Фрэнсис Хардинг

Остров Чаек

Frances Hardinge

Gullstruck Island

© Frances Hardinge 2009

© Illustrations copyright Tomislav Tomic 2009

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2018

* * *

Моей сестре Софи, заядлой путешественнице, той, что спасала жизни, пока все наслаждались красотами окружающих пейзажей. Софи, которая в качестве сувениров привозила из поездок не фотографии или дурацкие шляпки, а тропические болезни и переломы

Пролог

Стоял ясный безоблачный день, дул переменчивый ветер – отличная погода для полета. Реглан Скейн покинул тело, оставив его лежать в кровати – дыхание сделалось едва заметным, как зыбь на море, – и воспарил.

С собой он взял только слух и зрение. Какой смысл брать чувства, которые позволят ощутить холод сапфирового неба и головокружение от быстрого взлета? Как и у всех Скитальцев, они с рождения держались в теле свободно, будто крючок на леске удилища. Реглан мог отпустить их в полет, а потом вернуть и при этом помнить те места, в которых побывал разумом. Почти все Скитальцы умели освобождаться от чувств, оставляя их за пределами тела, как за пределами раковины на стебельках-щупальцах остаются глаза улиток. Способный Скиталец встанет где-нибудь в траве и кожей чувствует, как она щекочет ему колени, а сам пробует на вкус персик у тебя в руке, подслушивает разговоры в соседней деревне, ловит носом ароматы стряпни в ближайшем городке и при этом умудряется заглядывать в глубины моря миль за десять от берега, где пятнистые барракуды снуют меж обломков затонувшего корабля.

Однако эти причуды совершенно не занимали Реглана Скейна. Завтра его телу предстоял трудный и, возможно, опасный путь, и поэтому накануне он решил осмотреть дорогу. Скейн с облегчением наблюдал за тем, как уносится вниз земля и все становится крошечным и уже не таким сложным. Или не таким опасным.

В это же время в воздухе над одиноким Островом Чаек наверняка носились десятки других разумов. Свободных разумов, спешащих по делам острова, помогающих ему жить. Они искали разбойников в джунглях, пропавших детей на склонах, акул в море, читали далекие объявления и послания для торговцев. Прямо сейчас рядом мог парить разум другого Скитальца, но Скейн бы его не заметил – как и другой разум не заметил бы его.

Он свернул к горному кряжу, вытянувшемся вдоль западного побережья: несколько вершин выглядывало из-за барашков облаков. Одна из них возвышалась над остальными и была чуть бледнее цветом. Это Скорбелла – белый вулкан, красивый, чистый и обманчивый, как снег. Скейн облетел его по широкой дуге, поворачивая ближе к ее супругу, Повелителю Облаков – высочайшему из расположенных в центре пиков. Его усеянная кратерами голова скрывалась за шапкой облаков. Тихий, окруженный жарким маревом Повелитель все же был вулканом с капризным характером. Над склонами в дрожащем воздухе, словно огромные хлопья, кружили орлы. Нередко их несчастными жертвами становились младенцы – птицам ничего не стоило схватить их и унести в мощных лапах. Так продолжалось из года в год. Но до поселений, раскинувшихся ниже, им дела не было. Орлам казалось, что это огромные и ленивые животные, покрытые сланцевой чешуей и оперением из пальмовых листьев. Раскисшие дороги были их жилами, а бронзовые колокола на белых башнях гудели медленным, равнодушным сердцебиением.

На мгновение Скейн пожалел, что знает всю правду об этих городах. Каждый из них – улей, кишащий злобными и кусачими двуногими тварями, исполненный интриг, злобы и коварства. Страх предательства снова обжег его ум.

«Мы поговорим с этими людьми, – объявил Совет Скитальцев. – Мы слишком могущественны, от нас им так просто не отмахнуться. Все можно уладить миром». Скейн в это не верил. Пройдет еще три дня, и он узнает, так ли беспочвенны его опасения.

Пролетая над дорогой, по которой ему предстояло ехать следующие несколько дней, Скейн тщательно осмотрел ее. Пусть он и отправился в путь тайно и спешно, нельзя исключать вероятность того, что новость о его прибытии полетит вперед и в засаде могут подстерегать враги.

Искать места, где можно было бы устроить ловушку, на этом побережье всех побережий – задачка непростая. Здесь буквально все кричало о скрытой опасности. В бухте под водой таились рифы, и выдавали их только пенистые волны. Сам горный склон напоминал лабиринт. Веками природа подтачивала и вымывала мягкий известняк, превращая его в скопление острых камней, пещер и гребней. Склон тянулся вдоль всего западного побережья, благодаря чему Обманный Берег и получил свое имя.

Те, кто обитал здесь, звались хитроплетами. Эти люди были совсем не просты: у них имелись свои потайные лазейки, повороты, извивы и спящие львы, что притворялись камнями. Изгои, они худо-бедно жили в лачугах окраинных городков или в пыльных рыбацких деревушках вроде той, что показалась впереди, – угнездившейся между скалой и берегом в неприметной каменистой бухточке.

Скейн прибыл на место и нашел деревню Плетеных Зверей.

Это оказалось поселение хитроплетов. Скейн понял это с первого взгляда, хотя и парил слишком высоко, чтобы разглядеть тюрбаны бабушек, браслеты из акульих зубов на ногах юношей, самоцветы и металл, украшающие зубы у всех жителей. Он сразу догадался обо всем по скрытному положению поселения, по скоплению маленьких каноэ у кромки воды, принадлежавших ловцам жемчуга.

Скейн спускался до тех пор, пока двуногие точки на берегу не обрели привычные очертания человеческих фигур. Его взгляд остановился на двух девочках, одна из них поддерживала другую. Та, что повыше, была одета в белую тунику, и Скейн сразу догадался, кто она. Арилоу.

Арилоу – единственная из Плетеных Зверей, чье имя он знал, а никого больше ему знать и не требовалось. Она одна из всех жителей была важна, и, наверное, благодаря ей деревня до сих пор выживала. Скейн задержался еще ненадолго, разглядывая девочку, и снова взмыл вверх, готовый вернуться в тело.

* * *

Наверное, имя есть и у той девочки, которая вела Арилоу под руку. Оно должно звучать, как оседающий пепел, быть незаметным. Да и сама девочка казалась такой безликой, что Скейн не обратил на нее внимание.

Не обратили бы и вы. Даже если бы встретили, то сразу же позабыли бы.

Глава 1. Арилоу

Чайки неистовствовали на берегу, когда с вершины посыпались камни. Вместе с волной каменной осыпи вниз мчалась раскрасневшаяся от бега Эйвен.

Ни один сельчанин не решился бы срезать дорогу, спускаясь прямо со склона, даже смелая и ловкая Эйвен, – если только дело было не срочное. Несколько человек бросили веревки и сети, но улыбки с их лиц не исчезли. Они практически всегда улыбались. Практически всегда.

– Инспектор! – крикнула Эйвен, отдышавшись и восстановив равновесие. – Инспектор Скитальцев идет сюда, проверять Арилоу!

Люди переглянулись, и вот уже от хижины к хижине полетели известия. Эйвен тем временем побежала дальше, к основанию скалы, оставляя следы в рыхлом песке. Поднявшись по веревочной лестнице, она отодвинула плетеную камышовую занавеску и вошла в пещеру.

Традиция и предания хитроплетов гласили, что пещеры – священные места. Это опасные устья, ведущие в мир мертвых, богов и раскаленных добела, медленно бьющихся горных сердец. Если тебя сочтут недостойным – тут же схватят зубами-сталактитами. Семья Эйвен заслужила право жить в пещерах, но лишь благодаря Арилоу.

Через несколько мгновений Эйвен уже взволнованно беседовала с матерью. Настоящий военный совет, однако, глядя на их улыбки, поверить в это было трудно.

– Что он намерен с ней делать? – Напряженный взгляд мамы Говри пылал яростным огнем, однако ее рот все еще был изогнут кривой улыбкой. Пухлая нижняя губа говорила об упрямстве и душевном тепле. – Как инспектор экзаменует Скитальцев?

– Говорят, он хочет оценить ее, все записать. Проверить, как она умеет управлять своими способностями. – Улыбка на губах Эйвен напоминала ножевой надрез. За годы охоты за жемчугом кораллы оставили на ее лбу шрамы, чем-то походившие на следы птичьих лапок. – Надо всем рассказать.

Жители деревни переживали за Арилоу, ведь она была их гордостью и отрадой, их госпожой Скиталицей. Скитальцы рождались только на Острове Чаек, да и то довольно редко. По пальцам можно было пересчитать тех, кто пришел из других земель, зато каждый в почете. Однако среди хитроплетов их почти не осталось. Двести лет назад во время великой войны многие хитроплеты-Скитальцы погибли. Вот уже полвека в племени Арилоу такие вообще не рождались.

За молодыми Скитальцами закрепилась дурная слава: увлеченные далекими землями, они прекращали заботиться о своих телах, а подчас просто забывали о них. Никто не тревожился, когда замечал, что ребенок не усваивает знания или не обращает внимания на свое окружение, – ведь это было верным признаком появления нового Скитальца, пока еще не привыкшего возвращать разум в тело.

Когда в деревне родилась девочка, у которой проявились все признаки необученного Скитальца, судьба поселения в одночасье изменилась. Отныне жизнь обитателей деревни перестала зависеть от количества выловленного жемчуга или числа проданных украшений из ракушек. Соседний городок неохотно снабжал их едой на зиму, потому как было решено, что когда их собственная госпожа Скиталица отойдет от дел, ее место займет Арилоу. Теперь в деревню прибывали те, кто желал взглянуть на девочку: они щедро платили за еду и жилье, равно как и за сувениры – на память о визите к единственной Скиталице-хитроплету. Арилоу превратилась в знаменитую диковинку наподобие двухголового теленка или белоснежного ягуара. Если среди селян и был кто-то, кто сомневался, стоит ли ею гордиться, то посторонние никак не могли этого знать, ведь на людях все без исключения хитроплеты говорили о девочке с неиссякаемым обожанием.

Сейчас Арилоу нужно было отыскать и приготовить к приходу гостей. Надеть лучший наряд. Вычесать колючки из волос, а лицо напудрить мелом со специями. О том, сколько в запасе оставалось времени, никто не знал.

* * *

Ближе к вечеру в люльку на вершине горы осторожно забрались двое мужчин, и шестеро юношей хитроплетов внизу принялись вращать ворот, опуская их.

Инспектором оказался тот, что был выше ростом. Многие Скитальцы учились жить в родном теле, но некоторые так поздно осознавали собственную оболочку из плоти, что уже никогда не чувствовали себя в ней уютно. Перспектива сбивала их с толку, им не нравилось, что впереди маячит прозрачный кончик носа, что не получается видеть все тело целиком и его нельзя направлять силой мысли. Такие Скитальцы нередко зависали вовне – чуть позади или сбоку, отслеживая себя и управляя жестами. Правда, держались они словно деревянные, и этот человек исключением не был.

Его седые волосы были собраны в косичку, а выбившиеся пряди томились под зеленой треуголкой. Глаза цвета ореха – обычное дело для человека его происхождения. Островитяне по большей части были смешанных кровей: больше двухсот лет назад на Остров Чаек приплыли поселенцы Всадники, и за это время, конечно, успели смешаться с местными племенами. Пришлая кровь преобладала, особенно в жилах зажиточных горожан, как, собственно, и этого человека. Необычным казалось то, что его глаза слегка косили влево и то, что он не моргал и не смотрел, куда идет. В общем, это и был тот самый «инспектор Скитальцев».

Его низкорослый и более молодой спутник тоже напоминал Скитальца, правда, совершенно в другом смысле. В отличие от инспектора он непрерывно дергался: то за шляпу схватится, то за поручень; всякий раз, когда люльку потряхивало, он переминался с ноги на ногу, его шатало из стороны в сторону. В кожаном конверте у него под мышкой шелестели бумаги. У юноши был круглый, выступающий вперед подбородок, в оттенке кожи просматривалась свойственная всем Всадникам бледность, а светлые карие глаза пристально следили с опасной высоты за проплывающей внизу землей и причудливым узором обращенных к небу лиц.

Этот безупречного вида юноша явно прибыл из города. Как и многие островные чиновники, он был одет с иголочки и обут с «колокольчика» – еще один памятный след вторжения Всадников. Много веков назад, на родных равнинах знатные члены коневодческих кланов обозначали свой статус размером шпор. Однако с некоторых пор власть имущие больше не вели войска в бой верхом на коне, а писали законы и ворочали кипами бумаг. Даже мелкие чинуши вместо шпор подвешивали к каблукам колокольчики. «Почетные шпоры» звенели не хуже обычных и к тому же не цеплялись за ковры и подолы дамских платьев.

Звали юношу Минхард Прокс, и он уже не первый раз задавался вопросом: нельзя ли подыскать другой официальный пост, менее престижный, чем помощник инспектора Скитальцев, но который не подразумевает поездок по горным тропам в запряженных козлами тележках, спусков со скал в прославленных люльках и общения с хитроплетами? От последнего у Прокса, словно от прикосновения ножа, шевелились волосы на затылке.

Снизу на него взирало с полсотни лиц и все они улыбались.

«То, что они улыбаются, еще не значит, что ты им нравишься», – напомнил себе Прокс.

Улыбки в буквальном смысле сияли, так как почти все хитроплеты украшали свои зубы крохотными пластинками из ракушек, металла или сверкающих самоцветов. Тают ли эти улыбки, сменяясь суровыми минами, когда чужаки покидают деревню? Страшнее, впрочем, оказалось представить, как эти улыбки остаются на лицах, даже когда всякая нужда в них отпадает: сельчане сидят, гуляют, спят и улыбаются, улыбаются, улыбаются…

В старину, еще до того, как прибыли поселенцы, эта улыбка вызывала уважение. Хитроплеты выступали как миротворцы, послы между племенами и даже говорили от чужого имени с вулканами. Неудивительно, что они единственные вышли встречать Всадников не с копьями, а с улыбками.

Хитроплеты помогли поселенцам, снабдив их множеством советов по выживанию на острове. Они предостерегли новичков от строительства города в Скорбной Лощине, в ущелье между Повелителем Облаков и его братом – вулканом Копьеглавом, ибо эти двое соперничали за любовь Скорбеллы и в любой миг могли пробудиться и продолжить борьбу.

Однако плодородные земли у реки так и манили. Всадники пренебрегли советом и построили в Скорбной Лощине крупный город. Вскоре стали пропадать горожане. Лишь когда исчез тридцатый – или около того, – все узнали правду: оказалось, людей похищали и убивали улыбчивые хитроплеты.

Они поступали так из лучших побуждений. В конце концов весь город мог однажды сгинуть под пятой озлобленных гор. А сделать так, чтобы они и дальше дремали в спокойствии, полагали хитроплеты, можно лишь единственным способом: вылавливать одиноких горожан, прятать их в горных храмах в гуще джунглей… и приносить там в жертву. Когда всплыла правда, разгневанные поселенцы спалили города хитроплетов, разрушили храмы и перебили прорицателей и жрецов. От хитроплетов отвернулись даже соседние племена. Их вытеснили к западной окраине острова – на Обманный Берег, – чтобы там они отныне и выживали, как могли.

Как только люлька коснулась земли, передние ряды встречающих нетерпеливо подались вперед.

– Ты нужный посох! Купи посох! – Несколько ребятишек сжимали в руках длинные, вдвое выше их самих, палки. – Гулять-резон!

– Привет, господин! – позвала одна из девушек в задних рядах. – Вы обладай женщина, супруга? Дочка? Они люби украшения! Купи подарок она!

Гостей обступили со всех сторон. Раскрасневшийся Прокс начал боком протискиваться сквозь руки, протягивающие ему ракушечные серьги, отделанные бисером шкатулки и картинки на пальмовых листьях, какие сжигали «в дар предкам». Щегольски одетый коротышка, он казался тучным и выглядел глупо в толпе невысоких и жилистых хитроплетов. Видя улыбки, слыша напевные призывы что-нибудь купить, ощущая, как его, здороваясь, хватают за руку, он в то же время слышал, как потрескивают, подобно искрам в сухую жару, нотки отчаяния, и такое же чувство наполняло его самого.

Толпа быстро сообразила, что чужаков лучше не задерживать, и слаженно решила проводить их в сердце деревни, к Арилоу, единственной и драгоценной Скиталице.

– Сюда! Сюда! – Живая волна, что захлестнула поначалу и чуть не сбила с ног, теперь несла их.

Гостей «вели», направляя дружескими хлопками по спинам, подталкивая к пещере. Внутри висели складчатые, похожие на грязные льняные полотна сталактиты. Прокс поднялся по ветхой веревочной лестнице следом за инспектором. Камышовая занавеска отодвинулась в сторону, и сильные руки помогли гостями подняться во мрак, полный голосов и – как думалось Проксу – улыбок.

Снаружи девочка махнула рукой, украшенной по всей длине ракушечными браслетами, и поспешила смехом унять разочарование:

– Видали их, эти старые грозные лица?

Губы женщин оставались смешливо растянутыми, но глаза сурово и озадаченно взирали на камышовую занавеску. Чужаки, похоже, никогда не улыбались.

* * *

Какое-то время семья так сильно хлопотала, что Прокс не мог за ними уследить. Мать семейства постелила циновки, подала ломтики сушеной рыбы и не забывала без конца наполнять ромом пиалы из кокосовой скорлупы.

– Мадам Говри, – произнес инспектор низким терпеливым тоном, – я опасаюсь, что мы более не можем злоупотреблять вашим гостеприимством, если хотим засветло вернуться в Погожий.

Стоило хозяйке заикнуться о том, что гости могут заночевать прямо тут или в одной из хижин, как по телу Прокса пробежал холодок недоверия. За ночлег, несомненно, возьмут плату. Не исключено, что хозяева и так заранее договорились задержать гостей, а после содрать долю с того, кто их приютит.

– Простите, я вынужден настаивать. – Голос инспектора звучал как неживой, а буква «с» шуршала, словно у него болел язык. Этим он снова выдал себя, показав, что в собственном теле ему неуютно.

– Что ж, хорошо, я позову ее. Хатин!

Прокс слегка изумился: разве нужную им девочку зовут не Арилоу? Мгновением позже он сообразил, что это еще один член семьи, который и приведет ребенка. Должно быть, служанка или старшая сестра. И правда, из мрака смежной пещеры к ним вышли две девочки. Какое-то мгновение Прокс пристально смотрел на одну из них: ее лицо было покрыто меловой пудрой, брови окрашены золотой пыльцой, а волосы, в которые вставили синие перышки колибри, напомажены воском. Прокс догадался, что это и есть Арилоу.

«Ей больше тринадцати не дашь, – подумал он. – Нас предупредили, что эта Скиталица не обучена и совсем не умеет контролировать способности…»

Девочку можно было бы назвать очень красивой, если бы не странная мимика. Ее щеки надувались без видимой на то причины, словно Арилоу катала во рту невидимые вишни. Вторая девочка помогла ей сесть на циновку, и тут же мать провела пальцем по виску Арилоу, возле невидящего серого глаза.

– Пиратские глаза, – с гордостью объявила мама Говри.

Прокс недоумевал: как можно хвастать пиратами в своей родословной?! Достаточно было взглянуть на рот девочки, и сразу становилось понятно, что она и впрямь гордость деревни: почти каждый зуб украшен идеальным крохотным кружочком лазурита с вытравленной на нем спиралью. У той, что привела ее, лишь несколько передних зубов были украшены матовым кварцем, почти невидимым на фоне эмали.

– С вашего разрешения, – гася энтузиазм Говри, произнес инспектор, – мы потолкуем с Арилоу наедине.

Инспектор с Проксом остались наедине с девочкой. Если, конечно, не считать младшей спутницы, назначенной госпоже в помощницы. Когда ее попросили удалиться, она, не двигаясь с места, взглянула на гостей, – улыбка дрогнула, но не сошла с лица, – и в конце концов ей все же позволили остаться.

– Госпожа Арилоу. – Инспектор опустился перед ней на колени. Теплый ветерок пробрался в пещеру, теребя перышки в волосах Арилоу. Она сидела неподвижно, словно не замечая присутствия инспектора. – Меня зовут Реглан Скейн. Мое тело сейчас сидит перед вами. А вы где?

Не спрашивая разрешения, помощница Арилоу взяла ее позолоченную руку в свою – маленькую и смуглую – и зашептала ей на ухо. После небольшой паузы веки Арилоу чуть опустились, прикрывая серые глаза, как внезапно налетевшие тучи, отбрасывающие тень на землю. Помедлив немного, будто раздумывая, она раскрыла рот и заговорила.

Но услышанное не было словами! Прокс пораженно напрягал слух, пытаясь разобрать звуки, долетающие из слюнявого рта Арилоу. Их будто смыло в море и обкатало волнами до абсолютной гладкости и бессмыслия. Он поразился не меньше, когда поток звуков сменился внятной речью.

– Я исполняю поручение для деревни, мастер Скейн. Сейчас я нахожусь за много миль отсюда и слежу за штормом. Вернуться смогу лишь через несколько часов.

Прокс не сразу сообразил, что говорит вовсе не Арилоу. Говорила ее маленькая помощница, и ему стало наконец ясно, отчего она не спешила покидать пещеру. Несмотря на живой разум, языком Арилоу владеть не научилась, на что среди хитроплетов сетовали многие. Должно быть, помощница приходилось ей младшей сестрой, которая за много лет пообвыкла и научилась переводить невнятную речь. Слова из ее уст звучали холодно и властно, и Проксу на секунду почудилось, не пробивается ли через кроткого маленького толмача[1] голос самой Арилоу, ее личность, которая заполняет этот сосуд, словно серебристый поток реки – узкое руслице.

– Тогда не станем отзывать вас немедленно. – Скейн учел уверенный тон Арилоу и говорил с ней уже не как с ребенком, а как со взрослой. – Вы видите шторм? Где вы?

– Я у Ледяного Мыса, вижу тучи, что набились в волосы Клык-Горы. Мне необходимо задержаться, чтобы удостовериться, но, думаю, буря будет здесь к завтрашней ночи.

Ледяной Мыс лежал где-то в полусотне миль отсюда, с него были видны морские просторы и поднимающийся в небо столб пара, а под ним – сам островок Клык-Гора, очертаниями похожий на осевший пирог. Клык-Гора – один из самых воинственных вулканов, и в окружающих ее смрадных трепещущих джунглях обитали одни только птицы. Дурной нрав горы магнитом притягивал к вершине тучи.

«А ведь хотели быстренько проверить девчонку и убраться восвояси», – уныло подумал Прокс. Прогулка по скалам и в сухую погоду была небезопасна, а в дождливую просто пугала: красный камень таял, как шоколад, и стекал, извиваясь, по обрывам. Судя по всему, они надолго застрянут в этой глухомани.

– Вы понимаете, что я прибыл оценить ваши способности и все, чему вы научились в школе Скитальцев? – произнес Скейн. – Завтра вы должны быть готовы.

– Понимаю. Буду готова.

В этот момент в полумраке пещеры мелькнула крупная бархатисто-черная бабочка. Бесцеремонно и дерзко она уселась на припудренную щеку Арилоу. Девочка даже не вздрогнула, а насекомое расправило у нее под глазом крылья, показав усики того же цвета ляпис-лазури, что и перья в волосах Арилоу. Прокс взирал на это с неожиданным благоговением. Быть может, это знак? Девочка с мраморным лицом и бабочкой на щеке… Прокс повидал много Скитальцев, но в этой девочке, спокойно сидящей, словно оракул, в своей океанской пещере, ощущалось нечто мифическое.

Казалось, из всего смешения местных кровей некая божественная длань отобрала самое лучшее и наградила им это дитя, которое и без того выглядело необычно для хитроплетов: ровно столько пиратской крови, чтобы у нее были серые глаза, смуглая кожа, высокие утонченные скулы, которые придавали ей мрачноватый флер непохожести… Даже если бы вся деревня исчезла, а она осталась – мир точно не оскудел бы.

– Мы вернемся вскоре после рассвета. Да пребудет с вами удача, и да охранит она вас от тумана. Оставим вас пока одну.

Скейн поднялся на ноги, и Прокс последовал его примеру. И пока с его колен длинным прутиком сбивали пыль, он позволил себе еще раз взглянуть на госпожу Скиталицу – она так и смотрела перед собой, словно взглядом охватывала бушующие и грохочущие небеса и море.

Глава 2. Вывернутые языки

– О ставим вас пока одну. – Вежливое обещание от инспектора Скитальцев. А еще ложь, хотя и непреднамеренная. Арилоу одна не останется.

Следы маленьких ножек возникали на пыльном полу и тянулись к выходу из пещеры. Ножки, что их оставляли, не были невидимы, однако едва ли оставались заметными. Как и личико, которое сейчас беспокойно выглядывало из-за занавески и смотрело в сторону берега.

Ни серых глаз, ни богатой и причудливой раскраски. Это было плоское личико, самое что ни на есть обыкновенное, скуластое, с широко посаженными карими глазами и носиком, не достойным упоминания. Тревожная морщинка пролегла в уголке губ. Посреди лба виднелся островок морщинок, именуемых тревожной рябью, величиной с отпечаток большого пальца.

Девочку звали Хатин. И если имя Арилоу звучало как пение совы, пророческой птицы, то имя Хатин походило на звук, с которым на землю опускается пепел. Она и сама была похожа на пепел: такая неприметная, кроткая, почти невидимая. Но сейчас на ее хрупкие плечики легла ответственность за судьбы всех, кого она знала.

Бабочка на щеке Арилоу тем временем поползла выше, ощупывая дорогу усиками, и взмахом крылышек потревожила ресницы Арилоу. Та дернула щекой раз, другой, а потом госпожа Скиталица издала гортанный стон, вроде того, с каким на свет появляется теленок. Погруженная в раздумья Хатин испуганно обернулась и посмотрела на сестру с тихим отчаянием, затем подбежала к ней и взмахом руки прогнала бабочку.

Неужели эта девочка, которая вяло подергивает щекой и слизывает кончиком языка из уголка губ пудру, обнажая полоску розовой кожи, и есть великая госпожа Арилоу?

– О… нет, не делай так. Ну-ка, замри. – Хатин стерла мел с языка Арилоу. – Ты ведь этого хочешь, да?

Желая успокоить сестру, Хатин взяла горшочек меда и смазала им ее губы. Лицо Арилоу вновь сделалось ясным – как и всегда, когда ей удавалось добиться своего. Хатин отползла назад и, подтянув колени к подбородку, стала смотреть большими светлыми глазами на то, как Арилоу облизывает губы. Ровная гладь, – говорили красивые серые глаза Арилоу. Рябь на воде, – рассказывали морщинки на лбу у Хатин.

Изо рта Арилоу донеслось довольное мычание и чавканье. Где же голос провидицы, который чуть ли не до слез трогает посетителей?

Холодный, ясный и властный голос задыхался в глотке Хатин, ибо в тысячный раз она слушала сестру, пытаясь облечь ее лепет в слова, предложения, придать ему хоть подобие смысла.

Не получалось. Холодная, невыразимая правда заключалась в том, что это никогда у нее не выходило. Несмотря на все старания Хатин, язык Арилоу оставался понятен лишь ей самой. Гостям, изумлявшимся мудрости и чистокровности госпожи Скиталицы, и в голову не могло прийти, что ее трепещущий маленький «переводчик» все высокопарные речи берет с потолка.

Это был самый большой страх и строжайший секрет деревни. Они избегали малейшего разговора на эту тему. В конце концов в мире, где Скитальцы странствуют, точно ветер, никогда нельзя быть уверенным в том, что тебя не подслушивают или за тобой не подглядывают. И все же сельчане знали: в тринадцать лет прекрасная Арилоу со всевидящими очами цвета моря способностями владеет не лучше, чем умением летать, подобно ветрокрылой чайке. Мучительный проблеск таланта, который она проявила в младенчестве, исчез без следа, как отдается вечному сумраку камень, на миг позаимствовавший у волны ослепительный всплеск.

Хатин появилась на свет лишь потому, что кто-то должен был оберегать Арилоу, приглядывать за ней день и ночь. Теперь же появилась новая обязанность, хотя напрямую никто о ней не говорил. Тысячью неуловимых способов близкие сообщали Хатин: если – если! – Арилоу и правда лишь дурочка, никто не должен об этом знать… и за пределами деревни тоже.

Так с малых лет Хатин выучилась языку гостей, говорила на нем бегло и подслушивала их разговоры, ловила скрытые намеки в выражениях лиц. Чужаки приходили полюбоваться на Арилоу из праздного любопытства, и спектакля Хатин им вполне хватало. И только теперь Хатин впервые осознала размах и опасность игры, в которой деревня участвовала вот уже более десяти лет. Нагрянул инспектор, и тонкий ручеек обмана превратился в широкое озеро.

Деревня нуждалась в Арилоу. Без денег и гостей, которых она привлекала, сельчане давно бы умерли с голоду. Теперь же спасать положение предстояло самой Хатин. А вдобавок скрыть еще один обман.

Выскочив из пещеры, она подошла к двум женщинам, моловшим кукурузу в каменных ступках.

– Привет тебе, Хатин, – поздоровалась одна из них. – Где твоя госпожа сестра?

– Внутри, отдыхает. Ее дух сейчас на мысе, высматривает бурю.

Как правило, вопрос о том, где находится Скиталец, подразумевал два ответа. Правда, не это заставило женщин замереть и заинтересованно взглянуть на девочку.

– Она говорит, что завтра к вечеру со стороны Клык-Горы придет буря, – осторожно предупредила та. – Упомянула об этом в беседе с инспектором.

Женщины переглянулись и отложили каменные пестики.

– Да, есть что передать остальным, – сказала вторая. – Обязательно поблагодари свою госпожу сестру, Хатин.

Весть о надвигающейся буре они побежали разносить чересчур громким шепотом. Впрочем, так выходило, что новость была совсем о другом.

В общении с хитроплетами важно было понимать не то малое, что они сообщали напрямую, а то, что они подразумевали. Хитроплеты всегда тщательно подбирали слова, прекрасно зная, что вулканы понимают речь, и одна неосторожная фраза может их разбудить. С тех пор, как племя оказалось в опале, хитроплеты стали еще больше опасаться, что кто-нибудь в этом жестоком мире может их подслушать. Они привыкли общаться так, будто рядом были посторонние.

Если бы беседу Хатин с этими женщинами подслушал чужак, то он не уловил бы одной важной детали: вся деревня уже несколько часов как знала о приближении бури. В небе за Повелителем Облаков протянулась полоса табачно-желтого цвета, на вершинах скал пахло холодом, а косяк сельди в море еще с утра изменил направление. Но сейчас, когда весть о буре распространилась по деревне, сельчане станут клясться инспектору чем угодно, что узнали о ее приближении только благодаря госпоже Арилоу.

Стоя на пляже, Хатин потерла стопу, облепленную песком, о другую ногу. Запущенный ею слух разлетался по деревне.

– Хатин! – Мама Говри сидела, скрестив ноги, привалившись спиной к основанию скалы, и плела корзины из камыша. – Ты ведь в город собираешься? Нужно доставить послание. Говорят, инспектор Скитальцев путешествует в сопровождении пары носильщиков, и прямо сейчас, для него готовят комнату в Погожем. Носильщики – из Жемчужницы. – Жемчужница была еще одной деревней хитроплетов и располагалась дальше по берегу. Мама Говри лишь мельком взглянула на дочь, хотя говорила медленно, придавая значение каждому слову. – У папы Раккана в Жемчужнице остались кузены. Отправляйся туда и спроси носильщиков, есть ли от них какие новости?

Хатин сразу же поняла, на что намекает мать. Носильщики, прислуживающие инспектору, могут посочувствовать и рассказать, в чем будет заключаться грядущая проверка.

Хатин невольно задержалась, не спеша отправляться в путь. На миг ей захотелось броситься к ногам матери и взмолиться: «Как мне быть? Как обмануть инспектора Скитальцев? О, что же делать?» Но она так не поступила. Это не подлежало обсуждению. Порой Хатин почти что видела стены вокруг тайны, возведенные из глины и слез, сохранившие отпечатки рук всех поколений хитроплетов. Она была слишком юной, неимоверно уставшей и чересчур взволнованной, чтобы пытаться через них перелезть. До матери, которая сильными мозолистыми руками вплетала упрямый камыш в корзину, было не достучаться.

Перед уходом Хатин напоила Арилоу и оставила под бдительным присмотром мамы Говри. Затем нацепила сандалии из кожи и лозы и отправилась на горную тропу.

Когда она добралась до вершины, кровь у нее в жилах бурлила, а глаза светились от возбуждения. В кои-то веки Хатин отошла от Арилоу и ощущала головокружительную легкость с примесью чувства вины.

Впереди волнами вздымались холмы, испещренные пещерами гребней. Земля полнилась неприметными шахтами. Чуть погодя показался сам Повелитель Облаков.

Обычно Плетеные Звери добирались в Погожий вдоль основания гребня длинным извилистым путем. Но когда дождь превращал его в опасную тропу или же сельчане торопились куда-то, в таком случае дорогу срезали через невспаханный край поля. Уж конечно, не через высокие холмы близ Повелителя Облаков – они почитали вулкан и боялись острых глаз и когтей орлов, парящих вокруг него. Зато осмеливались шнырять через пышные нижние склоны, хотя те давно уже именовались Землями Праха и принадлежали мертвым.

Когда Хатин исполнилось пять лет, ее отца унесла лихорадка. Она до сих пор помнит, как стояла на этой самой вершине скалы и смотрела, как мать развеивает его прах по ветру, высвобождая дух. «Его дух переселится в пещеры мертвых, а остальное вернется кораллам и камням, из которых его сотворил великий бог Когтистая Птица». Кроме хитроплетов, больше никто так не провожал усопших.

Почти все на острове переняли традиции Всадников.

Всадники прибыли из далеких земель, с желто-серых равнин, где горизонт напоминал ровную жесткую складку между землей и небом, где никто не ходил босиком и без платья, и где не было священных вулканов. Все там молились предкам и ублажали их, отводя им по клочку земли. Поколение за поколением угодья мертвых все расширялись, забирая равнины на родине Всадников и тесня владения живых.

Наконец Всадники нагрузили корабли урнами с прахом самых значимых предков и отправились на поиски новых земель для растущего племени мертвых. И вот однажды островитяне увидели, как на горизонте жемчужной нитью показался караван кремовых парусов. Это были Всадники. Они прибыли захватить остров и уже обдумывали в своих головах планы будущих городов…

«Забудь об этих несчастных мертвых, – сказала себе Хатин, сходя с горной тропы в поле. Теперь ее путь пролегал через колышущиеся заросли влажной травы. Здесь всюду торчали шесты в человеческий рост; на вершине каждого сидело по крохотному деревянному «домику для духа». Это были небольшие вместилища для урн с прахом. Кое-где даже лежали замшелые камни, отмечающие места, на которых два века назад первые поселенцы зарыли пепел почивших. – Постарайся не думать обо всех этих духах, томящихся в тесных горшках и сходящих с ума от скуки».

Спустя час тропинка утопталась, а впереди уже показались первые дома, почти все – реечные хижины на сваях с крытой пальмовыми листьями крышей. Через щели в плетеных изгородях выглядывали любопытные черноголовые козы.

Для жителей Погожего Хатин тоже была невидима, но не так, как в родной деревне. Семьи, млеющие на высоких крылечках и днями напролет глазеющие на улицу, обжигали ее взглядами, точно лучами черного солнца. Но они не видели ее, не замечали лица… Лишь обратили внимание на мелкую черно-белую вышивку на юбке из грубой ткани – традиционную для хитроплетов, выбритый лоб, благодаря которому лицо девочки казалось длиннее, и на крохотные круглые бляшки на зубах. Для них Хатин оставалась просто одной из того племени.

Здесь, как и почти везде на острове, люди были смешанных кровей, кровей старых племен – горьких плодов, которые некогда обитали в джунглях на севере, янтарников с южного побережья, многих других – и Всадников в том числе. Кровь и наследие племен проявляли себя тут и там в одежде, татуировках, а порой и во внешности. Правда, время сгладило и почти стерло различия. Исключением были хитроплеты, которые отчаянно, упрямо и болезненно держались своей самобытности. Невзирая на недоверие и гонения, они цеплялись за свою необычность, – больше им ничего не оставалось.

Голоса города окружили Хатин, словно диковинно пахнущий дым. Здесь разговаривали на просторечи, незамысловатом и практичном языке-помеси, который довольно сильно отличался от мягкого и мелодичного языка хитроплетов.

Как таковой главной площади в городе не было, но имелось открытое место, где дети играли вместе с мелким домашним скотом. По краям, сердито взирая друг на друга, возвышались два самых красивых в городе здания.

Первое здание было трехэтажным домом губернатора, потому что соорудили его в те времена, когда землетрясения еще не обрушили большую часть построек Всадников. Это потом они наловчились возводить дома поприземистей.

Второе – сутулое, с низкими балконами, перила которых напоминали чугунные беременные животы, – служило домом для миледи Пейдж, госпожи Скиталицы из Погожего. Над дверью висела гирлянда колокольчиков; на крыше с попустительства хозяйки буйно разрослась душистая трава, а на ограде двора торчали свечи. Миледи Пейдж частенько отпускала свои чувства в странствия порознь друг от друга, а затем возвращала их, используя в качестве ориентиров перезвон колокольцев, запах травы и пламя свечей.

Каменное крыльцо перед губернаторским домом было девственно чистым – без единого следа, зато возле дома миледи Пейдж людской поток не иссякал. К ней шли с вопросами и угощением – плодами манго или сладким мясом. Губернатора, разумеется, уважали, однако его беленый мир не имел ничего общего с повседневными буднями, а люди привыкли обращаться к миледи Пейдж, которая была в курсе всех дел.

Бедняга губернатор шагу не мог ступить без письменного одобрения, ждать которого из самой столицы – далекой Шквальной Гавани – приходилось около месяца. Шквальная Гавань была пустышкой. Всякий знал, что правительство – огромный вращающийся механизм, и вместо деталей у него – законы, законы, законы, которые по большей части применимы лишь к заснеженным равнинам Всадников и никак не подходят тесному, перенаселенному Острову Чаек. С собой Всадники привезли глубоко укоренившийся страх перемен и отказа от устоев, потому что страшились проявить непочтение к предкам, которые эти законы придумали. Оставалось только бережно нагромождать новые законы поверх старых. И если выпущенные в Шквальной Гавани эдикты еще кое-как могли совладать с ворами, крадущими молоты или шкуры, то они ничего не могли поделать с теми, кто растаскивал нефрит или ром. Они могли справиться с убийцами, заманивавшими жертву на тонкий лед, но не с теми, кто добывал яд из медузы. Не составили еще положений, которые помогли бы справиться с эпидемиями гнойной лихорадки, и не открыли контор, которые предупреждали бы здоровое население держаться подальше от очагов эпидемии.

Миледи Пейдж, напротив, творила, что пожелает и когда пожелает, и никто, включая губернатора, не мог ей препятствовать. Ни для кого не было секретом, что он не любил и даже презирал ее, однако, как и все остальные, нуждался в ней. С кем миледи Пейдж и считалась, так это с Советом Скитальцев, в который входили могущественные Скитальцы, управляющие собратьями и представляющие их в Шквальной Гавани.

Наконец Хатин заметила госпожу Скиталицу: она шла через толпу, кренясь и покачиваясь, словно коренастенький галеон на волнах. У нее было широкое морщинистое лицо, похожее на старый, обтянутый кожей щит. Она шла, закрыв глаза, поскольку и без них прекрасно все видела, а чтобы ресницы не слипались, время от времени поднимала веки, как бы моргая, ослепляя на мгновение окружающий мир остекленевшим взглядом ястребиных глаз цвета золота.

Госпожу, как обычно, сопровождала толпа, которая наперебой обращались к ней. Людей собралось больше обычного, ведь вечером следующего дня в сорочьих хижинах появятся новости.

На холме ли, на высоком ли мысе – каждый район острова имел свою сорочью хижину. Раз в неделю в каждой из них вывешивали новые письма или пиктограммы. В них сообщались новости из всех окрестных городов и деревень: рождения, смерти, личные сообщения, просьбы о помощи, предложения товаров, сведения о состоянии вулканов, предупреждения о надвигающихся морских штормах и прочем. В эту ночь Скитальцы со всего острова рассылали свои чувства, по очереди проверяя каждую такую сорочью хижину, а после возвращались с новостями со всех уголков острова. На столь крупном куске суши подобная система просто необходима и без Скитальцев была бы невозможна.

Миледи Пейдж скользила по волнам задаваемых ей вопросов и спешно пересказываемых сообщений. Она отвечала людям резко и громко, словно глухая.

– Дэйла, знай суть-вопрос, ты правая, он делай так – кради козленок. Эй, Пайк! Твой папайя готов, ступай и джем-вари, недели-эту-ту. Мастер Стронтик, пойди-ищи крюк-серп зиг-заг-ручей-близость. Райдер. Тебе – торговля-весть, спрашивай третий день. Что, не люби выждать? Бедняжка Райдер. Тогда спроси губернатор. – Миледи Пейдж коротко и трескуче рассмеялась.

Невзирая на свой высокий статус, миледи Пейдж по обыкновению разговаривала на просторечи. Этот язык, по сути, ничьим не был: представлял собой эдакий винегрет из слов, надерганных из местных наречий и языка Всадников. К тому времени, как выросли внуки первопоселенцев, те заметили, что как ни учи детей родному языку, они, точно грязь на ботинках, приносят с улицы подобный лепет, невнятную смесь языков.

– Эта тарабарщина сгодится в полях и на берегу, но только не в этих дверях! – возмущались родители, но добились только того, чтобы новый язык обзавелся именем. Верноречь, старый колониальный язык, был прозван языком знати, потому как на нем говорили в домах.

Так языку знати достались гостиные, школы, университет, больницы, губернаторские дворцы и кабинеты. А просторечь гремела на пляжах, расхаживала по улицам и свистела в скалах. Сделка, похоже, ее полностью устроила.

– Ты!

Хатин вздрогнула и чуть не сжалась в маленький комочек, когда унизанный перстнями палец миледи Пейдж внезапно указал в ее сторону. Бормотание стихло, и Ха-тин замерла под дюжиной грозных и настороженных взглядов.

– Надейся я знай-нет резон-ты приди? – сказала миледи Пейдж. Веки ее глаз на мгновение приподнялись, показав золотистые радужки. – Я знай. Знай резон-ты, хитроплет.

Улыбка словно примерзла к лицу Хатин, тогда как желудок буквально выворачивало наизнанку. Годами хитроплеты не могли выйти из ловушки страха, гадая, много ли их секретов знает миледи Пейдж. Большинство подозревало, что она играет с ними в кошки-мышки.

– Веха-прыг затей, да? – Широкие губы Пейдж растянулись еще шире, как будто под опущенными веками глаза ее наблюдали занимательный сон.

С огромным облегчением Хатин догадалась, о чем толкует Пейдж. Несколько желтых лет и голодных зим подряд заставили горожан бросить вызов вулкану и распахать несколько ярусов нижних склонов Повелителя Облаков под посевы. Земля там была каменистей и круче, чем холмы у подножия, на которых раскинулись Земли Праха, однако иных земель, пригодных для возделывания, поблизости не оставалось. Жители Погожего были убеждены, что хитроплеты втайне передвигают вешки, которыми обозначены границы новых угодий. А еще они верили, будто хитроплеты крадут сны, заставляют свиней рожать крыс и способны наслать малярию. Впрочем, насчет вех горожане нисколько не ошибались.

Хитроплеты, которые как никто другой знали вулканы, всячески старались не привлекать их внимания. Даже имена детям давали такие, чтобы походили на звуки природы. Горы, заслышав их, думали, будто это пение птиц, вздохи ветра или журчание воды. Хитроплеты твердо верили, что строительство фермы при дворе Повелителя Облаков может очень сильно его разгневать. Поэтому Плетеные Звери и затеяли с земледельцами игру вроде шахмат: украдкой передвигали метки, путая границы участков, и никто уже не знал, где чей начинается и заканчивается.

Однако это не шло ни в какое сравнение с секретом Арилоу. Хатин, к счастью, хватило присутствия духа, чтобы мотнуть, а не кивнуть головой.

Миледи Пейдж тихонько фыркнула, предупредив:

– Я за тобой слежу.

Затем она устало взмахнула рукой, прогоняя Хатин, и та вприпрыжку помчалась дальше по улице. Сердце ее грохотало в груди. В прощальных словах миледи Пейдж больше всего напугал не намек на угрозу, а то, что прозвучали они на хитроплетском, – неуклюже, с акцентом, но все же на хитроплетском. Пейдж могла от случая к случаю обронить фразу-другую на этом наречии, но все равно никто не мог знать, насколько хорошо она его понимает.

Хатин передернула плечами, словно пытаясь стряхнуть с себя, как шаль, взгляд Пейдж, затем поспешила скрыться от любопытных глаз и направилась в единственную таверну, достойную гостей вроде инспектора Скейна и Минхарда Прокса.

К воротам таверны была привязана шестифутовая темно-желтая птица-слон со сколотыми когтями – эпиорнис. Там, где ремни протерли оперение, проглядывали полосы бледной кожи. Значит, птица – вьючная. Хатин осторожно, стараясь держаться на значительном расстоянии от тупого клюва, двинулась мимо. Эпиорнис выгнул длинную, точно лук, шею и смотрел на девочку из-под пшеничных ресниц свирепым и глупым взглядом.

– Мир-я, – окликнула Хатин двух мужчин, беседовавших в дверном проеме. Это было общее приветствие на просторечи.

– Торг улица, – едва взглянув на нее, ответил один. – Внутри-нет. – Он сделал жест пальцами, словно надеялся таким образом прогнать Хатин, не подпуская ближе.

– Торг-нет, – пообещала Хатин и показала пустые руки. – Смотри, нет торг-раковина.

– Резон-пришла? Резон сам-одна? – Хитроплеты из деревень редко выбирались на дорогу до Погожего без товара и еще реже заходили в город в одиночку, без компании, в которой странствовать было безопаснее.

– Ты, девочка, гора-корми-резон, да? – сказал один. Ну, хоть сейчас они улыбнулись. – Я-видь, ты цени-смотри друг-я. Хват-забери-он? Да, она вот-час плечо-закинь-ты и беги-неси холм. Спаси-бег, друг, пока она хват-забери-нет.

Оба разразились хохотом при мысли, что малявка из племени хитроплетов похитит дородного горожанина и принесет его в жертву. Это была шутка, но сквозь смех угадывались нотки недоверия и страха.

Скоро выдадут фразу пожестче и поострее, и это по-прежнему будет чем-то вроде развлечения. Затем выскажут замечание – как удар под дых, но преподнесут его тоже как шутку. И под конец, если она попытается уйти, ее поймают, и никто и не подумает останавливать задир, ведь это – обыкновенное веселье…

Хатин присмотрелась к одному лицу, затем к другому, ее улыбка напряженно и осторожно расползалась по лицу. Она все никак не могла привыкнуть к тому, как появляются и пропадают улыбки на лицах горожан. Она ощущала опасность, словно эти люди могли в любой момент взбеситься. Их не украшенные ничем зубы казались голыми и голодными.

К счастью, в этот момент к Хатин приблизились двое незнакомцев. Их хитроплетские одеяния были поношенными и покрытыми красной летней пылью. Глядя на их худые босые ноги, Хатин задумалась, как в Жемчужнице и прочих деревнях хитроплетов переживают нынешний сезон – ведь у них нет госпожи Скиталицы, которая принесла бы селению лишнюю монету или еду. Зато эти двое мгновенно оценили ситуацию: они поприветствовали Хатин как младшую сестру и инстинктивно встали по обе стороны от нее – загнанные звери всегда прикрывают собой молодняк.

Для начала Хатин справилась о родне папы Раккана. Говорила она на просторечи, ведь меньше всего хитроплетам доверяют, когда слышат, что они переговариваются на родной речи. Но стоило отойти чуть дальше и все трое, словно три выдры, нырнувшие с берега в серебристые воды, вернулись к текучему хитроплетскому.

– Значит, девочка, это в твоей деревне хитроплетская госпожа Скиталица? – таким был первый вопрос.

– Да… она моя сестра. Ее прежде ни разу не испытывали, и матушка переживает, как бы инспектор не отправил ее разум к вулкану или далеко в море, откуда она не сумеет вернуться. Может быть, вы что-нибудь знаете о проверках? Поведаете мне, чтобы матушка перестала волноваться и не спать по ночам?

Один из носильщиков, высокий мужчина, сделал ей знак мимолетным взглядом, интересуясь, действительно ли она хочет знать больше и понимает ли всю опасность. Хатин помедлила мгновение, – что если миледи Пейдж незримо подслушивает их разговор? – но тут же еле заметно прикрыла глаза в знак согласия.

– Проверок всего пять, по одной на каждое чувство. Им важно понять, как и чему научили детей в школе Маяка.

Как учить детей-Скитальцев, особенно тех, кто еще не вернулся в тело, родители себе не представляли. Однако юные и необученные Скитальцы инстинктивно тянулись к ярким огням, и вот Совет Скитальцев распорядился, чтобы на одной из гор еженощно зажигали огромный маяк – дабы привлекать блуждающие разумы. Так, на час-другой, после захода солнца, каждый ребенок Скиталец на этом острове «посещал» далекую школу, получая уроки от педагогов, которые не видели своего ученика и не знали по имени.

Когда-то Хатин старательно пыталась убедить себя, что по ночам, когда зажигается маяк, Арилоу и правда меняется в лице, что разум ее находится в школе с другими детьми. Но по-настоящему она в это не верила уже очень давно.

Носильщик принялся загибать пальцы, по-прежнему обращаясь к Хатин легко, словно к младшей сестренке:

– Первым делом доктор Скейн проверяет нюх. Помощник закапывает под разноцветными камнями поблизости три небольшие склянки, а Скиталец должен зарыться носом под землю и описать, чем пахнет каждая из них.

Потом идет ощупывание. У инспектора при себе три ларчика, запечатанные и темные, и Скиталец, не вскрывая их, должен вызнать, что в каком лежит – одним только «прикосновением».

Затем подвергают испытанию вкус. Будет три закупоренные бутылки: в двух – желтое вино, а в третьей – разбавленный мед. Вашей госпоже Скиталице предстоит узнать, в какую из них налита сладкая вода.

Далее – зрение. Инспектор велит Скитальцу мыслеуйти на милю-другую. Найти то, что ранее там оставил господин Прокс и описать это.

Напоследок – слух. – Носильщик снова взглянул на Хатин, отчего она зарделась. Хитроплеты там или нет, но он был из другой деревни, и сейчас, наверное, задумался: не хотят ли обмануть инспектора. Оставалось надеяться, что его верность племени сильнее преданности нанимателю. – Инспектор отсылает кого-нибудь – обычно господина Прокса – туда, откуда его не услышат, и тот принимается повторять одно слово. Скиталец должен мыслеподлететь к нему и подслушать.

– Значит, все не так уж страшно, – тихо прошептала Хатин.

– Да. Твоей матушке не о чем волноваться.

– Сколько этапов моя сестра должна пройти?

– Для полной оценки? Все. Чтобы дотянуть до перепроверки – хотя бы три.

Они вернулись ко входу в таверну. Хатин поклонилась, улыбаясь изо всех сил, чтобы не показывать, как на глаза наворачиваются слезы отчаяния.

– Погоди минутку. – Второй носильщик, невысокий и худощавый, скользнул в таверну и чуть погодя вернулся с узелком одежды. – Это излишки. Их приготовили, чтобы выбросить, но, может, тебе они сгодятся.

Подгоняемая беспокойством за Арилоу, Хатин помчалась назад в деревню, сжимая под мышкой узелок. Она, может, и ощутила на короткое время свободу, оставив сестру, но сейчас муки совести сделались невыносимыми, словно связующая сестер нить рывками – трынь-трынь-трынь – тянула ее назад. Все кругом заняты, и кто заметит, если Арилоу что-то понадобится?

Хатин спустилась со скалы по тропке и уже шла по направлению к дому-пещере, когда заметила посреди пляжа знакомую фигуру; ее лицо ласкали струящиеся пряди волос. Арилоу слепо глядела на море и словно не видела, как приближается Хатин или как Эйвен вытаскивает на берег каноэ.

– Что она тут делает? – От гнева голос Хатин чуть не сорвался на визг.

– Матушка занята, а мне нужно было починить лодки, вот и я привела Арилоу сюда, чтобы приглядывать за ней. Все хорошо.

– Она тут на солнцепеке сидела? – Хатин не произнесла больше ни слова. Бережно закинув руку Арилоу себе на плечо, девочка отвела сестру в пещеру, где принялась оценивать, плохо ли на нее повлияло солнце. Само собой, нежная кожа пострадала – на щеках и на лбу алели ожоги.

– Прости, что оставила тебя, Арилоу, – шептала Хатин, аккуратно смазывая покрасневшие места толчеными цветами. – Эйвен не со зла, она просто… не умеет с тобой обращаться.

Впрочем, говоря так, Хатин вдруг осознала, что злится вовсе не на Арилоу, а на саму себя. Из-за солнечных ожогов им обеим теперь не видать сна. И попадет в итоге Хатин, а не Эйвен.

Хатин стряхнула песок с одежды Арилоу, усадила сестру и принесла воды. Смесь раздражения и угрызений совести заставила ее замереть на месте с пиалой в руках.

– Арилоу, – Хатин наклонилась к сестре, поддавшись рожденному в отчаянии импульсу, – передо мной лежит узелок. Ты видишь, что в нем? Ответь, и я напою тебя.

Как можно было судить или понять Арилоу? Как можно было сказать, что знаешь ее? Порой казалось, что Арилоу все видит и… хитрит, хотя, возможно, так Хатин заставляло думать простое разочарование в сестре. Ха-тин то и дело думала, что понимает Арилоу: та словно блуждала в темноте, натыкаясь лбом на стены – в те моменты, когда ее посещали внезапные озарения.

Одно Хатин знала наверняка: если Арилоу и правда Скиталица, вкус и прикосновение она никогда не отправляла за пределы тела. В любой момент она могла почувствовать жажду, голод, холод или жар. Она была капризной, как птенчик.

– Что в свертке? – Хатин все еще надеялась услышать ответ и не спешила подносить пиалу к губам сестры.

Арилоу повернула голову. Должно быть, услышала плеск воды в пиале. Ее обожженная нижняя губа подрагивала. Решимость Хатин дала трещину. Не в силах больше ждать, она позволила сестре утолить жажду, после чего развязала узел.

Пещера наполнилась причудливой смесью ароматов: в свертке рядом с рыбьей головой лежала палочка корицы и несколько растертых бутонов орхидеи.

«Первым делом доктор Скейн проверяет нюх…»

Сердобольный носильщик подсказал Хатин ответы на первое задание. Оставалось только каким-то чудом определить, что именно и в какой склянке спрятано.

В глазах Арилоу отражался прекрасный сумеречный мир, в уголке рта жемчужинкой застыла капелька воды. Ждать чудес было неоткуда.

У кого просить помощи? На ум пришло только одно имя. Имя человека, почти столь же невидимого, как и сама Хатин.

Глава 3. Плоть дальновида

На ум Хатин пришло одно – рыба-дальновид: единственный способ обмануть проверяющих. Встретить ее можно было лишь на большой глубине меж рифов вдоль Обманного Берега. Покрытая прекрасной радужной чешуей, эта рыбка сполна оправдывала свое имя – отведав ее плоти, человек на время обретал способность высвобождать свои чувства, почти как Скиталец.

Разумеется, мясо рыбы служило слабой подменой истинному дару, потому как Скитальцы-рыбоеды часто страдали от приступов головокружения и тошноты. А еще ходил слух про одного рыбоеда, которому приходилось всюду таскать с собой в ладанке камешек, в котором безвозвратно застрял его слух.

Дальновид известен еще и тем, что поймать его чрезвычайно трудно, так как невозможно застать врасплох. Ловить эту рыбу умели хитроплеты, но держали свое умение в строжайшем секрете. Много маленьких поселений не умирали с голоду лишь благодаря тому, что продавали драгоценную рыбу богатым гурманам из городов. Но в последнее время хитроплетам приходилось скрывать еще одну тайну – о том, что численность дальновида стремительно сокращалась.

Хатин знала только одного человека, который мог достать эту рыбу, и то, где он скрывается по ночам. С заходом солнца она отправилась на его поиски.

По ночам Хатин обычно посвящала час «игре с куклой». Родители, чьи дети были Скитальцами, часто оставляли у их гамаков зажженные свечи, чтобы привлечь или удержать внимание ребенка, особенно в лунные ночи – из страха, что разум Скитальца улетит вверх к луне и не найдет обратной дороги в тело. А еще родители играли с куклой: подвешивали плетеного человечка, от которого тянулась нить к какой-нибудь безделушке или блестящему осколку раковины. Родитель то и дело дергал за нить, подтягивая осколок к кукле. Это был старейший и вернейший способ напоминать юному Скитальцу о возвращении в тело.

Этот незатейливый обряд Хатин выполняла без особых ожиданий, но богобоязненно и терпеливо. Одно время ей частенько снился один и тот же сон: будто бы она отрывается от игры с куклой и видит, как Арилоу приходит в себя и лучезарно улыбается сестре. Однако теперь сон больше не повторялся.

Сегодня, впрочем, Хатин не стала выполнять эти бесплодные манипуляции, поскольку у нее имелись иные планы. Ночью на деревню опустился туман, а значит, никакой другой Скиталец – хотя бы и миледи Пейдж – не сумеет подглядеть, как Хатин покидает дом-пещеру.

В это время суток, да еще и при таких условиях видимости идти приходилось особенно осторожно, ведь можно было наступить на чайку. Никто об этом не говорил, но все знали, что именно исчезновение дальновида стало причиной этих несчастий с птицами. Когда-то чайки отведали морской звезды, съевшей останки рыбы-дальновида, и получили способность летать, даже когда с небольшого расстояния мало что можно было различить: все потому, что отныне они посылали вперед свое зрение. Бедные птицы, похоже, до сих пор считали это врожденным даром и когда опускался туман, частенько на лету врезались в скалы.

Чайки, попадавшиеся Хатин на пути, уже почти все оправились от удара и, озлобленные, с трудом ходили по песку. Но одна птица лежала, сложившись пополам, словно веер – у нее была сломана шейка. Голова, будто во сне, покоилась на гладкой пятнистой спинке. Хатин поняла это слишком поздно – только когда дотронулась в темноте до безжизненного тельца. Прикосновение к мягкому оперению птицы вызвало чувство, будто по руке поползли рыжие муравьи, и Хатин отпрянула.

Она никому не рассказывала об этом покалывании, всякий раз возникавшем перед лицом смерти. Вот Эйвен такой беды не знала: ловила себе птицу в силки и забивала рыбу с той же легкостью, с какой протыкала рубашку иголкой. Множество других дел, включая уход за сестрой, избавляли Хатин от подобных обязанностей, и никто, включая самых близких, не догадывался о ее слабости.

Наконец Хатин достигла Хвоста Скорпиона – трещины в скале, названной так за то, что верхний ее край загибался, подобно гигантскому жалу. Втиснувшись внутрь, Хатин заметила, что здесь царит полумрак. На полу, близ лампы, скрестив ноги, сидел мужчина. На коленях у него лежал поднос с инструментами, а в глазу поблескивало стеклышко.

– Дядюшка Ларш! – окликнула Хатин, хотя, строго говоря, он не приходился ей дядей, но таково было вежливое обращение к любому мужчине, который по возрасту был старше отца и младше деда. Его имя происходило от звука, с каким отступают, цепляясь за водоросли, волны. Хатин приблизилась с некоторым смущением, потому что в обычной жизни она с ним почти не общалась.

– Доктор Хатин! – Подобное обращение к девочке ее возраста было немного странным, и она слегка покраснела. На самом же деле, так обращались не только к лекарю, но и в иных случаях к незамужней женщине, которая играла важную роль в жизни племени, вроде того же врача, писца или Скитальца. – Я ожидал тебя.

Вынув из глаза стеклышко, Ларш уставился на Хатин. Всякий раз, когда он смотрел на что-то, находившееся в паре сантиметров его лица, он начинал чудовищно щуриться, словно пытался призвать на помощь оставшиеся силы зрения. Неудивительно, что он потихоньку слеп, ведь в пещеру, где он трудился, почти не проникал солнечный свет. Выглядел Ларш лет на пятьдесят, но Хатин всегда казалось, что он моложе. Его тронутые сединой волосы не утратили густоты. Наверное, если человека долгое время не замечают, цвет сам уходит из них, уступая место серости. Не исключено, что и сама Хатин годам к двадцати обзаведется сединой.

– Дядюшка Ларш, я… хочу… попросить кое о чем.

– Знаю. Тебе нужно мясо дальновида. Для завтрашней проверки. – Хатин вздрогнула, а Ларш мрачновато улыбнулся. – Не волнуйся, никто нас не услышит. Я всегда прихожу сюда, чтобы побыть в одиночестве. Никто понятия не имеет о том, чем я тут занимаюсь. Видишь ли, у меня, как и у тебя, доктор, есть дело, для которого свидетели не нужны. Мы ведь с тобой невидимки.

Хатин про себя согласилась с ним. Будучи самым одаренным ремесленником, Ларш, как и Хатин, был самым неприметным человеком во всей деревне. Нет, никто не отвергал его, не гнал и не питал к нему злобы. Его попросту не замечали.

Причина лежала прямо перед ним на подносе, наполовину скрытая под куском промасленной ткани и очень, очень похожая на рыбу-дальновида, которой не хватало нескольких чешуек. В щипцах Ларш держал крохотный и хрупкий овальный кусочек радужной раковины, отполированный до прозрачной тонкости. На глазах у Хатин Ларш кончиком кисти нанес на голый участок рыбьей кожи смолу и аккуратно приладил «чешуйку». Тот лег точно в масть с остальными. Подделка очень искусная – а иначе никак, ведь эту обычную рыбу собирались продать как дальновида.

– Говорить действительно можно? Но как же Скитальцы? Они ведь слетаются на свечи? – Хатин указала на фонарь.

– Вряд ли снаружи увидят. А если и заметят – мало какой Скиталец сюда сунется в это полное тайн и крови место. И мой тебе совет – не сидела бы ты там!

Хатин обернулась и заметила резьбу на каменной плите. Поначалу угловатые узоры казались бессмысленными, но она постепенно стала различать ногу, скрюченные пальцы, перекошенное лицо…

– Жертвоприношение, – пояснил Ларш. – Наши предки сбрасывали человека с алтаря на вершине скалы, так чтобы он переломал себе кости, а потом укладывали на том камне, точно в таком положении, какое изображает резьба. Видишь желобок в середине? По нему кровь стекала в землю, чтобы гора могла испить все до последней капли.

Хатин ощутила знакомое покалывание, как тогда, при виде мертвой чайки. Правда на сей раз мурашки бегали уже по всему телу, под одеждой и в волосах.

– Так это… это же храм, дядюшка Ларш!

Живот у Хатин свело, но не столько от страха, сколько при упоминании о древних жертвоприношениях. Ха-тин испытала стыд за собственное племя, правда, это чувство было неоднозначным, схожим с тем, которое способно вызвать улыбки хитроплетов. Оно взывало к глубоким корням ее рода с силой, напоминающей… гордость.

Как бы то ни было, эти ветвистые корни давно засохли. Жрецов истребили двести лет назад, во время чистки. Столетия памяти канули в небытие в одной большой резне, и теперь даже собственные святыни казались хитроплетам загадочными и немного чужими.

– О, так ведь тут нельзя находиться!

– При всем желании я не смог бы придумать для нас лучшего места. Сегодня деревне для выживания больше не надо каждый месяц проливать кровь. Теперь ты и я – приношения, которых жертвуют день ото дня на благо деревни. Но мы ведь идем на это по своей воле.

– Что нам еще остается?

– Что ж… мы могли бы уйти. – Ларш бросил на Ха-тин проницательный взгляд, и на секунду его веки перестали подрагивать. – Люди, знаешь ли, бегут. Меняют имена, снимают накладки с зубов и живут там, где никто не знает об их прошлом.

Он вздохнул.

– Мне бежать поздно. Слишком много лет прошло. Хотя я и подумывал о побеге. Много раз.

Хатин подошла, села рядом с Ларшем и стала смотреть, как он работает. Ей показалось, что возражать он не будет.

– Дядюшка Ларш, у тебя хранится деревенский запас сушеного дальновида, правда ведь? Ты сдабриваешь им это, – она указала на поддельную рыбу на подносе.

– Доктор Хатин, – снова вздохнул он, – я и правда хотел бы помочь. Прежде я действительно добавлял щепоть сушеного дальновида в каждую подделку, но уже год, как все запасы иссякли. Видишь? – Он указал кончиком резца на бурые хлопья. – Это особые специи и сушеные грибы. Хватает, чтобы вызвать слабые галлюцинации, которые неискушенный горожанин примет за настоящее действие мяса дальновида.

Хатин прикусила губу, чтобы скрыть разочарование.

Ларш продолжал:

– Мне жаль. Похоже, что твоя сестра вряд ли…

Твоя сестра… Не «твоя госпожа сестра» или хотя бы «доктор Арилоу». Прочие селяне из суеверного страха, что их Скиталица утратит силу, исправно добавляли к ее имени положенный титул. Впервые при Хатин об Арилоу заговорили как о простой девочке. Казалось, Ларш вслух прокричал то, о чем остальные вот уже тринадцать лет помалкивали. Она ощутила ледяное и высвобождающее потрясение.

Хатин мотнула головой. Ей померещилось, будто она, перекрикивая пение горнов, во всем созналась.

– Скажи, – пробормотал Ларш, и Хатин поднялась, готовая уйти. – Всего разок.

Хатин медлила.

– Арилоу ни разу не говорила с нами, – ответила та.

– Рыба вымерла, – произнес Ларш.

Хатин развернулась, быстро покинула круг света и протиснулась наружу. Так в эту туманную ночь завершился разговор двух невидимок.

Глава 4. Испытание и обман

С тех самых пор, как Минхард Прокс на рассвете покинул комнату в городе, его не оставляло чувство, что за ним наблюдают.

Сначала за ним увязалась пара мальчишек хитроплетов, которые предлагали начистить ботинки или понести сумки.

Когда процессия добралась до вершины скалы, к ним примкнула старуха с многослойным тюрбаном на голове. Прокс и без того отстал от Скейна: он вел под уздцы вьючного эпиорниса, который шел с неохотой и оттого очень медленно. А старуха могла задержать еще сильнее.

Она уверяла, что розовые яйца у нее в корзине стоят немногим дороже дождевых капель, и что ему не стоит заходить дальше, потому как в подлеске затаились его предки, – только и ждут, чтобы забросать его камнями. Проксу от этих слов сделалось неуютно, главным образом оттого, что на Землях Праха действительно покоились его пращуры.

– Послушайте! – сказал он, стараясь не воспринимать слова старухи всерьез. Пот со лба стекал ему на глаза. – Вряд ли мои предки сейчас затаились где-то поблизости с полными карманами щебня.

– Ну разумейся, не таились, юный господин, – успокоила его старушка, используя смесь просторечи и языка знати. – Они садись в могила, как благородный господин в кровать, земля спади с них, как одеяло… и вот тогда они кидай в тебя камень.

Бабка продолжала идти вровень с ним. Чуть наклонив голову к плечу, она смотрела на Прокса снизу вверх с какой-то добродушной хитрецой. Старательно указывая на камни и пустоты, откуда, по ее словам, за ними незримо наблюдали мертвые, она все больше пугала Прокса.

Он так увлекся, что сам не заметил, как вошел в крупное облако гнуса, кружащего над низеньким кустом гниющих ягод. Мушки тут же полезли в глаза, рот, под воротник и во все доступные места. Взбешенный Прокс не удивился бы, если бы оказалось, что старая ведьма намеренно завела его сюда.

Размахивая руками, он выпустил поводья, и птица-слон, дергаясь под укусами мушек, показала, что способна передвигаться куда быстрее. Сумки подпрыгивали, а камни трещали под ее когтями, когда она устремилась прочь. Мальчишки бросились вдогонку, окружая ее с двух сторон, словно играли в салочки. Прокс почти сразу потерял их из виду.

В присутствии хитроплетов он всегда переставал управлять происходящим. Поток обстоятельств подхватил его и понес вперед; происхождение и все его образование внезапно показались ему хрупчайшими из весел.

Прокс отчаянно посмотрел вслед Скейну, однако инспектор и не думал его дожидаться. Он упрямо шел к люльке, как и было задумано, где собирался отвлечь внимание сельчан. В это время самому Проксу полагалось, с птицей и поклажей, незаметно спуститься вниз по извилистым тропкам и подготовить все необходимое для первого испытания.

Прокс вслепую бросился на слабые звуки возбужденных криков. Чу, что это? Как будто камни посыпались выше по склону?

– Тупая, беспомощная уродина… – бубнил вполголоса Прокс, продолжая неуклюже идти дальше. Он ненавидел вьючных птиц за их глупую воинственность, а конкретно сейчас он особенно ненавидел свою птицу, которая, похоже, вознамерилась увести его с тропы прямиком на Земли Праха.

Следующую четверть часа Прокс то карабкался вверх, то скользил вниз по неровной земле, ориентируясь на мелькающую впереди голову птицы с щетинистыми бровями. Заблудился он почти сразу же, поскольку за сотни лет Земли Праха выросли куда больше самого Погожего, поглощая плодородные земли вокруг города и вдоль полей. Солнце слепило, кругом кренились и сбивались в кучи выцветшие домики для духов.

Ну, хотя бы мертвые кругом – не из хитроплетов. Прокса ужасал обычай развеивать по ветру прах почивших.

«Вот почему хитроплеты страдают и голодают, – шептались между собой островитяне. – Вот почему они пропадают, становятся добычей орлов, вулканов и сильных морских течений. Они позволяют ветрам разрывать души предков, и некому больше оберегать их и приносить удачу. Они становятся уязвимы».

Поговаривали, будто хитроплеты, когда не остается никого, кто помнил бы умершего, уже не называют его по имени. О героях в роду больше не рассказывают легенд, только бесчисленные мифы о своем странном боге – Когтистой Птице.

Прокс попытался вообразить, как вокруг него незримо собираются предки, чтобы защитить его, однако в голове по-прежнему звучали слова старухи. От портретов усопших остались одни рамы, а их обитатели разбежались по пустоши и затаились средь черных камней и золотистой травы с полными карманами щебня.

Наконец он отыскал птицу – та клевала траву в поисках мелкой живности. Прокс уже нагнулся подобрать поводья, когда заметил вокруг листья белой орхидеи-понуриглавки, все до единого отмеченные кругленькими дырочками. В следующий миг он уже сломя голову мчался вниз по склону и крепко затыкал уши, потому что, хотя и был горожанином, знал, что эти дырочки означают: здесь прошлись жуки-забвенчики.

Забвенчики обитали только у западных гор, но слухи об их коварстве разлетелись повсюду. Когда молодые жучки покидали кокон, они принимались по спирали выедать в листьях вот такие круглые отверстия. Полный кружок в лепестке без самого жучка в нем означал, что насекомое закончило наедаться и набирать вес и что его крылышки достаточно затвердели. Они имели лишь одно средство защиты против острых, как кинжал, клювов голодных птиц, и оно было смертельно опасным.

Вокруг бушевал и переливался залитый солнцем мир. Камни и невидимый глазу вереск царапали лодыжки, но Прокс не останавливался, потому что знал: воздух кругом уже гудит от крохотных агатовых крылышек. Он догадывался, что позади него с неба уже обрушиваются птицы, завороженные этим жужжанием и утратившие способность летать, думать или дышать. Поговаривали, будто жужжание сперва чувствуют и лишь потом начинают слышать, когда за грудиной пробивается дрожь. А к тому времени, как ухо начинало различать этот звук, становилось уже слишком поздно. Никто не знал, на что похожа песня забвенчика; знали только, что она прекрасна – все, кто услышал ее, умирал с улыбкой на губах. Прокс уносил ноги, спасаясь.

Лишь вернувшись на тропу, он остановился отдышаться. Согнулся пополам и уперся руками в колени. За пряжки ботинок набилась трава. Расстроившись, он пнул камень.

«Я мог бы стать почтенным клерком в Шквальной Гавани, – горько подумал он про себя, когда сердце возвращалось к привычному ритму, – но нет, мне надо быть здесь…»

* * *

– Почему ты отлучилась? – резко спросила мама Говри, когда Хатин влетела в пещеру. – Ты ведь знаешь, что она никому, кроме тебя, не позволит разрисовать уши изнутри. Инспектор будет здесь с минуты на минуту, а она еще не готова.

Хатин только молча кивнула, пытаясь прийти в себя.

Мама Говри еще некоторое время смотрела на нее.

– Ты ведь успеешь все приготовить? – переспросила она, и Хатин кивнула. Мать погладила бритый лоб дочери своими грубоватыми пальцами. Хатин ощутила заключенные в этом жесте любовь и одобрение, и ей во что бы то ни стало захотелось оправдать их.

Мама Говри не была холодной или злой, это нужда заставила ее сделаться тверже и жестче. Мир казался ей комом затвердевшего теста, который только и ждал, когда она погрузит в него теплые, сильные пальцы, разомнет и придаст нужную форму.

Арилоу согласилась, чтобы уши ей изнутри выкрасили в тот же мраморно-белый цвет, который придали ее лицу, и после Хатин выглянула наружу.

С некоторым волнением она обнаружила, что инспектор уже в деревне и беседует о чем-то с Уиш и одной из ее дочерей. Между Уиш и Эйвен, двумя лучшими ныряльщицами за жемчугом, давно шла борьба. За жемчугом ныряли исключительно женщины: говорили, будто у мужчин легкие меньше, – и каждая ныряльщица яростно оберегала «свой» уголок рифа. Долгие годы Уиш наслаждалась ловлей в самом завидном месте, пока не появилась молодая соперница – Эйвен. Для Уиш это стало ударом, а последней каплей послужили дела семейные.

Два года назад младшую дочь Уиш убил один пришлый землевладелец. Магистрат признал убийство несчастным случаем, и виновник, заплатив штраф, покинул городок. Событие не принесло бы ничего, кроме горя, если бы Эйвен не убедила старшего сына Уиш, Феррота, в необходимости исполнения заслуженного наказания для виновного. И вот однажды утром Феррот покинул деревню – с небольшой котомкой за спиной и странным, отстраненным и суровым выражением на лице. Лишь потом безутешная мать узнала, что он отправился «искать мщения», оставив прежнюю жизнь – лишь бы выследить убийцу сестры. В деревне шептались: «Он ушел, примкнув к “Возмездию”», «Отныне его семья – мстители». Хатин понимала, что речь шла о тайном союзе хитроплетов, принесших клятву мести и помогавших друг другу доводить задуманное до кровавого конца. Больше Феррота не видели, и семья Уиш этого не забыла. Они продолжали выказывать семье Арилоу должное почтение, однако за ним все еще скрывалось холодное презрение и обиды.

Оставшийся у Уиш сын, четырнадцатилетний Лоан, резким движением ноги присыпал ступни Хатин теплым песком. Та вздрогнула, и Лоан заулыбался.

– Ты в таком виде собираешься инспектора встречать?

Хатин внезапно осознала, как выглядит: припорошенная красной пылью, в волосах – мушки. От стыда ее лицо побагровело.

Лоан демонстративно снял что-то с ее одежды и с хмурой улыбкой присмотрелся к этому. Потом лизнул и, не успела Хатин отпрянуть, прилепил ей на нос.

– Ступай умываться, – сказал Лоан и неторопливо побрел прочь.

Сняв с носа кружок, вырезанный из белого лепестка, Хатин поняла, к чему он клонит. Пыль и золотистая, похожая на огненные шутихи россыпь пыльцы на ее темной юбке служили свидетельством того, что этим утром она побывала в горах. Если Прокс застанет ее в таком виде, то без труда догадается, что те двое мальчишек погнали вьючную птицу в Земли Праха намеренно, по ее просьбе. А увидев на ее одежде кусочки лепестков, похожие на крохотные полные луны, заподозрит, что оспинки, которые прогнали его прочь от поклажи на целых десять минут, выедены отнюдь не молодыми жучками, а искусно сделаны ловкими ноготками девочки. Ему в одночасье станет ясно, что все его недавние злоключения – это часть ее плана, целью которого было порыться в его вещах и раздобыть ключи к заданиям.

Хатин встала на камни и ополоснула ноги морской водой, отряхнулась. Вернувшись, она увидела взмыленного и изможденного Прокса: тот шел по тропинке и подгонял упирающуюся птицу-слона. Жалость смыло приливом паники.

Теперь уже ничто не остановит проверку.

* * *

Когда Скейн вошел в пещеру и сел напротив Арилоу, она не подняла головы. Окруженный собственным жутким флером тишины, он ждал и не спешил заговаривать или начинать проверку.

Хатин, не отрываясь, глядела на свои руки, и, не желая демонстрировать то, как предательски они дрожат, положила их себе на колени. Быстро покопавшись в поклаже на птице, она отыскала три бутыли и три ларчика, но склянок для испытания нюха не было. Наверняка лежали в карманах у Прокса, и прямо сейчас он их где-то закапывает. Оставалось надеяться, что мальчишка, посланный шпионить за ним, не подведет.

Занавеска снова отдернулась и вошел Прокс, успевший наскоро причесаться. Соглядатая Хатин видно не было. Сколько она ни спешила утром, сколько ни готовилась, а первое испытание так и останется без прикрытия.

Внезапно кто-то заскреб палкой о занавеску. Ни Скейн, ни Прокс внимания не обратили, но Хатин поднялась и неверным шагом прошла к выходу из пещеры.

Снаружи ее ждал мальчик. У Хатин от облегчения стиснуло горло. Она спустилась по веревочной лестнице и отвела мальчишку подальше от устья пещеры.

– У входа в Хвост Скорпиона, – только и сказал он. Так вот где, значит, Прокс зарыл три склянки с запахами.

На предосторожности времени не оставалось. Хатин прижалась губами к уху мальчишки и зашептала:

– Ты выкопал их. Рассмотрел? Под каким камнем какая из них зарыта?

– Времени не было, – пробормотал он, пожав плечами.

Хатин вновь окатило волной паники. Она прижала ладони ко рту, но потом, глядя на мальчишку глазами полными ужаса, улыбнулась сквозь пальцы. Насколько она знала, блуждающее зрение Скейна могло уличить их, так что выглядеть эта беседа должна была лишь как бесплодные попытки мальчика добиться расположения девочки.

– …раскидай их! – с улыбкой сказала Хатин ему на ухо, немного подумав. – Вернись! И раскидай все камни! Как будто ракушки ищешь! Быстро!

Двигаясь все также неуверенно и дрожа всем телом, Хатин вернулась в пещеру, ожидая застать Скейна в тишине, сидящим вполоборота и искоса поглядывающим на нее. Однако он разговаривал с Арилоу и едва ли заметил возвращение Хатин.

– Итак, госпожа Арилоу, где вы сейчас?

Хатин украдкой наклонилась к сестре и поиграла пальцами у нее на ладони. Говорить она не могла до тех пор, пока не притворится, что переводит для нее.

– Арилоу, прошу, – зашептала она сестре на ухо, – скажи что-нибудь, пожалуйста…

Словно услышав ее, старшая девочка слегка нахмурилась, и из ее уст пролился мягкий поток расплавленных слов.

– Я здесь. – Хатин говорила уверенным холодным тоном на языке знати, как обычно, когда переводила Арилоу. – Надеюсь, вы простите меня, что я не надеваю тело. Для меня это утомительно, и я предпочитаю оставаться начеку.

– Понимаю, – сказал Скейн и улыбнулся, не столько губами, сколько интонацией голоса. – Вы готовы?

Нет, подумала Хатин. Нет-нет-нет…

– Да, – сказала она.

– На первом этапе мы проверим вашу способность перемещать обоняние. Мы выпустим свои разумы и отправим их за занавеску… – Голос Скейна сделался спокойным и монотонным. Он точно на ходу выпустил свой разум, однако продолжал сидеть прямо, не шелохнувшись. – Перенеситесь к склону скалы. Двигайтесь, пока не наткнетесь на огромную фигурную трещину в нем. Теперь отыщите крупную плиту синего камня… – Скейн умолк. Его взгляд метнулся из стороны в сторону раз, другой. Брови дрогнули. – Прокс, – уже другим тоном обратился он, – там мальчишка, роется в камнях. Будь добр, пойди и попроси его прекратить.

– Я отыскала серо-голубой камень, – Хатин подпустила немного сомнения в голос Арилоу, – но он стоит на ребре, и я не уверена, что он – тот самый…

– Госпожа Арилоу, погрузите свои чувства в песок, под камень – найдите там склянку…

– Я ощущаю лишь песок и камни… – Арилоу повела головой, будто и правда искала что-то. – Постойте… похоже, в нескольких шагах зарыт сосуд, но… он не один…

– Проникните в каждый по очереди. Скажите, что чувствуете, какие запахи.

Хатин облегченно и неглубоко вздохнула. Стараниями ее сообщника Скейн теперь и не ждет, что она определит, под каким камнем какой сосуд зарыт – лишь чем пахнет содержимое. А благодаря носильщикам из Жемчужницы, она уже знает ответ.

Хатин неспешно и по очереди описала запахи. Рыбу она позволила себе угадать легко. Прежде, чем назвать корицу, немного помедлила. Называя третий запах, заставила себя порассуждать о духа́х, весенних запахах и лишь под конец назвала понуриглавку.

– Очень хорошо, – похвалил Скейн; судя по голосу, искренне. – Вернитесь в пещеру, пожалуйста.

Далее, как и ожидалось, Скейн достал три ларчика для проверки «ощупывания». Хатин запомнила зернистый рисунок каждого из них и без труда сказала, в котором лежит раковина, в каком клочок меха, а где – мышиный череп.

Когда достали закупоренные бутылки для проверки вкуса, Хатин побледнела. Запоминая, в какой бутылке была налита сладкая водица, она сделала на пробке крохотную пометку ногтем, но где же она? Должно быть, канавка затянулась, когда мягкая пробка вернула себе первоначальную форму. Что же теперь делать?

Она уже готова была закрыть глаза и выбрать наугад, но тут заметила, что в одной из бутылок плавает крохотная мушка. Скорей всего та влетела, когда Хатин откупорила бутыли и пробовала содержимое на вкус. Она с трудом удержалась от того, чтобы ткнуть в бутылку пальцем и выкрикнуть: «Эта!» – но вовремя опомнилась и, лишь когда замычала Арилоу, нерешительно назвала нужную бутылку.

– Верно. – Как и догадалась Хатин, мушка залетела в бутылку на сладкий запах.

Скейн попросил Арилоу отпустить разум вместе вверх, к горной тропе, и сам отправил свой туда же. Хатин неторопливо описала окрестности, которые знала с рождения, а потом, перед входом в природный известняковый лабиринт, намеренно запнулась.

– Странно, – сказала она, – кажется, к…

– Прокс! – резко воскликнул Скейн. Прокс, который только сунулся обратно в пещеру, вопросительно взглянул на хозяина. – Твоя отметка пропала.

Хатин уже собиралась сказать: кажется, к каменному шипу привязана белая лента. Ведь это она следила за Проксом и видела, как он привязывает ее. Сразу после Хатин поспешила по горной тропке назад в деревню, чтобы опередить помощника инспектора. Ей не терпелось описать ленту, из страха, что Скейн внезапно попросит описать еще что-нибудь: форму облаков или окрас птицы. Хатин чуть было не выпалила заготовленные слова, отчаянно стремясь закончить проверку… и этим едва не выдала себя.

– Так что вы говорили? – спросил Скейн.

– Кажется, к… крепчает ветер, – запинаясь, проговорила Хатин. – Он сильный… опасный…

Ей казалось, что она застыла на краю пропасти, подняв одну ногу над бездной, в которую уже осыпается мелкое каменное крошево.

– Неудивительно, что он сорвал отметку. – Скейн поерзал, осторожно пощелкивая затекшими суставами. – Вы устали, и вам наверняка захочется обсудить надвигающуюся бурю с соседями. Встретимся позже, днем.

Инспекторы покинули пещеру. Хатин казалось, будто ее разум онемел от усталости. Под ногами все еще ощущалась пустота бездны, и она понятия не имела, как сделать следующий шаг.

Глава 5. Унесенные течением

Когда инспекторы покинули пещеру, Хатин ощутила, будто рот у нее полон песка. Три этапа проверки остались позади. Этого хватит, чтобы не провалить экзамен с треском… правда, оставалось еще испытание слуха, а потом инспектор наверняка захочет повторно проверить зрение. Если она провалит задание, он может что-то заподозрить. Возможно, Прокс припомнит, что на целую четверть часа упустил поклажу из виду. Даже если они согласятся устроить Арилоу экзамен заново, справится ли Хатин? Нет, надо пройти все пять этапов, иного пути нет.

Сельчане на пляже готовились к предстоящей буре: вытаскивали каноэ на берег, привязывали хижины и переносили из них все ценное в пещеры. Небо приобрело цвет синей стали, однако оттенок его углубился и сделался грязнее. Во взгляде каждого встречного, обращенного к Хатин, читался немой вопрос. Искусанные губы девочки выдавали слабую улыбку, которая отражалась на лицах вопрошающих. «Все идет хорошо, но не так хорошо, как хотелось бы».

Скейн сидел на краю Обманного Лабиринта, лицом к морю, взгляд его блуждал вдоль пляжа. Хотя, скорее всего, ни моря, ни пляжа он не видел.

– Он сказал, что проверит, не оставил ли ему сообщение один друг. – Хатин обернулась на знакомый голос. Шаркающей походкой к ней приближался Ларш. Похоже, и она привыкла не замечать его. Хатин улыбнулась, глядя, как часто моргает ее собрат по несчастью, и ощутила теплое чувство.

– А второй инспектор? – спросила она. До нее вдруг дошло, что в это время Прокс наверняка привязывает для Арилоу другую отметку в каком-нибудь другом месте.

– Он там, с сестрой твоей спорит, – указал в сторону Ларш. При дневном свете он выглядел еще старше.

Эйвен стояла, уперев руки в бока, а Прокс весь побагровел от расстройства и недоумения. Между ними лежала на песке лодка, и Прокс схватился за чал. Рядом, скрестив руки на груди, стояла мама Говри и кусала полную нижнюю губу.

Чем они заняты? Должно быть, задерживают Прокса, чтобы Хатин успела претворить в жизнь новый план. План, которого у нее не было.

* * *

Минхард Прокс даже не заметил, как к нему, мягко ступая, подошла плосколицая девочка с искусанными губами. Он и без того потел под взглядами двух женщин.

– Верну я вашу лодку. – Оказавшись в меньшинстве, он перешел с просторечи на язык знати. Надеялся, что благородное звучание этого языка, возвысит его в их глазах. – Мне нужно лишь выйти на ней в море, для проверки. Вы понимаете? Я буду говорить для вашей госпожи Скиталицы, и меня никто не должен слышать.

Пока он говорил, обе женщины кивали и улыбались, но стоило Проксу закончить объяснения, как они разразились потоком возражений на просторечи:

– …буря-подъем, милорд, течение лодка риф-неси…

– …риф-зуб пронзи борт лодка…

– Вы это видите? – Он свирепо потряс зажатой в кулаке веревкой, и в лица женщинам полетели брызги воды. – Это чал. Я привяжу его конец к камню. К тому вон камню. Лодка никуда не денется, все будет замечательно. – Он понимал, что грубит, но раздражение и предшествующая буре душная жара давили так сильно, что на извинения просто не было сил.

Молодая женщина начала объяснять ему, что море будет шуметь слишком громко и его никто не расслышит…

– В том-то и дело! – не выдержал Прокс. – Так никто с берега не расслышит моих слов, вы понимаете? Никто не сможет мошенничать на проверке. – Последнюю фразу он произнес резко. В душе у него вновь вскипели едкие пузырьки подозрения.

Рассказать Скейну о том, что поклажа какое-то время находилась без присмотра, Прокс не решился. Он убедил себя, что это неважно, что местные не рискнут сунуться в кишащие забвенчиками земли или что они вообще не сумеют поймать эпиорниса. Однако сейчас, когда ему живо стали препятствовать мать и старшая сестра Арилоу, он снова чувствовал, будто угодил в игру, где соперников слишком много.

– Нет, благодарю! – Тонкие пальчики попытались перехватить у него веревку. Прокс отстранился и нагнулся, чтобы завязать узел, и услышал, как два – нет, три – голоса слились в единый серебристый ручеек. Он ощутил дуновение ветерка, когда женщины ушли.

Тогда он вплотную занялся веревкой, остервенело завязывая конец узлом. Как только он закончил, ему на руку легла нежная детская ладошка. Рядом стояла девочка и протягивала ему крупную орнаментированную ракушку, гребешки которой переливались бирюзой.

«Интересно, они хоть на минуту забывают о торговле?»

– Нет, благодарю, – сказал Прокс твердо, но не грубо и остался собой доволен.

Опустив раковину, девочка подождала немного, а потом нагнулась к каноэ и поместила раковину в клин на корме.

– Стой! Ты что это?.. Нет-нет, мне не нужна ракушка!

Девочка выпрямилась и неуверенно взглянула на него, а он только сейчас заметил, какая она худенькая. Она едва слышно шевелила губами, с придыханием говоря на просторечи. Прокс неожиданно для себя вообразил, как ее оттесняет назад толпа других девочек, продающих ракушки, с куда более звонкими и сильными голосами.

– Ну хорошо, хорошо, – со вздохом произнес он, исполнившись вдруг жалости и смирения. Достал из кошеля монету и протянул ее девочке. – Этого хватит?

Девочка покачала головой. Указала на солнце. Что? Что она говорила? Жарко? Затем указала на бухту среди скал. На раковину. Да что она делает?

– О… забудь. Вот, держи. – Прокс протянул ей две монеты. К его удивлению и досаде, девочка отпрянула и снова замотала головой. Прокс осознал, что он глупец, позволивший втянуть себя в этот нелепый торг. – Пожалуйста, забери ее! Просто забери!

Он сел в каноэ и, схватив раковину, попытался грубо сунуть ее в руки девочке, но на ладони вдруг выплеснулась холодная вода.

Прокс уставился на девочку, испытывая страшные угрызения совести. Она вовсе не пыталась ему ничего продать, тогда как остальные заманивали, словно медведя, в ловушку торга. Девочка просто принесла ему воды, чтобы он мог продержаться в море на солнцепеке.

У нее были большие карие глаза, а на лбу – три небольшие складки. «То, что они улыбаются, не значит, что они счастливы». Он будто бы даже узнал девчонку… Лишь увидев на ее передних зубах накладки из кварца, Прокс понял: это переводчица леди Арилоу. Еще мгновение назад ее лицо казалось совершенно непримечательным пятнышком, хотя он столько раз видел его. Как же так вышло? Как эта девочка вдруг стала невидимой для него?

– Спасибо. – Он принял назад раковину. – Вот… возьми все-таки.

Он снова протянул монетку и почувствовал необъяснимую тоску, когда девочка покачала головой.

* * *

Было видно, как расстроился Прокс, но принять от него монету Хатин не могла. Она все-таки пришла, чтобы отвлечь его.

Обернувшись, она увидела, как чуть дальше по берегу одна из старушек о чем-то по-свойски болтает со Скейном. Старушка сидела, вопросительно склонив голову к плечу и потирала тощие лодыжки почерневшими на солнце руками. Взгляд Скитальца по-прежнему блуждал по сторонам, но время от времени ей удавалось привлечь его внимание к себе.

А где-то, прямо сейчас, Эйвен карабкалась по камням, нащупывая сильными загорелыми ступнями опору среди трещин и впадинок. Потом она плавно, чтобы не поднять брызг, опустится под воду и, извиваясь, поплывет…

«Я проиграла, я проиграла». Хатин так и не придумала, как схитрить на пятом этапе, и вот Эйвен приходилось бороться со штормовым течением. Пока Прокс завязывал конец веревки узлом, она призналась сестре с матерью, что так ничего и не придумала. Эйвен моментально уловила беспомощность и страдания Хатин; взгляд ее агатовых глаз тут же похолодел и как бы соскользнул с нее, словно сестренка неким образом вдруг перестала существовать. Когда же Эйвен, сощурившись, посмотрела на море, Хатин тут же сообразила, какой отчаянный план пришел в голову старшей сестре.

