была. Хорошо, что ты далеко, мой милый, подумала она. Где бы ты сейчас ни был, надеюсь, что это место, где властвуют свет, небо и любовь. Как я хочу лишь раз обнять тебя, сказать тебе, как сильно я люблю тебя.

36

Все это дело с Серджо. Оно просто слишком затянулось.

Не то чтобы раньше восстаний не было. В году 31-м, так ведь? А потом опять, в 68-м? Не говоря уже о сотнях мелких вспышек неповиновения за все эти годы. Разве не так, что проблема всегда заключалась в конкретном человеке, одиноком бунтаре, который просто не смог понять смысл? А когда с этим человеком все было решено (и всегда это был мужчина), пламя восстания, лишенное породившего его кислорода, угасало само по себе, так?

Но вот этот Серджо, с ним что-то не так, как с прочими. Стоя у окна в основании Купола, глядя на грязное пятно плоскоземья и бесцветные предзимние поля, Председатель Хорос Гилдер задумался. Для начала, методы этого Серджо были иными. И не только количественно, но и качественно. Люди сами себя взрывали! Динамитные шашки, примотанные к груди, бомбы из труб, набитые осколками стекла и сломанными шурупами, и у них всегда хватало воли взорвать себя и окружающих, превратиться в кровавые брызги! Это даже не безумие, это полноценный психоз, это значит лишь то, что этот Серджо, кто бы он ни был, обладает сильнейшей психологической властью над своими последователями, больше, чем те, что были до него. У жителей плоскоземья есть безопасность, есть еда, чтобы наполнить желудки, по ночам они спят в постели, не страшась Зараженных. Им позволено жить, другими словами, и вот их благодарность? Неужели они не видят, что все, что он делает, он делает ради них? Что он построил для человечества дом так, чтобы, вопреки текущему ходу истории, оно могло не исчезнуть?

Правда, есть определенная… доля несправедливости. В том, что ресурсы распределяются не поровну, что управляющие отделены от трудящихся, имущие от неимущих, мы от них. Что все основано на неприятной способности человека не делиться тем, что он имеет, на проверенных временем способах – ледяном душе, бесконечных очередях, излишнем использовании имен собственных, динамиках, из которых непрестанным потоком льется чушь, и так далее. Чтобы добиться полного общественного повиновения. «Один народ! Один Хоумленд! Один Председатель!» От этих слов он каждый раз вздрагивал, но определенная доза демагогии на государственном уровне всегда была. На самом деле ничего нового, другими словами, все это оправдано нынешними условиями. Но иногда, как сейчас, в это холодное утро в Айове, когда первый в сезоне холодный фронт ударил по ним ледяным холодом, будто поезд без тормозов, у Гилдера с трудом получалось сохранять прежний энтузиазм.

Множество его кабинетов, также служивших ему и жилищем, за двести лет истории этого места служили резиденцией губернатора Айовы, историческим музеем штата и хранилищем. Последним их обитателем в прежнем мире был ректор Университета Среднего Запада, человек по имени Август Фрай (судя по табличке на двери). Несомненно, он многие часы проводил, глядя через эти великолепные окна на согревающий сердце вид радостных провинциальных студентов, бешено флиртующих друг с другом по дороге на учебу по тщательно постриженным под его руководством газонам. Когда Гилдер занял эти помещения, он с удивлением обнаружил, что ректор Август Фрай украсил все в морском стиле: корабли в бутылках, карты с морскими змеями, в старинном стиле, огромные картины маслом, на которых были изображены маяки, заливы. Якорь, в конце концов. Совершенно непонятный выбор, учитывая, что Университет Среднего Запада («Беркэты», вперед!) находился посреди континента, наверное, дальше всего от моря, чем где-либо еще в мире. Прошла почти сотня лет, а Гилдер ни на каплю не приблизился к разгадке.

Вот ведь главная проблема с бессмертием, если не считать проблему с питанием. Все тебе наскучит рано или поздно.

В такие моменты его могли успокоить лишь раздумья о его достижениях. А они были немалыми, ведь они построили город буквально из ничего. Какое воодушевление он ощущал поначалу! Бесконечный звон молотков. Грузовики, возвращающиеся из путешествий по обезлюдевшему континенту, ломящиеся от брошенных сокровищ старого мира. Сотни тактических решений, каждый день, энергия, кипящая в его помощниках – людях, тщательно выбранных среди выживших за их профессионализм. Если коротко, то им удалось создать мозговой центр из тех, кто выжил в катастрофе. Химики. Инженеры. Градостроители. Агрономы. Даже астроном (который пришелся очень кстати), и историк искусств, который посоветовал Гилдеру (если честно, не способному отличить «Лилии» Монэ от играющих в покер собак), как правильно сохранить и выставить огромный груз шедевров, привезенных из Института Искусств в Чикаго. Теперь они украшали стены Купола и кабинет Гилдера. Как им было здорово! Конечно, надо признать, было в их ментальности нечто от общаги, то, как они вели себя, за исключением, конечно, сексуальных похождений. (Вирус поражал эту часть человеческого мозга, будто превращая ее в ледышку, настолько, что большинство из его сотрудников не могли посмотреть на женщину, не скривившись.) Но в целом главную роль играли профессионализм и приличия.

Такие радостные воспоминания. А теперь этот Серджо. Теперь – бомбы из труб. Теперь – кровавые брызги.

Ход мыслей Гилдера был прерван стуком в дверь. Он тяжело вздохнул. Еще один день, заполнять бумаги, распределять обязанности, выпускать высочайшие эдикты. Усевшись за столом, прекрасным столом красного дерева, сделанным в 18-м веке, размером со стол для настольного тенниса, вполне подобающим кабинету Возлюбленного Председателя Хоумленда, Гилдер приготовился к утреннему потоку вопросов по поводу его мнения. Эта мысль пробудила в нем иной аппетит, более физического и срочного характера, кисловатую пустоту в желудке, поднимающуюся к горлу. Так скоро? Неужели то самое время месяца пришло? Хуже этой отрыжки были только газы, потоки такого лукового запаха, от которого даже самому пердуну становилось неприятно.

– Войдите.

Дверь распахнулась. Гилдер поправил галстук и сделал занятой вид, перекладывая по столу документы с наигранной сосредоточенностью. Выбрал один из них, это оказался доклад о ремонте завода по переработке нечистот – если коротко, то о дерьме буквально. Сделал вид, что внимательно его читает, на целые тридцать секунд, и лишь потом поднял взгляд с лицом усталого начальника. Увидел в дверях человека в темном костюме, в руках у которого был планшет с толстой стопкой бумаг.

– Есть секунда?

Глава администрации Гилдера, Фред Уилкс, прошел в кабинет. Как и у всех обитателей Хиллтоп, у него были красные глаза хронически курящего марихуану. Да еще лощеный вид человека двадцати пяти лет от роду – совсем не похожий на семидесятилетнего сухощавого старика, когда-то встреченного Гилдером. Уилкс пришел первым. Гилдер нашел его прячущимся в одном из общежитий университета в первые дни после нападения. Он держал в руках – буквально обнимал – тело своей покойной жены, чье дородное телосложение стало еще выразительнее после трех дней разложения с выделением газов, летом в Айове. Как рассказал Уилкс, они сбежали из Центра Приема Беженцев, бегом, когда не приехали автобусы. Пробежали три мили, и тут его жена прижала руки к груди, закатила глаза и упала замертво от сердечного приступа. Уилкс не смог оставить ее и, найдя кресло-каталку, довез ее огромное тело до университета, где и спрятался наедине с ее трупом и воспоминаниями о прожитой вместе жизни. Несмотря на ужасающий запах, которого Уилкс либо не замечал, либо не обращал на него внимания, эти двое являли собой душераздирающее зрелище, которое довело бы Гилдера до слез, будь он другим человеком, тем, кем он был раньше, но которого теперь не стало.

– Послушайте, – сказал Гилдер, сочувственно опускаясь на колени рядом с ним. – Я хочу сделать вам предложение.

С этого все и началось. В тот самый день, в тот самый час, когда Уилкс сделал свой первый глоток с отвращением, Гилдер услышал Голос. Насколько он понимал, он один таким остался, никто из его сотрудников ничем не показывал, что ощущает мысленное присутствие Зиро. Что же до женщины, кто знает, что у нее в голове творится? Она служит его цели, это точно.

Теперь, спустя полтора срока жизни обычного человека, его великий замысел близок к завершению. Остатки человечества собраны у его ног (этот Кервилл, как и этот Серджо, небольшой, но сильный раздражитель, горошина под периной для Плана), перед ним Уилкс, с его вечным планшетом с бумагами и лицом, на котором читаются плохие новости.

– Я просто подумал, что ты должен знать, что сборный отряд вернулся. Вернее, то, э… что от него осталось.

Начав с такого неприятного известия, Уилкс вытащил из планшета верхний лист бумаги, положил на стол Гилдеру и отошел, будто обрадовавшись, что от него избавился.

Гилдер быстро проглядел документ.

– Какого черта, Фред.

– Можно сказать, что все пошло не совсем так, как планировалось.

– Никого? Ни одного из них? Что же не так с этими людьми?

Уилкс показал на лист бумаги.

– Поставка нефти прервана, по крайней мере на время. Это плюс. Это дает множество возможностей.

Но Гилдер был безутешен. Сначала Кирни, потом вот это. Были времена, когда собирать выживших было относительно безотказным делом. Появлялась женщина, открывались ворота, вращалось колесо подъемника, опускался поверх рва разводной мост. Женщина делала свое дело, будто укротитель львов в цирке, а потом грузовики снова неслись в Айову, набитые человеческим грузом. Пещеры в Кентукки. Тот остров на озере Мичиган. Заброшенные ракетные шахты в Северной Дакоте. Недавний рейд в Калифорнию, настоящее золотое дно, пятьдесят шесть выживших, большая часть которых пошли в грузовики послушно, будто овечки, когда отключили энергию и выставили условия. (Полезайте в машину или станете едой.) Обычный расход состава, кто-то умер по дороге, кто-то не смог приспособиться к новым условиям, но все равно изрядная добыча.

И с тех пор – одно безумное кровопролитие за другим, начиная с Розуэлла.

– Очевидно, стадии переговоров практически не было. Конвой был очень хорошо вооружен.

– Мне плевать, хоть бы у них ядерная ракета была. Мы знали, что нам предстоит. Это же техасцы.

– В определенном смысле именно так.

– Мы тут уже скоро должны онлайн выйти, и теперь ты мне это говоришь? Нам нужны тела, Фред. Живые и дышащие тела. Неужели она больше не может их контролировать?

– Мы можем поступить по-старому, как раньше. Я это с самого начала говорил. Будут определенные потери, но если мы будем продолжать наносить удары по их каналу снабжения топливом, рано или поздно их оборона ослабнет.

– Мы собираем людей, Фред, а не теряем их. Или мне не удалось это объяснить? Неужели ты не можешь сделать элементарные расчеты? В людях смысл.

Уилкс виновато пожал плечами.

– Хочешь с ней поговорить?

Гилдер потер глаза. Наверное, предполагается, что он так и сделает, однако разговаривать с Лайлой было все равно, что играть в волейбол со стеной – мяч все равно вернется к тебе, как сильно по нему ни бей. И самой утомительной задачей в таком разговоре было то, что у Гилдера получалось пробиться сквозь странные фантазии этой женщины, эту стену самообмана, только при помощи самой грубой настойчивости. Почему ему не пришло в голову за все эти годы найти в числе прочих экспертов психиатра? Приходилось с ней нянькаться, чтобы не выводить ее из себя, поскольку ее особый талант был бесценен и незаменим. Но когда в ней просыпался ее материнский инстинкт, она становилась практически непробиваема, и Гилдер опасался нанести вред ее хрупкой психике.

У Лайлы был особый дар. Из всех, попробовавших крови, лишь ей была дарована способность повелевать Зараженными.

Не просто повелевать. В присутствии Лайлы они становились домашними животными, покорными и даже способными на чувства. Это чувство было взаимным. Как только она оказывалась в пределах пары сотен метров от места кормления, то превращалась в мурлычущую кошку с выводком котят. Гилдер был не в состоянии сам добиться такого, хотя, Господь свидетель, он пытался. В первые дни он был просто одержим этим. Раз за разом он облачался в защиту и шел в загон, думая, что сможет найти нужный трюк с состоянием ума, языком тела, мягкими интонациями голоса, и тогда они падут перед ним на колени, как перед ней, как собаки, ждущие, что их за ухом почешут. Они терпели его присутствие секунды три, а потом кто-нибудь из них подбрасывал его в воздух. Его не воспринимали как еду, скорее как игрушку, размером с человека. Гилдер летал туда-сюда, а потом кто-нибудь включал свет, чтобы вытащить его из загона.

Конечно, он уже давно перестал пытаться. Зрелище того, как Хороса Гилдера, Председателя Хоумленда, перекидывают туда-сюда, будто мячик на пляже, не способствовало тому, чтобы его подчиненные были уверены в нем. Никто из медиков так и не смог ему объяснить, чем в данном случае отличается Лайла. Ее тимус работал быстрее, кровь ей требовалась каждые семь дней, и глаза у нее выглядели иначе, в них не было кровавого оттенка, как у остальных. Однако у нее была чувствительность к свету, и, насколько мог судить Суреш, вирус в ее крови был тот же самый. В конце концов он лишь развел руками, списав ее способности на тот очевидный факт, что Лайла – женщина. Единственная среди них женщина, как того и хотел Гилдер.

Может, в этом все дело, сказал Суреш. Может, они просто считают ее своей матерью.

Гилдер вдруг понял, что Уилкс смотрит на него. О чем они говорили? О Лайле? Нет, о Техасе. Но Уилкс хотел сказать ему что-то еще.

– Что приводит нас к следующему.

И Уилкс рассказал ему про взрыв на рынке.

Блин! Блин, блин, блин!

– Понимаю, понимаю, – сказал Уилкс, качая головой, в своем собственном, уилксовском стиле. – Не самый лучший оборот дела.

– Он один человек. Один!

Лицо Гилдера, все его тело затрясло от праведного гнева. Снова пушечная отрыжка. Он желал мщения. Он желал, чтобы все наладилось, черт побери. Хотел, чтобы голова этого Серджо, кто бы он ни был, красовалась на колу.

– Люди над этим работают. Служба ЧР всех расспрашивает, мы предложили двойной паек всякому, кто даст нам наводку. Но не всех там, внизу, это воодушевило.

– Пусть мне кто-нибудь объяснит, как ему удается шляться по всему плоскоземью, как по бульвару? У нас что, патрулей нет? Нет пропускных пунктов? Пусть кто-нибудь прольет свет на эти мелкие подробности.

– У нас на этот счет есть теория. Улики указывают на классическую сетевую организацию. С небольшими ячейками, действующими в рамках общего плана.

– Я хорошо знаю, Фред, что такое террористические ячейки.

Глава администрации смущенно развел руками.

– Я просто хочу сказать, что, возможно, решение не в том, чтобы найти конкретного человека. Суть в идее Серджо, а не в конкретном Серджо, мы должны бороться с ней. Если ты меня понимаешь.

Гилдер все понимал, и это его не радовало. Он уже таким занимался прежде в Ираке, Афганистане, потом в Саудовской Аравии после переворота. Отрубаешь голову, но тело не умирает, оно просто отращивает другую голову. Единственной действенной стратегией в таких случаях является психологическое воздействие. Убить тело недостаточно. Ты должен убить дух.

– Сколько у нас человек в исправительном центре?

Снова бумаги. Гилдер прочел полный отчет. Согласно показаниям очевидцев, самоубийцей на рынке была женщина, работавшая в сельскохозяйственном секторе, лет тридцати. С ней никогда никаких проблем не было, кроткая, как ягненок. К пущему разочарованию, такая же, как остальные самоубийцы. Родственников в живых нет, только сестра. Ее муж и сын умерли шесть лет назад, во время вспышки сальмонеллеза. Судя по всему, миновала пропускные пункты, одетая в форму поса (чье тело позже нашли в мусорном контейнере с перерезанным горлом и сломанной в локте рукой). Но вот откуда она взяла взрывчатку, непонятно. Не было никаких сообщений о пропаже, ни из арсенала, ни из строительного отдела, однако полную инвентаризацию еще не провели. Девятерых ее соседей по бараку и семью ее сестры арестовали для допроса.

– Похоже, никто ничего не знает, – сказал Уилкс, махнув рукой. Сел по другую сторону стола, пока Гилдер продолжал читать. – Если не считать сестры, и то они вообще едва виделись. Можем пытаться и дальше, но не думаю, что получим полезную информацию. Эти люди и так уже перепуганы.

Гилдер положил папку к остальным. Отрыжка продолжалась без перерыва, во рту стоял мерзкий вкус разлагающейся животной плоти, не сильно лучший, чем запах от разлагавшейся миссис Уилкс. Что, безусловно, не ускользнуло от внимания начальника администрации, судя по тому, как на его моложавом лице мелькнуло едва скрываемое неудовольствие от обонятельных ощущений.

– Незачем, – сказал Гилдер.

Уилкс задумчиво нахмурился.

– Хочешь, чтобы мы их отпустили? Не думаю, что это правильно. Пусть еще пару дней поторчат в исправительном центре. А мы еще подергаем за ниточки и посмотрим, куда нас это приведет.

– Сам сказал, если бы они что-то знали, то уже бы сказали.

Гилдер замолчал, понимая, что он на грани. Тринадцать жителей плоскоземья в заключении, в конце концов, люди, человеческие существа, возможно, ни в чем не виноватые. А если точнее, то ценный человеческий ресурс в их скудной экономике. Однако, учитывая эту раздражающую неуловимость Серджо плюс провал в Техасе, а также критичные по времени великие планы Гилдера, которые наконец-то приблизились к завершению, а также быстро нарастающую в нем физическую потребность, титанический императив биохимии, который, пока он глядит на Уилкса поверх полированной равнины своего огромного стола, расцветает внутри его, будто цветок на ускоренной прокрутке видео, Гилдер был не в состоянии думать долго. Дойдя до грани, он мельком бросил на нее взгляд и пересек ее.

– Мне кажется, – сказал Председатель Хорос Гилдер, – что пришла пора продать эту штуку.

Гилдер подождал пару минут, после того как ушел Уилкс, чтобы спланировать свой выход. Как он неоднократно напоминал себе, изрядная доля его авторитета основывалась на ощущении достоинства и целеустремленности. Лучше, чтобы люди не видели его в столь возбужденном состоянии. Он достал из стола связку ключей и вышел из кабинета. Странно, почему голод вернулся так быстро. Обычно он подбирался к нему медленно, в течение дней, а не минут. От основания купола на первый этаж вела винтовая лестница, украшенная по стенам картинами маслом с портретами герцогов, баронов, генералов и других властителей мира, череда суровых лиц с массивными челюстями в приличествующих их эпохам костюмах. (По крайней мере он не согласился, чтобы написали его портрет, хотя, если задуматься, почему бы и нет?) Он посмотрел вниз, через перила. В пятнадцати метрах внизу виднелись небольшие фигурки охранного отряда в форме и членов администрации в темных костюмах и галстуках, которые ходили туда-сюда с портфелями и планшетами в руках. Пара горничных, чинно плывущих по полированному камню в своих одеяниях, похожих на монашеские, будто бумажные кораблики. Он искал взглядом Уилкса. Вот он. У массивной входной двери, украшенной затейливой резьбой с китчевыми образами (сжатые в кулаке колосья, плуг, мерно вздымающий плодородную землю Айовы). Его верный глава администрации остановился, чтобы поговорить с двумя другими руководителями, министрами Хоппелом и Чи. Гилдер предположил, что Уилкс уже принялся раздавать текущие распоряжения, но его предположение оказалось ложным. Хоппел запрокинул голову, всплеснув руками и расхохотавшись. Звук заметался, эхом отражаясь от мрамора, будто пуля в подводной лодке. Интересно, что там, на хрен, такого смешного, подумал Гилдер.

Отойдя от перил, он двинулся к другой, более простой и совершенно незаметной лестнице, которой пользовался лишь он один. У него внутри уже просто ревело. Потребовалась вся его сила воли, чтобы не перепрыгивать по три ступеньки за раз. В его нынешнем состоянии это приведет к хорошему падению, с переломами, которые будут исцеляться не один час, а еще будет чертовски больно. Неся себя, будто хрустальный графин, способный в любой момент выплеснуть содержимое на пол, Гилдер осторожно спускался вниз. Началось слюноотделение, будто водопад, и он с трудом удерживал его во рту, втягивая воздух и слюну сквозь зубы. Слюнявчики для вампиров, мрачно подумал он, вот бы нынче бизнес прибыльный был.

И наконец подвал, с его массивной, как сейф, дверью. Гилдер достал ключи из кармана костюма. Его руки дрожали в предвкушении. Открыв замок, он повернул массивный штурвал и плечом открыл дверь.

Дойдя до середины коридора, он уже успел раздеться до пояса, а теперь сбросил ботинки. Теперь он полностью владел собой, будто серфер, оседлавший волну. Мимо проносились двери, одна за другой. Гилдер слышал доносящиеся из-за них приглушенные крики обреченных, звуки, которые уже давно не порождали в нем ни капли жалости, если таковая и была когда-то. Пронесся мимо предупреждающего знака ВНИМАНИЕ, ЭФИР. НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ОТКРЫТЫМ ОГНЕМ. Стремглав, как спринтер, вбежал в морозильник, обогнул угол и едва не столкнулся с техником в лабораторном халате.

– Председатель Гилдер! – ахнул тот. – Мы не знали…

Но он не успел договорить. Гилдер, даже сильнее, чем требовалось, вложив весь свой вес, ударил ему левым предплечьем в голову, впечатывая его в стену.

Он хотел крови, и не просто крови. Бывает кровь, а бывает кровь.

Он оказался у последней двери и с трудом остановился. Дрожащими руками расстегнул штаны и скинул их. Сунул ключ в замок и открыл дверь.

– Привет, Лоуренс.

37

Утром Джеки пропала.

Сара проснулась и обнаружила, что ее койка пуста. Ее охватила паника, и она ринулась через барак, проклиная себя за то, что спала слишком крепко. Старая женщина во втором ряду спала? Никто ее не видел? Никто не видел, или по крайней мере так они говорили. На утренней проверке Сара заметила лишь кратчайшую паузу, когда должны были назвать номер Джеки. Все смотрели себе под ноги. Вот так, будто сквозь землю провалилась. Будто вообще никогда не существовала.

Весь день она провела как в тумане, ее сознание балансировало на тончайшей грани между отчаянной надеждой и безнадежным отчаянием. Наверное, уже ничего не сделаешь. Люди исчезают, здесь так заведено. Однако пока что Сара не могла разубедить себя в том, что, если женщина еще в больнице, если ее еще не отправили на корм, есть шанс, что она еще жива. Как же Джеки ухитрились забрать прямо у нее из-под носа? Как она ничего не услышала? Неужели Джеки не сопротивлялась? Просто в голове не укладывается.

И тут Сара поняла. Она ничего не слышала, потому что слышать было нечего. Только не это. Только не ради меня. Джеки покинула барак по своей воле.

Сделала это, чтобы уберечь Сару.

К середине дня Сара осознала, что она должна что-то сделать. Чувство вины раздирало ее. Она не должна была пытаться вывести Джеки с завода. Не должна была идти на конфликт с Содом. Получилось, что она сама нарисовала мишень на спине Джеки. Шли минуты. Зараженные в загоне будут есть после заката. Сара уже видела грузовики. Скотовозы, набитые мычащими коровами, а еще фургоны без окон, в которых возили заключенных из тюрьмы. Одна такая машина всегда стояла позади больницы с совершенно очевидной целью, для всякого, кто об этом задумался бы.

Сегодня за бригадой на мельницах следили Вэйл и Свистелка. С Вэйлом еще можно поладить, но если Свистелка следит, непонятно, как это сделать, подумала Сара. В голову пришел только один вариант.

Наполнив корзину бушелем зерна, она подняла ее с пола и сделала три шага к мельнице. Остановилась.

– Ой, – вскрикнула Сара. Позволила себе уронить корзину и прижала руки к животу. – Ой. Ой.

Со стонами осела на пол, став на колени. Мгновение казалось, что на фоне шума мельниц ее спектакль никто не услышал и не увидел. Сара стала кричать громче, прижимая колени к груди.

– Сара, что такое?

Одна из женщин, Констанс Чоу, присела рядом.

– Болит! Болит!

– Вставай, а то они увидят!

Зазвучал другой голос. Вэйл.

– Что тут происходит?

Констанс попятилась.

– Не знаю, сэр. Она просто… упала.

– Фишер? Что с тобой такое?

Сара не ответила, просто продолжала стонать, сгибаясь и разгибаясь. Для верности еще пару раз судорожно дернула ногами. Вокруг уже стояло кольцо зевак.

– Аппендикс, – сказала она.

– Что ты сказала?

Сара скривила лицо, старательно изображая, как ей больно.

– Я думаю… это мой… аппендикс.

Сквозь толпу протолкалась Свистелка, расталкивая всех дубинкой.

– Что у нее там?

Вэйл почесал затылок.

– Говорит, что-то не так с ее пендиксом.

– Что уставились, а? – рявкнула Свистелка. – Марш работать. И что ты собираешься с ней делать? – спросила она Вэйла.

– Фишер, идти можешь?

– Умоляю, – выдохнула Сара. – Мне врач нужен.

– Говорит, ей врач нужен, – сообщил Вэйл.

– Ага, я и сама слышала, Вэйл.

Свистелка шумно вздохнула.

– Хорошо, давай тащить ее отсюда.

Они довели ее до пикапа, припаркованного позади завода, и положили в кузов. Сара продолжала стонать и кататься из стороны в сторону. Последовал недолгий разговор. Отвезет ли ее кто-то из них, или надо вызвать водителя?

– На хрен, сама ее отвезу, – сказала Свистелка. – Знаю я тебя, ты там на весь день застрянешь.

Дорога до больницы заняла десять минут. Сара использовала это время на обдумывание плана. Пока что ее единственной целью было попасть в больницу, пока грузовик еще не увез ее. Что делать дальше, она не задумывалась. Похоже, у нее на руках только две хорошие карты. Во-первых, на самом деле она не больна. Когда наступит чудесное исцеление, вряд ли они решатся отправить практически идеально здоровую женщину на корм. Во-вторых, она медсестра. Сара пока еще не понимала, как этим воспользоваться. Придется импровизировать. Она сможет использовать свои познания в медицине, чтобы убедить начальника, что Джеки вовсе не так больна, как кажется.

А может, и ничего не поможет, что бы она ни делала. Может, она войдет в двери больницы лишь затем, чтобы уже никогда оттуда не выйти. Перспектива, насколько она могла ее оценить теперь, не настолько уже и плохая. Эта мысль дала ей в руки третью карту. Безразличие к тому, останется она жива или умрет.

Свистелка остановила машину у входа в больницу, вышла и решительно обошла пикап. Откинула задний борт.

– Приехали. Вылезай.

– Я, кажется, идти не могу.

– Придется постараться, поскольку тащить тебя я не собираюсь.

Сара приподнялась на локтях. Из-за облаков проглядывало солнце, и все вокруг стало выглядеть резче в его холодном зимнем свете. Больница представляла собой трехэтажное кирпичное здание, одно из многих служебных зданий у южной оконечности плоскоземья. В двадцати метрах от нее стояло здание одного из трех главных отделений службы ЧР. Вход охраняла дюжина посов, по бокам от него были установлены бетонные блоки.

– Я что, с собой разговариваю?

Именно так. Сара практически ее не слушала. Она сосредоточилась на машине, небольшом седане, таком, на каких посы от одного барака к другому ездят. Машина быстро ехала в их сторону, вздымая огромный шлейф пыли. Сара выбралась из кузова. И внезапно ощутила, как кто-то ринулся к ней, сзади. Седан ехал, не сбавляя скорости. Что-то в этом странное, и не только в этой безумной скорости. Тонированные стекла, водителя не видно. На капоте что-то написано. Огромные буквы, с потеками, намалеванные белой краской.

СЕРДЖО ЖИВ!

Машина неслась к бетонным блокам у входа в отделение. Кто-то толкнул Сару сзади, и она растянулась на земле лицом вниз. А в следующее мгновение машина взорвалась. Грохот и ударная волна горячего воздуха были огромной силы, Сара не могла себе представить, что такое возможно. Воздух из ее легких будто вытянуло. Вокруг что-то падало. Что-то тяжелое летало в воздухе, будто метеоры, горящее, падающее на землю с грохотом. Скрежет металла, дождь осколков стекла. Мир наполнился шумом и жаром, а еще поверх нее лежало тело. А потом – внезапная тишина, и теплое дыхание у ее уха. Голос.

– Пошли со мной быстро. Делай все, как я скажу.

Сара вдруг оказалась на ногах. Ее тянула за руку женщина, совершенно незнакомая, преодолевая ее инстинктивное сопротивление и удивление. Она, похоже, оглохла и лишь смотрела по сторонам посреди молочного тумана пыли и дыма. Зрелище совершенно нереальное. На месте отделения была воронка в земле. Пикапа, на котором ее привезли, рядом не было, он валялся на боку у входа в больницу, вернее, там, где он раньше был. На лице и руках Сары было что-то мокрое. Кровь. Она была покрыта кровью. И чем-то липким, органическим. А еще тонкой сверкающей пылью. Крохотные осколки стекла, поняла Сара. Невероятно, насколько невероятно, думала она, все это вокруг, особенно то, что случилось со Свистелкой. Потрясающе, на что становится похоже тело, когда перестает быть одним целым, превратившись в набор вполне узнаваемых своих частей, разбросанных вокруг. Кто бы мог подумать, что, когда тело разносит в клочья, это не фигура речи. Его действительно разнесло в клочья.

Она стронулась с места – сначала ее взгляд, а потом и все остальное. Женщина бежала, и она бежала вместе с ней, бежала, и в то же время ее тащили – тащила ее спасительница. Сара осознала, что эта женщина спасла ей жизнь в момент взрыва. Ее энергия будто передавалась ей через руку, держащую ее. Позади них на смену тишине пришла какофония воплей и криков, почти музыкальная. А женщина вдруг резко остановилась позади здания, которое почему-то устояло (разве не все здания в мире только что взорвались?). Присев, она достала какой-то крюк и открыла им люк.

– Полезай.

Сара подчинилась и полезла вниз. Встала ногами на лестницу. Внутри скверно пахло. Пахло, как дерьмо, потому что это и было дерьмо. Ноги Сары коснулись дна, и ее кроссовки наполнились зловонной водой. Над ее головой женщина протянула руку и сдвинула крышку люка, которая с лязгом закрылась. Сара погрузилась в полнейшую темноту. Лишь теперь до нее окончательно дошло, что она оказалась на месте взрыва, в котором погибло множество людей, который многое разрушил, и тут же оказалась во власти женщины, которую она совершенно не знает, той, которая утащила ее в новую жизнь, несуществующую. Что она, Сара, по сути, исчезла.

– Погоди.

Слабый синеватый свет. У женщины в руке была зажигалка, которую она поднесла к факелу. Вспыхнуло пламя, осветив ее лицо. Двадцать с чем-то лет, длинная шея, небольшие темные глаза, пронзительные. В ней было что-то знакомое, но Сара никак не могла понять что.

– Хватит разговоров. Бежать можешь?

Сара согласно кивнула.

– Тогда вперед.

Женщина побежала по канализационной трубе, а следом побежала и Сара. Это продолжалось некоторое время. На каждом из перекрестков женщина не задумываясь сворачивала в одно из ответвлений. Сара принялась оценивать состояние своего тела. Взрыв не прошел бесследно. Болело во многих местах, где-то резко, где-то тупо, не так сильно. Но ничего такого, что помешало бы ей бежать следом за этой женщиной. Время шло, и Сара начала прикидывать расстояние, на которое они убежали. Они давно за пределами огороженной колючей проволокой территории Хоумленда. Они сбежали! Они свободны! Впереди показался круг света. Выход. За ним – мир. Опасный мир, смертельный мир, где беспрепятственно разгуливают Зараженные, но даже это казалось ей прекраснейшей перспективой. И она вышла на свет.

– Извини, так надо.

Женщина уже стояла позади нее. Обхватив Сару за талию одной рукой, чтобы удержать на месте, второй рукой она поднесла к лицу Сары кусок ткани. Что же это такое?! Но прежде чем Сара успела что-то сказать, тряпка закрыла ей рот и нос, наполнив их ужасным удушающим химическим запахом. Перед глазами вспыхнули миллионы крохотных звездочек, и все исчезло.

38

Лайла Кайл. Ее зовут Лайла Кайл.

Конечно же, она знала, что этому лицу в зеркале дали и другие имена. Королева Безумия. Ее Полоумное Величество. Ее Королевское Свихнувшееся Высочество. О да, Лайла все их слышала. Достаточно проснуться раньше, чем надо, чтобы услышать, как этими именами называют Лайлу Кайл. Слово не обух, всегда говорила она (так ее отец говорил), слово не обух, но эти слова, этот шепот, все это ее обижало, правда. Люди всегда шепчутся! Будто они взрослые, а она – ребенок, будто она бомба, которая может взорваться в любую секунду. Как странно! Странно и неуважительно весьма, поскольку, во-первых, она не безумна, на этот счет они стопроцентно ошибаются, а во-вторых, даже если и безумна, если бы она, скажем, раздевалась догола при лунном свете и выла на луну (бедный Роско), какое им до того дело? Насколько она безумна или не безумна? (Хотя, надо признаться, были дни, тяжелые дни, когда ее мысли ей не подчинялись, рассыпаясь, будто горсть опавших по осени листьев, которые пытаешься убрать в мешок.) Это нехорошо. Это за пределами дозволенного. Обсуждать человека за глаза, распространять такие мерзкие инсинуации – это совершенно за пределами достойного поведения. Что она сделала, чтобы заслужить подобное обращение? Она сдерживалась, она никогда ни о чем не просила, она была тихой, как мышка, ее совершенно устраивало сидеть в комнате наедине со своими любимыми вещами – бутылочками, гребнями, щетками для волос, за туалетным столиком, тем самым, у которого она сейчас сидит – похоже, уже достаточно долго сидит, – расчесывая волосы.

Ее волосы. Она снова переключила внимание на лицо в зеркале, и ее пронизало приятное тепло от узнавания. Это зрелище, казалось, всегда было для нее неожиданностью – румяная кожа без пор, влажный блеск глаз, пухлые щеки, изящные и пропорциональные черты лица. Она выглядит… потрясающе! И самое потрясающее – ее волосы. Какие роскошные, какие приятные на ощупь, чудесного мелассового цвета. Нет, не мелассового – шоколадного. Цвета превосходного темного шоколада, сделанного в каком-нибудь чудесном, особенном месте. В Швейцарии или какой-нибудь другой из этих стран. Как те шоколадки, которые всегда были у отца в столе. Если она вела себя хорошо, очень хорошо, а иногда и просто так, безо всякой причины, просто потому, что он любил ее и хотел, чтобы она это ощутила, он звал ее в запретное святилище своего кабинета, пахнущее мужским духом, туда, где он писал свои важные документы, читал свои непостижимые книги, занимался своими загадочными отцовскими делами. И награждал ее знаком своей любви. «Только одну», – говорил он, подчеркивая этим особенность каждого такого случая и подразумевая, что в будущем такое тоже может случиться. Золотистая коробочка с крышкой, момент ожидания. Ее маленькая ручка, замершая над сокровищницей, будто ныряльщик на краю бассейна, выбирающий идеальный угол входа в воду. Шоколадные, ореховые, с вишневым сиропом (единственные, которые ей не нравились, она их потом тайком выплевывала в бумажный платок). Но ей больше всего нравились без начинки, из чистого шоколада. Их она просто обожала. Сокровище тающей молочной сладости, и она всякий раз пыталась угадать, найти его среди остальных. Этот? Или вот этот?

– Иоланда!

Молчание.

– Иоланда!

Женщина поспешно вошла в комнату, шурша юбками и вуалями из затейливых тканей. Вот ведь, подумала Лайла, что же это за дурацкий маскарад. Сколько раз она ей говорила, что надо более практично одеваться?

– Иоланда, где ты была? Я все зову и зову.

Она посмотрела на Лайлу, будто на безумную. Они и до нее добрались, что ли?

– Иоланду, мэм?

– А кого мне еще звать? – со вздохом спросила Лайла. Что ж она такая тугая на голову. Ладно, по-английски она, конечно, плохо понимает.

– Мне бы хотелось… кое-что. Будь добра. Пор фавор, – добавила она по-испански, для надежности.

– Да, мэм. Конечно. Хотите, чтобы я вам почитала?

– Читать? Нет.

Хотя, внезапно пришло ей в голову, сейчас что-нибудь из произведений Беатрис Поттер ей бы хорошо нервы успокоило. Кролик Питер в синей жилетке. Белка Наткин и его брат Твинкльберри. Вместе они такие озорные!

А потом она вспомнила.

– Шоколад. У нас нет шоколада?

Женщина, похоже, так ничего и не поняла. Может, к выпивке уже пристрастилась.

– Шоколад, мэм?

– Может, какой-нибудь гостинец с Хэллоуина остался? Наверняка где-нибудь должен быть. Любой пойдет. «Хершиз Киссез». «Алмонд Джой». «Кит-Кат». Любой подойдет.

– Э-э…

– Си? Немножко шо-ко-ла-да. Посмотри в шкафу над раковиной.

– Простите, не понимаю, что вы просите.

Это уже слишком. Делает вид, что не знает, что такое шоколад!

– Не понимаю, в чем проблема, Иоланда. Должна сказать, твое поведение начинает меня беспокоить. На самом деле серьезно беспокоить.

– Прошу, не злитесь. Если бы я знала, что это, то с радостью принесла бы. Может, Дженни знает.

– Об этом я и говорю, сама понимаешь. Именно об этом.

Лайла тяжело вздохнула. Жаль, но больше ничего не поделаешь. Лучше сорвать пластырь и прочистить рану.

– Боюсь, Иоланда, что мне придется отпустить тебя.

– Отпустить?

– Отпустить, да. Без «но». Боюсь, мы больше не нуждаемся в твоих услугах.

Казалось, глаза женщины готовы выскочить из орбит.

– Вы не можете!

– Мне очень жаль, правда. Хотела бы я, чтобы все уладилось. Но, учитывая обстоятельства, ты действительно не оставляешь мне выбора.

Женщина рухнула на колени перед Лайлой.

– Умоляю! Я сделаю все!

– Иоланда, держи себя в руках.

– Я вас умоляю, – залепетала женщина, уткнувшись лицом в юбки. – Вы увидите, так и будет! Я буду усердно работать, клянусь!

Лайла ожидала, что она будет переживать, но это недостойное проявление чувств стало для нее совершенно неожиданным. Совершенно неприличным. Ей очень хотелось коснуться Иоланды, утешить ее, но Лайла удержалась, понимая, что это только все усложнит. Ее руки повисли в воздухе. Может, надо было подождать, пока Дэвид домой придет. У него такие вещи всегда лучше получаются.

– Конечно же, мы дадим тебе рекомендацию. И плату за две недели. Не стоит тебе так расстраиваться.

– Это смертный приговор!

Женщина обхватила колени Лайлы, будто вцепившись в спасательный плот.

– Они отправят меня в подвал!

– Я не думаю, что это можно считать смертным приговором. Ты преувеличиваешь, совершенно точно.

Но женщина была глуха к доводам логики. Не в состоянии что-то членораздельно произнести, она лишь безутешно рыдала, орошая юбку Лайлы вязкими слезами. Теперь Лайла думала лишь о том, как бы побыстрее все это закончить. Она ненавидела такие сцены, ненавидела.

– Что здесь происходит?

Лайла подняла взгляд и увидела стоящего в дверях человека. И тут же вздохнула с облегчением.

– Дэвид. Слава богу. У нас тут немного неловкая ситуация. Иоланда, ну, она немного расстроена. Я решила, что мы с ней расстаемся, и она слишком близко к сердцу это приняла.

– Боже, еще одну? Что с тобой такое?

Разве это не типично? Не типично для Дэвида?

– Очень любезно с твоей стороны так говорить, уходя из дома на весь день, оставляя меня торчать тут. Я думала, ты меня поддержишь.

– Умоляю, не делайте этого! – взвыла Иоланда.

Лайла махнула руками, типа «уберите-от-меня-эту-женщину-немедленно».

– Вам помочь?

Это оказалось не так просто, как на первый взгляд. Дэвид (не Дэвид) наклонился, чтобы оторвать рыдающую Иоланду (не Иоланду) от коленей Лайлы, но женщина вцепилась в них с удвоенной силой и, представьте себе, завопила. Что за сцену она устраивает! Ради всего святого, она правда думает, что потерять работу домработницы – действительно смертный приговор, судя по тому, как ведет себя. Резко дернув женщину за талию, Дэвид оторвал ее от Лайлы и поднял в воздух. Та вопила и брыкалась, размахивая руками, будто безумная. Лишь за счет своего превосходства в силе ему удавалось удержать ее. Надо отдать Дэвиду должное, он держит себя в форме.

– Прости, Иоланда! – окликнула женщину Лайла, пока Дэвид тащил ее к выходу. – Чек по почте пришлю!

Дверь с грохотом захлопнулась. Лайла выдохнула, поняв, что до сих пор не могла этого сделать. Да уж, это что-то. Наверное, самое неприятное дело, с каким ей пришлось столкнуться. Она ощущала себя совершенно вымотанной и виноватой. Иоланда провела с ними не один год, а теперь все вот так закончилось. От этого у Лайлы осталось нехорошее ощущение. Да, признаться, Иоланда была не самой лучшей домработницей, а последнее время вообще все запустила. Может, у нее какие-нибудь трудности в жизни. Правда, Лайла никогда не бывала у нее дома и вообще ничего не знала о ее жизни. Странно, как так получилось? Все эти годы Иоланда приходила и уходила, и вдруг оказалось, что Лайла совершенно ее не знает.

– Ну, она ушла. Поздравляю.

Лайла, которая снова принялась расчесывать волосы, холодно поглядела на Дэвида в зеркало, видя, как он поправляет галстук, стоя в дверях.

– И почему я в этом виновна, если не секрет? Ты же видел. Она совершенно потеряла контроль над собой.

– Это шестая за год. Хорошие горничные на деревьях не растут.

Лайла еще раз с наслаждением провела по волосам щеткой.

– Значит, обратись в службу. Сам понимаешь, дело нехитрое.

Дэвид ничего не ответил, очевидно, желая замять тему. Подошел к дивану и, подтянув брюки на коленях, сел.

– Нам надо поговорить.

– Не видишь, я занята? Ты им там в больнице не нужен или где там?

– Я не работаю в больнице. Мы миллион раз об этом говорили.

Правда? Иногда ее мысли казались Лайле опавшими листьями, иногда – пчелами в банке, маленькими жужжащими созданиями, безостановочно летающими по кругу.

– Что произошло в Техасе, Лайла?

– В Техасе?

Он мрачно вздохнул.

– Колонна. Нефтяной Путь. Я думал, я дал совершенно четкие указания.

– Ни малейшего понятия не имею, о чем ты говоришь. В жизни не была в Техасе.

Она перестала расчесывать волосы и поглядела в глаза Дэвиду, не отрывая взгляда от зеркала.

– Брэд всегда Техас ненавидел. Хотя, вероятно, ты ничего не хочешь об этом знать.

Ее слова попали в цель, она видела это. Разговоры о Брэде были ее секретным оружием. Хотя она и понимала, что не следует этого делать, но находила извращенное удовольствие в том, каким становилось лицо Дэвида, как только она произносила это имя. Сдувшееся, пустое лицо человека, понимающее, что он никогда не сравнится с тем, другим.

– Я от тебя многого не прошу. Вот только начинаю задумываться, в состоянии ли ты и теперь контролировать этих тварей.

– Ну да.

Ж-ж-ж, ж-ж-ж.

– Ты меня слышишь? Мы больше не можем допустить такие катастрофы. Сейчас, когда настолько близки к цели.

– Я не понимаю, чем ты так расстроен. И, если совсем честно, мне все равно, в каком тоне ты со мной разговариваешь.

– Проклятье, положи это чертову щетку!

Прежде чем она сама бы успела сделать это, он выхватил щетку из ее руки и кинул через всю комнату. Схватил ее за волосы и дернул назад, а потом опустил голову и наклонился к ней вплотную, лицом. Нет, не лицом, рылом, чудовищным перекошенным рылом. Ее окутало его гнилостное, наполненное бактериями дыхание.

– Мне надоела эта твоя хрень.

На ее лицо летели брызги слюны, на щеки, на глаза, они попадали ей в рот, доводя ее до тошноты. Кончики его зубов были покрыты чем-то темным, отчего зубы казались особенно страшными. Кровь. Его зубы были покрыты кровью.

– Это твое дело. Вся эта глупая игра.

– Прошу тебя, ты делаешь мне больно! – ахнула она.

– Правда?

Он резко крутанул ее волосы. В кожу головы будто вонзились тысячи иголок.

– Дэвид, – взмолилась она. Ее глаза застилали слезы. – Умоляю тебя! Подумай, что ты делаешь!

Зверское лицо гневно заревело:

– Я не Дэвид! Я Хорос! Меня зовут Хорос Гилдер!

Снова рывок.

– Повтори!

– Я не знаю, не знаю! Ты меня с толку сбиваешь!

– Повтори! Повтори мое имя!

Боль сделала свое дело. Ее сознание схлопнулось, будто вихрь циклона.

– Ты Хорос! Умоляю, только прекрати!

– Еще раз! Целиком!

– Хорос Гилдер! Ты Хорос Гилдер, Председатель Хоумленда!

Гилдер отпустил ее и отошел в сторону.

Она лежала, откинувшись спиной на туалетный столик и сотрясаясь от рыданий. Если бы только она могла все вернуть. Вернуть, подумала она, крепко зажмуривая глаза, чтобы не видеть этот ужас, этого Хороса Гилдера. Лайла, вернись. Уйди от себя самой, снова. Она вздрогнула, ощутив тошноту, которая поднялась из самой глубины, такой, что она не имела названия, тошноты не телесной, но душевной, родившейся в метафизической сердцевине ее разбитой на части личности. И упала на колени. Ее тошнило, она хватала ртом воздух, кашляла и снова изрыгала ту самую мерзкую кровь, которую сама же пила сегодня утром.

– Ладно, хорошо, – сказал Гилдер, вытирая руки о костюм. – Просто, чтобы все расставить по местам.

Лайла ничего не сказала. Ей так сильно хотелось уйти от себя, что она не смогла бы сказать ни слова, даже если бы попыталась.

– Впереди великие времена, Лайла. Мне необходимо быть уверенным, что ты с нами. Так что больше никакой твоей ерунды. Я говорю о приказах, которые идут с самого верха.

Лайла смогла кивнуть в ответ.

– И, прошу, постарайся больше не выгонять горничных. Эти девушки на деревьях не растут.

Она тыльной стороной ладони вытерла с губ вонючую слизь.

– Ты это уже говорил.

– Извини?

– Я сказала, ты это уже говорил.

Ее голос звучал, будто чужой.

– Насчет горничных, которые на деревьях не растут.

– Правда?

Он усмехнулся.

– Значит, говорил. Смешно, если задуматься. Есть в этом нечто логичное, учитывая потребности пищевой цепочки, и все такое. Уверен, твой приятель Лоуренс согласился бы. Представляешь, этот человек может кушать.

Он на мгновение замолчал, наслаждаясь собственными мыслями, а потом снова жестко поглядел на нее.

– А теперь приведи себя в порядок. Без обид, Лайла, но у тебя рвота на волосах.

39

– Сара? Ты меня слышишь?

Голос будто плыл в тумане. Голос и лицо, знакомое, но она не могла вспомнить чье. Лицо во сне, она была уверена, что это ей снится. Тревожный сон, в котором она куда-то бежала, вокруг были тела и части тел, и все горело.

– Она вообще еще в себя не пришла, – сказал голос. Казалось, он доносится из бесконечности. С другого континента. Из-за океана. Со звезд. – Ты сколько капнула?

– Три капли. Ну, может, четыре.

– Четыре? Ты ее убить хотела?

– Времени не было, о’кей? Ты мне сказал ее вытащить. Вот она, здесь.

– Если мы захотим внедрить ее, то нам придется вернуть ее обратно к 18.00.

Тяжелый вздох.

– Ведро давай.

«Ведро, – подумала Сара, – что эти голоса собираются делать с ведром? Что вообще с ведром делают?»

Одновременно с этой мыслью ей в лицо ударил холодный и мокрый поток, рывком возвращая ее в сознание. Она кашляла и захлебывалась, в панике размахивая руками, ее нос и горло наполнила ледяная вода.

– Потише, Сара.

Она села, слишком быстро. Мозг отказался следовать за черепом и заколыхался, заплескался. Закружилась голова.

– О-о-о, – простонала она. – О-о-о.

– Голова поболит сильно, но недолго. Дыши.

Она сморгнула воду с век. Юстас?

Это был он. Верхних передних зубов нет, спилены до корней, правый глаз затуманен слепотой. В скрюченной руке он держал металлическую кружку.

– Рад тебя видеть снова, Сара. А еще тут Нина. Нина, поприветствуй Сару.

Позади него стояла женщина, та самая, что вела ее через трубу. Поперек груди у нее висела винтовка, и она небрежно положила на нее руки.

– Привет, Сара.

– Не беспокойся, – сказал Юстас. – Понимаю, у тебя куча вопросов, и мы до этого дойдем. Сначала пей.

Она взяла кружку из его руки и выпила воду, до дна, жадными глотками. Очень холодная и с еле заметным металлическим привкусом, будто она металлическую трубу лизнула.

– Я думала, ты…

– Мертв? – закончил за нее Юстас, ухмыльнувшись и обнажив разбитые зубы. – С точки зрения известных фактов, все здесь мертвы. Нина, напомни, как именно ты умерла?

– Насколько я помню, сэр, от пневмонии. От нее или еще какой-то тяжелой болезни. Честно говоря, не помню, что мы там в бумагах написали.

Взрыв, забег по канализационной трубе, все это стало возвращаться в сознание Сары. Осушив кружку, она мельком огляделась. Что-то вроде бункера, хотя окон и нет, но есть ощущение, что они под землей. Единственное освещение – мигающий свет нескольких факелов в стойке. Стол, на котором она сидит, посреди большого помещения, значит, больше оно ни для чего не используется. И Сара сразу поняла, кто эти люди. Другого объяснения быть не может.

– Где мы?

– Там, где нас красноглазые не найдут.

Он глядел на нее, повернув голову, одним здоровым глазом, и почему-то это придавало его лицу и взгляду еще больше серьезности.

– Больше я тебе пока сказать не могу. Важно, что ты здесь в безопасности.

– Так ты… Серджо?

Снова улыбка и сломанные зубы.

– Польщен тем, что ты так подумала. Нет. Нет никакого Серджо. В том смысле, в каком ты спросила.

– Но я думала…

– И должна была так думать. Имя – сокращенное от «инсердженси», «восстание». Нина, если я не ошибаюсь, это твоя идея была, да?

– Вроде да.

– Людям нужно имя. То, на чем можно сконцентрироваться, лицо, с которым связана сама идея. Так что это наше лицо. Серджо.

Она поглядела на женщину. Та холодно поглядела в ответ, а потом перевела взгляд на Юстаса.

– Взрыв. Это ты устроил?

Юстас кивнул.

– Согласно первым сообщениям, семнадцать посов мертвы, в том числе твоя знакомая Свистелка, а также два администратора, которые были там с инспекцией. Неплохая работа, я бы сказал. Но настоящим подарком было не это.

– Нет?

– Настоящий подарок – это ты, Сара.

Юстас пристально смотрел на нее. Оба они смотрели. Сара поежилась от холода. произошла перемена, энергия разговора поменяла полярность. Он пытался заставить ее раскрыться. Могут ли они доверять ей? А если точнее, то может ли она им доверять?

– Теперь тебе пришло время спросить зачем.

Не желая слишком быстро сдаваться, Сара лишь кивнула.

– О’кей.

– Что до сегодняшнего утра, то теперь Сары Фишер нет. Сара Фишер, житель плоскоземья номер 94801, погибла во время террористического акта, унесшего жизни девятнадцати верных служителей правопорядка Возлюбленного Хоумленда. Единственной частью тела, достаточно сохранившейся, чтобы ее идентифицировать, была, очень кстати, ее рука с номером. Которую мы заполучили от женщины-поса, менее двадцати четырех часов назад. Той, что любила избивать женщин и детей в хлеву на молочной ферме. Мы думали, что в сложившихся обстоятельствах ей нашлось бы применение получше, но она, похоже, была не согласна. Стала сопротивляться, так сказать, правда, Нина?

– Она была бойцом. Этого у нее не отнять.

Он снова посмотрел на Сару.

– Судя по твоему лицу, наши методы тебя несколько шокируют. А зря.

Все это случилось слишком быстро для нее.

– Вы убиваете людей. Не только посов. Ни в чем не повинных прохожих.

Юстас спокойно кивнул. Его лицо было непроницаемо и почти лишено эмоций.

– Это правда. Поверь, куда меньше, чем наш великолепный председатель, но такие вещи всегда имеют свою цену.

Его спокойный тон ошеломил ее.

– Это не оправдание.

– А я думаю, да. Позволь спросить тебя. Как думаешь, что сделают красноглазые после сегодняшнего удара?

Сара ничего не ответила.

– Тогда я тебе скажу. Устроят возмездие. Со всей жестокостью. Дело будет плохо.

Она поглядела на Юстаса, потом на Нину, потом снова на Юстаса.

– Но зачем вам это надо?

Юстас глубоко вдохнул.

– Постараюсь объяснить это просто, как я это понимаю. Идет война, Сара. Не больше, но и не меньше. И в этой войне мы в подавляющем меньшинстве. Мы ухитряемся внедряться в их организацию почти на всех уровнях, но на их стороне количество. Мы никогда их не победим в прямом противостоянии. Наш театр военных действий – в области психологии. Расшатывать власть. Изнурять их. Каждый, кто попадает в тюрьму, – чей-нибудь отец, жена, сын или дочь. За каждого, кого красноглазые отправят на корм, в наши ряды встанут двое. Может, это выглядит жестоким. Но так оно и есть.

Он помолчал, давая ей осознать его слова.

– Может, для тебя это лишено смысла. Но со временем ты это поймешь, если мое ощущение насчет тебя правильно. В любом случае результат сегодняшнего дня в том, что ты больше не существуешь. И это делает тебя исключительно ценной для нас.

– Ты хочешь сказать, что спланировал это?

Он пожал плечами, давая понять, что вопрос куда сложнее, чем она думает.

– Есть планирование и планирование. Большая часть того, что мы делаем, основана на правильном расчете времени и удаче. Но в твоем случае, чтобы тебя вытащить, пришлось изрядно подумать. Мы некоторое время следили за тобой, ждали подходящего момента. Все сложилось, когда возникла ситуация с Джеки. Эпизод на заводе биодизеля был спланирован, как и ее внезапное исчезновение из барака ночью. Она знала, что ты пойдешь в больницу искать ее. Честно говоря, я сам считал все это слишком сложным делом, сомневался, но все решила ее уверенность в тебе. И я рад тому, что она оказалась права.

Сознание Сары поплыло, наполняясь недоумением. Нет, начало тонуть.

– Джеки… одна из вас?

Юстас кивнул.

– Она была с нами с самого начала, старшим оперативником. Даже сказать тебе не смогу, сколько ударов она спланировала. А ее последним заданием стало привести тебя сюда.

Сара попыталась найти слова для ответа и не смогла. Просто не могла сопоставить ту женщину, которую она знала, с тем, что рассказывал Юстас. Джеки? Участник восстания? Больше года она практически все время была на виду у Сары. Они спали в метре друг от друга, работали бок о бок, сидели рядом, когда ели. Рассказывали друг другу все. Это бессмыслица, это невозможно. И она спросила.

– Что ты хотел сказать, сказав «последнее»?

Что-то переменилось. Юстас поглядел на Нину, а потом снова на Сару.

– Прости, – сказал он. – Джеки мертва.

Эти слова были для нее, будто оплеуха.

– Она не могла!

– Боюсь, это так. Я понимаю, что она много для тебя значила.

– Они не забирают людей из больницы до темноты! Я грузовик видела! Мы должны забрать ее!

– Сара, послушай…

– Еще есть время! Мы должны что-то сделать! Почему вы ничего не делаете?

– Потому, что уже поздно, – ответил Юстас. Помолчал, глядя на ее лицо зрячим глазом. – Джеки не было в больнице. Именно это я хотел тебе сказать. Джеки сидела в машине.

Ощущение такое, будто в ней что-то сломалось. Именно такое чувство. Что-то сломалось внутри. Последний рывок, последняя нить, соединявшая ее с прежней жизнью, была порвана. Она поплыла неизвестно куда.

– Она знала, насколько серьезно больна. В лучшем случае протянула бы еще пару месяцев, прежде чем ее бы отправили на корм.

Юстас наклонился ближе.

– Она хотела, чтобы случилось именно так. Завершающий момент прекрасной карьеры. Она не желала, чтобы это произошло иначе.

– Она мертва, – сказала Сара просто так, никому.

– Она сделала то, что должна была сделать. Джеки была героем сопротивления. А теперь здесь ты, чтобы занять ее место.

Сара даже не могла заставить себя заплакать. Странно, почему так. И вдруг она поняла. Она выплакала уже все слезы, положенные в этой жизни. У нее их просто не осталось. Как странно, когда плакать не можешь. Так любить человека, как она любила Джеки, и не ощутить в своем сердце скорби.

– Почему я?

– Потому что ты их ненавидишь, Сара. Потому что ты их не боишься. Я увидел это в твоих глазах в тот день, в грузовике. Ты помнишь?

Сара кивнула.

– Есть два типа злости. Одна дает тебе силу, другая – забирает ее. У тебя – первая. Я всегда знал это про тебя. И Джеки знала.

Это правда. Она ненавидела их. Ненавидела их за их злорадные взгляды, за их небрежную, сквозь смех, жестокость. Ненавидела за жидкую кашу и ледяной душ, за ту ложь, которую они заставляли ее выкрикивать вместе со всеми, за их дубинки, за их самодовольные улыбки. Ненавидела их до мозга костей, каждой клеточкой своего тела. Ее нервные клетки пылали ненавистью, ее легкие вдыхали и выдыхали эту ненависть, ее сердце стучало, прокачивая по сосудам эликсир неразбавленной ненависти. Она осталась в живых, потому что ненавидела их, и более всего она ненавидела их за то, что они забрали ее дочь.

Потом она поняла, что Юстас и Нина ждут, когда она заговорит. Поняла, что все, что они сказали и сделали, служило лишь одной цели. Медленно, шаг за шагом подвести ее к краю пропасти. Сделав следующий шаг, она уже никогда не будет собой.

– Что вы хотите от меня?

VII. Изгой

…Как мухам дети в шутку,

Нам боги любят крылья обрывать.

Шекспир, «Король Лир», Акт IV, сцена первая

40

Всех троих подобрал патруль Внутренней Службы утром. Их выслали на поиски пропавших заправщиков. К этому времени Питер, Майкл и Лора выбрались из убежища и вернулись на место нападения. От взрыва образовалась широкая, не меньше полусотни метров, воронка, а на полях вокруг валялись искореженные обломки машин. От продолжавших гореть луж нефти вверх поднимался черный маслянистый дым, марая собой небо, в котором уже кружилось облако птиц-стервятников. Вперемежку с обломками лежали тела, почерневшие, обгоревшие до хруста. Если чьи-то из останков и принадлежали напавшим, теперь определить это было уже невозможно. От загадочного блестящего фургона остались лишь несколько листов хромированного металла, ничего не значащих.

Майкл был сломлен. Его физические травмы – вывихнутое плечо, которое он сам себе вправил, ударив им в стену убежища, растянутые связки на лодыжке, рассеченная кожа над правым ухом, которую придется зашивать – были самыми легкими из всех. Двадцать три нефтяника и восемь человек из Внутренней Службы, люди, с которыми он жил и работал. Майкл был главным, был тем, кому они доверяли. А теперь их нет.

– Как думаешь, почему он это сделал? – спросил Питер. Он имел в виду Цепса. Долгой ночью, пока они сидели в убежище, Майкл рассказал Питеру о том, что увидел в зеркале заднего вида. Сейчас они сидели на земле, на берегу реки. Лора ушла вдоль берега вверх по течению. Питер видел, как она села на корточки у воды, как ее плечи вздрагивают от рыданий, слез, которых она не хотела показывать им.

– Думаю, он решил, что другого способа нет, – ответил Майкл, прищурившись и поглядев вверх, на кружащих птиц, хотя, судя по всему, просто смотрел в никуда. – Ты не знал его так, как я. У него внутри много чего было. Он никогда не позволил бы забрать себя. Хотел бы я, чтобы у меня духу хватило на такое, если что.

Питер прочел на лице друга боль и сомнение. Стыд выжившего. Хорошо знакомое чувство. Такое никогда не забудешь.

– В этом нет твоей вины, Майкл. Если кому и винить себя, так мне.

Если его слова и послужили утешением, видимых признаков этому не было.

– Как думаешь, кто эти люди? – спросил Майкл.

– Хорошо бы знать.

– Какого черта, Питер? Целый фургон Зараженных? Будто они у них домашние животные, а? А эта женщина?

– Этого я тоже не понимаю.

– Если им была нужна нефть, они могли просто отнять ее.

– Я не думаю, что они за этим пришли.

– Ага, точно. Я тоже.

Его тело напряглось от гнева.

– Знаю только одно. Если когда-нибудь найду этих людей, им не поздоровится.

Ночь они провели в убежище к востоку от Сан-Антонио, вместе с поисковым отрядом, а в Кервилл прибыли на следующее утро. Как только они оказались в городе, то их сразу же разлучили. Питер отправился в штаб дивизиона, Майкл и Лора – в Гражданский Отдел, заведующий всеми работами за пределами стен, в том числе на нефтеперегонном заводе во Фрипорте. Питеру дали время на то, чтобы привести себя в порядок, прежде чем он сделает доклад. Уже была середина дня, и в казармах было практически пусто. Питер долго стоял в душе, глядя, как вода смывает с него пыль и сажу. Зная себя, он понимал, что полноценная эмоциональная реакция на происшедшее еще впереди. Никак не мог понять, сила это или слабость, но он такой, какой есть. Он понимал, что у него большие неприятности, но это казалось ему пустяком. Более всего ему было жалко Майкла и Лору.

Одевшись в чистейший комплект формы, он пошел в штаб, располагавшийся в бывшем офисном комплексе рядом с городской администрацией. Когда он вошел в зал заседаний, то с удивлением увидел знакомое лицо, Гуннара Апгара. Если он и ожидал от него каких-то слов утешения, то очень быстро понял, что этого не будет. Стал по стойке смирно, но полковник лишь бросил на него холодный взгляд и тут же вернулся к чтению лежавших перед ним бумаг. Очевидно, рапорт от патруля Внутренней Службы.

Но куда больше Питера заставил задуматься вид второго из троих. Справа от Апгара сидел внушительного вида мужчина, Абрам Флит, Генерал Армии. Питер видел его один раз в жизни, когда по традиции Генерал Армии принимал клятву верности от вступающих в Экспедиционный Отряд. В его виде не было ничего особенного вроде бы, совершенно средний по всем параметрам человек, однако само его присутствие меняло все, будто заставляя молекулы воздуха колебаться с другой частотой. Третьего сидящего за столом Питер не знал. Гражданский, с узким лицом, опрятной седой бородой и волосами темно-пшеничного цвета.

– Присаживайтесь, лейтенант, – сказал генерал. – Давайте по порядку. Полковника Апгара вы знаете. Мистер Чейз представляет здесь администрацию президента. Он – ее глаза и уши в расследовании этого…

Он подобрал правильное слово.

– … безрадостного события.

Следующие два часа они бомбардировали Питера вопросами. По большей части говорил генерал. Чейз говорил меньше, Апгар почти все время молчал, время от времени что-то записывая или переспрашивая, чтобы уточнить. Общая тональность была неожиданно категоричной, как будто они пытались поймать Питера на противоречиях. Похоже, что все предполагали, что его рассказ служит маскировкой для какой-то рукотворной аварии, в которой виновен сам Питер, один из троих выживших, заодно со старшим нефтяником, возглавлявшим колонну. Они снова и снова расспрашивали про женщину. Во что она была одета, что она говорила, как выглядела? Было ли в ее внешности что-то странное? На эти повторяющиеся вопросы Питер лишь снова и снова излагал всю последовательность событий, так точно, как только мог. На ней был плащ. Она была очень красива. Она сказала «Ты устал». Она сказала «Мы знаем, где вы находитесь».

– Мы, – повторил генерал. – Мы – кто?

– Я не знаю.

– Не знаете, потому что не помните?

– Нет, я уверен. Она больше ничего не говорила.

И так по кругу, пока Питер сам уже не начал сомневаться в себе. К тому времени, когда все это кончилось – а допрос окончился совершенно неожиданно, в тон общей его угрожающей тональности, – он был изнурен не только эмоционально, но и физически.

– Хочу предостеречь, лейтенант, – сказал в завершение генерал. – Вы не должны обсуждать происшедшее на Нефтяной Дороге, как и нынешнее обсуждение, ни с кем. В это число входят остальные выжившие, а также поисковый отряд, который подобрал вас. Официальное заключение по поводу этого случая таково, что по неизвестной причине один из заправщиков взорвался, уничтожив всю колонну, а также мост через Сан-Маркос. Это понятно?

Так вот оно что. Происшедшее на Нефтяной Дороге – лишь часть истории. Часть огромной головоломки, которую пытаются сложить эти трое. Питер украдкой поглядел на Апгара, на лице которого было безучастное выражение, лицо человека, подчиняющегося приказам командования.

– Есть, генерал.

Флит помолчал, а потом заговорил снова, осторожно.

– И последнее, Джексон, что также должно сохраняться в строжайшей тайне. Похоже, ваш друг Луций Грир сбежал из заключения.

На мгновение Питеру показалось, что он ослышался.

– Сэр? – переспросил он, переводя взгляд с одного на другого и обратно. – Как он?..