Силуэт Прокса на фоне сверкающей водной глади напоминал огромное препятствие, которое Эйвен надо было преодолеть незамеченной. Потом она обратила внимание на красные полосы от солнца на шее Прокса, увидела, как мучительно он надувает щеки, борясь с веревкой. А ведь он мог застрять в море на час, под палящим солнцем, пока Эйвен плыла к нужному месту, а остальные в деревне тянули время… и вот Хатин, повинуясь внезапному порыву, побежала принести ему раковину с водой.

Нет, она никак не могла принять монету.

Впрочем, когда Прокс отвернулся и потащил каноэ к воде, Хатин вспомнила об Эйвен. О, если бы Хатин была Скиталицей и могла последовать за ней! Воображение Хатин рисовало в голове Эйвен, которую сильное пред-штормовое течение мотает в вихрях потревоженного песка. Золотые песчинки поблескивают в преломленных лучах солнца. В ушах Хатин стоит шум волн: цепляясь за камни, они рвутся, как шелк, и словно разбиваются о ее череп. Мир вокруг будет скакать и вращаться, камни – вздыматься и опадать в безумной пляске, риф – вздыбливаться и пытаться вспороть Эйвен живот своими шишковатыми пальцами…

Прокс уже направлял лодку в сторону бухты. В синем небе, словно осадок в бутылке, собирались, наводя сумрак, тучи. «Повелитель Облаков облачился в траурные цвета, – подумала Хатин, и ощутила укол суеверного страха, когда заметила в их тени черный силуэт вулкана. Повелитель всегда помнил о вещах в обратном порядке: оплакивал смерть и катастрофу до того, как они случались, не после. – Эйвен, где же ты?»

Глядя на водные просторы, Хатин намеренно чуть расфокусировала взгляд. Пристально смотреть на то, как перекатываются и разбиваются волны, толку не было. Трюк заключался в том, чтобы не видеть ничего и видеть все одновременно, пока не начнешь замечать и биться, и расплескиваться в одном ритме с водами.

Не пятка ли мелькнула там, над водой? Эйвен, должно быть, у самой поверхности, плывет не к лодке, а к веревке, пытаясь поймать течение послабее – то, что ближе к берегу. Вон! У самой веревки над поверхностью показалась смуглая, растопыренная, как звезда. Рванулась вперед и…

– Юная госпожа! – Этот голос она узнала. Обернувшись, Хатин увидела рядом Скейна. – Будьте так добры, приведите ко мне вашу госпожу сестру. Нам надо как можно скорее продолжить, чтобы успеть до бури.

Хатин не посмела обернуться и посмотреть еще раз на море, однако почувствовала, как пляж внезапно охватило напряжение, словно все хитроплеты на берегу неслышно втянули воздух сквозь сжатые зубы. Что они видели?

– Юная госпожа?

– Д-да… Я сейчас. – Хатин отвернулась и, сухо сглотнув, украдкой глянула в сторону бухты. Нет, за веревку никто не держался. Эйвен промахнулась. У нее не выйдет подтянуться, подслушать, что шепчет Прокс, и сообщить об этом Хатин.

Всюду на берегу стояли, играя желваками, хитроплеты. Параллельно течению беззаботно бежали несколько сельчан, а исчезнув в Обманном Лабиринте, они побежали только быстрее. Хатин ясно прочла знаки. Эйвен не просто не ухватилась за веревку – ее унесло течением. Сельчане проберутся через Лабиринт к кромке воды и станут смотреть, где она попробует вырваться наружу.

Хотя ноги ее не слушались, Хатин заставляла себя идти к пещере. Когда она карабкалась по веревочной лестнице, тело ее наполнилось теплом, в котором она не сразу распознала гнев. Почему Арилоу не та, кем должна быть? Почему вся деревня должна страдать из-за этого тщательно скрываемого вранья? Все это делалось ради Арилоу, ради спасения лжи, окружавшей ее, точно нимб. Внезапно Хатин ощутила, что просто не сумеет отдернуть полог и увидеть, как невозмутимая Арилоу сидит на мягчайшей циновке, погруженная в себя, и водит языком по губам в поисках меда…

Хатин снова сухо сглотнула и отдернула полог. На циновке никого не было, как и в смежных пещерах. Арилоу дома не оказалось.

Она не бродила бесцельно по пляжу, не сидела под солнышком на своем камне в форме сердца. «О нет, прости, мне так жаль, Арилоу, так жаль…» Внезапно со стороны камней у кромки моря донесся резкий крик, который чуть не потонул в стальной россыпи воплей чаек. Хатин бросилась на голос, с ужасом воображая, как там, на камнях, выброшенная волной, лежит в крови Эйвен или Арилоу.

Протиснувшись в неровную трещину, Хатин застала странную игру в перетягивание живого каната. У воды стояла Арилоу. За одну руку ее держала Уиш. Ее лицо, лишенное улыбки, внушало ужас. За другую – Лоан; пригнувшись, он будто готовился прыгнуть на мать. Арилоу словно не замечала, как вихрится у нее под ногами вода, и что позади – скользкий склон, ведущий на глубину.

– Несчастный случай спасет нас! – яростно прошептала Уиш. – Если она поскользнется на камнях, то необходимость проходить проверку отпадет сама собой.

– Отпусти ее, – необычно низким голосом и очень тихо проговорил Лоан. – И возвращайся на пляж. – Тон его был угрожающе спокойным. Уиш отпустила Арилоу и удивленно воззрилась на собственные руки. Она побрела прочь, словно не замечая, как на лицо ей упал конец тюрбана.

– О произошедшем – никому ни слова! – прошептал Лоан. Он обернулся к Хатин, и та поразилась, прочитав на его лице мольбу. – В деревне больше никому не следует знать, что задумала моя мать. Зачем остальной семье… нам страдать? – Говорил он так горячо, что Хатин вздрогнула. – Я нашел ее, остановил, так пусть мне это зачтется…

– Я не… – Хатин отводила взгляд то в небо, то на воду, лишь бы не смотреть в его лицо, не замечать его страха. Хатин хотелось видеть прежнего Лоана – сдержанного, задиристого. – Не соображаю ничего. Я… мне надо отвести Арилоу на пляж.

Уводя сестру, Хатин не пришлось оглядываться на Лоана.

Что было бы, если бы он чуть-чуть опоздал… Перед глазами предстало окровавленное тело, лежащее на отмели, лицом вниз: размокшие перья в напомаженных волосах… Хатин крепко сжала длинную золотистую руку Арилоу обеими руками. Та тихонько засопела, и Хатин искоса глянула на сестру. Уголки рта у Арилоу безвольно опустились вниз: неужели она почувствовала угрозу?.. Или же просто дулась, протестуя, что ее увели куда-то незнакомые руки.

Хатин отыскала на берегу инспектора Скейна; казалось, штормовой ветер, треплющий косичку и полы камзола, ему нипочем.

– Госпожа Арилоу, – сразу же, без вступления, начал он, – нам надо побыстрее завершить проверку. Уверен, вам не терпится вернуться в жилище до того, как хлынет дождь, а господину Проксу надо вернуться на берег, пока не разыгралась буря.

Глаза Хатин щипало от летевших навстречу песчинок, но она, как всегда, переживала больше не за себя, а за сестру, которая моргать не умела.

– Надо укрыться от ветра, – голосом Арилоу заявила Хатин.

– Не возражаю.

Каменные персты внутри Обманного Лабиринта создавали заслон, будто настоящие пальцы, окружающие перевернутую кверху ладонь. Отполированные каменные выступы послужили сиденьями, и Хатин бережно усадила на один из них Арилоу. Скейн опустился на соседний.

Хатин взяла Арилоу за руку и нежно ее погладила. Ей сейчас оставалось надеяться лишь на чудо.

– Ну что же, госпожа Арилоу…

Арилоу подняла взгляд. С ее губ слетел слабый, похожий на птичью трель звук, а руки плавно задвигались, будто гладили что-то мягкое. Глаза распахнулись и посветлели. Неужели она видит?.. И правда, казалось, будто Арилоу задержала взор на каком-то предмете, сосредоточенно нахмурив брови. Что же значит этот ее блуждающий в звездах взгляд?

«Прошу, Арилоу, пожалуйста…»

Арилоу разлепила дрожащие губы. Хатин наклонилась, чтобы прислушаться… но услышала только обычный поток расплавленных звуков.

– Трудно расслышать сквозь шум волн, – спокойно ответила Хатин на языке знати, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Планов у нее больше не было, придумать она ничего не могла. Оставалось тянуть время и молиться. – А у вашего друга странный акцент…

Минут десять она продолжала в том же духе, а лед у нее под ногами становился все тоньше. Наконец Скейн достал карманные часы.

– Мы близимся к завершению. Госпожа Арилоу, я покину вас на некоторое время, мне нужно проверить, не пришло ли письмо, но к моему возвращению у вас должен быть готов ответ.

Хатин дождалась, пока инспектор встанет, но лишь когда он сел обратно, догадалась, что Скейн покинул Лабиринт своим разумом. Конечно же, он раньше отсылал зрение – проверить, нет ли письма, и, вероятно, оно еще не пришло. Неужели послание настолько важное, раз инспектор сбегает вот так, прямо во время проверки? Впрочем, не все ли равно? У Хатин появилось время.

Выждав минуту, – инспектор так и сидел неподвижно – Хатин поднялась на ноги. Надо было убедиться, что Эйвен нашли. Неведение убивало. В то же время Хатин втайне, невзирая на угрызения совести, надеялась, что Эйвен, быстрая, как барракуда, сумела-таки побороть течение и подобраться к лодке Прокса. Если ее отыскать, появится надежда успешно закончить проверку.

Хатин вытянула одну из кожаных тесемок на запястье сестры и привязала ее к ближайшему каменному столбику, чтобы Арилоу никуда не ушла. Затем выскользнула из Лабиринта.

У кромки моря она застала нескольких сельчан, отправленных на поиски. Уже по их лицам она догадалась, что об Эйвен нет никаких известий.

– Мы будем продолжать поиски, – заверили Ха-тин. – А пока… возвращайся и делай все, что в твоих силах.

Затененные камни под ногами и руками Хатин отдавали неприветливым холодом, когда она подумала, что Эйвен погибла по ее вине.

Хатин представила, как холодеет взгляд мамы Говри, вообразила, как стоит перед всей деревней, охваченная горечью поражения… Почувствовала, как смысл ее существования утекает, подобно дождевой воде, в темный желоб.

Когда она вернулась к Арилоу и инспектору, небо уже приобрело металлический оттенок, а снующий в трещинах и маленьких отверстиях Лабиринта ветер свистел оркестром флейт.

Скейн по-прежнему сидел неподвижно, лицо его оставалось безмятежным. «Вернулся» ли он? Заметил ли ее отсутствие? Он никак не выдал того, что заметил возвращение Хатин. Похоже, еще витал где-то отдельно от тела.

Арилоу, напротив, забеспокоилась. Сохраняя тот же отстраненно-восторженный взгляд, она почти освободилась. То и дело подергивала головой, словно птичка, плавно хватая воздух пальцами-коготками. Еще она чуть слышно бормотала что-то, и Хатин, приблизившись, поняла: сестра вдруг заговорила, повторяя одно и то же слово.

Неужели? Неужели свершилось чудо? Арилоу смотрела на море, примерно в ту сторону, где качался на волнах в лодке Прокс.

– Кайетемин… – Кажется, это она повторяла. Ха-тин еще некоторое время прислушивалась к бормотанию Арилоу, но так ничего не уразумела. А вдруг это и есть то слово, которое шепчет Прокс, только исковерканное вялыми устами Арилоу? Оставалось молиться, что так и есть. Время Хатин вышло.

– Кажется, я знаю, что это за слово, – Хатин сама поразилась спокойствию и чистоте своего голоса.

Взор Скейна был устремлен в какое-то свое небо. Прошло несколько мгновений, и Хатин заключила, что ее просто не слышат, что разум Скейна по-прежнему далеко. Она осторожно коснулась его руки.

В следующую секунду мир сделал беззвучный вдох, и по небу прокатились пушечные ядра грома. Сверху обрушилась воздушная толща, и тут же посыпались дождевые капли, похожие на мелкую дробину, взрывающую пыль.

Хатин отдернула руку и принялась щипать себя за пальцы и ладонь, чтобы избавиться от впившихся в кожу иголок и булавок. Невидимые рыжие муравьи устремились вверх по руке. Кожа инспектора была холодна, а грудь его больше не вздымалась и не опадала. Скейн, которому всю жизнь было неуютно в собственном теле, наконец оставил его навсегда.

Глава 6. Тропа гонгов

Хатин, стараясь сохранять спокойствие, отвязала Арилоу и повела обратно на пляж. Она шла послушно, однако рука, за которую ее держала сестра, подергивалась, а в глазах по-прежнему сиял жутковатый блеск.

На пляже все промокли, но вряд ли они мерзли так, как мерзла она. Узнав по неуклюжей шаркающей походке Ларша, она направилась к нему.

– Проверка окончена? – Его взгляд скользнул с охваченной отчаянием и холодом Хатин на Арилоу, ее мокрое напудренное лицо.

Сглотнув, Хатин кивнула.

– И что? Что сказал инспектор Скейн?

Хатин прикусила изнутри губы и посмотрела ему в глаза.

– Он больше не носит имя Скейн. – Она говорила медленно и с холодной сдержанностью. Глаза Ларша округлились, взгляд потемнел; смысл сказанного потряс его до глубины души.

Старинные предания хитроплетов гласили, что после смерти ты отправляешься в Пещеру Пещер и там платишь за вход Старице. В первой пещере отдаешь свое имя…

У мертвых имен не было.

– Как?.. – и Ларш умолк.

Хатин выгнула брови и слегка покачала головой.

– Где?

– В Обманном Лабиринте. В лапе Когтистой Птицы. Ларш моргал и моргал, поводя бровями, словно пытался отделаться от падающих с неба капель дождя.

– Отведи свою госпожу сестру в пещеру, – не сразу произнес он.

Даже когда Хатин сумела провести Арилоу обратно в пещеру, ее разум и сердце переполняла боль за Скейна и Эйвен, и потому она смывала пудру с лица сестры с особенной осторожностью. Маленькими гребешками из ракушек выскребала грязь из-под ногтей Арилоу до тех пор, пока небо снаружи не почернело и уже ничего нельзя было разглядеть. Только когда Арилоу застонала и задергалась, Хатин поняла, что царапает ее.

Камышовый полог хлопнул, пропуская внутрь фигуру. Перекрещенные лучики свинцового света, что просачивались снаружи, высветили свирепое лицо со шрамом в виде птичьей лапки. Это была Эйвен. Когда Хатин сбивчиво ахнула от удивления и облегчения, она не ответила.

– Оставь меня с ней, – сказала Эйвен. – Тебя ждут у Хвоста Скорпиона.

В пещере, где накануне туманной ночью Хатин застала одного лишь Ларша, сейчас было полно народу. Казалось, собралась вся деревня, не считая Эйвен, Арилоу и самых младших детей.

На каменной плите лежал инспектор Скейн. Ему сложили руки на животе, словно он сытно отобедал и прилег вздремнуть. Все выглядело бы правдоподобно, если бы Скейну удосужились закрыть глаза, но, похоже, суеверный страх не позволил хитроплетам этого сделать.

…а когда отлетевшая душа оставляла имя в первой пещере, она переходила во вторую, где предстояло отдать глаза, чтобы двигаться дальше…

Хатин с ужасом осознала, что Скейна уложили на алтарную плиту с резьбой, изображающей жертвоприношение. Может, так вышло по чистой случайности, а может, сельчане, не сговариваясь, решили, что телу грех пропадать, так почему же не задобрить им духов…

– Здесь говорить нельзя. – Мама Говри, как всегда, была собрана. – Если заговорим, голоса достигнут входа. Мы отправимся на Тропу Гонгов.

Скейна завернули в парусиновый плащ Уиш и отнесли в дальнюю часть пещеры, где черная гладь озера напоминала зеркало.

Там все вошедшие скинули с себя верхнюю одежду и принялись быстро и мерно дышать, словно торопясь вобрать как можно больше благодати из воздуха. Затем Уиш опустилась у кромки черного озерца на колени и, сделав последний глубокий вдох, нырнула. Спустя несколько минут она, как кит в фонтане мелких брызг, снова показалась на поверхности.

– Путь чист, – отдышавшись, сообщила она. На проверку Тропы Гонгов всегда посылали лучшую ныряльщицу, а после Эйвен ею была Уиш. Сделав еще несколько глубоких вдохов, она снова погрузилась в воду, выгнув по-дельфиньи спину над поверхностью озера.

Следом нырнула мама Говри, а после, один за другим, и остальные сельчане. Хатин шла одной из последних; когда она входила в воду, лицо и руки у нее гудели, кожу покалывало от частого дыхания. Тропу Гонгов она проплывала всего несколько раз. Сделав глубокий вдох, Ха-тин окунулась в ледяное озеро.

Нужно было всего лишь перетерпеть пронзающую боль при погружении, чтобы затем стать той, кем она была, – юркой и неуловимой, как угорь, ныряльщицей.

Хатин нащупала знакомые кремниевые зацепы для рук и потянулась глубже к началу подводного тоннеля. Перевернулась лицом кверху, чтобы плыть по нему, перебирая руками и ногами по потолку. Скудный свет почти сразу же пропал, и ей осталось плыть на ощупь по памяти.

Здесь не было слышно ничьих голосов, здесь звучала иная мелодия: вода шептала о каждой темной капле, что со звоном вливалась в этот тайный поток на протяжении всей его длины. Эта странная музыка и дала Тропе Гонгов имя.

Где-то внутри Хатин-ныряльщицы еще оставалась другая часть ее существа: та, чьи мысли полны тревог, та, что дрожит от страха перед самим страхом и трепещет при мысли, что может запаниковать, и ей некуда будет вынырнуть за глотком воздуха. Однако Хатин-русалка познала странный покой в черноте – несмотря на все опасности.

Любой, кто поплыл бы по тоннелю до самого конца, уперся бы в тупик, но Хатин в свое время научили, как отыскать низенькое ответвление, и вот она нырнула вбок и вниз, в смежный проход. Она позволила телу всплыть; когда легкие расширились, изо рта у нее вырвались пузырьки воздуха. Вынырнув, она сделал вдох, и к ней вернулся мир с его тревогами. Услужливые руки вытащили ее из воды, освобождая путь тем, кто плыл следом.

Этот грот был одним из многих секретов деревни. Каждого ребенка учили, как проходить Тропу Гонгов, и потому каждый в случае опасности мог, не опасаясь погони, бежать в Хвост Скорпиона, а оттуда – в тоннель. Сеть переходов связывала грот с огромным сточным колодцем близ Погожего и местами за городом, однако единственным источником света здесь служили мириады светляков. Чиркнул кремень, затрещал фитилек, на едва ощутимых дуновениях воздуха робко затрепетало пламя, и Хатин обнаружила, что стоит посреди грота, полного зубов.

…а в третьей пещере мертвых предстояло расстаться со ртом…

Ряды призрачных зубов, торчавших из пола и свисавших с потолка, были размером со взрослого хитроплета. Сталагмиты и сталактиты. Грот обнажил свой оскал, за которым виднелась темная глотка.

Сельчан, которые населяли мир Хатин, было почти не узнать. Тюрбаны старух, вышитые фартуки молодых жен, пояса юношей с инструментами и безделушками – все, что помогало узнать любого с первого взгляда, осталось позади. В полутьме глаза хитроплетов на обрамленных мокрыми волосами лицах казались желтыми звездами во впадинах.

И все же Хатин признала всех, даже в темноте. По зубам.

Почти всякий хитроплет, когда обзаводился взрослыми зубами, украшал их, как велел того обычай: крошечными пластинками из бирюзы, перламутра, нефрита, агата или розового кварца. Пламя фонаря играло, мерцая в крохотных самоцветах и отражаясь в широких, застывших от страха улыбках.

– Хатин здесь? – спросил ряд полумесяцев из ляпис-лазури. Это говорила одна из самых видных старух, и доброта в ее голосе притупила лезвие страха. – Расскажи, что случилось, дитя.

И Хатин нерешительно поведала собранию улыбок об испытаниях Скейна, об исчезновении Арилоу… Тут она запнулась, а после рассказала лишь о том, как нашла сестру у кромки моря, не упоминая при этом об Уиш. В этот миг она ощутила, как кто-то нежно коснулся ее руки; теплое и живое, прикосновение казалось странным в этом царстве тьмы и смерти. Более твердым голосом она закончила историю о том, что было после, вплоть до смерти Скейна.

– Что скажем второму инспектору? – выдавила из себя Хатин.

На некоторое время повисла тишина, не предвещавшая ничего хорошего.

– Она не знает, – произнес голос Ларша. – Хатин, второй инспектор пропал. Кто-то перерезал веревку.

– Мы не знаем, когда это случилось, – послышался рядом голос Лоана. Должно быть, это он коснулся ее руки. – Когда мы хватились, то ни его, ни лодки давно уже не было на месте. Мы ничего не могли поделать.

Хатин все поняла. Даже если волны не разбили лодку о камни, течением Прокса вынесло в открытое море, где он попросту сгорит на солнце.

– Итак, – спросила мама Говри, чьи зубы были отделаны перламутром, – кто это был?

Наступила тишина: все в гроте свыкались с беспощадным в своей простоте вопросом.

– Кто-то испугался. Решил, что наша госпожа Скиталица провалит испытание, или что инспектор о чем-то догадывается. Запаниковал, нашел его пустое тело, убил его. Следов на нем пока не нашли, но если есть прокол от иглы морского ежа или припухлость от яда рыбы-скорпиона, обнаружить это труда не составит. Затем этот кто-то перерезал веревку, чтобы второй не вернулся и не стал задавать вопросов. Я понимаю, зачем все это сделано, и – нравится нам это или нет – мы уже не в силах что-либо изменить. Остается лишь всей деревней готовиться к неприятностям. И найти того, кто это сделал.

Еще одна пауза.

– Вряд ли стоит ждать, что она сознается, – язвительно заметила Уиш. – В конце концов, ее тут и нет.

Поначалу Хатин решила, что Уиш намекает на Арилоу. Еще бы: ведь та оставалась с инспектором наедине. Маловразумительное объяснение произошедшему нашло в голове Хатин крохотный уголок и стало понемногу обретать слова и форму, однако в следующее мгновение Хатин поняла, кого действительно подозревает Уиш.

– Интересно, – холодно заметила мама Говри, – стала бы ты так легко бросаться обвинениями, если бы Эйвен стояла тут?

– Это она вошла в море, – напомнила Уиш. – И никто не знает, где она пробыла целый час.

– Ее унесло течением! – не выдержала Хатин. – Мы все это видели!

– Насколько нам известно, она сумела добраться до рифов и вышла на берег через Обманный Лабиринт, – ответила Уиш. – Потом она могла запросто проплыть назад по мелководью и перерезать веревку.

Хатин сделала глубокий вдох, и вновь ощутила прикосновение невидимой руки; она сжала запястье девочки, как бы призывая сдержаться.

– Это мог совершить любой из нас, – тихо произнес Лоан. – В лабиринте были десятки людей. Я там был. Да и ты тоже.

Повисла колючая тишина, и Уиш ничего не ответила.

– Если бы умер только один инспектор, – сухо проговорила мама Говри, – мы могли бы обставить все так, будто он упал со скалы. Но сразу оба… – Никто не сомневался, что Прокс погиб или уже не жилец. – Надо решить, уехали они от нас или вообще сюда не добрались. Носильщики инспекторов – хитроплеты. Кто-нибудь знаком с их родней? Их можно задобрить?

– Они – хитроплеты из Жемчужницы, – пробормотала одна из старух. – Я бы сказала, что девять дней из десяти они помогают нам распространять ложь. Но если когда и должен приблизиться десятый день, считайте, что он уже наступил.

– Значит, их мы не будет втягивать в историю. Итак, носильщики знают, когда инспекторы отправились в деревню, и что у них было достаточно времени на то, чтобы добраться сюда до начала бури. Они не поверят, будто эту парочку застиг в пути ливень и их накрыло оползнем. Тогда оба господина инспектора сели в лодку для проверки, их подхватило течением и унесло в открытое море.

– А как быть с миледи Пейдж? – спросил один из юношей. Собрание зашепталось, поскольку эта ведунья Скитальцев пользовалась большим уважением и даже почтением.

– Да… она… – Хатин внутренне вздрогнула, припомнив тихую угрозу и оценивающий взгляд ее жестоких золотистых глаз. – Она обещала следить за нами.

– Если она и правда следила за нами, то обо все знает, – просто заявила мама Говри, – а если не следила, то и не ведает. Как ни крути, смысла тревожиться нет.

И мама Говри продолжила свою речь, жестко и строго, точно распределяющий войска генерал. Все прекрасно понимали: любой изъян в легенде может обернуться виселицей, но страх отступил, ведь мама Говри взяла все в свои сильные руки, и каждый знал, что говорить. Стоявший у стены папа Раккан слушал и медленно, ритмично кивал. Он был жрецом, которого у деревни как бы и не было, и никто не ждал его речи.

– А как же… – произнес под конец один из друзей Лоана. – Как нам быть с безымянным инспектором, что лежит в пещере?

Мама Говри взглянула на папу Раккана, и через несколько мгновений на него в нерешительности воззрились и остальные. Вот и весь ответ – папа Раккан обо всем позаботится.

Черная вода снова приняла их, одного за другим. Сельчане проплыли обратно по Тропе Гонгов, выбрались из озерца и, подобрав аккуратно сложенные вещи, надели их. Когда направлялись к выходу из пещеры, навстречу буре, почти никто и не взглянул на завернутое в парусину тело Скейна. Многие убирали со лба волосы и готовились, как перед выходом на подмостки, надеть маски с неизменными улыбками на лицах, чтобы встретить своего зрителя – небо и камни – во всеоружии.

Выходили по двое или по трое. Представление начиналось. Говорили о том, как буря потихоньку унимается, и что скоро можно будет спокойно приняться за восстановление хижин. Нескольких детишек отправили к пещерам – убедиться, что инспекторы нашли себе сухое укрытие, а потом те прибежали назад, сообщив, что никого не нашли, лишь Эйвен да младших детишек. Затем одна из ныряльщиц «обнаружила», что лодки Эйвен по-прежнему нет, и тут уже всей деревней испугались: вдруг бедолаг унесло в открытое море?

– С этим пока ничего не поделаешь, – заключила мама Говри. – Надо ждать, пока шторм утихнет, и на тропах станет безопасно. Затем отправим вести в Погожий.

Повелитель Облаков помнил все в обратном порядке. Теперь, когда смерть пришла, он уже и забыл, зачем вообще надевал траурные цвета. Наутро хмурые тучи бесследно растаяли. Шум дождя сменился журчанием водопадов в расселинах на склоне.

Никто не заводил разговоров – вся деревня ждала, чем окончится игра. Несомненно, следовало отправить весточку миледи Пейдж с просьбой осмотреть водную гладь – не дрейфует ли где унесенная в море лодочка. Но долго ли можно тянуть с вестью о смерти инспекторов, ссылаясь на то, как опасно ходить по скользким горным тропкам? «Позволим госпоже Скиталице отыскать лодку с инспекторами», – говорили сельчане, и никто не смел признаться, даже самому себе, что с каждой секундой промедления крепнет их надежда на то, что помощь не поспеет, и Минхард Прокс не получит шанса опровергнуть сочиненную ими легенду. Для сельчан, по большей части людей добрых, это была горькая и неприятная правда.

Наконец мама Говри согласилась, и двое юношей отправились с сообщением к миледи Пейдж. Остальные с тяжелой душой вернулись к починке потрепанных штормом домов. Им предстояло томительное ожидание, ведь только по возвращении вестников все узнают, много ли видела миледи Пейдж.

Вернулись юноши лишь во второй половине дня. В глазах посланников горел огонек неуверенности, словно они наткнулись на что-то и никак не могли решить: уносить ноги или покорно это принять.

– Миледи Пейдж мертва.

Миледи Пейдж, ведунью Скиталицу, сорок лет бороздившую улицы Погожего, словно тучный галеон, нашли в ее собственном дворе: она лежала лицом на земле, и коза теребила губами ее шаль. На теле – ни следа, отметины или синяка, лишь безмятежная и мудрая улыбка застыла на губах. При жизни она никогда не стеснялась говорить все, что было у нее на уме, но отправиться в страну загадок решила вовсе без объяснений.

Глава 7. Дурные зубы

Жители деревни Плетеных Зверей от этой новости оторопели. Незнание того, кто из них убил инспектора, испугало всех, но не так сильно, как новое известие. Что бы это могло означать?

В Погожем не знали, у кого искать помощи, да и как о ней просить, если единственной, кто обеспечивал связь со всеми уголками острова, была миледи Пейдж. Происходящее оказалось равносильно тому, как если бы их кусок острова отрезало и вынесло в открытое море. Как теперь найти виновника? Ведунья Пейдж была их небесным оком – разведчицей, разыскивающей преступников. Кто теперь встанет во главе и скажет, что делать?

Прошлой ночью обновлялись послания в сорочьих хижинах. Город отправился спать в надежде, что наутро миледи Пейдж доставит им новости со всего Острова Чаек, но та перестала быть вестницей. Она сама стала известием, в котором не хватало подробностей.

– Горожане постоянно спрашивали, куда запропастился Скейн. Надо прочесть новости в сорочьих хижинах. Может, есть информация об убийцах и об их передвижениях… Пришлось рассказать им то же, что мы рассказали прислуге миледи Пейдж: Скейн с помощником пропали в море, – объяснил один из гонцов.

Сельчане ощутили досаду. Знай они о судьбе миледи Пейдж, то, возможно, смогли бы честно поведать об обстоятельствах смерти Скейна. Миледи Пейдж оставила тело всего через несколько часов после Скейна. Возможно, обе смерти как-то связаны между собой, а может они – простое совпадение. Однако сельчане выбрали себе легенду и отныне должны ее придерживаться, ведь в противном случае они не сумели бы объяснить исчезновение Прокса.

– Горожане говорили: надо отправиться в соседний город с вестью, попросить нового Скитальца. Мол, дадим дом и козу из любой деревни в округе. А мы сказали: ведь у нас уже есть госпожа Скиталица, неужто забыли? Если голова на месте, отдайте дом ей и коз тоже. А они… они посмотрели на нас с нескрываемым удивлением, – сказал посланник.

Хатин бродила, мысленно представляя, как Арилоу сидит в доме знати в Погожем, а во дворе раздается блеяние коз. К двери тянется извилистая длинная очередь: горожане хотят, чтобы она отыскала им пропавшего ребенка или сбежавшего мужа и сообщила цену на жемчуг в Верхогляде. Глаза Хатин заволокло туманом, и в горле сдавило так, что она с трудом смогла сглотнуть.

С утра прохлада после шторма еще держалась, но после вновь сменилась жарой, от которой дрожал маревом воздух над берегом. Было светло, красиво, но… как-то неправильно – все пошло вкривь и вкось. Погожий смотрел свирепо, точно огромный пес, обезумевший от жары и выжидающий, кого бы цапнуть; все кругом ждало, замерев, когда сомкнется его челюсть.

Новости о смерти миледи Пейдж и исчезновении Скейна с Проксом, как положено, поместили в сорочью хижину, но быстрого ответа никто не ждал. Почти все Скитальцы рассылали свои разумы на проверку сорочьих хижин в начале недели, когда старые новости заменяли более актуальными, и не возвращались к ним до следующей.

И все же спустя несколько дней по горным перевалам из города Хвост-Узлом пришли новости в образе Джим-боли.

После бури деревня Плетеных Зверей сжалась и подобралась, как будто готовилась защищаться. И потому о возвращении Джимболи они узнали только по заливистому свисту да шипению, похожему на то, с каким дождь гасит костер. Несколько минут спустя она уже стояла, посвистывая, на вершине горы и вращала над головой высушенный и набитый горошинами мочевой пузырь хряка.

Прыжками она спустилась по осыпающемуся склону и остановилась, тяжело дыша и ухмыляясь. Ее тощие лодыжки и просторное платье были перепачканы свежей красной грязью, а над головой, на длинном поводке, порхала птичка-мерцунка.

– Джимболи! – с укоризной воскликнула мама Говри. – Ты дождешься, что однажды вулкан проснется и унесет тебя! Будешь тогда его отпрысков нянчить…

– Я стану той еще нянькой! И потом, я прошлой ночью кутила с этой горой, и кратер ее полнился ромом – так что вулкан не проснется еще несколько дней. – Джимболи снова усмехнулась, но никто не пенял ей за кощунство, ведь она была из тех немногих чужаков, кто умел улыбаться.

Вытянутое лицо Джимболи вызывало восхищение у девушек-хитроплетуний, ведь они брили свои лбы, чтобы их лица казались длиннее. Угловатый подбородок придавал ее облику шаловливый вид, а из-под темно-красной банданы выбивались блестящие иссиня-черные волосы. Почти всегда Джимболи улыбалась, и к ней почти невозможно было не испытывать симпатии.

Ее улыбка напоминала прилавок ювелира: среди крепких белых зубов сидели зубы из панциря черепахи, коралла, бирюзы, нефрита, жемчуга и даже золота. А на одном нефритовом зубе был выгравирован павлин. Зубы искусной работы, но не хитроплетской – это становилось ясно с первого взгляда. Хитроплеты не меняли зубы, когда крепили к ним украшения. Другие предпочитали полностью заменять зубы, потерянные с возрастом или в каком-нибудь происшествии. Обычно Джимболи вставляла им выдранные и подправленные, однако те, кто побогаче, предпочитали зубы из металла или драгоценных камней. У самой Джимболи все искусственные зубы во рту были именно такими.

Джимболи не была хитроплетом, и, похоже, вообще не знала свое происхождение.

– Во мне по капле всех кровей, и почти все они свернувшиеся, – так она обычно говорила о себе.

Странствуя, Джимболи поднаторела в общении на разных наречиях, а еще, на памяти Хатин, была единственным чужаком, достойным общаться на ее языке, пусть и не соблюдая всех тонкостей. Зубы она удаляла бесплатно, принимая их в качестве платы, а еще до того ловко сверлила их, снабжая накладками, что многие хитроплеты предпочитали ее работу труду своих мастеров. Джимболи была для всех любимой зубной феей.

А еще ее ценили как источник новостей и сплетен, которые она передавала куда причудливее и интереснее, чем это делали скупые письма в сорочьих хижинах. На этот раз, правда, новости не радовали и не забавляли.

Из Хвоста-Узлом она вышла на прошлой неделе, прошла через Скачущую Воду и миновала небольшие заставы Прыжок, Хромой Мыс, Улыбка Моря, Игривый Угорь, Прыгучий Камень… И всюду находили погибших Скитальцев. Все они тихо улетели в одну ночь, наверное, в тот же час, что и миледи Пейдж, сбросив тела, как змеиные шкуры.

– Поговаривают, это настоящий бич, – сообщила Джимболи. – Некоторые надеются, что их разумы просто сдуло в море штормом, и что они еще вернутся. Кто-то усаживает их в кроватях и пробует кормить бульоном. Но, думаю, эту затею бросят, когда тела от жары начнут разлагаться. – Она с улыбкой оглядела заохавших и шепчущихся сельчан.

После злосчастных инспекторов Джимболи первой из чужаков навестила деревню, и все обступили ее, торопясь получить вести от друга. Соваться в город, где царило нечто невообразимое, хитроплетам не хотелось.

– Никаких отметин на телах? – живо и деловито спросила мама Говри, будто интересовалась рецептом. – Ни царапин, ни укусов? Следов яда нет?

– О-о-о, какие у тебя мысли страшные, мама. Если бы я была твоим ребенком и слушала твои сказки на ночь, то выглядела бы, наверное, вот так… – Джим-боли выпучила глаза и вздернула волосы вверх, будто те встали дыбом от ужаса. Потом рассмеялась. – Нет, вроде бы ни царапинки. Да и следов борьбы нет: почти все они устроились напоследок с удобством, кроме миледи Пейдж, ведь она – единственная, кто лежал в грязи лицом вниз. Но и этому есть свое объяснение – она просто выпала из гамака. Пейдж лежала на своей парчовой шали – той самой, в которую куталась, спасаясь от комаров.

– Откуда ты все это знаешь, доктор Джимболи? – спросила одна молодая женщина.

– Самые лакомые кусочки приносит Риттербит, верно, дружок? – ответила Джимболи и погладила питомца по головке.

Риттербит был неизменным спутником Джимболи и никогда не слезал с ее плеча. Это была красивая черная мерцунка; когда она расправляла хвостик, на нем открывалось золотистое пятнышко. На шее у птицы имелся ободок из красной кожи, от которого к коралловому ожерелью на шее Джимболи тянулась тонкая цепочка из бронзовых звеньев с колокольчиками.

– Я поймала его, когда он клевал мою тень, – объяснила Джимболи маленькому мальчику, который разглядывал Риттербита, не скрывая восхищения. – По его довольному виду я поняла, что он успел склевать ниточку моей души. Я поймала его в плетеную клетку, но так и не придумала, как с ним быть. Могла бы, пожалуй, и шейку свернуть, но ведь малыш – такой милашка, правда? Влюбилась в него, наверное. Отпустить его я не могла, поэтому пришлось держать при себе, чтобы он не растащил мне душу по ниточкам.

Хатин подозревала, что это – очередная басня Джимболи, ведь Риттербит выглядел уж больно ручным, словно приручали его с самого дня вылупления. Впрочем, невозможно было понять, шутит Джимболи или говорит правду.

– Смертоносный клюв мерцунки не оставляет на теле жертвы следов, – напомнил подошедший Ларш, по-прежнему не замеченный остальными. – Вдруг Скитальцы…

– Нет, на то, чтобы распустить душу, у мерцунки уйдут недели, если не месяцы, – перебила Джимболи. С Ларшем она отчего-то не ладила. Знала, наверное, что при желании он сумеет вырезать накладки на зубы не хуже, а даже лучше нее. – Человек медленно, день за днем, будет угасать. Чтобы преставиться вот так, за одну ночь, нужно чтобы на твою тень слетелась как минимум стая мерцунок и чтобы они унесли ее единым холстом. В общем, губернатор не видит смысла винить в произошедшем птиц, шторм или неведомую хворь. Он почти уверен в том, что за всем стоит чей-то злой умысел.

Джимболи принялась чистить смычковое сверло с круглой головкой, не забывая при этом, что ее окружают нетерпеливые слушатели.

– Он так и сказал? – осведомилась Эйвен.

– Да, и он не единственный, кто так считает. В округе рыщет пеплоход. Ждет, что его призовут на охоту, – такой слушок ходит. Должен ведь губернатор что-то предпринять, раз на его земле помер один из Скитальцев. Не удивлюсь, если он и впрямь воспользуется услугами.

Пеплоходы происходили из племени танцующего пара. Оно жило на холмах в глубине острова, вокруг вулкана по имени Камнелом, среди озер жутковатых расцветок, источающих едкие запахи. Даже сегодня многие из племени танцующего пара носили иссиня-черные кушаки или одежды – как свидетельство своего происхождения. Ткань красили при помощи индигоноски, растущей на холмах, и настаивали на пепле особых – погребальных – костров. Поговаривали, будто каждый дух, заключенный в одежде пеплохода, служит ему и наделяет магической силой.

Стоит ли удивляться, что когда колонисты привезли с собой столько праха да еще в удобных урнах, пеплоходы только обрадовались. Чего совсем не скажешь о самих колонистах, обнаруживших, что люди в синем крадут их предков. Однако позднее с пеплоходами договорились, и те приобрели репутацию охотников за головами, к которым, правда, обращались неохотно и только экстренных случаях. Если пеплоход получал добро на поимку преступника, то вместе с этим после сожжения казненного ему разрешалось собрать пепел. Тогда это была не просто казнь: сожженному преступнику предстояло провести вечность, вкрашенным в бандану или носок пеплохода.

Все знали, что поблизости в глухой лощине живет один такой пеплоход, но на глаза людям он попадался редко, чему они были несказанно рады.

Джимболи молча и искусно пробурила дырочку в резце-десятилетке, вставила аккуратную пластинку розового коралла и огляделась.

– Чего притихли? Для Скитальцев это, может, и дурные вести… хочу сказать, для других Скитальцев… Но для вас-то это просто праздник, а? Ваша Скиталица теперь единственная на целый день пути от Погожего или даже по эту сторону Скорбеллы… а то и вовсе на острове. – Сверкнув зубами, Джимболи оглядела сельчан. – Когда в следующий раз на вас окрысятся, вы сможете посмотреть людям прямо в глаза и сказать: о, ну не знаем, захочет ли наша госпожа Скиталица отыскать вашу козочку, когда та заплутает, или – гм-м-м – разве вас не надо будет предупредить, когда снова нагрянет шторм?

По лицам односельчан Хатин видела, какое впечатление произвели на них слова Джимболи. До сих пор Плетеных Зверей занимал один вопрос: кто из них перерезал веревку на лодке Прокса, и связана ли смерть Скейна с гибелью других Скитальцев? Как изменится жизнь теперь, когда Арилоу сделалась главной Скиталицей, никто толком не задумывался. Но вот они позволили себе украдкой заглянуть в чужой мир, мир знати. Добрая пища, дом, козы, парадная дверь, в которую всегда стучатся. Процветание и почет.

Люди зашептались – осторожно и с надеждой в голосе, а Хатин слушала, объятая холодным ужасом. Все Скитальцы погибли. Арилоу не умерла вместе с ними. Скоро в мире поинтересуются: почему? В голову пришел лишь один ответ. В глубине души Хатин все еще верила, что Арилоу неким чудом все-таки окажется Скиталицей. И вот когда последняя надежда умерла, Хатин увидела, как легко порвется истертое полотно легенды о Скиталице из их деревни, – стоит кому-то задать несколько конкретных вопросов.

Поэтому о том, чтобы показывать ее людям, не говоря уже о посте главной Скиталицы, не могло быть и речи. Несколько дней после смерти Скейна Арилоу трясло; она была неспокойна и настороженна. Хатин даже подумала, не подцепила ли она клещей. Этим утром, однако, Арилоу раздражительно и изможденно морщилась, как после бессонной ночи. В кои-то веки соизволила обратить внимание на окружающий мир, но лишь за тем, чтобы выказать свое недовольство. Все утро кидалась на фрукты, отталкивая руки помощников, протягивавших пиалы с водой. Разве могла она в таком виде предстать перед людьми?

Хатин издали наблюдала за тем, как Джимболи пошла меняться с Ларшем. Сегодня торг вышел особенно горячим. Кроме инструментов для лечения зубов, Джимболи таскала с собой всякие разности, даже мелких зверьков и птиц. А всякий раз, заглядывая к Плетеным Зверям, она приносила в плетеной клетке бледношеего голубя: тощий, он безутешно клевал изнутри прутья. Все удивлялись, на что они сдались Ларшу. Мяса с них – почти никакого, одни косточки. Правда, Хатин разок видела, как Ларш отпускает голубя. Ему, наверное, было жаль этих пленников. Хатин никому об этом не рассказала – решила, что не поймут.

Джимболи, конечно же, догадывалась, в чем дело; она только улыбалась и приносила еще больше голубей.

Затем Джимболи, как обычно, пошла играть с маленькими детьми. И как ей так быстро удается походить на своего?

Судя по всему, она решила увлечь детишек игрой в метание камней. На краю Лабиринта стоял высокий камень, в котором виднелась гладкая дыра, похожая на увеличенное в разы игольное ушко. Дети выстроились у черты, которую Джимболи провела на песке, и кидали камешки в это отверстие. Правда, не попадали… Что она там у них спрашивает? Хатин решилась подойти ближе и подслушать, однако сорваться в бег ее заставили не их слова.

По ту сторону «иглы» она вдруг увидела двух человек. Мать Хатин нагнулась сполоснуть Арилоу ноги, смыть с них пыль в набежавшем прибое. Обе стояли спиной к дыре в камне. Когда Хатин уже подбегала к Лабиринту, сквозь ушко наконец пролетел один острый камень – прямо в затылок Арилоу. Хатин набрала воздуха, готовая закричать… Арилоу вскинула руки и, уронив голову, неуклюже рухнула на колено. В нее попали. Нет, не попали. Это неловкое падение спасло ее, а камень пролетел выше.

Тут уже из-за камня выбежала мама Говри и начала орать на виновников. Дети бросились врассыпную, а Джимболи стояла, пораженная, среди разбросанных камешков, прижав ладони ко рту.

Была в этом некая странная красота – одновременно скрытая и явная. Если хочешь проверить, Скиталец человек или нет, зачем утруждаться, зарывая где-то склянки и развешивая по округе белые ленты? Можно ведь просто метнуть ему камень в затылок. Не уклонится – останешься ни с чем, а уклонится… что ж, тогда перед тобой, пожалуй, и правда Скиталец. Хатин больше не смела надеяться, что Арилоу – Скиталица, однако по некой прихоти судьбы ее сестра все же уклонилась от камня.

Хатин подбежала к ней. Прекрасные губы Арилоу растянулись в болезненной гримасе. Ободранная коленка блестела от морской воды.

– Больше я ей этого не позволю, – прошептала Ха-тин на ухо сестре. – Больше она никогда тебе ничего плохого не сделает.

Она обещала это в порыве праведного гнева, но ощущала, что и сама повинна кое в чем. Когда она была помладше, случилось нечто такое, из-за чего Хатин никогда и никому не смогла бы признаться, как не доверяет всеобщей любимице Джимболи.

* * *

Когда Джимболи первый раз пришла в деревню, Хатин было шесть лет, и тогда это событие показалось ей самым чудесным из всего, что случалось. Джимболи играла в ведьму-чайку и гонялась за детьми по Лабиринту. Хатин с тоской наблюдала за ними, взяв под руку не замечающую ничего Арилоу.

Дико размахивая руками, Джимболи с криками бросилась к ним. На лицо ей ниспадали волосы… Увидев, что девочки не бегут, Джимболи замерла на месте.

– Мне очень жаль… мы не можем играть, – жалобно проговорила Хатин, ужасно смутившись. – Это… это Арилоу.

Джимболи оглядела пляж, и тут ее губы растянулись в озорной разноцветной улыбке. Потом резко нагнулась, обхватила Арилоу сильными руками за талию и подняла.

– Попалась твоя госпожа Скиталица! – проскрипела она ведьминским голосом. – Попробуй спаси ее, если сможешь!

Она побежала прочь, закинув Арилоу на плечо, и Ха-тин гналась за ней, едва не наступая на пятки. Она сперва пришла в недоумение, затем перепугалась, а потом развеселилась, увидев, что рядом бегут перепачканные песком ребятишки. За всю жизнь это был единственный раз, когда ей удалось по-настоящему поиграть…

Затем Джимболи отвела детей к своей палатке из козлиных шкур. Показала деревянных ритуальных кукол с настоящими зубами, жуткие ряды человеческих и звериных клыков на дугах из проволоки – для тех, кто со своими зубами расстался.

– А вы что, малышня? – спросила Джимболи, ощерившись. – Ни у кого зубки не шатаются?

Такие, конечно же, отыскались. Джимболи выстроила их, как петухов перед боем, и соперники принялись наперебой показывать, как сильно у них шатаются зубы. У Джимболи в карманах нашлось много пряных фруктов и деревянных игрушек, и вскоре она уже заключила сделки на все зубы – если те к утру «сами» выпадут.

– А что же ты, Хатин? – спросила Джимболи. – Улыбка у тебя поредеть не желает? Нет? Ладно… А у тебя, Арилоу?

К недоумению Хатин, Джимболи раскрыла рот ее сестре. Похоже, у нее таки нашелся расшатавшийся зуб.

– Вряд ли зубы ее сильно заботят, так что переживать она и не станет. Что скажешь насчет награды, если приведешь ко мне госпожу сестру? – В руке Джимболи сжимала небольшой черный камешек, раскрашенный под жабу. Он аккуратно уместился бы в ладошке Хатин, однако девочка замотала головой.

Лишь когда остальные дети начали расходиться по домам, взгляд Хатин упал на нечто, торчавшее из кармана походной сумки Джимболи. Оно был похоже на маракас: какой-то предмет, сшитый из лоскутов кожи, на украшенной бусами ручке. Пока остальные выбирались из палатки, Хатин задержалась посмотреть на него.

– Острый глаз, – произнес за спиной голос Джим-боли. – Заприметила мою погремушечку.

– Что это такое? – спросила Хатин, поражаясь собственной наглости. Джимболи несколько мгновений смотрела на нее своими сверкающими глазами. Затем, приняв, похоже, некое решение, она присела на корточки и, широко улыбаясь, наклонилась к Хатин.

– В ней, – зашептала она ей на ухо, – двадцать девять белых зубов, отполированных изнутри и снаружи, блестящих, как губернаторский фарфор. Хозяева этих зубов мертвы – должны быть мертвы, иначе погремушка бы не работала.

– А для чего она? – Хатин страсть как захотелось узнать.

– Что ж… надо взять ее в руку, подумать о ком-нибудь хорошенько… и потрясти. А больше я тебе ничего не скажу. Прощай, маленькая остроглазка.

Той ночью Хатин не спала, все думала о странной погремушке. Было страшно, но разум не мог забыть о ней, как не могли друзья Хатин не теребить расшатавшиеся зубы. А рано поутру она решила, что пообещает Джимболи к следующему ее приходу собрать выпавшие у Арилоу зубы – в обмен на секрет погремушки.

Сквозь дымку Хатин отправилась к маленькой палатке Джимболи, торопясь застать ее одну. И удивилась, увидев, что клапан палатки не закреплен и на лежанке внутри никого нет. Зато на глаза ей попалась та самая погремушка. Она лежала не в кармане сумки, а на самом виду, прислоненная к деревянному подголовнику.

Хатин вошла. Не давая себе отчета в том, что делает, она нагнулась и осторожно подняла погремушку, разочек тряхнула. Раздался гневный треск, костяной перестук.

Клапан палатки внезапно отдернулся, и погремушку выбили у нее из руки.

– Ты хоть понимаешь, что натворила? – Хатин уставилась на Джимболи, которая почему-то выросла футов на девять. – Это погремушка мертвых. О ком подумаешь, когда трясешь ее, у того на неделе точно так же застучит в горле. Этот человек умрет, ты понимаешь?

Хатин хотела ответить, но сумела только коротко взвизгнуть от ужаса.

– Я попытаюсь обратить заклятие, – резко сказала Джимболи, – в обмен на живой зуб. На твой или твоей сестры. Живо! Ступай и приведи ее!

Хатин послушно помчалась домой, хотя и подозревала, что Джимболи видела, как она входит в палатку, и притаилась поблизости – намеренно оставив погремушку на виду, чтобы заманить Хатин ради лишнего зуба – может, даже зуба самой Скиталицы. Хатин задавила всхлипы, чтобы никого не разбудить, тайком приготовила Арилоу и повела ее к палатке Джимболи.

Раздосадованная, Джимболи тем не менее ловко раскрыла рот Арилоу и просунула внутрь клещи. Резкий рывок, и вот уже Арилоу тихонько булькает и стонет, тыча языком в щеку. От бессилия Хатин залилась слезами.

– Все хорошо. – Рассматривая маленький зуб на скудном раннем свету, Джимболи быстренько подобрела, и рот ее открылся в улыбке, точно сундук с сокровищами. – Теперь все будет хорошо, Хатин. Я позабочусь о том, чтобы никто не умер.

Ничего хорошего не было. Хатин плакала потому, что когда ее пальцы сомкнулись на погремушке, чутье подсказало, что это за вещь и как она работает. А в момент, когда внутри защелкали зубы, мысли Хатин сами собой обратились к Арилоу.

Глава 8. Жаркое марево

Все казалось ненастоящим. Ни рук, ни ног больше не было. Он плыл через страну сказочного золота, где воздух был позолоченной гребенкой, настолько мелкой, что зубьев не разглядишь, зато он ощущал, как она скребет его. Покоясь в скорлупе золотого ореха, он плыл неизвестно куда.

Нет, он был пустой землей и сожалел о маленьких странниках, пересекавших его кожу, пусть даже ноги их больно жалили на ходу. Горло обернулось ревущим вулканическим кратером глубиной в милю, и под самой кожей бурлила в нем лава. Глаза засыпало пеплом.

Нет. Конечности все еще были при нем, и он обнимал ими брюхо лодки. У него были уши, и он услышал, что низкий рев моря стих до шипения. Его заплывшие глаза не открывались, лишь в крохотные щелочки он видел темные размытые тени стоявших над ним людей.

– Господин! Господин! Что с вами случилось, господин?

Вода из бутылки пронзила внутренности, словно выкованное небом копье. Она душила, жгла и помогла отлепить от нёба язык.

– Унесло в море, – выдавил он наконец из себя. – Меня зовут… Меня зовут Минхард Прокс.

* * *

Не прошло и суток с момента прихода Джимболи, как в деревню потянулись совершенно разного рода гости. Впрочем, это были отнюдь не местные, пришедшие засвидетельствовать свое почтение новой главной Скиталице этих земель. Первыми в деревню заглянули носильщики из Жемчужницы, прибывшие со Скейном и Проксом. Они явились после полудня, но торопились уйти, будто не хотели, чтобы об их визите стало известно. Оглядывались с горьким и суровым любопытством, однако вопросов не задавали и намеков никаких не делали, даже крохотных. Они просто хотели забрать своего эпиорниса. Птицу держали на привязи в одной из малых пещер. Эйвен вместе с Хатин пошла туда и накинула на шею птице кожаный ремешок.

– Удостоверься, что все на месте, чтобы не было потом никаких жалоб, – резко сказала Эйвен, кивнув на притороченные к бокам птицы сумки. То есть убедись, что там не лежит ничего, что изобличит нас.

Все было почти так же, как тогда, когда Хатин впервые рылась в поклаже. Правда сегодня она заметила на боку сумки кармашек и достала из него книгу в кожаном переплете, с латунной застежкой. Половина страниц была исписана мелким убористым почерком, вторая половина оставалась пуста.

Хатин с Эйвен молча переглянулись, как бы советуясь. Это был некий дневник, записная книжка – ничего больше они сказать не могли. Они хотя и понимали старшие пиктограммы и некоторые из новых символов в этой мешанине колониальных букв, но с тем же успехом журнал мог быть заполнен рисунками облачков разнообразных форм.

– Скейну понравилось пребывание здесь? – поинтересовалась Эйвен. – Его… ничего не тревожило? Он ничего не подозревал?

– Нет, – медленно протянула Хатин и тут же вспомнила, с какой загадочной решительностью Скейн прервал испытание на середине и мысленно полетел проверить сообщение от друга. – Ничего такого он тут не нашел.

Эйвен забрала у нее дневник и прищурилась. Перелистнула его на две страницы назад, до того места, где запись заканчивалась на середине листа. Затем вырвала идущие за ним две исписанные страницы.

– Ну, вот мы и упокоили его разум, – мрачно улыбнулась она. Всучив вырванные страницы сестре, Эйвен принялась извлекать оставшиеся от бумаги заусенцы, чтобы никто ничего не заподозрил.

Хатин следила за старшей сестрой, сердце у нее чуть не выскочило из груди, а сама она поражалась, как Эйвен умеет быстро принимать решения и следовать им. Сама Хатин попыталась бы спрятать дневник целиком или, скорее всего, застыла, парализованная ужасом, в нерешительности, пока ее не застукали бы с находкой в руках. Эйвен же, как обычно, оказалась права: если Скейн всюду возил с собой дневник, его пропажи хватились бы.

Птица-слон раздраженно царапала песок когтями, когда ее вели обратно к носильщикам. Вырванные страницы Хатин спрятала в складках кушака.

Носильщик, который рассказывал Хатин об испытаниях, похоже, признал ее.

– Спасибо, сестренка, – произнес он с печальной улыбкой и, отвернувшись, посмотрел на пляж, где ватага мальчишек резвилась в воде и ныряла за галькой. Их темные головы бусинами покачивались на волнах.

– У вас тут много детей, – чуть слышно заметил носильщик, и Хатин сообразила, что обращается он к маме Говри.

– Детям здесь хорошо, – ответила та, и в ее голосе прозвучали нотки легкого недоумения, словно бы она уловила что-то в тоне носильщика. – На мелководье много рифов, есть, где учиться нырять. Кораллы стеной защищают бухту от акул.

– Дальше по берегу есть пляжи не хуже. Тут детям небезопасно. Вы знали, что в ту же ночь, когда умерла миледи Пейдж, в Погожем погибла маленькая девочка? Она умела мыслебродить, и родители думали, что она – Скиталица. – Он долго и пристально смотрел на маму Говри, потом встал. – Вы живете в лоне вулкана, это ощущается в воздухе. Что ж, нам пора возвращаться в Жемчужницу, пока тут не стало совсем трудно дышать.

И они не мешкая отправились в путь.

* * *

Не успели первые ныряльщицы покинуть хижины, как явился новый гость, успевший, правда, исчезнуть еще до рассвета. На пляже увидели только отпечаток босой ноги, с синим ореолом вокруг пятки. Подступающие волны вскоре смыли его, как и прочие, но половина деревни успела их увидеть.

Хатин не верила, что пеплоход вышел на охоту, пока не заметила окрашенный в индиго след. И вот ранние лучи солнца ледяным касанием скользнули по ее коже.

Хатин лишь раз видела местного пеплохода, причем очень давно. Однажды она заплутала и оказалась на дне заросшей высоченным вереском лощины, где воздух чуть не дрожал от гудения пчел. Хатин уловила странную вонь, и вскоре разглядела впереди шалаш, прислоненный к стволу дерева: вдоль кромки крыши из пальмовых листьев висели тушки птичек-бегунок. Чуть дальше стояли четыре крупные бочки, все в темно-синих подтеках, а в одной топтался синий человек. Он взбивал краску: голая грудь в хлопьях пены, белки глаз пугающе выделялись на фоне окраса. Хатин развернулась и побежала. Она летела, обдирая о шипы руки и блузу, боясь, что пеплоход бросится в погоню, перемахивая на длинных ногах через стебли ползучих растений.

Пеплоходов нанимали только для охоты на самых опасных убийц, ибо кара за преступление от рук пеплохода означала, что и после смерти преступник обречен расплачиваться за содеянное. Без лицензии, правда, пеплоход не работал, и, что бы там Джимболи ни болтала, вряд ли губернатор выдал ему таковую. Смысла нанимать пеплохода, чтобы выяснить правду, не было. Они же охотники, а не ищейки.

И все же пеплоход, кажется, вылез из своей вонючей норы и, судя по следам, зачем-то наведывался в бухту Плетеных Зверей.

* * *

Через два дня в деревню пожаловал третий гость – посол из Погожего. Он известил сельчан о том, что этим же днем госпожу Арилоу ожидает губернатор, дабы обсудить дело о ее вступлении в должность, занимаемую ранее миледи Пейдж.

Многие сельчане принялись шумно радоваться и смеяться, но спустя какое-то время поняли весь масштаб бедствия. Откуда-то доносились беспомощные хохотки. Это было ужасно. Это было чудесно. Им не оставалось выбора, кроме как принять приглашение. Малейшее колебание грозило обернуться слухами о том, Арилоу не погибла вместе с другими Скитальцами, потому что… не является таковой. Будут говорить, что сельчане убили Скейна, когда Арилоу провалила проверку. И… ах, ведь будет дом и будут козы…

Впрочем, повод для утешения был. Если губернатор и верил, что Скитальцев убили преднамеренно, то приглашение Арилоу стать для Погожего госпожой Скиталицей означало то, что сельчане вне подозрений.

Юноши срубили и принесли с высокогорья молодые гибкие деревца. Скрепив тонкие жерди ремешками из коры, они соорудили для Арилоу носилки. Накрыли их вышитой тканью и натерли сырую древесину ароматными травами. Арилоу по-прежнему капризничала и помогать не торопилась. Она едва ли замечала окружающий мир, как и в предыдущие дни, только ее движения сделались еще более неуклюжими и порывистыми. Когда ей через голову надевали белую церемониальную тунику, вышитую желтыми нитками, она изгибалась и сопротивлялась, молотя длинными руками по ожерельям из розового и бледно-золотого коралла в знак протеста.

Обсуждать кандидатуру сопровождающего Арилоу даже не стали. Мама Говри заново обрила лбы дочерям, и все они выбили пыль из своих груботканых юбок и вышитых блуз. Тем временем Уиш разжеванной палочкой до блеска начищала своим детям зубные накладки. Ее собственная улыбка сочувственно подрагивала.

Арилоу посадили в люльку и стали поднимать на гору. Хатин ехала с ней – придерживала сестру, чтобы та не выпала. На вершине Арилоу бережно пересадили в паланкин и понесли по тропе к Погожему. Говорили тихо, из почтения к вулкану.

Размах происходящего не давал Хатин поддаться всепоглощающему ужасу. Когда приходилось обманывать одного-единственного инспектора, ею овладевала паника, но сейчас, когда предстояло говорить от имени Арилоу перед лицом губернатора и всего города, она ощущала, что падает в пустоту. «Делай глубокие вдохи, как можно больше, – говорила она себе. – Представь, что ныряешь. Как только погрузишься, все будет хорошо».

Когда они вступили в Погожий, Хатин поняла, что носильщики из Жемчужницы не соврали: в воздухе действительно ощущался дух вулкана.

У границ города их остановили часовые. Это были юноши, которые взяли за правило цепляться к Эйвен, когда та носила жемчуг на продажу – тоном, подразумевавшим вызов и одновременно чванливое заигрывание, они выпытывали у старшей сестры Хатин, какие дела у нее могут быть в городе… Давить на Эйвен было непросто, и она в долгу не оставалась; Хатин даже подозревала, что сестре по душе эти словесные перепалки.

Зато сегодня часовые как будто не признали ее: были подчеркнуто вежливы, отчего по спине Хатин побежали струйки холодного пота.

На улицах было неестественно тихо. Нигде не играли дети.

– Давно я такого не видала, – вполголоса сказала мама Говри.

Проследив за ее взглядом, Хатин увидела, что на многих дверях висят квадратные желтые полотнища или ткань, измазанная краской того же цвета.

– Народ зеленых одежд схожим образом отпугивает призраков, – пробормотала Хатин на ухо маме Говри.

– Это и есть защита от демонов, в некотором смысле, – пробормотала та в ответ, прищуриваясь и выпячивая вперед пухлую нижнюю губу. Судя по ее тону, защищались местные от хитроплетов. – Порой такое случается. Вреда почти никакого и со временем проходит. Помнишь, почему наша деревня называется «Плетеные Звери»?

Местные легенды хитроплетов гласили, что однажды деревне грозило нападение – тогда никого из мужчин не оказалось дома. На защиту женщин встал сам бог Когтистая Птица, но так как в воинском деле он был неопытен, то сплел из травы десятки ягуаров и прочих жутких зверей и расставил их по полям. Завидев издалека пугающие силуэты, солдаты еще неделю не смели приблизиться к деревне, а женщины, старики и дети тем временем сумели вырыть тоннели подаренными богом лопатками из яичной скорлупы и скрыться в них. Говорят, один из тех тоннелей и стал потом Тропой Гонгов. Когда враг все же вошел в деревню, то обнаружил лишь пустую бухту, и ему ничего не оставалось, как в недоумении покинуть ее.

– Горожане всегда держат дружбу, как кошель на веревочке, – тихо продолжала мама Говри, – подбрасывая ее в руки хитроплетам, чтобы потом снова отдернуть. Так что пусть терзаются своими глупыми страхами. Травяные ягуары, Хатин, – все, что хранит нас от них.

Около двадцати посланников – людей губернатора – дожидались их в самом сердце города; в задних рядах стояли самые сильные бойцы. Их неулыбчивые лица казались Хатин боевыми масками. На жаре у нее кружилась голова, а в какой-то момент она даже поймала себя на мысли, как хитроплеты, должно быть, выглядят для горожан. «Их тучеликие маски – как черные траурные платки, – подумала она, – а тут мы, приходим и улыбаемся…»

Даже думая так, она ощутила, как ее собственная улыбка расползается шире и твердеет от напряжения.

Хитроплеты остановились ярдах в пяти от встречающих, и к ним вышел белоголовый мужчина с дрожащим вторым подбородком. Хатин догадалась, что перед ними губернатор.

– Госпожа Скиталица, – обратился он.

Внезапно паника, что сковывала Хатин, куда-то делась. Она просунула руку под локоть Арилоу и вложила свою ладонь в ее. Подняла. Второй рукой поддержала сестру… и Арилоу легко встала. Тут же двое юношей по бокам от паланкина, словно связанные единой мыслью, остановились и подставили руки под нерешительные шаги Арилоу. Госпожа Скиталица из хитроплетов ступила прямо в воздух, который стал ладонями. Плавно двинулась вниз, точно сотворенная из пены. За нею шлейфом потянулся подол туники, скользнул из-под клапана паланкина и сложился позади, у ее ног.

Арилоу протянула в сторону губернатора свободную руку, и из глубин ее гортани донесся грубый, пронзительно-неровный звук.

Хатин даже сообразить не успела, что сказать, а слова уже сами слетели с губ:

– Приветствуем тебя, губернатор Погожего, – объявила Хатин чистым голосом Арилоу. Часть ее разума оставалась спокойной, другая боялась, что Арилоу выкинет нечто особенное, и это придется изобретательно вплетать в разговор.

– Госпожа Скиталица, – снова заговорил губернатор. – Вы очень обязали меня, приняв приглашение. – Так вот как звучит истинный язык знати, гладкий, как внутренности ракушки. – Наш город лишился Скиталицы, и подобная ситуация неприемлема. Посовещавшись с советниками, я решил, что лучший, единственный выход – это пригласить вас.

Из кармана губернатор извлек сложенный квадратный лист бумаги. Он был так похож на вырванные страницы из дневника Скейна, что Хатин чуть было не потянулась виновато к скрытому в кушаке карману. Однако в руке губернатор держал всего один лист.

– Это нашли в запертой комнате, которую инспектор Скейн снимал в корчме. Записка была приколота к изголовью кровати.

Губернатор вставил в глазную впадину янтарную линзу-монокль и зачитал:

– Лорд-Наставник Фейн!

Я остаюсь в деревне Плетеных Зверей на день, дабы испытать девицу Арилоу. Если же разразится буря и тропы станут непроходимыми, то буду вынужден задержаться дольше.

Странствуя вдоль Обманного Берега, я повидал достаточно, чтобы понять: наши худшие опасения подтверждаются. Проблема куда страшнее, чем мы предполагали. Рано или поздно придется рассказать о своих находках Х. Если мы не поторопимся, нас ждет еще больше смертей и исчезновений. Я должен продолжать расследование ради Острова Чаек.

Если Вы правы, то над нами нависла серьезная опасность, и после Вашей встречи мы сумеем лучше понять, что это за угроза. Как только встреча завершится, оставьте для меня послание в Верхогляде. Я буду проверять сорочью хижину каждые два часа.

Реглан Скейн

Хатин ни о чем не говорило имя Фейна, однако прежде она уже слышала титул «Лорд-Наставник». Так называли глав Совета Скитальцев, каждый из которых был могущественным Скитальцем.

– Очевидно, – продолжил губернатор, – инспектор Скейн и этот Лорд-Наставник Фейн договорились оставлять друг для друга письма в условленных местах, так чтобы сообщаться на расстоянии. Инспектор Скейн ожидал новостей от Лорда-Наставника, новостей об опасности, грозящей всему острову. Госпожа Скиталица, вы должны понимать, насколько важно поскорее узнать, что же удалось выяснить Фейну на той встрече.

Губернатор замолчал, и Хатин поняла, что он ждет ответа. Однако Арилоу погрузилась в молчание, и «переводить» попросту было нечего.

– Наша госпожа Скиталица должна вернуться в деревню, – прервала неловкую паузу мама Говри, – и поразмыслить над услышанным.

Выходит, она поняла какую-то часть из сказанного губернатором. К сожалению, Хатин знала, как трудно ее соплеменникам усваивать быстро и гладко перетекающие один в другой слоги языка знати.

– Похоже, моим словам недостает предельной ясности, – спокойно и твердо вставил губернатор. – Мы надеемся и хотим, чтобы ваша госпожа Скиталица заняла место миледи Пейдж, немедленно приступила к исполнению ее обязанностей и сегодня же ночью прочла сообщения в сорочьих хижинах. Она, конечно же, захочет освежиться – мы подготовили резиденцию миледи Пейдж к переходу в ее собственность. Наша встреча здесь – ее инициация.

По шее Хатин скатилась обжигающая капелька пота. Ее взгляд заметался между лицами. Одна молодая пара пришла, облаченная в глубокий траур: волосы и щеки женщины скрывало нечто вроде бинтов – траурный убор Всадников. Носильщики из Жемчужницы говорили, что в городе погибла маленькая девочка. Может, это ее родители – смотрят на Арилоу с едкой, черной злостью? Среди присутствующих были и торговцы – эти скрестили на груди руки, точно опущенные дверные засовы. Пришла и Джимболи: лицо напряженное и без улыбки; глаза смотрят пронзительно и пытливо. Риттербит перелетал с плеча на плечо.

«Сейчас случится нечто страшное. И если я скажу “нет”, случится оно здесь и сейчас. Если соглашусь, у нас будет несколько часов на то, чтобы что-то придумать…»

Арилоу нетвердо вышла вперед и рукой накрыла кулак губернатора. Должно быть, ее привлек вид перстня на пальце.

– Благодарю за оказанную честь, – прошептала Хатин, в чем едва ли была необходимость. Из некой непонятной прихоти Арилоу, кажется, уже приняла приглашение.

В городе с ней разрешили остаться лишь Хатин – видимо, потому, что ее присутствия попросту не замечали. В доме миледи Пейдж пахло специями, с помощью которых освежали воздух, и жженной канифолью – с ее помощью пытались убрать душок смерти.

Сдобренный тростниковым сахаром лимонный сок в тонком стеклянном графине. Персики. Пол из расписных каменных плиток. Гулко тикающие часы.

Душный саван жары и черные выжидающие взгляды горожан остались снаружи. Хатин чувствовала враждебность и подозрения, но полностью понять их не могла. То, как Арилоу умудрилась выжить, наверняка вызвало пересуды. И все же ее пригласили в Погожий.

Чем были заняты думы самой Хатин? Письмо Скейна снова посеяло в ее уме смятение.

Губернатор, конечно, был убежден, что Скитальцев убили, и Хатин догадывалась почему. «…Я должен продолжать расследование ради Острова Чаек… Над нами нависла серьезная опасность…» – так писал Скейн. Смерти, исчезновения, угроза… Скейн расследовал что-то на Обманном Берегу и наткнулся на некую страшную тайну, такую, которую не доверишь листу бумаги даже в запертой комнате. Быть может, он-то и обнаружил нечто грозившее стереть с лица острова всех Скитальцев?

Если он стал жертвой той самой угрозы, которая, по его же словам, нависла над островом, то, получается, ни Арилоу, ни Плетеные Звери к этому непричастны. Бессмыслица… Если Скейна убили не Плетеные Звери, то кто тогда? И, уж конечно, веревка на лодке Прокса не сама себя перерезала. Однако если кто-то из деревни и правда убил Скейна и перерезал чал, то поступил он так ради секрета Арилоу, и тайна расследования тут ни при чем.

Если же повинен кто-то из сельчан, то кто? Хатин посетило ужасное чувство, что Уиш была права. Соседи, может, на такое и не решились бы, но вот Эйвен могла бы уколоть Скейна иглой морского ежа и перерезать веревку – ловко и не колеблясь, точно так же, как она вырвала страницы из дневника Скейна.

«Никто ничего не докажет, – сказала себе Хатин. – Что бы местные ни подозревали, свидетелей против нас нет…» Хатин замерла, не додумав эту мысль. Она осознала, что, как и соседи, черпает утешение в мысли, будто Минхард Прокс никому больше ничего не расскажет.

– Простите, господин Прокс, – прошептала Хатин. Она закрыла лицо ладонями, воображая перевернутую штормом лодку и тело, перекатывающееся по морскому дну. Без сожжения его душа не обретет покоя. – Мне жаль, мне так жаль…

* * *

А пока Хатин упивалась неспокойными мыслями, в небольшой комнатке, за мили от города с обожженных губ человека, лежавшего в полубреду, потоком лились слова. У его кровати скрипело перо, записывая их на листе бумаги быстро и аккуратно, все до последнего.

Глава 9. Больше никаких имен

Маленькие часы отмеряли время, а Хатин дрожащими пальцами привязала к грубой кукле щепку из очага и принялась за игру, повторяя ее снова и снова, просто чтобы занять себя чем-нибудь.

Зато Арилоу в новом доме как будто излечилась от дурного настроения. Время от времени она взмахивала рукой и стучала по графину с лимонным соком, требуя добавки. Выпивала новую порцию и, довольная, снова обмякала, высовывая наружу кончик языка.

Когда в дверь постучали, сердце Хатин чуть не выскочило из груди. Она кое-как открыла и увидела на пороге Лоана.

– Я сказал, что госпоже Скиталице понадобится еще один помощник, посыльный, – объяснил он, боком протискиваясь в дом. Хатин от нахлынувшей благодарности чуть дурно не сделалось. – Ну и?.. – Он развел руками и чуть пожал плечами, как бы интересуясь, есть ли у Ха-тин план.

– Возможно… – еле слышно проговорила Хатин. – Возможно, придется объяснить, что леди Арилоу, в таком непривычном месте… не может отыскать пути к сорочьим хижинам и прочесть новости. Но если сказать так горожанам, они… не обрадуются.

– Им хватит, – ответил Лоан. – Пока пыль не уляжется. А леди Арилоу, – он красноречиво кивнул в ее сторону, – напомнит им, что она теперь тут главная госпожа Скиталица, а если им не по нраву, что она говорит, пусть идут и чистят рыбу. Может, если их припугнуть, они отстанут?

Больше он не позволил Хатин говорить о сорочьих хижинах. Вместо этого принялся травить неимоверно смешные рыбацкие байки, и оба даже не заметили, как на полу между ними выросла горка персиковых косточек.

Когда на небе замерцали первые звезды, к дому подтянулась свита новой госпожи Скиталицы. Времени больше не осталось, и трое хитроплетов выступили вместе с небольшой толпой горожан по тропе вверх, к сорочьей хижине.

На вершине скалы стоял каменный домик, увенчанный куполом пальмовой крыши. Обычно он темнел одиноким силуэтом на фоне неба, однако сегодня вокруг кипела толпа, необычайно большая даже для ночи новостей.

Хатин за свои годы довелось-таки посмотреть, как через танец общаются меж собой пчелы. Сегодняшней ночью фонари, висящие вокруг хижины, казалось, делали то же самое. «Мед здесь», – как будто сообщали одни, возбужденно покачиваясь на ветру; однако большинство выплясывало: «Беда, беда, сбивайтесь в рой…» Тот же самый пчелиный страх окутывал собравшихся, омываемых волнами шепота.

Наконец белую льняную накидку Арилоу заметили, и толпа подалась вперед. Хатин почувствовала, что ее рукава касаются с почтением и отвращением, жадно и осторожно; давняя нужда в услугах Скитальцев боролась в людях с недоверием к хитроплетам.

– Леди Арилоу, найдите нам убийц миледи Пейдж, отыщите бандитов в холмах…

– Леди Арилоу, скажите, вдруг инспекторов унесли орлы…

– Леди Арилоу, посмотрите, вдруг остались еще живые Скитальцы…

– Кто здесь? – раздалось из домика.

– Юная госпожа Скиталица из окрестной деревни, миледи фонарщица, – прокричала толпа.

В каждой сорочьей хижине обитал хранитель. Он менял объявления и поддерживал огонь в фонарях, чтобы любой Скиталец мог прочесть послания. Также фонарщики вслух читали объявления, по кругу, потому что среди Скитальцев было мало тех, кто понимал как символы языка знати, так и прочие пиктограммы.

– У вас новая юная Скиталица? И почему же, во имя всего святого, мне никто ничего не сказал? Ну что же, пусть войдет!

Толпа расступилась, и Хатин повела Арилоу вверх по ступеням, в хижину – мимо согбенной фигуры фонарщицы, вставшей в дверях. Старая хранительница стояла неподвижно, хмуро вглядываясь в темноту. Казалось, она к чему-то прислушивается. Вокруг нее висели деревянные таблички, квадратики оленьей кожи, покрытые грубыми письменами, и кусочки крашеной коры. Среди посланий на языке знати нашлись и те, которые были составлены древними затейливыми пиктограммами, странными и похожими на образы из сновидений: птицы с виноградными гроздьями вместо голов, змеи, обвивающие переломленные луны…

Здесь были новости со всего города и окрестных деревень и – что важнее всего – сообщение о гибели миледи Пейдж и исчезновении инспекторов Скитальцев. Все ждали, что Арилоу вот-вот отправит разум в полет к остальным сорочьим хижинам, чтобы принести оттуда вести из Верхогляда, да и со всего Острова Чаек…

– Наша госпожа Скиталица очень устала… – Возвращаться к людям Хатин не спешила.

– Тогда пусть отдохнет, а то еще захворает, – прошептала старушка. – Думаю, слухи правдивы, и Скитальцев поразил бич. Сегодня та ночь, когда в этой хижине должен побывать разум каждого Скитальца на острове, но ни один не прибыл.

– Доктор хранительница… откуда вы знаете?

– Чувствую, – запросто ответила старушка. – Каждый умеет ощутить взгляд затылком. Разве есть разница, даже если глаза эти смотрят на тебя за много миль? Я приучилась ловить на себе взгляды Скитальцев, но сегодня ночью ни один из них тут не побывал.

Хатин так и уставилась на нее. Она ни разу не слышала, чтобы кто-то ощущал присутствие Скитальца, и подумала: не сказалась ли на разуме старушки одинокая жизнь на вершине скалы? И все же… эта женщина может оказаться неожиданным союзником. Вдруг у них вместе получится убедить людей, что Арилоу больна, что ей нужен отдых, больше времени…

– Пара глаз, давно закрывшихся, – прошептала старуха, возвращаясь на место, где сидела. – Серебристых, устремленных к звездам глаз. – Она провела по рукам кончиками пальцев, словно прогоняя мурашки. – Когда-то я заглядывала в них, – пробормотала она, и Хатин заметила в ее собственных бледных глазах слезы. – Когда-то, когда была очень молода. Он был Скитальцем, и хотя он не смотрел прямо на меня, я чувствовала дрожь, если его взгляд змеей скользил по мне. И весь остаток дня ощущала, как он следит за мной.

За обвисшей кожей и раздутым животом Хатин тщетно пыталась разглядеть молодую, стройную девушку.

– Мне пришлось в туман возвращаться в нашу деревню, и он, должно быть, потерял мой след. Долгие месяцы, когда мне доводилось стоять на пронзительном ветру или подставлять лицо волнам, я ощущала холод и думала о нем, и на мгновение мне верилось, что он отыскал путь ко мне. Но, увы…

– А он… потом все же отыскал вас? – Несмотря на волнение, Хатин слушала завороженно.

– Да уж, я позаботилась об этом единственным доступным способом. Разогнав прочих женихов, подалась в хранительницы. В первый день я запалила фитиль одного из фонарей и снова ощутила это – как будто меня нежно погладили перьями холода. Я научилась ощущать и взгляды других, но те были торопливые – словно по щеке трепали. Этот же – единственный задерживался.

«Ты променяла жизнь на взгляд», – в недоумении подумала Хатин.

– Сегодня он впервые не явился на встречу, – сообщила хранительница, потирая руки, как делают бабушки на похоронах. – Он не пропустил бы встречу, если бы его глаза были открыты. А они закрылись, теперь уже навсегда.

От двери вдруг потянуло ветром. Один фонарик погас, выпустив струйку дыма. На глазах у Хатин старуха принялась переходить от одного фонаря к другому, поднося к ним ладонь, пока не нашла погасший. И только наблюдая, как она возится с фитилем, Хатин поняла, отчего старуха двигается столь медленно, на ощупь. Она была слепа.

Хатин поспешила помочь, поправила фитиль. Хранительница улыбнулась и тепло взяла ее за руку кончиками морщинистых пальцев. Коснулась плетеных травяных колец, ракушечных браслетов на запястьях. Утопленные в тенях складки на ее лице задрожали. Старуха оттолкнула руку Хатин.

– Прочь от меня! Грязная маленькая хитроплетунья! – Ее слепые глаза напоминали мраморные шары.

– Хатин… – в дверях возник встревоженный Лоан. Все еще потрясенная порывистой, как море, сменой настроения старухи, Хатин вдруг осознала, что толпа снаружи ропщет. – Ты должна с ними поговорить. Оттягивать больше нельзя.

Дрожа, Хатин вывела Арилоу на улицу. Шум моментально смолк – все приготовились услышать тихие, расплавленные слова прорицания.

– Жители Погожего, – голос Хатин надломился, – я отсылала разум вдаль, и теперь встревожена. Мой дух устал, и я не могу разглядеть огни прочих хижин. Возможно, их еще не осветили…

Голоса забурлили в толпе: взволнованные, возмущенные, недоверчивые.

– Зачем впустили ко мне хитроплетунью? – опаляя ночную тьму, раздался голос старой фонарщицы. – Почему не сказали, что в хижине у меня раковинозубая хитроплетунья? Кто дал ей право касаться грязными руками моих фонарей?

Ж-ж-ж, ж-ж-ж. Пчелы что-то заподозрили, пчелы гневаются.

– Что ты сделала с фонарями? – выкрикнул кто-то.

– Что вы сделали с фонарями в остальных хижинах? – выпалил еще кто-то.

– Почему не говорите нам, что творится в других частях острова?

– Ой, да перестаньте уже, детишки! И так ясно, почему нас держат в неведении. – Этот громкий и насмешливый голос Хатин узнала бы где угодно, даже если бы его исказил новый прикус. Где-то в разгоряченной толпе стояла Джимболи, обнажив в улыбке сверкающие зубы; птичка скакала у нее над головой, точно неспокойная мысль. – Подумайте! Во всех хижинах темно, кроме этой? Все Скитальцы, кроме хитроплетуньи, мертвы? Что же они, по-вашему, сделали? Что, по-вашему, говорил в письме инспектор Скейн? Вы сами все слышали! Он знал, что умрет, что его убьют хитроплеты. Его и прочих Скитальцев на острове! Наверное, так он и записал в дневнике – на страницах, которые хитроплеты потом вырвали!

Джимболи знает. Откуда?!

– Вот! – Хатин наконец разглядела ее угловатую фигуру в толпе: она размахивала листком пергамента над головой. – Вот вам и доказательство! Письмо, записанное у кровати господина Минхарда Прокса, которого море выбросило на берег у Сапфировой Крепости! Он сказал, что сидел в лодке, а веревку перерезали, что его отправили дрейфовать в море! Скейна с ним не было! Они солгали! В чем еще они лгали?

«Возможно ли такое? Минхард Прокс выжил?! И если да, то как его письмо попало в руки к Джимболи, а не в карман губернатора?»

Ж-ж-ж, ж-ж-ж, рев. Хатин ощутила ненависть горожан, как волну жара.

– Я ваша госпожа Скиталица! – закричала она, пытаясь заглушить вал, который готовился накрыть ее. – Я ваша госпожа Скиталица и требую…

Арилоу внезапно взвыла и выгнулась назад. Хатин обернулась посмотреть и увидела, как сестра облизывает разбитую губу: кто-то бросил в нее чем-то. Стон Арилоу превратился в грубый, истошный вопль – она взмахнула руками и угодила ребром ладони в лицо мужчине, который пытался ухватить ее за накидку.

– Мой глаз! – Он тут же согнулся пополам и скорчился на земле. – Она мне глаз прокляла!

Хатин отчаянно пыталась отпихивать протянутые к сестре руки. Из темноты выскочила молодая женщина в траурном чепце и схватила Арилоу за плечи.

– Верни душу моей малышки! – закричала она. – Это ты украла ее и выпила ради силы – я вижу, как она смотрит сквозь твои глаза!

Это уже были не люди. Их лица пучились и выгибались, принимая новое выражение, пока не стали похожими на сжатые кулаки. Приливом рук Хатин и Арилоу мотало из стороны в сторону.

– Оставьте меня! – завопила Хатин, когда ее ухватили за волосы. – Я ваша госпожа Скиталица! Вы еще не знаете, на что я способна… если не уберете руки, я…

И, словно в ответ на повеление, несколько человек вскрикнули. Толпа расступилась, и стало видно золотое сияние. Дверную раму сорочьей хижины лизало пламя.

Раздались еще крики; люди кинулись забрасывать огонь землей, сбивать его фартуками и голыми руками. Болезненная хватка на волосах Хатин наконец разжалась, и она взяла Арилоу за дрожащие руки. Пройдет мгновение-другое, и люди вспомнят о госпоже Скиталице, увидят, как помощница отчаянно увлекает ее за собой по темной тропинке…

Внезапно рядом появился Лоан и подхватил Арилоу за другую руку, заставляя девочек прибавить шагу. Вечная улыбка никуда не делась, зато в глазах его сверкали искорки испуга.

– Идем к Землям Праха, – прошептала Хатин. Лоан молча кивнул. Они оставили тропинку и скользнули на просторы погоста.

– Лоан, – через какое-то время спросила Хатин, – это ты подпалил хижину?

– Надо было их отвлечь. Они бы вас на куски разорвали. Не ранили?

– В Арилоу чем-то бросили, губу поцарапали. Было немного крови, но зубы вроде целы.

– Вообще-то, я имел в виду тебя.

Хатин тупо покачала головой.

– Мне нельзя возвращаться, – тоненьким голоском сказала она.

– Никто тебя об этом и не просит. Горожане напали на госпожу Скиталицу, так что не видать им теперь госпожи Скиталицы. Посмотрим, как им это понравится.

– Нет… Я про то, что мне теперь в деревню нельзя. Я… потерпела неудачу.

– Не ты, – мрачно пробормотал Лоан. – Просто кто-то людей подбил, вот и все. Перед тем, как найти тебя, я пробежался по городу и подслушал разговоры. Мне в голову пришла мысль, что кто-то затеял поиграть в слухи. О, если надо на кого-то вину свалить, то горожане сразу на нас оглядываются, но острие копья наводит она. Она указывает им цель.

Знаешь, почему пеплоход бродил по округе? Кто-то пошел к нему и наплел, будто смерти Скитальцев – это убийства и будто все горожане хотят, чтобы ему выдали лицензию на охоту. И вот люди, увидев, как он ошивается тут, втемяшили себе в голову, что Скитальцев и правда убили. Они каждый день повадились ходить к дверям губернаторского дома и спрашивать, почему пеплохода еще не наняли. Она по-своему пересказала письмо инспектора Скейна… и как-то завладела его дневником… Но я ума не приложу, зачем она мутит воду.

– Это не так важно, – слабо ответила Хатин, почти не слушая Лоана. Ее ошеломленный разум едва ли мог найти объяснение вспыхнувшему, как лесной пожар, гневу людей и их обвинениям. Впрочем, одно она понимала: Арилоу камнями погнали из Погожего. Горожане отвергли ее. Давняя игра проиграна, и уже ничто не стоит между Плетеными Зверями и разрушением. – Все кончено. От меня требовалось выполнять одно, и я не справилась. Теперь не знаю, как все исправить. Больше от меня проку нет, я подвела всю деревню.

Они достигли вершины скалы, с которой была видна деревня, и на которой однажды Когтистая Птица расставил травяных ягуаров.

Лоан остановился и закусил губу.

– Эти старухи хлопот тебе не доставят, – заверил он. – Пусть даже не пытаются. У тебя смелости больше, чем у них всех вместе взятых. Ты для защиты деревни делала такое, на что ни одна из них не отважится. Я знаю, на что ты решилась, Хатин. Когда нашли Скейна, я подумал и сообразил, как получилось, что ты пришла к берегу туда, куда моя мать завела Арилоу. Там лучше всего искать иглы морских ежей.

– Что? – дрожащим голосом вымолвила Хатин.

– Я никому не сказал, – кротко произнес Лоан, – и не скажу. Я с самого начала помогал хранить твою тайну. Кто, по-твоему, перерезал веревку на лодке второго инспектора, когда вас с Арилоу вывели из дому и ты уже не могла действовать?

– Ты… – Хатин уставилась на него. – Ты отправил его… Думаешь, это я убила инспектора Скейна?

Теперь уже Лоан уставился во все глаза на Хатин; его лицо, как зеркало, отразило ужас на ее собственном. Над ними Повелитель Облаков распустил по ветру султаны траурных одежд, а под ногами у них тряслись в беззвучном хохоте орхидеи; рядом разверзлась шипящая бездна темноты. Ни Лоан, ни Хатин уже не могли успокоиться.

– Надо спуститься в деревню, – быстро и напряженно произнес Лоан.

– Мне нельзя, – ошеломленно прошептала Хатин. – Просто… нельзя.

– Ладно, оставайся тут с госпожой сестрой, – Лоан глубоко вздохнул, однако Хатин глядела ему под ноги и не видела выражения на его лице. – Я пойду и расскажу им о случившемся, а после вернусь и передам их ответ. Вас можно тут оставить?

Хатин кивнула, не смея поднять на него своих глаз.

Больше Лоан ничего не говорил. Он отошел к краю скалы и спустился на тропинку. В последний миг он обернулся, и Хатин поразилась тому, какие боль и потрясение читались у него на лице. В болезненном сочувствии она улыбнулась ему шире и даже чуть помахала рукой, однако Лоан, исчезнувший за краем скалы, этого уже не увидел.

Хатин опустилась на колени рядом с сидящей словно в трансе Арилоу и посмотрела на пляж, в сторону деревни, которая больше не казалась ей родным домом. Будущее представлялось совершенно безрадостным. Если горожане решат, что Арилоу – часть заговора и тоже повинна в убийствах Скитальцев, то как могут Плетеные Звери ее принять? Само собой, прогонят, лишь бы деревню спасти. Что до Хатин… Лоан, скорее всего, не единственный, кто считает ее убийцей инспектора Скейна. Так, наверное, думают все.

Казалось, Лоана не было целую вечность. Ну конечно, сельчане не велели ему возвращаться на гору. Хатин стала им ненужной, как и Арилоу. Их бросят там, на вершине, и пусть помирают с голоду – или поймут намек и скроются во тьме.

Но нет, вон он, на пляже! Пусть даже ее возненавидели всей деревней, умереть с голоду в ожидании ответа ей не дадут. Хотя бы Лоана отправили поговорить.

Он нес фонарь – наверное, чтобы Хатин могла спустить вниз Арилоу. Лоан прикрыл его, оставив лишь щелочку. Он бежал вдоль пляжа, подавшись вперед, словно наперекор сильному ветру. Потом выпрямился, и Хатин поняла, что для Лоана он больно высок и крепок. А в следующий миг этот человек швырнул фонарь в стену ближайшей хижины.

Хатин могла лишь, как во сне, смотреть на пламя, что нежными золотистыми руками охватывает высушенную на летнем солнце пальмовую крышу. Над камнями, словно светлячки, возникли еще фонари и бросились на дома на сваях, а в новом потоке света черная гряда камней вдруг отрастила головы, руки, ноги: на пляже из ниоткуда возникли десятки людей. Они мотыгами и серпами принялись прорубать дыры в горящих хижинах.

Раздался животный крик, и свозь одну такую дыру кто-то вырвался. Над головой вихрем, точно дым, взвивались белые волосы, а за худыми плечами распростерлись огненные крылья. Взметнулась тяпка, и призрак рухнул. Толпа сомкнулась, и Хатин только смогла разглядеть, как взлетает и опускается лес мотыг да кольев; то тут, то там сверкали отблески красного пламени на металлических лезвиях.

– Папа Раккан, – хрипло сказала Хатин. Она почти не слышала себя. – Папа Раккан! – Она прижала к глазам кулаки, пытаясь задавить возникший образ, но тот никак не таял во тьме за сомкнутыми веками. «О нет, о нет… папа Раккан…»

Толпа, дрожа, смотрела вниз. Люди медленно опускали оружие, осознав, что же они натворили. Еще мгновение – и они побегут, пытаясь скрыться от содеянного…

По бухте, отдаваясь эхом, разнесся жуткий пронзительный свист. В стороне от толпы стояла одинокая фигура; в колеблющемся свете фонаря она отбрасывала на песок чудовищно раздутую тень, а над головой у нее, как прирученный бес, порхала мерцунка. Женщина что-то прокричала, достала бутылку и, отхлебнув из нее, швырнула в ближайшую хижину. В следующий миг угасшее было пламя ожило, и наружу, на песок, с тонкими детскими криками спрыгнули четыре человечка и устремились прочь.

Джимболи запрокинула голову и разразилась хохотом, который не спутаешь ни с чьим другим; затем он перерос в хриплые крики, когда она помчалась вдогонку. Следом за ней – еще дюжина мужчин. Она кричала, словно играя в ведьму-чайку, однако на сей раз дети спасались от нее и кричали по-настоящему.

Хатин оставалось только смотреть, до боли прижимая кулаки к раскрытому рту.

Вот и другие хитроплеты сообразили, что творится, и начали выскакивать из хижин. Некоторые, в надежде задержать врагов, набрасывали на них сети, а кто-то из родителей кидался на пришельцев со скорняцкими ножами, чтобы позволить детям убежать.

«О нет, о нет, только не это… – В свете фонарей Хатин смотрела, как рассеиваются по пляжу крохотные узелки – хитроплеты – и как их ловят; услышала стук камней, когда кто-то попытался бежать по горной тропке. – Пещеры, пещеры, прошу, бегите к пещерам…»

Пара обнаженных женщин бросилась к воде и ушла так плавно, что та с охотой приняла их. Пару секунд спустя на близлежащих рифах полыхнула алая вспышка, и по бухте разнесся отзвук грохота. Черная шкура моря взорвалась белым, когда в нее что-то ударило. Хатин сообразила, что это мужчины затаились с длинноствольными ружьями на высоких камнях и палили по воде.

Одна из женщин сильно напоминала Эйвен.

– Эйвен! – Хатин вскочила на ноги, но ее крик затерялся на фоне неровного эха, когда по бухте заметался шум от второго выстрела. Пуля вновь взбила пену на воде, а Хатин вдруг сообразила, что женщины отвлекают внимание от пещеры Хвост Скорпиона и набившихся туда беглецов.

«…прошу вас, бегите в грот, о святые предки, пусть остальные добегут в грот…»

Хатин хотела прокричать это в голос, пусть бы ее даже заметили и застрелили из ружей, и пусть бы она скатилась в самую гущу объятого пламенем безумия, ибо тогда – она была почти уверена в этом – остальные побежали бы быстрее и добрались бы до укрытия. Но не успела она и рта раскрыть, как услышала призыв Джим-боли на просторечи. Ее ликующий голос был похож на карканье ворона:

– Пещеры! Я знай путь-побег! Грот внутрь-щель, форма лови-рыбу-крюк!

Пляж почернел, когда толпа устремилась к скале, а Ха-тин услышала другой голос, снова и снова с надрывом повторяющий на языке хитроплетов:

– Бегите! Бегите! Бегите! – Это был Лоан. Когда тишина вдруг серпом отсекла его речь, Хатин поняла, что предназначались эти слова ей.

Ничего не соображая, Хатин схватила Арилоу за руку и побежала практически вслепую.

Глава 10. Среди праха

Арилоу то и дело спотыкалась, но Хатин не обращала внимание на тихое болезненное нытье сестры и упорно поднимала ее на ноги, крепко придерживая за талию.

Пока девочки продирались через заросли ежевики и гамаки паутины, Хатин на ходу переигрывала в голове сценарий произошедшего на пляже так, чтобы все в итоге спаслись, убежав или обхитрив врага. Папа Раккан просто упал, оглушенный ударами. Стрелки́ на рифах промахнулись, не задев Эйвен. Дети оторвались от Джимболи в каменном лабиринте, где мама Говри собрала всех и отвела в пещеру. Ведь мама Говри всегда обо всем позаботится. Лоан умолк, потому что его заметили, и только. А Джимболи знать не знала о Тропе Гонгов…

Тогда прямо сейчас вся деревня уже плывет через подводный тоннель, а сбитые с толку преследователи взирают на молчаливую черную гладь озерца. Сельчане вскоре вынырнут в пещере зубов и станут ждать тех, кто отстал или спасся другим путем. Если бы только у Хатин получилось дотащить Арилоу до шахты у Погожего, она бы проникла в пещеры и встретилась там со своими…

На краю Земель Праха попался пучок свалявшейся травы: он обвился вокруг ноги Хатин, и она, увлекая за собой Арилоу, рухнула ничком. Это и спасло им жизнь. Хатин неподвижно лежала, хватая ртом воздух, а вокруг носились и виляли, мерцая, светлячки – словно искорки в глазах, какие появляются, когда кружится голова. Она почти отдышалась и тут заметила вдали еще двух светлячков, затаившихся в траве. Правда, были они не зеленые, а красные, а один так и вовсе мигнул четыре раза, постепенно набирая яркость.

– Я не хоти таись трава. – Мужской голос, говорит на просторечи. – Хитроплеты приручай змеи. Хочу таись, где видишь змея сразу.

– Добро. Ты ищи-смотри змеи, я – хитроплеты. – В траве сидели двое мужчин, они покуривали трубки и следили за тропинкой. Хатин бежала сломя голову и, если бы сейчас не упала в траву, точно попалась бы им на глаза.

Так значит, хитроплеты еще и змей на врагов науськивают? Еще одна небылица, которую в городе выдают за правду. Хатин сама по-змеиному поползла на животе через подлесок, утягивая за рукав Арилоу.

Позади раздался приглушенный стук, и Хатин замерла. Со стороны курильщиков донесся едва слышный щелчок взводимого курка, а следом – обмен тихими приветствиями.

– Как берег дело?

– Дело сделай, Скиталица спаси-бег. Думай, она вода-беги, вниз побережье.

– Нет. Рифы пули жди, тропа-край жди люди. Скиталица, думай, пещера спаси-бег.

Ошеломленный разум Хатин усвоил смысл беседы не сразу. Оказывается, толпа не просто захлестнула пляж неистовой волной гнева. Нет. Они все подготовили заранее. Кто-то раздобыл мушкеты и расставил часовых, чтобы никто не сумел бежать из деревни, а еще – до начала атаки – узнал о тайном пути в гротах.

Хатин вспомнила, что говорил Лоан по пути из сорочьей хижины. Да, кто-то за этим стоял. Человек с вытянутым лицом, смеявшийся тепло и хрипло и таскавший при себе мерцунку на привязи.

Если бы только Хатин спасалась одна! Ей приходилось ползти с Арилоу, которая хотела просто упасть в траву, и ее каждый дюйм приходилось направлять, а она постоянно застревала. Слезы отчаяния катились по щекам Хатин, когда она толкала негнущиеся локти и колени сестры.

Лишь на следующем гребне она осмелилась поднять Арилоу на ноги. В ноздри ударили запахи предгорий: пыльца орхидей, влажный пепел и дыхание вулкана, отдающее старыми яйцами.

Ближе к Погожему на тропинках стало попадаться больше людей. Они перешептывались и с неудержимой злобой били по кустам, словно таким образом надеялись, как куропаток, спугнуть хитроплетов. Хитроплетов, убивших миледи Пейдж, инспектора Скейна и прочих Скитальцев – чтобы осталась только одна их госпожа Скиталица. Хитроплетов, которые при помощи зловещих сил отравляли посевы, сдвигали камни-вешки и спрыскивали малярийными соками побеги. Хитроплетов, говоривших с вулканами и напускавших змей на соседей, и резавших младенцев на куски обсидиановыми ножами. Подошвами ног Хатин ощущала рев травяных ягуаров, словно дрожь скалы. Пригнувшись, она вела за собой Арилоу и считала удары сердца, чувствовала, как уходит время. Долго ли станут остальные сельчане дожидаться их в Пещере Зубов? И станут ли ждать вообще?

* * *

Улыбка растаяла и сошла с лица Джимболи: плотно и зло поджатые губы напоминали морщинистые створки устрицы. Ее взгляд потемнел, когда она нефритовым пером выводила на пергаменте строчки. Ей проще было писать пиктограммами, но тот, к кому она обращалась, предпочитал получать письма на языке знати.

Джимболи чувствовала, что этим письмом она портит себе радость от удавшегося вечера. События, предшествовавшие этому, привели ее в восторг, сравнимый с тем, какой испытывает мастер, когда всего лишь несколько умело запущенных огоньков взрываются павлиньим хвостом огненного узора в небе. Впрочем, писала она человеку, которого занимали исключительно угли, что остаются после, остывшие и почерневшие факты. Более того, одна мысль об этом человеке заставляла Джимболи внутренне съежиться.

А произошедшее упрямо твердило о том, что несмотря на все приготовления, госпожа Скиталица Арилоу сумела ускользнуть, вместе с одной из сестер. Скиталица она там или нет, Арилоу, конечно же, дурочка, способная лишь слюни пускать, и Джимболи почти не брала ее в расчет. Вполне возможно, она не разглядела ничего такого, что сделало бы ее опасной, а если и увидела, то вряд ли кому-то сообщит. Однако распоряжения Джим-боли получила конкретные.

«Даже если не знаем, испачкана ли мостовая, – говорилось в последнем послании, – не мешает оттереть плитняк, просто на случай».

Джимболи устроила в бухте Плетеных Зверей чистку, какой столетиями не знали на берегах острова. Теперь она задумалась, как бы так сообщить нанимателю, что парочку приметных пятен она все же пропустила.

Пока она размышляла, Риттербит проскакал по листу, оставив собственное послание.

«Лапка, – гласило оно. – Лапка лапка лапка лапка лапка».

Джимболи расхохоталась и долго не замолкала. Хорошее настроение вернулось.

* * *

Дрожащей рукой губернатор отдернул занавески. Шторы были плотные, сотканные для морозного и снежного климата равнин Всадников, но здесь, на Обманном Берегу, они главным образом защищали от обвинений. Если губернатор и не видел чего-то за шторами, то винить его в этом было нельзя.

Как же трудно охранять эту крохотную гавань порядка! Он грустным взглядом окинул бережно развешанные по стенам картины со сценами охоты в далеких сосновых лесах. Он хранил их с каким-то напускным почтением, хотя ни разу не ездил верхом и не видел сосен.

Лицом к лицу с деревней общалась миледи Пейдж, и он ненавидел ее за это, потому как в собственном городе чувствовал себя ненужным. Но вот пришла пора выйти из тени и закрыть рваную дыру, оставшуюся после нее. Со вздохом он отворил дверь, и внутрь потоком мух, запахов и голосов ворвался мир. Губернатор сразу же ощутил дух вулкана, доносимый бризом, и понял, что город ему больше не принадлежит.

Во время беседы с толпой губернатор держался прямо, однако постоянно чувствовал, как красная земля его мира уходит из-под ног. Не оставалось ничего, кроме как уступать требованиям, шаг за шагом сдавая позиции, стараясь не показывать спину наступающей бездне.

Он сделал все возможное для того, чтобы избежать кровопролития. Призвал в город госпожу Скиталицу из хитроплетов в надежде испытать ее, начать расследование и, может, даже арестовать – на безопасном удалении от деревни, чтобы остальные хитроплеты не мешались под ногами. Казалось, народ согласился. Что же изменилось?

Перед лицом вооруженной окровавленными тяпками толпы он убедил себя, что выбора не осталось. То, что свершилось, – жестоко, ужасно, но повернуть события вспять нельзя. Что мог он поделать? Арестовать всех горожан как кровожадных душегубов? Если они ополчатся на него, то порядок в городе станет невозможен! Уж лучше занять их сторону; оседлать дракона и урвать из его зубов кусочек.

И вот он принялся подсказывать толпе, сбивчиво и мрачно излагавшей события на пляже: «Говоря, что вы собрались преподать им урок, вы, я так полагаю, хотите сказать, что последовали за госпожой Скиталицей, когда та подозрительным образом попыталась скрыться, и задержать ее. Однако вам оказали сопротивление, и завязалась драка с печальными последствиями?» Толпа застыла, во взглядах промелькнуло недоверие, а после люди стали медленно кивать.

Их гнев не выгорел. Ему нашлось другое топливо. В руки губернатору вложили дневник, и вымазанные сажей пальцы торопливо раскрыли его там, где были вырваны две страницы. Проделано это было умело, заусенцы вычистили, зато вторые половинки тех страниц в переплете отошли свободно, явив неровную внутреннюю кромку.

Было еще письмо из порта, расположенного дальше вдоль берега. Прочитав его, губернатор вскинул брови; платок на шее тут же взмок и начал неприятно натирать кожу. Подобное послание должны были отправить прямиком ему, и он не мог понять, как оно угодило в лапы этой голодной орде.

Он вертел письмо в руках, пытаясь выиграть время, тогда как толпа висела над ним подобно грозовой туче. Наконец он принял навязанное ему решение, но только так, будто сам до него додумался.

Когда он снова заперся от мира и присел, то ощутил себя постаревшим. Выходит, Минхард Прокс выжил, и его показания во многом разнились с историей Плетеных Зверей.

Какая бы страшная судьба ни постигла Скейна в ночь шторма, Звери утаили правду. Скейн опасался за свою жизнь, о чем и написал в письме Лорду-Наставнику Фейну. Возможно, тут и правда имелся заговор против Скитальцев, чтобы хитроплеты вернули себе давно утраченную силу. Возможно, Скейн и правда что-то такое подозревал и прибыл к берегу с расследованием. Логично. О своих опасениях и открытиях он наверняка оставил заметки в дневнике… Будь все иначе, хитроплетам бы не понадобилось уничтожать последние страницы.

Кто же среди них – зачинщик? Губернатор не мог себе вообразить племени без вождя, а кто мог лучше верховодить великим заговором хитроплетов как не госпожа Скиталица?

Мертвые Скитальцы не входили в круг ведения губернатора, но двое из них погибли во вверенных ему владениях. От него ждали действий, и подданные заявили, чего хотят. «Закон и порядок надо защищать, – говорил он себе, оглядывая опрятную, освещенную свечами гостиную, как бы ища поддержки, – порой ценою закона и порядка». Он отправил письмо в Шквальную Гавань, запросив руководства – которое, конечно же, получит кто-нибудь из преемников, спустя десятилетия. А когда оно все же придет, то содержаться в нем будет цитата из какого-нибудь древнего закона Всадников: о том, что, наверное, у виновных следует изъять стада яков, или что всем горожанам следует из уважения к почившим надеть бобровые шапки.

И вот он взялся за перо, намереваясь выписать лицензию для пеплохода, известного под именем Брендрил, наделить его правом преследовать госпожу Скиталицу, известную под именем Арилоу, и любых сопровождающих ее лиц – по обвинению в сговоре с целью убийства миледи Пейдж и инспектора Реглана Скейна.

* * *

Когда пришло послание, Брендрил не спал. Луна светила ярко, и он, устроившись полулежа в гамаке за хижиной, растирал в ступке костяшки пальцев одного убийцы и контрабандиста, превращая их в мягкий сальный порошок.

Вещи казненного, сложенные аккуратной стопочкой, лежали на земле рядом с гамаком. Брендрил весь день потратил на то, чтобы отстирать пятна крови и залатать дырки от ножа, потому что был крайне добросовестным. Сверху, в кожаном мешочке, он сложил серьгу покойного, мех с водой и искусственный зуб, оплавившийся на костре и превратившийся в блестящую каплю металла. Все это он намеревался завтра же отнести губернатору. Плату Брендрил брал пеплом и решительно не принимал более ничего ценного, но и не позволял добру пропасть по недосмотру.

Ночь выдалась туманная, дымная и душная. Его разум пребывал в покое. Над пепелищем вился дымок, ритмичный скрежет пестика о ступку напоминал пение сверчка. Брендрил больше не воспринимал едкий запах желтого пенистого бульона в покрасочных чанах и мульчи из индигоноски, сохнущей на подстилке из пальмовых листьев, или тошнотворной вони растопленного жира. Он больше не чувствовал, как из него пьют кровь клещи под одеждой, которую он никогда не снимал. Он полуприкрыл глаза, напоминающие маленькие серпы лун на синем, как полуночное небо, лице.

Брендрил распахнул их, когда за границей прогалины раздался громкий звон, перебудивший джунгли. Сразу с нескольких сторон донесся шорох – кто-то убегал через подлесок. Должно быть, дикие индейки – их напугали, пока они клевали зерна. Но больше всего шуму наделало животное-человек, смелости которому достало лишь на то, чтобы ударить в колотушку.

Скользнув с гамака, пеплоход босиком, не издавая не единого звука, углубился в джунгли. Он не чувствовал одежд; он представлял, что носит души, сшитые по лоскутам друг с другом – в краску для каждого предмета он подмешал прах какого-нибудь сожженного преступника. Он осязал, как головной платок благословляет зрение; потеки индиго на лбу и веках учили, как видеть в темноте. Брендрил даже не замечал зарослей шиповника, ведь облака однажды сложились так, что он прочел в них: платок притупит боль от любых порезов и уколов.

Расколотая пополам бочка на дереве служила колотушкой, берцовая кость – ее языком. Рядом вторая половина бочки выполняла функцию лотка и предназначалась для писем, просьб и даров. Сегодня там лежал небольшой свиток в кожаном чехле. Пеплоход прочел его, осторожно удерживая лист за уголки, чтобы не замарать краской, покрывающей каждый дюйм его кожи.

Он ждал ее – лицензию на поимку убийц инспектора Скейна и миледи Пейдж. Похоже, они скрылись в лабиринте подземных пещер. В самом низу пеплоход нашел имена добычи и испытал проблеск того, что иной на его месте назвал бы возбуждением.

Скиталица. Кто знает, какие силы дарует Скиталец, если его прах смешать с краской?

Брендрил вернулся в хижину и быстро оделся для охоты. В бумаге, которую ему прислали, говорилось, что хитроплеты на пляже пытались скрыться в изрывших холмы пещерах. Скиталица наверняка попытается спрятаться там же, однако в этот лабиринт имелось несколько входов, и самый крупный располагался рядом.

Вскоре Брендрил уже уверенно шагал через ночную мглу, направляясь к шахте возле Погожего.

* * *

На подступах к пещере у Погожего земля пошла под уклон, а деревья выросли, словно намереваясь скрыть предательский обрыв. Вход напоминал широкую воронку с отвесными стенками, футов тридцать глубиной. Хатин пошла не к ней, а к пещере поменьше, которая скрывалась в зарослях огромных папоротников, и знали о ней лишь хитроплеты. Хатин вошла и утянула за собой в пахнущую землей тьму Арилоу. Они заскользили вниз по отвесной стенке, едва не срываясь, втиснулись в узкую трещину и вот они уже в Пещере Зубов.

В первый же миг Хатин увидела, что их никто не ждет. В следующий она поняла почему, и кровь застыла у нее в жилах.

Огромные свисающие зубы грота повышибали из корней и раскололи, а куски с нечеловеческим тщанием сложили в кучу в черном озерце, ведущем на Тропу Гонгов. Вход в подводный тоннель оказался завален.

– Нет!

Забыв о скрытности, Хатин шатко вошла в воду. Оскальзываясь и царапаясь об осколки, побрела вброд. Дрожащими и леденеющими руками она подхватывала один неровный камень за другим и выбрасывала на сушу. Она, конечно, знала, что сельчане всегда пускают вперед разведчика – проверить, свободен ли путь, но в голову настырно лезли мысли о том, как в поющей тьме подводного тоннеля семья и соседи попали в ловушку…

– Арилоу! Прошу тебя, помоги, помоги мне… прошу тебя, хотя бы в этот раз!

Многие камни оказались чересчур велики и тяжелы, и убрать их Хатин, даже наделенная силой отчаяния, в одиночку бы не смогла. Перед нападением на пляж тут наверняка потрудилось несколько человек – чтобы уж точно перекрыть Тропу с этого конца.

– Арилоу! Одна я не справлюсь!

Она нырнула с головой и попыталась сдвинуть огромный камень в форме коренного зуба, убрать его от скрытого прохода. А когда обхватывала его руками, что-то коснулось ее запястья.

Забыв о камне, Хатин потянулась вслед за ускользающим предметом, а ухватившись за него, поразилась: это была ледяная рука. Мгновение казалось, что там живой человек, однако кожа была слишком холодна, а на запястье не бился живчик. Хатин отпрянула и зацепилась пальцами за мягкое колечко браслета. В глаза, нос и рот хлынула вода, и Хатин поспешила вынырнуть. Задыхаясь и истекая ручьями, она смотрела на браслет из акульих зубов, который, дернувшись, сорвала с холодного запястья.

Сельчанам оказалось некогда посылать на Тропу Гонгов разведчика. Нападая, горожане знали о пещере Хвост Скорпиона, а сельчане, подгоняемые звуками погони, были вынуждены нырять в воду и надеяться на милость горы. И вот та, что плыла первой, захлебнулась, отчаянно сражаясь с каменным препятствием, а прочие невольно загородили ей путь к отступлению – поняли только, что ей не удалось выбраться в грот, а сами уже не успели вернуться, воздух в легких умер…

Браслет принадлежал Уиш. Вперед на Тропу всегда посылали лучшую ныряльщицу, а Уиш была второй после Эйвен. Значит, Эйвен до пещеры не добралась.

Хатин кое-как выбралась из воды; от прикосновения воздуха свежие порезы и царапины обдало холодом. Арилоу сидела, привалившись спиной к стенке грота с безмятежностью слепого провидца. Она чуть запрокинула голову, и капельки росы с потолка падали ей прямо на прекрасные обмякшие губы. Зрелище это, более всего остального, выдержать Хатин не смогла.

– Надо было дать тебе умереть от погремушки мертвых! – Хор пещерных голосов вторил ей. – Надо было дать Уиш утопить тебя! Тогда ничего этого не случилось бы! Все, все это из-за тебя!

В руке Хатин сжимала белый острый кусок камня размером с ладонь. Ее телом овладела невиданная ярость. Арилоу чуть повела головой, как будто даже не увидела, но ощутила упавшую на нее тень, издала какой-то неуклюжий звук и возобновила жалкие попытки напиться каплями росы, ловя их пересохшими губами.

Хатин запустила камнем в противоположную стену, и тот раскололся на части. Теперь, когда она осталась безоружна, гнев оставил ее. Хатин, дрожа и пошатываясь, опустилась на колени и, зачерпнув ладонями воды из озерца, поднесла Арилоу. Она просто не могла иначе.

Не успела Арилоу сделать первый глоток, как Хатин насторожилась. Из дальнего конца тоннеля долетел какой-то звук. Сыпались и шуршали, перестукивались и терлись мелкие камешки. Кто-то спускался по витой шахте главного хода со стороны Погожего.

Может быть, еще кто-то из деревни? Нет. Любой хитроплет воспользовался бы тайным ходом. Сюда явно шел не друг.

Хатин спешно подняла сестру на ноги. Если бы еще кто-то из сельчан выжил, то пошел бы прятаться дальше в горах. Положив руку сестры себе на плечо, Хатин двинулась глубже во тьму пещер. Надежда отказывалась умирать и отчаявшейся птицей билась в груди.

Глава 11. Жуткий окрас

Начать охоту Брендрил рассчитывал в одиночестве, без лишних глаз. Но, спустившись в шахту на половину глубины, вскинул голову и увидел на краю группу горожан. Им хватило одного взгляда на его окрас цвета воронова крыла, чтобы понять, кто он такой. Они учуяли бойню на берегу, а в жилах у них по-прежнему зло кипела кровь, поэтому они решили присоединиться и пошли следом за Брендрилом. На озлобленных лицах горожан читалась неуверенность, как будто он уже велел им убираться восвояси. Брендрил подумал о мухах, что кружат над упавшим плодом, и не сказал ничего. Таких прогонишь – вернутся, а может, еще и ужалят.

Уловка была в том, чтобы найти воронку шахты прежде, чем она найдет тебя, а после спускаться по ее плавной спирали, точно обломки деревьев, затянутые в медленный водоворот. В противном случае, скорее всего, дальше будешь идти сквозь пустоту – недолгое падение и смерть. И пока Брендрил осторожно перемещался от невидимого карниза к незаметной опоре для рук, стало ясно, что трюк со спуском кое-кому из горожан неизвестен. Впрочем, оборачиваться на вопли или смотреть вниз смысла не было, и Брендрил не отвлекался.

На дне, пока горожане сооружали для упавших носилки, наполняя пещеры шумом и вонью тусклых фонарей, Брендрил осмотрел грот. Он искал следы беглецов, пытаясь понять, который из множества тоннелей они выбрали для побега. Возле черного озерца и груды камней он нашел искомое – и все же это было не то, чего он ожидал.

На бледном каменном полу он различил следы двух очень разных людей. Следы первого беглеца представляли собой розоватые от пыли отпечатки узких стоп с длинными пальцами, перекатывающиеся. Отпечатки второго, шедшие от воды в расположенные рядом тоннели, были меньше, короче, их следы – более четкие и плоские.

Размер следов удивил Брендрила. Он и не подумал спросить о возрасте госпожи Скиталицы и ее прислужницы. Лишь сейчас пеплоход осознал, что преследует детей. Это не то чтобы всколыхнуло его чувства, но напомнило о том, где они обычно гнездятся, – словно попасть языком в дырочку на месте выпавшего зуба.

Мокрые следы высыхают быстро. Выходит, юные беглянки где-то поблизости. Брендрил начал погоню.

* * *

В этот самый момент оставивший мокрые следы человек шел, спотыкаясь, по темным тоннелям, шевеля губами, словно в молитве. Но Хатин не молилась.

Прежде она не ходила по этим пещерам, но все же знала их. Некоторые истории, которые родители-хитроплеты рассказывали детям, были просто старыми легендами, зато прочие содержали в себе скрытое послание. Тот вариант Легенды о соперниках, который рассказывали в деревне Плетеных Зверей, служил еще и руководством. Хатин позволяла мягкому голосу рассказчицы – мамы Говри – зазвучать в голове.

Веками Повелитель Облаков не думал ни о чем и лишь плясал с огромными перистыми веерами облаков, которыми прикрывался от солнца. Однажды, устало уронив руки, в которых сжимал веера, он впервые узрел Скорбеллу. При виде ее красы из глаз его потекла серебристая река слез. Он взял Скорбеллу в жены. Безумно влюбленный, он не сразу заметил, как холодно отвечает супруга на нежные ласки…

Пока что этот рассказ вел Хатин между каменными выступами в форме вееров, через узкий клиновидный тоннель, по стенкам которого слезами стекала вода, а после – через дыру, круглую, как обручальное кольцо.

Куда теперь? Что дальше?

Стены вокруг шептали, словно это тени подсказывали дорогу. Дальше тоннель расширялся в обе стороны, а тьма перед Хатин и у нее над головой вскипела от крылатых теней. Хатин сообразила, что стоит на краю огромной пещеры, в которой тень раскручивала, швыряла и ловила куски самой себя. В воздухе мелькали и кружили летучие мыши.

…Как-то Повелитель Облаков приблизился к опочивальне супруги и по голосам, доносившимся оттуда, догадался, что внутри – его родной брат, Копьеглав. Переполненное любовью сердце тут же затопило черным гневом, крылатые бесы ревности, ничем не сдерживаемые, вырвались наружу…

Такой огромной пещеры Хатин в жизни не видела – бальная зала призраков со сталактитами-канделябрами. Потолок скрывался за темным облаком летучих мышей, безумно мечущихся туда-сюда или сбивающихся в кучи вниз головами – словно тугие треугольные сверточки с навостренными ушками. Сотни, тысячи летучих мышей. Их помет устилал пол, так что почти не было видно, как воронка дна сходится у центра и образует озерцо, наполняемое капелью с потолка.

Хатин вдруг вспомнила, что в эту пещеру ход заказан, что нельзя входить в зал гнева Повелителя. Она помедлила, пытаясь припомнить продолжение рассказа, уже хорошо различая нарастающие звуки погони в тоннелях за спиной. Арилоу вдруг поскользнулась и чуть не утратила равновесие. Хатин вздрогнула, когда эхо подхватило перезвон ракушек в ее браслете.

Сорвав со своей и сестриной рук браслеты, она уставилась на них с внезапной болью. Это были их сокровища, каждая ракушка кропотливо и тщательно подбиралась для украшения… но спасение зависело от тишины.

Прикрыв лицо ладонью, Хатин метнулась в пещеру. Бросила там браслеты в ближайшую кучу помета, ногой притоптала так, чтобы спрятать, и вынырнула назад, пока зловонные пары́ не отравили легкие. Чтобы избегать таких опасностей в пещерах, предупреждений и легенд не нужно.

* * *

Брендрил шел дальше по узким ходам, связующим небольшие камеры, а в спину ему светили факелы горожан. Через некоторое время он начал различать летучих мышей – сперва по одной, потом по две. Немного погодя их оказалось больше сотни.

Когда он достиг границ большого владения мышей, внимание его привлекла одна из куч помета. В ней зияла небольшая вмятина, как будто свежий след от ноги.

Брендрил хотел было переступить порог, но по чистой случайности заметил на противоположной стене рисунок из выпуклостей и различил в них клюв, как у попугая, а под ним – скривленный в злой гримасе человеческий рот. Древняя краска выцвела, однако Брендрил сразу понял: эта пещера – храм хитроплетов, охраняемый демоном, напоминающим Когтистую Птицу. У Брендрила перехватило дух.

Еще шаг – и он ступил бы на священную землю. Тогда он моментально утратил бы власть над пленными духами в одежде. Пеплоходы жрецами не были и храмов избегали.

Брендрил развернулся и боком двинулся в обратную сторону, навстречу растерянным и разгневанным горожанам. На сей раз он позволил себе заговорить с ними – объяснил, что да как, и потребовал уступить дорогу. Слова пеплохода передали от одного к другому в самый конец колонны.

– Говорит, что ему нельзя в пещеру, – тихо, устало и с отвращением произнес один из тех, кто шел впереди, – не то его портки перестанут работать.

Люди потеснились и, бормоча, следили за тем, как он тщательно осматривает стены. Но когда они поняли, что пеплоход собрался взбираться вверх по каменистому тоннелю, узкому, как мышиная нора, по которому вылезти можно червем, на брюхе, бормотание превратилось в возмущенные крики. Почти все, чьим порткам не нужно было трепетать перед демонами-птицами, решили, что скорее пересекут пещеру, в которую беглецы уж наверняка сунулись, нежели полезут, точно пробки бутылочные, в нору, в которую беглецы наверняка не казали носа.

Пока Брендрил полз по-змеиному через «мышиную нору», стараясь не порвать тунику и ощущая, как откуда-то из скрытого отверстия впереди долетает ветерок и лижет ему лицо, он услышал, как поисковый отряд, скользя и падая, вошел в бальную залу. Люди окликали друг друга в поисках следующей пещеры, а по мере того, как они углублялись в недра дворца летучих мышей, голоса их становились тише.

Брендрил не замедлился, даже когда голоса сделались хриплыми, свистящими и отчаянными. Он не обращал внимания на крики попутчиков, вторящих, что покатые стенки и лужа не выпускают их, что им нечем дышать и силы их на исходе…

Он чуть не дал себя провести. Чуть не позволил себе увериться, будто госпожа Скиталица – просто ребенок. Если она сумела повести за собой целую деревню – а то и племя – в тайный и смертельно опасный поход, то несмотря на свой возраст она далеко не ребенок. Теперь-то он точно знал: госпожа Скиталица лишь сделала несколько шагов за порог бального зала, чтобы сбить погоню со следу, а остальное предоставила странной магии храма, способной убивать преследователей. Потом она сбежала тем же путем, каким вылетают из пещеры летучие мыши – сквозь узкую нору.

Осторожно, но все так же неумолимо Брендрил продолжал подниматься.

* * *

…И вот когда отгремела битва между братьями-вулканами, Копьеглав бежал с ревом, бока его были опалены, а из жерла вырван большой кусок; на бегу он опалял землю…

Охнув, Хатин сделала последний рывок и вытолкнула Арилоу из покатого тоннеля в серый дневной свет, а после и сама выбралась. Арилоу была даже хуже мертвого груза, постоянно размахивала руками, словно трава на ветру, и тихо, жалобно бормотала.

Изможденная Хатин рухнула наземь и осознала, что конечности у нее неудержимо дрожат. Сестры оказались на склоне холма, покрытом колючими розовыми кустами и колышущейся травой, над которой порхали мерцунки: птицы ныряли в заросли, задирая хвостики. Выйти получилось куда ближе к Повелителю Облаков, чем надеялась Хатин, и почти над самыми их головами нависали его облака-веера.

…И тогда Повелитель Облаков вернулся к супруге, которую по-прежнему любил, и на миг показалось ему, что она пролила слезинку от горя по тому, что случилось. Однако, приблизившись, он рассмотрел, что это – лишь сверкающий белый камень, ибо имя Скорбеллы дано не за то, что она сама чувствует, а за то, что причиняет другим.

За чередой гребней Хатин разглядела огромный окутанный дымкой конус. Скорбелла. Проведя между собой и белым вулканом воображаемую черту, она увидела бледный камень на гребне одного из подъемов. «Слеза» Скорбеллы.

– А сейчас нам надо наверх, – прошептала Хатин. На Арилоу ее слова никак не подействовали, но Хатин обращалась не столько к сестре, сколько к себе самой. – Вставай, надо идти. Когда найдем остальных, они тебя понесут, обещаю.

Белый камень впереди служил последней вехой, о которой говорилось в легенде, концом пути. Под ним можно было отыскать пристанище и дождаться отставших или хотя бы нацарапать на камне послание, сообщить, куда все ушли. Это была самая тяжелая часть дороги, и каждая складка земли вводила Хатин в заблуждение, обманчиво позволяя думать, будто они приближаются к цели, в то время как каждый подъем только отнимал силы. Однако Хатин знала: стоит им сделать привал, и тогда усталость непременно нагонит их.

Наконец на гребне прямо над ними показался белый камень. Мышцы болели в предвкушении отдыха; Хатин, обхватив Арилоу обеими руками, шатаясь, начала подъем, а после обе они рухнули у самого камня-вехи. Когда Хатин наконец нашла в себе силы встать на ноги, она обошла огромный валун, опираясь на него одной рукой. Нашла козырек, под которым поместились бы трое, но ее там не ждали – разве что живые мухи да дохлая ящерица. Хатин снова обогнула камень, потом еще раз – слезы душили ее – и залезла на верхушку, проверить, не оставил ли послания кто-нибудь повыше ростом.

Мох нарисовал карты, птицы нанесли подношений, жуки начертили печати цвета ржавчины, но из хитроплетов никто и царапины не оставил. Мы здесь первые, сообщал жестокий и беспощадный голос надежды. Мы последние, отвечал мягкий и вкрадчивый голос отчаяния. Остались только мы. Никого больше.

Впрочем, был еще кое-кто. За волнистыми гребнями Хатин разглядела темную фигуру на фоне розового с золотым склона. Но тут все надежды Хатин на чудо разбились на тысячи мелких осколков – замеченная ею фигура была цвета полуночной синевы…

* * *

Рано или поздно все беглецы начинали искать спасения на склонах вулкана, полагая, что погоня побоится последовать за ними. Однако Брендрил однажды пришил на рубашку заплату с заключенным в ней духом старого жреца-хитроплета, и тот сделал его невидимым для вулкана. Подпоясался Брендрил веревкой, в которой томилась душа женщины, однажды сжегшей кого-то, и та не позволила бы своенравной горе обварить его или обжечь. Даже когда пришлось идти по одному из опаленных шрамов на теле Повелителя Облаков, пеплоход лишь смазал ноги ритуальным маслом и ускорил шаг; когда стопы коснулись дымящегося черного камня, боли он не ощутил.

Немного погодя точки вдалеке начали приобретать очертания человеческих тел. Когда они начали петлять, он сразу понял, что его – чернильное пятнышко на бледном фоне холма – заметили.

Взобравшись на очередной гребень, Брендрил наконец разглядел своих жертв. Как он и подозревал, девчонкам было не больше тринадцати. Та, что ниже ростом, носила юбку из грубой ткани и вышитую блузу, как и сотни других девчонок-хитроплетуний. Вторая была одета в длинную светлую тунику с желтым шитьем. Должно быть, она и есть Скиталица, догадался Брендрил.

Он ожидал, что впереди будет Скиталица, потому как ориентироваться проще как раз тому, кто в любой момент может орлом воспарить над землей и зорко оглядеться. Однако выходило так, что младшая из девочек вела, почти тянула старшую за безвольно повисшую руку. Это могло означать лишь одно. Госпожа Скиталица оставила тело на попечение помощницы, а сама в это время приглядывала за ним, за Брендрилом.

В этот момент госпожа Скиталица слепо обернулась в его сторону, и тут у нее как-то странно подогнулись ноги.

* * *

– О, не сейчас, Арилоу, только не сейчас, заклинаю тебя!

Хатин упала рядом с сестрой на колени и схватила ее за плечи. Лицо Арилоу исказила гримаса, какой Хатин прежде не видела: изумление, тревога, гнев, беспокойство – все это отразилось на нем, но только не паника. Снова Арилоу шарила вокруг себя, цепляясь пальцами за камни, траву, будто ища что-то, вертела головой, словно пытаясь уловить некий ускользающий образ.

Хатин пробрал озноб. Одно дело, когда Арилоу ведет себя так в тоннелях, ошеломленная темнотой, но сейчас-то они на свету. Арилоу всегда как будто неправильно воспринимала мир, близоруко и узко, да и большую часть времени он ее не сильно-то занимал. Но еще никогда она не казалось такой… слепой. Прямо сейчас она словно хотела что-то увидеть, но не могла.

– Прошу, посмотри на меня, нам надо идти, уходить… – Хатин попыталась поднять сестру, но у обеих подкосились ноги, и Арилоу снова задергалась, громко и испуганно дыша. – Я тут, я тут…

Так ведь – внезапно сообразила Хатин – Арилоу знает, где ее сестра. Не знает она, где она сама. Завороженная Хатин следила за тем, как Арилоу судорожно и сосредоточенно прочесывает руками землю вокруг себя, словно пытаясь прочесть ее. А потом она вытянула вверх дрожащие руки, хватая пустоту и подтягивая ее к себе, неуклюже перебирая руками по невидимой веревке такими знакомыми движениями…

– О, не смей! – крикнула Хатин. – Не думай убедить меня, что втягиваешь себя обратно! Не думай убедить, что играешь с куклой! В этом ведь дело, да? Ты покинула тело в том милом домике, в Погожем, а потом вернулась и не сумела отыскать его, так? Только не вздумай говорить, после всего случившегося, что ты и в самом деле Скиталица! У тебя было время служить Скиталицей, а сейчас уже слишком поздно, тебе можно быть только дурочкой! Не вздумай сказать, что ты все это время была Скиталицей и могла бы всех спасти, ведь ты не спасла никого, и они мертвы, мертвы, все мертвы…

Хатин обхватила Арилоу обеими руками и попыталась поднять ее мертвый вес.

– Меня из-за тебя не убьют! Вставай! Вставай!

* * *

Младшая из девочек стояла перед госпожой Скиталицей на коленях, пыталась поднять ее на ноги, говорила высоким голосом, но что именно – Брендрил не слышал. Обе девочки упали плашмя, и тут поднялся ветер; Брендрил уже изготовился бежать к ним через долину, как вдруг со стороны противоположного склона донеслись частые приглушенные хлопки. Неожиданно пеплоход заметил, как к веерам Повелителя прибавились еще облака, и самые дальние уже мели по земле легчайшими дымчатыми вымпелами – шел дождь. Трава кругом внезапно ожила: негодующе взвивались в воздух, натыкаясь друг о друга, сонные жучки, а по голове, плечам и шее пеплохода уже стучали холодные пальцы.

Единственное укрытие ждало Брендрила чуть дальше вдоль по склону – под черным камнем с естественным навесом. К нему-то пеплоход и устремился. В панике шаг его сделался неуклюжим, он трижды споткнулся, прежде чем достиг валуна. Заполз под козырек и подобрал под себя ноги, чтобы не намочить их. Порылся в сумке, пока пальцы не сомкнулись на деревянной рукояти, и вот он уже сидит, скрючившись, под широким черным зонтом, купол которого Брендрил заранее пропитал воском, дабы сделать непромокаемым.

Изнуренная госпожа Скиталица упала на землю, а младшая девочка больше не пыталась поднять ее – она во все глаза смотрела на пеплохода, как он сидит, не в силах продолжать погоню. Их разделяло меньше двадцати ярдов – так близко и так далеко, и на сей раз Брендрил не увидел никаких знаков, которые могли бы развеять досаду.

Они устали, а он – полон сил.

Они медлительны, а он – быстр.

Только окрас за ним не поспел бы.

* * *

Хатин выглядывала через узкую трещину долины, что отделяла их от пеплохода. Она уже отчетливо видела охотника. Видела потеки краски индиго из-под банданы, темными дорожками расползающиеся по лицу и шее. Видела белесые шрамы от шиповника на синих икрах, слои заношенной одежды, один поверх другого, новые поверх старых. А он выжидающе смотрел в ответ белыми глазами.

Однако Хатин была еще не готова к разговору со Смертью и потому покрепче ухватила Арилоу и – усилием не только одних мышц – поднялась вместе с сестрой на ноги.

Сказал тогда Повелитель Облаков: меня предали, но снова предать я себя не позволю. Отныне память моя пойдет спиной назад. Прошлое мое наполнено счастьем и болью, которую я не в силах выносить, и потому помнить ее я не буду. Теперь я стану смотреть в книгу будущего и помнить лишь его, дабы заранее прочесть предательство. Отныне я смотрю только вперед.

Глава 12. Молчаливая Скорбелла

«Мы выбежали за границу нашего мира, – думала Хатин, глядя вверх сквозь серое полотно дождя. – Нет больше историй, которые подскажут, куда идти дальше. Мы там, где истории кончаются».

Мокрой рукой она утерла лицо, ощутив соленый привкус пота и слез, и огляделась. Она знала, что если и дальше бежать вверх-вниз по холмам с сестрой, то силы покинут их и пеплоход без труда нагонит своих жертв. Единственная надежда – взобраться выше на склон вулкана и затеряться среди вееров Повелителя, пока идет дождь.

О, среди облаков для пеплохода они могли бы пропасть, но что же сам Повелитель? Разве не приметит он их мгновенно?

«Что такого? – промелькнула внезапная мысль. – Что такого, если он похитит нас и сделает няньками своих отпрысков? Пусть даже решит спалить нас дотла, что тут такого? Мы прямиком отправимся в пещеры мертвых, а не проведем посмертную вечность в платке пеплохода. Что мы теряем?»

Трава редела, уступая место отдельным клочкам, а те – скользящему сланцу из почерневшей гальки, уходившему из-под ног. Чем выше они забирались, тем крепче становился ветер, унося их дыхание. Тянуть за собой Арилоу было настоящим мучением. Каждый шаг казался последним, не вел никуда, и все же каким-то образом они наконец вошли в облака. Ветер тут же обрушил на них свою кару, хлеща и заставляя сгибаться. Вверху над головами то и дело проглядывали кусочки бледно-голубого неба. Было холодно, и мокрая одежда не удерживала тепло.

В том месте, где ветер дул злее всего, где уже не получалось стоять и дышать, и даже видеть, потому что мелкие камешки секли по лицу и глазам, внезапно стало некуда подниматься. Хатин поняла, что они с сестрой достигли вершины длинного изогнутого хребта-седловины, что связывал Повелителя Облаков с его снежно-белой супругой, позволяя двум горам держаться за руки.

Ветер утих, сделалось еще холоднее, и облака чуть-чуть рассеялись. С пугающей внезапностью возникли из ниоткуда и окружили девочек неровные каменные пьедесталы. Хатин замерла, словно пойманный нарушитель границ. Но вот дымка разошлась еще немного, и стала видна огромная почерневшая плита, покоившаяся на двух валунах поменьше. Казалось, для сестер вдруг поставили длинный стол, по крышке которого вышивкой стелился мох. Девочек ждали два стула – усеченные камни.

От вулкана не убежишь. И приглашения от него никогда, – никогда! – нельзя отклонять.

На подгибающихся ногах Хатин провела все еще хнычущую Арилоу к одному из «стульев», потом сама, шатаясь, опустилась на второй. Все это время она боялась, что пеплоход вот-вот выскочит на них из тумана. Однако они ступили в сон, а во сне свои правила.

«Повелитель пока решил не убивать нас, но чего же он хочет?»

В середине стола была трещина, и сквозь нее пророс единственный цветок, стройный и идеальный белый бутон с длинным и пушистым оранжевым язычком. За Повелителем Облаков водилась дурная слава – якобы он любил окружать себя юными девицами и женщинами, и чем красивее они были, тем лучше. Так может… возможно ли такое, что, даря этот цветок, Повелитель Облаков с ними заигрывает? Если и так, то предназначен он только Арилоу.

Повелитель Облаков помнил события, еще не случившиеся. Что если он помнил, как похитил Хатин и Арилоу, как заставил их служить няньками его детям до старых лет, пока обе они не обернулись кривыми высохшими деревцами, что усеивали его склоны? И если он это помнил, то так тому и быть, разве нет? Хатин попыталась заставить свой измученный мозг обратиться вперед.

Цветок… белоснежный цветок. Возможно, он и не Арилоу уготован. В голову вдруг пришла мысль о будущем, которое могло создать этот подарок и способ, как его преподнести.

Осмотрительно и бережно Хатин скользнула на колени и принялась шарить по земле в поисках острого камня.

* * *

Брендрил осторожно шел среди облачных вееров Повелителя. Магическая защита, может, и сделала его невидимым для вулкана, но она сойдет на нет, если он сам обратит на себя внимание, вызвав камнепад или спугнув птиц. Дождь лил достаточно долго, девчонки успели скрыться из виду, но вот их ноги оставили легкие борозды в гальке – Брендрил шел строго по ним, надеясь так скрыть собственные следы.

Наконец он достиг вершины, где на спинах двух приземистых, похожих на черепах валунов покоилась широкая каменная плита. Алтарь, без сомнения. Девочки прошли тут, это точно, потому что цветок, росший из трещины посреди столешницы, срезали у самого корня. За каким бы ритуалом они сюда ни бежали, они его уже точно свершили. Ни госпожи Скиталицы, ни ее помощницы нигде не было видно.

Зато в разросшемся и обугленном мхе, покрывавшем ближайший камень, кто-то оставил четкие линии. Пеплоход догадался, что это картина.

Старые пиктограммы хитроплетов изображали двух человек. Над головой одного – глаз, а значит, это Скиталец. Человечки держались за руки, а из сцепленных пальцев торчал… цветок. Рисунок этой пары повторялся снова и снова, показывая, что было дальше. Они шли, сперва по ровной поверхности, затем лезли вверх по стенке конуса с усеченной вершиной – вулкан, это точно. А по склону вулкана катилась одна-единственная слезинка.

Брендрил выпрямился и направился к горе по имени Скорбелла.

* * *

Выполненный наспех рисунок, похоже, сделал свое дело. Это, разумеется, было послание Повелителю Облаков – о том, что две сестры отнесут его цветочек Скорбелле. Слова тут не помогли бы совсем, ибо, едва прозвучав, они остались бы в прошлом, а Повелитель Облаков прошлого не помнил. Зато рисунок останется в веках, и так, даже когда девочки покинут владения Повелителя, вулкан все еще сможет увидеть рисунок – и не забыть, кто они такие и почему их стоить отпустить.

От этих размышлений у Хатин нестерпимо заболела голова, а ведь ей и без того хватало забот. Она приближалась к владениям Скорбеллы.

Кряж, соединяющий Повелителя и Скорбеллу, на самом деле был узким плато, вроде подвесного моста в полмили длиной. Края плато терялись в облаках, и тут легко было вообразить, будто ты в ловушке на странной и бескрайней равнине. Едва Хатин оказалась на необычной возвышенности, как докучавший им ветер оставил их. Ему на смену пришло жутковатое дыхание бриза, который то поднимался, то тихо опадал.

Черная галька сменилась серой, и все кругом было покрыто призрачной зыбкой белой пудрой. По сторонам равнина была усеяна одинокими камнями: с наветренных сторон за ними тянулись неглубокие борозды, как будто они пытались укатиться с этой широкой белой пустоши, но в конце концов отчаялись и сдались.

Над равниной носились, подобно служанкам на срочных посылках, клубы тумана и облаков высотой с дом. Тут не было ни птиц, ни деревьев, ни травы. О тех немногих смельчаках, что говорили с Повелителем Облаков и выжили, слагали легенды. О тех, кто приблизился к Скорбелле, история умалчивала.

Дорога пошла под уклон, и тут Хатин разглядела в этой гибельной пустоши поразительные в своем сиянии проблески, какие бывают на гранях драгоценных камней. Занавеси тумана медленно расступались, пока Хатин наконец не встала и не поняла, что смотрит в глаза Скорбеллы.

Озера были разные: одно – крупнее, в форме слезы, цвета зелени с пера павлина; другое – овальное, цвета синевы с того же павлиньего пера. Их гладь была спокойной и прозрачной; на дне, расходясь кругами от середины к краям, лежал осадок. У безжалостных глаз Скорбеллы не было ни век, ни ресниц. Дальше земля резко шла вверх, поднимаясь к невидимому кратеру.

– Владычица Скорбелла… – Языком ритуалов и церемоний был хитроплетский, не язык знати. – Я принесла тебе подарок от верного мужа. – Хатин говорила так громко, насколько осмеливалась, но мягкий воздух рукою в перчатке поймал ее голос, точно мотылька, и выдавил из него жизнь.

Откуда-то сверху донесся звук – мелодичное шипение с перестуком. Наверное, угроза. А может, и приглашение.

Сжимая в одной руке цветок, другой ведя Арилоу, Хатин начала двигаться вперед. Под ногами шуршали белые камешки. Она остановилась у расколотого булыжника и вложила цветок в трещину, чей пламенеющий язык был единственным теплым пятнышком в окружающей белизне; даже Хатин с Арилоу покрылись вездесущим пеплом.

Как белая гора ответит? Все знали, что и Повелитель Облаков, и Копьеглав любят ее, но кого предпочитает сама Скорбелла, не знал уже никто. Примет ли она подарок благосклонно или с небрежением? Ибо цветок от Повелителя – знак того, что она властна над ним, а еще и символ ее супружеской верности…

– Владычица Скорбелла… – повинуясь порыву, заговорила Хатин, правда, на сей раз шепотом – из уважения. – Ты достойна многих даров, столь же ярких. Владыка Копьеглав, прознав, что ты носишь символ любви своего мужа, прожжет дыру в самом небе. Он лишен возможности лицезреть тебя, добрая госпожа, и единственным утешением для него может стать шанс одарить тебя еще лучше. Позволь пройти к нему, моя госпожа, и скажи, какое послание передать?

Снова послышалось тихое шипение, и под ноги Ха-тин по склону сползла, клубясь и шурша, тонкая взвесь белого гравия и пепла. Хатин нагнулась, дрожащими руками сгребла ее в платочек и тщательно завязала – как бы не просыпать подарок от владычицы Скорбеллы для владыки Копьеглава, особенно под взглядом самой госпожи.

* * *

Брендрилу казалось, что он в западне. Сперва пеплоход не мог поверить, что госпожа Скиталица, хотя и оказалась в отчаянном положении, действительно ступила во владения Скорбеллы. Должно быть, рисунок на камне – всего лишь несуразная ловушка, призванная заманить его на погибель. Брендрилу полагалось найти этот рисунок, но чем дольше он смотрел на него, тем крепче убеждался, что это вызов: госпожа Скиталица предлагала последовать за ней.

Что ж, он его примет и выполнит заказ, пусть даже придется пойти ко двору Скорбеллы.

Путь Брендрила пролегал через тихие равнины. Пеплоход шел, минуя густой туман, пока не увидел впереди два озера, а между ними – цветок с языком цвета пламени. Чем это госпожа Скиталица решила от него защищаться?

Пеплоходам не свойственно проходить мимо силы. Брендрил знал, что вулкан его не видит, и потому как можно тише прокрался к цветку и осторожно наклонился достать его из трещины в камне. И лишь тогда заметил он, что руки его больше не привычного синего цвета, а мертвенно-белого. Слишком поздно он сообразил, что покрыт белым пеплом. Его-то вулкан не видел, зато видел пепел. И прямо сейчас он видел призрачную фигуру человека, присыпанную мелкими хлопьями…

Брендрил побежал обратно, и вылетавшие во все стороны из-под его ног камешки, ударяясь, гремели как ружейные выстрелы.

Над головой Брендрила что-то зашипело, затрещало, раздался грохот и нарастающий рев. Сойти с пути гнева Скорбеллы пеплоход не успел. Он сгинул под лавиной камней; прошла крохотная вечность, и вот они снова замерли. Пепел медленно ложился наземь. Полуночно-синей фигуры нигде не было видно, и при дворе Скорбеллы и вновь наступила тишина.

* * *

На трудный спуск по склону Скорбеллы у Хатин с Арилоу ушло несколько часов. Все кругом скрывало облако, и приходилось напрягать слух, чтобы не оступиться. Когда вес Арилоу сделался совсем неподъемным, а боль в ногах – невыносимой, продолжать путь стало уже физически невозможно. Обессиленные, обе девочки упали на землю. Пеплоход, похоже, отстал от них на несколько миль.

Прийдя в себя, Хатин нашла укрытие в пещерке – огромном застывшем пузыре лавы, который уже наполовину обрушился. Она сгребала в кучу листья и жухлый дрок вокруг себя и сестры, чтобы хоть как-то сохранить тепло, и тут Арилоу дернулась, будто ее ударили. Взгляд девочки застыл на точке за спиной Хатин. Столь диким был страх, написанный у нее на лице, что Хатин невольно обернулась, но не увидела ничего – ничего, кроме вихрящейся дымки.

Арилоу широко раскрыла рот, и из ее горла вырвался ужасающий низкий гортанный звук, словно кто-то силой сдавил ее, как кузнечные мехи, пытаясь извлечь голос. Пауза, и снова у Арилоу открылся рот; сестра закричала – протяжно, неровно, страшно, срываясь на мычание и неотрывно глядя в туман.

Вновь Хатин вообразила, как Арилоу блуждает по земле в поисках бездумно оставленного тела. Должно быть, дух сестры бродит от дома к дому в Погожем, затем летит назад в деревню и видит, что хижин больше нет, а на их месте – пепелища. Находит следы, ведущие к пещере, идет по ним, а может, и ступает на Тропу Гонгов…

Крики Арилоу жгли, как раскаленная лава. Судорожно раскрытыми ладонями она принялась дико бить себя по лицу.

– Послушай, Арилоу, это я! – Хатин схватила сестру за руки и водила ими по собственному лицу, волосам, плечам, чтобы Арилоу могла узнать их, пусть даже не слыша ее голоса. – Я тут! Я с тобой! И ты со мной, все еще со мной!

Она крепко обняла Арилоу и стала раскачиваться взад-вперед, пока крики сестры не перешли в хрип, а после – в тихие всхлипывания. Сестры улеглись спать, но Хатин так и не разжала объятий.

Лишь когда усталость затуманила разум, Хатин, уже соскальзывая в сон, удивилась, как это еще пеплоход не примчался на крики Арилоу. Однако тихих шагов нигде не было слышно, и казалось, будто мгла поглотила его без следа.

Глава 13. Скользкий склон

– Господин Прокс?

На плечо заботливо легла чья-то рука, и он с усилием, превозмогая боль, приподнял веки. За окошком портшеза покачивались пальмы, будто начищая до ослепительной голубизны небо, а вид до́ма с белоснежным фасадом обжигал разум.

– Мы на месте, господин Прокс.

Собственная голова казалась отлитой из меди, и он с трудом ее поднял.

– Вот. – Из горлышка бутылки в кожаном чехле вынули серебряную пробку, и поднесли сосуд к губам Прокса, позволив тому сделать небольшой глоточек. Он хотел было ухватиться за бутылку, но ее отняли. – Простите, ваш желудок еще слишком слаб и может принимать лишь по глотку за раз.

Дверь портшеза распахнулась, и Прокс чуть было не вывалился в пылающий ад безжалостных красок и звуков. Как долго он странствовал? Несколько дней? Ему показалось, что на улице полдень, но точно он сказать не мог. Когда носильщики принялись сгружать поклажу с эпиорнисов: сумки, оплетенные кожей бутыли с водой и клетки с курлычущими голубями, – Прокс непонимающе уставился на них.

Его бережно, но твердо взяли под левый локоть, и он с благодарностью оперся на чужую руку.

– Боюсь, им захочется вас поприветствовать, но, думаю, мы все можем проделать быстро и безболезненно, – пробормотали ему на ухо, пока вели по дорожке к сияющему дому.

– Поприветствовать? – сухо проскрежетал Прокс. – Что? Кто?

Не успел он дождаться ответа, как из дома навстречу хлынули эти самые что и кто: услужливые и уважительные речи да церемониальные, поблескивающие на солнце цепи.

– Это губернатор Нового Трудмоста, – пробормотали над ухом. – Он глух как тетерев. Достаточно будет поклониться и улыбнуться ему.

Губернатор сменился молодым человеком с крепким рукопожатием и резким голосом.

– Это помощник губернатора. – Проксу казалось, что бормотание рождается прямо у него в голове. – Ему бы ничего так не хотелось, как вашей поддержки. Пока не отдохнете, ничего не позволяйте ему подсовывать вам на подпись.

Со всех сторон долетали голоса, которые лупили, точно в гонг, по мозгам.

– После выпавших на вашу долю испытаний вы наверняка жаждете правосудия…

– …предприняли собственные шаги, которые, думается, вы найдете…

– …символ…

– …слишком уж долго хитроплеты…

– …хитроплеты…

– …разумеется, как только поправитесь, – говорил ему помощник губернатора, – но, я считаю, весь город захочет услышать ваш рассказ. Из-за потери Скитальцев страсти и без того кипят, и, мне кажется, горожане вправе…

Не переставая разглагольствовать, помощник провел Прокса в комнату в дальнем конце коридора. Прокс испытал облегчение, только когда за ним затворилась дверь.

Он неверным шагом прошел вперед, наскоро окинув приготовленную комнату затуманенным взором. Орхидеи. Желтый самородок медовых сот в фарфоровой чаше. Графин воды. Кровать под балдахином… Кровать под балдахином? Неужели и впрямь комнату готовили для него? Письменный стол. Ах, похоже, что и правда для него.

Прокс проковылял к столу и рухнул в кресло перед ним. Пока он не касался лица, его снедало ощущение, будто оно облеплено мокрой глиной. Одного одного взгляда в маленькое, покрытое царапинами зеркальце хватило, чтобы понять почему.

Прокс едва смог узнать себя. Все лицо у него было изуродовано красными волдырями. Какие-то уже затвердевали, покрываясь сухой коркой. Другие лопнули, брызнув на щеки яично-желтой сукровицей. Больше всего пострадали лоб, скулы и переносица – на них словно и не осталось кожи.

Прокс уставился на свое отражение, вспоминая, как заботился всегда о собственной внешности. Однажды, бреясь, он поранил подбородок и потом целый день изводил себя мыслью, что все только и делают, что пялятся на его порез. В горле пересохло настолько, что даже комок не встал. Прокс потянулся за водой.

В первый день, когда Прокса вынесло в море, он даже не почувствовал, как беспощадно печет солнце – лишь какое-то странное тянущее ощущение в коже, и только. Вооруженный треснувшим веслом, Прокс был слишком занят тщетной борьбой с течением и бурей и не обращал ни на что внимания.

И только ночью он проснулся от ощущения, что на его лицо наложили влажную липкую маску. Коснувшись ее, он почувствовал обжигающую боль, когда под робкими пальцами что-то лопнуло и оторвалось. Он опустил пальцы в воду из ракушки и промокнул больное место – не помогло. В безумном отчаянии зачерпнул ладонями воды за бортом и плеснул себе на лицо, но боль только усилилась десятикратно.

Прокс пробовал пить понемногу из ракушки, которой снабдила его маленькая девочка. Вскоре же поддался жажде и сделал большой глоток. Десятью минутами позже его охватили мучительные боли, тошнота и головокружение. На второй день он уже отворачивал лицо от солнца. Однако то и дело поднимал голову, высматривая воображаемые корабли или деревни вдоль берега, и всякий раз, просыпаясь, обнаруживал, что смотрит в небо.

Вторая ночь и третий по счету день прошли во власти иллюзий. Весло выпало из рук, это он помнил, и он решил оглядеться и поискать его, как тут же в ушах поднялся рев, перед глазами вспыхнули звезды, которые то гасли, то загорались снова, а потом вдруг мир погрузился во тьму. Полыхнули шутихи, красно-золотые огни, линия горизонта извивалась лентой, зазвучали бестелесные голоса…

Прокс сделал большой глоток и еле удержался, чтобы не опорожнить весь графин. Замер, не отнимая горлышка от губ. Медленно поставил графин на стол и развернулся в кресле.

– Кто?.. – еле выдавил из сухого и колючего горла Прокс. – Кто… вы… вообще такой?

Человек, проводивший Прокса в комнату, а после скромно усевшийся у стены, оторвался от созерцания висевшей у кровати карты. Глаза у него были терпеливые, бледно-карие, и в них читалась некая морозная суровость Всадников, как в вечернем небе, обещающем снегопад. И хотя ростом он был выше среднего, ме́ста, казалось, занимал меньше, чем мог бы, – возможно, из-за угодливости. Одет он был хорошо, но не броско: камзол и бриджи из добротной серой шерсти, повязанный скромным узлом шейный платок.

То, что ему было за сорок, если не за пятьдесят, выдавали неспешно редеющие и присыпанные сединой волосы. Сейчас на его узком лице читалась смесь испуга и радости, как будто то, что его наконец заметили, внесло в происходящее ноту новизны и чего-то забавного. К каблукам его крепились колокольчики, обозначая статус некого чиновника. Впрочем, при ходьбе они не звенели.

– Меня зовут Камбер. – Это был тот самый вкрадчивый и мягкий голос, который сопровождал Прокса последние несколько дней в дороге и по мере надобности шептал что-то на ухо. – Мы уже представлялись друг другу раньше, но вам тогда было… не очень хорошо, и я, в общем-то, и не ожидал, что вы запомните. На деле же до самой осени вас, скорее всего, будут ожидать все новые и куда более важные знакомства, и посему мое имя вы вольны забывать сколько заблагорассудится. К нему не прилагается должностная цепь, господин Прокс. Я – ничто. Я лишь окошко, и мое дело – давать вам видеть ситуацию, дабы вы могли принимать должные решения.

– Какие еще… решения?

– Что ж, это вряд ли обнадежит… но выпавшие на вашу долю испытания сделали вас в некотором роде знаменитостью. Вы, видите ли, выживший. Суть политики в том, чтобы выгадать момент, а вы отныне фигура немалая и символичная, явившаяся во время, когда страсти кипят очень бурно. Помните, вам говорили о разразившемся кризисе?

– Скейн… – Прокс попытался припомнить, что ему рассказывали в те дни, когда его мучила лихорадка.

– Не только Скейн, – кротко произнес Камбер. – Все они. Все Скитальцы мертвы. Поначалу мы не были уверены, но понемногу, по чуть-чуть со всех уголков острова поступали вести, и – все об одном. Взрослые погибли в один вечер, с разницей в несколько часов. А после, в ту же ночь, тем же манером умерли и дети, в ком раскрыли или подозревали дар Скитальца. О, точнее будет сказать, все, кроме одного.

Прокс вспомнил юную провидицу с безмятежным лицом и серыми глазами. Думать о ней, как об участнице заговора, в результате которого его смыло в море, было невыносимо. Однако то, что она выжила, было слишком подозрительно – не отмахнешься.

– Так что же вы хотите сказать? – тупо спросил он. – Плетеные Звери неким образом умертвили Скитальцев, чтобы главнейшей осталась леди Арилоу?

– Я ничего не хочу сказать, – тихо ответил Камбер, – но надо смотреть фактам в лицо. Во-первых, благодаря письму инспектора Скейна мы теперь знаем, что он расследовал некий крупный заговор на Обманном Берегу и опасался за свою жизнь. И он – единственный из всех Скитальцев, чье тело так и не нашли. Во-вторых, Плетеные Звери солгали относительно его исчезновения. Инспектор Скейн не сел с вами в лодку, а чал не развязался в бурю – его перерезали. Вы не должны были выжить, господин Прокс, однако выжили, и с вашей помощью мы сумели поймать Плетеных Зверей на том, что они дважды умышленно солгали. Ну и в-третьих: единственный оставшийся в живых Скиталец на всем Острове Чаек теперь – леди Арилоу из Плетеных.

Думаю, можно с полной уверенностью утверждать, что в бухте Скейн узнал немного больше дозволенного, и сельчанам пришлось его убить на несколько часов раньше намеченного срока. А это, разумеется, означало, что с пути надлежало убрать и вас. Кто бы еще ни стоял за этим крупным заговором, очевидно, что Плетеные Звери – его сердце.

Тишина, во время которой Прокс размышлял над услышанным, затянулась.

– Вам нужны мои показания, – произнес наконец Прокс, глядя на опаленные костяшки пальцев, – чтобы их арестовали. Так ведь?

Камбер потупился и чуть нахмурился, словно что-то его ранило и смущало.

– Коль скоро речь об аресте жителей деревни Плетеных Зверей, то… нет. Недавно пришли новости о произошедшем там. Видите ли… к тому времени, как в дело вступили закон и порядок, простые окрестные жители взялись вершить правосудие. Деревни Плетеных Зверей больше нет. Это, конечно, удручает, но все произошло слишком быстро, нельзя было предотвратить… – Камбер развел руками, длинными и утонченными, весьма подходящими к жесту. – Плетеные даже не представляли, какую беду накликали.

– Все они… – Голова Прокса внезапно наполнилась образами: маленькие кулачки, сующие ему ракушечные ожерелья, растянутые в улыбках сухие губы стариков… – Почившие предки!.. Хотите сказать, что деревня уничтожена?! Там же… Там были дети. Уж дети-то…

Перед ответом Камбер выдержал почтительную паузу.

– Вы добрый человек, – произнес он. – Вас это, вижу, огорчает. Это огорчает и меня. Да, пострадали невинные люди, но это не меняет того факта, что виновные по-прежнему на свободе.

– Но… если все мертвы…

– Не совсем так. Почти все жители деревни были… учтены. Однако их госпожа Скиталица оказалась хладнокровной и очень практичной девушкой. Похоже, как только над деревней нависла опасность, она прихватила помощницу и покинула селение. Разумеется, на их поимку выписан ордер, губернатор счел разумным нанять пеплохода. – Камбер коротко нахмурился и облизнул губы, словно пробуя на вкус мнение, которое хотел высказать, и передумал. – Дело в том, что она исчезла, а это значит, что наши проблемы еще далеки от разрешения.

– Что вы имеете в виду?

– Скитальцев больше нет, господин Прокс, и до сего момента никто не мог толком представить, какие последствия повлечет подобный катаклизм. Остров поделен на провинции, и границами служат вулканы, коварные горы, топи и джунгли. Без Скитальцев наши системы сообщения попросту умирают. Мы никому ни о чем не можем сообщить, ничего не можем выяснить или проверить. Если завтра на северную часть острова обрушится ураган, мы об этом узнаем лишь спустя несколько дней, когда он пронесется по Скорбной Лощине. Вскоре все бандиты, контрабандисты, пираты и головорезы сообразят, что больше ничей разум не приглядывает за ними в холмах. Наши рыбаки и ныряльщики ждут, когда Скитальцы укажут им на косяки рыб и лучшие кораллы. Купцы торгуют, оставляя друг другу сообщения в сорочьих хижинах, а если они лишатся такой возможности, то этой зимой города на окраине будут голодать.

Темный заговор, в центре которого – Арилоу, явно на это и был рассчитан. Они наверняка ждали, что у нас не останется иного выбора, кроме как обратиться к хитроплетам, к их госпоже Скиталице и рыбе-дальновиду. Неплохой шанс сменять ракушечные ожерелья на губернаторские цепи, вам так не кажется? Это дело рук далеко не одной деревни, господин Прокс. У заговорщиков свои люди в каждом селении, в каждом городе, и они готовы были ударить одномоментно по всем Скитальцам. Эту «ночь длинных ножей» долго и тщательно планировали, и что бы заговорщики ни замышляли дальше, планы их вертятся вокруг Арилоу. Мы столкнулись с тайным обществом хитроплетов, которые так и не забыли, каким могуществом обладали прежде, и вот нашли способ вновь подняться. Арилоу – их вождь, их священный идол.

– Да ведь она ребенок, – пробормотал себе под нос Прокс. – Лет тринадцать-четырнадцать.

– Уверен, вы понимаете, о чем говорите, – тихо ответил Камбер, – но я всегда затруднялся определить возраст хитроплетов. Для своих лет они почти все слишком малы и худы.

– И в том, что она замешана, нет никаких сомнений? Может, она лишь пешка в чужой игре?

– Не отрицаю, вы можете судить об этом лучше меня. – Еще одна затянувшаяся почтительная пауза, из-за которой Прокс почувствовал себя болваном. – Я слышал, что у деревни Плетеных Зверей не было ни вождя, ни жреца, но если вы заметили, что делами там управляет еще кто-то помимо госпожи Скиталицы, то эти сведения, конечно же, были бы нам полезны.

Прежде чем встать, Камбер еще некоторое время смотрел на неузнаваемое лицо Прокса. – Господин Прокс, я злоупотребляю вашим временем на отдых. Продолжим завтра.

– Постойте… – Прокс с трудом поднялся из кресла. – Вы так и не сказали: чего от меня все ждут?

– От вас ждут, что вы станете во главе, господин Прокс. Кто-то должен руководить нами, дабы остановить нарождающуюся анархию и сплотить всех в борьбе с угрозой, которую представляют хитроплеты. Кто-то должен отыскать Арилоу, пока она не собрала войска и не причинила еще больший ущерб. Сейчас вы для всех герой, люди вас послушают, да и мое начальство впечатлили ваши способности.

– Но как? Мне надо обратиться в Шквальную Гавань и… – Прокс умолк. Говорить что-либо еще было бессмысленно. Если бы он отправил начальству запрос на полномочия, чтобы разобраться с угрозой хитроплетов, пришлось бы ждать, наверное, полгода, и письмо, которое он, наконец, получил бы, разрешало бы добавить плетеные тесемки к седельным сумкам.

– Выход есть. Двести лет назад, когда ради блага всего острова наши предки искали способ избавиться от хитроплетов, они обнаружили, что действующие законы Всадников об убийствах запрещают истреблять хитроплетов лишь в том случае, если закон признает их людьми. Тогда приняли новый закон в котором прописывалось: если хитроплеты расплодятся чрезмерно или станут чинить слишком много бед, то они более не могут считаться людьми и в глазах закона становятся… что ж… лесными волками. А когда лесные волки становятся бичом острова, пора объявлять время Большого ущерба и назначить Чиновника по его устранению, который непосредственно и машинально наделяется действительными на всем острове полномочиями, дабы… управлять им. Такой чиновник волен поступать, как сочтет нужным, ни на что не спрашивая дозволения из Шквальной Гавани.

– Значит, думаете, если я стану этим Чиновником по устранению…

– О, я не думаю. Я лишь канал, орудие. И в настоящий момент я – то самое орудие, которое никому не даст давить на вас, заставляя принимать решение без предварительного отдыха, господин Прокс.

Прокс вновь уставился в зеркало. Кто взглянет на него из отражения, когда сойдут волдыри?

«Вы не должны были выжить…» Прокс ощутил резкую боль. Вспомнил, как в лодке его рвало, и подумал: может, вода в ракушке была отравлена? Может, сельчане задумали тогда убить его? Прокс попытался вспомнить, отчего вдруг проникся симпатией и доверием к девочке, принесшей ему воду. Однако разум все еще горел раскаленным добела безумием трехдневного пребывания в море и не мог отыскать ту причину.

– Мне не нужен отдых, чтобы принять решение, – сказал Прокс. – Я согласен. Я возглавлю охоту на леди Арилоу.

Камбер медленно опустил голову в небольшом поклоне.

– Договорились. Завтра утром на вашем столе будут бумаги, готовые на подпись. Я позабочусь, чтобы местный дом правосудия перешел под ваше начало, и вы могли устроить в нем штаб.

– Нужно будет направить вооруженный отряд в Погожий, – пробормотал себе под нос Прокс. – Чтобы больше никаких расправ. И самосуда.

– Разумеется. Правда, понадобится время. Как вы знаете, через владения вулканов дороги нет, и посему кратчайший безопасный путь отсюда – строго на юг, потом через перевал Бродяги, а после – на север вдоль берега и до самого Погожего. Это по меньшей мере четыре дня пути. – Прокс глянул в окно и вздрогнул, когда глаза пронзило копьем солнечного света. Что-то не давало ему покоя, что-то связанное со сказанным, с бумагами, которые ему обещали предоставить завтра на подпись. Вот только он не мог понять, что именно.

– Где?.. Где, говорите, мы сейчас?

– В Новом Трудмосте, так город обозначен на карте, – ответили ему, – но никто его так не называет. Вы ведь слышали о Гиблом Городе?

* * *

Хатин разбудил бьющий в глаза солнечный свет. Она села и выглянула наружу из пузыря застывшей лавы, ставшего им приютом.

Облака, застилавшие накануне все, расступились под напором растущего дневного жара. Казалось, сама Скорбелла, шурша белыми юбками, и все ее странное белое царство отступили от девочек. Небесная синева сгущалась, а комковатая жирная земля кругом была усеяна маленькими синими и розовыми цветочками и небольшими холмиками, оставленными птицами-норниками. Каким-то чудесным образом сестры уцелели и снова видят солнце. Судя по тому, как высоко оно висело в небе, был уже почти полдень. Несмотря на головокружение, Хатин сообразила, что прошло часов двенадцать или около того с тех пор, как они с Арилоу спаслись от разъяренной толпы.

Моргая, Хатин выбралась из укрытия и обнаружила, что стоит на возвышенности, а перед ней раскинулась широкая и плоская прогалина. Ниже тянулась Скорбная Лощина – длинное ущелье, оставленное Копьеглавом, когда он в ярости уходил после боя; по его дну змеилась нить реки. Вдалеке толпились холмы, и посреди своей горбатой армии высился сам Копьеглав: голова его скрывалась в серой дымке страданий и гнева.

Почти у самого основания Копьеглава Хатин разглядела пелену белого дыма, идущего из сотни труб, и ослепительную зелень затопленных под рисовые посадки полей.

Хатин знала лишь один город, построенный в ущелье, оставшемся после бегства Копьеглава, по которому вулкан мог однажды вернуться на бой. Островитяне прозвали его Гиблый Город – из-за основателя Мистлмана, не внявшего когда-то советам и уговорам хитроплетов. Дочь правителя была одной из первых, кого похитили и принесли в жертву в попытке задобрить вулканы и спасти город. Густым джунглям к северу от ущелья дали имя Свечной Двор как будто со злым умыслом: напомнить, как вешали на деревьях и лозах местных хитроплетов словно оставленные сохнуть сальные свечи. С тех пор хитроплетам никто не верил… но и в Скорбной Лощине городов не строил.

Впрочем, Гиблый Город никуда не делся. Дерзко стоял на месте, служа мрачным свидетельством победы над хитроплетами. Да и место было прекрасное, удобное – недалеко от реки, окруженное ровными пастбищами и в доступной близости от обсидиановых и нефритовых рудников.

Хатин опустилась на корточки и минут десять наблюдала, как над ней кружат гигантские орлы, а те в ответ наблюдали за ней. У нее были дела безотлагательные и те, о которых думать пока не стоило. Вот так вот, все просто.

За ними шел пеплоход. Не толпа, распаленная ведьмой Джимболи, а сам пеплоход. Значит, ему выдали лицензию. Погожий несколько дней ждал, когда наконец губернатор выдаст пеплоходу бумагу на то, чтобы выследить и поймать убийц миледи Пейдж… и вот он ее выдал. Хатин сглотнула и еще раз все обдумала. Пеплоход охотился за ней и ее сестрой как за убийцами. Значит, и губернатор поверил в бредовые обвинения, в эти ядовитые намеки, предъявляя которые Джимболи разожгла в людях безумие: якобы Арилоу стоит во главе заговора хитроплетов – убить других Скитальцев.

Слишком поздно взывать к справедливости и отстаивать невиновность. Им уже вынесли приговор. И если бы не Повелитель и Скорбелла, они были бы уже мертвы. Впрочем, через несколько дней из Погожего явятся другие, они пойдут длинным обходным, но безопасным путем через южные перевалы. Они станут спрашивать о юных хитроплетуньях, одна из которых – совсем не от мира сего…

Гиблый Город – последнее место, где им стоило искать спасения, и, наверное, самое негостеприимное для двух бродяжек…

…Хатин вдруг вспомнила беседу Эйвен и Уиш. Это было давно, в день, когда старший сын Уиш ушел искать возмездия. Слова Уиш звучали резко, словно клекот чайки:

– Ты убедила его пойти? Мало мне дочь потерять, так еще и сын за местью отправился! Уж в Гиблом Городе его точно вздернут на дереве!

Эйвен отвечала:

– В «Возмездии» он найдет друзей и помощь. Вот увидишь.

Да, старший сын Уиш отправился в Гиблый Город искать помощи у тайного общества «Возмездие» и отомстить за убийство сестренки, но он так и не вернулся. Скорее всего, его убили, или же он угодил в тюрьму за покушение. Однако надежда в груди Хатин вновь яростно забила в свой маленький барабан. Возможно, сын Уиш еще жив и его удастся разыскать в Гиблом Городе.

Хатин поднялась на подкашивающиеся ноги и пошла обыскивать птичьи норки. Первая же попавшаяся оказалась занята: в ней сидел кругленький пушистый жилец. Когда тот высунулся наружу, даже голод не сумел заставить Хатин взять в руки камень. Она стала дожидаться, когда птица улетит, после чего раскопала норку. Хатин взяла яйца птицы, завернула их в листья и опустила в лужу горячей грязи, выжидая, пока те сварятся. Когда она разбила скорлупу, изнутри еще сочился клейкий белок, но немного утолить голод яйца все же помогли. Арилоу выглядела опьяненной – долгий побег и припадки прошлой ночи совершенно вымотали ее. Она не противилась, когда Хатин вливала ей в рот недоваренное яйцо.

Хатин отыскала родник, вода в котором не бурлила и имела привычный цвет и отвела к его берегу сонную, спотыкающуюся Арилоу.

– Боюсь, нам снова пора в путь, Арилоу, – сказала она, омывая сестре окровавленные и покрытые ссадинами ноги. Вряд ли Арилоу понимала, что ее пробуют утешить, но для Хатин такое общение давно стало привычным. – Зато дальше нам только под гору. Идем туда… в Гиблый Город. Надо отыскать Феррота, если он еще жив. Надо добраться до «Возмездия».

Глава 14. Окровавленная бабочка

Хатин с Арилоу два часа продирались через сухой горный подлесок, пока не наткнулись на небольшие приветливые ручейки – все они текли в сторону реки у основания Скорбной Лощины.

Когда началась равнина, грубая земля уступила место рисовым полям, поделенным горными тропами на своеобразные квадраты. Повелитель Облаков и Скорбелла остались позади, а в следующие два часа впереди все отчетливее проступали очертания нависшего над сестрами Копьеглава. Когда подошли к городу настолько, что можно уже было различить черные и белые пятнышки овец и коз, щиплющих травку на окраине, Хатин остановилась и стала обустраивать для Арилоу укромное местечко в папоротниках.

– Придется тебя тут ненадолго оставить, – сказала она, кладя сестре на подол туники тяжелый камень, чтобы Арилоу не встала и не убрела. – Я-то неприметная, а вот на тебя люди сразу обратят внимание.

Стряхнув с одежды белый пепел и сняв сандалии, от которых почти ничего не осталось, Хатин босиком побрела к городу. Когда она подошла еще ближе, город рассыпался сотней крытых пальмовыми листьями крыш, собранных в кучу, словно некая огромная и неопрятная птица бросила вить гнездо на полпути. В сердце этого скопления крыш другие, покрытые алой черепицей, образовали ровные круги вокруг стоящей в центре башни. При виде этих великолепных домов, Хатин поняла только, что это – жилища знати, и ей там не место. Чего она не знала, так это того, что в них вообще не было места никому из живых.

Как и многие старые колониальные города на Острове Чаек, Гиблый Город умирал изнутри. Многие века назад равнины Всадников полнились воюющими конными кланами, которые бились за землю, чтобы потом отдать ее мертвым. Земли Праха обыкновенно помещались в центре городов, под защитой внешнего кольца живых. Беда была в том, что когда Земли Праха в сердце города переполнялись, мертвым не оставалось больше никуда идти, кроме как в дома к живым. Семьи теперь делили кров с урнами праха, поначалу уступая предкам комнату, затем вторую, пока в собственном жилище не оказывались загнаны в тесный угол. Наконец они сдавались и строили себе новый дом – поменьше размером и еще дальше на окраине города, оставляя старое жилье почившим. Так оно и тянулось. И на Острове Чаек, и на родине Всадников было много больших городов, в которых жизнь кипела на окраинах, но в сердце своем они были мертвы. Гиблый Город относился как раз к таким: рос и рос, подминая под себя драгоценную землю, выдавливая рисовые поля все дальше и дальше вовне, пока на пути не вставали вулканы и фермерствовать становилось попросту негде.

Дойдя до ветхих построек на окраине, Хатин нерешительно запнулась и встала. Она упрямо верила, что Феррот обязательно отыщется в «Возмездии», оставалось только добраться до этого легендарного прибежища мстителей.

После чисток древняя традиция поиска отмщения оказалась вне закона. Однако со временем поползли жуткие слухи, будто бы еще сохранились хитроплеты, предпринимающие подобные поиски, а искатели мести, объединяясь, становятся грозной и устрашающей силой. Мысль о хитроплетах, которые втайне сговариваются для убийств, пугала пришлых островитян. «Возмездие» было именем этому сговору, этому кошмару наяву.

Новую угрозу губернаторы воспринимали очень серьезно. Пеплоходы хотя бы работали в рамках закона и по лицензии, а эти мстители нарушали закон и ни перед кем не отчитывались. Разве можно с такими договориться? Как с ними еще поступать, если не уничтожать?

Вот уже более века губернаторы вели войну с «Возмездием». Назначали награды за голову всякого, кто носит на руке метку мстителя – татуировку в виде бабочки. Метку наносили новоиспеченным, приносившим клятву мстителям. Совет Скитальцев помогал закону и порядку, обшаривая глушь в поисках укрытий «Возмездия», и в скором времени доложил, что культа мстителей больше не существует.

Лишь хитроплеты знали, что «Возмездие» не сгинуло, а по сию пору продолжает свою деятельность…

О том, где располагается их логово, вслух не говорили, но Хатин знала, что оно близ Гиблого Города. Оставалось надеяться, что местные хитроплеты укажут верное направление. А в этом городе уж точно найдутся хитроплеты, которые тут работают или торгуют. Надо лишь поискать в пустынных, неприглядных местах, и там она застанет их лотки…

Но где же они? Тут были караваны шаркающих вьючных птиц, груженных обсидианом, добытым из шахт в горных склонах, и мелкие потоки воды, что с ревом низвергались с высоты Повелителя и Скорбеллы на Скорбную Лощину. И тут должны были быть десятки хитроплетуний, продающих товары рабочим или рыщущих в речной гальке в поисках оброненных кусочков вулканического стекла.

По обеим сторонам главной улицы тянулись деревянные дома, на дощатых стенках которых виднелись отметины после паводков, а пальмовые листья на крышах обтрепались и посерели. Работники, проводившие дни напролет на рисовых полях по пояс в воде, верно, приносили с собой уйму грязи – роняли ее по дороге домой под громкое неодобрение соседей. Однако Гиблый Город славился добычей обсидиана. Было что-то резкое и колючее в выражении бледных лиц шахтеров, которые выстроились в очереди у лотков покупателей в ожидании, когда взвесят добычу. Под холодными, жесткими и любопытными взглядами Хатин задрожала. Здесь не было улыбок, а значит, не было и хитроплетов.

Хатин незаметно сняла пояс и обернула кушак вокруг головы, чтобы скрыть выбритый лоб. Теперь она только радовалась, что покрыта белым пеплом, хотя прежде боялась, что тот привлечет к ее персоне излишнее внимание. Оказалось, пепел и только пепел скрывает племенную вышивку на юбке. Одной рукой Хатин прикрыла предательскую улыбку, как будто собиралась чихнуть.

Время от времени она невольно ощущала проблески надежды. У лавки ремонтника молодая женщина чистила верстак: движениями и внешностью она напоминала маму Говри. Но вот женщина подняла взгляд и посмотрела на Хатин без улыбки, да и вообще без каких-либо молчаливых знаков, при помощи которых даже незнакомые хитроплеты привечали друг друга. Заметив юношу, полирующего металлической щеточкой кусок янтаря, Хатин подошла ближе: на руке у него имелся неровный порез от коралла, как и у многих молодых ныряльщиц из ее деревни, однако нижняя губа у него была выкрашена соком ягод. Значит, он происходил из племени горького плода.

Одна хижина стояла особняком, и от нее несло горячими забродившими фруктами. Снаружи сидели мужчины всех возрастов и потягивали из маленьких деревянных пиал дымящуюся жидкость. Какой-то седой старик, отпив из своей, поморщился, и на мгновение Хатин показалось, что она разглядела проблеск драгоценных камней у него в зубах. Встав за насосом у колодца, она стала следить за ним.

Прошлая жизнь оставляет отметины на поведении, так же как паводки оставляют отметки на берегах. Попивая из пиалы, старик машинально прикрывал ее ладонью с наветренной стороны – защищая от песка, которого не было. А потом заботливо провел кончиком мизинца по кромке чашечки. Это был один из многих небольших и необъяснимых ритуалов, которые папа Раккан исполнял тихо и бесстрастно. «Все хорошо, папа Раккан обо всем позаботится, все его поступки имеют причину».

Чувствуя, как сердце в груди бешено заколотилось, Хатин покинула укрытие и приблизилась к старику.

– Папа.

Выражение на лице старика сделалось жестче, морщины у рта – глубже.

– Я папа-нет, – коротко ответил он. Встав и даже не глядя на Хатин, надел пару заношенных башмаков. Видно, понял свой промах. Он ответил на просторечи, а ведь Хатин обратилась к нему на хитроплетском, как к отцу или жрецу.

Он бросил монету торговцу и пошел дальше, и Хатин увязалась за ним. Через две улицы он встал и развернулся к ней.

– Я дать ничего! Пошла!

Он зло всплеснул руками, и Хатин отступила немного, но потом снова пошла за стариком. Тот поджидал ее за углом и схватил за плечо.

– Хитроплет здесь нет! Ты вещи узел-бери беги-назад берег! Пошла!

Он прошел к ветхой халупе из потемневших от времени и погоды досок и скрылся за плетеной ширмой. Хатин уселась на столбике снаружи, а через несколько мгновений старик показался, неся в руках пару лепешек и закупоренную бутыль в кожаном чехле.

– Бери. Иди обратно берег. Вода бери ручей, хорошая. Пошла!

– Папа… – тихо на хитроплетском произнесла Ха-тин. – Я ищу «Возмездие».

Он посмотрел на нее сердито и нерешительно, затем схватил за руки и вывернул их внутренней стороной кверху.

– Что ж, ты не найдешь их, – пробормотал он в ответ на хитроплетском. – Найти могут только мстители. Если у тебя нет татуировки искателя мести, они убьют тебя уже за то, что ты зашла в джунгли – на их территорию. – Он вернулся в хижину и задернул за собой ширму, давая понять, что разговор окончен.

Их джунгли… Где же еще? Свечной Двор – земли, населенные призраками, горожане туда не суются. К тому же хитроплеты особенно гордились собой, устроив логово в месте, напоминающем об их позоре и боли. Они словно бросали вызов: «Мы примем все, что вы сделаете с нами, и обернем себе на пользу». Однако требовались указания пути точнее, чем просто «джунгли», иначе «Возмездие» не отыскать.

Хатин взглянула на лепешки и, как обычно, испытала угрызения совести, но не за свое желание подкрепиться. Арилоу долгое время одна и наверное уже умирает с голоду.

* * *

Незадолго до заката старый жрец снова выглянул за плетеную дверь и увидел уже не одну, а двух девочек.

– Вы, дети, словно кошки! Накорми одну – и вот уже под ногами сотни мяукают! – Он перевел взгляд на Арилоу, рассматривая ее покрытые синяками ноги и растрепанные волосы.

– Она – дурочка, – поспешила сказать Хатин.

– Тогда ходи с ней побираться! Мою кладовую доброты вы уже опустошили.

Через час, когда старик снова выглянул на улицу, девочки никуда не делись – покрытые белым пеплом, словно сахарной пудрой. Младшая, молчаливая и упрямая, твердо смотрела на дверь. Старик приподнял для них ширму, и они смиренно и без малейшего звука прошли внутрь: младшая наклонилась, направляя заплетающиеся ноги старшей, чтобы та могла подняться по деревянным ступенькам.

Откупорив кувшин с рыбьим жиром, старик смочил в нем куски лепешек и вложил в руки Хатин.

– Понимаешь ли, мне твоя история известна.

При этих словах сердце Хатин испуганно встрепенулось, но потом она сообразила, что старик не может ничего знать о том, как две сестры бежали от линчевания толпы. Отчаянный рывок через горы помог им сберечь три дня пути. Новостям из Погожего придется добираться до Гиблого Города окружным путем, перевалами.

– Она ведь не нова, – продолжал старик. – Твой отец или старший брат отправляется на поиски мести и не возвращается, и вот тебе в голову приходит, будто ты можешь отыскать его и привести назад, и все у вас будет как прежде. – Он вздохнул. – Как прежде никогда не бывает. Мститель всегда становится кем-то другим. Прощаясь с ним, прощаешься навек.

Голос его звучал грубо, как всегда, когда добрый человек заставляет себя говорить горькую правду.

Хатин разломила лепешку и скормила влажные кусочки Арилоу, погладив ее затем по горлу – чтобы проглотила.

– Возвращайтесь домой!

– Нельзя. – Арилоу медленно опустила голову на плечо Хатин, и та взяла ее руку в обе свои, бережно переплела пальцы. – Папа, я больше не прошу указать путь. Я прошу сделать мне метку.

– Что? Не говори ерунды.

– У меня есть причина.

– Тогда тебе надо к местному жрецу, тому, кто знает, что да как. Только не думай, что услышишь от него что-то другое. Пусть даже у тебя имеется веская причина для мести, на путь тебя никто не направит. – Он снова вздохнул. – На поиски мести всегда отправляют только одного человека, это ты понимаешь? Если встанешь на путь, тогда на твои плечи ляжет ноша отмщения и выправки равновесия. Больше никто не сумеет отправиться на поиски с тобой. И тогда зло останется безнаказанным, потому что сильным юношам, которые могли бы принять метку, помешала торопливая девчонка.

Хатин посмотрела на свои руки, сплетенные с мягкой рукой Арилоу, и ничего не сказала.

– Многие тяготы заставят тебя вернуться в родную деревню, – добавил старик, выдержав полную сочувствия паузу. – Откуда вы, кстати?

Хатин взглянула на него газами, похожими на два черных озера. – Моя деревня лишилась имени, – сказала она. Старый жрец открыл было рот, собираясь ответить, но замер и медленно моргнул три раза, когда значение ее слов озарило его подобно лучу маяка.

– Вся…

– Из нашей деревни только мы с именами. Теперь деревня – это мы. У нас нет ни жреца, ни семьи, ни друзей. Даже врагов не осталось.

Повисла тишина. Только цикады снаружи на улицах перемалывали лунный свет в серебристую пыльцу.

– Послушай, дочка. – Голос старика зазвучал по-новому: осторожно и заботливо. – Хорошенько об этом подумай. Если отправишься на поиски мести, то вверишь себя ей без остатка. Преуспеешь – станешь убийцей, а нет – так оставишь в мире прореху, которую больше никто не починит. Когда-нибудь, через много лет, ты захочешь выйти замуж. Супруг и дети увидят метку и поймут, что ты либо пролила кровь, либо предала доверие, оказанное тебе миром. Встанешь на этот путь – и он тебя не отпустит.

Он оставил ее сидеть у залитого лунным светом стола, рядом со скатанными одеялами, а сам отправился на лежанку в углу. Примерно час только и слышалось, как поскрипывает матрас, который вдруг сделался старику неудобным. Непреклонная Хатин молча сидела за столом.

Наконец старик со вздохом сел. Голову его венчали топорщившиеся пучки седых волос.

– Надеюсь, ты понимаешь, что будет больно? – угрюмо проговорил он.

* * *

Пеплоход лежал на носилках у дороги, в лунном свете – этакая скульптура в красных, белых и синих тонах. Кровь и пепел нарушали целостность индиго его одежды и кожи. Глаза его напоминали широкие белые кольца вокруг темных радужек в глубоких синих впадинах.

Прокс смотрел на него, чуть дрожа от ночной прохлады. Ему удалось урвать лишь два часа крепкого сна, прежде чем его разбудили возбужденные голоса с улицы.

– Как он умер? – спросил он наконец.

– О чем вы, господин Прокс? Вряд ли он умер, – Камбер указал на небо. – Точно не скажу, но он, похоже, наблюдает за летучими мышами.