– Пока это не установлено. Но весьма вероятно, что ему помогали. В ту же ночь, когда пропал Грир, одна из Сестер покинула приют и не вернулась. Из Внутренней Службы сообщили, что патрули в западной части города доложили о двоих людях, которые уехали от города верхом позже трех часов ночи. Мужчина – очевидно, Грир, и девушка-подросток, в тунике Ордена.

Питер попытался осмыслить услышанное.

– Вы имеете в виду Эми?

– Похоже на то.

Флит наклонился, опершись на стол.

– Грир меня беспокоит во вторую очередь. Он беглый заключенный, и с ним разберутся. Но Эми – совсем другое дело. Хотя я всегда воспринимал ваши рассказы о ней с изрядным скептицизмом, в любом случае она очень ценна с военной точки зрения.

Флит снова впился в него взглядом.

– Мы знаем, что вы их обоих посещали перед отъездом на нефтеперегонный завод. Если вам есть что сказать, советую сделать это сейчас.

Питер мгновенно понял скрытый смысл вопроса.

– Вы думаете, что я знал об этом?

– А вы знали, лейтенант?

В голове Питера крутились три мысли одновременно. Эми вызволила Луция из тюрьмы, и они сбежали из города. Неизвестно куда. Генерал считает его сообщником. Любая из этих мыслей сама по себе вышибла бы его из равновесия, но вместе они заставили его сосредоточиться на текущей проблеме. Защитить себя. А еще где-то в глубине возник вопрос. Как связано исчезновение Эми с женщиной на Нефтяной Дороге? Наверняка трое сидящих перед ним задают себе тот же самый вопрос.

– Никак нет, генерал. Они мне ничего не говорили.

– Вы уверены? Напоминаю, что в протоколе это будет указано, как ваше официальное заявление.

– Да, я уверен. И потрясен не меньше, чем вы.

– И вы понятия не имеете, куда эти двое могли отправиться?

– Хотел бы я знать.

Флит мгновение глядел на Питера с каменным лицом. Потом повернулся к Чейзу, и тот кивнул.

– Очень хорошо, Джексон. Поверю вам на слово. Полковник Апгар передал мне ваши пожелания поскорее вернуться на западные территории. Я намерен удовлетворить эту просьбу. Доложитесь дежурному офицеру транспортной части, и он предоставит вам место на ближайшей машине в Форт-Ворхис.

Внезапно Питер понял, что это последнее, чего бы он хотел. Намерения генерала были совершенно ясны. Питера отправляли подальше, чтобы обеспечить его молчание.

– Если это возможно, сэр, я бы хотел вернуться на нефтеперегонный завод.

– Это не рассматривается, лейтенант. Вам отдан приказ.

Внезапно ему пришла в голову мысль.

– Разрешите обратиться, сэр.

Флит тяжело вздохнул.

– Насколько я понимаю, вы это уже сделали, лейтенант. Можете продолжать.

– Что насчет Мартинеса?

– А что с ним?

Апгар быстро глянул на Питера. «Будь осторожен», читалось в его взгляде.

– Человек в пещере. «Он нас оставил» – вот его слова.

– Мне об этом известно, Джексон. Я читал доклад. Что вы хотите сказать?

– Он не был там, где должен был быть. Возможно, Грир и Эми отправились искать его.

Он оглядел всех троих по очереди, а потом посмотрел на всех вместе.

– Возможно, они знают, где он.

Все замерло. Затем заговорил Флит.

– Это интересная мысль, лейтенант. Что-то еще?

Вот так вот, мысль, которую можно легко отбросить. Или нет. В любом случае Питер почувствовал, что его слова попали в цель.

– Нет, сэр.

Генерал помрачнел.

– Как я уже сказал, вы не должны обсуждать это ни с кем. Не думаю, что надо вам объяснять, что любое нарушение этого приказа не сойдет вам с рук. Свободны, лейтенант.

– Извините, но Сестра Пег ушла на весь день.

Сестра Пег никуда не уходила на весь день. Язык тела женщины, стоящей в дверях, ясно сказал это Питеру. Дальше ему не пройти.

– Можете по крайней мере сказать Калебу, что я приходил?

– Конечно, лейтенант.

Она мельком поглядела в сторону, как человек, который знает, что за ним следят.

– Теперь, если не возражаете…

Питер вернулся в казарму и весь день пролежал на койке, сгорая от нетерпения и глядя в потолок. Машина уходит завтра, в 6:00. Несомненно, его намеренно отсылают столь быстро. Люди приходили и уходили, громыхая по полу тяжелыми ботинками, но его сознание едва отмечало это. Эми и Грир. Куда же они отправились? И почему именно они, вместе? Как ей удалось освободить его, как они смогли миновать часовых на воротах? Он принялся обшаривать свою память, пытаясь вспомнить, что они делали или говорили, то, что указывало бы на то, что они запланировали этот побег. Вспомнил лишь странное спокойствие, исходившее от майора. Будто стены, в которых он был заточен, – нечто совершенно несущественное, будто они иллюзорны. Как такое может быть?

Загадка. Как и все, случившееся за последние тридцать дней. Все производило впечатление неких неясных силуэтов в густом тумане, здесь, и в то же время не здесь.

Шли часы, и мысли Питера вернулись к тому вечеру, проведенному среди Сестер, с Калебом. Мальчишеская энергия и сообразительность, радость на лице Эми, когда она повернулась к нему от плиты и увидела его, молчаливое мгновение вдвоем, когда они расставались, коснувшись друг друга ладонями. Совершенно естественный жест, непроизвольный рефлекс, без раздумий и колебаний. Казалось, это исходило из самой глубины, и в то же время откуда-то издалека, как та сила, которая влечет волны по поверхности моря, на которые он так любил смотреть, лежа на берегу. Из всех событий последних дней этот момент у дверей ярче всего запечатлелся в его памяти. Он закрыл глаза, снова мысленно проигрывая его перед внутренним взором. Тепло ее щеки, которой она прижалась к его груди, ее крепкое объятие, то, как Эми смотрела на их соединившиеся руки. «Помнишь, как я тебя поцеловала?» Он все так же слышал эти ее слова, когда заснул.

Проснулся в темноте. Во рту стоял вкус сухости и пыли. Удивился, что проспал так долго. Удивился, что вообще спал. Протянул руку за лежащей на полу фляжкой и увидел силуэт на соседней койке.

– Полковник?

Апгар сидел лицом к нему, опустив ноги на пол и уперев ладони в колени. Глубоко вдохнул, прежде чем заговорить. Питер понял, что проснулся, почувствовав его присутствие.

– Слушай, Джексон, мне кажется неправильным то, что произошло сегодня. То, что я скажу тебе, останется между нами, это понятно?

Питер кивнул.

– Женщину, которую ты описал, однажды видели здесь, не один год назад. Я не видел, но другие видели. Ты слышал о Бойне На Поле?

Питер остолбенел.

– Вы там были?

– Я почти ребенком был, шестнадцать лет мне было. Не люблю об этом рассказывать. Никто из нас не любит. Я потерял там родителей и младшую сестру. Отца и мать убили сразу, а что случилось с сестрой, я не видел. Полагаю, ее забрали. Мне до сих пор кошмары снятся. Ей тогда четыре года было.

Апгар никогда не рассказывал Питеру столь личные переживания. Он вообще ни о чем личном ему никогда не рассказывал.

– Очень жаль, полковник.

Боль воспоминаний, то усилие, которое ему пришлось сделать, чтобы рассказать об этом, все это было написано на лице мужчины.

– Ладно, – сказал он, помолчав. – Это было давно. Благодарю за сочувствие, но я здесь не за этим. Я встрял, и если Флит узнает, он отправит меня в отставку. Или на гауптвахту, надолго.

– Даю слово, сэр.

Апгар снова помолчал.

– В тот день мы потеряли двадцать три человека. Из которых шестнадцать, в том числе мою сестру, так и не нашли. Все знают про затмение. А вот чего все не знают, так это того, что Зараженные прятались в убежищах. Будто заранее знали о затмении. А прямо перед нападением молодой парень из Внутренней Службы, который был на дозорной башне, сообщил, что видит большой грузовик, похожий на тот, который описал ты. Прямо за деревьями. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Вы хотите сказать, что это было запланировано.

Апгар кивнул.

– Не знаю кем, но женщина в этом участвовала. Два человека ее видели. Первым был парень из Внутренней Службы, о котором я упомянул. Второй – рабочий, бригадир Северного Комплекса. Его жена и дочь пропали в тот день. А звали его Кертис Ворхис.

Снова сюрприз.

– Генерал Ворхис?

– Я знал, что тебя это заинтересует, особенно учитывая его дружбу с Гриром. Ворхис записался в Экспедиционный Отряд сразу же после бойни. Половина высшего командования второго Экспедиционного Отряда начала свою службу после того дня. Вторым служащим Внутренней Службы на башне был Нэйт Крукшенк. Уверен, ты знаешь это имя. А ты знал, что он Ворхису шурином приходился?

Крукшенк был командующим в Розуэлле. Внезапно совокупность действующих лиц сложилась, будто части головоломки. Питер вспомнил гарнизон в Колорадо, где он был с Гриром и Ворхисом. Как дружны они были, и как потом Грир показал ему наброски, нарисованные угольком, когда генерал погиб. Ворхис снова и снова рисовал одну и ту же картину, женщину и двоих маленьких девочек.

– А что же за другой из Внутренней Службы? Он кто был?

– Ну, это имя известно всякому. Тифти Лэмонт.

Чушь какая-то.

– Тифти Лэмонт служил в ВС?

– О, Тифти и не на такое способен. Я обязан ему жизнью, и не я один. После бойни он тоже записался в Экспедиционный разведчиком-снайпером. Наверное, лучший из всех, какие когда-либо были. До капитана дослужился, пока его не выгнали. Ворхис, Крукшенк и Тифти знали друг друга с детства. Всей истории не знаю, но что-то там было.

Тифти Лэмонт – в Экспедиционном, да еще и офицер. Если судить по всему тому, что Питер о нем слышал, – совершенно не вяжется.

– И что с ним случилось?

– С Тифти?

– Он же теперь изгой.

Лицо Апгара сделалось странным.

– Не знаю, лейтенант. Можешь сам его спросить. Если, конечно, найдешь. Если знаешь кого-то, кто знает кого-то еще.

Повисло молчание. Апгар выжидающе поглядел на него.

– Сколько, говоришь, было людей в той твоей колонии в Калифорнии?

– Девяносто два.

– Девяносто два, и исчезли без следа. Весьма загадочно, как по мне. Не очень похоже ни на военную операцию, ни на нападение Зараженных. Плюс шестьдесят семь в Розуэлле, и у тебя уже едва не две сотни человек, которые растворились в воздухе. А теперь уходит Эми ровно тогда, когда появляется эта женщина и нарушает наше снабжение нефтью. Я понимаю, почему начальство беспокоится. Тем более если задуматься над фактом, что единственный ныне живой человек, который видел эту женщину… как ты его назвал?

– Изгой.

– Именно. Персона нон грата. Скользкая ситуация в политическом смысле, мягко говоря. С одной стороны, есть военные, которые ничего общего с ним иметь не желают. С другой стороны, гражданские власти, которые не могут по крайней мере официально. Ты меня слышишь, лейтенант?

– Я не слишком разбираюсь в политике, сэр.

– Нас тут двое таких. А там – кучка людей, заботящихся, как свои задницы прикрыть. Поэтому мы и оказались в таком положении. Это обстоятельства, в которых хорошо бы воспользоваться помощью третьей стороны. Людей, скажем так, умеющих проявлять личную инициативу, продемонстрировавших это, как и умение обходить углы. Я в этом не одинок. Определенные конфиденциальные разговоры уже идут на высоком уровне. Гражданском, не военном. Судя по всему, то, что я твой командир, помогло мне верно оценить твой характер. Твой и Донадио.

Питер нахмурился.

– А Алиша тут при чем?

– Этого я не знаю. Но могу сказать тебе две вещи, а дальше считай как хочешь. Во-первых, из Форт-Кирни три месяца ничего не слышно. Во-вторых, у Донадио два приказа. Мне известен лишь первый, который шел на уровне штаба Дивизиона, и я тебе о нем говорил. Второй был в запечатанном конверте, прямиком из администрации Санчес, «лично в руки».

– Почему же в командовании Дивизиона не захотели посвятить вас в подробности?

– Превосходный вопрос. По поводу того, в чем суть этого дела и кто это знает. Похоже, вопросы секретности касаются не только тебя. Флит решил избавиться от тебя, в этом я тебе ничего нового не открыл. Но, между нами, Флит и Санчес не всегда встречаются непосредственно, а субординация не настолько проста, как тебе могло бы показаться. Декларация оставляет большой простор для толкований, и все может оказаться весьма мутным. Это дело с женщиной на Нефтяной Дороге – не тот вопрос, скажем так, по которому военные и гражданские пришли к общему мнению. Как и Мартинес, который, как ты очень уместно заметил, не находился там, где должен был находиться. Да еще в этот самый момент Эми каким-то образом освобождает Грира из военной тюрьмы и сбегает. Все очень интересно.

– Значит, вы думаете, это звенья одной цепи.

Апгар пожал плечами.

– Я всего лишь посланник. Флит никогда не был тем, кого можно назвать истинно верующим. По его мнению, Эми – лишь отвлекающий маневр, а Двенадцать – легенда. Насчет Донадио ему спорить не приходится, он видит, что она иная, но в его системе это ничего не доказывает. Он терпел охоту лишь потому, что Санчес слишком много шумела по поводу того, что игра не стоит свеч, и происшедшее в Карлсбаде дало ему возможность окончательно прекратить охоту. Но есть те, кто считает иначе.

Питер задумался, стараясь осознать услышанное.

– Значит, Санчес делает дела за спиной у Флита.

Апгар делано нахмурился.

– Я не помню, чтобы такое говорил. Говорить такое мне не по чину. В любом случае я бы был тебе очень обязан, если бы ты смог помочь мне найти достаточно способного человека, чтобы тут пару дел уладить. Никого подходящего не знаешь, лейтенант?

Намек был толщиной с бревно.

– Думаю, знаю, полковник.

– Превосходно.

Апгар помолчал, прежде чем продолжить.

– Смешно с этой машиной. Чистейшее совпадение, если задуматься. Похоже, бумаги не туда положили. Ты же знаешь, как это бывает. Сорок восемь часов на входе, семьдесят два на выходе.

– Рад был это услышать, сэр.

– Я думаю, что ты поймешь мое мнение по этому поводу.

Полковник хлопнул себя по коленям.

– Ладно, думаю, я уже где-то еще нужен. Меня назначили в президентскую сводную группу, чтобы разобраться с этим… неудачным происшествием. Не знаю уж, насколько я там буду полезен, но буду делать то, что мне скажут.

Он встал с койки.

– Хорошо, что немного отдохнул, лейтенант. Нам предстоят жаркие деньки.

– Благодарю, полковник.

– Не стоит. Серьезно.

Он снова поглядел на Питера.

– Будь с ним поосторожнее, Джексон. Лэмонт не тот человек, которому можно поперек дороги становиться.

Они ехали днем, ночью, потом снова днем и снова ночью. Сейчас они были восточнее Лаллинга. Карты у них не было, но в ней не было нужды. Федеральная номер 10 и так приведет их прямиком к Хьюстону, в его центр, заросший джунглями. Грир однажды был здесь, всего лишь в пригороде, но и там увидел достаточно. Город превратился в непроходимое болото, торчащие из жижи переплетенные деревья меж мокнущих развалин, где было полно нариков. Если они тебя не найдут, найдут аллигаторы. Твари лениво патрулировали зловонные воды, будто наполовину затопленные лодки, со временем вырастая до гигантских размеров. Все время искали себе еду. В воздухе висели огромные тучи москитов. Нос, рот, глаза, они всегда лезли в отверстия тела в поисках самого нежного места для укуса. Хьюстон, вернее, то, что от него осталось, – не место для людей. Грира всегда удивляло, как вообще пришло в голову построить здесь город.

Скоро они увидят это. Сейчас они ехали по прерии, заросшей высокой травой и кустарником, по равнине, медленно, миля за милей, спускающейся к океану. Так далеко на восток шоссе не расчищали. Оно уже больше походило на направление, чем на реальную дорогу, намек на нее. Его поверхность растрескалась и покрылась наносами глинистой земли. То и дело им преграждали путь целые кладбища старых автомобилей. С тех пор как они выехали, они едва перекинулись парой слов. В этом просто не было необходимости. Грир чувствовал перемены в Эми, перемены, которые его начинали беспокоить. Ощущение, что ей что-то мешает физически. Она сильно потела, время от времени он замечал, что она вздрагивает, будто от боли. Но когда он попытался ей это высказать, девушка мгновенно прервала его.

– Я в порядке, – настаивала она. – Ничего не случилось. – Она сказала это почти что зло. Явно намекала, что ему лучше не настаивать.

Опустилась тьма, и они разбили лагерь на открытом месте, рядом с развалинами мотеля. Небо было ясным, температура падала, выпала роса. Эми ничего не сказала, но Грир понял, что ночью они будут в безопасности. В присутствии Эми он находился в защитной зоне. Раскатав спальные мешки, они легли спать.

А потом он неожиданно проснулся. Что-то не так. Он перекатился на бок и увидел, что спальный мешок Эми пуст.

Он не позволил себе паниковать. Пока они спали, взошла округлая луна, еще не полная, поделив тьму на светлые и темные места, зловеще удлиненные тени и пятна полной темноты. Лошади, судя по всему, жевали траву. Грир достал «браунинг» и осторожно двинулся вперед в полумраке. Заставил свои глаза приспособиться и разглядывал очертания теней. Куда она ушла? Не следует ли ему позвать ее? Однако тишина и возможные опасности, таящиеся в темноте, не позволяли сделать это.

А потом он увидел ее. Она стояла метрах в ста от лагеря, спиной к нему. Грир услышал ритмичные звуки беседы. Она с кем-то говорит? Похоже на то, и в то же время здесь никого не было.

Он подошел к ней сзади.

– Эми?

Нет ответа. Она перестала бормотать, ее тело было абсолютно неподвижно.

– Эми, что такое?

Она повернулась и посмотрела на него. На ее лице было легкое удивление.

– О. Я вижу.

– С кем ты разговаривала?

Но на этот вопрос она не ответила. Было впечатление, что она не совсем здесь. У нее что, сомнамбулизм?

– Думаю, нам надо вернуться.

– Не пугай меня так.

– Извини. Я не хотела.

Она мельком глянула вниз, на пистолет в его руке у бедра.

– Зачем тебе это?

– Я не знал, куда ты ушла. Стал беспокоиться.

– Я думала, я понятно сказала, майор. Убери его сейчас же.

С этими словами она прошла мимо него обратно к лагерю.

41

Бесконечное время, время без конца. Его существование стало кошмаром, от которого он не мог пробудиться. Мысли проплывали, будто сверкающие пылинки, исчезая, когда он пытался посмотреть на них. Каждый день приходили они. Люди со светящимися кроваво-красными глазами. Они отцепляли распухшие мешки и увозили их на своей дребезжащей тележке, вешали на стойку новые. Все время эти мешки, бесконечно пустые, постоянно наполняющиеся тем, что капало из Грея.

Эти люди наслаждались своей работой. Они шутили, они веселились. Веселились за его счет, как дети, дразнящие зверя в зоопарке. Эй, ты, ворковали они, протягивая ароматную бутылку с соском к его рту, малыш хочет эту бутылочку? Малыш проголодался?

Он пытался сопротивляться. Напрягал все силы в цепях, отворачивался. Собирал в кулак всю силу воли, чтобы противиться им, но потом все равно сдавался. Голод реял внутри его, будто огромная черная птица.

– За маму. Скажи, я хочу эту бутылочку, обещаю хорошо себя вести. Будь хорошим малышом, Грей.

Кончик соска заманчиво болтался у него под носом, запах крови взрывал ему мозг, будто бомба, миллионы нейронов пронизывала электрическая буря, наполняя его желанием.

– Это тебе понравится. Превосходный сорт. Тебе же нравятся молодые, так ведь, Грей?

Из его глаз текли слезы. Слезы желания и отвращения. Слезы его слишком долгой жизни, столетия, которое он пролежал нагой, в цепях. Столетия бытия Греем.

– Умоляю.

– Скажи это. Мне нравятся маленькие.

– Умоляю вас. Не мучьте меня.

– Слова, Грей.

Скверно пахнущее дыхание у его уха.

– Я… хочу… услышать… слова.

– Да! Да мне нравятся маленькие! Умоляю! Только попробовать! Хоть немного!

И наконец, капля из соска, тоненькая струйка на язык, превосходный, густой вкус. Он облизнул губы. Провел толстым мускулистым языком по щекам изнутри. Начал сосать, как младенец, как они его и назвали, чтобы этот вкус продлился подольше. Но нет. Непроизвольное сокращение в горле, и все исчезло.

– Еще, еще.

– Хватит, Грей. Ты знаешь, что еще не будет. Капля в день – день без доктора. Ровно столько, чтобы ты продолжал и дальше производить эликсир Зараженных.

– Совсем немного, прошу. Обещаю, никому не скажу.

Мрачная усмешка.

– И что мне делать, как думаешь? Допустим, я дам тебе еще одну порцию. И что ты тогда сделаешь?

– Ничего, клянусь, я просто хочу…

– А я тебе скажу, чего ты хочешь. Ты хочешь, друг мой, вырвать из пола эти цепи. Должен сказать, я бы тоже хотел, окажись я на твоем месте. Я бы думал именно об этом. Хотел бы убить тех, кто притащил меня сюда.

Пауза. Потом, ближе.

– Ты же этого хочешь, Грей? Убить нас всех?

Да. Он хотел всех их на куски порвать. Хотел, чтобы их кровь лилась, как вода, хотел услышать их предсмертные крики. Хотел этого даже больше, чем собственной смерти, пусть и не намного больше.

«Лайла, – подумал он, – Лайла, я чувствую тебя. Я знаю, что ты рядом. Лайла, я бы спас тебя, если бы мог».

– Увидимся завтра, Грей.

Снова и снова. Приносили пустые пакеты, уносили полные, а бутылка с соском делала свое дело. Их поддерживала его кровь, этих людей со светящимися глазами. Они питались кровью Грея и жили вечно. Как и он жил вечно. Грей вечный, в цепях заключенный.

Иногда он задумывался, откуда берется кровь, которой они его кормят. Но не слишком часто. Это не то, о чем ему хотелось думать.

Иногда он слышал Зиро, хотя не похоже, что Зиро говорил с ним теперь. Похоже, их договор утратил силу давным-давно. Голос был приглушенным, очень далеким, будто Грей подслушивал разговор через стену. Учитывая все, это было единственной милостью судьбы. Остаться наедине со своими мыслями, а не постоянно слышать голос Зиро в своей голове.

Гилдер был единственным, кто получал его кровь непосредственно из источника. Именно поэтому они называли Грея Источником, так, будто он даже человеком не был, просто тварью. Наверное, он и есть тварь. Не всегда, но иногда, когда он был особенно голоден, или по иным причинам, которых Грей не знал, Гилдер появлялся в дверях в нижнем белье, будто не желал испачкать кровью костюм. Отцеплял пакет от капельницы, и вязкая жидкость брызгала на него. Брал трубку капельницы в рот, и всасывал кровь Грея, будто ребенок, пьющий газировку через соломинку. «Лоуренс, – обычно говорил он, – ты не слишком хорошо выглядишь. Они тебя хорошо кормят? Мне тревожно за тебя, одного, здесь, внизу». Однажды, очень давно, годы, а может, и десятилетия назад, Гилдер принес с собой зеркало. Когда-то это была дамская пудреница. Гилдер открыл ее и поднес к лицу Грея. «Почему бы тебе не поглядеть?» Из зеркала на него смотрело лицо старика, сморщенное, будто высохшая груша. Лицо человека, вечно находящегося на пороге смерти.

Он непрерывно умирал.

Однажды он очнулся, увидев, как Гилдер сидит напротив, на стуле, и смотрит на него. У Гилдера был распущен галстук, а волосы были встрепаны. Костюм мятый и в пятнах. Грей видел, что он в конце очередного цикла. Ощущал исходящий от него запах гниения – как из мусорного контейнера, как от трупа, с легким оттенком запаха гнилых фруктов. Однако Гилдер не стал питаться. У Грея было ощущение, что он сидит здесь уже некоторое время.

– Позволь мне тебя кое о чем спросить, Лоуренс.

Так или иначе, он все равно вопрос задаст.

– О’кей.

– Ты когда-нибудь… даже не знаю, как сказать. Когда-нибудь был влюблен? – спросил Гилдер, еле заметно пожав плечами.

Такое, из уст этого человека? Невероятно. Любовь осталась в ушедшей эпохе. Стала чем-то доисторическим.

– Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

Гилдер нахмурился.

– На самом деле мне это кажется совершенно простым вопросом. Поющие с небес ангелы, ощущение, что ты над землей паришь, не касаешься. Сам знаешь. Влюблен.

– Наверное, нет.

– Тут ответ «да» или «нет», Лоуренс. Либо так, либо так.

Он подумал о Лайле. Он испытывал к ней любовь, но не в том смысле, о котором спрашивал Гилдер.

– Нет. Я никогда не был влюблен.

Гилдер посмотрел куда-то мимо него.

– А я был, однажды. Ее звали Шона. Хотя, конечно, это не было ее настоящее имя. У нее кожа была, будто масло, Лоуренс. Я совершенно серьезно. На вкус. Что-то азиатское в разрезе глаз, знаешь, как это бывает? И ее тело.

Гилдер потер лицо и меланхолично вздохнул.

– Этого я больше не чувствую. Той части, что касается секса. Вирус об этом позаботился. Нельсон думал, что дело могло быть связано со стероидами, которые ты принимал, что они стали причиной того, что вирус иначе повлиял на тебя. Возможно, отчасти и в этом дело. Где себе постелил, там и ложись.

Гилдер усмехнулся.

– Постелил. Смешно. Ну и смехота.

Грей ничего не ответил. Какое бы ни было настроение у Гилдера, похоже, к нему это никакого отношения не имело.

– Наверное, в целом все не так уж и плохо. Не могу сказать, что секс мне когда-либо приносил пользу. Однако даже теперь, спустя столько лет, я все еще думаю о ней. О мелочах. О том, что она говорила. О том, как солнце светило на ее постель. Наверное, по солнцу тоже скучаю.

Гилдер помолчал и заговорил снова.

– Я знаю, что она меня не любила. Одно большое представление, вот, что это было. Я это с самого начала знал, но признаться себе не мог. А вот теперь тебе рассказал.

Грей был совершенно ошеломлен.

– И зачем ты мне это рассказал?

– Зачем?

Гилдер прищурился и посмотрел на Грея.

– Это же очевидно. Какой же ты иногда тупой, извини меня. Потому что мы друзья, Лоуренс. Я знаю, что ты, наверное, думаешь, что я – худшее, что выпало тебе в твоей судьбе. Определенно так это и выглядит. Уверен, что с твоей точки зрения все это несколько нечестно. Но на самом деле ты просто не оставил мне выбора. Хочешь честно, Лоуренс? Как бы странно это ни звучало, ты у меня самый давний друг.

Грей снова сдержался и промолчал. Чувак явно спятил. Грей ощутил, как невольно напряглось его тело, натягивая цепи. Величайшее счастье в жизни, если не считать смерти, взять и оторвать Гилдеру голову, напрочь.

– А что насчет Лайлы? Я не хочу быть настойчивым, но мне всегда казалось, что между вами что-то было. Что особенно удивительно, учитывая твое прошлое.

Внутри его что-то сжалось. Он не хотел говорить об этом ни сейчас, ни когда-либо вообще.

– Оставь меня в покое.

– Ну не будь таким. Я просто спросил.

– А не пойти ли тебе на хрен?

Гилдер придвинулся к нему и заговорил тихо, заговорщицки.

– Скажи мне кое-что. Ты все еще слышишь его, Лоуренс? Говори правду.

– Я не знаю, о ком ты говоришь.

Гилдер укоризненно нахмурился.

– Ладно тебе, нельзя, что ли? Это так? Он настоящий? Вот, о чем я тебя спрашиваю. О том, что это не какой-то бред у меня в голове.

Он напряженно смотрел на Грея.

– Ты знаешь, что он сказал мне сделать, так ведь?

Похоже, нет смысла это отрицать. Грей кивнул.

– В целом, если принять во внимание все, как думаешь, это хорошая мысль? Мне кажется, что мне нужно знать твое мнение.

– А какая разница, что я думаю?

– Не надо себя недооценивать. Он все еще для тебя главный, Лоуренс, в этом нет сомнения. Да, конечно, может, я тот, кто сейчас командует. Я капитан этого корабля. Но я это вижу.

– Нет.

– Что «нет»?

– Нет, это плохая мысль. Это ужасная мысль. Это худшая в мире мысль.

Брови Гилдера выгнулись, будто два парашюта, наполнившиеся воздухом.

– Только погляди на себя.

Впервые за целую вечность Грей рассмеялся.

– Ты думаешь, он тебе друг? Думаешь, кто-нибудь из них тебе друг? Ты их пес, Гилдер. А я знаю, что они такое. Я знаю, что такое Зиро. Я был там.

Он определенно попал в цель. Гилдер сжимал и разжимал кулаки. «Интересно, – лениво подумал Грей, – ударит он меня или нет». Это его совершенно не волновало. Разрушит однообразие. Что-то новое, новый вид боли.

– Должен сказать, твой ответ меня изрядно разочаровал, Лоуренс. Я надеялся, что могу рассчитывать на некоторую поддержку. Что ж, я не собираюсь опускаться до твоего уровня. Я знаю, что тебе бы это понравилось, но я человек иного масштаба. К твоему сведению, Проект был завершен, сегодня. Ленточку перерезали буквально. Я припас это для тебя в качестве сюрприза, сам понимаешь, думал, что ты обрадуешься, это услышав. Если бы ты захотел, ты мог бы стать частью этого. Но очевидно, я ошибался насчет тебя.

Он встал и пошел к двери.

– Чего ты хочешь, Гилдер?

Тот обернулся, опуская взгляд кроваво-красных глаз.

– Зачем это тебе? Я этого никогда не понимал.

Долгое молчание.

– Ты знаешь, что они такое, Грей?

– Знаю, конечно.

– Нет, не знаешь. Если бы знал, то не спрашивал бы. Так что я тебе скажу. Они – самые свободные существа на этой земле. Лишенные жалости. Лишенные сострадания. Лишенные любви. Их ничто не трогает, их ничто не ранит. Представь себе, Лоуренс, каково это. Абсолютная свобода. Представь себе, насколько это прекрасно.

Грей не ответил. Эти слова не нуждались в ответе.

– Ты спрашивал меня, друг мой, чего я хочу, и я тебе отвечу. Я хочу иметь то, что имеют они. Я хочу выбросить из своей головы эту шлюху. Я хочу… ничего не чувствовать.

Пресс-папье ударило в стену и красочно разлетелось осколками стекла. Взрыв машины стал последней соломинкой. Это должно прекратиться сейчас же.

Гилдер вызвал в кабинет Уилкса. К тому времени, когда начальник администрации вошел, Гилдер уже смог немного успокоиться.

– Забирать больше на десять в день.

Уилкса это, похоже, ошеломило.

– Э-э, а кого конкретно?

– Без разницы!

Боже, иногда он туп, как дерево.

– Ты разве не понял? Это всегда было без разницы! Просто заберешь на утренней перекличке.

Уилкс задумался.

– Значит, ты говоришь, что это должно быть, так сказать, случайно. Не обязательно тех людей, которых мы подозреваем в пособничестве бунтовщикам.

– Браво, Фред. Именно это я и хотел сказать.

Мгновение Уилкс стоял, ошеломленно глядя на Гилдера. Не ошеломленно. Обеспокоенно.

– Ну? Я тут что, сам с собой разговариваю?

– Как скажешь. Я могу составить список и передать в ЧР.

– Мне плевать, как ты это сделаешь. Просто сделай.

Гилдер махнул рукой в сторону двери.

– А теперь убирайся отсюда. И пришли горничную, чтобы прибралась.

42

Путь к Холлису оказался несколько более кружным, чем предполагал Питер. Сначала он привел их к подруге Лоры, которая знала кого-то, который знал еще кого-то. Казалось, всякий раз они запаздывали на шаг, каждый раз узнавая, что их объект только что ушел.

Последний связной отправил их в металлический ангар, где, как им сказали, размещался нелегальный игорный дом. Уже миновала полночь, когда они шли по улочкам Эйчтауна, усыпанным мусором. Уже давно комендантский час, но повсюду слышался шум. Грубые голоса, звон стекла, бренчание пианино.

– Ну и местечко, – сказал Питер.

– Ты в таких не бывал, правда? – спросил в ответ Майкл.

– Не особо. На самом деле вообще не бывал.

Перед ними возник силуэт человека, вышедшего наружу. Женщина.

– О-о, солдатик. Ищешь, где ночку провести? – по-испански спросила она.

И вышла из тени. Ни молодая, ни старая, такая худая, что ее тело выглядело почти мальчишеским, однако чувственные интонации ее голоса и то, как она держала себя, – переминаясь с ноги на ногу, слегка выдвинув вперед пах, едва скрытый коротенькой юбкой, взгляд из-под пухлых век, которым она оглядела Питера с ног до головы, – придавали ей изрядную сексуальную привлекательность.

– Чем могу помочь, лейтенант?

Снова по-испански.

Питер сглотнул, почувствовав, что краснеет.

– Мы ищем заведение Кузена.

Женщина улыбнулась, обнажив зубы, потемневшие от курения кукурузного шелка.

– У каждого кузен имеется. Могу вам быть кузиной, если пожелаете.

Она перевела взгляд на Лору, а потом на Майкла.

– А что насчет тебя, красавец? У меня подруга есть. Твоя подруга тоже может пойти, если захочет. Может, захочет посмотреть.

Лора ухватила Майкла за руку.

– Ему незачем.

– Мы правда кое-кого ищем, – сказал Питер. – Извините, что побеспокоили.

Женщина мрачно усмехнулась.

– Ничего. Если передумаете, знаете, где меня найти. Лейтенант.

Они пошли дальше.

– Чудной парень, – сказал Майкл, когда они отошли подальше.

Питер оглянулся, глядя в переулок. Женщина или тот, кого он принял за женщину, снова исчезла за дверью.

– Будь я проклят. Ты уверен?

Майкл печально усмехнулся, качая головой.

– Тебе действительно надо почаще выбираться, мужик.

Они увидели металлический ангар впереди. Из щелей двери пробивались узкие лезвия света. Рядом стояли двое дюжих мужчин, охранники. Трое идущих остановились за переполненным мусорным контейнером.

– Лучше я буду разговаривать, – сказала Лора.

Питер покачал головой.

– Это была моя идея. Так что идти должен я.

– В форме? Не говори глупостей. Оставайся с Майклом. И это, вы двое, постарайтесь, чтобы вас тут трансы не сняли.

Они глядели, как она решительно идет к двери.

– Не зря ли? – тихо спросил Питер.

Майкл поднял руку.

– Просто подожди.

При виде Лоры охранники напряглись и стали поближе друг к другу, загораживая ей вход. Последовал короткий разговор, слов Питер не слышал. Затем Лора вернулась.

– О’кей, нас впускают.

– Что ты им сказала?

– Что вы двое только что жалованье получили. И что вы пьяные. Попытайтесь это изобразить.

Внутри ангара было шумно и многолюдно, повсюду стояли большие шестиугольные столы, за которыми играли в карты. В воздухе висели клубы дыма от кукурузного шелка, запах которого смешивался с кисло-сладким запахом браги. Где-то здесь располагалась винокурня. Полуодетые женщины – по крайней мере Питеру они казались женщинами – сидели на табуретах по периферии ангара. Их лица были густо накрашены. Возрастом они были от шестнадцати и до пятидесяти. Самые пожилые выглядели будто клоуны с обвисшим лицом, но накрашенные. Некоторые вставали и уходили за занавеску у задней стены, обычно под руку с мужчиной, хорошо пьяным. Насколько понял Питер, главной идеей существования Эйчтауна было смотреть сквозь пальцы на незаконные мерзости, ограничив их строго определенным местом. Логично. Люди есть люди. Однако увидеть это воочию – совсем другое дело. Интересно, может, Майкл и прав был насчет него. Как же он ухитрился стать настолько чопорным?

– Они ведь не в «дурака» играют, так? – спросил он Майкла.

– Техаский холдем, двадцать баксов вход, насколько я знаю. Немного дороговато, на мой вкус.

Как и Питер, он постоянно смотрел по сторонам, ища Холлиса.

– Нам надо попытаться не отсвечивать. У тебя сколько денег осталось?

– Нисколько.

– Нисколько?

– Все отдал Сестре Пег.

Майкл покачал головой и вздохнул.

– Конечно же. Должен сказать, в этом ты последователен.

– Эй вы, оба, – сказала Лора. – Что слюни распустили. Смотрите и учитесь.

Она решительно подошла к ближайшему столу и села. Достала стопку банкнот из кармана джинсов, сняла две и кинула в банк. За третью ей сразу же поднесли стопку, которую она немедленно опрокинула, дернув головой. Крупье сдал по две карты каждому, а затем начался торг. Первые четыре сдачи Лора, казалось, не обращала внимания на карты, оживленно болтая с другими игроками, каждый раз закатывая глаза и не поднимая ставку. А на пятой, совершенно не изменившись в лице, начала поднимать. Куча на столе становилась все выше, Питер прикинул, что сейчас там не меньше трех сотен. Остальные сбрасывали, один за другим, пока не остался один игрок, худощавый мужчина в комбинезоне гидротехника с изрытым оспинами лицом. Сдали последнюю карту. Лора с каменным лицом положила на стол еще пять купюр. Мужчина замешкался, потряс головой и бросил карты.

– О’кей, впечатлен, – сказал Питер, увидев, что Лора сняла банк. Они стояли чуть в стороне, достаточно близко, чтобы видеть, но и достаточно далеко, чтобы не бросаться в глаза. – Как ей это удается?

– Она мухлюет.

– Правда? А я и не заметил.

– На самом деле очень просто. Все карты крапленые. Достаточно хитрым образом, но разглядеть можно. Один из игроков на самом деле всегда играет на хозяев, чтобы заведение всегда было в прибыли. Она использовала первые несколько раздач, чтобы выяснить, кто именно этот игрок, и чтобы суметь читать карты. А еще ей помогает, что она женщина. Ее никто всерьез не воспринимает. Подразумевается, что она станет ставить при хорошей карте и сбрасывать при плохой. Три четверти всего этого времени она блефовала.

– А что случится, когда они поймут, что она делает?

– Не поймут пока что. Сейчас она пару раздач скинет.

– А потом?

– А потом надо будет уходить.

Их внимание привлекла внезапная суета у задней стены. Темноволосая женщина в порванном на плечах платье, прикрывая скрещенными руками грудь, выскочила из-за занавески. Она что-то нечленораздельно кричала. Спустя секунду появился второй человек, мужчина, со смешно болтающимися на лодыжках штанами. Казалось, он плывет в футе над полом. Так и есть, понял Питер, его держал другой мужчина, обхватив со спины. Когда первого мужчину швырнули, Питер узнал его. Тот самый молодой капрал из взвода Сатча, который сидел за рулем, когда они ехали из Кэмп-Ворхиса. Второй, человек-гора, с покрывающей всю нижнюю часть лица бородой цвета перца с солью, тоже был ему знаком. Это был Холлис.

– Ага, – сказал Майкл.

С потрясающей небрежностью Холлис схватил капрала за ворот и поставил на ноги. Женщина визжала и ругалась, тыча в них пальцем, пока Холлис наполовину нес, наполовину толкал капрала к выходу. «Прибей этого ублюдка! Я такого не потерплю! Ты меня слышишь? Ты покойник хренов, задница такая!»

– Нам пора, – сказал Питер.

Они быстро пошли к дверям, боком, а следом двинулась Лора. Капрал, тщетно пытаясь извиниться, одновременно пытался натянуть штаны, пока его тащили к выходу. Если его мольбы и тронули Холлиса, то он виду не подал. Под оглушительный хохот двоих охранников Холлис ухватил капрала поперек спины и потянул дальше по переулку. Потом поставил на ноги, и тут Питер окликнул его по имени.

– Холлис!

В первое мгновение Холлис, казалось, не узнал его. А потом тихо присвистнул.

– Питер. Ого.

Капрал отчаянно извивался в его руках.

– Лейтенант, ради бога, сделайте что-нибудь! Это чудовище меня убьет!

Питер поглядел на старого друга.

– Правда?

Великан безразлично пожал плечами.

– Полагаю, если он из твоих, на этот раз я его отпущу.

– Точно! Вы меня отпустите, и, клянусь, я больше никогда не приду!

Питер поглядел на перепуганного солдата, которого, как он вспомнил, звали Юдалл.

– Капрал. Тебе где положено быть? Голову мне не морочь.

– В западной казарме, сэр.

– Тогда вперед, солдат.

– Благодарю, сэр! Вы не пожалеете!

– Уже жалею. Прочь с глаз моих.

Капрал побежал прочь, придерживая штаны.

– Я не собирался его всерьез бить, – сказал Холлис. – Только припугнуть.

– А что он наделал?

– Попытался ее поцеловать. Это запрещено.

Казалось бы, мелкое нарушение. Учитывая все, что уже увидел Питер, вообще на нарушение не тянет.

– Правда?

– Таковы правила. Позволено почти все, кроме этого. И относится к женщинам.

Он поглядел в сторону от Питера.

– Майкл, рад тебя видеть. Давно это было. Хорошо выглядишь.

– Ты тоже. Познакомься с Лорой.

– О, ее-то я знаю. Приятно, что нас наконец-то познакомили как положено. Как сегодня карта шла?

– Неплохо, – ответила Лора. – Подсадной за третьим столом фраер полный. Я еще только начала.

Лицо Холлиса стало жестким.

– Не осуждай меня за это, Питер. Это все, чего я прошу. Здесь просто так заведено, вот и все.

– Даю слово. Мы все знаем…

Питер не мог найти нужных слов.

– … ну, через что ты прошел.

Повисло молчание. Потом Холлис прокашлялся.

– Ну, я так думаю, это не визит вежливости.

Питер поглядел через плечо на двоих охранников, которые и не пытались скрывать, что подслушивают.

– Мы можем где-нибудь поговорить?

Холлис встретился с ними через два часа, у себя дома, в хижине из рубероида, на западной оконечности Эйчтауна. Снаружи дом выглядел безлико и убого, однако внутри было хорошее ощущение, уютное. Занавески на окнах, вязанки сушеных трав под потолочными балками. Холлис разжег очаг и поставил на него котел с водой, на чай. Трое гостей ждали, усевшись за маленький столик.

– С мелиссой заварил, – сказал Холлис, ставя на стол четыре кружки, от которых шел пар. – Сам вырастил, на небольшой грядке за домом.

Питер изложил ему события на Нефтяной Дороге и то, что рассказал ему Апгар. Холлис задумчиво слушал его, почесывая бороду и попивая чай.

– Можешь привести нас к нему? – спросил Питер.

– Это не вариант. Тифти не тот человек, которому можно дорогу перейти, твой командир прав. Я могу за тебя словечко замолвить, но с этими парнями шутки плохи. Так что ничего не могу обещать. Военных тут не слишком любят.

– Но я не вижу выбора. Если моя догадка верна, он может подсказать нам, куда отправились Эми и Грир. Все это связано между собой. Именно это мне и пытался объяснить Апгар разными способами.

– Мне это кажется несколько натянутым.

– Возможно. Но если Апгар прав, то же самое могло случиться и в Кирни. И в Розуэлле.

Лицо Холлиса исказилось от боли. Питеру не хотелось продолжать, но этот вопрос необходимо задать.

– Что ты помнишь?

– Слушай, Питер. В этом нет никакого толка, о’кей? Я ничего не видел. Я просто схватил Калеба и побежал. Может, надо было поступить иначе. Поверь мне, я об этом думал. Но с малышом…

– Никто и не говорит.

– Тогда оставь. Прошу тебя. Все, что я знаю – что ворота открыли, и они хлынули внутрь.

Питер глянул на Майкла. Есть что-то, чего они не знают, новый фрагмент головоломки.

– Почему открыли ворота?

– Не думаю, что кто-то это понял, – ответил Холлис. – Кто бы ни отдал приказ, он, очевидно, погиб во время нападения. А насчет какой-то там женщины я никогда не слышал. Если она там и была, я ее не видел. Как и эти твои грузовики.

Он тяжело вздохнул.

– Факт в том, что Сары нет. Если я позволю себе хоть на секунду подумать иначе, то свихнусь. Мне жаль говорить это, поверь. Не скажу, что смог с этим смириться. Сам знаешь, как я к ней относился. Но самое лучшее – принять реальность. И тебе тоже, Майкл.

– Она была мне сестрой.

– И должна была стать мне женой.

Холлис поглядел на ошеломленное лицо Майкла.

– Ты этого не знал, так, что ли?

– Нет, не знал. Боже, Холлис.

– Мы хотели рассказать тебе, когда ты уехал в Кервилл. Она хотела дождаться, когда ты вернешься. Прости, Штепсель.

Казалось, никто не мог найти слов. Молчание затягивалось, и Питер огляделся. И только теперь понял, что видит перед собой. Этот небольшой дом, с очагом, с травами, это чудесное ощущение дома. Холлис построил дом, в котором мог бы жить вместе с Сарой. Это его опечалило как-то совершенно по-новому.

– Это все, что я знаю, – сказал Холлис. – Придется вам этим довольствоваться.

Питер покачал головой.

– Не согласен. Посмотри на этот дом. Он такой, будто ты ждешь, когда она домой вернется.

Рука Холлиса сжала кружку.

– Не надо, брат.

– Может, ты и прав. Может, Сара мертва. Но что, если она все еще жива?

– Значит, ее взяли. Прошу по-хорошему. Если наша дружба еще что-то для тебя значит, не заставляй меня даже думать об этом.

– Прости, но мне приходится. Мы тоже все ее любили, Холлис. Мы были семьей, ее семьей. Ты не можешь так просто ее оставить.

Они ждали ответа Холлиса, но тот молча встал и поставил кружку в раковину.

– Просто приведи нас к Тифти. Это все, о чем я прошу.

Холлис заговорил, не оборачиваясь.

– Он не такой, как ты думаешь. И я перед ним в долгу.

– За что? За работу в борделе?

Холлис склонил голову и вцепился в край раковины.

– Боже, Питер. Какая же ты заноза, а.

– Ты не сделал ничего плохого. Ты сделал то, что должен был сделать. И ты вытащил Калеба.

– Калеб.

Холлис шумно выдохнул.

– Как он там? Все хочу навестить его.

– Сам и посмотри. Он обязан тебе жизнью, и это не зря.

Холлис повернулся к ним. Его настроение изменилось, Питер видел это. Где-то глубоко внутри загорелось слабое пламя надежды.

– А ты что, Майкл? Что Питер думает, я знаю.

– Мои друзья погибли. Если есть способ отомстить, я сделаю это. Если есть шанс, что моя сестра жива, я не собираюсь сидеть сложа руки.

– Континент большой.

– Он всегда таким был. Это меня не останавливает.

Холлис поглядел на Лору.

– А ты?

Та дернулась.

– Что ты меня спрашиваешь? Я тут вообще за компанию.

– Ты хорошо в карты играешь. Скажи, какой расклад.

Лора поглядела на Майкла, потом снова на Холлиса.

– Я не знаю, Холлис, – сказала она. – Но скажу тебе то, что знаю точно. Из всех мужчин в этом мире эта женщина выбрала тебя. Если она еще жива, она ждет тебя. Она постарается остаться в живых любой ценой, пока ты не найдешь ее.

Лицо Холлиса переменилось.

– Сара так сделает, ты думаешь?

– Да, – сказала Лора. – Сделает.

Холлис умолк. Все ждали.

– Дайте-ка вещички соберу, – сказал он.

43

Первый снег выпал на третью ночь, с того момента, как Алиша начала разведывать окрестности города. Крупные хлопья кружились в воздухе, падая с чернильно-черного неба. Землю обволакивал сухой зимний холод. Воздух был чистым и морозным. Он двигался внутри ее тела, будто тихие восклицания, вспышки ледяной чистоты в легких. Хорошо бы костер развести, но его увидят. Алиша согрела руки дыханием и потопала ногами по мерзлой земле, пока ощущение не прошло. Нечто подходящее в нем, этом ударе холода. В нем был привкус битвы.

Солдата рядом уже не было. Туда, куда отправлялась Алиша, ему хода не было. Было в нем что-то небесное, как будто он был послан ей из мира духов. Он осознавал то, что происходит внутри ее, ее темную сторону эволюции. Та ярость, которая начала пробуждаться в ней с того дня, как она вонзила клинок в шею оленю на перевале, вырвав у него печень. В этом крылась потрясающая энергия, огромная, но она имела свою цену. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем эта сила одолеет ее. Прежде чем ее человеческая оболочка слезет, и она станет просто зверем. Перестанет быть Алишей Донадио – снайпером-разведчиком Экспедиционного Отряда.

Уходи, сказала она ему. Тебе будет опасно со мной. В ее глазах стояли слезы. Ты большой хороший мальчик. Я тебя никогда не забуду.

Последние мили она прошла пешком вдоль реки. Пока что вода открытая, но скоро начнет замерзать. У берега уже появились первые наледи. Деревьев вокруг не было, совершенно пусто. Город заблестел на горизонте, когда уже темнело. Она часами принюхивалась к его запахам. Размеры города поразили ее. Достав из рюкзака старую карту, нарисованную от руки, она принялась сравнивать ее с местностью. Купол на холме, похожий на чашу стадион, река, пересеченная плотиной, массивное бетонное здание, краны рядом. Ряды бараков, огороженные колючей проволокой. Все именно так, как записал Грир, пятнадцать лет назад. Алиша достала радиопеленгатор и принялась настраивать его онемевшими от холода пальцами. Вертела им туда-сюда. Шуршание помех, и тут стрелка слегка дернулась. Антенна была направлена на купол.

Дома кто-то есть.

Очки ей были больше не нужны, разве что посреди дня, когда солнце ярче всего. Как же это произошло? Что случилось с ее глазами? Она посмотрела на свое отражение в водах реки. Оранжевое свечение становилось все слабее. Что это значит? На первый взгляд она стала совершенно обычной женщиной.

Первые два дня она обходила рубежи обороны, оценивая их. Составляла список. Машины, люди, оружие. Избежать встреч с патрулями, регулярно выезжающими из главных ворот, было несложно. Судя по всему, они делали это для проформы, видимо, не ощущая реальной угрозы. С первыми лучами солнца от бараков начинали разъезжаться грузовики, отвозя рабочих на заводы, фермы и поля. С наступлением темноты они возвращались. Шли дни, и у Алиши возникло ощущение, что она видит перед собой огромную тюрьму, город, населенный рабами и рабовладельцами. И его охранные структуры выглядели совершенно убого. Охраны у загородок мало, судя по всему, многие охранники даже не вооружены. То, что держало людей в повиновении, было внутри их.

Затем она сосредоточилась на двух сооружениях. Во-первых, большое здание, где краны. Массивное, будто крепость. Глядя в бинокль, Алиша разглядела один-единственный вход, широкие ворота с массивными металлическими створками. Краны не работали. Судя по всему, строительные работы закончены, однако, судя по внешним признакам, этим зданием пока не пользуются. Для чего его построили? Укрытие от Зараженных или последний рубеж обороны? Возможно, однако более ничто в городе не вызывало в ней такого же ощущения угрозы.

Во-вторых, стадион, расположенный прямо за южной границей города, за отдельной оградой. В отличие от бункера на стадионе постоянно что-то делали. Приезжали и уезжали машины, мультистопы и большие грузовики. Обычно на закате или сразу же после него. Машины сразу исчезали, съезжая вниз по уходящей под землю рампе, вероятно, ведущей в подвал. Что в них возили, Алиша не могла понять, пока на четвертый день не увидела скотовоз, полный домашнего скота, съехавший по рампе.

Там кого-то кормили.

А потом, на пятый день, когда Алиша отдыхала, лежа внутри дренажной трубы, где устроила себе убежище, она услышала раскаты взрыва. Тут же навела бинокль на центр города. От основания холма поднимались клубы черного дыма. Как минимум одно здание горело. У нее на глазах на место происшествия приехали машины и прибежали люди. Приехала пожарная машина с насосом. К этому времени Алиша уже научилась различать заключенных и надзирателей, но на этот раз появились и другие, третий класс жителей города. Их было трое. Они приехали к месту катастрофы на изящном черном автомобиле, совершенно не таком, как заремонтированные до дыр развалюхи, которые Алиша видела до этого. Вышли из машины, поправляя галстуки и разглаживая складки на костюмах, в ярком свете зимнего солнца. Что за странные костюмы? И на глазах у них большие темные очки. Только из-за света или из-за чего-то еще? Их появление возымело мгновенный эффект, будто волны по воде пошли, когда в пруд камень бросишь. Все начали работать с удвоенной силой, но как-то боязливо. Один из мужчин в костюмах, судя по всему, что-то записывал на листе бумаги, закрепленном на планшете, двое других выкрикивали приказы, бурно жестикулируя. Что же это такое? Каста правителей, это понятно, вся жизнь города указывала на то, что такие здесь есть. Но почему произошел взрыв? Случайность или нечто намеренное? Брешь в обороне, быть может?

Данные ей приказы были совершенно четкими. Разведать окрестности города, оценить уровень угрозы и вернуться в Кервилл в течение шестидесяти дней. Ни при каких обстоятельствах не вступать в бой с обитателями. С другой стороны, никто не сказал, что она обязана оставаться снаружи.

Пришло время разглядеть все вблизи.

И она выбрала для разведки стадион.

Еще два дня, прижимаясь телом к мерзлой земле, она наблюдала за приезжающими и уезжающими грузовиками. Колючая проволока не проблема, а вот забраться в подвал будет сложнее. Ворота, как и ворота бункера, выглядели непробиваемыми. Их открывали лишь в тот момент, когда грузовик въезжал на рампу, и закрывали сразу же, как он скрывался внутри. Все по секундам.

Закат третьего дня. Укрывшись за кустами, Алиша сняла с себя все оружие, кроме «браунинга» в кобуре и одного клинка, который закрепила в ножнах у себя на спине. Заранее нашла место на ограде, скрытое от наблюдения одним из зданий, которым, похоже, не пользовались. Оттуда до рампы сотня метров открытой местности. Как только грузовик выедет из-за угла, у нее будет шесть секунд, чтобы добежать. Спокойно, сказала она себе. Ничего особенного.

Вспрыгнув на проволоку, одним махом перепрыгнула внутрь и побежала вдоль задней стены здания. Выглянула из-за угла. Вот как раз вовремя. Грузовик уже ехал к стадиону. Водитель переключил скорость, подъезжая к рампе.

Вперед.

Когда машина въехала на рампу, Алиша уже была в шести метрах позади него. Громыхая цепями, воротина уже почти поднялась в верхнее положение. Разбежавшись, Алиша взлетела в воздух и приземлилась на крышу грузовика, за полсекунды до того, как машина миновала ворота.

На мгновение позволила себе похвалить себя. Блин, она молодец.

Но лишь на мгновение. Алиша уже чувствовала. Чувствовала их. Слишком знакомое покалывание по коже и в глубине головы неразборчивое бормотание, будто шорох волн, накатывающихся на берег. Грузовик сбросил скорость и ехал по тоннелю. Она увидела впереди еще одни ворота. Машина подъехала, и водитель дал сигнал, оглушительным эхом отдавшийся в тоннеле. Дверь начала подниматься, чтобы пропустить их. Еще три секунды, и грузовик остановился.

Они оказались в просторном, метров по пятнадцать в каждую сторону, помещении. На потолке были переплетения труб. Выглянув поверх кабины, Алиша насчитала семерых. Пятеро с винтовками, двое других с большими баками на спине и длинными металлическими трубами в руках. В дальнем конце виднелась третья дверь, не такая, как первые две. Массивная железная дверь, усиленная толстыми перекладинами.

Один из мужчин лениво подошел к грузовику, с планшетом в руке. Алиша прижалась к крыше, изо всех сил.

– И где ты был?

– О чем ты? Я вовремя.

– Никак нет. Сколько у тебя?

– Как обычно.

– Мы должны выставить их группой?

– Будь я проклят, если знаю. Что в приказе написано?

Шуршание бумаги.

– Ну, нет, на самом деле, – ответил второй мужчина. – Думаю, группой. Им поразмяться надо.

– Ставки еще принимаются?

– Если пожелаешь.

– Ставлю на семь секунд.

– На семь Сод поставил. Выбери другое время.

– Тогда шесть.

Дверь кабины со скрипом открылась. Алиша услышала, как ноги водителя стукнули по бетонному полу.

– Мне коровы больше нравятся. Больше времени.

– Ты больной ублюдок, знаешь?

Пауза.

– Ты прав, надо же.

Мужчина заговорил куда-то в сторону.

– О’кей, всем внимание, шоу начинается! Притушить свет!

Резкий щелчок, и лампы погасли. Остались гореть только обрешеченные лампы на потолке, синеватым светом. Мужчины отступили от двери, в дальний конец помещения. Не приходилось сомневаться в том, что за дверью. Алиша чувствовала это даже костями. Раздался скрежет шестерен, и с потолка спустился металлический барьер. Мужчины с баками на спинах встали по обе стороны от ворот, на кончиках труб в их руках заплясали язычки пламени. Водитель подошел к дверям кузова и открыл их.

– Давайте уже, вылезайте.

– Умоляю, – послышался мужской голос. – Вы не должны этого делать! Вы же не такие, как они!

– Все нормально, это не то, что ты думаешь. Веди себя хорошо.

Женский голос.

– Мы ничего не сделали! Мне всего тридцать восемь!

– Правда? Я бы поклялся, что ты куда старше.

Щелчок взводимого курка револьвера.

– Давайте-ка, пошевеливайтесь.

Их вытаскивали из грузовика, одного за другим, шестерых мужчин и четырех женщин, с наручниками на руках и ногах. Они плакали и умоляли пощадить их. Некоторые едва держались на ногах. Двое охранников наставили на них винтовки, а водитель шел со связкой ключей в руках, расстегивая наручники.

– Зачем ты с них наручники снимаешь?

– Прошу, не делайте этого! – вскричала женщина. – Я вас умоляю! У меня дети!

Водитель наотмашь ударил мужчину, говорившего до этого, сбив его с ног.

– Разве я не сказал заткнуться?

Поднял вверх наручники.

– А ты их потом мыть хочешь? Я точно не хочу.

– Понял тебя.

«Не вступать в бой с обитателями, – сказала себе Алиша. – Не вступать в бой с обитателями. Не вступать в бой с обитателями».

– Сод? – окликнул водитель. – Все готово?

Мужчина с лицом, похожим на свиное рыло, стоял в стороне, у какого-то пульта. Двинул рычаг, и ворота слегка дернулись.

– Погоди секунду, заклинивает.

Не вступать, не вступать, не вступать…

– Вот, готово.

И черт с ним.

Алиша скатилась с крыши и оказалась лицом к лицу с водителем.

– Здорово.

– Сукин… сын?

Она выхватила клинок и сунула ему под ребра. Резко выдохнув, водитель зашатался и попятился.

– Всем лежать! – заорала Алиша.

Выхватив из кобуры «браунинг», она шагнула вперед, держа пистолет обеими руками и методично стреляя. Казалось, охранники остолбенели. И падали, один за другим, извергая из себя струи крови. В голову. В сердце. Снова в голову. Заключенные за ее спиной разразились дикими воплями. Ее сознание было сконцентрированным и чистым, как стекло. Воздух наполнился сладким запахом крови. Она била в них, будто молния. Девять патронов в обойме. Она расстреляет их, и еще один в запасе останется.

Но в нее попал один из мужчин с огнеметом. Хотя определенно и не собирался этого сделать. В то самое мгновение, когда Алиша спустила курок, он всего лишь попытался защититься, инстинктивно пригнулся и повернулся к ней спиной.

44

– Бумаги.

Заставив пальцы перестать дрожать, Сара протянула поддельный пропуск охраннику. Сердце так колотилось, что удивительно, что женщина этого не слышит. Выхватив бумагу из руки Сары, она быстро проглядела ее, оторвавшись лишь для того, чтобы поглядеть на лицо Сары. Снова поглядела на бумаги и сунула обратно в руку Саре.

– Следующий!

Сара пошла вперед, толкнув турникет, обтянутый колючей проволокой. Последний шаг. Оказавшись по другую сторону, она снова будет сама по себе. На другой стороне был огороженный помост, как на бойне. Вперед медленно шли люди – механики, повара, садовники. По обе стороны от помоста стояли посы, держа на цепи рычащих собак и смеясь, когда кто-то из обитателей плоскоземья вздрагивал. Обыскивали мешки, обыскивали самих людей. Натянув вуаль на голову, Сара отвела взгляд. Настоящая опасность – если тебя увидит кто-то, кто тебя знает. Пос или житель плоскоземья, без разницы. Пока на ней вуаль горничной, ее не узнают.

Она не знала, как Юстасу удалось пристроить ее в Купол. Мы повсюду, так он сказал. Как только она окажется внутри, с ней выйдет на контакт новый оперативник. Сара не знала, кто он. Обмен кодовыми словами, замаскированный под обыденный разговор, позволит им узнать друг друга. Она шла вверх по склону холма, пытаясь стать невидимой. Опустила взгляд в землю, но потом подумала, правильно ли это. Может, более правильно по сторонам смотреть? Здесь, казалось, даже воздух чище, но в нем чувствуется напряжение опасности. Периферийным зрением она видела сотрудников ЧР, ходящих по двое и по трое. Вероятно, усилили охрану после взрыва. Кто знает? Может, здесь всегда так было.

Купол был окружен бетонными баррикадами. Показав на контроле свой пропуск, Сара пошла вверх по широкой лестнице, ведущей ко входу, массивным дверям с бронзовым обрамлением. У порога набрала в грудь воздуха. Вот и начинается, подумала она.

Двери распахнулись, и ей пришлось отпрянуть в сторону. Мимо нее прошли двое красноглазых с поднятыми воротниками пальто, от холода, с кожаными портфелями, болтающимися в руках. Она уже решила, что избежала их внимания, как вдруг тот, что слева, остановился на верхней ступени и обернулся к ней.

– Гляди, куда идешь, плоскоземка.

Она смотрела в пол, изо всех сил стараясь не встретиться с ним взглядом. Даже из-под черных стекол его глаза заставляли ее внутренности сжаться.

– Извините, сэр. Виновата.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Это было похоже на ловушку.

– Я не хотела, – пробормотала она. – Вот мой пропуск.

Она протянула ему бумагу.

– Я сказал, смотреть на меня.

Вопреки инстинкту самосохранения Сара медленно подняла взгляд. Мгновение красноглазый изучал ее сквозь непроницаемый барьер очков и не шелохнувшись, чтобы взять пропуск. И в следующую секунду он уже извинялся перед своим компаньоном за задержку. В них что-то очень инфантильное, подумала Сара. Мягкие гладкие лица, мальчишески гибкие тела, будто дети-переростки на маскараде. Для них все было игрой.

– Когда один из нас говорит тебе что-то сделать, делай это.

Второй надул щеки.

– Что за черт сегодня с тобой? Она никто. Давай уже пойдем.

– Нет, пока я не закончил.

– Я ясно сказал? – спросил он Сару.

Кровь застыла в жилах. Потребовалась вся сила воли, чтобы не отвернуться. Демонические глаза. Кривая ухмылка школьного хулигана.

– Да, сэр, – выпалила она. – Совершенно.

– Говори. Чем ты занимаешься?

– Занимаюсь?

Еле заметная улыбка, будто у кошки, держащей в когтях мышь.

– Да, что ты делаешь. Какая у тебя работа.

Сара услужливо пожала плечами.

– Я просто убираюсь.

Когда он не ответил, она добавила:

– Меня назначили горничной.

Красноглазый еще мгновение глядел на нее, будто решая, удовлетворен он ответом или нет.

– Ладно, вот тебе мой совет, плоскоземка. Входя в эти двери, следи за собой. Это несложно.

– Обязательно, сэр. Благодарю, сэр.

– А теперь иди на хрен работать.

Сара дождалась, пока эти двое спустятся с лестницы, и лишь тогда позволила своему телу расслабиться. «Блин, – подумала она. – Во имя Господа, держи себя в руках. Тебе предстоит войти в здание, где этих тварей полно».

Набравшись смелости, она открыла дверь.

И ее тут же ошеломило ощущение огромного пространства, будто искажения измерений. Она никогда в таком месте не бывала. Сверкающий мраморный пол, галереи, огромные винтовые лестницы. Потолок терялся где-то вверху. Из высоких окон под куполом, закрытых шторами, струился ослабленный солнечный свет. Здесь царил полумрак. Все звуки казались тихими и громкими одновременно, самый тихий звук сначала отдавался эхом, а потом его поглощала пустота. Вдоль стен стояли посы и на лестнице, через равные промежутки. Ходили работники. К столу посередине зала выстроилась очередь в десять человек. Сара встала следом за мужчиной, на плече у которого висела сумка с инструментом. Очень хотелось поглядеть вперед, увидеть, что там дальше, но смотреть было не на что. Очередь двигалась вперед, каждому просто ставили штамп в пропуске. Она оказалась пятой в очереди, потом третьей, потом второй. Мужчина с сумкой отошел в сторону, и она увидела человека за столом.

Это был Вэйл.

Сердце Сары заколотилось от прилива адреналина. Она не могла ни дышать, ни шевелиться. Все кончено, не успев начаться. Приказ четкий, ее не должны взять живьем. Нина ничего не пропустила, объясняя, что сделают с ней красноглазые. «Это будет такое, чего ты никогда не испытывала. Ты будешь умолять их, чтобы тебя убили. Сомневаться будет некогда». Что же ей сделать? Побежать, чтобы ее пристрелили?

– Вы нормально себя чувствуете, мисс?

Вэйл выжидающе смотрел на нее, протянув руку, чтобы взять ее пропуск.

– Что вы сказали?

– Вы… себя… нормально… чувствуете?

У нее было ощущение, будто ее оттащили от края пропасти. Она старательно вспомнила правильный ответ.

– Я просто немного нервничаю.

Если Вэйл и удивился, увидев ее, то ничем себя не выдал. Просто он актер получше, чем она. Сара знала его все эти годы и никогда ничего не замечала.

– Поначалу Купол несколько подавляет, в первый раз. Должно быть, вы новенькая, Дани. Правильно?

Она кивнула. Дани, теперь это ее имя. Не Сара.

– Номер покажите, пожалуйста.

Сара подняла рукав и вытянула руку вперед. Использовав агента в отделе регистрации, Юстас устроил так, что ее номер переписали на новую, вымышленную личность. Вэйл демонстративно порылся в бумагах.

– Похоже, вы направлены к заместителю Председателя Уилксу.

Он махнул рукой другому посу, чтобы тот занял его место за столом.

– Пойдемте со мной.

Сара не знала этого имени. Однако заместитель Председателя – важная персона, один из главных. Вэйл провел ее по небольшому коридору, к лифту с зеркальными металлическими дверьми. Они стояли молча, глядя вперед в ожидании кабины.

– Заходите, пожалуйста.

Зайдя следом, Вэйл нажал кнопку шестого этажа. Кабина поехала вверх. Он не смотрел на нее. Интересно, подумала Сара, он еще хоть что-нибудь скажет? Затем, когда они проехали четвертый этаж, он протянул руку к панели и щелкнул переключателем. Лифт резко остановился.

– У нас секунды, – резко сказал Вэйл. – Ты назначена к женщине по имени Лайла. На такую удачу мы даже надеяться не могли.

– Что за Лайла?

– Та, что контролирует Зараженных. Главная цель. Она под усиленной охраной и почти никогда не выходит из своих комнат.

Сара лихорадочно запоминала каждое его слово.

– Что я должна сделать?

– Пока что просто следить за ней. Попытаться завоевать ее доверие. Мы больше не будем контактировать лично. Все послания будут передаваться через служанку, которая будет приносить еду. Если ложка на подносе перевернута, значит, под тарелкой записка. Ответы присылать точно так же, но делать это лишь в исключительных обстоятельствах. Поняла?

Сара кивнула.

– Ты мне всегда нравилась, Сара. Нравилось думать, что я смогу сделать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя. Но теперь это не имеет значения. Если красноглазые выяснят, кто ты, я не смогу тебе помочь.

Он сунул пальцы под пояс и достал маленький квадратик фольги. Положил в ее ладонь.

– Всегда носи это при себе, скрытно. Там внутри промокательная бумага, пропитанная тем же составом, которым Нина тебя усыпила, но концентрация намного больше. Положишь под язык. Это займет не более пары секунд. Поверь мне, это куда лучше, чем попасть в подвал.

Сара убрала квадратик в карман штанов. Теперь ее смерть всегда с ней. Остается только надеяться, что у нее хватит смелости.

Рука Вэйла уже была на переключателе.

– Готова?

Кабина дернулась и снова двинулась вверх, а потом затормозила. Вэйл снова вошел в роль охранника, взял ее за руку выше локтя. Двери открылись, и они увидели поса, массивного мужчину с темными зубами, который зло смотрел на них, уперев руки в бедра.

– Что за черт с этим лифтом? – сказал пос. А потом заметил Сару. – Что она тут наверху делает?

– Новая горничная. Веду ее к Уилксу.

Пос оглядел ее с головы до ног. Подвигал бровями.

– Жалко. Она хорошенькая.

Вэйл повел ее по коридору, по обе стороны которого виднелись массивные деревянные двери. На уровне глаз на дверях были прикручены латунные таблички с именами и званиями, некоторые Сара помнила по плакатам в плоскоземье. «Айдан Хоппел, министр пропаганды». «Клэй Андерсон, министр общественных работ». «Дэрил Чи, министр по сбору материальных ресурсов». «Викрам Суреш, министр общественного здравоохранения».

Они подошли к последней двери.

«Фредерик Уилкс, начальник администрации и заместитель Председателя Хоумленда».

– Иди.

Хозяин кабинета сидел, склонившись над стопкой бумаг на столе и что-то царапая чернильной ручкой. Сквозь занавешенные окна позади него проникал приглушенный свет зимнего солнца. Прошло мгновение, и он поднял взгляд.

– Дани, так?

Сара кивнула.

Красноглазый перевел взгляд на Вэйла.

– Пожалуйста, подожди снаружи.

Дверь со щелчком закрылась. Уилкс откинулся на спинку стула. От него исходила аура усталости. Он достал лист бумаги из стопки и проглядел его.

– Молочная ферма. Там ты работала?

– Да, заместитель Председателя.

– И у тебя нет близких родственников.

– Нет, заместитель Председателя.

Уилкс снова посмотрел в бумаги на столе.

– Что ж, похоже, сегодня у вас очень удачный день в жизни, юная леди. Вы станете горничной Лайлы. Это имя вам что-то говорит?

Сара покорно мотнула головой.

– Может, слухи слышали? У нас нет никаких иллюзий насчет того, что служба безопасности не всегда работает как положено. Если слышали, можете сказать.

Невероятным усилием воли Сара заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Нет, я ничего не слышала.

Уилкс сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить.

– Ладно. Достаточно будет сказать, что Лайла единственная в своем роде. Работа совершенно простая. Если коротко – делать то, что она скажет. Ты увидишь, что она может быть… как бы это сказать? Непредсказуемой. Некоторые из ее просьб могут показаться тебе странными. Подумай, готова ли ты к этому.

Сара коротко кивнула.

– Да, сэр.

– Одной из обязанностей будет делать так, чтобы она ела. Это потребует некоторых уговоров. Иногда она бывает очень упрямой.

– Можете на меня положиться, заместитель Председателя.

Он снова откинулся на спинку стула и положил руки на колени.

– Ты увидишь, что жизнь в Куполе куда комфортабельнее, чем в плоскоземье. Полноценное трехразовое питание. Горячая вода для мытья. Помимо описанных мною обязанностей, от тебя почти ничего не требуется. Если будешь хорошо работать, нет никаких причин тому, чтобы не наслаждаться такой жизнью годами. И последнее. Как у тебя насчет детей?

Сара обалдела.

– Детей, сэр?

– Да. Они тебе нравятся? Ты с ними ладишь? Лично я считаю их очень назойливыми.

Сара ощутила нечто знакомое.

– Да, заместитель Председателя. Я вполне с ними лажу.

Она ждала от Уилкса более подробного объяснения, но его не последовало. Он еще пару секунд глядел на нее поверх стола, а потом взял в руку телефон.

– Скажите им, что мы уже идем.

Спустя примерно час Сара уже была одета в халат горничной и стояла на пороге комнаты, настолько богато украшенной, что обилие деталей интерьера было сложно осознать сразу. На окнах плотные портьеры, источниками света были несколько серебряных канделябров, стоящих по всей комнате. Постепенно ее взгляд сфокусировался. Огромное количество мебели и безделушек создавало впечатление не жилища, а хранилища ненужных вещей. Огромный диван с пухлыми подушками, украшенными кистями, пара кресел, столь же объемных, рядом с низким квадратным столиком из полированного дерева, на котором стопками лежат книги. Подушки самых разных цветов на полу, застеленном ковром с затейливым узором. На стенах картины маслом, в массивных позолоченных рамах – пейзажи, лошади, собаки и еще множество портретов женщин с детьми в странных, каких-то нереальных костюмах. Одна картина привлекла особое внимание Сары. Женщина в голубом платье и оранжевой шляпе, сидящая в саду и держащая за руку маленькую девочку. Сара подошла ближе, чтобы рассмотреть ее. Внизу на раме виднелась маленькая табличка. «Пьер-Огюст Ренуар, «На террасе», 1881».

– Вот ты где. Пора уже им было прислать кого-нибудь.

Сара резко развернулась. В дверях спальни стояла женщина со сложенными на груди руками. Она была похожа и непохожа на тот образ, который обрисовали ей Вэйл и Уилкс. Она представляла себе женщину крепкую как минимум, но та, что стояла перед ней, выглядела хрупкой. Возможно, ей лет шестьдесят. На лице глубокие морщины, делящие его на части, полумесяцы повисшей кожи, будто гамаки под водянистыми глазами. Губы такие бледные, что казалось, что их вообще нет, будто у призрака. На ней было сверкающее одеяние из какой-то тонкой ткани, а голову ее обвивало, точно тюрбан, толстое полотенце.

– Говоришь по-английски? – спросила женщина на испанском.

Сара тупо поглядела на нее, не в состоянии найти ответ на такой бессмысленный вопрос.

– Ты… говоришь… по… английски?

– Да, – удивленно ответила Сара. – Я говорю по-английски.

Женщина слегка дернулась.

– Ох. Значит, говоришь. Должна сказать, это в первый раз. Сколько раз просила службу прислать мне кого-то, кто хоть немного по-английски говорит. Даже говорить не хочу.

Она небрежно махнула руками.

– Извини, как твое имя, повтори?

Какая разница, что она еще не называла своего имени.

– Дани.

– Дани, – повторила женщина. – А откуда ты родом?

Самый простой ответ – самый верный.

– Я отсюда.

– Конечно же, ты отсюда. Я имела в виду, изначально. Из какого народа. Из какого племени. Из какого клана.

Снова раздраженный взмах руками.

– Сама понимаешь. Твой род.

С каждым новым вопросом Сара чувствовала, как ее все больше засасывает зыбучий песок странностей этой женщины. Но было в ней и нечто, почти очаровательное. Она выглядела какой-то беспомощной, будто птичка, щебечущая в клетке.

– На самом деле из Калифорнии.

– А, вот уже ближе к делу.

Пауза, потом понимающий взгляд.

– А, понимаю. Ты работаешь, чтобы оплатить учебу. Почему сразу не сказала?

– Мэм?

– Прошу, называй меня Лайла. И не надо лишней скромности. Превосходно, что ты так поступаешь. Показывает твой характер. Конечно, это не означает, что я стану платить тебе больше, чем другим девушкам. Я ясно сказала об этом в службе. Четырнадцать в час, берись или уходи.

Четырнадцать чего, задумалась Сара.

– Четырнадцать меня вполне устраивает.

– И конечно же, социальная страховка. Мы ее оплатим и заполним форму 1099. Дэвид очень придирчив к таким вещам. Он, можно сказать, приверженец правил. Старый зануда. Боюсь, без медицинской страховки, но уверена, у тебя с этим на учебе все в порядке.

Женщина ободряюще улыбнулась.

– Значит, договорились?

Сара кивнула, совершенно ошеломленная.

– Превосходно. Должна сказать, Дани, – продолжила женщина, Лайла, скользя по комнате, будто облачко, – что ты как раз вовремя. Ни мгновением раньше на самом деле.

Она достала из кармана коробок спичек и принялась зажигать свечи в большом канделябре рядом с туалетным столиком.

– Почему бы тебе просто не поставить это сюда?

Она говорила о подносе, который дал Саре Уилкс. На нем стояли металлический графин и чашка. Сара поставила поднос на стол, на который показала женщина, рядом с резным гардеробом, завешенным платками. Лайла стала перед большим зеркалом, повела плечами так и эдак, разглядывая свое отражение.

– И что ты скажешь?

– Извините?

Женщина положила руку на живот и надавила, наполняя грудь воздухом.

– Эта ужасная диета. Не думала, что когда-нибудь в жизни была так голодна. Но это, похоже, приносит свои плоды. Что скажешь, Дани? Еще фунтов пять? Можешь отвечать честно.

В профиль женщина была совершенно худой, кожа да кости.

– По мне, вы прекрасно выглядите, – вежливо сказала Сара. – Я бы больше худеть не стала.

– Правда? Потому что я, когда в это зеркало смотрю, думаю – что это за толстуха? Этот дирижабль? О боже милосердный. Вот о чем я думаю.

Сара вспомнила, что наказал ей Уилкс.

– На самом деле, думаю, вам стоит поесть.

– Мне так говорят. Поверь мне, я уже это слышала прежде.

Она положила ладони на бедра, скорчила мину и заговорила низким, на октаву ниже, голосом.

– Лайла, ты слишком худая. Лайла, ты должна нарастить хоть немного мяса на эти кости. Лайла то, Лайла это. Ля-ля-ля.

И в ее глазах вдруг мелькнул страх.

– О боже мой, а сколько времени?

– Кажется… около полудня?

– О боже мой!

Женщина начала метаться по комнате, хватая вещи и складывая их, казалось, совершенно хаотично.

– Только не стой вот так, – взмолилась она, хватая стопку книг и засовывая их в книжный шкаф.

– А что мне нужно сделать?

– Просто… я не знаю. Что-нибудь. Вот.

Она сунула Саре в руки подушки.

– Положи их сюда. На ктоэточтоэто.

– Э, вы имеете в виду диван?

– Конечно, я имею в виду диван!

И лицо женщины будто засветилось. Чудесным, радостным, сияющим светом. Она смотрела за спину Саре, на дверь.

– Милая!

Она присела, и маленькая девочка в простом костюмчике, тряся светлыми кудрями, метнулась мимо Сары в распростертые объятия женщины.

– Ангел мой! Моя чудесная маленькая девочка!

Девочка, у которой в руках была пачка цветной бумаги, показала на замотанную в тюрбан голову женщины.

– Ты принимала ванну, мамочка?

– Конечно! Ты же знаешь, как мамочка любит принимать ванну. Какая ты умная девочка! Ну, скажи мне, как твои уроки? Дженни тебе читала?

– Мы читали про Кролика Питера.

– Чудесно! – сказала женщина, сияя. – Весело было? Тебе понравилось? Наверняка я тебе уже рассказывала, как я обожала эту книгу, когда была в твоем возрасте.

Она посмотрела на бумагу.

– А что у нас тут?

Маленькая девочка протянула ей лист бумаги.

– Это картина.

Лайла мгновение глядела на нее.

– Это я? Это картина нас двоих?

– Это птицы. Одну зовут Марта, вторую – Билл. Они строят гнездо.

На лице женщины мелькнуло разочарование, но потом она снова улыбнулась.

– Конечно же, строят. Это всякий поймет. Ясно видно, как носик на твоем чудесном личике.

Снова и снова. Сара едва могла понять то, что слышит. Ее охватило совершенно новое ощущение, ощущение тревоги, животной. Глубинное, атавистическое, накатывающее, в сочетании с полным сосредоточением ее чувств на затылке маленькой девочки, покрытом светлыми волосами. Эти локоны. Размеры, которые занимало тело девочки в пространстве, точные. Сара поняла, не осознавая, но понимая, что осознает, что этот парадокс будто раскрывает внутри ее какое-то пространство, будто образ, бесконечно отражающийся в двух зеркалах, напротив друг друга.

– Как это нехорошо с моей стороны, – сказала женщина, Лайла, голосом, совершенно оторванным от реальности, будто доносящимся с другой планеты. – Я совершенно забыла о приличиях. Ева, я хочу тебя кое-кому представить. Это наша новая подруга.

Она умолкла с пустым взглядом.

– Дани, – с трудом сказала Сара.

– Наша чудесная новая подруга Дани. Ева, спроси, как она поживает.

Девочка повернулась. Сара увидела ее лицо, и время схлопнулось в ее сознании. Сочетание форм и черт, единственное во всей вселенной. У Сары не осталось никаких сомнений.

Маленькая девочка ослепительно улыбнулась ей, не разжимая губ.

– Как поживаешь, Дани?

Сара видела перед собой свою дочь.

Но в следующий момент что-то переменилось. Упала тень, появилось нечто темное. Это рывком вернуло Сару в реальный мир.

– Лайла.

Сара обернулась. Он стоял позади нее. Обычное мужское лицо, которое легко забыть, одно из тысяч подобных, но от него исходила невидимая сила, угрожающая и неуправляемая, будто сила тяготения. Глядя на него, чувствуешь, будто падаешь.

Он презрительно поглядел Саре прямо в глаза, пронзая ее взглядом.

– Ты знаешь, кто я такой?

Сара сглотнула. Горло одеревенело. Впервые за этот день она вспомнила про квадратик фольги, спрятанный в складках одежды. И наверное, не в последний раз.

– Да, сэр. Вы Председатель Гилдер.

Его рот презрительно скривился.

– Ради всего святого, вуаль свою опусти. Мне от одного твоего вида тошно.

Она сделала требуемое дрожащими пальцами. Теперь тень фигуральная стала тенью буквальной, черты его лица расплылись, отделенные от нее тонкой тканью, будто туманом. К счастью. Гилдер решительно прошел мимо нее, туда, где Лайла все так же сидела на корточках, обнимая дочь Сары. Если его присутствие что-то и значило для девочки, Сара этого не заметила, но вот с Лайлой было совсем иначе. Все ее тело, каждая его часть напряглись, это было видно. Прижав ребенка к себе, будто закрывшись щитом, она встала.

– Дэвид…

– Прекрати.

Он с неудовольствием оглядел ее.

– Ты чертовски скверно выглядишь, знаешь?

И он снова повернулся к Саре.

– Где оно?

Он говорит о подносе, поняла Сара.

– Неси сюда.

Ее руки едва слушались ее, но она смогла сделать это.

– Избавься от них, – сказал Гилдер Лайле.

– Ева, милая, пусть Дани выведет тебя наружу.

Она быстро глянула на Сару, умоляюще.

– Такой хороший день. Немного свежего воздуха, что скажешь?

– Я хочу, чтобы ты меня вывела, – запротестовала девочка. – Ты никогда не выходишь.

Голос Лайлы стал делано певучим.

– Я понимаю, милая, но ты же знаешь, насколько мамочка чувствительна к солнцу. А еще мамочке надо принять лекарство. Ты же знаешь, как хорошо мамочке, когда она лекарство примет.

Девочка неохотно послушалась. Оторвалась от Лайлы и подошла к Саре, которая стояла у двери.

Случилось чудо, прекрасное и мучительное одновременно. Она взяла Сару за руку.

Плоть встретилась с плотью. Невыносимая телесная малость, мягкая сила, поток воспоминаний. Все чувства Сары слились, сконцентрировавшись на невыразимом ощущении того, как крохотная рука ее собственного ребенка оказалась в ее руке. Их тела встретились впервые с тех самых пор, как одна из них была внутри другой. Теперь все стало наоборот. Сара была внутри ее.

– Побегайте, вы обе, – хрипло сказала Лайла. И махнула рукой в сторону двери, совершенно несчастная. – Повеселитесь.

Не говоря ни слова, Кейт… нет – Ева повела Сару из комнаты. Сара словно плыла, она будто весила миллион фунтов. «Ева, – подумала она. – Я должна помнить, что ее надо звать Евой». Короткий коридор, а потом лестница. Двери внизу, ведущие в небольшой огороженный сад с качелями, балансирными и подвесными. Небо освещало сад скудным зимним светом.

– Пошли, – сказала девочка. И побежала.

Забралась на подвесные качели. Сара стала рядом с ней.

– Качай меня.

Сара взялась за цепи, внезапно занервничав. Насколько они безопасны? Это драгоценное маленькое существо. Это священное, чудесное человеческое дитя. На метр, более чем достаточно. Она отпустила цепи, и девочка понеслась, радостно болтая ногами.

– Выше, – приказала она.

– Ты уверена?

– Выше, выше!

Каждое новое ощущение пронзало ее. Оставляло болезненный след в сердце. Сара ловила свою дочь и снова подталкивала. Она поднималась и опускалась, возносясь в декабрьский воздух. Ее волосы развевались, наполняя воздух ее запахом. Девочка качалась молча, полностью поглощенная происходящим. Маленькая девочка, зимой на качелях.

«Моя дорогая Кейт, – подумала Сара. – Моя малышка, моя единственная. – Она снова и снова раскачивала качели. Девочка улетала и возвращалась в ее руки. – Я знала, знала, я всегда знала. Ты – огонек жизни, который я раздувала тысячу ночей. Я никогда не позволю тебе умереть».

45

Хьюстон.

Размокший город, поглощенный морем. Огромное городское болото, в котором остались стоять лишь небоскребы. Ураганы, проливные тропические дожди, ничем не сдерживаемые потоки воды с континента, сотню лет искавшие выхода в залив. Сотня лет приливов и отливов, наполнявших низины, прорезавших в земле забитые грязью протоки и дельты, кишащие заразой, которая уничтожила его полностью.

Они были в десяти милях от цели. Последние дни их путешествия были будто игрой в классики, они выискивали сухие места и сохранившиеся куски дорог, прорубаясь через заросли и тучи насекомых. Здесь природа во всю силу проявила свою зловещую мощь. Все здесь только и желало тебя ужалить, укусить, поглотить. Воздух был наполнен влагой и гниением. Деревья, перекрученные, будто заломленные руки, выглядели пришельцами из иной эры. Смотрелись они абсолютно искусственно. Кто вообще придумал такие деревья?

Наступила темнота, пропитанная химическим желтоватым свечением. Они едва ползли вперед. Даже Эми начала проявлять раздражение. Признаки ее болезни не убывали, напротив. В те моменты, когда она думала, что Грир на нее не смотрит, она прижимала ладони к животу и медленно выдыхала с болью на лице. На ночь они остановились на верхнем этаже дома, просто возмутительного в своей былой роскоши. Хрустальные люстры, комнаты размером с аудитории, и все покрыто черной, мохнатой плесенью. Коричневая линия в метре над мраморным полом, по всей стене, отметина того, до какого уровня когда-то поднялась вода при наводнении. Они устроились в огромной спальне, и Грир открыл окна, чтобы выветрился аммиачный запах. Внизу, в опутанном лианами дворе, виднелся заполненный грязной жижей бассейн.

Всю ночь Грир слышал, как по деревьям снаружи лазают нарики. Они перепрыгивали с ветки на ветку, будто огромные обезьяны. Он слышал, как они шуршат среди листьев, а потом слышал резкие животные вопли крыс, белок и других мелких зверьков, нашедших свою кончину. Заснул с пистолетом в руке, не забывая запрет Эми. «Не забывай. Картер один из нас».

Оставалось лишь молиться о том, что это так.

Утром Эми было ничуть не лучше.

– Нам не следует ждать, – сказал он.

Казалось, от нее потребовалась вся ее сила воли, чтоб хотя бы встать. Она уже не пыталась скрывать, что ей плохо, постоянно держась за живот и склонив голову от боли. Грир видел, как ее живот дергается от спазмов, сотрясающих ее тело.

– Мы идем, – только и сказала она сквозь зубы.

Они двинулись дальше, на восток. Перед ними вздымались небоскребы, каждый по-своему особенный. Одни обвалились, когда глинистая почва, расширяясь и сжимаясь каждый год, разрушила их фундамент, другие покосились, опираясь друг на друга, будто пьяницы, возвращающиеся домой из бара. Эми и Грир шли по узкой полоске песка между заросшими растительностью протоками. Солнце ярко светило высоко в небе. Они увидели вынесенные на берег морем останки, лодки, части лодок, лежащие на боку на отмелях, будто в изнеможении. Когда они достигли места, где заканчивалась суша, Грир спешился, достал из седельной сумки бинокль и оглядел покрытую пятнами грязи воду. Прямо впереди, привалившись к небоскребу, лежал на боку огромный корабль. Его корма неестественно задралась вверх, и над водой виднелись огромные гребные винты. На борту было написано его название большими буквами, в потеках ржавчины. «Шеврон Маринер».

– Мы найдем его там, – сказала Эми.

Пройти посуху было невозможно, надо было искать лодку. Но удача улыбнулась им. Вернувшись на четверть мили назад, они нашли перевернутую алюминиевую шлюпку посреди зарослей. Дно выглядело неповрежденным, заклепки не разболтаны. Грир вытащил ее на край лагуны и спустил на воду. Лодка не утонула, и он помог Эми слезть с коня.

– Что с лошадьми? – спросил он ее.

На ее лице была едва скрываемая боль.

– Думаю, нам надо вернуться до темноты.

Грир придержал лодку, и Эми забралась в нее. Потом уселся сам, на среднюю банку. В качестве весла пришлось использовать обычную плоскую доску. Эми была живым грузом, просто сидя на корме. Она закрыла глаза и обхватила живот, по ее лбу стекал пот. Она не издавала ни звука, но Грир счел, что для него это и лучше. Расстояние до корабля сокращалось, и он приобрел невообразимые размеры. Его ржавые борта возвышались над лагуной на десятки метров. Он лежал, накренившись, а вода вокруг него была покрыта толстым слоем нефти. Грир подгреб к вестибюлю стоящего рядом здания и остановил лодку у шеренги неработающих эскалаторов.

– Луций, думаю, мне потребуется твоя помощь.

Он помог ей выбраться из лодки и подняться по эскалатору, поддерживая ее за талию. Они оказались в атриуме. Еще больше эскалаторов, стены из дымчатого стекла. «Уан Аллен Центр» – гласил знак, позади которого виднелось множество офисов. Им предстоял серьезный подъем, этажей на десять, не меньше.

– Сможешь? – спросил Грир.

Эми прикусила губу и кивнула.

Они пошли к лестнице, ориентируясь по указателям. Грир достал из рюкзака пластиковую световую трубку и согнул ее о колено. Потом снова взял Эми за талию и начал подниматься. В спертом воздухе лестничной клетки висел густой запах плесени и гниения, через каждые два этажа им приходилось выходить оттуда, чтобы просто продышаться. Они остановились на двенадцатом этаже.

– Думаю, мы уже на нужной высоте, – сказал Грир.

Они посмотрели сквозь закрытое окно кабинета с книжными полками по стенам на палубу танкера, врезавшуюся в стену здания в трех метрах ниже. Спрыгнуть будет легко. Грир взял офисное кресло, стоявшее у стола, размахнулся, подняв его над головой, и метнул в окно. Раздался грохот, и стекло разлетелось на мелкие осколки.

Он обернулся, чтобы поглядеть на Эми.

Она смотрела на свою руку, держа ладонь перед собой и сложив ее чашечкой. Ладонь наполнялась ярко-красной жидкостью. Тут Грир заметил пятно на ее тунике. Кровь стекала по ее ногам.

– Эми…

Она встретилась с ним взглядом.

– Ты устал.

Его будто обволокло чем-то бесконечно мягким. Окутывающим все тело сном.

– Проклятье, – сказал он, теряя сознание, и осел на пол.

46

Питер вместе с остальными въехал в Сан-Антонио по Шоссе 90. Было раннее утро, ночь они провели в убежище, находившемся во внешнем кольце пригородов – огромном пространстве, заполненном обвалившимися и выбеленными солнцем и водой домами. Многие разрушились уже до основания. Убежище устроили в подвале полицейского участка, укрепив стены и вход. Это не из тех убежищ, что сделала ВС, объяснил Холлис, это сделали люди Тифти. Побольше, чем те убежища, которые Питер видел раньше, но такое же простецкое, просто тесное помещение с койками и гаражом, где наготове стоял пикап на усиленных колесах, с канистрами топлива в кузове. Вдоль стен стояли ящики и шкафчики с армейской маркировкой.

– Что в них? – спросил Майкл, и Холлис ответил, лишь приподняв бровь:

– Не знаю, Майкл. А ты как думаешь?

Они выехали, как только рассвело. Небо было затянуто тучами. За рулем сидел Холлис, рядом – Питер. Майкл и Лора устроились в кузове. В начале эпидемии большая часть города выгорела. Было ли это следствием войны, когда Техас провозгласил независимость, или частью общих военных действий в попытке выжечь Зараженных, Питер не знал. От центра города мало что осталось, лишь высокие здания, которые можно было пересчитать по пальцам. Они стояли, всеми покинутые и суровые, на фоне выцветших холмов, а сквозь окна на обгорелых фасадах виднелись остатки квартир, в которых теперь пережидали дневные часы нарики.

– Всего лишь нарики, – говорили о них люди, хотя правду знали все. Зараженный – он и есть Зараженный.

Питер все ждал, когда Холлис свернет, на север или на юг, но тот вез их в самый центр города, съехав с шоссе на узкие улицы. Дорога была расчищена, автомобили и грузовики оттащили с проезжей части на тротуары. Когда их обволокли тени от домов, Холлис опустил заднее стекло.

– Вам лучше держать оружие наготове, – предупредил он Майкла и Лору. – И следить за всем внимательно.

– Будем смотреть в оба, мужик, – было ему ответом.

Питер уставился на картину разрушений. Именно большие города всегда заставляли его задуматься о том мире, который существовал прежде. Большие здания и маленькие дома, машины, улицы, все это когда-то кишело людьми, которые жили своей жизнью, ничего не зная о будущем, о том, что настанет день, когда история человечества окончится.

Они ехали без происшествий. Просветы между зданиями стали шире, а дорога у́же, с обеих сторон на нее наступала растительность.

– Сколько еще? – спросил Питер Холлиса.

– Не беспокойся. Уже недалеко.

Спустя десять минут они проехали мимо забора, и Холлис остановил машину у ворот. Достал из бардачка ключ и вышел наружу. Питер поразился тому, насколько это напомнило ему прошлое. Точно так же Тео, брат Питера, открывал ворота на электростанцию не один год назад.

– Где мы? – спросил он Холлиса, когда тот вернулся в машину.

– Форт Сэм Хьюстон.

– Военная база?

– Скорее, военный госпиталь, – объяснил Холлис. – По крайней мере был. Теперь здесь особо не лечат.

Они проехали внутрь. Перед ними появились здания. У Питера было ощущение того, что они едут через небольшую деревню. Высокая часовая башня у квадратной площади, которая когда-то была центром городка. Помимо двух церемониальных орудий, он не видел никаких признаков того, что это место хоть как-то относится к армии. Ни грузовиков, ни танков, ни арсеналов, никаких укреплений. Холлис остановил пикап у длинного невысокого здания с плоской крышей. Надпись над входом гласила: «Центр „Акватикс“».

– Акватикс, – проговорила Лора, когда они вышли из машины. Поглядела на вывеску, с сомнением щурясь и держа винтовку на ремне поперек груди, готовая ко всему. – Типа… бассейн?

Холлис показал на винтовку.

– Это лучше оставить здесь. Дабы не произвести плохое впечатление.

Затем он посмотрел на Питера.

– Последний шанс. Потом обратной дороги не будет.

– Да. Я уверен.

Они вошли в вестибюль. Внутри все оказалось в хорошем состоянии: крепкие потолки, целые окна, никакого мусора.

– Чувствуешь? – сказал Майкл.

Низкий гул, будто звук огромной струны бас-гитары, идущий сквозь пол. Где-то внизу работал генератор.

– Я ожидал, что тут будет охрана, – сказал Холлису Питер.

– Иногда есть, когда Тифти хочет устроить шоу. Но обычно она нам не нужна.

Холлис подвел их к дверям и открыл их. За дверьми оказалось огромное помещение с высоким потолком, отделанное плиткой, в центре которого были большой пустой плавательный бассейн и лестница, освещенная жужжащими люминесцентными лампами. Питер уже хотел спросить Холлиса, откуда Тифти берет топливо для генератора, но сам ответил на свой вопрос. Ворует, как и все остальное, что у него есть. Лестница привела их в помещение с кучей труб и металлических баков. Они оказались под бассейном. Пробравшись между баками, они подошли к следующей двери, не такой, как предыдущие. Массивной, стальной. На ней не было никаких надписей, и не было видно, как она открывается. На ее гладкой поверхности не было никаких механизмов. На стене рядом виднелся пульт с кнопками. Холлис быстро набрал несколько цифр. Раздался громкий щелчок, и дверь открылась. За ней был темный коридор.

– Все нормально, – сказал Холлис, мотнув головой вверх, в сторону потолка. – Свет включается автоматически.

Как только здоровяк вошел внутрь, замигали, загораясь, люминесцентные лампы. Их свет оттенял мертвенно-белый, больничный цвет стен. Мнение Питера о Тифти менялось с каждым шагом. Чего он ждал? Грязного обиталища огромных, до зубов вооруженных обезьяноподобных мужиков? Ничто из увиденного и близко не соотносилось с его ожиданиями. Напротив. Уровень технического обеспечения намного выше, чем в Кервилле. Похоже, Майкл тоже это осознал, поскольку шел буквально с открытым ртом. Вот это да – было написано на его лице.

Коридор привел их к лифту, над которым виднелась камера наблюдения. Кто бы ни ожидал их внутри, он знает, что они пришли. Их стало видно сразу же, как они вошли в коридор.

Холлис запрокинул голову к объективу, а затем нажал на кнопку рядом с крохотным динамиком.

– Все в порядке, – сказал он. – Они со мной.

Треск помех.

– Холлис, какого хрена?

– Все без оружия. Они мои друзья. Я за них ручаюсь.

– Что им нужно?

– Нам надо увидеться с Тифти.

Тишина. Видимо, обладатель голоса совещался с другими.

– Ты не можешь вот так просто их сюда привести. Ты из ума выжил, что ли?

– Я бы не просил об этом, если бы это не было важно. Данк, просто открой дверь.

Последовала пауза, а затем двери открылись.

– Твоя задница на кону.

Они вошли в лифт, и он медленно поехал вниз.

– О’кей, сдаюсь, – сказал Майкл. – Что это за место?

– Отделение ЦНИИИЗ армии США. Дополнительное, помимо основного, в Мэриленде, которое стали использовать во время эпидемии.

– А что такое ЦНИИИЗ? – спросила Лора.

– Центральный Научно-исследовательский Институт Инфекционных Заболеваний, – ответил Майкл и хмуро посмотрел на Холлиса. – Не понимаю. А что Тифти тут делать?

Открылись двери, и послышались щелчки передергиваемых затворов. Все вышедшие тут же уперлись в наведенные на них стволы.

– На колени, все.

Их было шестеро. Младшему не больше двадцати, старшему сорок с чем-то. Всклокоченные бороды, грязные волосы, почерневшие зубы. Один из них, громадный мужчина с лысой головой и свисающими на шее складками жира, был украшен еще и выцветшими татуировками, целиком покрывающими лицо и руки. Очевидно, это и был Данк.

– Я же тебе сказал, – начал Холлис, опускаясь на колени вместе с остальными и заводя руки за голову. – Они мои друзья.

– Тихо.

Голос, исходящий из груди размером с бочку для дождевой воды, был удивительно мягким, почти женственным. На мужчине была потрепанная одежда из смеси разных униформ, по большей части военной и Внутренней Службы. Убрав в кобуру револьвер, он присел напротив Питера и оглядел его пронзительным взглядом серых глаз. С такого расстояния картинки на его лице было можно разглядеть подробнее. Зараженные. Лапы Зараженных, лица Зараженных, зубы Зараженных. Питер не сомневался, что под одеждой тело покрыто таким же рисунком.

– Экспедиционный, – протянул Данк, мрачно кивая. – Тифти это понравится. Как тебя зовут, лейтенант?

– Джексон.

– Питер Джексон?

– Точно.

Не вставая, Данк развернулся к остальным, опираясь на носки ботинок.

– Как вам это, господа? Не каждый день у нас такие почетные гости.

Он снова поглядел на Питера.

– На самом деле посетителей у нас не бывает. Вот в чем проблемка. У нас тут не туристическое место.

– Мне надо увидеться с Тифти.

– Это я слышал. Боюсь, в данный момент Тифти не расположен к этому. Он очень замкнутый человек, наш Тифти.

– Хватит чушь нести, – перебил его Холлис. – Я тебе сказал, я за них ручаюсь. Тифти должен услышать то, что они скажут.

– Это твои проблемы, друг мой. Не думаю, что в твоем положении ты можешь что-то требовать. А что насчет вас двоих? – спросил он, обращаясь к Майклу и Лоре. – Вы что о себе расскажете?

– Мы нефтяники, – сказал Майкл.

– Интересно. Вы нам нефти привезли?

Он посмотрел на Лору, прищурившись, и на его лице мелькнула зловещая улыбка.

– А вот тебя я знаю, похоже. Покер, да? Или в кости играли. Вероятно, ты и не помнишь.

– Такой жбан, как у тебя, забыть трудно.

Данк встал, ухмыляясь и потирая мясистые ладони.

– Что ж, было очень здорово с вами познакомиться. Настоящее удовольствие. Прежде чем мы вас прибьем, может, еще кто что скажет? Попрощается, например?

– Скажи Тифти про поле, – сказал Холлис.

Что-то изменилось. Питер сразу же это почувствовал. На лицо Данка упала мрачная тень.

– Скажи ему, – повторил Холлис.

Мгновение великан молчал. А потом достал револьвер.

– Пошли.

Данк и его люди провели их по длинному коридору. Питер на ходу оценил обстановку, хотя оценивать было особо нечего. Просто коридор и двери. Рядом с большинством дверей – клавиатуры с кнопками, как у той двери под бассейном. Данк остановил их перед одной из дверей и резко постучал три раза.

– Войди.

Великий гангстер, Тифти Лэмонт. И снова ожидания обманули Питера. Некрупный, с очками на кончике длинного крючковатого носа, со светлыми длинными волосами, спускающимися на шею, и розовой залысиной на темени. Он сидел за большим металлическим столом и занимался тем, что пытался собрать пирамиду из деревянных медицинских шпателей.

– И Данк? – сказал он, не поднимая взгляда. – Что такое?

– Мы задержали троих проникнувших, сэр. Их привел Холлис.

– Понимаю.

Тифти продолжил терпеливо пристраивать шпатели.

– И вы не убили их по причине того, что?..

Данк прокашлялся.

– Это насчет поля, сэр. Они сказали, что что-то знают.

Руки Тифти зависли над недостроенной пирамидой. Пауза длилась несколько секунд, а затем он поднял взгляд и посмотрел на пришедших поверх очков. У него были пронзительно голубые глаза молодого человека, пусть и обрамленные обвисшими веками.

– Кто говорит?

Питер сделал шаг вперед.

– Я.

Тифти мгновение разглядывал его.

– А остальные? Что они знают?

– Они были со мной, когда я ее увидел.

– Увидел кого именно?

– Женщину.

Тифти ничего не ответил, и его лицо сделалось напряженным, как у слепого.

– Всем выйти. Кроме тебя.

Он махнул пальцем в сторону Питера.

– Как тебя звать?

– Питер Джексон.

– Кроме мистера Джексона.

– И что мне с остальными делать? – спросил Данк.

– Пошевели мозгами. Они выглядят голодными, так что почему бы тебе не предложить им что-нибудь поесть?

Огромные плечи Данка слегка дернулись вверх.

– А что с Холлисом?

– Прости, я плохо расслышал? Ты сказал, что он их привел?

– В том-то и дело. Он показал им, где мы, и все такое.

Тифти тяжело вздохнул.

– Эх, какая досада. Холлис, и что мне теперь с тобой делать? Есть правила. Есть кодекс. Воровской кодекс чести. Сколько раз мне повторять надо?

– Прости, Тифти. Я думал, что тебе необходимо услышать, что он скажет.

– «Прости» не котируется. Ты меня ставишь в очень неловкое положение.

Тифти устало оглядел комнату, будто искал слова для следующей фразы среди полок и папок на них.

– Очень хорошо. Ты какой в списке?

– Номер четыре.

– Уже нет. Ты исключен из списка на клетку, пока я не скажу иное. Знаю, насколько тебе это нравится. Считай, что я расщедрился.

Лицо Холлиса ничего не выражало. «Что за клетка?» – подумал Питер.

– Спасибо, Тифти, – сказал Холлис.

– А теперь убирайтесь на хрен все.

Все вышли из комнаты и закрыли дверь. Питер ждал, пока Тифти заговорит сам. Тот встал из-за стола и подошел к другому, небольшому, на котором стоял графин с водой. Налил себе и выпил. Молчание затягивалось. И тут он обратился к Питеру, стоя к нему спиной.

– Что на ней было надето?

– Темный плащ и очки.

– Что еще видел? Грузовик был?

Питер стал пересказывать события на Нефтяной Дороге. Тифти слушал. Когда Питер закончил, Тифти сел обратно за стол.

– Позволь мне тебе кое-что показать.

Он открыл верхний ящик стола и достал лист бумаги. Подвинул по столу в сторону Питера. Рисунок угольком, бумага жесткая и слегка пожелтевшая. Рисунок, на котором женщина и две маленькие девочки.

– Ты же видел уже один такой рисунок? Уверен, видел.

Питер кивнул. Сложно было оторвать взгляд от этой картины. В ней было сокрыто немыслимое отчаяние, будто женщина и ее дети смотрели с этого листа, находясь за пределами обычного пространства и времени. Будто это были три призрака.

– Да, в Колорадо. Грир мне показал, после того, как Ворхис погиб. Там была целая стопка их.

Подняв взгляд, он увидел, что Тифти пристально смотрит на него, будто учитель на ученика, отвечающего на уроке.

– А вам он зачем?

– Потому что я любил их, – ответил Тифти. – У меня и Вора были определенные проблемы, но он всегда знал о моих чувствах. Они и мне родными были. Поэтому он и согласился дать это мне.

– Они погибли на поле.

– Ди, да, и младшая, Сири. Их убили на месте. Быстро, но ты знаешь, как говорят. Дай мне умереть быстро, но не сегодня. Старшую, Нитью, так и не нашли.

Он нахмурился.

– Тебя все это удивляет? Не совсем то, чего ты ожидал?

Питер даже не знал, с чего и начать.

– Я рассказываю тебе все это для того, чтобы ты понял, кем и чем мы являемся. Каждый из этих людей кого-то потерял. Я даю им дом, и даю возможность выместить их гнев. Возьмем, например, Данка. Он сейчас впечатляюще выглядит, но знаешь, что я вижу, когда смотрю на него? Мальчишку одиннадцати лет. Он тоже был на поле. Потерял отца, мать и сестру. Всех.

Питер поразмыслил над словами Тифти.

– Не очень понимаю, как это связано с тем промыслом, который вы ведете.

– Так, что это лишь часть того, что мы делаем. Способ платить по счетам, если хочешь. Гражданские власти нас терпят, им приходится. В своем роде мы им нужны, точно так же как они нужны нам. Если бы мы этого не делали, этим бы занялся кто-то другой. На самом деле мы не слишком-то отличаемся от вас, Экспедиционного Отряда. Просто другая сторона медали.

Логика Тифти выглядела слишком гладкой. Хороший способ оправдать преступления. С другой стороны, Питер не мог поспорить с ней.

– Полковник Апгар сказал, что вы служили. Разведчиком-снайпером.

Тифти улыбнулся. Эти слова явно заставили его вспомнить многое.

– Мог бы догадаться, что за этим стоит Гуннар. А что еще он тебе сказал?

– Только то, что вы дослужились до капитана, прежде чем вас выгнали. Сказал, что вы были лучшим разведчиком-снайпером за все время его службы.

– Правда? Ну, он преувеличил, хотя и не слишком.

– А почему вы ушли?

Тифти безразлично пожал плечами.

– Причин много. Можно сказать, что меня не устраивала жизнь военного в целом. А твое присутствие здесь говорит мне о том, что она и тебя не во всем устраивает. Я бы сказал, что вы вышли за пределы дозволенного, лейтенант. Сколько дней вы уже в самоволке?

Питер смутился.

– Всего два.

– Самоволка есть самоволка. Поверь мне, уж я-то это знаю. Но, отвечая на твой вопрос, скажу, что покинул Экспедиционный Отряд из-за той женщины на поле. Если точнее, потому что я сказал командованию, откуда она появилась, а они отказались что-либо делать по этому поводу.

Питер ошеломленно глядел на Тифти.

– Вы знаете, откуда она появляется?

– Конечно, знаю. И командование тоже. Как думаешь, почему Гуннар тебя сюда послал? Пятнадцать лет назад я был в составе группы из трех человек, которых послали на север, чтобы выяснить местонахождение источника сигнала где-то в Айове. Очень слабого, едва различимого на фоне помех, но радиопеленгатором его можно было засечь. Мы понятия не имели, зачем это, почему Экспедиционным надо проверять каждый писк в эфире, но все было ни гу-гу, полная секретность, приказ с самого верха. Нам приказали провести разведку и доложить обстановку, ничего более. А мы нашли город, который вдвое, если не втрое больше Кервилла. Вот только без стен и без фонарей. По логике он вообще не имел права на существование. И знаешь, что мы увидели? Те самые грузовики, которые я увидел в тот день, рядом с полем, перед самым нападением. Те самые, которые ты видел три дня назад.

Питер позволил себе секунду помолчать, обдумывая услышанное.

– И что же сказало командование?

– Сказали нам ничего никому не говорить.

– Почему же они так поступили?

Хотя Питеру они сказали то же самое, конечно же.

– Кто знает? Я бы сказал, что приказ шел от гражданских властей, а не от самих военных. Они перепугались. Кто бы ни были эти люди, у них есть оружие, не чета нашему.

– Зараженные.

Тифти спокойно кивнул.

– Заткни уши пальцами и надейся, что они больше не вернутся. Может, и правильно, но я не мог дальше сидеть на заднице. И в тот же день подал в отставку.

– Больше туда не возвращались?

– В Айову? А зачем?

Питер ощутил, как нарастает напряжение.

– Дочь Ворхиса может быть там. И Сара тоже. Вы видели эти грузовики.

– Мне жаль. Сара. Я ее знаю?

– Жена Холлиса. Или могла ею стать. Ее потеряли в Розуэлле.

На лице Тифти появилась горечь.

– Конечно. Виноват. Кажется, слышал о ней, но не думаю, что от него. Но это ничего не меняет, лейтенант.

– Они могут быть еще живы.

– Не думаю, что такое возможно. Много времени прошло. В любом случае я ничего не могу изменить. Тогда не мог, и сейчас не могу. Потребуется настоящая армия. А гражданские власти нам гарантировали более или менее, что ее не будет. В защиту властей могу сказать, что эти люди, кто бы они ни были, действительно больше не возвращались. По крайней мере до нынешнего момента, если то, что ты говоришь, – правда.

Чего-то не хватает, подумал Питер, какой-то детали, где-то на грани его осознания.

– Кто еще с вами был?

– В разведотряде? Старшим был Нэйт Крукшенк. А третьим был молодой лейтенант Луций Грир.

Эти слова пронзили Питера, будто электрический ток.

– Отведите меня туда. Покажите мне, где это.

– И что мы будем делать, когда придем туда?

– Искать наших людей. Пытаться их оттуда вытащить.

– Ты меня слушал, лейтенант? Это не просто выжившие. Это люди, заключившие союз с Зараженными. Более того. Эта женщина в состоянии управлять ими. Мы оба видели, как это происходит.

– Мне плевать.

– Имеешь право. Добьешься лишь того, что погибнешь. Или тебя возьмут. Что, на мой взгляд, куда хуже.

– Тогда просто скажите мне, как найти это место. Я сам туда пойду.

Тифти встал из-за стола, подошел к столику в углу и снова налил себе воды. Начал медленно пить. Тишина затягивалась. У Питера возникло четкое впечатление, что мысли увели Тифти куда-то очень далеко. Может, он дает понять, что разговор окончен.

– Скажите мне кое-что, мистер Джексон. У вас есть дети?

Питер повернулся, сидя в кресле.

– А какое это имеет отношение?

– Будьте любезны.

– Нет, – ответил Питер, качая головой.

– Вообще родных нет?

– Племянник есть.

– И где он сейчас?

Вопрос выглядел несколько бестактным. Однако Тифти говорил настолько обезоруживающе, что ответы выскакивали, казалось, сами по себе.

– Он у Сестер. Его родители погибли в Розуэлле.

– Понимаю. Вы близки? Вы для него что-то значите?

– К чему вы клоните?

Тифти проигнорировал вопрос. Поставил пустой стакан и вернулся за стол.

– Подозреваю, он вами восхищается. Великим Питером Джексоном. Не надо скромничать, я знаю, кто вы такой, и куда больше, чем известно официально. Эта ваша девушка, Эми, и все это дело с Двенадцатью. И не вините в этом Холлиса. Не он источник этой информации.

– Тогда кто?

Тифти ухмыльнулся.

– Может, в другой раз. Сейчас мы говорим о вашем племяннике. Как вы сказали, его зовут?

– Я не говорил. Калеб.

– Вы же Калебу, как отец, вот, о чем я спрашиваю. Сколько бы вы там ни слонялись по территориям, пытаясь избавить мир от великой угрозы Зараженных, вы же понимаете, что это правда?

Питер внезапно почувствовал, что им идеально манипулируют. Это напомнило ему, как он играл в шахматы с мальчишкой. Только что он играл, будто понимая, что происходит, а в следующий момент он уже зажат, и игре пришел конец.

– Это простой вопрос, лейтенант.

– Я не знаю.

Тифти с секунду глядел на него.

– Благодарю за откровенность, – сказал он таким тоном, будто завершал разговор. – Мой вам совет – забыть обо всем этом и отправляться домой. Растить вашего мальчика. Ради него и ради вас самих я позволю уйти вам и вашим друзьям, но предупреждаю, что, если вы станете рассказывать о том, где побывали, это, скажем так, не принесет вам большого счастья.

Мат.

– И все? Вы не собираетесь ничего делать?

– Считайте это величайшим одолжением, которое вам когда-либо делали. Отправляйтесь домой, мистер Джексон. Живите своей жизнью. Потом меня еще поблагодарите.

Питер лихорадочно пытался придумать хоть какие-то слова, которые бы убедили этого человека поступить иначе. Показал на картину на столе.

– Эти девочки. Вы сказали, что любили их.

– Я любил их. Именно так. Именно поэтому не собираюсь вам помогать. Можете назвать меня сентиментальным, но я не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести.

– Вашей совести?

– У меня она есть, да.

– Знаете, вы меня удивили, – сказал Питер.

– Правда? И чем же я вас удивил?

– Никогда бы не подумал, что Тифти Лэмонт – трус.

Если Питер и ожидал вспышки, ее не последовало. Тифти откинулся на спинку кресла, соединив кончики пальцев, и холодно поглядел на него поверх очков.

– Ты думал, что, если меня разозлишь, я расскажу тебе то, что ты хочешь знать?

– Типа того, да.

– Тогда ты меня с кем-то спутал. С тем, кому важно, что думают другие. Хорошая попытка, лейтенант.

– Вы сказали, что одну из них так и не нашли. Я не понимаю, как вы можете сидеть здесь, зная, что она еще может быть жива.

Тифти снисходительно вздохнул.

– Возможно, вы неправильно поняли, мистер Джексон, но тут речь не о «что, если». Слишком много «что, если» спать по ночам не дадут, а нормально высыпаться необходимо, чтобы продолжать жить. Не поймите меня неправильно, я восхищен вашим оптимизмом. Ну может, не восхищен, возможно, это слишком сильно сказано. Но я хорошо понимаю вас. Было время, когда я был почти таким же. Но это время миновало. У меня есть только эта картина. Я смотрю на нее каждый день. И пока что это все, что я могу сделать.

Питер снова взял в руки лист бумаги. Ослепительная улыбка женщины, волосы, поднятые в воздух незримым ветром, маленькие девочки, с широко открытыми глазами, полные надежд, как все дети, в ожидании того, как будет разворачиваться история их жизни. Он не сомневался, что эта картина – сердцевина жизни Тифти. Глядя на нее, Питер ощущал, сколько за ней стоит долга, преданности, верности. Эта картина не была просто памятью. Она была способом, который человек избрал, чтобы наказать себя. Тифти лучше бы погиб вместе с ними там, на поле. Как это странно, вдруг ощутить жалость к Тифти Лэмонту.

– Вы сказали, что промысел – лишь часть того, чем вы занимаетесь, – сказал Питер, положив картину обратно на стол. – И ничего не сказали об остальном.

– Не сказал, правда?

Тифти снял очки и встал.

– Пойдем со мной.

Тифти нажал на кнопки на очередной клавиатуре, и тяжелая дверь распахнулась. За ней оказалось просторное помещение, в котором вдоль стен стояли большие металлические клетки. В воздухе стоял сильный животный запах, запах крови и сырого мяса, и резкий запах алкоголя. Горел свет, холодный, неземной.

– Синий звериный, – сказал Тифти, – длина волны четыреста нанометров, на границе видимого спектра. Этого достаточно, чтобы они оставались в покое. Строители этой станции хорошо знали своих подопытных.

К ним присоединились Майкл и Лора. Они прошли мимо клеток и поднялись по короткой лестнице. Было очевидно, что их там ожидает. Вопрос только в том, как именно это им покажут.

– А вот это, – сказал Тифти, откидывая панель, под которой были две кнопки, красная и зеленая, – наблюдательный пост.

Они оказались на длинной галерее, а над металлическим экраном, закрывающим низ помещения, шли несколько горизонтальных мостков. Тифти нажал зеленую кнопку. Экран начал убираться в дальнюю стену, под рокот шестерен и звон цепей.

– Давайте, сами поглядите, – подбодрил их Тифти.

Питер и остальные сделали шаг вперед. Один из Зараженных тут же подпрыгнул вверх и с грохотом ударился в стекло. Упал назад и укатился в угол своей камеры.

– Чтоб мне, – выдохнула Лора.

Тифти вышел на мостки следом.

– Это помещение было построено с единственной целью. Изучать Зараженных. Если точнее, то, как их убивать.

Все трое смотрели на контейнеры внизу, перекрытые толстым слоем плексигласа. Питер насчитал девятнадцать тварей. Двенадцатый контейнер был пуст. По большей части это были нарики, которые едва реагировали на их присутствие. А вот тот, что прыгнул, был другим. Полноценным взрослым драком. Жадно глядел на них, пока они шли по мосткам, его тело напряглось, а когтистые пальцы сжимались и разжимались.

– Как вам удалось их добыть? – спросил Майкл.

– Мы ловим их в ловушки.

– С помощью спиннеров?

– Спиннеры для любителей. Никакого толку, если только ты не хочешь задержать их в конкретном месте. Чтобы поймать их, мы используем ловушки с приманками, те же самые, которые использовали строители этого сооружения. Из вольфрамового сплава, невероятно твердого.

Питер оторвал взгляд от драка.

– И что вам удалось выяснить?

– Не так много, как хотелось бы. Уязвимые места – грудь и нёбо. Есть еще одно, у основания черепа, но оно очень маленькое. Если их расчленить, они истекают кровью и умирают, но кожу прорезать тяжело. Жара и холод на них особо не действуют. Мы пытались испробовать различные яды, но они слишком умны для этого. У них исключительно хорошее обоняние, и они ни за что не съедят то, что мы отравили, как бы они ни были голодны. Единственное, что мы знаем точно, что они тонут. Их тела слишком плотные, чтобы удержаться на плаву, и задерживать дыхание надолго они тоже не могут. Самый терпеливый из них продержался семьдесят шесть секунд.

– А что, если морить их голодом? – спросил Майкл.

– Мы пытались. Голод замедляет их, и они впадают в состояние, похожее на спячку.

– И?

– Насколько мы можем судить, они могут находиться в этом состоянии неопределенное время. Так что мы перестали пробовать.

Питер начал осознавать весь смысл увиденного. Подпольный промысел был прикрытием, о чем, по сути, Тифти и сказал ему. Его настоящее дело здесь. Тифти всегда планировал вернуться в Айову, он просто пока не придумал, как это сделать.

– Мне кажется, вы ей нравитесь, лейтенант.

Тифти подошел к нему. В пяти метрах внизу, драк присел на корточки и медленно покачивал головой, сидящей на шее, похожей на шарнир.

– Наше последнее приобретение. Мы им очень гордимся, мы не одну неделю ее выслеживали. Не слишком часто удается поймать полноценного драка. Мы зовем ее Шейлой.

На глазах у Питера драк запрокинул голову, будто зевая, и раздвинул губы, показывая блестящие зубы. Это для тебя.

– И что вы с ней делать будете?

– Мы еще не решили. Так или иначе, как обычно. Немного того, немного этого. Она слишком буйная для клетки.

Питер вспомнил слова Тифти насчет наказания Холлису.

– А что значит «клетка»?

Тифти загадочно улыбнулся.

– А-а.

Полночь. Последние часы они просидели в небольшой комнате. Снаружи дежурил один из людей Тифти. Питер наконец-то ухитрился уснуть, и тут зазвучал сигнал, и дверь открылась.

– Пойдем со мной, – сказал Тифти.

– Куда мы идем? – спросила Лора.

– Наружу, конечно же.

Почему «конечно»? Но похоже, у Тифти это было в привычке. Он обожал драматизировать.

– Где Холлис? – спросил Питер.

– Не беспокойся, он к нам присоединится.

Облачная беззвездная ночь. У дверей их ждал грузовик. Они забрались в кузов, а Тифти сел в кабину к водителю. Их не охраняли, но куда они денутся, в темноте, безоружные?

Прошла пара минут, и грузовик остановился у громадного прямоугольного здания, похожего на самолетный ангар. Там уже стояли несколько машин, в том числе большой грузовик с платформой без бортов. Вокруг в свете факелов ходили люди, вооруженные пистолетами и винтовками, некоторые курили кукурузный шелк. Из здания доносилось гудение голосов.

– Теперь вы увидите, чем мы на самом деле занимаемся, – сказал Тифти.

Внутри здание представляло собой одно огромное помещение, освещенное факелами. Огромный флаг, флаг Америки, потрепанный, висел на потолочной балке. В центре была клетка, куполообразное сооружение метров пятнадцать в диаметре, к вершине которого был прикреплен цепной строп, опускающийся до самого пола. Вокруг нее стояли трибуны, заполненные людьми, громко говорящими и трясущими остинами перед человеком, который ходил по рядам. Когда Тифти вошел, толпа разразилась приветственными криками и затопотала ногами. Тифти ничем не ответил на это и отвел троих гостей на пустое место в нижнем ряду трибуны, едва не в метре от перекрещенных прутьев решетки.

– Пять минут до окончания ставок! – крикнул кто-то. – Пять минут!

Рядом с ними сел Холлис.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Питер.

– Вполне, – ответил Холлис, коротко кивнув.

– Они действительно делают ставки на исход?

– Некоторые – да. Если с нариками, там вопрос только в том, сколько минут это займет.

– И ты сам это уже делал?

– А почему бы и нет? – спросил Холлис, странно глядя на Питера.

Их разговор прервали новые, еще более громкие крики. Питер осмотрелся и увидел, что к клетке едет автопогрузчик, на вилке у которого стоит большой металлический ящик. С другой стороны появилась человеческая фигура, развязной походкой движущаяся к клетке. Данк. На нем была массивная защита, а в руке было копье. Решетчатая маска футболиста была поднята, открыв его татуированное лицо. Данк поднял правый кулак вверх и начал бить им в воздух. На трибунах бешено затопотали. Открыли дверь клетки, и погрузчик въехал внутрь. Водитель опустил металлический ящик посередине клетки и сдал назад, а второй человек прицепил цепь к задвижке. Вышел наружу, а Данк вошел внутрь и опустил маску на лицо. Дверь за ним закрыли.

Воцарилась тишина. Тифти, сидевший рядом с Питером, взял в руку рупор и встал. Прокашлялся и повернулся к толпе.

– Прошу всех стать, государственный гимн.

Все встали, приложили правые руки к груди и начали петь.

О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах,

Что средь битвы мы чли на вечерней зарнице?

В синем с россыпью звёзд полосатый наш флаг

Красно-белым огнём с баррикад вновь явится[8].

Питер тоже встал и стал петь, с трудом вспоминая слова. Это была песня из далекого прошлого – из Прежних Времен. Учительница ее с ними учила в Убежище. Но у нее была сложная мелодия, а слова и вовсе были наполнены совершенно незнакомым смыслом, поэтому он ее так и не смог выучить. Поглядев на Майкла, он увидел, что тот тоже поднял брови от удивления.

Последние пронзительные ноты потонули в радостном крике. А затем в этом хаосе звука зародилось новое слово. Ритмично, с топотом ног в такт. «Данк, Данк, Данк…» Тифти позволил этому продолжаться некоторое время, а затем поднял руку, призывая к тишине. Повернулся лицом к клетке.

– Данк Уизерс, ты готов?

– Готов, Тифти!

– Тогда… время пошло!

Ад кромешный. Данк натянул маску, прозвучал горн, и зазвенела цепь. В первое мгновение ничего не произошло, но затем из ящика выскочил нарик и взобрался по стене клетки, быстрыми резкими движениями, будто насекомое, будто таракан, бегущий по стене. В поисках выхода или в поисках удобной позиции для атаки, этого Питер понять не мог. У толпы было свое мнение по этому поводу. Раздались возмущенные возгласы. Оказавшись в верхней точке клетки, нарик уцепился ногами за решетку и выпрямился, головой к полу, расставив руки в стороны. Данк стоял внизу, выкрикивая какие-то оскорбления, которые невозможно было услышать посреди шума, и помахивая копьем, будто приглашая тварь спрыгнуть.

– Мясо! – орала толпа хором.

– Мясо! Мясо! Мясо!

Нарик выглядел ошеломленным. Его непонимающее лицо крутилось туда-сюда, будто от шума и криков толпы у него в голове перемкнуло. Лицо его походило на человеческое, но изъеденное сильной кислотой. Он провисел пять секунд, потом десять.

– Мясо! Мясо! Мясо! Мясо!

– Хватит уже, – пробормотал Тифти. Встал и взял в руку рупор.

– Бросьте мяса!

Сквозь решетку бросили огромные, пропитанные кровью ломти, которые со шлепком упали на пол. Вот и все, что надо было сделать. Тварь отпустила цепь и прыгнула к ближайшему куску. Верхняя часть коровьей ноги. Нарик схватил ее с земли, перекусил кость пополам и вонзился зубами в края. Он даже не пил соки, он вдыхал их. Две секунды, и ломоть мяса был высосан досуха, и тварь отбросила его в сторону.

И резко развернулась к Данку. Теперь он приобрел для нее значение. Нарик опустился на корточки, встав на цепкие пальцы ног и широко расставив руки. Вскинутая голова, оценивающий взгляд.

И бросился вперед.

Зараженный пролетел над ним, выставив руки и целясь когтистыми пальцами в горло, и Данк припал к полу. И сразу же встал, крутанув копье. Толпа неистовствовала. Питер тоже ощутил это первобытное возбуждение от смертельной битвы. Нарик уже снова карабкался вверх по решетке. На этот раз он не отступал, ошеломленный. Его намерения были очевидны. Они всегда атакуют сверху. Поднявшись метров на шесть, нарик оттолкнулся от решетки, складываясь и кувыркаясь в воздухе, будто штопором, и приземлился на ноги в трех метрах от Данка. Теперь роли поменялись. Данк сделал выпад, нарик присел. Копье пронзило воздух над его головой. Данк провалился вперед, по инерции, и нарик резко вскочил, врубаясь головой в массивную защиту на груди Данка и отбрасывая его назад.

Данк оказался прижат к решетке и явно был потрясен. Копье лежало на земле слева от него, маску сорвало. Питер увидел, как он тянется к ней рукой, но движение было медленным и неточным. Его грудь вздымалась, будто мехи, из носа на верхнюю губу стекала струйка крови. Почему же нарик на него еще не напал?

Потому что это была ловушка. И нарик заподозрил это. Он разглядывал упавшего воина, и Питер почувствовал, как в голове твари борются противоречивые инстинкты. Желание убить против врожденной подозрительности, понимания, что все не так, как кажется. Остатки человеческой способности рассуждать, быть может. Что же победит? Толпа выкрикивала имя Данка, пытаясь вывести его из ступора. Или пытаясь заставить нарика действовать. Это должно окончиться смертью. Уже тем, что он вошел в клетку, Данк одержал самую важную победу – проявил себя человеком. Отринул власть Зараженных над собой, над своими товарищами, над миром. А остальное – будь что будет.

Победила кровь.

Нарик взлетел в воздух. Неловкая рука тут же вдруг нашла и ухватила копье. Тварь падала вниз, когда Данк вскинул копье под углом сорок пять градусов, целясь в центр летящей на него груди и упирая пятку копья в пол между коленями.

Знал ли нарик, что сейчас случится? Осознал ли в то краткое мгновение, когда исход стал предопределен, что движется навстречу смерти? Был ли он рад этому? Или опечален? Острие копья нашло свою цель, пронзив тварь так, что жизнь оставила ее сразу, как один могучий выдох.

Данк стряхнул с себя тело. Питер встал вместе с остальными. Его энергия стала частью их энергии, она текла одним общим потоком. Его голос звучал вместе с хором других голосов.

– Данк, Данк, Данк, Данк!..

– Данк, Данк, Данк, Данк!..

В чем же тут разница, задумался Питер, в то время как другая часть его мозга не обращала на это внимания, наполненная этим неожиданным восторгом. Он видел Зараженных, будучи в фортах, в городах, в пустынях, лесах и полях. Опускался на двести метров вниз в пещеру, кишащую ими. Он тысячу раз был на грани смерти, однако отвага Данка была чем-то большим, чем-то более полным, чем-то искупительным. Питер посмотрел на своих друзей. Майкл, Холлис, Лора. Ошибиться трудно. Они чувствовали то же самое, что и он.

А вот Тифти выглядел иначе. Он стоял, как и все, но на его лице не было никаких эмоций. Что он видел перед собой мысленным взором? Где он сейчас? Он снова на поле. Даже клетка не могла освободить его от этой ноши. Вот уязвимое место, понял Питер. Дождался, пока смолкнут крики. По рядам расплачивались по ставкам.

– Позвольте мне войти туда.

Тифти поглядел на него, приподняв одну бровь.

– Лейтенант, чего вы просите?

– Ставка. Моя жизнь против вашего обещания отвести меня в Айову. Не просто рассказать мне, где этот город. Вы пойдете со мной.

– Питер, это плохая мысль, – заговорил Холлис. – Я понимаю твои чувства. Мы называем это лихорадкой клетки.

– Это здесь ни при чем.

Тифти сложил руки на груди.

– Мистер Джексон, я что, на дурака похож? Ваша репутация впереди вас идет. Я не сомневаюсь, что нарик вам вполне по плечу.

– Не нарик, – сказал Питер. – Шейла.

Тифти внимательно оглядел его. Майкл и Лора не сказали ничего. Возможно, они поняли, что он делает, возможно, нет. Возможно, они были слишком ошеломлены его очевидной потерей рассудка, чтобы хоть что-то ответить. В любом случае это не имело значения.

– Хорошо, лейтенант, добро пожаловать на ваши похороны. Если вообще будет что хоронить.

Питера отвели в небольшую комнату, смежную с залом, Тифти и двое его людей. Майкл и Холлис пошли следом, Лора осталась у трибун. В комнате ничего не было, только длинный стол, на котором лежали бронированные защитные накладки и разнообразное оружие. Питер надел защиту. Сначала беспокоился, что она его замедлит, но оказалось, что накладки достаточно легкие и не стесняют движений. Вот маска – другое дело. Питер не думал, что от нее будет толк, а периферийное зрение она ему закроет. И отложил ее в сторону.