Прокс помахал рукой перед носом у пеплохода. Тот лежал, не мигая, однако грудь его, похоже, и впрямь вздымалась и опадала.

– Давно он так лежит?

– Трудно сказать. Его нашли на обочине час назад. Но, как видите, он покрыт белым пеплом. Скорее всего, полз сюда из самых владений Скорбеллы.

– Что ж, даже если он жив, то чувства из него точно вышибло, – вздохнул Прокс.

– Возможно, однако трудно быть в чем-то уверенным, когда имеешь дело с пеплоходом.

Оба еще какое-то время смотрели на него.

– Если он все же придет в себя, ему не понравится, что мы стерли с него часть окраса, – продолжил Камбер, – посему нельзя чистить его одежду или промывать раны. И, насколько я знаю, он держит пост, так что пытаться накормить его – себе дороже. По правде сказать, я вообще не знаю, как с ним поступать.

– О, помилосердствуйте. Мы ведь не можем просто ждать тут, пока он очнется и сам обо всем поведает.

Все это время, наблюдая за летучими мышами в небе, Брендрил слышал доносящиеся откуда-то сверху голоса. Как таковые слова беседы его мало занимали, а вот двое мужчин – дело иное. Оба верили, будто словами могут принудить людей к действию, и один из них был прав. Тот, что помоложе, с изуродованным лицом, пытался направлять людей при помощи суетливой логики, швыряясь доводами, как пригоршнями пуха. Второй – старше и стройнее, с убедительной улыбкой на губах – сглаживал почву и придавал ей наклон, так чтобы люди скользили по ней как бы сами собой, в нужную ему сторону, даже не замечая того.

– …и есть улика, – говорил молодой. – Я помогу этому вашему художнику вырезать из дерева портрет леди Арилоу, и мы разошлем его с сообщениями в Погожий и прочие города, чтобы узнать, не встречал ли ее кто-нибудь. Она, наверное, следует на север, вдоль берега, рассчитывая по пути получить поддержку в деревнях…

Боль беспокоила Брендрила, но он отбросил мысли о ней. С каждым годом человеческие чувства заботили его все меньше. Он был почти уверен, что напугал тех двоих, когда сел…

– Госпожа Скиталица не идет вдоль берега, – сказал Брендрил. – Она здесь.

* * *

Старый жрец не соврал: делать татуировку оказалось и правда очень больно. Под покровом темноты Хатин пробиралась в Свечной Двор, а боль все еще не унималась. Хатин лишний раз боялась дотронуться до лежащей поверх метки повязки из листьев, сквозь которую проступали темные пятна. Поднимаясь по склону ущелья, Хатин бережно прижимала к груди левую руку.

Впервые мысль о татуировке пришла ей в голову, когда она искала способ добраться до Феррота, если он, конечно, еще в живых. Если она придет меченой, «Возмездие» вряд ли отошлет ее. Но потом мысль глубоко, точно наконечник стрелы, вонзилась в разум, и избавиться от нее было уже невозможно. Слишком сильные чувства переполняли ее, слишком много мертвых стояло в шаге за ней. В конце концов Хатин решилась на татуировку, понимая, что без метки не обойтись.

Взбираться по склону Скорбной Лощины было тяжело, но торчащие из земли кривые корни деревьев предлагали опору для рук и для ног… Когда Хатин достигла вершины, навстречу ей выступили темные и враждебные джунгли. Поперек пути тянулись коричневые лианы толщиной в руку Хатин, парусами свисали холсты паутины, а сверху пробивались столбики лунного света, озаряя лоснящиеся спины жирных жуков-махагонов и алчно раскрытые бутоны орхидей красно-бурого цвета.

Тропинки не было, и находить вехи, направляя шаг Хатин, помогали указания старого жреца: клубок корней в форме бабочки, ствол дерева с длинной царапиной, завязанная петлей лента на ветке.

При звуке свиста неподалеку Хатин вздрогнула, но тут же узнала в нем любовную трель самца медокопа. Ответом было точное эхо в сотне шагов, и лишь спустя несколько секунд Хатин поняла, отчего шевелятся волосы на затылке. Самцы медокопа любовными песнями не обмениваются. На призыв звучит вызов другого самца или ответ самочки.

Лесные обитатели заметили Хатин.

– Я пришла… – Посреди леса, кипящего неспокойной жизнью и оглашаемого трелями, ее голос прозвучал почти беззвучно. – Я ищу…

Дерево рядом внезапно плюнуло клоком мха. Уставившись на него в недоумении, Хатин увидела, что из ствола торчит острый камень. Должно быть, вылетел у нее из-за спины, просвистев радом с головой, да с такой силой, что смог пробить кору… и теперь отовсюду доносился свист, а к ней, покачиваясь и подскакивая, шло нечто о двух головах разной величины.

Хатин поначалу остолбенела, но через миг очнулась и принялась срывать с левой руки повязку, морщась и смаргивая слезы. Даже в темноте она не могла вынести вида окровавленных линий, оставленных ножом старого жреца. Засыпанной в надрезы янтарной пылью на коже Хатин было выведено крыло бабочки. Крепко зажмурившись, Хатин выставила руку меткой кверху и предъявила ее залитым лунным светом джунглям.

Что-то мягко ударило в голову, и Хатин, распахнув глаза, отпрянула. Рядом болталась сплетенная из лиан веревка, вдоль которой с равными промежутками имелись петельки.

Двухголовое чудовище приблизилось, и дрожащие клочки лунного света выхватили из тьмы юношу верхом на эпиорнисе в наморднике. Он указал на веревку, а потом ткнул вверх большим пальцем.

Хатин вернула припарку на место, осторожно вдела ногу в нижнюю петлю и начала подниматься.

Глава 15. За боль – «Возмездие»

Хатин раздвигала широкие листья папоротника, которые затем смыкались, скрывая землю. Сквозь невесомый мир тихо покачивающихся ветвей она попала в густое облако остроконечных листьев, скользящих по коже. Проникая сквозь кроны деревьев, лунные лучики дробились на частички, зеленые, как глаза у кошки.

Наконец Хатин нащупала конец веревки, привязанный к ветке, на которой лежала грубо сколоченная из досок площадка. Хатин осторожно выбралась на нее, и от страха высоты у нее закололо в коленках.

Там, где ветка соединялась со стволом, ее окутывал сгусток тени величиной с крупную хижину: листья, палки, лоза. Хатин направилась к ней, но тут из тьмы вышла худая фигура и взяла ее за руки.

Это был юноша, не старше двадцати: лицо – гладкое, как зыбучий песок, а брови – словно ленты черного бархата. Хатин дрожала, пока он рассматривал татуировку при свете фонаря. Затем он коротко кивнул, а когда взглянул на нее, то выражение его лица уже было не таким пугающим.

– Сегодня сделала?

Хатин кивнула.

– Хорошая работа, – с необычной мягкостью произнес он. – Надо будет еще листьев приложить, не то к утру опухнет до размеров кокоса. Плясунья!

Последнее слово он произнес громче остальных, и на какой-то миг Хатин даже решила, что это приказ. Но почти сразу сообразила, что юноша обращается назад.

Огромный узел, сплетенный из зелени, задрожал с ближайшего к ней бока. Затем лозы раздвинулись, как занавеси, и наружу вышла женщина. Из-под обрамленной черными перьями бархатной шапочки свисало множество блестящих черных косичек. Росту в ней было больше шести футов, плечи широкие, конечности мощные, но двигалась она легко и с мужской непринужденностью. С ног до головы она была одета, как одна из племени горького плода, нижняя губа окрашена соком ягод, чтобы придать видимость полноты; на плечах легкими штрихами того же сока нарисованы «жилы». Предплечья скрывались под вдовьими лентами.

Одевалась и выглядела она не как хитроплетунья, но ведь это «Возмездие», а в «Возмездие» принимали только хитроплетов. Похоже, это была еще одна соплеменница, приложившая немало усилий, чтобы скрыть свое происхождение.

Женщина подошла ближе и взглянула на Хатин сверху вниз. Имя Плясунья ей как-то не подходило. Скорее «Та, что убивает ударом или взглядом». Никак не Плясунья.

– Ради кого ты здесь? – спросила женщина на хитроплетском таким глубоким голосом, что Хатин ощутила его даже подошвами ног. Ошеломленная, она едва не назвала имя Феррота, но поняла, что имеет в виду Плясунья. «Ради кого ты здесь?» Разум Хатин заполнили призраки, и девочка раскрыла пересохший рот, готовая перечислить каждого поименно.

– Ради всех, – ответила она наконец.

Плясунья некоторое время внимательно смотрела на нее, а после очень медленно кивнула, словно такой ответ ей приходилось слышать ежедневно. Потом она присела.

– Расскажи, – велела женщина, и Хатин рассказала, слыша, как ее голос превратился в ущемленный, лишенный чувств поток слов, перечисление немыслимых событий. Все это время она следила за выражением лица женщины, пытаясь понять, не говорит ли она лишнее, высматривая свойственные хитроплетам напряжение или блеск в глазах, как бы сообщающие: осторожно, а то ведь не знаешь, кто нас услышит. Однако женщина продолжала кивать и слушать, лишь медленно моргая время от времени.

Лишь окончив свой рассказ, Хатин ощутила сокрушительный стыд. Старый жрец был прав. И что ей, такой маленькой и хрупкой, вдруг взбрело в голову предстать перед великаншей, требуя прав мстителя?

– Я… я не знала, как мне быть, – добавила после долгой паузы Хатин. – Выбора не оставалось.

Плясунья медленно вздохнула и так же медленно покивала головой.

– Да. Выбора совсем не осталось, я вижу. На этом острове, может, и есть кто, у кого прав на отмщение больше, чем у тебя, но я таких не встречала. – Хатин захлестнуло волной облегчения, а Плясунья тем временем встала. – Надо бы рассказать обо всем Ферроту.

– Он… он жив? Он здесь?

Плясунья кивнула.

– Его родные точно не уцелели?

Хатин закусила губу.

– Я так не думаю. Мать точно мертва, я уверена. Младший брат был на пляже… оттуда вряд ли кто-то сумел сбежать.

– Верно. Верно. – Плясунья снова вздохнула. Глядя, как она разворачивается, Хатин представила, могучего и величественного кита на волнах. Плясунья скрылась за стеной ползучих растений, и на какое-то время Хатин осталась одна.

Когда покров растений снова расступился, наружу показался мужчина – на первый взгляд совершенно чужой. Хатин запомнила Феррота высокой и мускулистой копией младшего брата Лоана, который еще и смеялся громче и заливистей, а когда злился, то скулы у него бугрились желваками.

Сейчас перед ней стоял юноша с худыми, истощенными конечностями в тонкой паутине шрамов. Волосы отросли, а желваки теперь вздымались постоянно и беспокойно. В глазах его читалось нечто напоминающее ужас. Феррот не вернулся домой, потому что никакого Феррота больше не было.

Зато глаза его были совсем как у Лоана, и Хатин вдруг показалось, что вся деревня Плетеных Зверей восстала из мертвых и корит ее за то, что она не сумела спасти их.

– Мне ужасно жаль, – только и сумела вымолвить она. Феррот исчез за пеленою слез, листья и лозы зашуршали, когда он кинулся к Хатин. Ее обхватили и подняли, сдавили так сильно, что стало трудно дышать.

– Сестренка, – повторял он снова и снова. – Сестренка. Мы доберемся, доберемся, доберемся до них до всех…

– Да! – Хатин хваталась за него, словно утопающий. – Да, доберемся, доберемся…

Прошло минут десять, прежде чем они смогли заговорить о чем-то другом. Затем Феррот бережно поставил Хатин на ноги и отвел к занавесям из ползучих растений, из-за которого вышел. Последовав за ним, Хатин расслышала ворчливое жужжание, разглядела темные живые бусины, злобно кружащие в воздухе. Среди плотного узла лиан, палок и грунтовой штукатурки виднелись серые наросты вроде крапчатых урн.

– Осиные гнезда, – пояснил Феррот. – Горожане близко к ним не подходят. На нижних ветках ульев еще больше, и жужжание скрадывает звуки наших голосов – если говорить шепотом.

– А они вас не жалят?

– Еще как! – ответил Феррот, удивленный вопросом.

Позади занавесей располагалось некое подобие круглой комнаты. Пол – смесь высохшей лозы, циновок, спрессованной соломы и досок. Вдоль стен на широких оловянных блюдцах стояли маленькие фонарики. Выпрямившись, Хатин увидела перед собой собрание людей, и Феррот покровительственно опустил руку ей на плечо.

В кресле-качалке из дерева винно-красного цвета сидела Плясунья и попыхивала трубкой. Ее окружали угловатые пылкие лица, мерцание самоцветов в зубах, звучали, переплетаясь, горячие шепотки на хитроплетском. Темнота пропахла маслом светильников, едким душком древесного сока, гниющими кожаными ботинками, плесенью… и чем-то неописуемо свойственным хитроплетам…

– А вот и она, – сказала Плясунья. Должно быть, она имела в виду ее историю. – Эта женщина вызвалась починить огромную прореху в ткани мироздания. Уступите ей место. – Стройный мужчина с длинными зубами и острыми, как лезвия, скулами, убрал в сторону мачете, которые чистил, дабы освободить место на циновке. На плечи Хатин накинули легкий плед, а в руки дали кружку чего-то горячего и сладкого.

Феррот, нежно стиснув ей плечи, как будто хотел удержать на месте, зашептал на ухо:

– Вон там Мармар – он убил человека при помощи граната. А там – Лоулосс, она делает вот это. – Он указал на стены, и Хатин разглядела развешанные на них лица – все величиной со сливу, вырезанные из дерева. – Это изображения наших врагов, с их помощью мы выслеживаем людей. А встретил тебя Джейз. – Юноша с бархатными черными бровями, который проверял метку на руке Хатин. – Джейз однажды расправился с целой бандой контрабандистов, вооруженный одной только ракушкой.

Джейз широко улыбнулся и поднял руки, показывая, чем окончилась схватка: зеркальные татуировки в виде крылышек на обоих предплечьях; завершенная бабочка, гармоничное мироздание.

Феррот перечислил с десяток имен мужчин и женщин, собравшихся в логове, с гордостью перечисляя их подвиги, словно некие титулы, а в ответ покрытые необычными шрамами и рисунками лица озарялись улыбками хитроплетов – с усилием, словно мускулы отвыкли от этого. Хатин ощутила, как по телу украдкой расплывается тепло. Все тут было в диковинку и настораживало, и в то же время она словно вернулась домой.

Наконец слово взяла Плясунья.

– Прости, Хатин, в ином случае я бы не стала просить тебя пересказать свою историю, пока ты не будешь готова. Однако твой рассказ включает и смерть Реглана Скейна… а это касается всего «Возмездия».

– Это правда? – спросил коренастый и сложенный, как собака породы боксер, Мармар. У гранатового убийцы над самой бровью имелся шрам в виде крюка. – Ты видела его тело?

Хатин взволнованно кивнула.

Мармар обиженно выдохнул.

– Даже узнав о гибели прочих Скитальцев, я все еще надеялся, что уж он-то выжил. – Зашипев сквозь стиснутые зубы, он смахнул с ноги осу. – Казалось, он всегда и ко всему готов.

– Никто не может быть готов ко всему, – тихо прогремела Плясунья. – Даже Реглан.

Хатин слушала их ошеломленно. Разве не должен быть человек вроде инспектора Скейна для «Возмездия» заклятейшим из врагов? Разве не должно «Возмездие» жить в постоянном страхе, что их обнаружит кто-нибудь из Скитальцев?

Мармар снова обратился к Хатин:

– Что ты знаешь о том, как он умер?

Под его пытливым взглядом Хатин беспомощно зарделась.

– Это… это не мы! То есть… – Она не договорила. Ее и Арилоу винить было не в чем, но оставался шанс, что Скейна убил кто-то другой из деревни. Ей по-прежнему мерещилась крадущаяся по песку Эйвен, сжимающая в руке иглу морского ежа…

– Да, мы это знаем, Хатин. – Снова рокочущий баритон Плясуньи. – Что бы там ни утверждал закон, мы знаем, что ни ты, ни твои люди с убийством не связаны. – От того, с какой непоколебимой уверенностью говорила Плясунья, образ Эйвен-убийцы задрожал и развеялся, а Хатин вдруг сделалось дурно: как же это, собственное воображение предает ее? – Реглан Скейн был частью чего-то большего, чего-то, что нам пока еще не понятно. Но можешь ли сказать, что его убило? Ты видела порезы, синяки, что-нибудь необычное?

– Ничего. Только… он слегка улыбался.

– Как и прочие, – сказал Мармар. – Они все мертвы, Плясунья. Все до единого. Весь Совет, Скейн и прочие наши союзники среди Скитальцев. Сохрани кто из них свое имя – уже связался бы с нами. Мы остались одни, ведь так? Что станет, когда губернаторы подыщут кого-нибудь другого для охоты за преступниками вроде нас? Кто бы это ни был, они не станут заметать за нами следы, как это делал Совет Скитальцев. Проклятие, как нам теперь быть?

– Вы хотите сказать, что Совет Скитальцев знал, где скрывается «Возмездие»? – не сумев сдержаться, спросила напуганная Хатин. – Они… Они за вами не охотились? Укрывали вас от закона?

– Да, Хатин. – Плясунья откинулась на спинку кресла, и сухие лозы затрещали под дугами. – Пойми одно: все не так, как представляет себе большинство людей.

Начнем с того, что большой союз между Скитальцами и губернаторами – ложь. Они вроде работали рука об руку, но свою вторую руку каждый держал на рукояти кинжала. У Скитальцев всегда имелись могущественные враги: губернаторы, которым не хотелось делиться властью с теми, кем нельзя управлять; старые семьи Всадников, которые презирают Скитальцев за то, что те ведут свой род от местных племен.

Хатин сразу вспомнила дом губернатора в Погожем и бунгало миледи Пейдж – как те злобно взирали друг на друга через площадь.

– Без друзей Скитальцам было не обойтись, – продолжала Плясунья, – и Совет нашел нас. Или же скорее… один из них нашел меня.

Жил некогда человек из племени горького плода, любивший поспорить. Спорил с соседями, семьей и даже с губернатором. Однажды в городе пропала девочка, и губернатор обвинил в этом горькуна, нанял пеплохода выследить его, и никто за него не заступился. Никто, кроме жены, но ее и слушать не стали. Человек бежал в горы, однако пеплоход его поймал, убил, забрал себе его прах и пошел восвояси.

Плясунья не обращала внимания на осу, что жужжала, маятником покачиваясь у нее перед носом, а после взмыла под потолок.

– А вот чего никто не знал, так это того, что вдова происходила из хитроплетов, хотя и не была похожа на них. Полукровка, она выросла в одной устричной деревушке. Она сделала метку, научилась обращаться с мечом и пращой и отправилась выслеживать того пеплохода. Год провела в тщетных поисках, пока один следователь из Совета Скитальцев по имени Реглан Скейн не указал ей, где он укрывается.

Плясунья сделала затяжку и широко улыбнулась невеселой, окутанной дымом улыбкой.

– Скитальцы по большей части недолюбливают нас, – сказала она, – но пеплоходов – еще сильнее. Пеплоходу плевать на справедливость, ему только пепел подавай, а пепел Скитальца для него и вовсе – предел мечтаний. В руках наделенного властью человека, который может снабдить их лицензией, пеплоходы служат идеальным инструментом убийства: платить не надо, кормить не надо, причины им тоже не особо нужны. Охоту они не прервут, пока не убьют, а вставать у них на пути желающих нет – кроме нас.

Люди власти ненавидят нас, потому что не могут контролировать. Нами движут не их приказы, а наша беда. А выше нашего закона никто встать не может. Даже, – она слегка улыбнулась, будто подумала о чем-то этаком, – губернатор.

– Так вы… Вы нашли того пеплохода? – робко поинтересовалась Хатин. – Того, что убил вашего мужа?

– Да, – ответила Плясунья. – Самым сложным было заманить его на деревянный мост, который я подготовила. Как я и надеялась, его магия не предупреждала о подпиленных планках и не спасала от падения в воду. Потом он, разумеется, вылез на берег, но когда с него смылась краска, смылся и он сам. Идти по следу синих лужиц в холмах было просто. – Она выбила пепел из трубки в металлическую урну. – А уж когда я нагнала его, драка не заняла много времени.

После этого мы с Регланом стали друзьями. Мысль заключить союз между «Возмездием» и Советом Скитальцев принадлежала нам обоим. Скейн обещал, что Скитальцы станут указывать нам местонахождение виновников, но взамен мы должны были извещать их о наших действиях и стараться не вредить ни в чем не повинным, чтобы, как потоки лавы, не сжечь все на своем пути. Я согласилась.

Пятнадцать лет Скитальцы лгали губернаторам, защищая нас. Мы стали их тайной рукой в этом мире, а они – нашим щитом, нашими глазами и ушами. И вот теперь… все они мертвы.

Мир аккуратно перевернулся с ног на голову, а Хатин оставалось только молча взирать на Плясунью.

– Во мраке этого преступления мы можем видеть очень недалеко, да и те улики, что есть, добыты благодаря Реглану Скейну. Несколько месяцев назад он сообщил, что Совет Скитальцев обнаружил нечто опасное и важное. Правда, подробности он сообщать не стал, не был уверен. И якобы не хотел меня… расстраивать.

Слово «расстраивать» как-то не вязалось с Плясуньей. Трудно было вообразить, как она падает в обморок или плачет. Хатин заподозрила, что Скейн наверняка имел в виду что-то другое.

– Совет Скитальцев осознал, что своим же открытием подверг себя опасности, и организовал «инспекцию детей-Скитальцев», под предлогом которой отправил дознавателей в самые отдаленные уголки острова, где врагам было уже не так просто их найти. Реглан сказал мне, что отправляется на Обманный Берег, чтобы одновременно продолжать расследование.

Хатин вспомнила, какая паника охватила деревню, когда прибыл инспектор Скейн. Зато самому Скейну все это время было глубоко наплевать, пройдет леди Арилоу испытание или нет, – он лишь делал вид, что проверяет ее.

– Вспомни, сестричка. – Феррот присел рядом с Ха-тин. – Может, припомнишь что-нибудь, что поможет нам понять, что же такое расследовал инспектор Скейн? Плясунья пересказывала твою историю и сказала, что он вроде как ждал новостей.

Хатин порылась в туманных глубинах памяти усталого мозга.

– Да, так он сказал, перед самой смертью. Ему пришлось отослать разум, чтобы прочесть письмо. В записке, которую нашел губернатор, говорилось, что он каждые два часа будет проверять Верхогляд, ждать письма от Лорда-Наставника Фейна. – Медленно, с остановками она как можно точнее пересказала содержание той записки. И в это же время она вдруг осознала, что загадочный «Х.», упомянутый в послании, это, должно быть, Плясунья.

Когда она закончила, в логове повисла тишина.

– Плохо дело, – заметил Джейз. Несколько членов «Возмездия» кивнули в знак согласия. – Неудивительно, что горожане обезумели: послание составлено так, будто он следил за хитроплетами. Если все утвердятся в этой мысли…

– Я… – Хатин переводила взгляд с одного лица на другое. – Я думаю, что все уже утвердились – в Погожем уж точно… Она о том позаботилась…

Воцарилась мрачная, холодная тишина, и Хатин ощутила, что идет обычная немая беседа хитроплетов. Правда, она не понимала невысказанных фраз, и вновь ощутила себя ребенком.

– Я не… Что теперь будет? Что это значит?

– Охота на ведьм, – пророкотала Плясунья. – Твоей деревней не ограничатся, Хатин. Они уже не смогут отступить, и им придется идти дальше вперед. Скоро мы узнаем, как все губернаторы на этом острове ищут среди хитроплетов убийц Скитальцев.

– Записка, – нахмурился Джейз. – Говоришь, она у губернатора?

– Если люди губернатора порылись в бумагах Скейна, – прорычал Мармар, – то здесь уже небезопасно. Скейн так много знал… Что, если упомянул о нас в дневнике или письме?

– Реглан был осторожен. – Плясунья закусила мундштук трубки. – О нас он бы ничего не стал доверять бумаге.

Хатин внезапно вспомнила, как Эйвен листала найденный у него в поклаже дневник.

– У инспектора Скейна и правда был дневник, – тихонько произнесла она.

– Где он? – тут же спросила Плясунья.

– Нам пришлось вернуть его на место… но осталось вот это. – Порывшись в кармане кушака, Хатин извлекла оттуда две мятые страницы, которые Эйвен вырвала из книжки.

– Письмена на языке знати, – расстроенно и с отвращением сказал Феррот. – Джейз! Ты в прошлой жизни был учеником клерка, так?

Джейзу передали странички, и он прищурился на них сквозь янтарные линзы, сидевшие на каждом глазу как два монокля.

– Говорите, наш друг инспектор был осторожен в том, что писал? – произнес он со вздохом. – Информацию он прятал слишком хорошо. Я могу худо-бедно прочесть эти каракули, но за ними все равно скрыт шифр. На первой странице вроде как перечень хитроплетских деревень, и после каждого названия идет загадочная фраза. Например: «Хвост Прилива. Три – орлы, один – Повелитель, пять – штормы». Или вот еще: «Жемчужница. Семь – скалы, один – орлы, один – ушел в В.». И после каждой еще по цепочке слов… которые и словами-то не назовешь. Я, во всяком случае, таких прежде не видел. В самом низу одна-единственная строка: «Вести из Города Зависти – Объездчик считает, что владыка К. вернется сразу после дождей или чуть позже».

Вторая страница немного понятнее. Вот, послушайте: «Заметка от Фейна: “К. согласился сотрудничать, попросил о встрече с Лордами-Наставниками, говорит, что против нас зреет заговор, обещает все рассказать. Фейн говорит, что если не вернется, мне следует заподозрить измену и раскрыть все, что известно, в сорочьей хижине Погожего”».

Повисшую тишину нарушало только жужжание ос.

– Ну хорошо. – Джейз снял монокли. – Мы загарпунили дело, посмотрим, получится ли вытянуть и рассмотреть его поближе. Некий К. организовал тайную встречу с Советом Скитальцев, так чтобы все Лорды-Наставники оказались в одном месте одновременно. Выходит, что этот К. либо и правда намеревался предупредить их, но опоздал… либо заманил их в ловушку.

– Значит… мы считаем, что Совет Скитальцев угодил в западню, устроенную, чтобы они не смогли раскрыть для всех какую-то опасность? – рассуждала Лоулосс – усталого вида женщина с растрепанными волосами. На вид ей было лет сорок. – Потом неведомым образом расправились со Скейном, а следом за ним убили остальных Скитальцев, на случай, если и они что-то знали или сами раскрыли тот же секрет.

– Возможно, – ответил Джейз, – Скитальцы всегда друг за другом приглядывали. Если бы умерли только некоторые, остальные взялись бы за тщательное расследование. Единственный способ убить Скитальца безопасно для себя – убить их всех.

– Но убили не всех, – мягко прогремела Плясунья. – Один по-прежнему живой. Сестра Хатин. Арилоу.

Сестра Хатин… Арилоу… Не леди Арилоу, нет, здесь она прежде всего сестра Хатин. Хатин расстрогали бы эти слова, если бы по спине не бегали ледяные паучки страха. Чем грандиознее представлялся ей заговор, тем необычнее выглядело спасение Арилоу.

– Так зачем? – спросил Мармар. – Зачем было убивать всех Скитальцев и оставлять жизнь Арилоу?

– Сомневаюсь, что ей хотели сохранить жизнь, – ответила Плясунья, – но она выжила. Хатин, может, ты знаешь как?

Сидевший рядом Феррот заметно напрягся. Чувствовалось, что он борется с глубоко укоренившейся привычкой говорить о способностях Арилоу осторожно.

– Арилоу… – Феррот украдкой бросил на Хатин виноватый взгляд. – Мы держали это в тайне и сомневались…

– Я все же думаю, что она Скиталица, – резко произнесла Хатин. Феррот закрыл глаза и коротко, но раздраженно вздохнул. – Нет… правда. Я… я знаю, что ты хочешь сказать, Феррот. У нас… у нас в деревне и правда верили, будто она всего лишь отсталая в развитии. Я и сама начала в это верить. Она была нужна нам Скиталицей, приходилось самих себя убеждать, будто у Арилоу есть дар, поддерживать «легенду», хотя мы в глубине души и не сомневались, что все это ложь. Но теперь… я не знаю, однако начинаю думать, что Арилоу – Скиталица. Просто ее… мало интересуют окружающие.

– Что ж, похоже, враги тоже верят, что она Скиталица, – сказала Плясунья. – Кем бы они ни были. Должно быть, выяснили, что один из Скитальцев все-таки выжил. Затем и подослали Джимболи разворошить город, натравив его жителей на вашу деревню. От Арилоу нужно было избавиться, потому как, что бы там ни предприняли для убийства Скитальцев, на нее это не подействовало.

Хатин вспомнила, как Джимболи устроила на пляже игру, подгадав, чтобы камень бросили в голову Арилоу, – она проверяла, уклонится ли та. Хотела выяснить, правда ли Арилоу Скиталица и надо ли ее убивать. Арилоу уклонилась.

– Но зачем?.. – Задыхаясь, едва не плача, спросил Феррот. – Если заговорщики хотели погубить Арилоу, зачем было собирать толпу и истреблять всю деревню? Всех-то убивать было не обязательно.

– А ты подумай, Феррот, – мягко произнес Джейз. – Один Скиталец выжил. Заговорщики не знали, что она видела в ночь убийства и что кому рассказала. Единственный способ спрятать концы в воду – уничтожить всякого, с кем она могла говорить… – Джейз умолк, когда Феррот поднялся на ноги и, протиснувшись через ширму из лоз, выскочил в наполненную осиным гудением ночь.

– Пусть идет. – Плясунья вздохнула и затем продолжила прежним тоном. – Хатин, ты правда веришь, что твоя сестра – Скиталица? Это поможет нам определиться с нашими планами.

Хатин вспомнила, как Арилоу испуганно неистовствовала на равнинах Скорбеллы. Кивнула.

– Тогда рискнем, – сказала Плясунья. – Если у нас и правда последняя Скиталица, то надо попытаться хоть чего-то от нее добиться. Она может стать нашим единственным орудием и надеждой на то, чтобы выяснить, кто убил Скитальцев и Плетеных Зверей, а главное – зачем. Хатин и Арилоу должны добраться до школы Маяка. Вдруг учителя там что-нибудь знают или сумеют помочь Арилоу. И, может статься, пока девочки пробираются через Город Зависти, они сумеют отыскать самого Объездчика, упомянутого в заметках Скейна, и выяснить об этом «владыке К.».

Кресло скрипнуло, когда Плясунья встала.

– Мы покидаем Осиное Гнездо, – произнесла она, оглядев собравшихся. – Все. Отныне те, у кого остались незавершенные поиски, отложат их, пока мы не поможем Хатин на ее пути.

Один или два мстителя вздрогнули и коснулись скрытых меток на руках, словно те ужалили их, подобно скорпионам.

– Да. – Плясунья ответила на незаданные вопросы. – Мы все участвуем. Что бы ни открыли Скитальцы, это касается и хитроплетов – а значит, и нас. Реглан, можно сказать, подтвердил это, отказавшись говорить о находке.

К тому же бойня в деревне Плетеных Зверей – это не просто безумие оголтелой толпы. Все было спланировано. Да, можно бы явиться в Погожий, вырвать сердца нескольким перепуганным лавочникам в надежде, что мы покарали виновных, однако справедливость все равно не восторжествует. Мы ударим в сердце и разум тех, кто все подготовил, а иначе бабочка так и останется с одним крылышком.

Джейз, ты и Феррот останетесь в городе, вместе с Ха-тин и Арилоу, пока те не оправятся достаточно, чтобы продолжить путь, а после проводите их в школу Маяка. Вам понадобится маскировка – сейчас всякий, кто выглядит как хитроплет, в опасности. А еще заговорщики будут всюду искать Хатин с Арилоу. Как и тот пеплоход, если он не сгинул, и законники – если кто-нибудь догадается, что девочки все еще живы.

Я же тем временем возьму людей и отправлюсь вперед – устраивать логова, а после двинусь дальше в Верхогляд, на случай, если удастся там выяснить, что сталось с Советом Скитальцев. Мармар, мушкеты на деревьях не растут. Выясни, где Джимболи раздобыла оружие. Лоулосс, отправляйся к берегу и проверь, не уцелел ли еще кто из Плетеных Зверей, затем наведайся во все перечисленные в дневнике Скейна деревни и попытайся выяснить, что все-таки означают его заметки.

Вопросов больше не было. Плясунья словно обладала властью, какой были наделены мама Говри, Уиш и прочие вместе взятые, и все же никто не называл ее мама Плясунья или доктор Плясунья. Просто Плясунья, странное имя – не хитроплетское.

Подошла Лоулосс и положила на предплечье Хатин свежую припарку. Хатин огляделась и представила себе руки, которые ловко управляются с кинжалами, пальцы с канавками от тетивы лука, руки, что подсыпают в питье смертоносные порошки.

«Я не боюсь их. Почему?»

«Потому что я теперь одна из них».

Внезапно из джунглей донесся свист. Разговоры моментально смолкли, в руках у всех появились кинжалы, а Джейз выскочил из хижины. Долгое время в логове царила мертвая тишина, все напряженно прислушивались.

Наконец Джейз вернулся. Лицо его было напряженным и суровым.

– Хатин, вернулся один из тех, кого я посылал в дом к жрецу забрать твою сестру. Нет-нет, все хорошо. – Он вскинул руку, предупреждая встревоженные вопросы. – С Арилоу все хорошо, двое наших парней сейчас несут ее через джунгли. Вот только им пришлось попотеть, чтобы вынести ее из города незаметно. В Гиблый Город прибыла какая-то очень уж крупная и важная канцелярская крыса, знатик, и он рвет город на части – ищет вас с сестрой.

– Что? – Мармар вскочил на ноги. – Это невозможно! С тех пор, как Хатин с Арилоу покинули берег, минул от силы день. А сюда они добрались так быстро лишь потому, что срезали путь через двор владычицы Скорбеллы! Здесь еще никто не может знать о бойне, не говоря уже о том, что и девочки тут!

– Понимаю. – Джейз коротко кивнул. – Этот чинуша никак не может знать, что сестры здесь, но он знает. У него даже ордера готовы.

– Но ведь… на подготовку ордера уходит целый день, а то и несколько… – Что-то тут нечисто, – пробормотала Плясунья. – Хатин, ты заметила, что твои враги узнают обо всем раньше, чем им полагалось бы узнавать? Арилоу единственная переживает убийства Скитальцев, и вот через пару дней к вам забредает эта зубодерша Джимболи. Помощник Скейна Минхард Прокс уцелел, и письмо с известием об этом приходит как раз вовремя, чтобы уронить искру в бочку пороха. И попадает оно не в чьи-нибудь руки, а в ее.

Послышались боязливые шепотки, но Плясунья не дала им подняться и набрать силы.

– Вы слышали новости. Погоня достигла Гиблого Города, так что собирайтесь: уходим сегодня же, налегке. Выступаем до рассвета.

– Но Арилоу не сможет! – Хатин как наяву увидела сбитые в кровь ноги сестры, ее изнуренное лицо. – Она устала. Нам бы всего день, чтобы она передохнула и, может, нашла путь назад в тело…

Плясунья мрачно и непреклонно покачала головой.

– Риск слишком велик. Я придумаю, как нам понести ее, но уйти мы должны завтра же.

– Я… – Удрученная, Хатин поднялась на ноги. – Мне так жаль… Мы принесли с собой беду…

– Правда? Это ты убила Скитальцев и подставила наш народ? Ты взбаламутила жителей Погожего и перебила родную деревню? Нет. Ты принесла с собой лишь новости и сведения, которых нам не хватало. И потом, Хатин, мы, мстители, живем «в опасности», нам не привыкать.

Вот уже много лет мы – осторожные акулы, которые никого, кроме законной добычи, не трогают, из уважения к договору с Советом Скитальцев. Однако Скитальцы мертвы… и вместе с ними умер договор. Делай, что должна, Хатин. Убивай, кого надо. Тебя связывает лишь месть.

Враги считают, будто хитроплеты хороши на роль жертвы и козлов отпущения. Им кажется, будто можно напасть, и мы в ответ не сделаем ничего – лишь разбежимся да попрячемся. Как они ошибаются…

Могущественные враги причинили тебе боль, Хатин. Несчастные. Они и не догадывались, чем это обернется…

Эта мысль все еще держалась в голове у Хатин, даже когда погасили все фонари, и она улеглась на полу из досок и лоз вместе с мстителями. Когда она заснула, то оказалась на белой, обдуваемой ветром равнине. Она убегала от гнавшегося за ней пеплохода. Он оставлял на белой земле синие следы, а она – красные. Порой казалось, что это он за ней гонится, а порой – что она за ним, с кинжалом в руке.

Глава 16. Мельком увиденный призрак

Несмотря на усталость, проснулась Хатин еще до рассвета и упрямо таскалась за Плясуньей, пока великанша не выслушала ее план, как помочь Арилоу вернуться в тело.

– Ну так попробуй, только быстро, – согласилась Плясунья. – Будь готова уходить через час.

Феррот помог отыскать участок мягкой земли на берегу одного из лесных ручьев. Вдвоем с Хатин они соорудили земляные горки на манер вулканов и расставили вокруг камни – окрестные города и деревни. Модель вышла, мягко сказать, неуклюжая. Ни Хатин, ни Феррот ни разу не бывали на восточном побережье острова и не парили в облаках с орлами, так что строили большей частью наугад.

Следующие полчаса Хатин ползала вокруг миниатюрного Острова Чаек с Арилоу, водя ее рукой по контурам.

– Феррот, если до ухода мы не успеем вернуть ее в тело, то будет поздно – она уже никогда себя не догонит. – В пятый раз Хатин сомкнула упрямые сестрины пальцы на двух маленьких фигурках из веток, поднялась ими по одному склону двойного холма и спустилась по другому. «Вот этим путем мы и шли, Арилоу… а вот здесь мы сейчас. Будет тебе хоть какая-то подсказка, откуда начинать поиски…»

– Да и так уже поздно. – Шурша, словно атла́с, полился муссонный дождь, и миниатюра острова начала расползаться. Кратер Копьеглава наполнился мутноватой бурой водой, и та хлынула сквозь щербинку в кромке в миниатюрную теснину Скорбной Лощины.

– Ну ладно, ладно, – мягко ответила Хатин. – Больше не будем.

Она обращалась к Арилоу по привычке, хотя с каждой минутой все крепче убеждалась в том, что та отослала прочь свои слух и зрение. Хатин завернула грязную, мокрую и холодную руку Арилоу в подол своей юбки, чтобы согреть. Хотя бы осязание осталось при ней, уж в этом Хатин была уверена, оттого сестра и сучила пальцами так отчаянно.

Где сейчас чувства Арилоу? Несется ли зрение вместе с чайками над побережьем? Слышит ли она грохот волн и дыхание вулканов? Хатин обняла сестру, словно так могла заставить ее вернуться в тело, и положила ее голову себе на плечо.

– Хатин, – Феррот заглянул ей в глаза, – тебе не приходило в голову, что можно быть Скитальцем и дурачком одновременно?

Хатин ответа не знала, да и не было времени отвечать. Пока она смотрела на Феррота, из чащи вылетел и скользнул к ним по склону один из юных мстителей.

– Плясунья велит возвращаться в Осиное Гнездо. Мы заметили, как в сторону джунглей идет дюжина горожан с топорами. Времени больше нет. Все уходим. Сейчас же.

* * *

Совсем скоро Осиное Гнездо опустело, его бывшие обитатели разбежались под покровом джунглей.

«Группа Хатин должна добраться до дороги, – сказала Плясунья, – а если для этого потребуется отвлечь погоню, мы ее отвлечем».

Хатин бежала, сильно пригнувшись к земле; новая котомка цеплялась за лозы. Чуть позади за ней – Феррот. Оба оделись для маскировки, как члены племени танцующего пара: трико цвета индиго и куртки с длинными зашнурованными рукавами, чтобы скрыть метки на руках. Волосы Хатин остригли, а саму ее одели, как мальчика. На время пути ей предстояло стать младшим братом Феррота. Однако ей вдолбили в голову, что маскировка сойдет на нет, если она позволит улыбке показаться на губах и обнажит зубные накладки.

«Если ваш обман раскусят, бей первой, – наставлял Джейз, пристегивая ей к руке кинжальчик в красных ножнах. – Твоя задача – не попасться и не быть убитой. Пока ты жива и свободна, мы тебе поможем, но если пропадешь – никто уже не отправится за тебя искать мести».

Джейз замыкал их маленькую колонну, ведя полусонную Арилоу. Несмотря на спешку, держался он спокойно. Пожалуй, даже чересчур. Его присутствие внушало уверенность, но в то же время Хатин задавалась вопросом: убивая пятерых контрабандистов, погубивших его мать, он точно так же сохранял на губах спокойную тальково-белую улыбку?

Арилоу нарядили, как члена племени горького плода, а под платье напихали тряпок. Надеялись, что если она сойдет за беременную на позднем сроке, то Джейз, поддерживающий ее, подозрений не вызовет.

Они достигли края леса как раз в тот момент, когда последние в цепочке горожан скрылись в чаще, в сотне ярдов. Раздалось отчетливое «стук!», и небо окропилось вспорхнувшими птицами.

– Они рубят деревья, – удивленно шепнул Феррот. Оно и понятно: несмотря на то что Гиблый Город стоял близко от Свечного Двора, за дровами горожане туда не ходили. – Они никогда не валят лес тут, ведь эти джунгли – часть Неприкосновенной Доли.

Доля была одной из многих территорий, где джунгли сохранились нетронутыми, потому что некогда генералы из первых Всадников застолбили их на будущее под личные Земли Праха для своих семей. На картах это были безжизненные земли, и урвать клочок от них можно было только после собственной смерти.

– Это не к добру, – пробормотал Джейз. – Пробраться к дороге незамеченными будет нелегко.

Хатин опасливо выглянула через подлесок на изрытый узловатыми корнями склон и серую равнину, которую им предстояло пересечь на пути к главной дороге. Гиблый Город был главной остановкой на так называемом Обсидиановом Тракте, пешеходном пути, по которому десятки мужчин, женщин и детей ежедневно тащились с тюками обсидиана, нефрита и прочей добычей из шахтерских деревушек в более богатые города и порты северо-востока.

Задумка состояла в том, чтобы Хатин и ее отряд прокрался к дороге и незаметно смешался с потоком, скрывшись от ненужного внимания. Сердца их чуть не выпрыгивали из груди, когда они крались вниз по голому склону, таясь в пересохших оросительных каналах, пока не достигли скрытой кустами канавы на расстоянии вержения камня от дороги.

Вскоре стало ясно, что улучить момент и незаметно выскользнуть из кустов будет довольно-таки непросто, потому как дорогу внезапно заполонили мужчины, несущие на плечах длинные тонкие бревна. Их складывали на обочине, а потом, на глазах у затаившихся мстителей, свежесрубленный лес принялись скреплять в угловатые конструкции.

– Что они делают? – прошептал Феррот.

Джейз поднял голову и присмотрелся к происходящему.

– Похоже, строят вышки… А это кто? Человек в синем камзоле? И что у него с лицом?

Среди работников и правда бродил коротышка: он раздавал указания, время от времени останавливаясь и сверяясь с пергаментом в руках. Даже с такого расстояния было видно, что за поднятым воротником он прячет покрытое желтыми и сливовыми волдырями лицо.

– О, я, похоже, знаю его, – пробормотал Джейз. – Это он. Тот самый чинуша, который всех в городе на уши поставил, пока вас искал. Что бы он тут ни делал, это все ради вас, Хатин. Присмотрись: ты встречала его прежде?

– Нет. – Хатин, насколько было возможно, высунула голову из зарослей и стала вглядываться в незнакомца. – Такое лицо я бы запомнила.

– Хорошо, – сказал Джейз. – Раз ты не узнала его, то и он, когда пройдешь мимо, увидит тебя впервые.

В чаще прогремел выстрел, и вверх вместе с эхом устремился белесый дымок. Деревья с шумом извергли облако птиц.

– Проклятие! – выругался Феррот, и в тот же миг Джейз произнес:

– Пора!

Он подхватил Арилоу. Увлек за собой остальных, и вместе они выскочили из канавы.

– Это со стороны «Возмездия»! Выстрел! – прошипел Феррот, поравнявшись с Джейзом на усеянной камнями дороге.

– Я знаю, как звучат выстрелы, – сквозь зубы проговорил Джейз, поудобнее перехватывая Арилоу, – как и все. Мушкет палит – и люди отвлекаются, до тех, кто вылезает из кустов, уже никому дела нет. Подождите немного, не идите сразу следом. Сделаем вид, что не знаем друг друга.

Феррот замедлил шаг, и Хатин взяла его за руку. Возводить ближайшую вышку высотой с дом уже почти закончили. На вершине стоял человек с подзорной трубой и разглядывал в окуляр дорогу, кромку леса и окрестные поля. Получается, строили наблюдательные посты. «Неужели все это и правда для того, чтобы нас отыскать? Уверена, это какая-то ошибка».

– Хатин, – не раскрывая рта, пробормотал Феррот, – ты снова улыбаешься.

Она сомкнула губы и попыталась оттянуть уголки рта книзу.

Сердце забилось чаще, когда Джейз с Арилоу впереди приблизились к паре мужчин: вооруженные грубыми дубинками, те преграждали путь. Они о чем-то спросили Джейза, а тот, зевая, отшутился и кивнул на засыпающую Арилоу. Он оставался спокоен и невозмутим, даже когда стражники с ленцой обыскали его вещи.

Сама Хатин успокоиться не могла. Чтобы отвлечься, она стала разглядывать человека в синем камзоле – тот выкрикивал распоряжения дозорным на вышках. Он раздраженно дернул головой, отмахиваясь от назойливой мухи, и тут уж Хатин сумела разглядеть его лицо как следует – и в горле у нее сдавило.

– Феррот, – шепнула Хатин, писклявым от испуга голосом. – Феррот, я все-таки знаю его.

– Что? – Феррот взглянул на Хатин. Лицо его напряглось, но времени говорить не было. Ноги уже привели их к стражникам.

– С какой целью проходите через наш город? – спросил один на языке знати, скучающим и самодовольным тоном.

– Мы – труппа странствующих попугаев-жонглеров, – устало объявил Феррот. На языке знати он говорил немного неуклюже, с сильным местным акцентом. – Да ладно, кто мы, по-вашему? Если вы не заметили, то урожай бобов собран, и мы идем по тракту, несем черное стекло в Шквальную Гавань, на продажу. Троп, покажи этим добрым людям, что у тебя в корзине. – Хатин не сразу вспомнила, что ее теперь зовут Троп. Она ждала, когда стражники закончат рыться кончиком ножа в небольших кусочках обсидиана. На Прокса Хатин старалась не смотреть.

Феррот прищелкивал языком, как будто все эти процедуры были чересчур утомительны, чтобы обсуждать их. Но когда стражники принялись переворачивать вверх дном остальные корзины, Хатин заметила, как нервно и нетерпеливо поблескивают его глаза.

Взгляд Хатин медленно скользнул в сторону Минхарда Прокса, который в это время изучал карту. Покрытый жуткими волдырями, но живой. «Неужели он охотится на нас? Может, стоит поговорить с ним? Он ведь работал с Регланом Скейном, разве не должен быть на нашей стороне?»

– А в чем дело-то, кстати? – спросил Феррот, кивая в сторону новых сооружений.

– Прошел слух, что на берегу собирают силы хитроплеты, готовятся проскользнуть через тайные перевалы в горах. А если так, то нападут они тут, где же еще? Мы первыми пошли на них, и они нам этого не простили. Вот и возводим вышки, чтобы разглядеть, когда они полезут через лес. А еще собрали траву в стога, зажжем их с приходом ночи, как жаровни, – осветим равнину.

Двое хитроплетов слушали, кивая и стараясь не переглядываться. Армия хитроплетов? Единственная «армия хитроплетов», прошмыгнувшая «тайными горными перевалами», – это Арилоу и Хатин, и никто уже не готовится пройти той же тропой.

– С чего вы взяли, будто хитроплеты в дождь станут ломиться через вулканы? – Тон голоса Феррота балансировал на проволоке, натянутой между праздным любопытством и отсутствием всякого интереса.

– Их вождь уже здесь, и мы ее ищем. – Стражник показал карандашный рисунок. Выполненный грубыми штрихами, портрет все же напоминал Арилоу: высокие скулы и безмятежные пиратские глаза. – Гляньте-ка, не встречали ее по пути?

Феррот изучил портрет, фыркнул и сунул назад в руки стражнику.

– Да разве ж по этой картинке узнаешь кого? – рассмеялся он. – На меня чуток похоже.

– Это тебе не шутки, – отрезал стражник. – Она приказала перебить Скитальцев, чтобы не предупредили нас, когда ее армии нападут.

Хатин не сумела сдержаться и вздрогнула. Пришлось заламывать руки, чтобы перестали дрожать. К счастью, смотрел стражник на Феррота, и никто не заметил, как по щекам Хатин расползается краска.

Все складывалось так, как и предсказывала Плясунья. Басни о кровавом заговоре хитроплетов, безумием поразившие Погожий, доползли до Гиблого Города. Дозорные вышки, с которых люди высматривали по округе ее и сестру, это уже катастрофа. Но лишь сейчас Хатин захлестнуло осознание того, насколько чудовищной и нелепой получилась история.

Неожиданно, к вящему ужасу, Хатин заметила, как Арилоу завертелась в руках Джейза, словно проснулась. Останется ли она спокойна, увидев, что ее несет незнакомец? А если привлечет внимание, то быстро ли Прокс признает в ней госпожу Скиталицу Арилоу?

Прокс тем временем складывал карту, глядя на дорогу. Заметил небольшой затор из людей на тракте… но, вздрогнув, отвернулся, когда со стороны джунглей примчался юноша: перемазанный в лишайнике и крови, он направился прямиком к Проксу.

– …прочесывали джунгли, и… выстрел… мужчины и несколько женщин… хитроплеты, точно-точно… какой-то дом на дереве… – Хатин расслышала только обрывки его сбивчивого донесения.

Прокс неожиданно ощетинился, как терьер. Забыв о страхе, Хатин украдкой подвинулась ближе, чтобы подслушать.

– Хитроплеты? – Прокс провел пальцами по волосам, возбужденно сверкая глазами. – Логово в чаще. Похоже, мы нашли ее. Скажи-ка, – он ухватил испачканного в лишайнике юношу за рукав, – вы видели девочку? Лет четырнадцати от роду? Вот такого роста, оттенок кожи, как у полукровки, высокие скулы…

– Нет… вряд ли. Только взрослых мужчин и женщин.

– Кого-нибудь схватили?

– Не получилось. Их была целая дюжина, господин. Самое малое. Они были всюду, господин… Раздался свист, и деревья как будто ожили, появились они… а потом все затрещало, загрохотало. Дом рухнул на нас вместе с несколькими осиными гнездами. Нас было десять, когда мы вошли в чащу. Я – единственный, кто вышел.

– Что?!

Удивленный возглас Прокса совпал с очередным выстрелом из джунглей. По прогалине в сторону леса бежали рабочие с топорами и молотками.

– Стоять! – Окрик Прокса уже никак не мог достичь исчезающих в джунглях. – Да перестаньте уже ломиться в этот лес! Хватит! Что с вами такое? Ты, – он обернулся к юноше, – беги за этими кретинами и передай, чтобы вернулись, пока население города не сократилось до трех человек!

Видя муки и растерянность в светло-карих глазах Прокса, Хатин невольно испытала жалость. Потом ему что-то забормотали на ухо, и он нахмурил брови.

– Верно, – сказал он спустя мгновение-другое. – Нельзя ходить за ними, надо отрезать их от припасов. Кто-то из местных наверняка снабжает их. Где тут поблизости деревни хитроплетов? – Прокс замолк, прислушиваясь. – Всего в десяти милях по прибрежной дороге? – Он снова развернул карту и изучил участок, на который ему указали.

– Нет, – наконец пробормотал он. – Нельзя оставлять им эту лазейку вблизи города. Риск слишком велик. – В руку ему сунули карандаш, и он, сосредоточенно подумав, сделал четыре быстрые пометки. – Эти деревни подойдут. Вот здесь организуем лагерь для хитроплетов. Если их не согнать в одно место, они, как змеи, расползутся по чащобе и высокой траве, и придется все выжечь. – Он грустно покачал головой.

– Троп! – раздался голос Феррота. – Хватай корзину и пошли.

Хатин уронила голову и, подхватив корзину с котомкой, закинула их на спину. Все мысли о разговоре с Прок-сом испарились.

– Ты глянь! – с нарождающейся насмешкой фыркнул один из стражников. – Чего это с ней?

Арилоу распахнула глаза, и те засияли счастливым светом, сизым, как перо голубя. Она вытянула руку и скованно помахивала ею вверх-вниз, словно лунатик в торжественном танце. Запрокинув голову, раззявила рот в широкой улыбке. Еще мгновение – и все заметят то, что ясно видела Хатин: круглые пластинки на зубах, выдающие в Арилоу хитроплетунью.

Однако в то мгновение все взгляды приковало к себе чудо. Чудо высотой в шесть футов, на чешуйчатых лапах и в палевом оперении. Чудо принеслось так быстро, что Ферроту пришлось отдергивать Хатин с его пути; и вот оно уже дико носилось зигзагами среди солдат, разъяренно встряхивая боками с каждым длинным пружинистым шагом.

Это был эпиорнис, с клюва которого соскользнули поводья; за ощетиненные перьями бока цеплялся, чуть не соскальзывая с крупа, мальчик-подросток. Он как будто пытался успокоить птицу, шепча ей на ухо, а птица тем временем неистовствовала с безумным взглядом, словно бы виня всех кругом за то, что поводья запутались у нее в ногах.

Джейз снова сумел воспользоваться нечаянным преимуществом всеобщего замешательства. Он поспешил дальше, унося Арилоу. Хатин вздохнула с облегчением, но этот же вздох пришлось проглотить, когда птица-слон невпопад сделала выпад клювом в ее сторону. Она отскочила и врезалась спиной в человека, что тихо стоял недалеко от Прокса.

– Простите, господин, не заметил вас, – прокряхтела Хатин мальчишеским тоном. Жутко взволнованная, нагнулась подобрать подзорную трубу, которую мужчина выронил.

– Ничего страшного, меня вообще редко замечают. – Он был стройный, прилично одетый, пожилой; на языке знати говорил так плавно и напевно, что его речь почти напоминала хитроплетский. – Ты не единственный, кто так отвлекся, что не заметил ничего у себя под носом.

Хатин уставилась на него, задрав голову: его узкое и приятное лицо было обращено в сторону гор. Мужчина улыбнулся, и Хатин вдруг ощутила, как похолодели у нее в руках латунь и стекло трубы.

– Подумать только, мы были готовы прочесать Обманный Берег в поисках нее… И вот нам объявляют, что она здесь! Странно, что она вообще сюда явилась! Какая восхитительная дерзость. – Незнакомец опустил взгляд и направил лучезарный, улыбающийся взгляд куда-то сквозь Хатин, в глубины собственных мыслей. А Хатин внезапно ощутила себя без кожи, без плоти, словно через нее – и даже не замечая ее – промчалась волна студеного воздуха.

Ощущение холода не покидало, даже когда она поравнялась с Ферротом и прошла мимо поглощенного делом Прокса, опустив голову и чувствуя, как колотится сердце.

– Что там такое на Арилоу нашло? – прошипел Феррот, стоило отойти от дорожного поста на некоторое удаление.

– Сама не знаю, – прошептала в ответ Хатин. – Но мне кажется, она нашла себя. Просто ее тело в другом наряде, и вот она махала рукой, чтобы убедиться, свое ли оно.

– Удачно же время выбрала, – пробурчал Феррот. – Если мы хотим пережить это странствие, придется тебе поучить ее своему искусству неприметности.

– Да уж… – ответила Хатин, немного помолчав. – Оставаться неприметной – это и правда искусство. В нем можно упражняться, поднатореть. А порой еще попадаются те, кто тоже так умеет. Например, тот человек. Второй знатик.

– Какой такой второй знатик?

– Вот-вот. Я сперва тоже его не заметила. Он просто стоит рядом с господином Проксом и подает свои мысли, точно слуга – рубашку и туфли. А Прокс принимает их и надевает, не видя, откуда они взялись. Но я его заметила. Он меня не разглядел, зато я его видела.

Глава 17. Племя убийц

Почти целый час Минхард Прокс вытаскивал из леса окровавленных, искусанных осами людей, которые пережили схватку в Свечном Дворе. Ушло много времени на то, чтобы успокоить их, и немало рома – чтобы рассказы обрели связность. Последний извлеченный из-под обломков древесной хижины видел больше остальных и все лепетал о какой-то «исполинской мужобабе, у которой на голове – копна кос».

Прокс, не давая раздражению обнаружиться на его лице, обернулся и увидел, что Камбер – всегда такой приятный и невозмутимый – побледнел, как полотно. Ошеломленный, он еле слышно повторял одно слово.

– Что?

– Плясунья, – повторил Камбер. – Это не занятие, это человек. То есть бывший человек, женщина. Очевидец только что описал нам ее. – Он покачал головой, словно пытаясь прогнать эту мысль. – Плясунья, больше некому. Раз она жива, то Совет Скитальцев лгал…

Совладав с собой, Камбер словно бы только что заметил, как озабоченно и смущенно пялится на него Прокс.

– Господин Прокс, – Камбер откашлялся, – у нас, похоже, серьезная проблема. Если Плясунья по-прежнему жива и здорова… то и «Возмездие» тоже.

У обочины испуганно зашушукались. Прокс огляделся, как бы желая убедиться, что джунгли в этот момент не извергают на него хитроплетов с обсидиановыми ножами.

– Чернила сюда, я должен составить письма в Шквальную Гавань и губернаторам острова. И приведите ко мне всех гонцов на птицах, каких сможете найти. Дело куда серьезнее, чем мы думали. Если «Возмездие» по-прежнему действует и участвует в заговоре, то они, по традиции, вправе требовать помощи от всякого живого хитроплета. Каждый из них для нас теперь потенциальный враг… и мы должны ударить первыми.

Лишь разослав сообщения, Прокс взглянул на отчеты, которые ему предоставили, и вспомнил деталь, за которую ухватилось его внимание. Он взглянул на Камбера, и тот сразу же подошел.

Удалившись от спутников, так чтобы те не могли подслушать, двое мужчин неспешно двинулись вдоль дороги в сторону города. Колокольчики на каблуках Прокса вызывающе звенели, колокольчики Камбера, лишенные язычков, хранили молчание.

– Мне пришло письмо от губернатора Погожего, – без вступления начал Прокс. – Он прислал отчет о случившемся. В нем деталей не многим больше, чем мы с вами успели обсудить… Разве что он упоминает женщину, которая наведывалась в город в то же время, когда имела место бойня в деревне Плетеных Зверей. Странствующий зубной врач. Одни говорят, что она крепко дружила с хитроплетами, прочие – что она даже возглавляла набег на них. Сведения противоречивые. Однако ее зубы инкрустированы самоцветами. Не совсем в духе хитроплетов, но все же… стоит, думаю, разузнать о ней больше. На случай, если она вдруг состоит в заговоре и, странствуя из города в город, помогает хитроплетам обмениваться посланиями.

Не хотелось говорить об этом прилюдно. В конце концов одна бойня уже имела место, и бедная женщина со всей вероятностью может и не быть замешана в заговоре. Но вот если бы вы сумели тайком сделать кое-какие запросы…

Камбер принял протянутые Проксом депеши.

– Господин Прокс, если ее можно найти, ее найдут. Я прослежу.

– Рад, что могу положиться на… – Прокс умолк, нахмурившись. – Что это он удумал? Ему вообще можно вставать с кровати?

Толпа у заградительного поста расступилась, настороженно и почтительно, уступая дорогу одинокой фигуре. Посреди полуночной синевы на коже и одежде пришельца темнели пятна запекшейся крови. Правда, двигался этот человек совсем не как раненый: не покачивался и не медлил.

Брендрил нагнулся у основания одной из вышек. Синим пальцем провел по контуру следа маленькой ножки, который остался в мягкой после дождя земле; пеплоход выпрямился и посмотрел в сторону восточной дороги.

* * *

День тянулся дальше, а отряд замаскированных хитроплетов с облегчением смотрел, как снова оживает Обсидиановый Тракт. Кому-то из путников повезло больше, и они часть своей ноши перегрузили на спины эпиорнисам. Во все стороны сновали многочисленные курьеры на тех же птицах, и Хатин постепенно привыкла к скрежету и хлюпанью когтей по раскисшей дороге. Она не сразу сообразила, что последние минут десять за ней по левую руку идет одна такая птица-слон.

Обернувшись, Хатин узнала то самое «чудо»: паренек-наездник теперь вполне вальяжно сидел на спине скакуна. У него было открытое круглое лицо, глаза цвета какао поглядывали в даль, словно пропустили нечто, появившееся на горизонте, и ждали повторения. При этом паренек управлял птицей так, чтобы не обгонять их компанию.

– Где Плясунья? – спросил он на хитроплетском.

Джейз его словно не слышал. Феррот языком ковырял изнутри щеку.

Паренек как будто особенно не обиделся на молчание.

– Знаете, один из солдат на посту врезал мне по уху. Оно теперь, как ломоть хлеба, распухло. Взглянуть не желаете?

– Не считается, Томки, – еле слышно прорычал Феррот. Он раздраженно – но и не без тепла – взглянул на паренька. – Он не причинил тебе боли, Томки. Он врезал тебе за дело, ведь ты напал на него верхом на птице.

– Он не знал, что я нарочно, – пожал плечами Томки. – Так что… где встречаемся с Плясуньей?

– Мы не встречаемся! Мы не знаем… – Феррот осекся и переглянулся с Джейзом. Вопрос был тяжелый, и обсуждать его мстители не спешили. Что же произошло в Свечном Дворе? Удалось ли Плясунье и остальным бежать? – Плясунья станцевала свой танец, у нее своя цель, – после паузы продолжил Феррот. – А ты с нами не идешь! Это дело мстителей – слишком опасное… – Феррот снова осекся, стоило Томки восхищенно сверкнуть глазами.

– С тебя хватит, – вздохнул Джейз.

– Так вроде все хитроплеты обязаны помогать мстителям, по мере сил, разве не так? – с надеждой спросил Томки.

– Смотря, что мститель скажет, – быстро ответил Джейз. – Хатин… этот юноша…

– …считает, что влюбился в Плясунью, – обрубил Феррот. – Видел ее, пока она… занималась… кое-чем на улицах Гиблого Города, и с тех пор нарывается на то, чтобы ему причинили боль, хочет заслужить метку и примкнуть к «Возмездию».

Хатин уставилась на Томки, силясь вообразить, как мог этот светлоликий юноша воспылать страстью к задумчивой великанше, которая как минимум вдвое старше него. Томки взглянул на Хатин и, широко улыбнувшись, пожал плечами.

– Проливает напитки на тех, кто может набить ему морду, – с намеком добавил Феррот, – а еще он как-то шесть часов кряду проторчал у дверей самой мрачной из таверн в Гиблом Городе, распевая одну и ту же песню, в ожидании, что кто-нибудь выйдет да и пырнет его.

– Но ведь он здорово помог нам у дорожного поста, – вступилась за юношу Хатин. – К тому же тот, у кого нет метки, может оказаться полезным. – Или зубных накладок, отметила она про себя, когда улыбка Томки сделалась еще шире. – Я уж не говорю о том, что и птица нам может пригодиться.

– Это твой путь. – Джейз с Ферротом обменялись покорными улыбками, но никто не стал оспаривать ее решение.

* * *

Отряд Хатин шел днями напролет, а ночи проводил в заранее приготовленных убежищах или деревнях, жители которых поддерживали их дело. Остановки были редкими, но неизбежными – в основном из-за муссона, когда идти становилось совсем невозможно. Первый раз заночевали в старой халупе, скрытой в зарослях огромных папоротников. Внутри пахло сырой землей, а стены покрывали пиктограммы, оставшиеся от предшественников. Джейз, правда, никого не впускал до тех пор, пока сам не заглядывал внутрь и не проверял земляной пол.

– Отлично, тут безопасно. – Он похлопал по вырезанной ножом в земле загогулине. – Отметка Плясуньи. Она побывала тут до нас, так что можем заночевать.

Страх понемногу отступал. Что бы ни случилось в Свечном Дворе, Плясунью это, похоже, не задержало.

Подобный ритуал повторяли каждый вечер. В конце долгого дневного перехода, когда Хатин шатало от усталости, Джейз оставлял всех у границы какой-нибудь деревни или невзрачной, поросшей кустарником территории и проверял, все ли хорошо. Затем, разместив поудобнее Арилоу, путники отправлялась добывать пропитание.

Арилоу, похоже, радовалась тому, что воссоединилась с телом. Пока мстители по очереди отправлялись рыскать в лесу, она смотрела прямо перед собой, удивленно и с восхищением шевеля по очереди руками и ногами. Обычный поток напевного бормотания звучал из ее уст громче, нежели в предыдущие дни, и Хатин подумала, что сестра еще и звуком собственного голоса наслаждается.

По вечерам Хатин давали шнурок для птичьих силков. Когда Хатин приносила из вылазки одни только ягоды и грибы, никто ничего не говорил ей. Но когда чуть позже все садились за похлебку, девочке самой было неловко смотреть в глаза товарищам. На третью ночь от чувства собственной бесполезности сделалось так больно, что она не могла уснуть.

Что она за мститель такой, если не может затянуть петлю на шее дикой индейки и огреть ее дубинкой по голове? Какой прок от нее будет перед лицом врагов, тогда как мироздание ждет, что она исправит несправедливость и залатает прореху в его ткани? Хатин попыталась представить, как она с кинжалом в руке выступает против… кого? Худой и смеющейся Джимболи? Пеплохода? Минхарда Прокса, который ошеломленно смотрит на нее своими светлыми глазами? Или… или того, из знати, черты лица которого уже потихоньку стирались из памяти?

Кем бы ни предстояло стать Хатин, путь ее был далек. Но она пройдет его. Исполнившись решимости, Хатин скользнула в чащу.

Феррот проснулся час спустя и увидел стоящую на коленях Хатин в луже собственных слез. Положив перед собой на землю шляпу, она занесла над ней нож.

– Пошито, конечно, грубовато, но я и не думал, что шляпа настолько плоха.

Повисла небольшая пауза, и это время шляпа сочла подходящим, чтобы звучно квакнуть и отползти в сторонку. Феррот опустился рядом на корточки и, подняв ее, уставился в перламутровые и бесстрашные глаза ярко-желтой лягушки.

– Это все, что удалось найти, – прошептала Ха-тин. – Пыталась принести жертву на удачу в поиске, проверить, смогу ли… Но она все смотрела на меня. – Лягушка продолжала делать именно то, о чем Хатин говорила, надувая похожий на мыльный пузырь горловой мешочек. – А потом услышала, как ты проснулся, и накрыла ее.

– Значит, тебе трудно… а, понял. – Феррот зажмурился и прижал к глазам основания ладоней. – Ну ладно. В этом все дело, да? Утром поговорим. А сейчас тебе надо поспать… И если ты не возражаешь, я сам вынесу из хижины ядовитую квакшу. Не возражаешь?

* * *

За много миль от них неспокойная ночь выдалась у другого человека. Не первый раз сон застал его идущим против ветра по равнине белого пепла. В воздухе перед ним висело огромное обрамленное золотом зеркало, под таким углом, что он не мог видеть собственного отражения. Любопытство влекло к зеркалу, и в то же время в груди бушевало грызущее чувство тревоги. Еще шажок, ближе, еще… и Камбер пробудился в теплой, душной темноте.

«Отчего никак не удается встать перед зеркалом? Чего я боюсь?»

«Ничего».

Он страшился не увидеть в отражении ничего, только распростертую за спиной туманную пустошь.

Камбер оглядел комнату, однако в ней по-прежнему ощущалась пустота. Ему вдруг пришло в голову, – уже не в первый раз – что если он сделает шаг, то не услышит его, а если дотронется до дверной ручки, то не почувствует прикосновения.

«Возможно, я переусердствовал в своей невидимости».

Еще одна непрошеная идея пришла в голову:

«Дыхание ночи погасит меня, никто и не заметит».

Стоило так подумать, как он вдруг осознал, что слышит нечто, не слишком отличное от шелеста ветра из сновидения. Еле уловимый свист, долетающий откуда-то снаружи, из залитой лунным светом тьмы.

Он открыл входную дверь, и свеча у него за спиной выбросила наружу длинный язык света, посреди которого вытянулась бамбуковым стеблем тень Камбера. Он занял комнаты в пристройке к городскому дому правосудия, где Прокс устроил свой штаб и жилище. Здесь, в мертвом сердце города, земля была вымощена мозаикой белого плитняка, и в щели пробивалась трава. Кругом стояли изысканно отделанные домики, с облупившейся кое-где краской. Отсюда мертвые медленно вытеснили живую родню: в окнах нет света, на балконах – жильцов, из труб не валит дым.

Какое-то время слышалось только сонное воркование голубей на чердаке дома позади, затем Камбер вновь расслышал еле приметный звук, который и разбудил его. Доносился он, похоже, из башни в самом центре Гиблого Города. Некоторые из самых именитых и признанных покойников завладели здесь самым шикарным видом на улицы города, хотя и не имели глаз, чтобы им насладиться.

Камбер тихонько похлопал себя по бедру, на котором висел потайной пистолет, и по-кошачьи прокрался между домами с закругленными стенами к сводчатому проходу, что вел в башню. Загадочный звук сделался грубее, как шипение капель дождя на горячих углях. А потом внезапно стих. Камбер подождал немного и ступил на территорию самой ценной собственности мертвецов.

Он горячо и искренне верил в силу предков и, собственно, по этой причине знал, что его самого как бы не существует. Его семья оказалась на острове в числе последних, кто приплыл сюда столетие назад. К несчастью, по прибытии они наткнулись на особо хищного пирата, и тот лихо потопил их корабль. Пропали драгоценные урны с прахом и записи о семье Камбера. Выжила только его прапрабабка, которая выползла на берег, родила и испустила дух, даже не успев произнести свое имя.

Имя Камбера не значило ничего. Он не мог служить предкам, а они не могли его защитить. Он не имел корней, не имел якоря, его сносило течением. Он был никто. Он был проклят. И это даровало странного рода свободу.

Перешагнув порог первой круглой комнаты, он задержался. Кто-то уже потревожил пыль на полу. В отпечатках босых длинных ступней проглядывала плитка. Где тот, кто оставил следы?

Она ждала сверху.

На подоконнике, футах в двенадцати над полом, сидела на корточках сухая фигура, переплетение колен и локтей, которые напружинились, чтобы принять иную позу. Водопад черных волос сдерживала кроваво-красная бандана. Над головой у женщины летучей мышью трепетала тень. Лунного света хватило, чтобы разглядеть зажатый в руке нож.

Не успел Камбер ничего сделать, как женщина, раскрутив над головой высушенный мочевой пузырь хряка, спрыгнула на пол. Ее ноги коснулись пола менее чем в ярде, но даже когда ее черные глаза заглянули в его, он никак не отреагировал, не шевельнулся, не вздрогнул. Долгое мгновение длилась полнейшая, пропитанная тьмой тишина.

– Если память мне не изменяет, то я велел тебе избавиться от этой птицы, – произнес Камбер.

– Я не смогла, не сумела. – Несмотря на игривый тон, в хрипловатом голосе Джимболи чувствовался страх. – Не смогла свернуть шейку моему Ритти. А если бы я его отпустила на волю, он растащил бы меня, и осталась бы от Джимболи пара ниточек.

– Птица приметная, – продолжил Камбер. – Да и ты уже попадалась всем на глаза. Тебя запомнили в Погожем. – Под его взглядом Джимболи увяла, точно цветок в пламени свечи. Убрав нож, она опустилась на корточки, спиной к стене; от испуга и неуверенности ее вытянутое лицо казалось еще длиннее. – Однако ты быстро вернулась. Я и не ждал тебя так скоро. И вообще, я не ожидал увидеть тебя здесь. Зачем явилась?

– Не хотелось крутиться возле Погожего. – В голосе Джимболи безошибочно угадывались жалостливые нотки. – Город стал хандрить и сожалеть о содеянном. Терпеть не могу города, которые сжигают весь порох на первом же взрыве.

– Ну, не будем об этом. А теперь расскажи… Леди Арилоу… – Джимболи вздрогнула. – Полагаю, нет никаких шансов, что она нечто большее, нежели простая дурочка?

– Она совершенно точно Скиталица. Кашеголовая Скиталица, но все равно Скиталица. – Взгляд Джимболи оставался тверд и горяч, но пальцы беспокойно сучили между колен. – Я слышала пересуды на улицах, знаю, что она проходила здесь. Если направите на нужный след, я еще сумею нагнать ее…

Камбер ничего не сказал. И его молчание было красноречивее слов: привалившись спиной к стене и чуть вскинув брови, Камбер смотрел на Джимболи, да так, что та поежилась под его взглядом, будто он распекал ее добрых десять минут.

– Тебе придется поторопиться, – произнес он наконец. – У пеплохода три дня форы.

– Вы этому синему отдадите мою плату? – Джим-боли сердито выгнула губы.

– Отдал бы, если бы твои деньги были ему хоть сколько-нибудь интересны. – Камбер позволил тону своего голоса прозвучать тверже, и снова нетерпение Джимболи переросло в беспокойство. – К счастью для тебя, деньги ему неинтересны, да и не мы его наняли. Три дня назад он покинул дом нашего лекаря, десять минут ковырялся в земле вокруг вышек и после отправился по дороге, не говоря нам ни слова.

Пеплоход отыщет Арилоу. Это его работа. Его единственное задание. Однако ты будешь держаться в шаге позади и выполнишь одно мое очень важное поручение. – Увидев, как глаза Джимболи зажглись безумным пламенем жадности, Камбер помедлил. Для нее «важное» значит «хорошо оплачиваемое». Камбер достаточно хорошо знал Джимболи: она даже не представляет, на что потратит деньги; ее просто слепит сияние шанса, сулящего золото. – Пеплоход ударит лишь по леди Арилоу, ее спутникам и любому, кто встанет у него на пути. Тебе же надо будет выведать, не оказалась ли с кем-нибудь леди Арилоу некстати разговорчивой по дороге. Следовать за пеплоходом труда не составит, – в конце концов, он ведь синий – и он приведет к этим людям.

– Их стоит «вымести»? – Удивительно, как быстро умела Джимболи воспрянуть духом, стоило предложить ей учинить хаос.

– Да, если придется. Но, Джимболи… постарайся развалить не слишком уж много городов. Хотелось бы сохранить хоть какие-нибудь на карте, вдруг в будущем пригодятся.

Глава 18. Ловчие

Проснувшись наутро, Хатин и остальные мстители обнаружили, что промокли до костей. Их окоченевшая группка снова влилась в поток странников на Обсидиановом Тракте.

По пути их обогнала необычайно большая группа курьеров верхом на птицах. Хатин тревожно смотрела на них, гадая, с каким таким донесением они спешат в соседний город. Возможно, везут портреты Арилоу? Ордера на их арест? Или новости о схватке в Свечном Дворе?

Хатин даже увидела редкую на острове лошадь – покусанную слепнями клячу на длинных жилистых ногах, нагруженную вьюками. Стоило взгляду Хатин коснуться упряжи, как она вспомнила упомянутое в дневнике Скейна имя. Объездчик. «…Объездчик считает, что владыка Н. вернется сразу после дождей или чуть позже». Объездчик – это прозвище на языке Всадников. Если отыскать его, кем он окажется – другом или врагом?

Когда мстители немного обсохли под лучами солнца, Феррот поравнялся с Хатин.

– Я тут поразмыслил над твоей бедой, – тихо сказал он. Джейз, Арилоу и Томки ушли далеко вперед и не слышали их. – О том, что ты не можешь убивать. Подумал… Пока еще неизвестно, будут ли с этим хлопоты. Ведь та лягушка зла тебе не причинила, так? Вдруг ты найдешь другой способ отомстить, полегче? Может, убить человека будет не так трудно, как тебе кажется. Сестренка… я никому не говорил, как дополнил свою метку, только жрецу, который наколол мне второе крыло. Но, если хочешь, поведаю тебе.

Прищурившись, Хатин взглянула на него, обратив внимание, как дергается у него щека. Сестренка, старший брат. Если не считать Арилоу, больше из односельчан у нее никого не осталось… И все же – ближе ли он ей, чем просто незнакомец?

– Ты, наверное, помнишь мою сестру Фолесс. Она была… – Феррот болезненно улыбнулся. – Носилась везде, бесила меня. Однажды умчалась на склон горы ловить забвенчиков.

Феррот посмотрел на Хатин и уловил в ее взгляде изумление.

– Ну да… ты не знала, ведь ты не ныряльщица. – Возникла пауза, и Хатин буквально ощутила, как Феррот готовится раскрыть еще один секрет. Тяжело было нарушать привычку молчать, пусть даже не осталось Скитальцев, которые могли бы подслушать, да и терять было почти нечего. – С их помощью ловили дальновида, – сказал он через некоторое время, голосом едва ли громче шепота. – Сажаешь забвенчика в пустую скорлупу кокоса и запечатываешь пробкой из смолы и воска, затем опускаешь в воду на длинной лесе. Видишь ли, дальновид умеет посылать вперед свое зрение и видит насквозь все, к чему приближается: акулу, ныряльщика, крючок внутри наживки, сеть… но стоит ему заглянуть внутрь полого кокоса, как он слышит жужжание забвенчика и засыпает, расщеперив жабры. Тогда хорошая ныряльщица спускается под воду и хватает рыбу, пока ее не опередил кто другой.

В общем, на том же склоне засел один землевладелец, с мушкетом, высматривал хитроплетов, как те передвигают вешки. И вот он заметил четырнадцатилетнюю девочку в хитроплетской одежде и заорал ей, мол, проваливай. Но Фолесс не услышала – запечатала уши, чтобы защититься от пения забвенчиков. И он выстрелил ей в голову.

Феррот говорил совершенно ровным тоном. Так и надо было, чтобы пересказывать подобные вещи.

– Землевладельца не арестовали, – продолжал Феррот. – Он ведь «нарушителя» пристрелил, какую-то хитроплетунью. Тогда я сделал себе метку мстителя. Бегом отправился в дом к тому землевладельцу в Погожем и подарил ему частичку своего разума – острием вперед. Однако нож не задел важных органов, и он выжил.

Хатин кивнула. Об этом она еще в деревне слышала.

– Когда я освободился из тюрьмы, – продолжал Феррот, – то услышал, что землевладелец бежал на север. Я понял, что без совета мне не обойтись, и пошел к Джейзу.

Убийца знал, что по нему трепещет крылышко бабочки. К тому времени, когда я во второй раз выследил его, он потратил целый год и половину состояния на то, чтобы превратить свой дом в обнесенную стенами крепость. В саду у него росли и овощи, и фрукты, там был колодец, он держал коров и коз, даже пчел завел. Никого к себе без проверки не впускал.

Как-то он нанял толпу людей, чтобы те вырубили кусты и лозу – из опасений, что по ним сможет забраться на стену убийца. До сих пор помню, какой ужас его обуял, когда он увидел меня в зарешеченное окно среди других садовников. Меня арестовали и, по слову землевладельца, бросили в клетку. Прошла неделя, он за это время зачах, увял и… оставил свое имя.

Меня хотели повесить, но не смогли доказать мою причастность. Оставили гнить в камере на полгода, и когда я чуть не помер от малярии, выкинули на улицу – в надежде, что сдохну с голоду. Но «Возмездие» присмотрело за мной.

– Ты отравил его? – Хатин искоса глянула на Феррота. – Но как ты добрался до его припасов?

– Я и не добирался. – В его слабой и доверительной улыбке читался намек на застенчивую гордость. – Добрались мои маленькие помощники. Я знал, что мне ни за что не перебраться через стену, и посадил рядом с ней траву-змеелыбку. Прошло несколько дней, цветы раскрылись, пчелы собрали ядовитый нектар и отнесли его в улей. Землевладелец был тот еще сластена.

Хатин побледнела.

– Понимаешь, – почти утешительным тоном добавил Феррот, – не обязательно мстить напрямую. Может, ты не создана для того, чтобы протыкать людей ножом… но ощутишь ли то же, подбрасывая небольшую пригоршню листьев и корней?

Хатин попыталась представить, как, орудуя серпом, готовит почву для хитрого, неспешного убийцы. Ощущение и правда было иным, но от этого не становилось легче.

– Хладнокровное убийство, да? – ответил на ее немой вопрос Феррот, улыбнувшись горько, как настоящий старший брат, и хлопнул по плечу – как настоящего младшего братишку. – Когда до дела дойдет, так уже не покажется. То есть… если гнева хватит, тобой овладеет безумие. Спокойное, холодное безумие. И все пройдет легко.

Пожалуй, ради новообретенного старшего брата она постарается отдаться безумию. Обернется раскаленной добела, безжалостной и беспощадной. А потом станет…

Пеплоход.

– В чем дело? – спросил Феррот, когда она вдруг сжала его руку.

– Ничего… подумала тут… – Хатин осмотрела невысокий холм, но увидела лишь невинно колышущуюся золотистую траву. Должно быть, это солнце ослепило ее на миг, и ей привиделось синее пятнышко среди деревьев. – Скорбелла точно поглотила пеплохода, но мне вдруг показалось…

Она смущенно улыбнулась, и Феррот точно так же улыбнулся в ответ, однако через несколько шагов они поменялись местами, и теперь уже Феррот оказался между Хатин и невысоким холмом. Арилоу впереди вяло помахивала рукой, запрокинув голову и отрывисто, хрипловато ахая.

До самой ночи Хатин невольно, украдкой поглядывала то вправо, то влево – однако нигде не было видно и следа пеплохода.

* * *

Спустя несколько дней тяжелого перехода Обсидиановый Тракт свернул на восток, в сторону пегого пика Камнелома.

В старых легендах Камнелома отослали подальше от прочих вулканов за то, как он смеялся. В приступах хохота он до того сильно трясся, что его пронизанные безумием истории и сны взлетали высоко вверх. А прочие вулканы, слыша их, не могли не содрогаться от гнева, от страха и еще от чего-то, слишком ужасного, что смехом не назовешь. И вот Камнелома отправили далеко, чтобы он играл со своими цветными грязевыми колодцами. Но тревожное чувство осталось: если хохот вулкана станет чересчур громким, его услышат остальные и содрогнутся против своей воли.

Однако именно такое – вдали от прочих вулканов – положение и сделало Камнелом идеальным местом для школы Маяка. На полпути к вершине воздвигли башню и с наступлением ночи на ней зажигали огонь, который был виден чуть ли не со всех уголков острова.

Рисовые поля вместе со Скорбной Лощиной остались позади, и кругом лежали степи – этакая мозаика небольших ферм, щетинящихся недавно ободранными бобовыми стеблями и огороженных декоративными банановыми деревцами, вперемешку с молчаливыми и постоянно растущими Землями Праха. Время от времени дорога миновала окутанные паром лиловые озера, где ровную гладь нарушали жирные пузыри грязи зеленого, имбирного и золотистого цветов: лопаясь, она оставляли калейдоскоп разноцветных колечек.

Вдали от западного берега все реже попадались деревни хитроплетов. Однако вдоль дороги к Камнелому тянулись цепочкой случайные поселения, в которых надеялись найти пристанище и новые сведения Хатин и ее попутчики. Но стоило приблизиться к одной такой деревушке, как что-то заставило их остановиться.

Сперва Хатин увидела просто отряд вооруженных людей, идущих в сторону дороги. Затем получилось разглядеть зажатую между ними группу побитых и запуганных фигур. Хитроплеты. У некоторых связаны руки.

– Здесь мы ничего поделать не сможем, – пробормотал Джейз. Его пальцы сильно впились в плечо Арилоу. Феррот взирал на пленных, и негодование бурлило на его лице, однако он не замедлил шага.

Чем дальше, тем больше таких конвоев им попадалось. Путники быстро узнали, что это банды головорезов или рабочих, оставшихся без дела и подавшихся в охотники за головами, соблазненных обещанием награды за каждого хитроплета, доставленного в лагерь близ Гиблого Города. Прочие люди, когда им попадались такие конвои, останавливались и взирали на пленников с холодным удовлетворением.

Деревни хитроплетов, встречавшиеся дальше, выглядели пугающе заброшенными.

Хатин вспомнила, как Минхард Прокс, хмуро глядя в карту, взмахом карандаша отмечал на ней хитроплетские селения. Но эти-то последние деревни располагались слишком далеко от города и никак не могли грозить Гиблому Городу. Сумасшедшая ненависть к хитроплетам, вспыхнувшая в Погожем, расползалась по всему острову, обгоняя Хатин и ее друзей.

Наконец перестали попадаться даже такие опустевшие деревеньки. Хитроплеты не селились так далеко на востоке, так далеко от рыбачьих угодий и поддержки своих. Те же немногие, кто осмеливался селиться в этих землях, старались прятать свои следы. Но даже тут встречались бродячие банды охотников за головами – они останавливали путников и заглядывали им в лица. Один такой отряд схватил хитроплетунью – усталую молодую женщину в одежде горожанки. Когда мстители проходили мимо, она удивленно уставилась на них. Женщина посмотрела в глаза Ферроту, красноречиво постучала себя по зубам и отвернулась.

Когда отошли на приличное расстояние, Феррот выругался.

– Коли проверяют зубы – нет ли украшений хитроплетов, – то мы пропали. Теперь, если видим дорожные посты, то сходим с тропы и огибаем их.

Именно в этот раз они впервые услышали фразу: «Время большого ущерба». Никто, похоже, не знал, что это значит, однако слова шипели и жужжали в ушах у Ха-тин.

От путников, идущих навстречу, они узнали другие тревожные вести. С недавних пор капризы Камнелома делались все страшнее, из-под ног то и дело били струи гейзеров. Лучшим решением было обходить его стороной, пока приступ безумия не пройдет.

– Что станем делать, если владыка Камнелом не расположен принимать гостей? – прошептала Хатин. «Легкий» путь к школе Маяка по склону был известен очень немногим, но даже он мог оказаться опасным, если настроение у Камнелома буйное.

– Укроемся в Городе Зависти, у подножия Камнелома, – ответил Феррот. – Тогда появится шанс отыскать Объездчика, которого Скейн упоминал в дневнике, и спросить о «владыке К.». Хотя бояться нечего – пока туда доберемся, Камнелом успокоится.

Однако Камнелом, владыка одержимых, не успокоился. К тому времени, как мстители добрались до Города Зависти, они узнали, что неподалеку от города рассредоточились несколько маленьких лагерей. Самый проторенный путь к восточным гаваням пролегал меж двух шипящих и раздраженно плюющихся лиловых озер, и многие странники предпочли переждать лагерем у Города Зависти, пока настроение Камнелома не улучшится. Хитроплетов, которые могли бы разведать безопасный маршрут, не стало.

– Все не так плохо, – настаивал Феррот. – У города толпы народу, укроемся в той, где побольше людей, затеряемся в толчее.

В отличие от строгого и непраздного Гиблого Города, Город Зависти построили, дабы показать отсталым племенам Острова Чаек все прелести и славу традиций Всадников. Здесь примитивные туземцы должны были восхищаться роскошью конюшен, целым семейством обложенных мозаичной плиткой башен, царственным дворцом губернатора. И они дивились, как подивились бы при виде снежного барса, пытающегося купаться в волнах теплого океана. К чести основателей, не все их планы пошли прахом. Землетрясения, вызванные Камнеломом, оставили одну башню, да и дворец местами еще стоял. Дома по большей части возводились приземистые и пережили толчки, пусть даже погода отъела у них балюстрады.

На языке знати сложное имя города буквально означало «тень, отброшенная на Великую Далекую Славу». Пресная и практичная просторечь не стала застревать в тонкостях и перевела его как «Город Зависти». И, как обычно в битвах имен, просторечь победила.

Мстителям благоразумнее было не задерживаться ни в одном из лагерей, чтобы никто из путников не успел раскусить их легенду, и потому каждую ночь они останавливались у разных костров. Над ними пылал Камнелом, однако и намека не было на сияние Маяка, которое должно было завлекать детей-Скитальцев в школу.

Томки оказался просто бесценен, помогая слиться с толпой. Он, словно щенок, подскакивал, приветствуя людей как старых знакомых, а к тому времени, когда те понимали, что они впервые видят его, он уже успевал ловко влиться в компанию и рассказать половину истории. Путники были связаны узами товарищества, и многие делились с Томки едой – из жалости к явному «положению» Арилоу.

На стоянках не стихали пересуды о том, как тайная лига под руководством беглой леди Арилоу перебила Скитальцев. Правда, теперь, оказывается, «все знали», что в заговоре участвует «Возмездие», и что за каждым поворотом мстителей ждет пристанище и помощь остальных хитроплетов.

Всякий раз после этих разговоров Хатин делалось не по себе. Может, это она виновата? Случилось бы то, что сейчас происходит, если бы они с Арилоу не сбежали? Возможно, руку губернаторов направляет подлинный заговорщик, погубивший Скитальцев, нашептывая им слухи о хитроплетах-убийцах. Но что более всего пугало, так это та легкость, с какой верили этой лжи законники и простые люди.

Джейз предложил не рисковать всем сразу и отправился в Город Зависти один. Впрочем, о загадочных Объездчике и владыке К. он разузнать не сумел. Остальные же тем временем прислушивались, не скажет ли кто чего-нибудь о школе Маяка, или, может, появится тот, кто сумеет провести их туда мимо опасных лиловых озер.

– Никто, похоже, тропы не знает, – поздно, еще во время первой ночевки сообщил попутчикам Томки. – Если я правильно понял, никто вообще туда не поднимался и никто оттуда не спускался. Школа всегда оставалась закрытой.

– Значит, смотрители там ели камни и разжигали маяк словами, – сухо заметил Джейз. – Кто-то ведь доставлял им припасы и дрова.

Разгадка этой тайны нашлась уже наутро, вот только мало чем помогла.

Проснувшись очень рано, Хатин заметила, что у дороги остановилась группа молодых людей. Одеты они были в традициях танцующего пара, хотя индиго их одежды выглядел бледнее полуночной синевы и отливал зеленым и яично-желтым. Рядом лежали большие вязанки дров – в ожидании, когда их снова взвалят на спины.

Вспомнив, что говорил о топливе Джейз, Хатин подошла к ним.

– Мир-я, – окликнула она носильщиков.

Один из юношей встал, но не спешил отвечать на просторечи. Он указал на вязанку дров и вопросительно взглянул на Хатин.

– Вы… неси-гора школа Маяк дрова? – спросила она.

Юноша уставился на нее, выпятив челюсть вбок, затем подобрал одну вязанку, хлопнул по ней и показал пять пальцев. До нее не сразу дошло, что он предлагает цену. Оба некоторое время взирали друг на друга в молчаливом разочаровании, а потом юноша издал скрипучий смешок и отвернулся. Через плечо он обратился к одному из товарищей, на языке, лишенном резких звуков. Хатин тут же захлестнуло тоской по родной бухте, она вспомнила мягкий аромат орхидей на вершине скалы и хруст сухих водорослей под ногами. Их речь звучала текуче, как и язык хитроплетов, правда, не столь мелодично, и шипящих было меньше, а потому Хатин сама не понимала, отчего же она показалась ей знакомой.

Разузнать побольше о людях в зеленом было не сложно. Они славились тем, что совершенно не разговаривали на просторечи. Поселились на этих землях примерно тогда же, когда была основана школа Маяка. Многие считали, будто они явились из-за Камнелома, с противоположной его стороны, обращенной к берегу, а школа Маяка потому и наняла их доставлять провиант и дрова, что они никому бы не сумели рассказать о тайной тропе в гору. Местные звали их кисляками. Отчасти это прозвище возникло из-за зеленого тона одежды, ведь кисляками называли неспелые фрукты, но это также относилось и к их постным минам и обычаю держаться особняком. Тогда как прочие фермеры бежали от подножия Камнелома, кисляки, похоже, оставались у себя в деревне на склоне горы, спускаясь лишь за тем, чтобы продать дрова и зеленую ткань.

– Ведь кто-то из них должен знать просторечь.

– Даже если и так, они тебе в этом не признаются.

На третью ночь Хатин и ее спутники прибились к одной из стоянок поменьше – тут отдыхала большая группа людей, попутчиков. Они говорили на просторечи с акцентом жителей Гиблого Города. Хатин узнала, что прибыли они недавно и успели схлестнуться с бандой охотников за головами из Города Зависти.

– Ворье, – повторял один из них. – Люби наш кролик кради. – Казалось, его это забавляет. – Говори кроль беги земля-они, он принадлежи-они. Говори мы ворье-пират, браконьер.

– Какой кролик вы лови? – спросил Джейз.

– Хитроплеты, – усмехнулся путник, и у Хатин екнуло сердце. – Уводим они Гиблый Город. Умри, живой – нет разница. А этот Город Зависти-бандит, – мотнул он головой в сторону стоянки побольше, чуть в стороне, – веди хитроплет градоначальник. Только шиш они хитроплет найди, мы вперед-найди хитроплет.

Он снова рассмеялся, однако в его глазах, когда он посмотрел в сторону лагеря соперников, читалась тревога.

– Вы знай резон градоначальник хоти хитроплет-живой? – спросил Феррот, сжимая руку Хатин. Градоначальником называли губернатора Города Зависти.

– Ктобызнай. Он хоти хитроплет живой. Ктобызнай.

За напускным весельем людям в отряде не удалось скрыть тревогу. Чувствовалось, что местным ловчим совсем не до смеха от того, что хитроплетов осталось так мало. Со стороны соседнего лагеря донесся какой-то слабый звук, и половина отряда, схватившись за рукояти ножей, стала прислушиваться.

В наступившей тишине Арилоу издала негромкий бессвязный стон.

– Дурногрез, – поспешил сказать Джейз, баюкая ее на руках. Арилоу распахнула глаза и рот, словно испугалась или силилась что-то сделать.

– Ати… – пролепетала она.

Феррот схватил руку Хатин, которая, оказывается, чуть не вскочила с места. «Ей что-то надо, она расстроена, хочет чего-то…»

– Атм, – сказала Арилоу. – Ат… Атилн…

Это было совсем не бурление в потоке звуков, это было слово, которое Арилоу пыталась заставить вывести свой непослушный язык. Слово такое знакомое, что Хатин поначалу даже не заметила его, как не замечала вкус воздуха. Потом же, поняв, затаила дыхание.

Хатин.

– Хатии… – Визг. Настойчивый. Хатин вскочила на ноги. Ничего не сумела поделать с собой. И в тот же миг ветер переменился.

Хатин вдруг перестала ощущать запах дыма от костра. Вместо него послышался странный влажный душок давно погасших огней и едкая вонь, смешанная со смрадом, какой источает гниющее мясо.

Колесо времени слетело с оси, позволяя мстителям увидеть лица друг друга: исполнившись понимания, их глаза превратились в полные луны. Потом столь же внезапно мир отправился от потрясения, и все произошло разом.

В бревно, на котором только что сидела Хатин, вонзился арбалетный болт.

Джейз вскочил, закидывая Арилоу на плечо.

Томки набросил плащ на костер, погружая стоянку во тьму.

Феррот схватил Хатин за руку и помчался прочь. Она обернулась и успела только заметить, как в центр стоянки врывается темная стройная фигура. В плотной тьме было невозможно различить синеву кожи и одежды, но Хатин знала: это пеплоход. Проглоченный Скорбеллой, он все же не остановился. Ничто его не остановит.

Позади раздавались крики и ружейные выстрелы. Хатин с Ферротом бежали во весь дух, а потом земля ушла из-под ног, и она провалилась в канаву. Джейз, Томки и Арилоу уже сидели на дне; Томки изо всех сил тянул за поводья птицу, чтобы та не высунула наружу голову. Джейз сжимал в руке арбалет и выглядывал из-за кромки канавы.

– Там сущий хаос, – прошептал он. – Половина даже не поняла, что это пеплоход, и начали пальбу… тш-ш! – Он прислушался. – Похоже, торгуются. Выясняют, не назначена ли за нас награда, и нельзя ли урвать кусок за то, чтобы помочь выкурить нас…

Охотникам отвечал спокойный голос. Легким, как касание дождевых капель, тоном. Хатин с трудом представляла пеплохода говорящим.

– Он говорит, что ему нужен только прах, – прошептал Джейз. – А им разрешает забрать в Гиблый Город нашу одежду и зубные украшения и получить награду. – Осмотрев попутчиков, он остановил взгляд на Ферроте. – Как думаешь, доведешь их до города?

– Я могу выиграть для вас время, – быстро проговорил Томки, но его рвение было отмечено страхом.

– Нет, Томки. Это пеплоход. Даже Феррот не сумел бы замедлить его хоть на сколь-нибудь подходящий срок. Но ради меня он прервется. – Джейз не храбрился и не хвастал. Он тихо передал Ферроту янтарные монокли, запасной нож, все самое ценное свое имущество. Он разобрал положение на мельчайшие составляющие и понял, что больше ничего из этого ему не пригодится.

– Нет, – сказала Хатин. – Джейз…

С потемневшей стоянки по двое и по трое выходили люди; шли, низко пригнувшись и пронзая саблями особенно жуткие с виду кусты.

– Феррот, присмотри за Хатин, – пробормотал Джейз, начиная подниматься из канавы. – Томки, посади Арилоу на спину птице и бегите что есть мочи.

– Джейз! – вполголоса окликнула Хатин и тот удивленно обернулся. – Ты… ты нужен нам. Хотя бы Арилоу нести, – она ни за что не станет на птице ездить, сам знаешь.

– Я бы мог понести… – сказал Феррот.

– Нет! – отрезал Джейз. – Ты присматривай за Ха-тин. – Он снова поглядел на нее. – Времени на нежности нет. Тебя воспитывали так, чтобы самым важным человеком в твоей жизни была Арилоу. Что ж, твоя деревня мертва, и все, что тебе говорили, уже не истинно. Мне даже кажется, что Арилоу – полноценна лишь у тебя в голове. Важна теперь ты. Это твой поиск мести.

– Да мой, мой поиск, – сжав кулаки, Хатин сделала глубокий вдох, – и ты не пойдешь на это, Джейз, потому что я тебе не позволю. – Она дрожала, но сама не заметила, как перешла на холодный и уверенный тон, каким говорила все эти годы за Арилоу. – Ты должен помогать мне, но как – решать буду я, а не ты.

Она поспешила отвернуться, пока не увяла под удивленным взглядом Джейза.

– Томки, – сказала Хатин, – ты ведь можешь быстро скакать на птице? У меня к тебе будет поручение. Правда… это очень опасно.

На лице Томки отразилось почти не скрываемое восхищение.

– Ты сейчас поскачешь в тот большой лагерь, где остановились местные охотники за головами, и скажешь, что тут семью хитроплетов собираются взять в плен люди из Гиблого Города. Только про пеплохода не говори, и будь…

Птица подскочила на месте, и Томки запрыгнул ей на спину. Миг – и они унеслись, оставив на земле лишь следы и несколько перьев.

– …осторожен, – договорила Хатин.

Джейз некоторое время пристально смотрел на нее, затем снял болт с ложи арбалета и присел со вздохом рядом с Арилоу.

– Когда они придут… – пробормотал он.

– Начнется неразбериха, – закончила Хатин. – А мы побежим в город. Все вместе.

Раздались крики и возмущенно зашуршали кусты, ломаясь под ногами бегущих. Похоже, Томки заметили. Засвистели пращи. Потом надолго воцарилась тишина, и наконец издалека послышался высокий, пронзительный, полный задора голос.

– Томки, – шепнул Феррот. – Думаю, добрался до людей из Города Зависти.

Костер соседнего лагеря внезапно породил россыпь огоньков поменьше – зажглись факелы, за которыми темнела дюжина фигур. Началась перекличка, послышались разные акценты. Затем колонна факелов скакнула вперед, и разразился хаос: смешались крики, стук камней из пращей и выстрелы во тьме.

– Пора, – прошептал Джейз. Прозвучало как команда, но он будто ждал согласия.

Хатин кивнула.

Никто, похоже, не заметил, как они вылезли из канавы и побежали: Феррот справа от Хатин, слева – Джейз с Арилоу на руках. Они мчались через кустарники, и тут Феррот резко ахнул, и вот уже справа никого не было.

Хатин запнулась, остановилась и обернулась. Феррот лежал лицом вниз. Хатин подбежала, принялась тормошить его, коснулась чего-то влажного на затылке. Тщетно попыталась оттащить Феррота в ближайшие кусты, но тут из тьмы, пыхтя и с азартными криками, выбежали факельщики, окружив ее.

Факелы. Это местные. Вдруг они решат, что она заодно с ловчими из Гиблого Города?

– Хитроплет-я! – прокричала на просторечи Ха-тин. – Смотри! – Сорвав с головы шляпу, она взъерошила короткие мягкие волосы на лбу там, где было выбрито. – Смотри! – Обнажила верхние зубы и провела по ним пальцем. – Ошибка хоти убей и я без пользы-вы! Хватай нас плен и веди-город. Ошибка ищи-мы-убивай! – Она покровительственно опустила руки на спину Ферроту. – Хитроплет-мы…

Глава 19. Мыло градоначальника

Хатин и оглушенного Феррота тащили по ночным улицам Города Зависти, и Хатин невольно вспоминала слова Джейза: «Твоя задача – не попасться и не быть убитой…»

Что будет, когда пеплоход сообразит, кто их поймал, и заявится в дом градоначальника с лицензией на руках? Вдруг она завела Феррота в ловушку, из которой нет выхода? Она с тревогой наблюдала, как ловчие осматривают его.

Затем пара охотников подняла Феррота с земли и, закинув его руки себе на шеи, поволокла прочь. Остальные факелоносцы повели Хатин; за плечи ее взяли тяжелые руки. Когда она случайно встретилась взглядом с одним из конвоиров, уголки ее губ невольно поползли вверх. Она слишком устала, чтобы сдерживать улыбку, а он вздрогнул и поспешил отвернуться, будто коснулся неприятного склизкого существа.

Хатин провели через массивные ворота и дальше по площади до́ма правосудия, где повсюду на темной лужайке спали белые самки павлинов.

Лишь когда Хатин втащили в освещенный свечами коридор, она поняла, что это не больно-то похоже на тюрьму.

Ее провели по мозаичному полу, между двумя комплектами золоченых доспехов – в комнату с высоким потолком и нарисованными на каждой стене картами. Остров Чаек, очертаниями напоминающий Когтистую Птицу; вулканы, изображенные в веселых вишневых тонах; синее-синее море пестрело пятнышками прибитых жуков и мух.

Под картой сидел маленький лысеющий человечек с длинными красивыми усами каштанового цвета, намотанными на витую металлическую проволоку. На нем был камзол, пошитый, казалось, на человека телосложением намного крупнее. Когда стража ввела Хатин, он поднял на нее усталый замученный взгляд.

Стоило одному из стражей приблизиться и шепнуть ему что-то на ухо, как по лицу коротышки проскользнуло выражение чуть ли не выстраданной надежды.

– О! Понимаю. Ах, да! Конечно, вы молодцы. Не подождете ли снаружи? – Говор у него был быстрый, с отчетливым акцентом.

Когда стражники вышли, Хатин тревожно ощупала синяки на руках. В голову пришло сразу несколько причин, по которым этот коротышка мог быть рад ее видеть, и ни одна из них не сулила добра.

– Покажи-ка зубы, юноша.

Хатин не сразу вспомнила, что одета, как мальчик, и, оказывается, обращались к ней. Тогда она послушно обнажила зубы; коротышка взглянул на них через очки в проволочной оправе, а после с облегченным вздохом откинулся на спинку кресла.

– Так ты и правда хитроплет?

Хатин кивнула.

– Ясно. – Коротышка решительно сдвинул нефритовое пресс-папье, так что свиток, который оно удерживало, свернулся и щелкнул его по носу. Оба сделали вид, что ничего не произошло. – Полагаю, ты знаешь, кто я такой?

– Вы – градоначальник?

Коротышка удостоил ее слабой, хрупкой улыбки.

– Совершенно точно, юноша. Градоначальник Петрон Сун-Седролло. Ты наверняка слышал о герцогах Седролло. – Он махнул рукой, и Хатин только сейчас заметила на стене сотни небольших камей с изображением мужчин: воротники с оборками, раздвоенные бороды, – а среди них кое-где и женщин: волосы, стоявшие дыбом, сдерживали только усыпанные блестками сеточки. – А еще ты мог слышать о графах Сун. – На противоположной стене висела точно такая же галерея портретов.

Хатин начала понимать, отчего этот коротышка так мал ростом. Кто угодно усохнет, сидя под такими пытливыми взглядами.

– Ты, должно быть, гадаешь, отчего тебя представили мне. – Губернатор взглянул на Хатин, и нечто, что он увидел в ее лице, похоже, придало ему уверенности. – Ты, наверное, слишком молод, чтобы понять такое, но мне приходится управлять двумя крупными городами. Вот Город Зависти – это город живых, и ты его, думаю, уже видел, и население его насчитывает четыре сотни живых душ. А дальше, у подножия Камнелома, за лиловыми озерами лежит город еще крупнее, и в нем томится четыре тысячи душ – невидимый город, население которого постоянно растет.

Хатин вспомнила Земли Праха недалеко от своей деревни, этот лес домиков для духов.

– Господин градоначальник… так все эти души – герцоги Седролло и графы Сун?

– Да, – протянул градоначальник с ноткой опустошенности в голосе. – Все до единого. И их кузены, их жены и жены их кузенов, и кузены жен кузенов их жен, и многие, многие другие прихлебатели. Их пепел привезли сюда еще во время первых высадок. – Он судорожно улыбнулся. – Само собой, тогда еще Земли Праха не находились по ту сторону озер. Мои предшественники выбрали самые лучшие и тучные земли, поближе к городу… но ты же знаешь, каков из себя Камнелом. Каждые полсотни лет или около того – ба-бах! трах! тара-рах! А потом мы узнаем, что всюду на подножии горы – прожаренные фермеры, старые озера вдруг превратились в ямы с сухой грязью, а новые, горячие, кипят уже где-то совершенно в ином месте.

Он вздохнул.

– Как бы там ни было, своим положением я обязан присутствию тут моих предков. Кто бы еще мог стать губернатором, как не единственный потомок всех этих отпрысков благородных родов? И где бы еще я мог служить, как не здесь, чтобы приглядывать за могилами предков?

– Но… – Хатин помялась. – Выказывать почтение вам наверняка должна помогать семья: дети, братья, сестры…

– У меня никого нет! – Бедный градоначальник Сун-Седролло махнул руками в сторону лиц на стенах. – Где мне найти время на жену и детей? Где найти время на братьев и сестер? Удивляюсь, как я еще нашел время самому родиться! – Усталый ум Хатин попытался переварить эту мысль и сдался. – Конечно же, в Городе Зависти много тех, у кого предки покоятся на горе, и они отдают пращурам почести, но никто, похоже, не мыслит так глубоко, как я.

Когда я сменил отца на посту градоначальника, то обнаружил, что годами бесчисленные подношения пищи сжигались в жертву предкам, но никто при этом не думал о столовых приборах. – В отчаянии он покачал головой. – Можешь себе представить? Более века герцогам Седролло и графам Сун приходилось есть руками.

Хатин начинала понимать, что никогда прежде не задумывалась о подобных вещах по-настоящему, и в то же время не могла отделаться от ощущения, что градоначальник задумывается о них слишком уж глубоко.

– В последние двадцать лет все, само собой, стало намного хуже, – продолжил он, – теперь все сжигают на камнях «векселя мертвых», не пытаясь даже выяснить, что действительно нужно предкам.

– Но… разве это не значит, что они смогут купить все, что им нужно после смерти? – Хатин видела несколько таких «векселей», каждый из которых был украшен яркими изображениями знаменитых предков и обещал покойному в загробной жизни сто тысяч монет золотом.

– Как же они это сделают? Сам подумай. У обитателей города мертвых карманы должны уже лопаться от этих бумаг. А с кем торговать-то? Что им купить, если у всех кругом только деньги?

Что ж, теперь хотя бы есть исчерпывающие записи обо всех подношениях, можно оценить размеры города и понять, что его обитателям требуется. Однако не проходит и года, чтобы я не обнаружил какое-нибудь важное упущение. И вот тут мы подходим к сути дела и пытке всей моей жизни. – Градоначальник поправил очки и долгое время неотрывно смотрел на Хатин. – Мыло, – промолвил он наконец.

– Мыло?

– Мыло. Я сам, став градоначальником, не задумывался о нем целых четыре года. Четыре года! Вообрази только сообщество четырех тысяч, которые более сотни лет живут в таком тесном соседстве друг с другом и совершенно без мыла! Это же антисанитария! Грязь! Засаленные воротники!

Он рассеяно раскидал по столу набор пресс-папье.

– А самое страшное – я никак не могу дать им его. Даже возлюбленному брату подарить мыло значит указать на его нечистоплотность. Как можно поднести мешок мыла первому герцогу Антоду Седролло, командовавшему Имперским флотом?

Хатин поняла, в чем трудность, и сообщила о том градоначальнику.

– Вот тут мне поможете ты и твой друг. Давным-давно телохранитель хитроплет отдал жизнь, спасая градоначальника, и стал единственным, кто удостоился могилы на Земле Праха моих предков. Очевидным решением было бы пожертвовать мыло ему, чтобы он мог продать его остальным. Ныне хитроплеты редко ходят по улицам моего города, однако в прошлом году я отыскал двух братьев, которые с готовностью вызвались отнести мыло к могиле телохранителя. Правда, э-э, случилось так, э-э, что вечером, когда они совершали жертвоприношение, начался Белый Прилив.

При упоминании одной из гибельных волн белого пепла и раскаленного дыма, которая в считанные мгновения могла накрыть и уничтожить целые деревни, Хатин побледнела.

– Проблема, э-э… так и осталась нерешенной, и с тех пор мне пришлось снова искать хитроплетов.

Хатин все еще не оправилась после упоминания о Белом Приливе и потому не сразу заметила, что градоначальник смотрит на нее с нежным блеском в глазах.

– Рад видеть, что дух у тебя твердый, – сказал он. – Жаль, что мы не можем просто нагрузить вас изображениями мыла… Кто бы нарисовал его? Мы пытались, но было непонятно, что выходит: не то сало, не то картошка. Зато в тебе четыре фута храбрости, и это – главное.

Сама Хатин ощущала в себе четыре фута усталости, мозолей, синяков и грязи из канавы. Она, конечно, собиралась подняться во владения Камнелома, но не ожидала, что придется тащить вековой запас мыла на склон не в меру активного вулкана.

– Я бы не отправил тебя одного, но найти кого-нибудь, кто согласился бы сбегать к Камнелому, с тех пор как он повадился плевать в людей раскаленными камнями, стало чертовски непросто. Две недели назад явилась группа парней, которые сыграли на моих надеждах, пообещав отнести на гору все, что угодно, если я только предоставлю проводника до школы Маяка, где у них было какое-то дело. Помочь я им, конечно же, не мог, и потому, думаю, они отправились на склон сами по себе… и больше не вернулись. Я огорчился чрезвычайно.

Градоначальник умолк и снова внимательно присмотрелся к Хатин, затем удовлетворенно кивнул, как будто разглядел в ней нечто искомое.

– Однако, я вижу, убедить тебя не так-то просто. Поэтому ты и твой друг окажете мне эту небольшую услугу… и я взамен постараюсь устроить так, чтобы вы не попали в руки к тем, другим ловчим.

Градоначальник снова откинулся на спинку кресла и, улыбаясь, отослал Хатин взмахом пера.

Направляясь на подгибающихся ногах к двери, Хатин слышала, как он бормочет:

– Очаровательное дитя, такое понятливое и готовое сотрудничать. Совсем не то, чего прочие ожидают от таких…

Как это она умудрилась произвести столь приятное впечатление? И как она, сама того не ведая, согласилась выполнить столь опасное поручение? Ответ мог быть лишь один. Она, должно быть, улыбалась во время разговора.

Хатин как раз хотела выйти в дверь, когда в кабинет мягким и бесшумным бегом влетел другой стражник. Он передал градоначальнику письмо, на котором сохранились отпечатки синих пальцев. На лице коротышки, сменяя друг друга, отразилась целая череда чувств, пока он читал его: от изумления до боли, схожей с зубной.

– Стража… вон! Я хочу еще раз переговорить наедине с этим мальчиком.

Дверь затворилась, и под взглядом коротышки Хатин побагровела.

– У моих врат пеплоход, – сообщил он, вглядываясь в ее лицо. – Скажи-ка, юноша… ты, случаем, не девушка?

Помедлив нерешительно, Хатин наконец кивнула.

– Вот что этот пеплоход дал понять моим людям. У него задание, ордер на поимку беглянки, известной как леди Арилоу, и ее спутников, подозреваемых в соучастии убийству Скитальцев. И я правда не могу взять в толк, что вы находите смешным, барышня.

Хатин прикусила изнутри губы и уставилась на его руки, отчаянно пытаясь подавить полную ужаса улыбку. У нее, должно быть, получилось, потому что когда градоначальник заговорил снова, голос его звучал уже мягче:

– Значит… ты та самая… Арилоу?

– Нет… она… я шла с ней. Но я… я потеряла ее. – На глазах Хатин против воли выступили слезы усталости и отчаяния. – Я потеряла ее. Не знаю, где она сейчас. Я знаю, господин, что говорят люди, но мы никого не убивали, клянусь…

Градоначальник смотрел, как Хатин тихо всхлипывает, а на лице его читалась смесь раздражения, смущения и замешательства.

– Неудивительно. Первые хитроплеты, которых я нашел за несколько месяцев – месяцев! – и те настолько неразумны, что бегут от правосудия. Неужели они не догадываются, в какое положение меня ставит?

Некоторое время губернатор сидел, нерешительно теребя письмо в синих пятнах, а после раздраженно вздохнул:

– Что ж… ты не больно-то соответствуешь моим представлениям о том, как должен выглядеть мародер и убийца. И мне очень не по нраву, когда к моим вратам являются синие люди в вонючих одеждах и требуют отдать пленников. Ты готова поклясться… всем, что твой народ считает святым, что ни ты, ни человек, которого поймали вместе с тобой, не замешаны в этих убийствах?

Чуть дрожа, Хатин кивнула.

– Что ж, замечательно. Я не могу ввязываться в это дело, но пока будем считать, что эта твоя небольшая маскировка ввела в заблуждение моих людей. Пеплоход ищет девочку, и мы ответим, что никого, подходящего под это описание, не ловили. Более того, мы могли бы сказать, что похожий подозреваемый направлялся… скажем, на север? Вверх, к Колючему Холму?

* * *

Хатин проводили в небольшую комнатку, где стояла непривычно мягкая кровать, а на стенах висели гобелены с символами, которые она не могла прочесть.

Какое-то время она сидела, скорчившись, у небольшого зарешеченного окошка. Сложив ладони у рта рупором, она ухала по-совиному – звала Арилоу: «Арилоу, Арилоу, я здесь, приди». И перестала лишь тогда, когда выглянула в окошко и увидела за городскими воротами сидящую на камне одинокую фигуру. Пятно полуночной синевы.

Однако час спустя, когда Хатин набралась смелости и выглянула снова, фигуры уже не было.

Глава 20. Синее полотнище

На следующий день двое покрытых ссадинами, изможденных хитроплетов повезли тачку с мылом вверх по каменистой тропе, к Землям Праха на Камнеломе.

Город Зависти они покинули поздним утром, как только Феррот оправился от раны достаточно, чтобы идти. Тропа успела несколько раз подняться в гору и спуститься, и город скрылся из виду. На обочинах лиловые озера, напоенные до краев недавними дождями, кипели жемчужными гроздьями пузырей. Единственным ориентиром служили складчатые очертания Камнелома, который то и дело показывался над скальными выступами.

На тропе Хатин и Феррот были не одни, однако не могли не заметить, что остальные идут в противоположном направлении. Фермеры покидали угодья у подножия Камнелома, спеша укрыться в Городе Зависти, пока гора не успокоится.

– А ну-ка, повтори, почему мы не бежим? – слабым голосом спросил Феррот.

– Куда бежать-то? – тихо спросила Хатин. – Дорога в порты в обход вулкана перекрыта, на обратном пути полно ловчих, ищущих нас. Если возвращаться в Город Зависти, то нужно покровительство градоначальника… а в Город Зависти вернуться придется… ведь наши туда и бежали… все мы бежали в сторону города… они ждут где-то там…

Наступила тишина, но тишина хитроплетская, которую оба они понимали.

– Ну ладно, – сказал, наконец, Феррот. – Погоди секунду. Не шагай так, будто хочешь ногами перемолоть гору в пыль…

Хатин остановилась и нехотя обернулась.

– Ты вчера придумала хороший план, – продолжил Феррот мягким тоном. – Пусть даже вышло так, что остальные…

– Они отыщут нас, – перебила Хатин, слишком твердо даже для уверенного тона. – Арилоу найдет нас. Он же Скиталица, не забыл?

Феррот прикусил губу и взъерошил ей короткие волосы, скрывающие лоб. Знакомый был жест, и Хатин вспомнила, что точно так он ерошил волосы на голове Лоана. «Меня ли он видит или обращается к младшему брату и младшей сестре?»

Они с трудом вкатили тачку на низкий гребень и ошеломленно уставились с вершины на невероятную, окутанную паром картину. Тропы больше не было. Земля просто уходила вниз, перетекая в сероватое плато, покрытое тонкой пленкой быстро бегущей воды. Серовато-коричневую поверхность нарушали небольшое волнение и столбики пара; она плевалась пузырями и окрашивала камень пятнами яркого золота, зелени, красного и розового. Тут и там на поверхности торчали огромные скальные выступы, похожие на пляжные валуны.

Слева и справа равнина переходила в исходящие паром озера. Похоже, единственный путь вперед пролегал через ее рябую поверхность.

– Посмотри, – мрачно произнес Феррот, указывая направление. В похожей на кашу поверхности, под мутной серо-синей водой виднелась пускающая пузыри дыра. – Это не сплошной камень. Поверхность едва ли в пядь толщиной. Кто-то доверил ей свой вес и груз и больше не вернулся, чтобы поведать об опасности. – Дыра и правда была подходящей величины, чтобы в нее мог провалиться человек. – Довольно. – Феррот опустил мыло на землю. – Родня градоначальника может и обождать с мытьем еще немного. Все равно никто не поймет.

Он осторожно сунул руку под кусок ткани, которой накрыли мыло, чтобы защитить его от дождя, если таковой застигнет их в дороге, и вынул скользкий брусок. Встал в тени под кустом у удобного маленького кратера, заполненного водой.

– Это подарок тебе, владыка Камнелом, – пробормотал он. – Ты ведь не против?

Кусок мыла упал в кратер, и вода в нем зашипела. Феррот отошел, чтобы взять еще кусок, и уже наклонился к тачке, но тут вода пошла пеной, вверх ударил фонтан.

– Феррот! – крикнула Хатин.

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как фонтан воды превратился в необузданную белую струю, и прикрыть лицо руками – ветер переменился, и Феррота обдало кипящими брызгами и обжигающим паром. Двое мстителей подхватили тачку и заскользили, спотыкаясь, вниз по склону, спасаясь от ярости гейзера, и остановились недалеко от кромки коварной равнины.

– Вулкан против, – прошептала Хатин.

Они согласились доставить мыло, и очевидно смогут сдержать обещание. Владыка Камнелом в своем безумии им и поможет.

– Но как? – спросил Феррот, закашлявшись, когда едкий пар обжег ему горло. – Как?

И пока они в ужасе взирали на равнину, ответ возник на вершине одного из выступов – внезапно, словно струя гейзера, – и взмахнул белыми руками. Одинокая фигурка: развевающиеся на ветру волосы – как каракули на фоне неба, фальшивый живот набекрень…

– Глазам не верю! – Рядом с Арилоу возникла вторая фигура и отчаянно замахала руками Хатин и Ферроту. Высокий и беспечный голос Томки они узнали сразу:

– Джейз! Иди сюда, глянь! Это они! У нее получилось! Арилоу их нашла!

* * *

Спустя пять минут, после безудержных горячих объятий и хлопков по спине, воссоединившийся отряд переводил дух. Хатин чуть не сделалось дурно от облегчения; она выдергивала шипы из платья сестры и смахивала пыль из уголков ее глаз.

Оказалось, Джейз и Томки не спали всю ночь, а провели ее в поисках остальных членов отряда. Джейз добрался до окраины города с Арилоу, но потом узнал, что остальные отстали. Томки настигли местные ловчие и напоили в благодарность за то, что привел двух хитроплетов прямо к ним в руки.

– Я и Томки-то нашел лишь потому, что он догадался пролить свечной воск на ногу самому здоровому из головорезов, – пояснил Джейз. – Я пошел на звуки ругани и рева и действительно наткнулся на Томки.

– Знаешь, вставать между нами не требовалось, – беззлобно напомнил Томки.

– Нет, Томки, надо. На рассвете Арилоу проснулась и сразу начала стонать и рычать, поэтому пришлось идти окольными тропами, чтобы не попасться никому на глаза. Мы заметили, что когда идем в одну сторону, она успокаивается, а если сворачиваем в другую, то сразу в визг. В конце концов мы сдались на ее милость. Несколько часов шли, повинуясь ее указаниям, в надежде, что плутаем не просто так, – даже когда она повела нас этим путем, через владения Камнелома.

– Она нашла меня. – Хатин сложила обе руки Арилоу в неплотный кулак и взяла в свои. – Говорила же, что она Скиталица…

– Да. – Джейз опустился рядом на корточки. – Да, доктор Хатин, говорила.

В ответ Хатин и Феррот поведали о своих злоключениях, рассказали о сделке насчет мыла.

– Значит, думаете, что леди Арилоу сумеет провести нас через эту парилку? – спросил Феррот.

Леди Арилоу и правда вознамерилась провести их куда-то. Лицо ее было обращено в сторону горы, и любую попытку свернуть куда-либо хоть по какой-то причине она встречала хриплым возмущенным клекотом. Испытывая некоторые сомнения, Хатин все же взяла сестру за руку и позволила ей вести отряд по опасной, разноцветной равнине. Остальные плелись сзади, ведя под уздцы эпиорниса с тачкой мыла, стараясь ступать след в след за Арилоу и ежась всякий раз, как под колесом тачки скрипели камни, – из опасений, что это трещит, проламываясь, корка.

По обеим сторонам от долины лежали россыпи кремовых и желтых камней. Иной раз казалось, что камни текли и булькали, словно Камнелом жарил гигантские яйца на горячих булыжниках, но забыл про них, и вот они белели, твердея и смердя.

Через некоторое время, к облегчению мстителей, хрупкая равнина перешла в твердую почву, и вот они уже с трудом толкали тачку по каменным прародителям, что щурили замшелые глаза в обвитых ползучими стеблями шляпах-цилиндрах. Это могли быть только Земли Праха. Здесь не было деревянных домиков для духов – они бы сгинули в Белых Приливах, точно паутинки на сильном ветру.

Местные Земли Праха оказались обширны, как и описывал губернатор, гораздо обширнее самого Города Зависти. Крохотное каменное изваяние, стоявшее особняком, отыскалось не сразу. На его зубах виднелись вытравленные кружочки, а значит, это и правда был памятник погибшему телохранителю-хитроплету.

Мстители сгрузили дрова и мыло на каменную плиту и развели огонь. В воздух взвился жирный, пахнущий бараньим по́том дым.

Джейз отвел Феррота в сторонку и начал о чем-то с ним перешептываться. Потом оба вернулись к небольшому могильному камню и принялись копать. Лишь когда они добрались до погребальной урны с пеплом, Хатин догадалась, что они задумали.

– Ни один хитроплет не должен томиться в горшке, – только и сказал Феррот, развеивая отсыревший прах по ветру.

Хатин взглянула на бледное и умиротворенное лицо Арилоу и ощутила растущую гордость. Арилоу нашла ее. Арилоу провела их к Землям Праха. Однако стоило потянуться к сестриной руке, как Арилоу вскочила на ноги, снова отвернулась к горе и поковыляла дальше вверх по склону.

Волеизъявление Арилоу, как обычно, ударом выбило Хатин из колеи. Как внезапное столкновение с незнакомцем в темной комнате, которая, казалось, была пуста.

Томки отвернулся от огня и увидел, как Хатин снимается с места следом за Арилоу.

– Ну вот, опять! Стоит отвернуться от нашей госпожи Скиталицы, и вот она уже летит прочь, как камень из пращи!

Однако Хатин знала лишь одно место, куда так рьяно мог стремиться юный Скиталец. Школа Маяка. Что еще искать на этих пустынных и опасных склонах? Хатин передалось рвение и решимость Арилоу. Местность и правда о чем-то ей говорила. Похоже, это путешествие позволит-таки разглядеть что-нибудь в щелочку сквозь брешь в панцире необычности Арилоу.

Когда солнце уже скрывалось из виду, выбранный Арилоу путь предстал перед всеми размытой от дождей тропкой, на которой еще заметны были свежие следы ног. Сердце Хатин запело. В конце концов надежды Хохотушки оправдались: в школе Маяка все еще остаются люди, люди, которые могли бы помочь.

Еще одна петля, изгиб тропы, невысокий подъем на валун… и Хатин разглядела впереди слабые отсветы костра. Слышалось пение трубы и рокот голосов. Тропу обрамляли глиняные горшки, плюющие чахлым желтым пламенем и пышными бутонами чада. Над сложенной вразнобой пирамидкой из камней висел темно-синий флаг, то слабо рея на ветру, то опадая с печальным хлопком к мачте.

Хатин восхищенно обернулась к спутникам – и увидела на лице Джейза слабую и невеселую улыбку.

– Подойди. – Он бережно взял Хатин за плечо и подвел ее к себе. – Видишь? Силуэт на фоне луны?

Хатин послушно проследила в указанном направлении, в сторону, откуда они пришли, и вверх. Впереди, подсвеченная яркой луной, виднелась конусовидная фигура, слишком высокая и правильная для дерева.

– Это школьный маяк, – сказал Джейз.

– Но… он так далеко!

– Да, – чуть слышно ответил Джейз, – слишком далеко. Что бы мы тут ни нашли, вряд ли это школа Скитальцев.

«…Тебе не приходило в голову, что можно быть одновременно Скитальцем и дурачком?» Вспомнив эти слова Феррота, Хатин сильно закусила губу.

Она обернулась и посмотрела на Арилоу – как раз в тот момент, когда сестра, спотыкаясь, помчалась по тропинке. Хатин и остальные бросились следом. По обеим сторонам от дорожки трещины в камнях углублялись, превращаясь в подобия дверей. Из одной такой выскочила маленькая собачонка и принялась, предупреждающе гавкая, рвать клочки ночного воздуха. Из каменных холмиков высыпали люди. В свете огней зелень их одежды поблекла, но Хатин расслышала кипящую злобой и страхом булькающую речь, узнала в горцах кисляков.

Словно не замечая угрожающего бормотания вокруг, Арилоу прошествовала прямиком к небольшой семье, которая стояла у центрального костра деревни. Тут были отец с усталым, угрюмым лицом, жена, взрослые сын и дочь и еще двое детей помладше.

Арилоу издала взволнованный и полный счастья гортанный звук и направилась к ним; ее лицо светилось так, будто она знала этих людей. Она тянула к ним руки. Заплетающиеся ноги несли ее прямо к матери семьи.

Арилоу случайно звонко ударила женщину ладонью по подбородку. Женщина отпрянула, решив, что на нее напали. Арилоу же рухнула на колени и, притянув младшую из девочек за руку, неловко ее обняла. Мамаша налетела и, схватив ревущее дитя, отступила за спину мужа, лицо ее потемнело от враждебности и страха. Семья подняла крик, и тут только Хатин поняла, отчего речь кисляков звучит так знакомо. Тысячу раз она уже слышала такой разжиженный поток слов – когда тот стекал с губ Арилоу.

Семья попятилась, а Арилоу все тянула к ним дрожащие руки. Ее вой перерос в хриплый визг, полный страшного одиночества. Хатин смотрела на нее с грустью, которую впору ощущать человеку старше нее.

«Ты ведь не ради меня пришла к лиловым озерам, да, Арилоу? Ты не к Землям Праха вела нас, и не к школе Маяка. Нет, ты сюда нас тащила.

Твой разум – как и разумы других детей-Скитальцев – привлек сюда свет Маяка, да? Наставники пытались обучить тебя и остальных, как вернуться домой и пользоваться телами. Но когда твой разум покинул занятия, ты не вернулась на берег, да? Да, далеко ты уходить не стала. Нашла деревушку на склоне Камнелома и следила за этой семьей, пока она не стала казаться тебе родной. Вот почему ты так редко возвращалась к нам. Вот почему говорила на языке, который никто из нас не понимал. Ты пыталась говорить на их языке.

Ты и не дурочка вовсе. Просто все эти годы жила далеко… с этой семьей».

– Вот только они тебя не знают, – вслух произнесла Хатин. – Ты полюбила их, а они и не видели тебя – как и ты не замечала меня.

Лицо Арилоу превратилось в маску скорби, непонимания и чувства, что ее предали, и Хатин оставалось только жалеть сестру.

* * *

Вой Арилоу и тявканье пса выманили из каменных хижин остальных сельчан, и в темноте мстителей окружили враждебные, растерянные лица. Хатин и остальные собрались рядом с Арилоу, ощущая, что в этот момент решается их судьба.

– Может, стоит поговорить с ними? – прошептала Хатин. – Если хоть кто-то из них знает просторечь, то мы, наверное, сумеем убедить их проводить нас до школы, и тогда уйдем… пока…

– …пока нас не погнали камнями, – чуть слышно подсказал Феррот. Томки весь засиял, но Джейз медленно покачал головой.

– Все куда хуже. Прямо сейчас, мне кажется, они решают, отпускать ли нас вообще. Оглянитесь. Гляньте на горшки у дороги. В них горит сало.

Горшки были вылеплены из глины, и, пока Хатин присматривалась, их бугристые бока обернулись закопченными лицами…

– О нет! Не может быть!

Джейз мрачно кивнул.

– Урны для праха. Кисляки сделали из них светильники.

– Но тогда, – ужас при виде такого святотатства все никак не унимался, – что стало с прахом?.. Ох.

Мстителей невольно посмотрели на синий флаг, который равнодушно развевал ветер.

– Да как они могли! – ахнул Феррот.

Джейз пожал плечами.

– Над порогами домов вешают синие тряпки – чтобы отпугивать демонов, и желтые – для защиты от колдовства хитроплетов, а пеплоходы говорят, будто можно стать невидимым для вулканов, если нанести на себя краску с правильным человеческим прахом. Выходит, коли хочешь всю деревню сделать невидимой для вулкана…

– …то нужна очень большая тряпка, а для нее… ужасно много праха. То есть много графов Сун и герцогов Седролло, – слабым голосом закончила Хатин.

– Можно притвориться, будто мы не видели ни флага, ни урн, – прошептал Томки. Отряд хитроплетов с трудом отвел взгляды от свидетельств кощунства. – Я мог бы попытаться поговорить с кисляками, – продолжил он, со смесью страха и надежды в голосе. – Жестами.

– У Арилоу может получиться поговорить с ними, – тихо сказала Хатин.

– Что?

– Мне… мне так кажется. Правда… она сейчас немного расстроена.

– Ну так развесели ее побыстрее! – зашипел Феррот. – Вон, уже за камни хватаются!

– Арилоу. – Хатин погладила сестру по щеке, чтобы привлечь ее внимание. Та тихо и безутешно крякнула.

Томки вскочил на ноги и вскинул руки, словно сдавался в плен.

– Мир-мы! – прокричал он на просторечи. Слова подтвердил улыбкой, которую от паники растянуло угрожающе широко. Двое маленьких ребятишек с воем умчались прочь и спрятались за чаном с краской.

– Мир-мы, Арилоу… – «Ну же, Арилоу, недолго, но с нами ты жила, возвращалась проверять свое тело, должна знать нашу речь, хоть немного. Прошу, скажи, что ты нас хоть иногда слушала, прошу, скажи, что мы хоть что-нибудь да значили для тебя». – Скажи им «мир-мы».

Рядом опустился на корточки старик и спросил о чем-то – будто горло прополоскал. Арилоу молча раскрыла рот, потом натужилась и сумела выдавить несколько тихих слов. Старик обернулся через плечо к своим и пожал плечами.

Хатин ощутила укол тревоги. «Он задал вопрос, и Арилоу попыталась ответить. Только он ничего из этого не понял».

Губы Арилоу тем временем обмякли и слюняво обвисли. В ее серых глазах хрустальный сон беззвучно распался на осколки.

«Чего я ждала? Она ведь ни разу в жизни ни с кем не говорила. Может, научилась понимать язык кисляков и, может, пыталась выговаривать их слова, произносить их звуки. Но речь – как игрушечные кирпичики, которые годами учишься подбирать и складывать. Неужели я думала, что она просто возьмет да и заговорит?

Бедняжка Арилоу. Тебе и в голову не приходило, что у тебя это не выйдет, да?»

– Какая-то эта деревня отвратная, – пробормотал Феррот, – и настроение у местных какое-то недоброе.

– Ну еще бы, – грустно проговорила Хатин. – Они же как мы. Привыкли защищать свои тайны, закрываясь ото всех, вот и не понимают, как это опасно – быть одним.

Хатин говорила, а деревня вдруг ожила у нее на глазах, стала местом, где живут люди. Она разглядела худобу их лиц, пустые корзины, в которых полагалось бы храниться бобам, заметила, как мало тут кур и свиней.

– Они совершенно одни, и у них еда заканчивается. Не знаю, как так вышло, – может, из-за того, что маяк больше не горит – но в этом все и дело. Оглядитесь! О, если бы Арилоу могла поведать, что произошло… Томки, думаешь, сможешь договориться с ними? Убедить их, чтобы проводили до школы Маяка? В Землях Праха осталась тачка из-под дров и мыла – может, отдадим ее, и пусть продадут?

– Попробую. – Томки изобразил башню, сомкнув пальцы вытянутых над головой рук, и указал в сторону далекого маяка. – Мы, – он указал на себя и на своих попутчиков, – хоти путь. – Он снова указал в сторону школы и изобразил ходьбу.

Смягчить нрав местных это не помогло. Многие только мрачно переглянулись.

– Мы плати! – Порывшись в поясной сумке, Томки извлек монету. – Плати! Ну, вроде как. Заплатим, если проводите. – Он по-приятельски взял одну кислянку за руку, но та поспешила высвободиться. – Защитите от гейзеров. – Он припал к земле и подскочил, всплеснув руками. – Пыш-ш-ш! Гейзеры!

Сельчане удивленно и одновременно весело загалдели. Детишки протолкались вперед в надежде, наверное, что Томки повторит представление. Повторять он не стал, зато напряжение немного – но заметно – спало.

– Пыш-ш-ш-ш! Ага! Защитите от гейзеров! И… и камнепадов!

К несчастью, камнепад Томки решил изобразить, подобрав с земли два булыжника и бросив их в грудь одному здоровяку, размером с дерево. Раздался глухой удар, и вот Томки уже на земле, хватается за челюсть.

– Видали? – Восторженный писк прервался ударом ноги в ребра и еще одним в голову. – Смотрите! Смотрите! Мне причинили боль!

– Замечательно, – прорычал Феррот, когда Томки с трудом поднялся на ноги. – Сейчас нам тут всем причинят таку-ую боль…

Джейз не глядя сделал быстрое движение пальцами у рукояти кинжала, и ремешки, удерживающие клинок в ножнах, упали. Оружие внезапно оказалась у него в руке, скрытно прижатое клинком к внутренней стороне предплечья. Хатин представила скорпиона, который прячет жало, прижимая его к хвосту.

Хатин сделалось дурно, голова закружилась, когда толпа хлынула на них. С людьми она еще могла поговорить, но это была Толпа. Лица оказавшихся в ней складывались, как бумага, в чуждые им угловатые маски гнева и страха.

И вдруг, без предупреждения зазвучал, раскручиваясь серебристой петлей, чей-то голос, и пораженная Толпа замерла. Заговорила Арилоу, а чужаки в зеленом встали, прислушавшись, и снова сделались людьми.

– Не знаю, что там наговорила твоя сестрица, – уголком рта пробормотал Феррот, – но я рад, что она не стала молчать.

Что бы она ни сказала, этого, похоже, хватило. Томки больше никто не бил, и выражение на лице деда, который, видно, был старостой, потеплело, стало более человечным. Десятилетиями кисляки ни с кем не общались, и язык был чем-то только для них. Однако, заговорив на нем, пусть и неловко, Арилоу пробилась за эту их броню и сделалась своей.

Хатин осторожно начертила на земле изображение тачки, и на этот раз сельчане, голова к голове, сгрудились вокруг нее, чтобы посмотреть. Теперь кисляки хотя бы пытались понять.

– Тачка. – Хатин указала в сторону Земель Праха. – Тачка вон там. – Чтобы стало понятней, что же такое тачка, Хатин пририсовала комочки «груза» внутри и сделала вид, что подхватывает ее под ручки. – Отдадим вам.

Она сгребла в ладони воображаемый предмет и торжественно преподнесла старосте.

Дед озадаченно глянул на Арилоу, и та добавила какое-то слово. Хмурость сошла с лиц, и это слово принялись повторять, будто некое откровение. Кисляки обрадовались, много кивали.

Староста молча изобразил, как подносит что-то ко рту и надкусывает это. Подумав, не приглашают ли их к ужину, Хатин указала на котел с бобовой похлебкой на огне, вопросительно взглянула на старика, и тот удостоил ее кивком.

– Кажется, лучше нам согласиться, – почти не раскрывая рта обратилась она к друзьям.

Натужный разговор продолжился и длился, даже когда небо потемнело, и по сделанным из горлянки чашкам разлили суп. Говорить через Арилоу было все равно что пытаться шить не иголкой, а сосновой шишкой, передавая важные сообщения с большим смыслом через узенькую щелочку ее способности к общению. Хатин заметила, что в потоке предложений проскальзывает снова и снова одно слово. Звучало оно как «джелджех»; последний звук произносился гортанно, напоминая мягкое придыхание, как «х» в слове «мох».

Наконец староста пожал Арилоу руку. Вот и договорились.

– Отлично, – пробормотал, вставая на ноги, Джейз – Наконец мы уберемся отсюда…

Сельчане протестующе загомонили. Множество рук мягко, но настойчиво усадило его на место. Джейзу указали на одну из каменных хижин, где им уже разложили чистые постели. Сразу начались разговоры: то-то и то-то, то-то и то-то джелджех…

– …ну или не уберемся, – угрюмо закончил Джейз. – Похоже, никуда мы не идем.

Хатин с тревогой подумала о градоначальнике, ожидающем весточки от мылоносов. Что он предпримет, когда на небе зажгутся звезды, а посланники так и не вернутся? Вдруг передумает и все-таки пошлет за пеплоходом?

Глава 21. Уроки окончены

Наутро гостей-хитроплетов разбудила загадочная «Джелджех», которая оказалась семнадцатилетней кислянкой: глубоко посаженные глаза и настороженная, отчужденная манера держаться. Она напугала их, разбудив чуть засветло – просунула голову в отведенную им каменную хижину и поставила на пол плошки с чем-то горячим и пахнущим травами.

– Мир-я. – Хатин впервые слышала, чтобы это приветствие произносили таким грубым и совсем не дружественным тоном, зато отрадно было услышать, наконец, просторечь. – Хоти-путь… башня-сторона?

Вскоре стало ясно, что на просторечи девушка говорит не ахти и хмурится она отчасти потому, что приходится усиленно думать.

По всему выходило, что Джелджех снарядили им в проводницы. Ее зеленые чулки были заляпаны разводами грязи, и Хатин подумалось, что она лишь утром вернулась в деревню. Сельчане, видимо, решили отложить решение вопроса до прихода единственного из них, кто владеет просторечью.

Когда хитроплеты готовились покинуть деревню, выяснились две вещи. Во-первых, Арилоу не собиралась никуда идти. Попытки отвести ее к краю селения она встречала неровными хриплым клекотом, очень похожими на тот, что издают хищные птицы, – так что несколько селян даже пригнулись и принялись озираться, решив, будто с неба на них пикирует орел. Во-вторых, кисляки и не собирались отпускать Арилоу.

Джелджех поспешила перевести.

– Она стой здесь. Мы путь башня. Вы потом путь город. Потом назад-путь деревня. – Она топнула ногой по слегка утоптанному рисунку тачки. – Еда. Вы назад-путь мы. Потом путь-прочь.

– Похоже, мы вчера не о том договорились, а? – Томки, морщась из-за подбитого левого глаза, криво улыбнулся.

Кисляки все поняли так, что гости должны в обмен на проводника до школы привести полную тачку еды и прочих полезных вещей. А чтобы хитроплеты точно выполнили свою часть сделки, Арилоу останется в деревне. Кисляки твердо стояли на том, будто бы она сама на это согласилась.

– Мы… не можем мы ее тут оставить! – Паника душила Хатин. – Она не может за себя постоять! А кисляки не умеют ухаживать за ней!

– Я останусь с Арилоу, – заявил Джейз. – И еще со мной будет Томки – на случай, если нас предадут, он уведет Арилоу, пока я буду осложнять тут людям жизнь. Феррот, ты присмотришь за Хатин.

Так и не избавившись от страха, Хатин наконец неохотно уступила и согласилась последовать за Джелджех по рябой и змеистой тропе вместе с Ферротом. Шли они, казалось, совершенно наугад: порой совсем отворачивали от маяка и дважды протискивались узкими пещерами, из которых выползали через карстовые воронки. Спустя час таких безумных плутаний башня маяка внезапно выросла за приближающимся гребнем, да так близко, что на вершине можно было даже разглядеть угли в остывшей жаровне.

Джелджех внезапно села на землю. Сделав напряженную и настороженную мину, идти дальше она отказалась. Молча махнула рукой в сторону башни за гребнем и всецело отдалась новому занятию: срывала листья с кустов и рвала их на полосы. Хатин с Ферротом намек поняли и отправились дальше без нее.

Перевалив за гребень, они оказались на широком поросшем травой уступе, который усеивали головешки. Кругом на гранитных пьедесталах высились небольшие каменные хижины. Должно быть, их водрузили на цоколи, чтобы защитить от потоков лавы и кипящей грязи, если вулкан вдруг начнет извергаться.

Феррот сложил губы трубочкой и затейливо присвистнул. Ответа не последовало. Хатин вдруг осознала, какой абсолютной была тишина, если не считать прерывистого клокотания гейзеров вдалеке.

– Должны же насекомые стрекотать, – шепнула Ха-тин. – И птицы петь…

Феррот резко нагнулся и посмотрел под ноги.

– Так вот же они, – чуть слышно пробормотал он. Перед ним лежала птичка-норник: вроде бы и целая, но не живая.

Они осторожно подошли к ближайшему пьедесталу, у которого из травы выглядывали бурые купола вроде шляпок грибов-переростков. Феррот ногой поддел один.

– Глиняные кувшины, – удивленно пробормотал он. – Смотри, а вот и пробки. – Он выпрямился и посмотрел на такие же терракотовые бугорки вокруг остальных пьедесталов. – Их тут десятки. Они повсюду. – Он поднял один, перевернул и потряс. – Вроде пустой.

– Феррот, поможешь? – В траве лежала тяжелая деревянная лестница. Феррот помог прислонить ее к цоколю, а потом придержал, пока Хатин лезла наверх. Остановившись на «пороге» хижины, она просунула голову внутрь.

– Это, похоже, кладовая.

Хатин подобрала с пола деревянную куклу, из низа живота которой тянулась длинная леска. Из спины куклы торчало колечко, и когда Хатин потянула за него, то леска поползла в живот кукле, увлекая за собой осколок блестящей раковины на другом своем конце. Игра с куклой. Старинный способ, как научить ребенка Скитальца возвращаться в тело.

Тут же имелись деревянные кирпичики разных цветов, а некоторые еще и были покрыты выпуклыми рядами символов. Рядом с розовыми и желтыми пучками палочек-благовоний лежали свечи. На стенах висели музыкальные инструменты и портреты, лица на которых по-разному складывали губы. С помощью всех этих предметов Скитальцев наверняка учили овладевать чувствами.

Хатин наскоро осмотрела все хижины, а было их ни много ни мало семнадцать. В одних устроили кладовые, в других – небольшие кабинеты, в прочих – жилища. В одной на столе стоял набор деревянных мисок, а рядом – котел с запекшимся супом, который по ним так и не разлили. Еще в одной из опрятных маленьких хижин валялись осколки двух зеленых бутылок.

– Тут никого, – сказала Хатин и подобрала с пола круглую серьгу из слоновой кости. – Тебе не кажется, что все отсюда взяли… и ушли?

– Ушли, говоришь? – Феррот нагнулся, чтобы рассмотреть мокрый пепел под стенами башни. – Если и ушли, то вряд ли по своей воле. В пепле остались следы: волокли что-то тяжелое, вон туда, в сторону лиловых озер. Да, а вот еще след. И… постой. – Он снова нагнулся и подобрал крохотный металлический предмет. – Наконечник от арбалетного болта.

– Думаешь, на обитателей башни напали? И…

Договаривать не пришлось. Хатин поняла, что Феррот тоже представляет, как с десяток – или около того – тел волокут вниз по склону и сбрасывают в одно из кипящих цветных озер Камнелома.

Пока она думала, на лоб ей упала и скатилась в глаз капля чего-то едкого. Притенив глаза рукой, Хатин задрала голову и увидела, как из трещины под самой крышей вытекает еще одна капля и падает, сверкая и исчезая из виду. Хатин вытерла бровь и обнаружила, что пальцы у нее стали красными.

Снаружи гранитные стены домика были не отшлифованы, и в них имелось множество упоров для рук и ног. Хатин, пользуясь ими, полезла наверх.

– Феррот… – Хатин осторожно ползла по широким хрупким черепицам. – Тут что-то разлили на крыше. Что-то красное.

– Может…

– Не кровь, нет. Это какой-то порошок. Дождь почти весь его смыл, но в нескольких местах он прилип и остался. Его намеренно тут рассыпали. Словно широкий круг хотели нарисовать или нечто похожее. Нет… полумесяц.

Хатин села. Ее обуяло схожее чувство, как тогда, когда она увидела вырванные страницы из дневника Скейна. Хатин попыталась вообразить людей, живших в этих похожих на башенки хижинах, день за днем копивших дрова для маяка, мастеривших для уроков необычные игрушки. Представила, как они каждую ночь становятся в круг благовонных свечей и вслух обращаются к ученикам, посвящая жизни призрачному собранию невидимых ребятишек-Скитальцев. Были ли они похожи на чудну́ю старуху из сорочьей хижины? Ощущали ли холодок, когда их касались сотни взглядов – карих, черных, зеленых, серых юных глаз, – или же они обращались к пустым небесам и странному, плюющему кипятком склону?

Что Хатин надеялась отыскать? Кого-то, кто ответил бы на вопросы. Однако в школе ее ждало еще одно нагромождение оставленных кем-то загадок.

Хатин спустилась к Ферроту. Тот сидел на земле, глядя на свою ладонь.

– Я тут нашел свидетеля. Взгляни, один из твоих маленьких друзей. – Он протянул ей нечто небольшое и ярко-желтое. Лягушку. Точно такую же Хатин недавно пыталась спрятать под шляпой. Она не сразу разглядела, что эта лягушка вырезана из дерева, а на губах у Феррота играет слабая кривая усмешка. Деревянной палочкой он провел по острым выступам на спине лягушки; раздалось «квак», очень похожее на настоящее. – Это самый подробный ответ за последнее время.

– Зачем эти блестящие серебряные полумесяцы у нее на спине? – спросила Хатин.

– Ты слышала, что сказала госпожа. Зачем тебе эти полумесяцы? – Чирк палочкой по спине лягушки, и та выдала очередное загадочное «квак». – Слыхала?

– Куда все делись, лягушка? – Хатин грозно и повелительно взглянула на нее.

Квак.

– Кто утащил отсюда тела?

Квак.

– Почему мы всегда и всюду опаздываем?

– Почему погибли Скитальцы?

– Отчего все пытаются нас убить и посылают к вулканам?

Феррот и Хатин переглянулись, и выражение наигранной суровости на их лицах внезапно сменилось широкими улыбками неуместного и неуемного веселья. Все казалось слишком уж мрачным и чересчур ужасным. Они отвернулись друг от друга, но краем глаза Хатин заметила, как Феррот, не сдержавшись, трясется от смеха.

– Мыло! – тоненько, не своим голосом пропищал он. – Нас отправили сюда с мылом…

– А меня синий человек хочет в носок закатать! – простонала Хатин. Они снова переглянулись и рухнули на спины, заливаясь визгливым хохотом.

Как было чудесно на мгновение отпустить тревоги, высвободить ум, чтобы тот летел. В голове образовалась легкость, а в груди тепло застучало. Беспокойство растаяло. Наконец Хатин могла забыть маленькую деспотичную часть разума, которая все еще дергала за поводок тревоги, пытаясь заставить ее собраться, что-то сообщить…

В ушах нарастал шум, будто вода закипала в котле, но Хатин почти не замечала его, и потому отдавшийся эхом грохот застал ее врасплох. Она инстинктивно накрыла уши руками и пораженно посмотрела, как мимо по склону скачет валун размером с ее голову. Через мгновение лицо защекотало, и вот уже Хатин с трудом и с присвистом втягивала воздух. Она вдруг поняла, как отчаянно изголодались ее легкие. Отчаянно, потому что еще мгновение назад она не дышала, совсем забыв, что нужно дышать.

В груди разливалось тепло, бу́хало, но Хатин хотя бы вспомнила, что это значит.

– Феррот! Заткни уши! – В отчаянии она встала и пнула его в ребра, а он в ответ продолжал хихикать. – Феррот! Ты что, не чувствуешь ничего, в груди? Тут забвенчики!

Лицо Феррота посерьезнело. Он спешно закрыл уши руками и резко вдохнул. Встал на подгибающиеся ноги, а Хатин вдруг заметила, что земля и небо пульсируют и дрожат в такт биению сердца.

Спотыкаясь и падая, они помчались вниз по обезумевшему и волнующемуся склону. Перепрыгнули через штабеля дров, через пышущие паром потоки воды и, наконец, потеряв равновесие, заскользили по грубой земле. Упав друг на друга и бурно дыша, они лежали, пока в ушах не перестала клокотать кровь. Хатин полностью лишилась сил, ей стало дурно.

– Бедный лягушонок, – сказала она после долгой паузы. – Он рассказал все, что знал, а мы и не поняли. Он ведь дал ответ: полумесяц. Ясно же, на что он намекает – луна. Новые Скитальцы летят на свет, и первое чему их учат – не лететь на свет луны, не то они навеки застрянут во тьме. Для Скитальцев луна – символ опасности.

– Полумесяцы у лягушки на спине значат, то она ядовитая. А полумесяц на крыше…

– Думаю, когда на школу напали, кто-то сумел спрятаться, понял, что происходит, и улучил момент, чтобы забраться на крышу, и нарисовал там символ – в надежде, что его будет видно при свете маяка. Но, похоже, видно его не было. – Хатин помедлила в нерешительности, а потом оплела руками плечо Феррота. Вновь она ощутила печаль, которую впору было испытывать кому-нибудь намного старше нее. – Дети-Скитальцы должны были прилетать сюда сверху – и предупреждающий знак предназначался им.

Она со вздохом прислонилась щекой к грубому рукаву Феррота.

– Враги, наверное, принесли забвенчиков в тех самых кувшинах, с Обманного Берега, и выпустили. Скитальцы… их убили, как рыб-дальновидов. Их самих не достанешь, да и не надо. Достаточно знать, где собираются их разумы.

В ночь, когда погибли взрослые Скитальцы, все знали, что они будут проверять новости в сорочьих хижинах. Надо только было напустить забвенчиков в одну такую, и вот по всему острову… Миледи Пейдж выпала из гамака, Скейн, с улыбкой на устах, привалился спиной к камню. Но оставались еще детки.

По всему острову дети, поцеловав на ночь родителей, ложились в кроватки или садились, скрестив ноги, на циновки и отсылали свой разум в школу Маяка…

– А Арилоу… как же она?..

– Ее в школе не было. И это не удивительно. В школе – наставники, и все говорят тебе, что делать, задают уроки на дом, и это вряд ли ей нравилось. Вот она и перестала занятия посещать и стала вместо этого гостить у кисляков… Так или нет – не знаю. Мне бы плакать сейчас, да я и хочу, но больше всего охота пойти и поспать. Это неправильно?

– Нет, нет. Спи, сестренка. – Феррот посмотрел в небо взглядом далеким и одновременно опасным, словно предупреждая небеса, чтобы не тревожили ее сон.

– Феррот? Кто бы это ни устроил… он куда умнее нас.

– Может быть. Но мы все еще живы и дышим.

– Лишь потому, что Камнелом сбросил на нас камень, чтобы вывести из наведенного жучками забвения.

– Точно. – Феррот почти что с улыбкой взъерошил хохолок волос у нее надо лбом. – Владыка Камнелом питает слабость к слабоумным.

Хатин погрузилась в сон, однако дыхание владыки Камнелома отравило грезы, превратив их в безумие. Она, хромая, пыталась уйти от него вниз по склону, а под ногами помеченные полумесяцами камни скалились, подобно ягуарам.

Далеко внизу люди ее племени, склонив головы, скользили под свод пещеры. Она звала их и звала, но они не откликались. «Не переживай, – успокаивала ее стоявшая рядом великанша, – я пойду за ними ради тебя». И Плясунья поскакала вниз по склону к пещере мертвых, будто не слыша отчаянных криков Хатин…

Хатин проснулась и дернулась, чуть не стукнувшись лбом с Ферротом.

– Феррот, надо связаться с Плясуньей! Она идет к Верхогляду! А ведь там Скейн, когда умер, и ждал вестей от друга, – и потому умер первым из взрослых Скитальцев! Плясунья бежит прямиком в ловушку, полную забвенчиков!

Глава 22. Опасные создания

Когда Феррот с Хатин спустились с гребня, Джелджех встала на ноги. Взглянула на них, как показалось Хатин, с беспокойством и подозрением. Их потрепанный и потрясенный вид, похоже, не сильно удивил ее, однако в жестком и дерзком взгляде читался вопрос.

– Джелджех, мы деревня-путь. Бегом-путь.

Выражение лиц встретивших их кисляков были в точности, как у Джелджех: вопросительные, осторожные, хитроватые. Ответом были две усталые, но решительные улыбки хитроплетов.

– Мы говори друзья. Идет?

Когда отряд хитроплетов – не считая Арилоу – собрался на краю деревни, Феррот и Хатин тихо поделились новостями о ловушках с жучками. Все в ужасе молчали.

– Вот это размах, – произнес наконец Томки. – Размах такой, что я стою посреди всего этого и не вижу краев. Даже середину разглядеть не получается.

– Плясунья, – сказал Джейз. Первый раз Хатин видела на его лице подобие испуга. Плясунья была его кумиром, путеводной звездой.

– Да, – согласилась Хатин. – Надо ее предупредить, но сперва надо предупредить кисляков. – Она старалась не стрелять глазами в сторону горцев, стоявших едва ли за пределами слышимости. – Они точно что-то знают… но только не о том, что соседствуют с роем забвенчиков. Иначе не отпустили бы с нами до школы Джелджех. Если так подумать, они и нас бы туда не пустили, раз хотят получить целую тачку продуктов.

– Ты права, – с ужасом произнес Томки. – Нельзя, чтобы они сгинули, особенно сейчас, когда мне точно причинили боль. – Он с гордостью коснулся заплывшего глаза. – Вернулся бы я сюда с меткой, а они тут все за-жучены – и что бы я тогда делал? Я… ой!

Хатин научилась распознавать, когда от Феррота исходит угроза, но в этот раз она попросту не успела отреагировать. Феррот схватил Томки под мышки и швырнул в сторону, точно тюк соломы. Томки выпучил на него глаза, в которых, однако, не было страха.

– Боль тебе причинили?! – взорвался Феррот. – Да ты в них камнями кидал, и нас всех за это чуть не убили!

– Джейз! – Хатин взглянула на высокого спутника, но тот не спешил вмешиваться. Наверное, не видел в том резона.

– Хочешь, тебе причинят настоящую боль, Томки? Такую, что по ночам спать не сможешь? – Самообладание покидало Феррота, точно зерно, сыплющееся из порванного мешка.

Хатин стремительно встала между Ферротом и Томки, который осторожно поднялся на ноги. А потом, прежде чем Феррот успел хоть что-то еще сказать или сделать, развернулась к нему спиной.

Томки дернулся, но опоздал – оплеуха пришлась на нос и скулу. Томки снова рухнул на камни, хватаясь за глаз и обиженно глядя на Хатин.

– Это не игрушки! – Все вздрогнули, когда напоенный холодом и ясностью голос Хатин эхом отразился от скальных выступов. – Метка – это не шляпа, которую носят, чтобы понравиться девушкам. Видел? – она стянула повязку с руки. – А это ты видел? – она задрала рукава на предплечьях Джейза и Феррота, обнажая татуировки. – Мы их не хотели, Томки. Они означают, что мы… что мы сломлены. Сломлены так, что больше не восстановиться… и… и нам остается лишь самим ломать других.

Хочешь быть с Плясуньей? Ну так ступай. Отыщи ее и предупреди. Потом можешь предъявить фингалы жрецу, попросить сделать тебе метку и поступай как знаешь. Только к нам больше не возвращайся. Если тебе лишь метка нужна, то тебе среди нас не место. Забудь о нас.

* * *

После того, как ошеломленный Томки оседлал эпиорниса и уехал, кисляки еще некоторое время не могли оправиться от увиденного: гости, широко улыбаясь, громко ссорились и колотили друг друга. Но вот снова привели Джелджех с Арилоу, и хитроплеты мучительно медленно объяснили, что деревне угрожают забвенчики.

Кисляки испугались и нахмурились; горячо спорили потом между собой. Немного погодя они, видимо, пришли к какому-то решению, и после неловкой паузы Джелджех начала медленно и осторожно рассказывать о той ночи, когда огни школы Маяка угасли насовсем.

В деревне неожиданно объявился отряд тяжеловооруженных людей, пришедших следом за кривоногой старухой-кислянкой – она попросту не смогла от них убежать. Эти люди принесли с собой карту: правда, на ней не было троп между Городом Зависти и школой Маяка. Незнакомцы протянули сельчанам перо, предлагая заполнить пустоты, но те замотали головами, притворяясь, что ничего не понимаю. Тогда незнакомцы указали сперва на их флаг, затем на Земли Праха, давая понять, что знают, откуда берется пепел для краски.

Угрозу поняли сразу и четко, и двое сельчан указали путь до школы. В ту ночь маяк светил как обычно, но когда следующим днем кисляки доставили дрова, там оказалось пусто. Их главный источник заработка исчез буквально за ночь, оставив лишь зловещие следы. Кисляки настороженно отправились восвояси, уверенные в том, что при любом исходе дела обвинения лягут на их плечи.

«Люди, которым вы указали путь до школы, – они несли с собой что-нибудь?»

«Да», – был ответ. В сумках через плечо они несли запечатанные кувшины. Их оказалось так много, что было удивительно, как люди умудрялись нести такую поклажу.

– В кувшинах держали воздух да жуков, – пробормотал Джейз. – Неудивительно, что они были такие легкие. А потом, когда эти люди добрались до школы, то, наверное, сунули в уши затычки и откупорили сосуды…

– Постойте! – Хатин поразила неожиданная догадка. – Я кое-что вспомнила! Градоначальник рассказывал, как к нему приходили какие-то люди и просили, чтобы кто-нибудь проводил их до школы. Возможно, он сможет рассказать о них больше.

Есть и еще человек, который может что-то знать, поняла Хатин. Арилоу.

Бедняжка Арилоу. Хатин больше не тешила себя надеждой, что сестра прольет свет на судьбу Совета Скитальцев или на то, как погибла школа Маяка. Поняла уже, – и очень хорошо – что своенравная Арилоу не питала интереса ни к занятиям, ни к братьям-Скитальцам. Зато за деревней кисляков она, похоже, следила пристально, всю жизнь. Оставался крохотный шанс, что она видела опасных, вооруженных незнакомцев, и что талант позволил ей разглядеть больше, чем видели кисляки.

Хатин мысленно вернулась в тот день, когда грянул шторм, когда погиб Скейн, пусть даже душой она этому и противилась. Незнакомцы заявились к кислякам ближе к вечеру, примерно в то же время, когда Скейн испытывал Арилоу. Хатин возбужденно встрепенувшись, когда припомнила, что Арилоу вела себя страннее обычного. Когда проверяли ее слух, Арилоу не изливалась привычным нечленораздельным бормотанием; она повторяла, снова и снова одну фразу.

– Джелджех, что значит «Кайетемин»? – Пришлось повторить несколько раз, прежде чем кислянка поняла. Затем она сплела большие пальцы, а остальными задергала, изображая летящую птицу.

– Птица. Птица стая лети.

Возбуждение сменилось хрупким и горьким разочарованием. Сейчас за леди Арилоу по всему острову гоняется армия наемных убийц – из страха, что она могла что-то видеть или слышать. Но чем она была занята, пока для Скитальцев готовили смертельную ловушку? Завороженно, точно младенец, она наблюдала за парящими в небе птицами.

* * *

– Поверить не могу, кисляки так и не возвращают нашу Скиталицу, – мрачно бормотал Феррот, толкая тачку вниз по склону, в сторону Города Зависти.

– Ей там ничего не грозит, – тихим голосом ответила Хатин. Когда они покидали деревню, две девочки из «другой семьи» Арилоу принялись вычесывать из ее волос шелуху семян. Глядя на это, Хатин ощутила укол ревности. – К тому же, – печально добавила она, – Арилоу самой хочется остаться.

– Кисляки приняли ее как свою, – спокойно подытожил Джейз. – Они бы и нас полюбили, ведь они почти верят нам, однако мы знаем о них слишком много, а это для них опасно. Задержать Арилоу – лучший способ гарантировать, что мы вернемся с едой.

– Да, еда. – Феррот вздохнул. – Где же ее взять?

– Э-э… думаю, мне надо вернуться в Город Зависти и переговорить с градоначальником, – робко предложила Хатин.

Феррот ничего не сказал, но краска сошла с его лица.

– Я должна, Феррот. Это единственный способ сдержать пеплохода и разузнать больше о тех, кто принес жуков. Градоначальник с ними встречался и, может, припомнит что-нибудь важное, или вспомнят другие люди, которые с ними говорили… Я… я должна пойти туда и все выяснить. Это мой путь… мы поэтому и пришли сюда… И… мне кажется… надо сказать губернатору, что я готова и дальше носить его подношения мертвым.

Феррот не глядя взял ее за руку, как бы говоря: если решишься на это, то одна ты не останешься.

– Рискованно, – задумчиво произнес Джейз, однако с ходу отвергать идею не стал. – Да и кисляки не обрадуются, если привезем тачку, полную мыла, и скажем: нате вот, ешьте.

– Да… но, видишь ли, они смогут это мыло продать…

– А если не смогут? Вдруг никому в Городе Зависти не нужна полная тачка мыла?

– Э-э… – Хатин слабо улыбнулась. – Ну… я тут подумала. Есть один человек на примете. Градоначальник.

– Погоди. – Бархатные брови Джейза чуть дрогнули. – Значит… ты предлагаешь затащить мыло в гору и отдать его кислякам. Затем они спустят его обратно в Город Зависти. Мы выкупим его на деньги градоначальника, так чтобы кисляки на них запаслись едой. Затем мы снова потащим мыло в гору… они его – обратно с горы…

Повисла пауза, а потом хитроплеты прыснули, безудержно захихикав.

– Может сработать, – изумленно заметил Феррот. – Если, конечно, владыка Камнелом не сварит нас живьем за такую дерзость.

– Говорят, ему по нраву все лихое и незаконное, – и если так, то бояться нам нечего. – Джейз смахнул слезы и заставил себя улыбнуться. – А ты опасное создание, доктор Хатин.

* * *

До дворца градоначальника Хатин с Ферротом добрались где-то к полудню; их приняли, несмотря на пыльные одежды и клочья растений в волосах. К градоначальнику проводили Хатин – возможно, потому что именно она в прошлый раз выступала посредником.

– Ты жива! – ликующе воскликнул коротышка. – Фермеры из горных районов, бегущие на равнину, принесли с собой самые пугающие слухи: оползни, фонтаны камней из расселин, пар бьет из-под земли, и в нем заживо, как крабы, варятся фермеры. Вас так долго не было, что я уже начал подозревать худшее…

Хатин поспешила заверить градоначальника, что жертвенное мыло благополучно передано в призрачные руки предков. А вот известия о забвенчиках стали для губернатора жестоким ударом. В его слезящихся глазах Хатин как будто разглядела жуткое будущее, в котором слуги волна за волной падают на тачки с жертвенными подношениями, присоединяясь к сонму вечно недовольных и неумытых мертвецов.

– Но ты и твой… друг… брат… выжили?

– По милости владыки Камнелома, – ответила Ха-тин, лишь на долю погрешив против истины. – Я… мне кажется, мы ему приглянулись. А все потому, что он уже давно ни с кем не общался. Ни с кем, кто говорил бы на хитроплетском. В общем, мы потому и задержались – владыка Камнелом не хотел отпускать нас.

На лице градоначальника отразились удивление и нечто похожее на алчность.

– Вы говорите с вулканами! Я, разумеется, слышал об этой способности хитроплетов, но думал, что это сказки. И ведь, как на грех, мне требуется человек, который был бы с ними в ладах… Так о чем же владыка Камнелом с вами беседовал?

* * *

Феррота продержали взаперти три часа. К тому времени, как вернулась Хатин, он уже метался по комнате, как ягуар в клетке.

– Что это с тобой? – Он отступил на шаг и оглядел ее с головы до ног. – Нет, правда, что с тобой? – Он присмотрелся к ее новеньким кожаным башмакам, красной шляпе с тесемкой на широких полях, сумке на плече, мальчишечьей безрукавке и сорочке с высоким воротником.

– Я поговорила с градоначальником, и вот это – моя новая маскировка. У него и для тебя такая найдется. Градоначальник говорит, что раз уж мы отныне работаем на него, то нам нельзя одеваться, «как бродяги». – Хатин зарделась. – Я… я посланник.

– Да уж, – проворчал Феррот.

Хатин стала не просто посланником. На время, пока земли вокруг вулкана остаются опасными для людей губернатора, ей предстояло осуществлять срочные вылазки – доставлять припасы к отрезанному от мира сообществу мертвецов, петляя между лиловыми озерами. В благодарность градоначальник согласился предоставить убежище, забыв о происхождении Хатин и Феррота.

Ферроту тоже выдали новую одежду. Стоило ему сбрить с острого подбородка отвратительные пучки щетины, как он мгновенно изменился – стал худее и моложе. Он сердито сверлил взглядом спины градоначальника и Хатин, в то время как коротышка вел их по комнатам дворца, решая, что бы еще такого передать мертвым.

– Думаете, что должным образом оснащенный телохранитель-хитроплет мог бы сопроводить торговую экспедицию в другой город мертвых? Что бы ему пригодилось?

– Добрая обувка и одежда, – быстро сказала Хатин. – Возможно, и птицы-слоны – нести поклажу. Палатки. И провиант, много провианта. – Кто знает, когда ей с друзьями снова придется убегать?

– Может, еще броня? На случай, если в горах завелись духи бандитов? Возможно… – Градоначальник остановился у доспеха, шлем которого был снабжен клювом. Его, похоже, ковали для эпиорниса. Над доспехом висел гобелен, изображающий буйнобрового герцога: он скакал во главе кавалерии, щетинящейся лесом сабель, – все верхом на закованных в броню птицах. – Художник позволил себе вольность, – чуть слышно пробормотал губернатор. – Как ни печально, птицы в этой броне не то что бегать – ходить не могли. Большой победой было просто заставить их встать.

Когда градоначальник вручил Хатин один из своих печатных перстней и велел пройтись по рынку, чтобы собрать для предков все необходимое, то по его улыбке она догадалась, что это – огромная честь. Должно быть, всякая «честь» – как доспех для эпиорниса, и ею лучше любоваться со стороны.

Хатин откашлялась. Она не придумала, как подвести губернатора к вопросам, которые хотела задать.

– Господин, я тут подумала… Люди, что приходили и спрашивали о школе Маяка. Вы… вы ведь уже не помните, как они выглядели, да?

– Как они выглядели? – Градоначальник недоуменно выгнул бровь. – Разве же у меня есть время приглядываться к людям? Это были… обычные люди… руки-ноги-голова… одежда походная… Но, хвала небесам, на языке знати они говорили прилично. Я, разумеется, предложил переговорить с Объездчиком, но, сомневаюсь, что он им помог.

Объездчик. Из-за опасностей и открытий последних нескольких дней Хатин почти забыла о загадочной заметке в дневнике Скейна. Как там было? «Объездчик считает, что владыка Н. вернется сразу после дождей…» Еще одна ниточка в загадке о гибели Скитальцев, ниточка, конец которой в руках у некоего Объездчика.

– А кто этот Объездчик, господин?

– Лучший картограф Города Зависти. – Градоначальник выглядел отчего-то раздраженным, но Хатин вряд ли была тому причиной. – Вы не могли бы… Не могли бы вы сказать, где он живет?

– Живет? Да как же ему жить-то? Объездчик был Скитальцем, иного я бы и не взял в картографы. Он бы не стал помогать тем людям: Скитальцы ревностно оберегали свою драгоценную школу, – а теперь он и вовсе никому помочь не сумеет. – Градоначальник замолчал, теребя усы. – Карты. Как думаете, барышня, нашему покойному хитроплету понадобятся карты в торговой экспедиции?

– Э-э… да! Да, господин. Уверена, ему они пригодятся. Может быть… Может, мы с другом наведаемся в дом господина Объездчика и посмотрим, что у него там за карты?

* * *

Пять минут спустя Хатин с Ферротом пробирались городскими улочками, старательно сдерживая улыбки. Военный покрой одежды Феррота вынудил толпу перед ним расступиться.

– Хотя бы сейчас нам ничего не грозит, – пробормотала Хатин, стремясь успокоить и себя, и Феррота. – Как не грозит ничего тому, кто каждые два дня бегает вверх-вниз по склону вулкана.

Градоначальник сказал, что дом-мастерская Объездчика находится в квартале ремесленников; туда-то теперь и лежал путь двоих мстителей. Феррот толкал перед собой тачку. Очень скоро стало ясно, что отыскать дом Объездчика будет нелегко.

Квартал ремесленников был огромен, куда крупнее того же Погожего. Хатин и Феррот этого не знали, однако годами Город Зависти манил к себе лучших ремесленников и искусников со всего острова. Градоначальник был просто одержим нуждами предков, и потому изысканных подношений для мертвых на продажу предлагалось великое множество. Не одни только искусно нарисованные векселя мертвых разного достоинства, но и предметы роскоши, воспроизведенные в миниатюре. Маленькие портшезы из кости, прекрасные луноликие куртизанки из нефрита, изображенные на пальмовых листьях яства.

– Надо, наверное, прикупить чего-нибудь по пути, – шепнул Феррот, – чтобы не выделяться.

Так и поступили, сумев, однако, удержаться и не дать внезапно появившимся деньгам вскружить себе голову. Платить за приобретения, конечно, было не нужно, но все это добро предстояло толкать в гору.

Наконец они отыскали улочку, вдоль которой флагами висели карты. Дом Объездчика оказался самым большим, его легко было узнать по висящему над дверью щиту: на нем была изображена голова взнузданной лошади. Феррот отпер тяжелую дверь, и двое мстителей заглянули внутрь.

Видно было, что тут жил сильно занятой и не очень опрятный человек. Со стропил свисали готовые карты. Всякая плоская поверхность была завалена недорисованными схемами и заставлена пестиками и ступками в разноцветных потеках краски, угольными стержнями, чернильными склянками и пальмовыми листьями. В дальнем конце комнаты громоздились сложенные, как тюки сена, стопки бумаг.

Карты были составлены с точностью, какую мог позволить себе только человек, способный воспарить над окрестными землями. Сама же работа была выполнена с невероятным для Скитальца мастерством, а значит, Объездчик хорошо владел собственным телом. На одной из карт на переднем плане был изображен орел, как если бы смотрящий глядел на землю мимо него, сверху. У Хатин закружилась голова.

У низенького мольберта стояло ветхое деревянное кресло. Хатин провела по нему рукой и подумала, что Объездчик, наверное, сидел за мольбертом, отправив свое зрение в полет и наощупь зарисовывал увиденное.

Феррот достал из общей кучи связку пергаментных листов.

– Тут одни изображения Камнелома, вид сверху – и все одинаковые. Зачем столько одинаковых карт?

– Может, эта пользовалась особенно хорошим спросом?

– Может… постой-ка. – Последовала долгая тишина, нарушаемая только шуршанием пергамента. – Постой-ка. Они не совсем одинаковые. Подойди сюда, глянь вот. – Хатин подошла, и Феррот указал на правый нижний угол самой верхней в стопке карты. – Видишь подпись? Это числа. А символ перед ними означает, что числа – это дата. Похожая подпись была на бумагах, которые мне выдали, когда я вышел из тюрьмы. Получается, на каждой карте стоит дата, и она всегда разная. Теперь взгляни сюда.

Феррот перевернул стопку карт, а затем взял ту, что оказалась сверху: Камнелом среди радужных озер, щерит в улыбке цепочку связанных щербатых кратеров, похожих на приоткрытые створки устрицы. Феррот ловко перелистнул следующую карту и еще одну, и еще, и еще… и так далее. На глазах у Хатин губы-створки постепенно раскрывались все шире, а склон вулкана покрывался крохотными трещинами и бороздками, ползущими вниз.

– Стой! – Видеть, как вулкан меняет форму, для нее было слишком. – Что это значит, Феррот?

– Не знаю.

Другие стопки карт точно так же отображали изменения вулканов. Одинаковые с виду карты, сменяя друг друга, являли глазу едва заметные перемены в облике гор. На десятках изображений одна только Скорбелла оставалась неизменной, но потом и ее кратер вдруг расширился. На склонах Повелителя Облаков появлялись новые крапинки. Да и Клык-Гора покрывалась непонятными пятнами, точно битый фрукт, и некоторые из них имели подозрительно ровные прямоугольные очертания.

Изображения Копьеглава по большей части были неразборчивы – из-за облачного венца. Однако, вглядываясь в угольную штриховку, глаза Хатин все же уловили в пределах кратера легкие перемены, игру света и тени. Кое-где ей даже привиделась туманная выпуклость вроде головки одуванчика.

– Может, это ничего и не значит, – предположил Феррот. – Разве странно, что вулканы во сне ворочаются?

Впрочем, убедить ни себя, ни Хатин ему не удалось. Оба покидали дом Объездчика с некоторым облегчением, хотя ничего нового узнать не удалось.

Все случилось, когда они заперли за собой дверь. Двое мужчин, что били баклуши у прилавка смолокура, внезапно скрылись в толпе. Раздался вопль, и они снова показались, таща за собой извивающуюся, сучащую ногами и царапающуюся женщину, худую, как тростник. Обшитая бисером шляпа-котелок слетела у нее с головы, явив всем выбритый лоб; толпа отпрянула, угрожающе зароптав. Все поняли, что это – хитроплетунья.

На мгновение взгляд Хатин затуманился, когда она вспомнила пляж в темноте, усеянный смертоносными искорками далеких факелов… Однако толпа не спешила смыкаться, из уважения к людям, что прижимали женщину к земле. Хатин узнала их – они были из отряда ловчих, из Гиблого Города. Ну конечно, градоначальник обзавелся хитроплетами-посыльными и распустил своих наемных головорезов, позволив заезжим свободно охотиться в городе.

Один из мужчин упер колено женщине в спину, и связал ей руки бечевкой. А потом вдруг, к собственному немалому удивлению, отлетел назад и грохнулся в пыль, хватаясь за нос. Второй тут же вскочил на ноги, но, оказалось, совершенно напрасно: бараний окорок, просвистев по широкой дуге, саданул его в висок и снова опрокинул в пыль. Воздух на рыночной площади ощутимо сгущался, потрескивая от напряжения во взглядах, которые разом уперлись в Феррота. Он стоял над связанной женщиной с бараньим окороком в руке.

На лице его застыло странное, облегченное выражение. «Я падаю, – как бы сообщало оно. – Больше никаких решений. Я теперь только падаю».

– Прекрати!

Подбегая к нему, Хатин физически ощущала, как взгляды толпы солью кристаллизуются на ее коже. Задыхаясь, в отчаянии, она выпростала вперед руку – с перстнем-печаткой, показала его ловчим. Те застыли, так и не успев выхватить ножи. Хатин медленно обвела по кругу рукой, чтобы каждый мог увидеть перстень градоначальника.

– Мы забираем эту женщину. – Голос от возбуждения надломился, и Хатин прокашлялась. – Она… Необходима для работ. И мы… мы резервируем всех хитроплетов, каких найдем.

Женщина, которая тем временем пыталась выплюнуть пыль и набившиеся в рот волосы, вскинула голову. Стоило ей пересечься взглядом с Хатин, и глаза у нее сделались уже не такими дикими. За обеими парами карих глаз тысячи предков вскинули щиты в салюте, огласив разделявшую их пропасть молчаливым приветственным криком.

Если бы в этот момент кто-нибудь пригляделся к девочке, что стояла у всех на виду, он бы тоже ощутил, как от нее буквально веет морем, уловил бы блеск улыбок через столетия. Но всех заворожил вид перстня, Хатин вновь сделалась невидимкой.

Толпа расступилась, и Хатин с Ферротом, прихватив еще одну тачку, отправились обратно ко дворцу. Позади тащились пожилой мужчина и его взрослая дочь – эти без слов вызвались толкать тачку спасенной хитроплетуньи. Феррот обернулся на них и многозначительно глянул на Хатин. Та еле заметно кивнула. Она обратила внимание на плоские и гладкие, как галька, черты лица старика, заметила на подбородке шрамы от кораллов.

У ворот дворца небольшая процессия остановилась, и хитроплеты тихо обменялись благодарностями на своем языке.

– Вам, пожалуй, лучше вернуться, пока никто не задался вопросом, с чего это вы нам помогаете, – прошептала Хатин.

– Вопросы уже всех мучают. Мы перебрались сюда пятнадцать лет назад в поисках работы да так и осели. Вряд ли нам поверили, когда мы сказали, что прибыли с восточного побережья, из устричной деревушки. А с тех пор, как убили Скитальцев, соседская дружба почти сошла на нет. Мы живем взаймы. Если позволите, то мы присоединимся к этому вашему Резерву.

Глава 23. Немного света

Наутро Хатин пришлось уведомить градоначальника, что он теперь набирает Резерв из хитроплетов. Поначалу тот от страха сморщил лоб.

– Но, господин… всегда есть шанс, что забвенчики нас убьют, и я бы не хотела, чтобы вы остались совсем без… посланников. И чем больше людей отправится в Земли Праха, тем больше они смогут прихватить тачек.

Эти слова возымели желанный эффект. Пять минут спустя градоначальник уже одобрил идею собрать Резерв и охотно выделил под него небольшую пристройку. Часа два спустя Хатин пришлось вернуться и попросить дом побольше: Резерв пополнился еще тремя хитроплетами. В город пробрались и пришли к воротам дворца двое детей, живших до этого в оросительных канавах и питавшихся яйцами лесных птиц; затем пожаловал, неся на спине раненого охотника за головами, и потребовал права вступить в Резерв оборванный и ошпаренный гейзерами юноша. Слухи разлетались быстро.

Хатин оставалось молиться, что Резерв и правда окажется тем пристанищем, на которое рассчитывают беглецы.

– Феррот, – обратилась она к «старшему брату», когда они вдвоем шли по дворцу, – могла ли я где-нибудь оступиться? Эти люди ищут укрытие, а вдруг я заманиваю их в ловушку?

– Рискуют все, – ответил Феррот, – и они это знают. Если градоначальник передумает – мы покойники. Наши люди понимают опасность, но она хотя бы искупается пропитанием.

Однако Джейз, с которым они позднее тайно встретились у городских ворот, не разделял такой убежденности.

– Что ж, я точно не вступлю в Резерв. Думаю, мне лучше оставаться в деревне кисляков и приглядывать за нашей госпожой Скиталицей. – Он некоторое время задумчиво смотрел на Хатин. – Просто хочу убедиться, что ты понимаешь собственные мотивы, доктор Хатин, – тихо добавил он. – Чего добиваешься? Собираешь новую деревню, в надежде, что уж ее-то ты спасешь? Или думаешь, что если подождать немного, то уцелевшие соседи тоже прибегут резервироваться?

– Что если и так? – с вызовом спросил Феррот.

Джейз вздохнул.

– Скитальцев убили при помощи забвенчиков, – тихо напомнил он. – Ты прекрасно понимаешь, что это значит.

– Да. – Феррот сердито топнул по земле, и под каблуком образовалась неглубокая лунка. – Это значит, что противник шибко умный.

– Хуже, – тем же холодным голосом поправил Джейз. – По меньшей мере один из этих умников, которых предстоит убить, – хитроплет. Когда Хатин рассказала, что Джимболи было известно о Тропе Гонгов, я это сразу заподозрил. Доктор Хатин права: Скитальцев убили прямо как рыб-дальновидов, а как ловить их, хитроплеты никогда и никому не рассказывали. Не спеши хвататься за нож, Феррот. Я не хочу оскорбить память твоих родных и близких, но если внезапно объявится кто-то из вашей деревни, живой и здоровый… не торопитесь на радостях обниматься.

Хитроплеты пораженно молчали. Возможно, кто-то из Плетеных Зверей и правда замешан в убийстве Скитальцев. Хатин припомнила сон, в котором Плетеные Звери гуськом идут в пещеру, навстречу смерти. На сей раз она вообразила, как одна из фигур исподтишка бросает на нее ядовитый взгляд и бежит прочь, однако черт лица ее не разглядеть – одна только злоба.

* * *

Следующие два дня обернулись для Хатин и Феррота сплошными переживаниями и расстройством, несмотря на то, что их исправно кормили и над головой была крыша. Утро они проводили во дворце, день на рынке – под любопытными взглядами горожан. Тщетно ждали хоть какой-нибудь весточки от Плясуньи, хоть какого намека, что Томки успел ее предупредить. Ко всему прочему Хатин отчаянно хотелось вернуться в деревню кисляков и проведать Арилоу. Однако градоначальник желал, чтобы Хатин в первую очередь занималась приготовлениями к «торговой экспедиции мертвых». Его воля была законом.

На третий день Хатин с Ферротом наконец отправились в путь – покатили тачки с подношениями в гору, на склон Камнелома. Там, где дорога совсем стиралась, их ждала, сидя на валуне, Джелджех, чтобы проводить до деревни.

По пути Хатин не могла удержаться и засыпала Джелджех вопросами: как там Арилоу? Ест ли? Что ест? Помогают ли ей умываться? Говорит ли она?

– Ледирилоу хорошо, – повторяла в ответ Джелджех. По-видимому, Арилоу дали новое имя, смешав «леди» и «Арилоу». – Ледирилоу хоти пчела-сок. – На просторечи так называли мед. Ну, такие пожелания как раз в духе Арилоу.

На этот раз кисляки привечали куда радушнее.

Арилоу нашлась в одной из хижин – она уже почти заснула, завернувшись в овечью шкуру; глаза у нее слипались. Хатин присела рядом и тихонько осмотрела ее конечности, вложила руку в ладонь сестре. Та сразу ощутила тепло и уют, словно забившаяся в норку мышка.

– Джелджех… – обратилась Хатин. – Люди приди сюда оружие-неси, хоти школа-путь. Ты помни? Соседи помни? Волос-цвет? Глаза-цвет? – Она потеребила воротник. – Одежда?

Джелджех в сомнении надула щеки, обернулась к одной из девочек и выдала поток слов на своем языке. В самой середине этого ручья Хатин уловила знакомую фразу.

– Стой! Э-э… годи! – Джелджех обернулась, и Хатин зарделась. – Джелджех повтор-скажи то слово! Повтор-скажи… кайетемин? – Хатин поклясться была готова, что именно это слово Арилоу повторяла на пляже, незадолго до смерти Скейна. – Означай… стая-птиц лети, да?

Джелджех смутилась. Она о чем-то тихо посовещалась с другой девочкой, и тут брови у обеих поползли вверх.

– Кайтем ано. – Для Хатин Джелджех произнесла эти слова медленно и отчетливо. – Птица означай… нет. – Она сосредоточенно зажмурилась и снова открыла глаза. – Означай голубь… люди-голубь. Много люди-голубь.