Теперь оружие. Ему разрешили взять два предмета. Никакого огнестрела, только холодное. Клинки, арбалеты, копья и мечи, топоры, разного веса. Арбалет. Заманчиво, но на такой дистанции слишком медленно, перезарядить он не успеет. Питер выбрал полутораметровое копье с зазубренным наконечником.

Теперь второе. Он оглядел комнату, ища что-то, что поможет ему добиться цели. И в углу комнаты увидел хромированный бачок для мусора. Он снял с него крышку с ручкой и осмотрел ее. Все смотрели на него в немом изумлении.

– Дайте мне кто-нибудь тряпку.

Дали тряпку. Питер плюнул на нее и протер крышку изнутри. Начало появляться его отражение, нерезкое, расплывчатое, но должно хватить.

– Я выбираю это.

Помощники Тифти расхохотались.

– Крышка от мусорного бака! Какой-то жалкий маленький щит против полноразмерного драка! Он что, с собой покончить решил?

– Ваша глупость, лейтенант, это одно, – сказал Тифти. – Но это – этого я позволить не могу.

Майкл посмотрел на него, прищурившись.

– Как… в Лас-Вегасе?

Питер едва кивнул ему и снова посмотрел на Тифти.

– Вы сказали, все, что угодно, что есть в этой комнате.

– Сказал.

– Тогда я готов.

Его вывели в ангар. Толпа разразилась криками и топотом, но на этот раз иначе, чем тогда, когда вышел Данк. Их симпатии сменились. Питер не был одним из них, и они с нетерпением ждали его смерти. Самодовольный солдат из Экспедиционных посмел думать, что может выйти на драка. Ящик уже был на месте, в центре клетки. Питеру показалось, что он видит, как дрожит этот ящик.

– Ставки сделаны! – донеслось с трибун.

– Еще не поздно сдать назад, – сказал ему на ухо Холлис. – Мы можем сбежать.

– И какие шансы они мне дают?

– Десять к одному, что ты продержишься тридцать секунд. Сто к одному – что минуту.

– А ты поставил?

– Поставил, что ты победишь за сорок пять секунд. Я ставлю на жизнь.

– Все как обычно, о’кей?

Питеру не требовалось объяснять.

– Если меня укусят, но я выживу, не дайте мне стать этим. И сделайте это быстро.

– Можешь не беспокоиться.

– Майкл? Ты слышал, что он сказал.

Лицо Майкла было опустошенным.

– Боже, Питер. Ты сделал это один раз. Может, их тогда что-то еще замедлило. Об этом ты не думал?

Питер поглядел на ящик в середине клетки. Тот дрожал, будто работающий мотор.

– Спасибо, теперь подумаю.

Они пожали друг другу руки. Смертельное мгновение, но они уже бывали в таких ситуациях. Питер вошел в клетку, и один из людей Тифти закрыл за ним дверь. Холлис и Майкл сели на трибуне вместе с Лорой. Встал Тифти с рупором в руке.

– Лейтенант Экспедиционного Отряда Джексон, вы готовы?

Гул неодобрения. Питер постарался выкинуть его из головы. Он держался лишь на своей уверенности, но теперь, когда момент настал, его тело начало сомневаться в том, что решил его мозг. Сердце колотилось, ладони стали влажными. Копье показалось невероятно тяжелым. Он набрал воздуха в легкие.

– Готов.

– Тогда… время пошло!

Потом Питер узнал, что все длилось целых двадцать восемь секунд. Много и мало, все происходило медленно, и в то же время сразу, слившаяся в поток череда событий, не согласующаяся с нормальным течением времени.

Вот то, что он смог вспомнить.

Драк, вылетевший из ящика, будто взрыв, будто струя воды из шланга. Ее величественный прыжок, ничем не сдерживаемая природная сила, сразу до самого верха клетки. А потом три быстрых рикошета, когда она прыгала из стороны в сторону, настолько быстро, что Питер не мог уследить за ней взглядом. Предугаданный его мозгом прыжок, дуга, по которой полетит ее тело, прямо на него. Момент, когда это произошло, в точности так, как он предвидел, взрыв силы, столкновение их тел, одного стоящего, и другого, летящего головой вперед. Драк отбросил его, и он покатился кувырком. Его тело, лишенное дыхания, разбитое, пока что его, на мгновение-другое. Катящееся, катящееся, катящееся.

Он оказался на животе. Крышки мусорного бака и копья в руках нет. Перекатился на спину и попятился на четвереньках. Нащупал то, что осталось от копья. Древко переломилось в паре футов от наконечника. Он сжал его конец в кулаке и встал. Он погибнет, сражаясь, по крайней мере умрет стоя. Толпа кричала, где-то вдали, на другой планете. Зараженная шла к нему, лениво, можно сказать, небрежно. Запрокинула голову и распахнула челюсти, давая ему возможность хорошенько разглядеть ее зубы.

Их взгляды встретились.

Действительно встретились. Искренний, ищущий взгляд. Мгновение замерло, и в это мгновение Питер ощутил, как его сознание вонзилось в ее сознание. Ощущения, воспоминания, мысли и желания, та личность, которой она была, та боль, которую она чувствовала, оттого, каким ужасающим зверем стала. Ее лицо смягчилось, и ее тело зримо расслабилось. Пустота на лице сменилась чем-то еще, какой-то глубочайшей меланхолией. Внутри ее все еще скрывалось человеческое существо, будто крохотный огонек свечи во тьме. Не отворачивайся, сказал себе Питер. Что бы ты ни делал, не отпускай ее взгляда. Обломок копья был у него в руке.

Он сделал один шаг, потом другой. Она не шевелилась. Питер ощутил тихую дрожь внутри, не страх, а тоска. Вот чего она желала. Толпа умолкла. Все происходило так, будто они были здесь лишь вдвоем, внутри какого-то огромного немого пространства. Пустой церкви. Заброшенного театра. Он замахнулся рукой с копьем, прижимая ладонь другой к плечу, для равновесия.

«Умоляю», – было в ее глазах.

И все кончилось.

Толпа оцепенела. Питер понял, что его колотит. Случилось нечто необратимое, за пределами его понимания. Он поглядел на тело. Он чувствовал, как ее душа покидает тело. Она легонько коснулась его, будто ветерок, вот только этот ветерок был внутри его и состоял из слов.

Спасибо, спасибо тебе. Я свободна.

Когда он вышел из клетки, Тифти уже ждал его.

– Ее звали не Шейла. – сказал Питер. – Ее звали Эмили.

Тифти не ответил ничего, потрясенный.

– Ей было семнадцать, когда ее взяли. Последнее, что она помнила, – как целовала парня.

– Я не понимаю.

Холлис, Майкл и Лора спустились с трибуны. Питер пошел к ним, потом остановился и снова повернулся к Тифти.

– Хотели знать, как убить их?

Тифти кивнул с открытым ртом.

– Посмотрите им в глаза.

47

Сознание Эми было наполнено им. Наполнено Картером и женщиной, чье имя было Рэйчел. Рэйчел Вуд.

Эми чувствовала это, чувствовала все. Чувствовала, видела и знала. Руки женщины, обнимающие его, тянущие его вниз, вниз. Вкус воды в бассейне, будто дыхание демона. Мягкий толчок, когда они достигли дна, их тела, сплетенные, как у любовников.

Картер любил ее. Это Эми чувствовала острее всего. Его любовь. Жизнь этого человека окончилась там, на дне бассейна. Его сознание было навеки поймано в петлю скорби.

«Прошу, позволь мне», – думал Энтони Картер. «Я умру, если ты хочешь, я умру ради тебя, если ты попросишь, позволь мне умереть вместо тебя». Пузырьки, воздух, который выдохнула женщина, и вдохнула эту ужасную воду. Судорога смерти, изогнувшая ее тело и отпустившая его.

Центром его мира была скорбь. Здесь, на «Шеврон Маринере». Здесь было его место. Здесь билось сердце его печали.

Кровь капала, пока Эми шла по наклоненной палубе. Эми чувствовала наступающую перемену, будто рокот грома над горами. Она обрушится на нее, будто лавина. Она уничтожит ее, переделает ее заново. Эми спустилась в утробу корабля, в лабиринты коридоров и труб. Ее ноги хлюпали, ступая по воде ржавого цвета. На поверхности воды переливались радужные разводы. Она шла, повинуясь инстинкту. Она наводилась, как ракета. Она была приемником, а Картер – маяком, который неудержимо влек ее, ниже, ниже, ниже.

Насосная.

Они висели повсюду, заполняя пространство своим болезненным светом. Висели на всех поверхностях. Лежали на полу, свернувшись калачиком, словно дети. Вот он, резервуар, логово. Гнездо Энтони Картера с его скорбным легионом, спящим в ожидании. Где ты, подумала она, и ее тело задрожало. А следом за этим конвульсивным рывком ее живот напрягся так, будто его сжало в огромном кулаке. Вот только этим кулаком была она сама. Она пошатнулась, пытаясь не упасть. Перед глазами замелькали черные точки. Это случилось.

Я здесь.

– Где? Где ты? Умоляю, мне кажется, я… умираю.

Иди ко мне, Эми. Иди ко мне иди ко мне иди ко мне…

Она увидела перед собой дверь. Она сама ее открыла? Спотыкаясь, пошла вперед по узкому коридору. Пол был скользким от нефти, крови земли, дистиллята времени, сжатого внутри себя планетой. Она дошла до второй двери. Маркировка, Т 1. Первый бак. Она знала, что будет дальше. Следовательно, это там. Она ухватилась за ржавый штурвал на двери и изо всех сил повернула его. И ее поглотило немыслимое пространство, будто она вошла в огромный собор.

И он был там. Энтони Картер, Двенадцатый из Двенадцати. Сморщенный и маленький, будто высохший, размером не больше, чем тот человек, которым он был и в глубине своего сердца остался. Воплощенный отказ. Он лежал на полу, среди грязи мира. Медленно выпрямился, чтобы встать и встретить ее. Картер Опечаленный, Тот Кто Не Смог, заточенный в тюрьме, которую сам себе создал.

– Помоги мне, – сказала Эми, и ее в последний раз затрясло, с силой, поглощая ее. И она упала в его руки.

И оказалась в другом месте.

Она оказалась под эстакадой шоссе. Эми знала это место, или ей так казалось. Вид, звуки, запахи, все несло на себе груз воспоминаний. Гул проезжающих над головой машин, отдающийся эхом. Щелчки стыков в дорожном полотне. Летящий по ветру мусор. Тяжелый, грязный, пропахший дымом воздух. Эми стояла на краю дороги, с картонным знаком в руках. «Голоден, все сгодится, храни вас Бог». Мимо неслись машины, легковые, грузовые, никто даже не глядел в ее сторону. Она была одета в лохмотья, у нее были черные от грязи руки. Ее живот сдавило холодом и голодом. Мимо пролетали машины, никто не обращал на нее внимания. Почему же никто не останавливается?

Вот машина. Большой внедорожник, темный, блестящий. Сбавил скорость и остановился, даже не подъезжая к бордюру, а подлетая, будто огромная черная птица. Тонированные стекла, будто роскошные зеркала, удваивающие окружающий мир. Тихий рокот механизма, окно с пассажирской стороны опустилось.

– Привет, Эми.

За рулем сидел Уолгаст в темно-синем костюме и темном галстуке. Он был гладко выбрит, волосы зачесаны со лба, слегка блестят, будто еще влажные после душа.

– Ты как раз вовремя.

– Что ты здесь делаешь?

Он потянулся, чтобы открыть дверь, улыбаясь.

– Почему бы тебе не сесть?

Эми положила картонку на землю и забралась на пассажирское место. Воздух внутри был прохладный и пах кожей.

– Очень рад тебя видеть, – сказал Уолгаст. – Не забудь пристегнуться, милая.

– Куда мы едем?

– Увидишь.

Они выехали из-под эстакады в сияние летнего солнца. Вокруг были магазины и дома, мимо проносились машины. Шумный мир вечно занятых людей. Машина ехала, мягко покачиваясь на рессорах.

– Как далеко?

Уолгаст еле заметно пожал плечами.

– Не очень. Немного дальше по дороге.

Он искоса глянул на нее.

– Должен сказать, ты очень хорошо выглядишь, Эми. Так выросла.

– Что это за место?

– Ну, Техас.

Он сделал неприязненное лицо.

– Все это – Хьюстон, штат Техас.

Его лицо сделалось таким, будто он что-то вспоминал.

– Лайла просто замучилась слушать меня. Брэд, это просто штат, такой же, как остальные, всегда говорила она.

– Но как мы оказались здесь?

– Как, не знаю. Я не думаю, что есть ответ на этот вопрос. Что же до того, почему…

Он снова глянул на нее.

– Я один из его… ну, ты понимаешь.

– Картера.

Уолгаст кивнул.

– Ты тоже на корабле?

– На корабле? Нет.

– Тогда где?

Он ответил не сразу.

– Думаю, лучше, если он тебе объяснит.

Его глаза снова мельком посмотрели на нее.

– Ты действительно прекрасно выглядишь, Эми. Так, как я всегда себе представлял. Знаю, он будет рад увидеть тебя.

Они поехали среди больших домов, окруженных раскидистыми деревьями и широкими ухоженными газонами. Уолгаст свернул на подъездную дорогу, ведущую к дому из белого кирпича в колониальном стиле, и остановил машину.

– Вот мы и приехали. Значит, здесь я оставлю тебя.

– Ты не пойдешь со мной?

– Боюсь, на этот раз я всего лишь посланник. Даже нет. Служба доставки. Возвращайся.

– Но я не хочу идти без тебя.

– Все нормально, милая, он тебя не укусит.

Он взял ее за руку и слегка сжал.

– Иди уже, он ждет. Скоро я снова увижу тебя. Все будет хорошо, я обещаю.

Эми вышла из машины. Стрекотали кузнечики, и этот звук почему-то лишь подчеркивал тишину. Воздух был влажным, от газона пахло свежескошенной травой. Эми обернулась, чтобы посмотреть на Уолгаста, но машина исчезла. Это место иное, поняла она. Здесь вещи могут просто исчезать.

Она пошла дальше по подъездной дороге, миновала решетчатые ворота, увитые цветущей лозой, и прошла на задний двор. Картер сидел за столом в патио, в джинсах и грязной футболке, на ногах у него были высокие незашнурованные ботинки. Он тер волосы и шею полотенцем, рядом стояла косилка, от которой шел слабый запах бензина. Когда Эми подошла ближе, он поднял голову и улыбнулся.

– Что ж, вот ты и пришла.

Он показал на два стакана с какой-то жидкостью на столе.

– Я только что закончил, заходи, гостьей будешь. Подумал, что тебе может чаю захотеться.

Улыбка растянулась в белозубую ухмылку.

– Ничто так не хорошо, как стакан чая жарким июньским днем.

Эми села напротив него. У Картера было небольшое гладкое лицо, коротко стриженные волосы, будто темная шерсть, и мягкие глаза. Его кожа шоколадного цвета была покрыта черными точками, на футболке и руках были крошки скошенной травы. Рядом с патио был бассейн, манящий синеватой прохладой. Вода слегка плескалась в отделанные плиткой борта. Лишь теперь Эми поняла, что это тот же самый дом, в котором провели ночь она и Грир.

– Это место, – сказала Эми и повернула голову к деревьям, где жужжали насекомые. Ее кожу согревало солнце. – Оно такое прекрасное.

– Совершенно так, мисс Эми.

– Но мы все так же внутри корабля, не так ли?

– В своем роде, – спокойно ответил Картер. – В своем роде.

Они сидели молча, потягивая холодный чай. По стенкам стаканов стекали капли воды. Все становилось яснее.

– Думаю, я знаю, зачем я здесь, – сказала Эми.

– Я ожидал этого.

Воздух внезапно стал холодным. Эми задрожала, обхватывая себя руками. Сухие листья, будто куски коричневой бумаги, летели через патио. Цвета потеряли свою яркость.

– Я думал о тебе, мисс Эми. Все это время. Я и Уолгаст, мы все время говорили. Хорошо говорили, как я с тобой сейчас.

Что бы Картер ни собирался сказать ей, Эми внезапно расхотелось это слышать. Это листья заставили ее задуматься. Ей было страшно.

– Он сказал, что он твой. Что он принадлежит тебе.

Картер мягко кивнул.

– Человек говорит, что он в долгу передо мной, и, думаю, это правильно, но я перед ним тоже в долгу. Он тот, кто дал мне время понять это. Океан времени, Энтони, – вот что он сказал. Сначала я сам сделал то, что привело меня сюда, не говорю, что этого не было. Меня обуревал голод. Но я не позволил ему одолеть меня. Уолгаст тот, кто дал мне шанс сделать все правильно.

– Он тот, кто закрыл тебя на корабле, так?

– Да, мисс Эми. Сам попросил его это сделать, когда голод стал слишком силен. Он бы и себя здесь закрыл, если бы не ты. Иди, приглядывай за своей девочкой, сказал я. Этот человек, он любит тебя всем сердцем.

Эми заметила, что в бассейне что-то появилось. Со дна медленно поднимался темный силуэт, а потом он раздвинул осенние листья, покачиваясь между них.

– Она всегда там, – сказал Картер, медленно и горестно качая головой. – Какая боль. Каждый день я стригу газон. И каждый день она поднимается.

Мгновение он молчал с лицом, объятым скорбью. Но потом это мгновение прошло, и он собрался, и снова поглядел на нее.

– Знаю, это нечестно по отношению к тебе, то, с чем тебе приходится сталкиваться. Уолгаст тоже знает это. Но это наш шанс. Другого не будет.

Ее сомнения стали уверенностью, будто внутри ее проклюнулось зерно. Она чувствовала это днями, неделями, месяцами. Голос Зиро, зовущий ее. «Эми, иди к ним. Иди к ним, сестра наша по крови. Я знаю тебя, чувствую тебя. Ты омега, как я альфа, ты, что будет следить за ними и хранить их».

– Прошу, – сказала она дрожащим голосом. – Не проси меня делать это.

– Просить не в моей власти. Как и говорить. Просто так оно и есть.

Картер повернулся и достал из заднего кармана платок. Протянул ей.

– Можешь плакать, если захочешь, мисс Эми. Мне кажется, это будет нормально. Сам я целую реку выплакал.

Она заплакала. Живя в приюте, она обрела вкус к обычной жизни. С Калебом, с Сестрами, с Питером и всеми остальными. Она стала частью большего, обрела семью. У нее появился дом в этом мире. А теперь его не станет.

– Они убьют нас обоих.

– Уверен, попытаются. Я с самого начала знал это.

Он наклонился над столом и взял ее за руку.

– Еще бы мне не знать этого, но это наша ноша. Наш единственный шанс. Другого у нас не будет.

Не было способа отказаться. Ее судьба нашла ее. Свет угасал, листья уносило ветром. Тело женщины в бассейне продолжало свой медленный путь в вечном течении.

– Скажи мне, что делать.

VIII. Подкидыш

Да, я – никто. А кто же ты?

Ужель и ты – никто?

Так, значит, пара мы с тобой.

Молчи, молчи – изгои мы, ты знаешь.

Эмили Дикинсон

48

Первый настоящий зимний снегопад, как обычно, среди ночи. Сара спала на диване и проснулась от стука по крыше. Какое-то время этот звук еще был смешан в ее сознании с тем сном, который ей снился, в котором она была беременна и пыталась сказать об этом Холлису. Фантасмагория разных мест – крыльцо дома в Первой Колонии, дома, где она выросла, завод биодизеля, под рокот мельниц, разрушенный театр, совершенно вымышленное место, с потрепанным пурпурным занавесом, висящим над сценой – иные люди, на периферии восприятия – Джеки, Майкл, Карен Молино и ее дочери – ощущение изоляции. Она и Холлис наедине, ребенок толкается внутри ее. Сара воспринимала эти толчки, будто некий код, будто ребенок просится наружу, родиться. Каждый раз, как она пыталась объяснить это Холлису, из ее рта вырывались совершенно разные слова – не «Я беременна», а «Идет дождь», не «У меня будет ребенок», а «Сегодня вторник». В ответ Холлис смотрел на нее, сначала удивленно, потом весело, а под конец и вовсе рассмеялся. «Не смешно», – сказала Сара. Холлис смеялся, басовито, как он умеет, и Сара расплакалась от отчаяния. «Не смешно, не смешно, не смешно…» Снова и снова, пока сон не прервался от того, что она проснулась.

Мгновение она лежала неподвижно. Стук доносился от окна. Откинув одеяло, она встала и прошла по комнате, заставленной массивной мебелью и украшенной вышитыми тканями, с куклами, глядящими на нее. Раздвинула шторы. Вокруг Купола все освещалось и ночью, островок люминесцентного света в океане тьмы. В лучах фонарей падал снег, льдистый, который несло ветром. Скорее, ледяная крупа, чем снег. Но все начало меняться прямо у нее на глазах. Частички стали падать медленнее, стали больше, превращаясь в снежные хлопья. Они падали на все вокруг, накидывая на землю снежное покрывало. В двух соседних комнатах спали Лайла и дочь Сары, в маленькой кроватке. Как же Саре хотелось пойти к ней, обнять своего ребенка, поднять ее на руках, отнести к себе на диван, чтобы она спала рядом с ней. Касаться ее волос, кожи, чувствовать тепло ее дыхания. Но это пустые мечты, все, что она посмела себе представить, совершенно невозможно. Погруженная в тоску, Сара смотрела на падающий снег, радуясь, что он медленно стирает очертания мира. Однако там, в плоскоземье, снег значил нечто иное, она знала это. Отмороженные пальцы на руках и ногах, скрючившиеся от холода тела. Месяцы тьмы и страданий. «Что ж, – подумала Сара, вздрогнув. – Зима. Значит, она началась. По крайней мере я буду внутри».

Однако, когда она проснулась утром, все вновь изменилось.

– Дани, гляди! Снег!

В комнату хлынул сверкающий свет. Маленькая девочка в ночной рубашке залезла на стул, раздвинув шторы, и прижалась носом к стеклу, изукрашенному морозным узором. Сара быстро встала с дивана и задернула шторы.

– Но я хочу посмотреть!

Из другой комнаты донесся голос:

– Дани! Ты где? Ты мне нужна!

– Секунду! – ответила Сара, глядя в умоляющие глаза девочки: – Прости, милая. Ты знаешь правила.

– Но она может в постели полежать!

– Дани!

Сара тяжело вздохнула. Утром с Лайлой было тяжелее всего, когда ее одолевали беспричинная тревога и безымянный страх. Это усиливалось с каждым днем, прошедшим с момента ее последнего кормления. Когда ее силы были восстановлены свежей кровью, она становилась радостной и ласковой, к ним обеим, даже немного легкомысленной, однако ее интерес к Кейт выглядел скорее абстрактным, чем личным. Казалось, она не вполне осознавала возраст ребенка, часто разговаривая с ней, как с младенцем. В эти дни, хорошие дни, она была совершенно уверена, что живет в некоем месте под названием Черри Крик, замужем за мужчиной по имени Дэвид – хотя иногда она говорила и о другом, по имени Брэд, казалось, они с легкостью меняются в ее сознании. Сара была у нее домработницей, которую прислала «служба», что бы это ни было такое. Но когда эффект от крови начинал слабеть, что продолжалось от четырех до пяти дней, она становилась непредсказуемой и перепуганной, как будто ее буйные фантазии становилось все труднее удерживать в голове.

– Позволь мне отвести ее в ванную, – тихо сказала она Кейт. – А потом посмотрю, может, сможем погулять выйти. Договорились?

Маленькая девочка радостно закивала.

– Тогда одевайся.

Сара пришла к Лайле и увидела, что та сидит на кровати, вцепившись руками в тонкую ткань ночной рубашки на груди. Если бы Сару попросили угадать ее возраст, она сказала бы, что Лайле лет пятьдесят. Завтра ей будет еще больше, морщины на лице станут глубже, мышцы станут дряблыми, волосы – более седыми и редкими. Иногда перемены были настолько стремительными, что происходили буквально на глазах у Сары. И тогда Гилдер приносил кровь, а Сару выгоняли из комнаты, к Кейт. К их возвращению Лайла снова превращалась в молодую женщину лет двадцати пяти, с роскошными волосами и гладкой кожей. Цикл начинался заново.

– Почему ты не ответила мне? Я забеспокоилась.

– Извините, проспала.

– Где Ева?

Сара объяснила, что девочка одевается, а затем извинилась, сказав, что пойдет готовить ванну. Как и туалетный столик, ванна для этой женщины была священным, тотемным местом. В этом глубоком коконе, на фигурных ножках в виде львиных лап, она могла мокнуть часами. Сара открыла кран и принялась раскладывать мыла и ароматические масла, небольшие баночки с кремом, а затем достала два толстых свежевыстиранных полотенца. Лайле нравилось принимать ванну при свечах, так что Сара взяла с трюмо коробок спичек и зажгла свечи в канделябре. К тому времени как Лайла появилась в дверях, в воздухе уже висел густой пар. Сара в плотном халате горничной начала потеть. Лайла заперла дверь и отвернулась, снимая халат, который повесила на крючок на двери. Верхняя часть ее тела стала худой, пусть и не такой худой, какой станет очень скоро. Масса перераспределялась вниз, с каждым днем, переходя на бедра.

Она повернулась к Саре и опасливо поглядела на ванну.

– Дани, я себя сегодня не слишком хорошо чувствую. Не поможешь мне залезть?

Сара взяла Лайлу за руку, и та осторожно перешагнула через край, одной ногой, другой, и опустилась в воду, от которой шел пар. Как только она погрузилась в воду, ее лицо смягчилось, напряжение на нем исчезло. Погрузившись ниже, до подбородка, она радостно и протяжно выдохнула, а затем начала грести руками, гоняя воду вдоль своего тела. Откинула голову, чтобы намочить волосы, а потом сдвинулась назад, прижимаясь спиной к стенке ванны. Свободные от силы тяготения, ее груди плавали над ее грудной клеткой, будто карикатура на возвращающуюся молодость.

– Как я люблю принимать ванну, – тихо сказала она.

Сара села на табурет рядом с ванной.

– Сначала волосы?

– М-м-м-м.

Лайла закрыла глаза.

– Будь любезна.

Сара начала мыть ей волосы. Как и во всем, у Лайлы были строго определенные привычки, как и что делать. Сначала темя, которое Сара хорошенько промассировала, потом вниз от темени, чтобы расправить длинные пряди волос, пропуская их между пальцев. Мыло, потом ополаскиватель, а потом все снова, с благовонным маслом. Иногда она просила Сару сделать это не один раз.

– Ночью снег шел, – осторожно начала Сара.

– Хм-м-м.

Лицо Лайлы было расслабленным, глаза – закрытыми.

– Ну, это же Денвер, вот и все. Если погода не нравится, подожди минуту, и она изменится. Как-то так мой отец всегда говорил.

Любимые фразы отца Лайлы, подобные этой, были заметной частью всех их разговоров. Сара взяла кувшин и набрала воды из ванны, чтобы смыть мыло со лба Лайлы, а затем начала втирать масло.

– Значит, все закрыто будет, надо думать, – продолжила Лайла. – На самом деле на рынок сходить хотела. У нас почти ничего нет.

И какая разница, что, насколько поняла Сара, Лайла вообще никогда не выходила из своих комнат.

– Знаешь, Дани, чего бы мне хотелось? Хорошего вкусного ланча. В каком-нибудь особенном месте. Чтобы скатерти на столах, фарфор, цветы в вазе.

Сара уже привыкла к такому.

– Да, выглядит заманчиво.

Лайла медленно выдохнула, погружаясь в ванну и в воспоминания.

– Даже сказать тебе не могу, как давно я последний раз выбиралась на ланч, хороший, вкусный.

Миновала пара минут. Сара продолжала втирать масло в кожу на голове Лайлы.

– Думаю, Ева тоже хотела бы выйти на улицу.

Само это имя звучало для Сары чудовищной ложью, но иногда такого не избежать.

– Полагаю, да, – уклончиво ответила Лайла.

– Мне вот интересно, нет тут других детей, с кем ей поиграть?

– Других детей?

– Да, ее возраста. Я подумала, что ей было бы хорошо, если бы у нее были друзья.

Лайла недовольно нахмурилась.

«Интересно, не зашла ли я слишком далеко», – подумала Сара.

– Ну, – начала Лайла таким тоном, будто уступала, – есть соседская девочка, маленькая, не помню, как ее зовут. С темными волосами. Но я ее едва видела. Большинство семей вокруг только ради себя живут. Кучка эгоистов, если хочешь знать мое мнение. Но ты же ей хороший друг, Дани, не так ли? – спросила Лайла после паузы.

Друг. Какая болезненная ирония.

– Я стараюсь.

– Нет, тут что-то другое, – сказала Лайла, сонно улыбаясь Саре. – С тобой все как-то иначе, я вижу. Я думаю, что просто чудесно, что у Евы такой друг, как ты.

– Так, значит, я могу вывести ее погулять, – сказала Сара.

– Чуть позже, – ответила Лайла, снова закрывая глаза. – Я надеялась, что ты мне почитаешь. Так люблю, когда мне читают в ванной.

К тому времени, когда им удалось улизнуть, уже наступил день. Сара одела Еву в пальто, натянула на руки перчатки и обула девочку в резиновые галоши. На голову надела шерстяную шапочку, надвинув пониже, чтобы прикрыть уши. Самой ей надеть было нечего, только одежду горничной и драные кроссовки да шерстяные носки. Плевать. Ногам холодно, ну и что? Они спустились по лестнице во двор и вышли в мир, изменившийся настолько, что он выглядел совершенно другим. Холодный свежий воздух, слепящие лучи солнца, отражающиеся от снега. После многих дней, вынужденно проведенных в полумраке комнат, Сара невольно остановилась на пороге, чтобы дать глазам приспособиться. А вот у Кейт таких проблем не было. Наполненная жизненной силой, она бросила руку Сары и рванула вперед, через весь двор. К тому времени как Сара с трудом подошла к ней – насчет ног она явно заблуждалась, это оказалось проблемой, – девочка уже горстями совала пушистый снег в рот.

– Он на вкус… холодный, – радостно заявила она, сияя от счастья. – Попробуй.

Сара сделала то, что ей сказали.

– Ням, – сказала она.

Показала девочке, как лепить снеговика. Ее наполнила сладостная ностальгия. Будто она снова стала маленькой и играла во дворе Убежища. Но теперь все иначе. Теперь Сара была матерью. Время двигалось вперед со всей неизбежностью. Как это здорово – ощущать эту заразительную радость, исходящую от ее дочери, переживать вместе с ней это ощущение чуда, напрямую передающееся ей, будто ток. Впервые за долгое время все горести покинули Сару. Они могли находиться где угодно. Они двое.

Сара подумала об Эми впервые за годы. Эми, которая никогда не была маленькой девочкой, по крайней мере так это выглядело, и в то же время всегда оставалась Эми, Девочкой Из Ниоткуда, той, для которой время не двигалось, а будто застыло на месте, будто целое столетие уместилось в горсть ладони. Саре неожиданно вдруг стало очень жалко ее. Она задумалась о том, почему же Эми уничтожила флаконы с вирусом. Той ночью на Ферме, когда бросила их в огонь. У Сары они вызывали ненависть не только потому, чем они были по сути, в силу самого факта их существования. Ненависть, глубоко личную и инстинктивную. Однако она понимала, что они являются и чем-то иным – надеждой на спасение, оружием, достаточно мощным, чтобы использовать их против Двенадцати. Двенадцати, подумала она. Как долго она не вспоминала это слово? Сара так до конца и не поняла, почему Эми так решила. А теперь она нашла ответ. Эми знала, что жизнь, которой лишили ее эти флаконы, – единственная истинная реальность для человека. В лице дочери Сары, столь триумфально живой маленькой девочки, сотворенной телом Сары, она увидела ответ на величайшую загадку – загадку смерти и того, что случается после нее. Каким же очевидным оказался этот ответ. Смерть ничто, поскольку смерти нет. Самим фактом существования Кейт Сара стала едина с чем-то вечным. Родить ребенка – значит, обрести дар истинного бессмертия. Не остановить время, как остановилось оно в Эми, а жить в его вечном течении.

Почему же снег напомнил ей об Эми? А потом Сара вспомнила.

– Давай делать снежных ангелов, – сказала она.

Кейт такого никогда не делала. Они легли бок о бок, и их обволокла белизна. Они касались друг друга кончиками пальцев. Небо и солнце взирали на них свысока, свидетели их счастья. Они начали двигать руками вверх-вниз, а потом встали и посмотрели на отпечатки. Сара объяснила ей, где ангелы. Они внутри нас.

– Весело, – сказала Кейт, улыбаясь.

Служанка, Дженни, скоро принесет ланч. Их время наедине со снегом заканчивалось. Сара заранее представила себе остаток дня. Лайла уйдет в свои фантазии, оставив их одних. На стойках у огня будет сушиться влажная одежда, а она и ее дочь примостятся на диване, приятно согревая друг друга там, где их тела соприкасаются. Она будет читать, часами. Про Кролика Питера и Белку Наткина, Джеймса и Гигантский Персик – новую любимую сказку Кейт, пока обе они не уснут и им не станут сниться сны друг о друге. Еще никогда она не была так счастлива.

Они шли обратно ко входу, когда Сара подняла взгляд и увидела, что шторы открыты. Лайла смотрела на них сквозь большие темные очки. И как долго она смотрела?

– Что она делает? – спросила Кейт.

Сара постаралась улыбнуться.

– Думаю, она рада, глядя на нас.

Однако внутри ее на мгновение вспыхнул страх.

– А почему я должна называть ее мамочкой?

Сара остановилась как вкопанная.

– А почему ты спрашиваешь?

Мгновение девочка молчала. Снег начинал таять, падая с веток вместе с каплями воды.

– Я устала, Дани, – сказала Кейт. – Ты не можешь понести меня?

Невыносимая радость. Казалось, тело девочки не весит ни грамма. Часть ее, пропавшая, а теперь вернувшаяся. Лайла все так же смотрела в окно, но Саре уже было все равно. Кейт обхватила ее руками и ногами, крепко. Сара так и несла свою дочь, с улицы и до самых комнат.

Никаких посланий не было. Сара каждый день ожидала увидеть перевернутую ложку, ожидала найти записку под тарелкой, но ничего не происходило. Дженни приходила и уходила, принося подносы с хлебом, кашей и жидким супом, не говоря ни слова. Сара почти не покидала комнат, выходя наружу лишь для того, чтобы погулять с Кейт, и увидела Вэйла лишь однажды, мельком, когда Лайла послала ее за рабочим, чтобы прочистить слив в ванне. Он шел по коридору, разговаривая с двумя другими посами, среди которых был и тот мордатый, что встретил их у лифта в первый день. Вэйл прошел мимо нее. Как всегда, его маскировка – просто его манера держать себя, лениво-уверенная, как подобало человеку его ранга – была безупречна. Они сделали вид, что не узнали друг друга. Если Вэйл и заметил ее, то виду не подал.

Сама она не должна была посылать никаких сообщений, за исключением чрезвычайных ситуаций. Это полное отсутствие контакта тревожило ее, и она, наконец, решила рискнуть. Никакой бумаги в комнатах не было, но, конечно же, были книги. Как-то вечером, после того как Лайла легла спать, Сара оторвала маленький кусочек от одной из последних страниц «Винни Пуха». Найти, чем писать, было еще сложнее. В комнатах не было ни ручек, ни карандашей. Но Сара нашла в нижнем ящике туалетного столика Лайлы швейный набор со множеством иголок, торчащих в подушечке. Выбрав самую острую, она уколола себя в кончик пальца, а затем сжала палец, выдавливая каплю крови. Используя иголку в качестве пера, она нацарапала на бумажке свое сообщение.

«Надо встретиться. Д.»

На следующий день, когда Дженни пришла, чтобы забрать подносы и тарелки после ланча, Сара уже ждала этого. Не дала девушке просто схватить поднос и убежать, как обычно. Взяла поднос в руки и протянула ей, встретившись с ней взглядом и тут же мгновенно глянув вниз, чтобы подчеркнуть свою мысль.

– Спасибо, Дженни.

Ответ пришел спустя два дня. Сара спрятала записку в складки халата и стала дожидаться момента, когда останется одна. Ждать пришлось долго. Ближе к вечеру Лайла задремала. Она уже приближалась к концу очередного цикла, была сморщенной и слабой и вообще плохо осознавала происходящее. Скоро придет Гилдер с кровью. Выйдя в ванную, Сара развернула клочок бумаги, на котором были написаны время и место, а также указания одной фразой.

У Сары упало сердце. Она не подумала, что придется выйти за пределы Купола. Ей потребуется получить разрешение от Лайлы под каким-нибудь благовидным предлогом. Если она его не получит, непонятно, что делать. Учитывая нынешнее состояние Лайлы, Сара сомневалась, что женщина сможет хотя бы понять, о чем ее просят.

Она завела речь об этом на следующий день, когда мыла Лайле голову. Всего на пару часов, она большего не просит. Выйти на рынок. Будет здорово увидеть новые лица, а еще она сможет посмотреть новые мыла и масла. Просьба пробудила в Лайле тревогу, буквально осязаемую. Последние дни она была особенно прилипчива, практически не выпуская Сару из виду. Но в конце концов поддалась на мягкие уговоры Сары. «Только ненадолго, – сказала Лайла. – Даже не знаю, что без тебя делать буду, Дани».

Вэйл уже все подготовил. Сидевший за столом пос выдал ей пропуск, небрежно предупредив, что у нее только два часа. Сара вышла наружу, обдуваемая ветром, и пошла к рынку. Там позволялось обмениваться только посам и красноглазым, а валютой служили маленькие пластиковые жетоны трех цветов, красные, синие и белые. В кармане халата у Сары их было по пять штук, часть той компенсации, которую выдавала Лайла каждые семь дней, поддерживая иллюзию того, что Сара – оплачиваемый работник. Снег с тротуаров сгребли, это было место, где раньше располагались торговые заведения городка, три квартала кирпичных домов у самой дороги. Большая часть города была заброшена и пустовала, постепенно приходя в упадок. Почти все красноглазые, кроме самых главных, жили в средней руки жилом комплексе на юге от центра. Рынок был сердцем города, и на всех входах были устроены пропускные пункты. На некоторых зданиях все еще висели вывески, знаки того, для чего они предназначались раньше. «Банк Айовы», «Армейско-флотский отдел Форт-Пауэлл», «Кафе “Уимпи”», «Прерия – Книги и Музыка». Был даже небольшой кинотеатр с шатром. Сара слышала, что посам иногда позволяли посещать его, смотреть ограниченный набор фильмов, снова и снова.

На контрольном пункте она показала пропуск. На улице почти никого не было, только патрули и несколько красноглазых, прогуливающихся в роскошных теплых пальто и темных очках. Скрытая вуалью, Сара шла будто в пузыре, хотя это чувство безопасности было опасной иллюзией, насколько она знала. Шла не быстро и не медленно, склонив голову под холодными порывами ветра, дующего вдоль улицы и домов.

Подошла к аптеке. Когда она вошла внутрь, звякнул колокольчик. Внутри было тепло, приятно пахло дымом от дровяной печи и травами. На полках почти ничего не было, только разнообразные мыла и масла. Основные запасы лежали под прилавком, за которым стояла женщина с редкими седыми волосами и сморщенным беззубым ртом, отмеряя крохотные порции светло-желтого порошка и взвешивая их на весах. Затем она рассыпала порошок по крохотным стеклянным флаконам. Она быстро подняла взгляд, как только Сара вошла, а потом ее взгляд метнулся в сторону поса, расхаживающего у витрины. Будь осторожна. Я знаю, кто ты. Не подходи, пока я от него не избавлюсь.

Затем женщина заговорила, подчеркнуто приветливо.

– Сэр, возможно, вы ищете нечто особенное.

Пос принюхался, держа в руке кусок мыла. Лет тридцати с чем-то, не то чтобы не симпатичный и прямо-таки излучающий самодовольство. Он положил мыло обратно на прилавок.

– Что-нибудь от головной боли.

– А-а.

Ободряющая улыбка. Дело за малым.

– Секундочку.

Пожилая женщина сняла с полки с травяными препаратами кувшин, зачерпнула из него сухих листьев и насыпала в бумажный конверт. Отдала посу.

– Растворять в теплой воде. Щепотки на раз достаточно.

Пос неуверенно поглядел на конверт.

– Что там? Ты же не хочешь меня отравить, а, тетка?

– Ничего, только пупавка обыкновенная. Сама пользуюсь. Если хотите, чтобы попробовала при вас, с радостью.

– Забудь.

Он расплатился одним синим жетоном. Женщина проводила его взглядом. Зазвенел колокольчик.

– Пойдем со мной, – сказала она Саре.

Она отвела ее в хранилище, где стояли стол и стулья. Дверь вела в переулок. Женщина сказала Саре подождать и вернулась за прилавок. Прошло несколько минут. Дверь открылась, и появилась Нина, одетая, как житель плоскоземья, в тунику, темную куртку и длинный шарф, скрывающий нижнюю часть ее лица.

– Это невероятно глупо, Сара. Ты себе представляешь, насколько это опасно?

Сара глядела в ее стальные глаза. До этого момента она и не понимала, насколько она зла.

– Вы знали, что моя дочь жива, так?

Нина принялась разматывать шарф.

– Конечно, знали. Именно этим мы занимаемся, Сара, – знаем, что и где, а потом используем эту информацию. Я думала, ты будешь рада.

– И как давно вы это знали?

– А какая разница?

– Разница есть, черт побери.

Нина жестко поглядела на нее.

– Хорошо, предположим, мы знали это с самого начала. Предположим, мы бы тебе сказали. Что бы ты тогда сделала? Можешь не отвечать. Ты бы сбрендила и сделала какую-нибудь глупость. Не прошла бы и десяти шагов в Куполе, как тебя бы раскрыли. Если это тебя утешит, могу сказать, что по этому поводу было много споров. Джеки считала, что тебе следует это знать. Но возобладало мнение, что важнее успех операции.

– Мнение возобладало. В смысле твое.

– Мое и Юстаса.

На мгновение лицо Нины стало мягче. Но лишь на мгновение.

– Не воспринимай это так. Ты получила то, что хотела. Будь рада.

– Что я хочу, так это вытащить ее оттуда.

– Именно на это мы и рассчитываем, Сара. И мы вытащим ее оттуда в свое время.

– Когда?

– Полагаю, это очевидно. Когда все это закончится.

– Ты меня шантажируешь?

Нина отмахнулась.

– Не пойми меня неправильно, но это не то, к чему я питаю особенное отвращение. Но в данном случае в этом нет необходимости.

Она осторожно поглядела на Сару.

– Как думаешь, что происходит с этими девочками?

– Что ты имеешь в виду, «девочками»? Моя дочь одна такая.

– Она такая сейчас. Но она не первая. Ева есть всегда. Одна, другая. У Гилдера один способ держать Лайлу в спокойствии – дать ей ребенка. Но как только ребенок достигает определенного возраста, женщина теряет к нему интерес, или ребенок сам от нее отказывается. И тогда они находят новую.

У Сары закружилась голова, и она села.

– И в каком возрасте?

– Пять-шесть лет. Варьируется. Но это происходит всегда, Сара. Поэтому я тебе все и рассказала. Часики тикают. Может, не сегодня и даже не завтра, но скоро. А затем она отправится в подвал.

Сара заставила себя задать следующий вопрос.

– А что в подвале?

– Там они делают кровь для красноглазых. Всех подробностей мы не знаем. Для процесса нужна человеческая кровь, потом с ней что-то происходит. Они как-то изменяют ее. Там внизу мужчина, Зараженный, или что-то вроде этого. Они называют его Источником. Он пьет концентрат человеческой крови, она изменяется в его теле, и получается нечто иное. Ты видела, что происходит с женщиной?

Сара кивнула.

– Это происходит со всеми ними, но у мужчин это медленнее. Кровь Источника омолаживает их. Она поддерживает в них жизнь. Если твоя дочь попадет туда, она никогда оттуда не выйдет.

Сару захлестнула буря эмоций. Гнев, беспомощность, яростное желание защитить свою дочь. С такой силой, что она чувствовала себя как больная.

– И что мне тогда делать?

– Узнаешь, когда придет время. Мы ее вытащим. Даю тебе слово.

Сара поняла, о чем просит Нина. Не просит. Приказывает. Они ею идеально манипулировали. Кейт – заложница, а выкуп будет заплачен кровью.

– Ненавидь ее за это, Сара. Сосредоточься на этой ненависти. Думай о том, что она делает. Придет время, для нас всех, в том числе для меня, как оно пришло для Джеки. Я с радостью пойду туда, куда мне скажут. Но если это не сработает, твоя дочь останется сама по себе. Мы никак не сможем помочь ей.

– Где это? – спросила Сара. Не стала уточнять, что – вопрос был очевиден.

– Лучше тебе не знать, пока время не придет. Ты получишь сообщение, как обычно. Ты краеугольный камень, и важен правильный расчет времени.

– А что, если я не смогу?

– В любом случае умрешь. Как и твоя дочь. Вопрос лишь в том – когда. А насчет того – как, я тебе уже сказала.

Она пристально посмотрела в глаза Саре. В ее взгляде не было сострадания, только холодная откровенность.

– Если все пойдет по плану, то красноглазым конец. Гилдеру, Лайле, всем им. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Ее сознание будто онемело. Она ощутила, как кивает и еле слышно говорит «да».

– Тогда исполняй свой долг. Сделай это ради своей дочери. Кейт, так ее зовут?

Сара была ошеломлена.

– Откуда ты?..

– Ты мне сказала. Не помнишь? Ты назвала мне ее имя в тот самый день, когда она родилась.

Конечно, подумала Сара. Теперь многое становится ясным. Нина была той женщиной в родильном отделении, которая дала ей локон с головы Кейт.

– Можешь мне не верить, Сара, но я тоже пытаюсь исправить ошибки.

Саре захотелось рассмеяться. Она бы и рассмеялась, если бы еще могла.

– У тебя смешной способ сделать это.

– Может, и так. Но таковы времена, в которые мы живем.

Снова молчание, и внимательный взгляд.

– У тебя это внутри. Я такое сразу вижу.

Правда? Вопрос был бы бессмысленным. Ей как-то придется найти в себе силы.

– Сделай это ради своей дочери, Сара. Сделай это ради Кейт. Иначе у нее нет шансов.

49

То, что они делали, было переносимо. Не лишено боли, и сестры боли – ее ожидания. Тоже переносимо. Долгое время они вообще у нее ничего не спрашивали. Ничего не требовали. Им просто нравилось делать то, что они делают, и они продолжали, находя в этом удовольствие, которому Алиша не потакала. Она давила крики, она стоически терпела все, смеялась, когда могла это сделать, насмехалась над ними. «Делайте все, на что способны, друзья мои. Меня приходится держать в цепях. Не думаете, что этот факт – сам по себе победа?»

Хуже всего была вода. Странно, подумала Алиша, я всегда любила воду. В детстве бесстрашно плавала и глубоко ныряла, в гроте в Колонии, задерживая дыхание так долго, как могла, касаясь дна. В ушах гудело, пузырьки воздуха изо рта поднимались из тьмы к солнечному свету, высоко вверху. Иногда они лили воду ей в рот. Иногда они подвешивали ее к потолку, привязав к доске, и опускали головой в ванну с ледяной водой. Вот оно, каждый раз думала она, считая секунды, пока оно не кончалось.

Шли дни, и ее силы заметно истощились. Небольшое нисходящее движение, но этого было достаточно. Они предлагали ей еду, кашу из кукурузы или сои, полоски мяса, копченые до состояния кожаного ремня, по умолчанию стараясь, чтобы она осталась жива, чтобы они могли наслаждаться этим столько, сколько возможно. Она поклялась перед собой. Когда она наконец-то испробует человеческой крови, что станет финальным актом ее превращения, это будет их кровь. Тяжело оставить свою человеческую сущность, но в этой мысли она находила утешение. Она досуха выпьет этих ублюдков.

Считать дни не было никакой возможности. Она начала регулярно вспоминать прошедшие события в те моменты, когда оставалась наедине с собой. Прокручивать их в уме, будто последовательность картин. Часовой в Первой Колонии. Ее путешествие с Питером, Эми и остальными через Темные Земли и в Колорадо. Ее странное, скучное детство с Полковником. Она всегда обращалась к нему «сэр». Никогда «папочка» или хотя бы «Найлз». С самого начала он был для нее старшим по званию, а не отцом или другом. Так странно вспоминать об этом теперь. Воспоминания о прошедшей жизни вызывали в ней эмоции, самые разные. Печаль, радость, возбуждение, чувство одиночества и даже до какой-то степени любовь. Но главное, что она чувствовала – принадлежность, причастность. Они и есть ее воспоминания, а ее воспоминания и есть она. Она надеялась, что сможет сохранить их до того момента, когда все будет кончено.

Начала задумываться о том, что не являются ли все их действия, эта повторяющаяся боль целью самой по себе. И тут ритм ее заточения был сломан. Появился человек, по которому сразу было видно, что он главный. Он не представился, с минуту вообще ничего не говорил, просто стоял рядом с ней, подвешенной к потолку. На его лице было выражение человека, читающего загадочную книгу. На нем были темный костюм, галстук и крахмальная белая рубашка, а выглядел он не больше, чем на тридцать. Бледная гладкая кожа, будто никогда не знавшая солнца. Но его выдавали глаза. И с чего бы ей удивляться?

– Ты… другая.

Подойдя ближе, он резко втянул носом воздух, дернув головой в ее сторону, будто собака.

– Ага, это я давно поняла.

– Я чувствую это по запаху.

– Не могу сказать, что у меня была возможность помыться.

Она нагло улыбнулась.

– А ты, должно быть…

– Вопросы буду задавать я.

– Сам знаешь, в темноте читать вредно. Очень вредно для твоих глаз.

Он размахнулся и ударил ее по лицу ладонью.

– Вау, – сказала Алиша, подвигав челюстью. – Ой. Типа больно.

Он снова двинулся вперед и резко выкрутил ей руку.

– Почему у тебя метки нет?

– Какой у тебя сексапильный костюм. Девушка рядом с тобой себя плохо одетой чувствует.

Снова удар по лицу, будто кнутом. Глаза заслезились, и Алиша моргнула. Провела языком по губам и почувствовала вкус крови.

– Знаешь, вы уже долго это делали. Не слишком приятно. Не думаю, что ты мне понравился.

Его пылающие глаза сузились от злости. Она попала близко.

– Расскажи мне про Серджо.

– Не могу сказать, что слышала такое имя.

Он снова ударил ее. Перед глазами замелькали звездочки. Она поняла, что он не бьет в полную силу. Будет прибавлять понемногу, медленно.

– Почему бы тебе не снять меня отсюда, чтобы мы могли нормально поболтать? Поскольку все это явно не срабатывает.

Бабах. Снова удар, теперь кулаком. Будто доской ударили. Алиша тряхнула головой, и полетели капли крови.

– Должна сказать, впечатляет. Ты тренируешься?

– Говори.

– Иди пописай.

Сильный удар в живот. Дыхание замерло в груди, диафрагма сложилась, как меха. Секунды без воздуха. Когда ее легкие снова наполнились воздухом, он ударил снова.

– Кто… такой… Серджо?

Алиша с трудом сосредоточилась. Трудно было сосредоточиться, трудно дышать, трудно думать. Она ожидала следующего удара, но его не последовало. Увидела, что мужчина открывает дверь. Вошли трое. Двоих она уже видела прежде, третьего – нет. Они внесли скамейку, высотой по пояс, с широким основанием.

– Хочу представить тебе моего друга. Это Сод. Вы уже встречались на самом деле.

В глазах у Алиши постепенно прояснилось. Что-то у него нехорошее с лицом. Вернее, с одной стороной лица, которая выглядела, как кусок плохо прожаренного мяса, красный посередине и черный по краям. Его левый глаз был незрячим, зажаренным до состояния запеченной грязи.

– Блин, – с трудом сказала Алиша.

– Сод был в разгрузочной, когда ты решила ее взорвать. И ему это не слишком понравилось.

– Само собой. Рада познакомиться, Сод. Хорошее имя, «Сод».

– У Сода есть увлечения особого рода. Можно сказать, он заслужил свое прозвище. У него есть косточка, которой он с тобой поделится.

Он обратился к двум другим.

– Привяжите ее к скамье. Нет, погодите немного.

Посыпались удары. По лицу. В корпус. К тому времени, когда он устал, Алиша уже почти ничего не чувствовала. Боль была где-то в другом месте – еле различимая, далекая. Звон цепей. Запястья свободны. Она увидела перед собой пол. Ее прижали телом к скамейке, а ноги раздвинули и привязали к раме внизу. Сорвали с нее штаны.

– Дадим нашему другу немного уединения, – сказал первый, и Алиша услышала, как закрылась дверь. А затем зловеще щелкнул замок.

50

Каждую ночь, пока Эми и Грир двигались на север, Эми снился Уолгаст. Иногда они были на карусели. Иногда ехали в машине, проезжая через небольшие города, мимо зелени сельской местности, весной, видя вдали горы, скалистые вершины которых сверкали льдом. Этой ночью ей приснилось, что они в Орегоне, на базе отдыха. Они сидели в главной комнате домика, на полу, друг напротив друга, скрестив ноги по-турецки, а между ними на полу была игровая доска «Монополии», с поблекшими разноцветными квадратиками и разложенными аккуратными стопками игровыми деньгами. Эми ходила небольшим колпачком, Уолгаст – игрушечной машинкой. Уолгаст бросил кубики из стакана и подвинул свою машинку на «Сент-Чарльз Плейс», где был один из шести (шести!) отелей Эми. В комнате было тепло, топилась печь, за окном в бархатной темноте падал пушистый снег, посреди холодной зимней ночи.

– Бога ради! – простонал он.

Отсчитал банкноты. Его отчаяние было наигранным, он сам хотел проиграть. Сказал ей, что ей везет, именно так. Ты везучая, Эми.

Их фигурки проходили круг за кругом. Деньги переходили из рук в руки. «Парк Плейс», «Иллинойс-авеню», «Марвин Гарденс», странное место под названием «Б и О». Стопка денег у Эми росла, а Уолгаста стремилась к нулю. Она покупала железные дороги, мастерские, строила повсюду дома и отели, сеть железных дорог позволила ей строить еще больше, и ее владения покрывали игровое поле. Главным для выигрыша было понять всю эту нехитрую математику.

– Мне кажется, мне придется брать взаймы, – признался Уолгаст.

– Попробуй пойти в банк, – ответила Эми, ухмыляясь. Она выигрывала. Как только он возьмет денег в долг, игра быстро закончится, и ему останется лишь сдаться. А потом они сядут на привычное место, на старом продавленном диване, натянут одеяло до шеи и будут по очереди читать друг другу. Сегодня на очереди был роман Герберта Уэллса «Машина времени».

Уолгаст кинул кубики на доску. Тройка и четверка. Он подвинул свою машинку вперед и попал на квадратик «Налог на роскошь», на котором было изображено кольцо с бриллиантом.

– Только не это.

Закатив глаза, он выплатил налог.

– Так хорошо быть с тобой здесь.

Он посмотрел мимо нее, в окно.

– Снаружи-то снег идет. Интересно, давно уже?

– Мне кажется, снег уже давно идет.

– Мне всегда нравился снег. Всегда вспоминал себя, ребенком. Когда снег идет, ощущение, что Рождество настает.

Треснуло полено в печи. Снег падал и падал, засыпая дремучий лес. Настанет утро, в белизне и тишине. Но нет, в том месте, где они оказались, утро не настанет.

– Меня родители каждый год водили на представление, «Рождественская песнь». Где бы мы ни жили, они находили театр и водили меня туда. Джейкоб Марли всегда меня пугал до ужаса. «Он носит на себе цепи, скованные своей жизнью». Такая печальная история. Но и прекрасная в то же время. Таких очень много.

Он на мгновение задумался.

– Иногда мне хочется просто вечно быть тут, рядом с тобой. Глупо, понимаю. Ничто не длится вечно.

– Некоторое может.

– Например?

– То, что нам нравится вспоминать. Та любовь, которую мы чувствуем к другим людям.

– То, как я тебя люблю, – сказал Уолгаст.

Эми кивнула.

– Ты же знаешь, как я тебя люблю, – сказал он, улыбаясь. – Я тебе не говорил еще?

– И говорить не надо. Я всегда знала это. С самого начала.

– Нет, наверное, лучше было сказать.

В его голосе было сожаление.

– Лучше, когда это сказано.

Воцарилось молчание, глубочайшее, как лес вокруг них, как снег, покрывающий этот лес.

– Что-то с тобой стало иначе, Эми, – сказал он, разглядывая ее. – Что-то изменилось.

– Думаю, изменилось, да.

С краев начала наползать темнота. Так происходило всегда, будто постепенно гасят огни сцены, пока не останутся лишь они двое.

– Ну, как бы то ни было, – сказал он, ухмыляясь, – мне нравится.

Снова молчание.

– Ты сказала Картеру, как мне жаль?

– Он знает.

Уолгаст смотрел мимо нее.

– Это то, за что я себя никогда не прощу. Я понял это сразу, лишь увидев его. Он любил ту женщину всем сердцем.

Его взгляд упал на игровую доску «Монополии».

– Похоже, у нас тут игра окончена. Даже не знаю, как тебе это удалось. В следующий раз обязательно отыграюсь.

– Не хочешь почитать?

Они устроились на диване и укрылись шерстяным одеялом. На столе стояли кружки с горячим какао, появившись сами собой, как и все остальное в этом месте. Уолгаст взял в руки книгу и принялся листать страницы, пока не нашел нужную.

– «Машина времени», глава седьмая.

Он прокашлялся и повернулся лицом к Эми.

– Моя отважная девочка. Моя храбрая Эми. Я правда люблю тебя, ты знаешь.

– И я тебя люблю, – ответила Эми, прижимаясь к нему.

Так проходили бесконечные часы, в мгновение ока, пока другое одеяло, покрывало тьмы, не окутывало их.

51

Они отправились по восточному маршруту снабжения, на север от Тексарканы, пополняя припасы по пути и ночуя в убежищах. Ехали на одной из машин Тифти, небольшом грузовике, переделанном в вахтовку. Скоро им это пригодится, миновав Литл Рок, им придется ночевать на открытой местности. С горючим проблем не будет, объяснил Тифти. У грузовика резервный бак на двести галлонов, а когда они в прошлом ходили на север, с Гриром и Крукшенком, пятнадцать лет назад, то обследовали все ресурсы, вплоть до самой границы Айовы. Аэродромы, дизельные электростанции, большие коммерческие хранилища, где баки стояли, будто поросль грибов. У грузовика была система фильтрации, при помощи которой они смогут очистить топливо от загрязнений. Это дело небыстрое, но при должной удаче и хорошей погоде им удастся достигнуть Айовы к середине декабря.

Первая ночевка в фургоне у них была в сотне миль к югу от границы Миссури. Когда начало темнеть, Тифти достал из грузового отсека большую пластиковую канистру, закрыл лицо тряпкой и принялся лить прозрачную жидкость на землю, описывая круг вокруг машины.

– А что это такое? – спросила Лора.

– По большей части аммиак. Драки его терпеть не могут, плюс к тому он замаскирует наш запах. Они даже не поймут, что мы здесь.

Они поужинали бобами и галетами и улеглись на койки. Очень скоро Холлис уже храпел. Холлис ли, подумал Питер. Нет, Лора. Она спала точно так же, как делала все в этой жизни. Так, как ей вздумается. Питер мог понять, почему Майкла к ней тянуло – она очень привлекательна, – но понимал и то, почему его друг никак не желал сознаться в этом. Кто сможет сопротивляться, когда тебя так страстно желают? Даже если добыча хочет, чтобы ее поймали, она все равно станет сопротивляться для виду. За те дни, что он провел с ними на нефтеперегонном заводе, Питер не раз задумывался, не флиртует ли Лора и с ним тоже. Наверное, но он понимал, что в этом есть определенная тактика. Она пыталась глубже проникнуть в мир, в котором жил Майкл. Как только она доберется до сердцевины, он не сможет сопротивляться. Майкл будет принадлежать ей.

Питер заворочался на койке, пытаясь устроиться поудобнее. Ему всегда не нравилось спать в фургонах. Только начнешь засыпать, и тут какой-нибудь шум снаружи сразу тебя разбудит. Как-то раз, неподалеку от Амарильо, Зараженные всю ночь бились в стенки. Даже приподняли контейнер и попытались перевернуть. Чтобы не терять присутствия духа, люди из отряда Питера всю ночь играли в покер и шутили, так, будто ничего не происходит. «Чертовски громкий шум снаружи», максимум того, что кто-нибудь из них сказал той ночью. «И как мне за картой следить теперь?»

Теперь придется забыть об этой жизни. Он уже девять дней в самоволке, стал таким же изгоем, вне закона, как Холлис и Тифти. Что бы ни сказал Гуннар в его защиту, другие его слова были четкими и ясными. В этом деле ты сам по себе, никто за тебя слова не скажет.

И тут он понял, что его трясет Холлис. Они вышли наружу, на холод. Уехали уже достаточно далеко на север, и наступление зимы здесь было куда очевиднее. В небе висели низкие серые облака, будто повисшие в небесах груды камней.

– Видишь? – сказал Тифти, показывая на землю вокруг грузовика. – Следов вообще нет.

Они поехали дальше. Отсутствие Зараженных не давало Питеру покоя. Они не видели следов даже рядом с убежищами, ни единого. Казалось бы, и хорошо, но слишком странно. Это его и беспокоило. Будто Зараженные приберегали для них какой-то сюрприз.

Теперь они ехали медленнее, дороги стали едва различимы. Тифти часто приходилось останавливаться, чтобы заново рассчитать путь при помощи компаса и карты. Иногда он пользовался даже секстантом, штукой, которую Питер увидел впервые в жизни. Майкл показал ему, как это делается. Измеряется угол от горизонта до солнца, учитываются время и дата, и можно рассчитать местоположение в отсутствие других ориентиров. Обычно им пользовались на кораблях в море, объяснил Майкл, где горизонт ничем не закрыт. Но на суше тоже можно. Сам Майкл научился пользоваться секстантом, когда стал выходить в море на лодке, чтобы найти барьер. Или не найти.

Шли дни, а они так и не видели Зараженных. Теперь они уже не скрывали удивления, хотя разговор не заходил дальше того, что это странно. Странно, говорили они, наверное, мы должны считать, что нам везет. Пока что везет, но удача частенько обманывает тебя в конечном счете. Прошло одиннадцать дней, и Тифти объявил, что они приближаются к границе Миссури и Айовы. Грязные и уставшие, они едва сдерживались. Безымянная река задержала их на два дня, им пришлось ехать вдоль нее, миля за милей, пока они не нашли мост, не разрушенный временем или войной. Топлива оставалось мало. Рельеф снова изменился, не такой равнинный, как в Техасе, но похожий, пологие холмы, покрытые травой по пояс. Близилась середина дня, когда Холлис, сидевший за рулем, остановил машину.

Питер, задремавший на заднем сиденье, проснулся от звука открывающихся дверей. Сел и увидел, что он в кабине один. Почему они остановились?

Взяв винтовку, он выбрался наружу. Все было покрыто тончайшей пылью – трава, деревья. Снег? В воздухе стоял резкий запах, пахло чем-то горелым. Не снег. Прах. Питер пошел к остальным, стоящим на вершине холма. Из-под его ног поднимались облачка беловатой пыли. Подойдя к своим спутникам, он остановился, остолбенев, как и они, от открывшегося ему зрелища.

– Помилуй бог, – пробормотал Майкл. – Что это, черт побери?

52

Эта женщина. Кто она?

Шпионка. Бунтовщик. Это было очевидно. Ее попытка освободить заложников, по всем признакам, говорила об этом. Она убила шестерых прежде, чем совершила фатальную ошибку. Вот только отсутствие у нее метки все портит. И странный запах, который почуял Гилдер. Что это значит? Они нашли ее оружие. Самозарядный «браунинг», в обойме два патрона осталось. Гилдер таких никогда не видел. Это не их оружие. Либо бунтовщики организовали склад оружия, найдя его где-то еще, в неизвестном ему месте, либо женщина вообще не отсюда.

Гилдер не любил загадки. Не любил их даже сильнее, чем саму идею насчет Серджо.

А еще она не сломалась. Даже имени своего им не сказала. Даже Сод, этот психопат, этот человек, печально известный своими отвратительными пристрастиями, не смог вытащить из нее ни капли полезной информации. Решение использовать его пришло в голову Гилдеру с удивительной легкостью. Одно дело – отправлять людей на корм, Зараженные делали все быстро, милосердно в своем роде. Опять же тварей кормить надо. Не слишком приятно, но очень быстро. Что же до побоев под арестом и осторожного применения пытки водой, что ж, иногда таких мер попросту не избежать. Как там раньше говорили? Продвинутые методы допроса.

Однако санкционировать изнасилование, это что-то новое. Нечто, что заставляет задуматься. Такое случалось лишь в других странах, маленьких, жестоких, где люди рубили других на куски ударами мачете, безо всякой причины, кроме той, что жертвы родились не в той деревне или имели чуть иную форму ушей. Или предпочитали шоколадное мороженое, а не ванильное. Эта мысль должна была быть ему противна. Это должно было быть… ниже его достоинства. Вот до чего его довел Серджо. Странно, как нечто только что казалось тебе полным безумием и вдруг стало для тебя совершенно нормальным.

Именно эти мысли вертелись в голове Гилдера, когда он сидел во главе стола на совещании. Будь у него выбор, он бы не приходил на эти еженедельные собрания, которые вечно заканчивались витиеватыми спорами по процедурным вопросам, классический пример выяснения того, кто главный повар на кухне. Гилдер твердо верил в субординацию, четкую и ясную, и распределение чиновничьей власти в виде пирамиды. Куча ненужной работы внизу, в ее основании, бумажной, основанной на прецедентах, но в такой структуре у каждого было свое место. Однако надо было поддерживать иллюзию коллективного правления по крайней мере пока.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Похоже, никто. Молчание затянулось, и министр пропаганды Хоппел, сидевший по левую руку от Гилдера, между ним и Сурешем, министром общественного здравоохранения, напротив Уилкса, прокашлялся.