Беседа вновь, срываясь на визг, полетела в языковую пропасть, и девочки молча уставились друг на друга.

– Голубь?

– Голубь. – Кислянка выпятила грудь, повела локтями-крыльями и довольно убедительно проворковала. – Люди-голубь убей школа, да? – Сомнений не было, Джелджех говорила о таинственных незнакомцах, что принесли кувшины с забвенчиками. Но при чем тут голуби? Может, это местное выражение?

При виде лица Хатин кислянка подавила смешок.

– Ктобызнай. Ледирилоу зови банда люди-голубь. Теперь мы все зови банда люди-голубь.

Так значит, это Арилоу дала убийцам такое странное имя, и кисляки просто подхватили его?

Арилоу следила за людьми. Арилоу следила за птицами. Выходит, связь все-таки есть. И какая же? В мозгу промелькнула догадка, и переполненная чувствами Хатин едва сумела заставить себя выразить мысли на просторечи.

– Джелджех, добро-будь, спроси Ледирилоу резон имя люди-голубь. – Она нетерпеливо ерзала на месте, пока Джелджех гладила Арилоу по лбу и переводила вопрос. Арилоу сонно застонала и после выдала поток спаянных слогов. Джелджех выслушала, хмурясь от нарастающего изумления, и наконец обернулась к Хатин.

– Ледирилоу говори она тут. Верх… – Она ткнула пальцем в небо и подергала скрещенными ладонями, изображая зависшую в воздухе птичку. – Она следи, гляди все странный человек гора-ходи. Человек неси голубь-карман. Гляди. – Она хлопнула себя по груди. – Человек. – Она сделала вид, будто пишет на невидимом листочке, который затем аккуратно сложила. Свободной рукой пошарила позади себя и достала еще что-то невидимое, уместившееся в ладони. Протянула Хатин, чтобы та взглянула на него глазами воображения. – Голубь. – Затем вложила бумажку во что-то, прикрепленное на теле голубя, а его подбросила в воздух.

– Ледирилоу лети голубь-след! – Хатин едва сдерживала возбуждение. – Ледирилоу следи голубь-путь?

Джелджех на своем языке задала еще вопросы, на которые Арилоу сонным голосом дала ответы.

– Голубь лети, Ледирилоу след-лети, лети та-сторона-гора… – Джелджех рукой нарисовала в воздухе дугу, изображая птицу, снимающуюся в полет. – Голубь найди другой человек. Человек прячь письмо стол, много еще письмо. Другой человек пиши еще, пусти другой голубь. Ледирилоу следи голубь, найди третий-человек.

Хатин опустилась на корточки рядом с кислянкой, а та, нагнувшись, передвигала по земляному полу камушки, обозначала путь.

– Много люди, – объясняла она, указывая на них, и принялась соединять камни линиями. – Голубь… голубь… голубь… – бормотала она по ходу дела. – Голубь… голубь… голубь… голубь… – Наконец она, запыхавшись, победно улыбнулась. – Много-много люди, – подвела она итог и пожала плечами.

Хатин, прикрыв рот ладонями, глядела на соединенные линиями камни. Так значит, это правда. Туманное, лишь народившееся подозрение обрело плоть. «…Ты заметила, что твои враги узнают обо всем раньше, чем им полагалось бы узнавать?» Этот вопрос таился в темном уголке разума Хатин всю последнюю неделю, заставляя воображение строить догадки о прирученных демонах, злых потусторонних силах.

Нет. Все это время у нее перед носом был простой ответ: сообщения отправляли с голубями. Хатин слышала, что некогда почтарей использовали на старой родине Всадников.

Злоумышленники раскинули по всему острову свою тайную сеть и связываются через голубей. Обычные посыльные слишком долго продираются горными тропами, а любое сообщение в сорочьей хижине прочтет Скиталец. Зато эта система даже после смерти Скитальцев будет жить. Маленькие голуби, которых Джимболи таскала с собой в клетках, наверное, предназначались для подельников, чтобы те потом отсылали ей с птицами вести.

Все это время убийцы боялись, что Арилоу могла узнать или видела, как убивали Совет Скитальцев, или застала бойню в школе Маяка. Но когда все это происходило, Арилоу гонялась за голубями.

Она видела, как жителей «ее» деревни запугивают какие-то вооруженные незнакомцы, и отправила свой разум в погоню за ними. Когда странный человек достал голубя из-за пазухи и выпустил его в воздух, она решила проследить за птицей. Наверное, даже забыла, из-за чего всполошилась, и увлеклась, следуя за почтарями от одного адресата тайной сети к другому.

Хатин ожидала или надеялась услышать вовсе не это. Дело приняло иной, занимательный оборот. Арилоу могла выследить – и выследила, сама того не сознавая, – тайную сеть сообщения. Теперь она могла выдать «Возмездию» всех ее членов: где они, как выглядят, где прячут секретные депеши.

От возбуждения перехватило дыхание; Хатин бросилась к Ферроту и поделилась открытием.

– Феррот, мы этих убийц можем отследить с помощью их же посланников! Выясним, кто убил Скитальцев, кто и зачем подослал к нам Джимболи! Теперь уже сами будем выслеживать их!

На мгновение правую руку защекотало, словно бабочке передалось оживление Хатин от того, что она наконец сделала шаг на пути мести.

С тем же воодушевлением Феррот сжал ей руку, однако улыбка его была невеселой, как будто он разглядел в глазах Хатин нечто тревожное.

* * *

На следующей день на рыночной площади Города Зависти появилась небольшая группа кисляков. Феррот с Хатин как бы случайно наткнулись на них и, объясняясь жестами, купили мыло, побрякушки, деревянных козликов и кокосовый ром, что кисляки привезли с собой в тачке. Обе стороны при этом сохраняли каменные лица, словно прежде никогда не встречались.

Среди предметов, которыми они разжились у кисляков, была карта острова – мастерски исполненная и отмеченная пятью крохотными дырочками. Четыре из них приходились на провинции, зато пятая – самая крупная – отмечала Гиблый Город.

– Люди-голубь, – тихо пробормотала Джелджех. Рядом не было никого, кто мог ее слышать, только Хатин, и Джелджех по очереди указала на каждую дырочку, коротко описывая «люди-голубь», которым они соответствовали: «волос-нет, клюв-нос, черная блуза» или «всегда пой, нога медли». В последнюю очередь Джелджех ткнула в Гиблый Город: – Много-много голубь-держи.

Хатин уставилась на последнюю дырочку. Если «люди-голубь» в Гиблом Городе рассылает так много сообщений, то значит ли это, что он – в сердце заговора, что он зачинщик?

– Люди-голубь здесь какой лицо? – спросила она, указывая на Гиблый Город. Получить бы описание злейшего из врагов!

– Лицо-нет. – Джелджех пожала плечами. – Ледирилоу опиши лицо-нет.

* * *

Через час Джейз, вооруженный меченой картой, уже отбыл на поиски «Возмездия».

– У меня шансов найти их больше, чем у любого из вас, – объяснил он, набирая припасов из тех, что предназначались предкам градоначальника. – Если надо выследить мелкую сошку с голубями, оставьте это «Возмездию». В такое укрепленное место, как Гиблый Город, нам, может, и не удастся проникнуть, но посмотрим, как забрыкается осьминог, если ему отхватить щупальце-другое. – Взвалив на спину сумку, он приготовился храбро противостоять атаке послеполуденного ливня. – Присматривай за Хатин, Феррот. И оба вы отныне старайтесь не высовываться.

Хатин пришлось признать, что приют для тех, кто бежит от руки закона, скрытности мало способствует.

«Ну, вряд ли к нам еще кто в Резерв попросится, – утешала она себя. – Так далеко на востоке много хитроплетов не живет».

Она ошибалась. За следующие три дня к ним попросилось еще две семьи. К концу недели Резерв снова увеличился вдвое. С собой новобранцы принесли вести из земель, откуда бежали.

Жемчужница, Хвост-Узлом, Улыбка Моря, Игривый Угорь, Колыбель Дикаря и еще десятки деревень на Обманном Берегу сгинули: хижины развалили, большинству сельчан надели цепи на шею и увели в лагеря вроде того, что соорудили в Гиблом Городе. Многие бандиты подались в ловчие, ведь охота на хитроплетов приносила денег больше, чем кража бренди или ограбления складов. И вот те немногие, кому удалось ускользнуть от них, подались на восток. Пробираясь в глубь острова, они узнавали слухи об убежище в Городе Зависти… и днями напролет искали Резерв – единственное место на острове, где еще можно было рассчитывать на спасение.

В рассказах о гонениях проскальзывало одно и то же имя, которое произносилось с ядом.

Минхард Прокс, Чиновник по устранению ущерба. Человек без лица.

Глава 24. Уловки и неожиданности

Прокс еще никогда не был так счастлив.

Это походило на приступ лихорадки, в том смысле, что ни о чем другом Прокс не думал. Блестящие стрелки часов вращались, сливаясь в золотистые диски. Прокс ел и пил все, что приносили, но вкуса не чувствовал.

Лишь проработав за столом четырнадцать часов кряду, он порой ощущал хруст в спине и железные тиски, сдавившие глаза. Тогда он вставал и прохаживался по комнате, инстинктивно задерживаясь перед зеркалом. Проводя пальцами по онемевшей коже лица, он больше не видел себя да и не помнил, что полагалось видеть в отражении. Отвернувшись, он замечал, как по небу за окном кто-то небрежно рассыпал звезды, и ему страстно хотелось выровнять их строгими рядами.

Это дело ждало его всю жизнь. И секунды нельзя было тратить на колебания. Туго свернутые пергаментные свитки на столе походили на волшебные палочки, взмахом которых он мог перетаскивать города через долины, валить лес, возводить мосты. Но голову кружила вовсе не власть. Боевым пылом его наполнял размах проблемы и беспорядков, с которыми приходилось иметь дело.

Берешь проблему и видишь, что с нею связана другая. Теперь, когда Скитальцы мертвы, дела устраивались медленнее обычного. Новости шли черепашьим шагом. Волшебным исключением стал, конечно же, Камбер. Спокойный и сдержанный, он неким образом всегда умудрялся получать сведения первым.

Гибель Скитальцев ввергла купцов в хаос. Никто не знал, как торговать с отдаленными городами. Пока в амбарах гнил урожай, где-то голодали люди. Прокс начинал понимать, как же на самом деле мало еды на Острове Чаек.

– Нас ждет тяжелая зима. – Он говорил сам с собой, но не удивился, услышав ответ:

– Трудности намечались еще до гибели Скитальцев.

Проксу больше не казалось странным, что Камбер стоит прямо у него за спиной. Камбер словно проник в его разум, и его голос звучал, как продолжение собственных мыслей Прокса.

– Новый лагерь станет настоящей дырой для припасов, – продолжал Прокс. Это была его новейшая выдумка: крупный и постоянный острог, куда предстояло свезти хитроплетов из разбросанных по острову временных узилищ.

– Не обязательно. – Карта лагеря выскользнула из-под рук Прокса, и на смену ей легла другая – карта Копьеглава. – Все зависит от того, где строить.

С этой непокорной задачей Прокс сражался в уме, и вот она, подобно детали, с щелчком встала на место, и все заработало. Незанятые зеленые верхние склоны Копьеглава так и манили. Прореди джунгли – чем не поля под фермы или будущая плантация? Там не водились орлы – не то что на вершине Повелителя Облаков, не случалось оползней и не было так пустынно – как на склонах Скорбеллы, не случались землетрясения и не били гейзеры – как в окрестностях Камнелома. И все же эти земли оставались не заняты. Почему?.. О, ну конечно же, старое суеверие, будто Копьеглав готовит возмездие. Не использовать эти земли – преступление, а если работникам не оставить иного выбора, кроме как возделывать землю…

– Это единственный способ прокормить лагерь, – шепотом произнес Прокс. – Нельзя же морить хитроплетов голодом.

– Это единственный способ накормить всех, – произнес еще один голос, вплетаясь в его мысли. – Нас слишком много, и живых, и мертвых. У мертвых и вулканов – лучшие земли. Мертвых грабить нельзя, значит, остаются вулканы. Некоторые фермеры уже начали возделывать нижние склоны, а с помощью хитроплетов мы освоим и верхние.

– Но… не могут же они все работать на плантации. Как быть старикам, калекам, детям?

– Им можно подыскать другие задания, полегче. – Длинный тонкий палец постучал по карте ниже по склону, указывая на большое затушеванное пятно, подписанное «Земли Праха». – Нужно очищать домики для духов, совершать подношения, зажигать свечи. А если разделить семьи, у взрослых это отобьет охоту бунтовать – из страха за детей и стариков. Меньше будет кровопролитий. К тому же так куда человечнее.

– Да… да, – бормотал Прокс, едва ли понимая, что говорит. В уме он уже строил заграждения, составлял расписания и назначал переклички.

Звезды устали ждать, что он их упорядочит: Прокс был занят делами, а они гасли одна за другой. Он работал, пока солнце не встало, поднялось в зенит и начало садиться. Когда оно отвлекло Прокса, заглянув к нему в комнату, тот подошел к окну и увидел, как в сторону далекого Копьеглава вдоль кромки холма с трудом бредет колонна крохотных фигурок.

Прокс сильно сощурился, пока не стал различать маленькие руки и ноги, тяжелые корзины со свечами и благовониями на спинах, щетки, тяпки и метлы.

– Господин Камбер, откуда на том холме дети? Разве я распоряжался на их счет?

Нужно поспать, сообразил он. Это стало ясно по тому, как менялись цвета, когда он моргал, и по тому, как плыло, подобно пару, лицо Камбера, хотя оно и оставалось на месте. Не стихающее голубиное воркование на чердаке по соседству как-то неровно дрожало, и Проксу отчего-то мерещились в нем голоса.

– Они лишь часть проекта «Хитроплеты», господин Прокс. Помните? В трудные времена крайне важно заручиться поддержкой предков, а потому надо воздать должные почести мертвым. Преимущество рабочей силы, которую можно полностью посвятить заботе о могилах…

– О да, все так. Господин Камбер, у меня глаза кровью не налиты? Куда ни взгляну – всюду пятна, а эти детки почему-то такие… крохотные.

– Дети хитроплетов зачастую такие и есть, – спокойно заметил Камбер, пока Прокс таращился в зеркало. Камбер закрыл ставни, и картина детей, бредущих по холму, сначала ужалась до щелочки, а потом и вовсе исчезла.

– Вам надо отдохнуть, господин Прокс. Ступайте и спите сном праведника.

* * *

И все же, пока Минхард Прокс спал, по всему острову творились такие дела, о которых он, перекраивая мир с карандашом в руке, не ведал.

Что ему снилось? Вовсе не хитроплет с холодной улыбкой на губах и черными бархатными бровями, пробиравшийся тайными лесными тропами с помеченной картой в кармане. Прокс не видел, как этот человек показывает свою татуировку в узкой полоске света у приоткрытой двери и как его впускают за порог и проводят в дальнюю комнату, где его ждала великанша с дредами и вдовьими лентами на руке, такая огромная и очень даже живая. Не видел, как они засиделись до рассвета за составлением планов: понизив голоса и сверкая взглядами, точно клинками ножей.

Он совсем не видел гонцов на спинах птиц, мчащих сквозь джунгли и топи, не видел, как мелькают в пятнышках лунного света похожие на ходули ноги, а вести долетали до каждого члена «Возмездия», где бы он ни находился. В следующие ночи проявятся последствия, но в сравнении с великим планом, поглотившим Минхарда Прокса, это будут дела мелкие, и он их не заметит.

* * *

А вот Камбер не пропустил ничего.

В доме правосудия Порта Палача внезапно случился пожар, в котором, как думали, погиб главный чиновник.

Судья города Силохляба, любивший до рассвета пострелять куропаток в лесу, похоже, пал добычей ягуара – если судить по оставшимся от него клочкам плаща.

Осмелевшие грабители вломились в дом к купцу в Бурликамне и вынесли все ценное. Пропал и сам купец, и все подозревали наихудшее.

Верховный смотритель Земель Праха из Студеной Капели, похоже, скрылся, прихватив выделенную на поддержание погоста казну.

За четыре ночи – четыре исчезновения. Четверо связных Камбера. Совпадений он в этом не видел.

Хуже всего было то, что показала семилетняя дочка домоправительницы, работавшей у пропавшего купца.

…а потом я услышала скрип, как будто дверь отворилась, и вот я спустилась закрыть ее, чтобы крысы не пробрались в дом, и увидела великаншу, у которой вместо волос были змеи, а в руках дубина, но она сказала, что она просто кошмар, и что мне надо вернуться в кровать и проснуться…

Местные власти из показаний выводов не сделали и, судя по всему, поверили, что девочке и правда привиделся кошмар. Однако Камбер смекнул, что к чему.

Плясунья. Это дело рук Плясуньи, а значит, «Возмездия». Но как они узнали, куда бить?

«Кто-то где-то меня видел. Все же мой палец оставил отпечаток, моя нога – оставила след.

Меня заметили».

Прокатившись по разуму Камбера, эта мысль принесла с собой чувство, что надвигается нечто знакомое и неотвратимое.

То же самое он испытал, узнав, что леди Арилоу, которую Джимболи назвала кашеголовой Скиталицей, сбежала из бухты Плетеных Зверей. Это же чувство пронзило его, когда он обнаружил, что бежала она не вдоль Обманного Берега, а осмелилась идти по вулканам и позже внезапно объявилась в Гиблом Городе. Чувство, будто ударился о стену чужой воли.

Камберу стоило огромных трудов внушить Острову Чаек жуткую мысль о коварном заговоре хитроплетов. Он представил леди Арилоу как расчетливого лидера, а после и «Возмездие» – как ее скорпионий хвост, которым она без предупреждения бьет из тьмы. И вот он столкнулся с пугающей возможностью того, что все и в самом деле обстоит так.

Были и еще тревожные сообщения. Целые деревни хитроплетов исчезали чуть ли не в одночасье – до того, как туда успевали добраться ловчие. Ходили слухи о тайной тропе, по которой хитроплеты, не дрогнувшие перед грозными вулканами и джунглями, незамеченными покидали Обманный Берег и шли на восток. Если так, то хитроплеты, похоже, подыскали себе крепость, где леди Арилоу собирает сторонников.

Хитроплеты. Пытаться ловить их – все равно, что стараться ухватить клубок угрей. Скользкие, непостижимые, невероятно увертливые. Даже их имена не передаются на бумаге, ведь они – лишь напевное подражание естественным звукам, которые не полагалось записывать: нельзя было переживать тех, при ком их называли.

Что же делать? Ударить в ответ. Сильно. Избавиться навсегда от этого чувства, что, возможно, за ним – даже за ним, Камбером, – наблюдают, что его видели.

Камбер наскоро набросал письмо, а на следующий день на чердак влетел голубь с ответом. Написанное небрежно, в потеках чернил, письмо было покрыто отпечатками лапок мерцунки.

Господин!

Я сделала, как вы велели, сказала синему человеку отыскать след хитроплетов, идти за ними на восток до тайного укрытия. Нашли семью, что пробиралась джунглями, спешить и стараться не пришлось. Было просто – как устрицу из раковины высосать. Они нас даже не заметили. Привели прямиком назад в Город Зависти. Одно словечко – и мы с Риттербитом займемся уборкой. Жду приказаний в Пальмах на дороге в Город Зависти.

Он еще дочитывал первое письмо, когда на жердочку рядом с голубем сел второй. Послание он тоже принес неподписанное, однако и эту руку Камбер хорошо знал.

Достопочтенный господин!

Вы пообещали, что от меня более ничего в будущем не потребуется и что никто из моих знакомых не останется при своем имени. И то, и другое оказалось неправдой. Вновь вы просите стать вашим соглядатаем и найти следы присутствия хитроплетов в Городе Зависти. И вот, взявшись за дело, я обнаруживаю односельчанина – живой и невредимый, он бродит по кварталу ремесленников на пару с мальчишкой, который носит печатный перстень самого губернатора.

До меня дошли слухи, будто бы они поднимались на склон Камнелома и говорили там с кисляками. Более того, внезапно все прознали о забвенчиках в школе Маяка.

Что еще хуже, поговаривают, будто градоначальник собирает под боком хитроплетов. Якобы готовит из них личную гвардию. Если кто-нибудь догадается о моем происхождении, меня тоже вовлекут в этот Резерв. Переведите меня в другое место. Взываю к вашей чести и слову.

Выходит, в Городе Зависти хитроплеты и нашли опору. А самое страшное, что его градоначальник вступил в игру и оказался на стороне хитроплетов. Вот это удар.

Как такое могло произойти? Что такого рассказали градоначальнику, раз он занял сторону хитроплетов? Камбер мог бы донести на градоначальника, который мешает пеплоходу, игнорируя официальные эдикты, выпущенные Минхардом Проксом, но если леди Арилоу и правда открыла ему нечто изобличающее убийц, то и губернатор обратится к властям, выдвинув против Камбера собственные ошеломляющие обвинения.

Камбер со вздохом одолжил у Прокса немного бумаги и написал ответ на первое письмо.

Затем прошел к карте острова и некоторое время внимательно в нее вглядывался. Большим пальцем заслонил Город Зависти, прикидывая, как будет смотреться карта без этого города.

«Все делается из строгой необходимости, – напомнил он себе, – ради блага нашего острова». Повинуясь привычке, он принялся протирать перья, раскладывая бумаги в том же порядке, в каком их оставил Прокс, уничтожая малейшие следы своего присутствия.

Возможно, у хитроплетов все же есть, чему поучиться. Разве они не стараются не оставлять следов, чтобы потомки их не запомнили? Какие-то подвиги жили в легендах, но имена самих героев забывались. У Камбера имелась своя теория о том, что со временем все такие легенды превращаются в мифы о Когтистой Птице. Когтистая Птица – никто, он – тысяча мужей, он – последнее пристанище всех легенд. Но ведь и он, Камбер, занимается чем-то очень похожим.

Остров Чаек изменится, – уже меняется – и Камбер решил, что вся слава достанется Минхарду Проксу. Камбер сам себя удивил, проникнувшись к молодому человеку искренней симпатией. Есть такое величие, размышлял он, которое приходит лишь к тем, кто видит не все. Разум Прокса цеплялся за порядок, за мир аккуратно уложенных салфеток, регистров и должных титулований при встрече с герцогинями. Его прислужники – бумаги, по его приказу они встают на задние лапы и кружатся.

Манипулировать его разумом было одно удовольствие – такое странное сочетание огня и утонченности, логики и безумия.

«Я не должен оставаться в истории», – подумал Камбер, и эта мысль наполнила его тоскливым спокойствием.

* * *

Этой ночью луна застала изможденного наездника по дороге в Город Зависти. Его круглое и обычно светлое лицо было отмечено пятнами сходящих синяков и следами усталости.

Томки проезжал мимо одной халупы, когда его внимание привлек хор воркующих голубей. Внутри хижины, сообразил Томки, сидело множество птиц, клевавших деревянную решетку фасада. Стоило мельком подумать о жареном голубе, как вдруг раздался долгий свист, и Томки понял, что не один. К нему по склону спускалась неряшливая и очень гибкая женщина, с листом пергамента в руке.

– Привет, брат Когтистая Птица! – весело окликнула она на просторечи. Ездок взглянул на свою длинную тень и рассмеялся. Очертания скакуна и наездника, сливаясь, здорово напоминали гигантскую птицу с человеческими руками, совсем как у легендарного бога. – Добро-будь, искра фонарь дать. Огниво сырей.

Томки ухмыльнулся и, достав собственное огниво, зажег фитилек внутри фонарика. При свете бандана женщины сделалась красной; от ночи оторвался кусочек и запорхал у нее над головой, то и дело веером раскрывая хвостик.

– Дари-благо, брат Когтистая Птица. – Улыбка оголила металл и гранат. – Куда-путь?

– Город Зависти, – ответил Томки, тяжело вздохнув.

– А, тоже путь-Зависть. Но, брат Когтистая Птица, Зависть доберись-нет. Ты тащись медленно, дождь-сезон успей кончайся. – Женщина уронила голову на грудь и прошла пару шагов, подражая усталой походке эпиорниса. – Резон так еле-едь? Город палач жди, петля?

– Почти. – Томки горько улыбнулся. – Девочка. Надо прости-скажи. Когда прощайся, она ударь.

– А… – Женщина приподняла фонарь и посветила на покрытое синяками лицо Томки. – Лицо-синяк, злой девка. Послушай, любовь думай-нет сейчас, твой птах ползи-пади. Мал-мал стой. Пусть птица отдыхай. Присядь-мы, говори мал-мал. Путь пустой, беседа скрась.

– Ты путь-одна? – Томки спешился и повел ослабевшую птицу к обочине.

– Путь-одна? Нет. Попутчик нет. Нет-кто говори, нет-кто улыбка, нет-кто смех.

Два незнакомца уселись, скрестив ноги, во мраке ночи, при свете звезд, болтая, как давние приятели. Лишь когда юноша встал, собираясь продолжить путь, долговязая женщина развернула письмо и при свете фонаря перечитала последний абзац.

«Прилагаю письмо от нашего друга хитроплета, который поддался страху. В страхе люди порой совершают ошибки. Убереги нашего друга от ошибок любым доступным способом. А Город Зависти меж тем… остается на тебе».

Улыбка Джимболи расширилась подобно пропасти.

Глава 25. Тянущий за нити

Пока не пришло последнее письмо, неделя для Джимболи тянулась тягостно. С одной стороны, ее покрытый синей краской попутчик был не очень-то настроен поддерживать разговоры, а раз Джимболи совсем не собиралась оставлять все щебетанье птицам, ей приходилось болтать за двоих. Она пыталась рассердить пеплохода, чтобы тот ответил, – пища́ за него на разные лады. Тот почти не обращал внимания, лишь время от времени беззлобно поглядывая на Джимболи и словно прикидывая, стоит ли содрать с нее кожу и натянуть на барабан.

– Я тут всерьез подумываю испортить тебе праздник, дорогуша. – Улыбка Джимболи сверкала. Выжившие Плетеные Звери обосновались в Городе Зависти, и чтобы выследить их, пеплоход был не нужен. Однако в следующий миг ее лицо приняло задумчивое выражение. Возможно, пеплоход еще пригодится. – Что скажешь, Риттербит, нужен нам синячок?

Она улыбнулась – лапки Риттербита щекотали ключицу.

– Ты бы его и расклевал, да? Хорошо будет его по ниточкам размотать. Ну ладно, Ритти-битти, мы его склюем.

Утро принесло добрый сильный бриз, и Джимболи ничего не стоило отыскать по запаху дыру, в которой Брендрил устроил себе походную опочивальню.

Обычно ничто так не нравилось Джимболи, как подкрадываться к спящим людям, однако пеплоход, похоже, навострился спать с открытыми глазами, а это убивало почти все удовольствие. Джимболи не боялась подходить ни к живым, ни к мертвым, но с его стороны было нечестно заставлять ее гадать, к кому из них он относится.

Она подобрала веточку и стегнула ею пеплохода по лицу.

– Проснись, небо уже синее и красивое – совсем как ты.

Ветка сломалась о висок Брендрила. Он быстро сел, не выказывая и капли гнева, затем встал и собрал сумку. Как обычно, он старательно следил за тем, чтобы стоящая рядом Джимболи с Риттербитом оставались на солнечной стороне – так у мерцунки не было бы шанса расклевать его тень.

– Я принесла тебе кое-что вкусненькое! – Босая длинноногая Джимболи поравнялась с ним. – Куда вкуснее хлеба. Даже лучше крысиного пирога. Я принесла новости. Послушай. Градоначальник Города Зависти отослал тебя прочь. Хочешь знать почему?

Брендрил сперва замедлил шаг, потом остановился. Развернулся к Джимболи. К лицу и ресницам его липли комочки земли, но он этого, похоже, не замечал. Впервые за два дня он заговорил:

– Да.

Джимболи осклабилась.

– Он прячет от тебя добычу. Вот почему все эти оборванцы хитроплеты сползаются в Город Зависти. Набиваются в его собственный маленький лагерь. А по городу шатается еще парочка хитроплетов, с его перстнем-печаткой. Говорят, они из племени Плетеных Зверей.

И вновь размашистой походкой, не зная устали, Брендрил направился к Городу Зависти. Он не оборачивался, но Джимболи знала, что пеплоход еще слушает.

– Совсем обнаглели. Ничего не боятся, как будто их опекают. Во всяком случае, мне так кажется, но кто я такая, чтобы знать наверняка, ведь это ты у нас… – Джим-боли вприпрыжку пришлось догонять пеплохода. – …Это ведь ты у нас гончая, вот и скажи, на что это все похоже.

Брендрил перешел на бег, без видимых усилий совершая длинные скачки, и вскоре даже Джимболи с трудом поспевала за ним.

– Заказ у тебя в кармане! – задыхаясь, напомнила Джимболи. – Он дает право прирезать всякого, кто встанет между тобой и ней, так ведь? – Запыхавшись, Джим-боли остановилась и уперлась ладонями в колени, тогда как клочок ночного неба продолжал могучими рывками уноситься по неровной тропе в сторону города.

– О, да мы камень вниз со склона столкнули. Теперь его ничто не остановит.

Джимболи двинулась дальше, но уже более умеренным шагом. Она все же не обладала неуемной энергией пеплохода. Несколько часов кряду дорога петляла под ее пружинистым шагом, и лишь когда тропа пошла под гору, а впереди показался Город Зависти, Джимболи понеслась, поскакала, будто сама превратилась в мерцунку. Когда она оказалась на окраине города, взгляд ее черных глаз заметался, выискивая ниточки, ниточки – чтобы тянуть их и связывать.

Ватага семилеток, играют. Вот, уже ниточка.

Одинокий позолоченный флюгер на улице голых соломенных крыш. Еще одна.

Группа скучающих, покрытых шрамами мужчин. Их взгляды липнут к прохожим, точно горячая смола. Харчевня горькуна. Лавка, набитая амулетами на удачу. И все это – ниточки.

Походка Джимболи замедлилась и изменилась. Она запрыгала. Прыг – влево-вперед, прыг – вправо-вперед, туда-сюда, без остановки, оставляя змейку следов. Вскоре дети, которых она приметила вначале, оставили игру в земляные шашки и уставились на нее.

– Лодыжка-лом? – спросил на просторечи самый смелый из них.

– Нет. – Джимболи рассмеялась и указала на свои следы. – Хоти все думай я два левый-нога. – Ее смех был заразителен, и ватага ребятишек тут же подхватила его. Вскоре улица опустела, и остались только следы женщины с двумя левыми ногами и шести ее ребятишек, точно таких же увечных.

В яме под покосившимся амбаром, ставшей их тайным логовом, дети показали Джимболи свою сокровищницу: украденные и подобранные безделушки, птичьи черепа, корсетные заколки и разбитые кубки. Ловкими пальцами Джимболи перебрала прочий хлам, предложенный ей ребятишками, – обтрепанные клочки подслушанных разговоров, сверкающие осколки сплетен, подгнившие кусочки слухов.

Вон из норы, с соломой в волосах и вставляя в бандану новые бронзовые заколки. Прыг-скок, прыг-скок – вдоль по улице, а Риттербит хвостиком – вжик-вжик.

Остановилась у лавки с амулетами, стала рассматривать их. Кончиками пальцев провела по деревянным колокольчикам, расписанным спиралями и глазами, с сожалением присвистнула сквозь зубы, заметив пузырьки в слое краски.

– Это от жара, – поспешила заверить торговка. Джимболи улыбнулась, заслышав ее косноязычный язык знати, – верный признак деловой женщины, которая пытается набить цену. – Глядите, пузырьки не лопнули, они так и держат удачу в себе.

– Это не просто жар. – Джимболи потыкала в них. – Ты взяла добрую краску, и простой жар не вспузырил бы ее. – Торговка раскрыла было рот и снова захлопнула, не желая спорить. – Это дыхание вулкана, вот что. Я и прежде такое встречала, на западе. Когда вулкану наскучит просто так клокотать, он обращает взор на город, наклоняется и дышит на него. Сперва это видно по тому, как желтеют края листьев, как куры несутся вареными яйцами, а амулеты в печи идут пузырями. Но вот когда вулкан наклоняется ближе, чтобы присмотреться получше… – Джимболи мрачно рассмеялась. – Тогда уж это всем становится ясно.

– Постой! – Торговка заметно расстроилась. – Ты что же, не купишь ничего? Куда собираешься?

– Думаешь, я останусь в этом городишке, когда на него владыка Камнелом дышит? Если у тебя есть хоть капля мозгов, ты и сама побежишь, причем скоро.

Покидая лавку, Джимболи заметила, как беспокойно косится торговка на вулкан и принимается заталкивать добро в корзину на коромысле. Казалось, стоит горе хоть чуть-чуть шевельнуться, и она, бренча товаром, побежит прочь из города.

Джимболи задержалась немного, чтобы вогнать одну из заколок в дверь дома с позолоченным флюгером, и после двинулась дальше, поигрывая в пальцах колокольчиком, который взволнованная торговка забыла потребовать назад. Она приблизилась к скучающим бездельникам и поприветствовала их так весело, будто знала, что те ее ждут.

Минут за пять убедила их, что они должны ей выпивку, и вот уже ей несут кружку рома и кусочки ананаса. Улыбка Джимболи исчезла в угощении, а после она мотнула головой в сторону лавки с амулетами.

– Удача город покидай. Вы что делать?

О чем это она?

– Удача-лавка. Та сторона. Торговка дар-имей. Она видь. Чутье, зло видь, заранее. Теперь спасайся, город-прочь. Говори вулкан гневайся.

– Гнев? Какой резон гора гневайся? – В сторону Камнелома устремилось семь укоризненных взглядов; люди с вызовом – но и не без почтения – перекрестились.

Джимболи пожала плечами и прищурилась.

– Запад люди знай, гора гневайся – знак. Знак хитроплеты дело затевай. Хитроплеты гора зажги. Но Город Зависти далеко восток. Хитроплеты здесь нет, а?

Последовало сбивчивое описание Резерва, и Джим-боли выпучила глаза, будто прежде ни о чем таком слыхом не слыхивала.

– Градоначальник хитроплеты опека-бери? – Она тихонько присвистнула. – Удивляй-нет гора гневайся. Хитроплеты большой друг получи. Спорь, они срок-долгий тут. Спорь, они число-большой, много-большой. Гляди-круг. Ищи люди странный говор. Ищи люди много-много денег имей, мера-нет-много. Гляди дом дверь заколка-торчи – знак хитроплет-спаси-дом. Труд-нет найти такой…

Джимболи пошла дальше, усмехаясь и прихлебывая из кружки, время от времени останавливаясь, чтобы вогнать в какую-нибудь дверь заколку. У харчевни она остановилась, и улыбка сошла с ее лица, уступив место го́рю и неуверенности.

– Слыхали, тут драка неподалеку? – Она перешла на диалект горькунов, заговорила быстро и горячо. – Тут ловчие поговаривают, будто хитроплеты рядятся горькунами. Сущий бардак творится: охотники теперь вытаскивают людей из домов, громят лавки. Соседи послали меня за стражей, но я не знаю, где их искать…

Лавочник побледнел и, оставив харчевню на попечение детей, умчался вниз по улице. «О, так вот где караулка», – подумала Джимболи, отправляясь дальше.

Возле кузницы она увидела привязанную к торчащему из стены крюку обезьянку. Стоило показать на протянутой ладони кусочки ананаса, и животное запрыгало, упираясь костяшками кулаков в землю. Красноватыми пальцами обезьянка осторожно сгребла себе мякоть в рот. Опьяненная ромом, она не заметила, как Джимболи перерезала веревку и накинула ей на хвост петельку.

Люди высыпали на улицу, когда визжащий и рычащий комок рыжей шерсти пронесся по стенам и лавкам, сбивая на землю горшки, миски и разгоняя уток.

– Резон шум? Резон обезьяна шали?

– Гляди, хвост колокольчик виси!

Обезьяна быстро ускакала прочь, а Джимболи двинулась по внезапно заполнившейся людьми улице, спрашивая каждого встречного, из-за чего шум-гам. Краем глаза она заметила, как с других улиц сбегаются, вливаясь в общую суматоху, привлеченные криком люди. Тут подоспели ее давешние собутыльники и быстро оказались в эпицентре яростного спора.

– …заколки в дверях… дыхание вулкана… хитроплеты… хитроплеты…

Джимболи подергала за рукав одного горожанина.

– Я тут недавно, что это за сборище? Правда, что сейчас все пойдут ко дворцу градоначальника?

– Чего?

– Что-то такое я слышал, – подтвердили другие.

– Ну да, а вы не знали? – отозвались третьи. – Вы с нами?

– Да я чужая здесь, – сказала Джимболи. – Но если надо, пойду.

Она неспешно вошла в самую гущу толпы, потирая руки как у жарко растопленного огня. «Ах, – думала Джимболи, когда дорога стала шире, и она увидела впереди дом с остроконечной крышей и белеными стенами, – так вот где живет градоначальник».

Джимболи осмотрелась, потом глянула на крыши, и наконец среди соломы цвета пыли заметила похожую на чернильно-синее пятно фигуру.

– Давно пора, чтобы он сам за нами побегал, да, Риттербит, кулдышка ты мой? – Джимболи отстала от толпы и взобралась на пьедестал статуи первого герцога Седролло. Устроилась между огромными каменными туфлями с пряжками. С боковых улочек набежали люди градоначальника, внося еще больше сумятицы.

Со своего места на крыше Брендрил видел, как Джимболи машет ему рукой и указывает на дворец. Он не воспринимал ее как женщину. Для него она была особенно крупной и прожорливой мерцункой с инкрустированным самоцветами клювом, которая выпускает из душ ниточки и спутывает их. Он уважал ее, как уважал бы скорпиона или бездну.

Однако мысли Брендрила занимал дворец, украшенный глазурью мраморных павлинов и лепными солнцами. Он не знал, отыщет ли внутри леди Арилоу, однако ему наверняка известно другое: где-то в этих стенах сидит человек – человек, совершивший ошибку. Человек, который встал между беглецом и пеплоходом. Человек, решивший, будто у него бьется сердце. Человек, не понимающий, что он – лишь прах.

Глава 26. Противостояние градоначальника

Хатин услышала, как Толпа запрудила площадь перед воротами дворца, в обед и внезапно ощутила, как пожелтевшая слоновая кость ее прибежища пошла мелкими трещинками. Сперва раздался единичный возглас, но за ним вскоре поднялся ор, – точно оползень, возникший по вине одного-единственного камешка.

Во дворце вдруг забегали. Примчался лакей и о чем-то горячо зашептал на ухо губернатору.

– Что? У ворот? – Лицо губернатора приняло выражение полной безнадежности. Как же быть, раз даже живые вознамерились не дать ему пообедать? – Нет. Да. Ждите. Поговорю с ними. – Он осторожно ощупал проволоку, что поддерживала его искусные усы.

– Смею ли я советовать вам, господин, обратиться к ним с балкона? – предложил лакей.

Сменив халат на не по размеру большой камзол с шелковыми лацканами, а утреннюю кружевную сеточку для волос – на длинный парик, градоначальник поднялся на второй этаж. Когда перед ним распахнули двери балкона, в комнату с улицы ворвались гневные крики.

– Что с тобой не так? – спросил градоначальник у Хатин, которая пригнулась и вздрагивала при каждом возгласе. Никто и ничто Толпу не остановит. Хатин не могла говорить, но в ее распахнутых глазах губернатор, похоже, разглядел следы слепой, раскаленной паники, заполнившей до краев ее разум.

– Держи. – Он оттянул для нее краешек портьеры. – Спрячься, если надо.

Хатин с благодарностью зарылась в складки, и градоначальник отпустил краешек шторы.

Сквозь потертости в полотне ткани Хатин видела, как он выходит на балкон. Толпа удивленно притихла, и тут же разразилась оглушительным ревом.

– Граждане Города Зависти… Граждане… Что за глупости? Вот вы, почтенный, в белом камзоле, будьте так любезны, станьте рядом и кричите за меня. Скажите, что перед ними их градоначальник, и что он не станет перекрикиваться с толпой, как торговец рыбой. Пусть выберут парламентера.

Как только его распоряжение озвучили, градоначальник подобрался, словно пытаясь подчеркнуть свое главенство, однако от этого стал казаться еще меньше и слабее. Впрочем, его слова и правда озадачили толпу. Люди, похоже, и не знали, кто у них главный. Но вот откуда-то издалека раздался голос, четкий, словно клекот чайки.

– Эй, Бьюлисс, язык знати знай, да? Народ, Бьюлисс! Толкни Бьюлисс вперед!

Вперед вытолкнули широкоплечего юношу, похлопывая его по спине, однако взгляд Хатин привлек вовсе не он, а человек, который его назвал, тот, что сейчас игриво ударил его кулачком в плечо и зашептал ему что-то на ухо. Бархат портьеры заглушил ее полный ужаса хриплый вскрик.

Красная бандана. Улыбка, полная цветных звезд. Птичка на цепочке, у которой то и дело раскладывается, как выкидной нож, хвостик. Джимболи. Она здесь, и с этим ничего не поделаешь.

– Отдайте хитроплетов! – прозвучало на ломаном языке знати, на фоне одобрительного гула. – Хотим положить конец их делам: чтобы больше не ссорились с вулканами, не варили суп из наших детей, не вытягивали силу из наших коз и не высушивали наши колодцы. Отдайте Резерв.

Градоначальник пробормотал что-то на ухо своему глашатаю, и тот, выслушав его, повторил все то же для толпы, но уже громче.

– Градоначальник не намерен передавать свои активы в распоряжение буйствующей толпе. В пределах Города Зависти преступников наказывают по закону, а не на улице. Любой, кто пытается поступать иначе, – обычный убийца.

– Не тереби портьеры, дитя, – тихонько пробормотал градоначальник, когда народ на площади протестующе взревел, и Хатин сообразила, что крепко вцепилась в складки бархата. – Не то растреплешь герб моего прадеда.

Люди на улице знали, что числом раз в пять превосходят людей градоначальника. Чего они не понимали, так это того, что за градоначальником – тысячи предков и они следят, чтобы потомок не опозорил кровь. Разве могут сравниться несколько мгновений зверской смерти от ударов окованными свинцом дубинками с вечностью холодного презрения высокородных пращуров?

– Милая девочка, прошу, перестань дрожать. Ступай в дом к своим… и переведи всех ко мне. Размести в зале с трофеями, там их проще будет защитить.

Хатин побежала к Резерву и обнаружила, что хитроплеты готовятся биться или бежать. Им было достаточно услышать крики с улицы, и вот они запаниковали. Джейз, вернувшийся в Город Зависти пару дней назад, уже раздавал отрывистые приказы. Резерв к этому времени вырос аж до трех дюжин, и в нем насчитывалось уже несколько семейств.

Хатин молча взирала на полные ужаса улыбки детей, а крики чаек в небе напоминали смех Джимболи. Хатин сама же облегчила ей и ее дружкам задачу, собрав всех хитроплетов в одном месте, где их можно будет развеять по ветру…

На лицах Феррота и Джейза читалась мрачная и отчаянная решимость, когда они подталкивали детей и выводили из пристройки напуганных соплеменников. Некоторые юноши выхватили ножи для свежевания и смотрели перед собой невидящими взглядами, будто переживали в уме воображаемую схватку. Последние из хитроплетов пересекали дворик, когда вдруг раздались вопли, и Хатин увидела, как над кромкой внешней стены показались головы и плечи.

Хитроплеты сорвались на бег, но застряли, скучившись в узких дверях главного здания. Градоначальник всех своих людей отправил к парадному входу, и когда толпа полезла через стену в сад, звать было некого.

Животный ужас выжег все мысли. Хатин словно оказалась окружена зверьми: нападающие волками кинулись на хитроплетов, а те загоготали, вскинув ножи и скалясь, прикрывая молодняк. Где-то посреди этой неразберихи закричал маленький ребенок. Феррот развернулся в сторону толпы и грубо отпихнул назад Хатин.

Зажатая высокими телами, она пропустила первый удар, но ощутила, как толпа подалась в одну сторону и тут же в другую – словно бурная вода, чуть не сбивающая с ног. Вопли оглушали и не давали думать, и потому она не сразу поняла, что сама кричит с остальными.

– Все внутрь! – кричала она. Почувствовала, как слабеет давление толпы, в то время как Резерв подумывал бежать вдоль стен дворца, в кусты, к внешней ограде. – Нет! Все внутрь! – Она лишь мельком разглядела, как местные выхватывают из толпы хитроплетов, пытаются прорвать оборону.

«О нет, – подумала Хатин. – О нет, о нет, не смей, Джимболи. Не смей больше. Только не в этот раз».

Удары кулаками, порез, вскрик; вокруг Джейза с ножом в руке образовалась небольшая пустота. В промежуток между плечами Хатин увидела, как от ярости Феррота пал горожанин с перекошенным от злобы лицом.

– Все в дом! – Вопль Хатин прозвучал как раз в момент затишья и словно оживил людей. Хитроплеты вдруг перестали тягаться с озверевшей толпой и начали протискиваться в тускло освещенный зал.

– За мной! Сюда! – Хатин нагнулась, подхватила маленького ребенка – руки его родителей и без того были заняты младенцами – и со всех ног побежала по мозаичному полу коридора. Сводчатым переходам в новинку были детские вопли, топот ног в плетеных сандалиях, испуганные крики на хитроплетском, и вот они, в смятении, отбрасывали назад все эти звуки.

Под взглядами чучел оленей, павлинов и запыленных ягуарьих голов беглецы ворвались в большой зал с трофеями. Он закрывался массивной, скрепленной чугунными гвоздями дубовой дверью. Но когда ее захлопнуть? Ждать, пока прибегут все, или закрыть сразу же, за детьми и стариками, отрезав взрослым путь к отступлению? У Хатин сердце упало, когда она заметила, что Феррота нигде не видать.

– Закрывай! Закрывай дверь! – раздался из коридора голос Джейза.

Слишком поздно. Хитроплеты навалились на дверь, но в щель между ней и косяком с той стороны уже вклинилось с полдюжины плеч. Щель щетинилась руками, ножами, ногами, локтями. Хатин беспомощно смотрела, как она ширится.

Потом в шуме битвы что-то изменилось. Резерв это заметил и напряженно вслушивался, но понять был не в силах. Хитроплеты всматривались в темные зеркала глаз друг друга, а гвалт с той стороны внезапно огласился резкими, высокими выкриками удивления и недоумения. Дверь дернулась, ударила в упавших на нее защитников; руки и ноги из щели между нею и косяком исчезли, и она с грохотом затворилась. Те, кто стоял ближе всего, поспешили опустить засовы и задвинуть щеколды. Дверь еще несколько раз вздрогнула, и послышались удаляющиеся шаги; крики раздавались уже издалека и нечетко.

В дверь заколотили.

– Откройте! – Хатин не сразу поняла, что это Джейз. – Это я, отворяйте!

Дверь распахнули, и сердце у Хатин подскочило при виде хлынувшего в зал потока незнакомцев с ножами и костяными дубинами. Однако вновь прибывшие не набросились на дрожащие семьи, а рассыпались по залу, поспешили к окнам и встали, точно стражи, у двери. Прошло время, прежде чем Хатин успокоилась и узнала Мармара, Лоулосс и прочих, с кем познакомилась в ту ночь в Осином Гнезде.

– Из этих кто-нибудь пробился внутрь? – подбежал Джейз, хватаясь за окровавленную руку; Феррот отстал всего на шаг.

Резерв очнулся от ступора и покачал тремя десятками голов. Две медвежьи шкуры на полу угрожающе взбугрились, и из-под них высунулись испуганные детские мордашки.

Хатин выглянула в коридор за дверью. Осколки ваз, кровавые отпечатки ладоней и брошенные впопыхах дубины. И, как ни странно, ни одного горожанина.

Джейз позволил себе улыбнуться.

– Забавно, как они утратили всякое желание биться, стоило им оказаться зажатыми в узком проходе между запертой дверью и нами. Чуть увидели брешь и устремились обратно к стене.

Голоса в коридоре сделались отчетливее.

– …в бальной зале его нет. Вы, двое, не видели его?

– В галерее менестреля ничего… Никто не видел, куда он…

Мармар поймал на себе вопросительный взгляд Хатин.

– Мы не единственные проникли через заднюю стену вслед за толпой, – тихо произнес он. – Я видел, как через нее перемахнул пеплоход и скрылся в зарослях инжира. Теперь не можем его найти.

* * *

Пока большая часть «Возмездия» продолжала искать в доме пеплохода – к немалому смущению гвардии градоначальника, – Хатин узнала, как это они так вовремя подоспели на помощь. Оказалось, чудо сотворил Томки.

– Это он навел нас, – пояснила Лоулосс, резчица. – Он пробыл с нами несколько дней, но потом, по поручению Плясуньи, отправился назад в Город Зависти. В полудне пути от города наткнулся на женщину. Прежде он не встречал ее, но видел личину, которую я с твоих слов вырезала. А уж как увидел при ней мерцунку на привязи, сообразил, что перед ним Джимболи, зубодерша, ведьма-заводила.

Тогда он остановился поболтать с ней и выяснил, что она и сама направляется в Город Зависти, на пару с пеплоходом, и что она слышала, будто бы город «поразили хитроплеты». Он, поди, думал сперва помчаться назад к вам и предупредить всех, но быстрее было добраться до нашего ближайшего логова, и он поскакал туда, как ветер, за подкреплением. К тому времени, как доехал, мозги у него от тряски чуть из головы не вывалились. Птица так и рухнула наземь, вылакала с пол-озера воды и больше не давала оседлать себя.

Хатин ощутила прилив жалости, вообразив, как изможденный Томки падает со спины непокорной птицы.

– Да что, во имя… – На пороге зала с трофеями возник градоначальник и испуганно воззрился на открывшуюся перед ним картину. – Как?.. Кто?.. Кто все эти люди?

– Они… работают на вас, господин. – Хатин осторожно приблизилась к нему, смущаясь говорить на языке знати в присутствии стольких хитроплетов. – Это ваш хитроплетский Резерв.

– Что?! – Рот у губернатора широко раскрылся от удивления да так и не закрылся. – Что, все? Да разве нужна такая орава, чтобы толкать тачки в гору? – Хатин оставалось надеяться, что градоначальник не заметил, как люди прячут оружие, или что подозрительно много присутствующих носят на предплечьях повязки. – Да где ты их вообще нашла? Чему они так радуются?

Хатин внутренне съежилась при мысли, что придется объяснять человеку, чей ум столь мало занят нуждами живых, чему все время улыбаются хитроплеты. Однако градоначальник уже бросился отгонять от чучел газелей пару детишек, вздумавших на них покататься.

– Ну, хорошо! – прокричал он. – Ладно, ладно, пусть эти люди остаются, но больше – ты поняла меня? – больше мне хитроплетов не надо!

К счастью, ни градоначальник, ни стражники не заметили, как явившаяся с сумерками Плясунья пробралась в дом через кухню.

Глава 27. Пляска смерти

С ледов пеплохода так и не нашли. Казалось, он растворился во дворце, как исчезает в стакане воды капля чернил. К закату все согласились, что он, наверное, покинул дом так же незаметно, как и проник в него. Однако тревога не унималась.

Хатин нисколько не сомневалась, что это был тот же пеплоход, что преследовал ее от самого побережья. Она постоянно неосознанно ждала его возвращения и утешало лишь то, что спрятанная в деревне кисляков Арилоу находится в безопасности. И все же Хатин понимала: не опасаться за жизнь Арилоу она будет только тогда, когда самолично сможет присматривать за сестрой.

Ступая по мраморным плитам, Хатин вздрагивала от собственных шагов, слишком громко раздававшихся в ночной тишине. Это ведь она затеяла собрать Резерв, и вот судьбы десятков невинных, даже судьбы Плясуньи и ее «Возмездия» как будто зависят от ее небольшого решения – балансируют у пропасти, словно перевернутая гора, стоящая на острие. Как же так вышло? Странную же форму приобрел ее поиск мести.

По пути из теней выступали фигуры и коротко вскидывали руки в приветствии, а потом снова прятались, так чтобы она не напугалась, случайно наткнувшись на них. Многие мстители хотя и мчались в Город Зависти сломя голову, сегодня предпочли воздержаться от сна и на всякий случай бдели во дворце.

Хатин решила, что будет лучше не посвящать в этот план градоначальника. Он и без того был ошарашен, узнав, что его личный Резерв перерос до масштабов армии численностью в полсотни душ. Если выяснится, что хитроплеты свободно выскальзывают из зала с трофеями, во всеоружии бродят по дому и таятся в углах, то он навряд ли воспримет услышанное с восторгом.

Хатин застала Плясунью в бальной зале, да и то потому, что знала, где искать. Та сидела в одиночестве, терпеливая, как гора; неподвижная и почти не мигающая. Несмотря на свои внушительные размеры, она казалась кроткой. Кругом бугрились мраморные мускулы, сверкала эмалированная броня, и напрягались крупы тканых лошадей, в то время как почившие герцоги победоносно шествовали на стенах и пьедесталах.

Хатин сняла шляпу и присела рядом с Плясуньей, чувствуя себя лодочкой рядом с галеоном-призраком.

– Полагаю, – тихо заговорила через некоторое время Плясунья, – что твой Резерв рассказал о тайной тропе? Она тянется от побережья, через джунгли – до самого Города Зависти. Соплеменники шепотом передают слух, что в Городе Зависти нас ждет прибежище. Прямо сейчас по тропе сюда идут, наверное, десятки хитроплетов.

Хатин сглотнула и промолчала.

– Что бы мы ни предприняли, разворачивать их уже поздно. Они будут прибывать, волна за волной. – Плясунья медленно повела плечами, захрустели суставы. – Что обещал градоначальник? Верна ли его поддержка?

– Я… не знаю. – Хатин нерешительно объяснила непростую природу их с губернатором соглашения. В пересказе все звучало несуразно и глупо.

– Выхода у нас два, – продолжила Плясунья. – Первый вариант: мы все покидаем город и оставляем его этой ведьме Джимболи. Если рассеемся, как искры, нас труднее будет затоптать. Заберем с собой как можно больше людей из Резерва и оставим их на Обсидиановом Тракте, пусть дальше сами о себе заботятся. Либо же мы остаемся. Устроим здесь прибежище, которого хотят наши люди, новое логово для «Возмездия» и продолжим начатое дело. Рискнем всем. Если выберем второе… «Возмездие» так просто это не примет. Мы – как ястребы, пикируем, бьем и улетаем. Мы не стережем никого, словно псы. Наша сила в том, что мы дневному свету не принадлежим – приходим из тьмы и в нее возвращаемся, и никто не знает, где нас искать. Если предпочтем остаться, то это равносильно тому, как если бы мы встали у большого огня вроде школьного Маяка.

– Дело в том… что если задержимся еще ненадолго… то кисляки, возможно, вытянут из Арилоу больше. Это помогло бы выяснить, кто наши враги и зачем они…

Плясунья чуть повернула голову и взглянула на Хатин сверху вниз.

– Детишки в Резерве – их имена ты знаешь? – Плясунья подождала, пока Хатин, запинаясь, перечислит несколько имен, и тихо перебила ее: – Больше не запоминай. Они становятся тебе слишком близки, а защищать их – не твой путь. Если «Возмездие» отбудет завтра, мы заберем тебя с собой.

– Завтра! Но…

– Хатин… благодаря тебе и твоей сестре мы теперь знаем, как наши враги столь быстро обмениваются письмами. А еще у нас состоялись занимательные беседы с четырьмя очень напуганными людьми, которые никак не ожидали оказаться у нас в гостях. Все – чиновники.

В голосе Плясуньи не было ни возмущения, ни удивления.

– Знатные, которым поручено было сообщать обо всех действиях хитроплетов и Скитальцев. Они клянутся, будто не знали, что Скитальцев ждет гибель, однако признают, что в ночь убийства им было поручено держаться подальше от местных Скитальцев и позаботиться о своем алиби. Как же мало они на самом деле знают… Им даже не известна личность того, кто отдавал приказы. Впрочем, все они уверены в одном: он посланник из Шквальной Гавани.

До сих пор мы думали, что нам противостоят две группы врагов: тайные убийцы Скитальцев и силы закона. Теперь же приходится признать, что враг – один. Меня почти не удивляет, что эта женщина, Джимболи, появилась тут одновременно с пеплоходом.

Хатин начал бить озноб. Возможно ли такое? Если за убийствами Скитальцев и правда стоит Шквальная Гавань, на что же тогда ей с друзьями надеяться? Враги могущественны; это люди, в распоряжении которых ордера и пеплоходы. Возможно, даже «владыка К.», упомянутый в дневнике Скейна, тоже один из них. «… Владыка К. вернется сразу после дождей или чуть позже». Зачем вернется? Нанести еще один сильный удар? Пустить еще волну смертей? О чем бедняга Объездчик хотел предупредить накануне смерти? Совсем недавно Хатин лелеяла надежду, что если удастся раскрыть тайну, то они с Арилоу докажут властям свою невиновность, гонения на хитроплетов прекратятся и они свершат месть, отдав виновников в руки правосудия. Но если подлинные убийцы – сами власть имущие, то все безнадежно. Метка-бабочка на руке внезапно показалась нелепой. Как может двенадцатилетняя беглянка отомстить за себя правительству?

– Плясунья, голубятники больше ничего тебе не поведали? Они знали что-нибудь о списке из дневника Скейна или о том, кто такой «К.»? – Хатин не сумела скрыть свое разочарование, когда Плясунья покачала головой. – Что ж… видно, главарь присылал им время от времени распоряжения. Что он просил их делать?

– Да, приказы приходили. Если буквально, то им было велено собирать плотников, каменщиков и мастеров шахтерского дела и тайно переправлять их на запад. А еще порох, кирки, лопаты… все, что требуется горнякам. Однако инструменты отправлялись не на обычные прииски. Их свозили сперва на Обманный Берег, а после переправляли куда-то на север. Это все, что нам удалось выяснить.

Ответов так и не нашлось.

– Один из пленников поведал нам еще кое-что, – продолжила Плясунья. – Он был почти уверен, что на них работает соглядатай хитроплет. И это еще одна причина, по которой меня так тревожит твой Резерв. В нем одни хитроплеты и все незнакомцы.

Хатин на мгновение притихла. Упоминание о шпионе вновь вызвало в уме образ из сна: как ее племя колонной направляется в пещеру мертвых, все, кроме одного – того, кто убегает…

– Плясунья, – осторожно сказала Хатин, – этот соглядатай может быть вовсе и не чужаком. Джейз… Джейз считает, что из нашей деревни мог выжить еще кто-то. Тот, кто открыл Джимболи наш потайной путь через гроты. Тот, кто не умер, потому что был готов к нападению. Предатель.

Повисла долгая тишина.

– Если и есть такой, – пророкотала Плясунья, – и если мы его найдем… он твой.

– Мой? – Мраморные плиты обдали холодом голые икры.

– Твой. Что бы ни случилось с Джимболи и ее хозяевами, будет правильно, если имя у предателя отнимешь ты.

Услышанное заставило Хатин замереть, затаив дух. Она чувствовала, как сердце проваливается куда-то в самый низ, к камням среди холодных вод.

– Плясунья… – едва выдавила она из себя шепотом. Как она могла сказать, что «Возмездие» рискует всем ради ничего, и все потому, что Хатин не может себя заставить даже таракана раздавить? Мстители стали ее единственными друзьями, – разве сможет она посмотреть в их бесстрастные глаза, какие были у Эйвен, когда Хатин не сумела придумать способ обмануть инспектора Скитальца? Разве может она обмануть их ожидания? – Я… отниму у предателя имя.

Плясунья положила руку на ботинок Хатин. На мгновение ей показалось, что это – жест признания, братский жест. Однако в следующую секунду ощутила напряжение в позе великанши и услышала то, что первой услышала Плясунья – тихий-тихий скрежет металла от ближайшей двери.

Глаза Плясуньи превратились в две лилово-красные луны. Она почти бесшумно встала, и тут Хатин заметила, что она боса. Нарисованная сеточка вен темнела на ее руках запекшимися ручейками крови.

Великанша нагнулась к стоявшему рядом дивану и, приподняв мягкое сиденье, указала внутрь. Хатин послушно забралась туда и приняла вес сиденья на руки, чтобы не щелкнуло, когда Плясунья его опустила.

В оставшуюся щелочку Хатин увидела, как в залу вошла Смерть в образе человека, окрашенная в полуночно-синий. Она сразу же подумала, что пеплоход пришел за Арилоу и за ней самой, и потому пораженно взирала, как он идет к двери в покои градоначальника.

На полпути пеплоход наконец почуял, что за ним следит Плясунья. Когда он обернулся, та сорвалась с места, так что висевший за ее спиной гобелен всколыхнулся.

В одной руке у нее появилась дубина. Обходя пеплохода по дуге, Плясунья чуть взмахнула ею, и намотанные на дубину кожаные ремни свободно, раскручиваясь по спирали, заструились на пол, являя взору длинный ряд унизывающих деревянный стержень обсидиановых лезвий.

С замирающим сердцем следила Хатин за тем, что удавалось видеть немногим с тех пор, как чуть не истребили хитроплетов, как казнили их жрецов, а храмы оставили в запустении. В стародавние времена отряды элитных воинов с черными перьями носили такое оружие; они тихо возникали из темноты и обрушивались на поселения чужаков, забирая пленников, которых потом приносили в жертву. Обсидиановые лезвия – зубы вулкана, и пролитую ими кровь пьет сама гора.

При виде оружия вокруг темных радужек пеплохода возникли белые кольца. Он был на голову ниже Плясуньи, но его тело, казалось, высасывало свет из тускло освещенного зала. Две фигуры медленно кружили друг против друга: одна мускулистая и величественная, другая – жилистая и смертоносная, как шнур удавки.

Они сошлись, как листья, подхваченные водным вихрем, и Хатин внезапно поняла, за что Плясунья получила имя и почему не имела прочих титулов. Даже в своей быстроте она оставалась безмятежной, легкой и грациозной, точно подводная тварь в родной ей стихии. Она словно исполняла веселый танец. Всякий раз, стоило ей взмахнуть оружием, как воздух между лезвиями начинал гудеть так, словно тысяча людей одновременно издавала походившие на мычание звуки.

Пеплоход исполнял собственный танец, но в своих рывках и резких отступлениях походил на колибри. В каждой руке у него поблескивало по куску металла. Затаив дыхание, Хатин наблюдала за танцем, что был древнее этой залы, древнее герцогов, которым тут воздавали честь.

Пара исчезла за колонной, послышалось шипение, удар и выдох. Когда они снова оказались на виду, один из ножей в руке пеплохода уже не сиял, а по руке Плясуньи струились новые темные ручейки. Только сейчас Хатин припомнила, что, хотя Плясунья и убила в прошлом пеплохода, тот сперва вымок в реке и лишился силы.

Пеплоход сделал короткий выпад; Плясунья вроде сумела уклониться, но тут же низко и гортанно зарычала, а на бедре у нее набухло темное пятно. Когда в одно из стрельчатых окон заглянула луна, стали видны темные следы, что оставляли на белых плитах противники. Пеплоход – бледно-синие, а Плясунья – красные.

И все же, когда пеплоход скользнул в полоску света, Хатин увидела, что размашистые удары Плясуньи не пропадают зря. Зазубренные клинки ее меча не задевали кожу, но рвали одежду, в которой уже красовались прорехи, и лоскуты свисали подобно перьям. Вот почему на плитах оставалась краска. Плясунья проигрывала, зато пеплоход хотя бы вспотел.

В голове у Хатин возник образ: синий человек скорчился под вощеным зонтиком на склоне вулкана, скрываясь от дождя…

За спиной Хатин вдоль стены, футах в десяти над полом, располагалась галерея… На ней были устроены небольшие алтари в честь предков, с подношениями в орнаментированных горшках. Благовония. Вино. Вода.

Стиснув сосредоточенно зубы, Хатин откинула крышку дивана и поморщилась, когда та с тихим стуком ударилась в стену. Чувствуя себя как никогда уязвимой, Хатин выбралась и побежала вдоль стены к деревянным ступеням на галерею. Всякий раз, когда они скрипели под ее ногами, девочка ощущала леденящий укол паники.

Оказавшись наверху, Хатин схватила с маленького алтаря два высоких оловянных сосуда и перегнулась через балюстраду. Где же пеплоход? Может, услышал ее? И сейчас поднимается к ней?

Нет. Плясунья продолжала бой, а неслышная музыка ускорила свой темп. И все же, как бы отчаянно ни хотелось ей этого, танцоры двигались не под галереей – так чтобы сбросить на них два сосуда, зажатые в дрожащих руках.

Прыжок, выпад, и вот, роняя вверенные ему чаши, покачнулся цоколь. Тишина распалась на осколки и разлетелась стеклянными и фарфоровыми звездами по полу.

Привлеченные грохотом, в залу влетели два стражника. Со своего насеста Хатин, словно орел, видела, как они, себе на погибель, вбегают в столбик лунного света, как сгибаются и падают, роняя шпаги. Пеплоход, убивая, едва ли удостоил их взгляда. Все его внимание занимала Плясунья. И он не заметил, как обреченная атака стражников заставила его отступить на несколько решающих шагов, так что он оказался ближе к галерее. Не заметил, как, выгнувшись дугой, льются на него две струи ароматной воды, – пока они не пролились ему на голову и спину.

Пеплоход содрогнулся всем телом, словно бы сзади в него вонзился меч или стрела. Плясунья воспрянула духом и снова ударила, а пеплоход шагнул в сторону, однако шаг его был уже не столь уверенный, он торопился, дергался. Он смаргивал потеки синего и словно таял – по полу за ним тянулся огромный след.

Распахнулась тяжелая дверь, ведущая в покои градоначальника, и в залу с клинками наголо вошли трое стражников. В двух шагах позади ковылял сам губернатор, в ночном колпаке и со свечой в руке, распустив ниспадающие на грудь длинные усы.

Едва увидев его, пеплоход рванул, как выпущенная стрела. Забыв о драке, он устремился к коротышке в желтом халате, едва ли замечая стражников, стоящих на пути. Хатин сделалось дурно при виде того, как те поколебались и аккуратно расступились, точно шторы, открывая дорогу к господину. Им не хватило воли остановить промысел Смерти. Градоначальник в ужасе выпучил глаза.

Потом вдруг что-то волной обрушилось на пеплохода, рухнуло, как лошадь, позади, в вихре дредов. В столбе лунного света рванулся вниз чернозубый клинок, пройдя на сей раз не только по одежде.

Градоначальник уставился на нож, который пеплоход успел вонзить в нагрудный кармашек его пижамы. Посмотрел, как обладатель клинка оседает, а лезвие, увлекаемое мертвым грузом, вспарывает ткань. Лишь когда полуночно-синее тело рухнуло на пол, все в зале выдохнули. И все же никто не смел заговорить или отвести взгляд от павшего. Градоначальник невольно принялся охлопывать себя, проверяя, не оставил ли в нем дырок нож пеплохода.

– Чт… Что… Кто? Как этот… И почему никто…

Он судорожно дернулся всем телом, когда с галереи, пошатываясь, спустилась Хатин. Она вскинула руки, показывая присутствующим, что не представляет ни для кого опасности. Стражники, запоздало осознав, что надо бы проявить доблесть, нацелили на вошедшую шпаги.

– О, оклеветанная кровь, уберите вы эти штуковины! Как смеете… Да что с вами такое, ребятушки? Вы отошли и дали бы… – Градоначальник уставился на Плясунью, которая зажимала порез на бедре. – Ребятушки, бегите за моим цирюльником! Живо! Не окажись тут этой женщины… – Он умолк, не закончив. – Постой, добрая госпожа, а кто ты и что тут делаешь?

– Стой! – взревела Плясунья на просторечи, стоило одному из стражников приблизиться к двери. – Милорд, зови люди назад. Они комната покинь, десять-миг пройди, и весь дворец узнай, тут умри пеплоход. Пеплоход умри опасный, как живи.

– Так он же совершил покушение на мою жизнь! На жизнь губернатора Острова Чаек! – воскликнул градоначальник. – Без ордера! – Он обратил взор на Хатин. – Он ведь приходил за тобой и твоим другом!

– И за всяким, кто осмелится нас прикрывать, – тихо, но твердо добавила Хатин. Глаза собравшихся снова обратились на пеплохода. Лицо Брендрила выражало глубочайшее умиротворение. Градоначальник сделал короткий и нетерпеливый жест, и стражники, заперев дверь, вернулись на середину комнаты.

– Кровь моей крови! – продолжил он на тон ниже. – Подумать только… а если бы он проник ко мне через окно?

– Я бы этого не допустил, господин, – прозвучало у него за спиной. Встрепенувшись, коротышка в сопровождении остальных решительно прошел к себе в покои и открыл ставни. Сидевший на опасно узком, залитом лунным светом карнизе Джейз поднял к виску два пальца в приветствии.

Градоначальник открыл соседние ставни и вылупился на Лоулосс, ответившую его уважительной улыбкой.

– А еще двое – мужчина и женщина – на крыше, на случай, если кто-то попытался бы пробраться дымоходом, – услужливо добавил Джейз.

Пораженно раскрыв рот, градоначальник оглядел круг поблескивающих металлом и самоцветами почтительных улыбок.

– С каких пор я, сам того не ведая, обзавелся целой гвардией хитроплетов? – пробормотал он, запинаясь.

– С тех самых, как вы решили не отдавать маленькую девочку пеплоходу, – спокойно ответил Джейз. – В эти пропитанные ядом дни небольшое добро с лихвой окупается.

Глава 28. Охота на ведьму

Тело Брендрила накрыли ковром, но все равно Хатин не могла отвести взгляда от проступающих из-под него форм. Пеплоход словно усох, но все же ей казалось, что он вот-вот сядет и, встряхнувшись, окинет комнату глазами в ободках белков. Пеплоход так долго существовал на узкой грани между жизнью и смертью, что Хатин нисколько не удивилась бы, сумей он скользнуть обратно через пропасть между мирами.

Двое из трех стражников, которые столь единодушно провалили задание, теперь ползали по полу бальной залы, оттирая следы недавней пляски смерти, тогда как третий – самый молодой – принял на себя удар, выслушивая все, что думает о них наниматель. Казалось, паренек вот-вот заплачет или хлопнется в обморок.

В конце концов за цирюльником отправилась Ха-тин – как единственное доверенное лицо, которое может незамеченным перемещаться по погруженным во мрак коридорам, не вызвав пересудов. Она постучалась в дверь к цирюльнику и сообщила, что того зовет градоначальник. Чрезвычайно рассерженный и утративший возможность соображать, он уверил самого себя, что лишь кровопускание поможет вернуть ему здравый рассудок.

Цирюльник оказался юношей с пухлыми щечками и раздвоенным подбородком. Когда Хатин разбудила его, он накинул камзол поверх пижамы, не преминув отпустить незлобную шуточку усталым тоном, словно давно привык к таким вызовам.

– Удивляюсь, откуда в нем еще кровь берется, – только и заметил он, пока Хатин торопливо вела его к господину. Однако стоило ему увидеть сцену в зале и, обернувшись, застать Джейза, который закрывал дверь и готовился встать на страже, как мягкости и сонливости в нем поубавилось. Цирюльник направился прямо к раздраженному градоначальнику, стараясь не запинаться, но продолжая стрелять взглядом по сторонам, на притаившихся в тени вооруженных хитроплетов. Опустившись у кресла на колено, цирюльник принялся закатывать хозяину рукав.

– Господин, вы в плену? – поинтересовался он тишайшим шепотом.

– Что? Не будь дурнем, Стонч. Только благодаря этим людям я все еще жив.

– И, – чуть слышно прошептала Хатин, – кое-кто из нас понимает язык знати.

Словно в доказательство этих слов, Джейз бросил взгляд на цирюльника, который как раз прилаживал под рукой хозяина тазик в форме полумесяца, дабы собрать в него кровь из «жилы дыхания».

– Ему можно?..

– О да. Господин Стонч последние два года приставляет бритву к моему горлу ежеутренне… Если бы ему нельзя было доверять, я бы уже знал.

– Хорошо. Кого еще можно посвятить в эту тайну, господин?

Выяснилось, что очень немногих, – стоило градоначальнику осознать весь ужас сложившего положения. В стенах дворца убили пеплохода, находящегося на государственной службе, а это само по себе страшное преступление. Но если выяснится, что покойный – тот самый преследователь леди Арилоу, это навлечет на их головы ужасную беду. Все подумают, что пеплоход нашел ниточку, ведущую в дом градоначальника, явился туда за Арилоу и пал жертвой ее козней. И то, что убили его оружием, которое вот уже две сотни лет как объявлено незаконным, только все усугубит.

Градоначальник же, несмотря на многие годы безупречной службы на посту губернатора, среди оставшихся в живых мало кого мог назвать своими друзьями. Осознав это, он стушевался, но после отправил Хатин за секретарем, капитаном стражи и еще одним близким советником. Плясунья же распорядилась, чтобы «Возмездие» известили о случившемся, а вот Резерву, прочим слугам и советникам решили не говорить ни слова. Троих стражников, которых сочли неблагонадежными и недостойными хранить секрет, обезоружив, отправили в одну из старых кладовых.

В два часа пополуночи в бальной зале начался необычный военный совет. Для градоначальника и советников поставили кресла, а хитроплетам постелили циновки.

За «Возмездие» говорил Джейз. Плясунья сидела рядом – молчаливая громадина, непостижимая и неуверенная, не знающая языка знати и потому словно бы лишенная своей силы.

Градоначальник молча выслушал рассказ Джейза о судьбе Плетеных, о загадочной кончине Скейна, о погроме в деревне стараниями Джимболи. Слушая, как посвящали в «Возмездие» Хатин, он несколько раз встревоженно на нее взглянул. Узнав о том, что мстители проведали об убийстве Скитальцев при помощи забвенчиков и об уликах, указывающих на Шквальную Гавань, градоначальник и вовсе потерял дар речи.

– Итак, – начал он потом дрожащим голосом, пытаясь изобразить живость, – зачем в Гавани понадобилось санкционировать умерщвление Скитальцев? С какой стати правительству ввергать весь остров в хаос?

Бормотание, покачивание головами.

– Мы так и не выяснили, – признал Джейз. – Но предполагаем, что Совет Скитальцев выяснил нечто настолько изобличающее, что их и заодно простых Скитальцев пришлось убить.

– Кто же, по-вашему, руководил всем этим? – спросил градоначальник. – Кто раздает приказы «голубятникам»?

Повисла пауза: все переглядывались и чуть слышно шептались.

– Можем рискнуть, предположив кое-что, – спустя некоторое время ответил Джейз. – Леди Арилоу говорит, что в Гиблом Городе засел вожак, и что у него нет лица. А нам известен человек, подходящий под это описание. Минхард Прокс – чиновник по устранению ущерба. Вместо лица у него настоящее месиво рубцов, да и работу свою он ведет с первозданным рвением – безжалостно и безустанно.

Несколько хитроплетов молча выказали согласие, изобразив плевок в сторону. Хатин не смогла заставить себя сделать то же. Первое впечатление о Проксе было отравлено всем тем, что она слышала о нем за последнее время. Недавняя встреча у дороги под Гиблым Городом стерла из памяти его былой образ. Единственное, что помнила Хатин, – его светлые карие глаза: задумчивые, усталые, взволнованные, но не злые.

– Чиновник по устранению ущерба… назначенный, как говорят, из Гавани. Что ж. – Повисла тишина, градоначальник потеребил пуговицы на камзоле. – Что ж, я разрываюсь меж двух версий. Первая – ваша, ребятки, а вторая, совершенно противоположная, из Шквальной Гавани. Но… – Он прерывисто вздохнул. – …По здравом рассуждении, я склонен верить тем, кто не пытается меня убить.

Напряжение в комнате заметно ослабло. Хатин сообразила, что многие мстители уже приготовились с боем вырываться из дворца.

Первым делом надлежало избавиться от тела пеплохода, и хотя все согласились, что разумнее будет сжечь его, о том, где и как это устроить, никак не могли договориться. Джимболи по-прежнему оставалась в городе, и никто не знал, отважится ли Толпа – и если да, то когда – снова осадить дворец? А посему вынос тела пеплохода мог оказаться делом небезопасным.

– Если спалим его на территории дворца, то все учуют дым и догадаются, что у нас тут труп, – тревожно соображал градоначальник. – К тому же единственную доступную печь мы используем для кремации родичей. То есть вряд ли она подойдет.

Джейз перевел эти соображения для Плясуньи; та наклонилась к нему и зашептала что-то на ухо. Он чуть выгнул бархатные брови и тут же снова опустил.

– А это, – произнес Джейз, с заметным усилием сдерживая несвойственное ему возбуждение, – и правда может сработать. Милорд, никто за пределами этой комнаты не знает, что пеплоход погиб – как и то, что вы живы.

Последняя фраза Джейза заставила градоначальника поволноваться. Он перевел взгляд с юноши на Плясунью в надежде получить объяснения.

– Подумайте, – продолжил Джейз, – все знают только то, что в окрестностях дворца случились беспорядки. Вызвали цирюльника, и он до сих пор не вернулся. – Он взглянул на господина Стонча, который в это время занимался ранами Плясуньи. – Пятерых стражников нет. О самом градоначальнике до сих пор никаких вестей.

– Предлагаете пустить ложную весть?

– Поверьте, господин, обстоятельства и без того заронили семя лжи в умах людей, – спокойно отвечал Джейз. – Мы лишь предлагаем не топтать ее росток. Послушайте, господин, вы человек заметный. Кем бы ни были наши враги, они убили всех Скитальцев, кроме одного, и теперь охотятся за ним из страха, что он мог видеть нечто, их изобличающее. Заподозрив в вас защитника леди Арилоу, они решат, что вы знаете то же, что и она. В живых вас не оставят. Придет еще больше убийц и ловчих. Но если они поверят, что вы мертвы… это меняет дело.

– А как же город?! Ему нужен сильный лидер! Он же впадет в анархию!

– Это вряд ли, господин. Ваши бутовщики хотели устроить самосуд, но если они узнают, что кто-то из их же числа убил губернатора, то страх остудит пыл. Они отступятся и станут искать виноватого.

Хатин ощутила в груди теплое и вместе с тем неприятное чувство. Она нагнулась и шепнула на ухо градоначальнику:

– Господин… я знаю, на кого им можно указать.

* * *

Наутро началось представление. Пробудившись, Город Зависти увидел, что на дворцовом флагштоке нет флага с гербом губернатора. Согласно официальному ответу его сняли, чтобы постирать. Но этому объяснению никто не поверил.

Хатин завтракала в одиночестве в темном и длинном зале; место градоначальника во главе стола пустовало.

– Господин сегодня завтракает в своих покоях, – пояснила она. Служанка взглянула на нее с сомнением и очистила хозяйскую тарелку.

После завтрака было подписано и запечатано несколько указов и писем – руками и перстнями заместителей, а не самого градоначальника.

– Отныне некоторые обязанности губернатора исполняются его помощниками, – раздавая письма, пояснял нарочный. По городу крысами разбежались слухи.

Пока Хатин и Феррот посылали заказы ремесленникам для богатейшего из похоронных убранств, капитан стражи с людьми отправился арестовать Бьюлисса – «парламентера», что говорил за горожан в день бунта.

– Скажем так: во время бунта, который ты возглавил, кое-кто умер, – только и проворчал капитан, когда Бьюлисса уводили. В тюрьме, без поддержки остальных, пыл его и правда угас без следа. – Значит так, – произнес капитан, усаживаясь напротив Бьюлисса. – Я тебя знаю: ты просто чурбан, от самой деревянной башки и до кривых ног. Так чего ты в душегубы подался? Зачем предал своего достопочтенного господина? Или тебя надоумил кто? Ну, чего голову повесил, как будто ждешь, что я петлю надену? Мы знаем, в произошедшем нет твоей вины. В городе объявилась бродяжка с мерцункой на плече. Говорят, стоило ей прикоснуться к тебе, как тотчас твои глаза загорелись недобрым огоньком. Значит так… скажи как есть, парень. Восстание – твоих рук дело, или же она тебя околдовала? Когда она положила руку тебе на плечо, ты не ощутил ничего странного? Как что-то затуманивает рассудок и заставляет поступать не по своей охоте?

Ничего не видя из-за слез, Бьюлисс озирался и, как многие загнанные звери, решил пробиваться к единственному лучику света.

– Да, эта ведьма околдовала меня. От ее прикосновения в руке у меня закололо, а в голове помутилось.

Отвечая, он сам начинал верить, что так все и было.

* * *

Вскоре после обеда некто, похожий на мальчика, в добротных кожаных ботинках и с улыбкой на устах, отмеченных морщинами тревоги, покинул дворец и направился в личные сады градоначальника. Там его ждал подросток со светлым круглым лицом и огромным хромым эпиорнисом.

Смущенная Хатин присела рядом с Томки. В ее ладони снова родилось незнакомое жжение – как тогда, когда она отвесила ему оплеуху.

– Передали, что ты не войдешь во дворец, пока не получишь разрешения, – робко начала она.

Томки заметил, как ее взгляд ползет по его предплечью, и с легкой, но серьезной улыбкой продемонстрировал руку. Метки не было.

– Ты была права, – сказал он. – Кисляки не желали нам вреда, они просто боялись. И если бы мне за ту драку сделали метку, я был бы ее не достоин. Я был бы не достоин ее.

– Так ты… правда по-своему любишь Плясунью?

– Да, – просто ответил Томки. – Она… такая… большая. – Он встал и, раскинув руки, обратил взор наверх и вовне, словно стоял на мысе и стремился охватить открывшийся с высоты вид. – Она так велика, что раздвигает горизонты. Без нее мир куда меньше.

Немного погодя Томки со вздохом сел и продолжил весело кормить птицу корешками.

– Ты правда нам нужен, – нежно сказала Хатин. – Надо разнести по городу слухи. А ты не похож на хитроплета и умеешь говорить с людьми…

Томки внимательно выслушал поручение Хатин.

– Так это Плясунья меня просит? – с надеждой спросил он.

Хатин прикусила губу, желая сказать «да».

– Идея была моя, – признала она.

* * *

Перемены в настроении горожан Джимболи начала замечать на закате следующего дня. До сих пор она прислушивалась к потрескиванию и пощелкиванию распаленного ею же огня, уютно грея руки и время от времени останавливаясь, чтобы подкинуть еще поленце. Теперь же пламя гудело и плевало искрами иначе, словно его кормили иным топливом или ветер внезапно переменился.

Первый проблеск опасности она заметила, когда приблизилась к логову своих маленьких друзей, и шепот в нем резко стих. Она нагнулась заглянуть под амбар, и в яме тут же зашуршали. Джимболи смотрела в пустоту, на взрытую маленькими босыми ножками грязь.

Придя на рынок, она сразу учуяла какой-то подвох. Джимболи прямо ощущала, как от головы к голове еле слышно перелетают сплетни. Но по странными обрывками поняла, что эти слухи посеяла не она.

– …она город части-рви.

– …слуга-птица носи, слуга-птица слухи-сплетни добывай…

– …греми-игрушка-смерть сумка-носи… нож-нет убей-моги…

– …вчера колдуй-ум Бьюлисс…

– …ведьма-мерцунка… ведьма-мерцунка…

Что… Что?! Улыбка сошла с лица Джимболи. Большой и сонный глаз города наконец обратил на нее свой полный желчи взор. Почему? Как?! Магия сплетен, волшба толпы, ее развлечение – и вот кто-то обернул эту игру против нее самой.

В какой-тот момент Джимболи показалось, что она утратила все свое могущество. Да и мерцунка на привязи ее выдавала. Джимболи попыталась заманить Риттербита за пазуху, насыпав ему зерна в платок, но птица нервничала.

– Ну, давай, Риттер-биттер, не хотелось бы свернуть твою милую шейку. Правда, не хотелось бы. – Она затолкала птицу под воротник и туго намотала цепочку на руку.

– Там ведьма! – По раскисшей после дождя улице к ней во главе с Бьюлиссом топали давешние приятели-выпивохи. С одного взгляда Джимболи уловила их решительный настрой: еще немного, и грянет взрыв.

– Прочь! Душегуб! – завопила она. Лучшая оборона – это нападение. И правда, новоприбывшие замедлили шаг. – Обмани вчера, я хоти-нет бунт иди, обман-заставь-иди! Я догадайся-нет Бьюлисс лезь дворец и убивай губернатор! Душегуб!

Окружающая Бьюлисса толпа разделилась, и все принялись орать что-то свое: кто на Бьюлисса, кто на Джим-боли, а кто – на высыпавших из домов горожан.

– Эй! Резон кричи?

Бедняга Бьюлисс не мог понять, что творится. Только что он был вожаком толпы отважных борцов за справедливость, и вот его окружают шумные свирепые лица.

– Баба ведьма! – закричал он. – Я докажи! Люди говори она греми-игрушка-смерть носи! Мертвец-зубы полный. Сумка хватай! Нутро-гляди!

– Держи Бьюлисс! Убей хоти! – Еще немного смуты, подумала Джимболи, и можно бежать. Однако в этот миг поводок Риттербита отвязался от ожерелья, и птичка, взлетев, зарылась в ее волосы, откуда дала знать о себе взмахом хвостика.

– Мерцунка! Гляди! Птица! Все говори она мерцунка носи! Ведьма-мерцунка! Ведьма-мерцунка! – толпа подхватила крик. – Хватай сумка! Нутро-гляди! Тряси-вон вещи земля!

Джимболи схватили и сорвали сумку с ее плеча. Две подвешенные к днищу клетки отвалились, и четверка кривых и тощих голубей внезапно поняла, что свободна. Посыпались на землю детские игрушки, раскрашенные под лягушек и рыбок камешки. С серебристым звоном полетели в грязь инструменты. В ужасе передавали люди друг другу жутких кукол с человеческими зубами.

– Гляди! Греми-игрушка! – В воздух взвилась рука с зажатой в ней желтеющей погремушкой. – Тряси нет! Осторожный земля-клади, ломай!

Вперед вышел мужчина с мачете и, опустившись рядом с погремушкой на колено, рубанул по ней. Народ ненадолго умолк, приглядываясь.

– Истина! Правда-истина! Греми-игрушка полный зуб! Хватай ведьма-мерцунка!

– Тронь нет! – заскрежетала Джимболи, отскакивая в сторону и хватаясь за поводок Риттербита. – Мерцунка склюй много душа-нить, душа-нить вся зависть, душа-нить весь-вы. Шаг вперед, и птица лети, весь-вы нить выпускай! Назад!

К тому моменту, как все снова собрались с духом, Джимболи уже неслась прочь. Только забившись в развалины дома, разрушенного во время бунта два дня назад, она остановилась перевести дыхание.

Кто-то узнал про погремушку мертвых. Кто? Откуда? Кому она про нее рассказывала? Вспоминая, Джимболи пожевала воздух, и постепенно ее лицо приобрело недоуменное, ядовито-разгневанное выражение. Да, был человек, который знал об игрушке.

Глава 29. Новая сестра

Не прошло и дня после мнимой кончины градоначальника, как он созвал новый тайный «военный совет».

Смерть преображает любого, но в случае с губернатором налицо были разительные перемены. Пережив потрясение, он рьяно принялся исполнять роль мертвого.

Сперва постыдился возводить себе гробницу, достойную предков, однако Хатин любезно предположила, что на том будут настаивать горюющие подданные. И словно в подтверждение ее правоты у ворот дворца стали появляться подношения. Ароматные травы, связанные из палочек человечки – слуги для загробной жизни, осколки обсидиана, миниатюрные экипажи. Градоначальник сам с восхищением кинулся проектировать надгробие, заказывать памятники и составлять бесконечный список всего того, что требуется в данной ситуации. Он словно только сейчас ощутил себя живым и настоящим.

Перед военным советом предстал новый и бодрый градоначальник: в руке свиток, голос гремит, заглушая дождевую дробь по крыше.

– Хотелось бы знать, – без вступления начал он, – что мне, как мертвецу, положено ответить вот на это. – Он взмахнул листом богатого пергамента абрикосового цвета и с вызовом взглянул на совет, лишь затем сообразив, что советники понятия не имеют о содержании. – Кхм-кхм. Это письмо только что прибыло из Гиблого Города, от Минхарда Прокса, Чиновника по исправлению ущерба, посланника с Чрезвычайными полномочиями по Особому делу хитроплетов и прочая… Знаете, ребятушки, мне правда жаль, что вы оказались столь неосмотрительны в выборе врагов. Могли бы избегать тех, кто наделен властью издавать чрезвычайные законы.

Как бы там ни было, в этом письме мне напоминают, что согласно недавним указам, всех хитроплетов положено разместить на новых, постоянных Фермах-убежищах, дабы оградить их и остальное население острова друг от друга. Всякий, кто укрывает хитроплетов или помогает им припасами, подлежит аресту, а его имущество – конфискации. – Градоначальник будто не заметил, как встревоженно переглядываются члены совета, понимающие язык знати. – Одна из таких Ферм уже обустроена возле Гиблого Города, и от меня требуют переправить туда мой личный Резерв, отдать моих хитроплетов в распоряжение властей на Ферме. Тут даже карта прилагается.

– Фермы-убежища… – Один из помощников откашлялся и подозрительно вкрадчивым взглядом посмотрел сперва на градоначальника, затем на собравшихся в комнате хитроплетов. – Звучит не так уж и плохо, господин. Может, так даже будет лучше… чем провоцировать дальнейшие бунты… ведь тут и дети, которые могут пострадать… У подобного решения определенно есть свои плюсы… – Он умолк, когда Джейз перевел все для своих, и несколько человек молча уставились на него.

– Можно взглянуть на карту? – внезапно попросил Джейз. Помедлив немного, градоначальник все же протянул ему свисток, и Джейз, надев янтарные монокли, развернул его. Он ничего не сказал, но легонько вскинул голову. Затем без слов передал карту Плясунье. Та оставалась совершенно неподвижна, однако всем своим видом выдавала некие перемены в настрое, и Хатин, глядя на нее, представила темнеющие под налетевшими тучами горы.

Свиток пошел по кругу, словно огонек по запальному шнуру, пока не достиг пороховой бочки в лице Феррота. Когда тот взорвался бранью на собственном наречии, помощника градоначальника, что высказывался до этого, всего передернуло.

– Убежище? – сплюнул наконец на просторечи Феррот. – Убежище? Ферма-убежище тут. – Он повел свитком вокруг себя и вскинул его над головой. – Гляди, тут. Копьеглав. Высоко-склон Копьеглав. Рядом жерло. – Хатин настороженно проследила за его пальцем. Да, вот оно, прямо под красным пятнышком кратера, зеленое – аккуратно очерченное ровными линями. Четкая штриховка напомнила Хатин о картах, найденных в мастерской Объездчика, однако вспомнить точно, что такого грозного отпечаталось тогда в уме, не получалось.

– Но, – пытался оправдываться советник, – ваш народ всегда утверждал, будто умеет ладить с вулканами…

– Наш юный друг служит его светлости градоначальнику, – ледяным тоном напомнил Джейз, указав на Ха-тин, – однако не вламывается к нему в опочивальню с барабанным боем. Владыки не любят, когда вторгаются в их владения, а господин Копьеглав не прощает. Это, – он указал на карту, – не ферма. Это горнило. Рано или поздно сотни мужчин, женщин и детей обратятся там в белый пепел.

Повисла наполненная ужасом тишина.

– А прочие Фермы-убежища… – нарушил ее градоначальник. – Их тоже обустроят на склонах вулканов, следуя этому весьма своеобразному пониманию о сохранности? – Вопрос был риторическим, да никого и не нашлось, кто бы на него ответил.

– Если я сообщу об отказе, у нашего порога тут же объявится ополчение, – коротко сказал градоначальник, – но раз уж я в настоящий момент мертв, ради своего же здоровья, могу хотя бы потянуть время. Посланника Прокса с удобствами устроят во дворце, передав ему, что мне «нездоровится». – Коротышка подобрался. – Я раскусил их игру. Они хотят ослабить мою бдительность и настроить против меня мой же город, запугать и страхом вынудить отдать Резерв. Но я им не трус и не дурак, я герцог Седролло. – Он, похоже, и сам заметил, что простое величие этого утверждения несколько разбавлено тем, как утопают его руки в длинных манжетах векового платья. – Ну, будет, есть дела поважнее, не так ли? Эта женщина, подстрекательница… Джамбли?.. Ее так и не поймали?

Слухи о том, как Джимболи сбежала от разгневанной толпы, достигли дворца. Томки пересказал историю, не скрывая удовольствия и умеренной гордости.