– Я думаю, что всех беспокоит, ну, не то что беспокоит, но приводит в озабоченность, думаю, выражу общее мнение…

– Бога ради, давай уже. И сними свои очки.

– Ой. Хорошо.

Хоппел снял дымчатые очки и с нервной осторожностью положил их на стол.

– Как я уже сказал…

Он снова прокашлялся.

– Возможно, что, быть может, все несколько вышло из-под контроля?

– Тут ты прав, черт побери. Первая умная мысль, которую я услышал за весь день.

– Что я хочу сказать, стратегия, которой мы придерживались, похоже, не привела нас к той цели, к которой мы стремимся.

Гилдер раздраженно вздохнул.

– Что ты предлагаешь?

Взгляд Хоппела заметался, то на одного из его коллег, то на другого. Лучше бы вам меня поддержать, я не собираюсь все на себя брать.

– Возможно, нам надо провести деэскалацию. Временную.

– Деэскалацию. По нам бьют, если ты не заметил.

– Да, в этом и дело. В плоскоземье много разговоров, и это не в нашу пользу. Возможно, нам следует попытаться несколько притормозить. И посмотреть, что получится.

– Ты с ума сошел? Вы все с ума сошли? Фред, ты хоть меня поддержи.

Но прежде чем начальник администрации успел заговорить, Хоппел спешно продолжил. Видимо, его выбрали, чтобы уговорить Гилдера на их условия.

– Вы же сами сказали, что все идет не совсем так, как надо.

– Я этого не говорил. Это ты сказал.

– Может, и так, немногие из нас высказались…

– Это здесь ни для кого не секрет.

– Точно. Ладно, о’кей. Мы пришли к мысли, что, возможно, нам стоит двинуться в противоположном направлении. Завоевывать сердца и умы, если ты понимаешь, о чем я.

Гилдер медленно выдохнул, успокаивая себя.

– Так что ты предлагаешь, прости за выражение, что нам надо сделать вид, что мы лапочки?

– Председатель Гилдер, позвольте.

Это был Суреш.

– Алгоритм успешного сопротивления…

– Они убивают людей. Они убивают плоскоземцев. Что тут непонятного? Эти люди – мясники.

– Никто не говорит иначе, – продолжил Суреш вкрадчиво. – Некоторое время это работало в нашу пользу. Однако облавы не принесли полезной информации. Мы так и не узнали, где этот Серджо и каким образом он добивается своих целей. Никто не идет нам навстречу. В то же время репрессии являются эффективным способом помочь ему вербовать новых бунтовщиков.

– Ты знаешь, как это выглядит? Я тебе скажу, как это выглядит. Ты говоришь по-заученному.

Суреш проигнорировал укол.

– Позвольте мне вам кое-что показать.

Он достал из лежащей на столе папки лист бумаги и подвинул его Гилдеру. Одна из их пропагандистских листовок, но на обратной стороне было написано нечто иное.

Плоскоземцы, восстаньте!

Близится конец Красноглазым!

Присоединяйтесь к вашим братьям-повстанцам!

Любой акт неповиновения – еще один удар по Режиму!

И далее в том же духе. Гилдер поднял взгляд и увидел, что все опасливо смотрят на него, будто он – готовая взорваться бомба.

– Ну? И что это доказывает?

– Сотрудники ЧР нашли уже пятьдесят шесть таких листовок, – ответил Суреш. – Приведу пример проблем, которые они уже вызвали. Сегодня на утренней поверке целый барак отказался петь гимн.

– Их побили?

– Их было больше трех сотен. Мы можем отправить в тюрьму только половину такого количества. У нас просто места не хватит.

– Тогда урежьте паек вдвое.

– Плоскоземцы и так на грани выживания. Если мы еще снизим паек, они будут не в состоянии работать.

Сущее безумие. Что бы ни говорил Гилдер, ему сразу же возражали. Перед его глазами разворачивалось самое настоящее восстание, среди его ближайших соратников.

– Убирайтесь, все.

– Я думаю, – заговорил Суреш, с выводящим из себя спокойствием, – что нам надо прийти к определенному консенсусу по поводу стратегии.

Горячая кровь прилила к лицу Гилдера. В голове стучало, он был на грани инсульта. Взяв в руки бумагу, он потряс ею в воздухе.

– Сердца и умы. Вы хоть понимаете, что вы говорите? Сами это читали?

– Председатель Гилдер…

– Мне больше нечего вам сказать. Уходите.

Все собрали бумаги, закрыли портфели, тревожно переглядываясь. Встали и пошли к двери. Гилдер обхватил голову руками. Иисусе Христе, только этого ему не хватало. Надо что-то делать, немедленно.

– Уилкс, погоди немного.

Уилкс обернулся, приподняв брови.

– Останься.

Остальные вышли. Начальник администрации остановился у дверей.

– Сядь.

Уилкс вернулся к столу и сел.

– Не хочешь мне рассказать, что это было, черт побери? Я всегда доверял тебе, Фред. Полагался на твое умение всем управлять. Не пытайся меня дурить.

– Они просто встревожены.

– Встревожены – одно дело. Но я не стану терпеть разногласия в рядах. Не теперь, когда все уже так близко. Они могут прийти сюда в любой момент.

– Все это понимают. Они просто не хотят… ну, чтобы все вышло из-под контроля окончательно. Меня они тоже врасплох застали.

Так я тебе и поверил, подумал Гилдер.

– Сам что думаешь? Они действительно выходят из-под контроля?

– Ты меня об этом хотел спросить?

Гилдер не ответил, и Уилкс пожал плечами.

– Возможно, немного.

Гилдер встал, достал из кармана пиджака очки и отдернул шторы. Какое унылое место. Чертова глухомань. Внезапно он ощутил ностальгию по прошлому, по старому миру, где были машины и рестораны, магазины и химчистки, возврат налогов, пробки, очереди в кино. Он уже давно не ощущал такой депрессии.

– Людям надо побольше детей заводить, Фред.

– Сэр?

Гилдер продолжил говорить, стоя к Уилксу спиной.

– Детей, Фред.

Он насмешливо покачал головой.

– Смешно, никогда особо ничего не знал на этот счет. Никогда желания не было на самом деле. У тебя же двое было, так?

Среди них было неписаным правилом ничего не спрашивать про прежнюю жизнь. Гилдер почувствовал, что Уилкс медлит с ответом.

– У нас с женой трое было. Два мальчика и девочка.

– Ты о них думаешь?

Гилдер отвернулся от окна и увидел, что Уилкс тоже надел очки.

– Теперь нет.

Уголок рта Уилкса слегка дернулся.

– Ты испытываешь меня, Хорос?

– Быть может, немного.

– Не стоит.

В этом слове скрывалась сила, которой Гилдер никогда не видел в этом человеке. Непонятно, хорошо это или плохо.

– У нас каждый на счету будет, сам понимаешь. Я могу на тебя положиться?

– Почему ты меня вообще об этом спрашиваешь?

– Будь добр, Фред.

Краткое мгновение, и Уилкс кивнул.

Ответ правильный, но заминка Уилкса заставила его задуматься. Почему Гилдер спросил? Его беспокоил не детский спектакль нынешнего совещания, с таким ему уже приходилось справляться. Всегда кто-то кому-то на ногу наступает. «Ой! Больно! Нечестно! Говорю же!» Заварилась какая-то каша, нечто более серьезное, опасное. Не нехватка решимости, а неповиновение. Все его инстинкты говорили ему об этом, будто он оказался над трещиной, становящейся все шире, с одной ногой на одной стороне, а другой – на противоположной.

Он задернул шторы и вернулся к столу.

– Какая ситуация в Зоне кормления?

Мускулы на лице Уилкса зримо расслабились. Они снова занялись привычным делом.

– Взрыв там все хорошо покорежил. Еще дня три потребуется, чтобы отремонтировать ворота и освещение.

Слишком долго, подумал Гилдер. Придется делать это открыто. Может, так и лучше, убить двух зайцев сразу. Немного театрального представления, чтобы привести в чувство личный состав. Он толкнул свой планшет в сторону начальника администрации, по столу.

– Записывай.

53

– Просто это так… странно.

Лайла только что получила свою пищу, и теперь была в экстазе. Ей принесли кровь, вероятно, сам Гилдер, пока Сара и Кейт играли во дворе. После двух дней оттепели подряд снег стал липким, идеально для игры в снежки. И они часами бросались ими друг в друга.

Теперь же они играли в наперстки. Сара не знала такой игры, Кейт ее научила. Снова радость, научиться новой игре от собственного ребенка. Сара старалась не думать о том, сколько это продлится. В любой момент может прийти послание от Нины.

– Ну, ладно, – сказала Лайла так, будто она и Сара только что говорили. – Я скоро собираюсь отправиться по одному делу.

Сара не обратила на это внимания. Похоже, Лайла опять в плену своих фантазий. Что за дело, где?

– Дэвид говорит, что мне надо прийти.

Глядя в зеркало, Лайла скривилась, как она делала всегда, говоря о Дэвиде.

– «Лайла, это по поводу благотворительности. Знаю, тебе не нравится опера, но мы обязательно должны прийти. Лайла, этот человек возглавляет крупную больницу, все будут со своими женами, как я буду выглядеть, если приду один?»

Она обреченно вздохнула, и щетка замерла на полпути сквозь ее роскошные волосы.

– Может, он хоть раз задумается о том, чего я хочу, куда я хочу пойти? Вот Брэд был внимательнее. Брэд был мужчиной, умеющим прислушаться.

Она встретилась взглядом с Сарой, глядя в зеркало.

– Дани, скажи мне кое-что. У тебя есть друг? Особенный человек в твоей жизни? Если ты не против, что я спрашиваю. Боже, ты же вполне красивая. Уверена, мужчины вокруг тебя толпами ходят.

Сара на мгновение растерялась от такого вопроса. Лайла редко спрашивала о ее жизни, если вообще спрашивала.

– Нет, на самом деле.

Лайла на мгновение задумалась.

– Ну, это умно. У тебя еще очень много времени. Развлекайся, но не связывай себя. Если встретишь своего мужчину, поймешь это сразу.

Она снова принялась медленно причесываться.

– Запомни это, Дани, – сказала она внезапно печальным тоном. – Есть кто-то, кто ждет тебя. Как только найдешь его, не упускай его из виду. Я сделала такую ошибку, и теперь посмотри, как я живу.

Эти слова, как и многие слова Лайлы, будто повисли в воздухе, не имея ничего общего с реальностью. За долгие дни своего заточения Сара научилась различать закономерности в подобных уклончивых фразах. В них был отзвук чего-то настоящего, реальной истории, людей, мест, событий. Если то, что сказала про женщину Нина, верно – а Сара была склонна этому верить – Лайла до кончиков пальцев такое же чудовище, как и красноглазые. Сколько маленьких Ев отправили в подвал просто потому, что Лайла… как там Нина сказала? Потеряла интерес. Однако Сара не могла отделаться от ощущения того, что в ней есть нечто, достойное жалости. Она выглядит такой потерянной, такой хрупкой, настолько наполненной горем. Иногда Саре казалось, что Лайла одновременно в разводе с реальностью, и в полном ее осознании. «Иногда, – как-то сказала Лайла, ни с того ни с сего с тяжелым вздохом, – я просто не понимаю, как так может продолжаться». А однажды вечером, когда Сара втирала ей в ступни лосьон, заявила: «Дани, ты никогда не думала сбежать? Бросить все и начать жить сначала?» Она все чаще и чаще оставляла Сару и Кейт самих по себе, будто постепенно отрекаясь от своей роли в жизни девочки, будто в глубине души зная правду. «Смотрю я на вас двоих и думаю, как же вам хорошо вместе. Малышка обожает тебя. Дани, ты та часть головоломки, которой не хватало».

– Так что ты думаешь?

Сознание Сары уже было занято игрой. Она подняла взгляд от пола и увидела, что Лайла пристально смотрит на нее.

– Дани, твой ход, – сказала Кейт.

– Секунду, милая.

– Извините, – ответила она Лайле. – Что я думаю насчет чего?

Она с трудом улыбнулась.

– Пойти со мной. Думаю, ты мне очень поможешь. А за Евой Дженни приглядит.

– Пойти куда?

По лицу Лайлы было видно, что, куда бы ей ни надо было отправляться, она совершенно не желала идти туда одна.

– На самом деле какая разница? – ответила Лайла, смущенно махнув рукой. – Один из… зверей Дэвида. Если честно, они совершенно страшные. Мне бы очень не хотелось идти одной.

Она наклонилась, сидя на табурете, и обратилась к девочке.

– Что скажешь, Ева? Как насчет того, чтобы побыть вечером с Дженни, пока мамочки не будет?

Девочка не желала смотреть ей в глаза.

– Я хочу быть с Дани.

– Конечно, хочешь, золотце. Все мы любим Дани. В мире другой такой нет. Но взрослым иногда надо уходить, чтобы побыть одним, чтобы делать взрослые дела. Иногда так случается.

– Тогда иди.

– Ева, я не думаю, что ты слушала то, что я сказала.

Девочка дернула Сару за рукав халата.

– Скажи ей.

Лайла нахмурилась.

– Дани? В чем дело?

– Я… не знаю.

Сара поглядела на Кейт, которая сжалась, сидя рядом с ней на полу и прижимаясь к ней всем телом. На ее лице читалась буря чувств. И Сара обхватила ее рукой.

– Что такое, милая?

– Ева, – вмешалась Лайла. – Что ты хочешь, чтобы Дани мне сказала? Говори сейчас же.

– Ты мне не нравишься, – пробормотала девочка, уткнувшись лицом в халат Сары.

Лайла отшатнулась, и ее лицо побледнело.

– Что ты сказала?

– Ты мне не нравишься! Мне нравится она!

На лице Лайлы было нечто большее, чем шок. Полнейшее отторжение. И Сара вдруг поняла, что случалось с другими Евами. Именно это.

– Ладно, – сказала Лайла. Прокашлялась. Ее глаза блуждали, оглядывая комнату, ища, на чем остановиться. – Понимаю.

– Лайла, она это не всерьез.

Девочка снова прижалась к Саре, уткнувшись лицом в ее халат и с опаской искоса глядя на Лайлу.

– Скажи ей, милая.

– В этом нет необходимости. – сказала Лайла. – Она не могла выразиться яснее.

Лайла неуверенно поднялась с табурета. Все переменилось. Сказанного не вернешь.

– Если позволите, я прилягу ненадолго. Дэвид скоро придет.

Она двинулась в спальню, спотыкаясь. Ссутулившись, будто от удара.

– Вы все еще хотите, чтобы я пошла с вами? – осторожно спросила Сара.

Лайла остановилась, хватаясь за дверной проем, чтобы не упасть.

– Конечно, Дани. Почему бы и нет?

Они подъехали к стадиону уже в темноте. Колонна из десяти машин, спереди и сзади пикапы, в кузове каждого – вооруженные посы, а между ними – восемь внедорожников, гладких и обтекаемых, в которых сидело начальство. Лайла и Сара сидели на заднем сиденье второй машины. Лайла была одета в темный плащ с капюшоном, стянутым на шее, на глазах у нее были огромные темные очки, закрывающие верхнюю половину ее лица, будто щитом. Водителя Сара знала в лицо, но не могла вспомнить, где именно его видела. Худой, как скелет, с жиденькими каштановыми волосами и блуждающими голубыми глазами. Сара встретилась с ним взглядом, в зеркале заднего вида, когда они отъезжали от Купола.

– Ты. Как звать?

– Дани.

Водитель ухмыльнулся. Сара дернулась от нехорошего предчувствия. Он ее знает? Каким-то образом разглядел ее лицо через вуаль?

– Ну, Дани, сегодня погуляем.

Поначалу Гилдер отказывался брать Сару с собой, но Лайла была непоколебима. «Дэвид, как ты думаешь, каково мне таскаться на все эти твои дурацкие вечеринки с твоими дурацкими друзьями? Я просто без нее никуда не пойду, как хочешь». Снова и снова, пока Гилдер со вздохом не согласился. Ладно, сказал он. Будь по-твоему, Лайла. Может, хоть одной из твоих горничных надо увидеть, кто ты на самом деле. Одна голова хорошо, две лучше, на хрен.

Они миновали плоскоземье и ехали вдоль безмолвной реки, скованной льдом. С Лайлой что-то начало происходить. С каждой минутой, по мере того как огни Купола угасали позади, ее личность пропадала. Она начала потягиваться, как кошка, и издавать какие-то тихие горловые звуки, касаясь пальцами лица и волос.

– М-м-м-м, – протянула Лайла с удовольствием, похожим на сексуальное. – Ты их чувствуешь?

У Сары не было ответа на этот вопрос.

– Это… чудесно.

Они миновали ворота. Сара увидела стадион, освещенный изнутри, сверкающий в зимней ночи. Внутри она ощущала даже не страх, а будто заполняющую ее черноту. Колонна замедлила ход, и они въехали на рампу. А потом очутились на залитом ярчайшим светом поле, окруженном трибунами. Машины остановились позади большого серебристого грузовика, рядом с которым стояло с дюжину посов, вертя в руках дубинки и притопывая ногами от холода. Посреди поля возвышался высокий столб, воткнутый в землю.

– М-м-м-м-м. – протянула Лайла.

Двери распахнулись, и все вышли. Стоя рядом с машиной, Лайла подняла вуаль с лица Сары и нежно коснулась ее лица.

– Моя Дани. Моя хорошая. Разве это не чудесно? Мои дети, мои чудесные дети.

– Лайла, что здесь происходит?

Лайла с наслаждением покачала головой. Ее глаза стали нежными и глядели куда-то вдаль. За ними уже не было той Лайлы, которую знала Сара. Лайла придвинула лицо к лицу Сары и вдруг коротко поцеловала ее в губы.

– Я рада, что ты со мной, – сказала она.

Пос взял Сару за локоть и повел к трибунам. Там сидели двадцать мужчин в темных костюмах, в два ряда. Они оживленно переговаривались, то и дело дыша на пальцы.

– Так холодно, – сказал один из них.

Сара услышала это в тот момент, когда ей указали на ее место в четвертом ряду, среди посов.

– Просто дождаться не могу.

Стоя внизу, Гилдер повернулся лицом к остальным. На нем было черное пальто, на шее виднелся темный галстук. В затянутой в перчатку руке он держал какой-то предмет. Рация.

– Господа руководители, добро пожаловать, – объявил он с жизнерадостной улыбкой. Его дыхание превращалось в клубы пара перед лицом, в такт словам. – Сегодня у нас небольшой сюрприз. В качестве благодарности за ваш тяжелый труд, теперь, когда мы близки к кульминации нашего дела.

– Ведите их! – выкрикнул один из красноглазых, и остальные радостно засмеялись.

– Ладно, ладно, – ответил Гилдер, махнув рукой, призывая их к тишине. – Всем вам хорошо знаком предстоящий спектакль. Но сегодня у нас запланировано нечто совершенно особенное. Министр Хоппел, будьте любезны, подойдите.

Сидевший во втором ряду красноглазый встал и вышел к Гилдеру. Рослый, с массивной челюстью и коротко стриженными волосами. Он заговорил, смущенно улыбаясь:

– Боже, Хорос, у меня сегодня даже не день рождения.

– Может, он собрался тебя разжаловать! – крикнул кто-то.

Снова смех. Гилдер дождался, пока смех стихнет.

– Мистер Хоппел, – заговорил он, отечески коснувшись рукой затылка Хоппела, – как всем нам известно, с нами практически с самого начала. Будучи министром пропаганды, он обеспечивал ключевой элемент нашей работы.

Его лицо внезапно стало жестким.

– Именно поэтому с величайшим сожалением сообщаю вам, что я получил неопровержимые доказательства того, что министр Хоппел сотрудничает с бунтовщиками.

Его рука резко дернулась, и он сорвал очки с глаз Хоппела. Тот взвизгнул от боли и прижал руки к лицу.

– Охрана, – сказал Гилдер. – Взять его.

Двое посов схватили Хоппела за руки, а остальные быстро окружили их, держа наготове оружие. Секундное замешательство, тихие голоса на трибунах: «Что? Что он сказал? Хоппел, разве такое может быть?»

– Да, друзья мои. Министр Хоппел предатель. Именно он передавал бунтовщикам особо важную информацию, в результате которой на прошлой неделе произошел взрыв, от которого погибли двое наших коллег.

– Боже, Хорос.

У Хоппела подгибались ноги. Он зажмурил глаза. Попытался высвободиться, но, казалось, начисто лишился сил.

– Ты меня знаешь! Все вы меня знаете! Суреш, Уилкс, кто-нибудь, скажите ему!

– Мне жаль, друг мой. Ты сам сделал это. Отведите его на поле.

Его утащили. Повисла гробовая тишина. Посреди поля, там, где стоял серебристый грузовик, Хоппела привязали к столбу толстой веревкой. Один из посов принес ведро и вылил его содержимое, алого цвета, на Хоппела. Оно тут же пропитало его одежду и волосы, залило лицо. Хоппел корчился, издавая жалобные вопли. «Не делайте этого. Умоляю, клянусь, я не предатель. Вы, ублюдки, скажите хоть что-нибудь!»

Гилдер приложил руки ко рту рупором.

– Арестованный закреплен?

– Закреплен!

Гилдер поднес рацию ко рту.

– Поехали.

Щелчок замка, скрежет открывающейся двери.

Алиша висела под потолком, со связанными на запястьях руками над головой, с трудом удерживая свой вес. Она устала, так устала. На ее обнаженных ногах застыли липкие потеки высохшей крови. Человек по прозвищу Сод, днями занимаясь своим черным делом, не оставил нетронутым ни одну часть ее тела. Ее нос и уши заполняло его жаркое ритмичное дыхание. Он царапал ее, бил ее, кусал ее. Кусал, будто животное. Ее груди, тонкая кожа на шее, бедра изнутри, все было покрыто отметинами его зубов. Все это время она не плакала. Вскрикивала, да. Вопила. Но она не наградит его тем, что даст увидеть свои слезы. А теперь он снова пришел, небрежно крутя связку ключей на пальце и оглядывая ее тело зрячим глазом, с жадной звериной ухмылкой на лице, приподняв голову.

– Я подумал, что раз все сейчас на стадионе по поводу большого шоу, что мы можем еще немного времени провести наедине.

Что было ответить на это? Совершенно нечего.

– Ладно, мне кажется, что нам двоим стоит попробовать кое-что новое. Скамейка такая… обезличивающая.

Он принялся раздеваться, сложное дело, учитывая кучу кожаных ремней и пряжек на нем. Скинул ботинки, потом штаны. Из раздевания он делал большое шоу. Алиша могла лишь смотреть на это с немым отвращением. У нее было ощущение, что у нее в голове уже десяток разных Алиш, у каждой какой-то клочок информации, никак не связанный с другим. Так. Наедине. Нечто новое, подумала она. Определенный прокол в распорядке. Обычно их приходило четверо. Один на лебедке, двое ее привязывают, четвертый – Сод. Где тогда остальные?

Наедине.

– Умоляю тебя, – прохрипела она. – Только больно не делай. Я сделаю тебе хорошо.

– Очень забавно.

– Опусти меня, и я тебе покажу, как хорошо.

Он задумался.

– Только скажи мне, что ты хочешь, и я это сделаю.

– Врешь, тварь.

– Можешь оставить наручники. Обещаю, не стану драться.

Она увидела, что эта мысль его заняла. Она обнаженная, у нее кровь течет. Что может женщина в таком состоянии? Ключи на карабине на ремне его штанов, на полу позади него. Алиша заставила себя не смотреть на них.

– В этом что-то есть, – сказал Сод. – Вот что.

Цепи, перекинутые через свисающий с потолка блок, были зафиксированы рычагом на стене. Сод, без штанов, уже возбужденный, подошел к нему и отпустил тормоз. Грохот над головой. Ноги Алиши коснулись пола.

– Немножко посвободнее, – сказала она. – Мне же двигаться надо.

Мечтательная ухмылка.

– Мне нравится, как ты мыслишь.

Давление на запястья ослабло.

– Еще немного.

Ее тактика была совершенно очевидна, но предвкушение лишило мужчину остатков рассудка. Руки Алиши упали вниз, к телу. У нее почти два метра слабины.

– Только без фокусов.

Она призывно опустилась на четвереньки. Сод подошел к ней сзади и стал на колени.

– Я сделаю тебе хорошо, – сказала она. – Обещаю.

Он уже положил ладони на ее бедра, и тут она отвела правую ногу к груди и резко выпрямила, ударив ему в лицо. Хруст, вскрик. Алиша вскочила на ноги и резко развернулась. Он сидел на полу, держась рукой за нос, сквозь пальцы текла темная кровь.

– Ты сука долбаная!

Он рванулся к ней, протянув руки к ее горлу. Вопрос в том, кто успеет первый. Алиша сделала шаг назад и взмахнула рукой в сторону, сворачивая цепь в лассо и бросая ее вперед.

Петля упала поверх его головы. Алиша резко дернула цепь, подтягивая его и закручивая вокруг себя, за счет его инерции. Теперь она оказалась у него за спиной. Крутанула другой рукой, накидывая ему на шею вторую петлю. Резкий рывок, и она обхватила его ногами за пояс. Сод размахивал руками, из его горла вырывались булькающие звуки. Умри, свинья, подумала она, просто умри. Изо всех сил откинулась назад, всем весом, дергая за цепи, как за поводья. Они начали падать, цепи прокатились по блоку. Резкий рывок, и они повисли, выбрав слабину цепи. Алиша услышала долгожданный звук, хруст ломающейся кости.

Они висели в полуметре над полом, скованные цепями. Поверх нее было сто килограмм веса, теперь – мертвого. Алиша поджала ноги, крепко поставила на пол и прогнулась. Колени Сода согнулись, его тело сползло вперед и ничком упало на бетонный пол, когда она сняла цепи с его шеи. Дотянувшись до ключей, она расстегнула наручники и скинула их с рук.

А потом принялась пинать его ногами, топтать его голову, размазывая его лицо о бетонный пол сильными ударами пяткой сверху. В голове не было мыслей, только ревущая ненависть. Она схватила его за волосы, подтащила его безжизненное тело к стене, приподняла его и принялась молотить о стену его головой.

– Как тебе это, кусок дерьма? Нравится шея сломанная? Нравится, как я убиваю тебя? Больной дохлый ублюдок!

Может, снаружи кто-то есть, может, нет. Может, снова ворвутся другие, закуют ее в цепи, и все начнется по новой. Без разницы. Голова Сода важнее. Она будет бить ею о стену, пока он не станет самым мертвым мертвецом в мировой истории, за все времена. Она орала.

– Будь ты проклят! Будь ты проклят!

А потом все кончилось. Алиша отпустила его. Тело свалилось на бок, оставив после себя на стене блестящее пятно от мозга. Алиша рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух. Все было кончено, но она этого не чувствовала. Это не могло уже кончиться, никогда.

Ей нужна одежда. Ей нужно оружие. Она нашла пристегнутый к штанам Сода нож с тяжелой рукояткой. Баланс хреновый, но пойдет. Она взяла его штаны, а потом расстегнула на нем рубашку и стянула ее с него. С отвращением оделась в его одежду, воняющую им. По коже пошли мурашки, будто он прикоснулся к ней. Закатав рукава и брючины, она стянула штаны на талии. Ботинки, слишком большие, только замедлят ее. Придется идти босиком. Она оттащила тело от двери и постучала по ней рукояткой ножа.

– Эй! – крикнула она, сложив ладони рупором и стараясь понизить тон голоса. – Эй, я здесь заперт!

Шли секунды, а ответа не было. Может, там действительно никого нет. Что тогда делать? Она замолотила по двери, еще громче, мысленно умоляя, чтобы кто-нибудь пришел.

И тут замок щелкнул. Алиша метнулась в сторону, прячась за открывающейся дверью. Вошел охранник.

– Какого черта, Сод, ты же мне сказал, что у меня тридцать минут…

Он не успел договорить. Алиша набросилась на него сзади, закрывая ему рот рукой, а второй воткнула ему нож в спину, снизу вверх, и провернула.

Опустила тело на пол. Хлынула кровь, темным потоком, растекаясь лужей. Густой запах ударил ей в нос. Алиша вспомнила свою клятву. «Я выпью досуха этих ублюдков. Я покрещу себя в крови моих врагов». Эта мысль поддерживала ее все дни этих мучений. Но теперь, глядя на двоих мужчин, сначала на охранника, а потом на Сода, на его нагое тело, будто белое пятно на бетоне, она содрогнулась от отвращения.

Не сейчас, подумала она и выскользнула в коридор.

Поле погрузилось во тьму. Мгновение ничего не происходило. А затем высоко над их головами зажегся свет, холодный и синий, будто искусственное лунное сияние.

Сзади серебристого грузовика появилась Лайла. Красноглазые сняли очки и убрали в карманы. Хоппел бросил бесплодные мольбы и просто плакал. На поле выехал другой грузовик. Из кабины вылезли двое посов и подбежали к задним дверям. Открыли их.

Появились одиннадцать человек, шесть мужчин и пять женщин. Они были скованы по рукам и ногам и сцеплены между собой цепями. Они спотыкались, плакали, умоляли пощадить их. Объявший их ужас был настолько велик, что они были не в состоянии сопротивляться. Сара окаменела, так, будто у нее начался озноб. Одна из женщин была похожа на Карен Молино, но с такого расстояния Сара не могла разглядеть ее лица. Посы подтащили их к Хоппелу и приказали стать на колени.

– Это так впечатляет, – сказал кто-то рядом.

Все посы, кроме одного, отбежали. Последний остался вместе с Лайлой, у задних дверей большого грузовика. Тело Лайлы покачивалось из стороны в сторону, как и ее голова, будто ее колыхало незримым течением или она танцевала под неслышимую музыку.

– Я думал, должно было быть десять, – сказал тот же голос.

Один из красноглазых, двумя рядами ниже от Сары.

– Ага. Десять.

– Но их там одиннадцать.

Сара пересчитала. Одиннадцать.

– Подойди, скажи Гилдеру.

– Шутишь? Кто знает, что у него теперь на уме?

– Следи за тем, что говоришь. Если он услышит, ты станешь следующим.

– Парень с катушек слетел, говорю тебе.

Пауза.

– Но я всегда подозревал, что с Хоппелом что-то не так.

Для Сары эти слова были не важнее ветра вдали. Сейчас она была полностью сосредоточена на поле. Это Карен? Женщина выглядела старше, и ростом слишком высокая. Большинство приговоренных инстинктивно приняли защитную позу, сложив руки за голову и стоя на коленях в снегу, наклонившись. Другие, напротив, выпрямились, с лицами, озаренными синим светом, и начали молиться. Последний из посов натягивал бронированные защитные накладки. Нахлобучил на голову шлем и махнул рукой в сторону трибун. В теле Сары напрягся каждый мускул. Она хотела отвернуться, но не могла. Пос подошел к дверям грузового контейнера серебристого грузовика, возясь с ключами.

Двери распахнулись, и пос отпрянул в сторону. Мгновение ничего не происходило. А затем появились Зараженные, выскакивая из контейнера, будто насекомые размером с человека, и приземляясь в снег на четвереньки. Их жилистые тела, бугрящиеся мускулами, слегка светились. Восемь, девять, десять. Они двинулись к Лайле, которая стояла, расставив руки и повернув их ладонями к небу. В приглашающем, приветственном жесте.

И они склонились к ее ногам.

Она касалась их, гладила их. Проводила руками по их гладким головам, брала за подбородок, будто детей, с обожанием глядя им в глаза. Сара услышала ее слова. «Мои любимые. Мои прекрасные красавцы».

– Только посмотри на это, а? Как она их любит, на хрен.

Приговоренные лишь тихо плакали. Их конец был неизбежен, оставалось лишь принять это. А может, вся странность этой ситуации просто повергла их в оцепенение.

– Мои чудесные зверьки. Вы проголодались? Мамочка вас покормит. Мамочка о вас позаботится. Вот что мамочка сделает.

– Нет, я совершенно уверен, что должно было быть десять.

Новый голос, справа.

– Ты сказал, десять? Я тоже это слышал.

– Так кто же одиннадцатый?

Один из красноглазых вскочил и показал рукой на поле.

– Там один лишний!

На его голос повернулись все, в том числе и Гилдер.

– Я не шучу! Там одиннадцать человек!

– Давайте же, дорогие мои.

Зараженные бросились прочь от Лайлы. И тут один из приговоренных вскочил на ноги. Сара увидела его лицо. Это был Вэйл. Зараженные окружили группу, все вопили. Вэйл распахнул полы куртки, и стали видны ряды металлических трубок, привязанные к его груди. Вскинув руки к небу, он поставил большой палец на взрыватель.

– Серджо жив!

IX. Прибытие

И я взглянул, и вот, конь бледный,

И на нем всадник, которому имя «смерть»;

И ад следовал за ним.

Апокалипсис, 7:8

54

Туалетный столик Лайлы с грохотом разлетелся на куски. Гилдер снова поднял Лайлу на ноги и ударил ее наотмашь по лицу, тыльной стороной ладони. Лайла отлетела к дивану.

– Как ты допустила, что это случилось?

Его лицо было искажено злобой.

– Говори!

– Я не знаю, я не знаю, я не знаю!

Гилдер снова схватил ее за край банного халата и с ужасающей легкостью швырнул в книжный шкаф, головой вперед. Грохот удара, все посыпалось, Лайла завопила. Сара прижалась к полу, закрывая собой Кейт. Девочка в ужасе сжалась в комок.

– Ты должна была отозвать их!

– Это не моя вина! Я не помню! Дэвид, умоляю!

– Здесь нет никакого Дэвида!

Сара зажмурилась. Кейт тихо хныкала в ее объятиях. Что случится, если Гилдер убьет Лайлу? Что тогда с ними будет?

– Прекрати! Дэвид, умоляю тебя!

Лайла лежала лицом вниз, на полу. Гилдер сидел на ней верхом, приподнимая ее голову от пола за ворот. Вторая рука сжалась в кулак, готовая ударить. Лайла прикрыла лицо ладонями, но это не спасло бы ее. Кулак Гилдера сломал бы ее лицо, подобно тарану.

– Ты… мне отвратительна.

Он отпустил ее и встал, вытирая руки о рубашку. Лайла безудержно рыдала. Из рассеченной на скуле кожи показалась кровь. В ее волосах тоже была кровь. Гилдер поглядел на Сару, взглядом приказывая ей уйти. Ты ничтожество, было написано в его глазах. Ты пешка в игре воображения, которая слишком далеко зашла.

И он выбежал из комнаты.

Сара подошла к рыдающей на полу Лайле. Села на корточки и ощупала рассеченную кожу. Лайла с неожиданной силой отшвырнула ее руку и отползла спиной вперед.

– Не трогай!

– Но у вас рана…

Ее взгляд упал на Кейт, потом снова на Сару. В глазах женщины был безумный страх. Сара двинулась к ней, но Лайла замахала руками перед лицом.

– Убирайся! Не трогай мою кровь!

Она вскочила и побежала в спальню. Захлопнула за собой дверь.

6:02 утра.

Машины ехали по плоскоземью в предрассветной тьме, и перед ними распахивались ворота. Во главе колонны, будто наконечник стрелы, был черный обтекаемый внедорожник Председателя, следом ехали два открытых грузовика, наполненные людьми в форме. Они с ревом ехали по лабиринту между бараками, выбрасывая в воздух комки грязного снега вымазанными в глине колесами. Выходящие на утреннюю проверку рабочие провожали их взглядами. Усталые лица, усталые глаза, глядящие вслед несущимся мимо машинам. Но они не глядели долго. Лучше долго не смотреть, это они знали. Что-нибудь официальное, меня это не касается. Лучше бы не касалось.

Гилдер смотрел на плоскоземцев через окно с пассажирского места, исполненный презрения. Как же он ими брезгует. Даже не бунтовщиками, теми, кто отрекся от него. Всеми ими. Они ковыляют по жизни, будто безмозглые животные, не видя дальше следующего клочка земли, который должны вспахать. Еще один день на фермах, в поле, на заводе биодизеля. Еще один день на кухне, в прачечной, в свинарнике.

Сегодня не еще один день.

Машины остановились у барака номер 16. Небо на востоке стало желто-серым, будто старая пластмасса.

– Этот? – спросил Гилдер Уилкса.

Сидевший позади него сжал губы и кивнул.

Посы выгрузились из машин и заняли позиции. Гилдер и Уилкс вышли из внедорожника. Перед ними стояли три сотни плоскоземцев, дрожа от холода, построенные в пятнадцать шеренг. Подъехали еще два грузовика и остановились на краю площади. Их кузова были затянуты плотным брезентом.

– А это для чего? – спросил Уилкс.

– Для… пущей убедительности.

Гилдер подошел к старшему офицеру ЧР и вырвал из его рук мегафон. Устройство взвыло от самогенерации. А затем его голос загремел над площадью.

– Кто может рассказать мне про Серджо?

Нет ответа.

– Это последнее предупреждение. Кто может рассказать мне про Серджо?

Снова ничего.

Гилдер поглядел на женщину в первом ряду. Ни молодая, ни старая, с таким невыразительным лицом, как будто оно вылеплено из податливой пасты. Она придерживала на голове грязный платок, руками в перчатках без пальцев, покрытых сажей.

– Ты. Как звать?

Она опустила глаза, что-то пробормотав в складки платка.

– Не слышу. Говори.

Она прочистила горло, еле сдержавшись, чтобы не закашляться. Голос был хриплый от мокроты.

– Патрисия.

– Где работаешь?

– Ткацкая фабрика, сэр.

– Родные есть? Дети?

Она едва кивнула.

– Ну? Кто у тебя есть?

Ее колени задрожали. Кровь отхлынула от лица.

– Дочь и двое сыновей.

– Муж?

– Умер, сэр. Прошлой зимой.

– Мои соболезнования. Выйди вперед.

– Я вчера пела гимн. Это другие, клянусь.

– Я тебе верю, Патрисия. Тем не менее. Джентльмены, не поможете ей?

Подбежали двое посов и схватили женщину за руки. Ее тело обмякло, будто она была на грани обморока. Они выволокли ее вперед и поставили на колени. Она не издала ни звука. Полнейшая покорность.

– Кто твои дети? Покажи на них.

– Прошу, – проговорила она и жалобно заплакала. – Не заставляйте меня.

Один из посов поднял дубинку над ее головой.

– Этот человек тебе мозги вышибет, – сказал Гилдер.

Она мотнула склоненной головой.

– Очень хорошо, – сказал Гилдер.

Опустилась дубинка, и женщина рухнула ничком в грязь. Раздался пронзительный крик слева.

– Взять ее.

Молодая девушка, с таким же лицом, как у ее матери. Она упала на колени. Плакала, дрожа, из носа текло. Гилдер поднял мегафон.

– Еще кто-то хочет что-то сказать?

Молчание. Гилдер достал из-под пальто пистолет и передернул затвор.

– Министр Уилкс, – сказал он, поднимая руку с оружием. – Не окажете честь?

– Иисусе, Хорос. Что ты пытаешься доказать?

На его лице был ужас.

– Есть проблемы?

– Для такого у нас есть люди. Этого не было в уговоре.

– Каком уговоре? Нет никакого уговора. Уговором будет то, что я скажу.

Уилкс одеревенел.

– Я не стану это делать.

– Не станешь или не сможешь?

– А какая разница?

Гилдер нахмурился.

– Не особая, как я теперь понимаю.

С этими словами он стал позади девушки, приставил пистолет к ее затылку и выстрелил.

– Боже правый!

– Знаешь, какая самая главная проблема, когда не стареешь? – спросил Гилдер главу администрации, вытирая кровь с пистолета платком. – Я много об этом думал.

– Иди на хрен, Хорос.

Гилдер навел пистолет на бесцветное лицо Уилкса, между глаз.

– Забываешь, что тоже можешь умереть.

И Гилдер застрелил его.

В толпе что-то переменилось. Их страх превратился в нечто иное. Начали перешептываться, тут и там, переговариваться, рассчитывать. Нарастала энергия, энергия людей, которые поняли, что им нечего терять. Все шло несколько быстрее, чем хотелось бы Гилдеру. Он надеялся добыть что-нибудь полезное, прежде чем опустится молот. Жребий брошен.

– Откройте грузовики.

Сдернули брезент. Толпа разразилась воплями. Загадки кончились. Гилдер быстро сел в машину и приказал водителю уезжать. Они помчались, оставляя за собой шлейф грязи и грязного снега. А позади оркестр заиграл свою симфонию смерти – мелодию воплей и криков, безумных, наполненных ужасом, под ритм очередей. Потом ритм снизился, до отдельных хлопков. Посы ходили меж лежащих тел, добивая оставшихся в живых.

55

Айова. Покрытые прахом кости.

Топливо у них закончилось на подъезде к Маунт-Вернону, небольшому городку. На ночь они укрылись в лишенной крыши церкви, а на следующий день двинулись дальше пешком.

– Еще семьдесят миль, – сказал Тифти.

Они наткнулись еще на два покрытых костями поля, такие же, как первое. Немыслимое количество умерших Зараженных. Тысячи, быть может, миллионы. Что это значит? Что заставило их лечь на открытом месте в ожидании лучей солнца, которые уничтожат их? Или они сначала умерли, а потом утренний свет разрушил их тела? Даже у Майкла, человека, привыкшего выдумывать теории, не было ответа на этот вопрос.

Они шли. Топали по снегу, местами по колено. Еды оставалось мало, дичи нигде не было. Пришлось есть неприкосновенный запас, полоски сушеного мяса и топленый жир, обволакивающий рот. Земля промерзла, воздух висел неподвижно, будто затаенное в груди дыхание. Часами ветра не было, и вдруг он подул, завывая. Дневные часы проходили в мгновение ока. Толстые парки с отороченными мехом капюшонами, шерстяные шапки, натянутые до бровей, перчатки с обрезанными кончиками пальцев, на случай если придется воспользоваться оружием. Питер стал задумываться, выдержат ли они. Он никогда так не замерзал. Никогда не знал, что может быть настолько холодно. Как Тифти удавалось ориентироваться в этой пустынной местности, он понятия не имел.

Восемнадцатую ночь пути они провели в авторемонтной мастерской, где каким-то чудом сохранилась чугунная печь с плитой из мыльного камня. Так, а топить чем? Уже стемнело, когда Майкл и Холлис вернулись с ближайшей фермы, принеся с собой пару стульев и охапки книг. «Энциклопедия Британика», 1998 год. Какой стыд, жечь такие книги. Не по нутру, но им надо согреться. Еще два захода, и они набрали топлива на ночь.

Они проснулись от ярчайшего солнечного света, впервые за многие дни, но стало еще холоднее. Ветви деревьев колыхались от сильного северного ветра. Они позволили себе роскошь в последний раз развести огонь, сгрудившись вокруг печки и наслаждаясь каждой капелькой тепла.

– Типа… линьки.

Майкл, он первым заговорил. Питер повернулся к другу.

– Что ты сказал?

Взгляд Майкла был прикован к стеклянной дверце печи.

– Как думаешь, сколько их там было?

– Не знаю, – ответил Питер, пожимая плечами. – Много.

– И они умерли одновременно. Предположим, что произошедшее было намеренным, что это часть жизненного цикла Зараженных. Это делают птицы, насекомые, рептилии. Когда часть тела износилась, они сбрасывают ее и отращивают новую.

– Но мы говорим о целых Зараженных, – сказала Лора.

– Так это выглядит. Но все, что мы о них знаем, говорит о том, что они функционируют, как общность. Каждый связан со своей стаей, каждая стая связана с одним из Двенадцати. Не будем рассуждать о чепухе типа души и прочего. Я не говорю, что это неправда, но это область, где Эми у нас главная. С моей точки зрения, Зараженные – биологический вид, как и все иные. Когда Лэйси убила Бэбкока, все его Зараженные умерли. Будто пчелы, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Холлис, кивая. – Убей матку, и ты убил рой. Ты это хочешь сказать.

– То, что мы увидели на той горе, подтверждает это. Но, предположим, каждая из семей Зараженных функционирует, как единый организм. Каждый из Двенадцати, будто его главный орган – сердце или мозг. Меньшие – как птичьи перья, как хитиновый панцирь насекомого. Когда он изнашивается, организм линяет, отбрасывает его, чтобы вырастить новый.

– Они не похожи на перья, – язвительно сказала Лора.

– О’кей, не перья, но идею ты поняла. Нечто периферийное, то, что можно заменить. Меня всегда удивляло, зачем их столько много? Что им есть? Мы знаем, что они могут долго обходиться без еды, Тифти проверил это, но ничто не может существовать без еды вечно. С точки зрения сохранения популяции вида нет смысла полностью сжирать всю пищевую базу. Они слишком успешны в качестве хищников. Меня всегда это занимало, поскольку все остальное у них выглядит весьма организованным.

– Не уверен, что понял, – сказал Тифти. – Ты хочешь сказать, что они вымирают?

– Определенно что-то происходит. Тот факт, что это случилось единовременно, намекает на то, что это естественный процесс, заложенный в систему. Есть другая аналогия. Когда человеческое тело оказывается в состоянии шока, кровь отливает от периферии и приливает к жизненно важным органам. Это защитный механизм. Защитить важное, пожертвовав остальным. А теперь представьте, что каждое племя Зараженных – одно животное, и оно в состоянии шока, от голода. Логично, что следует радикально сократить количество, чтобы пища снова размножилась.

– А что потом? – спросил Питер.

– А потом цикл начнется заново.

Мгновение все молчали.

– В любом случае, – продолжил Майкл, – мне просто такая мысль в голову пришла. Может, я дурак полный.

Но Питер считал иначе.

– Но почему это произошло здесь?

– Это-то меня и беспокоит, – ответил Майкл.

Пора было уходить, они и так задержались. Собрав снаряжение, они застегнули парки, морально приготовившись к морозу и ветру, которые накинутся на них, как только они выйдут за дверь.

– Шесть дней, если погода продержится, – сказал Тифти, затягивая капюшон. – Не больше семи.

– И почему это мне хочется, чтобы подольше было? – сказала Лора.

Грей. Грей.

Его глаза мгновенно открылись.

Ты их чувствуешь, Грей?

– Кто здесь? Гилдер, опять ты?

Мне жаль, что я долго был далеко от тебя. Ты все еще мой любимый, Грей. С того самого дня, как мы встретились. Ты помнишь?

У него сжало живот. Это был голос Зиро.

– Прекрати.

Он инстинктивно дернулся, звякнули цепи. Он лежал среди собственных нечистот, его тело воняло, во рту стоял вкус крови.

– Уходи. Оставь меня.

Ты мне все рассказал о себе. Ты даже не знаешь, что сделал это. Разве тогда ты чувствовал меня в своем сознании?

Убирайся, подумал он. Убирайся убирайся убирайся. Проснись, Грей.

О, ты не спишь. Я всегда был здесь. Даже пока ты лежал сотню лет в цепях, я был с тобой. Как в притче об Иове, который лежал во прахе, проклиная свою судьбу. Бог испытывал его, как я испытывал тебя.

– Я не знаю тебя. Я не знаю, что ты такое.

Не знаешь, Грей? Как ты можешь не знать? Я Бог, пребывающий с тобой. Единственный истинный Бог Грея. Разве не чувствуешь ты любви моей? Разве не чувствуешь ты, как распростерты над тобой крылья любви моей во веки веков?

Он начал плакать.

– Дай мне умереть. Умоляю. Я хочу лишь умереть.

Ты любишь ее, так ведь, Грей?

Он сглотнул. Ужасный вкус во рту. Его тело – мешок нечистот и гнилья.

– Да.

Женщина. Лайла. Она для тебя – все.

– Да.

Кровь твоя в ее жилах, как моя кровь в твоих жилах. Ты понимаешь? Ты видишь? Мы одно целое, Грей. Ты возлежишь в цепях, но ты не одинок. Бог Грея пребывает с тобой. Бог всего, что есть и что будет. Бог следующего, нового мира. Тебе отведено особое место в этом мире, Грей.

– Следующий новый мир.

Они идут, Грей.

– Кто? Кто идет?

Но он уже знал, едва задав вопрос.

Наши братья.

56

И вдруг она оказалась свободна. Алиша Донадио, Последняя из Первых, Новое Существо, капитан Экспедиционного Отряда, перескочила через колючую проволоку, прочь, в ночь.

Она бежала. Бежала и бежала.

По дороге она убила нескольких мужчин. И женщин тоже. Алиша еще никогда не убивала женщин, человеческих. В целом оказалось, что никакой разницы. Потому что в конечном счете каждая жизнь оканчивалась одинаково. Одно и то же удивление на лице, пальцы, едва касающиеся раны, одинаковый затуманенный взгляд, глядящий в вечность. Было в этом некое достоинство.

Возможно, поэтому Алише и нравилось делать это.

Она нашла свое снаряжение там же, где и спрятала, в кустарнике. Копье и арбалет. Радиопеленгатор. Перевязь с клинками. Смена одежды, одеяло, обувь. Сотня патронов, вот только пистолета нет, в который их зарядить. Нож Сода она бросила по дороге, оставила торчать в левой почке человека, который приказал ей остановиться. Будто она правда сделала бы это. Сбегая из тюрьмы, она даже не знала, день сейчас или ночь. Время аннигилировало. Мир, в котором она очутилась, изменился. Нет, не так. Мир остался прежним, это она изменилась. Она ощущала себя отдельной ото всего, призрачной, лишенной тела. Над головой ярко горели звезды, в морозном и чистом зимнем воздухе, будто льдинки. Ей нужно укрытие. Ей нужно поспать. Ей нужно забыть.

Она спряталась в сарае, в котором, похоже, раньше держали кур. Половины крыши нет, вообще едва не развалился. В целости осталась лишь одна стена, у которой стояли клетки, покрытые высохшим пометом. Пол из утоптанной земли. Она завернулась в одеяло, ее избитое тело тряслось от холода. Луиза, подумала она, ведь это было так? Ее сознание раздирало на части воспоминаниями. Эпизоды ее мучений пронзали ее, будто вспышки молний. Когда же это кончится, когда же это кончится.

Она проснулась в темноте, медленно приходя в себя. Ее шеи коснулось что-то теплое. Она перекатилась на спину и открыла глаза. Над ней нависал огромный темный силуэт.

Мой мальчик, подумала она. Сказала это вслух.

– Мой хороший, мой хороший мальчик.

Солдат уткнулся в ее лицо, раздувая огромные ноздри и обволакивая ее своим дыханием. Лизал ей глаза и щеки длинным языком. Просто чудо. Другого слова нет. Пришел хоть кто-то. Хоть кто-то пришел к ней. Алиша ждала этого, неосознанно, того, чтобы хоть единая живая душа в этом мире пришла утешить ее.

А потом некстати из темноты появилась другая фигура, и послышался женский голос, чужой и в то же время знакомый.

– Алиша. Привет.

Женщина присела рядом с ней, откидывая капюшон. Ей на плечи упали длинные пряди темных волос.

– Все хорошо, – тихо сказала она. – Я уже здесь.

Эми? Но это не та Эми, которую она помнила.

Эта Эми стала женщиной.

Сильной, красивой женщиной, с густыми темными волосами и глазами, будто подсвеченные изнутри золотым светом окна. То же самое лицо, но иное, более глубокое, более совершенное, осознавшее себя. Лицо, наполненное мудростью, поняла Алиша. Ее красота была не только во внешности, не только в сочетании черт. Она была отражением целого.

– Я… не понимаю.

– Тс-с-с.

Она взяла Алишу за руку. Уверенное, но мягкое прикосновение, будто мать утешает ребенка.

– Твой друг. Он показал нам, что ты здесь. Какой хороший конь. Как ты его зовешь?

Сознание Алиши онемело, отяжелело.

– Солдат.

Эми взяла Алишу ладонью за подбородок и слегка приподняла ей голову.

– Ты ранена.

Как такое возможно? Как вообще все это возможно? Алиша увидела рядом с сараем другой силуэт, человек держал в поводу двух лошадей. Ветер развевал его седые волосы и окладистую седую бороду, скрывающую его лицо. Но в нем была видна армейская выправка, и Алиша узнала его. Стоящий в снегу человек – Луций Грир.

– Что они с тобой сделали? – прошептала Эми. – Скажи.

Это стало последней каплей. Ее сила воли исчезла, и ее захлестнула волна горести, ничем не сдерживаемая. Она задрожала.

– Все, – ответила она.

И она разрыдалась в объятиях Эми. Это был вопль боли и отчаяния, вознесшийся к звездам в морозном зимнем небе. Алиша плакала.

Гилдер, время пришло.

Гилдер, проснись.

Но Гилдер не слышал этих слов. Председатель Хорос Гилдер спал, и ему снился сон. Ужасный, постоянно повторяющийся сон, как он душит своего отца подушкой в реабилитационном центре. Вопреки реальной истории это происходило не без борьбы. Отец бился, размахивал руками, хватая пальцами воздух, будто пытаясь освободиться, слышались его приглушенные крики, мольбы о пощаде. И лишь тогда, когда он перестал сопротивляться и Гилдер убрал с его лица подушку, Гилдер осознал свою ошибку. Он убил не отца, а Шону. О боже, нет! Глаза Шоны внезапно открылись, и она начала смеяться. Так сильно, что у нее слезы на глазах выступили. Хватит смеяться, завопил он. Хватит надо мной смеяться! Гилдер, сказала она, ты такой смешной. Видел бы ты свое лицо. Ты и этот идиотский браслет. Твоя мать была шлюхой. Шлюхой шлюхой шлюхой…

Приготовь путь, Гилдер. Восстань и встреть их. Время пришло.

Он мгновенно проснулся.

Наше время, Гилдер. Рождение следующего, нового мира.

Эти слова пронзили его мозг, будто током. Он резко вскочил на огромной кровати, с ее обилием подушек, одеял и простыней. С легким смущением понял, что заснул в одежде. Зачем, подумал он внезапно, зачем ему, ради всего святого, кровать с балдахином? Такая огромная, что он чувствует себя на ней, будто кукла? Он отмахнулся от этих мыслей. Они идут! Они здесь! Скинув ноги на пол, он сунул их в кожаные ботинки со шнуровкой, которые, очевидно, у него хватило сил снять, прежде чем уснуть от изнеможения. Заправляя рубашку в брюки, он кинулся к двери и побежал по коридору.

– Суреш!

В пустом коридоре раздался грохот ударов в дверь.

– Суреш, вставай!

Дверь в комнату открылась. На пороге появился его новый глава администрации, его лицо цвета темного ореха было сонным. На нем был пушистый белый банный халат и тапочки, он моргал, будто вылезший из берлоги медведь.

– Обалдеть, Хорос, кричать было не обязательно.

Суреш зевнул, прикрывая рот кулаком.

– Который час?

– Какая разница, который час? Они здесь.

Суреш дернулся.

– Прямо сейчас, хочешь сказать?

Восстань и встреть их, Гилдер. Верни их домой.

– Хватит стоять, иди одевайся.

– Ладно, о’кей. Уже.

– Пошевеливайся, будь ты проклят!

Гилдер вернулся в свои комнаты и пошел в ванную. Надо ли побриться? Или хотя бы умыться? Почему ему в голову приходят такие мысли, как парню перед выпускным? Он провел по волосам мокрой рукой, почистил зубы, пытаясь успокоиться. И это здесь считается зубной пастой? Вот эта мерзкая на вкус зернистая жижа? Бога ради, почему за все эти девяносто семь лет они не смогли сделать нормальную зубную пасту?

Он достал из гардероба новый костюм. Синий галстук, в красную, зеленую и желтую полоску. Бог знает. Он так разнервничался, что едва смог завязать узел галстука. А еще он был голоден. Холодная пустота камнем в животе. Если сходить к старому другу Грею, это нервы успокоит, но об этом надо было думать раньше.

Став перед зеркалом, он медленно выдохнул, успокаиваясь. Спокойно, Гилдер, спокойно. Ты знаешь, что делать. Всего лишь еще один день на службе. Ведь не хуже, чем совещание с Комитетом Начальников Штабов, так?

В своем роде хуже. Но теперь уже нет смысла об этом думать.

Когда он вышел в вестибюль, там его уже ждали Суреш и водитель.

– Грузовики уже выехали.

Гилдер натянул перчатки.

– Ты хочешь полноценный эскорт? – спросил Суреш.

Гилдер отказался. Он поедет сам по себе. Лучше упростить дело. Они пожали друг другу руки.

– Удачи, – сказал Суреш.

Машина мягко спускалась с холма. Тревога внутри Гилдера начала ослабевать. Он проникся текущим моментом. У реки они свернули на север и поехали в сторону Проекта. Темный силуэт здания возвышался над землей, будто огромный камень, темный прямоугольник черноты на фоне ночного неба. Ворота были открыты, ожидая их.

Они не остановились и свернули на восток, на служебную дорогу. Раньше ее использовали для доставки оборудования и материалов. Отесанные каменные блоки, бетономешалки с цементного завода, грузовики с грудами добытого в разных местах железа. Теперь сюда прибудет совершенно иной груз. Они въехали через дополнительные ворота. Спустя пять минут они остановились на покрытом замерзшей кукурузной стерней поле, где их поджидали два грузовика с полуприцепами.

Гилдер сказал водителю, чтобы тот уезжал. В кабинах грузовиков тоже никого не было, их водители ушли. Гилдер прижал ухо к борту одного из фургонов. Услышал приглушенные звуки разговоров и женский плач.

Голос в его голове молчал. Это полнейшее молчание обволакивало его, будто безмолвие перед долгожданной бурей. Они придут с запада. Он ждал.

Вот.

Появился первый, потом еще и еще, одиннадцать светящихся в темноте точек, на равном расстоянии, на горизонте. Они приближались, и просветы между ними становились уже, будто между подлетающими гигантскими самолетами.

Идите ко мне, подумал Гилдер. Идите ко мне.

Начали проявляться детали. Не проявляться, а увеличиваться в размере. Один меньше остальных. Конечно же, Картер, безвестный, аномальный Энтони Картер. У него перехватило дух, когда он разглядел остальных. Могучие силуэты, грациозные движения, полное владение собой, казалось, пространство вокруг них сжимается, искривляется, меняя сам ход времени. Они текли к нему, будто светящаяся река, омывая его своим величественным ужасом.

Идите ко мне, подумал он. Идите ко мне. Идите ко мне.

Их приход нес с собой ощущение абсолютной завершенности. Будто крещение. Будто закрывающаяся книга. Долгий прыжок в воду, момент, когда ты в нее входишь, и мир стерт. Они стояли перед ним, великие и ужасные. Он впитывал их воспоминания, величественные, страшные, будто погрузившись в океан чистейшего безумия. Девочка, плачущая на грязном матрасе. Продавец в магазине, удивленно поднятые брови, ствол оружия, упершийся ему в вертикальную складку меж бровей. Опьянение, взгляд мальчика на велосипеде, через лобовое стекло, глухой удар и резкий рывок, когда тело мальчика попало под колеса. Сладкое ощущение от секса, невероятно расширившиеся глаза женщины, когда провод впился в ее шею. Хор ужаса, порока, чернейшего зла.

Я Моррисон-Чавез-Баффлз-Тьюрелл-Уинстон-Соуза-Эколз-Лэмбрайт-Мартинес-Райнхард-Картер.

Гилдер открыл задние двери первого грузовика. Приговоренные пытались бежать, конечно же. Гилдер сказал, что в цепях нет нужды. Он не желал ничем их сдерживать. Большая их часть и пары шагов не пробежали. Те, кому это удалось, возможно, почувствовали мимолетную надежду на спасение. Их бессмысленное бегство было частью таинства. Потоки крови, оборвавшиеся крики, хруст рвущейся живой плоти. Воцарилась тишина, и Гилдер подошел к задним дверям второго грузовика, призывно открывая их.

– Добро пожаловать, друзья мои. Вы наконец-то дома. Мы удовлетворим все ваши нужды.

X. Убийца

Иду – и кончу. Колокол торопит.

Уильям Шекспир, «Макбет»

57

Вэйла нет, и это значит лишь одно. Сара следующая.

Дженни тоже исчезла. Спустя два дня после взрыва на стадионе вместо нее появилась новая девушка. Она из наших? Нет, и Сара это почувствовала. Записка под тарелкой, ободряющий взгляд. Хоть что-то. Но девушка, бледная и нервная, имени которой Сара не знала и не узнала, приходила и уходила молча.

Лайлу положили в постель. Днями и ночами она ворочалась, вставая лишь для того, чтобы принять ванну, но отмахивалась от любых попыток Сары помочь ей. Ее голос стал тихим, казалось, ей требовались все ее силы, чтобы хотя бы говорить.

– Оставь меня в покое, – говорила она.

Сара оказалась одна, отрезанная ото всех. Система рушилась.

Она проводила день за днем с Кейт, но теперь было иное ощущение, ощущение конца. Девочка тоже чувствовала это, как все дети. Откуда же в них берется эта способность? Все ощущалось полностью бессмысленным. Они играли, как всегда, но их уже не волновало, кто выиграет. Сара читала книги, как обычно, но девочка едва слушала ее. Не помогало ничто. Приближался конец. Дни были длинными и короткими одновременно. По ночам они спали на диване, вместе, слившись воедино. Тепло тела, исходящее от ребенка, было мучительным. Сара часами не спала, вслушиваясь в ее тихое дыхание, впитывая ее запах. Что тебе снится, думала она. Снится прощание, как мне? Увидим ли мы друг друга еще? Где это случится?

Обнимая Кейт, она вспомнила слова Нины. «Мы вытащим ее. Иначе у нее нет шансов». Маленькая моя, подумала Сара, я сделаю все, чтобы спасти тебя. Пойду туда, куда скажут. Это единственное, что я могу сделать.

На третье утро Сара вывела Кейт на улицу. Было морозно, но ей это даже нравилось. Она некоторое время качала Кейт на качелях, а потом они сели на качели-балансир. Кейт ни слова не сказала про Лайлу с того вечера, как ту избил Гилдер. Если что-то и соединяло их, теперь эта связь была порвана. Стало еще холоднее, и они пошли внутрь. Перед дверью Кейт остановилась.

– Мне это кое-кто дал, – сказала она, протягивая Саре розовое пластиковое яйцо.

– Кто? – спросила Сара.

– Не знаю. Она была там.

Сара поглядела во двор, туда, куда показала девочка. Никого.

Кейт пожала плечами.

– Она тут только что была.

Сара отпускала Кейт погулять одну минут на пять, не больше.

– Она сказала отдать это тебе, – сказала Кейт, снова протягивая ей яйцо.

Нина, конечно же. Сара сунула яйцо в карман халата. Ее тело онемело. Когда исчезла Дженни, она позволила себе слабую надежду, что эта чаша минует ее. Как же она была глупа.

– Давай, это будет наш секрет, о’кей?

– Она то же самое сказала. – Лицо Кейт просияло. – Это тайное послание?

Сара постаралась улыбнуться.

– Точно.

Сара не стала сразу открывать яйцо, боялась. Когда они вернулись в комнаты, то увидели, что Лайла зажигает канделябр длинной спичкой. У нее было бесцветное лицо и спутанные волосы. Подозвав их к дивану, она протянула Саре книгу.

– Ты мне не почитаешь?

«Маленькие женщины», было написано на обложке книги. Сара открыла ее, и с пожелтевших страниц полетела пыль.

– Очень долго ее не слушала, – сказала Лайла.

Саре пришлось читать не один час. Отчасти повествование казалось ей интересным, но все остальное было как в тумане. Сложный язык, она часто сбивалась. Кейт тоже перестала слушать и вскоре уснула, положив голову на грудь Саре. Казалось, в нынешнем своем состоянии Лайла хотела, чтобы Сара прочла всю книгу без перерыва.

– Мне надо в ванную, – наконец сказала Сара. – Я сейчас.

Прежде чем Лайла успела что-то ответить, Сара резко встала и пошла в уборную. Заперла дверь. Приподняла халат и уселась на унитаз. И вытащила из кармана яйцо. Сердце колотилось. Мгновение нерешительности, и она открыла яйцо. Развернула бумажку.

«Закладка в сарае в саду на краю двора. Ищи под половыми досками слева от двери. Цель – собрание администрации в конференц-зале, завтра в 11:30. Поедешь на центральном лифте на четвертый этаж, первый коридор направо. Конференц-зал – последняя дверь слева. Скажешь охраннику, что тебя Гилдер вызвал. Серджо жив».

Она убрала бумажку в яйцо, и вдруг услышала настойчивый стук в дверь.

– Дани! Ты мне нужна!

– Секунду!

Ручка на двери дернулась. Она ее закрывала?

– У меня ключ есть, Дани! Прошу, открой дверь!

Сара спрыгнула с унитаза, и яйцо покатилось по полу. Черт! Ключ уже вертелся в замке. Она успела лишь отбросить яйцо под столик под зеркалом. Обернувшись, увидела в дверях Лайлу.

– Все уже, – сказала она и постаралась улыбнуться. – Что нужно, Лайла?

На лице женщины было недоумение.

– Не знаю. Мне просто показалось, что ты куда-то ушла. Ты меня напугала.

– Ну, быть может. Я в ванную пошла.

– Я не слышала звука смыва.

– Ой. Простите.

Сара обернулась и дернула за цепочку.

– Это неосмотрительно с моей стороны.

Мгновение Лайла молчала. Казалось, она совершенно не воспринимает окружающую действительность. А потом ее лицо просветлело.

– Не можешь кое-что сделать для меня? В виде одолжения?

Сара кивнула.

– Мне хочется… шоколада.

– Шоколада.

Что такое шоколад?

– А где мне его взять?

Лайла недоверчиво поглядела на нее.

– На кухне, конечно же.

– Хорошо. Как я сама не догадалась.

Может, на кухне ей удастся узнать, о чем это Лайла говорит. Сара понимала, что вернуться с пустыми руками будет не очень-то хорошо.

– Сейчас же пойду.

Лицо Лайлы расслабилось.

– Любой пойдет. Хоть чашка какао.

Ее взгляд потерял фокус, и она тихо вздохнула.

– Мне всегда нравилось выпить чашку какао посреди зимы.

Сара вышла из комнаты. Что успела увидеть Лайла? Почему она сама не догадалась смыть записку в унитаз? Закрыла ли она ящик? Она прокрутила в голове всю ситуацию. Да, закрыла. У Лайлы нет повода заглядывать туда, хотя для надежности надо будет потом убрать оттуда яйцо, пока не пришла служанка.

Кухня располагалась в другом конце здания, придется идти через атриум, а там всегда полно посов. Все еще на адреналине, Сара уперлась взглядом в пол и пошла по коридору.

Войдя в вестибюль, она увидела, что там что-то происходит. Горничную тащили за руки двое охранников, а ее жалобные крики эхом отдавались в помещении, усиленные хорошей акустикой.

– Не надо! Умоляю вас! Я исправлюсь! Не забирайте меня в подвал!

И этой женщиной была Карен Молино.

– Сара! Помоги мне!

Сара стала как вкопанная. Как Карен разглядела ее лицо? И она осознала, что совершила роковую ошибку, единственное, чего она никогда не забывала сделать. Она не накинула на лицо вуаль.

– Сара, умоляю!

– Хватит.

Этот приказ отдал третий. Когда он сделал шаг вперед, Сара сразу узнала его. Округлый живот, темные очки на кончике носа, брови, как крылья. Доктор Верлайн.

– Ты, – сказал он, вглядываясь в ее лицо. – Как звать?

У Сары пересохло во рту.

– Дани, сэр.

– Она назвала тебя Сарой.

– Уверена, она обозналась.

Сара рефлекторно глянула в сторону выхода.

– Я Дани.

– Сара, почему ты так поступаешь? – закричала Карен, бьющаяся, как рыба в сетях. – Ради бога, помоги мне!

Взгляд Верлайна стал жестким. Уголки губ приподнялись в улыбке.

– О, я тебя вспомнил. Хорошенькая. Я никогда лица не забываю, такие, как твое.

Сара рванулась к двери. Три шага, и она выскочила на лестницу. Ринулась вниз по ступеням, навстречу солнцу и ветру. Позади послышались крики.

– Задержать ее! Задержать эту женщину!

Куда ей бежать? Некуда, посы со всех сторон, будто затягивающаяся петля. Рука Сары опустилась в карман и нащупала крохотный квадратик фольги. Вот он, конец. Она остановилась. Бежать некуда, у нее одна-две секунды. Она развернула конверт со смертельным содержимым. Взяла кусок бумаги указательным и большим пальцами и поднесла ко рту. Прощай, дитя мое, как я люблю тебя, прощай.

Но этому не суждено было сбыться. В тот момент, когда она поднесла бумажку к губам, в нее кто-то врезался сзади. Она подлетела в воздух, пол удалялся, медленно, а потом снова стал приближаться, быстрее. Ее голова ударилась о пол, и все исчезло.

58

Все трое лежали на животе, вжавшись в нижний край сливной трубы. Грир смотрел в бинокль. Солнце клонилось к вечеру, подсвечивая облака огненным светом.

– Ты уверена, что это то самое место? – спросила Эми.

Алиша кивнула. Они лежали тут уже почти три часа. Их внимание было приковано к широкой сливной трубе, торчащей из пологого склона холма. Снег вокруг него был испещрен следами колес.

Тянулись минуты. Алиша уже начала сомневаться, когда Грир поднял руку.

– Погодите. Вот оно.

Алиша перекатилась обратно. Из трубы вышел человек в темной куртке. Мужчина или женщина – трудно сказать. Нижняя часть лица была закрыта платком, а сверху была шерстяная шапка, натянутая до бровей. Человек остановился, приложив руку ко лбу и глядя в южном направлении.

– Похоже, он кого-то ждет, – сказал Грир.

– Откуда ты знаешь, что это мужчина? – спросила Алиша.

– Не знаю, – ответил Грир, отдавая бинокль Эми, которая откинула в сторону прядь волос и прижала к глазам окуляры. Поразительно, подумала Алиша, в мельчайшем движении видно, что Эми – та девочка, которую она знала, и в то же время кто-то совершенно иной. По словам Грира, Эми спустилась в нутро корабля, «Шеврон Маринера», одним человеком, а вышла совсем другим. Даже сама Эми не могла этого толком объяснить. С точки зрения Алиши, самым странным было то, что она вовсе не выглядела странной.

– Я тоже не вижу. Но, кого бы он ни ждал, этот человек опаздывает.

Эми опустила бинокль.

– Если мы хотим найти Серджо, не думаю, что нам представится случай получше.

Алиша кивнула.

– Согласна. Майор?

– Возражений нет.

Единственным укрытием для подхода были кусты с восточной стороны от трубы, да лишенные листьев деревья на склоне холма. Эми и Алиша оставили Грира дозорным и двинулись, присев, в разные стороны. Эми зайдет справа, внизу, Алиша – сверху. Как только они займут позиции, Грир свистнет, отвлекая внимание того человека, и они примутся за дело.

Все шло по плану. Алиша заползла на холм выше трубы. Макушка человека, покрытая шерстяной шапкой, была прямо под ней. Отсюда ей не видно Эми, но Грир ее видит. Она стала ждать сигнала.

Куда это он пошел?

Поднимаясь на колени, Алиша вовремя развернулась, встречая налетающее на нее человеческое тело. Не мужское – женское. Схватив друг друга, они скатились вниз. Алиша упала спиной на снег, а женщина оказалась сверху.

– Кто ты, черт подери?

Женщина прижала руки Алиши коленями к земле и приставила ей нож к горлу, касаясь кожи. Алиша не сомневалась в том, что эта женщина не станет мешкать.

– Тише уже. Я друг.

– Отвечай на вопрос.

– Эми? Не поможешь немного?

Эми подошла сзади, совершенно беззвучно. Прежде чем женщина успела среагировать, Эми схватила ее за пояс и отбросила в сторону. Женщина вскочила на ноги и ринулась вперед, выставив нож, но Эми отбила его в сторону, метнулась ей за спину и захватила в борцовский захват, за пояс и за шею. Будь я проклята, подумала Алиша.

– Хватит, – сказала Эми. – Нам надо поговорить, вот и все.

– Убирайся к черту, – сквозь зубы ответила женщина.

– Не думаешь, что я бы тебе шею сломала, если бы захотела?

– Вперед. Скажи Гилдеру, что я тебя на хрен послала.

Эми глянула на Алишу. Та уже подобрала нож женщины и стряхивала снег с штанов. К ним бежал Грир.

– Ты это имя знаешь? – спросила Эми.

Алиша мотнула головой.

– Кто такой Гилдер? – спросила Эми женщину.

– Что значит, кто такой Гилдер?

– Как тебя зовут? – спросила Эми. – Заодно и это скажи.

Секундная пауза.

– Нина, о’кей? Нина.

– Сейчас я тебя отпущу, Нина, – сказала Эми. – Пообещай, что выслушаешь то, что мы скажем. Больше я ничего не прошу.

– Отвали.

Эми усилила захват для убедительности.

– Ты. Обещаешь.

Попытка сопротивления, и женщина сдалась.

– О’кей, о’кей, обещаю.

Эми отпустила ее. Женщина неуверенно шагнула вперед и резко развернулась. Молодое лицо, лет двадцать, не больше, но глаза… жесткие, яростные.

– Кто вы такие?

– Хорошо получилось, – сказала Алиша Эми. Крутанула нож в пальцах и отдала ей. – Где научилась?

– За тобой подглядывала.

Эми взглядом показала на Грира. Его длинная борода свалялась от мокрого снега, будто на собачьей морде.

– Луций, можно тебя попросить снова побыть дозорным? Скажи, когда машина появится.

– И все? Просто сказать?

– Было бы хорошо, если бы ты… немного задержал их. Пока мы разговариваем.

Грир побежал вверх по склону. Эми многозначительно махнула ножом, глядя на женщину.

– Присаживайся.

Та яростно поглядела на нее.

– С чего бы это?

– Потому, что так удобнее. Нам потребуется некоторое время.

Эми заткнула нож за пояс. Мне это надоело, честное слово, – было написано у нее на лице.

– Мы совсем не те, кем ты нас считаешь. А теперь сядь.

Нина неохотно села на снег.

– Я вам ничего не расскажу.

– В этом я сильно сомневаюсь, – сказала Эми. – Думаю, ты расскажешь мне все, что нужно, как только я объясню, что здесь произойдет, очень скоро.

– Я хочу играть с Дани!

– Ева, милая…

Девочка покраснела от злости. Схватила с пола чашку и кинула в Лайлу, едва не попав.

– Ты ложишься спать! – заорала Лайла. – Ложишься спать, сейчас же!

Девочка не шелохнулась. На ее лице было отвращение.

– Ты меня не заставишь!

– Я твоя мать! Делай, как я сказала!

– Я хочу к Дани!

Кейт набрала в руку горошин. Лайла даже не успела среагировать. Маленькая девочка размахнулась и бросила их в лицо Лайле с немыслимой силой, которую дала ей ненависть. Часть горошин со стуком рассыпалась за ее спиной. Вскочив на ноги, девочка начала крушить все вокруг, скидывая книги с полок, вещи со столов, кидаясь подушками.

– Ева, прекрати немедленно!

Девочка схватила большую керамическую вазу.

– Ева, не…

Маленькая девочка подняла вазу над головой и с силой опустила руки, так, как закрывают багажник машины. Раздался, нет, не грохот, взрыв, и ваза разлетелась на миллион осколков.

– Я тебя ненавижу!

Происходит нечто окончательное, поняла Лайла. В глубине души она понимала, что такое уже случалось прежде. Но эта мысль не получила развития. В ее голову ударилось что-то жесткое. Девочка кидалась книгами.

– Уходи! – вопила она. – Я-ненавижу-тебя-я-ненавижу-тебя.

Лайла видела ее губы, с которых срывались эти ужасные слова, но ей казалось, что они исходят откуда-то еще. Они исходили из ее головы. Рванувшись вперед, она обхватила девочку поперек спины и подняла. Та брыкалась, извивалась и вопила. И чего Лайла хотела? Этого? Успокоить девочку? Контролировать ситуацию? Чтобы прекратились вопли, разрывающие ее мозг? Сколько бы Лайла ни прикладывала силы, девочка отвечала тем же, вопя во все горло. Все превращалось в безумную гротескную сцену. А потом Лайла потеряла равновесие, их общий вес опрокинул ее назад, и они упали, прямо на туалетный столик.

– Ева!

Маленькая девочка отползала прочь. Остановилась у дивана, яростно глядя на нее. Почему она не плачет? Она поранилась? Что такое натворила Лайла?

Лайла двинулась вперед на четвереньках.

– Ева, прости. Я не хотела…

– Чтоб ты сдохла!

– Не говори так. Прошу. Умоляю тебя, не говори так.

И тут в глазах девочки появились слезы. Не слезы боли, обиды или даже страха. «Я буду вечно ненавидеть тебя. Ты мне не мать, никогда не была, и ты знаешь это не хуже меня».

– Ева, умоляю. Я люблю тебя. Разве ты не знаешь, как я люблю тебя?

– Не говори так! Я хочу к Дани!

Крохотные детские легкие оказались в состоянии произвести весьма громкие звуки.

– Я-ненавижу-тебя-я-ненавижу-тебя-я-ненавижу-тебя!

Лайла прижала ладони к ушам, но это не помогло ей.

– Прекрати! Умоляю!

– Чтоб-ты-сдохла-чтоб-ты-сдохла-чтоб-ты-сдохла!

Лайла побежала в ванную и захлопнула дверь. Но это не помогло. Крики, казалось, неслись отовсюду, будто заполняя пространство. Она рухнула на колени, закрывая лицо руками и плача. За что это ей? Моя Ева, моя Ева. Что я такого сделала, что ты меня так ненавидишь? Ее тело содрогалось. В голове водоворотом кружились мысли, кувыркались, бились на куски. Она стала миллионом осколков Лайлы Кайл, рассыпавшимися по полу.

Потому что эта девочка – не Ева. Как бы Лайла ни хотела, чтобы это было так, Евы нет. Ева ушла навсегда, она – призрак прошлого. Теперь Лайла поняла это. И это понимание разъедало ее, будто кислота, растворяющая всю ложь. Вернись, подумала Лайла, вернись. Но она уже не могла вернуться, никогда.

О боже, какие ужасные поступки она совершила! Ужасные, ужасающие, непростительные! Она дрожала и плакала. Крокодиловы слезы, как всегда говорил ее отец, когда красил свои маленькие кораблики. Она чудовище. Отметина зла на этой земле. Ей все открылось, все, в деталях, время внутри ее остановилось и пошло заново, переделывая самое себя, открывая ей историю позора.

Чтоб ты сдохла, сказала девочка. И теперь Лайла желала того же самого.

А потом случилось что-то еще. Лайла сидела на краю ванны. Она лишилась воли, она ничего не желала, лишь все вокруг желало ее. Она открыла кран. Подставила руку под струю воды, глядя, как она струится сквозь пальцы. Вот оно. Решение, окончательное. Будто она всегда это знала, будто в самых потаенных уголках своего сознания она уже совершала это, последний поступок. Уже сотню лет. Ванна, конечно же. Часами она пребывала здесь в тепле, десятилетия минули, в погруженном в себя состоянии, этом сладостном способе стереть все. Но она всегда слышала этот шепот. Лайла, позволь мне быть твоим последним спасением. Вверх поднимался пар, окутывая ванную влажным дыханием. Ее охватило полнейшее спокойствие. Она зажгла свечи, одну за другой. Она врач, она знает, что делать. Медик. Раздевшись, она оглядела свое обнаженное тело в зеркале. Прекрасное – оно было прекрасным, – и оно наполнило ее воспоминаниями. Как она была маленькой, как ребенком вылезала из ванны. Ты моя принцесса, говорил ей отец, вытирая ей волосы и закутывая ее в мягкость и тепло свежевыстиранного полотенца. Ты самая чудесная в мире. Воспоминания текли сквозь нее, будто вода. Ребенок, потом подросток, в синем платье из тафты с бутоньеркой на плече. На танцах в школе? Образы перетекали один в другой, пока она не узрела женщину, наполненную силой молодости, стоящую перед зеркалом в свадебном платье ее матери. Кружевное боди и сверкающий шелк юбки. Казалось, в этом образе было сосредоточено все, что обещала ей предстоящая жизнь. Сегодня я выйду замуж за Брэда. Рука опустилась на живот. Свадебное платье исчезло, вместо него была полупрозрачная ночная рубашка. В окна светило утреннее солнце. Она обернулась в профиль, обхватывая объемный живот. Ева. Ею ты будешь. Ею ты станешь. Я назову тебя Евой. Поднимался пар, ванна уже почти наполнилась.

Брэд. Ева. Я иду к вам. Я так долго жила без вас. Я иду, чтобы снова быть с вами.

Три тонкие синие линии на каждом запястье. Подкожная вена, идет вверх по предплечью, по внутренней поверхности. Медиальная подкожная, начинающаяся с дорсального сплетения и идущая вдоль локтевой кости, соединяющаяся с медиальной локтевой веной. Боковая подкожная вена, идущая из венозного сплетения и смыкающаяся с подкожной, у самого локтя. Нужно что-то острое. Где же ножницы? Вот это ножницы Дани, вон те – тех, кто был до нее, которыми они подрезали ей волосы? Она открыла один ящик, потом другой, и так до самого низа. Там они и лежали. Сверкающие и острые.

А вот это что?

Яйцо. Пластиковое. Пасхальное яйцо. Она такие в траве искала, девочкой. Как ей это нравилось. Беготня по полю, маленькая корзиночка в руке, роса на ногах, сокровища, одно за другим. Она мысленно представляла себе огромного белого кролика, который так часто снился ей по ночам. Лайла взяла яйцо в руку. Ощутила, что внутри что-то есть. Неужели? Разве такое возможно? Но что же еще там может быть?

Единственный ответ. Лайла Кайл умрет со вкусом шоколада на губах.

59

Предательство. Предательство.

Неужели бунтовщики подобрались настолько близко? Кто-нибудь, скажите мне. Сначала рыжая, потом Вэйл, а теперь – горничная Лайлы? Эта мышь безголосая? Это ничтожество, та, что глядела в пол всякий раз, как он в комнату входил? Как же глубоко проник в Купол этот заговор?

К пущему раздражению Гилдера, рыжая еще на свободе. Убила одиннадцать человек при побеге. Как такое вообще возможно? Они даже имени ее не узнали. Зови, как хочешь, сказала она, только не зови с утра пораньше. Шутки от женщины, которую целыми днями били. Что же до Сода, то Гилдер был вынужден признать, задним числом, что ошибся. Спустить с поводка такого человека – верный путь к провалу.

Гилдер сам присутствовал на допросе горничной. Какая бы ни была та рыжая, эта не такая крепкая. Три раза в ванну головой, и заговорила. Бомба в сарае. Служанка, Дженни, правда, ее уже несколько дней не видели. Убежище, она не знает, где, поскольку они ее вырубили. Логично, Гилдер сам так же сделал бы. Женщина по имени Нина, вот только согласно бумагам Нина четыре года назад умерла. Мужчина по имени Юстас, насчет него вообще ничего нет. Очень интересно, но ничего, что принесло бы пользу.

– Хочешь, чтобы мы сделали все пожестче? – спросил охранник. – Мы можем, сама знаешь, еще пару раз.

Гилдер глядел на женщину, привязанную к доске. Ее голова вымокла в ледяной воде, она дрожала, судорожно дыша. Сара Фишер, Номер 94801, жила в бараке номер 31, работала на заводе биодизеля номер 3. Верлайн ее вспомнил, ее забрали из Розуэлла. Значит, одна из этих проклятых техасцев. Теперь, когда прибыли Двенадцать, надо серьезно заняться этой ситуацией с Техасом. Женщина – не главное. Ему постоянно приходилось напоминать себе, что она собиралась убить его. Конечно, что тут искать главное. Последние месяцы научили его тому, что обычного бунтовщика нечего искать. Бунтовщики все одновременно и никто.

– Ладно, – сказал он охраннику. – Пусть ее подцепят. Думаю, Грею понравится то, что она может ему дать. Ему всегда молодые нравились.

Он поднялся из подвала в кабинет, надел очки и отодвинул шторы. Солнце только что ушло за горизонт, еще подсвечивая облака яркими полосами света. Красиво, в своем роде. Гилдеру бы такое понравилось, сто лет назад. Но чем дольше смотришь на закаты, тем скучнее. Проблема вечной жизни, и так далее.

По Уилксу он скучал. Тот не всегда ему нравился, временами был слишком угодлив, но по крайней мере было с кем поговорить. Гилдер доверял ему, был уверен в нем. За все эти годы они говорили почти обо всем. Гилдер даже про Шону ему рассказал, пусть и замаскировав это показной иронией. Шлюха, представляешь себе? Каким же идиотом я был! Боже, тогда они хорошо посмеялись. В любой момент Гилдер мог открыть дверь и позвать его. «Фред, иди сюда!» По какому-нибудь поводу, но на самом деле просто, чтобы поговорить.

Его друг. Он считал, что они друзья. Были.

Стало темно. Гилдер поглядел на здание Проекта. Наверное, надо дать ему новое название. Хоппел придумал бы, точно, несомненно, у него всегда нужные слова находились. В прежней жизни он возглавлял какое-то агентство в Чикаго, хорошо умел придумывать меткие фразы и шутки, захватывающие внимание. Даже гимн придумал. «Хоумленд, о Хоумленд, тебе вверяем жизнь свою. Труды свои, старания, награды мы не ждем. Хоумленд, о Хоумленд, страна надежды нашей. Надежды и спокойствия, от моря и до моря». Деревенщина как есть, а еще Гилдер все время задумывался о «награде». Немного книжное слово, но гимн делал свое дело. И запомнить его было несложно.

Как же им его назвать? Бункер? Слишком военное слово. «Дворец», в общем, верно, но он совершенно на дворец не похож. Большой бетонный ящик. Что-нибудь религиозное? Святилище? Кто же не пойдет в святилище по своей воле?

Сколько надо присылать плоскоземцев и как часто. Это еще предстоит решить, Гилдер пока не получил особых указаний от Зиро. В целом все решится по ходу дела. Двенадцать – это тебе не обычные Зараженные, они то, что они есть – машины пожирания, если коротко. Какие бы указания ни поступили, столетие пожирания всего, в чем бьется пульс, создает привычку, от которой трудно избавиться. Если в общем их рацион будет состоять из крови людей и домашнего скота. Необходимо тщательно придерживаться режима питания. Человеческое население должно расти. Поколение за поколением, люди и Зараженные, действующие вместе. Если задуматься, не слишком плохая идея. Хоппел нашел бы слова получше. Как там это называлось? Ребрендинг? Вот, что нужно Гилдеру. Свежий взгляд, новый словарь, новое видение. Ребрендинг существования Зараженных.

Наверное, идея со святилищем хорошая. Учредить новую религию, официальную, со всей этой галиматьей, ритуалами. Хорошая смазка для человеческой психологии. Государственная религия всегда была кнутом и пряником. В лучшем случае она обеспечивала неохотное подчинение властям. Но самым лучшим организующим началом всегда была надежда. Дай людям надежду, и ты заставишь их сделать почти все, что угодно. Не простую надежду, повседневную, надежду получить еду и одежду, не испытывать боль, хорошие школы в пригородах, низкие платежи, легкие кредиты. Людям нужна надежда за пределами видимого мира, мира тела и его потребностей, бесконечной череды вещей. Надежда на то, что все не так, как выглядит.

А вот и название. Простое и изящное. Не святилище. Храм. Храм Вечной Жизни. И священником его станет он, Хорос Гилдер.

Что ж, не слишком плохой день. Смешно, как иногда получается, подумал он с улыбкой. Впервые за несколько недель улыбнувшись. Хрен с ним, с Хоппелом, и с его частушками. Все под контролем.

Укол, головокружение. Лежа на каталке, Сара глядела, как поехал над головой потолок.

– Оп-ля.

Теперь она в другом месте. Темно. Ее подняли за руки, положили на стол. Затянули ремни на руках, ногах и на лбу. Под ней холодный металл. Где-то в процессе с нее сняли халат и надели хлопчатобумажную сорочку. Сознание с трудом осознавало это, неповоротливое, как у животного, просто замечало, безо всяких эмоций. Сложно было переживать о чем-либо. Доктор Верлайн, глядящий на нее сквозь крохотные очки, взглядом дедушки. Странные у него брови. Серебристый пинцет, ватный тампон, пропитаный коричневой жидкостью. Раз он доктор, подумала она, значит, занимается с ней врачебными делами.

– Может немного холодить.

Да, холодит. Доктор Верлайн протер ей руки и ноги, одновременно кто-то другой поставил ей под нос пластиковую трубку.

– Катетер.

О, не слишком хорошо. Совсем не хорошо. Из ее горла вырвался стон. Потом стали происходить другие события. Тычки, уколы, странное ощущение, что тебе под кожу входят чужеродные предметы. В предплечья и по внутренним сторонам бедер. Писк, шипение газа, странный запах в носу, почему-то сладкий. Диэтиловый эфир. Его делали на заводе биодизеля, хотя Сара ни разу не видела, как. Помнила только надпись «ОГНЕОПАСНО» красными буквами на бутылках. Звон, когда их везли на тележке к грузовику.

– Вдохни, пожалуйста.

Какая странная просьба! Как она могла бы не дышать?

– Вот так.

Она будто поднялась в воздух на мягчайшем облаке.

60

Прошло два дня с того момента, как они встретились с повстанцами. Поначалу Нина им не поверила, любой бы так сделал. Слишком фантастическая история, слишком сложная. Способ убедить ее в конце концов нашла Алиша. Она достала из рюкзака радиопеленгатор, вывела женщину на гребень холма и навела на Купол. Грир следил за долиной внизу. Алиша опасалась, что с такого расстояния не поймает сигнал. Что тогда еще делать, чтобы убедить Нину? Но сигнал был, сильный и отчетливый, постоянная пульсация. Алиша, правда, тоже удивилась. Сигнал явно стал сильнее. Мгновение Эми молчала.

– Нам надо торопиться, – вдруг сказала она. – Этот звук, который ты слышишь. Он означает, что Двенадцать уже здесь.

Достав из-за пояса нож, она отдала его Нине. Сказала Алише и Гриру, чтобы они сложили оружие.

– Мы тебе сдаемся, – сказала Эми. Делай как знаешь.

Приехал грузовик, в котором сидели двое вооруженных мужчин. Алиша и остальные встретили их с поднятыми руками. Им связали руки и накинули на головы черные мешки. Прошло некоторое время. Они уже успели замерзнуть в кузове, когда услышали звук открывающихся ворот гаража. Их спустили с кузова и велели ждать. Пахло сыростью и мокрым камнем. Прошла пара минут, и послышались шаги.

– Снимите мешки, – сказал мужской голос.

Мешки с их голов сняли, и они увидели с полдюжины вооруженных мужчин и женщин. Все они подняли оружие. Все, кроме одного.

– Юстас?

– Майор Грир.

Юстас повернул изломанное лицо к Алише.

– И Донадио тоже.

Он покачал головой.

– И почему я не удивлен?

Он повернулся к остальным и дал знак опустить оружие.

– Все нормально.

– Ты их знаешь? – спросила Нина.

Юстас снова оглядел пришедших и заметил Эми.

– А вот тебя я не встречал, похоже.

– На самом деле это не совсем так, – ответила Эми.

Они прибыли как раз в тот момент, когда люди Юстаса собирались действовать. Годы внедрения и диверсий достигли своей кульминации. Сначала обезглавить верхушку, а потом одновременно атаковать главные цели. Посты ЧР, инфраструктуру, электростанцию, тюрьму, жилой комплекс рядом с администрацией, где жило большинство красноглазых. Оружие и взрывчатка уже размещены по всему городу. Их силы малы, но они рассчитывали на то, что их число вырастет по мере боевых действий. Спящий великан, семьдесят тысяч жителей плоскоземья, должен очнуться и восстать. Когда это произойдет, восстание станет лавиной, которую будет невозможно остановить. Они захватят город.

Но что-то пошло не так. Связного в Куполе раскрыли. Они знали, что ее взяли живьем, но не знали, где ее держат. Скорее всего в подвале.

– Боюсь, мне придется кое-что объяснить, – сказал Юстас и рассказал, кто был связным в Куполе.

Там Сара. Сложно поверить. Нет, вообще невозможно. И ее дочь тоже. Дочь Сары. Дочь Холлиса. Их мотивация возросла, как и сложность ситуации. Им надо вытащить их обеих.

Эми повторила все то, что рассказала Нине. Нет никакого сомнения в том, что двенадцать первых Зараженных где-то здесь, в городе. Как не было сомнения и в том, для чего это сделано. Здесь они станут заново создавать свои Легионы. Юстас скептически слушал ее рассказ, но потом вдруг понял.

– Гилдер захочет как-то защитить Двенадцатерых, – сказала Эми. – Есть в городе место, укрепленное необычным образом? Оно должно быть достаточно большое.

Юстас послал одного из своих людей, и тот принес кальку с чертежом Проекта. Чтобы получить это, погибли трое, сказал Юстас, и развернул чертеж на столе.

– Мы никогда не понимали, зачем это нужно. Куча сплетен, но ничего правдоподобного. Это настоящая крепость. Красноглазые многие годы ее строили.

Эми принялась рассматривать чертеж. Мгновение молчала, мысленно делая подсчеты.

И кивнула.

– Да. Именно там мы их и найдем.

– Не понимаю, как ты можешь быть настолько уверена.

– Посчитай отделения.

Юстас склонился над чертежом. Начал водить пальцами по коридорам. А потом выпрямился.

Таким образом, одна задача объединилась с другой. Главной целью стало здание, известное под названием Проект. Его конструкция играла им на руку. Как и в случае с пещерой в Нью-Мексико, замкнутое пространство помещений Проекта усилит разрушительную силу бомбы, размещенной в его центре. Но как проникнуть внутрь? Сомнительно. Даже если им это удастся, это все равно что забраться в логово льва. Будут большие потери, а еще слишком много людей придется отвлечь от других задач.

– Значит, мы не пойдем к ним, – сказала Эми. – Сделаем так, что они пойдут к нам.

– Что ты задумала?

Эми мгновение молчала.

– Скажи мне, что за человек Гилдер?

Юстас пожал плечами. Все это время он не высказывал никаких сомнений по поводу их планов. Он сказал, что здорово снова быть среди Экспедиционных.

– Он чудовище. Жестокий, одержимый, с патологической фиксацией. Он целиком и полностью одержим Серджо.

– Что произойдет, если он возьмет его в плен?

– Будет несказанно рад, вероятно. Но Серджо не существует. Это просто имя.

– Но что, если так случится?

Юстас потер рукой подбородок.

– Ну, этот человек любит шоу. Наверное, устроит показательную казнь, большое представление.

– Показательную. При всех.

– Наверное.

Лицо Юстаса переменилось.

– О. Я понял.

– Где он это сделает?

– Единственное достаточно большое место – стадион. Туда легко уместятся семьдесят тысяч. И это…

– Оставит остальной Хоумленд незащищенным. Силы будут растянуты, главные цели станут уязвимы.

Юстас закивал.

– А если он действительно решит продемонстрировать силу…

– Именно.

Все смотрели на них в ошеломлении.

– Кто-нибудь, просветите меня на этот счет, – сказала Нина.

Эми откинулась на спинку стула.

– Вот что мы сделаем.

Подготовка заняла у них двадцать четыре часа. Нина вернулась в город, чтобы выйти на связь с главами ячеек и выдать новые указания. Укрытие повстанцев, конечно же, будет раскрыто. Они поставили мины-растяжки, с взрывчаткой из нитрата аммония, удобрения и дизельного топлива, с серными детонаторами. Не останется ничего, лишь дымящаяся дыра. Если повезет, Гилдер решит, что все внутри погибли, что это было массовое самоубийство, последний яркий шаг бунтовщиков.

Они приготовили машины к отъезду. Алиша отвезет Эми к трубе, а затем встретится с остальными людьми Юстаса и поедет на запасное укрытие. Оставалось ждать лишь подходящей погоды, чтобы снег скрыл их следы. Может, завтра пойдет, может, через неделю, может, вообще не пойдет. За час до рассвета третьего дня наконец-то начали падать хлопья снега. Сначала редкие, потом снег прекратился, а потом снова начался, набирая силу, будто в небесах прокашлялись и сказали:

«Вперед».

Они выехали, колонна из девяти потрепанных грузовиков, в которых сидели сорок семь мужчин и женщин. Алиша свернула в сторону и поехала на север. Густой снег кружился в свете фар. Сидящая рядом с ней Эми была одета как горничная и молчала. Алиша предупредила ее, с чем ей придется столкнуться, так что обсуждать это еще раз не имело смысла, особенно сейчас.

Прошло тридцать минут, и они подъехали к трубе. Алиша заговорила, хоть и знала, что не стоит этого делать.

– Ты знаешь, что они с тобой сделают?

Эми кивнула. Помолчала.

– У всего есть предназначение. Есть путь. Ты в это веришь?

– Не знаю.

Эми взяла Алишу за руку, снимая ее с руля и сплетая пальцы с ее пальцами.

– Мы сестры, ты знаешь это. Сестры по крови. Я знаю, что с тобой происходит, Лиш.

От слов Эми внутри ее будто что-то упало.

– Ты можешь это контролировать?

Алиша с трудом сглотнула. За последнюю пару дней желание стало особенно сильным. Оно будто простерло внутри ее черную руку, поглощая ее. Это туманило ее ум. Скоро оно сломит ее волю к сопротивлению.

– Все… тяжелее.

– Когда придет время…

– Я не допущу этого.

Вокруг падал снег. Алиша понимала, что если не уедет сейчас, то может застрять. Последнее, что надо сказать. Чтобы облечь это в слова, от нее потребовалась вся ее смелость.

– Позаботься о Питере, хорошо? Пусть он не узнает, что со мной случилось. Пообещай мне.

– Лиш…

– Скажи ему что-нибудь другое. Выдумай. Мне без разницы. Но я хочу, чтобы ты дала слово.

Их поглотило глубокое молчание. Алиша слишком долго была наедине с этим своим знанием, а теперь поделилась им. Попыталась найти в себе чувства. Чувство потери, чувство облегчения, чувство того, что ты пересек границу, ступив в темные земли. Она отрекалась от него.

– В некотором смысле я всегда знала, что это случится. Знала даже прежде, чем встретила тебя. Всегда был кто-то еще.

Эми не ответила. И ее молчание сказало Алише все, что ей надо было знать.

– Тебе надо идти, – сказала Алиша.

Эми снова ничего не сказала. На ее лице появилось сомнение.

– Есть нечто, Лиш, чего я тебе не говорила.

День за днем, серые, все как один. Империя континентальной погоды. Пойдет ли снег? Выйдет ли снова солнце? Будет ветер дуть в спину или на их обмороженные лица? Они шли и шли, ссутулившись под весом снаряжения. Никаких знаков, никаких ориентиров. Дорог и городов больше не было, они исчезли, поглощенные снегом, будто затонувшие корабли под снежными волнами прерий. Тифти сознался, что уже точно не знает, где они. Центр Айовы, к востоку от Де-Мойна, но точнее… Он не извинялся, ситуация такова, какая есть. Он спросил, почему они не решили сделать это летом.

Еда у них практически кончилась. Они вполовину сократили паек, но половина от ничего – все равно ничего. Сгрудились внутри полуразвалившейся фермы, и Лора порезала ножом скудные полоски сушеного мяса. Питер положил полоску под язык, чтобы подольше рассасывать ее. Застывший жир медленно таял в его рту.

И они пошли дальше.

И тут, ближе к вечеру двадцать восьмого дня, им явилось видение. Оно медленно материализовалось на фоне бесцветного неба. Высокий столб со знаком, болтающимся на ветру. Они пошли к нему, и перед ними появились дома. Что это за город? Какая разница, теперь их главной заботой было найти укрытие. Они миновали внешнее кольцо из остовов супермаркетов и сетевых магазинов, чьи плоские крыши давно провалились под тяжестью снега, и вышли в центр. Обычные развалины, как и везде, но в самом центре они набрели на два квартала кирпичных домов, выглядящих поприличнее.

– Не думаю, что мы здесь что-то поесть найдем, – сказал Майкл.

Они стояли перед витриной магазина, почему-то не разбитой. На стекле виднелась поблекшая надпись. «Кафе Фэнси».

– Похоже, они давно не при делах, – сказал Холлис.

Они выставили дверь и вошли. Тесное кафе, с небольшими закутками из потрескавшегося винила, напротив стойка и табуреты. Если не считать пыли, покрывающей все, да покрытых плесенью бумажек, которыми усыпан пол, все целое. Иногда натыкаешься на такое место, будто музей прошлых времен, где десятилетия почему-то не взяли свое. Это было даже более зловещим, чем развалины.

Майкл взял со стойки меню и открыл.

– А что такое «мясной рулет»? Мясо, понимаю, но что значит «рулет»?

– Боже, Майкл, – проговорила Лора посиневшими губами, дрожа от холода. – Издеваешься, что ли?

Холлис и Питер обыскали кладовую. Питер почему-то надеялся, что они найдут какую-нибудь еду. Может, шкаф с невздувшимися консервами. Но на полках ничего не было. Задняя дверь и окна были заколочены досками. На полу лежали молоток и гвозди.

– Без еды мы далеко не уйдем, – мрачно сказал Холлис.

Они вернулись назад, туда, где остальные уже сбились в кучу на полу, кутаясь в одеяла. Темнело. Холодно, но по крайней мере ветра нет.

– Хочу осмотреться, – сказал Питер. – Может, выясню, где мы.

Он с трудом пошел по улице, утопая в снегу, прошел вдоль всего квартала, заглядывая в витрины. Подергал пару дверей, но они были закрыты. Что ж, можно прийти утром и посмотреть, что внутри.

В конце второго квартала он не глядя дернул дверную ручку. И дернулся, когда дверь вдруг открылась. Войдя внутрь, он убрал пистолет в кобуру и достал из нагрудного кармана парки коробок спичек. Вынул одну и чиркнул, прикрывая рукой от дующего в открытую дверь ветра.

Ну, сукин сын.

Питер сразу понял, что это хранилище припасов. Джутовые мешки, стоящие рядами вдоль стен в пустом помещении. Присел рядом с ближайшим и одним взмахом ножа открыл его. Сушеные бобы. В другом нашел картошку. В третьем яблоки. Снова зажег спичку и поднял повыше. В пыли на полу виднелось множество следов. Кто их оставил? И что это значит?

Ситуация тяжелая, но по крайней мере теперь они не будут голодать. Думать о том, что делать дальше, лучше на сытый желудок. Он впился зубами в яблоко. Безвкусное и твердое, как ледышка, но ему было плевать. Сгрыз его, будто безумный, набрал яблок в карманы и оглядел помещение в поисках того, что принести остальным. В углу нашел ведро, в котором лежал моток медной проволоки. Выбросив ее, набрал яблок и картошки и вернулся на улицу.

И сразу понял, что что-то не так. Ночь будто стала светлее. Луна? Но луны не видно. По коже пошли мурашки от тревожного предчувствия, и он услышал звук. Повернулся спиной к ветру и прислушался. Рокот вдали. Звук приближался, с каждой секундой становясь все более различимым.

Моторы.

Бросив ведро, он побежал к кафе. Позади ревела моторами колонна машин. Он услышал крики, а потом хлопки. Снег вокруг него взметнулся фонтанчиками.

В него стреляли.

Он ворвался в кафе в тот момент, когда снаружи загрохотали выстрелы, и окна разлетелись вдребезги. «Ложись!», орал он, «Ложись!», но все уже и так залегли. Он нырнул за стойку. В окна ударил свет фар. Летели щепки, падала мебель, в крохотное помещение одна за другой летели пули.

– Майкл! Ты где?

Его друг отозвался из-под банкетки.

– Кто они? Что им надо?

Риторический вопрос. Кто бы они ни были, они хотят их убить.

– Тифти! Холлис!

Снова Майкл.

– Они рядом! Тифти зацепило, но он в порядке!

– Лора у меня!

Перерыв в стрельбе, а потом снова открыли огонь.

– Кто-нибудь что-нибудь видит?

– Три машины прямо! – ответил Холлис. – В стороне еще!

– Может, нам сдаться! – крикнул Майкл.

– Не думаю, что тебе захочется сдаться этим людям!

Кафе засыпали пулями, непрерывно. У Питера был только пистолет, винтовку он оставил у двери. Назад им не пробраться, да и все равно дверь и окна заколочены. Кафе оказалось смертельной ловушкой.

– Что будешь делать? – окликнул его Холлис.

– Тифти сам идти может?

– Я в порядке!

Прижавшись к полу, Питер повернул голову к Лоре.

– Что у тебя?

– Только это, – ответила она, показывая нож.

Питер приподнял голову.

– На счет «три»! Бросьте нам винтовку, кто-нибудь!

Винтовка прилетела со стороны Майкла, брякнув по дереву прилавка и упав прямо на них. Лора тут же схватила ее и передернула затвор. Стрельба снова прекратилась. Никто никуда не спешил.

– Пытаться пробиться с боем – так себе вариант, – сказала Лора.

– Буду рад услышать другие.

Питер уже поднимался, но Лора придержала его.

– Слышишь? – прошептала она.

Он услышал хруст снега, а потом хруст стекла под ногами. Прижал палец к губам. Сколько их там идет? Двое? Заложники, внезапно подумал он. Это их единственный шанс. Передать это остальным нет возможности. Придется действовать в одиночку. Он показал Лоре на дальний угол прилавка, ближе к двери. Пошуми, одними губами сказал он.

Лора поползла по полу. Питер убрал пистолет в кобуру и сел на корточки. Когда Лора доползла до угла, то посмотрела на него решительно и кивнула.

– Помогите, – застонала она.

Питер вскочил и перепрыгнул через прилавок. Ближайший к нему человек обернулся. Питер выхватил пистолет и выстрелил в темный силуэт, и тут же врезался во второго, сбивая его с ног. Пистолет с грохотом отлетел в сторону. Отчаянная борьба, их руки и ноги сплелись, противник был килограмм на пятнадцать тяжелее его, но на стороне Питера был фактор внезапности. У мужчины на бедре был пистолет. Питер предплечьем взял противника в зажим за горло, обхватывая его сзади, выдернул из кобуры пистолет и приставил его к горлу, под подбородком, скрытым седой бородой.

– Скажи им прекратить огонь!

Лежа на полу, Питер увидел прямо перед собой Майкла, укрывшегося под скамейкой. У того расширились глаза.

– Питер…

– Я серьезно, – сказал мужчине Питер, вдавливая пистолет в его кожу. – Крикни так, чтобы все услышали.

Мужчина расслабился. Питер ощутил, как он дрожит, но не от боли. Он смеялся.

– Отбой!

Новый голос, женский.

– Прекратить огонь!

Второй человек оказался женщиной. Она лежала среди мусора, привалившись спиной к стойке и прижимая правую руку к раненому плечу.

– Питер, чтоб тебя.

Алиша оторвала от плеча руку и изумленно поглядела на нее. И тоже рассмеялась.

– Луций, представляешь, он меня чуть не пристрелил на хрен!

61

Добравшись до лестницы, Эми поднесла карту к факелу. Бумага сразу же загорелась и исчезла во вспышке синего пламени. Затушив факел в текущем по полу ручейке воды, Эми поднялась по лестнице, приподняла люк и отодвинула его в сторону.

Она оказалась в переулке позади аптеки. Закрыв люк, она выглянула из-за угла. Наверху величественно возвышался Купол, центр города, его металлическая кровля сияла в лучах света. Спустив на лицо вуаль, Эми быстро вышла из переулка. Вдоль баррикад ходил мужчина с собаками. Она подошла к посту, где стояли двое, дыша на руки, чтобы согреться. Показала пропуск.

– Что-то тут не так, – сказал первый. И показал пропуск второму. – А тебе как кажется?

Пос быстро глянул на пропуск, а потом на Эми.

– Вуаль подыми.

Эми подчинилась.

– Что-то не так?

Он мгновение разглядывал ее лицо. А потом отдал пропуск.

– Забудь. Все нормально.

Эми проскользнула между ними и пошла вверх по лестнице. Больше на нее никто внимания не обратил, охранники на пропускном пункте внизу гарантировали, что ее присутствие здесь дозволено. Зайдя внутрь, она решительно прошла мимо охранника, сидящего за столом, который едва глянул на нее. Пересекла вестибюль и подошла к лифтам. Поднялась на шестой этаж.

Двери лифта открылись, и она оказалась на круговой галерее, окружающей атриум. От нее, будто спицы колеса, расходились четыре коридора. Эми прошла по галерее до третьего коридора, свернула в него и прошла до конца. У последней двери на складном металлическом стуле сидел охранник, мужчина с обрюзгшим лицом и кружком седых волос на голове. Он листал пожелтевшие страницы журнала столетней давности. На обложке было изображение девушки в оранжевом бикини, с поднятыми руками и пальцами, запущенными в волосы.

– Меня Председатель вызвал, – сказала Эми, поднимая вуаль.

Мужчина поднял голову и встретился с ней взглядом. Этого было достаточно. Она аккуратно опустила его на пол и привалила к стене. Сняла с его ремня ключи. Подбородок охранника упал ему на грудь. Эми наклонилась к его уху.

– Сейчас я войду внутрь. Ты сосчитаешь до шестидесяти, сможешь?

Его глаза были закрыты, и он едва кивнул, что-то пробормотав в знак согласия.

– Хорошо. Считаешь до шестидесяти, а потом встаешь и прыгаешь вниз с галереи.

Она открыла дверь и вошла внутрь. Что-то в этой комнате подозрительно благостное. Два кресла с высокими спинками у огромного стола, слегка поблескивающего полированной поверхностью. Пол покрыт толстым ковром, глушащим шаги так, что слышно было только дыхание Эми. Одна из стен – сплошные книжные полки, на другой большая картина, подсвеченная крохотным светильником, три человека за стойкой, четвертый – в белой шляпе. Вид через окно, с темной улицы. Эми остановилась и прочла надпись на маленькой табличке внизу рамы. «Эдвард Хоппер, «Полуночники», 1942».

Справа от нее были распашные двери с окнами из темного стекла. Эми повернула дверную ручку и вошла.

Гилдер лежал на спине, поверх одеяла, в нижнем белье. Рядом с ним, на необъятной кровати, лежали картотечные ящики, грудой. Он тихо похрапывал в нос. Где ей лучше стать? Она решила стать в изножье кровати.

– Председатель Гилдер.

Он мгновенно проснулся, дернувшись, его рука метнулась под подушку. Резко сел, прижимаясь к изголовью, отползая от нее. Схватил обеими руками пистолет и взвел курок, наводя его на нее. Так дрожал, что Эми подумала, что он может выстрелить случайно.

– Как ты сюда попала?

Она почувствовала в его голосе неуверенность. Халат горничной, но лицо незнакомое.

– Охранник был очень услужлив. Почему бы вам не опустить это?

– Проклятье, кто ты?

Она услышала голоса в коридоре, стук кулаков в наружную дверь.

– Я Серджо, – сказала она. – Я пришла, чтобы сдаться.

XI. Самая темная ночь в году

Душа моя среди львов;

Я лежу среди дышащих пламенем,

Среди сынов человеческих,

У которых зубы – копья и стрелы,

И у которых язык – острый меч.

Псалом 56:5

21 декабря 97-го года П. З.

Пленен!

Сообщение от администрации Председателя

Омерзительный убийца, известный как «Серджо», – в тюрьме!

Бунтовщики разгромлены!

Мир вернулся в наш возлюбленный Хоумленд!

Приговор будет приведен в исполнение путем публичной казни на стадионе.

Всем рабочим зарегистрироваться у сотрудников ЧР по месту пребывания в 21:30 завтра

Будем едины, граждане Хоумленда!

Будем ликовать в этот славный день свершившейся справедливости!

Пусть все изменники знают, что такова будет их участь!

62

Все происходило именно так, как предвидела Эми. Были назначены время и место ее казни, не раскрыли лишь способ. Последнюю подробность, от которой зависело выполнение плана. Может ли Гилдер просто расстрелять ее? Повесить? Но если он планирует столь убогое зрелище, зачем же он приказал всему населению, всем семидесяти тысячам живущих в Хоумленде, смотреть на это? Эми стала наживкой. Клюнет ли Гилдер?

Питер провел следующие четыре дня в метаниях между восхищением и тревогой, сильнее которых было лишь мощнейшее ощущение дежавю. Все было до боли знакомо, так, будто они лишь вчера оказались лицом к лицу с Бэбкоком, на вершине горы в Колорадо. Они снова здесь, все вместе, судьба снова свела их воедино, будто непреодолимое тяготение, будто они персонажи книги, которая уже написана, будто все, что им остается, – играть по сценарию. Питер, Алиша, Майкл, Холлис, Грир. Они пришли сюда разными путями и по разным причинам. И снова их вела Эми.

Грир рассказал ему историю ее трансформации. Хьюстон, Картер, «Шеврон Маринер», путешествие Эми во чрево корабля и ее возвращение. Грир не мог в полной мере рассказать им о том, что произошло между нею и Картером, все, что он знал – что Картер направил их сюда. Помимо этого, Эми ничего не хотела или не могла сказать. Ночь в приюте, они двое у ворот, кончики их пальцев, столкнувшиеся в воздухе. Знала ли она, что с ней происходит? А он? Питер ощутил тогда в прикосновении Эми нечто невысказанное. Я ухожу. Когда мы встретимся снова, той девочки, которую ты знаешь, уже не будет.

Так оно и случилось. Девочка, которой была Эми, исчезла. На ее месте теперь была женщина.

Чтобы скрыть тревогу, все они раз за разом, без особой нужды, повторяли подготовку к операции. Чистили оружие. Просматривали чертежи и карты. Проверяли все, мысленно, все, что им потребуется на этой войне. Холлис и Майкл замкнулись в себе, их главной целью были Сара и Кейт. Алиша справлялась с тревогой так же, как и с любой проблемой. Делая вид, что ее не существует. Выпущенная Питером пуля не задела кость и прошла навылет, повезло, и все же. Поправится за день-два, но сначала ее рука на перевязи была постоянным напоминанием Питеру, как близок он был к тому, чтобы убить ее. Когда она не выкрикивала приказы, то погружалась в непроницаемое молчание, давая Питеру понять без слов, что она ведет бой. Грир предположил, что с ней что-то в плену произошло, что ее жестоко избивали, но любые попытки расспросить ее поподробнее, утешить ее наталкивались на решительный отказ. «Я в порядке», – жестко отвечала Алиша, что могло означать лишь то, что она не в порядке. «Не беспокойся обо мне. Я сама могу о себе позаботиться». На самом деле она, похоже, старательно избегала его, постоянно надолго исчезая. Если бы он не знал ее, то мог бы подумать, что она зла на него. Она возвращалась спустя несколько часов, пахнущая конским потом, но когда Питер спрашивал ее, где она была, она всегда отвечала, что разведывала периметр. У него не было причин сомневаться в этом, но объяснение выглядело неубедительно, будто прикрытие для чего-то невысказанного.

Тифти тоже изменился, исподволь, но очень сильно. Воссоединение с Гриром значило для него больше, чем мог бы ожидать Питер. Они вместе служили в Экспедиционном Отряде, это несомненные узы, но Питер не ожидал, что их дружба настолько сильна. Они относились друг к другу очень тепло и искренне. Поначалу Питера это удивляло, но этому была очевидная причина. Грир и Тифти уже побывали здесь, раньше, с Ворхисом и Крукшенком, много лет назад. История с полем и Ди, и двумя маленькими девочками. Из всех в этом мире Грир лучше всех знал, что на сердце у Тифти Лэмонта.

Так шли часы и дни. Надо всем этим нависал лишь один вопрос. Сработает ли их план? А если сработает, смогут ли они вовремя добраться до Эми?

Вечером третьего дня, когда Питер уже не мог терпеть ни секунды, он ушел из подвала полицейского участка, где они спали. Поднялся по лестнице и вышел наружу. Передняя часть здания была укрыта от снега широким козырьком. Алиша сидела спиной к стене, поджав колени к груди. Перевязи на ней уже не было. В одной руке она держала длинный сверкающий нож, в другой – точильный брусок. Медленными и протяжными движениями водила клинком по бруску, сначала одной стороной, потом – другой, после каждого прохода прерываясь и разглядывая лезвие. Казалось, она не сразу заметила Питера, настолько она была сосредоточена на своем деле. Но потом, почувствовав его присутствие, подняла взгляд и посмотрела на него. Казалось, хотела что-то сказать, но промолчала. Ее лицо было лишено всякого выражения, совершенно погруженное в себя.

– Не возражаешь? – спросил Питер.

– Присаживайся, если хочешь.

Он сел на землю рядом с ней. И почувствовал. Воздух вокруг нее, казалось, чуть не искрился от едва сдерживаемого гнева. Гнева, пронизывающего ее, будто электрический ток.

– Хороший нож. Где нашла?

Она снова начала терпеливо точить оружие.

– Юстас дал. Сказал, это называется «штык».

– Не думаешь, что он уже достаточно острый?

– Просто нашла, чем руки занять.

Питер тщетно пытался придумать, что еще сказать, но не смог. Куда же ты уходишь, Лиш?

– Мне бы на тебя обидеться, – наконец сказал он. – Могла бы мне и сказать, какие тебе приказы выдали.

– И что бы ты тогда сделал? Пошел следом за мной?

– Я и так в самоволке. Лишняя пара дней ничего бы не изменила.

Она подула на кончик ножа.

– Это не твои приказы были, Питер. Не пойми меня неправильно, я рада тебя видеть. Я даже не удивилась. Странным образом это даже логично, что ты здесь. Ты хороший офицер, и ты нам нужен. Но у каждого из нас свое дело.

Он изумился. Хороший офицер? Это все, что он для нее значит?

– Это на тебя не похоже.

– Какая разница, на что это похоже. Так оно и есть. Может, пришло время, чтобы кто-то это сказал.

Он даже не знал, что и ответить. Это не та Алиша, которую он знал раньше. Что бы с ней ни случилось в камере, оно настолько загнало ее внутрь себя, что, казалось, ее вообще здесь нет.

– Ты меня беспокоишь.

– Ну, не стоит.

– Я серьезно, Лиш. Что-то не так. Лучше скажи мне.

– Говорить нечего, Питер.

Она тяжело вздохнула и посмотрела ему в глаза:

– Быть может, я просто… просыпаюсь. Осознаю реальность. Тебе тоже стоит. Но это будет нелегко.

Он почувствовал себя уязвленным. Оглядел ее лицо, ища в нем хоть капельку тепла, но не увидел. И отвернулся первым.

– Как думаешь, что с ней?

Уточнений не требовалось, Алиша знала, о ком он говорит.

– Я стараюсь не думать об этом.

– Почему ты позволила ей уйти?

– Я ничего не позволяла ей, Питер. От меня это не зависело.

Повисло молчание.

– Напился бы с удовольствием, – сказал Питер.

Она тихо усмехнулась.

– О, что-то новенькое. Никогда от тебя такого не слышала.

– Все бывает в первый раз.

Питер снова помолчал.

– Ты помнишь ту ночь в бункере в Твенти-Найн Палмз, когда мы виски нашли?

Бутылка лежала в ящике стола. Чтобы отпраздновать успешный ремонт «Хамви» и предстоящее отбытие, они пустили ее по кругу в предвкушении великого путешествия в Колорадо, ожидавшего их.

– Боже, как мы напились.

Хоть немного тепла в ее голосе.

– А Майкл хуже всех. Никогда пить не умел.

– Нет, по-моему, это Сапог был. Помнишь, как он сломал одну из световых палок и намазал себе лицо этой дрянью? «Посмотрите на меня, посмотрите, я Зараженный!» Смешной был парень.

Он сразу же понял свою ошибку. Даже спустя пять лет смерть мальчишки была для них незаживающей раной. За все эти годы Питер ни разу не слышал, чтобы Алиша произнесла его имя.

– Извини. Не хотел…

Над горизонтом сверкнула яркая вспышка. Молния? Зимой? Спустя несколько секунд они услышали грохот, глухой, но совершенно узнаваемый.

– Ты думаешь?..

На пороге появился Юстас.

– Я тоже слышал. Откуда?

На юге. Расстояние определить сложно, миль пять.

– Ладно, – сказал Юстас, кивая сам себе. – Думаю, утром мы узнаем побольше.

Вскоре после рассвета прибыл посланец от Нины. Взрывчатка в их прежнем укрытии сделала свое дело, уловка сработала. По слухам, в числе погибших министр Суреш, которого Гилдер послал лично проследить за их пленением. Ближе к делу, с надеждой подумали все.

Но самой многообещающей оказалась вторая часть сообщения. Начиная с предыдущего вечера у здания Проекта стоял грузовик с полуприцепом. Его охранял большой отряд, человек двадцать, не меньше. Последний кусок головоломки встал на место. Двенадцать готовы отправиться. Гилдер купился.

Все осознавали последствия того, что они пытаются сделать. План хороший, но обстоятельства неоднозначны. Приказ Гилдера всему населению быть на стадионе означает, что остальной город будет защищен слабо. Если все пойдет по плану, восстание одним ударом лишит режим практически всего. Главным будет расчет времени. Учитывая, сколько ячеек сопротивления будут действовать независимо друг от друга, неспособные связаться между собой, когда начнется осада, все может с легкостью развалиться. Любая переменная может повергнуть всю операцию в хаос.

И самая серьезная из них – Сара. Предположим, что она в подвале Купола. Тогда операция по ее спасению будет стратегически громоздкой, не говоря уже о том, что никто не знает, где ее дочь. Она может быть в Куполе, а может быть и где-то еще, в совершенно другом месте. Как только они ворвутся в здание и начнется стрельба, различить врагов и друзей станет практически невозможно. И они пришли к решению, что Холлис и Майкл возглавят передовой отряд, который отправится в подвал. У них будет только пять минут. После этого все здание и его обитатели станут целями для поражения.

Юстас возглавит операцию на стадионе. В процессе строительства Проекта со стройки было украдено некоторое количество взрывчатки на основе нитроглицерина. Затем его несколько изменили, повысив взрывную силу, но при этом снизилась его стабильность. Такую же взрывчатку доставили в Купол для Сары. Теперь, предположительно, она потеряна. Несмотря на всю ее мощь, единственным способом гарантировать результат было доставить ее непосредственно к Двенадцати. Лично, в виде «ходячей бомбы», как выразился Юстас. Питер сначала не понял его слов, но потом до него дошло. Ходячей бомбой станет Юстас.

Группы войдут в город с четырех направлений, через ходы в канализационной системе. Команда Юстаса, в составе которой будут Питер, Алиша, Тифти, Лора и Грир, воспользуется суматохой на стадионе, чтобы смешаться с толпой. Другие повстанцы, под руководством Нины, уже будут в готовности на трибунах, чтобы взять ситуацию под контроль в нужное время. Оружие будет спрятано в уборных и под лестницами, ведущими на верхние ярусы трибун. Сигналом к атаке станет появление Юстаса на поле.

С наступлением темноты они отправились в путь. Уже не было смысла как-либо скрывать следы, в любом случае назад они не вернутся. В ясном ночном небе ярко горели звезды, безразлично взирая на мир внизу. Что ж, подумал Питер, быть может, и не совсем безразлично. Он всегда надеялся, что на небесах есть кто-то, кому они не безразличны, так, как сказал Грир. Трудно поверить, но прошло всего лишь несколько недель с момента их разговора в военной тюрьме.

Спустившись в трубу, они двинулись вперед. В наступившей тишине Питер вдруг понял, что думает не только об Эми, но и о Сестре Лэйси. Эми – одно, Лэйси – совсем другое. Эта женщина с абсолютным бесстрашием встретилась лицом к лицу с Бэбкоком, полностью приняв свою судьбу. Питер лишь надеялся, что в нужный момент у него будет столько же смелости.

Дойдя до канализационного колодца, ближайшего к стадиону, они переговорили в последний раз. Еще четыре группы, отправившиеся в другие точки Хоумленда, будут оставаться внизу, в укрытии, пока не услышат взрыв на стадионе. Это послужит им сигналом к атаке. Раньше начнут действовать лишь Майкл с Холлисом. Предугадать правильный момент невозможно, так что им придется полагаться только на свое чутье.

– Удачи, – сказал Питер. Они пожали друг другу руки, а потом, поняв, что это натянуто, просто обнялись. Лора приподнялась на цыпочки и поцеловала Холлиса в заросшую щеку.

– Помни, что я тебе сказала. Она ждет тебя. Ты найдешь ее. Я это знаю.

Холлис и Майкл двинулись дальше, в один из тоннелей. Их фигуры пропали в темноте. Остальные жали друг другу руки, желали удачи и тоже расходились. Питер и остальные члены их группы остались на месте. Было холодно, все они уже промочили ноги в вонючей воде. На Юстасе была куртка цвета хаки, под которой скрывался смертельный груз. Никто не разговаривал, но тишина, окутывающая этого человека, казалась еще глубже. В разговоре наедине Юстас убедил Питера, что другого способа попросту нет. Многие люди шли на смерть по его приказу, и справедливость в том, что теперь настала его очередь.

Миновало контрольное время, 17.00. Стоя наверху лестницы, Тифти заговорил.

– Начинается. Надо идти.

Они должны были выходить наружу по одному, с интервалом в минуту. Люк был под пикапом, который поставил на нужном месте один из членов команды Нины, к югу от стадиона. Рано или поздно его заметят. Почему это он тут стоит, подумают заметившие. Но пока что им удалось избежать этого. Каждый из них должен был вылезти из люка и влиться в поток людей, идущих к стадиону. Сложный трюк, но лишь первый из многих.

Первым пошел Юстас. Тифти следил за ним, стоя наверху лестницы.

– О’кей, – сказал он. – Похоже, ему удалось.

Грир и Лора пошли следующими. На стадионе они встретятся в заранее назначенных точках. Алиша пойдет предпоследней, замыкающим будет Тифти.

Питер стал наверху лестницы. Позади него стояла Алиша. Как и все они, она была одета в тунику и штаны жителя плоскоземья, из грубой ткани.

– Прощу прощения по поводу руки, – в сотый раз сказал Питер.

Алиша понимающе улыбнулась. Впервые за много дней.

– Черт, мы едва друг друга не перестреляли. Я рада, что ты плохо целился.

– Как трогательно, – сухо сказал Тифти. – Но нам надо идти.

– Я тебе говорила, что у тебя будет шанс, да? – сказала Алиша, быстро обняв Питера. – Ты его слышал, иди. Увидимся, когда пыль уляжется.

Однако она не смотрела ему в глаза, говоря это. Лишь отвела в сторону взгляд затуманенных глаз.

У него возник сложный вопрос. Что ему, черт подери, надеть?

Эпоха костюмов и галстуков для Хороса Гилдера закончилась. Закончилась огромная часть его жизни. Костюм – одежда правительственного чиновника, но не первосвященника Храма Вечной Жизни.

И это его нервировало. Всю свою жизнь Гилдер, как профессионал, одевался, ни секунды не раздумывая. В церковь он почти не ходил, даже ребенком. Мать его несколько раз водила, но отец – никогда. Гилдер попытался вспомнить. Нужно нечто вроде мантии. Нечто, похожее на платье.

– Суреш!

Суреш вошел в его спальню, хромая. Ну и вид, почти как у Сода был. Опухшее лицо, розовое от ожогов, без бровей и ресниц, отчего его глаза выглядели удивленными. Порезы и синяки, опухшие, свежие. Пройдет за пару дней, но сейчас он выглядел помесью пасхального окорока и проигравшего бой боксера.

– Дай мне одеяние горничной.

– Зачем?

Гилдер махнул рукой в сторону двери.

– Просто принеси. Размером побольше.

Суреш принес требуемое и задержался, видимо, ожидая от Гилдера какого-то объяснения этой странной просьбе. А может, просто хотел посмотреть, как Гилдер в это одеяние влезать будет.

– Тебе никуда не надо было?

– Я думал, ты хочешь, чтобы я здесь остался.

– Иисусе, не тупи. Иди, распорядись насчет машины.

Суреш похромал прочь. Гилдер встал перед ростовым зеркалом и приложил к себе платье. Бога ради, он будет выглядеть клоуном. Но время не ждет. ЧР вот-вот сгонят на стадион всех плоскоземцев. В небольшом опоздании ничего плохого, поиграть на ожидании, но толпу будет трудно контролировать, если он сильно опоздает. Лучше не тянуть. Он надел одеяние через голову. В зеркале он увидел вовсе не клоуна. Больше похоже на невесту на свадьбе у амишей. Одеяние совершенно бесформенное. Сняв с вешалки пару галстуков, Гилдер связал их и подпоясался. Определенно лучше, но чего-то еще не хватает. Священники, как он помнил из своих редких контактов с религией в детстве, всегда носили какую-нибудь накидку. Гилдер подошел к окнам. Они были завешены плотными шторами с золотистыми шнурами с кистями на концах. Он накинул шнуры на плечи. Кисти болтались на уровне пояса. Взяв шнуры, он вернулся к зеркалу. Неплохо, по крайней мере, для тех, кто понятия не имеет ни о религии, ни о моде. Какой будет шок для историков в будущем, когда они узнают, что Хорос Гилдер, Первосвященник Храма Вечной Жизни, Восстановивший Цивилизацию, Пастырь Зари Новой Эры Сотрудничества Людей и Зараженных, украсил себя парой подхватов для штор.

Он открыл дверь и увидел ожидающего его Суреша. Лишенные ресниц глаза расширились.

– Не говори ни слова.

– Я и не собирался.

– Ну и хорошо.

Они спустились в вестибюль на лифте. Стояла потрясающая тишина. Гилдер отослал большую часть своей охраны на стадион. Народу не хватает, но главное – держать стадион под контролем. Их уже ждали машины, выпуская в холодный воздух клубы выхлопа. Машина Гилдера, грузовик с его величественным грузом в полуприцепе, пара пикапов и другой грузовик. Гилдер быстро подошел к последней машине, у которой стояли на часах двое посов. В чем минус одеяния священника, оно не слишком греет зимним вечером. Надо было пальто накинуть.

– Откройте.

Трудно поверить, что сидящая внутри на скамейке являлась источником стольких проблем. Ее даже можно было бы назвать хорошенькой, но о таком Гилдер уже давно не думал. Не то чтобы она изящна. Вовсе нет. Даже покрытая синяками и бледная, она все равно производила впечатление человека крепкого. Глубоко посаженные глаза, мощные черты лица, подтянутое, мускулистое тело, тем не менее женственное. В представлении Гилдера Серджо был мужчиной, и не просто мужчиной. В представлении Гилдера он походил на Че Гевару, революционера из какой-то банановой республики, с крохотными темными глазами и всклокоченной бородой. А это Жанна д’Арк.

– Что-нибудь хочешь сказать?

Гилдеру было совершенно плевать, он задал вопрос исключительно ради забавы.

Ее запястья и лодыжки были скованы. Рассеченные опухшие губы придали ее голосу хриплый тон, будто она сильно простужена.

– Хотела бы сказать, что мне жаль.

Гилдер рассмеялся. Серджо жаль!

– И чего тебе жаль, скажи мне?

– Того, что случится с тобой.

Вот, значит, непокорная до самого конца. Гилдер понимал, что это в порядке вещей, но его это все равно раздражало. Было бы неплохо еще немного поколотить ее.

– Последний шанс, – сказала женщина.

– Интересная мысль, – ответил Гилдер. И отошел от двери. – Закрывайте.

Лайла долго смотрела на нее, сидя на краю кровати. Косые лучи света от окна падали на лицо спящей девочки, ее светлые кудри разметались по подушке. Уже не первый день она была безутешна, то часами молчала, отказываясь отвечать, то вспыхивала гневом, кидаясь всем подряд. Но во сне ее защита ослабевала, и она снова становилась ребенком, доверчивым и умиротворенным.

Как тебя зовут, подумала Лайла. Что тебе снится?

Она протянула руку, чтобы коснуться волос девочки, но остановила себя. Она не проснется, да и дело не в этом. Дело в никчемности прикосновения Лайлы. Так много было Ев, все эти годы. А на самом деле была лишь одна.

Прости меня, маленькая девочка. Ты не заслужила этого. Никто из них не заслужил. Я самая эгоистичная женщина в мире. Все, что я делала, я делала во имя любви. Надеюсь, ты сможешь простить меня.

Девочка пошевелилась и натянула на себя одеяло, резко поворачивая голову к Лайле. Ее губы разжались, и она издала тихий стон. Проснулась ли она? Нет, она положила ладонь под щеку и перетекла из одного сна в другой.