– Залегла на дно, значит? – сказал градоначальник. – Это хорошо, юноша, но не совсем. Она по-прежнему на воле и в моем городе, ее надо изловить.

Собравшиеся забормотали, как, дескать, будет трудно обыскать каждый дом, как легко будет одной женщине укрыться, и как они рискуют вызвать очередной бунт, если в двери к горожанам начнут ломиться вооруженные гвардейцы.

– Да что вы несете? – Градоначальник резко взмахнул рукой, которая тут же снова утонула в рукаве. – Выламывать двери? С ума сошли? Так ведь вся соль нашего положения, причина всех дилемм в том, что у нас есть Скиталец. Скиталец! Кто еще может послать свой разум в любое место в городе! – Он оглядел круг удивленных лиц. – Разве нет? Или я чего-то не понимаю?

– Нет… – Испуг на лице Джейза непроизвольно сменился широкой хитроплетской улыбкой. – Нет. Скорее это мы кое-что упустили. Может… может получиться, господин.

– Вот и славно. Пусть леди Арилоу немедленно принимается за дело. И… пришлите мне портного! – Градоначальник в нетерпении подхватил волочащиеся полы дедовского платья. – Давно пора ушить этот наряд.

* * *

Было бы глупо посылать к кислякам незнакомцев, и потому час спустя Хатин, Феррот и Джейз осторожно шли по тропе в их деревеньку.

По пути Хатин размышляла, как вообще привыкают к жизни в опасности. В то время как взбалмошный Камнелом вселял священный трепет во всех жителей города, Хатин примирилась с судьбой. Камнелом, если ему докучать, мог погубить их, а мог и помиловать. К этой мысли Хатин привыкла, как и к постоянному серному духу.

– Ледирилоу проверяй иди? – рядом появилась Джелджех. Она, видимо, сделалась почетным членом «второй семьи» Арилоу. Хатин кивнула, и старшая девочка, взяв ее за руку, повела вперед, к каменному карнизу, на котором, свесив ноги, сидела другая девочка в окружении пяти-шести малышей.

Хатин сперва решила, что неверно истолковала вопрос Джелджех. Где же Арилоу?

Да вон же она. Вон, на карнизе, в желто-зеленом кислякском платье. В плотных матерчатых чулках ее ноги выглядели по-мужски; на лице читалось отстраненное и в то же время радостное выражение, смесь сосредоточенности и восторга. Один из мальчишек встал спиной к Арилоу и сложил пальцы «домиком». Остальные детки выжидающе смотрели на Арилоу, тогда как она, напрягаясь до дрожи в челюсти, неуклюже подняла руки наподобие показанного мальчиком жеста – к радости маленьких зрителей.

Хатин оставалось только смотреть, раскрыв рот. Она ждала, что вслед за удивлением придет радость, но так и не дождалась. Вместо этого она испытала внезапное желание присесть и орать до хрипоты. Она увидела, как над ее многолетними стараниями – когда она ухаживала за Арилоу, пытаясь вытянуть из сестры хоть словечко, хоть какой-то ответ, – посмеялись.

– Она… вы неправильно за ней присматриваете! – Хатин, к собственному изумлению, обернулась к проводнику. – Ей не нравится так сидеть, ее ничто не держит, она же упадет, и… камни там такие острые. Она порежется о них!

Ее тираду встретили недоуменным взглядом, и тут она поняла, что лепечет на хитроплетском. Чувствуя, как пылают щеки, Хатин опустила взгляд и, вздохнув, только порадовалась, что ее не поняли.

– Все хорошо? – подбежал Феррот, привлеченный криками Хатин. Та молча кивнула.

– Атн, – сказала Арилоу. Судя по выражению на лице, она все еще смотрела на горизонт, но при этом улыбалась. Это была не хитроплетская и не кислякская улыбка, но широкая ухмылка освобожденной обезьянки, такая милая в своей беззастенчивости, с намеком на ребяческую шаловливость. Миг – и она лопнула, как тетива лука. Впрочем, Хатин и этого хватило. От макушки и до кончиков пальцев на ногах она наполнилась теплом и простила Арилоу все-все-все.

Детишки уступили ей место рядом с Арилоу. Принявшись ухаживать за сестрой, Хатин ощутила, как эти маленькие жесты, ставшие частью ее собственного естества вроде дыхания и трепета век, помогают унять неспокойный разум, придавая ощущение завершенности. Колтунов в волосах Арилоу не осталось, но Хатин все равно разгладила их пальцами.

Арилоу… Казалось, у Хатин всегда была сестра, но тут, на чужбине, она впервые ее повстречала. Хатин привычно было причесывать Арилоу, зато чувство, что она это понимает, что они теперь связаны некой паутиной, были в новинку. Сплелась ли она потихоньку во время их странствия? Или тончайшая ниточка ее имелась всегда?

Нарушить тишину Хатин осмелилась только минут через пять.

– Арилоу… – Она запнулась. За эти несколько минут связь между ними настолько окрепла, что Хатин и забыла о разделяющем их проливе наречий. Она огляделась в поисках проводника, которая переминалась с ноги на ногу неподалеку, но на почтительном расстоянии. – Эм-м… Добро-будь, проси Ледирилоу смотри город-верх-круг. Гляди-ищи Джимболи. Женщина птица-носи. – Порывшись в кошеле, Хатин достала небольшой деревянный портретик Джимболи, вырезанный Лоулосс.

Арилоу выслушала перевод, но когда у нее в руках оказалась деревянная голова, уголки ее губ резко опустились, как у обиженного ребенка. Хатин помнила, как Джимболи подстроила, чтобы ей в голову запустили камнем, и не удивилась перемене в настроении сестры.

– Скажи Ледирилоу я одинаковый люби-нет Джим-боли, – добавила Хатин, сжав руку Арилоу. Та слегка изменилась в лице, и Хатин ощутила, что разум сестры улетел.

* * *

Феррот и пара кисляков остались сидеть с Арилоу, а Джелджех настояла на том, чтобы показать Хатин хижину. Похлопала по одеялам на лежанке и указала на костяной гребешок, на деревянный кувшин для воды в форме птицы. Хатин не сразу, но догадалась, что Арилоу теперь живет тут и что проводник с волнением ждет, одобрит ли условия Хатин. Та улыбнулась как можно ласковее и кивнула, стараясь приглушить возникшее чувство ревности, – все же Джелджех заняла ее место как новая, кислякская «сестра». Джелджех, видимо, уловила раздирающие Хатин противоречия, и твердо решила – несмотря на разницу в возрасте – положиться на нее.

– Ледирилоу учись скажи… – Кислянка запнулась и попыталась снова произнести: – Учись скажи… Кхатпфин.

Чужакам всегда было трудно произносить имена хитроплетов. Те ведь не просто заимствовали природные звуки, а подражали им, даже в обыденной речи. Посторонних неизменно удивляло, когда в потоке хитроплетского вдруг проскальзывали птичья трель, треск пламени, свист ветра или шум воды. Из уст Джелджех имя Хатин звучало так, будто в горле у говорившей застрял пучок перьев.

Хатин засмеялась, делая вид, что не заметила ошибку, как сделала бы в общении с соплеменницей, но, увидев на лице Джелджех обиду, вздрогнула. Деревенька кисляков была так похожа на ее собственную, что нетрудно было запнуться о совсем неприметное различие.

– Важный-нет. – Девочка, немного ощетинившись, пожала плечами. – Ты новый имя получи. Мы давай.

Хатин закусила губу, слушая, как кислянка медленно проговаривает фразу на своем наречии. Попыталась определить, не содержит ли «новое имя» скрытого оскорбления. Чужаки редко давали хитроплетам добрые имена.

– Имя означай… – Толмачка развела согнутые руки ладонями вверх, как бы приподнимая давящий на плечи невидимый груз. – Толкай… толкай… – Она выпрямилась, разогнула руки и, соединив пальцы, нарисовала в воздухе воображаемые склоны. – Гора. Гора толкай.

Пришел ее черед смеяться над выражением лица Ха-тин.

– Ледирилоу говори вы оба-два заяц-беги берег-прочь. Она то время глаз-нет, ухо-нет. Ты неси Ледирилоу. Толкай… – Девочка нахмурилась и широко повела локтями, словно проталкиваясь через толпу великанов. – Много гора сторона-разведи. Ледирилоу чуй гора-нутро дрожи и путь-уступай.

Хатин опустила голову, скрывая выступившие на глазах слезы.

Жуткое бегство через владения Повелителя Облаков и Скорбеллы потребовало всей воли и смелости, какие в ней были. Если так подумать, то она ведь и правда как будто сама горы раздвигала. А Арилоу, мертвым грузом висевшая у нее на шее, все-таки заметила это. Сестра знала, ей не было все равно.

Они ходили по кругу. Впереди снова показался карниз – сидевшие на краю детишки плевали вниз. Арилоу среди них не было.

– Где Ледирилоу?

Джелджех перевела вопрос на кислякский. Ответил юноша, который сидел рядом с Ферротом, когда Хатин уходила.

– Ты-друг забирай Ледирилоу.

– Что? – Как Феррот и Арилоу могли уйти без нее? Джелджех продолжила расспрашивать паренька, и оказалось, что вскоре после того, как Арилоу отправила свой разум в город, она вдруг радостно воскликнула – узнала кого-то. Она только и твердила что «друг из дома на берегу» на кислякском. Затем издала какой-то странный звук, который, похоже, много значил для Феррота, потому что глаза его засверкали и он тотчас вскочил на ноги. Он принялся с жаром задавать вопросы, то и дело указывая в сторону города, но те, кто был рядом, само собой, ни слова не поняли.

Затем он схватил Арилоу за руку и, подняв ее, быстро увел по тропе в Город Зависти.

Хатин слушала и ужасалась. Феррот с ума сошел? Зачем тащить Арилоу средь бела дня на улицы города, напоминающего пороховую бочку? Ошеломленная, она слушала, как паренек пытается воспроизвести звук, который так взбудоражил Феррота.

Звук был тихий – то ли вздох, то ли всплеск. На сей раз Хатин моментально поняла, что ей хотят сказать. Миг – и она мчится через деревню в поисках Джейза.

– Джейз! Феррот ушел! Забрал с собой Арилоу в Город Зависти! Она отправила свой разум прочесать город, но нашла не Джимболи, а кое-кого другого – человека из нашей деревни. Он жив, он в городе, как ты и говорил. Арилоу пыталась сказать всем, кто это, а кисляки слышали только шум волн, бьющихся о песчаный берег. Только Феррот понял, что это имя. Теперь-то я знаю, кто предатель. Надо было догадаться раньше, но я была просто уверена, что она тоже погибла. И вот Феррот тоже узнал, что она жива, и мчится в город – наверное, испугался, что мы убьем ее за предательство. А ведь она наверняка предатель, и он ведет Арилоу прямиком в ее лапы. Это его мать, Джейз. Это Уиш.

Глава 30. Звуки волн

Юноша, ставший свидетелем беседы Арилоу и Феррота, услышал не много, но то, что он запомнил, оказалось полезно. Пытаясь описать место, в котором она застала «друга из дома на берегу», Арилоу упомянула «красный много-дом» и «черный коза крыша-верх круг-круг скачи».

– Я знаю, где это! – вскликнула Хатин. – Это квартал ремесленников. Один из герцогов Седролло строил его как конюшни, но потом, когда лошади передохли от мушиной чумы, стойла переделали в лавки. На крыше есть черный флюгер в форме лошади.

Когда они спускались по склону, Джейз нетерпеливо касался ножен, высматривая по сторонам убежавших товарищей.

– Итак… – На лице Джейза застыло непонятное выражение. – Расскажи об этой Уиш.

Пробираясь коварной тропой, сбивая дыхание, Хатин поведала о давней вражде между Уиш и мамой Говри, а после – неохотно – о том, как Уиш едва не столкнула Арилоу на камни в Обманном Лабиринте.

– В день, когда погибли Скитальцы, – с ледяной мягкостью проговорил Джейз, – кто-то пытался убить одного-единственного Скитальца, которому удалось выжить, и ты не подумала, что об этом стоит упомянуть?

– Я же считала Уиш погибшей! На Тропе Гонгов я держала за руку утопленника, и у него были ее браслеты… это было все равно что саму Уиш увидеть. Вот только ее я не видела. Да еще Феррот… Я не смела нарушить его воспоминаний о матери. Я бы не вынесла.

– Да, – просто сказал Джейз. – Ты еще ребенок. – В его голосе не было ни яда, ни злости, однако Хатин поняла, что для Джейза она больше не доктор Хатин. – Своим молчанием ты не пощадила Феррота. Теперь его ждет нечто более страшное.

– Что?.. – В горле сдавило от нового страха. – Ты ведь ничего ему не сделаешь?

– Зависит от того, что он успел натворить, – мрачно ответил Джейз, – и как поведет себя, когда мы его найдем.

Цветные лужи грязи в нижней части склона подсыхали и трескались; на Хатин словно бы смотрели испуганные лица стариков. Лицо Джейза, напротив, оставалось спокойным. У поруганной юности своя, особенная злоба, и, глядя на Джейза, Хатин понимала это как никогда отчетливо.

Феррот тоже был не лишен этой злобы. Он пробовал обучить ей Хатин, так чтобы она могла убить всякого, кто встанет на пути. Однако на пути у нее встал сам Феррот.

«Он меня не обидит, – думала в отчаянии Хатин. – Я ведь его сестренка». Налетели порывы ревущего ветра, словно сам Камнелом смялся над ней.

* * *

Мнимая смерть градоначальника оживила главные улочки квартала ремесленников. Перед каждой лавкой был расстелен плед, на котором мастера выкладывали все, что считали достойным его могилы, в основном – покрытые, словно кровью, красным лаком и поблескивающие на солнце фигурки воинов, музыкантов, маленькие клавесины… Хатин и Джейзу пришлось продираться через толпу людей, которые с мрачной решимостью спорили из-за фигурок.

А вот и «стойла» – длинное строение, отделанное округлым красным кирпичом, так что его стены походили на пузырящиеся ломти мяса. Во время одного из давно забытых землетрясений фасад обрушился, открыв окно, в которое было видно, как каждое стойло обратилось в небольшую лавку. Пока что ветхие дверцы были закрыты, потому что небо потемнело до фиолетово-серого оттенка: в любой миг ожидали ливня.

Джейз подошел к первой двери и нагнулся, чтобы заглянуть в щели между потрескавшимися досками. Ха-тин с замиранием ждала, что дверь вот-вот распахнется, однако Джейз спокойно перешел к следующей, потом к другой и еще одной, и еще…

Поднявшийся ветер подхватил песчинки и те полетели прямо в лицо. Хатин отвернулась и заметила, как к стене смежной постройки – должно быть, драгоценного жилища какого-нибудь конюшего – жмутся две фигуры. Куртку Феррота и его пояс из грубой веревки Хатин узнала сразу, как и кислякский наряд Арилоу, ее оживший и полощущийся на ветру зеленый кушак. Феррот как раз хотел завести Арилоу за угол, но тут поднял взгляд и заметил Хатин.

Увидев его лицо, она сразу поняла, что больше она ему не сестренка. Хатин перестала быть для него обломком судна, за который он хватался после кораблекрушения жизни.

Однако его ждала угроза пострашнее. Феррот вытаращил глаза, когда мимо Хатин к нему метнулся Джейз. Увлекая за собой Арилоу, Феррот побежал за дом. Хатин устремилась за Джейзом и обогнула угол в тот момент, когда Феррот, втащив в дом Арилоу, закрывал за собой дверь. Джейз успел, однако, вклинить ногу между дверью и косяком. Юноши принялись орать друг на друга: слова Феррота напоминали бездумный вихрь шума, тогда как у Джейза они выстроились в плотный ряд, как острые зубы.

– Впусти, Феррот! Сам знаешь, так надо…

– Оставь нас, Джейз! Я не шучу! Тронешь ее – хоть волосок на голове – и умрешь!

– Умру! Я уже мертв! И ты мертв! Послушай, у мертвеца нет семьи, нет матери! Мы все отдали жизни за нечто большее, за дело.

– Чего ты от меня хочешь? Я могу забыть семью, но любить их не перестану. Я убиваю и умираю за них, иначе не могу! А если бы это была твоя мать?

Когда Джейз заговорил снова, с виду он оставался спокоен, но из его мертвенно-серых ножен кошачьим когтем выскользнул изогнутый клинок.

– Если бы моя мать таинственным образом уцелела в ловушке предателя, я бы вогнал ей в горло нож. Если бы ее браслеты оказались на руке мертвеца. Если бы знал, что она всегда ненавидела Арилоу и ее семью. Если бы знал, что в день, когда погибли Скитальцы, она заманила Арилоу к морю и пыталась размозжить ей череп о камни…

Дверь распахнулась внезапно, ударив Джейза по лицу. Феррот волной вырвался наружу. Джейз опешил и попятился. Кровавое пятно у него на плече напомнило Хатин, что он и без того ранен.

А потом ужас и беспомощность, не дающие дышать, прошли от единственной мысли.

Арилоу. Уиш наверняка в этом доме – как и сестра Хатин.

Хатин прокралась мимо дерущихся мстителей, шмыгнула в дверь, которая тут же захлопнулась, сбив ее с толку и перекрыв дневной свет. Она прищурилась, пытаясь освоиться в темноте, и обнаружила, что Арилоу поблизости нет, а еще… что комната, в которой она оказалась, расположена на дне моря.

Сквозь крохотные витражные оконца с синими стеклами внутрь лилось сумрачное свечение, как под водой. На полках вдоль стен поблескивали искусно выделанные розово-золотые раковины. Прямо перед Хатин лежала черепаха, чей панцирь напоминал сверкающую мозаику. Над головой парили радужные косяки рыб-ангелов и флейторыл с надутыми губами. Рыбы висели неподвижно, будто прятались от сильного течения.

Потрясенная Хатин могла лишь гадать, какая магия правит здесь, но тут разглядела ниточки, на которых висят косяки, и что панцирь у черепахи – из дерева. Еще фигуры, еще подношения мертвым.

В груди сдавило; дрожащими пальцами Хатин извлекла нож из скрытых ножен. Нет больше времени на подготовку. Нет больше времени становиться той, кем все хотят ее видеть, – убийцей. Она обещала самой себе отнять у предателя имя, а предатель – он где-то здесь. Как и Арилоу.

Хатин осторожно пошла через заваленную поделками мастерскую. Верстаки в тени, наковальни… Арилоу наверняка захватили в заложники, и голос она подать не может, потому что ее рот крепко сжимает ладонь Уиш…

Из дальнего конца комнаты долетел некий звук, похожий на шелест плетеных сандалий о камень. Схватив искусственную рыбу-меч, ужасно похожую на живую, Хатин обернулась.

У противоположной стены стояло огромное дерево кремового коралла. Сквозь переплетение веточек прямо на Хатин взирало окутанное тенями лицо. Узнав его, Хатин внезапно перенеслась обратно в бухту Плетеных Зверей.

Как наяву услышала шелест волн. Нахлынут: уи-и-иш-ш-ш и отойдут…

…Ларш-ш-ш.

Бедняжечка Арилоу очень старалась. Открыла рот, чуждый хитроплетскому, и извлекла звук прибоя. Феррот услышал то, что хотел услышать, Хатин – то, во что боялась поверить, и оба подумали об одном. Но это оказалась не Уиш, это был Ларш, который сейчас засел в коралловой пещере, словно рыба-скорпион, и следил за Хатин немигающим и неприветливым взглядом.

Выждав немного, предатель вышел из-за своей коралловой ширмы. Ни дать ни взять истинный торговец: темно-синий камзол, слабые глаза, обрамленные воспаленными веками, скрываются за стеклами в проволочной оправе, отпущенные и навощенные усы завиты у кончиков. Он вроде бы даже камни из зубов вынул, но все равно это был Ларш-рыбодел, с которым Хатин в ночь, когда пришел туман, делилась секретами.

Нахлынули воспоминания. Ларш, в одиночестве стоящий на пляже, отпускает из клетки голубя. Не из жалости или доброты. Нет. Эти птицы относили его секретные донесения тому, кто спланировал убийство всех, кого Хатин знала.

Наконец и Ларш узнал Хатин. Маскировка ее не спасла.

– Где Арилоу? – Голос Хатин прозвучал неожиданно громко и звенел, как струна, по которой водят смычком.

Ларш сперва вздрогнул, но когда эхо умолкло, он как будто расслабился. Наверное, ждал, что Хатин станет звать на помощь. Наверное, в его глазах она сейчас сжималась, становясь маленькой девочкой, на лбу у которой – отметина неспокойной воды, и которая, спотыкаясь, вошла к нему в мастерскую, одна.

– Прошу, опусти это, – спокойно произнес Ларш, кивнув на рыбу.

– Где Арилоу?

– Вот уж не ждал, что ты когда-нибудь закричишь. Тебе не идет. Страшной становишься.

Горе – вот что страшно. Гнев – страшен. Страх – страшен.

– Это я из-за тебя страшная, дядюшка Ларш.

– О, я с тобой не в ссоре, доктор Хатин. – Он коротко и устало вздохнул. – В иное время я был бы рад видеть тебя живой.

За стенами послышалось шипение малой волны, переходящее в грохот. Снаружи небо объявило войну земле и сбросило на нее миллион копий дождя. Шум этот настолько поглотил Хатин, что она не слышала даже собственных слов.

– Что? – Ларш передернул бровями. – Что ты сказала?

Дрожащим голосом, дабы придать себе сил, Хатин шептала имена Плетеных Зверей: мама Говри, Эйвен, Лоан, бедная оклеветанная Уиш… и каждое следующее звучало громче; наконец Ларш побледнел под сероватым загаром.

– Да что в этих именах такого священного? Почему мне было не пожертвовать ими? Они ведь жертвовали мной. Жертвовали тобой. Отняли лучшие годы наших жизней, не дав ничего взамен, даже признания. Оглядись: я умею создавать рыбий глаз из перламутра, и он будет вращаться, следя за тобой. Могу окрасить шелк под чешую губана, так что даже чайки разницы не увидят. Если не на всем острове, то на берегу я точно был лучшим мастером, но мне приходилось притворяться рыбаком-неудачником, скрывая тайну рыбы-дальновида. Работая в темноте пещер, я утратил блеск своих глаз, когда на самом деле должен был стать королем всех мастеров.

Все, что ты тут видишь, я создавал втайне и вынужден был прятать. Это все, что я могу явить после сорока потерянных лет. Я уже старик, Хатин, и у меня украли жизнь. Но вот один человек дал возможность вернуть хотя бы толику того, какой она могла быть. Надо было только предать деревню, предавшую меня.

– Понимаю, – сказала, вновь обретя дар речи, Ха-тин. – Теперь я все понимаю. Мы умерли за рыбу. Даже не за живую, которой можно было бы накормить голодного. За деревянную. За креветок из глины. – Она опустила взгляд на серебристо поблескивающую рыбу-меч у себя в руке. – Ну, и кто погиб за эту? Эйвен?

Она хватила рыбой о тяжелый верстак, и хрупкий нос разлетелся вдребезги. Ларш завопил, словно человек, на глазах у которого выпотрошили родное дитя.

– А это кто? Моя мать? – В стену полетела кремово-лиловая раковина. – А это – за кого? Лоан? – Изысканная рыба-белка разлетелась на осколки. – А где Уиш? Эта? – Хатин подхватила табурет и сбила висящую на леске черепашку. – Папа Раккан? – Звон и дробный стук. – А где же я, дядюшка Ларш? Чего стоила я? Креветки? Улиточной ракушки?

– Прекрати! – Кровь отхлынула от лица Ларша, и он схватил киянку с металлической головкой. Хатин знала, что ее собираются убить, но страх отчего-то покинул ее.

– Недолго тебе этим наслаждаться! Ты больше им не нужен и ты знаешь слишком много. Тебя заставят умолкнуть, даже после всего, что ты для них сделал!

Ларш кинулся на Хатин, но та увернулась от удара и спряталась за столом. Схватила огромного омара из слоновой кости, покрытого красной краской. Стуча хитро вырезанными членистыми ногами, он оплелся вокруг ее руки.

– Назад! Ни шагу больше, не то я… – Хатин вскинула омара, показывая, что разобьет и его, и Ларш замер. В своих руках Хатин сжимала годы его жизни.

– Итак… где Арилоу?

– Понятия не имею, – ответил Ларш, и в его голосе прорезались осторожные и робкие нотки. – С чего ты взяла, будто она здесь? Если ты успокоишься… – Он неотрывно смотрел в лицо Хатин. Слишком уж неотрывно.

Хатин слишком поздно расслышала, как шуршит припорошенная песком пятка по полу. Длинные и сильные загорелые руки обхватили ее сзади, прижав к бокам локти.

– Осторожнее! Осторожнее с… – Лицо Ларша застыло в гримасе: он скалился и одновременно морщился, не сводя глаз с омара.

– Молотком ее, дурень! – прозвучал хриплый, но узнаваемый голос Джимболи. – Если ей башку в плечи вбить, она уже не будет такой прыткой.

Хатин все еще сжимала нож в руке. Она полоснула им Джимболи по локтю, и женщина, взвизгнув, ослабила хватку. Хатин развернулась, но тут ее схватили за шиворот и прижали спиной к верстаку. Хатин инстинктивно ударила ножом наотмашь, метя в Джимболи. Ощутила легкое сопротивление, едва заметное. Промазала. Или же нет?

Раздался протяжный крик отчаяния. Руки зубодерши ее больше не сдерживали.

– Лови его! Лови!

Риттербит заметался по мастерской, увлекая за собой обрывок привязи и то и дело насмешливо расправляя хвостик. Хатин рассекла цепочку.

– Закрой все двери, окна! – прокаркала Джимболи.

Уловив момент, Хатин метнулась к черному ходу, поднырнув на бегу под удар молотком.

«Арилоу. Где же ты?»

Хатин оказалась в небольшой гостиной. За комодом Арилоу не оказалось. Так и сжимая в руке омара, Хатин побежала в следующую комнату – кабинет, где на полу лежала травяная циновка. В дубовом сундуке? Арилоу не было и там.

– Обыщи чердак, а я еще раз прочешу мастерскую! – запальчиво кричала вдалеке Джимболи.

Взбежав по лестнице, Хатин оказалась в спальне с балконом. И в гардеробе Арилоу нет. Нет ее и на кровати под балдахином, на которой не спали уже так давно, что она покрылась пылью. И под кроватью Арилоу нет.

Внезапно дверь распахнулась, и Хатин поднялась с четверенек.

– Смотри, что я нашла. – Джимболи обнажила зубы в многоцветной улыбке. – В мастерской. Пряталась внутри гигантской устрицы. Стала ли она от этого жемчужиной? – Одной рукой она чуть ли не покровительственно прижимала к себе Арилоу, зато в другой держала острую пилу, которую приставила к горлу заложницы. Глаза Арилоу помутнели, но не от того, что дух ее не присутствовал в теле, а от слез; губы лихорадочно шевелились.

Хатин вскинула омара.

– Я… я его разобью… – Голос сделался слабым. Бешеная сила выгорела. При виде ухмылки Джимболи Хатин побледнела и ощутила себя хрупкой, как лист бумаги. Джимболи была как волна прилива, как клюв стервятника, как гнойная лихорадка. Она не знала жалости. Ничто ее не остановит.

– Ладно, – сказала она. – Бей. Круши все в лавке. Круши все и всех в этом городе. Я скажу, когда мне станет не плевать.

– Вот сейчас.

Глядевшие друг другу в глаза Джимболи и Хатин одновременно обернулись на голос: в дверях, держа в руке цепочку, стоял Ларш. На другом конце цепочки порхал Риттербит. Джимболи кинулась было за птицей, но Ларш отступил на шаг, глядя на нее настороженно и с враждебностью.

Долгое время все трое молча смотрели друг на друга: Хатин так и держала над головой омара, Джимболи – пилу у горла Арилоу, Ларш – поводок мерцунки.

– Это уже смешно, – произнесла наконец Джим-боли.

Глава 31. Свободный и потерянный

– Что на тебя нашло? – прошипела на хитроплетском Джимболи. Морщины на лице Ларша сделались глубже. Видать, взаимная неприязнь, которая всегда ощущалась между ними, не была напускной, лишь бы скрыть, что они работают вместе. Нет, они искренне презирали друг друга.

– Облачко пепла поведало, что меня заставят умолкнуть, – ответил Ларш.

Полный ненависти взгляд темных глаз Джимболи скользнул по коже Хатин, точно клинок плашмя.

– А это облачко – оно твой друг? – резко спросила Джимболи. – Ты ему доверяешь? Оно тебе добра желает? – Голос ее дрожал. Она неотрывно смотрела на Риттербита, морщась всякий раз, когда птица вспархивала. Джимболи словно чувствовала, как – трынь-трынь-трынь – распускается невидимое полотно ее души.

– А кто тебе Джимболи? – повинуясь порыву, эхом отозвалась Хатин. – Ей ты доверяешь? Она тебе желает добра?

– Она и ее дружки хотят твоей смерти, рыбий кудесник. Я – последнее, что сохраняет тебе жизнь.

– Ложь. – Хатин невольно перевела взгляд на Арилоу, у которой руки свело от ужаса. – Ты служил целям тех, кто тебе платил. Теперь ты для них угроза. Это нам ты нужен живым. Нам нужна смерть твоих хозяев, и ты поможешь их отыскать.

– Еще минуты две назад ты и представить себе не мог, что она переломает твоих рыбулек, а? – Речь Джим-боли утратила уверенность, змеиное коварство. – Послушай, если это отродье выйдет отсюда, то спустит на нас убийц. А нет – так захватим в плен Арилоу и ее няньку. Награда будет нашей. Ты только голову не теряй.

– «Возмездие» уже идет, – сказала Хатин, молясь про себя, чтобы так оно и было. – Но они послушают меня. – Очень осторожно Хатин сдвинула повязку на руке. И Ларш, и Джимболи уставились, онемев, на ее татуировку. – Это моя месть. Если я сохраню тебе жизнь, никто этого не оспорит. Тебя не убьют. Только не подпускай Джимболи к птице и отдай мне цепочку.

– Ларш? – с угрозой в голосе сказала Джимболи, когда тот ступил в комнату. Помедлив чуток, он сделал быстрый шаг к Хатин, сунул ей в руку поводок Риттербита, забрал протянутого омара и спрятался девочке за спину.

– Ну вот… – Хатин сглотнула; она немного побаивалась от того, что за спиной у нее такой взрослый враг, как Ларш. – А сейчас мы обменяемся, Джимболи.

Взгляд Джимболи мерцункой заметался по комнате: дверь, в которую они все вошли, дверь балкона напротив. Оценивающе пробежался по миниатюрной фигурке Хатин.

– Нет, – сказала Хатин, стоило Джимболи сделать полшага навстречу. – Мы все выйдем вон тем путем. – Она указала на дверь спальни. – Оставишь Арилоу у порога и отойдешь в сторону, а я привяжу поводок Риттербита к столбику кровати. Потом ты подойдешь к птице, а мы выйдем в дверь.

Джимболи сердито нахмурилась, но все же кивнула. Медленно подвела Арилоу к двери и отступила на два шага. Сердце Хатин бешено колотилось, когда она привязывала цепочку к столбику балдахина; в одной руке она сжимала ножик, готовая полоснуть по цепочке, если Джимболи атакует.

– Теперь, – сердце колотилось и будто всхлипывало в надежде и от облегчения, – мы расходимся…

Где-то в доме загремела, переворачиваясь, мебель. Злость на лице Джимболи сменилась испугом. Она скакнула к Арилоу и схватила ее поперек талии, приставила пилу к ее животу и попятилась к двери балкона.

– Нет! – закричала Хатин, а в комнату ворвался Джейз.

– Что за…

– Джейз, стереги его! И его! Обоих! – Хатин лихорадочно указала сперва на сжавшегося от ужаса Ларша, а после – на перепуганного Риттербита и метнулась за Джимболи. Вылетела на балкон – пусто. Вниз на улицу вели деревянные ступени.

Хатин хотя и была в шляпе, свирепый ливень и серая пелена падающего неба ослепили ее, оглушили. Мимо, со скарбом на спине, в поисках укрытия проносились лоточники. Улица превратилась в мутный красноватый суп, который пенился и вскипал.

И где же посреди этого безумия искать Джимболи? И Арилоу?

* * *

К Джейзу Хатин вернулась опустошенной. Сообщила, что не сумела найти ни Джимболи, ни Арилоу. Он выслушал ее, не перебивая.

– Так зачем оставлять жизнь этому человеку? – спросил он потом, указывая взглядом на Ларша.

– Пока что он нужен, – устало ответила Хатин. «А еще я обещала сохранить ему жизнь, – добавила она про себя. – Но Плясунье я поклялась убить предателя… О, сейчас я не могу об этом думать».

Да, пока у них имелись другие дела. Феррота, которого Джейз оставил лежать без сознания на полу мастерской, нужно было привести в чувство и сообщить, что он в своих надеждах найти мать живой жестоко обманулся. По настоянию Хатин, они быстро обыскали дом, а после поднялись на чердак и нашли там четырех голубей на насесте.

– Заберем их, и Джимболи какое-то время не сможет связаться с хозяевами, – объяснила Хатин. – Если верить Томки, ее собственные голуби разлетелись, когда толпа сломала погремушку мертвых.

Во дворец они возвращались невеселые. На теле и в душе Феррота алели раны. Смотреть в глаза он никому не мог. Ларш вздрагивал всякий раз, как кто-то радостно приветствовал его «господин мастер». Заработанная таким трудом слава ускользала из его хватки. Хатин беспокойно подергивалась: глаза заволокло слезами, а в кармане яростно трепетала мерцунка.

Как ни странно, утешить ее попытался Джейз.

– Скоро мы узнаем о Джимболи, – пробормотал он. – Она не посмеет причинить вред Арилоу, иначе ты выпустишь птицу. Далеко она тоже не уйдет, ведь тогда лишится души. Значит, и Арилоу тоже далеко не уйдет.

Оказалось, он был прав наполовину. Новости о Джим-боли с Арилоу, пришедшие поутру, были даже хуже, чем опасалась Хатин.

* * *

Историю «Возмездию» сообщил Томки, у которого, казалось, уши в каждом лагере и переулке.

Не выпуская Арилоу, Джимболи бежала на окраину, где торговцы, шедшие по Обсидиановому Тракту, вставали лагерем среди хижин – в ожидании, когда Камнелом хоть сколько-нибудь умиротворится. Джимболи неожиданно столкнулась с тем пареньком, Бьюлиссом, которого обманом заставила вести бунтовщиков ко дворцу.

Он и два его друга только обрадовались второму шансу поквитаться с ведьмой-мерцункой. В надежде обрести союзников, Джимболи кинулась к ближайшему отряду головорезов, но те оказались ловчими из Гиблого Города. Они не обращали внимания на ее просьбы, пока Джимболи не крикнула, что шла отдать им хитроплетунью. Тут уж в них чудесным образом воспрянул благородный дух.

– Когда они прогнали Бьюлисса и его дружков, Джимболи, похоже, пошла на попятную и отказалась отдавать Арилоу, – пояснил Томки, – но ловчих провести не удалось. Джимболи получила благодарность и немного денег, а ловчие пошли восвояси, никого не слушая и так и не узнав, что пойманная хитроплетунья, вообще-то, из Резерва.

– «Хитроплетунья»? Джимболи так и сказала: просто «хитроплетунья»? – нахмурился Джейз. – Это уже кое-что. Арилоу, может, и угодила в лапы охотников за головами, но они хотя бы не знают, кто им попался.

– Узнают, – ответила Хатин, переживая горькую смесь рвения и беспомощности. – Даже если не сразу и не сами, то когда вернутся в Гиблый Город. Минхард Прокс ее помнит. Надо отправляться за ловчими, спасать Арилоу…

– Томки говорит, что в отряде больше дюжины человек, они вооружены до зубов, – невозмутимо ответил Джейз. – За ними надо посылать много мстителей – слишком много, чтобы идти незаметно. К тому же у ловчих день форы, и они могут перемещаться, не скрываясь. На дорогах столько постов и проверок, что нам придется делать огромные крюки, идти ночью, таиться в канавах.

Хатин повесила голову, однако «нам», произнесенное Джейзом, очень ее тронуло. Должно быть, он готов был без раздумий стать частью этой опасной миссии, если в ней появится необходимость.

– Догнать их, перехватить на пути к Гиблому Городу надежды нет, – продолжил Джейз. – К тому же там все постоянно ждут нападения. На каждом шагу у людей проверяют зубы. Если бы все обстояло иначе, – он обвел товарищей взглядом, в котором угадывался намек на сожаление, – то, думаю, половина из нас уже была бы в Гиблом Городе, пытаясь вызволить пленников с этой «Фермы-убежища»… или охотясь на Минхарда Прокса, дабы помочь Хатин завершить ее путь.

Хатин сделалось дурно. Джейз говорил чистую правду: ей предстоял жуткий выбор. Она могла продолжать колебаться в нерешительности, пока Арилоу уводят все дальше от нее – и все ближе к Гиблому Городу, – или отправить половину «Возмездия» на верную смерть.

Но тут, совсем неожиданно, в мозгу, как маленький дракончик из яйца, проклюнулся хитроумный план.

Какое-то время она могла только стоять неподвижно, разглядывая идею со всех углов, мысленно ощупывая и проверяя на прочность. Наконец Хатин заискивающе обратилась к Томки:

– Эм-м… Томки? – Она застенчиво взглянула на него и зашептала на ухо о том, что придумала. У Томки даже рот раскрылся.

– Плясунья! – придя в себя, воскликнул он. – У Ха-тин есть идея!

Хатин сглотнула, и под взглядами «Возмездия» по коже у нее побежали мурашки.

– Если я права, – медленно начала Хатин, – то «Возмездие» все-таки может отправиться следом за ловчими. Все разом или столько людей, сколько нам будет нужно. Среди бела дня, по дороге. И никто их не задержит. Даже не попытается.

Поступить надо вот как: градоначальник отправит заместителя поговорить с посланником из Гиблого Города, с тем, который дожидается ответа на запрос от господина Прокса. И… – Она сделала глубокий вдох. – …Заместитель пообещает ответить в точности с запросом: отправить Резерв на Ферму-убежище. Когда увидят, что большой отряд людей губернатора отправляется в путь, – во всеоружии, конвоем, – то никто и не удивится.

Вот только сопровождать они будут не Резерв, а нас.

Глава 32. Воруя души

Стоило Хатин проговорить идею вслух, и та зажила собственной жизнью, словно Хатин и впрямь выпустила на волю детеныша дракона. Не прошло и часа, как он вырос во взрослого ящера; в лицах окружающих отражалось разгорающееся пламя возбуждения. Даже градоначальник, качнувшись пару раз маятником от бравады к панике и обратно, в конце концов одобрил план.

Когда посланник Минхарда Прокса получил письмо с ответом, Хатин как раз была в большой приемной зале.

«Город Зависти рад содействовать в это неспокойное время, – сообщалось в письме. – Наши хитроплеты незамедлительно будут под конвоем отправлены на Ферму-убежище при Копьеглаве. Мы были бы благодарны, если бы в пути конвой не встретил препятствий».

Когда посланник отложил письмо, у Хатин засосало под ложечкой. Градоначальник, «Возмездие», Резерв – все поставили на ее план, и вот кости брошены.

Хатин томилась в нетерпении. Пока собирали провиант, она непрестанно думала об Арилоу, Арилоу, Арилоу… Она была как крохотная шестеренка в часовом механизме, которая пытается вращаться вдвое быстрее и заставляет поторапливаться остальные детали, но тем лишь расшатывает саму себя и путается у всех под ногами.

В конце концов она сдалась и, прихватив клетку с Риттербитом, отправилась во внутренний дворик – упражняться в метании ножей.

Лоулосс сплела клетку и она же, когда Хатин взяла маленькую кроткую пташку в ладони и просунула ее внутрь, предупредила держаться от нее подальше. Лоулосс велела остерегаться Риттербита, а когда Хатин обещала не подпускать его к своей тени, покачала головой.

– Я не о том говорю. По-моему, ты ему нравишься.

Целясь и кидая нож в полено, подходя за ним и возвращаясь на позицию, Хатин все думала об этом.

– У тебя получается все лучше. – Обернувшись, Ха-тин увидела усевшегося на бортик фонтана Феррота. Голос его звучал странно: в нем слышались одновременно угрызения совести и укор.

– Да. – И то правда. Сегодня было куда проще. Прежде Хатин воображала, что встретится лицом к лицу с врагом, и под щекочущими затылок взглядами друзей ей придется нанести смертельный удар. Теперь же оставались нож, мишень, едва заметное движение рукой и холодный гладкий шарик в животе, который не велел думать о лишнем.

Откуда взялся этот холодный шарик обсидиана? Она вдруг вспомнила, как дралась с Джимболи в мастерской Ларша, как не глядя била ножом, пытаясь достать лицо или шею Джимболи. Было не трудно. Даже думать ни о чем не пришлось. Может, Хатин тогда и стала настоящим мстителем?

– Самое время, да? – Она выдернула нож и вернулась на позицию.

– Сестренка… – Едва это слово слетело с его губ, Феррот вздрогнул, как бы готовясь к взрыву ее гнева. Однако запала у Хатин и не было. С глубоким чувством потери осознала она, что холодный шарик в животе не даст прогневаться на Феррота, как не даст и полюбить. Она испытывала только усталость и нетерпение.

– Я тебе не сестренка, – как можно мягче ответила она. – Твоя сестренка мертва. – Она прицелилась, метнула нож, и тот вонзился точно в центр годичных колец.

– Ты говоришь, как Джейз, – ошеломленно заметил Феррот.

– Я знаю, ты хочешь объяснить, почему сбежал с Арилоу. Знаю, что на душе у тебя тяжеленный камень, и ты не почувствуешь облегчения, пока не поговоришь со мной… Но если ты все расскажешь, то камень ляжет на душу мне. И раздавит меня. Голова и так забита, Феррот, поэтому не надо, прошу тебя. – Она могла сохранять спокойствие и доброту, но прогнать его… Как? – Мне надо… ко многому готовиться. Многое усвоить, чтобы стать мстителем, которого ты так хотел во мне видеть.

«…Если гнева хватит, тобой овладеет безумие. Спокойное, холодное безумие. И все пройдет легко».

– Мне нужно поднатореть. Чтобы, когда придет время, быть готовой.

– Нет, не нужно, – тихо возразил Феррот. – Ты и так хороша, какая есть. Хатин… забудь все, чему я пытался учить тебя. Ты не убийца вроде нас… вроде меня.

Застыв, она посмотрела на нож в руке, а потом украдкой взглянула на Феррота: поздно, тот уже уходил. По непонятной причине она вдруг вспомнила момент, когда не успела помахать рукой Лоану, а он уже умчался прочь из ее мира – на пляж, навстречу року. Если бы не твердый камешек в животе, не успокаивающий взгляд глаз-бусин Риттербита, Хатин, наверное, расплакалась бы.

* * *

Повезло, что Город Зависти лежал у ног Камнелома. Горожане верили, что безумие – это нечто вроде икоты, которая нападает, если вдохнуть, когда Камнелом выдыхает. И если ты вел себя странно, окружающие лишь цокали языками в ожидании, пока все пройдет.

Поэтому, когда дворцовая стража пошла по городу, изымая всех до единого голубей, горожане лишь бормотали: «Дыхание Камнелома», – и возвращались к своим делам.

Если не удается найти Джимболи, то можно хотя бы не дать ей связаться с хозяевами и рассказать о поимке Арилоу и о предательстве Ларша. Голубятню, у которой Томки первый раз повстречал Джимболи, уже разорили, но никто не знал, где еще зубодерша могла припрятать маленьких вестников. Посему стража обыскивала чердаки, лачуги и даже колокольню коренастой часовой башни.

Всюду и у всех стражники выспрашивали о ведьме-мерцунке, но Джимболи нигде встречали.

* * *

Тем временем в укрытии под амбаром на сваях раскаленный докрасна разум воображал, как тупой и улыбающийся клювик Риттербита принимает зерно из рук нового, юного хозяина.

Джимболи представляла, как Хатин и Риттербит беззаботно бродят по дворцу и улочкам города, а паутинка ее души цепляется за ветви деревьев, ударяется о двери домов, путается в длинных ногах эпиорнисов, и с каждым шагом вьючные птицы выдирают еще по клочку.

Джимболи прямо чувствовала, как распускается нитка за ниткой, нитка за ниткой. Лежа на животе, она глядела из укрытия на дворец.

– Я сверну твою милую тонкую шейку, – бормотала она. Со стороны нельзя было понять, о ком она: о Хатин или Риттербите. – Давно стоило так поступить.

Она жила в страхе, что наемники догадаются, кто такая Арилоу. Если этой кашеголовой причинят малейший вред, ее прелестная сестричка возьмет да и отпустит Риттербита на волю. А он, совсем позабыв Джимболи, улетит себе в рычащий, окутанный паром лес Клык-Горы, где, кроме птиц, никто не живет, где ни разу не сверкало лезвие топора и не свистели пращи.

Что же ей остается? Она ведь не может отправиться за наемниками и забрать Арилоу. Удаляясь от Риттербита, она лишь сильнее распустит свой дух.

– Ну что ж, шею так шею, – прошептала она себе под нос, выползла из норы и пошла вдоль ограды, ища, где бы взобраться на нее. Жилистыми загорелыми руками Джимболи, легко цепляясь за цветущую лозу, вскоре уже забралась на стену и, злобно сверкая глазами, осмотрела двор.

Ах, вон там стражники, стражники у входа во дворец – они точно заметят Джимболи, попытайся она забраться во двор. Она уже хотела спрыгнуть обратно, но тут в окне на верхнем этаже отдернули занавесь, и Джимболи заметила коротышку. Он стоял, разведя руки в стороны, и вокруг него хлопотали портные, наживляя куски будущего походного костюма из богатой ткани. Кто-то из них и отдернул занавесь, чтобы впустить в комнату свет.

– Это почему же мне нельзя ехать? – долетел из окна дрожащий голос коротышки, в котором, как ни странно, слышались нотки бравады. – Я и живым-то дальше, чем на двадцать миль от Города Зависти не отъезжал. Какой прок от меня здесь? Притворяясь мертвым, я вряд ли смогу править городом. К тому же сюда может снова нагрянуть убийца – а я сижу тут, без моего хитроплетского телохранителя и половины гвардии. Нет, героически возглавить конвой – единственный, на мой взгляд, благоразумный и безопасный ход.

Губы Джимболи разошлись в улыбке, и она скользнула вниз.

– О, да тут забавляются и в игры играют! – бормотала она, спеша назад в укрытие. – Призраку шьют новое платье? Ах ты хитрая старая жаба! Но тебя-то я обезврежу. Ты прост. Ты – ниточка, старик, за которую я потяну.

* * *

Камнелом, похоже, заметил, что в Городе Зависти бурлит безумие, и пробудился, желая хорошенько присмотреться. Разом пыхнули все его гейзеры, так высоко подбросив камешки, что те посыпались на город, грохоча по крышам, словно птицы в деревянных башмаках. И наконец вулкан до того расхохотался, что дрожь его обрушила деревеньку кисляков, и те тайком, но спешно, помчались, улепетывая, вниз по склону. Свой драгоценный флаг они свернули в трубочку и взвалили на плечи трех дюжих юношей.

Кисляки не сомневались, что флаг по-прежнему делает их невидимыми для Камнелома, но что толку от невидимости, если он и дальше будет так сотрясаться. Оставалось только спуститься вниз и примкнуть к Ледирилоу в долине.

Объяснять им, куда и почему делась Арилоу, взялся Феррот. Вернулся он с синяком под глазом и в сопровождении Джелджех. Хмурая, как грозовая туча, она крепко держала Феррота за рукав – чтобы не сбежал.

– Джелджех услышала, что с Арилоу, и… врезала мне пестиком. Потом они устроили собрание деревни, и решили, видно, что Арилоу – одна из них, и вот они хотят вернуть свою Скиталицу. В общем, Джелджех говорит, что идет с нами спасать Арилоу. А еще она твердит, что своим смехом Камнелом перебудит остальные вулканы, и что времени осталось совсем мало.

* * *

Ближе к вечеру градоначальник осмотрел собравшийся у него поддельный Резерв. Скрыть внушительное телосложение Плясуньи не удалось, и потому ее одели мужчиной; грязные лохмотья скрывали лицо и дреды. Некоторых мстителей узнали бы несмотря ни на что, и решено было, что они останутся в Городе Зависти с настоящим Резервом.

И все же мнимых беженцев собралось внушительное количество. Из-за гонений «Возмездие» очень быстро выросло. Из каждой сожженной деревушки несколько селян обязательно хотели получить метку. За каждого потерянного ребенка или родителя кто-нибудь вставал на путь мщения. Минхард Прокс содрогнулся бы, увидев, как его указы расширяют ряды «Возмездия», как заново распаляют огонь их страсти и придают им сил.

«Резерв» учился принимать горестный вид, облачаясь в лохмотья и сутулясь.

– Но как под этими жалкими тряпками прятать оружие? – поинтересовался градоначальник, когда закончил осмотр.

– Вообще-то, господин, они уже при оружии. – Послышались щелчки, шипение и бряцанье, когда из ножен на запястьях показались ножи, браслеты стали удавками, а из чехлов на спинах выползли мечи и мачете.

– Ах… это славно, – промямлил губернатор, озираясь на портреты предков и как бы ища у них поддержки.

* * *

С приходом вечера Хатин беспокойно бродила среди настоящего Резерва. Им хотя и не рассказали, что задумало «Возмездие», однако люди все равно уловили царившее во дворце возбуждение и тревогу, на их лицах читались любопытство и страх.

Секретарь градоначальника – должно быть, по поручению господина – взялся их переписывать. Занятие это, похоже, заполнило чашу его терпения до краев.

– Любезный, мне лишь надо знать, как произносится ваше имя.

Пожилой хитроплет нахмурился немного и покачал головой.

– Послушайте, сойдет и пиктограмма. Ваш знак. Да что угодно. Как вы подписываетесь?

– Он и не подписывается. – За плечом у секретаря возник Джейз. – Мы вообще свои имена не записываем. Они для этого не предназначены. Их надлежит забыть, когда не останется никого, кто бы нас помнил, поэтому их не записывают. У бумаги, знаете ли, память чересчур долгая.

– И как прикажете вести записи? Как уследить за вами и убедиться, что никто не пропал?

«Записи»? «Пропал»?

Хатин прижала к губам руку и, робко дернув Джейза за рукав, отвела в сторонку.

– Он все верно говорит, – прошептала она. – Мы ведь так и поступаем. Так у нас, хитроплетов, заведено: мы исчезаем. Джейз, у тебя сохранились страницы из дневника инспектора Скейна?

Достав бумаги из сумки, Джейз по просьбе Хатин сверился со списком. Нашел упоминание своей деревни. «Улыбка Моря. Два – орлы, три – буря, один – ушел в В., один – контрабандисты».

Джейз вопросительно взглянул на Хатин.

– А слова, идущие следом, – которые не слова вовсе – можешь их произнести? Пожалуйста.

Джейз попытался прочесть незнакомые слоги. Даже когда он произнес последнее, короткое имя, даже Хатин узнала его не сразу. Это был искаженный вариант собственного имени Джейза.

– Неудивительно, что ты не мог прочесть их, – выдохнула Хатин. – Их вообще нельзя было записывать. Это имена. Наши имена. Инспектор Скейн попытался записать их буквами языка знати. Джейз, по-моему, тебя внесли в этот список, потому что ты пропал и примкнул к «Возмездию». «Один – ушел в В.» – это про тебя.

Унесены орлами, утонули в шторм, убиты контрабандистами, примкнули к «Возмездию» – это о внезапно пропавших селянах. В письме Лорду-Наставнику Фейну бедняга инспектор Скейн писал о том, как погибли и куда делись люди с Обманного Берега. Это-то инспектор и расследовал. Смерти хитроплетов, куда они пропадают. Он странствовал от деревни к деревне, составляя список без вести пропавших и даже отмечая причины исчезновений… со слов селян.

– То есть, – тихо произнес Джейз, – ты хочешь сказать, что есть иная причина? Что все это время за исчезновениями стояли наши враги, а инспектор Скейн шел по их следу?

– Я думаю, пора поговорить с дядюшкой Ларшем, – сказала Хатин.

* * *

Мастера Ларша держали запертым в кладовой – отчасти для его же блага, ибо в «Возмездии» нашлось много тех, кто считал, что он порядком задержался на этом свете. Когда Джейз и Хатин вошли, Ларш поднял взгляд старых и усталых глаз.

– Исчезновения, – в лоб спросил Джейз. – Исчезновения на Обманном Берегу, за последние несколько лет.

Ларш со вздохом опустил взгляд в пол.

– В этом я не больно замешан, – устало проговорил он. Его пальцы суетливо отщипывали от хлеба кусочки и лепили из мякиша какую-то фигурку. – Порой они являлись ночью, шли мимо деревни Плетеных Зверей, вели конвоем пленных хитроплетов. Порой я укрывал их в гротах. Однажды, когда бушевали дикие бури, пришлось вести конвой по берегу, но только до причала на Ледяном Мысе. Куда они отправлялись дальше, я не знаю.

Ледяной Мыс – место, куда Скитальцы отправляли свой разум, чтобы оценить силу ветра – по тому, как колышется дымное полотнище над жерлом Клык-Горы. На берегу это ближайший к вулкану выступ…

– Я знаю, куда их уводят, – выдохнула Хатин. – Остров Клык-Горы. – Мысленно она взглянула на карту вулкана, которую нарисовал Объездчик, вспомнила странные прямоугольные тени. Не камни и не озера; нет, эти тени – дело рук человека. Неудивительно, что карты Ферм-убежищ так сильно напомнили о них.

– Плясунья говорила, что голубятники отправляют на берег шахтерские инструменты. Тени на карте Клык-Горы – это, по-моему, шахты. – Клык-Гора была куда опаснее и несдержаннее Камнелома. Никто не селился близ нее, не говоря уж о том, чтобы своей же охотой зарываться в ее неспокойные недра. Но что если горняки идут туда не по своей воле? Что если их похищали из родных деревень, по одному, по двое? Что если горняки – хитроплеты, которых считают без вести пропавшими и которых не станут искать? Как долго это продолжалось, прежде чем человек по имени Скейн заподозрил неладное и взялся вести заметки? Не это ли открытие стало причиной убийства Скитальцев?

Взглянув на лицо Джейза, Хатин представила обнаженный клинок; видно, он думал о том же, о чем и она. Какое тогда выражение было на ее лице?

Она посмотрела на Ларша и ощутила пустоту. Он усох, стал прозрачным, за спиной у него Хатин видела врагов покрупнее.

– Ты не отследишь их, – вздохнул ремесленник. – Приказы мне приходили из Шквальной Гавани, а уж если попытаешься найти след, ведущий туда, с ума сойдешь. Человек, которому я писал в Гиблый Город, – и тот никто. Гавань – это гора бумаг, законов и приказов, полная безликих людей.

Безликие люди.

Безликие. Все это затеял человек без лица.

Подумав о Минхарде Проксе, Хатин сумела вспомнить только рубцы и то, как одним росчерком карандаша он убирает деревушки на карте. Лица у него не осталось. В пустой душе у Хатин шевельнулось некое чувство. Наконец она познала холодное безумие мстителя.

Глава 33. Повелитель хитростей

Наутро, когда все проснулись, владыка Камнелом не смеялся. Воздух был такой, будто некто вдохнул его, готовый произнести слово. Всё, даже вулкан, ждало и прислушивалось.

Улочки смолкли, когда дворцовые ворота распахнулись, выпуская наружу сонных гвардейцев; в руках они несли непривычные мушкеты, а лица их краснели выбритыми щеками и подбородками. Градоначальник ехал в смешном маленьком экипаже, похожем на гигантскую детскую коляску, которую тянула тройка эпиорнисов. Каждая птица, казалось, твердо знала, куда ей следовать, вот только все три выбрали разные направления. Да и губернатора с виду одолевала головная боль и слабость.

Хатин же, напротив, ощущала избыток сил и не могла ни на чем сосредоточиться. Не лучше вели себя и прочие хитроплеты. Неспокойно трепыхался в клетке Риттербит, а трели птиц в кустах и живой изгороди сливались в зловещий неровный мотив. Вереница нагруженных эпиорнисов непрерывно ежилась и топорщила бока, тряся сумками. Это был день, когда земля могла бесшумно, точно рыбий рот, разверзнуться и выдать тайны.

Хатин выдали новый мальчиковый наряд, в котором она тихонько шла рядом с пошатывающимся экипажем градоначальника. Лицо ее скрывал грубый капюшон, а под плащом она прятала клетку с мерцункой, чтобы их не узнала Джимболи. Неподалеку она приметила Джелджех – та снова держала Феррота за руку, будто пленника; свой зеленый наряд кислянка сменила на менее приметную одежду. Они шли вместе с прочими членами Резерва, а по бокам шагали гвардейцы.

Буквально за ночь раскисшая под дождем дорога запеклась и стала похожей на чешуйчатые гребни; оросительные каналы высохли. Было непривычно идти по Обсидиановому Тракту навстречу изнуренному солнцем потоку семей, нагруженных корзинами с черным стеклом. Посты на дороге таяли при виде ливрей и мушкетов, вопросы испарялись под раздраженным и властным взглядом градоначальника. При этом на ближайших к Городу Зависти постах губернатор, который не выказывал ни малейшего признака смерти, своим появлением вызвал определенный переполох. Зато чем дальше конвой отходил от города, тем меньше пугались при виде градоначальника солдаты. Видно, недалеко разлетелись новости о его «гибели».

Миновал полдень, однако жара и духота не смягчились; небо оставалось безоблачным. Впервые за несколько недель муссон опаздывал на ежедневное выступление.

Все это время мстители искали следы ловчих, забравших Арилоу. Ближе к вечеру нашли их стоянку. На плите черного камня Хатин увидела белый отпечаток длинной ладони. Инстинктивно поняла, кому он принадлежит, а еще распознала послание в том, как аккуратно и чисто его оставили.

– Это Арилоу! – Хатин ощутила острую боль, смешанную с возбуждением и гордостью. – Смотрите, это она, наверное, пеплом сделала. Оставила мне след. Знает, что я иду за ней, она это видит.

Той ночью Хатин, невзирая на усталость, не один час просидела у костра. Она знала: дух Арилоу отправится искать ее и увидит огонь, потянется к нему. Раз за разом повторяла Хатин один и тот же ритуал, глядя на звезды. Указывала по очереди на спящих товарищей, считая их, а после брала палочку и ногтем делала то же число зарубок. Засыпая, положила голову на кучу таких маленьких веточек, впивавшихся в щеки.

Второй день выдался жарче первого. Воздух дрожал, тени сделались черными, а невидимые обитатели мира загадок казались столь же настоящими, как и живые.

Это не Джимболи там бежит вдоль дороги, вместе с наполовину различимыми бесами из фантазии Хатин? Нет, точно нет; если повезет, Джимболи не узнает, что Хатин с Риттербитом покинула город. Ради этого Хатин и сменила наряд. Джимболи останется в Городе Зависти, исподволь наблюдая за дворцом, дергаясь от неприятного чувства, что петелька за петелькой распускается ткань души.

Хатин порой даже казалось, что она различает тонкую алую нить, тянущуюся за клеткой Риттербита. Иной же раз она воображала, как из ее груди идет нить плотнее и потемней оттенком, пурпурная, и тянет ее за собой по дороге. А на другом конце – Арилоу. Теперь она знала: какую бы злость, страх, усталость или отчаяние она ни испытывала, подергивание этой ниточки всегда пробьется сквозь онемение, проведет через равнины, горы, и реки.

Могут ли души переплетаться? Могла ли Хатин неким образом выдернуть по ниточке из душ человека по имени Минхард Прокс, женщины по имени Плясунья, потерянного брата по имени Феррот? Казалось, все они застряли в огромной паутине, внутренне чувствуя дрожь, когда кто-то из них что-либо делал. Судьба натягивала нити, сближая их всех.

Тем вечером мстители нашли вторую стоянку своей добычи. У кострища лежал зеленый стебелек, на котором имелось семь неуклюжих засечек ногтем. Арилоу послушно сделала так, как показала Хатин. Значит, ее сопровождают семеро.

«Возмездие» встало лагерем, солнце село, а Хатин на несколько часов затеяла новую пляску. Набрав травы, срывала семенные головки и шла, старательно разбрасывая их так, чтобы они указывали направление ее пути. Она бы ночь напролет повторяла эти движения, если бы не вмешался Джейз.

– Иди поспи. Когда найдешь сестру, силы тебе пригодятся.

Сразу поле восхода третьего дня облака, скользившие навстречу мстителям, разошлись, и стал виден зазубренный почерневший пик Копьеглава. Он напоминал коготь, что рвался вверх сквозь кисею. До сих пор только Плясунья могла внушить Хатин такой трепет, то же чувство, что стоишь перед лицом беспощадного исполина.

Сперва джунгли были просто мутным зеленым пятном вдали, но после полудня изгиб дороги подобрался к гуще достаточно близко, и путники могли уже разглядеть переплетенные лианы, отцветшие и похожие на мятые шелка орхидеи. То и дело с ветки на ветку перескакивала обезьяна, да так быстро, что казалось, будто она летит сквозь эту зелень. В чаще с легкостью могла укрыться дюжина лазутчиков или убийц, но не по этой причине волосы у всех на затылках стояли дыбом; скорее это было некое глубинное ощущение чуждости.

Один раз Хатин показалось, будто впереди у дороги их поджидает смутная фигура: птичья голова, длинные черные пальцы. Но вот полмили превратились в четверть мили, и когда Хатин подошла ближе, силуэт распался, точно облако. Тощее тело обернулось черной резной коновязью, персты и перья на загривке – колышущимися листьями папоротника, а клюв – двумя листьями, что терлись кончиками. И все же, проходя мимо, Хатин ощутила мурашки по коже, словно это и впрямь стоял при свете дня Когтистая Птица, так явно, что его просто не замечали, и он следил за ней своими сапфирово-синими глазами.

В молчании тянулись мили. Хитроплеты, все до единого, то и дело озирались по сторонам, словно разум их терзали блохи.

– В чем дело? Что такое? Да что на вас нашло? – не выдержав, спросил градоначальник писклявым от напряжения голосом. Он раскраснелся, и его мутило от того, что маленький экипаж постоянно качает из стороны в сторону.

Джейз, надо отдать ему должное, попытался объяснить, что хитроплеты чувствуют, хотя выразить это словами, даже на хитроплетском, было практически невозможно.

– Это солнце – не наше солнце. Небо – не наше небо. Здесь за золотом, синевой и зеленью лежит сплошная чернота глубочайших пещер. Мы не видим древних существ, которые бредут подле нас… но чувствуем, когда они лижут нам лица.

Больше объяснений градоначальник не просил.

Посты на дорогах стали попадаться все чаще и были устроены куда лучше. Всякий раз, когда конвой останавливался, Хатин сжимала губы в узкую линию, прикусив их изнутри. Прятать улыбку становилось проще. Вопросы задавали пытливо, и порой даже казалось, что сейчас начнут проверять «пленников». Собственные гвардейцы градоначальника сглатывали и переглядывались, явно недоумевая, как они умудрились ввязаться в это предприятие. Они хотя и не ведали о плане по спасению печально известной леди Арилоу, но прекрасно знали, что их пленники – не пленники вовсе и что сами они по некой причине играют определенные роли в этом странном спектакле.

Спасало их присутствие градоначальника. Солдаты, которые могли бы доставить им неприятности, смирнели при виде старинных кружевных оборок, пыльной вышивки на шелковой походной шляпе, заплесневелого шатра, взваленного на спины эпиорнисов. Даже малый рост и вздорное настроение играли на руку губернатору. Гнет наследия растекся, словно капля теплого, розового сургуча под равнодушной тяжестью старинной печатки.

Сразу после заката нашлись следы очередной остановки ловчих, но на этот раз, судя по всему, они решили объединиться с другим лагерем, крупнее их – и вместе устроились на вытоптанной траве, словно растекшееся яйцо с двойным желтком. Во рту у Хатин пересохло, и она судорожно сглотнула, подобрав с земли зеленую веточку. Попробовала сосчитать зарубки, но их было так много, шли они так плотно, что в глазах зарябило.

Джейз опустился на колено и ткнул пальцем в единственный стебелек с семенной головкой. Он указывал не в сторону утоптанной тропы, а в сторону другой, поуже.

– Видно, Арилоу повели не в Гиблый Город, а прямиком на Ферму-убежище. Это был последний привал, и она уже должна быть на месте. – Джейз поднял взгляд на Хатин, и в отблесках вечерней зари она прочла в глазах юноши нечто, напоминающее сочувствие. – Это поможет твоей сестре выиграть немного времени. Если Минхард Прокс в Гиблом Городе, то на Ферме ее могут и не узнать…

Внезапно на Хатин навалилась усталость, она ощутила боль от каждой мозоли, натертой ботинками, ощутила каждый недоспанный час. Шатаясь, она подошла с выгруженному из экипажа градоначальника рулону ткани, тяжело опустилась на него и спрятала лицо в ладони.

Так она и сидела, пока дым от костра не начал раздражать глаза. Оглядевшись, она увидела, что у огня сидит лишь группка хитроплетов. Градоначальник удалился в шатер, стражники выстроились по периметру лагеря. Джелджех спала, привалившись к плечу Феррота; во сне она хмурилась и по-прежнему держала его за руку.

– Верно, – мягко произнес Феррот, когда Хатин приблизилась. – Тебе надо поесть. Присоединяйся… Хатин, ты что делаешь?

Обливаясь слезами, Хатин принялась сгребать рыхлую землю в холмик.

– Она смотрит на меня, ей будет страшно, она захочет знать, как быть, и что я собираюсь делать, что будет… – Дрожащими руками она слепила маленькую гору, совсем как тогда, когда помогала Арилоу найти себя. Устроила на вершине кратер с щербатой кромкой и зубцом как Копьеглав.

Потом встала и несколько секунд смотрела на вулкан. Миниатюрный Копьеглав, гора, забравшая Арилоу. Отдышавшись, Хатин ногой ударила холмик, да так сильно, что ее кинуло за землю. Поднявшись, она наступила пяткой в кратер, вызвав лавины, стирая уступы в крошку. Она продолжала топтать гору до тех пор, пока та не разлетелись по подлеску.

«Арилоу, я иду за тобой. Никакие горы меня не остановят».

Грязная, дрожащая, Хатин вернулась на прежнее место и резко опустилась. Она ни слова не произнесла вслух, но, казалось, остальные хитроплеты поняли смысл ее представления, как будто она прокричала все то, о чем думала.

Приняв гордую позу, Хатин приготовилась, что ее вот-вот накроет волной уговоров и призывов образумиться. Волна так и не ударила.

– Пора, – сказала Плясунья. Ее слова встретили молчаливым согласием, и Хатин ощутила, что в воздухе висит назревающий разговор, хитроплеты уже все знали, и только Хатин так увлеклась, что не заметила этого.

– Точно, – осторожно произнес Джейз, – больше мы так близко к Ферме подобраться не сможем, не таким числом вооруженных и обеспеченных воинов.

– Взглянем на карту. – Плясунья достала из сумки очень знакомую на вид карту Копьеглава, его панораму с высоты птичьего полета. Видимо, получив сведения от Хатин и Джейза, Плясунья наведалась в лавку Объездчика. Еще у нее в сумке Хатин заметила карту Клык-Горы – отмеченную красноречивыми прямоугольниками шахтерского лагеря. Неужели Плясунья и на него думает устроить набег?

– Сколько их там? – шепотом поинтересовалась Лоулосс, обернувшись на зазубренную темную громаду Копьеглава. – Арилоу – само собой, но сколько еще там людей, кроме нее?

– Тех, кто заслуживает остаться там, наверху? – скрестив руки на груди, спросил Феррот. Все остальные, глядя в пламя костра, медленно кивнули.

– Они – не просто пленники Минхарда Прокса, – пробормотала Плясунья. – Владыке, – она мотнула головой в сторону Копьеглава, – это не понравится. Он не любит, когда вторгаются на его земли, но вот они там, и он сочтет себя вправе прибрать их как жертву или покарать. – Голос ее звучал враждебно и в то же время в нем звучали нотки какого-то слепого поклонения, словно вулкан доводился ей сварливым дядюшкой.

– Подобраться к нему незаметно все-таки можно, – напомнил Феррот. – Хатин вообще-то сидит на нашем пропуске.

Подскочив, Хатин упала на колени и обернулась. Оказалось, она сидела прямо на свернутом длинной колбаской полотнище. Только сейчас она уловила его влажный дымный запах. Одернула уголок мешковины и увидела под ней темную ткань, от которой на пальцах остались синеватые мутные разводы.

Хатин огляделась – в окружившие ее лицах, во всех, кроме двух, отражалось ее изумление. Из-под покрова Плясунья уставилась на Феррота одним глазом, маленьким сгустком гнева.

Феррот печально и едва заметно пожал плечами.

– Кисляки сами настояли, думали, нам пригодится, чтобы вернуть их Скиталицу.

Несколько хитроплетов, морщась, обернулись на шатер губернатора. У всех в голове была одна мысль: градоначальник ехал в экипаже и не догадывался, что над головой у него трясутся, свернутые в рулон синей ткани, его почитаемые предки.

– Это же просто флаг, – зашипел Феррот. – Да градоначальник взглянет и не поймет, как его изготовили.

– Феррот, – сказал Джейз, – тебе все объяснит толпа разгневанных людей, когда отправишься в Пещеру Пещер.

– Ну хорошо. – Плясунья сбросила с головы лохмотья и задумчиво расправила дреды. – Пойдем под защитой флага. Но это будет задание для тех и только для тех, кто завершил свой поиск. У остальных еще есть дела, им рано отправляться в Пещеры. Пусть пока остаются с градоначальником.

Джейз, Феррот, Лоулосс и Мармар медленно кивнули. И без слов было ясно, что те, кто отправляется в гору, могут не вернуться.

– А как же я? – спросила Хатин. Никто не ответил. Никто не смотрел ей в глаза.

Повинуясь внезапному порыву, она запустила руку в складки кушака. Да, там еще лежал маленький узелок. Она сжала его, ощутив внутри комочек чего-то зернистого.

– Стойте, без меня вы не пойдете… Я должна идти. Даже если флаг скроет вас от владыки, он все равно заметит, когда его пленников поведут в долину. Плясунья, мне кажется, я знаю, чем его отвлечь. Смотри, что у меня сеть. Это подарок ему от его владычицы.

В кушаке у нее лежала частичка Скорбеллы, которую владычица велела передать Копьеглаву. Вулкан был беспощаден, но у него имелась слабость – вроде щербинки на кромке жерла. Он ведь не Повелитель Облаков и своего прошлого не забыл. Нет, память о прошлом пылала в нем, и сердцем воспоминаний была любовь к Скорбелле.

Молчание, в которое все пораженно погрузились, нарушил Томки:

– Мне кажется, Хатин справится. Сами знаете, на что она способна, когда одержима.

– Когда что? – ошеломленно уставилась на него Хатин.

– Ой… прости. – Томки дружелюбно наморщил бровь. – Не одержима, а… ну, знаешь, когда в тебя кто-то вселяется и заставляет всех вокруг тебе подчиняться.

– О, ты про это. – Морщины на лбу Феррота разгладились. – Как тогда в канаве недалеко от Города Зависти, а потом на рыночной площади, когда Хатин забрала ту женщину в Резерв, и еще когда на дворец напали, и…

– …когда ты меня ударила, – Томки немного смущенно улыбнулся Хатин. – Знаешь, когда у тебя меняется голос, когда ты сама меняешься, а эти мелкие тревожные морщинки у тебя на лбу разглаживаются и в тебе вдруг появляется восемь футов росту…

– Нет во мне восьми футов росту…

– Конечно, не восемь футов, Томки, – мягко поправил Джейз. – Ну да ладно. Раз уж Хатин не желает говорить о духе, что вселяется в нее, следует это уважить.

Хатин хотела было снова возразить, но Плясунья подалась вперед. В ее глазах блуждали алые отблески костра, точно фонари припозднившихся странников.

– Ты уверена, что это – твой путь?

Хатин кивнула, и ее мир, которому так не хватало сна, накренился и подпрыгнул.

– Тогда идем. – Плясунья поднялась на ноги. – Скажем градоначальнику, что наши пути расходятся. Остальные все спите. Я разбужу вас, когда ночь полностью вступит в свои права.

Шатер расположился на краешке леса, и вокруг него носились, петляя, светлячки, будто звездочки перед глазами, когда вот-вот упадешь в обморок. Вблизи, хотя мозг и не работал уже, Хатин заметила и другие огни: свечи и головешки. Их держали в руках стражники, стоявшие, словно завороженные, у входа в шатер. Впрочем, Хатин, как лунатик, вошла бы в самую их гущу, если бы на плечо ей не легла тяжелая и твердая рука Плясуньи и пальцы ее не сжались, веля остановиться.

Среди гвардейцев стоял бледный, как воск, губернатор, и выглядел он зачарованным. Он разговаривал с деревом. У дерева было лицо. И дерево это отвечало ему.

Это хищная молодая лоза, осознала Хатин, из той породы, что плотно оплетает дерево, а после, когда само дерево, задушенное, истлеет, превращается в подобие пустого сосуда. Как и прочие дети, Хатин любила порой прятаться в таких – забиралась внутрь по отросткам, как по ступенькам.

Лицо у дерева было длиннее бессонной ночи и горше потревоженных грез. Глаза матово поблескивали безумием. Даже улыбка была не настоящей улыбкой, а просто прорезью, инкрустированной металлом и самоцветами.

– Все, что от тебя требуется, – на грубом подобии языка знати говорило дерево-Джимболи, – это лишь принести мне птичку. Птичку в клетке. Иначе…

Из переплетения лозы показалась худая смуглая рука. Она сжимала горшок в виде пузатого сановника. Урну с прахом – с погоста, где покоились предки градоначальника.

Глава 34. Зуб за зуб

Хатин резко вынырнула из состояния, в котором разум все воспринимал, как сон, и поняла, что видит: Джимболи шла за ними след в след, таясь по канавам, выжидая момента, чтобы поговорить с градоначальником, пока «Возмездие» не слышит. Она могла сдать их на первом дорожном посту, но испугалась, наверное, что в суматохе Риттербит может выпорхнуть из клетки.

Гвардейцы застыли в неуверенности, глядя на хозяина. Градоначальник же замер, вскинув руку, словно бы веля им стоять, да так и забыл опустить ее. Плясунья затаилась во тьме, хмуро наблюдая за странной беседой, и тут Хатин вспомнила, что Плясунья не понимает языка знати.

– Надеюсь, вы не думаете на меня сейчас напасть, – продолжило дерево-Джимболи; ее лицо возвышалось над землей где-то в двенадцати футах. – Кажется, это, – она повертела горшок в руке и сердито посмотрела на него, – пятнадцатый герцог Седролло.

– …Прославленный победитель в битве Польманнокского ордена серебряного зайца и вице-адмирал Рейнхаллоуского экспедиционного…

– Правда? Ну что ж, если твои гвардейцы приблизятся к этому дереву, то вице-адмирал научится летать. С ветром и на спинах жуков отправится познавать мир. Его проглотят росянки и втопчут в землю сапоги солдат. К тому же в лесу укрыто еще немало твоих предков. На некоторых горшках уже и крышек-то нет. Без меня ты ни за что их не отыщешь, а тем временем их распробует на вкус какая-нибудь обезьяна-паук.

– Угм-гмк-хрмп, – посерев, выдавил из себя градоначальник.

– Девчонка сейчас спит. Отправь кого-нибудь, пусть оглушит ее, а клетку принесет мне. И ты снова воссоединишься с семьей.

– Я… – Дрожа, градоначальник смотрел на горшочек, который в руке Джимболи опасно наклонился, так что его крышка чуть-чуть съехала. – Я же дал… я дал ей слово…

Сосуд перевернулся. Крышка упала, и вслед за ней посыпался мелкий порошок, припорошив листья и зашуршав по папоротнику. Губернатор отчаянно взвыл и бросился вперед, выпростав сложенные чашечкой ладони. Упал на колени, глядя на пальцы в серых хлопьях; лицо его сделалось совершенно бесцветным, и казалось, он сам вот-вот рассыплется в прах.

– Итак. – Из-под лозы снова показалась жилистая смуглая рука. На сей раз она сжимала горшок чуть большего размера. – Шестнадцатый герцог Седролло…

– Стой! – Хатин так и не сдержалась. Сжимая в руке клетку с Риттербитом, она выбежала в круг света. – Послушайте! Господин, в этих горшках ваших предков нет! В них уже давно нет человеческого праха!

– К-кы-как? Но где же…

– Не слушайте ее! – завопила Джимболи. – Хватайте! Отнимите птицу!

– О, кто-нибудь, принесите ему флягу воды! Он весь побелел… – Хатин опустилась на колени рядом с градоначальником. – Это так, господин. Весь пепел украли много лет назад и… сделали из него краску… – Слишком поздно Хатин покаялась, что едет по скользкому склону правды. – И вместо него, мм, в урны подсыпали пепел животных. Овец. И коз.

Градоначальник чуть слышно заскулил и обернулся на зеленое безумие джунглей. Увидел там призрачный пейзаж, заслоненный горами дорогого бархата, зубочисток, гребней и бумажных денег, меж которых бродили духи коз и овец, тихо и смущенно блея и мекая, скользя копытами в потоках мыла из бараньего сала.

– Овец? – тихо-тихо, сдавленно переспросил он. – Коз? – добавил и завалился набок, булькая и задыхаясь.

– Дура! – заскрежетало дерево-Джимболи. – Какой нам теперь обеим прок от него? Молодец, растоптала его жизнь! Ну, надеюсь, он сдохнет от этого!

– Прошу вас, господин… – Хатин бережно положила руку на плечо губернатору. – Все ведь… – Все ведь не так плохо?

– Все эти годы я… и вот я… – Он все еще задыхался. – Я теперь… сирота. Совсем… один. Я… я… я… свободен. – Он приподнялся на локте и взглянул на руки, так словно они перешли наконец в его собственность. – Я… волен делать все, что угодно. Могу покинуть Город Зависти! Разбить очки и бежать босиком прочь, сделаться… сделаться… башмачником! Могу… взять в жены домоправительницу! У меня же есть домоправительница? Все время занят был, даже и не знал! Зато теперь могу нанять домоправительницу! И жениться на ней!

Он кое-как поднялся на ноги и побрел, глядя перед собой дикими глазами, вероятно, искать себе спутницу жизни.

Привлеченные криками, сбежались еще люди, а стражники словно опомнились и принялись за столб из лозы. Лицо Джимболи скрылось в листьях, и вниз по стволу прокатилась волна. У его подножия разошлись кусты папоротника, и в сторону джунглей устремилась жилистая фигура.

– Задержите ее! – закричала на хитроплетском Ха-тин. – Она знает, кто мы! Она знает Арилоу!

Из тьмы вслед Джимболи бросилась Плясунья. Она промчалась мимо стражников, которым хватило ума убраться с дороги.

Хатин подхватила фонарь и, не давая себе времени на раздумья, тоже бросилась в чащу. Она, спотыкаясь, неслась вперед, с фонарем в одной руке и клеткой с Риттербитом в другой, а по лицу ее секли крупные листья. Кругом мелькали, точно светляки-переростки, еще фонари. Наконец исполинские жуки собрались в одном месте, освещая дюжину мрачных лиц. Джимболи упустили.

– Далеко не уйдет, – сказал Джейз. – Не может. – Указал на клетку, в которой Риттербит так отчаянно трепетал крыльями, что, казалось, вот-вот перебьет прутья. – Глаза нам слепит свет пламени, и нужно время, пока тьма их очистит, и можно будет надеяться разглядеть Джимболи.

– Времени у нас нет, – сказал Феррот, переводя дух. – Нет времени рыскать по джунглям в поисках зубодерши.

– Значит… значит, мне уже пора лезть на гору, да? – запинаясь, проговорила Хатин. – Если пойду в обход, через чащу, держась подальше от дорог и Фермы, Джим-боли последует за мной. Не сможет убежать и предупредить кого-нибудь, что мы здесь, или помешать вам. Я увлеку ее за собой и разговорю владыку Копьеглава, как и хотела, когда окажусь на вершине.

– Я могу пойти вместо нее, – тут же вызвался Феррот. – Не обязательно идти Хатин. Возьму и птицу, и подарок для владыки…

– Скорбелла выбрала посланником Хатин, – вмешалась Плясунья. – Но… ты можешь отправиться с ней, Феррот. Проводи ее на вершину и сообщи нам, если владыка Копьеглав удостоил Хатин приема.

* * *

В отличие от Камнелома, Копьеглав не был безумен и огнем не плевался, не обладал пустынной красотой Скорбеллы и величием усеянного камнями Повелителя Облаков. Копьеглав носил накидку джунглей, как взлохмаченную волчью шкуру. Он щетинился, точно раненый зверь. Голову его заслоняло облако гнева, и сквозь него он ничего не видел.

Хатин несла фонарь, а иначе, без него, разве Джимболи ее разглядела бы? Плотный навес из зелени почти не пропускал света. Ферроту было велено держаться в тени, чтобы – если уж Джимболи нападет – застать ее врасплох. И пускай Хатин знала, что он где-то позади, повторяет ритм ее шагов, чтобы хруст веточек сливался у них под ногами. Феррот не выдал себя. Но, несмотря на его незримое присутствие, Хатин трудно было не ощущать одиночества; велико было искушение обернуться в поисках поддержки.

Поддержки? Но кто ей Феррот? Не старший брат. Он – лишь тень за спиной, во тьме, человек, чьи руки запачканы в крови, и которого она толком не знает.

Взгляд Хатин упал на клетку с Риттербитом, и на ее лице невольно расцвела теплая улыбка. Всякий раз, когда его хвостик-веер мелькал между прутьев, Хатин ощущала прилив нежности. В клетке, во тьме блеснул глаз-бусина, и ему ответила черная бусина в животе у Хатин. Похоже, Риттербит стал ей братиком.

Многие деревья мялись, как сырое тесто, в них зияли огромные дыры. Пролезая в одну из них, Хатин ногами ощутила, как задрожала земля, словно бок огромного зверя. Наверху то и дело кто-то испуганно проносился: то обезьяна с ветки на ветку, то птица – подобно камешку из пращи. Однако бежали не от нее, скорее торопились мимо – в сторону низины.

Хатин все шла и шла, и в груди сдавливало при виде редких обугленных стволов. Они походили на придворных, которые по неосторожности своей сказали что-то не то в присутствии владыки и отныне стояли будто в назидание всем окружающим: прочим деревьям да и самой Хатин.

Склон стал круче, путь – труднее, воздух – холоднее, и дышать им было тяжело. Навстречу сквозь деревья мягко стекали клубы тумана. Идет ли за нею Феррот? Хатин не смела обернуться.

Справа внезапно показалась затопленная туманом расселина. Деревья на краю опасно кренились и топорщили корни так, словно трещина только разверзлась и они хотели заглянуть вниз. Со дна доносилось неровное шипение и влажный, едкий запах опаленной зелени.

Хатин пошла по краю, но, ощутив, как земля под ногами вновь слегка дрогнула, чуть присела. Издали донесся звук, который для ушей потрясенной Хатин звучал так, будто кашлянуло огромное животное, и тут листья кругом задрожали, словно на них что-то просыпалось дождем. Сверху падали, скача легко, словно орехи, маленькие серые камешки размером с птичье яйцо. Они обожгли Хатин спину и шею, и она юркнула под одно из клонящихся к обрыву деревьев.

Владыка Копьеглав заметил ее. Не дал заговорить; не позволил даже приблизиться.

Справа, недалеко от расселины, дернулся и запрыгал под каменным дождем призрачный лес зубчатых серых папоротников и ветвей. И вот из этой взволнованной чащи выбежала вприпрыжку Джимболи. Ее бандана рдела, точно боевое знамя.

Когда зубодерша навалилась на Хатин, та выронила фонарь, и он отлетел в сторону, продолжая вкривь подсвечивать мир. Хатин едва успела высвободить руку и ухватиться за ближайшее дерево, чтобы не свалиться спиной вперед в пропасть. Между Хатин и долгим падением во тьму стояла теперь только хрупкая серая сеть из лозы, да и та уже трещала и поддавалась под ее весом и весом Джимболи. В лицо Хатин, давя, уперлась жилистая, сильная ладонь, другая вцепилась в ручку клетки. С силой, рожденной отчаянием, Хатин выдернула клетку и ударила ею Джимболи по лицу. Глаза у противницы затуманились.

В тот самый миг, когда из папоротников за спиной Джимболи выскочил Феррот, лоза под Хатин наконец лопнула. Хатин выпустила ветку и провалилась, царапая ногтями мох, ломая их об дерево. Падение приняло ее в объятия, оно ждало, и внутренности Хатин уже превратились в воздух… но тут рукой она задела толстую, жесткую лиану, отвесно свисающую вниз, и инстинктивно уцепилась за нее. Скользя и стирая руки в кровь, она попыталась обвить вокруг лианы ногу.

Внизу, как смутно осознала Хатин, тихо зашипел витой зеленый стебель – умирая, он съежился и увял, будто время вдруг потеряло терпение. Еще ниже Хатин привиделись тусклые и голодные красноватые отблески.

Сверху доносились звуки борьбы, но видно было, лишь как неистово колышется мозаика из листьев, а над ней бледнеет перекладина дерева. Хатин стиснула зубы, сделала глубокий вдох и хватила клеткой по каменной стене пропасти.

Дерево хрустнуло почти мелодично, отозвавшись удивленным хором треска и клацанья. Юркий клочок тени выпорхнул на свободу – мелькая по сторонам, словно кончик хлыста, меняя направление, как предатель – личины. Риттербит взлетел и уселся высоко на дереве, где колодой карт расправил перья и снова сложил, расправил и сложил. Джимболи закричала.

Звуки борьбы оборвались внезапно. В тот же момент Хатин разглядела, как Джимболи ползет по стволу наклонившегося дерева – к насмешливо вертлявой фигурке Риттербита. Раз за разом он подпускал ее руку на какие-то дюймы, а в следующий миг отскакивал прочь.

Лиана не могла долго держать вес Хатин. Сквозь тошноту девочка ощутила, как стебель провисает и выходит из склона расселины. «Феррот, Феррот». Но там, наверху была женщина, погубившая его родных, – такая уязвимая, она его не замечала. Да и Хатин ведь никакая ему не сестренка.

В глаз попал кусочек коры. Что-то все же спускалось навстречу – скользя и потрескивая, осыпая ей лицо дождем из листьев. Она глянула вверх – так и есть. Феррот, лицо которого застыло в сосредоточенности; одной ногой он, как крюком, цеплялся за переплетенные корни и опускался к лиане, к Хатин.

Она чуть соскользнула вниз, а когда стебель сухо треснул, вниз посмотрела Джимболи. Обернулась всего на миг: в темных глазах ее пылали ненависть, безумие, а еще – капелька непонимания.

«Ты же пепел, – говорил ее взгляд. – Ты грязь. Ничто. Зачем цепляешься за жизнь? Почему до сих пор жива?»

«Я пепел в твоих глазах, – так же, взглядом, отвечала Хатин. – Я – грязь, которая похоронит тебя. Я – пустота, которая вот-вот разверзнется у тебя под ногами. А держаться я могу дольше, чем ты».

Хатин раскрыла рот и закричала. Это был крик не боли и не страха, это глубоко внутри лопнуло маленькое черное яйцо, дождавшись своего часа. Едва этот звук пронзил ночную тьму, Риттербит сорвался ввысь, скрываясь во мгле. А Джимболи, ответив хриплым эхом крику Хатин, отчаянно попыталась схватить пташку, когда та пролетала мимо, утратила равновесие и рухнула в бездну.

За грохотом последовал грохот, и наступила тишина, которую нарушало голодное шипение. Больше из земляной утробы, что целиком поглотила Джимболи, не вырвалось ни звука.

Феррот в полном молчании осторожно спускался по опасному склону, выбирая среди корней упоры для ног и для рук. Наконец он поравнялся с Хатин и подтянул ее вместе с лианой, дал взобраться по себе, как по лестнице. Потом и сам выбрался следом, и только тут Хатин разглядела царапины от ногтей у него на щеках. Когда Феррот присел рядом и чуть не задушил ее в объятиях, Хатин не возражала.

Голова еще с минуту кружилась, и она не сразу сообразила, отчего лес так тих.

– Каменный дождь перестал.

– Да. Похоже, владыка наконец-то хочет потолковать с тобой. – Феррот обернулся посмотреть на пропасть, в которую свалилась Джимболи. – Он понимает месть. И мстителей.

Хатин встала на дрожащие ноги, и Феррот последовал за ней. Выше по склону туман немного рассеялся, и стало видно, что впереди – более отлогий склон, на котором джунгли редели. Хатин с Ферротом сделали несколько шагов в его сторону и оба замерли, переглянулись.

– Решай сама, – ответил на незаданный вопрос Феррот. – Я пойду с тобой до кромки жерла и дальше, если так нужно для твоей защиты. Но если мое присутствие подвергнет тебя опасности…

Им одновременно пришла в голову схожая мысль. Если Копьеглав видел кончину Джимболи, то наверняка признал в Хатин мстителя, но Феррот – дело иное. Деревня, сгинувшая из-за козней Джимболи, была родиной и Ферроту, и Хатин, и все же он, пусть и мог отомстить убийце семьи, поступил иначе. Оставил бой, чтобы спасти Хатин. Выбрал «сестренку».

Хатин снова кинулась ему на шею и обняла изо всей силы. Посмотрела ему в лицо и увидела нерешительность, ожидание.

– Владыка может не понять, – прошептала Хатин, и по лицу Феррота медленно расползлась безутешная тревога. – И еще, кому-то нужно вернуться к нашим и передать, что я у вершины. Но ты же будешь все время прислушиваться, да? Если вдруг услышишь, что он зол… вернешься забрать меня?

В горле у Хатин пересохло, но она сглотнула и как можно тщательнее выбрала листья из волос, стряхнула с одежды древесный сок, почистила ботинки. Постаралась привести себя в приличный вид, а после отправилась сквозь редеющей лес, поговорить наедине с владыкой Копьеглавом.

Глава 35. Владыка Копьеглав

Чем круче становился склон, тем чаще живые деревья уступали место мертвым – стоящим особняком белым стволам, с которых время спустило кору. Облако, что вырывалось из уст владыки, несло холод и слепило, ибо выдыхал он отмщение.

Спустя целую вечность сломанные деревья стали попадаться все реже, и больше Хатин не приходилось перелезать через упавшие стволы. Спутанные корни сменились сыпучим и рыхлым гравием, пористым, как морская губка. Ноги на каждом шагу вязли в нем и скользили, в ботинки Хатин набивались мелкие камешки. Один неверный шаг грозил отправить ее вниз, вызвать оползень, который и погребет ее под собой.

Хатин забралась высоко – она понимала это по звону в ушах и тому, как тщетно пытались надышаться разреженным воздухом легкие. Копьеглав был выше тех гор, на которые Хатин доводилось взбираться. Холодный туман кусался сквозь тонкие одежды; лицо Хатин горело от натуги.

Но вот, спустя долгое время, она все-таки ухватилась рукой за крошащийся выступ. Запустила руки в гравий, ища опору для пальцев рук и ног. Подтянулась и столь решительно вытолкнула себя наверх, что чуть не потеряла равновесие. Заорав про себя, Хатин увидела, что «верха» больше и нет – кончился, и перед ней раскинулась пропасть.

Хатин крепко зажмурилась, пока даже за веками не стала различать сияние. Оглядевшись, заметила, что облака вокруг истончились, и все пропитано лунным светом. Камень, на котором она сидела, был насыщенно красного цвета, а испускавшие струи пара камни у ее ног формой напоминали тюльпаны.

Внизу во все стороны тянулись поля клубящихся плотных облаков, из них торчало рассеянное широкое кольцо зубцов и пиков. Хатин сидела на самом высоком. Голова закружилась, стоило ей осознать, что она забралась на самый кончик Копьеглава и балансирует на краю кратера.

Пар внизу завихрился, и Хатин разглядела в жерле широкое озеро, которое луна обратила в перламутровое зеркало с рваными краями. Это было все равно что увидеть слезинку в глазу огромного ужасного зверя, и некоторое время Хатин смотрела вниз, завороженная красотой открывшегося зрелища. А потом земля под ней содрогнулась с ревом, который пробрал до самого мозга костей.