Лучше так, подумала Лайла. Лучше я просто сгину во мраке. Она осторожно встала с кровати. Остановившись у двери, повернулась, чтобы посмотреть в последний раз. Ее охватили воспоминания. Как она стояла у дверей детской с Брэдом, в доме, который они сотворили вместе, в любви своей. Как они смотрели на их крохотную девочку, сверток, внутри которого был младенец, чудо земли этой, спящее в колыбели. Как Лайле хотелось, чтобы она сама умерла, много лет назад. Если небеса – место, где исполняются мечты, то это было ее мечтой, длившейся внутри ее целую вечность.

Прощай, подумала она. Прощай, чей-то ребенок.

Вокруг стадиона творился едва сдерживаемый хаос, море идущих людей. Питер влился в поток. Никто даже не посмотрел на него. Он был просто еще одним незнакомым лицом, еще одной стриженой головой и грязным телом в лохмотьях.

– Не останавливаемся, не останавливаемся!

Они поднимались на рампу четырьмя колоннами, проходили через железные ворота и выходили на стадион. Слева от Питера виднелись бетонные ступени, ведущие к проходам, обозначенным буквами. Впереди – другая лестница, выше, уходящая наверх. Толпу делили на части. Две колонны направляли на нижние ярусы трибун, две другие – на верхние. Поле было залито ослепительным светом, и этот свет лился сквозь ворота. Питер попытался высмотреть Лору или Юстаса, но они были слишком далеко впереди него. Может, уже на трибунах. Буквы над проходами. P, Q, R. А потом S.

Питер присел, делая вид, что шнурует ботинок. Следующий за ним врезался в него и удивленно крякнул. Делай что хочешь, но не останавливайся.

– Извини, проходи вперед.

Колонна изогнулась, обходя его. Глядя меж шаркающих ног, Питер заметил ближайшего к нему охранника. Тот слегка повернулся в его сторону, стоя метрах в десяти от него. Видимо, пытался понять причину заминки. Отвернись, подумал Питер. Давай уже.

Пос отвел взгляд в сторону, на мгновение, и Питер ползком залез под лестницу. Позади никто не закричал. Либо его не заметили, либо толпе было все равно в силу их привычки подчиняться. Вход в мужской туалет был в трех метрах от него, у основания трибун. Никакой двери, только стена из цементных блоков, отгораживающая туалет для хоть какого-то уединения. Питер выглянул из-под лестницы. Шаркающий поток плоскоземцев струился мимо него.

Туалет оказался неожиданно большим. Справа длинный ряд писсуаров и кабинок. Питер быстро дошел до последней и толкнул дверь. И увидел перед собой сидящую на краю унитаза женщину с коротко стриженными темными волосами, яростно глядящую на него и сжимающую в руке револьвер с массивной рукояткой. Она сразу же наставила оружие на его лицо.

– Серджо жив.

Она опустила револьвер.

– Питер?

Он кивнул.

– Нина, – ответила она. – Пошли.

Она привела его в крохотную комнатку позади уборной. Там стояли стол и стул, ведра на колесиках со швабрами и металлические шкафчики в ряд. Из одного Нина достала пару штуковин, которых Питер никогда не видел. Нечто среднее между автоматической винтовкой и большим пистолетом, с длинным магазином и второй рукояткой спереди, под самым стволом.

– Знаешь, как таким пользоваться? – спросила она.

Вместо ответа Питер передернул затвор.

– Короткими очередями, от пояса. Он делает двенадцать выстрелов в секунду. Если зажмешь спусковой крючок, очень быстро все отстреляешь.

Она дала ему три магазина, а потом выдвинула из стены какой-то лоток, похожий на ящик стола.

– Что это? – спросил Питер.

– Мусоропровод.

Питер встал на стул, пролез внутрь и спрыгнул, приземляясь на ноги. Наклонный пол тоннеля, похожего на слив, смягчил падение, но недостаточно. Ударившись ногами о пол, он поскользнулся.

– Ты кто такой, черт побери?

Пред ним были двое, в костюмах. Красноглазые. Питер ничего не мог сделать, он лежал на спине. Прижал оружие к груди. Выстрелы услышат. Он спешно полез обратно, одновременно пытаясь встать на ноги, но оба уже вытащили пистолеты из кобур на поясе.

Позади одного из них появился Тифти. Резко ударил прикладом винтовки, снизу вверх, в затылок. Второй обернулся, и Тифти провел подсечку, сбивая его с ног. Упал на колени, садясь поверх него, схватил противника за волосы, отрывая его голову от пола, обхватил его шею свободной рукой и резко крутанул. Раздался хруст, за которым последовала тишина.

– О’кей? – спросил Тифти, глядя на Питера. Голова мертвеца все еще лежала на его руке, неестественно вывернутая в сторону. Питер посмотрел на второго красноглазого. Из его головы на пол текла темная кровь.

– Ага, – с трудом ответил он.

Грохот, и к ним скатилась Нина. Приземлилась на пол мягким движением, по-кошачьи, сразу же вскинув оружие и обводя им комнату.

– Похоже, опоздала, – сказала она, поднимая оружие дулом к потолку. – Ты Тифти?

Мгновение Тифти ничего не говорил, лишь пристально глядел на нее.

– Можешь уже его отпустить, – сказала Нина. – Мертвее он уже не станет.

Тифти оторвал взгляд от ее лица. Отпустил голову мертвеца и встал. Казалось, он потрясен. Непонятно, подумал Питер, что его так удивило?

– Нам лучше спрятать тела, – сказал Тифти. – Юстас пробрался?

– Если бы нет, мы бы услышали.

Они находились в чем-то вроде зоны разгрузки. Тоннель, достаточно большой, чтобы по нему проехал приличных размеров грузовик, уходящий влево, видимо, наружу. Небольшой коридор справа. На стене нарисована стрелка с надписью. «РАЗДЕВАЛКА ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ».

Они оттащили трупы за груду ящиков и пошли по коридору. Сейчас они под полем стадиона, с южной стороны. Коридор привел их к лестнице, ведущей вверх. Здесь было темно, почти ничего не видно. Питер услышал над головой шум толпы.

– Здесь и будем ждать, пока не начнется, – сказала Нина.

Сидя в фургоне, Эми ничего не видела вокруг. Грузовой отсек от кабины водителя отделяло небольшое окошечко, но водитель закрыл его. В теле было ощущение, будто ее протащили по земле, привязанную к дикой лошади, но ее сознание было ясным и сосредоточенным. Грузовик спустился с холма и поехал по ровной дороге. Колеса выбрасывали снег и грязь, забивая подкрылки.

– Эй, ты там.

Окошко открылось. Водитель с мерзкой ухмылкой глядел на Эми в зеркало.

– Как оно?

Сидящий на месте пассажира рассмеялся. Эми ничего не ответила.

– Долбанутые вы, – сказал водитель, прищурившись. – Знаешь, сколько моих друзей вы убили?

– Ты их так называешь?

– Правда, – сказал он с мрачной усмешкой, – тебе стоило бы на этих тварей посмотреть. Они тебя на части разорвут.

Грузовик прыгал на ухабах и рытвинах, звенели цепи.

– Как тебя зовут? – спросила Эми.

Водитель нахмурился, он явно не ожидал такого вопроса от женщины, которую везут на казнь.

– Давай, скажи ей, – сказал второй. Немного подвинулся и повернулся, глядя в окошко. – Уин его зовут.

– Уин? – повторила Эми.

– Ага, все его так зовут, потому, что у него короткий.

– Ха-ха, – сказал водитель. – Ха-ха-ха.

Казалось, разговор был окончен, но водитель снова глянул в зеркало.

– То, что ты сказала Гилдеру, – заговорил он. Эми уловила в его голосе неуверенность. – О том, что случится. В смысле, ты же чушь несла, так?

Эми уцепилась ногой за скамейку и резко глянула на него, наполняя его голову ее мыслями. Водитель тут же нажал на тормоз, и сидящий рядом врубился лицом в лобовое стекло. Тут же дернулся обратно, когда ехавшая следом машина врезалась в задний бампер грузовика. Раздался скрежет металла и звон стекла.

– Какого черта ты творишь? – спросил второй, прижимая ладонь к лицу. Из-под его пальцев капала кровь. – Ты мне нос сломал, урод!

Колонна остановилась. Эми услышала стук в стекло со стороны водителя.

– Что такое? Почему ты остановился?

– Не знаю, – невнятно ответил водитель. – Нога съехала или что-то в этом роде.

– Иисусе, только погляди, – сказал второй. Выставил окровавленные ладони к окну, показывая их. – Смотри, что этот идиот натворил.

– Нужен другой водитель?

Эми поглядела в зеркало на лицо водителя. Тот судорожно тряс головой, и казалось, она у него сейчас оторвется.

– Я в порядке. Я просто… не знаю. Странно это. Я в порядке.

Стоящий у окна задержался.

– Будь поосторожнее, хорошо? Уже почти приехали. Держи себя в руках.

Он ушел, и грузовик снова поехал.

– Ты невероятный придурок, знаешь?

Водитель не ответил. Снова бросил взгляд на Эми, и их взгляды на мгновение встретились в зеркале. На долю секунды, но она увидела в его глазах страх. Он тут же отвернулся.

21:40. Холлис и Майкл сидели в переулке за аптекой. Перед этим они следили в бинокль, как Эми посадили в грузовик и колонна отправилась к стадиону. Штурмовой отряд, который будет брать Купол, дюжина мужчин и женщин с огнестрельным оружием и бомбами из труб, все еще скрывались в канализации, в пяти метрах внизу.

– Сколько еще ждать будем? – спросил Майкл.

Вопрос был риторическим, и Холлис лишь пожал плечами. Хотя город и казался пустым, вход в Купол охранял отряд, в котором не меньше двух десятков человек. Их было видно отсюда, из переулка. О том, что они даже не знают, находятся ли Сара и Кейт в здании, и как их найти, если они там, при условии, что им удастся прорваться сквозь охрану, они не говорили. Множество условий, одно за другим. Абстрактно это выглядело вполне выполнимым, но теперь они поняли это со всей ясностью.

– О Лоре не беспокойся, – сказал Холлис. – Девушка может за себя постоять, поверь мне.

– А я сказал, что беспокоюсь?

Конечно же, Майкл беспокоился. Переживал за всех них.

– Она мне нравится, – сказал Холлис, продолжая смотреть в бинокль. – Она тебе подходит, получше, чем Лиш.

Майкл остолбенел.

– О чем ты?

Холлис убрал бинокль и посмотрел ему в глаза.

– Ладно тебе, Штепсель. У тебя никогда хорошо врать не получалось. Помнишь, когда мы детьми еще были, как вы друг за дружку держались? Это даже тогда было очевидно.

– Правда?

– По крайней мере мне. Все это. Ты, она.

Он пожал широкими плечами и снова посмотрел в бинокль.

– По большей части ты. Лиш я никогда толком понять не мог.

Майкл попытался что-нибудь возразить, но не смог. Лиш всегда была у него в голове, сколько он себя помнил. Он изо всех сил подавлял свои чувства, поскольку ничего хорошего из этого не вышло бы, но так и не смог окончательно от них избавиться. Вообще не смог, если честно.

– Как думаешь, Питер знает?

– Я бы сказал, это только Лору беспокоит. Она-то понимает. А его сам спроси. Я бы сказал, да, но не узнаешь, что другой думает, пока сам не спросишь.

Холлис напрягся.

– Погоди.

Подъезжала машина. Они вжались в дверной проем. Фары осветили переулок. Майкл затаил дыхание. Пять секунд, десять, и грузовик уехал.

– Когда-нибудь стрелял в кого-то? – тихо спросил Холлис.

– Только в Зараженных.

– Поверь мне, когда дело начнется, будет не так тяжело, как ты думаешь.

Майкл вдруг вспотел, несмотря на холод. Сердце колотилось от прилива адреналина.

– Что бы ни случилось, просто вытащи ее, хорошо? – сказал он. – Вытащи их обеих.

Холлис кивнул.

– Я серьезно. Я тебя прикрою. Только доберись до этой двери.

– Мы оба пойдем.

– Судя по всему, нет. Ты должен дойти, Холлис. Понял? Не останавливайся.

Холлис посмотрел на него.

– Просто, чтобы все было ясно, – сказал Майкл.

Как и остальные, Лора и Грир успешно слились с толпой. Там, где колонны плоскоземцев разделялись, они встроились в тот поток, который двигался на второй ярус, потом на третий, а потом и на самый верх. Они встретились под лестницей, ведущей к диспетчерской.

– Хорошо сделано, – прошептал Грир.

Они нашли оружие. Пару старых револьверов, на крайний случай два ножа с изогнутыми стальными рукоятками и лезвиями в пятнадцать сантиметров длиной. Толпы уже не было, всех разогнали по местам. Грира потрясла их покорность, тупое подчинение, то, как они позволяли управлять собой. Они рабы, хоть их так и не называют, возможно, они уже давно приняли это, как данность. Все ли? Может, и не все. Решающим фактором будет то, сколько среди них тех, кто не согласен быть рабом.

– Не хочешь помолиться со мной? – спросил он.

Лора скептически поглядела на него.

– Давно этого не делала. И не уверена, что знаю как.

Они повернулись лицом друг к другу, стоя на коленях.

– Возьми меня за руки, – сказал Грир. – Закрой глаза.

– И что?

– Постарайся не думать. Представь себе пустую комнату. Даже не комнату. Ничто.

Она взяла его за руки, на ее лице появилось легкое смущение. Ее ладони были влажными от пота, от нервного напряжения.

– Я типа думала, ты что-то говорить начнешь, как Сестры делают. Святое то, Господи, благослови это.

– Не в этот раз, – ответил Грир, качая головой.

Он увидел, что она закрыла глаза. Закрыл глаза сам. Момент погружения. Разливающееся по телу тепло. В следующее мгновение его сознание растворилось в безмерной энергии, за пределами мысли. О мой Бог, молился он, пребудь с нами. Пребудь с Эми.

Что-то не так. Грир ощутил боль. Ужасную. А потом боль ушла, поглощенная тьмой. Тьма заполняла его сознание, будто тень, накрывающая поле. Затмение, затмение смерти, ужаса, чернейшего зла.

Я Моррисон-Чавез-Баффлз-Тьюрелл-Уинстон-Соуза-Эколз-Лэмбрайт-Мартинес-Райнхард…

Он резко дернулся. Чары исчезли, он снова был в реальном мире. Что он увидел? Двенадцать, да, но кто еще там был? Чью боль он ощутил? Лора, все так же стоящая на коленях, протянув вперед руки, тоже ощутила это. Грир понял это по ее ошеломленному лицу.

– Кто такой Уолгаст? – спросила она.

Лайла шла по коридору в сторону атриума, будто не касаясь ногами пола. Казалось, она неудержима. Некоторые решения нельзя повернуть вспять, когда они уже приняты. Выбранная ею лестница в конце длинного коридора, на противоположной стороне здания. Потребуется ключ, но на этот счет у Лайлы уже был план. Свернув за угол, она побежала к двери, как будто за ней гонятся. Дюжий охранник встал со стула, преграждая ей путь.

– Никому не позволено сюда заходить.

– Умоляю, – выдохнула она. – С голоду умираю. Все ушли.

– Вам надо уйти отсюда.

Лайла подняла вуаль.

– Ты знаешь, кто я такая?

Охранник побледнел.

– Виноват, мэм, – выпалил он. – Конечно.

Он потянул за шнурок, привязанный к ремню, и вытащил ключ. Вставил в замок.

– Благодарю вас, – сказала Лайла, изобразив облегчение. – Вы просто ниспосланы свыше.

Она спустилась по лестнице. Внизу натолкнулась на второго охранника, стоящего у железной двери, ведущей в лабораторию переработки крови. Она много лет не была здесь, но помнила все с ужасающей отчетливостью. Тела на столах, огромные холодильники, пакеты с кровью, сладкий запах газа, удерживающего лежащих в вечном полусне. Охранник смотрел на нее, положив руку на рукоятку пистолета. Лайла никогда в жизни из пистолета не стреляла. И надеялась, что это будет несложно.

Она подошла к нему уверенным шагом, поднимая голову, и в последний момент пристально поглядела ему в глаза.

– Ты устал.

Алиша спряталась за скамейкой запасных, на северной оконечности поля. Вынула обойму из пистолета, оглядела ее, просто так, сдула воображаемую пылинку и вставила обратно, стукнув снизу ладонью. Она уже десять раз вынула и вставила обойму. Пистолет «Смит-Вессон 45АСР», деревянные накладки на рукоятке, с насечкой, почти стершейся. Хороший, фунтов пять весом, двенадцать патронов в обойме. Двенадцать, подумала Алиша, какая ирония. Странно все иногда случается в этой вселенной, и не всегда плохо.

В толпе начали перешептываться. Алиша стала на колени и поглядела на поле. Уже началось? На поле вывезли странный предмет. Стальная конструкция в форме буквы Y, высотой метров шесть, закрепленная на широкой платформе. С верхних перекладин свисали цепи, колыхаясь. Грузовик остановился посреди поля. Из кабины вылезли два поса и побежали к прицепу. Подложили под колеса кирпичи, расцепили сцепку и, сев в кабину, уехали.

Она начала последние приготовления. Штык был привязан к ее бедру толстым шнуром. Она развязала шнур и заткнула штык за пояс.

«Эми, – подумала она, – сестра моя по крови. Я прошу только одного. Пусть я буду той, кто убьет Мартинеса».

Колонна машин остановилась у внешней рампы, ведущей на стадион. После столкновения с грузовиком нервы у Гилдера все еще были на взводе. Повезло, легко отделались.

Но если он и думал, что их прибытие на стадион принесет ему облегчение, вид стадиона, сверкающего яркими огнями фонарей в зимней ночи тут же лишил его этих иллюзий. Он вышел из машины и оказался перед лицом безбрежного людского моря. Никаких криков радости – толпа была слишком перепугана для этого – но семьдесят тысяч человек, собранные в одном месте, в любом случае производили шум, естественный для такой массы людей. Семьдесят тысяч пар легких, вдыхающих и выдыхающих воздух. Семьдесят тысяч пар ног, движущихся туда-сюда. Семьдесят тысяч спин, прижатых к бетонным сиденьям и спинкам трибун, ворочающиеся, пытающиеся устроиться поудобнее. В этом шуме были слышны и голоса, плач младенцев, кашель, но по большей части это напоминало Гилдеру подземный гул, будто афтершок землетрясения.

– Тащите девчонку, – сказал он.

Охранники вытащили ее из грузовика. Гилдер не ощущал потребности смотреть на то, как ее ведут. Махнул рукой Сурешу, давая знак, чтобы другой грузовик подъехал на место. Машина тронулась и поехала вверх по рампе, к зоне защиты.

Гилдер долго обдумывал, как лучше обставить все это. Надо придать всему некоторую помпезность. Долго не мог придумать, что именно сделать, и остановился на варианте, который точно заведет толпу. Надо обставить все, как спортивные соревнования, с торжественным выходом игроков на поле. Распорядителем будет Суреш, координируя визуальные и звуковые эффекты, которые придадут нынешнему событию оттенок театрального представления. Они тщательно обсудили и проверили все пункты. Освещение, звук, изображение. Сделали прогон еще днем. Выявили пару проблем, но их легко решить. Суреш заверил его, что все пройдет как по маслу.

Они стали подниматься по рампе. Суреш с трудом поспевал за остальными, хромая. Сотрудники ЧР выстроились в две шеренги по обе стороны от грузовика. Сотрудники администрации уже сидели на местах, в переднем ряду. Шум толпы, казалось, накатывался на Гилдера, будто волны, заливая его своей энергией. Поле заранее почистили от снега тракторами, осталась лишь грязь. Посреди поля стояла платформа с каркасом. Остроумная идея, Суреш придумал. Бунтовщики едва не взорвали его, так что он взбешен, не правда ли? В бытность свою министром общественного здравоохранения он, похоже, тоже лучше других знал, как убить людей необычным способом. Ее подвесят высоко в воздухе, чтобы все видели, как из нее вываливаются внутренности, и чтобы она успела все ощутить подольше.

Гилдер просматривал свои записи, а Суреш уже прикрепил ему на грудь микрофон и протянул кабель к передатчику, который прицепил к импровизированному поясу Гилдера.

– Вот выключатель, – сказал Суреш, показывая на маленький рычажок. – Щелкнешь, тогда говори.

Суреш отошел. Надел наушники, повернул ко рту микрофон и начал опрос.

– Звукооператор.

Готово.

– Осветители.

Готово.

– Пожарные.

Готово.

И так далее. Гилдер едва слушал его, потряхивая облаченными в одеяние руками, как боксер, разминающийся перед боем. Этот жест всегда казался ему странным, какое-то пустое шоу, но теперь он понял, в чем его смысл.

– Все готовы, можешь начинать, – сказал Суреш.

Итак, этот момент настал. Рождение следующего нового мира вот-вот произойдет. Какой шок ожидает эту толпу. Гилдер опустил очки на лицо и сделал долгий глубокий вдох.

– Хорошо, общая готовность, – сказал он. – Гляди веселей! Пришло время поиграть.

И он двинулся вперед, в свет прожекторов.

63

– Дани, проснись.

Знакомый голос. Голос принадлежит кому-то, кого она знает. Он доносился к ней будто откуда-то с небес. Это странное имя, которое она едва помнит.

– Дани, ты должна открыть глаза. Ты должна постараться.

Сара ощутила, как ее сознание откуда-то всплывает, как ее тело обретает форму. Внезапно стало очень холодно. Горло пересохло, его сдавило, во рту сладкий привкус. От нее хотят, чтобы она открыла глаза. Это сказал ей голос. Ощущение такое, что веки весят по тысяче фунтов.

– Я хочу кое-что вколоть тебе.

Это голос Лайлы? Сара ощутила укол в руку. Ничего.

Ой!

Она резко села, сгибаясь в пояснице, сердце колотилось. Воздух ворвался в легкие и вылетел сухим кашлем, раздирающим пересохшее горло.

Лайла прижала к ее губам чашку, придерживая ладонью голову Сары.

– Пей.

Сара ощутила вкус воды. Холодной воды. Образы вокруг нее начали обретать резкость. Сердце все еще колотилось, как у пойманной птицы. Руки и ноги пронзали остатки боли, настоящей и воображаемой. В голове было такое ощущение, что она отдельно от остального тела.

– Ты в порядке, – сказала Лайла. – Не волнуйся. Я врач.

Лайла была врачом?

– Нам надо торопиться. Знаю, тяжело будет, но встать сможешь?

Сара не думала, что сможет, но Лайла начала ей помогать. Спустила ее ноги с каталки и взяла под локоть. Ниже подола больничной рубашки виднелись повязки на обоих бедрах. Другие повязки на предплечьях. Все это произошло помимо ее осознания.

– Что они со мной сделали?

– Они выкачивали костный мозг. Начали с бедренных костей. Поэтому тебе и больно.

Сара поставила ноги на пол. И лишь теперь осознала, насколько невероятно присутствие здесь Лайлы. Эта женщина спасает ее.

– Зачем тебе пистолет, Лайла?

У нее в руке пистолет. Хрупкая, робкая женщина, которую знала Сара, исчезла. На ее лице читалась решимость.

– Пошли.

Сара увидела первое тело, когда они вышли в коридор. Мужчина в лабораторном халате, лежащий ничком на полу, раскинувший руки и ноги в стороны. Он умер быстро. Верхней половины черепа у него не было, и его содержимое заляпало стену. Рядом лежали еще двое. Один получил пулю в грудь, другой – в горло. Нет, второй еще жив. Он сидел, привалившись спиной к стене и обхватив горло руками. Его грудь поднималась и опускалась быстрыми рывками. Доктор Иван. В дырке в его горле что-то пощелкивало, в такт его судорожному дыханию. У него шевелились губы, он умоляюще глядел на Сару.

Лайла потянула ее за руку.

– Нам надо спешить.

Повторять не пришлось. Снова тела, снова лужи и пятна крови, неестественные позы, удивление в невидящих глазах. Это была бойня. Как Лайле удалось сделать это?

Они дошли до конца коридора, к распахнутой массивной железной двери. Рядом лежал пос, убитый выстрелом в голову.

– Вытащи ее из этого здания, – приказала Лайла. – Больше я тебя ни о чем не прошу. Делай то, что должна.

Сара поняла, что она говорит о Кейт.

– Лайла, что ты делаешь?

– То, что надо было сделать давным-давно.

На ее лице было умиротворение, ее глаза лучились теплом.

– Скоро все кончится, Дани.

Сара замешкалась.

– Меня зовут не Дани.

– Я подозревала. Скажи же.

– Я Сара.

Лайла медленно кивнула, будто соглашаясь с тем, что это правильное имя. И взяла Сару за руку.

– Ты будешь ей хорошей матерью, Сара, – сказала она и сжала ее руку. – Я это знаю. А теперь беги.

Когда Гилдер вышел на поле, толпа затихла, и все семьдесят тысяч лиц повернулись, чтобы посмотреть на него. Мгновение он стоял, наслаждаясь тишиной и глядя вдаль. Он будет вести себя скромно, как священник. Казалось, время остановилось, пока он шел через все поле к платформе. Кто бы мог подумать, что так долго идти, пятьдесят метров? Казалось, с каждым его шагом тишина становилась все глубже.

Он подошел к платформе. Оглядел толпу на одной стороне поля, потом на другой. Опустил руку на пояс и нащупал выключатель.

– Всем встать для исполнения гимна.

Ничего не произошло. Он ту кнопку нажал? Глянул на Суреша, который стоял у края арены и бешено крутил рукой.

– Я сказал, прошу встать.

Люди нехотя начали подниматься.

– Хоумленд, наш Хоумленд, – запел Гилдер, – тебе вверяем жизнь свою…

Труды свои, старания, награды мы не ждем. Хоумленд, о Хоумленд, страна надежды нашей. Надежды и спокойствия, от моря и до моря…

Гилдер с ужасом понял, что почти никто не поет. Отдельные голоса, тут и там. Служащие ЧР, администраторы, конечно же, решительно выкрикивающие слова, чтобы их за пятьдесят метров слышно было. Но это лишь подчеркивало общее впечатление. Толпа в целом бастовала.

Хоумленд, наш Хоумленд, спокойствие и честь. Небесный свет сияет нам, неся благую весть. Одна душа! Единый ум! Исполненный любви. Умом своим, трудом своим восславим Хоумленд!

Пение не продлилось долго и прекратилось как-то сразу. Дурной знак. Из-под мышек скатились несколько капель пота, до пояса. Может, следовало найти того, кто сможет действительно петь, по-настоящему, чтобы завести толпу? Однако у Гилдера была пара трюков в запасе, чтобы заставить их по полной включиться в нынешнее празднество преображения. Он прокашлялся, снова поглядел на Суреша. Тот кивнул, и Гилдер заговорил:

– Сегодня я стою здесь, перед вами, на заре новой эпохи…

– Душегуб!

Встревоженные голоса в толпе. Голос откуда-то сзади, с верхних рядов. Гилдер резко развернулся, впиваясь взглядом в море лиц.

– Убийца!

Женский голос. Гилдер увидел ее у верхнего ограждения. Она бешено размахивала кулаком в воздухе.

– Ты мясник!

– Кто-нибудь, арестуйте эту женщину! – рявкнул в микрофон Гилдер, слишком громко.

Раздался пронзительный вой. В воздух летели предметы, падая на поле. Толпа бросала все, что под руку попадется. Бросала даже обувь.

– Чудовище! Убийца! Мучитель!

Гилдер окаменел. Такого он никак не мог ожидать.

– Демон! Тиран! Свинья!

– Дьявол! Сатана! Изверг!

Если он что-нибудь не сделает, и быстро, он окончательно потеряет контроль над ними. Он подал знак Сурешу. Щелкнул выключатель. Вспыхнули потоки света, разноцветного, повалил дым, и на поле выехал пикап, в кузове которого была женщина. Следом медленно ехал грузовик. Пожарные команды одновременно ринулись вдоль кромки поля, поджигая бочки с пропитанным этиловым спиртом деревом и создавая огненную границу. Пикап остановился у платформы, грузовик развернулся по широкой дуге и начал сдавать назад. Охранники открыли кузов пикапа, вытащили женщину и швырнули ее в грязь, рядом с платформой.

– Встать.

Толпа бесновалась. Люди гудели, свистели, кидались обувью.

– Я сказал, встать.

Гилдер пнул ее ногой в ребра. Она не вскрикнула, и он пнул ее снова, а потом схватил и поставил на ноги. Придвинулся к ней так, что их носы едва не касались.

– Ты понятия не имеешь, что ты сейчас увидишь.

– На самом деле, можно сказать, мы очень давно знакомы.

Он не понимал, что это за такое странное заявление, но ему было плевать. Дал знак охранникам, чтобы они забрали ее. Женщина не сопротивлялась. Они подтащили ее к платформе, потом к каркасу и поставили на колени. Она была покрыта пятнами грязи – туника, щеки, волосы. В пронзительном свете прожекторов она выглядела убого, будто плохая кукла, но Гилдер видел в ее глазах неповиновение и абсолютное отсутствие страха. Она надеялся, что Зараженные не станут убивать ее сразу, потешатся, может, немного покидают ее. Охранники расстегнули ее наручники и приковали ее к висящим с перекладин цепям.

А потом начали поднимать.

С каждым футом этого подъема толпа орала все громче. Возмущенно? Или в предвкушении? В ожидании непередаваемого взрыва эмоций, когда видишь, как человеческое существо рвут на куски? Они его ненавидят, Гилдер знал это, но теперь они часть этого действа, темная сторона их энергии вольется в мощный поток этой ночи преображения.

Женщина повисла высоко в воздухе, раскачиваясь, с разведенными в стороны и поднятыми вверх руками.

– Последнее слово?

Она на мгновение задумалась.

– До свидания?

Гилдер рассмеялся.

– Молодец!

– Я имела в виду, совсем наоборот.

С Гилдера было уже достаточно. Он повернулся к дверям кузова грузовика. У них стояли двое посов в мощной защитной одежде. Суреш внимательно смотрел на него от края поля. Гилдер встретился с ним взглядом и кивнул.

Эй, Лайла, чокнутая рухлядь, получи-ка это.

И внезапно наступила тишина. Все замерло, будто заледенело, когда стадион погрузился в темноту.

Вспышка синего света.

Настало время действовать. Грир и Лора выскочили из укрытия и взбежали вверх по лестнице. У двери диспетчерской стоял один-единственный пос. Грир открыл счет.

– Какого хрена?

Охранник увидел ножи.

– Вау.

Грир схватил его за уши – большие, торчащие в стороны, будто ручки, и ударил ему в лицо лбом. Охранник рухнул как подкошенный.

Они влетели внутрь. Снова, всего один. Красноглазый. Большие наушники с микрофоном, сидит за большим пультом, с кучей рычажков и огоньков. Напротив – стена из окон, с видом на стадион, залитый синим светом. Наушники – плюс, он их сразу не заметил. Грир и Лора переглянулись, без слов поняв, что теперь ее очередь.

Красноглазый поднял взгляд и увидел их. Его лицо стало жестким.

– Эй, вам не положено здесь быть.

– Точно, – ответила Лора, скользнув ему за спину и хватая его левой рукой за лоб. А правой провела ножом по горлу, разрезая его, будто бумагу.

Двери грузовика распахнулись.

Они появились, величественные, будто короли. В их движениях была стать и свобода, они не выказывали спешки, лишь полнейшее хладнокровие, отличающее их породу. Их было ни с кем не спутать. Они возвышались. Они заполняли пространство в высоту и в ширину. Они были вскормлены кровью поколений, выросли до размера колоссов. Увидев это потрясающее зрелище, толпа шумно выдохнула. Потом станут кричать, в этом Гилдер не сомневался, но в момент появления Двенадцати повисла глубочайшая тишина, предваряющая все. Могучие существа шагнули вперед, красуясь. Их спины были выпрямлены, их мощные когти шевелились, будто огромные машины боли. Они были гигантскими. Воплощенная легенда, великие властители земли. Охранники отбежали к краю стадиона, чтобы остаться в живых, но Гилдер не обратил на это внимания. Его сознание упивалось славой.

Братья мои, подумал Гилдер, я подношу вам этот подарок, в предвкушение ваше. Этот нежный кусочек, с которого все начнется. Братья мои, идите же, вместе мы возьмем в свои руки будущее.

Штурмовой отряд Нины ринулся вверх по лестнице. Они поднялись на поле через приямок скамейки запасных, под трибунами, прямо позади сидящих в первом ряду администраторов. Как только Юстас побежит вперед, они выскочат на поле и окажутся лицом к лицу с врагом, обрушат на него град пуль из короткоствольных автоматов.

Но сейчас они сидели, в последние мгновения перед выходом, и испытывали те же чувства, как и все в толпе. Отчасти ужас, отчасти изумление, отчасти что-то еще, чему не было названия и места в их жизненном опыте. Питер пытался осознать сразу три факта зрительной информации. Двенадцать были перед ним, в считанных метрах. Эми, висящая на цепях, была приманкой, чтобы выманить их. Грир и Алиша постарались подготовить его к этому, но никакие слова не могут приготовить человека к такому.

Где же Юстас?

И тут Питер увидел его. Он стоял у перил зоны защиты – еще один плоскоземец, которого пригнали сюда, чтобы он стал свидетелем этому. Двенадцать стояли перед Гилдером, будто взвод солдат, ожидающих приказа. Проклятье, подумал Питер, слишком редко стоите. Встаньте поближе друг к другу, ублюдки.

Гилдер вознес руки.

Лайла, одна. Купол молчал, будто гигантский зверь, затаивший дыхание. Это место, подумала она. Эта обитель боли. Как такому месту дозволено существовать на этой земле?

Пистолет был пуст. Она положила его на пол и метнулась обратно в коридор. За каждой дверью лежал человек, кусок мяса, тело, из которого медленно высасывали жизнь. Нет времени спасать их, лишь об этом жалела Лайла. Но по крайней мере она может избавить их от мучений.

Она переходила из комнаты в комнату, открывая двери ключами, висящими на связке, которую она забрала у охранника. Пара слов благословения каждой душе, запертой в теле, а затем поворот крана на баке с эфиром. Воздух наполнил сладковатый запах. Ее движения стали неуклюжими. Надо действовать быстрее. Оставляя двери открытыми, она шла дальше по коридору. Через равные промежутки на стене висели предупреждающие знаки. «ОСТОРОЖНО, ЭФИР. НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ОТКРЫТЫМ ОГНЕМ».

Она дошла до последней двери. Попробовала открыть одним ключом, потом другим, потом еще. Пальцы отяжелели, движения стали неточными. Пары эфира уже были внутри ее. И тут бороздки ключа совпали с замком.

Лайле будто разбили сердце на куски, когда она увидела его. Они приковали его к полу. Он лежал, нагой, худой, вечно пребывая на грани смерти. Чудовища! Как она могла позволить случиться такому мучению! Как могла она ждать сотню лет, прежде чем избавить его от боли?

– Лоуренс, что они с тобой сделали?

Она рухнула на колени рядом с ним. Его глаза были открыты, но его взгляд проходил сквозь нее, устремленный в иной мир. Она гладила его морщинистые щеки, его иссохший лоб. Наклонилась к нему, касаясь его лбом и продолжая гладить его лицо.

– Лоуренс, – шептала она, снова и снова. – Мой Лоуренс.

Его губы наконец смогли произнести слова.

– Спаси… меня.

– Конечно, мой дорогой.

Ее слезы лились потоком. Лайла достала из кармана коробок спичек.

– Мы спасем друг друга.

Высоко над полем, в диспетчерской, Грир и Лора ожидали, когда Двенадцать станут действовать.

– Будь они прокляты, – сказал Грир, прикладывая к глазам бинокль. – Почему они ничего не делают?

Руки Гилдера были все так же подняты. Что происходит? Он опустил руки и поднял снова, возбужденно размахивая ими. Но ответа не было.

– Козел вонючий!

Рука Лоры зависла над выключателем.

– Что мне надо делать? – нервно спросила она. – Что мне делать?

– Я не знаю!

И тут Грир заметил движение на поле. От зоны защиты на поле ринулась человеческая фигура. Юстас.

– Давай! Включай свет.

Но уже было поздно.

Сара, стремглав бегущая через атриум. Что за выстрелы снаружи? По коридору, в комнаты Лайлы, стремглав за дверь.

– Кейт!

Девочка спала в постели. Сара схватила ее на руки, и ее глаза открылись, хлопая ресницами.

– Мамочка?

– Я здесь, малыш, я здесь.

Теперь она была уверена. На улице стрельба. (Сара, конечно же, не знала, что в этот самый момент Майкл, ее брат, ринувшись вверх по лестнице, получил пулю в правое бедро. Боль, какая мелочь, с удивлением подумал он. В его крови бурлил адреналин. Холлис не солгал. Как только все началось, стрелять в людей оказалось несложно. Он снял еще двоих охранников, а потом его нога подогнулась, а пистолет выскользнул из его руки – уже пустой. Перед глазами замелькали звездочки.) Сара бежала по коридору, неся на руках своего ребенка. «Мой ребенок, мой ребенок». Они выживут или умрут, но они сделают это вместе, их больше никогда и никому не разлучить.

Она выбежала в атриум, а навстречу ей выскочил мужчина. Его рубашка была в крови, в руке он держал револьвер. Его бородатое лицо горело невероятной решимостью. Сара остановилась как вкопанная.

Холлис?

Вися высоко над землей, Эми видела все вокруг. Многотысячная гудящая толпа. Гилдер, беспомощно вскинувший руки. Отряд Нины, выскочивший из укрытия, то, как они обрушили град пуль на сидящих в первых рядах людей в костюмах. Те вопили и пытались спрятаться. Некоторые не двигались с места, с немыслимым достоинством сидя, несмотря на то что на их телах расцветали розовые цветы смерти. На поле появилась Алиша с оружием, готовая ринуться в атаку. От зоны защиты к ним бежал Юстас, прижимая к груди бомбу. Позади него пос четким движением стал на колено и вскинул винтовку. Прицелился. Брызги крови. Юстас крутанулся и полетел кувырком, бомба отлетела в сторону. Все это разворачивалось перед ней, будто движение планет по орбитам, будто космический вихрь событий, но эти события проходили сквозь нее, будто дуновение ветерка. Она была в центре, она и ее родичи, все решится здесь, на этой сцене.

– Привет, братья мои. Давно не виделись.

Мы Моррисон-Чавез-Баффлс-Тьюрелл-Уинстон-Соуза-Эколз-Лэмбрайт-Мартинес-Райнхардт…

– Я Эми, сестра ваша.

И тут она ощутила его. Яркий свет в сердцевине зла. Эми нашла глазами Картера. Он стоял чуть в стороне, слегка присев, как подобало его племени.

Это был не Картер.

– Отец.

Да, Эми, я здесь.

Ее сердце наполнилось любовью. Слезы застряли в горле.

– О папа, как мне жаль. Отвернись. Отвернись.

Поле залил свет. Эми закрыла глаза. Это будет, как открывающаяся дверь. Она всегда это так представляла. Не волевой акт, а акт смирения. Отринуть эту жизнь, этот мир. В ее голове пронеслись образы, быстрее мысли. Мать, присевшая, чтобы обнять ее. Сила ее объятий. Ее спина, когда она уходила. Уолгаст, его большая ладонь на ее спине, он стоит позади нее, на карусели, свет и музыка. Зимнее небо, усыпанное звездами, в ту ночь, когда они делали снежных ангелов. Калеб, смотрящий на нее, его понимающий взгляд, когда она укладывала его спать. «Тебя кто-нибудь любил?» Питер, стоящий у дверей приюта, их руки, встретившиеся в воздухе, прикосновение, которое сказало то, что нельзя высказать словами. День за днем, проходящие сквозь нее. Они прошли все, и Эми высвободила свое сознание, посылая его к тем, кто был дорог ей, прощаясь с ними.

Она открыла дверь.

На краю поля Питер и остальные, опустошив магазины автоматов, отбросили их и перезарядили оружие. Они еще не знали, что Юстаса застрелили, знали только, что свет зажегся, как было запланировано, в качестве сигнала, чтобы он бежал. Были готовы в любой момент услышать взрыв за спиной.

Но его не было.

Питер резко обернулся к платформе. Залитые светом Зараженные приняли защитные позы, каждый по-своему. Некоторые пятились, закрывая лица руками, другие упали на землю, свернувшись клубками, будто младенцы в колыбели. Потрясающее зрелище, которое Питер запомнит на всю оставшуюся жизнь, но оно меркло по сравнению с тем, что происходило над платформой.

С Эми что-то произошло. Она дергалась, вися на цепях, в таких судорогах, что, казалось, они вот-вот разорвут ее на части. Судорога за судорогой, все сильнее. Последний рывок, безумный, и она обмякла. На мгновение Питер посмел надеяться, что все кончилось.

Но нет.

Эми запрокинула голову, с низким звериным воем. И Питер понял, что предстало его взору. То, что должно было занять часы, происходило в считанные секунды. Черты ее лица растаяли, превращаясь в подобие лица младенца, безликого. Спина удлинилась, пальцы на руках и ногах вытянулись, и на них выросли когти. Волосы опали, а зубы стремительно выросли, превращаясь в частокол. Кожа твердела, превращаясь в толстый прозрачный панцирь. Пространство вокруг нее начало светиться, будто сам воздух сиял от силы ее превращения. Резким рывком Эми подтянула пристегнутые к цепям руки к груди, и цепи оборвались, прямо на блоках. Когда она достигла земли, с немыслимой грацией приземляясь на четвереньки, чтобы смягчить импульс падения, на поле было не одиннадцать Зараженных.

Их было Двенадцать.

Она встала. И заревела.

Именно в этот момент в подвале Купола Лайла Кайл и Лоуренс Грей, чья судьба осталась неизвестна для всех, соединили руки, досчитали до трех и провели спичкой по коробку. И свет погас. Везде.

64

Взрыв в подвале, взрыв тридцати двух галлонов сжатого под давлением диэтилового эфира для наркоза, обладал энергией взрыва небольшого пассажирского самолета. Ударной волне было просто некуда деваться, и она устремилась вверх, стремительно расширяясь, питаясь кислородом воздуха. По лестничным клеткам, по коридорам, по трубам. Набрав силу, она подбросила пол. Разворачиваясь на просторе, крушила все на своем пути. Вылетали стекла из окон, летала мебель, стены исчезали, будто их и не было. Пылающее облако росло и росло, будто обращенный вовне торнадо, хоровод тотального разрушения. Все летело вверх и в стороны от его ослепительно белой сердцевины, пока оно не добралось до костей здания, стальной арматуры и тщательно отесанных блоков известняка, удерживавших Купол над прериями Айовы со времен пионеров. И разнесло их на куски.

Купол начал рушиться.

В трех милях отсюда, на стадионе, зрители восприняли крушение Купола в виде последовательности отдельных ощущений. Сначала вспышка, потом грохот, а потом сотрясение почвы, за которым последовала темнота, опустившаяся на город. Вышла из строя городская электрическая сеть. Все замерли, но в следующее мгновение что-то изменилось. Внутри их зародилась новая сила. Кто знает, кто начал все это? Повстанцы, укрывшиеся в толпе на трибунах, уже пошли в атаку на охранников, но теперь они были не одни. Толпа восстала, толпа обезумела. Их ничем не сдерживаемая ярость была такова, что они набросились на своих мучителей разом, будто индивидуальности растворились в организме звериной стаи. Роя. Стада. Стаи. Они стали врагом, они перестали быть рабами, они снова стали живыми.

Стоящий на поле Гилдер… растворялся.

Он поначалу почувствовал это кожей на руках. Она будто резко сжалась, будто его завернули в стяжной пакет. Он поднял руки к лицу. В тупом непонимании – боли еще не было – смотрел, как плоть на его руках вспухла и начала трескаться. В длинных трещинах не было крови. Ощущение разливалось по всему телу. Он коснулся пальцами лица. Будто коснулся черепа. Выпадали волосы и зубы. Спина выгнулась, он ссутулился, будто старик, и упал на колени, в грязь. Чувствовал, как ломаются, рассыпаясь в пыль, его кости.

– Грей, что ты наделал?

На него упала тень.

Гилдер поднял голову. В глазах темнело, и он увидел стоящих стеной Зараженных во всем их величии. Братья мои, что со мной, подумал он. Помогите мне, братья мои, я умираю. Но он не увидел в их глазах родственного чувства.

Предатель.

Предатель.

Предатель предатель предатель…

Происходило что-то еще. Выстрелы, вопли, бегущие в темноте люди. Но сознание Гилдера не воспринимало этого, его охватило ясное осознание, холодное и окончательное, того, что сейчас произойдет с ним.

Шона, подумал он. Шона, мне всего лишь хотелось избавиться от одиночества. Я всего лишь не хотел умереть один.

И они бросились на него.

Полная совокупность событий, тридцать семь секунд в жизни их участников, будто состояла из наложившихся друг на друга кадров, сходящихся к единому центру. Освещенная лишь горящими в бочках дровами по периметру стадиона и свечением Зараженных, вся эта сцена ассоциировалась лишь с адом. Покончив с Гилдером, чье тело, разорванное в мелкие клочья и выпитое досуха, больше походило даже не на кусочки, а на пыль, Зараженные вновь выстроились в неровный ряд. Они опасливо глядели на Эми. Возможно, они пока не понимали, что она предвещает, возможно, просто боялись ее. Питер, перезарядив оружие, короткими очередями стрелял в их массивные тела без видимого эффекта. Пули отскакивали от их бронированной кожи, высекая яркие искры, а Зараженные даже не глядели на него. Алиша шла с другой стороны поля, с пистолетом в руке, Тифти и Нина бежали, заходя с флангов. План рухнул, остались только инстинкты. Став на платформу, Эми подняла руки. С запястий свисали длинные куски цепей. Дернув руками, она подбросила их в воздух и начала раскручивать, все быстрее. Спиннеры, понял Питер. Эми сделала спиннеры, чтобы дезориентировать Зараженных. Цепи свистели в воздухе все быстрее, сливаясь в гипнотические круги. Двенадцать замерли, погружаясь в транс. Голова Эми резко, по-птичьи, дернулась. Ее взгляд сосредоточился, выбирая траекторию атаки. Питер знал, что сейчас случится.

Эми Харпер Беллафонте, воплощенное оружие. Эми, Девочка Из Ниоткуда, взлетающая в воздух.

Она полетела вперед, взмахивая цепями, как парой кнутов. Прижала голову к груди, меняя позу на лету, чтобы лететь ногами вперед, всем весом в грудь. Ее тело превратилось в таран с шестиметровыми железными крыльями. Она намного легче, но на ее стороне инерция, импульс. Она врезалась в первого, опрокидывая его на спину. Когда она приземлилась, цепи уже нашли свои цели, обвившись вокруг шей двух других. Она резким рывком подтянула к себе того, что был слева, обхватывая его лоб сгибом руки и открывая его шею. И впилась в нее зубами, а потом тряхнула головой, как собака с тряпкой в зубах.

Он взвыл.

Раздался хруст костей, хлынул поток крови, и он умер.

Взмахом руки она сдернула с него цепь, и его тело закрутилось волчком. Переключилась на следующего. Ход боя изменился. Элемент неожиданности ушел, как проходил и гипнотический эффект спиннеров. Она дернула за вторую цепь, и тварь прыгнула. Их тела столкнулись и покатились прочь от платформы. Эми сдернула цепь, но не смогла подняться, стоя на четвереньках в грязи. По телам Двенадцати будто пробежала волна, их коллективное сознание снова собиралось и концентрировалось. Еще мгновение, и они накинутся на нее, как звериная стая.

И они сделали бы это, если бы не меньший из них.

Питеру еще только предстояло осознать, что Двенадцать – нечто большее, чем стая. И ему пришлось понять это прямо сейчас. Однако один из них был иным. Телосложением, как обычный Зараженный. За мгновение до того, как Двенадцать бросились на Эми, он опередил их. Взлетел в воздух и приземлился между ними и Эми. Развернулся к ним лицом, вызывающе выставив когти. Его грудь раздулась в мощном вдохе, и он раздвинул губы, оскаливая зубы.

Последовавший за этим звук совершенно не соответствовал его размеру. Это был яростный вой. Это был рык, способный свалить деревья, сровнять гору с землей, сдвинуть планету с орбиты. Питер почувствовал, как его отбросило, буквально, как заболели его уши. Маленький Зараженный выиграл для Эми всего секунду, но этого было достаточно. Она поднялась на ноги, и остальные ринулись на нее.

Хаос.

Внезапно стало непонятно, что происходит, куда стрелять. Картина этой битвы была слишком молниеносной для человеческого глаза. Питер понял, что у него кончились патроны, но этот факт выглядел несущественным. От автомата тут проку нет. Он увидел Алишу, приближающуюся с другой стороны и стреляющую.

Где же Тифти и Нина?

Он оглядел поле. Нина уже подбегала к платформе, прижав к груди бомбу. Позади нее бежал Тифти. Свободной рукой она размахивала над головой, крича во все горло.

– Ублюдки! Глядите сюда! Эй!

Тот, что заметил ее, понял ли он ее намерения? Понимал ли он, что у нее в руке? Он даже не прыгнул, просто двинулся в ее сторону, опустившись на четвереньки и перебирая лапами, будто паук на паутине. Тифти первым увидел это, вскинул оружие и попытался оттолкнуть Нину в сторону, но было уже поздно. Ленивое движение Зараженного оказалось иллюзией. Он врубился в них обоих, и главный удар пришелся в Тифти. Питер ждал, что бомба взорвется, но этого не случилось. Зараженный схватил Нину за руку и отшвырнул в сторону. Она полетела над землей, а тварь повернулась к Тифти. Тифти вскинул оружие, и Зараженный обхватил его.

Крик. Выстрел.

Это не было решением. Здесь не было «за» и «против». Питер бросил автомат и побежал к бомбе, туда, где она лежала в грязи, побежал изо всех сил.

Лишь два человека видели это целиком, Лора и Грир. И лишь Грир, человек, исполненный веры, чьи молитвы дали ему способность глубже понимать происходящее, оказался способен осознать смысл.

Из диспетчерской поле боя выглядело плоским, детали скрадывались расстоянием. На земле лежал Юстас, без сознания, или мертвый, между ним и платформой лежало тело Тифти Лэмонта, Нины не было, она улетела во тьму. Лишь Алиша, с другой стороны, все стреляла и стреляла. Платформа в центре. Эми, выскочившая из гущи рукопашной и запрыгнувшая на самый верх каркаса. Клочья туники, залитые ее кровью, прижатая к боку рука, будто прикрывающая рану. Даже издалека Грир видел, что она дышит с трудом. Еще мгновение, и ее противники снова нанесут удар с ужасающей силой, но в ее позе не было ни намека на отступление. В ней было нечто неуязвимое, даже царственное.

И он увидел бегущего по полю Питера. Куда он бежит? К грузовику?

Нет.

Грир выскочил из диспетчерской и ринулся вниз по лестнице. Он растолкает толпу телом, кулаками, ножом, если потребуется. Эми, Эми, я иду.

Алиша не любила, когда ею пренебрегают. Все свое существование она посвятила этой священной истине. Она чувствовала это с того времени, как побывала в той пещере, силу, влекущую ее вперед, будто сквозь тоннель. Она надвигалась на Двенадцатерых, стреляя из пистолета. Ее пули не причинят им вреда, она знала это, но хотела лишь привлечь их внимание. Найти среди них того, одного. Ее вела одна мысль, один образ, одно желание.

Луиза, я отомщу за тебя. Ты не забыта. Луиза, ты тоже моя сестра по крови.

– Покажись, ты, сукин сын!

Ее пули отскакивали от их панцирей, высекая искры. Бросив пустую обойму, она воткнула следующую и продолжила стрелять. Шла вперед, стиснув зубы и повторяя свою мрачную молитву. Он узнает ее, он почувствует ее. Иначе быть не может. Это судьба, то, что именно она должна убить его, стереть его с лица земли. Хулио Мартинес, эсквайр, Десятый из Двенадцати. Он – Сод у скамейки, его шумные выдохи. Он – все мужчины в истории человечества, насиловавшие женщин. Она пронзит его черное сердце штыком и узрит его смерть.

Один из Зараженных резко повернулся к ней. Конечно, подумала Алиша, она узнала бы его где угодно. Его сложение было идентично остальным, но было в нем и нечто особенное. Ореол надменности, который лишь она была способна ощутить. Он посмотрел на нее бездушными глазами, в которых были скука и апатия, казалось, он готов улыбнуться. Алиша никогда еще не видела такого лица у Зараженного, но теперь увидела. Я знаю тебя, было написано на этом равнодушном и самодовольном лице. Или не знаю? Не отвечай, дай угадать. Уверен, я где-то тебя видел.

Ты чертовски прав, что знаешь меня, подумала она, и вытащила из-за пояса штык.

Они прыгнули друг на друга одновременно. Алиша, с поднятым над головой штыком, и Мартинес, выставивший вперед огромные когтистые руки, будто ряд из ножей. Непреодолимая сила против несдвигаемого объекта. Траектории их полета встретились. Масса Мартинеса, намного превышающая ее массу, снесла ее и рухнула вниз. Алиша отлетела, крутясь в воздухе, неуправляемо, заметила, но еще не ощутила боль от разрезов на руках и лице, там, где его когти вонзились в ее плоть. Она упала в грязь и покатилась, раз, два, три. С каждым оборотом ее инерция падала. Она вскочила на ноги. У нее вышибло дыхание, она шаталась, в голове звенело от удара. Но каким-то образом ухитрилась не выпустить штык. Потерять его – значило признать поражение, а это немыслимо.

Мартинес, метрах в шести от нее, присел, как огромная лягушка, широко расставив руки, будто весла. Улыбка на его лице превратилась в нечто иное, стала игривой, довольной. Казалось, он готов рассмеяться. Будь проклята твоя рожа смешливая, подумала Алиша, снова поднимая штык.

На них кто-то падал.

Бомба, бомба, где же бомба?

И Питер увидел ее, в паре метров от тела Тифти. Упал в грязь и схватил ее, прижимая к груди. Кнопка цела, провода тоже. Каково это будет? Как ничто, подумал он. Это будет ощущение ничего.

Что-то врезалось ему в спину, жесткое, словно стена. На мгновение он потерял все. Дыхание, мысли, чувство собственного веса. Бомба улетела прочь. На него летела земля, на мгновение в глазах потемнело. Питер очнулся, лежа лицом вверх.

Над ним нависал Зараженный, между их лицами были считанные дюймы. Для Питера это было так, будто его органы чувств перемкнуло, будто он попробовал на вкус закат или вслушивался в блеск молнии. Создание наклонило голову, и Питер сделал единственное, что пришло ему в голову, думая, что это последнее, что он делает в своей жизни. Он вскинул голову точно так же и заставил свое сознание полностью сконцентрироваться. И поглядел ему в глаза.

Я Уолгаст.

Питер увидел. У него в руках была бомба.

Помоги мне.

Алиша, сестра. Алиша, он твой.

Мартинес не увидел этого. За долю секунды до того, как он распрямил свое массивное тело, позади него приземлилась Эми. Резким взмахом запястий выбросила цепи вперед, обхватывая плечи Мартинеса, будто двумя лассо и прижимая его руки к бокам. Улыбка стала гримасой удивления.

– Давай, – сказала Эми.

Резко дернула цепи, ставя Мартинеса прямо, обнажая его широкую грудь. Мартинес пошатнулся и стал падать назад. Алиша упала на него, сев ему на живот и окончательно сбивая с ног. Над головой она держала штык, обеими руками. Но не смогла опустить его.

– Скажи! – заорала она сквозь гул в ушах. – Скажи ее имя!

Его глаза сфокусировались.

Луиза?

Это слово было всем, что ей требовалось. Вложив в удар всю себя, Алиша опустила штык, убивая его по старинному обычаю.

С точки зрения толпы на трибунах последние секунды боя были размазанными в пространстве, сливающимися картинами. Но не для Луция Грира. Грир понимал, в отличие ото всех, что должно произойти. Цепи, которыми Эми обездвижила Мартинеса, теперь были прижаты к земле его мертвым телом. Алиша тщетно пыталась перевернуть его, чтобы освободить Эми. Они представляли собой прекрасные цели, но остальные Зараженные все еще не напали на них. Возможно, смерть Мартинеса нарушила привычный строй их коллективного сознания. Возможно, вид того, что один из них пал от руки человеческого существа, поверг их в шок и оцепенение. Возможно, они хотели растянуть мгновения торжества, получить наибольшее удовлетворение от последнего удара. Возможно, что-то еще.

Это было что-то еще.

Когда Грир ринулся через поле, справа от него появилась другая бегущая фигура. Гриру было достаточно мельком глянуть туда, чтобы убедиться в том, что уже знал его мозг. Это был Питер. Как и Нина, он кричал и размахивал руками. Но что-то изменилось. И Зараженные тоже почувствовали это. Они резко выпрямились и принялись дергать носами, принюхиваясь.

Питер был обнажен по пояс, и его грудь была залита кровью – теплой, свежей, живой кровью, потоками крови, стекающими по его рукам и груди из длинных изогнутых ран от клинка, все еще зажатого в его руке. Его цель была понятна. Он хотел увести Зараженных от Алиши и Эми, приманивая их на себя. Он был приманкой, но где же ловушка?

Ловушкой был Уолгаст.

И Грир услышал.

Я Уолгаст.

Я Уолгаст.

Я Уолгаст.

Грир побежал.

Алиша тоже увидела это.

Эми все еще была сцеплена с телом Мартинеса. Цепи перехлестнулись и завязались узлом, чем больше она тянула их, тем сильнее затягивался узел. Завывая от отчаяния, Алиша подняла голову и увидела Питера, бегущего к Зараженным, увидела, как их тела резко повернулись, как их головы поднялись, а глаза заблестели животным блеском, предвкушением убийства.

«Питер, нет, – подумала она. – Только не ты. Только не ты, после всего этого».

Она не увидела, как Эми освободилась. Мгновение она еще была рядом, а в следующее мгновение ее уже не было. Потом найдут пустые кандалы, там, где она их оставила, прикрепленные к цепям, все так же обвивающим тело Мартинеса. В последующие дни каждый из них много думал об этом, и у каждого было свое мнение. Для некоторых это означало одно, для других – другое. Это было загадкой, как была загадкой сама Эми. И, как любая загадка, она столько же говорила о смотрящем, как и о том, на что он смотрит.

Но это случилось позже. За долю секунды Алиша поняла, что Эми нет, и бросилась прочь. Будто полоса света, будто падающая звезда. И упала, на Питера.

– Эми…

Это было все, что она успела сказать.

Потому что Уолгаст любил ее.

Потому что Эми стала ему семьей и домом.

Потому что он не в силах был бы увидеть ее смерть.

Питер Джексон, лейтенант Экспедиционного Отряда, услышал, увидел и почувствовал это. Наконец-то почувствовал. За то мгновение, что они встретились взглядами, в него излилась вся жизнь Уолгаста. Его всеобъемлющая печаль. Его горькие потери и болезненное раскаяние. Его любовь к забытой девочке, его долгое странствие сквозь столетие ночи. Он видел лица, видел силуэты, видел картины прошлого. Малышка в колыбели, женщина, протягивающая руки, чтобы взять ее на руки, они двое, окутанные едва ли не святым ореолом. Он увидел Эми такой, какой она была, маленькой девочкой, наполненной странной силой, одинокой. Огни карусели, звезды в зимнем небе, силуэты ангелов в снегу. Будто эти видения всегда были частью его, будто повторяющиеся сны, которые он вспомнил только что. Он ощутил глубочайшую благодарность за то, что узрел их, что стал им свидетелем в последние секунды своей жизни.

Идите ко мне, подумал он. Идите ко мне.

Он стремглав побежал. Он вверил себя Богу. Чувствовал, но не видел, что Грир бежит к нему, как выпрыгивает позади него Уолгаст, прижимая к груди бомбу и целясь в центр стаи. И в последнее мгновение Питер услышал слова.

Эми, беги.

Отец…

Я люблю тебя.

Падая, Уолгаст врезался в гущу стаи, держа когтистый палец над кнопкой взрывателя. А Эми точно так же упала на Питера, чтобы отшвырнуть его подальше, чтобы принять предназначенный ему удар на себя. В ярости своей Двенадцать обрушились на Уолгаста – Уолгаста Истинного, Отца Всего, Того, Кто Любил – и на том месте, где он стоял, разверзлась дыра в пространстве, темная ночь превратилась в сияющий день, и небеса потряс гром.

65

В последовавшие минуты казалось, что здесь два города, – огромные трибуны, где царил хаос, и поле внизу, место итога, наполненное внезапным спокойствием. Начало и конец рядом, но отдельно друг от друга. Вскоре они слились, когда толпа, истощив силу своего восстания, осознала потрясающий факт свободы и начала рассасываться. Все пошли куда хотели, даже на поле. Один за другим они осознавали, робко шагая, ощущение свободы в их телах. Однако в первый момент сражающиеся на поле оставались сами по себе, окончательно осознавая, кто жив, а кто погиб.

Очнувшись, Питер увидел Алишу. Почерневшую, в синяках, окровавленную. Ее волосы сгорели, и от ее головы еще поднимались струйки дыма.

– Питер, – говорила она. Она стояла над ним, и по ее щекам струились слезы. – Питер.

Он попытался ответить. Его язык едва шевелился во рту.

– Эми?

Алиша покачала головой, тихо плача.

Грир выжил чудом. Его отбросило ударной волной, очень далеко. Он должен был погибнуть, но они нашли его лежащим на спине и с удивлением глядящим на звездное небо. Его одежда обгорела и порвалась, но в остальном он, судя по всему, был цел. Будто мощь взрыва не ударила в него, а обтекла его, будто его жизнь спасла незримая рука. Он долго не говорил и не шевелился. А потом осторожно поднял руку к груди и осторожно ощупал. Поднял руку к лицу, провел ею по щекам, лбу и подбородку.

– Будь я проклят, – сказал он. – Надо же.

Юстас тоже выжил. Сначала они думали, что он мертв, его лицо лежало в луже его собственной крови. Но пуля прошла по касательной, пробив ему левое ухо, отстрелив, будто вырвав, как траву из земли. На месте его уха была окровавленная дыра. Взрыв он не помнил или не мог полностью осознать последовательность событий – грохот, от которого едва не раскололась его голова, обжигающая волна воздуха, то, как потом сверху посыпалось что-то мокрое. Запах дыма и пыли. Эта ночь добавила ему всего одно увечье, на лице, и так покрытом ранами войны, да еще звон в ушах, который навсегда остался с ним. От этого он впоследствии всегда говорил слишком громко, некоторые даже думали, что он злится тогда, когда он был совершенно спокоен. Со временем, когда он вернулся в Кервилл, ему присвоили звание полковника, и он стал служить военным консультантом при администрации президента. И тогда он счел это не столько неудобством, сколько очень полезным дополнением к его властным полномочиям. И задумывался, почему ему это раньше в голову не приходило.

Невредимой ушла с поля лишь Нина. Ее отшвырнул Зараженный, тот, что убил Тифти, так что она оказалась за пределами зоны взрыва. Когда взорвалась бомба, она снова выбегала на поле, и ударная волна сбила ее с ног. За мгновение до этого она стала единственным свидетелем гибели Двенадцати, когда их тела поглотил и растерзал шар света. Все остальное было будто в тумане. Эми она не видела.

Вообще не видела.

Но один из них пал.

Они нашли Тифти, все еще сжимающего в руках оружие. Он лежал в грязи, изломанный и порванный, его глаза были залиты кровью. Правую руку ему оторвало, но это было меньшее, что ему выпало. Они стали вокруг него, и он попытался заговорить, с трудом дыша. Наконец с его губ сорвались слова.

– Где она?

Лишь Грир понял, о ком он спрашивает. И повернулся к Нине.

– Он хочет видеть тебя.

Возможно, она уже понимала суть его просьбы, возможно, нет. Этого не знал никто. Она опустилась на землю рядом с ним. Тифти с трудом поднял дрожащую руку и коснулся ее лица кончиками пальцев, очень мягко.

– Нитья, – прошептал он. – Моя Нитья.

– Я Нина.

– Нет. Ты Нитья. Моя Нитья.

Он улыбнулся со слезами.

– Ты так… похожа на нее.

– На кого?

Жизнь в его глазах угасала.

– Я сказал ей…

У него перехватило дыхание, и он начал кашлять кровью, которая потекла у него изо рта.

– Я сказал ей… что сберегу тебя.

Его взгляд потух, и его не стало.

Все молчали. Один из них ушел во тьму.

– Я не понимаю, – сказала Алиша. Оглядела остальных. – Почему он ее так назвал?

И Грир ответил.

– Потому что это ее имя.

Нина оторвала взгляд от тела.

– Ты же не знаешь, так? – сказал он. – Да и как ты могла бы узнать.

Она тряхнула головой.

– Тифти твой отец.

Со временем здесь соберутся все. На стадион выедет пикап, и они увидят, как из него появляются трое. Нет, четверо. Майкл, Холлис и Сара, у которой на руках – маленькая девочка.

Но сейчас они молча стояли у тела их друга, и перед ними открылась сердцевина его жизни. Великий гангстер Тифти Лэмонт, бывший капитан Экспедиционного Отряда. Они похоронят его там, где он пал, на поле. Потому что ты никуда от этого не денешься, объяснил Грир. Тифти сам так всегда говорил. Можешь считать, что сможешь уйти, но не сможешь. С того момента, как ты здесь оказался, это навсегда станет частью тебя.

Никто не покинул поле.

XII. Поцелуй

В победный день уставших нет.

Арабская поговорка

Январь 98-го года П. З.

66

Погода их не баловала. Январь в Айове, чего еще ждать? Мороз, пробирающий до костей, день за днем. Еда, топливо, вода, электричество, все сложнейшее предприятие по поддержанию в жизнеспособном состоянии города с населением в семьдесят тысяч человек. Радость победы быстро сменилась повседневными заботами. Пока что управление осуществляли повстанцы, хотя Юстас признавался, что не имеет особых способностей к подобной работе. Его захлестнула волна частностей, а спешно собранное временное правительство из делегатов от каждого барака не слишком облегчало задачу. Правительство получилось раздутым по штату, неорганизованным, люди все время спорили, не в состоянии договориться, и Юстасу каждый раз приходилось вмешиваться и брать ответственность на себя. Определенное послушание в жителях города еще оставалось, но это не продлится долго. Рынок грабили, пока Юстас не пресек это. С каждым днем они все чаще слышали о случаях самосуда. Многие посы пытались слиться с населением, но их всех знали в лицо. Без судебной системы, которая бы рассмотрела дела сдавшихся или тех, кого повстанцам удалось поймать раньше, чем толпа расправилась бы с ними, тут делать нечего. Тюрьма трещала по швам. Юстас предложил перепрофилировать в тюрьму здание Проекта – весьма прочное и изолированное от остального города, – но на это нужно время. Да и это не решит проблему того, что делать с заключенными, когда население отправится на юг.

А еще все мерзли. Ладно, да будет так, подумал Питер. Какие мелочи, холод.

Он сдружился с Юстасом. Отчасти оттого, что их связывала служба в Экспедиционном Отряде, но не только. Шли дни, и они поняли, что у них совместимые характеры. Они решили, что Питер возглавит передовой отряд, чтобы подготовить Кервилл к наплыву беженцев. Поначалу Питер отказывался, ему казалось неправильным уйти одним из первых. Но этот выбор был логичен, а в конце концов его уговорила Алиша. Калеб ждет тебя, напомнила она ему. Иди, повидай своего мальчика.

С исходом придется повременить до весны. Если из Кервилла смогут прислать достаточно машин и людей, сказал Юстас, можно будет отправлять по пять тысяч человек за раз. В каждую группу будут набирать по жребию. Дорога будет тяжелой, всем, кроме самых старых и самых маленьких, придется идти пешком. Если им повезет, через два года Хоумленд будет пуст.

– Сам понимаешь, не все захотят уходить, – сказал Юстас.

Они сидели в кабинете Юстаса, в подсобной комнате аптеки, согреваясь травяным чаем. Большая часть зданий рынка была занята временным правительством для разных целей. Последней идеей, чем их занять, было предложение провести перепись населения. Все документы красноглазых были уничтожены вместе с Куполом, они понятия не имели, кто есть кто, даже в точности не знали, сколько здесь людей. Считалось, что семьдесят тысяч, но точно не узнаешь, пока не посчитаешь.

– Почему бы это?

Юстас пожал плечами. Левая сторона его головы все еще была перевязана, отчего его лицо выглядело кособоким. У Питера Сара последние швы вчера сняла, и его руки и грудь теперь покрывал неровный рисунок длинных розовых шрамов. Оставаясь наедине, Питер постоянно ощупывал их, потрясенный не только тем, что сам нанес себе эти раны, но и тем, что в горячке боя почти ничего не почувствовал.

– Это место им знакомо. Они всю жизнь здесь прожили. Но причина не только в этом. Надо исправлять то, что было неправильным, это хорошо. Не знаю, многие ли так будут думать, когда мы начнем отправлять людей на юг, но некоторые точно.

– И как им справиться?

– Полагаю, людям всегда свойственно справляться. Как обычно. Выборы, а потом тяжелый труд, строить новую жизнь.

Юстас отпил чаю.

– Будет нелегко. Может не получиться. Но по крайней мере это будет в их руках.

С мороза зашла Нина, стряхивая налипший на ботинки снег.

– Иисусе, какой же там мороз, – сказала она.

Юстас протянул ей свою кружку.

– На, согрейся.

Нина обхватила чашку обеими руками и отпила, а потом вдруг быстро поцеловала его в губы.

– Спасибо тебе, муж. Побриться бы тебе.

То, что эти двое были парой, как узнал Питер, не было секретом ни для кого из повстанцев. Одним из первых указов Юстаса в качестве главы города было разрешение плоскоземцам жениться. По большей части это было техническим вопросом. Люди и так образовывали пары, жили так годами и десятилетиями. Но женитьба никогда не обладала официальным статусом. Список желающих зарегистрировать брак уже исчислялся сотнями, и Юстасу пришлось назначить двух мировых судей, которые днем и ночью занимались этим в одном из бывших магазинов в соседнем квартале. Среди первых были он и Нина, а также Холлис и Сара.

– Хорошие вести, – сказала Нина. – Я только что из больницы.

– И?

– Утром еще два ребенка родились, оба здоровы. И у матерей все хорошо.

– Надо же, подумать только.

Юстас ухмыльнулся, глядя на Питера.

– Теперь понял, о чем я говорил? Даже самой темной ночью, друг мой, жизнь найдет себе дорогу.

Питер спускался с холма, против ветра, сутулясь. Как сотруднику исполнительной власти, ему было дозволено пользоваться машиной, но он предпочитал ходить пешком. Дошел до больницы и пошел в палату к Майклу. Электропитание восстановили лишь частично, но освещение в больнице сделали в первую очередь. Майкл не спал, сидел на кровати. Его нога, загипсованная от бедра до лодыжки, висела на подвеске под углом сорок пять градусов к кровати. Состояние поначалу не улучшалось, и Сара опасалась, что Майкл может лишиться ноги, но Майкл был бойцом. Теперь, три недели спустя, уже стало ясно, что он идет на поправку.

Рядом с кроватью сидела Лора, вязала. Юстас назначил ее бригадиром на заводе биодизеля, но каждую свободную минуту она проводила в больнице, у постели Майкла.

– Что вяжешь? – спросил Питер.

– Черт его знает. Хотела свитер связать, но пока что носки получаются.

– Лучше бы тебе заниматься тем, что ты умеешь, – посоветовал Майкл.

– Погоди, друг мой, вот когда с тебя гипс снимут, Лора покажет, что она умеет. Ты этого не забудешь.

Она поглядела на Питера и застенчиво улыбнулась, так, чтобы он понял шутку.

– О, извини, Питер. Меня занесло немного. Едва не забыла, что ты тут.

Питер рассмеялся. Сколько же времени прошло с той поры, когда он последний раз смеялся?

– Ничего.

Лора слегка махнула одной из спиц.

– Я просто хотела сказать, если нашему парню не полегчает, что мне всегда казалось, что ты очень хорошо выглядишь. А еще ты герой войны. С удовольствием выслушаю все, что вы расскажете, лейтенант.

– Я подумаю.

– В этом я не сомневаюсь.

Она бросила вязанье на колени.

– Похоже, у меня смена через тридцать минут, так что оставляю вас обсуждать меня.

Она встала, убрала вязанье в сумку, хлопнула Майкла по руке, потом передумала и поцеловала в макушку.

– Что-нибудь надо, пока я не ушла?

– Все хорошо.

– Не особо, Майкл. Далеко от этого. Ты меня до чертиков напугал, вот что ты сделал.

– Я же сказал, извини.

– Продолжай говорить это, малыш, и когда-нибудь я тебе поверю.

Она снова поцеловала его.

– Джентльмены.

Когда Лора ушла, Питер сел на ее место.

– Прости уж, – сказал Майкл.

– Я не знаю, за что ты перед ней извиняешься, Майкл. Как я понимаю, ты самый везучий парень на планете Земля.

Питер кивнул в сторону кровати.

– Так как нога, если по правде?

– Чертовски болит, если честно. Рад, что ты наконец пришел.

– Теперь ты меня прости. Юстас меня работой загружает.

– Так скольких ты нашел?

Питер понял, что он спрашивает про людей из Первой Колонии.

– У нас была информация насчет пятидесяти шести. Мы все еще пытаемся найти их всех. Пока что нашли дочерей Джимми, Элис и Эври. Констанс Чу, Расса Кертиса, Пенни Даррелл. Еще потребуется много времени, чтобы со всем разобраться. Их по разным местам расселяли.

– Наверное, это хорошие новости, – сказал Майкл и умолк, не договорив. Значит, многие другие умерли.

– Холлис сказал мне, что ты сделал, – сказал Питер.

Майкл двинул бровями. На его лице было смущение, но и гордость.

– Тогда это казалось само собой разумеющимся.

– Если захочешь служить Экспедиционным, скажи. Если, конечно, меня самого назад возьмут. Не удивлюсь, если наш следующий разговор будет на гауптвахте.

– Питер, оставь. За то, что ты сделал, они должны тебе генерала дать. Или предложить баллотироваться в президенты.

– Значит, ты хуже меня знаешь, что такое армия.

Однако он и сам задумался на мгновение. А что, если?

– Сам знаешь, мы через пару дней отправляемся.

– Слышал. Не забудь закутаться получше. И передай от меня привет Кервиллу.

– Следующим рейсом тебя заберем, обещаю.

– Даже не знаю, мужик, здесь тоже работы хватает. И место меня типа устраивает. Кто с тобой отправится?

– Сара, Холлис, Кейт – это очевидно. Грир остается, будет дальше помогать с эвакуацией. Юстас собирает команду.

– А что насчет Лиш?

– Я бы ее спросил, если бы смог найти. Вообще едва ее вижу. Она вечно на этом своем коне разъезжает. Назвала его Солдатом. Чем она занимается, понятия не имею.

– Жаль, что ты с ней разминулся. Она сегодня утром заходила.

– Лиш здесь была?

– Сказала, что пришла повидаться.

Майкл поглядел на него.

– А что? Это так странно?

Питер нахмурился.

– Наверное, нет. Как она выглядела?

– А ты как думаешь? Как Лиш.

– Значит, с ней ничего не изменилось.

– По крайней мере не заметил. Она не слишком долго здесь была. Сказала, что хочет помочь Саре с донорством.

Будучи временным руководителем отдела здравоохранения, Сара выяснила, что здание, служившее больницей, являлось ею лишь по названию, о чем она уже давно подозревала. Здесь не было практически никакого медицинского оборудования, а крови для переливания вообще не было. Во время восстания очень многие получили ранения, рождались дети, и все прочее, так что она сказала, что надо доставить сюда с пищевого комбината холодильник, а затем начала программу по сдаче крови.

– Лиш – медсестра, – сказал Питер и иронически покачал головой. – Хотел бы я это увидеть.

Что произошло с красноглазыми, никто так до конца и не понял. Те, кого не убили на стадионе, сами перестали существовать. Единственный вариант, в пользу которого говорила история Лайлы, которую рассказала Сара, заключался в том, что разрушение Купола и смерть человека, известного под именем Источника, вызвало цепную реакцию, такую же как и та, что произошла с потомками Бэбкока на горе в Колорадо. Те, кто увидел это своими глазами, описывали это как мгновенное старение, как будто сотня лет позаимствованной жизни минула за считанные секунды. Ссыхающаяся плоть, волосы, выпадающие пучками, лица, будто высыхающие и превращающиеся в черепа. Те трупы, которые они нашли, все еще одетые в костюмы и галстуки, превратились в кучи коричневых костей. Выглядели так, будто умерли уже десятилетия назад.

Приближался день отбытия, и Сара работала почти круглосуточно. По плоскоземью разлетелся слух, что теперь в больнице реально лечат, и сюда приходило все больше людей. Жаловались на разное, от обычной простуды и недоедания до серьезных недомоганий, вызванных возрастом. Некоторым, похоже, было просто любопытно, что это такое вообще – прийти к врачу. Сара лечила всех, кого могла, и утешала тех, кого не могла вылечить. В конечном счете различие между ними было не слишком большим.

Она уходила из больницы, только чтобы поспать, иногда – чтобы поесть, но чаще всего Холлис сам приносил ей еду и всегда приводил с собой Кейт. Жили они в квартире в жилом комплексе на краю старого рынка. Странная квартира, с большими окнами с тонированными стеклами, внутри все время казалось, что на улице вечереет. Несколько зловеще, учитывая, что прежде здесь жили красноглазые, но квартира была удобной. Большие кровати, мягкое белье, горячая вода, плита в рабочем состоянии, на ней Холлис варил супы и бульоны. Из чего, она знать не хотела, но они всегда получались очень вкусными. Они ели вместе, в темноте, при свечах, а потом падали на кровать и занимались любовью нежно, но очень тихо, чтобы не разбудить дочь.

Этим вечером Сара решила дать себе отдых. Она едва держалась на ногах и очень проголодалась. И сильно стосковалась по родным. Ее семья. После всего что с ними случилось, какие замечательные два слова. Когда она увидела Холлиса, выбегающего в коридор в Куполе, ее сердце сразу поняло то, во что отказывались верить ее глаза. Конечно же, он пришел за ней. Холлис бы горы свернул ради этого. И вот он здесь. Разве могло быть иначе?

Она начала подниматься вверх по склону холма, мимо развалин Купола. Обугленные головешки несколько дней дымились после взрыва. Вышла к центру старого города. Ходить здесь свободно, ничего не боясь, все еще казалось ей чем-то нереальным. Сара подумала, не зайти ли в аптеку, повидаться с Юстасом, мало ли, кто еще там у него, но ее ноги отказались, и желание быстро прошло. Каждый новый шаг наполнял ее предвкушением. Миновав шесть пролетов лестницы, она подошла к их дому.

– Мамочка!

Холлис и Кейт сидели на полу и играли в наперстки. Сара даже не успела снять с шеи шарф. Девочка вскочила и полетела, бросаясь в ее объятия. Они столкнулись мягко, и Сара подняла ее, прижимая к груди и глядя ей в глаза. Она никогда не просила Кейт называть ее этим словом, чтобы не смущать ее без необходимости, но это, похоже, не сыграло никакой роли. Девочка сама сделала это. Всю предыдущую жизнь Кейт прожила без отца, поэтому ей потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к роли Холлиса в ее жизни, но однажды, спустя неделю после освобождения, она вдруг назвала его папочкой.

– Ну, вот и мы, – радостно сказала Сара. – Как день прошел? Повеселилась с папочкой?

Маленькая девочка протянула руку к лицу Сары и схватила в горсть ее нос. Сделала вид, что отрывает и засовывает в рот. Двинула языком в сторону, подпирая им щеку, чтобы она выпятилась.

– Я твой нос съела, – зловещим хриплым голосом сказала она.

– Отдавай назад.

Кейт, сияя от счастья, с игривым видом помотала головой. Светлые кудри полетели ей на лицо.

– Не-а. Он мой.

Они играли и смеялись, Кейт изображала, что ворует у Сары другие части тела, а потом вернула ей нос. Когда они наигрались, подошел Холлис. Придержав Кейт ладонью за затылок, быстро поцеловал Сару, прижимаясь к ее лицу бородой. Теплой, знакомой, полной его запаха, густой, будто шерсть.

– Голодная?

– Поела бы, – с улыбкой ответила Сара.

Холлис налил ей чашку супа. Сам он и Кейт уже поели. Он сел за небольшой столик, напротив нее. Сара принялась есть. Мясо могло бы быть и получше, признался Холлис, а вот картошка с морковкой вполне приемлемые. Сара не обращала на это внимания. Никогда еще еда не казалась ей такой вкусной, как в последние недели. Они стали разговаривать: о ее пациентах, о Майкле и Питере, об остальных. Про Кервилл, про то, что ее там ждет, про дорогу на юг, до которой оставалось всего несколько дней. Сначала Холлис предполагал, что им следует подождать весны, когда будет легче добраться, но Сара и слышать об этом не хотела. Слишком много произошло здесь, сказала она ему. Не знаю, где будет наш дом, но пока что давай обоснуемся в Техасе.

Они помыли посуду, поставили ее на сушилку и стали укладывать Кейт спать. Уже было начало десятого. Сара натянула на девочку ночную рубашку. Та уже наполовину спала. Уложив ее, они вернулись в гостиную.

– Тебе действительно надо возвращаться в больницу? – спросил Холлис.

Сара уже сняла пальто с вешалки и засовывала руки в рукава.

– Всего на пару часов. Не жди меня, ложись.

Именно это он и сделает, конечно же. Сара сама бы точно так же поступила.

– Иди сюда.

Она поцеловала его, протяжно, не желая отрываться.

– Я серьезно. Ложись спать.

Она уже положила руку на ручку двери, когда он остановил ее.

– Откуда ты знала?

Она почти поняла, о чем он спрашивает, но не совсем. На его лице была неуверенность.

– Откуда я знала что?

– Что это она. Что это Кейт.

Странно. Саре никогда не приходило в голову задать себе этот вопрос. Нина подтвердила личность Кейт, в тот самый день, когда они тайно встретились в аптеке, но в этом не было нужды. У Сары не было ни малейших сомнений в этом. Даже не внешность ребенка, это понимание пришло из какого-то более глубокого источника. Сара посмотрела на Кейт и сразу поняла, что из всех детей в мире именно этот ребенок – ее.

– Можешь назвать это материнским инстинктом. Это вроде… как в зеркало поглядеться.

Сара пожала плечами.

– Лучше объяснить не смогу.

– Ну, нам повезло.

Сара так и не рассказала ему про пакетик из фольги. И никогда не расскажет.

– Я не уверена, что удача – достаточное слово для этого, – сказала она. – В любом случае теперь мы вместе.

Она закончила обход уже после полуночи. Зевнула, прикрывая рот кулаком. Мыслями она уже была дома. Вошла в последнюю смотровую. На столе сидела молодая женщина.

– Дженни?

– Привет, Дани.

Сара хотела рассмеяться. Не только от этого имени, будто оставшегося от давно ушедшего сна, но и от самого присутствия этой девушки. И лишь увидев девушку воочию, вдруг поняла, что считала ее мертвой.

– Что с тобой случилось?

Дженни покорно глядела на нее.

– Прости, что я ушла. После того, что случилось в загоне для кормления, я просто испугалась. Один из работников на кухне спрятал меня в бочке из-под муки и вывез на грузовике.

Сара улыбнулась, стараясь утешить ее.

– Что ж, рада тебя видеть. А в чем у тебя проблема?

Девушка замешкалась.

– Возможно, я беременна.

Сара осмотрела ее. Если и беременна, еще слишком ранний срок. Однако беременность гарантировала первоочередное место в списке на эвакуацию. Сара заполнила бланк и отдала ей.

– Отдашь это в центр переписи, скажешь, что я тебя прислала.

– Правда?

– Правда.

Девушка глядела на лист бумаги в ее руке.

– Кервилл. Поверить не могу. Я его едва помню.

Сара уже закрепила на планшете лист бумаги и заполняла дубликат документа на эвакуацию. Ее рука с ручкой повисла в воздухе.

– Что ты сказала?

– Что поверить не могу.

– Нет, другое.

Сара внимательно смотрела на нее.

– Что-то насчет «помнить».

Девушка пожала плечами.

– Я там родилась. По крайней мере мне так кажется. Я была очень маленькой, когда они меня забрали.

– Дженни, почему ты никому не сказала?

– Я сказала. Сказала на переписи.

Блин, как они могли это упустить?

– Ну, я рада, что ты мне сказала. Наверняка тебя кто-то ищет. Какая у тебя фамилия была?

– Я не уверена, – ответила девушка. – Но мне кажется, что Апгар.

67

Утро дня отъезда выдалось ясным и ярким. Передовая группа собралась на стадионе. Тридцать мужчин и женщин, шесть грузовиков и два заправщика. Юстас и Нина пришли проводить их, а еще Лора и Грир.

Собралась небольшая толпа. Родственники и друзья тех, кто уезжал. Сара и остальные уже попрощались с Майклом вчера вечером в больнице.

– Давайте, – сказал он смущенно, – уезжайте отсюда.

Как этот парень может быть настолько спокоен? Но открытка, которую нарисовала для него Кейт, раскрыла его чувства. «Я Люблю Тебя, Дядя Майкл. Поправляйся».

– Ой, блин, – сказал он, – иди сюда. – Крепко обнял девочку, и у него в глазах появились слезы.

В машины загрузили припасы, и люди начали садиться. Питер поедет на пикапе впереди, с Холлисом. Кейт и Сара поедут в одном из больших грузовиков, в конце колонны. Питер завел мотор, и к окну машины подошел Грир. Майор согласился в отсутствие Питера поработать заместителем Юстаса и теперь руководил эвакуацией.

– Я не знаю, где она, Питер, прости.

Неужели все настолько очевидно? Лиш снова оставила его одного у алтаря.

– Я просто беспокоюсь за нее. Что-то тут неправильно.

– Она многое пережила в той камере. Думаю, она нам и половины не рассказала. Она снова придет в себя, как она всегда делала.

Больше сказать было нечего. По этому делу, как и по другому, которое тяготело над ними, невысказанным горем с самого дня восстания. Логично было бы предположить, что Эми погибла от взрыва, что ее разнесло вместе с Двенадцатью, однако в глубине души он не мог до конца принять это. Будто фантомная боль от конечности, будто она оставалась невидимой частью его самого.

Они пожали друг другу руки.

– Будь осторожнее, о’кей? – сказал Грир. – И ты тоже, Холлис. Я знаю, там иной мир теперь, но знать наверняка нельзя.

Питер кивнул.

– Будем смотреть в оба, майор.

Грир позволил себе улыбку, редкую для него.

– Признаюсь, мне это нравится. Кто знает? Быть может, они все-таки возьмут меня назад.

Приближался момент расставания. Питер нажал на газ. Зарычали мощные моторы, и колонна двинулась к воротам. Глядя в зеркало, Питер видел уходящие вдаль дома Хоумленда, растворяющиеся в белизне зимних полей.

– Я уверен, Питер, что она где-то рядом, – сказал Холлис.

Интересно, о ком это он, подумал Питер.

Укрывшись в дренажной трубе, Алиша смотрела на удаляющуюся колонну. Много дней она готовилась к этому моменту, будто заранее проживая его. Что она почувствует? Даже сейчас она не понимала этого. Конец, вот и все. Это было ощущением конца. Колонна грузовиков объехала городские заграждения по широкой дуге и свернула на юг. Алиша долго смотрела на нее. Машины становились все меньше, гул моторов все тише. Она смотрела на них, пока они не исчезли.

Осталось сделать только одно.

Она взяла кровь в больнице, спрятав пластиковый пакет с плещущимся содержимым под туникой, когда Сара отвернулась. Даже тогда от нее потребовалась вся ее сила воли, чтобы не вонзить в него когти и не облить себе лицо, рот и язык его сладостным содержимым. Но она вспомнила про Питера, про Эми, про Майкла и всех остальных и нашла в себе силы вытерпеть.

Она спрятала пакет в снегу и пометила место камнем. А сейчас выкопала. Кусок красного льда, твердого. Солдат смотрел на нее, стоя у края трубы. Алише надо было сказать ему, чтобы он уходил, но, конечно же, он не уйдет. Они принадлежат друг другу, до конца. Алиша наломала веток и развела костер. Растопила снег в котелке, дождалась, пока появятся пузырьки пара, и окунула пакет в кипящую воду. «Будто чай завариваю», – подумала она. Содержимое пакета постепенно таяло, превращаясь в желе. Когда кровь окончательно растаяла, Алиша достала пакет и легла на снег, прижимая теплый пакет к груди. Внутри этой пластиковой оболочки скрывалась ее судьба, отсроченная. С тех пор как Зараженный укусил ее, пять лет назад, в горах, знание о своей судьбе было спрятано глубоко внутри ее. Теперь она встретит ее лицом к лицу. Встретит, чтобы умереть.

Утреннее солнце поднималось в безоблачном зимнем небе. Солнце. Алиша прищурилась, глядя на него. Солнце, подумала она. Мой враг, мой друг, мое последнее спасение. Оно сотрет ее с лица земли. Оно развеет ее прах по ветру. Не медли, сказала Алиша солнцу, но и не торопись. Я хочу ощутить, как это уходит из меня.

Она поднесла пакет к губам, сдернула клапан и стала пить.

До заката колонне удалось проехать шестьдесят миль. Небольшой городок, Гриннелл. Они проверили место и укрылись в заброшенном магазине на краю города. Когда-то здесь торговали обувью. На полках рядами стояли коробки. Что ж, когда-нибудь сюда стоит вернуться. Они съели пайки, разложили спальники и уснули.

Вернее, попытались сделать это. Дело было не в холоде, к этому Питер уже привык. Да и в любом случае три десятка человек в небольшом помещении уже согрели его своим теплом. Просто он был слишком взвинчен. Произошедшее на стадионе было слишком грандиозным, чтобы сразу осознать его. Даже спустя три недели он все еще ощущал в себе тогдашние эмоции. В его мозгу то и дело вспыхивали образы.

Натянув парку и ботинки, Питер вышел наружу. Они оставили всего одного часового, который сидел на складном металлическом стуле, который они вынесли из магазина. Питер взял у него винтовку и отправил его спать. В небе сияла луна, ледяной воздух обжигал легкие. Питер стоял молча, впитывая ледяную чистоту ночи. Все эти дни, после восстания, Питер пытался заставить себя ощутить хоть что-то, что соответствовало масштабу случившегося. Радость, триумф, да хотя бы облегчение. Но чувствовал лишь одиночество. Вспомнил слова Грира, сказанные им на прощание. Теперь там другой мир. Да, это Питер хорошо понимал умом. Однако не мог почувствовать. Мир казался еще более обычным. Замерзшие поля, покрытые снегом, будто огромное застывшее море. Неизмеримо огромное небо, залитое светом звезд. Луна, сумрачно смотрящая на землю, будто ответ на никем не заданный вопрос. Все осталось таким же, каким и было, каким и будет впредь, когда их уже давно не останется в этом мире, когда их имена, их воспоминания, все, чем они были, превратится в пыль, размолотое жерновами времени, как и их кости, прах которых развеется по ветру.

Какой-то шум сзади. Наружу вышла Сара, ведя за собой Кейт. Девочка широко раскрыла глаза, глядя по сторонам. Сара подошла к Питеру, хрустя ботинками по снегу.

– Не спится? – спросил он.

На лице Сары появилось раздражение.

– Поверь мне, я бы спала. Сама виновата, не надо было давать ей столько спать в дороге.

– Привет, Питер, – сказала девочка.

– Привет, милая. Почему не в кроватке? Нам завтра снова долго ехать, сама знаешь.

Девочка недовольно сжала губы.

– У-у.

– Вот видишь? – сказала Сара.

– Хочешь, чтобы я немного с ней побыл? Я могу, ты знаешь.

– Что, здесь, что ли?

Питер пожал плечами.

– Немного свежего воздуха ей не помешает. А мне не помешает компания.

Сара ничего не ответила.

– Не беспокойся, я за ней присмотрю, – сказал Питер. – Что скажешь, Кейт?

– Ты уверен? – напряженно спросила Сара.

– Конечно, уверен. А что мне еще делать? Как только она засыпать начнет, я отведу ее внутрь.

Он поставил винтовку к стене здания и протянул руки.

– Давай, на руках ее подержу. Ответ «нет» не принимается.

Сара подчинилась и подняла Кейт, отдавая ее Питеру. Девочка сразу же обхватила Питера за пояс ногами и схватилась крохотными ручками за отвороты его парки, чтобы удержаться.

Сара сделала шаг назад, глядя на них.

– Должна сказать, таким я тебя еще не видела.

Питер почувствовал, что улыбается.

– Пять лет. Многое могло измениться.

– Что ж, тебе это к лицу.

И она вдруг зевнула.

– Серьезно, она бы должна была капризничать…

– Она не станет. Иди, что ли? Поспи хоть немного.

Сара оставила их. Питер опустился на стул и усадил Кейт себе на колени, разворачивая ее лицом к звездному небу.

– Так о чем ты поговорить хотела?

– Не знаю.

– Совсем не устала?

– Нисколечки.

– Как насчет того, чтобы звезды считать?

– Это скучно.

Кейт повернулась, устраиваясь поудобнее.

– Расскажи мне историю, – приказала она.

– Историю. Какую?

– Типа давным-давно.

Он даже не знал, с чего начать. Такого ему еще не приходилось делать. Но, раздумывая над просьбой девочки, вдруг почувствовал, как в его голове потоком хлынули воспоминания. Как он был совсем маленьким, в Убежище. Как сидели в кружок, поджав ноги. Учитель, женщина с бледным лунообразным лицом, и то, что она им рассказывала. Про зверушек в камзолах и юбочках, про королей в замках, про корабли, пересекающие море в поисках сокровищ. Сонное чувство, как слова проходят сквозь него, унося его прочь, в далекие миры и эпохи, так, будто он сам там очутился. Воспоминания об ином времени и иной жизни, такие далекие, будто это были слова из учебника истории. Но здесь, на зимнем холоде, с дочерью Сары, сидящей у него на коленях, они вдруг показались ему чем-то совсем недавним. Будто упал занавес. И он ощутил сожаление. Он никогда ничего не рассказывал Калебу.

– Итак.

Он прокашлялся, пытаясь собраться с мыслями. На самом деле собирать было нечего. Все, что он слышал в детстве, вдруг будто вылетело у него из головы. Придется придумывать.

– Давай поглядим…

– Там должна быть девочка, – с надеждой сказала Кейт.

– Так и есть.

Он улыбнулся.

– Я просто еще не дошел до этого. Итак, однажды, давным-давно, жила маленькая девочка…

– Какая она была?

– Хм-м. Ну, она была очень красивая. Такая, как ты, на самом деле.

– Она была принцессой?

– Ты дашь мне рассказать или нет? Раз уж ты спросила, да. Самой прекрасной принцессой в мире. Но дело было в том, что она не знала, что она принцесса. И это самое интересное.

Кейт недовольно нахмурилась.

– А почему она не знала?

И тут что-то в нем щелкнуло. Он ощутил, как сказка разворачивается в его голове, проявляясь.

– Очень хороший вопрос. Вот что произошло. Когда она была совсем маленькой, почти младенцем, ее родители, король и королева, взяли ее с собой на пикник в королевском лесу. Был солнечный день, и девочка, которую звали принцесса…

– Елизавета.

– Принцесса Елизавета увидела бабочку. Потрясающую бабочку. Ее родители не обратили внимания, не увидели, как она ушла в лес вслед за бабочкой, пытаясь поймать ее. Но правда заключалась в том, что это была не бабочка. Это была… королева фей.

– Правда?

– Правда. Ну а с феями дело такое, людям они не доверяют. Они держатся сами по себе, им так нравится. Однако эта королева фей была иной. Ей всегда хотелось, чтобы у нее была дочь. У самих фей детей не бывает. Она очень горевала, что у нее нет маленькой девочки, о которой она могла бы заботиться. Увидев Принцессу Елизавету, она была так тронута ее красотой, что не смогла удержаться. Она уводила ребенка с собой все дальше и дальше в лес. Очень скоро девочка заблудилась и начала плакать. Королева фей села ей на нос и смахнула ее слезы тонкими крылышками. «Не печалься, – сказала она, – я о тебе позабочусь. Теперь ты будешь моей маленькой девочкой». И она увела ее к огромному пустому дереву, туда, где она жила со своими подданными-феями. Усадила за стол, накормила, уложила спать в кроватку, и очень скоро Принцесса Елизавета забыла всю свою прежнюю жизнь, помнила лишь то, как жила с феями в лесу.

Кейт кивала.

– А что случилось потом?

– Ну, ничего. Не сразу. Долгое время они были счастливы вместе, особенно королева фей. Как это было чудесно, что теперь у нее есть маленькая девочка. Но Елизавета росла и начала чувствовать, что что-то здесь не так. Ты же знаешь, как это бывает?

– То, что она не была феей?

– Именно. Хорошо, что ты это сама поняла. Она не была феей, она была маленькой девочкой, да и уже не очень маленькой. Почему я другая, думала она. Чем выше ростом она становилась, тем тяжелее было королеве фей скрывать все это. Почему у меня ноги с кровати свисают, спрашивала Елизавета. Потому что кровати маленькие, они всегда такие, отвечала ей королева фей. Почему у меня такой крохотный стол, спрашивала Елизавета. Прости, стол в этом не виноват, отвечала королева фей, просто ты должна перестать расти. Конечно, Елизавета не могла этого сделать. Она росла и росла, и вскоре она уже едва помещалась внутри дерева. Все остальные феи жаловались. Они боялись, что она съест всю их еду и им ничего не останется. Они боялись, что она случайно раздавит их. Надо было что-то делать, но королева фей отказывалась что-то менять. Слушаешь меня?

Кейт кивнула, завороженная.

– Ну а король и королева, родители Елизаветы, продолжали искать ее. Они прочесали весь лес, дюйм за дюймом, и все земли королевства вокруг. Но дерево было очень хорошо спрятано, и они не могли найти ее. Как-то раз они прослышали о девочке, живущей в лесу с феями. Должно быть, это наша дочь, подумали они. И они сделали единственное, что пришло им в голову. Они приказали королевским лесникам спиливать все деревья, пока они не найдут то, внутри которого Елизавета.

– Все?

Питер кивнул.

– Все до одного. Это, конечно, была плохая мысль. Деревья служили домом не только феям, там жили самые разные звери и птицы. Но родители Елизаветы настолько отчаялись, что были готовы сделать все, чтобы вернуть свою дочь. И лесники принялись за дело, стали рубить лес, а король и королева сели на коней и ездили, зовя дочь по имени. «Елизавета! Елизавета! Где ты?» Ты догадываешься, что случилось?

– Она услышала их?

– Да, она услышала их. Но имя «Елизавета» уже ничего не значило для нее. У нее было другое имя, которым называли ее феи, она забыла всю свою прежнюю жизнь. Но королева фей понимала, что она слышит, и от этого ей было очень нехорошо. Как же я могла совершить столь ужасный поступок, думала она. Как я могла забрать Елизавету? Но она не могла заставить себя вылететь из дерева и рассказать родителям Елизаветы о том, где их дочь. Она тоже очень любила девочку, понимаешь, не могла отпустить ее. Сиди тихо, сказала она Елизавете, ни звука. Лесники подбирались все ближе и ближе. Падали деревья повсюду. Все феи перепугались. Верни ее, сказали они королеве фей, умоляем, верни ее прежде, чем они уничтожат весь лес.

– Вау, – выдохнула Кейт.

– Понимаю. Это достаточно страшная сказка. Может, хватит?

– Питер, пожалуйста.

Он рассмеялся.

– Хорошо, хорошо. Итак, лесники подошли к дереву, внутри которого была Елизавета и феи. Это было очень величественное дерево, высокое и широкое, с огромной кроной и пышной листвой. Волшебное дерево. Но лишь успел лесник замахнуться топором, как король передумал. Дерево было слишком красивым, чтобы его срубить. Уверен, лесные создания любят это дерево не меньше, чем я люблю свою дочь, сказал король. Положите топоры и отправляйтесь домой, а я и моя жена будем скорбеть по нашей дочери, которую мы уже никогда не увидим. Это было очень печальное зрелище, все расплакались. Родители Елизаветы, лесники и даже королева фей, которая слышала все эти слова. Она понимала, что Елизавета никогда не станет ей настоящей дочерью, как бы сильно она того ни желала. Она взяла ее за руку и вывела из дерева наружу. «Ваши величества, прошу простить меня. Это я забрала вашу дочь. Я хотела, чтобы у меня была своя маленькая девочка, и не сдержалась. Но я знаю, что она принадлежит вам. Мне так жаль, очень жаль». И знаешь, что сказали король и королева?

– Отрубить ей голову!

Питер улыбнулся.

– Напротив. Несмотря на все то, что случилось, они были так рады снова увидеть свою дочь, были так тронуты раскаянием королевы фей, что решили вознаградить ее. Они издали королевский указ о том, что следует дать возможность феям жить их жизнью, а у каждого ребенка в королевстве должен быть друг среди фей. Поэтому и по сей день лишь детям дано видеть фей.

Кейт мгновение молчала.

– Значит, это конец?

– На самом деле, да.

Питер немного смутился.

– Я еще никогда такого не делал, правда. Как у меня получилось?

Девочка задумалась, а потом резко кивнула.

– Мне понравилось. Это была хорошая сказка. Расскажи мне другую.

– Не уверен, что еще знаю. Ты еще не устала?

– Пожалуйста, дядя Питер.

Ночное небо было безоблачным, сияли звезды. Все замерло, ни движения, ни единого звука. Питер подумал о Калебе и удивился, с какой силой охватила его тоска. Как он соскучился по мальчишке, как ему хотелось обнять его. Алиша была права. И Тифти тоже. Но более всех – Эми. «Он тебя любит, знаешь?» Это понимание освежило его, как глоток чистого зимнего воздуха. Питер отправится домой и станет учиться тому, как быть отцом.

– Ладно, хорошо…

Он говорил и говорил. Рассказал все, что знал. К тому времени, когда он закончил, Кейт начала зевать, а ее тело обмякло в его руках. Питер расстегнул молнию на парке и повернул Кейт, прижимая ближе к себе и прикрывая ее отворотами куртки.

– Не замерзла, милая?

– Не-а, – еле слышно ответила она, уже наполовину спящая.

Она прижалась к нему. Еще минутку, подумал Питер и закрыл глаза. Еще минутку, и отнесу ее внутрь. Он ощутил щекой теплое дыхание Кейт, чувствовал, как тихонечко вздымается и опускается ее грудь, будто волны, медленно накатывающиеся на берег. Прошла минута, потом другая, и еще одна, но Питер никуда не пошел, поскольку сам крепко уснул.

Луций Грир брился, стоя в уборной аптеки.

День и большая часть ночи прошли в водовороте дел. Собрание Совета Домов, во время которого Луций и Юстас попытались сначала разъяснить по-новой, а потом утвердить процедуру жеребьевки на эвакуацию. Пересчет ведомостей переписи, в ходе которой выявились множество повторов, некоторые – просто по ошибке, другие – потому, что люди намеренно хотели удвоить или утроить свои шансы на выигрыш в жеребьевке, драка рядом с тюрьмой, когда трое изголодавшихся посов, три недели прятавшихся в заброшенном складе, попытались прорваться внутрь лишь для того, чтобы быть перехваченными небольшой толпой людей, бдительно следивших за зданием. Девять свадеб, на которые его пригласили в качестве официального лица, поскольку один из мировых судей заболел (Луцию надо было всего лишь прочитать четыре фразы по бумажке, однако его удивило, насколько тяжело оказалось произнести их вслух). Первое официальное собрание эвакуационных команд, распределение обязанностей по подготовке к первой отправке. И так далее. Одно, другое, третье. Грир уже не помнил, ел ли он, а если ел, то когда. Весь день не присел, но все равно, теперь, уже после полуночи, глядя на свое заросшее, щетинистое лицо в зеркало и держа в одной руке нож, а в другой – ножницы, стоял тут.

Начал с ножниц. Отрезал прядь за прядью густую бороду и волосы, они падали на пол, собираясь у его ног в белые кучки, похожие на пушистый снег. Закончив, Гри разогрел в котелке воду, намочил тряпку, отжал и приложил к лицу, чтобы размягчить оставшуюся щетину. Намылил щеки резко пахнущим мылом и принялся бриться ножом. Сначала щеки, потом шею, а потом и голову, ото лба к затылку, короткими, четкими движениями. Он впервые брил себя так в ночь перед тем, как принял клятву солдата Экспедиционного Отряда, и тогда порезался раз двадцать. Всегда говорили, что новоиспеченного рекрута выдает не форма, а голова. Со временем, с опытом, Грир, как и все его товарищи, научился делать это, и сейчас он с удовольствием отметил, что не потерял сноровки. Если бы потребовалось, сделал бы это в темноте с завязанными глазами, но было куда приятнее смотреть на себя в зеркало в процессе этого ритуала, который даже спустя годы был для него наравне с крещением. Раз за разом его голова становилась все чище, а когда он закончил, то сделал шаг назад, чтобы получше оглядеть свое лицо в зеркале и провел ладонью по прохладной розовой коже, вновь открытой. Удовлетворился тем, что узрел перед собой, и кивнул.

Вытерся, почистил и вытер нож, убрал все принадлежности. Он уже давно не спал как следовало бы, но все равно не ощущал усталости ни капли. Надев парку и ботинки, он вышел через заднюю дверь и пошел по переулку. Далеко за полночь, на улице ни души, поскольку Юстас установил комендантский час. Однако Грир ощущал повсеместный шум, непрекращающееся молекулярное движение, неслышимый пульс жизни. Он миновал разрушенный купол, спустился с холма и пошел через плоскоземье к стадиону. К тому времени, когда он пришел на место, луна уже зашла. Он решил не входить внутрь, просто постоять в полной тишине, созерцая все целиком, все это пятно темноты на фоне звездного неба. Интересно, подумал он, останется ли в истории это место? Дадут ли люди будущего, кто бы они ни были, имя этому месту, имя, достойное тех событий, что развернулись здесь, чтобы увековечить их? Хорошая мысль, но преждевременная. Но об этом стоило задуматься. И Луций Грир принес себе безмолвную клятву. Настанет ли это будущее, будет ли одержана последняя победа в борьбе за эту землю, он обязательно возьмет в руки перо и бумагу, чтобы оставить истории свое слово о случившемся.

Он не мог знать, когда случится эта битва. Эми не сказала ему этого. Сказала лишь, что она случится.

И он понял, какая сила привела его сюда. Он ждал знака. Не мог сказать, каков должен быть этот знак. Он может прийти к нему сейчас, может прийти к нему позже, может вообще не прийти. Такова ноша его веры. Он открыл свое сознание и ждал. Текло время. Ночь, звезды, мир жизни, все наполняло его, будто благословение.

Луций. Друг мой. Здравствуй.

И в эту ночь чудес Питер, сидя у стены обувного магазина, проснулся от ощущения того, что он на самом деле не проснулся. Что один сон просто открыл двери в другой, как вторая дверь за первой. Сон, в котором он сидел с дочерью Сары на коленях, на краю заснеженных полей, все остальное, то же самое – чернильное небо, зимний холод, ночной час. Все так же, кроме того, что они были не одни.

Но это не было сном.

Она стояла перед ним, присев, как делали все ее родичи. Ее физическое превращение завершилось, но когда их взгляды встретились, ее облик поплыл в его сознании. Он видел перед собой не Зараженного. Сначала девочку, потом женщину, а потом обеих сразу. Она была Эми, Девочкой Из Ниоткуда, она была Эми, Повелителем Душ, Последней Из Двенадцати, и была просто собой. Протянув к нему руку, Эми подняла ладонь пальцами вверх. Питер сделал то же самое. Их пальцы коснулись, и его сердце захлестнула немыслимая тоска. Это было вроде поцелуя.

Питер не знал, как долго они оставались в таком состоянии. Между ними, в теплом коконе его зимней куртки, спала Кейт, ничего не видя. Время ослабило свою хватку, Питера и Эми несло его течением, вместе. Скоро ребенок проснется, или Сара выйдет, или Холлис, и Эми уйдет. Улетит, словно полоска звездного света. Питер отнесет спящего ребенка спать, ляжет спать сам, даже попытается уснуть. Утром они проснутся, потягиваясь, погрузятся в машины и снова поедут на юг. Это мгновение уйдет, став памятью, как становится ею все в этом мире.

Но не сейчас.

Эпилог. Час заката

Моя душа, душа моей любви

В твоей груди, как мой залог, хранится.

Ты – мой приют, дарованный судьбой.

У. Шекспир, сонет 109

68

На этот раз водителем была женщина. Эми опустила свою табличку и села в машину.

– Как поживаешь, Эми?

Женщина отложила сумочку и протянула руку.

– Я Рэйчел Вуд.

Они пожали друг другу руки. На мгновение Эми потеряла дар речи, потрясенная красотой этой женщины. Утонченное лицо, будто вытесанное из камня искусной рукой мастера, кожа, светящаяся здоровьем и молодостью, подтянутое крепкое тело, проступающие на руках мускулы. Волосы, убранные назад в тугой хвост, ни каштановые, ни светлые, и то и другое, смесь. Ее обувь, Эми вспомнила, что это называли теннисными туфлями, хотя это знание будто пришло к ней откуда-то еще. Само понятие тенниса было для нее совершенно абстрактным. Темные очки с крохотными кристалликами на дужках, сдвинутые на темя.

– Извини, что раньше не приезжала, чтобы подобрать тебя, – продолжила Рэйчел. – Энтони подумал, что в первый раз тебе будет лучше увидеть знакомое лицо.

– Очень рада с тобой познакомиться, – сказала Эми.

– Как здорово, что ты это говоришь.

Она улыбнулась, обнажив зубы, маленькие, прямые и очень белые.

– Пристегнись, пожалуйста.

Они заскользили прочь от эстакады. Все такое же, как в прошлый раз, такие же дома, магазины, стоянки, такое же яркое летнее солнце, такой же суетливый мир, проносящийся мимо них. Погрузившись в кожаное сиденье, Эми будто опустилась в ванну. Рэйчел, судя по всему, чувствовала себя очень уверенно за рулем огромной машины, тихо напевая себе под нос и с легкостью двигаясь в плотном потоке других машин. Впереди них затормозил большой пикап, и Рэйчел, мгновенно щелкнув рычажком поворотника, изящно перестроила машину в другой ряд.

– Ради бога, бывают же люди, – со вздохом сказала она. – Где они водить учились?

Быстро бросив взгляд на Эми, она снова стала смотреть на дорогу. Прошло мгновение.

– Знаешь, должна сказать, ты не совсем такая, как я себе представляла.

– Нет?

– Не в плохом смысле, – заверила ее Рэйчел. – Я совсем не это хотела сказать. Если честно, красивая, как с картинки. Хотела бы я себе такую кожу.

– Так почему я иная?

Рэйчел задумалась, подбирая слова.

– Я просто думала, ты будешь, ну, сама понимаешь. Моложе.

Они ехали дальше. Внезапное появление в этом месте слегка дезориентировало Эми и слегка приглушило ее чувства. Но шли минуты, и она чувствовала, как ее ум осознает все обстоятельства, все образы, и все ее реакции на них становились более отчетливыми. Какое все вокруг замечательное, подумала Эми. Очень, очень замечательное.

Они были внутри корабля, «Шеврон Маринера», но у нее не было физического осознания этого. Как и прежде, с Уолгастом, каждая деталь мира вокруг обладала абсолютной четкостью реальности. Возможно, это и есть реальность, в некоем ином смысле слова. В конце концов, что такое вообще «реальность»?

– Вот тут я и остановилась в первый раз, когда встретила его, – сказала Рэйчел, показывая на стоящие в ряд магазины. – Почему-то мне пришла мысль насчет пончиков, что ему захочется. Пончики, представляешь?

Эми не успела ответить, Рэйчел заговорила снова.

– Послушай меня, пока я тебе эту экскурсию устраиваю. Я уверена, что ты все знаешь об этом. Уверена, что ты устала, после столь долгого пути.

– Все нормально, – сказала Эми. – Я привыкла.

– О, у него был такой вид, – сказала Рэйчел, грустно качая головой. – Бедный человек. У меня сердце чуть не разорвалось. Рэйчел, ты должна что-то сделать, сказала я себе. Хоть раз в жизни выдернуть голову из песка. Конечно же, на самом деле я думала лишь о себе, как обычно. В этом и дело. Я столько жалела об этом, что этого на сотню жизней хватит. Я не достойна его ни на йоту.

– Не думаю, что он так считает.

Рэйчел притормозила, сворачивая в жилой квартал.

– Просто чудо, сама понимаешь. То, что ты делаешь. Он так долго был один.

Спустя мгновения они уже остановились у дома.

– Что ж, вот и приехали, – чирикающим голосом объявила Рэйчел. Припарковала машину, но не заглушила мотор, точно так же, как делал Уолгаст. – Рада была наконец-то с тобой познакомиться, Эми. Выходи поаккуратнее.

Эми замешкалась.

– Почему бы тебе не пойти со мной? Он будет рад тебя видеть, я знаю.

– О нет, – сказала Рэйчел. – Хорошо, что предложила, но, боюсь, это так не делается. Это против правил.

– Каких правил?

– Просто… правил.

Эми ждала, что она объяснит, но не дождалась. Делать нечего, придется выходить из машины. Стоя у открытой двери, она поглядела на Рэйчел, которая ждала, держа руки на рулевом колесе. В тени густой листвы воздух был влажным и теплым, жужжали насекомые, сплошной хаотичной мелодией, будто звучал оркестр, в котором настраивали инструменты.

– Скажи ему, что я о нем думаю, хорошо? Скажи ему, что Рэйчел любит его.

– Я не понимаю, почему ты не можешь пойти со мной.

Рэйчел поглядела мимо нее, на дом, поверх приборной панели. Казалось, она что-то ищет взглядом, казалось, на ее лице внезапно появилась печаль. Рэйчел оглядела окна дома, одно за другим. В уголках ее глаз появились слезы.

– Я не могу, понимаешь, потому что это ничего не изменит.

– Почему это ничего не изменит?

– Потому, Эми, что я и так здесь.

Она увидела его стоящим на коленях на цветочной клумбе. Рядом стояла тачка, а холмики темной мульчи, от которой исходил запах земли, были выложены вдоль клумбы. Когда она подошла, он встал, снимая широкополую соломенную шляпу и стягивая перчатки.

– Мисс Эми, вы вовремя. Я как раз собирался заняться газоном, но это подождет.

Он махнул рукой со шляпой в сторону патио, где уже стояли стаканы с чаем.

– Пойдем, посидим.

Они уселись за столом. Эми задрала голову, глядя на кроны деревьев и подставляя лицо солнечным лучам. Ее нос наполнили ароматы трав и цветов.

– Подумал, так вам будет удобнее, – сказал Картер. – Проведем время вдвоем, в беседах, и все такое. Скоротаем дни.

– Ты знал, что он там будет, так?

Картер вытер лоб тряпкой.

– Я не посылал его туда, если ты об этом. У Уолгаста свой путь. Его не отговорить, если он что-то задумал.

– Но как получилось, что остальные не поняли, кто он? Они не могли не понять. Они бы сразу его убили.

Картер покачал головой.

– Им никогда не удавалось читать мои мысли, так или иначе. Можно сказать, мы слишком долго не были на связи. Это дорога с двусторонним движением, я ничего не отвечал им с самого начала. Закрыл свое сознание для них.

Картер подвинулся на стуле и убрал тряпку в карман.

– Ты все правильно сделала, мисс Эми. И Уолгаст тоже. Это было тяжело и ужасно, знаю.

Ей внезапно захотелось пить. Холодный и сладкий чай, приятное послевкусие лимона на языке. Картер смотрел на нее, тихо обмахивая лицо шляпой.

– А Зиро?

– Полагаю, время еще не пришло. Но он придет за нами. Теперь для него это личный вопрос. Определенно он худший из них. Все они, вместе взятые, не стоят одного Зиро. Но этот мост мы пересечем, когда дойдем до него.

– А до тех пор останемся здесь.

Картер кивнул, терпеливо, как обычно он делал.

– Да, мэм. Останемся здесь.

Они сидели молча, размышляя о том, что случится.

– Я никогда не ухаживала за садом, – сказала Эми. – Ты меня не научишь?

Картер задумался.

– Дел всегда хватает. Думаю, помощь мне не помешает. Вот только косилка барахлит.

– Уверена, я научусь.

– Теперь, полагаю, да, – с улыбкой сказал он. – Дело именно в этом.

Мгновение они молчали, и Эми вспомнила свое обещание.

– Рэйчел просила передать, что любит тебя.

– Будто знала. Я только что о ней думал. Как она тебе?

– На самом деле красивая. У меня до сих пор не было возможности рассмотреть ее. И печальная. Она так смотрела на дом, будто чего-то хотела, но ничего не сказала.

Картер, судя по всему, удивился.

– Понятное дело, мисс Эми, ее малышки. Я думал, ты знала.

Эми покачала головой.

– Хейли и младшенькая. Она не может ни увидеть их, ни прикоснуться к ним, в нынешнем ее положении. Это ее дети, и она все время о них думает. Это самое ужасное для нее.

И Эми наконец поняла. Рэйчел утопилась, оставив детей.

– Увидит ли она их когда-нибудь?

– Думаю, да, когда будет готова. Ей нужно простить саму себя за то, что она их оставила.

Казалось, его слова повисли в воздухе, будто это был не только звук, но и некая вещь, обладающая формой и плотностью. Стало холодать, начали падать листья.

– Она не единственная, мисс Эми. Некоторые люди никак не могут найти дорогу сами. Для некоторых препятствие – отрицательные эмоции. Другие просто не могут оставить прошлое. Те, кто слишком сильно любил.

Тело Рэйчел Вуд в пруду завершило свой медленный подъем на поверхность. Эми поглядела на стол. Она понимала, о чем говорит Картер. Каждый день я кошу траву, подумала она. Каждый день она всплывает.

– Тебе надо идти к нему, – сказал Картер. – Указать ему путь.

– Я просто…

Она почувствовала на лице его взгляд.

– Я просто не знаю как.

Он протянул руку над столом и взял ее за подбородок, поднимая.

– Я знаю тебя, мисс Эми. Так, будто ты была внутри меня всю мою жизнь. Ты единственная, созданная для того, чтобы исправить весь этот мир. Но Уолгаст всего лишь человек. Его время пришло. Теперь ты должна отплатить ему.

Она ощутила, как ее горло дрожит от слез.

– Но что я буду делать без него?

– То, что делала всегда, – сказал Энтони Картер, улыбаясь ей. – Просто делать то, что делаешь сейчас. Ты Эми.

69

Он в последний раз пришел к ней. Вернее, она пришла к нему. Они пришли друг к другу, чтобы попрощаться.

Для Уолгаста это началось с ощущения движения самого по себе. Он находился нигде, плавал в бесконечном пространстве, лишенном измерений. Но образ начал собираться, по кусочкам, пространственные и временные координаты становились четче, и он вдруг понял, что ради всего святого едет на велосипеде. На велосипеде! Как странно. Он, и на велосипеде? Он много лет на велосипеде не ездил, но в детстве ему очень нравилось. Ощущение полной свободы, эффект вращающихся колес, удерживающий его от падения, энергия тела, преобразуемая этим чудесным механизмом в движение со скоростью ветра. Уолгаст ехал на велосипеде по пыльной сельской дороге, а позади ехала Эми, на своем велосипеде. Это удивило его, не больше и не меньше, чем все остальное. Все это просто было. Подобно тому, как Эми была одновременно маленькой девочкой и взрослой женщиной, тому, как они некоторое время ехали вместе, не говоря ни слова. Хотя сама по себе концепция времени тоже выглядела странной. Что такое время? Как долго они уже едут? Быть может, несколько часов, быть может, несколько дней, однако свет не менялся – постоянные сумерки, окутывающие все вокруг золотистым сиянием. Поля и деревья, пыль, поднимающаяся из-под колес, небольшие белые дома вдали. Все будто очень близко и очень далеко.

– Куда мы едем? – спросил Уолгаст.

Эми улыбнулась.

– О, уже близко.

– Что… это за место?

Она ничего не ответила. Они ехали и ехали. Сердце Уолгаста наполнялось теплом, будто он снова был мальчишкой. Мальчишкой, едущим на велосипеде на закате, в ожидании, что его окликнут и позовут домой.

– Ты не устал? – спросила Эми.

– Вовсе нет. Просто чудесно себя чувствую.

– Давай остановимся на вершине следующего холма, хорошо?

Они подъехали и остановились. Внизу раскинулась долина, заросшая зеленой травой. Вдалеке, среди деревьев, виднелся дом. Белый, небольшой, такой же, как остальные, с крыльцом и черными ставнями. Эми и Уолгаст положили велосипеды и молча стояли вместе. Ветра не было вообще.

– Вот это вид, – сказал Уолгаст. – Кажется, я знаю, где я.

Эми кивнула.

– Странно.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Мне всегда казалось, что я очень устал. Не помню уже, когда это началось, но, быть может, и к лучшему. Это всегда так бывает?

– Не уверена. Думаю, иногда.

– Я вспоминаю, как думал, что надо быть храбрым.

– Ты и был. Самый храбрый из всех, кого я знаю.

Он задумался.

– Что ж, хорошо. Я рад слышать это. В конце концов, наверное, другого человеку и не нужно.

Он снова бросил взгляд на долину.

– Этот дом. Я должен войти туда, так?

– Думаю, что да.

Он повернулся и посмотрел на нее. Минула секунда, и он расплылся в понимающей улыбке.

– Погоди-ка. Ты влюблена. Я по лицу вижу.

– Думаю, да.

Уолгаст восхищенно покачал головой.

– Будь я проклят. Подумать только. Моя маленькая Эми выросла и влюблена. А он тебя любит, этот человек?

– Думаю, да, – сказала она.

– Дурак был бы, если б не любил. Можешь ему это от меня передать.

Мгновение они молчали. Эми ждала.

– Что ж, – заговорил Уолгаст хрипло. – Я так понимаю, моя работа здесь окончена. Наверное, я всегда знал, что такой день наступит. Я буду скучать по тебе, Эми.

– Я тоже буду скучать по тебе.

– Это всегда было тяжелее всего, скучать по тебе. Думаю, поэтому я так и не смог уйти. Всегда думал, что же Эми без меня делать будет? Как смешно, что теперь все стало наоборот. Наверное, все родители такое чувствуют. Но совсем другое дело, когда такое случается с тобой самим.

Слова застряли у него в горле.

– Давай сделаем это быстро, о’кей?

Она обхватила его руками. Она тоже плакала, но не от горя. Ну, быть может, оттенок печали в этом и был.

– Все будет хорошо, обещаю.

– Откуда ты знаешь?

На другом краю долины, на краю сверкающих полей, открылась дверь дома.

– Потому что в этом суть небес, – сказала Эми. – Они открывают дверь дома на закате, и там все, кого ты любишь.

Она крепко прижала его к себе, обнимая.

– Пришло время вернуться домой, папа. Я удерживала тебя так долго, как только могла, но теперь тебе надо идти. Они ждут тебя.

– Кто ждет, Эми?

На крыльце появилась женщина с младенцем на руках. Эми отодвинула свое лицо от него и прижала ладонь к его щеке, залитой слезами.

– Иди, посмотри, – сказала она.

70

Она очнулась от холода и образа звезд перед глазами. Сотен, тысяч звезд, миллионов. Звезд, медленно вращающихся в небесах, глядящих ей в лицо. Некоторые из них падали. Алиша смотрела на их падение, считая секунды. Один, тысяча, два, тысяча, три, тысяча. Подсчитывала время их падения, а они все падали. И она поняла, что мир там же, где она его оставила, и что она все еще жива.

Как она могла остаться жива?

Она села прямо. Сколько времени, неизвестно. Луна зашла, погрузив небо в черноту. Ничто не изменилось. Она осталась такой же.

И все же.

Алиша, иди ко мне.

Звук ее имени, шепот на ветру.

Иди ко мне, Алиша. Остальных нет, и ты станешь моей единственной. Иди ко мне иди ко мне иди ко мне…

Она знала, чей это голос.

Алиша выбралась из трубы. В пятнадцати метрах от нее Солдат щипал мерзлую траву. Услышав ее сигнал, поднял голову. «А, вот и ты. Я уже переживать начал». Его могучие копыта сдвигали белые кучки снега, он шел к ней, шагом, мощно и мужественно.

– Хороший мальчик, – сказала она. Погладила его нос, и его дыхание наполнило ее ладони запахом земли. – Прекрасный, благородный мальчик. Как же хорошо ты меня знаешь. Наверное, еще не все потеряно.

Ее рюкзак лежал в трубе. Пистолета нет, есть перевязь с клинками в ножнах. Натянув на себя кожаные ремни, она туго затянула их по фигуре. Забралась на голую, без седла, спину Солдата и щелкнула языком, поворачивая его на восток.

Иди ко мне, Алиша. Иди ко мне иди ко мне иди ко мне…

«Ты прав, черт побери, я приду», – подумала она. Наклонилась вперед, ухватываясь за густую гриву коня руками. Толкнула его в бока пятками, поднимая сначала в рысь, потом в кантер, а потом в полноценный галоп, бешено мчась по снегу.

«Ты, ублюдок. Я иду к тебе».

Действующие лица

Двенадцать

Тим Фаннинг, он же «Зиро». Профессор биохимии Колумбийского университета. Инфицирован вирусом CV-0 во время научной экспедиции в Боливии 21 февраля 20хх

1. Джайлс Бэбкок (покойный). Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство, Округ Най, Невада, 2013 г.

2. Джозеф Моррисон. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство, Округ Льюис, Кентукки, 2013 г.

3. Виктор Чавез. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство и два случая сексуального насилия с отягчающими обстоятельствами в отношении несовершеннолетних, Округ Элко, Невада, 2013 г.

4. Джон Баффлз. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство и убийство второй степени с особым цинизмом, Округ Паско, Флорида, 2010 г.

5. Тедиус Тьюрелл. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство сотрудника Министерства внутренней безопасности, Федеральный округ Новый Орлеан, 2014 г.

6. Дэвид Уинстон. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство и три случая сексуального насилия с отягчающими обстоятельствами, Округ Нью-Касл, Делавэр, 2014 г.

7. Руперт Соуза. Приговорен к смертной казни за убийство в результате умышленного наезда, Округ Лэйк, Индиана, 2009 г.

8. Мартин Эколз. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство и вооруженное ограбление, Округ Камерон, Луизиана, 2009 г.

9. Хорас Лэмбрайт. Приговорен к смертной казни за два тяжких убийства и случай сексуального насилия с отягчающими обстоятельствами, Округ Марикопа, Аризона, 2014 г.

10. Хулио Мартинес. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство офицера полиции, Округ Ларами, Вайоминг, 2011 г.

11. Уильям Райнхардт. Приговорен к смертной казни за три тяжких убийства и сексуальное насилие с отягчающими обстоятельствами, Округ Майами-Дейд, Флорида, 2012 г.

12. Энтони Картер. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство, Округ Харрис, Техас, 2013 г.

Год Зиро

Бернард Китридж, «Стоящий насмерть в Денвере». Выживший

Эйприл. Выжившая

Тимоти. Ее сводный брат

Дэнни Чейс. Водитель школьного автобуса

Лайла Кайл. Доктор

Лоуренс Грей. Уборщик, проект «НОЙ»

Хорас Гилдер. Помощник директора. Отдел специального вооружения

Майор Фрэнсис Порчеки. Офицер Национальной гвардии

Вера. Медсестра

Игнасио. Уборщик, проект «НОЙ»

Нельсон. Старший офицер-техник. Отдел специального вооружения

Шона. Проститутка

Рита Чернов. Детектив полиции

Поле, 79 П.З.

Кертис Ворхис. Бригадир Северного Сельхозкомплекса, Керрвилл, Техас

Ди Ворхис. Его жена

Боз Ворхис. Его брат (покойный)

Нитья и Сири Ворхис. Дочери.

Натан Крукшанк. Брат Делии Ворхис, офицер Внутренней безопасности

Тифти Лэмонт. Офицер Внутренней безопасности

97 П.З.

Керрвилл, Техас

Эми Харпер Беллафонте. Девочка Из Ниоткуда

Лейтенант Питер Джексон. Офицер Армии Республики Техас

Лейтенант Алиша Донадио. Офицер Армии Республики Техас

Полковник Гуннар Апгар. Офицер Армии Республики Техас

Майор Александр Хеннеман. Офицер Армии Республики Техас

Лейтенант Сатч Додд. Офицер Армии Республики Техас

Луций Грир. Заключенный

Холлис. Вышибала

Данк Уизерс. Преступник

Абрам Флит. Генерал Армии

Виктория Санчес. Президент Республики Техас

Сестра Пег и Сестра Катерина. Монашки

Калеб Джексон. Племянник Питера Джексона, сын Тео Джексона

Фрипорт, Техас

Майкл Фишер. Нефтяник первого класса. Бригадир команды нефтеперерабатывающего завода

Лора ДеВеер. Нефтяник

Хуан «Цепс» Свитинг. Нефтяник

Эд Поуп. Нефтяник

Дэн Карлович. Главный инженер нефтеперерабатывающего завода

Хоумленд

Джеки. Работница

Юстас. Повстанец

Нина. Повстанец

Вэйл. Офицер службы Человеческих ресурсов

«Свистелка». Офицер службы Человеческих ресурсов

Сод. Офицер службы Человеческих ресурсов

Доктор Верлайн. Хирург

Дани. Служанка

Дженни. Служанка

Фред Уилкс. Глава администрации

Викрам Суреш. Министр здравохранения

Эйдан Хоппел. Министр пропаганды

Благодарности

Каждая книга нуждается в друзьях, и эта – одна из них. Снимаю шляпу перед: Эллен Левайн из «Трайдент Медиа Групп»; Марком Тавани и Либби МакГуайр из «Бэллантайн Букс»; Биллом Мэйси из «Орион»; Джиной Центрелло, президентом «Рэндом Хаус Паблишинг Груп»; Клейр Робертс из «Трайдент Медиа»; эффективным командам маркетологов, рекламщиков и продажников «Рэндом Хауса», «Ориона» и других издательств по всему миру; Дженнифер («Дженни») Смит; и факультету литературы Университета Райса. Особая благодарность Эдриану Хоппелу за помощь в военных вопросах. Также спасибо Руди Рамосу, снайперу-стоматологу и Вурхесу. Марк и Билл: налейте себе холодненького, братцы, вы заслужили. Эллен: нет у меня более верного друга. Членам Команды Кронина, большим и малым, я говорю: без вас ничего бы не было. Спасибо за то, что вы есть. Моя благодарность всем вам.

Сноски

1

Мультсериал.

2

Те́ндер – специальный железнодорожный вагон, прицепляемый к паровозу, предназначенный для перевозки запаса топлива для локомотива (дров, угля или нефти) и воды.

3

Толстый Контролер из сериала «Томас».

4

Аппарат для уничтожения бумаги.

5

А я и не русская, родилась в Литве, чистокровная немка (нем.).

6

Автор, очевидно, описывает своеобразное мировосприятие Дэнни, т. к. Тим остался в лагере беженцев. А возможно, Дэнни просто не знает, что Тима нет в автобусе (прим. ред.).

7

Ранее написано, что у брата Эйприл фамилия Риз. Почему их фамилии отличаются – неизвестно (прим. ред.).

8

Перевод текста гимна Максима Владимировича Наймиллера (прим. ред.).

Content

Джастин Кронин
Двенадцать

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

I. Призрак

1

2

II. Фамильяр

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

III. Поле

22

IV. Пещера

23

24

25

26

27

V. Нефтяная Дорога

28

29

30

31

32

33

34

VI. Восставший

35

36

37

38

39

VII. Изгой

40

41

42

43

44

45

46

47

VIII. Подкидыш

48

49

50

51

52

53

IX. Прибытие

54

55

56

X. Убийца

57

58

59

60

61

XI. Самая темная ночь в году

62

63

64

65

XII. Поцелуй

66

67

Эпилог. Час заката

68

69

70

Действующие лица

Благодарности

Сноски