* * *

Легкую дрожь Хатин ощутила первой, но не единственной. Волна распространилась ниже и дальше, тайной и темной силой – сквозь землю.

Она спускалась вниз по склону, через лес, и на ее пути птицы, стая за стаей, снимались с веток тихой крылатой картечью, а обезьяны оглашали воздух воплями. Трещина, проглотившая Джимболи, стала чуть шире, и два дерева, стоявших на краю, свалились во мрак.

Подпрыгнули вбитые в землю колья ограды. В лагере градоначальника слуга, промокая хозяину лоб тряпкой, ткнул ему пальцем в глаз. В Гиблом Городе витражные стекла задребезжали в рамах и заискрились в лунном свете, точно стрекозьи чешуйки.

В доме правосудия заработавшийся допоздна Прокс чудом успел поймать упавшую чернильницу, а по столу тем временем разбегались от него мятежные перья. Потом он взглянул на закупоренную бутылку, что стояла на подоконнике, и чуть успокоился: дрожь земли только слегка всколыхнула красноватый осадок. Рядом на подставке лениво покачивался маятник. Значит, Копьеглав просто пошевелился во сне. Ничего более.

Камбер же у себя в кабинете поднял голову, будто заслышав стук в дверь, и еще долго после того, как дрожь унялась, смотрел в залитое лунным светом окно.

А у подножия горы девять крадущихся во тьме мстителей упали на землю, накрывшись темно-синим полотнищем.

* * *

Хатин крепко вцепилась в края каменного выступа, уползшего, как сланец, на несколько дюймов. Ощущалась только легкая дрожь.

Был ли это предупреждающий окрик? Оставалось надеяться, что нет. Оставалось надеяться, что этим базальтовым рокотом Копьеглав обращается к ней.

Лицо было липким от тумана и остывающего пота. Хатин встала на колени и дрожащими окровавленными руками попыталась отодрать со щек корку пыли.

– Владыка Копьеглав! – Этим голосом она всегда говорила за Арилоу и не знала, каким еще голосом следует говорить, чтобы он звенел, оглашая огромный кратер. Говорила Хатин на хитроплетском, ведь другого языка вулканы не понимали. Хатин растягивала слова, ибо мысли вулканов текли медленно, как поток лавы. – Я принесла послание и подарок – от владычицы Скорбеллы.

* * *

– Владыка нас увидел, – прошептала Лоулосс в траву. – Он все знает.

Плясунья ответила коротким шипением, с которым втянула воздух, призывая к молчанию. Мстители, укрываясь под полотнищем, напряженно прислушивались. Теперь музыку леса исполняли иные инструменты. Не скрипели больше, как пилы по дереву, сверчки, не разносилось по нарастающей похожее на треск маракасов ответное пение цикад. Отныне сиренами вовсю голосили птицы и ревели обезьяны.

– Нет. – Плясунья встала на четвереньки. – Если бы он прочел наши мысли, с неба уже доносился бы рев, и навстречу нам катилось бы с полсотни обломков скалы. Разве кости твои обратились в прах, Лоулосс? Нет? Значит, владыка не проведал, зачем мы пришли. Идем.

И они двинулись дальше в гору: в центре – те, кто нес на спинах флаг, остальные – растворившись в тени. Наверху, в лужах света от ламп, стояли солдаты – они вглядывались в окутанный темнотой недружелюбный лесистый пейзаж. А внизу спал сам город, и снились ему вековые сны о хитроплетах – хитроплетах, что невидимо крались во тьме, улыбаясь и держа наготове клинки. Гиблый Город спал, не ведая, что накликал кошмар наяву.

Грохот смолк, но часовые насторожились, вслушиваясь и ожидая, что сверху донесется шорох камней, предвещая обвал. Однако слышали только рев обезьян да бешеный клекот птиц. Не ждали, что земля внизу вдруг оживет, ощетинившись ножами. Не ждали, что в трепещущие круги света к ним, танцуя, ворвется женщина огромного роста – словно вихрь в заношенном трико, и по спине ей тихо, как сердце, застучат дреды.

Двоим достало времени, чтобы схватить фонари на шестах и дать тревожный сигнал городу. Но фонари и без того качались после того, как земля вздрогнула, и разницы никто не заметил. Мечи Плясуньи привычно рассекли воздух, как рассекает воду в охоте за рыбой клюв чайки. За ее спиной, как края раны, вновь смыкалась тишина.

* * *

Чтобы устроить место под Ферму-убежище, лес вырубили, а из стволов соорудили частокол. На вышках тревожно прохаживались часовые, а забор отбрасывал длинную зубастую тень на склоны, на груды разбитых ведер, кучи облепленных запекшейся грязью мотыг и влажные края вспаханной земли. Глубоко в этой тени лежали сами «фермеры»: хитроплеты и хитроплетуньи, их дети; почти все приникли щеками к земле, как будто вслушиваясь в чьи-то шаги. Они не смели произнести ни слова, из страха, что их услышит пробуждающийся вулкан. Они не смели пошевелиться, из страха, что зазвенят сковывающие их цепи.

Лишь один узник, дрожа, сел. Это была девушка. В ее широко распахнутых серых глазах странно поблескивал лунный свет.

– Атхи, – пробормотала она. – Атх… Хаттхн…

– Чего? – к ней подошел стражник. – Это еще что?

– Я, – сказала женщина, присевшая рядом с заговорившей девушкой. – Я говори-нет. Чихай.

Стражник оглядел мозаику сонных, упрямых, покрытых синяками лиц, широко посаженные глаза, в которых отражался свет лампы в его руке. Нагнулся и помахал рукой перед лицом сероглазой.

– Плохо? – спросил он на просторечи. – Башка-бей?

– Солнце, – просто ответила женщина. Хлопнув себя по макушке, она закатила глаза и повертела головой, изображая дурноту. – Работай много-много усердный. – Она взяла девушку за руку и раскрыла ее ладонь, как книжку, чтобы показать мозоли.

– Эй! – окрикнул их офицер на вышке. – Ты что это там делаешь? С улыбашками общаешься? В бойницу смотри.

И вот под взглядами пленников часовой вернулся на пост. Спокойствие утратили все. На Ферму примчался разведчик и, лепеча, доложил что-то о синей твари без головы и с дюжиной ног, чья спина волнуется, точно море…

Все это время хитроплеты хранили молчание. Еще задолго до того, как вернуться на Ферму, они заметили, как блуждает взгляд сероглазой, а ноги заплетаются, и поняли, что среди них – Скиталица. Среди хитроплетов была лишь одна Скиталица – леди Арилоу, за которой все только и бегают. Новости беззвучно разошлись по Ферме-убежищу, а часовые так и не заметили, что одного пленника все время скрывают от их глаз, что ее ведро с камнями всегда легче – ведь из него украдкой выбирают груз, что раны на ногах ей всегда перевязывают свежими тряпками.

На Ферме-убежище появилась леди Арилоу, а это значило лишь одно. Она пришла спасти своих. И свои молча следили за ней, ждали сигнала.

– Атх, – неслышно бормотала Арилоу. – Хатин.

* * *

Сглотнув, Хатин подняла руку с зажатым в ней мешочком белого пепла. Интуиция подсказывала ей, что не следует отдавать его сразу, пусть даже от зияющего кратера веет ужасным нетерпением. В конце концов она пришла заговорить вулкан.

– Владыка… Владычица Скорбелла… – В воздухе стоял крепкий запах его дыхания. Голос замер, а в животе образовался колодец, в который ухнуло сердце. – Владычица… – Слова никак не давались.

Потом Хатин уже не могла сказать, придумала она себе это или нет, но она вдруг ощутила холодное прикосновение к лицу, словно провели лоскутом шелка к разгоряченной коже.

«Глаза, что как лед…» Хатин вспомнила старуху из сорочьей хижины: та всю жизнь провела в ожидании холодного прикосновения одного-единственного взгляда. Возможно ли, что на Хатин сейчас смотрит пара знакомых глаз цвета лунного камня? Она ухватилась за эту мысль и не отпускала.

Если так… то она не одна. С ней Арилоу.

Хатин приободрилась, проглотила комок паники в горле и вновь обрела голос. Она поведала об изумрудно-сапфировых глазах владычицы Скорбеллы, как шуршит, подобно атласу, пепел на ее идеальных, белых как мел склонах. Она продолжала говорить, даже когда взгляд Арилоу скользнул прочь в облака.

Налетел небольшой порыв ветра, словно это владыка Копьеглав тихо вздохнул.

* * *

– Да что это с ними? – Офицер прохаживался вдоль ряда закованных в цепи хитроплетов, борясь с искушением начать раздавать пинки, чтобы пленники хотя бы подняли взгляд. Он ведь точно слышал тихие напевные перешептывания. И вот они стоят, склонив головы, спрятав глаза, смотрят на девушку, которая, роняя слюну, водит пальцами в пыли. – Что с ними такое? Что не так с…

«Что не так с землей? Отчего она дрожит, подобно зверю в горячке? Что не так с воздухом, и отчего покалывает в легких? Что за древние создания улыбаются вашими губами, и отчего я ощущаю затылком их дыхание?»

Девушка хлопнула ладонью по земле. Потом еще раз и еще, запрокинула голову, явив серые щелочки глаз – заспанные и одновременно сосредоточенные. И лишь когда она сонно подняла руку, офицер увидел на земле перед ней пиктограмму. Неуклюжий рисуночек лодки. Символ спасения.

Шлеп.

Ее рука опустилась на землю, и между пальцев взметнулась пыль. Все хитроплеты как один вскочили на ноги и набросились на стражников. Их опутывали цепями, чтобы те не успели схватиться за оружие. Остальных брали количеством.

Часовые на вышках, не мешкая, направили вниз мушкеты и луки. Впрочем, не успели они выстрелить, как зажужжали на окрестных холмах пращи. Застучали по вышкам камни, пробивая с одинаковой легкостью черепа и лампы. Во тьме тихонько вжикнула копьеметалка, и офицер на вышке вдруг передумал стрелять из мушкета, потому что медленно вывалился наружу – из груди у него торчало короткое копье.

Когда же вновь настала тишина, стражников – как мертвых, так и живых – обыскали. У пораженного копьем офицера на поясе нашлась связка ключей. Не прошло и минуты, как ключи сняли с кольца, и зазвенели, падая с рук и ног, кандалы.

Под землей прокатился рокот глубже прежнего, и все обернулись к Копьеглаву, чей пик терялся в облаках. Когда освобожденные пленники вновь посмотрели на спасителей, на их лицах читался испуганный вопрос.

Шепотки, шепотки. Руки замахали в сторону большого синего флага. Головы закивали. И вот уже пленники сбрасывают куртки, плащи и накидки, набивают их соломой, листьями и землей. К тому времени, когда облака вокруг пика стали рассеиваться, под стенами лагеря сидело сборище странных толстеньких карликов. Тела из ткани, животы из земли, головы из ведер, ноги из палок, ступни из камней. Если бы владыка Копьеглав присмотрелся, то понял бы, что это – не его пленники, но господа редко присматриваются к тем, кто ниже.

А тем временем вниз по холму, пригнувшись, гурьбой спускались хитроплеты – все старались как можно ближе держаться к большому синему флагу, который несли на спинах те, кто ютился в середке. Единственной надеждой для всех было достичь безопасной равнины, прежде чем владыка Копьеглав сообразит, что его провели.

* * *

Облака вновь расступались. Когда вулкан опять тихонько рыкнул, внизу, на поверхности озера в его кратере, Хатин заметила зыбь.

Хатин охрипла от разговоров и больше не смела испытывать терпение горы. Оставалось надеяться, что она успела выиграть достаточно времени для спасения пленников. Она снова подняла мешочек с пеплом высоко над головой.

– Владычица Скорбелла прислала этот подарок, чтобы ты знал: она еще помнит тебя. – Помедлив немного, она бросила мешочек в кратер. Узелок превратился в точку и в крохотном всплеске исчез среди ряби.

Замерев и затаив дыхание, Хатин вдруг разглядела на противоположной стенке кратера еще кое-что: темный, кругловатый нарост. Его очертания внушали смутный ужас, как сжатый кулак или складка нахмуренной брови. Форма нароста казалась знакомой. Да, Хатин прежде видела его на картах, нарисованных Объездчиком: видела, как он из точки превращается в тень, а из нее – в шишку. Вот только не думала Хатин, что размерами он такой огромный. На этом каменном выступе уместилась бы половина Погожего.

«Объездчик считает, что владыка К. вернется сразу после дождей…»

И вот, спустя столько времени Хатин поняла, о чем говорил Объездчик. «Владыка К.» – это вовсе не человек, это владыка Копьеглав. И, судя по всему, Объездчик не ошибался. Гора, на вершине которой устроилась Хатин, отнюдь не бормотала в полудреме, как остальные вулканы. Сезон дождей заканчивался, и Копьеглав пробудился, готовый вернуться, готовый мстить.

Облизнув пересохшие губы, Хатин обернулась и чуть не упала при виде открывшейся сцены.

Теперь, когда облака совсем разошлись, сквозь щербинку в кратере она разглядела уходящий вниз склон, ведущий прямиком к длинному руслу Скорбной Лощины.

Несколько мгновений она, как зачарованная, созерцала вид, от которого кружилась голова. В памяти колесом завертелись древние мифы, и когда оно остановилось, легенды явили другую свою, пугающую сторону.

Не стройте города в Скорбной Лощине, ибо это русло оставил по себе Копьеглав, когда с ревом покидал поле схватки с Повелителем Облаков. Однажды, когда гнев и жажда отмщения одолеют его, он вернется той же дорогой – чтобы снова сразиться с Царем…

Гора, что сдвинется и, перемалывая все на своем пути, поползет на юго-запад, к берегу моря, оставляя горизонт позади? Нет. Не о том предупреждали древние сказки. Легенды – поэзия, скрывающая правду, вроде историй с тайными подсказками о том, как отыскать верный путь.

Со своего места Хатин видела, что кромка тайного озера касается дна щербинки. Скатываясь через нее наружу, вода веками промывала себе глубокое извилистое русло прямо в склоне, и в него вливалась дюжина мелких речушек и ручейков. Получился прекрасный канал, и все, что вырвется из кратера, потечет по нему. Хатин вновь, как наяву, увидела миниатюрные горы, которые сооружала для Арилоу, как они наполняются дождевой водой, как выливается вода из щербинки в кратере маленького Копьеглава – по каналу и в устье у подножия…

«Не стройте города в Скорбной Лощине».

Скоро Копьеглав пробудится от воспоминаний о потерянной любви. Скоро вспомнит о пленниках. Скоро задумается, что сталось с маленьким вестником, принесшим подарок.

А пока этот маленький вестник сломя голову скользил вниз по щебенке, сопровождаемый оглушительным «ш-ш-ш», с которым разлеталось из-под ног крошево. Времени почти не оставалось.

Глава 36. Спасение

С пускаться по щебенке было определенно легче, чем подниматься, но гораздо страшнее. Спуск во многом напоминал замедленный бег, вот только вниз Хатин просто неслась. Увязая ногами в камешках, она постоянно набирала скорость и размахивала руками – просто чтобы не завалиться вперед.

Так она плыла в сердце собственного камнепада, с каждым вздохом благодаря губернатора за то, что заставил надеть ботинки.

Когда же склон наконец перешел в равнину, Хатин воздала ей должное, шлепнувшись на зад и плавно проехав так остаток пути. Затем с трудом поднялась на ноги и побежала, пока навстречу ей не встали мертвые деревья, а следом за ними – живые.

«Ищи Арилоу. Ищи "Возмездие". Вели им убираться из ущелья. Пусть уходят подальше от долины, подальше от Гиблого Города».

Эти и только эти мысли занимали ее голову, пока она летела сквозь джунгли. Прошло, казалось, несколько часов. Хатин заблудилась. Оставался лишь один путь – вниз.

* * *

В конце концов ее чуть не подстрелил Феррот. То, что ему в руки вообще попал мушкет, здорово его беспокоило, и он мотал стволом из стороны в сторону, оборачиваясь на всякий звук. Когда из буйных зарослей внезапно вылетела маленькая голова в капюшоне, палец его дернулся, что едва не стало роковой ошибкой. Однако Феррот сумел сдержаться.

Узнав Хатин, он беспечно отшвырнул оружие в сторону и, кинувшись в подлесок, сгреб ее в объятия. Хатин тут же обмякла, изможденная, словно вернулась домой из долгого путешествия и ввалилась через порог.

– Арилоу? – только и спросила она.

* * *

Двое мстителей переплели руки, и на этом сиденье, опираясь на плечи носильщиков, восседала Арилоу. Лицо ее обмякло от усталости, а брови выгнулись печальными дугами. Когда Хатин бросилась сестре на шею, та ничуть не изменилась в лице, однако Хатин было все равно. Арилоу жива и невредима. Зажмурившись, Хатин крепко обняла безвольную сестру.

Она уже хотела заняться ранами на руках и ногах Арилоу, но Феррот поднял ее, как малое дитя, и понес. И так она, почти убаюканная его мерным шагом, принялась невнятно пересказывать все, что видела и слышала.

На чужих руках ехала не только она. Многие взрослые несли маленьких пучеглазых детишек, ослабевших от голода и усталости. Хотел владыка того или нет, но своей дрожью он оказал мстителям услугу. При звуках его первого рыка половина охранявших детей стражников дала деру сразу, вторая – когда столкнулась с «Возмездием».

– Пойдем чащей, – пророкотала Плясунья. – Выйдем на восточном склоне горы. К рассвету мы должны быть на равнине.

– Надо бы до рассвета, – заметил Джейз. – Едва небо осветится, владыка заметит, что у пленников вместо голов ведра, и когда это произойдет, лично мне хочется быть далеко, очень далеко отсюда.

– А как же… – Хатин изо всех сил пыталась не дать усталости завладеть ею. – Как же Гиблый Город?

Собственный голос показался ей далеким, а звуки, с которыми мачете вонзались в стебли, с которыми трещал под ногами подлесок, начали ее убаюкивать. Глаза слипались, и когда наконец Хатин услышала ответ, она едва узнала голос Плясуньи. Звучал он веско, как пророчество.

– Для них все потеряно. Возможно, для них все было потеряно уже в тот миг, когда они заложили первый кирпич в кладку в Скорбной Лощине. В Гиблом Городе родилась ненависть хитроплетов, и ненависть хитроплетов этот город разрушит. История уже две сотни лет ждала, чтобы закончиться вот так.

Хатин представила, как стоит на улицах Гиблого Города и смотрит на Копьеглав. Гора ревела, распахнув красную пасть, словно ягуар, и с перекошенных губ стекал поток света. Когда он приблизился, она поняла, что это не полотно огня, но армия пламенеющих фигур, и каждая несет в руке по факелу, увенчанному дрожащим сгустком тьмы. Трава у них на пути шипела и скручивалась, бревенчатые стены вспыхивали, оконные стекла со звоном лопались. Люди бежали от армии, но та настигала их, и они загорались и вмиг пропадали со звуком рвущейся бумаги. На землю, теряя форму, сыпались монеты, ключи и брегеты, обращаясь сверкающими лужицами вроде талого масла. Хатин ничто не грозило. Огненные люди промчались мимо, обтекая, а она ощутила только дуновение прохлады. Неподалеку мужчина столкнулся с огненным чужаком и рухнул на колени, вопя и хватаясь за щеки. Хатин приблизилась к нему, и он поднял на нее взгляд знакомых карих глаз. Она увидела чудовищные ожоги. Он протянул дрожащие руки к большой раковине с водой у нее в руках…

– Хатин, хватит ерзать! – сказал Феррот. – А то уроню сейчас.

– Я не могу… мне надо… – На лбу у Хатин проступила тревожная рябь, когда она попыталась вырваться из рук Феррота и пут собственных сбивчивых слов. – Его лицо… я помню, как он выглядит, – беспомощно чирикала она. Потом, умолкнув, горестно взглянула вниз, на Гиблый Город. – Там же… там же целый город… Прошу, поймите…

Хатин чувствовала, как Джейз сверлит ее взглядом. Ей показалось, что он-то все понимает, и то, что он понимает, ему не нравится.

– Нет времени возвращаться, – решительным и холодным тоном произнес он. – Владыка во второй раз к тебе не прислушается. А горожане и вовсе не станут тебя слушать.

– Хатин, как думаешь, кто из них пошевелится и поможет хитроплету в беде? – спросила Плясунья.

– Не знаю. Может, никто. Или один-два человека. Одного вполне хватит. Опусти меня, Феррот, прошу. – Когда Феррот опускал ее на землю, у Хатин чуть не разорвалось сердце при виде выражения его лица. Он словно видел, как она истекает кровью, и ничего не мог поделать. Хатин, исчерпавшая запас красноречия на вершине вулкана, отвернулась от друзей и пошла прочь, сквозь джунгли.

Что-то ломилось следом, раздвигая папоротники, под которыми она проходила, пригнувшись, и перешагивая упавшие стволы, под которыми она проползала.

– Стой. – В этом единственном слове, в этом глубоком бархатном голосе было столько власти, что ослабевшие ноги Хатин остановились сами собой. Она обернулась.

– Плясунья, я иду к Минхарду Проксу.

– Нет, – мягко и нерушимо твердо произнесла Плясунья.

– Из-за нас его лодку вынесло в море, Плясунья, и он вернулся совершенно другим. Я не знаю – и не понимаю, – что да как, но в самом начале он был добрый. – Хатин вспомнила его розовые щеки, полные изумления светлые глаза. – Добрый и потерянный. Как кокос, который мотает на волнах, его кидает туда-сюда, а он и не понимает зачем. Я должна надеяться, что он еще прежний, что в нем еще осталась доброта, только… потерянная.

– Если кто и заставит Минхарда Прокса слушать, то только ты. Сами горы раскрыли уши перед тобой. И потому ты не сделаешь больше ни единого шага к Гиблому Городу. – Теперь в голосе Плясуньи безошибочно угадывалась угроза. Великанша сейчас как никогда напоминала вулкан, а ее движения были медленны и непреклонны, как поток лавы. До сих пор эта безжалостная сила поддерживала Хатин, защищала. Теперь все изменилось.

– Это сильнее меня, – прошептала Хатин, чувствуя в себе слабую решимость.

– Я не дам тебе спасти этих людей. Эти самые люди две сотни лет назад вешали в Свечном Дворе наших жрецов, они же перебили твою деревню, они же охотились за нами по всему острову. Другие лица и имена, но души – прежние. Нет. Они притворялись, что не видят нашего горя, а теперь мы притворимся слепыми. Это правосудие, Хатин. Его мы искали на своем пути. – Великанша пригнулась под навесом лиан и подошла ближе; листья папоротников отбрасывали на ее щеки тени, похожие на акульи зубы. Глаза были чернильно-черные.

– Это не наш путь, Плясунья, – очень тихо возразила Хатин. – Он – мой. Я не могу стать воином, как ты, и поэтому иду таким путем. Ты свой прошла давным-давно.

Когда слова эти слетали с ее уст, Хатин ощутила их странный привкус. А стоило Плясунье потянуться к левой руке, чтобы распутать вдовьи ленты, Хатин вдруг поняла, что сейчас увидит.

Рассеянный свет луны лег на девственно чистую кожу. Татуировки не было.

– Но… ты ведь убила пеплохода, который убил твоего мужа. И губернатора!

– Мне не хватило. Моего мужа убили две сотни людей. Все, кто отказался выступить в его защиту, не спрятал его. Каждый житель Гиблого Города. Злобные, трусливые людишки. Что ж, я научила их бояться. Облекла их кошмары, в которых по ночам приходят хитроплеты, в плоть и сталь. Чего-то подобного, Хатин, я ждала пятнадцать лет. Это моя ночь и ночь Копьеглава. Не становись у нас на пути.

Черный камешек в животе у Хатин будто лопнул от крика, с которым Джимболи отправилась навстречу смерти. Ноги у Хатин дрожали, но не подгибались. Она не могла сделать ни шага, не могла упасть. Что ей оставалось, как не стоять?

– Так сколько смертей ты хочешь, Плясунья? Города хватит? Это уймет твою боль? Или тебе по-прежнему нужно будет «Возмездие», чтобы жить местью других? Крови не хватит. Этой ночью ничего не закончится. Если мы позволим Копьеглаву поглотить жителей Гиблого Города, история не закончится, она продолжит себя пересказывать. Их месть и наша, подпитывая друг друга, сцепятся, словно коты в драке, навечно. Моя деревня вновь сгинет, как и твой муж, это будет повторяться снова и снова. Лица и имена другие, зато причины все те же. Нам никакой мести не хватит. Мы можем лишь не дать другим погибнуть, как погибли наши близкие. Даже если придется восстать против вулкана.

Это было странное противостояние, словно мерились взглядами гора и одуванчик. Кругом тревожно шелестела чаща, но ни женщина, ни девочка не шевельнулись, даже когда под ногами сперва у одной, а потом у другой спешно прополз уж.

Лишь сверкающие всеми цветами радуги цикады стали свидетелями того, как одна поединщица опустила взгляд и смиренно склонила голову.

* * *

На каминной полке у Прокса всегда стояли часы. Они дробили время, подавая его ежечасно в виде крохотных звонких осколков. Они стали единственным товарищем, и потому, когда ровно в четыре часы, отсалютовав привычным звоночком, упали набок и свалились на пол, Прокс ощутил себя преданным.

Он машинально оторвался от бумаг и взглянул на осадок в бутылке и маятник – проверить, насколько сильным был подземный толчок. Взглянул как раз когда все полетело вниз с подоконника.

Кресло взбрыкнуло, будто не желая больше держать его вес, и Прокс встал, опираясь на стол, – ощутил, как тот скачет. И вот когда уже ему начало казаться, что дрожь земли унялась, весь дом содрогнулся, и подпрыгнули пластинами ксилофона половицы.

В ушах стоял невероятный по силе рев – это доносился шум с улицы. Прокса будто бы опустили головой под воду. Пошатываясь, он подошел к окну и чуть не упал на раму. Увидел за стеклом похожий на конец света восход.

Копьеглав ожил и полыхал. Одного сутулого пика уже не хватало, и на его месте прыгал огромный, цвета пламени, бутон орхидеи. Над вулканом сгущалось огромное черное облако, подсвеченное медным светом. Время от времени из облака сыпались огненные шары и, подскакивая, неслись вниз по склону.

– Нет…

Под руками у Прокса лежали карты, покрытые аккуратной параллельной штриховкой. Ферма-убежище. Убежище. Лагерь для детей в Землях Праха. Прокс снова увидел, как по гребню холма бредет колонна крохотных фигурок, неся в руках ведра, но сейчас он понял, что у них есть лица.

– Соберись! – зашипел он своему отражению, и оно ошеломленно зашипело в ответ, а после раскололось, когда на зеркало опрокинулся подсвечник. Прокс еще успел заметить, как то, что от него осталось, разлетается на кусочки, и тут фитилек утонул в растопленном воске, оставив хозяина в темноте.

Прокс на ощупь добрался до двери кабинета и распахнул ее. За ней располагалась комната судебных слушаний, в которой он проводил встречи и принимал гостей. В ней тоже царил мрак.

– Камбер! – отчаянно, повинуясь инстинкту, заорал Прокс. Камбер последние месяцы был мягкой опорой для его мыслей. Кого еще звать теперь, когда мир пропал? Кто у него оставался?

В дальней части зала распахнулась большая дверь, ведущая на улицу. В проеме сверкнул фонарь и, раскачиваясь, полетел Проксу навстречу. За фонарем – рука, стройная элегантная фигура. Камбер шел неровно, будто по палубе корабля.

– Камбер! Дети… – Прокс махнул в сторону окна и горы́ за ним.

– Слишком поздно, – мягко и непреклонно ответил Камбер.

– Я сам отправил… туда…

– Не без причины отправили. Идем, надо уходить. – Камбер взял Прокса под руку и, приняв на себя часть его веса, потянул к выходу. Пламя свечи выписывало в темноте золотистые вопросительные знаки. – Как еще было добиться от их родителей прилежания? Идите за мной, на старом складе будет безопаснее.

Сверху донесся грохот, похожий на пушечный выстрел, и на головы им посыпалась штукатурка. Ближайшее окно взорвалось кусками металла и хрустальной пылью, и в комнату влетело нечто огромное и черное как вол.

Фигура исполина заполнила собою все вокруг, как смерч, раскидав столы на стены и отбросив Камбера в кресло. Свет от мерцающего пламени выхватил из темноты длинный деревянный меч со скругленным острием, усеянный осколками черного стекла. Камбер, попытавшись было встать, застыл при виде этого оружия и осторожно сел обратно. Руки он при этом держал чуть приподнятыми над подлокотниками, словно пытался утихомирить незнакомца; лицо его отображало напускное спокойствие.

Прокса заворожил вид усеянного осколками меча. Древнее оружие хитроплетов. Подобное он видел только на картинках. Прокс отправил детей хитроплетов на смерть в огонь вулкана. Ему даже не надо было видеть лицо незнакомца: это было воплощение мести. Проксу оставалось оцепенело таращиться на меч, гадая, как он окончит жизнь. Как дошел до такого? И кем станет после смерти, мучеником или чудовищем?

– Ну хорошо, – сказал он безликой фигуре, не в силах выдавить из себя хоть что-то громче шепота. – Ладно.

Черный силуэт стоял неподвижно, и Прокс заметил еще один – поменьше, тот, что лез в окно. Он подобрал оброненный Камбером фонарь и огниво, сверкнула искра, и погасшее пламя вновь ожило. Слабенькое, оно явило маленького человека, похожего на мальчишку: ободранные в кровь коленки и руки, кожа – мертвенно-бледная от запекшегося пепла. Вот он отдернул капюшон, под которым оказалась плоская мордашка: широко посаженные глаза заволокло пеленой усталости, уголки маленьких губ скользнули вверх, образовав улыбку, отмеченную морщинкой беспокойства. На лбу печатью неуверенности проступила рябь складочек величиной с подушечку большого пальца.

– Господин Прокс… – Человечек говорил с придыханием, негромко, со знакомым шипящим акцентом. – Господин Прокс, я пришла спасти вас.

Глава 37. Человек без лица

– Спасти меня? – крякнул Прокс.

Как можно его спасти?

«Я оставляю эту жизнь. Где моя следующая жизнь, в которой я смогу принести добро?»

Лицо у ребенка, стоявшего перед ним, было какое-то не такое. Словно он позаимствовал его у кого-то другого, в ином месте.

– А ведь я тебя знаю, – произнес Прокс.

– Дитя, – произнес Камбер тихим и старательно лишенным эмоций голосом, – ты говоришь на языке знати, так? А твой друг-великан – нет, если судить по его взгляду. Сколько тебе платит «Возмездие» и сколько нужно, чтобы тебя переубедить?

Вместо ответа маленький человечек обернулся к высокой тени подле себя, и между ними заструилась мелодичная речь на хитроплетском, как дуэт флейты и виолончели.

– Плясунья говорит: вам следует знать, что я не работаю на «Возмездие», это «Возмездие» работает на меня, – ответил ребенок на языке знати.

– А-а, – медленно выдохнул Камбер, словно пережил откровение. Он посмотрел на Хатин по-другому, с пристальным интересом, а после чуть горестно улыбнулся. – Понимаю. Леди Арилоу. Прошу простить, что сразу не узнал. Вы… куда ниже ростом, чем я себе представлял.

– Я знаю эту девочку. – Прокс уставился на Хатин, вглядываясь в черты ее лица. – И это не Арилоу.

Потрясенный, Камбер снова пригляделся к маленькой хитроплетунье. Прищурился и медленно покачал головой.

– Я упустил кое-что важное, – сказал он, – так ведь?

– Ты из бухты Плетеных Зверей, – вспомнил Прокс. – Ты была на пляже. Дала мне раковину с водой. С отравленной водой…

Загнанная и скрывавшаяся до этого в жестких очертаниях губ хитроплетская улыбка осветила ее лицо.

– Вы меня помните, – сказала девочка. В ее взгляде не было ни колебаний, ни слабости, а Прокса впервые за долгое время посетило сомнение. Возможно ли, что она не знала о яде в воде и правда хотела сделать ему добро? Или… вода вовсе и не была отравлена, а он выпил ее слишком быстро, и его искалеченное солнцем тело просто не выдержало?

– Да, – сказала она, – это я. Хатин.

Снаружи раздался стук, немного похожий на дробь дождевых капель, вот только этот дождь пробивал черепицу и крошил окна. Послышались крики и утробное рычание проснувшейся горы. Великанша, названная Плясуньей, пробормотала что-то нетерпеливо, и девочка кивнула.

– Осталось мало времени, – вежливо и в то же время торопливо сказала она. – Если не покинете Гиблый Город, то погибнете. Уходите из Скорбной Лощины. Все.

– Если уйдем из него, то и правда погибнем, – мягко возразил Камбер. – С неба камни падают. Единственная надежда – сидеть по домам и ждать, пока все закончится. Если ваши люди ждут на равнинах, то лучшее, что вы можете для них сделать, – это убедить их сдаться. В кордегардии им будет безопаснее, но снаружи у них нет ни шанса.

– Прошу, послушайте меня. К рассвету от кордегардии ничего не останется. От Гиблого Города ничего не останется. Здесь будет голая равнина, и вас с головой, как патокой, зальет черным камнем.

«Хитроплеты предупреждают, как и прежде, грозят, как прежде. И дитя под маской друга подносит яд». И все же Прокс не удержался, взглянул на нее с мольбой в глазах.

– Там, на холме… ферма… Земли Праха… вы бы не пришли сюда первым делом, если бы дети… там же дети…

Хатин кивнула.

– Им ничего не грозит.

– Хвала… – Прокс тяжело сел, внутренности его словно таяли. Он глядел на фонарь в руке Хатин и не знал, кому возносить благодарность. Он неуклюже попытался встать. – Послушай, я знаю, что живым мне из этого дома не выйти, но жителей города я не предам. Не могу повести их из безопасных домов в джунгли, где их перебьет «Возмездие». Если вам нужна жертва, что ж, берите меня. Остальных не троньте. Я утолю жажду мести – вашу или вулкана, как угодно.

– О нет, вы не понимаете! – сконфуженно произнесла Хатин. – Копьеглав разрушит этот город не из гнева, а потому, что все катится вниз, господин Прокс, по самому простому пути. Нельзя было строить город в Скорбной Лощине – не потому, что она священна, а потому, что в склоне вулкана есть русло, настоящий желоб, и когда начнется извержение, все из кратера польется в него. Некогда мой народ знал об этом, но потом мы сочинили легенду и забыли все, кроме самой легенды.

– Ты просишь господина Прокса подвергнуть риску сотни жизней, поверив истории из уст того, кто нам никак не друг, – осторожно произнес Камбер, словно пытаясь указать на пятнышко у нее на куртке и при этом не смутить.

Девочка пораженно перевела взгляд с одного лица на другое. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал горячо и монотонно, а язык знати ломался из-за спешки.

– Господин Прокс, я не могу остаться. Мои соплеменники направляются в безопасное место, и я должна присоединиться к ним. Но прежде вы должны кое-что узнать. Мы не убивали ни инспектора Скейна, ни Скитальцев. Когда господин Скейн умер, мои односельчане поддались панике – и мы солгали, спрятали его тело, а один мальчик, без нашего ведома, перерезал веревку вашей лодки. Настоящие убийцы Скитальцев рассеяны по острову. Они обменивались посланиями через голубиную почту. Вот как им удалось сохранить связь, когда сорочьи хижины стали непригодны. Мы знаем, что зачинщик связан с Шквальной Гаванью, но Арилоу сумела разузнать только, что он живет сейчас в этом городе, и… у него нет лица. Все мои друзья решили, что это вы, господин Прокс, однако я с ними не согласна. Вы вовсе не один из этих людей. Ведь если бы Скейн умер тогда, когда ему предназначалось, вы были бы с ним в таверне в Погожем, без алиби. Все заговорщики в роковой день держались от своих жертв как можно дальше.

– Как… – Прокс откашлялся, а факты в голове плавно встали на место, щелкнув, словно боек мушкета.

– В сорочьи хижины напустили забвенчиков, в школу Маяка – тоже. Мы там уже были, но можете сами сходить и во всем убедиться. Моя сестра Арилоу уцелела лишь потому, что вообще-то прогуливала занятия.

– А… зачинщик?

– Я думаю, человек без лица – это не тот, у кого лицо отсутствует или… покрыто шрамами. Просто его лицо трудно разглядеть и почти невозможно запомнить. Этот такой человек, с которым встретишься и не заметишь его, а начнешь вспоминать, то вспомнишь… кого-то безликого. – Повисла пауза, и Хатин бросила осторожный взгляд на Камбера, который вдруг совершенно утратил спокойствие. – Я думаю, это ваш друг, господин Прокс.

Прокс стоял, хватаясь за спинку кресла, и глядел в ковер.

– Прокс… – начал было Камбер.

– Я считаю! – резко перебил его Прокс. – Меня всегда беспокоила одна маленькая деталь. Я не уделил ей должного внимания лишь потому, что она всплывала в голове, пока мой мозг еще терзала полубезумием лихорадка. Помните, как мы ехали сюда? Вы поведали о бойне в бухте Плетеных Зверей. Может, солнце и прожарило мне мозги… но считать, Камбер, я не разучился. Так вот, когда вы пересказывали новости, с момента трагедии прошло не более двенадцати часов. Как вы узнали обо всем так скоро? И как вам удалось заранее подготовить бумаги, чтобы я сделался Чиновником по устранению ущерба?

Камбер открыл было рот, чтобы дать уверенный ответ, однако нечто во взгляде Прокса заставило его замолчать.

Камбер. Хатин не могла отвести взгляд от его лица. «К.» значит Камбер. В уме ее созрело подозрение, что он и есть тот самый К. из записок Скейна. К., который устроил встречу с Советом Скитальцев и предал их смерти.

– А голуби, – не сводя с него взгляда, продолжал Прокс, – те, что сидят у нас на чердаке, те, что все время прилетают и улетают? Я-то думал, чего мы с ними возимся?

– Инспектор приехал на Обманный Берег не за тем, чтобы проверять детей-Скитальцев, – быстро продолжила Хатин, – или расследовать наши дела. Он расследовал смерти и исчезновения хитроплетов за последние несколько лет. Таких было множество, господин Прокс.

Хитроплетуньи о чем-то забормотали, а потом великанша с усеянной шипами дубиной достала смятую карту.

– Вот куда, исчезнув, отправляются хитроплеты, – пояснила Хатин, указывая на размытые прямоугольники у центра карты. – Шахты. Шахты, втайне прорытые в теле Клык-Горы. Пропавших хитроплетов отправляют трудиться, и больше никто их не видит, никто их не ищет, ведь они – хитроплеты. Так продолжается уже несколько лет.

А потом картограф Скиталец заметил это. Он следил за вулканами, господин Прокс, каждую неделю составляя новую карту гор, заметив, что они движутся, меняют форму. Так и нашел постройки на Клык-Горе. Я думаю, по этой причине Скитальцев и убили. Они выяснили, что в вулканах устроили тайные невольничьи шахты… и что вулканы пробуждаются.

– Вы должны кое-что понимать, – тихо и спешно заговорил Камбер, обращаясь к Проксу, пока тот таращился в карту.

– Да, – произнес Прокс, рассматривая прямоугольники с размазанными очертаниями. – Да, я очень даже хочу понять кое-что, Камбер.

– Я ведь не преследовал корыстных целей. – Камбер заговорил еще быстрее, словно видел, как Прокс ускользает, и пытался удержать его словами. – Потеря Скитальцев – это прискорбно, в некотором роде катастрофа, однако избежать ее было нельзя. Рано или поздно я все рассказал бы, но вы пока были не готовы. Почти никто не готов узнать нелицеприятную правду, люди отказываются признавать, что некоторых вещей избежать просто невозможно. И вот это уже своекорыстие – сказать «нет», не предложив взамен иного решения. Собственно, отказом Скитальцы мне и ответили.

– Трудовые невольничьи лагеря?.. – набросился Прокс на Камбера. – Вы обо всем знали? Кто еще осведомлен?

– Право слово, не понимаю, господин Прокс, чему вы так поражаетесь? – бесконечно терпеливо произнес Камбер. – Забыли, чего ради устроили Фермы-убежища? Помните наш разговор о спасении острова, о том, как прокормить всех в голод? Ведь вы помните, что мы – что вы – решили?

– Да, – неясно ответил Прокс. – Да… да, я помню.

– Вы, как и мы, увидели, что в недрах вулканов надо прорыть шахты, а на склонах разбить фермы, – быстро продолжал Камбер. – Разве можно винить нас за то, что мы поняли это за несколько лет до вас, а заодно нашли решение, как очистить остров от паразитов? Конечно же, свою удачу мы осознали, выяснив, что леди Арилоу пережила чистку. Поняли, что нет нужды в «чуме Скитальцев», что можно обвинить во всем хитроплетов и справиться с ними куда эффективнее. Но вы, господин Прокс, вы и ваши Фермы-убежища – мы и подумать не могли, как далеко вы зайдете, решая с их помощью проблему нехватки земли и обуздания хитроплетов. Но что еще важнее, мы создали Чиновника по устранению ущерба, который мог бы действовать свободно, не скованный Шквальной Гаванью, и делать все необходимое.

Вздрогнув, Прокс уставился на дрожащую в руках карту.

– Наши предки и не собирались устраивать тут себе дом, – продолжал Камбер. – Остров должен был стать одним большим погостом, и они отдали лучшие и плодородные земли мертвым. – Он вздохнул. – Год за годом новые мертвые потихоньку отнимают ее у нас. Однако и ряды живых пополняются.

Все твердят о «скудных урожаях» в последние несколько лет, как будто хорошее лето решит все беды. Почва под нашими фермами оскудела, а мертвые теснят нас к пустыням. Даже большая часть джунглей и та уже обещана мертвым. Люди хотят есть. Если не начать возделывать склоны вулканов, а из их недр не добывать сокровища, то на следующий год или еще через один начнется голод.

Землепашцы острова постепенно побеждали в себе страх перед вулканами, брались возделывать нижние склоны. Но этого было слишком мало, и продвигались они слишком медленно, чтобы остановить приход голода.

И потому, да, мы приняли решительные меры. Устроили трудовой лагерь на Клык-Горе, где добывают серу, которую мы потом обмениваем на еду для острова. Мы похищали хитроплетов из деревень, чтобы они трудились на благо Острова Чаек и вернули долг предков. В конце концов, худшее, что могло произойти, если бы Клык-Гора изверглась, – это временное сокращение численности паразитов. Хитроплеты плодятся быстрее мышей.

Однако Совет Скитальцев узнал о наших… небольших проектах. И они были убеждены, что вулканы пробуждаются. Тогда Совет пришел к нам с ультиматумом: мы должны были закрыть тайные шахты и – самое ужасное – рассказать всем, что вулканы стали небезопасны, переселить людей подальше от них.

Они сами создали конфликт. В конце концов у моих руководителей не осталось выбора. Если бы Скитальцы разгласили свои знания, шахты закрылись бы, фермеры бежали со склонов, и на острове начался бы голод. Говорю же, некоторых вещей просто нельзя избежать.

– Так же думали наши жрецы двести лет назад, – тихо проговорила Хатин. – И они тоже ошибались.

– Мне неприятно сообщать вам, – сказал Прокс, пытаясь перекричать грохот каменного дождя снаружи, – но если говорить о пробуждении вулканов, то кот уже выскочил из мешка.

– Господин Прокс! – раздалось с улицы. – С вами все хорошо?

– Выламывайте дверь! – закричал Камбер, прежде чем его успели заткнуть. Дверь распахнулась внутрь, и когда Прокс, Хатин и Плясунья обернулись, Камбер улизнул в кабинет Прокса. Раздался звон стекла, и когда дверь открыли, то обнаружили, что в кабинете пусто, а одно окно выбито.

– Что?.. – Двое ворвавшихся в зал правосудия были одеты в камзолы поверх опаленных ночных сорочек, а в волосы им набился серый пепел. Они ошеломленно уставились на Плясунью и Хатин.

– Ничего страшного, все хорошо, – Прокс ожесточенно растер щеки ладонями, пытаясь заставить ум работать. – Эти люди со мной. Пусть все готовятся уходить из города. Все до единого. Немедленно. Если встретите господина Камбера – арестуйте. И… не позволяйте ему говорить с вами, а то упустите.

* * *

В любую другую ночь жители Гиблого Города не обрадовались бы, если бы их выдернули из постелей и велели покинуть город. Еще меньше им понравилось бы, узнай они, что поступают так по требованию маленькой хитроплетуньи и предводительницы «Возмездия». Впрочем, этой ночью их миру пришел конец, и люди ждали указаний.

Они выскакивали из дверей, накрыв головы чайными подносами, перевернутыми стульями, толстыми одеялами. Людям раздавали обсидиановые ведра – вместо шлемов. Кругом сыпались с неба и плясали на улицах мелкие серые камни, игривые и подозрительно легкие, словно застывшая пена.

Прокс пытался организовать толпу, перекрикивая грохот падающего сверху щебня. Надо было уговорить людей бросить пожитки; одну старушку пришлось нести прямо в ее же плетеном кресле. Плясунья рассказала о заброшенных храмах в лесистых предгорьях и что там можно найти укрытие. Но хватит ли места для всех?

Близилось время рассвета, однако небо темнело, а не прояснялось, и ветер менял направление.

– Стойте! Что вы делаете?

Прокс рассвирепел, как маленький смерч, и помчался к местному золотых дел мастеру и бригадиру добытчиков обсидиана. Те обернулись, но тачку, из-за которой дрались, не выпустили. Пытаясь перекричать шум камнепада, они принялись объясняться. Оба хотели сгрузить в тачку хранившиеся дома урны с прахом предков, при этом скидывая на дорогу урны соперника. Чуть дальше по улице Прокс увидел, как семьи вытаскивают из мертвого сердца города тяжеленные сундуки, снабженные погребальными печатями.

– Вот именно! Мы оставляем мертвых! Всех мертвых! Без исключения! – Люди заохали, а после протестующе взвыли. Прокс нагнулся к упавшей девочке, которая держалась за обожженную лодыжку. Ухватил ее под мышки и, подняв, показал золотых дел мастеру. – Ваши предки второй раз в пепел не обратятся, а вот она – может. Бросьте тачку, иначе к утру сами все прахом станете.

Девочка заплакала в голос, а золотых дел мастер неохотно выпустил ручки тачки.

– Отлично. Понесешь ее. – Прокс сунул ювелиру девочку, и та обвила ручонками его шею. Для нее золотых дел мастер стал спасителем – только что избавил от страшного дяденьки с покрытым шрамами лицом.

В сгущающемся мраке толпа медленно потянулась из города, а Прокс сорвал голос, крича на тех, кто думал, что нашел легкий путь побега – по дороге, вдоль основания коварной долины. Лицо его раскраснелось, волосы торчали во все стороны, но ни у кого это не вызвало веселья. Охваченные паникой беженцы карабкались по лесистому склону.

* * *

Высоко-высоко, в кратере Копьеглава, все покрылось коркой пепла, а поверхность дымящегося озера превратилась в кашу. То и дело в нее падали подброшенные высоко вверх камни размером с телегу: они оставляли в вязкой жиже дыры, в которых вода, отражая румяные облака, сверкала начищенной медью.

Из воды торчала огромная глыба, которая так напугала Хатин. Всякий раз, как гора вздрагивала, глыба понемногу менялась, в ней стала появляться щель, как ямочка на подбородке.

И тут, где-то глубоко под поверхностью озера лопнул огромный пузырь кипящего камня.

На миг наступила тишина, будто мир ахнул, осознав некую крохотную и в то же время значительную перемену, будто заметив, как разбивается его сердце. В следующий же миг сквозь невидимую трещину под поверхностью озера просочилось тысячелетнее пламя и повстречалось с темной, прозрачной водой. Вода и огонь полюбили друг друга, сливаясь в разрушительном экстазе.

Из их союза родилось нечто. Оно с ревом подбросило пол-озера к невидимым звездам. Ударило в глубокую трещину в кромке кратера, вырвалось и понеслось по узкому руслу, ведущему к Скорбной Лощине.

* * *

Перемену Хатин ощутила еще прежде, чем услышала. Наступил момент невесомости, как будто мир решил, что низ – это верх, а потом передумал, пока ничего еще не тронулось с места. Наступило крещендо, медленно приоткрылась огромная дверь в ревущий мир.

Хатин обернулась и уставилась на вулкан. Не было потока огня. Нет, то, что она увидела, было куда хуже. Свирепая, ревущая волна черноты гуще самой тьмы неслась по склону с невообразимой скоростью. Один за другим поросшие лесом гребни исчезали, поглощенные этой тенью. И пока Хатин, завороженная, смотрела, ветер переменился, и в лицо ей ударила, сбивая на землю, стена опаляющего жара. Кругом затрещали канонадой деревья – они гнулись и ломались под натиском этой невидимой силы, шипели и роняли ветви.

Хатин восстала на гору, и гора ударила в ответ. Не успела издать ни звука, как мир вокруг поглотила раскаленная темнота, полная криков и удушающего пепла.

Глава 38. Скорбная Лощина

Секунду или две Хатин казалось, что ее больше нет, и не осталось мира, который надо спасать, однако крики привели ее в чувство. Отскочив, что-то ударило ее в плечо, которое почти сразу начало жечь. Хатин задыхалась, легкие горели; она рукой прикрывала рот и слезящиеся глаза. Кругом царил непроглядный мрак.

– Не стойте! Не стойте! Идите на мой голос! – Кричал Прокс. Так ей показалось. Голос был высокий, хрипел, и определить было трудно. – Лезьте наверх!

Зажмурившись, продираясь через завал невидимых упавших деревьев, Хатин ринулась дальше. Кругом раздавались крики, грозя заглушить голос Прокса.

– Кто-нибудь, помогите, прошу… моя нога, у меня на ноге что-то…

– Альен, ты где? Альен! Я выпустил ее руку, выпустил…

– Не могу дышать…

Донесшийся откуда-то отчаянный детский крик впился зазубренным лезвием в душу. Возможно, призрак Камбер прав, и этим людям было бы безопаснее остаться в своих жилищах…

– Тихо! – чуть не срываясь на визг, проорал Прокс. – Молчите! Все! – Он сделал несколько неровных вдохов и снова закричал, напряженным и срывающимся голосом: – Семья Джелвин? Хорошо. Крэйфулы? Хорошо. Блэкмайры? Ладно, ладно, оставайтесь на месте, просто говорите, и я найду вас.

Однако из удушливой тьмы свистящей мелодией стали раздаваться новые крики, со всех сторон сразу. Эти странные голоса на испуганных беженцев действовали точно так же, как запах лисы – на кур.

– Отцы, защитите нас! – закричала какая-то женщина. – Мы окружены! Они идут за нами! Хитроплеты! В лесу хитроплеты!

Зашипела сталь, а значит, кто-то из беженцев все-таки схватился за клинок. Они понимали только, что оказались в кольце шипящих и напевных голосов. Хатин, однако, понимала, что эти приближающиеся голоса говорят.

– Хатин! Плясунья! Вы тут? – послышался голос Феррота.

– Вот, хватай меня за пояс, чтобы мы не потерялись! – отозвался Томки.

– Ты это слышал? Они взялись за ножи! – Голос Джейза был озерцом спокойствия в бушующем хаосе. – Пусть только нападут на Хатин или Плясунью…

– Все хорошо! – закричала Хатин на хитроплетском, пока Джейз сам не схватился за ножи. – Я здесь! Плясунья здесь! Мы целы! Эти люди нас не тронут!

И словно в возражение ей, беженцы вокруг взорвались бессвязными испуганными и враждебными криками. Стоило ли удивляться, раз кто-то среди них закричал на хитроплетском?

– Господин Прокс! – Она снова перешла на язык знати.

– Господин Прокс, прошу, скажите людям, чтобы они убрали оружие, не то мои друзья решат, что на них нападают! Они проведут нас к храмам, они нужны нам. Доверьтесь им, господин Прокс!

– Ну хорошо. – Прокс о чем-то невнятно забормотал. Потом, уже громче, добавил: – Тихо, все молчите! Уберите оружие! Эти хитроплеты – проводники, они отведут нас в безопасное место. Если кто-то сильно ранен или застрял, дайте знать о себе…

* * *

Одного человека все же забыли, и вот он сидел, благодаря за это всех своих безымянных предков. Он освоил мастерство ускользания из чужих умов, и сейчас, когда другие оставили город, он практически чувствовал, как мысли о нем покидают их головы. Он тоже видел, как из кратера вулкана хлынуло разъяренное нечто, но стены и крыша старого каменного склада защищали его от клубов пепла и едких газов, от дождя из камня и угля. Он был в безопасности.

Из брошенных домов он прихватил все, что было нужно, дабы выдержать осаду стихии. Свечи, дрова, вода, одеяла – согреться в холод, лопата – на случай, если дверь снаружи засыплет щебенкой, даже пара голубей – если вдруг придется звать кого-нибудь на помощь. На складе хранились городские запасы – кувшин на кувшине – оливки, изюм, мука и вино.

Камбер жалел, что Прокс выскользнул из рук. Чувство было такое, как если бы он месяцами трудился над картиной, шедевром, а потом кто-то неосторожно схватил полотно своими кривыми руками, размазав не подсохшие краски – прежде чем он успел крикнуть: «Нет, не трогай! Пока не готово!» Еще бы месяц-другой, и разум Прокса, подобно ребенку или чьему-нибудь детенышу, отлученному от всего лишнего, зачерствел бы достаточно, чтобы усваивать горькую правду. Однако с подобными катастрофами справиться можно лишь с холодным рассудком. Внезапное вторжение этой странной девчонки испортило Прокса, и если бы он выжил, то стал бы настоящей угрозой.

Камбер очистил разум от неприятных мыслей и решил представить, как вулкан снаружи уже начал избавляться от всего неприятного. Как исполинская рука сметает Прокса, хитроплетунью, «Возмездие» и всех, кому они могли раскрыть правду. Уже скоро он сможет заново взяться за полезное дело.

«Ничего личного, – убеждал он свою память. – У меня же нет личности».

Однако он был не один. На складе таился еще кое-кто, высокий, но незаметный. Камбер прищурился и присмотрелся: призрачная фигура оказалась клубящимся потоком пепла, который сыпался сквозь неприметное отверстие в крыше. Выходит, он все же в опасности. Вулкан и до него добрался.

Стащив несколько ящиков и поставив их друг на друга, он взобрался на них и отыскал небольшой люк с задвижкой, который оставили открытым – чтобы сено «дышало». И пока он балансировал на стопке ящиков, вулкан зарычал как-то иначе. Камбер не удержался и высунулся в люк. Сейчас глянет одним глазком и тут же юркнет обратно, закроется.

Он выпрямился, посмотрел на гору с высоты городских крыш и увидел, как Оно приближается. Вниз он не спрыгнул. Не стал искать, за что бы ухватиться, и не накрыл руками голову. Какой в этом был прок? Он лишь смотрел, как из ложных сумерек пепельных облаков, с боевым ревом несется на него нечто огромное, оглушительное и серое. Стена тусклой, клубящейся пены высотой с дом, пожирающая дорогу к городу так быстро, что чистому его разуму хватило времени лишь на одну-единственную мысль, прежде чем этот потоп размолотил дома.

«Я – покойник».

Мертвые не думают. Смерть стала очередной катастрофой, которую следовало встретить хладнокровно, глядя ей прямо в глаза, пусть даже кругом бесновались ветры, а в голове стоял шум.

«История меня не запомнит. Никто не любил меня и не будет искать».

* * *

Деревья первыми услышали грохот в долине и задрожали. Затем низкий гулкий звук различили и беженцы, а он становился все громче и громче, пока не утопил в себе все прочие.

Ветры снова сменились, пепельные облака, обтрепываясь, летели вниз, и сквозь долину к городу понеслось нечто огромное, гладкое, серо-бурое и мускулистое, словно гигантский змей: спину его усеивали деревья и бревна, а он и не замечал. Не пламя, но вода, дракон из кипящей, мутной и жуткой воды. Куски склона исчезали у всех на глазах, будто откушенные огромной невидимой пастью. Один за другим, выше и выше…

Когда облака снова сомкнулись, Хатин отвернулась от ужасного зрелища и, поскользнувшись, рухнула на колени. Хотела встать, но земля уходила из-под ног, осыпаясь в ущелье. Хатин упала на живот, хватаясь за пучки травы, в ушах стоял рев, из-за которого она не слышала собственных криков.

Ее схватили за руки, втащили на склон и рывком поставили на ноги. Она едва устояла, когда ее повели сквозь темноту. Горячим и упорным снегом падал с неба пепел, коварно и неспешно набирая вес, грозя раздавить Хатин.

Потом ей дали прислониться к деревянной стенке, и Хатин съехала на землю. Однако вот ее провели в дверь, которая потом закрылась, приглушив звук, и тьма сгустилась окончательно. Пепел больше не сыпался на Хатин.

Затеплился крохотный огонек, и загорелся фонарь. Его держала дрожащая рука, свет выхватил лицо – желто-розовую карту разоренных земель. Хатин узнала изуродованное шрамами лицо Минхарда Прокса. Она различила скукожившиеся от жара бумаги и грубые, глинисто-красные пиктограммы на стенах, поняла, что они в сорочьей хижине.

Оба, как по молчаливому согласию, рухнули на пол. Прокс осторожно ощупал кровоточащий висок, а Хатин принялась откашливаться от пепла.

Долгое время они сидели молча, пока рев снаружи не стих настолько, что стало слышно, как протестующе скрипят стропила.

– Долго эти стены не выдержат, – с натугой произнес Прокс, будто его горло было полно опилок. – Дело не в камнях, дело в пепле, в его весе.

С равным успехом он мог бы сказать: «Она убьет нас». Последовала пауза.

– Другие хорошо, – тихо сказала Хатин на просторечи. Не тот был момент, чтобы говорить на языке знати. – Остальные беги храм. Прячься ночь-утро.

Прокс поднял на нее взгляд и кивнул.

– Мы побеждай, – сказала Хатин. – Мы спасай город. Мы побеждай гора.

Снова пауза, а потом Прокс опять кивнул и улыбнулся. Черты его страшного лица смягчились и сделались округлее, а глаза просияли и как будто снова стали прежними. Последнее, что увидела Хатин, прежде чем крыша обвалилась, разбив фонарь, была его слабая улыбка.

Глава 39. Большие перемены

Рассвет наступил неохотно, да еще опоздал на несколько часов. Блеклое солнце беспокойно – видно, опасаясь того, что может увидеть, – разогнало облака пара и пепла.

И увидело, что Копьеглав врезается в небо новым зазубренным пиком. Копье в кромке кратера раскололось, оставив изогнутую трещину. Щербинка в кромке превратилась в зияющий клин, сквозь который все еще валил пар. Вулкан выжег запас ярости и теперь холодно взирал на свои деяния.

Чего он хотел? Думал ли увидеть такое – мир, покрытый мягкой, удушающей серостью? Птицы больше не кружили в небе. Исчезла чаща, сметенная ветрами, спаленная падающими с неба огромными углями, потонула в пепле. Шелест роскошной листвы, уханье и визг обезьян, стрекот и жужжание насекомых – все задохнулось, погрузившись в дремотную тишину.

Гиблого Города не стало. Его смел ревущий дракон озерной воды и кипящей грязи, оставив лишь покрытый синей коркой медный колокол с часовой башни, дрейфующую наковальню да разбитую стену старого склада. Остальное скрылось под пленкой остывающей, исходящей паром грязи, усеянной черными ноздреватыми камнями, похожими на сгоревшие хлебные ковриги.

Стояла тишина, если не считать треска и шелеста глубоко в останках чащи. Из забытых каменных храмов по-прежнему выбирались десятки людей с белыми лицами. Они продирались сквозь покров жестких, раскидистых лиан, что спасли им жизни. Не осталось ни хитроплетов, ни горожан. Покрывающий лица пепел сделал их людьми одного племени, выбелив, сроднил их.

А потом раздался еще звук. Ужасный каркающий крик, причитания, полные поистине безобразной боли, которой все равно, как она звучит.

Арилоу растянулась на земле, воя и молотя ладонями по пеплу. Кругом стояло «Возмездие», не зная, что и сказать друг другу.

Про себя они думали, что Арилоу оплакивает потерю сестры.

Оказалось, что дело обстоит вовсе не так.

* * *

Глубоко вниз. Завертеться, как мошкара над землей, задрожать от усилий, к которым себя принуждаешь. Опаленные куски дерева, завитки белого пара, плотные, покрытые рябью под ветром дюны из пепла. Ближе, ближе, ближе, еще чуть-чуть. Ощутить грубую поверхность камней. Вздрогнуть от нежелания. Надо отправить вниз глаза и уши, но не получится. Слишком темно. Придется на ощупь.

Камни, полные крошечных пор. Вдавиться в землю, сквозь камни, которые трутся о разум, пока спускаешься во тьму. Хочется метаться и кричать. Глубоко. Осколки и щебень, щепки и шипы, все они проходят через меня. Этот как глотать угли разумом.

Пепел набивается в мысли, забываю, где верх. Ужас! В ужасе иду еще глубже! Где-то тут тело, которое больше не трепыхается. Бросаю ум вперед – темнота, темнота. Шнурок, удавка, едва не режет ум надвое. Древесные корни. Вслед за ними вниз и вниз, в грязь, горячую грязь. Жжется, жжется, жжется.

Ползти обратно вверх на воздух, набивая шишки разумом о камни. Больше не смогу, не смогу, не смогу.

Надо продолжать.

Надо найти Хатин.

* * *

Уже потом, когда говорили о дне после великого гнева Копьеглава (или Сломанной Брови, как вулкан стали называть позднее), имя Арилоу произносили с почтением. Именно она, последняя госпожа Скиталица, искала своим разумом тех, кто укрылся в подвалах или полых деревьях, и кого там погребло заживо. Не Арилоу коварная, не Арилоу смертоносная. Теперь она была героиня.

Она трудилась без устали и без сна. Снова и снова, шатаясь, вставала на ноги, как новорожденный теленок, и, безвольно опустив, словно за ненадобностью, нижнюю челюсть, вела людей к новой похороненной заживо жертве. Всякий раз, когда находили живого, то громко радовались, и все же в глазах каждого будущего спасителя читался вопрос: где Хатин?

К концу второго дня, однако, в тех немногих телах, которые откапывали, уже не теплилась жизнь, и казалось, что спасли уже всех, кого только можно. Из «Возмездия» никто не решался заговорить, но все они томились в страхе, что Хатин, дитя пепла, тихонько в этот пепел вернулась. Она словно пробыла в центре внимания ровно столько, сколько было необходимо, а после скромно возвратилась в невидимость, на этот раз окончательно.

И все же поиски не прекращались. Хитроплеты наравне с горожанами прочесывали серую равнину, звали, искали следы, поднимали деревья, распахивая глубокий пепел.

Во второй вечер, когда Арилоу, с покрасневшими от попавшего пепла глазами, вяло поднялась, Феррот тоже вскочил – и тут же рухнул, потому что ноги отказывались его держать. Его успел поймать и помог опуститься на землю Джейз.

– Феррот… – Если бы говорил не он, а кто-то другой, прозвучало бы даже заботливо.

– Я знаю, что ты сейчас скажешь. Молчи, не дай мне подготовиться. Я не хочу быть готов.

Джейз присмотрелся к Ферроту, а потом протяжно, глубоко и опечаленно вздохнул.

– Наступит момент, когда тебе придется отпустить ушедших. А ты ведь так еще этому и не научился?

– Нет, – сухо ответил Феррот, снова поднимаясь на ноги. Он дал Арилоу опереться локтем себе на руку и в двадцатый раз повести себя по бесцветной равнине. Джейз, что бы он там ни говорил об отпускании, пошел следом, а с ним и Томки, и Джелджех.

Хатин не было нигде. И она была везде. Все в этом мертвом пейзаже переняло ее скрытность, осторожную мягкость, тишину и упрямство. «Хатин», – шептал пепел, несясь по ветру и опускаясь на склоны. «Хатин», – шепелявил он, засыпая равнину.

– Ты слышишь, Арилоу? – лихорадочно пробормотал Феррот. – Твоя сестра, должно быть, еще жива. Гора по-прежнему говорит с ней. Все горы с ней говорят.

Изможденная Арилоу, спотыкаясь, вела их тем же путем, каким беженцы покидали Гиблый Город, вверх по склону долины. И вдруг она упала, точно потеряла сознание. Что бы кто ни делал, ее не могли поднять: она лежала подбородком на торчащем из пепла гребне. Усталость и разочарование застили всем взоры, и потому люди не сразу поняли, что это за гребень-то такой. Хребет двускатной, наполовину засыпанной крыши.

Через мгновение с нее уже сгребали пепел, вытаскивали обломанные балки, черепицу. Джейз кликнул людей, и к ним с равнины поспешила подмога. Наконец показался башмак, потом еще один; копать стали быстрее, пока не обнажили крохотное тельце. Хатин съежилась, словно постаралась стать как можно меньше и никого не беспокоить.

Прокса нашли совершенно случайно. В тот миг, когда рухнула половина крыши, он бросился к маленькой попутчице и оттолкнул ее, приняв на себя всю тяжесть удара. Джейз заметил торчащие из-под завала рядом с Ха-тин бледные пальцы, и тогда уже разгребли остальные обломки. И если среди членов «Возмездия» нашлись такие, кто узнал его и захотел бы оставить погребенным… Сочли, пожалуй, что лучше такие слова предавать забвению.

Хатин всем напоминала ребенка из пепла: белая и неподвижная. Такую тронь неосторожно – рассыплется. Наконец она обрела спокойствие и ангельскую отстраненность сестры; лицо ее, покрытое пеплом, будто напудрили толченым мелом – как и Арилоу по официальному случаю. Но Феррот стер пепел, обнажив румяную смуглую кожу, начал лить воду ей на сжатые губы, пока та не потекла в нос, заставив Хатин громко чихнуть. Феррот упал на спину и завыл, ибо чистая радость, как и чистая боль, не заботится о том, как выглядит и звучит.

Когда же догадались проверить живчик Прокса, то оказалось, что и его сердце бьется.

* * *

Дурное выдалось время, чтобы оставаться Минхардом Проксом. Половина острова хотела свалить на него вину за все, другая ждала, чтобы он сказал, как быть дальше. Все хотели ответов. Ответы же, которые у него были, счастья никому не доставили.

«Имела место колоссальная и страшная ошибка, и совершил ее я. Леди Арилоу и все хитроплеты невиновны. Смерти хитроплетов от наших рук – это убийства. Те, кто истребил жителей деревни Плетеных Зверей и убивал прочих невинных хитроплетов, должны быть найдены и преданы суду. Хитроплетов, сосланных на Фермы-убежища и в тайные трудовые лагеря, следует освободить. Хитроплетов, у которых отняли дома, следует обеспечить жилищем. Я прослежу, чтобы все было исполнено, и, поскольку основная тяжесть вины лежит на мне, после предстану перед судом.

Замыслившие убийство Скитальцев и заведомо ложное обвинение хитроплетов должны быть найдены. Они убивали, боясь, что Скитальцы расскажут о пробуждении вулканов. Испугались, что если мы не начнем осваивать горы, то наступит голод. Они были правы. Голод начнется. Если мы не сделаем того, что сделать следовало годы назад, – заберем земли у мертвых».

Возмущались неистово. Прокса заклеймили святотатцем, убийцей, хулителем, смутьяном. Но что с ним могли поделать? В конце концов, кто установил связь посредством курьеров на птицах – вместо сорочьих хижин? Прокс. Кто прямо сейчас устраивал голубиную почту и распределял припасы? Прокс. Кто собрал дружины, чтобы искать и ловить бандитов, теперь, когда не стало Скитальцев? Прокс. И кто работал с последней живой Скиталицей? Прокс. Ждать подобных деяний от Шквальной Гавани смысла не имело.

Потому он оставался на свободе, пусть и ненавидимый многими. Он привык, что в лицо летят камни, что когда он входит, голоса стихают, что ему разбивают окна. Его хотели даже убить, и не раз, но по некой причине ни одно покушение не удалось. Человек, засевший на крыше и метивший Проксу из пистолета в сердце, отчего-то свалился и, пролетев два этажа, разбил себе голову. Двое, что ворвались к нему с топорами, почти сразу же вылетели вон с размозженными макушками. Глядя через окно спальни им вслед, Прокс как будто разглядел третью фигуру – та неслась за убийцами; фигура была огромная и на бегу ей по спине хлестали дреды, а в руке была дубина с шипами.

Плясунья пропала вскоре после того, как нашли Хатин и Прокса, прихватив с собой Джейза и многих переживших поиски мстителей. Подумав немного, Прокс рассудил, что лучше будет записать их как «пропавших во время событий, сопряженных с извержением Копьеглава». Солгал он не сильно.

И все же Прокс нашел поддержку оттуда, откуда не ждал. Градоначальник Города Зависти, по-прежнему ликующий по случаю новообретенной свободы, объявил, что очень даже хочет переместить урны с предками и позволить своим людям возделывать Земли Праха. Впрочем, остальные следовать примеру не торопились, а сам градоначальник погряз в предсвадебных хлопотах и не мог оказывать Проксу посильную помощь. К собственному восхищению он обнаружил, что в доме у него и правда есть домоправительница. Домоправительница, которая незаметно для него самого десятилетиями терпеливо и преданно служила раздражительному коротышке, приятно удивилась предложению руки и сердца и тотчас приняла его.

Единственной, кто настрадался не меньше Прокса, была бедняжка Арилоу, всеобщая героиня. Ей не удавалось больше уединиться в собственном мире и отправить разум, как бабочку, куда ей вздумается. Ее разоблачили. Больше она не была для всех дурочкой, теперь она была единственной Скиталицей, и вдруг все беды острова посыпались ей под ноги. Высматривай теперь бури, ищи сообщников Камбера…

Хатин ей больше не помогала. Хатин теперь только и делала, что спала. Время от времени просыпалась и оглядывалась – в чьей комнате или палатке она оказалась, ничего особенно при этом не ощущая. Не то чтобы беда, но тело ее внутри сделалось как пустое, вроде сброшенной домашней туфли. Она закрывала глаза и снова засыпала, чтобы проснуться другим днем.

Потом как-то раз она проснулась и почувствовала, что может встать. Встала и, вынырнув из палатки, увидела перед собой синий шелк волн – они перекатывались и сверкали, тихо разбиваясь о подводные камни. Ей даже не надо было видеть темный песок, похожие на зубы осколки кораллов в гальке. Уже по вкусу воздуха она поняла, что вернулась на Обманный Берег.

* * *

Так вышло, что месяца два спустя после того, как сгинул Гиблый Город, юноша с изуродованным лицом и маленькая девочка с плоским хитроплетским личиком сели на вершине скалы и глядели на мягкие синие волны. Те пенно врывались в полные ходов, изгибов, поворотов и притворяющихся камнями спящих львов известняковые кружева. Оба выглядели уставшими, потому что восстанавливать мир – работа не из легких.

– Он был чрезвычайно умен, – сказал Прокс. Последние несколько недель он много времени проводил среди хитроплетов и вот уже сам не торопился называть мертвых по имени. Однако Хатин, наделенная от природы даром угадывать то, о чем нелегко сказать, по смеси отвращения и восхищения поняла, что речь идет о Камбере. – Он сделался невидимым. В правительстве почти не знают, что он натворил от их имени. Он, как паук, сидел в сердце бумажной паутины и отсылал приказ туда, запрос – сюда, неизменно обставляя все так, будто исходят они от кого-то другого. Он называл себя просто посредником, но на деле все из сердца паутины и управлялось. Никто ничего не замечал. Много людей что-то знали о происходящем, но обо всем имел представление лишь он один. С помощью леди Арилоу мы до сих пор находим следы его махинаций.

Арилоу удалось выследить почти всех «голубятников», многие из которых после смерти Камбера продолжали в отчаянии слать друг другу депеши.

– Больше за вами никто не придет, так ведь? – спросил немного погодя Прокс.

– Вряд ли. – Хатин чуть слышно вздохнула. – Пеплохода нет. Нет больше зубодерши, желавшей мне смерти. Она… Вулкан забрал ее имя.

Если Прокс и уловил странные нотки в ее голосе, то виду не подал. Да, подумала Хатин, еще немного, и он станет хитроплетом.

– А что ваш предатель? О нем правду говорят? – Прокс глянул на Хатин в профиль; на лбу у нее коротко проступила тревожная рябь, когда она нагнула голову, чтобы спрятать под шляпу выбившиеся прядки волос. Другую руку она повернула так, чтобы не было видно свежей татуировки.

Глядя, как танцуют в воздухе крылья бабочки, Хатин подумала: стал бы Прокс улыбаться так мило, застав ее две недели назад в темном гроте на другом конце Тропы Гонгов?

Ларш перед ней на коленях, в окружении белых сталактитов, окутанный зеленоватым сиянием светляков, под взглядами «Возмездия». Он тревожно взирал, как Хатин надевает ему на шею деревянный амулет. Глазом моргнуть не успел, как в руке у нее появился нож. Он мог лишь смотреть, как Хатин перерезает шнурок, и амулет падает ей в ладонь. Хатин поднесла амулет к его глазам, и Ларш в смятении сощурился, глядя на резные буквы на языке знати.

– Это твое имя, дядюшка. Я его вырезала. – Он смутился при звуках грусти и жалости в ее голосе. – Я обещала, что тебя не убьют, но я поклялась Плясунье забрать твое имя. Отныне у тебя нет имени. Ты никто до тех пор, пока не умрешь и не отправишься к тем, у кого имени нет. Никто не узнает, никто не заговорит с тобой. Ты навсегда останешься невидим.

– Да. – Хатин пробормотала ответ в тыльную сторону ладони. – Это правда.

Прокс некоторое время следил за морем.

– Надо, думаю, разослать всем его описание, вдруг мы его повстречаем… Чтобы уж больше его не видеть.

Хатин искоса посмотрела на него, увидела, как ветер треплет его молодые волосы, как они метут по испещренному шрамами лбу. Волдыри заживали, но лицо Прокса все еще напоминало маску.

– А это… – Хатин нерешительно указала на лицо Прокса. – Пройдет когда-нибудь?

– Это? – Прокс кончиками пальцев провел по сморщенной щеке. – Скорее всего, нет, то есть останутся шрамы. Неважно. Главное, что теперь я, глядя в зеркало, узнаю себя. По глазам. Они принадлежат человеку, которого я знаю. Который оторвался от меня ненадолго.

Оба посмотрели вниз на пляж. Последний раз, когда Хатин тут пряталась, ее мир умирал в огне. Теперь же море с бережной жестокостью стирало все следы деревни и произошедшей трагедии.

Впрочем пляж не пустовал. Хотя течение и было сильным, рыба ловилась хорошо, на дне ныряльщиц ждали жемчужины, а пещеры предлагали кров. Жители Погожего избегали появляться на берегу, из стыда и суеверного страха, зато в последнюю неделю, будто по неслышному зову, стали приходить хитроплетские семьи, неся на спинах дома на подпорках. Оставь дыру в плетении кружев, и она тихо затянется сама собой, как след ноги в луже грязи.

Однако новоприбывшие знали, что живым, а что – мертвым. На пляже в паланкине сидела Арилоу; лицо ей покрыли меловой пудрой, а в волосы вплели сапфировые перья. Глядя на танцы в свою честь, она морщилась от усталости и жары. Арилоу окружала толпа растерянных кисляков, провожавших ее на Обманный Берег, которые заберут ее обратно, когда она решит вернуться к своей кислякской семье в горной деревне.

Новые хитроплеты исполняли Танец Перемен. С десяток танцующих, серьезно улыбаясь, по очереди надевали деревянную птичью маску, становясь легендарной Когтистой Птицей. Это был непредсказуемый танец, ибо надевший маску, мог изменить все просто хлопая в ладоши.

Хлоп! Все менять! Новый темп.

Хлоп! Хлоп! Все менять! Новое направление!

Хлоп! Хлоп! Хлоп! Все менять! Новые партнеры.

Это был танец радостных новых начинаний, а еще – дань памяти мертвым, деревне Плетеных Зверей.

Хатин вспомнила древнюю легенду о том, как Когтистая Птица хитростью отвадил захватчиков от селения при помощи сплетенных из травы ягуаров, которых выставил на вершинах горы, а сельчан гротами отвел в безопасное место. Вообразила, как человек с головой птицы, танцуя, входит в пещеру Хвост Скорпиона, а за ним гуськом следуют во тьму знакомые люди. Правда на сей раз они, дойдя до устья пещеры, обернулись на секунду и посмотрели на Хатин.

Мама Говри сияла, а ее пухлая нижняя губа по-прежнему свидетельствовала об упрямстве, тепле и искренней любви. У Эйвен улыбка, как всегда, походила на разрез ножом; угловатые черты ее лица на мгновение смягчились, и она посмотрела на сестренку с гордостью. Дальше брела бедная, грустная, глупая Уиш: лицо – узкое, покрытое шрамами, – но даже она сумела улыбнуться искренне, как в те дни, когда еще не погрузилась в скорбь, утратив младшую дочь и старшего сына. Следом за матерью шел Лоан, который так любил Хатин, что поспособствовал гибели всех; страх все еще не отпускал его. Хатин улыбнулась и помахала ему, чего не успела сделать в ту последнюю ночь с вершины скалы. Лицо Лоана облегченно разгладилось.

Они вошли в пещеру, и в груди у Хатин словно развязался узел, она почувствовала внезапную слабость, холод и одиночество. Не в силах ничего с собой поделать, она дала волю слезам, и Прокс озабоченно взглянул на нее.

– Все ушло… – попыталась объяснить Хатин. – Они все ушли… Кажется, я всюду носила с собой мертвых, и меня так тяготило то, чего они от меня ждали. Но вот все закончилось, я исполнила их волю, они ушли… и… я… не знаю, что мне дальше делать… Ведь Арилоу… Я больше не нужна Арилоу… Что мне делать, раз я никому не нужна?

– А чего ты сама хочешь? – тихо спросил Прокс.

Хатин открыла рот, вздохнула и сумела только тихо и неуверенно пискнуть. Это мало что объясняло, но большего она придумать не смогла.

– Хатин! – На горной тропинке появился Феррот. – Сделаешь так, чтобы Томки от меня отвязался, иначе я «причиню ему боль» камнем? Он не умолкает, все: «Где Хатин? А мы с ней свидимся? Хатин, Хатин, Хатин». – Увидев выражение ее лица, он умолк и, подойдя, присел рядом.

– Ну, будет тебе, сестренка.

Однако Феррот братом ей не был и должен был вернуться на Камнелом с кисляками. Сперва он подумывал скрыться, как Плясунья и Джейз, но стоило заикнуться об этом, и Джелджех врезала ему, вдвое сильнее, чем когда из-за него Джимболи схватила Арилоу. Потом она убежала, а он бросился за ней, и там она его еще ударила, но уже не так сильно, и вот Феррот, которому не очень-то удавалось быть мертвым, похоже, завязал с этим напрочь. Ему предстояло отправиться в деревню кисляков, надеть зеленое и с головой окунуться в омут жизни, как он прежде окунался в битву, – пока не пройдут ночные кошмары.

– Все хорошо, – сказала Хатин и хмуро улыбнулась товарищам. – Я на берег схожу. Ничего страшного?

Она осторожно встала и принялась спускаться по отлогому склону. Юноши молча смотрели ей вслед, пока ее широкополая шляпа, подпрыгивая, не скрылась из виду.

– Она говорит, что никому не нужна, – произнес Прокс чуть виноватым тоном, каким всегда обращался к Ферроту и большинству хитроплетам. Отношения между ними оставались натянутыми, и винить хитроплетов в неприязни к себе Прокс не мог.

– Не нужна? – Феррот так и уставился на него. – Ты, надеюсь, сказал ей, что она – единственная, кому теперь все доверяют? Хитроплеты, знать, которым известно, как она поступила в Гиблом Городе, градоначальник Города Зависти, кисляки, не говоря уже о горах… Как нам теперь общаться друг с другом без нее?

– Нет. Нет, этого я ей не говорил. Ее пугает мысль, что она никому не нужна, но пусть немного побудет в одиночестве, когда и правда никто ни о чем не просит.

Лицо Феррота медленно озарилось светом понимания, и он коротко кивнул.

– Она не знает, кто она, так ведь? – сказал Прокс.

Феррот покачал головой, и, усевшись рядом, они стали смотреть дальше, как в танце Когтистая Птица переходит с одного лица на другое.

* * *

Какое-то время Хатин бродила по Лабиринту, ожидая, когда уйдут Арилоу и ее свита. Наконец паланкин погрузили в люльку, и Арилоу помогли в него забраться. Рядом устроилась ее новая кислякская сестра – следить за тем, чтобы Арилоу не выпала, как некогда это довелось проделать Хатин.

Арилоу, леди Скиталица, плыла вверх в ореоле развевающихся белых одежд, словно облачко, посетившее землю и теперь возвращающееся к своему народу. Прощай, Арилоу, прощай. Больше она в Хатин не нуждалась, а быть с ней рядом и быть ненужной – этого Хатин вынести не могла. Справедливо, что Арилоу вознеслась, стала тем, кем могла стать, заняла место Скиталицы всего Острова Чаек. Хатин не станет цепляться за нее, замедляя подъем.

– Афн, – сказала Арилоу. Она была далеко, и Хатин не расслышала, однако по губам прочла безошибочно.

Хатин посетило короткое и необычное чувство, будто кожи ласково коснулся холодный шелк. Взгляд Скитальцев. Отчего он похож на лед? Оттого ли, что в их душах есть капелька одиночества? Поняв, что Арилоу смотрит на нее, Хатин коротко махнула сестре.

Арилоу вытянула руку ладонью вперед и похлопала по воздуху, словно по невидимому лицу. А потом – ага, вот она, такая редкая улыбка хитрой и мудрой обезьяны. Наконец люлька достигла вершины, Арилоу помогли выбраться, и она вместе со своим окружением исчезла на горной тропинке.

Хатин укрылась под камнем и села, прислонившись к нему спиной. Наконец она осталась на пляже одна. Но нет – чу! – два голоса, приближаются. Это дети, младше нее, что-то бормочут. Хатин нырнула за валун и, спрятавшись, начала прислушиваться.

– …героиня Копьеглава, – говорил один. – Красивая, но грозная?

– Да, – согласился другой. – Она из рода пиратов. Это сразу видать, правда?

Хатин невольно улыбнулась. Бедняжка Арилоу, слава катится впереди нее, как бесконечная ковровая дорожка.

– …охотились за ней по всему острову, но она им не по зубам оказалась, слишком умная…

– …обвела их вокруг пальца, смогла пробраться на Ферму-убежище…

– …привела «Возмездие»…

– …всех спасла…

Вот так все всё и запомнят. Так об Арилоу будут рассказывать веками повсюду. Об Арилоу, за которой охотились по всему Острову Чаек, и которая привела «Возмездие» к победе и спасла всех. Ну, подумала Хатин, а чего я хотела? Признания? Нет. Я поступала так, потому что, в общем, я – это я.

Тихо, чтобы ее не заметили, она встала и пробралась к кромке Лабиринта, где вода на отмели нежно плеснула ей на ноги. Хатин взглянула на свое отражение и остолбенела.

На нее в ответ смотрел пират.

Пират в широкополой шляпе с выцветшей на солнце тульей, в добротных ботинках и поношенной тунике. Подпоясанный зеленым кушаком и с кинжалом в чехле на поясе. На руках две грозные метки, на костяшках кулаков и тыльной стороне ладоней паутинка тонких шрамов. После долгих дней на солнце лицо у пирата загорело дочерна.

Обернувшись, Хатин успела заметить, как ныряют за камень две маленькие головки. Они следили за ней. С тем же ощущением невесомости, какое она испытала перед самым извержением Копьеглава, Хатин поняла, что они следили за ней все это время. И говорили вовсе не об Арилоу. Говорили о ней.

Первый раз она подумала, что ее предок-пират был вовсе не так уж и красив и благороден лицом, как Арилоу. Возможно, однажды он очнулся на этом берегу, среди обломков своего корабля, и, окинув пляж широко посаженными глазами, так что на лбу проступила тревожная рябь, подумал: «Ну что ж, таков наш мир. Смиримся с положением и будем выживать, а?»

Предположив нечто страшное, дети улепетывали, а Хатин снова взглянула на свое отражение.

«Кто я? Маленькая хитроплетунья, продающая ракушки, прислужница леди Арилоу, еще одна дочь мамы Говри, порождение пепла, жертва, мститель, посланник, заводила толпы, убийца, спаситель, пират?

Я – та, кем пожелаю стать. Мир за меня не решает. Нет, это мне выбирать, каким будет мир».

Медленно, не отрываясь от улыбки в отражении, Хатин подняла руки и дважды быстро хлопнула в ладоши.

– Все менять! – прошептала она.

Повсюду, тихо и бархатисто рыча, как просыпающийся лев, преображался мир.

Словарь

ОСТРОВ ЧАЕК

Остров Чаек отрезан от большой земли, так что на сотни миль вокруг него простирается море. Своими очертаниями он напоминает спешащего куда-то горбуна со зловеще длинными пальцами на руках и ногах, раскрывшего изогнутый птичий клюв. Говорят, что остров создал веселый бог-оборотень Когтистая Птица по своему образу и подобию.

По большей части Остров Чаек негостеприимен: голова и плечи изрыты головокружительно глубокими расселинами и преют под саваном влажных тропических лесов, брюхо и ноги – это пустыни. Зато в центре – в районе поясницы – лежит полоса плодородных земель, вотчина вулканов.

Свирепое и складчатое западное побережье от остальной части острова отделяет длинная горная гряда, в середине которой находится самая высокая вершина. Это скрытый облаками и величественный Повелитель Облаков. Рядом, к северо-востоку от него стоит супруга Скорбелла, белый вулкан. В двадцати милях от них горюет Копьеглав. Увенчанный зазубренной вершиной, он стоит в гордом удалении от прочих гор. Далеко на востоке, окруженный разноцветными озерами, курится Камнелом. А за пределами острова, у западного побережья, окруженная шипящими горячими волнами, под дикими, словно вздыбленные волосы, завитками пара притаилась Клык-Гора.

ОСТРОВНЫЕ ПЛЕМЕНА

Это коренные обитатели Острова Чаек. Легенда гласит, что аборигенов Когтистая Птица слепил из того, что оказалось под рукой. Из ягод – горький плод (горькунов), поселившихся в лесах на севере острова; из пара гейзеров – танцующий пар, занявших холмы и озера вокруг Камнелома; из смолы – янтарников, державшихся пустынных земель на юге; а из кораллов – хитроплетов, которые однажды рассеялись по всей западной части острова, а теперь кое-как выживают на изрезанном западном побережье.

ВСАДНИКИ

Их родина – заснеженные равнины далеких земель. Всадники погрузились на корабли и вышли в море в поисках новых земель, которые можно было бы поделить и отдать священному праху предков. Вскоре они уже захватили Остров Чаек, и хотя население смешанных кровей острова теперь преобладает, в жилах большинства губернаторов и чиновников течет много крови Всадников.

ШКВАЛЬНАЯ ГАВАНЬ

Место первой высадки Всадников на острове. «Внезапный шквал» отнес их корабли в маленькую бухту, где они и бросили якорь. Известная шутка гласит, что с тех пор внезапно там больше ничего не происходит. Ныне Шквальная Гавань – дом островного правительства, монолитная, похожая на жернова глыба бесполезных законов, от которых никак не решатся избавиться.

СКИТАЛЬЦЫ

Скитальцы имеют врожденный дар отправлять свои чувства и разум за пределы тела. Такие люди – редкость и пользуются большим почетом, обеспечивают местные сообщества новостями, связывая их с остальными районами острова, предупреждают о приближающихся бурях и прочих опасностях. А еще они облетают остров в поисках бандитов. Управляемые Лордами-Наставниками из Совета Скитальцев, они наделены почти тем же могуществом, что и губернаторы, следующие предписаниям из Шквальной Гавани.

ВУЛКАНЫ

В центре западной горной гряды расположена самая высокая вершина – Повелитель Облаков. Его голова-кратер вечно сокрыта облаками. Подле него, к северо-востоку, восседает супруга – идеальная и наделенная плавным изгибом конических склонов, прекрасная и обманчивая, как снег, Скорбелла. В двадцати милях к северу в гордом удалении от прочих гор горюет Копьеглав, увенчанный зазубренной вершиной. После давней битвы с Повелителем Облаков кромка его кратера выщербилась: через это отверстие яростно вырываются потоки воды и безудержно устремляются вниз по длинному шраму в боку. У подножия Копьеглава потоки становятся рекой, которая за тысячи лет промыла себе в долине путь к ногам холодной красавицы Скорбеллы, а там и мимо нее – на юг. Далеко на востоке, изгнанный общим решением, в окружении озер невероятной расцветки курится пестрящий черным и зеленым Камнелом. А за пределами острова, у западного побережья, омываемая шипящими горячими волнами, курчавясь завитками пара притаилась Клык-Гора.

Примечание автора

Ни островные племена, ни Всадники не являются отсылкой к какой-либо из реально существующих рас. Создавая их, я лишь заимствовала элементы из разных культур, потому что какие-то из них наилучшим образом ложились в канву истории. Так что Остров Чаек – всего лишь плод моей фантазии.

Благодарности

Хотелось бы поблагодарить всех, кто причастен к выходу в свет этой книги: моего редактора Рут, агента Нэнси и соседку Лиз, которая убедила меня не сжигать рукопись и не предавать ее забвению; Мартина – за то, что носился со мной вверх-вниз по вулканам; сотрудников музея города Роторуа и поселка Те-Вайроа – за подробный рассказ об извержениях вулкана Таравера; новозеландского веерохвостого голубя – за то, что ходил по пятам и клевал мою тень, а еще жуков, которых потревожили мои шаги; горные племена Сапы, у которых заведено брить лбы, вешать в дверях полотнища для изгнания злых духов и где живут черные хмонги, лица и руки которых покрыты темно-синими разводами краски от пропахших дымом одежд; Элен Уолтерс – за рассказ из первых уст о том, как можно заживо поджариться на солнце в унесенной в море лодке; Profound Decisions – за превосходный «Maelstrom»; Эскуэлу Севилья из Антигуа, что в Гватемале; легенду маори о соперничестве между Таранаки и Тонгариро за прекрасную Пихангу; Кэрол – за доброту и гостеприимство; Майкла Ко – за книгу «Майя»; вулканы Таранаки, Таравера, Тонгариро, Руапеху, Вакаари, Нгаурухоэ, Бальдера, Сент-Хеленс, Ареналь, Фуэго, Пакая и, последний, но не менее важный, – мой любимый вулкан Феликс Эгмонт Гейрингер.

А еще я никак не могу забыть ту девочку, которая внезапно появилась посреди расположенного в джунглях камбоджийского храма и следовала за мной с молчаливым упорством, пока я не обратила на нее внимание. У нее были широко посаженные глаза, тихий голосок, а на плече красовалось создание, похожее на виверру. Она просила надуть ей шарик. Получив желаемое, девочка скрылась в чаще. Я так и не узнала, кто она.

Примечания

1

Толмач (старин.) – переводчик.

Content

Фрэнсис Хардинг
Остров Чаек

Пролог

Глава 1. Арилоу

Глава 2. Вывернутые языки

Глава 3. Плоть дальновида

Глава 4. Испытание и обман

Глава 5. Унесенные течением

Глава 6. Тропа гонгов

Глава 7. Дурные зубы

Глава 8. Жаркое марево

Глава 9. Больше никаких имен

Глава 10. Среди праха

Глава 11. Жуткий окрас

Глава 12. Молчаливая Скорбелла

Глава 13. Скользкий склон

Глава 14. Окровавленная бабочка

Глава 15. За боль – «Возмездие»

Глава 16. Мельком увиденный призрак

Глава 17. Племя убийц

Глава 18. Ловчие

Глава 19. Мыло градоначальника

Глава 20. Синее полотнище

Глава 21. Уроки окончены

Глава 22. Опасные создания

Глава 23. Немного света

Глава 24. Уловки и неожиданности

Глава 25. Тянущий за нити

Глава 26. Противостояние градоначальника

Глава 27. Пляска смерти

Глава 28. Охота на ведьму

Глава 29. Новая сестра

Глава 30. Звуки волн

Глава 31. Свободный и потерянный

Глава 32. Воруя души

Глава 33. Повелитель хитростей

Глава 34. Зуб за зуб

Глава 35. Владыка Копьеглав

Глава 36. Спасение

Глава 37. Человек без лица

Глава 38. Скорбная Лощина

Глава 39. Большие перемены

Словарь

Благодарности

Примечания